Copyright © Editions Albin Michel – Paris 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается

Николя Сиркису[1]

и Яннику Перрену[2]

4 декабря 2017

Сегодня утром Нина посмотрела мимо меня, едва скользнув взглядом по лицу (так капли воды скатываются по глянцевой поверхности дождевика), и исчезла в питомнике.

Погода была ужасная, о такой говорят: «Разверзлись хляби небесные…»

Я успела заметить под капюшоном бледное лицо в обрамлении черных волос. На ногах у Нины были резиновые сапоги – почему-то гигантского размера, в руке она держала шланг. Меня будто шибануло в живот электрическим разрядом силой этак в пять тысяч вольт.

Я выгрузила тридцать кило собачьего корма, но внутрь не зашла, оставила у ограды. Так происходит раз в месяц: я слышу лай, но собак не вижу, если только волонтер не выгуливает одного из постояльцев на пустыре.

Мешки с крокетами, мою «искупительную долю», перетаскивает от ворот здоровенный, заросший щетиной парень, он оставит их у стены с двумя табличками. Первая лаконична: «БРОСИТЬ = УБИТЬ». Вторая традиционна: «ПРОСЬБА ПЛОТНО ЗАКРЫВАТЬ ЗА СОБОЙ ВХОДНУЮ ДВЕРЬ».

Дважды в год, на Рождество и перед летними каникулами, я бросаю в почтовый ящик конверт с наличными, написав черным фломастером «ДЛЯ НИНЫ БО». Не хочу, чтобы она знала, от кого пожертвование, потому что делаю это не для собак, а ради нее. Все, конечно же, будет потрачено на миски и ветеринаров, но анонимность жертвователя позволит ей думать, что в мире живут не одни только изверги, выбрасывающие котят в мусорные баки.

Тридцать один год назад Нина посмотрела сквозь меня, в точности как сегодня утром. Ей было десять, она вышла из мужского туалета, в женском была очередь, а Нина с детства не любила ждать.

В тот далекий день Нина скользнула по мне взглядом и бросилась в объятия к Этьену.

Воскресенье, вторая половина дня, «Прогресс» – кафе с табачным киоском, принадлежащее родителям Лоранс Вийяр. Посетителей нет, металлические жалюзи спущены – заведение закрыто по случаю дня рождения дочери хозяев. Помню, что стулья стояли на столах вверх ножками, электробильярд сдвинули к бару и организовали импровизированный танцпол. Подарочная бумага, сорванная нетерпеливыми руками, валялась на полу рядом с пакетами от чипсов, печенья «Чоко-БН», в картонных стаканчиках с желтыми соломинками плескались «Оазис» и лимонад.

Приглашен был весь класс. Я никого не знала, потому что совсем недавно приехала в Ла-Комель, рабочий городок в самом сердце Франции с населением двенадцать тысяч душ.

Нина Бо. Этьен Больё. Адриен Бобен.

Я видела отражения их лиц в зеркале над стойкой бара.

У них были старомодные, передаваемые по наследству имена. Каждый второй из нас Орельен, Надеж или Микаэль.

Нина, Этьен и Адриен были неразлучны, а меня ни в тот день, ни позже не замечали.

Нина с Этьеном танцевали под «Дай мне шанс»[4] группы a-ha. Запись длилась двадцать минут, и ее ставили снова и снова, как будто других в запасе не было.

«Они танцуют как взрослые, – подумала я тогда. – Наверное, много репетируют…»

Освещенные стробоскопом мальчик и девочка напоминали двух альбатросов, гонимых ветром над ночным морем.

Адриен сидел на полу, прислонясь к стене, и, как только Синди Лопер запела «Истинные цвета»[5], ринулся приглашать Нину на медленный фокстрот.

Этьен чуть коснулся меня плечом. Никогда не забуду его запах – ветивер с сахаром.

Я живу одна на склонах Ла-Комели. Не слишком высоко – окружающую местность правильнее будет назвать умеренно холмистой. На некоторое время я уезжала, но потом вернулась, потому что тут я своя, мне знакомы голоса всех вещей, лица соседей, я хожу по двум главным улицам и каждую неделю покупаю продукты в супермаркете. Уже лет десять цена на жилье остается просто смехотворной, иначе не скажешь, приобрести участок земли не проблема, вот я и купила домик – три франка шесть су за квадратный метр – и привела его в порядок. Четыре комнаты и садик со старой липой. Летом она дарит гостеприимную тень, зимой я завариваю липовый цвет и с удовольствием его пью.

Многие покидают Ла-Комель. Многие. Нина осталась.

Этьен и Адриен уехали, вернулись на Рождество, снова уехали.

Я работаю дома, читаю корректуры для издательства, время от времени перевожу рукописи и пару месяцев в году подменяю обозревателя местной газеты, чтобы не утратить связь с внешним миром. В августе обеспечиваю горожан информацией о смертях, годовщинах свадеб и победителях турниров по белоту, а в декабре добавляются объявления о представлениях для детей и елочных базарах.

Переводы с редактурой-корректурой остались от прежней жизни. А еще есть воспоминания, настоящее и прошлое, меняющие ароматы, как змея кожу. Другая жизнь – другие запахи.

Детство пахнет гудроном, резиной тяжелых автомобильных шин. Сладкой ватой, дезинфекцией, которую перед началом учебного года проводят во всех классных комнатах, в холодные дни – дымом печных труб, хлорированной водой муниципальных бассейнов, пропитавшейся по́том спортивной формой, липнущей к разгоряченным телам учеников, возвращающихся с урока физкультуры колонной по два. Розовыми жвачками «Малабар», ирисками «Карамбар», нитями клея, прилипшего к пальцам, и размягчающей души елкой.

У отрочества запахи иные: первая затяжка, мускусный дезодорант, гренок с маслом в чашке горячего шоколада, виски-кола, погребки, переделанные в танцзалы, желанное тело, одеколон La Manufacture Cologne Précieuse, гель для волос, яичный шампунь, помада, замоченные в тазу джинсы.

Много лет спустя случайно натыкаешься на забытый шелковый шарф и вспоминаешь первую, несчастную любовь.

Еще есть лето, непременная составляющая любых воспоминаний. Лето бессмертно, оно существует вне времени. У него самый стойкий запах. Он пристает к одежде. Его ищешь всю жизнь. Сладчайшие фрукты, морской бриз, оладьи, черный кофе, масло для загара, бабушкина пудра Caron. У лета нет возраста, нет ни детства, ни юности, оно принадлежит всем возрастам. Лето – ангел.

Я высокая, фигура у меня хорошая, волосы темно-каштановые, подстриженные до плеч, и челка. Пробивающуюся кое-где седину я старательно закрашиваю.

Меня зовут Виржини. Я их ровесница.

Сегодня из трех друзей со мной разговаривает только Адриен.

Нина меня презирает.

С Этьеном я сама не желаю иметь дела.

А между тем они с детства завораживают меня. С самого детства и по сию пору я чувствую привязанность только к этой троице.

И к Луизе.

5 июля 1987

Все начинается с сэндвича, картошки фри с кетчупом и разболевшегося живота. Нина сидит под зонтиком Miko, напротив продавца жареных вкусностей. Несколько столиков из крашеного железа стоят на террасе, нависающей над тремя чашами городского бассейна. Она слизывает соль с подушечек пальцев, слушает «Прекрасный остров»[6] Мадонны, восхищенно разглядывает загорелого блондина, прыгающего с пятиметрового трамплина, выскребает остатки лакомства из желобков пластикового контейнера. Этьен раскачивается на задних ножках стула и попивает клубничный лимонад, а Адриен ест персик, и сок течет по рукам, подбородку, шее и груди.

Нина любит наблюдать за мальчишками – не таясь, в открытую, – упирается взглядом в… определенную часть тела и не отводит взгляд. Этьен ёжится и часто говорит ей: «Прекрати так смотреть!» Адриену плевать – такова уж Нина, тормозов у нее не было, нет и не будет.

Ну вот, снова спазмы в животе, что-то горячее течет по ногам. До Нины наконец доходит. «Нет, не может быть, еще не время. Не хочу. Я еще слишком маленькая, через две недели мне будет одиннадцать…» Она думала, что это начинается в коллеже. Между пятым и третьим классом[7]. Через два месяца начнутся занятия в шестом… «Если девчонки узнают о месячных, решат, что я второгодница, стыда не оберешься…»

Нина встает, обматывает бедра жестким полотенчиком. Она очень худенькая – Этьен, желая позлить подругу, называет ее Проволочкой. Девочка молча отдает ему плеер и уходит в женскую раздевалку, хотя обычно раздевается-одевается в одной из кабинок мужской – там меньше народу.

Этьен и Адриен остаются на террасе. Нина убежала, не сказав ни слова, нарушив «Кодекс поведения троих»: расставаясь, каждый сообщает, куда направляется.

– Что это с ней? – удивляется Этьен, не выпуская соломинки из губ.

Адриен замечает, что язык у друга порозовел от сиропа.

– Не знаю… – Он пожимает плечами. – Может, астма опять напала…

В этот день Нина не возвращается на террасу. Она рассматривает коричневое пятно на купальнике, натягивает трусики, напихав внутрь пук скомканной туалетной бумаги, и торопится в «Маленький Кооператив» за прокладками. Покупает на оставшиеся десять франков самые дешевые. Целую упаковку.

Собака Нины, ее зовут Паола, странно на нее посматривает, виляя хвостом, принюхивается, обходит девочку сзади и бежит к хозяину дома Пьеру Бо. Дед Нины возится в саду, он, слава богу, не заметил, что внучка вернулась, и она закрывается в своей комнате на втором этаже.

Погода такая жаркая, что больше всего ей хочется вернуться к ребятам, в самый глубокий, четырехметровый, бассейн с тремя трамплинами – метровым, трех- и пятиметровым. Чаша бассейна такая глубокая, что вода не прогревается, и они каждый день на спор касаются ледяного дна.

Вечером Этьен звонит Нине, опередив Адриена, который в тот же самый момент набирает ее номер.

– Чего это ты так сорвалась, даже не попрощалась?

Она молчит, думает, что бы соврать. И решает сказать правду.

– Месячные начались.

Этьен считает, что такое случается только с грудастыми девицами, матерями семейств и замужними женщинами. При чем тут Нина? Сам он все еще сосет большой палец – когда никто не видит! – и обожает наклейки «Панини»[8], собрал несколько альбомов.

Они с Ниной похожи, Этьен однажды видел в ее комнате кучу разных Барби, сидящих в ряд на полке стеллажа.

Выдержав долгую паузу – она призвана выразить сомнение в правдивости слов подруги, – он продолжает допрос:

– Деду сказала?

– Нет… Неудобно.

– Что будешь делать?

– А почему я должна что-то делать?

– Может, тебе еще рано?

– Это вроде бы передается по наследству от матери. Если у моей тоже началось в одиннадцать лет, значит, все в порядке. Но я этого не узнаю…

– Болит живот?

– Терпимо. Похоже на рези от гадкого лукового супа…

– Хорошо, что я не девчонка.

– Зато пойдешь в армию.

– Ну и пусть… Все равно хорошо. Собираешься к доктору?

– Еще не решила.

– Пойти с тобой?

– Может быть… Но ждать будете в коридоре.

Троица встретилась десять месяцев назад во дворе начальной школы имени Пастера в первый учебный день.

В этом возрасте – чистый ужас, а не возраст! – все дети совершенно разные. Дылды и коротышки. Половозрелые и еще нет. Некоторым можно дать четырнадцать, другие и на восемь не выглядят.

Оба шестых класса собрались во дворе, и к шестидесяти ученикам вышли учительница мадам Блетон и учитель мсье Пи. Началась перекличка.

Этим утром дети познают игру случая, удары судьбы и учатся отличать одно от другого.

Каждый ребенок – даже те, кто никогда не был у Святого причастия! – молят доброго Боженьку, чтобы его фамилию назвала мадам Блетон. О втором учителе ходит дурная слава: многие и многие бывшие «травмированные» им ученики предупреждают младших братьев и сестер, чтобы остерегались закоренелого мерзавца, щедрого на затрещины. Он любит схватить ученика за воротник, вздернуть его в воздух и потрясти, как кутенка за шкирку, а если разозлится основательно, ломает стулья об стену. Каждый год мсье Пи выбирает козла отпущения, вцепляется в него мертвой хваткой и терзает. Обычно не везет плохому ученику. «Старайся, иначе тебе хана!» – такое наставление дают ребятишкам жертвы учителя Пи.

Мадам Блетон – правый ряд, мсье Пи – левый. Фамилии выкликают в алфавитном порядке.

В правом ряду то и дело слышатся вздохи облегчения, кто-то поднимает глаза, благодаря Небеса, кто-то расслабляет плечи. Отправленные «налево» напоминают осужденных на казнь.

В то утро на школу имени великого Пастера опустилась гулкая свинцовая тишина, слышны только голоса двух учителей. Они по очереди произносят фамилии учеников на букву «А».

Адам Эрик – направо.

Антар Сандрина – налево.

Антюнес Флафие – направо.

Следом идут фамилии на «Б».

Бо Нина – налево.

Боклер Надеж – направо.

Больё Этьен – налево.

Биссе Орельен – направо.

Бобен Адриен – налево.

Вот так Нина Бо, Этьен Больё и Адриен Бобен сошлись 3 сентября 1986 года на школьном дворе, мальчишки оцепенели, и Нина, взяв за руки обоих, повела в «команду» мсье Пи. Этьен не сопротивлялся, не чувствовал стыда. Он получил двойной удар – его «разлучили» с дружком Орельеном Биссе и отправили к Пи. В школе имени Пастера все ученики от подготовишек до старшеклассников преодолевают последнюю прямую перед коллежем, как полосу препятствий. «Ты у Пи? Ужас! Ад на земле!»

Трое ждут конца жеребьевки.

Этьен самый высокий. У него тонкое лицо, белокурые волосы, изумительно гладкая, как у ребенка с гравюры, кожа и синие глаза.

Темные густые волосы Адриена торчат в разные стороны, он худенький, белокожий и ужасно застенчивый – кажется, сейчас спрячется за себя самого.

Нина от природы грациозна, как лань. Густые брови и длинные ресницы обрамляют черные глаза. За лето она загорает до шоколадного цвета.

Мсье Пи наблюдает за будущими учениками из-за стекол очков и выглядит довольным. Он улыбается и ведет их в класс, останавливается у черной доски. Все его жесты точно выверены и должны наводить на учеников благоговейный ужас. Все происходит в полной ледяной тишине.

Каждый выбирает себе парту, те, кто знаком, садятся вместе. Этьен незаметно отодвигает приятеля, чтобы оказаться рядом с Ниной, Адриен покорно устраивается за девочкой и смотрит только на нее, забыв об учителе. Не может отвести взгляд от темных косичек с порыжевшими на солнце концами, перехваченных резиночками, от прямого пробора, перламутровых пуговиц на красном бархатном платье и покрытой пушком шеи. Красота, вид сзади. Она чувствует его взгляд, оборачивается и одаривает лукавой улыбкой. Эта улыбка успокаивает, вселяет уверенность. У него появилась подруга. Товарищ. Он может вернуться домой и сказать матери: «Я подружился с девочкой». Адриен надеется, что увидит Нину в столовой.

– Можете сесть.

Мсье Пи представляется, пишет на доске имя и фамилию. Напряжение спадает, кажется, учитель совсем не злой, улыбается, говорит спокойным тоном. Может, он изменился, может, взрослые и правда добреют со временем?

Утро проходит быстро. Мсье Пи раздает учебники, объясняет, что сдавать их следует сразу после уроков, а не на следующий день.

– Я терпеть не могу прокрастинацию… – роняет он, роясь в кожаном портфеле.

Класс угрюмо молчит.

– Вижу, значение слова вам неизвестно.

Мсье Пи встает, вытирает губкой доску и пишет: ПРОКРАСТИНАЦИЯ ОТ ГЛАГОЛА ПРОКРАСТИНИРОВАТЬ – и подчеркивает написанное тремя чертами.

– Прокрастинировать – значит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. А теперь пусть каждый встанет и назовет свою фамилию, имя, слабую и сильную стороны.

Никто не хочет быть первым.

– Вы что, заснули, дети мои? Ничего, сейчас мы вас разбудим! – обещает-грозится мсье Пи. – Пусть все решит случай.

Он указывает на соседку Адриена, и девочка – у нее очень светлые, почти белые волосы – поднимается из-за парты.

– Меня зовут Каролина Дессень, моя сильная сторона – чтение, слабая – частые головокружения…

Девочка садится, слегка покраснев.

– Следующий! Твой сосед, – бросает Пи.

Адриен встает. Лоб у него пылает, ладони влажны от страха – он не привык высказываться при чужих людях.

– Меня зовут Адриен Бобен. Я тоже силен в чтении… А слабость… ну… страх перед змеями.

Нина поднимает руку. Учитель кивает: «Начинай…»

– Я Нина Бо. Я хорошо рисую, но у меня астма.

Настает черед Этьена, и он встает.

– Ты не поднял руку! – вопит Пи.

Зловещая тишина.

– Ладно, ладно, сегодня первый день занятий, – вдруг смягчается Пи. – Обычно в первый день нога у меня не зудит, устав от каникул. Садись. Хочешь высказаться – поднимай руку. Следующий!

Этьен опускается на стул, прячет дрожащие руки под парту, по спине у него течет холодный пот.

В полдень во всех классах слышится звон колокола. Никто не смеет шевельнуться. Мсье Пи просит не высказавшихся закончить упражнение. Этьен много раз поднимает руку, но учитель нарочито не замечает его до самой перемены.

Выйдя из класса, Этьен с Адриеном ждут под дверью Нину, словно бы решив восстановить единство троицы, но, когда девочка наконец появляется, Этьен начинает жаловаться.

– Все представились – кроме меня! – ноет он.

– Ну давай, представься! – просит Нина.

– Я – Этьен Больё. Силен в спорте, а слаб в… даже не знаю… я во всем хорош.

– И у тебя нет ни одного недостатка? – изумляется Нина.

– Вроде бы нет.

– Тебе никогда не бывает страшно? – спрашивает потрясенный Адриен.

– Нет.

– Даже ночью, в лесу, в одиночку?

– Наверное, нет. Не знаю. Можно проверить.

Они уже на двадцать минут опаздывают в столовую и прибавляют шагу: Нина – в центре, Адриен – справа от нее, Этьен – слева.

5 декабря 2017

Я снова и снова прокручиваю в голове информацию – и не верю себе. Я убежденная одиночка, так где была моя голова в тот день, когда мой же язык предложил газете мою кандидатуру?! Я вознамерилась бросить вызов жизни? Пережила минутное помешательство? Скорее всего, ведь меня не интересуют сплетни, проводы на пенсию и соревнования по игре в петанк, разрази меня гром!

Несчастный случай. Подножка судьбы.

Лесное озеро. Заброшенный песчаный карьер в южной части города, на дороге в Отён. Подземные воды, подпитываемые Соной, затопили сотню гектаров земли. В детстве мы часто там купались, несмотря на строжайший запрет взрослых, но далеко не заплывали, помнили про смертоносные бочаги, которые то и дело образуются в глубине из-за подвижек в придонных слоях. Мало кто решался забираться на середину озера, слишком много мрачных легенд о нем ходило. Поговаривали, что по ночам на волю вырываются души утопленников в саванах и резвятся в лунном свете. Лично я не встречала никого, кроме туристов, гадящих вокруг пустыми пивными бутылками. Многие из нас входили в воду босиком, я даже в самую жару не снимала кеды, чтобы не порезаться осколком стекла или, не приведи господь, не пораниться ржавой железякой. И все-таки по вечерам мы собирались на берегу, разводили костер, слушали музыку и выпивали.

Тысячу лет там не была…

Впервые за полвека воду частично спустили, чтобы укрепить и привести в божеский вид берега рукотворного водоема. Коммуна прикинула стоимость работ и решила, что горожане заслужили песчаный пляж, горки, кабачок и… вышку спасателей. Все лучше, чем контролировать дикарей и оказывать помощь слишком ретивым пловцам.

Машину нашли рабочие, когда начали спускать западную часть озера. Случилось это на прошлой неделе. К берегам водоема можно подойти только по узким извилистым тропинкам, а те, кто приезжает на машинах, паркуются метрах в трехстах, на импровизированной стоянке между двумя полями.

Вытащенную со дна «Твинго» угнали 17 августа 1994 года в Ла-Комели, ее опознали по номеру. Вроде ничего необычного – воры решили избавиться от тачки и утопили ее, – но жандармов заинтриговала одна «незначительная» деталь: именно в тот день исчезла Клотильда Марэ.

17 августа 1994 года. У меня кровь заледенела, когда я услышала эту дату.

– Может, пошлете кого-нибудь поопытней, из центрального офиса редакции? – промямлила я, не надеясь на успех: подменка на то и подменка, чтобы «ложиться на амбразуру», когда большинство штатных сотрудников наслаждаются отдыхом. «Полиция начала расследование, так что… летите на озеро и снимите останки «Твинго», мы подверстаем ее к статье в вечернем выпуске…»

Ничего не поделаешь – принимаюсь за поиски своей пресс-карты, шарю в глубине ящика, ругая себя последними словами. И зря – на конкурсе «Мисс Петанк» документов с писак не спрашивают.

Я не любила Клотильду Марэ. Жестоко завидовала длинным стройным ногам, которыми она обвивала талию Этьена. Как сейчас вижу юную парочку: Клотильда – она в шортах – сидит на низкой каменной стенке, притянув Этьена к себе, у нее безупречный педикюр, на ногтях блестит красный лак. Золотистые босоножки валяются на тротуаре. Квинтэссенция женственности… Я умираю от желания спихнуть мерзавку на землю, занять освободившееся место, стать ею… но мечта остается мечтой. Я прохожу мимо влюбленных, не глядя в их сторону и почти не дыша.

Клотильда Марэ испарилась в год своего восемнадцатилетия. Ее исчезновение взбудоражило весь город. Почему она не оставила ни письма, ни записки, ничего не объяснила? Одна я не слишком удивилась. Клотильда была снобкой и тихушницей, друзей не заводила и чаще всего проводила время в одиночестве.

Черт, как хочется позвонить Нине в приют и рассказать о найденной машине! Никогда этого не сделаю… Хорошо, что я научилась обуздывать порывы!

Не представляю, что почувствует Этьен, узнав о находке.

Учитель Антуан Пи только раз сменил одного козла отпущения на другого. Это случилось в том учебном году, который начался в сентябре 1986-го и закончился в июне 1987-го.

Много-много лет – с 1955-го по 2001-й – в первый день занятий Пи мысленно выбирал жертву, наслаждаясь своей тайной игрой. Готовиться к ней он начинал летом, за кроссвордами, в Сабль-д’Олон, куда ездил каждый год.

Каким будет очередной «козлик»? Блондином? Брюнетом? Рыжим? Высоким второгодником или щуплым трусишкой? Учеником, которого он невзлюбит с первого взгляда! Тем, кто опустится на одну из скамеек в классе, произнесет «Здесь!» – и его голос проскрипит, как вилка по тарелке.

Слабым полом мсье Пи не интересовался, он искал мальчишку – не торопясь, дотошно изучая личные дела.

Как же он любил копаться в именах, фамилиях и семейном положении своих учеников! Это было… было… все равно что смотреть с улицы, из темноты, через окна на освещенное нутро чужого дома.

Профессии отца и матери. Пи никогда не выбирал сына ответственного работника, инженера или госслужащего, что и спасло Этьена Больё в первый день занятий 1986 года. Не вычитай Пи, что родители мальчика – высокопоставленные чиновники, отдуваться бы Этьену каждый проведенный в школе день! Учитель орал бы на него за то, что вскочил без разрешения и задал вопрос, да мало ли за что еще – повод всегда найдется…

Мсье Пи никогда не третировал «этих Абделей Кадеров»[9] – так он называл детей мусульманского вероисповедания, сидя на террасах лучших кафе Сабль-д’Олон в обществе избранных друзей, преподавателей других школ.

В Ла-Комели у Антуана Пи не было даже хороших знакомых: положение и профессия заставляли держаться на почтительном расстоянии от учителя.

Ритуал был отработан детально: через три дня после «первичной сортировки», изучения профессионального положения родителей и их национальностей мсье Пи определял, кого будет… гнобить. Критерии оставались неизменными: ученик должен выглядеть полным идиотом с тупым взглядом, соображать медленнее черепахи, страдать всевозможными ти́ками, носить мятую, чуть засаленную в районе живота рубашку, грязную обувь и передвигаться развинченной походкой. Иногда мсье Пи начинал цепляться к мальчишке, который выглядел слишком уверенным в себе, высокомерным, то и дело улыбался уголками губ, смотрел искоса и вообще был странноватым. Таким учитель обожал затыкать рты.

Итак, он искал самую незаметную «трещинку» класса, чтобы проникнуть в нее, расположиться со всеми удобствами и приступить к игре.

Он всегда преподавал в классах второго года среднего курса начальной школы – последнего перед поступлением в коллежи, которые мсье Пи считал «большой помойкой национального образования», все до единого. Учителю казалось, что он ограняет драгоценные камни, чтобы они «закончили в сточной канаве». «Все это, увы, мартышкин труд, моя дорогая…» – любил повторять за обедом мсье Пи, когда жена наливала ему суп.

В сентябре 1986 года несчастный жребий выпал Мартену Деланнуа, повторявшему СЕ1 – первый год начального курса. Мальчик страдал дислексией и посещал логопеда. Пи не заставлял Мартена читать вслух тексты перед всем классом – это было бы слишком просто, слишком рискованно и недостаточно извращенно. Деланнуа-старшие, да и все остальные родители, ни в коем случае не должны были усомниться в авторитете учителя, наслушавшись рассказов своих отпрысков за ужином. Пи вызывал Мартена к доске и заставлял все утро решать зубодробительные математические задачи.

Он с трудом скрывал свое гаденькое ликование за фальшивой улыбкой, глядя, как бледнеет, трясется и потеет ребенок, из последних сил сдерживая слезы, а потом начинает безутешно рыдать (у некоторых даже кровь шла носом!). Добившись желаем результата, Пи медоточивым голосом произносил: «Ступай на место, дружок, останешься на перемену, и я все тебе объясню!»

Учитель редко повышал голос, но, если ученик болтал на уроке, или жена отказала ему вечером, или утром кто-то подрезал его на дороге, он как ястреб налетал на провинившегося, хватал его за шиворот и поднимал в воздух. Плохая оценка, уловки типа «ответ не по теме», хихиканье, болтовня, невнимательность, зевки… во всех этих случаях стены дрожали от крика, и мужской голос терялся в листве каштанов, растущих в школьном дворе.

Ни один родитель ни разу не пожаловался на мсье Пи, его имя произносили, уважительно понизив голос, с довольной улыбкой и благодарностью, что он воспринимал как должное. Все его ученики подтягивали успеваемость и улучшали отметки, а он говорил, скромно потупившись: «Я просто делаю свою работу…»

Мсье Пи мог часами, несколько уроков подряд, точно и ясно излагать тему, добиваясь, чтобы ее уяснил даже последний тупица. Неоднократное повторение его не смущало. Он давал ученикам задания длиной в две руки, заставлял снова и снова переписывать сочинения, так что по вечерам и в воскресенье они были загружены, как взрослые.

Да, Антуан Пи имел репутацию исключительно талантливого педагога, его нервная система подвергалась каждодневным испытаниям, и он свято верил, что имеет право на «мальчика для битья»! Даже директор школы мсье Авриль смотрел на художества Пи сквозь пальцы, считая приоритетом исключительные результаты его учеников.

Итак, мсье Пи начал игру с Мартеном Деланнуа, и продолжалась она до мартовского дня, когда в конце урока каждый ученик получил конверт с указанной ценой на коллективное фото и индивидуальные снимки в виде календарей, закладок и поздравительных открыток.

В то утро Адриена Бобена и Мартена Деланнуа оставили за партами, чтобы они закончили письменную работу на тему «Склонение множественного числа». Пи отправился пить кофе и вернулся в класс к 11:00, за несколько минут до начала следующего занятия.

Он обожал подкрадываться к «наказанному» ученику и дверь открыл бесшумно, посмотрел на Мартена – тот трудился, склонив голову набок, и то и дело облизывал губы. Пи уже открыл было рот, чтобы сделать ему замечание по поводу манеры держать ручку, но тут его внимание привлек Адриен Бобен. Кудлатый молчаливый коротышка. Прилежный ученик. Такие, как правило, не привлекают к себе ненужного внимания, но этим утром Адриену не повезло – он замешкался.

Ледяная игла пронзила сердце мсье Пи. Его острый ум за долю секунды произвел анализ, и удушающая ярость вкупе с извращенностью психики переключили внимание с одного ученика на другого, как будто электрическая дуга перекинулась от сидевшего в левом углу класса Деланнуа на забившегося в правый Бобена.

Адриен поднял голову и увидел тьму, плескавшуюся в глазах учителя. Из-за стекол очков на него надвигалась сумасшедшая смертоносная буря. Он сразу все понял. Отвел взгляд и вернулся к работе, но было, увы, поздно.

6 декабря 2017

Издалека доносится колокольный звон. Днем он возвещает о похоронах. Кого-то из стариков. Когда умирает или, не приведи господь, гибнет молодой человек, об этом извещает траурная колонка моей газеты. Здесь теперь живут только старики. Из двух школ, Пастера и Дантона, осталась одна, да и та неизвестно сколько продержится. Когда завод теряет рабочих, он одновременно лишается их детей. Здесь уже двадцать лет предлагалось слишком много социальных программ, было слишком много преждевременных выходов на пенсию. На заводе автозапчастей Magellan в 1980 году трудились три миллиона рабочих, а в 2017-м осталось триста сорок человек. Смертельный удар был нанесен в 2003 году, когда продали, а через несколько лет перевели в другое место транспортную компанию «Дамамм».

Дождь льет на мою липу.

Я редактирую рукопись и жду новостей о вытащенной со дна озера машине. Ее увезли в Отён. Сыщики не дали мне подойти близко, и я несколько раз издалека щелкнула проржавевший остов. Сегодня утром газета поместила коротенькую заметку об этом деле, но, если в салоне обнаружат одно или несколько тел, историю переместят на первую полосу. У меня создалось впечатление, что полиция морочит журналистам голову: по данным одного информатора, в кабине найден скелет.

Не могу не думать о Клотильде Марэ. Только что, перебирая фотографии, я узнала ее на коллективном снимке нашего 6-го класса СМ2. В марте 1987-го ей было одиннадцать лет. Надо же, совсем забыла, что Кло училась с нами. До чего же странно – и неприятно – снова увидеть ее детское лицо! В витринах торговых лавок долго висели листовки «Пропал человек!» с фотографией Клотильды, но в вечер ее исчезновения некий свидетель видел девушку на вокзале, и все решили, что она просто уехала, «забыв» оставить адрес.

На снимке есть папаша Пи в серой блузе, три Б, локоть к локтю, – Больё, Бо, Бобен – и я, во втором ряду, четвертая слева. Призрачно-прозрачная.

В «год Пи» Нина, Этьен и Адриен встречались перед школой Пастера за десять минут до начала уроков. Других товарищей у них не было, и они держались вместе, как щенки из одного помета, хоть и совсем не похожие друг на друга ни внешне, ни отношением к жизни.

В одиннадцать лет большинство девочек общаются с девочками, а мальчики водят «мужскую» компанию.

Нина ложилась спать поздно и потому часто чувствовала себя усталой. Говорили, что она помогает деду разбирать корреспонденцию, которую он должен будет доставить по адресам, но это не соответствовало действительности – письма и посылки сортируют вручную на почте каждое утро. Пальцы Нины всегда были серыми от угольного карандаша, она не могла отмыть их даже жесткой щеткой и хозяйственным мылом.

Мне ужасно нравились мешки под глазами Нины, я им даже завидовала, они придавали ей серьезный вид. Я бы с радостью украла эти отметины, мне хотелось забрать у нее все. Носик, походку, посадку головы, улыбку.

Девочкой Нина походила на Одри Хепбёрн. Позже сходство не исчезло, но она стала грустной Одри. Впрочем, в глубине глаз знаменитой актрисы пряталась тень меланхоличности, а в Нининых обитал мрак. Никто не знал ее отца, но кое-кто называл его уроженцем то ли Северной Африки, то ли Южной Италии. У рыжеволосой матери Нины глаза были зеленые, а у девочки такие черные, что зрачки сливались с радужкой.

Три Б ходили в школу пешком, на скейтах Этьен с Адриеном катались по вечерам, во второй половине дня по средам и на каникулах.

Нина с дедом жили в рабочем предместье, в одном из жмущихся друг к другу, похожих как близнецы кирпичных домов с клочком земли под сад-огород на задах, который кормил целую семью, а в урожайный год еще и «безземельных» соседей.

Адриен и его мать Жозефина обитали в трехкомнатной квартире на четвертом (и последнем) этаже здания 60-х годов.

Этьен, его родители и младшая сестра Луиза роскошествовали в красивом доме, окруженном столетними деревьями. Его старший брат Поль-Эмиль уехал учиться в Дижон.

Нину воспитывал старик.

Отец Этьена был стариком.

Отец Адриена блистательно отсутствовал, матери исполнилось шестьдесят восемь, она без конца курила сигареты и слушала «Скажи, что это не так, Джо» Мюррея Хеда[10], когда мыла окна в своей столовой.

Троица жила на приблизительно одинаковом расстоянии от школы (плюс-минус двести метров). У них была общая заветная мечта: повзрослеть и уехать жить в большой город со светофорами на каждом углу, шумный, яростный, полный эскалаторов и сверкающих витрин. И чтобы всюду горели огни – даже ночью, а по тротуарам ходили незнакомцы, чужие люди, о которых нельзя посудачить.

Все свободное время трое проводили вместе, в том числе на переменах и в столовой. Их смешили одни и те же вещи. Они любили взять телефонный справочник, выбрать наугад страницу, набрать номер и сделать заказ, изменив голос. Смотрели «Магнума»[11] и «Славу»[12], закрыв двери, ставни и объедаясь конфетами. Бились в «Умника»[13] и «Морской бой». Читали вслух комиксы о Тинтине и «Альманах странного», лежа на кровати Нины. «Готово…» – произносили в унисон мальчики, и Нина переворачивала страницу.

Они обожали пугаться, рассказывали страшные истории, подбрасывали шарики-вонючки в проходы в супермаркете, часами записывали себя на кассеты, изображали радиоведущих, а потом слушали и глупо хихикали. Этьен был лидером маленького сообщества, Нина – его сердцем, Адриен – верным молчаливым оруженосцем.

Их ритуалы зависели от Нининой астмы, капризные бронхи задавали ритм. Некоторые приступы могли длиться часами, не помогали даже сильные лекарства. Самые острые моменты Нина предпочитала переживать один на один со своим свистящим дыханием.

Адриен и Этьен расходились по домам. Первый читал или обдумывал их разговоры. Второй катался на скейте и смотрел по телевизору конец Récré A2[14] вместе с малышкой Луизой.

Соединяла мальчишек Нина, без нее они не общались. «Мы – троица, только так и никак иначе!»

Ребята любили Нину, потому что она никогда никого не судила – в отличие от остальных обитателей Ла-Комели. Слухи и россказни копились, их передавали по наследству. Репутация матери превратила Нину в «жалкую незаконнорожденную малышку». Застенчивый Адриен интересовал только Нину, она считала его умным и загадочным. Мать Адриена Жозефина Симони носила длинные, в пол, юбки и работала в муниципальном детском саду. Отца у него не было. Парочку сын-мамаша называли хиппи. Этьена многие ученики презирали – как «сынка добропорядочных граждан». Ла-Комель не знала смешений, здесь жили по принципу «салфетки – к салфеткам, тряпки – к тряпкам». Рабочих уважали больше старших мастеров и бригадиров, к сыновьям государственных служащих относились с пренебрежением, благополучие и богатство считались почти… подозрительными.

Троица ходила в кино только вместе. Билеты они всегда брали в первый ряд, и Адриен сидел рядом с Ниной, а не сзади, как в классе. Место по ее левую руку принадлежало Этьену.

Однажды они пошли на «Манон с источника»[15], и, когда влюбленный Юголен пришил ее ленту прямо к своей руке, Нина вцепилась в мальчишек и еще долго не отпускала после самоубийства героя.

Что бы там ни утверждали Адриен с Этьеном, этот фильм остался для них лучшим из лучших. На вопрос: «Твой любимый фильм?» – каждый называл «Возвращение джедая». Оба врали.

7 декабря 2017

По четвергам я закупаюсь в супермаркете и каждый раз надеюсь – увы, тщетно – встретить там Нину. Быстренько беру продукты первой необходимости, потом спускаюсь на рыночную площадь и снова рассчитываю увидеть ее, вглядываюсь во все встречные машины и… никого не вижу. Она живет как нелегалка, затаившись.

Купив овощи-фрукты, я пью кофе на теплой террасе «Церковного бистро» и наблюдаю за людьми, катящими мимо сумки на колесиках и несущими корзинки. Пары, одинокие женщины, вдовцы.

Мне очень нравится официантка Сандрин Мартен. Она меня не узнает, хотя мы учились с ней в пятом классе. Вместе с троицей. Потом Сандрин пошла в Центр подготовки подмастерьев, там можно с нуля освоить любую рабочую профессию. В детстве у нее была странная привычка: она то и дело сплевывала на землю, но была и осталась хорошенькой, правда преждевременные морщинки и разочарованно опустившиеся вниз уголки губ говорят о том, что живется ей нелегко. Сандрин слишком много курит, и работа у нее временная. Зимой она носит шерстяные пуловеры с длинными рукавами, скрывающими татуировку – выцветшую блекло-синюю русалку на предплечье. Этой русалке не довелось насладиться шикарной жизнью на террасах богатых особняков…

Иногда меня так и подмывает признаться: «Это я, Виржини…», но пока удается сдерживаться. Нам нечего сказать друг другу. «Дети у тебя есть?» – «Нет. А у тебя?» – «Да-двое». – «Сколько-им-лет?» – «Пятнадцать-и-восемнадцать». – «Давно-разливаешь-тут-пиво?» – «Ты-зачем-вернулась? Тут-все-умерло».

Предпочитаю, чтобы Сандрин меня не узнала. Мы обмениваемся улыбками. Она протягивает мне свежую газету. Я оставляю тридцать сантимов чаевых. Думала дать 50, но было бы многовато с 1,20 евро за чашку кофе. Привлекло бы ненужное внимание.

– До свидания.

Иногда неузнавание приносит пользу. И гарантирует покой.

По дороге домой я делаю крюк, чтобы проехать мимо моего бывшего коллежа. Он давно закрыт – из-за вредного асбеста и сквозняков, сюда много раз проникали вандалы. Сквоттеры загадили его (мягко выражаясь!) и пытались поджечь. Несколько окон забиты картоном, вокруг выросла высокая трава.

За городом построили новый коллеж – имени Жоржа Перека[16], в него принимают учеников из разных населенных пунктов.

Сегодня утром, проезжая мимо моей alma mater, похожей на корабль, брошенный капитаном посреди моря позеленевшего бетона, я притормозила.

Обычно я так не поступаю – избегаю его, как Эйфелеву башню в своей прежней жизни.

Я припарковалась на обочине. Наконец-то они приступили к работе! Экскаваторы ровняют с землей коллеж Вьё-Коломбье. Я десять минут наблюдала, как уничтожают мое прошлое. Все происходит со скоростью света, словно это театральные декорации, а не реальное здание с крышей и стенами, где много десятилетий подряд подростки приобретали знания.

Через несколько дней не останется ничего.

Я вспомнила, как когда-то на переменах наблюдала из окна класса на четвертом этаже за учениками, разгуливающими по двору. Смотрела и думала: «Через сто лет все они умрут». Но и вообразить не могла, что камни окажутся недолговечнее людей.

Сворачивание завода «Магеллан» и перемещение транспортной компании «Дамамма» подписали смертный приговор целым кварталам, некоторое достоинство пытаются сохранять только две главные улицы. Последние герои современного мира – «мелкие коммерсанты», как их называют телерепортеры, – собирают остатки сил, чтобы заставить биться сердце центра города размером с булавочную головку.

Сорная трава заполонила весь участок. Повсюду, где в моем детстве дышал целый мир, остались одни растрескавшиеся стены, захлопнутые ставни, проржавевшие таблички и тротуары, поросшие мхом.

А там, где Адриен с Этьеном катались на скейтах, теперь ничейная земля.

В понедельник, 9 марта 1987 года, Пи взялся ненавидеть Адриена, и тот начал отсчет – как узник, зачеркивающий в настенном календаре дни, оставшиеся до освобождения. Исключив вторую половину дня всех суббот, воскресенья, среды[17] и праздники, до летних каникул он должен был продержаться шестьдесят один с половиной день.

Шестьдесят один с половиной раз заставить себя войти в класс на негнущихся ногах, с тяжестью в желудке. Шестьдесят один раз хватать вечером фломастер и, нажимая что было сил, «уничтожать» прожитый день в календаре пожарной части. Его страницы украшали изображения храбрецов, помогающих жертвам автокатастроф и наводнений и погорельцам. Страдания Адриена, над которым измывался учитель, были вполне сравнимы с болью этих людей.

Его задерживали в классе на каждой перемене, оставляли после уроков под предлогом плохо выученного стихотворения, небрежно написанного сочинения – текст приходилось переделывать по несколько раз. Пи заставлял Адриена снова и снова чертить прямоугольный параллелепипед, читать и перечитывать параграфы о приставках, суффиксах и порядке величины числа, а также выводить по сто раз в тетради фразу: «Я не предаюсь мечтам на уроке!»

С 9 марта 1987 года Адриен перестал мечтать. Он больше не созерцал затылок Нины, ее волосы, ее заколки, ее платья, ее плечи, ее спину.

Пи подстерегал, принюхивался, и стоило Адриену ослабить бдительность, учитель посылал его к доске, чтобы поизобретательнее унизить перед всем классом. Тщетно.

Застенчивые люди – не слабаки и не трусы. Палачи не всегда берут над ними верх. Адриен никогда не плакал. Он смотрел учителю в глаза и ухитрялся отвечать на вопросы, какими бы непонятными и вредными они ни были, а Мартену Деланнуа, первому козлу отпущения этого года, легче дышалось. Он так до конца и не поверил в чудо, в то, что гроза прошла стороной.

Вечером Нина и Этьен ждали Адриена, сидя на бровке тротуара, как две неприкаянных души. Они провожали друга до дома, а у него болело все тело, мышцы ныли от перенесенных судорог.

Нина все время спрашивала:

– Почему он к тебе прицепился?

Адриен неизменно отвечал:

– Когда-нибудь я тебе объясню.

– Объяснишь что?

Адриен замыкался и не реагировал.

Этьен предлагал проколоть шины папаше Пи или набросать в его почтовый ящик собачьих какашек. «Я знаю, где он живет…» Адриен отказывался. Пи догадается, и станет только хуже.

Во сне он плакал и просыпался на мокрой наволочке.

Они больше не читали «хором» одну книгу в комнате Нины и не включали телевизор, как будто герои любимых сериалов внезапно скончались в страшных муках.

– Нам нужны наши среды на свежем воздухе…

– Нам необходима наша жизнь на свежем воздухе! Раньше все было так хорошо…

– Один раз я видела его в городе, он прячет жирный зад под длинной учительской блузой.

Все трое то и дело повторяли: «Скорее бы лето!»

Походы в кино стали редкими – угнетенное настроение не способствовало, – но места они занимали по заведенному раз и навсегда порядку: Нина в середине, Этьен слева, Адриен справа.

Они вместе открыли для себя «Большую дорогу» Жана-Лу Юбера[18]. В тот день Адриен понял, что от тяжкой повседневности можно укрыться в произведении искусства.

4 мая 1987 года Пи обнаружил «недостачу» письменных работ для проверки в своем портфеле, накинулся на Адриена и устроил ему выволочку, обвинив в краже. Нина и Этьен вскочили, собираясь вмешаться, но друг усмирил их одним-единственным взглядом.

Дома Жозефине показалось, что сын очень бледен. Что у него отсутствующий вид. Озабоченный. Она попыталась разговорить мальчика, но у нее не получилось. После ужина Жозефина позвонила Нине и спросила, не случилось ли чего в школе, но та все отрицала: «Нет-нет, не волнуйтесь, все в порядке!»

Ночью Адриена начало трясти, поднялась температура. Пришедший утром доктор диагностировал бронхит, который, к несчастью, перешел в воспаление легких. На несколько дней его даже положили в больницу, и он три недели не ходил в школу. Нина и Этьен каждый вечер навещали друга и приносили ему уже выполненные домашние задания.

Жозефина – теперь она курила только на балконе – подогревала ребятам полдник, и они съедали его, сидя за пластиковым столиком.

Волосы матери Адриена когда-то были белокурыми, но теперь утратили блеск и пожелтели, кое-где в них пробивалась седина. Она немного напоминала грызуна, но черты лица остались тонкими и плавными, а кроткий взгляд выражал неверие в счастливый исход дела.

Побыв любовницей отца Адриена, больше она романов не заводила. Он был женат, разводиться не собирался и потому вел себя крайне осторожно, чтобы не дай бог не засветиться. Когда Жозефина сообщила ему, что ждет ребенка, он не выказал ни гнева, ни злости, ни радости и ушел, не предупредив, что не вернется. В тот день Жозефина пекла яблочный пирог, руки у нее были в масле и муке, и она не сразу поняла, что он протягивает ей чек, а увидев сумму, поставила жирное пятно прямо на подпись.

Сильвен Бобен встретился с Жозефиной еще один раз, явившись, чтобы признать ребенка. Она разлюбила его, но не нашла в себе сил сказать, что в этом нет необходимости. Когда-то этот мужчина вызывал у нее желание, но обидные слова и трусливое поведение все изменили. Жозефина сказала Сильвену: «Подойди поближе к кроватке…» Он не пожелал.

Время от времени Сильвен появлялся. Как инспектор общественных работ. Или надзирающий офицер полиции. Он, конечно, звонил, чтобы предупредить о своем приходе, но на большее его «воспитанности» не хватало. Мсье Бобен осматривал квартиру, проверял, не облупилась ли краска на стенах, не текут ли трубы, интересовался школьными успехами Адриена, оставлял на столике в гостиной очередной чек и удалялся. В мире с собой.

Жозефина позвонила ему, когда Адриена забрали в больницу. Впервые за одиннадцать лет. Сильвен Бобен был за границей, и она оставила сообщение на гостиничном номере телефона. Он перезвонил. Слышимость была неважная, в трубке раздавался треск, и разговор состоялся короткий. Жозефина успокоила Симона, объяснила: «Я просто очень испугалась, врач сказал, что бронхит перешел в воспаление легких, но теперь мальчику намного лучше!»

Матери Адриена нравились новые друзья сына, особенно Нина. Она всегда хотела иметь дочь, девочку-куколку с карими глазами, похожими на звездочки. «И чтобы они всегда блестели…» – думала женщина.

Сделав домашние задания, Нина обнимала Адриена, Этьен хлопал его по спине, произносил как заклинание: «Скоро лето», и они расходились по домам.

Адриен выздоровел, вернулся в школу и продолжил зачеркивать дни, остававшиеся до Избавления. За вычетом дня Вознесения Господня, Духова дня, сред, второй половины дня суббот и всех воскресений оставался тридцать один с половиной день.

Адриен где-то вычитал, что человек с необузданным темпераментом способен совершить сверхчеловеческое усилие. Такие усилия он совершал, когда вставал утром, пил горячее молоко, одевался, покидал дом, входил во двор школы Пастера, тащился по крытой галерее, преодолевал шесть ступенек, оставлял куртку на вешалке, садился за свою парту, вдыхал запах Зла – одеколона, пропитавшего серую учительскую блузу, и смотрел на мсье Пи.

Ему казалось нестерпимым не иметь отца, который в случае несчастья брал бы его за руку и говорил: «Можешь быть спокоен, сынок, ты под моей защитой!»

В первый после болезни день в классе даже присутствие рядом Нины и Этьена не помогло утишить его бешено колотившееся сердце. Желудок скрутило. Горло опухло. Он только что не подвывал, как побитая собака.

Адриен решил, что заразился от Нины астмой, иначе как объяснить затрудненное сиплое дыхание?

Учитель одарил его улыбочкой, заговорил медоточивым тоном. К доске он Адриена не вызывал, в классе не задерживал – ни на перемене, ни после уроков.

Мсье Пи испугался. Впервые за всю его профессиональную карьеру один из козликов отпущения заболел прежде, чем он успел сбавить обороты.

Неделя шла за неделей, Адриен получал хорошие отметки за домашние задания, учитель писал красной ручкой на полях справа ободряющие ремарки: «Очень хорошо, отличная работа, серьезный ученик…»

Как-то раз, июньским вечером, Адриен остался в классе по собственной инициативе, а Пи работал в своем кабинете. Ученики должны были получить двенадцативольтный ток, приклеив к каждой лопасти вентилятора по магниту и подсоединив его к трансформатору с помощью двух лю́стровых зажимов. Адриен очень увлекся, выкрасил в белый цвет деревянную досочку и закрепил на ней три лампочки разных цветов. К шести вечера он не успел, и Пи, спешивший уйти, предложил ему закончить работу дома.

Прилежный ученик трудился все выходные, меняя силу тока с помощью прерывателя, и заворожил Нину.

– Ты – суперумник!

– Это физика, а никакой не ум.

– Не вижу разницы.

В понедельник утром, подойдя к двери класса, Адриен, Нина и Этьен увидели, что их ждет директор. Вид у мсье Авриля был очень серьезный. Он велел им занять места за партами, достать учебники по грамматике и молча повторять правила.

Пи отсутствовал. Такое случилось впервые в жизни.

Ребята молча переглядывались, потом кто-то не выдержал, поднял руку и осмелился задать вопрос:

– А где мсье Пи?

– В моем кабинете, – ответил директор.

Его слова были встречены гулом разочарования. Каждому хотелось пойти домой, покататься на велосипеде, поиграть в настольные игры, посмотреть телевизор, пусть по понедельникам и не было молодежных программ.

Увы – мсье Пи не похитили, он не заболел, не умер, и занятия будут.

Мсье Авриль нашел взглядом Адриена и сказал:

– Адриен Бобен, изволь пойти со мной.

Несчастный поднялся, чувствуя себя невинно обвиненным невесть в чем, испуганно взглянул на Нину, потом на Этьена и последовал за директором, уныло повесив голову.

Он брел нога за ногу и разглядывал криво положенную метлахскую плитку, пытаясь ее считать. Чтобы ни о чем не думать. Раз, два, три, четыре. Дурное предзнаменование. Почему директор ведет его в кабинет, его одного?

Плохо дело…

Они вошли в секретариат – когда-то тут был один из классов, но его переделали, поставили шкафы под личные дела учеников, стол с телефоном и пишущей машинкой. За ним и сидел Пи, положив ногу на ногу. Он был не в серой блузе, а в голубой рубашке с короткими рукавами и тергалевых брюках. Адриен впервые увидел своего учителя-мучителя в цивильной одежде, он поздоровался, но мсье Пи не ответил, даже не взглянул на него и только улыбнулся директору.

– Итак, Бобен, не будем ходить вокруг да около: мсье Пи сообщил мне, что ты украл школьное оборудование.

Адриену понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать услышанное, а Пи упорно не желал встретиться с ним взглядом.

– Тебе прекрасно известно, что все материалы, которые вы используете на практических занятиях, запрещено выносить из школы… Таков наш внутренний распорядок.

Адриен онемел. Пи подставил его, заманил в ловушку. Он взял над ним верх. К глазам подступили слезы, но он проглотил их, как горькую микстуру, вцепился ногтями в свои предплечья. Ему помогла одна незначительная деталь, превратившаяся в очевидность. Адриен начал глубоко дышать, сердце успокоилось, и он вдруг почувствовал едва уловимый, потом ставший едким острый запах пота, заполнивший комнату. Пи вонял. От него исходил запах лжи.

Вопрос мсье Авриля вывел его из задумчивости.

– Тебе что, нечего сказать в свою защиту, Бобен?

Молчание сочли за признание вины. Адриен принял назначенное наказание – каждый день, до конца учебного года, переписывать несколько страниц и сдавать директору – и не промолвил ни слова.

Перед всем классом его назвали вором и подвергли остракизму – посадили одного за парту, в последнем ряду, рядом с холодной батареей, но в личном деле отметки не сделали: Адриен всегда был прилежным учеником да и «оборудование» вернул следующим же утром. Три лампочки и электрические провода. Товарной стоимости они не имели. Покарали его из принципа. Заклеймили позором.

Узнав о случившемся, Жозефина Симони решила немедленно отправиться в школу и пообещала сыну дойти до директора, чтобы снять с него подлые обвинения.

Адриен не принял материнскую защиту.

– Пи прав, я украл оборудование.

– Думаешь, я идиотка?! Зачем ты его защищаешь?

– До каникул осталось девятнадцать дней.

– Я позвоню твоему отцу!

– Нет у меня отца! Плевать он на меня хотел! Сделаешь это – сбегу! Клянусь, что сбегу, и ты меня больше не увидишь! Никогда!

Жозефина сдалась. Не связалась с Сильвеном Бобеном, не пошла к директору. Она поверила сыну на слово: он и правда мог совершить отчаянный поступок и исчезнуть. Угроза была скрытой, но опасность существовала изначально. Ее мальчик никогда не был беззаботным. В его характере уживались мягкость и серьезность. Он не нуждался в напоминаниях, чтобы сесть за уроки, почистить зубы, убрать квартиру. Адриен часто радовал сердце Жозефины хрустальным смехом, он умел веселиться, особенно когда вместе с Ниной и Этьеном смотрел комедию или забавное телешоу. Впрочем, Адриен всегда приземлялся на обе ноги, обутые в ботинки 35-го размера, и твердо стоял на земле.

Адриен перестал доверять окружающим, он убедился, что в мире главенствует порок.

Тот учебный год подарил ему двух друзей и лишил прекраснодушия.

8 декабря 2017

Кажется, у меня началась ангина. Пришлось обмотать горло шарфом. Хрупкое горло – результат жизни в одиночестве и молчании.

Сегодня не день сухого корма, но я доставляю тридцать кило к воротам собачьего приюта.

Как всегда, слышу, но не вижу псов.

Как всегда, небритый верзила забирает мешки, буркает:

– Спасибо – от их имени.

– Нина на месте? – спрашиваю я.

Он отвечает не сразу – как плеер, поставленный на «паузу».

Обычно я произношу только «привет», «пока» и теперь мгновенно спохватываюсь и, не дожидаясь ответа, бегу к своей машине. Он провожает меня взглядом. Я вяло машу рукой – сама не понимаю, что на меня нашло.

Чувства нахлынули…

Коллеж Вьё-Коломбье снесен с лица земли, найдена фотография класса, во сне то и дело приходит воспоминание, в котором я возвращаюсь туда. К Нине. Вечер похорон. Оторопь, ужас, замедленные движения, Этьен, его бледное лицо, синяки под глазами, прерывистое дыхание, а… Нина в постели с другим?

Меня неотступно преследует мысль о мертвом теле, найденном в машине из Лесного озера. Информация подтвердилась. Полицейские уже начали процедуру опознания останков. Не знаю, по какой причине мне запретили давать материал в газету, но это ужасно – я так много хотела бы сказать Нине.

Нина сидит за письменным столом и грызет колпачок ручки.

Ужасный день. Две новые собаки. Вроде бы охотничьи. Зараженные паразитами. Уже два месяца никто не «усыновлял» животных. Одна из волонтерок уволилась. К счастью, искорка надежды все-таки вспыхнула: кое-кто заинтересовался стариной Бобом. Он живет в приюте уже четыре года. Шестнадцать сезонов в тюрьме с бетонными стенами. В 15:00 на него придут посмотреть. Боб понравился гипотетическому спасителю по фотографии на сайте. Собачий тромбиноскоп, который выпускает Нина, действует не хуже сайта знакомств.

Она улыбается. Надо попробовать зарегистрироваться на сайте Essayeunmec.com[19]. Нет, ни за что, не хочет она оказаться наедине с чужаком и не будет участвовать в Парижском тотализаторе, а в Ла-Комели чужаков нет. Она знакома со всеми своими ровесниками. Пузатые женатики с пожелтевшими от никотина зубами, пьянчужки, бывшие спортсмены, потерявшие форму и лишившиеся куража… Нина хихикает, и ей становится легче, как будто лампочка в душе зажглась. Нужно уметь улыбаться, когда ничего другого не осталось. Улыбаться и продолжать.

В кабинет заходит Кристоф, наливает себе едва теплого кофе, обмакивает в пиалу печенье.

– Дама – та, что каждый месяц привозит корм, – она вернулась. Спрашивала о тебе. Необычно… Знаешь, о ком я говорю?

Нина поднимает на него глаза, ее взгляд затуманивается, как будто она переваривает информацию.

– Да, конечно.

– Правда, что ли? Она – призрак?

Нина надевает куртку и направляется в лазарет, он расположен рядом с кошачьим отделением. Пора делать укол Орлану, кажется, у него начинается насморк. Нельзя, чтобы другие обитатели приюта заразились.

Июль 1987

– Думаешь, у меня так рано начались месячные из-за мамочки-шлюхи? – спрашивает Нина у Адриена.

– Не глупи, у матери Терезы это приключилось в десять… как у тебя.

– У матери Терезы?

– Ну да.

– Ты не врешь?

– Вот еще… Я прочел в «Науке и жизни».

Этьен с Адриеном провожают Нину в медкабинет. Они не виделись со вчерашнего дня, с того момента, как она пулей унеслась из бассейна, ничего им не объяснив.

Мальчишки катят на скейтах, Нина идет пешком, и они подстраиваются под ее темп.

Кровь не остановилась, и она записалась к доктору Лекоку, даже не подумав изменить голос или назвать чужую фамилию. Нина Бо наблюдается у семейного врача по поводу астмы, бывает на приеме регулярно, но впервые идет в кабинет без деда, и собственное непослушание выбивает ее из колеи.

– Сказала мсье Бо?

– Нет! – раздраженно бросает Нина.

– В бассейн пойдешь?

– Не могу…

– Это надолго?

– Понятия не имею… Дней шесть… Но вы сходите…

– Мы тебя одну не оставим! – возмущается Адриен.

Этьен радостно предлагает:

– Возьмем два фильма! Садовник и мадам Ранкёр в отпуске, дом только наш!

– А как же твоя сестра? – беспокоится Нина.

– Да ее никогда не бывает.

Нина просит друзей подождать на улице и не светиться рядом с кабинетом.

– Может, проводить тебя до приемной?

– Нет, я все сделаю сама.

Адриен с Этьеном вычерчивают прямые, круги и овалы на стоянке грузовиков, расположенной рядом с детским садом. Они разгоняются и прыгают, Этьен очень рисковый и к тому же способней Адриена, он все делает быстрее и как будто летает по воздуху. «Мы как учитель с учеником… – думает Адриен. – Профессионал и начинающий. Этьен великолепно владеет своим телом, таким ловким и гибким, а еще он на две головы выше!»

На скейте, в воде и на суше. Этьен сохраняет равновесие и красоту движений, его кроль безупречен.

Адриен давно усвоил фатальную истину: люди не рождаются равными. Он пытается подражать движениям Этьена, падает, отряхивает колени и локти, делает перерыв, чтобы завязать шнурок, и вдруг чувствует спиной чей-то пристальный, остро-кинжальный взгляд. Накатывает дурнота, он оборачивается и лишается сил, как от удара ногой в живот, ему трудно дышать.

Он здесь. Метрах в трехстах от Адриена. Наблюдает. Давно? «Он что, следит за мной?!» Отвернулся, захлопнул дверцу машины и исчез в магазине садового инвентаря.

В одно мгновение стены рушатся, радость улетучивается, человек, за которым он прятался, растворяется в воздухе. Кажется, что кто-то дал ему пинка, понуждая к действию. Все обиды и унижения, пережитые в противостоянии с Пи и не смягченные слезами, рвались наружу, и Адриен побежал, бросив скейт у стенки, не обращая внимания на недоуменный оклик Этьена.

Он так резко рванул на себя тяжелую дверь, что чудом не расшиб лоб: тело отказывалось подчиняться командам мозга, ноги дергались, как под током.

Первый проход между полками – пусто. В следующем тоже никого.

Адриен ищет Пи, как гончая травленого зверя.

Какой-то служащий улыбается ему.

– Привет, малыш!

Адриен будто оглох, сердце колотится, как рыбина в сетях, стучит в ушах.

Ему чудятся запахи бумаги, клея, аммиака, мела и пота – так пахнет во всех помещениях школы.

Третий проход. Он здесь, приценивается к мешкам, спокойно выбирает семена для своего сада и улыбается – успел, как и каждое утро, надеть на лицо дежурную усмешечку.

Адриен до сих пор просыпается в липком поту, если увидел в ночном кошмаре улыбку Пи.

Он так стремительно бросился на учителя, что тот не успел заметить его, только почувствовал удар кулаком в лицо, детским, размером с три ранних яблочка кулаком одиннадцатилетнего мальчишки. Рука ученика заряжена яростью и тяжкой печалью, она разит как пуля.

Разбившиеся стекла очков поранили лицо, из носа течет кровь, зрение мутится. Адриен с лету наносит следующий удар – в пах, Пи сгибается пополам, а Адриен колотит его и вопит как безумный, кто-то хватает «агрессора» за плечи, пытается оттащить, он вырывается.

По магазину разносится жуткий отчаянный крик Нины:

– Адриен!

Ее лицо искажено страхом, в глазах стоят слезы, Этьен застыл с разинутым ртом, как одержимый бесами.

Адриен весь горит, по рукам бегают мурашки, ноги стали ватными. Темнота. Он лишается чувств.

В себя Адриен приходит в подсобке, здесь пахнет растениями и влажной землей. Два жандарма и три продавца не сводят с него глаз. Он слышит слова: «Мсье Пи не будет подавать жалобу… мать заплатит за очки… поверхностные повреждения… мы беспокоимся за этого ребенка… сейчас придет врач… что на него нашло?»

У Нины начался приступ астмы, очень тяжелый, из ее груди рвутся хрипы, дыхание то и дело срывается на свистящий фальцет. Этьен не сводит глаз с Адриена, он не узнает друга. Можно подумать, рядом с мешками компоста лежит пришелец.

Адриен поранил руку, ударив по очкам Пи.

Появляется перепуганная Жозефина.

«Где Пи?» – думает виновник переполоха, придя на секунду в себя, и снова теряет сознание.

Уже несколько дней трое не ходят в бассейн и вместо этого слушают альбом U2 «Дерево Джошуа»[20], врубив звук на полную мощность. Танцуют и поют в большой гостиной дома Этьена, закрыв ставни на окнах. Без света они могут делать что хотят. Их движения несогласованны – из-за темноты, и это всех ужасно веселит. Они хохочут, как детсадовская малышня.

– With or without you…[21]

Эти послеполуденные приступы веселья помогают им зализывать душевные раны, нанесенные безумной выходкой Адриена. Они ни разу не заговорили о случившемся. Адриен побывал на приеме у доктора, та хотела разобраться, но пациент упрямо хранил молчание. Он уже в шесть лет утратил веру в медицинское сообщество.

В тот день, когда Адриен отлупил Пи, доктор Лекок побеседовал с Ниной и успокоил ее насчет месячных. «Ничего из ряда вон выходящего, – заверил он девочку. – Ты на год или два опередила ровесниц, но такое бывает».

– Вы знали мою мать? – спросила Нина.

– Конечно, – ответил мсье Лекок, выслушивая через стетоскоп ее спину.

– Она тоже растеклась в десять лет?

Врач достал из ящика папку с медицинской картой Марион Бо, родившейся 3 июля 1958 года, и попытался расшифровать записи.

– Извини, Нина, времени прошло много, и я не могу разобрать собственный почерк.

Он дал девочке направление на анализ крови, произнес умные слова «прогестерон» и «гормоны», которых Нина не услышала: ее взгляд был прикован к медкарте матери. Даты консультаций отмечены красными чернилами. Доказательства реальности ее существования. Марион входила в кабинет, ложилась на кушетку, Лекок мерил ей давление, проверял рост и вес, слушал сердце.

В доме дедули Бо нет ни одной ее фотографии, Пьер уничтожил все следы присутствия дочери в жизни семьи.

Осталась только Нина.

Лекок отказался взять чек за консультацию. Он был последним в книжке деда, и Нина надеялась, что тот не скоро обнаружит пропажу. Рассказать ему о месячных? Ни за что!

Нина была уже в дверях, когда Лекок все-таки задал сакраментальный вопрос: «У тебя есть… приятель?» – «Конечно нет!» – возмутилась она и покраснела.

– Когда появится, приходи снова, я выпишу тебе противозачаточные таблетки.

Интересно, матери он говорил то же самое?

Из кабинета Нина вышла в сомнамбулическом состоянии, воображая ангины и простуды Марион, ее падения с велосипеда, порезы и царапины, боли в животе. Скорее бы рассказать все ребятам!

На парковке их не оказалось – они были в магазине: Этьен застыл спиной к витрине, Адриен, как бесноватый, лупил валяющегося на полу мсье Пи. Он бил учителя ногами, его красное, как смородина, лицо было изуродовано яростью, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу.

Нина не просто испугалась, она впала в священный ужас. У нее отнимут Адриена, их разлучат – как в фильмах, заставлявших ее проливать слезы над судьбой сошедших с ума персонажей, которых запирали в кошмарных приютах. Адриен покинет ее, поступит как Марион, бросившая новорожденную дочь.

Она выкрикнула его имя.

И Адриен остановился. Отшатнулся, потрясенный видом окровавленного Пи, и упал в обморок. Бронхи Нины отказали мгновенно, приступ астмы оказался таким свирепым, что она сдрейфила. К месту происшествия сбежались люди, Пи кое-как поднялся на ноги, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

– With or without you…

Они хором горланят песню. Танцуют с закрытыми глазами, хотя в комнате темно. Это продолжается несколько дней, они едят всякую дрянь, смотрят фильмы на VHS-кассетах. Нина всегда сидит между мальчишками. Этьен втихаря сосет палец.

Они решили вместе «творить музыку». Создать группу. Этьен уже бросил пианино, установил в подвале синтезатор и микрофон. Нина и Адриен станут писать тексты, а он – подбирать мелодии. Вообще-то они уже сочинили несколько фраз – слишком витиеватых, мудреных, англофонских… бессмысленных. Все трое пытаются оригинальничать, еще не зная, что очень часто самыми красивыми бывают самые простые песни.

20 июля Этьен, как и каждый год, отправляется в Сан-Рафаэль. Они разлучаются впервые со дня знакомства, если не считать времени, которое Адриен провел в больнице в Отёне после «казуса Пи».

После отъезда Этьена Нина с Адриеном, как две неприкаянные души, целыми днями бултыхаются в хлорированной воде. Они прыгают с вышки, расстилают махровую простыню на выгоревшей траве лужайки рядом с бассейном, где можно курить и есть, где взрослые целуются, не обращая внимания на изумленные взгляды десятилеток. Нина и Адриен всегда устраиваются под одним и тем же деревом, ложатся на спину и мысленно рисуют на небе картинки, а потом угадывают, что задумал другой. Они по очереди слушают один плеер на двоих, каждый, надевая наушники, меняет кассеты. Адриен предпочитает Niagara[22], Нина – Милен Фармер.

– Ты уже кого-нибудь целовал? – спрашивает она.

– В губы?

– Да.

– С языком?

– Да.

– Сдурела? Мне всего одиннадцать… А ты?

– Аналогично…

– По-моему, это мерзость и гадость, кажется…

Ко второй половине дня их глаза краснеют от воды и солнца, и Адриен провожает Нину домой, где их встречают кошки и собака Паола. У Пьера Бо сиеста, он всегда придавливает часок, перед тем как отправиться на почту и сдать недоставленные отправления.

Нина ведет Адриена в комнату без окон в глубине коридора.

– Не трусь, дед спит… Покажу тебе кое-что, но ты поклянешься моим здоровьем, что будешь молчать. Даже Этьену не скажешь.

Адриен дает слово.

На старом верстаке лежат три кожаных конверта. Нина открывает один из них, переворачивает. В помещении жарко, пахнет воском и пылью. Десятки писем и открыток с морскими видами рассыпаются по полу. Нина может часами разглядывать эти пейзажи. На обороте по большей части стереотипные слова: «Погода прекрасная, все хорошо, целую вас». Нине кажется, что там, где море, все всегда в порядке и плохой погоды не бывает.

– Пока дед дрыхнет, я утаскиваю несколько штук и… иногда читаю.

– Зачем?

– Ну, чтобы прочесть.

– Пьер в курсе?

– Ты рехнулся?! Нет, он ни разу не заметил – я сразу кладу их на место. Хочешь попробовать?

Адриен прикидывается тупицей.

– Попробовать что?

Нина берет пачку конвертов, разворачивает веером и выбирает несколько штук с адресами, написанными от руки. Счета и официальные бумаги ее не интересуют. Она протягивает «веер» Адриену.

– Закрой глаза и выбери наугад.

Он подчиняется, вытаскивает конверт, как фокусник карту. Нина выхватывает у него письмо и оказывается у двери прежде, чем он успевает открыть глаза.

– Пошли в мою комнату?

Она включает небольшой чайник, стоящий на прикроватной тумбочке, через несколько секунд подносит конверт к пару, вскрывает его и отдает письмо Адриену.

– Давай, читай вслух.

Адриену кажется, что он участвует в афере века, и он уже видит себя в исправительной колонии, где над младшими детьми издеваются типы похуже Пи. «Теперь я не только псих, избивший своего учителя, но и мошенник, читающий чужие письма». Сердце у него колотится как сумасшедшее, дыхание сбивается, он дрожит и крепко сжимает листок в побелевших пальцах. «Только бы Нина не заметила!»

Текст написан фиолетовыми чернилами, почерк изящный и нервный. Судорожно вздохнув, Адриен начинает читать:

«Мои дорогие дети!

Альпы шлют вам привет. Погода стоит прекрасная, хотя вечерами свежо. В дождь мы мерзнем, но в июле он, слава богу, редкость.

Мое лечение идет успешно, врачи хотят, чтобы я провела в санатории еще несколько недель. Надеюсь, что успею вернуться к началу учебного года. Вы ведь слушаетесь папу, правда?

Милый мой малыш Лео, ты повторяешь правила орфографии? Сибилла, детка, тебе нравится в летнем лагере? Воспитательницы милые?

Передайте папе, что я люблю его всем сердцем и очень скоро поправлюсь.

Мама».

Адриен возвращает письмо Нине, обратившейся в слух.

– Моя мать никогда мне не писала… – говорит она.

– Ты знаешь, где она живет?

– Нет.

– Ты что, никогда ее не видела?

– Ну почему, видела. Она много раз возвращалась. Наверняка клянчила деньги у деда. Последний раз она явилась в 1981-м. Мне было пять лет.

– И ты это помнишь?

– Кое-что. Мелочи. От нее пахло пачулями.

– Как ее зовут?

– Марион.

– Кем она работает?

– Без понятия…

– Почему ты называешь ее шлюхой?

Нина пожимает плечами.

– А твой отец? Кто он?

– Не знаю.

– Но дед знает?

– Похоже, что нет… А твой отец, Адриен, какой он?

– Женатый… Живет в Париже.

– Вы с ним видитесь?

– Редко… От него пахнет хлорофиллом… И он вечно жует гадкую жвачку. Ненавижу этот запах. Иногда он водит меня в ресторан… Это просто ужас, нам нечего друг другу сказать. Я жду десерта и задаю вопросы, которые придумываю накануне встречи. Иначе была бы не беседа, а сплошные паузы.

– Думаешь, у него есть другие дети?

– Понятия не имею.

– Может, у тебя есть сестра или брат.

– Может, и так.

– Он никогда тебе о них не рассказывал?

– Ни разу.

Снизу, от лестницы, раздался низкий голос Пьера Бо:

– Нина! Что ты там забыла?

Ребята подскочили от испуга. Нина молниеносным движением спрятала конверт под подушкой.

Адриен подхватил скейт под мышку и спустился поздороваться со стариком. Тот кивнул в ответ и произнес, очень серьезно:

– Мне нужно с тобой побеседовать.

Адриену стало не по себе, он решил, что дед Нины вознамерился отругать его за стычку с Пи. Он шел следом за ним на кухню и больше всего на свете боялся, что Пьер запретит ему общаться со своей внучкой. Это немыслимо, неприемлемо, невозможно!

Нина – свет очей Адриена. Вроде как сестра и в то же время не сестра, потому что они сами друг друга выбрали. Нина – очевидная несомненность Адриена. И плевать, что она ходит в мужской туалет (в женском всегда очередь!), крадет и читает чужие письма.

Пьер Бо закрыл за Адриеном дверь и несколько секунд молча смотрел на него. Нина совсем не похожа на деда – у старика серо-голубые глаза. Цвета линялого белья, на которое часто ругается мать Адриена, достав его из стиральной машины. Кожа у Пьера сильно загорелая, дубленая, как куртка Стива Маккуина на любимом постере Адриена. Езда на велосипеде делает свое дело. Старик хмурит лоб, вид у него очень серьезный, и у Адриена пересыхает рот. Еще чуть-чуть – и он почувствует себя как у доски в классе учителя Пи.

– Собираюсь купить подарок Нине на день рождения и решил с тобой посоветоваться… Мольберт и краски ей понравятся, как думаешь?

Адриен так изумился, что ответил с задержкой:

– Да.

– Точно?

– Мне так кажется.

– Тебе кажется или ты уверен? Она все рисует черным, вот я и подумал: может, краски разных цветов помогут ей увидеть мир по-другому?

10 декабря 2017

Вчера хоронили Джонни Холлидея[23].

Сестра Эммануэль, Мари Трентиньян, Нельсон Мандела, Кабю, Волински[24].

На что Нина, Адриен и Этьен потратили все эти годы молчания?

Троица не пела со Стромаем[25], не аплодировала Роджеру Федереру[26], не смотрела фильм «Амели», не оплакивала Майкла Джексона, Принца[27], Алена Башунга[28] и Дэвида Боуи.

«Слышал новости? Я только что узнал». Многое проговариваешь один раз и забываешь, выйдя за дверь.

Мужчина убил детей на школьном дворе. Разгромлен концертный зал. Ужас. Услышав подобное, нам бы следовало набрать номер телефона, спросить, все ли в порядке у близких и друзей, забыв о прошлых раздорах.

Нина, Адриен и Этьен разговаривали друг с другом тысячу лет назад. Мне хочется сообщить им, что завтра прокурор Макона созывает всех-всех-всех журналистов на пресс-конференцию по поводу дела о «машине из озера».

Я хотела бы, но не могу. Давняя песня Франсуазы Арди[29].

Пора ложиться спать, но я тяну время, слушая музыку, встаю и начинаю подпевать, воображая, что стою в центре арены стадиона, например Уэмбли.

На улице давно стемнело.

Я дома одна. Само собой разумеется. Tu l’as voulu…[30]

Сентябрь 1987

В первый учебный день в шестом классе они вместе пришли в коллеж Вьё-Коломбье.

Листок с распределением учеников по параллелям висел на пробковой доске. Они скрестили пальцы (на всякий случай!) и подошли удостовериться. Только бы не разлучаться!

Приговор немилосерден: Нина Бо и Адриен Бобен – 6 А, Этьен Больё – 6 С.

Увидев свою фамилию среди других, незнакомых, он почувствовал себя изгоем. Хотелось завыть в голос, разразиться рыданиями.

Адриен обратился в камень: он не желает верить в случившееся, но не может избавиться от подленькой мысли: «Нина будет принадлежать только мне! Целый год!»

Нина торопливо утирает рукавом новой куртки слезы ярости и разочарования. Нельзя позориться в первый же день на новом месте! Она приказывает бронхам уняться: «Никаких приступов сегодня, слышишь, тело?! Я тебе запрещаю, запрещаю, запрещаю…»

Нина надела толстовку, джинсы с прорехами и белоснежные кеды, на спине у нее ранец – почти пустой.

Этьен снимает свитер. Слишком теплый. Он оделся не по погоде. Убирает волосы со лба. Опускает голову. У него идеальный профиль – Нина могла бы рисовать его жизнь напролет. Этьен переходит из детства в отрочество, и между его лицом и телом возникла дихотомия. Он высокий, крепкий, спортивный, а черты лица только что не девичьи. Еще одно забавное несоответствие – классический стиль в одежде и значок панк-рок-группы Bérurier Noir[31] на джинсовом рюкзаке.

Адриен приглядывается к будущим соученикам: все намного крупнее его, а кое-кто из третьеклассников вымахал аж до метра восьмидесяти. На огромном пространстве двора он чувствует себя муравьем, вырядившимся в джинсы, белые кеды и черную кожанку, подарок «предка». Куртка куплена по его наводке: он вырезал из журнала фотографию Дейва Гаана – солиста Depeche Mode – и послал отцу с припиской: «Хочу такую же в подарок к началу учебного года. Спасибо…»

Он смотрит на здание коллежа со множеством окон, на каждом корпусе выбито имя поэта: Превер, Бодлер, Верлен, Гюго. Женских, кстати, нет, возможно потому, что они сами по себе – воплощенная поэзия.

Адриен оборачивается, бросает взгляд на Нину. Все верно, любая женщина – беззвучная поэма.

Все остальные ученики расходятся по классам.

Трое друзей застыли перед доской объявлений и как будто ждут чуда. Вот сейчас появится человек и скажет: «Ошибочка вышла, будете в одном классе…»

– Ладно, я пошел, – небрежно бросает Этьен. – Встретимся на перемене, у столовой… Подождете меня, если что…

Он поворачивается спиной к Нине и Адриену и больно прикусывает щеку. «Проклятый список. Только бы не разреветься при всех! – Ему нужно в корпус Гюго, в аудиторию № 12. – Черт, опаздываю…» Этьен сглатывает кровь.

Классная – уродливая дылда в очках, скособоченная жертва сколиоза – будет вести у него английский. У такой не забалуешь, она сразу объясняет, что к чему и почем:

– Мне платят и будут до пенсии платить жалованье за преподавание. Если намерены работать, будем жить дружно. В противном случае займите места в задних рядах и дышите спокойно. Отныне вы – не моя забота.

Итак, начнем… Первым делом следует найти хорошую ученицу. Прилежных девчонок сразу видно по серьезному лицу, по манере держаться, даже по одежде. Этьен садится рядом с выбранной кандидаткой. Она кажется ему знакомой, наверное, они вместе учились в подготовительном классе. Девочка улыбается. Все девчонки улыбаются. Да, точно, ее зовут Эдвиж Томассен. Умница. Он может списывать у нее во время контрольных и экзаменов. Нужно будет повторить маневр на всех занятиях. Постараться приклеиться к Эдвиж намертво.

Этьен всегда дурил голову матери, изображая прилежного ученика, а сам мошенничал. Арсен Люпен, король прогульщиков, вот он кто. В прошлом году ему было совсем легко – он «доил» Нину, а годом раньше – Орельена Биссе. Уже в детском саду Этьен присваивал рисунки соседа по парте. И дело не в том, что он сам ни на что не годится, ему просто не хватает прилежания и увлеченности, не то что на скейте или за синтезатором.

Теннис он бросил. Сослался на слишком плотное расписание занятий в коллеже. «Время остается только на музыку…»

Сколько раз отец внушал Этьену: «Бери пример с брата!» Марк Больё, одержимый идеей соревновательности, твердил: «Хочешь стать лучшим, золотым медалистом, работай как каторжник!»

Луиза, младшая сестра Этьена, пошла по стопам первенца семьи Поля-Эмиля, а «номер второй» получился этаким середнячком и отпетым бездельником.

Сколиозницу зовут мадам Комелло, она несколько раз произносит свое имя по слогам – для непонятливых. Интересно, чем сейчас заняты Нина с Адриеном, кто достался им в преподаватели? Неужели страхолюдина вроде Комелло? Они сейчас рядом друг с другом. Они вместе. Сидят за одной партой, если, конечно, не опоздали и не явились к шапочному разбору. Втайне Этьену этого хочется, и он в наказание щиплет себя за ладонь. «Боже, если Ты существуешь, сделай так, чтобы Нина и Адриен оказались в разных рядах! Во имя справедливости! Когда мы снова воссоединимся, будем на равных».

Занятия следуют одно за другим, и до ланча они несколько раз встречаются в коридорах. Этьен чувствует себя как малыш, который бросает последний тоскующий взгляд на родителей, прежде чем сесть в автобус и отправиться в летний лагерь. Он потерялся, утратил ориентиры и не хочет ничего ни с кем обсуждать. Незачем смешиваться с массой.

В полдень они сходятся в столовой. Ждут друг друга у стола с подносами, по очереди наполняют тарелки. Сравнивают расписания.

Ура, в ближайшие дни многое совпадает!

После пяти вечера жизнь входит в привычную колею. Они идут к Нине либо к Адриену, слушают депешмодовскую «Больше никогда меня не подводи»[32] и пьют горячий шоколад, потом устраиваются за столом и начинают заниматься. Или делают вид, что занимаются. Такой способ они придумали, чтобы не расставаться после коллежа. Если заниматься усердно, к ним станут относиться серьезно. Если заработают хорошие оценки, дойдут до бакалавриата вместе и устроят так, чтобы сдавать один и тот же экзамен, значит, в лицее в любом случае окажутся в одном и том же списке.

Этьен ждет, когда Адриен или Нина закончат работу, и переписывает все в свои тетради. Заменяет разве что несколько слов.

Он сидит рядом с друзьями и читает комиксы или Rock&Folk[33]. В домах друзей Этьен всегда садится так, чтобы оказаться напротив двери в комнату, и никогда не поворачивается к ней спиной. Таким образом, если возвращается Жозефина или почтальон, он успевает склониться над тетрадкой или учебником.

Ни Нина, ни Адриен не упрекают друга за лень, они словно бы платят по`дать за его несправедливую участь, понимая, каково это – оказаться в другом классе. На всякий случай Нина каждый раз велит ему прочесть и вникнуть, «а то мало ли что…».

– В каком смысле? – интересуется он.

– В прямом, – неизменно отвечает Нина, – я могу умереть во время приступа астмы, а ты останешься невеждой.

Иногда их классы грузятся в школьный автобус, и они едут на экскурсию в замок или аббатство. Этьен приходит заранее, чтобы занять три места рядом в последнем ряду. Никто не протестует – не хотят связываться с крепышом. Дорога редко занимает больше часа, но никто не отнимет у них эти шестьдесят минут.

Он воистину несносен для Этьена, этот год за пределами «священного треугольника».

9 июня 1988

Мучения закончатся через несколько недель.

Они открывают для себя третий альбом группы Indochine[34] на празднике по случаю двенадцатого дня рождения Этьена.

Человек тридцать подростков расселись на роскошных белых кожаных диванах, которые Мари-Лор Больё от греха прикрыла простынями. Учащиеся шестого и пятого классов пока что не решаются танцевать. Девочки жмутся друг к другу, мальчики сбились в кучу. Они сейчас отталкиваются, как вода и масло, но очень скоро все изменится.

Этьен раздал приглашения ребятам из разных классов, чтобы рассеять идиотские подозрения родителей насчет неразлучной троицы. Он случайно подслушал, как отец высказался о его дружбе с Ниной и Адриеном: «В их отношениях есть что-то нездоровое…»

Что значит нездоровое? Этьен проконсультировался с Ларуссом, но понял не все, он вообще редко дочитывает текст до конца, а со словарем и пытаться бы не стал, вот и нашел простое решение. Пусть теперь отец заткнется насчет «нездоровья»!

Луиза, младшая сестра Этьена, очень на него похожа – та же белая кожа, те же голубые глаза, нос и рот. Ей одиннадцать, и на вечеринке она сидит в углу и не высовывается. Раньше Этьен воображал, что он не сын Марка, потому тот его и не любит, что мать согрешила между старшим сыном и младшей дочерью, но теперь, глядя на Луизу, понимает, что ошибался: вряд ли их мамаша вляпалась дважды с одним и тем же мужиком.

Натан Робер принес, спрятав под курткой, бутылку виски и теперь наливает по глотку в каждый пластиковый стаканчик. Большинство впервые пробуют спиртное.

Надеж Солер из 6 Б (она очень нравится Нине, потому что все время улыбается) спрашивает:

– Ты с Адриеном или с Этьеном?

– В каком смысле?

– Ты с ними целуешься? Вы тискаетесь? Как это получается втроем?

Нина ошеломлена вопросами.

– Да ты что… Ничего подобного не было… Мы этим не занимаемся.

Надеж явно не верит словам Нины, но ей все равно. Она идет танцевать. Несколько девчонок следуют ее примеру. Все напевают: Such a shame…[35]

Нина отказалась пробовать виски с Натаном, но теперь наливает немножко в стакан с кока-колой, делает глоток – и находит вкус отвратительным. Таким же противным, как то вино, что она один раз допила из стакана деда. Все-таки алкоголь – ужасная мерзость!

Она наблюдает за танцующим Этьеном. Он хорошо двигается и выглядит красавчиком, все девчонки на него пялятся. Кто не скрываясь, кто исподтишка. Сам Этьен как будто отсутствует, в этом году он вообще не выглядит счастливым. Наверняка из-за того, что их разделили.

Почему они так любят друг друга? Она выйдет замуж за одного из них, когда они вырастут? Да никогда! Они ковыряют в зубах, не стесняясь друг друга, не запираются в туалете, не комплексуют, если сталкиваются утром неумытыми. Прижигают прыщи и лечат болячки друг другу, могут запросто сказать: «Ты воняешь, иди почисть зубы…», «Ненавижу эти твои шмотки», «Тебе пора выщипать усики, ты же не бородатая женщина!»… Их манера разговора и реакции типичны для супружеской пары со стажем, они ревнуют, если один из троицы «смотрит на сторону». Нина знает, что она соединительное звено, но никак не возлюбленная. Ни для Этьена, ни для Адриена. Первый считает ее сестрой, второй – идеальным недостижимым существом.

От слов Надеж и виски у Нины кружится голова. «Ты с ними целуешься? Вы тискаетесь? Как это получается втроем?» Она вспоминает «урок» Этьена, продемонстрировавшего им с помощью пальцев и языка, что они должны будут делать в тот день, когда влюбятся и решатся на тактильный контакт. Сам он уже все попробовал с Солен Фолк, второгодницей из 4 Д. Адриен спрашивает, завороженно глядя на друга: «А язык нужно поворачивать по часовой стрелке?»

Нина размышляет о любви с детства, а о любви физической уже несколько месяцев. О такой любви говорится в чужих письмах, которые она продолжает тайком читать. На память приходит последнее, читаное-перечитаное. Она знает, кому оно адресовано, прочла фамилию на конверте. Это мать одной соученицы Этьена. Нина каждый день видит женщину в машине на парковке коллежа, она ждет дочь и слушает радио, а иногда опускает стекло, закуривает и смотрит на небо.

«Хочу раздевать тебя – как в прошлом году. Снимать все лишнее, чувствовать под рукой твое горячее естество, доставлять тебе удовольствие. Почему ты переходишь на другую сторону, когда мы встречаемся на улице? Зачем ты так делаешь? Ответь мне. Скажи хоть что-нибудь. Подай знак. Любой».

«Доставлять удовольствие». Нина не переставая думает об этих словах. Ее мать наверняка испытывала такое. Только и делала, что испытывала. Предпочла это дочери.

Нина открыла для себя наслаждение одна, в собственной постели. Искала жара тела, терлась о простыню, и наконец однажды вечером голова закружилась, спина выгнулась, ее пронзило ликование. Это было лучше, чем вода в бассейне.

Нина пока не заговаривает с Этьеном и Адриеном о физической любви. Разве что о поцелуях с языком. Она предчувствует, что настанет такой день, когда они больше не смогут проводить вместе все свободное время. Очень скоро их потянет к взрослым девчонкам из 4-х классов, захочется ласкать их там. Это неизбежно случится, и они бросят ее за ненадобностью.

Сейчас оба еще маленькие. Ребята ее ровесники, но они все равно младше. Девочки взрослее с рождения.

Нина чувствует, как увеличивается ее грудь, а у Адриена с Этьеном еще ни один волосок на подбородке не вырос, и возбуждают их больше всего музыка и скейт.

Грудь доставляет болезненные ощущения, и Нина носит широкие толстовки и свитера, чтобы мальчишки не заметили, как она меняется. Ее запах, волосы на лобке, желания, мысли – признаки вершащейся внутри революции. Нина хотела бы вернуться в детство, снова стать маленькой и пить на ночь теплое молоко. До чего же тяжко взрослеть, меняться, приспосабливаться! Слава богу, у нее есть рисование. Рисуя линии и воспроизводя на бумаге черты любимых лиц, она отгоняет от себя страх перед неизвестным. Рисовать – все равно что играть в баскетбол, не нужно ни о чем думать. С карандашом в пальцах она превращается в существо со множеством жизней, каждый готовый рисунок – одна из них. Чье-нибудь лицо. Профиль. Улыбка. Пейзаж. Она начала работать красками. С кистью справляться труднее, чем с угольным карандашом, с ним у нее тактильный контакт, а с живописью лучше держаться отстраненно, точности требуется меньше. И цвет она не любит. Не знает, как управиться с красным или синим.

Все танцуют под «3-й пол»[36] – сингл Indochine. Нина находит Этьена.

Жарко, душно, пахнет спиртным, тела не слушаются… Они просто неуклюжие дети, поющие хором:

10 декабря 2017

Кто-то открывает дверь. Нина не реагирует, думает, что это Кристоф или кто-то из волонтеров решил выпить кофе. Она каждое утро варит на всех. Ей сейчас не до кофепития, нужно проверить счета.

– Добрый день, мадам, я звонил вам вчера и вот пришел посмотреть на собаку… На Боба…

Мужчина один, и это редкость. Обычно на смотрины являются женщины или родители с детишками.

Нина надевает на лицо подобающую случаю улыбку. Клиенты не каждый день являются в приют.

Она встает, протягивает руку. Пожатие у него крепкое, это хорошо. Мужчина высокий и чем-то напоминает Этьена, тот уже в шестнадцать вымахал до метра восьмидесяти двух.

– Я Ромэн Гримальди.

– Очень приятно, я Нина Бо, управляю приютом.

Нина смущена: впервые на ее памяти потенциальный усыновитель выглядит обаятельным. Он не похож на других, а она была свято уверена, что за семнадцать лет работы все видела, слышала и пережила.

Ромэн немного похож на друзей Адриена. Тех, кто окружал его в Париже. Артистичных, блестящих. Элегантных. Не тип из дома по соседству.

Нина прекрасно знает, что от нее самой давно пахнет только мокрой псиной. Короткая стрижка намного практичнее длинных волос, а о том, чтобы краситься, и речи нет, если день начинается с уборки собачьих какашек в боксах. Вещи, которые она носит, больше всего напоминают военную форму: цвета́ – хаки или размытый коричневый, одежки удобные и ноские. Обувается она исключительно в резиновые сапоги, ногти на руках стрижет коротко. Маникюр – для другой жизни, других женщин.

Нина ведет посетителя к вольеру Боба под моросящим дождиком.

Ромэн Гримальди бросает виноватые взгляды на лающих из-за решеток псов. Чужак, явившийся в приют, должен иметь закаленное сердце – на выгребную яму человечества смотреть нелегко. Сотрудники приюта видят все иначе. Животные в безопасности, они накормлены-напоены, их ласкают и каждый день выгуливают. О собаках заботятся, лечат, когда они заболевают. А еще с ними разговаривают, как с сокамерниками, гребцами на рабской галере или невезунчиками, попавшими в отвратный летний лагерь, где ждешь только окончания смены.

– У вас есть породистые собаки? – интересуется Ромэн.

Плохой вопрос. Здесь ему не питомник и не зоомагазин! Нас не волнует ни родословная, ни красота. Мы живем среди бастардов. Голубые глазки и белая шкурка попадаются редко.

– Здесь сельская местность. Я видела всего несколько породистых псов, все были охотничьи – сеттеры, спаниели, легавые или фокстерьеры… Но они стоят дорого, и их к нам не пристраивают, стараются продать. Или поменять на другую породу… Вы видели фотографии Боба на сайте?

– Да.

– Он хороший мальчик. Вы когда-нибудь усыновляли собаку?

– Вообще-то, я всегда так поступал.

Нине нравится ответ.

– Живете в наших краях?

– Меня перевели в Ла-Комель, я новый директор коллежа Жоржа Перека.

Коллеж… Нина вспоминает свой, который только что снесли. Ей не грустно, прошлое оно прошлое и есть.

– У вас есть другие животные?

– Старый кот. Радий.

– Как он уживается с собаками?

– Привык. Радию семнадцать лет, он почти все время спит.

Нина открывает бокс, попросив Гримальди подождать снаружи. Она никогда не пускает внутрь чужих людей. Боб подходит, виляя хвостом. Маленькая черная дворняжка, помесь фокстерьера с кокером.

– К тебе гость, парень, – тихим голосом сообщает Нина.

Она наклоняется, гладит песика по жесткой шерсти. Ромэн начинает беседу из-за дверцы:

– Привет, у тебя симпатичная морда…

Боб не смотрит на человека. Нина надевает на него ошейник, пристегивает поводок.

– Давайте пройдемся и посмотрим, как он будет вести себя с вами.

– Думаете, у меня есть шанс понравиться Бобу?

Нина улыбается.

– Да, но Боб застенчивый и сразу незнакомым людям не доверяется.

– Он напоминает моего первого пса, из детства. На сайте я сразу положил на него глаз. Сколько ему?

– По мнению ветеринара – восемь лет.

– Вы знаете, откуда он взялся?

– Нашли в коммуне поблизости… Четыре года назад.

– Почему никто его не выбрал?

– Наверное, он ждал вас.

Они идут рядом, Нина отдает поводок Ромэну на пустыре, прилегающем к приюту. Он тоже ничейный, совсем как собаки, которых тут выгуливают.

– Вы живете один? – спрашивает Нина.

– Да.

– У вас дом или квартира?

– Дом. С садом.

– Продумали, как организуете свой день, когда появится Боб?

– Собираюсь брать его с собой на работу.

– В коллеж?

– Да. Именно поэтому я не хочу щенка. День Боб будет проводить в директорском кабинете, а на большой перемене я смогу его выгуливать.

– Вы имеете право так поступать?

– Да, в Марн-ла-Кокет я всегда ходил на работу с собакой.

– Почему переехали?

– Захотелось поменять обстановку… Какие формальности нужно соблюсти, чтобы забрать Боба?

– Заполнить бумаги. Приходите завтра.

– А плата?

– Боб старичок, так что дадите, сколько решите.

– А если бы он был молодым песиком?

– Четыреста евро. За кота – триста. Сюда входит стоимость вакцинирования, стерилизации, идентификации породы и всего прочего, то есть корма и других услуг.

– А сегодня нельзя его забрать?

– Нет. Боб должен побывать на осмотре у ветеринара, иначе никак.

В животе у Нины порхают бабочки, она искоса поглядывает на Боба и благодарит собачьего бога. Пес наконец покинет приют.

Она останется.

Нине семь лет. Июньское воскресенье. Из радиоприемника льется голос Жан-Жака Гольдмана[37], он поет «На краю моей мечты»[38]. Погода прекрасная, и девочка предвкушает приключение. Накануне дедушка сказал ей: «Завтра мы кое-куда поедем, это будет сюрприз для тебя».

Она надела красивое платье и новые туфельки, заплела две косички и закрепила их «корзиночкой» заколкой-маргариткой.

Они уже больше часа едут на синем «Рено 5». Дед выглядит как заговорщик. «Куда мы едем?» – гадает сидящая сзади Нина. «Вот исполнится тебе десять лет, будешь ездить рядом со мной на пассажирском месте…» – не раз обещал внучке Пьер Бо.

Первый щит с названием Нина видит километров за тридцать до финиша. «Паа… звериный парк развлечений…» – читает она, подпрыгивает от радости и восклицает: «Я догадалась, дедуля!»

Чем они ближе, тем больше на обочинах дороги фотографий, наклеенных на большие яркие панно. Нина в нетерпении, она предвкушает удовольствие, и Пьер Бо довольно улыбается. Затея удалась.

Местные жители называют парк раем, здесь есть манежи, маленький поезд, курсирующий по кругу, картошка фри и сладкая вата. Тут живут невиданно прекрасные звери: бегемоты, хищные кошки, слоны, волки, обезьяны, жирафы.

Нина попадает в гущу событий, кто-то хохочет, кто-то плачет, дети капризничают. Она прижимает к себе мяч и разглядывает людей, как другие – животных. Нина любит держаться поодаль и видеть «общий план».

Дед сжимает ее ладошку в своей большой руке, она в безопасности, но чувствует себя плохо. Голова разболелась, в животе тяжесть, ноги вдруг устали. С чего вдруг? Народу слишком много? Жара виновата? Или все дело в том, что рядом нет родителей? Всех ее ровесников в парке «пасут» мать с отцом. Она то и дело слышит: «Мамочка, иди скорей сюда!», «Папа, смотри!». Нина никогда не произносила этих слов. Ей кажется, что все животные в вольерах и за стеклянными стенками загонов похожи. В неволе повадки и взгляд становятся похожими.

Черная пантера расхаживает по клетке, держа в зубах детеныша, как будто ищет выход, а посетители завороженно наблюдают. Спрятаться негде. Ее поймали, подчинили, засунули за решетку людям на потеху.

Нина чувствует ужасный стыд. То, что веселит окружающих, вводит ее в ступор. Она еще слишком мала и не способна понять природу своих ощущений, но чувствует себя другой. Душа глухо рычит, сердится, тоскует.

В вагончике поезда становится легче, и Нина засыпает, прислонившись к плечу деда, переживания утомили и вымотали ее.

– Хочешь напоследок сходить к волкам? – спрашивает Пьер, поглаживая огромной теплой ладонью хрупкие пальчики.

– Нет, я боюсь.

Это неправда. Ни одно животное не способно напугать девочку.

Они занимают места в машине, Пьер поворачивает ключ в зажигании. Нина счастлива, что страшное место осталось за спиной.

– Понравилось?

– Да, спасибо, дедуля.

– Кто лучше – жираф или львы?

– Поезд.

– Почему?

– Он свободен и едет куда хочет.

Июль 1988

Троица переходит в пятый класс. Они взяли немецкий вторым «живым языком», чтобы наверняка оказаться вместе. Их лейтмотив: не разлучаться больше никогда. Язык Гёте добровольно выбирают редкие отличники, остальные предпочитают углубленный английский или испанский.

Сначала родители Этьена воспротивились, заявили: «У тебя не тот уровень!» – но все трое заучили наизусть аргументы для спора с предками. «За немецким будущее. Классный руководитель говорит, что с точки зрения этимологии нет ничего лучше. По статистике, все, кто выбирает немецкий, прогрессируют по другим предметам, это двигатель мотивации, он укрепляет физическую и умственную выносливость… Если встречу Клаудию Шиффер, хочу пообщаться на ее родном языке».

Они в бассейне. Все девчонки-ровесницы поглядывают на Этьена, а он выпендривается, проплывает двадцать пять метров, забирается на тумбу № 3 – ту, что в центре, – потягивается и ныряет идеально выверенным движением, долго плывет под водой, поднимается по лесенке и снова ныряет. Этьен загорел до черноты, у него стройное мускулистое тело, а роста в нем уже метр шестьдесят.

Нина смотрит в небо с редкими кудрявыми облачками, мысленно собирает их в кучу, «лепит» из них пастушью собаку. Солнце пылает, жжется, как огонь. Ей хорошо.

Адриен с задумчивым видом держится за бортик, время от времени погружается с головой, чтобы охладиться.

Через две недели Этьен отбудет в Сен-Рафаэль, и они с Ниной снова останутся вдвоем.

«В следующем году поедем вместе! – обещает Этьен. – Родители почти согласились. Условие одно: повысить на два пункта средний балл…»

Когда тебе двенадцать, «будущий год» кажется очень далеким, но Нина мечтает увидеть море и надеется, что спустя «вечность» это случится. Придется помочь Этьену. Ради осуществления мечты.

– Жрать хочу! – заявляет вынырнувший Этьен.

Они идут на террасу, стелют полотенца, чтобы не обжечься о сиденья железных стульев.

Этьен заказывает и платит за три порции картошки фри и кетчуп.

Наступил час сиесты. Утренние посетители, взрослые и пенсионеры, разошлись по домам или вернулись на работу. Дети появятся после двух. У воды осталось несколько расслабленных жарой подростков, они мажутся солнцезащитным кремом, девчонки смеются, принимая позы на надувных матрасах, мальчики тренируют прыжки.

Их тела изменились. Они выросли, окрепли. Этьен и Адриен вдруг обнаружили, что у Нины под лифчиком есть грудь, и таращат глаза.

– Больно? – шепотом спрашивает Адриен.

– Терпимо… – лаконично отвечает Нина.

Этьен и бровью не повел. Он уже регулярно флиртует – так, не всерьез, накоротке, общается с каждой новой девчонкой пару дней. В первый выглядит влюбленным, во второй – свободным от всех чувств.

Нине нравится один ученик из третьего класса, некий Жиль Бернар, угловатый дылда, который курит сигареты и бывает в клубах. Нина считает, что он похож на Ришара Анконину[39], никто другой этого не замечает. Они слова друг другу не сказали, только переглядываются в коридорах коллежа или в столовой. В следующем году он будет учиться в профессиональном лицее, и она его больше не увидит. Нина ходит по улицам Ла-Комели в надежде на встречу. Жиль Бернар не получает никакой почты, а его родителям приходят только скучные счета. Нина чувствует себя невезучим старателем, жаждущим найти самородок и вечно находящим пустую породу… среди пачек почтовой корреспонденции.

Этьену неизвестно тайное увлечение Нины, ее секрет знает только Адриен, и это их сближает.

Этьен уезжает в Сен-Рафаэль, а его друзья крадут у Пьера Бо все больше писем и открывают для себя повседневную жизнь горожан Ла-Комели и их респондентов. Люди обсуждают погоду, описывают подрастающих внуков.

Нина не сразу распечатывает конверты, сначала она их нюхает, закрыв глаза, пытается вычислить хранящийся внутри секрет и чаще всего бывает разочарована: авторам писем недостает воображения, или они не умеют любить.

Возвращается Этьен, и они заканчивают лето вместе, между бассейном, музыкальным подвалом и комнатой Нины, где она их рисует.

Этьен стал еще выше. Они сидят втроем на бортике большого бассейна, сосут леденцы и рассеянно наблюдают за купальщиками.

Нина стянула волосы резинкой в конский хвост. Как и каждое лето, ее смуглая кожа совсем закоптилась, а глаза еще больше почернели.

Адриен ненавидит свою слишком белую кожу, не поддающуюся солнцу, зато краснеющую, как рак в кипятке.

– В Сен-Рафаэле я кое с кем переспал, – внезапно роняет Этьен будничным тоном.

– По правде? – изумляется Нина.

– Угу… Было странно. Ей шестнадцать. Она легла на меня. Была вся горячая. Ну, кожа как при температуре. Обожгла меня, и я закрыл глаза, но все-таки сделал это.

– Приятно было?

– Влажно… и пованивало.

Они смеются. От смущения, любопытства, жадного желания узнать заветное. Вопросы сыплются один за другим, Нина и Адриен захлебываются словами, перебивают друг друга.

– Где ты это сделал? – спрашивает Адриен.

– Не где, а куда, болван!

Они смущенно хихикают.

– Не я болван, а ты идиот! Я имел в виду в постели, в твоей комнате?

– Нет, на пляже, так все поступают.

– При людях?! – восклицает Нина.

– Не-а… Ночью. Вокруг ни одной живой души не было.

– Ты влюбился?

– Вот еще…

– Тогда зачем?

– Нужно когда-то начинать… Зато я больше не девственник.

– Как ее зовут?

– Синтия.

– Имя как у актрисы какой-нибудь… Вы давно знаете друг друга?

– С детства. Встречаемся там каждый год.

– Она тебя любит?

– Понятия не имею.

Все трое погружаются в свои мысли, потом Нина нарушает неловкое молчание:

– Я лягу только с тем, в кого влюблюсь…

– Ты девчонка, это другое дело, – философским тоном заявляет Этьен.

– Почему? – изумляется Адриен.

– Все девчонки ужасно романтичные. Особенно Нина.

– Она получила удовольствие?

Этьен краснеет. Они впервые говорят о сексе так откровенно, Нина впервые задает вопрос в лоб, что кажется ему ужасно грубым.

– Ну, не знаю… Дышала шумно.

Они начинают хохотать как дети, жаждущие поскорее вырасти, несмотря на счастливое детство.

Теперь они застряли между Les Bons Becs[40] и будущим. Между глупостями и ломающимся голосом. Между велосипедными спицами, по которым задорно стучит картонка, и мечтами о долгих прогулках на мотоцикле.

11 декабря 2017

Нина ставит свой велосипед у приюта, здоровается с волонтерами Жозефом и Симоной, ждущими у ограды.

Румяный коротышка Жозеф, рабочий на пенсии с вечной сигаретой в углу рта, которую он закуривает через раз. Сын Симоны погиб в автомобильной катастрофе, так что выгул приютских собак – способ не сойти с ума и жить дальше. Поводки заставляют ее держать спину прямо. Брошенные животинки для Симоны что трость для инвалида.

Нина перевидала много добровольных помощников. Люди приходят и уходят, меняются в эклектичном дефиле. Каменщики, сиделки, домохозяйки, вдовцы, просто старики, «проблемные» парни и девушки. Одинокие и слишком чувствительные люди вычищают клетки, латают решетки и пытаются излечиться, воспрять духом. Здесь бедняги всех сортов знакомятся, пьют горячий кофе, заводят споры-разговоры, чинят крышу, а потом исчезают, потому что им стало лучше, они переезжают, женятся, выходят замуж. Некоторые признаются: «Все это слишком тяжело…», «Поздно, уже ничего не изменишь» – и испаряются, как не было.

Сегодня утром у Нины встреча с Ромэном Гримальди. Сегодня утром уйдет Боб.

Всякий раз, когда из приюта забирают кота или собаку, каждый сотрудник мысленно празднует счастливое событие. Дни усыновления совершенно особенные: один глаз плачет по животному, к которому неизбежно привязываешься, а второй улыбается, ведь еще чьему-то одиночеству пришел конец. Вот и Боб обрел хозяина. Человек выдерживает игру в жизнь только благодаря подобным святым моментам.

Ромэн ждет Нину перед дверью кабинета. Они обмениваются рукопожатием и вместе заходят внутрь. «От него по-прежнему вкусно пахнет…»

Мужской аромат завораживает Нину, она вспоминает мужа, каким тот был в самом начале. «Все решает обоняние», – думает она.

– Я подготовила все бумаги, и через месяц Боб официально станет вашим псом.

– А пока он не мой?

– У вас есть месяц, чтобы сдать его назад.

– С какой стати?

– Да мало ли… Усыновление подобно женитьбе, любой может захотеть развестись в первый же год.

– Такое часто случается?

– Нет, редко, и все-таки… Бывает так, что собаку возвращают, потому что она не оправдала ожиданий.

Симона заводит в кабинет Боба, кивает Ромэну, буркает: «Он хороший песик, позаботьтесь о нем…» – протягивает ему поводок и оставляет их.

Раньше Симоне дела не было до животных, она, конечно, ни одному живому существу не причинила бы вреда намеренно, но в упор их не замечала.

За два дня до похорон сына Симона пришла к нему на квартиру за одеждой и познакомилась со старой собакой, которую подобрал Эрик, никому не сказав ни слова. Она вспомнила, что ее мальчик всю жизнь мечтал завести пса, но ему не позволяли. Она не позволяла. Симона с собакой долго смотрели друг на друга, в их глазах стыла одинаковая жгучая тоска. Животное поняло, что хозяин не вернется, Симона сыграла роль утешительницы – и утешилась сама. Когда душа псины отлетела в звериный рай, Симона пришла к Нине и заявила: «Я должна выгуливать ваших собак!» – и в тот же день получила работу. Знакомы они не были, а вот с Эриком учились в одном лицее. После похорон она всегда видела его мать с собакой на поводке, они бродили по городу с вечной спутницей Печалью. Нина считала эту женщину еще одной жертвой жестоких обстоятельств и не могла отказать ей, хотя предвидела, что той будет нелегко справляться с болезнями, старением и смертью обитателей приюта.

– Я восхищаюсь тем, что вы делаете, – говорит Ромэн Нине, подписывая бумаги.

– Взаимно… – отвечает она. – Наверное, непросто руководить коллежем?

– Труднее всего не с учениками, а с родителями.

Она улыбается. Он протягивает ей чек.

– Вы не обязаны.

– Знаю.

– Благодарю от имени четвероногих… – Нина смеется.

Ромэн ведет Боба к машине, открывает пассажирскую дверь, устраивает нового друга на переднем сиденье и обещает:

– Я буду держать вас в курсе нашей жизни.

Нина фотографирует Боба на телефон, Гримальди машет ей рукой и уезжает, она еще несколько секунд стоит на месте, чувствуя запахи бензина и мокрой собачьей шерсти, потом возвращается в кабинет и размещает на сайте снимок счастливчика. Подпись БОБ УСЫНОВЛЕН украшена сердечком.

10 ноября 1989

Они в четвертом. Первое занятие дня. Та же конфигурация, что в классе мсье Пи. Нина сидит рядом с Этьеном, Адриен – сзади, смотрит на ее затылок. Она постриглась и теперь чуть-чуть напоминает мальчишку. Адриену не слишком нравится ее новый стиль. Нина начала подводить глаза карандашом, но делает это неумело – взгляд кажется слишком мрачным. Этьен сказал: «Уродство какое-то…» Она ответила: «Что с тебя взять, ты же не рокер…»

Преподаватель немецкого мсье Шнейдер входит в класс, и по его взъерошенному виду мгновенно становится ясно: произошло нечто невероятное. Все умолкают и устремляют взгляды на Шнейдера. Он человек сдержанный, даже робкий, его голова «утоплена» в плечи, как будто по макушке ударили кувалдой. У него тихий голос, которым он больше двадцати лет терзает слух учеников. Странно, но у мсье Шнейдера рюкзак за плечами. Он что, пришел проститься перед отъездом?

– Eins, zwei, drei, die Mutter ist in der Küche…[41]

Обычно все продолжают болтать, когда он появляется в классе, но сейчас все иначе. «Наверное, этот чудик выпил, – думает Нина. – Вон как глаза блестят…» Шнейдер открывает портфель, и книги валятся на пол. Ученики хохочут. Их всего пятнадцать, собранных в группу из пятых и четвертых классов.

Учитель поднимается на кафедру, делает глубокий вдох и заявляет торжественным тоном:

– Meine lieben Kinder, ich habe gute Nachrichten, eine Nachricht, die das Gesicht der Welt verändern wird: die Berliner Mauer ist gefallen[42].

Ноль реакции! Никто не понял ни одного чертова слова! Шнейдер впервые обратился к ним на немецком не по теме урока, а просто так.

Дальше – больше, действия преподавателя повергли коллежан в полное изумление. Они бредят? Это сон наяву? Мсье Шнейдер достал из рюкзака четыре бутылки шампанского и откупорил одну за другой, смеясь и нелепо вскрикивая. Им овладело веселое безумие, что совсем выбило его питомцев из колеи. Учащиеся ненавидят строгие школьные порядки, но именно рамки этих порядков дают им уверенность в надежности бытия. Преподаватель расставляет на столе пластиковые стаканчики и начинает разливать вино, выкрикивая фразу на немецком:

– Lang lebe die Freiheit![43]

Первый глоток все делают в 09:00, и Шнейдер радостно чокается с каждым.

«Стены позора больше нет, – говорит он. – Германия снова едина, во что трудно поверить, так вершится история, это невероятно чудесно, никто и не надеялся!» Наконец-то ученики понимают, что в состояние транса мсье Шнейдера повергло падение Берлинской стены. Он рассказывает, захлебывается словами, вдруг начинает лить слезы над теми, кто погиб, пытаясь вырваться на свободу. Нина спрашивает: «У вас там родственники? С какой стороны?» – и он отвечает, потрясенно запинаясь на каждом слове, что его родители жили в Восточной Германии.

Выпив два стаканчика и не закусив даже орешком, Шнейдер без стука врывается в другие аудитории и приглашает всех коллег и учащихся отпраздновать вместе с ним великое событие. В 10:00 на четвертом этаже коллежа Шарля Бодлера двести человек слушают или танцуют под «Африканское регги» Нины Хаген[44] – мсье Шнейдер вставил кассету в рабочий плеер, которым пользуется на уроках грамматики. Песню он заводит в режиме «нон-стоп», танцует, как молодой, и выкрикивает:

– Lang lebe die Freiheit! – и приглашает всех без разбора, и кружится, кружится…

Этьену впервые интересно в школе. Пусть рушатся все стены в мире!

Ребята и представить не могли, что их учитель немецкого слушает Нину Хаген, а в крови у него плещется хоть унция фантазии.

Этим утром Адриен осознает, что из свободы воспоследует безудержная радость, преображающая лица и тела.

Вечером они с матерью смотрят по телевизору новости, и Жозефина то и дело вытирает платком слезы – она потрясена и глубоко растрогана. Весь мир видит слезы немцев, воссоединение семей, девушек, которые целуют солдат, люди бьют молотами по камню, куски стены падают на землю, толпа расхватывает осколки бетона, чтобы превратить их в сувениры на память.

Адриен задается вопросом о своей собственной стене, которая отделяет его от него самого, за которой он прячется с первой секунды жизни. Интересно, какой она высоты?

11 декабря 2017

Здание исчезло с лица земли. Останется несколько снимков в архивах да коллективные фотографии классов в пыльных альбомах.

Коллежа Вьё-Коломбье больше нет. На его месте теперь пустырь. Весь мусор и обломки убрали. Корпуса «Превер», «Бодлер», «Верлен» и «Гюго» приказали долго жить. Мэрия уже расставила щиты с объявлением о строительстве жилых комплексов для пожилых людей и предложением обращаться в такое-то агентство недвижимости для резервирования квартир, которые будут сданы в 2020 году.

Я спрашиваю себя, о чем подумала Нина, узнав о случившемся, она ведь каждый день проходит мимо по пути в приют. Впрочем, Нина наверняка ничего не чувствовала, она с детства презирала ностальгию.

Я не встречаю ее, когда хожу за покупками, но иногда замечаю, если еду на машине. Нина водит «Ситроен»-комби с надписью «АЗЖ» (Ассоциация защиты животных) на обоих бортах и кажется просто крошечной за огромным рулем. Она всегда напряженно думает о чем-то своем и словно бы не замечает ни пешеходов, ни других автомобилистов.

Знает ли она, что я вернулась в наш город? Проглядывает ли хоть иногда мои статьи в местной газете (если вообще ее читает!)?

Сегодня вечером пустырь напоминает озеро, каким оно было на прошлой неделе, когда я снимала там по заданию редакции. Непонятно, какие работы ведутся, все замерло. Погрузилось в забвение. Продрогшие оголившиеся деревья похожи на призраков и стоят прямо из чистого упрямства. Противная морось сыплется с неба, фары моей машины разгоняют темень ледяной ночи, как будто день решил вовсе не заниматься. Забастовал.

Я возвращаюсь из Макона, с пресс-конференции. Прокурор подтвердил, что в кабине «Твинго», выловленного из так называемого Лесного озера, водолазы жандармерии обнаружили скелет. Машину опознали по номеру, ее угнали 17 августа 1994 года, после полудня, у мсье и мадам Гийом Деснос, от их дома в коммуне Ла-Комель. Можно с уверенностью утверждать, что в этот же день ее утопили в озере, где она и пребывала последние двадцать три года.

На данном этапе расследования идентификация тела будет долгим и сложным процессом, учитывая состояние костей. Эксперты сделают анализ ДНК и сравнят с генетическим материалом родственников лиц, пропавших в регионе в тот период.

«Твинго», забитый илом, был обнаружен на семиметровой глубине. Бригада водолазов продолжает исследовать сонаром дно вокруг, чтобы попытаться обнаружить предметы, имевшие к ней отношение.

Один из журналистов задал вопрос о Клотильде Марэ: «Если это она, будет ли наконец раскрыта тайна ее исчезновения?» Троица свято верит, что тайна известна им одним.

Я хорошо помню все наши выкрутасы летними вечерами на берегу озера. Мы курили травку, пили всё, что попадалось под руку или было украдено из семейных буфетов: мартини отца, водку деда и виски брата. Этьен приносил свой магнитофон и кассеты, на которые заранее записывал музыкальный микс. На земле за нашими спинами лежали велосипеды, терпеливо дожидаясь, когда мы наконец решим отправиться по домам.

20 апреля 1990

На первом этаже, в гостиной дома родителей Этьена, четвертый класс празднует четырнадцатилетие Адриена.

Нина заперлась в ванной комнате Больё, ее притянули сюда ароматы и солнце, просочившееся через окно и ласкающееся к кафельному полу.

Стены дрожат от громких звуков, музыка грохочет где-то в глубине дома.

Нина слушает и тихонько подпевает Роберту Смиту[45], шепча слова его «Колыбельной». Она нюхает кремы для тела, пенистый гель для душа, стоящий на бортике большущей ванны, разноцветные кусочки мыла. Открывает дверцы шкафчика и обнаруживает косметичку, щипчики, лекарства в ящичках с перегородками. Нина любит шарить везде – где можно и нельзя, выискивая изнанку декораций: по ее мнению, в домах секретов не меньше, чем в письмах, которые она ворует у деда.

Она вздрагивает, ощутив за спиной чужое присутствие. Нет, показалось, это всего лишь ее собственное отражение в ростовом зеркале. Нина смотрит на свой зыбкий силуэт, горбится, выпрямляется, втягивает живот, ерошит волосы (ужас, до чего быстро они становятся жирными!). Фу, какая темная у нее кожа, и мерзкие черные точки на щеках, и вообще, все лицо какое-то… угловатое. Она похожа на мальчишку, и это ей не нравится, но с длинными волосами она любила себя еще меньше, хотя и была чуточку женственней. Нина растягивает губы, но не улыбается, а скалится, проверяя, хороши ли зубы. Почему в тринадцать лет выглядишь противней некуда? Ну что за рожа? Нина надеется, что время поправит дело, иначе придется добровольно уйти на свалку.

Она отворачивается от своего отражения и продолжает «исследовать окрестности». Семейная туалетная комната Больё выглядит как пещера чудес Мари-Лор.

Нина обводит взглядом флаконы, их много, некоторые давно пусты, словно когда-то принадлежали другим женщинам.

Внезапно ее осеняет.

Она спускается по лестнице и направляется в сторону кухни, толкает закрытую створку и… натыкается на Мари-Лор и Жозефину. Они сидят за столом, пьют чай и что-то обсуждают. Нина всегда считала этих женщин совсем разными и не могла представить, что они будут вот так запросто общаться.

– Почему ты не с гостями? – удивляется Жозефина. – Вам чего-нибудь не хватило?

– Нет… всего полно… – отвечает Нина.

«На этой кухне не хватает моей матери», – думает она.

Марион должна была бы сидеть за этим столом, грызть печенье и ждать, когда закончится детский праздник.

Нина встречается взглядом с Мари-Лор, мать Этьена ласково ей улыбается и спрашивает:

– Ну что, поедешь с нами летом в Сен-Рафаэль? Этьен мне об этом все уши прожужжал.

– Адриен тоже, – добавляет Жозефина. – Только о том и говорит.

«Море близко, – говорит себе Нина. – Море близко».

Она улыбается. Этьен улучшил средний годовой балл благодаря их с Адриеном помощи. Билет в счастье совсем близко.

– Конечно, будет здорово, – отвечает она. – А вы… знали мою мать, Марион Бо?

– Да, мы вместе учились в школе, а потом еще два года в коллеже.

Потрясенная Нина молча смотрит на мать Этьена. Почему она раньше не догадалась спросить?!

– Какая она была?

– Забавная… Милая… и болтушка.

– Я на нее похожа?

– По-моему, нет. Марион была блондинка, с рыжеватым оттенком. Зеленоглазая. У тебя разве нет ее фотографий?

– Ни одной.

Нина начинает нервничать. Ей хочется задать тысячи вопросов, но мысли опережают слова.

– Ну так какой была моя мать?

– Очень хорошей. Но она изменилась после смерти твоей бабушки. Замкнулась, стала молчаливой.

– Давайте я оставлю вас вдвоем, – предлагает Жозефина.

– Нет, все в порядке, – бросает Нина суше, чем сама бы хотела. – Я, пожалуй, вернусь к ребятам.

Она стремительно выходит из кухни. Ужасно быть такой чувствительной. К глазам снова подступают слезы. Стоит только кому-нибудь упомянуть в разговоре ее мать, и бронхи устраивают диверсию. Она теряет ориентиры. Теряет отца. Теряет мать. Однажды она сочинила дурацкую строчку, соединив никак не связанные по смыслу слова. «Дебильная вышла песенка».

Мари-Лор сказала, что Марион замкнулась, когда ушла Одиль, но у деда об этом не спросишь, для него эта тема больная. Нет, она не осмелится.

Адриен с отсутствующим видом сидит на стуле. Нина подходит, он встряхивается, почувствовав ее присутствие по аромату ванили. Она уже несколько месяцев пользуется новыми духами, этот сладкий запах ни с чем не спутаешь.

Гремит музыка, танцуют парочки, и ему приходится перекрикивать шум:

– Что такое, ты плакала?

– Мать Этьена… была знакома с моей.

– Здесь, похоже, все друг друга знают.

– Где ты жил до Ла-Комели? – спрашивает Нина.

– В Клермон-Ферране.

– А сюда вы почему переехали? Ты никогда не рассказывал.

Он пожимает плечами.

– Знал, что встречу тебя.

Нина криво улыбается.

– Думаешь, жизнь иногда кое-что возвращает за то, что слишком много забрала?

– …

– Не понимаешь? Но это же просто. Мать меня бросила… Даже кошки плачут, когда у них забирают котят.

– Может, она плакала, расставаясь с тобой…

– Вряд ли. Иначе вернулась бы. Зато ты здесь, со мной. Жизнь частично компенсировала мне детские потери. Понимаешь?

– Угу… – Адриен кивает.

У него близкие слезы, и сейчас он едва сдерживается. Как та подземная река, которую они с мамой видели в Ларзаке во время каникул, когда ходили на экскурсию в пещеру Лабейль. Вода, не поднимающаяся на поверхность.

– Ты никогда меня не бросишь? – спрашивает Нина.

– Никогда.

– Клянешься?

– Клянусь.

– Всегда будешь рядом, если вдруг понадобишься?

– Всегда.

Появляется Этьен, он не любит надолго оставлять друзей вдвоем и не знать, о чем они говорят.

– Что делаете? Почему не танцуете? Пошли?

Нина следует за Этьеном, Адриен остается наблюдать, это его любимое занятие. Почему Нина задала такой странный вопрос? Однажды утром Жозефина сообщила, что будет работать в другом детском саду и заботиться о других детях. Ради этого они переедут за сто пятьдесят километров, в департамент Сона-и-Луара. Друзей в Клермоне у Адриена не было, и он воспринял новость безразлично.

До встречи с Ниной и Этьеном ему казалось, что он не отпечатывается на бумаге, как пустая шариковая ручка. Раньше у него не было цвета, а Нина с Этьеном вернули ему пять чувств, надежду и позволили дышать свободно. Потому-то он так к ним привязан.

Гаснет свет, смолкает музыка. Жозефина и Мари-Лор хором сообщают, что «подарок ждет в подвале»…

Синтезатор. Его переполняют чувства. Заветная мечта исполнилась.

Все запевают: С днем рождения тебя!

Торт, четырнадцать свечей. Нина кричит: «Загадай желание!» Адриен закрывает глаза. Мечта у него одна. Неизменная…

11 декабря 2017

Машина провела на дне озера двадцать три года. Этьен читает и перечитывает статью на экране компьютера.

Он чувствует облегчение и даже готов улыбнуться, несмотря на трагизм ситуации.

«Я не сумасшедший».

17 августа 1994. Угнанная тачка. В кабине человеческие останки. Если это Клотильда, как она там оказалась? Зачем? Кто-то зашел за ней тем вечером? Но кто?

«Нет, невозможно, это совпадение, всего лишь совпадение».

С какой стати воспоминание всплыло на поверхность через столько лет? В чем смысл происходящего? За несколько дней до возвращения в родительский дом на Рождество!

Почему родной коллеж не потрудился известить его? А Нина и Адриен в курсе?

«Наверняка».

Как же долго они не виделись…

Он иногда набирает номер собачьего приюта, но сбрасывает звонок, не дождавшись ответа. Иногда он звонит ночью, чтобы послушать ее голос на автоответчике: «Мы открыты с понедельника по пятницу, с 09:00 до 12:00 и с 14:00 до 18:00. В субботу с 09:00 до 12:00. В случае срочной необходимости разместить отловленное животное обращайтесь к служащим жандармерии в…»

Ее неповторимый голос. «Голос курильщицы, которая никогда не курила» – так часто говорил Адриен.

Он скучает по друзьям.

Или тоскует по уходящей молодости? Хочет ее удержать?

Последний раз он видел Нину в Ла-Комели, в 2003-м, с тех пор они больше не общались.

Троица обещала друг другу вечность, в шестом классе они дали клятву на крови, уколов пальцы и смешав капельки. «На всю жизнь, до самой смерти». Детские игры.

Этьен берет несколько аккордов на гитаре. Жена и сын уже легли. Он любит этот поздний час и одиночество в спящем городе. Музыка в наушниках помогает отрешиться от тяжелых впечатлений прошедшего дня. Можно выбрать концерт на «Ютьюбе». Посмотреть видео на «Фейсбуке». Звякнуть Нине, спросить: «Привет, как жизнь?» Или найти ее профиль и попроситься в друзья.

Этьен раз за разом отвергает эту мысль. Чего он боится?

Вдруг Нина ответит, что он ей скажет? С ума можно сойти от мыслей!

Острая боль в спине заставляет его скрючиться, он тянется за сильным болеутоляющим, выдается исключительно по рецепту врача. «Практично иметь врача в семье», – думает он и возвращается к компьютеру.

Набирает ключевые слова: «Лесное озеро, Ла-Комель, найденная машина».

21 апреля 1990

Нина в своей комнате. Вспоминает день рождения Адриена, заветный синтезатор, слова Мари-Лор о матери: «Она была забавной… Милая… и болтушка».

Кто-то открывает калитку, она узнает тяжелые шаги Этьена, стук скейта о ступени крыльца. Паола не лает, значит, это знакомая ей человек.

Нина прячет под подушку письмо из сумки деда. Конверт привлек ее внимание, потому что фамилия и адрес были составлены из букв, вырезанных маникюрными ножницами из газеты. Совсем как в старом фильме Клузо[46] «Ворон». Она читала и перечитывала строчки:

ЖАН-ЛЮК, ТЫ ИДИОТ, РОГОНОСЕЦ, ПОЗОР ВЕРХНЕГО КВАРТАЛА, ТЫ СДОХНЕШЬ, ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ГОД ТВОЕЙ ЖИЗНИ, ВСЕ РЕШАТ, ЭТО НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ, НИКТО НИКОГДА НИЧЕГО НЕ УЗНАЕТ, КРОМЕ ТЕБЯ, ТЫ ЗНАЕШЬ, ЗА ЧТО БУДЕШЬ ПЛАТИТЬ, А МЫ ТРАХНЕМ ТВОЮ ВДОВУ.

Нину потрясла ненависть, сочившаяся из каждого слова, и она – впервые за все время своей «противоправной деятельности» – решила сжечь письмо.

Может, пойти в полицию? Нет, ее сразу арестуют, а деда уволят. Легавые найдут отпечатки ее пальцев на листке и обвинят в уголовном преступлении. А вдруг гадкие слова – не пустая угроза и с адресатом что-нибудь случится? С Жаном-Люком Мораном, проживающим в Ла-Комели по адресу площадь Шарля де Голля, 12?

Нина спустилась на первый этаж, чтобы впустить Этьена, так и не приняв никакого решения. Она открыла дверь и вдруг поняла, что делать. Он хочет стать сыщиком, вот пусть и даст совет.

У Этьена странный вид. Он целует ее, спрашивает: «Как дела? Я тебе кое-что принес…» Она тут же забывает об анонимном письме.

– Сначала вдохни лекарство от астмы… – строго велит он.

– Зачем?

– А затем, что я знаю твои фокусы!

– Но…

– Не спорь!

Она идет в свою комнату, берет баллончик и, пожав плечами, прыскает себе в рот. Иногда Этьен бывает совершенно невыносимым, так бы и прихлопнула его! Письма он не увидит, а то раскомандовался…

Нина возвращается на кухню. Этьен бросает рюкзак на стол и наливает в стакан воду из-под крана.

Из них троих Этьен меняется быстрее всех. На верхней губе появился пушок, его это раздражает, и он бреется каждое утро. Этьену повезло – в отличие от Адриена, у него нет юношеских прыщей. С любым несовершенством кожи он борется всеми доступными способами и то и дело смотрится в зеркало. Голос у него начал ломаться, как у семнадцатилетнего, а ему нет и пятнадцати!

Нина вдыхает лекарство у него на глазах, чтобы не оставалось сомнений, и Этьен достает из рюкзака конверт с тремя фотографиями.

– Мама велела передать… Фотографии твоей матери.

Нина смотрит на черно-белый групповой снимок. Девочки в школьных блузах, у той, что в центре, в руках доска с надписью: «Школа Дантона, 1966–1967». У Нины разбегаются глаза – учениц слишком много, и она решает для начала взглянуть на два других снимка. Они сделаны позже и почти идентичны. Фотографу позируют семь улыбающихся учениц коллежа. На обороте слова: «Аббатство Клюни, 1973». Погода ветреная, все придерживают рукой волосы и щурятся на солнце.

– Мама сказала, что они ездили на экскурсию, – объясняет Этьен и показывает пальцем на два лица. – Вот это – моя, а твоя рядом.

Нина подносит карточку ближе к глазам, чтобы получше рассмотреть юную шестнадцатилетнюю женщину. Светлоглазый призрак. Марион Бо улыбается, передние зубы по-беличьи выступают вперед, волосы забраны в конский хвост. На ней короткая юбка, свитерок и белые носки. Кукольные черты лица, но сходство несомненное.

– Уверен, что это Марион? – шепотом спрашивает она.

– Да. В белых носках.

– Я на нее не похожа.

– Совсем нет…

– Тогда на кого?

– Ну… на отца… на кого же еще? Оставь фотографии себе, это мамин подарок.

– Я плевать на нее хотела! Она меня бросила.

Этьен чувствует неловкость и смущение – Нина иногда странно реагирует. Она слишком непредсказуема. Сама спросила у Мари-Лор, знала ли она Марион, а теперь заявляет, что знать не желает свою мать. Девчонки такие сложные…

– Что будешь делать сегодня? – спрашивает он, меняя тему.

– Еще не решила. Позанимаюсь немного, а к четырем нас ждет Адриен, будем смотреть фильм. Останешься?

– Нет, встретимся там.

Этьену хочется поскорее расстаться с Ниной, но дверью он не хлопает, закрывает медленно, и сквозняк сдувает с кухонного стола фотографии.

Нина подбирает их, запирает за Этьеном и поднимается к себе.

Назавтра в доме Бо день стирки. Пьер работает только после обеда. Он снимает белье в своей комнате и открывает окно, чтобы проветрить матрас, потом идет к внучке. Обычно он стучится, но сейчас девочка в коллеже.

На полу валяется груда одежды. Чистое и грязное вперемешку, поверх спят два кота. Один лениво потягивается при виде старика. Несколько пустых чашек из-под шоколада. Учебники, тетради, сотни листов с карандашными рисунками, те, что на картоне, висят над столом. Нина предпочитает изображать животных и двух своих приятелей. До чего же она талантлива! Может, однажды прославится и ее картины будут висеть в галереях по всему миру.

Пока ее нет, нужно успеть прибраться. Пьер Бо вздыхает. Трудно растить девочку одному. Он вспоминает покойную жену. При Одиль все было иначе, уж она бы такого срача не допустила.

Стены увешаны постерами групп: Indochine, The Cure, Depeche Mode. Одиль любила только Джо Дассена, да так сильно, что Пьер даже ревновал. После ухода жены он не стал выбрасывать пластинки на 33 оборота, хотя мог кому-нибудь их подарить, но ему была невыносима сама мысль о том, что другой человек будет слушать любимые песни Одиль. Когда через пять лет певец умер, Пьер подумал: «Они встретятся там, наверху. На этот раз я и правда ее потерял. Мне с ним не соперничать».

Дассен всегда был аккуратно причесан и одет с иголочки. Носил белые костюмы, не чета любимчикам Нины с торчащими в разные стороны лохмами, худым, как скелеты! И рожи разрисованы! Странные настали времена…

Однажды утром родители Одиль въехали в дом напротив, и Пьер не придумал ничего лучше, чем в четверг после обеда украсть ее велосипед и вернуть только в субботу. Три дня он прятал двухколесную машину и репетировал свою речь: «Привет! Он вроде твой. Нашел в верхнем квартале, у чужого палисадника». Одиль притворилась, что поверила…

Они поженились в семнадцать лет, и у них родилась дочь Марион. Больше детей не было, хотя Пьер хотел троих: дочь, сына и еще одну дочку. Одиль остановилась на первой.

Пьер перешагивает через ворох одежек, сдергивает покрывало с кровати, снимает простыню, наволочку, и на пол летят три конверта. Один из них с письмом.

ЖАН-ЛЮК, ТЫ ИДИОТ, РОГОНОСЕЦ, ПОЗОР ВЕРХНЕГО КВАРТАЛА, ТЫ СДОХНЕШЬ, ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ГОД ТВОЕЙ ЖИЗНИ, ВСЕ РЕШАТ, ЭТО НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ, НИКТО НИКОГДА НИЧЕГО НЕ УЗНАЕТ, КРОМЕ ТЕБЯ, ТЫ ЗНАЕШЬ, ЗА ЧТО БУДЕШЬ ПЛАТИТЬ, А МЫ ТРАХНЕМ ТВОЮ ВДОВУ.

Пьер читает фамилии на конвертах и сразу понимает: Нина вскрывает чужую почту. Он подозревал, но не хотел признавать горькую правду. Как-то раз старик заметил, что у внучки, крутившейся вокруг его сумки, странный вид. Виноватый. Именно так девочка выглядела, когда притаскивала в дом очередного котенка и прятала его, чтобы дед не заметил, а по прошествии нескольких недель начинала умолять: «Ну пожалуйста, дедуля, давай оставим его, он так давно живет с нами!»

Пьер впадает в панику, бросает конверты и простыни на пол и выходит, даже не заперев дверь.

В крови старого почтальона бурлит ярость, перед глазами стелется красный туман, он похож на хищника, одержимого жаждой убийства. Как она посмела?! После всего, что он для нее сделал! Остался жить, работал как вол – все ради Нины. Вставал ни свет ни заря, умывался, завтракал, седлал велосипед, развозил почту, возвращался домой, готовил девочке ужин. Экономил на себе, лишь бы ей всего хватало. Пьер вспоминает Нину в грудном возрасте, со`ски, молоко фирмы «Галлия» для малышей 1-й и 2-й возрастной группы, мучения с режущимися зубками, прививки, первые шаги. Он покупал платьица и туфельки, не умея подобрать размер, и каждое утро изумлялся присутствию рядом малышки, тому, как быстро она растет и развивается.

Нина вскрывает почту. У него за спиной. Она – предательница! Как давно это началось? Если кто-нибудь узнает, он потеряет работу. Его уволят за грубое нарушение Устава почтового ведомства. Отдадут под суд и приговорят, это уж как пить дать! Что будет с Ниной? Кто о ней позаботится? Что скажут люди? Они подадут жалобы. Нину отправят в приемную семью, и сбудется худший кошмар Пьера. «Куда она отправится, если я вдруг умру? Мать уж точно ее не заберет».

Он возьмет вину на себя. Заявит, что Нина ничего не знала. Казните шального старика!

Пьер тормозит у коллежа. На часах полдень, из дверей группками выходят юноши и девушки. Нина в столовой. Старик расталкивает учеников, у него дергается лицо, он моргает как безумный, замечает сначала Адриена, потом Этьена, следом Нину. Троица стоит в окружении других ребят, их человек пятнадцать, не меньше.

Нина в одном свитере, ушла из дома без шерстяной куртки. Сколько раз он просил внучку одеваться теплее из-за астмы, а ей хоть бы хны! На дворе апрель, а у девочки шея голая! Пословицы нужны, чтобы ими пользоваться, Одиль больше всего любила эту: «Лучше одна птица в руке, чем две в кустах». Адриен шепчет Нине: «Твой дед здесь…» – и она поворачивает голову, смотрит на него и улыбается. «Что ты тут делаешь? Я что-то забыла дома?»

Мгновение спустя по красному от злости лицу и сжатым кулакам она догадывается – дед узнал про письма. Девочка мертвеет. Пьер отвешивает внучке пощечину, бьет по другой щеке. Звук глухой и звонкий одновременно. Тишина летит по двору, как пороховой след. Все потрясены, но никто не вскрикнул, не возмутился. Сцена как будто всех загипнотизировала. Что творится? Взрослый напал на ученицу на территории учебного заведения!

Пьер Бо впервые ударил Нину. Нет, второй раз. В шесть лет она раскрасила овощи с огорода синим фломастером, и он наподдал ей по попке.

Старик хватает внучку за воротник, вздергивает вверх, трясет и вопрошает молящим и одновременным ледяным тоном:

– Ты что, не понимаешь?! Не отдаешь себе отчета в том, что творишь?

Он готов убить ее на месте. Изничтожить. Его приводит в чувство гробовая тишина вокруг.

«А я-то сам что сейчас делаю?»

Бо медленно опускает внучку на землю. Он изумлен, все его движения замедленны. Нина похожа на марионетку с алыми щечками. На коже отпечатались пальцы деда. Глаза наполнились слезами, она дрожит, как в лихорадке. Пьер наконец осознает, что все на них смотрят. Подходит молодой, лет двадцати, надзиратель, восклицает:

– Что тут происходит?!

– Прости меня, – очень тихо, одними губами, шепчет Нина.

Совершенно потерявшийся Пьер Бо резко поворачивается и бежит прочь со двора, прыгает в машину, роняет голову на руль и начинает рыдать, содрогаясь всем телом. Одиль и Джо Дассен смотрят с небес и возмущаются. Жена ни за что его не простит.

– Ты все видела, она сама напросилась!

Одиль не отвечает, дуется на него, и пижон Дассен наверняка этим воспользуется.

12 декабря 2017

Двадцать семь лет спустя я во всех деталях помню события того апрельского утра. Остановившееся мгновение. Мы смотрим на Пьера Бо, замерев от ужаса. Он бьет Нину по щекам, никто ничего не понимает. Что это, сон или явь? Сцена длится минуту, не больше. Маленькая темноволосая голова грозит оторваться. На Нине черный свитер с серыми бабочками, они напоминают увядшие цветы. Она извиняется перед дедом, не защищается, не выглядит обиженной. Каждый спрашивает себя: «Что она натворила?» Хорошо разглядели сцену все и, разойдясь по домам, домысливали, строили предположения, экстраполировали:

«Она наверняка с кем-то переспала. В точности как мать. Старик узнал и не стерпел. С Больё или с Бобеном? С обоими сразу? Она беременна. Подумать только, в четырнадцать лет! Да, точно залетела. Ужас какой…»

После бегства Пьера Бо во дворе коллежа из уст в уста передавался один и тот же вопрос: «Кто этот старик?» Ответ был: «Ее дед…»

Смущение на лицах, натужные смешки, кто-то пожимает плечами. «Что у тебя после перерыва? – «Час самоподготовки. Физкультурник заболел. А у тебя?» – «Английский. Сдвоенная математика и контрольная…» Девочки спрашивают Нину: «Ну ты как?» – стоя сантиметрах в десяти от нее, как будто боятся покинуть некий периметр безопасности, перейти границу. Всем известно, что право первенства у Этьена Больё и Адриена Бобена. Нина неприкосновенна.

Что было дальше? Адриен повел Нину в медкабинет, а Этьен, как полный болван, остался стоять посреди двора. Потом они с сестрой отправились в столовую. Две пощечины подорвали единство троицы.

Нина обвинила во всем свою мать. Она рассказала Адриену, что накануне чуть глаза не сломала, изучая фотографии, которые прислала Мари-Лор. Она хотела их припрятать, а дед нашел все у нее под подушкой. Адриену была известна тайна писем. Только ему.

Мать всегда будет приносить ей одни несчастья. Нужно все бросить, больше не искать доказательств ее существования, не пытаться понять, какой она была и почему бросила Нину на отца, как узел грязного белья. Дед полюбил ее – сразу, а она его разочаровала.

Я готовлю рождественский конверт для приюта Нины. Кладу внутрь деньги. Надписываю: «Нине Бо – лично, в собственные руки» – большими печатными буквами, чтобы она не узнала мой почерк. Смешно, откуда ей знать, что я – это я?

По ассоциации в голову приходит мысль о выдавшем Нину анонимном письме. Исток драмы. Вряд ли она узнала, что ее дед сделал с найденными конвертами, выбросил или доставил по адресам. Мне известно одно: Жан-Люк Моран и его предполагаемая вдова живы, здоровы и участвуют во всех турнирах по белоту.

Я всегда отправляюсь в приют как воровка, поступаю как все трусы, что привязывают своих псов к решетке забора под покровом ночи, вместо того чтобы посмотреть людям в глаза при свете дня.

С начала этого месяца я уже третий раз еду к Нине на работу. Такого раньше не было. Никогда. Конверт с деньгами лежит на пассажирском сиденье.

Зимой я не выхожу из дома после девяти вечера. У меня образовались новые привычки. Совсем незначительные. Привычки ведь всегда незначительные. Моя работа, мои сериалы, мои передачи, соцсети, еда, стопка романов на тумбочке у кровати.

Фары высвечивают пластиковых Пер-Ноэлей перед домами, еловые венки на дверях, гирлянды, мерцающие вокруг окон, Рождество на прилавке.

Рождество без снега. Здесь оно наступает только в середине января.

Я еду вдоль пустыря, где еще месяц назад доминировал коллеж Вьё-Коломбье. Всеми покинутый. Исчезли даже предметы, которые мы любим, – музыка, рисование и труд.

Наш старый коллеж «ушел под воду».

Нужно сбросить скорость, иначе в такой туман и гололед того и гляди слетишь в кювет. Выезжаю на узкую дорогу к приюту, вижу два или три отдельно стоящих дома. На одном горят красные и зеленые огоньки.

Рождество. Дней через десять Этьен приедет к родителям, он поступает так каждый год. Как послушный мальчик, всегда вовремя возвращающийся домой. Раз в год Этьен появляется на улицах Ла-Комели, заходит в табачную лавку за сигаретами. Его большая машина стоит на площади рядом с церковью. Там он ждал Нину с Адриеном на скейте, чтобы вместе идти в бассейн.

Интересно, он думает о них? А об этом? Если окажется, что останки в машине принадлежат Клотильде, его это встревожит?

Я дважды видела его и оба раза пряталась. Пряталась, ждала, когда он исчезнет, как сквозняк, как ливень, как солнечный удар.

Этьен Больё парализует меня, лишает дара речи.

В прошлом году мы едва не столкнулись в церкви. Я этого не ожидала, хотя знала, что встретить его можно только между 23 и 26 декабря. Время было 18:20. Мессу в Ла-Комели служат в 18:30. Я шла ко входу, закутанная в длинное пальто, и вдруг узнала его силуэт, его походку. Он был в метре от меня. Один. В толстой куртке на меху, в капюшоне. У меня мурашки побежали по коже. Это он. Он меня не видел, затянулся сигаретой, выдохнул дым. Всегда забываю, до чего он высокий! Я обернулась и увидела спину Этьена, он шел к центру города. Ну, к тому, что от него осталось.

Потом я долго не могла справиться с дрожью, поэтому снимки маленького Иисуса для газеты, сделанные в тот вечер, получились нечеткими. Я все время вспоминала, что Этьен прошел мимо и был так близко, так близко…

Стоянка у приюта пуста. Вокруг очень тихо, даже собаки спят. Я не выключаю ни двигатель, ни фары, иду к проржавевшему почтовому ящику. Клапан скрипит, когда я поднимаю его. Мне не по себе, как человеку с нечистой совестью.

– Это ты?

Я вздрагиваю. Замираю с конвертом в руке.

– Это ты? – снова спрашивает она как о чем-то очевидном. Подобным тоном задают вопрос супруги, прожившие вместе лет двадцать: «Это ты? Хорошо прошел день? Садись поудобнее, я налью тебе выпить». – «Дети вернулись? Твоя мать звонила? Что у нас на ужин?»

Силуэт Нины, похожий на призрак, колышется за решеткой. В свете фар я вижу ее бледное лицо, иней блестками сверкает на волосах.

– Да, я.

Апрель 1990

Пьер Бо вернулся домой в помраченном состоянии ума, запечатал украденные Ниной конверты, убрал их к остальным, в свою сумку, постирал белье, застелил постели чистым и больше ни разу не заговорил о случившемся. Даже с Ниной. Вечером она явилась пристыженная, понурая, мечтающая стать невидимкой, лечь живой в могилу и присыпаться сверху землей. Дед подал ей два горячих бутерброда с сыром, ветчиной и зеленым салатом и велел все съесть, пока не остыло. След его пальцев на каждой щеке внучки побледнел, но совсем не исчез. Она не решилась признаться, что не голодна, молча проглотила ужин, приправленный слезами, и ушла к себе. Стоя перед кроватью, Нина машинально сунула руку под подушку, чтобы достать анонимку, но листка там, конечно же, не оказалось. Она досадливо поморщилась, вынула из ящика стола конверт с фотографиями матери и приоткрыла окно, потом щелкнула зажигалкой, которую забыл Этьен, подожгла уголок конверта и выбросила его на козырек крыши, несколько раз повторив про себя: «Ты во всем виновата, грязная шлюха!»

Накануне Нина до рези в глазах вглядывалась в снимки, пытаясь представить себе, как выглядела Марион наяву. О чем она думала? С кем дружила? С матерью Этьена? Дружба передается по наследству? Она доверяла Мари-Лор? Знала уже тогда моего отца? У меня ее глаза? А нос? А улыбка? Какой у нее был голос? Куда подевалась одежда, которая была на ней в тот день?

Нина смотрела, как догорает в водосточном желобе бумага, и думала, думала, думала…

Через несколько дней она нашла на кухонном столе адресованное ей письмо, проштемпелеванное накануне в Ла-Комели. Адрес был написан знакомым почерком, и она решила прочесть его в своей комнате, за закрытой дверью.

Неуверенный, детский почерк Пьера перевернул душу Нины, и она ответила открыткой с Синей птицей в память о сказке, которую Пьер читал ей в детстве.

15 июля 1990

Нина отпразднует четырнадцатый день рождения на морском побережье, в Сен-Рафаэле. Она уже собрала чемодан. Коричневый, из картона и дерматина, совсем не модный, он когда-то принадлежал Одили и лежал на шкафу в комнате деда. «Пусть теперь будет твоим…» – сказал Пьер Бо, расставаясь с реликвией.

Нина позвонила Адриену.

– Как выглядит твой чемодан?

– Как торба хиппи – он мамин, в розовых цветочках… Вудстокская штучка!

– Моему сто лет, он воняет нафталином.

– Хочешь, поменяемся?

– Не могу… Бабушкино сокровище… У деда будет сердечный приступ, если он узнает.

Пьер Бо подарил внучке десять банкнот по 100 франков. Впервые в ее маленьком кошельке лежит такая куча денег. Еще он собрал ящик овощей, чтобы Нина ела их с друзьями на каникулах. Ей неловко тащить с собой помидоры и зеленую фасоль, но она не посмела перечить деду, потому что понимала: Пьер делает для нее все, что в его силах, и ему горько, что он не мог сам устроить внучке путешествие мечты.

3 часа утра. Нина лежит на кровати с открытыми глазами и слушает удары своего сердца. Через час дед постучит в дверь – она будет готова! – и повезет ее к Больё. Она сядет на заднее сиденье «Рено Эспас» вместе с Адриеном, Этьеном и Луизой.

А в конце пути появится море. Как в «Голубой бездне». Они смотрели фильм трижды. «По разу на каждого из нас…» – пошутил тогда Адриен.

Нина раз двадцать встает, открывает чемодан, проверяет содержимое и снова захлопывает крышку. Ей жалко бросать дома Паолу и котов, но море есть море, ради него можно пожертвовать и этим. Ненадолго. Она ждет встречи с незапамятных времен. Это будет свидание с мечтой.

Чем занять еще час? Заснуть не получится.

В соседней комнате не спит Пьер Бо. Он думает о чемодане Одиль, который так и не решился выбросить. Последний раз Пьер открывал его, когда вернулся из больницы. Одиль умерла так быстро, что вещи ей не понадобились.

Они слишком поздно приехали в больницу.

Если бы можно было все изменить…

Они купили чемодан в 1956-м, на Большом базаре в Отёне. Одиль понадобилась сушилка для белья, а на чемодан была большая скидка, и она сказала: «Давай купим, а? Поедем с ним в отпуск!»

Они ни разу не были в отпуске. Одиль ушла от него – одна.

Летом они по воскресеньям купались в Лесном озере, ходили на танцы и городские праздники, а иногда ездили на Сеттонское озеро, катались на катамаране, устраивали пикник под деревьями. Но никогда не пересекали границу Морвана[47].

Как-то раз Пьер и Одиль уснули в одном спальнике, прижавшись друг к другу, как сардины в банке.

Этой ночью Пьер Бо словно наяву слышит смех жены, считающей звезды на небе.

Нина покидает родной дом впервые с того дня, как Марион принесла ее сюда. Пьер готовится к пустоте, мысленно перебирает дни без внучки. Дни отпуска без отдыха в июле. Он займется садом, будет выгуливать Паолу, прокрасит каждую заклепку. Сделает летом весеннюю работу. Короче, найдет, чем занять руки.

Ему немножко совестно, что он ни разу не свозил девочку на море. Профсоюзный комитет помогает недорого снять жилье на юге, так что дело не в деньгах, а в нежелании ломать стереотипы, рулить по улицам Ла-Комели, ехать долго, далеко, в неизвестность, путаться в дорожном атласе, встречать новые лица, облачаться в плавки…

Когда он в последний раз их надевал? Как минимум тридцать лет назад.

Пора. Все прощаются у машины. Нина смотрит, как Жозефина обнимает сына. Дед неловко касается губами ее щеки. Плевать, что неловко и сухо! Считается только любовь. У Нины перехватило горло – они расстаются впервые. Пьер спрашивает шепотом:

– Лекарство от астмы не забыла?

Каждый занимает свое место, пристегивается. Марк Больё сидит за рулем, Мари-Лор – рядом, на штурманском сиденье, иногда она тоже будет пересаживаться назад. Отъезжающие машут остающимся.

«В жизни всегда так, – думает Нина. – Одни остаются, другие уезжают. А еще есть те, кто бросает…»

12 декабря 2017

– Я подозревала, что денежные конверты от тебя… – говорит Нина.

Я чувствую себя почти виноватой, как будто меня застукали на месте преступления. Сажусь в машину, выключаю двигатель, фары и возвращаюсь к ней.

Она поворачивает ключ в замке калитки.

– Ты знала, что я вернулась?

– Да.

Нина наливает мне кофе в чашку с надписью I love La Comelle[48].

Кабинет освещают три бледные неоновые лампочки.

На стенах – плакаты на тему стерилизации.

Портрет одноглазого кота с подписью: «Здесь всем дают шанс на усыновление!» К доске прикноплены фотографии собак и кошек. У всех есть имена. Диего, Роза, Белянка, Нуга… «Интересно, это Нина их крестит?» – думаю я.

В Инженерном коллеже имелся словарь имен. Нина подчеркивала карандашом те, что собиралась в будущем дать своим детям.

Я чувствую ее взгляд, но глаз поднять не смею, смотрю на руки. В юности она красила ногти красным лаком, он быстро облезал, и пальцы выглядели неопрятно. Меня это до ужаса раздражало.

Хочу вскочить и крепко обнять Нину, но не решаюсь – после того, что сделала при нашей последней встрече.

Спасибо уже за то, что она пустила меня внутрь и напоила этой бурдой!

Когда тишина становится невыносимой, я спрашиваю:

– Почему ты еще на работе в столь поздний час?

– Ждала тебя. Во всяком случае, так мне кажется, – отвечает она.

15 июля 1990

Сен-Рафаэль.

«Подъезжаем…» Каждый произнес это слово на свой лад. Мари-Лор – радостно. Марк – с облегчением. Луиза – застенчиво. Этьен – обращаясь к Нине.

Она ищет глазами синь воды, замирая от счастья, сердце сбивается с ритма.

В кабине пахнет чипсами. Пустыми пакетами. Часами дороги за спиной. Они делают остановку недалеко от Валанса, чтобы заправиться, выпить кофе, размять ноги. От долгого сидения ноют все мышцы, но терпеть осталось немного.

В приоткрытое окно видна лазурная линия: море напоминает небо, усевшееся на землю. Совсем как в песне Алена Сушона, которую обожает Адриен.

Этьен шепчет:

– Смотри, Нина, вот оно, твое море.

Адриен кладет ей руку на плечо, как будто хочет подбодрить: «Мечта сбылась, оно рядом…»

– Идите на пляж, ребята, и ждите там, пока мы раздобудем ключи, – говорит Мари-Лор.

Луиза решает остаться с родителями в машине, она знает: троица – стенка, непреодолимое препятствие.

Адриен, Этьен и Нина выходят и слепнут от слишком яркого полуденного света. Солнце уже раскочегарилось на полную катушку, на песке лежат полотенца, формочки, детские игрушки. Море перед ними – огромное, бескрайнее, сверкающее, живое. «Море – это трепещущая вода, – думает Нина. – Оно дышит. Вдох – выдох, вдох – выдох…» Цвет у него просто невероятный, Нина никогда ничего подобного не видела. Ни открытки, ни экран телевизора не передают его красоты – парадоксальной, колдовской, тревожащей душу. Именно так Нина представляет себе свободу. «Козочка господина Сегена»[49]. Самая страшная история на свете, которую она тем не менее часто перечитывает. В прошлом году дед собрал ее детские вещи для «Народной помощи», и она в последний момент успела вытащить из мешка «Сказки для послушных детей».

Дедушка… Вот бы он сейчас оказался рядом, увидел то, что видит она, надышался запахами ветра, гонящегося за солнцем, сахара и мускуса.

Этьен сажает Нину на правое плечо и мчится по песку, стараясь не наступать на чужие полотенца. Она хохочет, вскрикивает, как маленькая. Адриен следует за ними по пятам, с любопытством поглядывая на зонтики и загорающих топлес женщин. Он впервые в жизни видит обнаженные женские груди не в журналах и фильмах, а воочию. Каждому свое, Нине – море, ему – сиськи. Адриен похотливо улыбается.

Этьен сбрасывает кеды, снимает обувь с Нины, она отбивается, вопит: «Нет, не надо, перестань!»

Он заходит в море и через несколько метров бросает ее в воду прямо в одежде. Соленая влага щиплет кожу, попадает в глаза, подплывает Адриен, они брызгаются, барахтаются, смеются во все горло, донельзя возбужденные и счастливые. «Я – властелин мира!» – орет Этьен, снова закидывает Нину на плечи, и она летит в воду головой вперед.

Он отпустил вожжи и как будто ничего больше не контролирует. Давненько такого не бывало! Плевать на внешний вид, на прическу, на кожу, на хорошие отметки!

Постепенно троица успокаивается, впускает истому через все поры, они набирают в рот соленой воды, выплевывают ее. Мокрая одежда, похожая на крылья попавшей под дождь бабочки, стесняет движения. Они держатся за руки, образуют звезду – новую, неведомую, единственную в своем роде.

Нина то и дело начинает петь «Твои черные глаза», нарочно меняя слова:

Плавать в небе.

Из вежливости допиваю отвратительный кофе. «Кошачьи письки…» – мысленно ворчу я, глядя на снимок пастушьего пса. Банджо, семь лет.

– Увидела твою фамилию в «Журналь де Сон-э-Луар», – сообщает Нина.

– Подменяю отпускников… сейчас тоже… Знаешь про Лесное озеро?

– О машине? Да… Думаешь, это она? Была там все эти годы?

– Они пока не уверены… Нашли ведь только скелет…

– Кошмар…

– К угнанной тачке Клотильду привязывает только дата.

– 17 августа 1994-го… день похорон, – едва слышно произносит Нина.

Мы долго молчим. Она наверняка думает об Этьене, но имени его не произносит. Я тоже о нем думаю.

– Случайно, не хочешь взять кота? – спрашивает Нина.

– Случайно?

Нина нагибается, приподнимает одеялко: в коробке из-под мужских ботинок 43-го размера спит крошечный черный котенок.

Я пользуюсь моментом, чтобы полюбоваться руками Нины, ее тонкими изящными пальцами с короткими ногтями, притворяюсь, что очарована зверьком, а сама вдыхаю запах человека. Пытаюсь уловить исчезнувший аромат ванили. Хочу закрыть глаза и провести остаток дней рядом с Ниной. Иногда ностальгия оборачивается проклятием, отравой.

– Его нашли в мусорном баке. Может, заберешь? Черных кошек трудно пристраивать. Древние суеверия живучи…

– Согласна.

– Будешь хорошо о нем заботиться?

– Да.

– Лучше меня?

– …

– А что Этьен? – Она резко меняет тему. – Вы виделись?

– Нет.

Нина задумывается. Смахивает пушинку со свитера и все-таки задает вопрос:

– Как поживает Адриен? У него все в порядке?

– Надеюсь.

Нина поднимает глаза, смотрит, не отводя взгляда. Совсем не изменилась.

– Я по нему скучаю, – говорит она и, как будто пожалев о своей откровенности, пихает мне в руки коробку. Котенок открывает один глаз, тут же закрывает и засыпает. Я утыкаюсь носом в шелковистый мех, пахнущий соломой.

– Его отняли от кошки, молоко ему больше не требуется. Я дам тебе несколько пакетиков корма. Несколько дней держи его взаперти, нечего ему делать на улице, тем более зимой. Никогда не забывай наливать в миску свежую воду. Переноску и лоток получишь сейчас.

– Как ты узнала, что я приду сегодня вечером?

– В конце года, в декабре, ты появляешься между 15-м и 20-м… Разве нет? Спасибо за деньги.

– Ты знала, что это от меня?

– Ну а от кого еще?

Она надевает пальто.

– Подвезешь меня до дома? Кристоф взял нашу машину, поехал к ветеринару и до сих пор не вернулся, а я так вымоталась, что хочу одного – рухнуть в постель и заснуть.

– Кристоф твой муж?

– Нет, он сотрудник приюта, тот самый бородатый верзила, который забирал у тебя корм.

– Ты и про корм знаешь?

– Да.

– Понятно… Ладно, поехали.

Нина забирается на пассажирское сиденье, я поворачиваю ключ в зажигании, и мы слышим «Жизнь прекрасна»[50] группы Indochine. Тянусь выключить радио, но она меня останавливает:

– Оставь, обожаю эту песню.

– Не разлюбила за столько лет?

– С чего бы?

Нина мурлычет, глядя на дорогу, как будто машину ведет она, а не я.

– Как ты его назовешь?

– Кого?

– Кота.

– Это девочка или мальчик?

– Вроде мальчик, но он слишком маленький, так что утверждать на все сто не возьмусь.

– Николя. В честь Николя Сиркиса.

Она улыбается – впервые за вечер.

22 сентября 1991

Им пятнадцать лет. Они поступили в лицей и вместе пришли к консультантше выбирать направление и предметы. Ну и рожа у нее была!

У Этьена – литература и математика, у Адриена – литература и «живые» языки, у Нины – литература и пластические искусства. У них много общих занятий, одни и те же преподаватели и даже аудитории.

Один никогда ничего не делает без двух остальных. Решения принимаются коллегиально. Насчет всего – штанов, платья, музыки, футболки, вечеринки, фильма, книги, у кого заниматься.

Нина и Этьен часто переругиваются. Она считает, что он возомнил себя старшим братом и все время указывает ей, что делать: «Смени прическу…», «Говори тише…», «Черт, ну ты и дура…», «Перестань хвастаться!»… Такое впечатление, что Этьен нарочно раздражает Нину, дразнит ее.

Адриен успокаивает их, не повышая голоса. Он ближе к Нине, чем к Этьену, и обожает особые, редкие моменты, когда они остаются вдвоем в ее комнате. Адриен слушает, Нина объясняет, что чувствует, иногда он помогает ей навести порядок, позирует – в энный раз.

– Не шевелись.

Он ни разу не узнал себя на карандашном портрете…

Этьен – самый неуживчивый и резкий, Адриен – самый обидчивый, Нина – самая чувствительная.

Когда-то она боялась, что они повзрослеют и близость исчезнет, но этого не случилось. Ей не пришлось искать «лучшую подругу», несмотря даже на манеру Этьена рассуждать вслух о своем детородном органе. «Интересно, он будет длинным, мощным или то и другое сразу?», «Сколько лет он будет расти? Лет до двадцати?», «Это наследственное? Думаешь, у меня будет такой же, как у отца и брата?»…

Нину не смущает, что на подобные темы не беседуют даже родные брат с сестрой, она для него нейтральная территория.

– Я – твоя Швейцария, – часто повторяет она.

Троицу связывает не только нерушимая дружба, но и песни, которые они часами сочиняют, и план на будущее, который непременно воплотится в жизнь: уехать, сдав бакалаврские экзамены. Они снимут квартиру, будут платить поровну, начнут работать и в конце концов попадут на сцену «Олимпии».

Адриен тайно мечтает о признании, он хочет, чтобы музыка и тексты песен прославили его, тогда родитель заткнется, исчезнет вместе с запахом вечной мятной жвачки. У Этьена мечта попроще – куча денег и легкая жизнь. Нина надеется, что будет петь, рисовать и встретит большую любовь, о чем заявляет громко и ясно.

– Я согласна только на великую любовь!

Она планирует выйти замуж и родить троих детей. Двух девочек и мальчика. Она даже имена уже выбрала: Нольвен, Анна, Жоффруа.

– Буду рисовать мою семью и петь детям и мужу.

– Сначала найди его, потом поговорим! – подкалывает ее Этьен.

Они флиртуют на стороне, гормоны будят новые желания, их тянет к иным телам, но страхи, тревоги, жвачку и мнения делят только друг с другом.

– Я – левая, – утверждает Нина. – Нужно делиться.

– Я тоже, – заявляет Этьен, имея в виду: «Я не такой, как мой отец!»

– Аналогично, – поддерживает Адриен, он преклоняется перед Франсуа Миттераном – за то, что его любимая книга «Любовь властелина»[51].

Как и каждый год, на соборной площади открывается ярмарка. На уик-энд Ла-Комель рядится в праздничные одежды. Улицы пропахли алтеем и маршмеллоу.

Этьен стреляет из карабина, Адриен и Нина тихонько мурлычут песни, несущиеся из репродукторов: «Проваливай»[52], «Отёй, Нейи, Пасси»[53], «Черное и Белое»[54], «За то, чего мы не сумели»[55].

Ветер ерошит волосы Нины, она поглядывает на ребят постарше. Ровесники ее больше не привлекают. Она забыла Жюля Бернара, свою любовь двухлетней давности. Как-то раз, вечером, он поцеловал Нину перед спортзалом, и ей не понравился ни его язык, ни вкус табака. Они разошлись с обветренными губами, бросив друг другу: «Пока, до завтра…»

Нина в панике позвонила Адриену: «Ужас, ужас, ужас! Что я скажу ему при встрече?» Он посоветовал поздороваться и поцеловать парня в щеку. Вполне достаточно.

С Адриеном все просто, ясно и прозрачно. Он как река, без течений и штормов – если забыть о «дне Пи» и разбитых очках тирана.

Время от времени Этьен вклинивается между друзьями, чтобы пообниматься, и возвращается к ружью, а когда выигрывает приз, просит Нину выбрать между белым мишкой и ручкой. Он старается получить крупные выигрыши – стереосистему, телевизор, видеомагнитофон, – хотя все это у него уже есть. К Этьену липнут девицы, часами толкутся рядом, и он иногда уходит с одной из них, чаще всего с самой красивой и ярче всех накрашенной, большегрудой и без прыщей. Боится заразиться. Сделав с избранницей кружок на мотоцикле, Этьен награждает ее прощальным поцелуем и идет к своим шарикам.

По субботам они устраивают «совместное спанье». Ребята держат в комнате Нины раскладушку, и Пьер Бо не видит в этом ничего дурного, потому что Адриен и Этьен для него – члены семьи. Пусть ночуют в доме, это лучше, чем отпускать невесть куда Нину.

Его крошка изменилась. Пьер едва узнаёт внучку. Пусть бы уж тайком приносила домой животинок…

Теперь она слишком шумная. Хлопает дверьми, включает музыку так громко, что стены дрожат, орет: «Ты меня не понимаешь!» – все время плачет. Гримасничает, услышав замечание, часами сидит в ванной, забывает смыть с раковины следы хны, запирает дверь своей комнаты на ключ, штукатурит лицо, как угнанную тачку, ругается, как грузчик, стоит выскочить на щеке малюсенькому прыщику.

Шелковой девочка становится, когда просит разрешения пойти на день рождения к приятелю или подружке.

– Все останутся ночевать. Предки будут дома… Пжалста, дед… ну ты же обещал… Я получила 17 за естеству…

– Это что еще за дисциплина? – изумляется Пьер Бо.

Нина закатывает глаза.

– Ес-тес-твен-ные на-у-ки, – по слогам, как слабоумному, объясняет она.

Он прекрасно знает, что такого предмета нет среди тех, что изучает внучка, но решает не выяснять отношений.

Пьер не хочет говорить «нет» – он не готов к схватке с маленькой тираншей – и уступает. Чтобы сохранить мир, нужно выдавать разрешения, как бонусы. Кроме того, девочка хорошо учится и в жизни не пропадет.

На дни рождения друг к другу ребята ходят со спальниками. Родители пока что не отлучаются из дома, но в комнату к детям входят, только постучав. Окна открывают, чтобы не застаивался табачный дым.

С полдниками и «Оазисом» покончено. Они жаждут новых ощущений, пробуют все, что запрещено: алкоголь, сигареты, травку, гашиш.

Одна Нина не балуется из-за астмы. Она не так вынослива, как остальные, и, даже выпив, помогает девчонкам, которых тошнит, уворачивается от шаловливых ручонок парней, жаждущих «воспользоваться моментом», а в крайнем случае может и ногой по заднице наподдать. Это общеизвестно, все принимают Нину такой, какая она есть. «Пригласишь Этьена, будут и Нина с Адриеном. Позовешь Нину, Этьен с Адриеном тоже придут…» Адриена терпят за покладистость. Он слишком молчалив и потому неинтересен пятнадцатилетним подросткам. Адриен читает запоем, сочиняет тексты к песням, играет на синтезаторе и обожает чай – эти достоинства ценят девицы повзрослее. Некоторые особы женского пола обожают начитанных музыкантов-чаевников.

12 декабря 2017

Нина опускает стекло, смотрится в зеркало и снова закрывает окно.

У нее на коленях дремлет в коробке котенок по имени Николя. «Что я буду с ним делать, когда он проснется? Сумею ли заботиться о нем как следует? Господи, у меня никогда не было ни пса, ни кота. Даже улитки не было».

– По-твоему, я изменилась? – спрашивает она.

– Нет.

– Ни на вот столько?

– Нисколечко.

– Мне сорок один год!

– Не возраст меняет людей.

– Неужели? А что тогда?

– Почем мне знать… Наверное, жизнь.

– Интересный подход… У меня она много чего отняла!

– Верно, зато он не сумел отнять у тебя все. Хочешь доказательство? Ты совсем не изменилась, клянусь тебе. Ты все та же Нина Бо.

– Та, да не та… Я изменилась.

– Где ты живешь? – спрашиваю я.

– Сама прекрасно знаешь.

– Откуда?

– Думаешь, я не вижу, как ты проезжаешь мимо моего дома? Проверяешь, на месте ли хозяйка…

– …

Нина умолкает и переводит взгляд на дорогу. Через три минуты она выйдет из машины. Я еду «шагом», молюсь, обращаясь к двигателю: «Да заглохни же ты, наконец!» – но мы в пятистах метрах от цели. Я, должно быть, ошиблась маршрутом.

– Включить музыку?

– Не стоит, – устало отвечает она.

Я паркуюсь у тротуара. Она шепчет:

– Спасибо за прогулку.

– Мы еще увидимся?

Нина смотрит на котенка.

– Пока, Николя, будь умником.

Хлопает дверца. Со спины я бы дала Нине лет пятнадцать, не больше. Мне хочется плакать. Она открывает калитку и исчезает в темноте.

Мой последний вопрос остался без ответа.

Нина входит. Закрывает за собой дверь, слушает, как отъезжает машина. Скидывает обувь, замечает камешек под каблуком, но сил нагнуться нет. Она устала до тошноты. У ног крутятся шесть ее котов, все как один старые и увечные, несколько одноглазых: она берет к себе самых обездоленных, которых вряд ли кто захочет усыновить.

– Привет, мохнатые!

У нее начинается кашель, может, простыла, или астма подает голос. Нина – пациент со стажем, умеет отличить ураганный приступ от банальной респираторной инфекции и потому не пугается. Она идет на кухню и задает корм живности, напевая:

Нина разогревает в микроволновке вчерашний суп, кладет на тарелку два гренка, достает коробочку с мягким сыром. Проходится пылесосом, чтобы убрать шерсть, открывает на пять минут окно.

В ее комнате холодно, дует из кошачьей лазейки. Звери без конца мотаются туда-сюда между домом и садом, приходится повернуть колесико термостата.

Нина принимает обжигающий душ и ложится в кровать, где ее уже ждут три питомца. Она включает ноутбук, проверяет почту – личную и приютскую. В личную написал Ромэн Гримальди, сообщил новости о Бобе и прикрепил фото пса, спящего на диване рядом с толстым котом.

Нина, не раздумывая, печатает ответ:

Он отвечает мгновенно:

Нина идет в ванную. Мажет кремом обветренные губы. Надевает любимые джинсы, о которых почти забыла, и единственный приличный свитер. Он черный и «кобедняшний», она его практически не носит, разве что на ежегодный прием к мэру. Нина проводит рукой по волосам. Старается ни о чем не думать. Это главное. Машины у нее нет, но идти до дома Гримальди минут десять.

Она шагает стремительно, спрятав лицо в воротник пальто. Разогреться и ни о чем не думать. Идти по знакомым до боли тротуарам, мимо палисадников, домов, садов, сараев, гаражей и витрин. Названия магазинов Нина может перечислить, как детские считалки. В школьные времена они с Адриеном и Этьеном встречались у церкви, когда собирались в бассейн. Сейчас она идет по следам своего прошлого. Снежинки сыплются ей на волосы и не тают. Когда она в последний раз бежала на свидание?

Февраль 1993

Лицей находится в десяти километрах от Ла-Комели. В семь утра они садятся в автобус, по дороге забирают учеников, живущих в разных глухих углах, – те, еще не до конца проснувшиеся, ждут на обочине, ну чисто каторжники! Никто рта не раскрывает, слышно только, как с пыхтением открываются двери. Подростки дремлют. Все поздно легли накануне – слушали по радио Lovi’Fun[56]. Ведущие радио-шоу Док и Дифул отвечают на любые вопросы: ориентация, кадреж, акне, страхи, фобии, стыд, точка «G»[57] и эрогенные зоны вообще, презервативы, смазка, содомия, терроризм, насилие и так далее. Каждый приникает ухом к приемнику, пытаясь угадать по голосу, кто осмелился задать животрепещущий вопрос в прямом эфире, признаться в любви или сексуальной ориентации. «Моя подружка не кончает, и с этим ни фига не сделаешь».

Автобус оказывается на месте в половине восьмого, и лицеисты минут тридцать болтают, курят или в срочном порядке доделывают домашние задания, чтобы их не оставили после уроков. Ребята зачеркивают в календарях дни, оставшиеся до каникул. Пытаются вычислить тему следующей контрольной. Говорят о СПИДе, о голодающих в разных странах, о том, как похудожественнее «раздырявить» джинсы, о стиле гранж[58], конфликте между Израилем и Палестиной или обсуждают сериал «Беверли-Хиллз». Девчонки хотят быть похожи на Мадонну или на Милен Фармер и читают Верлена, ребята подражают Курту Кобейну[59] или Боно[60], их восхищают Джим Курье[61] и Юри Джоркаефф[62].

Занятия начинаются в 8:00.

Домашние задания троица всегда делает вместе. Этьен все так же отлынивает. Тянет кота за хвост, подглядывает в записи Адриена и Нины, часто списывает. По воскресеньям к нему приходит репетитор-математик, чтобы подтянуть хотя бы до среднего уровня, и у него хватает совести не ныть: «Так нечестно! Воскресенье – священный день отдыха! У всех людей…»

Отец безразличен к сыну, который только и делает, что разочаровывает его. Этьен замечает, как улыбается Марк Больё, глядя на своего старшего, с какой нежностью он смотрит на Луизу, а к нему неизменно безразличен – в любой ситуации.

Ближе к 19:30 Пьер Бо отправляется на кухню готовить ужин, и Адриен с Этьеном возвращаются домой.

Адриен и его мать садятся за стол в гостиной, перекусывают и смотрят «Новости в 20:00». Телевизор помогает ему, он бы не вынес молчания Жозефины, уж лучше пусть рвутся бомбы, люди убивают друг друга на гражданских войнах и в других конфликтах. Если на коленях поднос с едой, можно каждый вечер воображать, что ты на перемене или на пикнике.

Этьен редко торопится домой. В пять вечера уже темнеет, и душу подростка наполняет тревога. Будь его воля, он бы каждый вечер пил спиртное, чтобы растворить проклятый комок страха в желудке. Виски с кока-колой согревает кровь, веселит, дарит чувство полета, кажется, что во все части тела закачали гелий.

Луиза выбегает встречать Этьена, но девочка ему неинтересна, и он, едва поздоровавшись, спускается в подвал поиграть на синтезаторе, потом ужинает с сестрой на кухне. Еду им подает мадам Ранкёр, она приглядывает за детьми до вечера.

Закончив, Этьен снова идет в подвал. В девять возвращаются родители, и он, коротко поговорив с матерью – «В школе все в порядке? Надеюсь, ты не обижал сестру? Ты сыт? Душ будешь принимать?», – поднимается в свою комнату, смотрит телевизор или разглядывает порножурнал, который стащил из шкафа старшего брата Поля-Эмиля. Издания старые и сильно залистанные, но всем девицам на вид не больше двадцати. Этьен мастурбирует и забывается тяжелым сном.

Февральским утром 1993 года лицеисты не садятся в школьный автобус. Усталость, учебники и тетради остались дома, они гомонят и хохочут, предвкушая празднование Марди Гра. Все ученики и преподаватели встретятся в Шалонь-сюр-Сон, чтобы продефилировать по улицам. У каждого в рюкзаке сэндвич и бутылка воды.

Мальчишки, нарядившиеся в женские платья, парики, туфли на каблуках, хихикают, демонстрируя длинные, но… волосатые ноги. Другие выбрали костюмы Биомена[63], Дарта Вейдера, Спайдермена, они смотрят в окно, обсуждают какую-то вчерашнюю телепередачу. Этьен выбрал образ американского футболиста, и шлем мешает ему флиртовать с девицей, сидящей рядом, одной ягодицей на его левом бедре. Она размахивает руками, болтает – слишком громко, наклоняется, касается то плеча, то груди соседа. Нина, сегодня она в костюме феи, умирает от желания ударить нахалку по голове волшебной палочкой. Несколько раз.

– Ну как же она меня бесит! – жалуется она Адриену. – Еще чуть-чуть, и я испорчу ей прическу!

Адриен пребывает в мизантропическом настроении:

– Ты просто ревнуешь.

– А хоть бы и так. Я привыкла видеть Этьена с цыпочками, но эта меня нервирует. С тобой-то что? Дуешься с самого утра.

– Ничего со мной, – отвечает Адриен. – Совсем ничего.

– Не похоже… Ковбойский костюм жмет?

Он пожимает плечами: думай что хочешь. В голове крутятся мелодии трех песен Этьена Дао[64] – «Мифоман», «Он не скажет» и «Ковбой»[65].

Луиза и младшие лицеисты сидят впереди, как им и положено.

«Всегда есть кто-то меньше тебя», – думает Адриен. На групповой фотографии их ставят в первый ряд.

Луиза одета Коломбиной, на щеке нарисованы три черные слезки. Она то и дело оборачивается, чтобы взглянуть на троицу, встречается взглядом с Адриеном, и тот улыбается.

Сен-Рафаэль, их воспоминания перемешиваются.

Адриену хочется кричать, но он сохраняет внешнюю невозмутимость. Впивается ногтями в ладони. Нина обиделась. У нее слезы на глазах. Адриен делает глубокий вдох, толкает ее локтем, она поворачивается, изображая недовольство. Он кивает на игрушечный револьвер на поясе, вынимает его из кобуры и прицеливается в соседку Этьена.

– Хочешь, пристрелю ее?

Нина начинает хохотать.

12 декабря 2017

Я так боюсь «сломать» Николя, что не вынимаю его из коробки. Он урчит во сне. Все полученное от Нины в бумажном пакете Label Nature я поставила в центре комнаты и смотрю на котенка как на одну из моих глупостей. Первую я совершила очень давно, к сегодняшнему дню получился длиннющий список. Купленная на сельской ярмарке золотая рыбка, прогулы, жульничество, магазинные кражи, «пьяная» езда за рулем, петарды, взорванные среди лета в саду, незакрытый кран в ванной, признание в любви, не тот ответ, не та девушка, ослиное упрямство, невыполненные обещания, опоздания на поезд, потребительский кредит, отказ от вожделенной мечты в последний момент, руки без перчаток на морозе… Я много раз отводила взгляд, чтобы не здороваться с человеком, и потом сильно об этом жалела. Подписывала акт о продаже и заверяла его у нотариуса, нанималась на работу, увольнялась, много пила, развратничала, миллион раз опрокидывала ту самую последнюю фатальную рюмку, а утром страдала от похмелья, садилась в машину к незнакомцу, покупала яркий свитер вместо черного, чтобы никогда его не надеть, начинала последний роман модного писателя, чьи книги невозможно дочитать до конца – «На этот раз мне обязательно понравится!»… Я сплетничала, критиканствовала, злорадствовала, покупала брюки невозможного размера – «Ничего, когда-нибудь похудею!», – короче, творила бог знает что, вернее, то, из чего состоят жизни людей.

В двадцать четыре года я подло повела себя с Ниной. Увидела ее в фойе театра, она подошла, обняла меня, поздоровалась, радостно и застенчиво, как будто хотела сказать: «Вот видишь, я пришла, я тобой горжусь!» А я ответила:

– Привет…

Ничего более гадкого я сделать не могла. Привет…

Почему я так поступила? Из-за тупого снобизма. До сих пор стыдно так, что челюсти сводит.

Я была молода. Со вкусом одета. На афише спектакля значилось мое имя. Я принимала себя за человека, которым не была. Никто не должен этого делать под страхом смертной казни.

Мне кажется, что у Нины просторечный акцент, я только это и слышу, хотя у нее отродясь не было акцента. Никакого. Но я хочу беседовать только с теми, кто знает много красивых слов и умеет правильно формулировать. Не с жителями Ла-Комели, их всех – Нину в том числе! – я стесняюсь. От этих людей воняет детством, от которого я отреклась, и моими провинциальными корнями.

Нина бледнеет, улыбается. На ней новые шмотки, глаза накрашены. Она постаралась, хотела сделать мне сюрприз.

Она остается, не уходит из театра, не поворачивается ко мне спиной. Идет в зал и занимает место по билету, лично купленному в кассе.

Приглашения она не получила.

Нина сидит в последних рядах, а в конце аплодирует, не жалея сил, бьет в ладоши.

Я скрываюсь в одной из гримерок, воображаю, как она ждет меня на тротуаре, но общаться с ней не хочу. Ни с кем не хочу. Вернусь домой одна. У меня есть смягчающие обстоятельства.

Стыд и сожаления никуда не деваются. Не бледнеют. Пребывают с нами вечно.

12 декабря 2017

Ромэн Гримальди открывает дверь. На пороге Нина. Ее глаза напоминают два черных озера.

Она здоровается, бросает пальто на стул. Избавляется от уличного холода. Отодвигает его подальше. Дышит на руки. Лежащий на диване Боб поднимает голову, узнает гостью и бежит здороваться.

– Привет, старина.

– Выпьете чего-нибудь? – спрашивает Ромэн.

Она поворачивается, молча смотрит на него, подходит ближе. Ромэн улыбается, ему не по себе.

Она говорит:

– Мое тело мертво уже много лет. Кожа, не знающая прикосновений, гибнет. Тело, на которое никто не смотрит, оказывается в плену зимы, вечной мерзлоты. Других времен года оно не помнит. Забывает все желания. Теряет надежду на возвращение. Застывает в прошлом, в неизвестном месте. Не знаю где. Оно боится. Я боюсь. У моего тела нет настоящего. Хочу заняться любовью. Хочу понять, все ли забыло мое тело или кое-что еще помнит. Вы мне нравитесь. А я вам?

Он кивает – да.

Недоверчивое или сомневающееся «да». «Да», испугавшееся Нининой порывистой искренности. За кадром звучит тревожная музыка.

– Я с удовольствием выпью что-нибудь крепкое, – произносит она на выдохе.

– Присоединюсь.

Ромэн отправляется на кухню. Нина слышит, как он открывает дверцы шкафчиков, достает стаканы. Ее сердце колотится, как при первой встрече с морем. Нужно оглядеться… Лампы, книги, низкий столик, телевизор работает с выключенным звуком, показывает документальный фильм об Индии, на экране течет Ганг, по берегу ходят женщины в сари. Стоп! Главное – ни о чем не думать! Поверь себе в кои-то веки!

Ромэн приносит стаканы и бутылку рома. Они пьют, глядя в глаза друг другу. На них даже одежда похожая, джинсы и черные свитера. Мать могла бы одеть так своих близнецов.

Он открывает рот, хочет что-то сказать – и их губы сливаются в поцелуе. Первый шаг сделали оба, одновременно. Несмотря на колебания и некоторую неловкость, они находят путь друг к другу, возвращаются плавность движений и стремительность жестов. Попытки. Подходы. Как у спортсменов. Он снимает свитер и футболку. Ей нравится запах его кожи. Первую ступеньку она одолела. Если тебе нравится запах другого человека, если он вызывает ассоциации и опознается как «свой», все остальное получится. Он хорошо целуется.

Она не ошиблась, выбрав его. Такт и чувственность.

Его язык касается ее языка. Она не надеялась снова испытать это с кем-нибудь другим после…

Она как во сне. Все нереально, словно ее загипнотизировали. Она запускает пальцы в его густые волосы, суточная щетина колет ей щеки, подбородок, губы. Она сбрасывает одежду, и он чувствует аромат ее кожи. Она пахнет сладостью тропиков, отпуском.

Он говорит:

– Нам будет удобнее в спальне.

Она отвечает:

– Погасите свет.

Он спрашивает:

– Уверены, что вам нужна темнота?

Она кивает.

– Уверена.

Он улыбается. Они улыбаются.

Ромэн наливает им еще рома. Посошок на дорожку. Подняться по лестницам. Пройти босиком по ковру. Оба исходят жаром. Прижимаются друг к другу влажными телами. Стон. Прелюдия. «Нет ничего слаще предварительных ласк…» – думает Нина. Юность возвращается, и это прекраснее обещаний. Они обнимаются, цепляются друг за друга, встречаются, торопятся, нет, не стоит, у нас много времени. Вся ночь впереди. Она принадлежит только нам. Мы богачи, у нас полные руки сокровищ. Не упустить бесценный миг.

Май 1994

– Я беременна.

Они занимаются любовью в комнате Этьена. Он снимает презерватив кончиками пальцев, бросает взгляд на лежащую рядом Клотильду и в который уже раз думает: «Рот у нее как у грызуна… Некрасивый, слишком маленький. И губы тонкие, а она их красит и подчеркивает этот недостаток!» Зубы у девушки белые и ровные, но слегка выдаются вперед, глаза голубые, а веки Клотильда красит сиреневыми тенями. Все обращают внимание на ее красивые глаза, и парни и девушки. Носик тоже хорош, прямой и тонкий. Кожа молочно-белая. Этьен обожает ее грудь с бледно-розовыми сосками и плоский упругий живот. У Клотильды поджарое тело спортсменки, ростом она с Нину. Всех покоренных им девушек Этьен всегда сравнивает именно с ней и никогда с сестрой. Малышка Луиза вне конкуренции. Нина – другое дело, не сестра, но некто, не определяемый словами. Подруга детства. Так он ее представляет, знакомя с друзьями: «Моя подруга детства…» – что избавляет от необходимости давать пространные объяснения. Например, такие: «Она моя женщина, мы никогда не расстаемся, но мы не вместе…» Об Адриене Этьен говорит: «Он мой лучший друг», хотя думает иначе. Адриен, он тоже «другое дело». Раньше что бы они ни делали, рядом была Нина, но как только Адриену исполнилось четырнадцать, он стал приходить к другу один – поиграть на синтезаторе или сразиться на Sega. Консоль круглые сутки подключена и стоит рядом с их клавиатурами. Они устраиваются на старом диванчике, выбирают Cosmic Carnage[66] или Sonic[67] и играют часы напролет. Когда появляется Нина, Этьен нехотя уступает ей «рычаги управления», но она нетерпелива, и мальчишки злятся.

Он делает затяжку. Закрывает глаза. Снова открывает, когда Клотильда говорит:

– Не знаю, как это вышло, наверное, забыла принять пилюлю.

Этьен прикрывается простыней, словно его вдруг одолела стыдливость или он решил положить конец близости.

Он думает об отце. Как он отреагирует, если узнает? Марк – гордый и вспыльчивый человек, до сих пор он молчал, потому что Мари-Лор терпеть не может, когда Этьена сравнивают с Полем-Эмилем. Известие о том, что отпрыск «заделал» девушке ребенка, освободит его от сдержанности. Ох уж он поиздевается!

– Дерьмо… Дерьмовское дерьмо! – стонет Этьен.

– Согласна, – отвечает Клотильда.

– Уверена?

– Да.

– У врача была?

– Еще нет.

– Не откладывай.

– Ладно.

– Через месяц у нас бакалавриатский экзамен.

По средам после обеда Клотильда с Этьеном кувыркаются у него дома. Запирают дверь, не торопясь разогреваются, экспериментируют. Два семнадцатилетних неофита ищут и открывают для себя телесное наслаждение, покоряют вселенную эроса. Переменка, передых, а с любовью разберемся позднее. Свое будущее Этьен видит с Адриеном и Ниной в Париже.

Пять месяцев… Он впервые так надолго завис с девушкой, и почва из-под ног ушла тоже впервые.

Этьен пока что не осознал смысла слов Клотильды. Его отец назвал бы случившееся «оборотной стороной медали». Шарахнуло Этьена сильно, он словно бы раздвоился. Одно «я» вопит: «Смывайся!», другое только что не лопается от гордости. Клотильда залетела от него! Самец выпячивает грудь, трусу с каждой минутой все страшнее: стать отцом в семнадцать – чистый кошмар… Придется остаться в Ла-Комели. Повторить судьбу родителей. Уходить на работу не выспавшись, поздно возвращаться, забыть о своих мечтах. Ребенок займет его место в бассейне, на скейте, в ночном клубе, за синтезатором и игровой приставкой, пока молодой отец будет вкалывать, чтобы прокормить птенца. НИ-КОГ-ДА!

А вот Нина только о том и думает, как бы поскорее выскочить замуж, завести детишек и жить в собственном доме. Тоска. Этьен не верит, что Нине вправду нужна такая «имитация счастья». Она повзрослеет, и они заживут – втроем, свободные, как вода в ручье, будут много концертировать, может, даже организуют себе мировой тур.

Этьен одевается. Ему пора к друзьям, они часами занимаются, задают друг другу коварные вопросы. Без Адриена и Нины он ни за что не перешел бы во второй и уж тем более в первый класс. Родители предоставляют ему свободу действий только за хорошие результаты по всем предметам, в Париж отпустят, если он поступит в институт. В любой. Но не ради занятий музыкой. Этьен всегда любил сериалы «Наварро» и «Комиссар Мулен», вот и решил стать сыщиком. Сыщик и музыкант, един в двух лицах, высший класс! Кроме того, он хороший спортсмен, это дополнительное преимущество при поступлении.

Он наблюдает за Клотильдой. Беременная подружка – это сюр почище Нининых месячных в десять лет. В мире Этьена подобные фокусы не случаются.

– Я тебя отвезу, – говорит он.

Они проходят мимо Луизы – она уютно устроилась на диване и читает, – коротко прощаются: «Пока, до вечера…» «Интересно, как можно добровольно читать роман, если тебя не принуждают, просто для собственного удовольствия?» – рассеянно думает Этьен. Адриен и Луиза обмениваются книгами. Между ними что-то происходит, это очевидно, но Этьен притворяется слепым кротом. Ему удобнее не знать.

Он седлает мотоцикл, уступает Клотильде свой шлем и мчится по улицам Ла-Комели. Девушка держится за него, и ему хочется резко затормозить, чтобы она отцепилась, завалилась назад, перестала быть. Эти мысли ужасают Этьена, и он чувствует… да, облегчение, ссадив Кло у ее дома, а на прощание просит подругу сходить к врачу не откладывая. Ему почему-то не верится в ее историю. Как их сексуальные потягушки могли привести к беременности? Она говорит, что принимает таблетки, они пользуются презиками. Раз или два резинка соскальзывала или рвалась, но таких совпадений не бывает.

– Поедешь к ним? – спрашивает Клотильда.

В вопросе содержится упрек: «Сколько можно? Брось их хоть ненадолго! Вы не устали друг от друга?»

– Угу, – отвечает Этьен. – Мы всегда занимаемся вместе.

Он в прямом смысле сбегает к Нине. Врывается в дом, поднимается на второй этаж, прыгая через ступеньку. Они давным-давно перестали стучать, прежде чем войти, и во всех трех домах чувствуют себя дома. Взрослые привыкли. Пока дети были маленькие, они говорили: «Это пройдет, изживется, в коллеже у каждого появятся новые друзья!» – и ошиблись. Оставалось одно – смириться. Всем вокруг кажется, что эти ребята – члены одной семьи. Они вместе взрослеют. Ночуют, едят и развлекаются в выходные. Взаимная привязанность чрезвычайно сильна. Жозефина просто обожает Этьена и Нину, часто нежно целует и обнимает их, знает любимые блюда каждого и специально готовит. Пьер привязался к Адриену с Этьеном, как к детям брата или сестры, которых, увы, у него никогда не было. Мари-Лор и Марк всегда зовут ребят ужинать с ними и, если те долго не появляются, чувствуют некоторую пустоту. Уже много лет все говорят друг другу «ты», каждая семья наблюдала, как меняются характеры чужих детей и их тела.

Этьен забирается по лестнице, толкает дверь комнаты. Нина и Адриен сидят на полу по-турецки и задают друг другу вопросы на английском. Он коротко здоровается и бухается на кровать – так ему уютнее.

– Почему ты такой бледный? – вскидывается Нина. – Как будто смотрел «Изгоняющего дьявола». Ничего не стряслось?

Этьену неловко, даже чуть-чуть стыдно и рассказывать, в чем дело, не хочется. Вообще-то они с Ниной ничего друг от друга не скрывают. Адриен слушает, но сам тихушничает и редко участвует в спорах о сексе и любви. Он если и говорит, то лишь о том, как ненавидит отца, или о том, что прочел, о текстах написанных песен. Наедине Нина достает его вопросами: «Ну а ты в кого влюблен? Тебе правда нравится Луиза? Ты уже целовал ее? Вы спали?» – «Я тебя люблю…» – отвечает он – на любой вопрос. «Мне надоели твои отговорки! – сердится Нина. – Я тебе все рассказываю, а ты…»

Вечером по субботам они ходят в Клуб 4, ночное заведение в тридцати километрах от Ла-Комели. Родители отвозят их туда по очереди, а в 4 утра забирают с парковки.

Они вместе готовятся к походу в клуб. Придирчиво выбирают одежду, рано ужинают и втихаря выпивают по несколько стаканчиков, потом чистят зубы и причесываются перед одним зеркалом. Иногда Адриен и Нина меняются футболками, а Этьен участвовать не может, у него слишком большой размер. Нина красится – под строгим контролем друзей. «Не увлекайся, будешь выглядеть вульгарно!» – твердит Этьен. Они разглядывают картинки в журналах и причесываются как рок-звезды, тратя немереное количество геля для волос. Этьен зачесывает светлые волосы набок – он обожает Курта Кобейна, недавно ушедшего из жизни. У Адриена черные кудри а-ля Дэвид Боуи, Нина носит короткое каре под молодую Дэби Харри, меняя цвет волос как перчатки. Экспериментирует со своей головой.

В доме Этьена к ним в ванную приходит Луиза. Здесь пахнет духами, лаком, табачным дымом, водкой и шампунем. Волшебные волнующие ароматы! Девочка мечтает отправиться с троицей в ночное заведение, она умоляет отпустить ее, даже ногами топает, но родители непреклонны:

– Тебе всего шестнадцать, так что нет, нет, нет и нет!

– Скоро будет семнадцать! А Адриен совершеннолетний! Он за мной присмотрит.

– Забудь…

12 декабря 2017

Клуб 4… Я его обожала, когда училась в выпускном. Встречала там гуляк-одноклассников и ребят, живущих неподалеку. Клуб 4 был шикарным заведением, туда кого попало не пускали. «Херувимчикам», пьяным или не соблюдающим дресс-код вход был закрыт.

Мы приезжали ближе к 23:00 и сразу выпивали по первой: входной билет давал право на два «подхода». У одного из нас всегда была при себе бутылка, и он наливал из-под полы. Хозяйка знала, но закрывала глаза: модные красавчики привлекали в заведение публику.

В клубе тусовалась космополитичная публика: лицеисты, старики, геи, клубберы, женатики, замужние дамы, травести. Для провинции у нашего любимого злачного места был класс, даже парижане заглядывали. Помню, там была задняя комната, где мы ни разу не бывали, но знали, что некоторые посетители перепихивались там.

Сегодня, по прошествии времени, я нахожу полным безумием тот факт, что нас пускали в это место, балансировавшее на грани порока, хотя большинство из нас были несовершеннолетними. Боже, нас отвозили собственные родители – как в «нормальный» клуб! Извиняет взрослых одно – они понятия не имели, насколько «ненормальным» было все в Клубе 4.

Чем мы занимались? Весь вечер нюхали попперс[68] (в свободной продаже в баре!), передавали друг другу маленькие бутылочки и глядели на свои отражения в зеркалах, искаженные, зыбкие, сходили с ума и смеялись до упаду, до посинения, чувствуя, что переступаем грань дозволенного.

Музыка была отличная. Рулил пламенно-артистичный диджей: большую часть времени он миксовал техно-транс. Музыка окрыляла, заставляла кровь пульсировать в венах. Мы танцевали в плотную обнимку и пьянели, в унисон открывая новые ощущения. Мы изображали взрослых, свободных и лишенных всяческих комплексов, а были детьми.

В час ночи диджей останавливал электронную музыку, и наше место на танцполе занимали трансвеститы в платьях с пайетками. Они изображали американских див – Глорию Гейнер с «Я выживу»[69], Донну Саммер с «Я влюблена»[70] и «Билет в один конец»[71] Eruption.

После представления всегда начинался «Танцевальный коврик»[72].

В игре Нина никогда не выбирала Этьена – не хотела, чтобы он ее целовал. Слишком это было опасно. Слишком сложно. Флирт мог повредить дружбе, а кроме того, они слишком уж близко знали друг друга и тянуло их только к незнакомым людям. Нина с Этьеном напоминали стариков, женатых тысячу лет и почти не замечающих друг друга.

Адриен никогда не участвовал в игре, он сидел у бара и с улыбкой наблюдал за друзьями. Сколько девушек и ребят протягивали платок, как символическое приглашение, Этьену? Его чаще всех остальных желали видеть в центре. Он веселился, целовал девушек, а если успевал набраться, мог чмокнуть в губы и парня. В выпускном классе у него были отношения с ревнивицей Клотильдой Марэ, позволявшей ему отрываться только в Клубе 4, впрочем, если поцелуйчик в игре затягивался, она могла закатить скандал. Желая отомстить, Кло выбирала посетителя посимпатичнее и отдавала ему платок, чего Этьен не выносил. «Я лучше сдохну, чем буду смотреть, как моя девушка при всех делает из меня идиота!»

Нина все еще не сделала последнего шага и только об этом и думала. Навязчивая идея не давала ей спокойно жить, но она твердо решила, что сделает это только с возлюбленным. Особенно в первый раз. Нина обмирала по Александру, с которым перекинулась едва ли десятком слов. «Привет, ты в порядке?» – «Да. А ты?» – «Ну пока…» Наикратчайший диалог оставлял ее в состоянии блаженства и полной обессиленности. Александр появлялся в Клубе 4 не раньше двух часов ночи. Нина мгновенно различала в темноте знакомый силуэт и уходила с танцпола. Они с Ниной ходили кругами, стараясь не слишком удаляться друг от друга, хотя у Александра была сверхбдительная подружка. Если он шел в сортир, она сторожила его у дверей, как вышибала, тем более что однажды заметила, как не пожелавшая стоять в очереди в женский туалет Нина зашла в мужской. Как-то она пересеклась там с предметом своей страсти, он прижал ее к стене и так поцеловал, что аж дыхание перехватило. Увы, когда Нина очнулась и открыла глаза, Алекандра и след простыл.

Она ловила на себе его взгляды, они обменивались улыбками, изредка касались друг друга плечом или ладонью, но пиявка все замечала. Они с Александром уже в четырнадцать стали парой, этакие древние молодые люди. Виртуальные женатики с большим стажем. «Он ее разлюбил, но бросить не решается…» – донесла Нине общая приятельница.

Нина обожала рассказывать себе историю невозможной любви. «Будь он свободен, мы завели бы роман…»

Александру исполнился двадцать один год, он изучал право на юрфаке Дижонского университета и жил вместе с Липучкой. Нина часто в мечтах представляла себе квартиру, красный диван, навороченную кухню и тоскующего Прекрасного Принца. Она часто во всеуслышание повторяла, что после лицея уедет с Этьеном и Адриеном в Париж, где они начнут новую жизнь. Душа ее не знала покоя, она то воображала себя счастливой женой и матерью, живущей по правилам и по расписанию, то принималась мечтать о полной свободе и любовниках. «Буду петь, рисовать, ездить по миру и в каждой стране заводить нового мужчину!»

В одном Нина была совершенно уверена: никто не разлучит ее с Адриеном и Этьеном.

12 декабря 2017

– Ты это делаешь со всеми мужчинами, которые берут собаку из твоего приюта?

Нина улыбается.

– Сколько тебе лет? – спрашивает он.

– По собачьему счету или по женско-человечьему?

– По собачьему.

– Зависит от размеров… Думаю, мне лет этак сто восемнадцать. А тебе?

– Аналогично.

– Пора домой.

– Можешь остаться.

– Я целую вечность сплю одна.

– Вечность – долгий срок.

– А ты?

– Что – я?

– Когда ты в последний раз храпел рядом с женщиной до самого утра?

– Вечность…

– Ты не женат?

– Разведен. А ты?

– Аналогично.

– Ну вот, в анкете уже два пункта совпадают…

– Дети есть?

– Нет. А у тебя?

– Тоже нет.

– Не знаю, как называют мужчину и женщину без детей.

– Порчеными, наоборотчиками, одиночками, нерожавшими, бобылями, удачниками, эгоистами, стерильными, безрукими, лишенками, холодными, правильными, беспечными, веселыми бабниками, лихими бабами, рантье, вечными юнцами, вечными детьми, не оставляющими следа, унылыми дятлами, беспеленочниками, бесколясочниками, обреченными на одиночество после жизни, теми, «на чьи похороны и их кот не явится»…

Нина хохочет.

– Ты чертовски хороша, когда смеешься, – говорит он.

– Я просто еще не протрезвела. Твой бурбон «на посошок» добил меня.

– То есть ты веселишься, только когда пьяна?

Нина встает и одевается.

– Мужчина способен оплодотворять женщину до восьмидесяти четырех лет. Чаплин, кажется, стал отцом еще позже, так что у тебя есть шанс.

– Ура, я спасен! А для тебя все потеряно?

– Надо думать, так.

– Давай я тебя отвезу.

– Не стоит, пройдусь, подышу воздухом.

– Мы увидимся?

– Если решишь осчастливить еще одного пса.

Ромэн ухмыляется.

– Я тебе разонравился?

Нина не отвечает, она уже спускается по лестнице, чтобы взять джинсы и свитер, валяющиеся на полу в гостиной. Телевизор включен, идет какой-то черно-белый документальный фильм, на экране Гитлер, толпа, свастики. Боб все так же лежит на диване, он смотрит на Нину чудными печальными глазами.

– Привет, старина.

Нина надевает пальто, но не идет проститься с Ромэном. Она ему напишет. Короткую простую фразу: «Спасибо, что вернул меня к жизни» или коротко: «Спасибо». Или: «Прощай, спасибо».

Она бесшумно закрывает за собой дверь и уже на улице возвращается к вопросу «Я тебе разонравился?». «Нет, – думает она, – но ты слишком красиво говоришь, а я боюсь краснобаев».

Нину пробирает дрожь. Нет, она не жалеет о сделанном. Любовь не забывается.

15 декабря 2017

Я нахожу Николя в одной из коробок, стоящих в моем винном подвале. Я искала его повсюду целый час. Даже успела поплакать, ужаснувшись мысли, что он выскользнул, когда я утром открыла входную дверь.

– Что ты тут забыл?

Он в ответ запускает свою урчалку и смотрит невинными глазками. Обожаю запах моего кота, жар, исходящий от маленького тельца. Он и его домик-коробка появились всего несколько дней назад, а я даже помыслить не могу о расставании. Как поступить? Отдать в хорошие руки? А мои чем хуже? У этого мехового комочка колотится сердце, он ест, бегает, спит, мяукает, ищет меня и уже узнает среди других людей.

Николя лежит на моих дипломах. Я сдуваю шерстинки и закрываю папку. Поселившись в доме, я ни разу их не доставала. Зачем, чтобы вставить в красивые рамочки? Развесить по стенам, чтобы поражать воображение редких посетителей? Груда трофеев больше ничего для меня не значит, пусть служит матрасом моему коту.

Имена в списке.

Нина Бо: Принята с оценкой «хорошо».

Этьен Больё: Принят.

Адриен Бобен: Принят с оценкой «очень хорошо».

Они даже дышать перестали, пока ждали, а потом увидели свои фамилии и завопили хором, в три глотки. Кричал даже Адриен, обычно такой сдержанный, что его часто просят повторить ответ погромче, издал крик а-ля Тарзан. Нина всхлипывает в объятиях деда.

– У меня получилось, дедуля, у меня получилось…

Пьер Бо не может сдержать слез и смотрит на небо, посылая благодарность Одиль.

Этьен до смерти благодарен друзьям, он обнимает то Нину, то Адриена, шепчет:

– Спасибо, ребята, спасибо…

Он ловит взгляд отца – более чем красноречивый! – бросается к матери, и та шепчет:

– Поздравляю, мой мальчик, браво! Можешь, если захочешь!

Марк Больё молчит, он считает, что сын все равно остался середнячком.

Жозефина рыдает от счастья, не отпускает от себя Адриена, сегодня она тоже победительница, сумела вырастить сына одна. Что скажет его папаша, когда узнает об оценке «очень хорошо»? Что подумает о тех, кого всегда считал ошибками молодости?

Адриен, Нина и Этьен смешиваются с другими лицеистами, счастливая Жозефина приглашает всех на импровизированный аперитив, никто не отказывается.

– Давайте расслабимся вместе с нашими тремя детьми и их друзьями. В крайнем случае раздвинем стены.

Мы с моей бесценной подругой Луизой исподтишка наблюдаем за публикой, но не высовываемся. Луиза только что сдала бакалавриатский экзамен по французскому языку, получила 17 за устный и 19 за письменный. Она хочет стать врачом и обязательно станет. Ее упорство и вера в себя восхищают меня больше всего.

Клотильда находит Этьена в толпе, кидается ему на шею. Он целует и обнимает девушку бережно и нежно – не хочет быть невнимательным после аборта. Он провожал ее до больницы, ждал, потом отвез домой. Чувство вины кого хочешь заставит соблюдать приличия. Этьен ждет июля: они расстанутся на месяц, а после каникул он отделается от Кло. Она уедет в Дижон, он в Париж, и роман станет далеким воспоминанием. Клотильда шепчет ему на ухо: «Люблю тебя…» Два слова, леденящие кровь. Он отвечает максимально лаконично: «Я тоже…»

В шесть вечера мы в доме Жозефины, она открыла все окна, чтобы впустить июльское солнце. Человек двадцать теснятся в маленькой квартирке, едят соленые орешки и пьют портвейн, мартини, виски и пастис, которые хозяйка щедрой рукой выставила на журнальный столик.

– Наливайте себе сами, ребята, если кончится лед, берите в холодильнике.

Курильщики по очереди выходят на крошечный балкончик парами – вдруг обвалится…

Разговаривают все только о планах на будущее, о других городах, упоминают Дижон, Шалон-сюр-Сон, Отён, Париж и Лион. Большинство бакалавров собираются учиться на разных факультетах. Адриен, Нина и Этьен подали заявления в CROUS[74] Парижа и парижского региона. «Квартира мечты» подождет. У Этьена мало шансов на комнату в общежитии, но Мари-Лор пообещала: «Я сниму тебе жилье недалеко от Нины и Адриена…» У них будут стипендии, а еще они смогут найти небольшие подработки на стороне. Трое детишек из Ла-Комели чертят линии общей судьбы: Адриен пойдет на первый курс, Этьен попробует поступить в полицейскую школу, Нина посвятит себя изящным искусствам. Они открыты всему, но доминирует общая тайная мечта: творить музыку. Играть в барах. На улицах. В метро. Записать альбом.

Этим вечером я не отхожу от Луизы и наслаждаюсь этим счастьем, запиваю его портвейном Жозефины. Она напоминает птичку, озабоченную своими делами и готовую улететь. Никогда не забуду, с какой гордостью Пьер Бо смотрел на внучку, каким счастливым было лицо Мари-Лор. Она наплевала на недовольного мужа и без конца угощалась мартини. Все родители улыбались, а мы чувствовали невероятное облегчение: дело сделано, степень бакалавра наша!

Раз десять звучит один и тот же тост: «За здоровье наших детей!»

Я тогда сделал потрясающее открытие. Оказывается, можно жить как в раю в плохой квартире на пятом этаже без лифта. Люди, а не вещи делают место обаятельным, радость нельзя купить, она возникает из воздуха, если его обитателям хорошо. Тем вечером мне дарили счастье наши надежды, наша молодость, родители, с их верой в нас, и дар судьбы, позволивший нам расти вместе в этой провинции, которая так усердно (кто-нибудь скажет, что слишком усердно) защищала нас.

Ну а я? Что будет со мной? Какой выбор сделаю я?

После аперитива у Жозефины новоиспеченные бакалавры назначают встречу на десять вечера, на берегу Лесного озера. Приказ: принести как можно больше бутылок.

Мы собираемся вокруг огромного костра, человек сто, в том числе ученики Луизиного класса. Этьен привез свой магнитофон и две колонки. Мы пьем пиво, виски и танцуем под Nirvana, Брюса Спрингстина, NTM[75], Máno Négra[76], iAM[77], голосим хором KOD[78]:

В 23:00 почти все оказываются в воде, в одном белье, а некоторые ребята вообще без всего. Девчонки остались у огня, не пожелали раздеваться прилюдно, в том числе Луиза и Клотильда.

Последние гуляки расходятся под утро.

Пятница, 15 июля 1994

Пьер Бо привозит Нину к офису «Транспортов Дамамма». Он не хотел, чтобы она летом работала в почтовом департаменте, хотя ее бы точно взяли – детям служащих отдают предпочтение. Его внучка больше никогда даже близко не подойдет к письмам и открыткам. Он не знает, что девочка по-прежнему роется в его сумке, утаскивает к себе в комнату некоторые конверты и упивается чужими словами. Это как тайный порок, он сильнее ее.

– Желаю хорошо поработать, малыш…

Он всегда звал так Нину, и в детстве она спрашивала: «Дедуля, почему ты говоришь малыш, я же девочка, значит, я женского рода?» Пьер отвечал: «Зато сердце мужского[79]. А ты мое маленькое сердечко…»

– До вечера, дедуля.

Нина подходит к стойке и представляется:

– Добрый день, я Нина Бо и сегодня начинаю у вас работать.

Получить это место помогла Мари-Лор. Она заполнила анкету и лично отдала ее своему другу-кадровику. Нину ведут в кабинет, где она будет работать полтора месяца, заменяя ушедшую в августовский отпуск мадемуазель Далем. Ее всему научат за десять дней: «Увидите, ничего сложного, будете получать и отправлять факсы, систематизировать счета в алфавитном порядке – это внизу, в подвале, печатать письма».

– Знаешь Word?

– Да.

– А как насчет орфографических ошибок?

– Справляюсь…

В этот самый момент Этьен сидит на заднем сиденье родительской машины рядом с Луизой и радуется, что утром покинул Ла-Комель. Клотильда ему опротивела, он больше не может ее видеть. Когда она намекнула, что, возможно, приедет повидать его в Сен-Рафаэль, он не задумываясь брякнул: «Меня там не будет. В этом году мы поплывем на яхте вокруг Корсики».

Вранье. Ну и ладно. Девица его достала. Вот ведь странность: можно любить человека, все в нем любить – его запах, тело, вкус слюны, голос, а потом взять и в мгновение ока возненавидеть! Это как вспомнить, что у заезженной с одной стороны пластинки есть еще и другая. И ты не опознаёшь записанную там музыку. Этьен физически не способен находиться рядом с Кло. Она пиявка, ядро на ноге каторжника. Сизифов камень. «Ты меня любишь? Честно? Поклянись, что не бросишь!»

«Не поклянусь, – думает он. – Брошу».

Луиза о чем-то задумалась. Читать она не может, ее укачивает.

– Ты влюбилась в Адриена? – спрашивает Этьен, понизив голос до шепота, чтобы не услышали предки.

Онемевшая от изумления девочка несколько секунд смотрит ему в глаза.

– Ты первый раз спросил меня обо мне. Обычно ты открываешь рот, если хочешь что-нибудь попросить или требуется, чтобы я соврала и прикрыла тебя.

– Ты маленькая гадюка! – обижается Этьен.

Он отворачивается, притворяется, что смотрит в окно.

– Да… Да, я в него влюблена. Ты же заметил?

Этьен смотрит на сестру с подозрением.

– Я был уверен… Вы переспали? – спрашивает он – агрессивнее, чем хотел бы.

Луиза пожимает плечами, краснеет и мгновенно замыкается в молчании. Этьен понимает, что сестра не скажет больше ни слова до самого Сен-Рафаэля.

Адриен смотрится в зеркало в ванной и говорит себе, что в конечном итоге будет не таким уж и уродливым, потому что все больше походит на мать. Он стал изящнее. Высокие скулы, тонкий нос, губы полнее, чем он рассчитывал, зубы ровные и белые. Сдав экзамен «с отличием», он одержал победу, и в его ореховых глазах зажегся огонь. Он все так же строен на грани худобы, но времени впереди много, авось поправится. А вот подрастет вряд ли, не станет выше метра семидесяти пяти. Что Адриен ненавидит, так это свою молочно-белую кожу. Он бы душу дьяволу продал за медный загар Этьена, а у него бледное лицо и круги под глазами. Ничего, вот наступит лето… А в Париже он точно будет выглядеть лучше.

Сегодня он начинает работать – как Нина. Будет получать минимальную заработную плату, заправлять машины перед супермаркетом и собирать деньги за возвращенные газовые баллоны. От столицы его отделяют два месяца, а пока не все ли равно, чем зарабатывать на хлеб насущный?

Воскресенье, 31 июля 1994

Нина и Адриен трудятся уже две недели.

Чуть больше месяца до Парижа…

Они лежат рядом на огромном махровом полотенце и мажутся маслом для загара. Адриен предлагал поехать на Лесное озеро, но Нина предпочла городской бассейн. Синюю воду своего детства. Синеву и запах хлорки на коже, неизменные приметы лета.

– Жутко воняет! – возмущается Адриен. – Странная ты все-таки…

– Я странная?! – вскипает Нина. – Кто бы говорил!

Ей нравится, как весело орут дети, плюхаясь в воду с тумб, и вкус шоколадного эскимо во рту. Адриен уснул. Она слушает его дыхание. Каждый вечер они звонят Этьену из телефонной будки, рассказывают, как провели день, просто болтают. Нина задает вопросы о море. «Хорошее море…» – неизменно отвечает Этьен. Он попросил их никому не говорить, что с ним можно связаться, особенно Клотильде. «Заметано, не волнуйся. Да мы с ней и не встречаемся, она вроде работает в пиццерии в порту».

Главное в работе Адриена – быть очень внимательным и аккуратным. Он берет деньги, протирает ветровые стекла, слушает радио в палатке в ожидании следующего клиента. Все путем, дни проходят быстро.

Нина чувствует то же самое. Секретарская работа ей нравится, напоминает американский сериал. Кроме того, в ее жизни появился Эмманюэль Дамамм и перевернул все с ног на голову. Сын патрона, двадцатисемилетний меланхоличный красавец, не выпускает ее из поля зрения. Они не заговаривают друг с другом, разве что обменяются парой-тройкой слов. Ему нечего делать в клетушке Нины, нет повода задавать ей вопросы. У Эмманюэля имеется личный помощник, решающий все вопросы. Нужно куда-нибудь его завлечь, но куда? Лучшее место – Клуб 4, в субботу. Прежде чем она уедет в Париж, они должны поговорить.

Нина смотрит, как колышется листва дерева, растущего на лужайке рядом с детским бассейном, и обдумывает свой план. В клубе они выпьют стаканчик-другой и легко разговорятся. Другого места в Ла-Комели нет. У Эмманюэля есть машина, живет он с родителями в красивом поместье с бассейном и теннисным кортом. Вряд ли они столкнутся в муниципальной луже. Учился Маню в Лионе, потом вернулся в Ла-Комель, чтобы взять на себя управление компанией.

Увидев его первый раз, Нина едва не потеряла сознание и ужасно покраснела. Он поздоровался, и она влюбилась в его низкий чувственный голос и что-то пробормотала в ответ, как глупая тетеха.

Нина издает смешок, и Адриен просыпается, открывает глаза.

– Сама с собой веселишься?

– Ага, думаю о Маню.

– Снова?

– Конечно! Сам знаешь – когда я влюблена, все мои мысли о предмете страсти.

– А как же Александр?

– Плевать я на него хотела.

– Я думал, он – «мужчина твоей жизни»…

– Как заманить Эмманюэля в клуб в следующую субботу? – Нина резко меняет тему.

– Положи ему на стол приглашение.

– Исключено.

– Подсунь под «дворник».

– Нереально.

– Кто его любимый певец?

– Откуда я знаю… А что?

– Узнай и скажи, что он выступает в Клубе 4 в следующую субботу.

– Бредовое предложение! Он никогда не поверит.

– Частный концерт. Впервые в истории. Они уже приглашали известных артистов.

– Представь, что его любимый исполнитель умер… Что тогда?

Они начинают хохотать.

– Где паркуется твой Маню?

– О чем ты?

– Где он оставляет тачку, когда идет в офис?

– На стоянке компании.

– Сходи туда и постарайся разглядеть, не валяются ли кассеты на приборной доске, так и узнаешь, что он слушает.

– Предлагаешь выставить себя на посмешище, вертясь вокруг чужой машины?

– Я это сделаю. Меня никто не знает.

– Ты?

– Да, я. Во сколько он приезжает по утрам?

Суббота, 6 августа 1994

Эмманюэль Дамамм появляется в Клубе 4, и Нина сразу идет к нему, сделав огорченное лицо.

– Концерт отменили. У Этьена Дао бронхит, и он не смог быть.

Во взгляде Маню нет разочарования, только ирония. Он ни на секунду не поверил в ее выдумку.

– В субботу вечером Этьен Дао поет в Клубе 4 – частный концерт, сюрприз для клиентов. Он очень дружен с хозяином. Вам нравится Этьен Дао?

Он отвечает с улыбкой:

– Вряд ли остались билеты…

– Еще как остались, это ведь сюрприз, а все думают, что суббота как суббота.

– А вы как узнали?

– У меня свои информаторы.

И вот Эмманюэль здесь, с ней, выглядит расслабленным и свободным, не то что в офисе, глаза у него блестят.

– Может, выпьем? – спрашивает он.

– Согласна.

Улыбнувшись друг другу, они идут к бару. Разговаривать нормально невозможно, приходится кричать.

Адриен наблюдает за парочкой с танцпола. Нина никогда еще не выглядела такой… нацеленной на другого человека. Адриен изучает лицо Эмманюэля. У того есть особенность, он ни на кого не похож. Ни на одного посетителя Клуба 4 из тех, что толпятся вокруг. У него класс английского денди, как у одного из героев сериала «Котелок и кожаные сапоги»[80]. Адриен мгновенно чувствует опасность. «Тот самый, – произносит внутренний голос, – он может ранить тебя, Нина». Плохо, что Этьен ушел. Будь он здесь, все сложилось бы иначе. Взял бы ее за руку, сказал бы: «Пошли танцевать…» Или: «Пошли отсюда, этому типу лет на десять больше, чем тебе, он слишком старый, чтобы тебя дефлорировать!»

Вдвоем с Этьеном они сильнее. Умеют урезонивать Нину. Гасить ее пыл. Этьен всегда приземляет подругу.

А она сейчас воспарила.

– Вы часто сюда ходите?

– Каждую субботу, – отвечает Нина.

– Я бывал в клубе, пока не уехал в Лион… По́рченое заведение, не годится для юной девушки.

Нина весело смеется, Маню смотрит на нее. Хороша, ничего не скажешь, похожа на Одри Хэпбёрн. Тонкое черное платье обтягивает фигурку как перчатка. Стрижка каре обрамляет лицо, челка закрывает лоб, рот чувственный, а глаза просто потрясающие, бездонно-черные. «Великолепное смешение кровей…» – думает Эмманюэль. Девочку он приметил сразу, как только вошел. В ней есть нечто удивительно изящное, в этой внучке почтальона, она дружна с Больё, Маню их знает, хоть и не близко.

– Кто ваши родители? – спрашивает он.

– Отец неизвестен, мать – пленница депрессии, – иронизирует Нина.

– Как интересно…

– В сентябре я уезжаю жить в Париж.

– В Париж?

– С двумя лучшими друзьями – они мне как братья, у нас группа, мы собираемся записать альбом.

– Какую музыку любите?

– Электронную. У нас два синтезатора и «голос». Я – голос.

– Вы поете?

– Да… Почему вы мне выкаете? Я чувствую себя вашей бабушкой.

– Ладно, будем на «ты». Значит, ты голос?

– Да.

– Может, споешь мне что-нибудь прямо сейчас?

– Очень хорошо. Я упустил Дао, зато услышал Лио.

– Я никогда не занималась любовью, а ты?

– Это название песни? – «особым» голосом спрашивает он.

Нина улыбается, алкоголь раскрепостил ее. Они стоят совсем близко, она чувствует его губы у своего уха, слушает голос, вдыхает аромат. Оба наэлектризованы – разговором, обстановкой. Она хоть сейчас, не задумываясь, вышла бы за него замуж. Отреклась бы от родителей. Удачно вышло, что она их знать не знает.

Маню и Нина сидят у стойки, не обращая внимания на толчею вокруг. Он гладит указательным пальцем тыльную сторону ее ладони.

– Со мной это уже бывало.

– Что – это?

– Я занимался любовью.

Нина делает несколько глотков, чтобы набраться мужества, и произносит недрожащим голосом:

– Научишь меня? Хочу успеть до Парижа.

– Думаю, это можно устроить.

22 декабря 2017

Нина впервые вошла в магазинчик в центре города, чтобы купить три блузки, белый свитер, две пары брюк и платье.

«Платье и белый свитер… на фига они мне?»

Уже десять вечеров подряд она проводит время с Ромэном Гримальди. Возвращается домой после работы, съедает что-нибудь, не присаживаясь, принимает душ, переодевается и отправляется на улицу Роза-Мюллер. Они занимаются любовью, и она сразу уходит, прикрываясь кошками.

Нина только что потратила 300 евро на шмотки, которые ни разу не наденет. Интересно, все женщины такие идиотки? «Оставь себя в покое, – нашептывает внутренний голос. – Пусть все идет как идет, не бери в голову…»

Сегодня годовщина смерти Эрика, сына Симоны. Почему никто до сих пор не придумал красивого эвфемизма, чтобы обозначить это? Слово «годовщина» не годится. Можно спросить у Ромэна, вон сколько определений он нашел для бездетных.

Нина наблюдает за Симоной через окно медпункта. Она взяла на длинный поводок нескольких псов и по очереди выводит их, держа спину прямо, как балерина-этуаль. Флисовая куртка Polaire, платок Hermès на голове – Симона напоминает вельможную даму, потерявшуюся среди бетонных бараков. Английскую королеву в фавелах[81]. Утром она сказала Нине, роясь в сумочке в поисках перчаток: «Сегодня три года…» И добавила: «Я выйду на работу 25 декабря, можешь хоть один разок отдохнуть как человек…»

Сейчас полдевятого утра, и Симона уже выгуляла Рози, похожую на пиренейскую овчарку, и Буле[82], крупного черного красавца-гриффона[83]. Нина переназвала его так, потому что он вернулся в приют, сбежав из двух приемных семей. С интервалом в год без труда нашел дорогу и ждал, когда откроют ворота, чтобы занять свое законное место. Нина разместила Буле рядом со входом и своим кабинетом, его бокс вдвое больше обычного, и он свободно бродит по зданию. Буле больше не выставляют на усыновление, Нина хотела забрать его домой, но в конце концов не стала так поступать: ее дом здесь, большую часть времени она проводит на работе, и гриффон будет с ней до конца своих дней.

Утро холодное, тусклый зимний свет и сине-стальное небо не способствуют хорошему настроению, но работа ждать не будет, и Нина отправляется на кошачью половину. Животные зевают, потягиваются, мурлычут. Им нужны объятия, квартира, дом, балкон, сад, красивый вид, да мало ли что еще. Новые привычки. Старый холостяк или большая дружная семья – богатая или бедная, любая, важны лишь внимание и нежность. В дни открытых дверей на них смотрят, их ласкают, одни нравятся больше других. А пока все они дрыхнут в уютных корзинках, подаренных благотворителями.

Нина надевает резиновые перчатки, моет лотки и пол с обеззараживающим средством и беседует с котами, которые смотрят на нее с усталым видом. Самые молодые играют, бегают друг за другом, прыгают и точат когти о специальное дерево. Старожилы время от времени шипят на самых буйных.

– Вчера я занималась любовью.

Желтые, голубые, зеленые глаза смотрят с интересом и слушают ее голос, как дети сказку.

– И нечего возмущаться, я все-таки женщина… Не только ваша прислуга… Помните высокого мужчину, который забрал Боба? Это он. Да, я искала недолго и недалеко и кажусь вам восторженной идиоткой… но все мы делаем что можем… И вообще, это не ваше дело!

– Разговариваешь сама с собой? – спрашивает подошедшая неслышно Симона.

– Нет, сообщаю мохнатым сводки с театра сексуальных действий.

– О, я тоже могу поделиться… У меня богатая биография.

Симона гладит кошек, держит их на руках. В приюте шестьдесят хвостатых, свободных мест почти не осталось. Раньше приют только по весне переживал нашествие котят, теперь это происходит круглый год. Катастрофа… Большинство были кому-то подарены или проданы, но очень скоро оказались в мусорных баках, среди отбросов, или на улице – голодные, зараженные паразитами, с гноящимися глазами.

Нина мечтает провести кампанию по стерилизации с помощью мэра.

«До чего все-таки подлая штука жизнь. Они без конца производят на свет малышей, я не могу забеременеть, Симона родила сына, а он умер…» – думает Нина.

– Как ты? – спрашивает она Симону.

– Все нормально. Хочу, чтобы настало завтра. С тех пор как не стало Эрика, я всегда хочу оказаться в завтра… Настоящее меня… затрудняет… Я не знаю, что с ним делать.

– Нас сегодня много, так что, если утомились, идите домой.

– О нет, ни за что… Ладно, вернусь туда.

Нина отправляется на псарню. Ей хватает одного взгляда, чтобы понять, кому какое животное подходит. Часто человек приходит в приют и просит показать белых кошечек, а уходит с похотливым котом. У каждого особая личность, образ жизни и причуды.

Если человек влюбляется в собаку, а та не отвечает взаимностью, Нина не допускает усыновления. Это бессмысленно и обречено на провал, то есть на скорое возвращение питомца в приют. Нина не пытается любой ценой сбыть с рук животных, она всякий раз пытается завязать настоящие отношения между двумя сторонами. За семнадцать лет работы она допускала и ошибки, но без риска ни в одном деле не обойтись. Нет ничего хуже, чем слушать объяснения возвращателей:

– Ничего не выходит, он слишком пугливый и все время скулит…

– Он агрессивный и, кажется, не любит нас…

– Лучше бы я взяла кошку…

– Я развожусь, и жена не соглашается оставить его у себя…

– Он воняет, линяет, портит воздух, и вообще он урод…

– На него уходит слишком много денег…

Нина продолжает обход и вдруг замечает знакомый силуэт. Подросток переминается с ноги на ногу перед входной дверью. Она достает из кармана лекарство от астмы и вдыхает. На улице холодает, в один миг потемневшее небо морщится и плюется мелким дождем. Потрясающее сходство! Нина чувствует себя как боксер, пропустивший хороший апперкот. Кажется, он один. Может, кто-то из взрослых ждет на парковке? Парень улыбается. Его улыбкой. Нина бледнеет, у нее пересыхает рот, становится нечем дышать. В голову приходит ужасная мысль: случилось несчастье… Она боится заговорить первой.

– Здравствуйте, мадам! – весело произносит он.

– Добрый день.

– Я решил подарить бабушке на Рождество кошку.

Тот же голос. Глаза чуть-чуть другие. Круглее, хотя цвет тот же. Нос – один в один. И рот. Нина боится упасть, так дрожат ноги. Ей хочется сбежать, хочется обнять его так крепко, чтобы кости хрустнули. Спрятаться. Нет, приласкать. Взять лицо в ладони, вдохнуть запах кожи. Погладить по волосам.

– А бабушка знает, какой подарок ты ей готовишь?

– Нет, это будет сюрприз.

– Приятный?

– Наверное. Она грустит после смерти своего старого кота. Говорит, что больше не хочет никаких зверей… но я не верю.

– Где она живет?

– В Ла-Комели.

– Сколько ей лет?

– Точно не знаю… шестьдесят, где-то так.

Нина не может удержаться от следующего вопроса:

– А тебе сколько?

– Четырнадцать.

– Как тебя зовут?

– Валентин.

Нина смотрит на него – и не может оторваться. Сомнений не осталось. Ретроспекция разит наповал.

– Валентин… Больё? – робко спрашивает она.

Он смотрит на нее как застигнутый на месте преступления воришка.

– Как вы узнали?!

– Ты похож на отца.

Мальчик таращит глаза, не слишком убедительно изображая удивление.

– Вы знакомы?

– Вместе учились в школе.

– Это с вами он сочинял музыку?

Второй удар под дых, придется «подкрепиться» вентолином.

– Что это у вас? – спрашивает Валентин, кивнув на ингалятор.

– Лекарство от астмы.

– Тяжело приходится?

«Легче, чем смотреть на тебя», – думает она.

– Да нет, спрей помогает дышать, купирует приступ.

– Дорого стоит взять у вас кошку?

– Зависит от ее возраста.

– Долго они живут?

– Пятнадцать-двадцать лет. Хочешь взглянуть?

– Еще бы! – Валентин радостно улыбается.

– У тебя есть питомцы?

– Моя мама не хочет… А я мечтаю о немецкой овчарке.

«Моя мама»… Какую женщину Этьен в конце концов осчастливил младенцем?

– У меня в детстве была овчарка… Ее звали Паола.

– Повезло вам…

Валентин идет следом за Ниной и очень остро реагирует на собак. Они лают, принюхиваются, плачут, скулят. Один из псов сидит отдельно от других, и глаза у него грустные, как погода за окном.

– Почему он там? Его наказали? – вскидывается Валентин.

– Ну что ты, конечно нет! Если за три недели хозяева не объявятся, пес присоединится к остальным, а пока мы соблюдаем карантин.

– Но зачем?

– Таков закон.

– Ужасно грустно…

– Не волнуйся, мы о нем хорошо заботимся.

Они проходят «больничку», идут по коридорам на кошачью половину. Валентин замечает через стекло коробку с тремя котятами под инфракрасной лампой и застывает на месте.

– Какие они чудесные!

– Да, – отвечает Нина, – и в этом их большое несчастье.

– Почему?

– Да потому, что котят любят все, а взрослых котов и кошек – немногие.

– Вы злитесь?

– Еще как… Но я здесь не для того, чтобы судить других, мне положено защищать животных.

В кошачьих боксах царит тишина.

– Ну вот, знакомься.

Валентин гладит зверюшек.

– Здесь веселее, чем у собак, – замечает он.

Нина молча наблюдает за гостем и наконец задает не дающий покоя вопрос:

– Отец знает, куда ты пошел?

– Никто не знает. Я пришел один.

Похоже, он действительно все решил.

– Как поживает Луиза? – спрашивает Нина.

– Тетя? Хорошо.

«Тетя»… Нина говорит себе: «А ты вот не мать и не тетя…» – и вспоминает насмешившие ее слова Ромэна насчет кота, не явившегося на похороны.

Она опускается на скамейку – ноги отказывают, как бы не рухнуть… Обычно здесь устраиваются «ласкательницы». Каждую неделю учащиеся коллежей, в основном девочки, приходят общаться с Ниниными постояльцами. А еще они кормят котят.

Нина успокаивается, начинает дышать медленнее, а Валентин продолжает осмотр. О его ноги трется с десяток кошек.

– Как ты нашел наш адрес? – спрашивает Нина.

– У бабули на кухне висит ваш календарь.

Идея Симоны. Команда приюта снимает животных, предназначенных для усыновления, и делает календари на нехитром оборудовании. В конце года их продают все коммерсанты Ла-Комели, одновременно собирая пожертвования. «Мари-Лор Больё покупает наши поделки… Неудивительно, она такая щедрая. Защищала меня, поддерживала, любила, а я тысячу лет ее не навещала, свинья противная!» – корит себя Нина.

– Как же я выберу? Они все чудесные! – огорченно сообщает Валентин.

– У меня идея… Положи под елку конверт с купоном, напиши на нем бабушкино имя, и пусть выбирает сама.

Валентин радостно кивает.

– Идем в кабинет, «нарисуем» купон вместе.

– Снова мимо собак? По-другому никак?

– Закроешь глаза, а я возьму тебя за руку. Кстати, можешь говорить мне «ты».

– Ага.

Нина снимает перчатки. Хорошо бы их путешествие по приюту продлилось тысячу лет… Его молодая рука сохранила мягкость, но уже переросла ее ладонь. Пальцы у него как у Этьена и Адриена в юности, они «подключают» ее к беззаботным временам, как штекер, который воткнули в розетку, и ток весело побежал по проводам. Зимний светлячок. Солнечный удар… Валентин послушно топает рядом с Ниной, крепко зажмурившись. Идет как по проволоке, подвешенной в небе, и у него кружится голова. «Профиль у тебя идеальный, как у отца», – думает Нина. Пошел дождь. Снежинки тают в волосах.

Они входят в кабинет, и Нина отпускает руку Валентина. Она снова одна.

«Ладно, нечего разнюниваться, займись купоном, раз посулила. В первый и последний раз. Животных нельзя обменивать на купон, но этот случай исключительный».

– Каким мой отец был в детстве?

– Огромным. Другим я его не знала.

В глазах Валентина прыгают смешинки, но он молчит, а Нина рисует шариковой ручкой кошку. Им уютно вместе, они ведут себя как сообщники. Как близкие люди, которым нет нужды заполнять паузы.

– Ты здорово рисуешь.

– Спасибо. Идем, я тебя отвезу.

– Да я и пешком могу.

– Не выдумывай, погода плохая, снег валит и валит.

Валентин достает из кармана 20 евро.

– Сколько я должен за кошку?

– В виде исключения – ничего.

– Но я хочу сделать пожертвование!

– А я не имею права брать деньги у несовершеннолетнего.

– Почему?

– Закон запрещает.

– Глупый закон! И держать того пса на отшибе тоже глупо. Ты ведь можешь сказать, что получила деньги от моего отца.

Нина берет банкноту, складывает ее, опускает в копилку и протягивает Валентину наклейки с изображением приюта.

– Вот, это я имею право продать тебе. Прилепишь, куда захочешь.

Они одновременно встают, Валентин идет за Ниной и тайком ее разглядывает. Не так, как смотрят стандартные посетители. История о кошке для бабушки трещит по швам. Ему понадобился предлог, и он его придумал.

Нина резко поворачивается, смотрит парню в глаза.

– Ты ведь не просто так сюда заявился?

Валентин отводит взгляд, прикидывается дурачком.

– Ты хотел встретиться именно со мной, так ведь? – не отстает Нина.

У него резко меняется лицо.

– Да… Потому что… мой отец скоро умрет.

Пятница, 12 августа 1994

«Еще три недели, и Нина поселится в Париже, – думает Пьер Бо, срезая угол. – Вот и хорошо, у нее будет замечательная жизнь. Я неплохо справился, из нее получилась милая девочка. Нечего волноваться, она там будет не одна, а с Этьеном и Адриеном…

Он останавливается, сует конверт под дверь мадемуазель Брюлье, очаровательной дамы, живущей на улице Джона Кеннеди в доме № 15. Ставни на окнах закрыты, хозяйка в отпуске. Уезжая, она попросила Бо ничего не опускать в почтовый ящик.

Пьер мог бы ездить по Ла-Комели с закрытыми глазами, он колесит по городу на велосипеде уже тридцать шесть лет. Одна сумка висит на груди, две на спине, денежная перевязка на животе, прижатая кожаным ремнем между левым плечом и правым бедром. Пьер сменил как минимум десять велосипедов, столько же раз менял форму. Вообще-то он не считал, так что может и ошибаться.

Его карьера почтальона началась в 1958-м, Бо было двадцать лет. Темные улочки, залитые солнечным светом перекрестки, тупики, тенистые площади… Он бывал на них в любую погоду. Тридцать шесть лет верхом на велосипеде равняются ста сорока четырем временам года, ста девяноста тысячам километров, семи собачьим укусам, трем серьезным падениям и одному перелому плеча в 1971-м (два месяца не работал). В среднем совершал за день «подход» к пятистам почтовым ящикам. От Де Голля до Ширака через Жискара[84] и Франсуа[85]. Его обгоняли и заднеприводные «Рено 4CV», и малолитражки с передними ведущими колесами, теперь это делают «Твинго» и «Сафран». Пьер всегда совершает круг точно такой же, как в первый день работы в почтовом ведомстве. Сложные повороты, затяжные подъемы, крутые спуски, прежние кирпичи[86], нынешние кирпичи, светофоры, преимущественное право, неровная дорога, знаки «СТОП», на которые все плюют. А еще полупустые улицы и дворняги, по непонятной причине питающие к нему ненависть, готовые напасть, как правило трусливые, но иногда милые. Похожие на хозяев. Люди, которые переезжают, не оставив адреса, корреспонденция до востребования. Псевдопокойники угощают его кофе или стаканчиком белого вина без закуски, апельсиновым соком и пирожным. Случается, он приносит заказное письмо, за которое требуется расписаться, поднимается на седьмой этаж без лифта, а дверь не открывают. В округе полно почтовых ящиков без фамилий, в них кидают всякую дрянь, даже мочатся, иногда – часто! – ему оставляют записки, приклеенные скотчем к двери: «Почтальон, если не застанете меня, отдайте посылку соседям справа…» Все ждут хороших новостей, юные девушки целуют его за весточку от дружка, а отцы семейства оскорбляют, получив слишком жирный счет или напоминание об уплате налогов. Пьер Бо меняет лампочки в домах очаровательных старушек, выполняет поручения, заполняет налоговые декларации, забирает из аптеки заказанные лекарства. Он, почтальон, их надежда и опора, единственный, кого они видят, если не приходит физиотерапевт и не нужно плестись на похороны старой подруги.

Рабочий день Пьера всегда начинается в пять утра, после разгрузки почтовых грузовиков. Корреспонденцию раскладывают на столах и производят три сортировки: общую, поквартальную и поуличную. По его улицам. Перед тем как выехать на маршрут, он получает заказную корреспонденцию и почтовые переводы. Иногда Пьер Бо отправляется в путь, имея при себе миллионы франков. До марта прошлого года Пьер выплачивал пособия по безработице, пенсии, детские пособия, тридцать шесть лет крутил колеса велосипеда, имея в котомке 10 миллионов франков для пятидесяти получателей в день. Уже пять месяцев его котомка пустует, они придумали перечисление денег прямо с банковских счетов. Он мало что смыслит в информатике, но это называют прогрессом. Люди шлют факсы и печатают на минителях[87]. Если так пойдет, писать друг другу начнут с компьютеров и нужда в почтальонах отпадет. Коллеги рассказывают, что отменят призыв в армию, солдатики не будут слать писем своим подружкам, а люди смогут прогуливаться с телефоном в кармане. Из магазинов канцтоваров исчезнут цветная бумага и перьевые ручки. Останутся мелодии песен без текстов. Слова, написанные от руки, умрут.

Пьер обычно заканчивал объезд адресов в 15:15, возвращался домой между 16:00 и 17:00, чтобы перекусить и часок вздремнуть. Так было даже при жизни Одиль. Спал он крепко, без снов, ныли натруженные мышцы. Когда-то он крутил педали очень быстро, сегодня годы берут свое, болят ноги, сбивается дыхание. Темп «гонки» неуклонно замедляется, и это его бесит.

На почту Пьер всегда возвращался к 17:15. До марта 1994-го он делал возврат неполученных денег и проверял счета, сегодня сдавать следует только заказную корреспонденцию, она останется в здании до следующего утра. Чтобы упростить себе жизнь, Пьер иногда уносит письма и открытки домой, что запрещено, но так поступают и другие почтальоны. Шеф закрывает на это глаза. Вот почему Пьер чуть с ума не сошел, обнаружив, что Нина ворует письма. Он совершил непростительную профессиональную ошибку, он, никогда не допускавший промахов! Это была его вторая ошибка, первую – фатальную – он совершил, когда заболела Одиль.

С нынешнего вечера Пьер Бо в отпуске. Он впервые в жизни взял его после 15 августа, и все из-за «Справедливой цены»[88], игрового шоу на канале TF1, которое ведет Филипп Рисоли.

Его друг и коллега Бертран Делатр принял участие в игре в конце прошлого года. Пятнадцать жителей Ла-Комели сели в мини-автобус и отправились в Париж. Вернувшись, Бертран интересничал, интриговал, сказал Пьеру странным тоном: «Смотри передачу в понедельник в восемь и в воскресенье в пятнадцать, будет сюрприз. Можем поменяться отпусками?»

В понедельник Пьер включил телевизор, хотя никогда не смотрел эту передачу, он понятия о ней не имел.

Бертрана выбрали из четырех кандидатов, и он спустился по лестнице под аплодисменты публики. Среди зрителей Пьер узнал нескольких ла-комельцев, Бертран встал за пюпитр, Филипп Рисоли спросил, откуда он, и получил ответ: «Из Ла-Комели, департамент Сона-и-Луара». Все закричали, затопали ногами, как будто он выиграл Чемпионат мира по футболу.

– Чем вы там занимаетесь, Бертран?

– Я почтальон.

И все снова зааплодировали. Как будто все почтальоны мира высадились на Луне.

Потом красивая девушка вынесла «керамический светильник на круглом треножнике в комплекте с абажуром». Каждый из четырех кандидатов назвал свою цену, победила Сандрин из Дордони, объявившая, что лампа стоит 2615 франков.

Пьер никогда не видел игры глупее.

Появился Жиль Лопез из Ардеша.

– Кто вы по профессии?

– Я фермер.

Зрители кричат и хлопают. «Выходит, восхищение вызывают не только почтальоны…» – думает Пьер.

Жилю выпало определять настоящую цену «набора аксессуаров для элегантных женщин». Фермер выиграл помолвочное кольцо с дорожкой из тридцати двух бриллиантов. Вид у счастливого избранника сделался озабоченный, ведь он уже был женат, и Филипп Рисоли нашел выход из положения – предложил «подарить кольцо девушке мечты».

Пьер хохочет под удивленным взглядом Паолы.

В конце Бертран угадал настоящую цену «диванчика плавных линий с карминно-красной обивкой для приятного времяпровождения по вечерам». Бертран споткнулся и едва не упал перед выходом на сцену, и на глазах у Пьера выступили слезы. Первый плакал от волнения, второй – от огорчения.

Филипп Рисоли воззвал с экрана:

– Мечтаете поучаствовать в нашей игре? Заполните анкету, которую каждую неделю публикуют в Télé Z![89]

Потом ведущий перешел к серьезным вещам, а именно к «садовой гостиной из полимерных материалов, подкрашенных камедью».

Бертран дал верные ответы на все вопросы.

Публика так бесновалась, что Пьеру пришлось убрать звук. Зрители хлопали-топали, как будто их напоили допьяна или накачали наркотой. Возможно и то и другое.

Бертран выглядел ошеломленным, но держался стоически и волнения не выдавал, чем разочаровал публику.

– Скажите, вам обычно везет?

– Вообще-то не слишком.

– Как вы попали на передачу?

– Моя жена заполнила анкету и отослала вам…

Ведущий смотрит в камеру и произносит:

– Минитель, 3615 код TF1.

В самом конце три игрока раскрутили огромное колесо, и Бертран выиграл участие в финале. Двое других удалились с говорящим значком с изображением Филиппа Рисоли и корзиной подарков.

– До встречи завтра в 12:20!

Финальная отбивка.

Пьер Бо оседлал велосипед, отправился на маршрут и всю дорогу вспоминал телевизионное шоу. Придется ждать до следующего воскресенья, чтобы узнать, выиграет ли Бертран «витрину» – финальный лот, огромный, гигантский, невероятный. Так ему объяснили милейшие старушки, которым он доставлял корреспонденцию.

До конца недели никаких известий от Бертрана не поступало, как будто он прятался. Передачу записали за несколько месяцев до трансляции, и его участие держали в тайне.

И вот великий день настал. Пьер смотрел финал с Ниной, Этьеном и Адриеном, и они все время хохотали, так забавляла их нелепая игра.

Ребята выкрикивали цифры, перебивая друг друга, потом Нина сказала, что у Бертрана зажатый вид.

Пьера потянуло на философские размышления. Есть ли настоящая цена у жизни? Жизни людей равновелики? Тех, кого не знаешь? Или его жены, так рано ушедшей в мир иной? Или пропащей дочери Марион? Где-то она сейчас…

Для него нет жизни ценнее Нининой, она сто́ит всех остальных, вместе взятых.

Бертран угадал цену «керамической колонны с лампой» – 5290 франков, «микроволновки на 700 ватт с конвекцией, грилем и автоматической разморозкой семи видов продуктов» – 3490 франков.

«Откуда он все это взял?» – изумлялся Пьер. Они знакомы уже тридцать лет, но подобных талантов Бертран никогда не выказывал.

Друг Пьера вышел в финал вместе с другой кандидаткой, пенсионеркой Мартиной из Кань-сюр-Мер.

У почтальона отвисла челюсть, когда девушки в воздушных нарядах представили игрокам и публике витрину: спальня, ванная комната с джакузи и галогенной лампой, ротанговый столик с граненой столешницей, кресла, прозрачная ваза, «напоминающая чистейшую океанскую воду», автомобиль, мотоцикл, холодильник, путевка в Тунис и электропоезд. Все это воистину поражало воображение.

Нужно было угадать приблизительную общую стоимость; тот, кто окажется ближе к реальности, победит. Каждый из двух финалистов записал на листке бумаги цифры, и Филипп Ризоли[90] зачитал их вслух:

– По мнению Бертрана, представленные на этой неделе вещи стоят 134 000 франков. Мартина оценила их в… 163 459 франков! Победил Бертран!

– Черт, дедуля, твой приятель выиграл! – воскликнула Нина.

«Время нашей передачи подошло к концу», – объявил ведущий, и голос за сценой представил новых кандидатов, новых зрителей и содержание новой витрины.

Пьер не мог опомниться от изумления. Бертран выиграл и ничего ему не сказал, только попросил поменяться отпусками. Куда он дел все это добро? Квартира у него крошечная, а гаража и вовсе нет, старичок «4L»[91] ночует на улице.

«Я все продал, – объяснил счастливчик. – Съездил в Тунис, а деньги отдал детям…» У Бертрана их было трое, самый младший умер, не дожив до года.

Вот так, впервые в жизни, по вине игры-лотереи, Пьер Бо ушел в отпуск в неурочное время.

Он бы посмеялся, кабы не усталость от работы, но, в конце концов, все к лучшему: через три недели можно будет проводить Нину в Париж и остаться там на несколько дней.

6 мая 1981 года он доставил посылку в дом одной женщины, и она открыла ему… совершенно голая. С Пьером чуть сердечный приступ не случился. Примерно то же чувство он испытал, когда грузовик Транспортной компании Дамамма не уступил ему дорогу и сбил на полном ходу.

22 декабря 2017

Мари-Лор Больё возится на кухне. Накануне вечером приехали трое ее детей. Единственный момент в году, когда вся семья собирается вместе. Пять дней без продыху. В другое время они никогда не совпадают, но Рождество и Новый год – святое дело.

На обед Мари-Лор готовит двух пухлых фермерских цыплят с чесноком, натирает тушки солью, засовывает в попки тимьян. Никакого жира, только пряности, замаринованные с вечера в нескольких каплях оливкового масла. Валентин и Этьен получают свою любимую картошку фри, зеленую фасоль с жареным луком для Луизы и гратен из кабачков для Поля-Эмиля.

Мари-Лор раздвигает занавески, видит машину собачьего приюта и решает, что Нина наконец-то приехала повидать Этьена, но выходит только Валентин. Мари-Лор не успевает выскочить из дома, задержать ее, позвать в дом, угостить кофе. А так хотелось взглянуть на молодую женщину, поговорить по душам, обнять. Они не встречались много лет, Мари-Лор изредка видела ее за рулем этой же машины. «Интересно, она что, пешком совсем не ходит?» Мари-Лор знает, что Нина работает в приюте много лет, можно было зайти и поговорить. Или навестить ее дома, но для этого нужно набраться храбрости, а Мари-Лор все еще переживает печальные события прошлого, хотя с тех пор, как Нина и Этьен поссорились, прошла уйма времени.

– Как ты оказался в машине Нины Бо, дорогой? – спрашивает она внука.

– Привет, бабуля, а ты разве знаешь ее?

– Когда-то давно я относилась к ней как к дочери.

– Она зайдет сегодня вечером.

– …

– Я пригласил ее к нам на аперитив, к 18:00. Она сказала, что заскочит домой принять душ и прихорошиться…

Мари-Лор ошеломлена. Откуда мальчик знает Нину? И – главное – как ему удалось уговорить ее прийти в гости?

– Поднимусь наверх, посмотрю, проснулся ли папа! – бросает Валентин и исчезает на лестнице.

Мари-Лор включает плиту на разогрев, на 180^о, выдвигает стул, садится и, глядя в пустоту, погружается в воспоминания.

12 августа 1994 года. Она никогда не забудет эту дату. В жизни каждого человека есть свои «до» и «после».

Мари-Лор возвращалась с пляжа. Во второй половине дня она всегда уходила, оставив Марка с детьми у моря, и обожала этот момент: войти в пустой дом, привыкнуть к полумраку, почувствовать босыми ступнями холодок кафельного пола, а кожей – жар, исходящий от стен, заслушаться стрекотом цикад, принять прохладный душ, намазаться кремом, устроиться в тени на шезлонге и почитать роман, а потом заняться приготовлением ужина, попивая розовое вино со льдом. Вкусовой рай.

Подал голос стационарный телефон, но Мари-Лор не сразу сняла трубку, почему-то решив, что звонят предыдущим жильцам. Номер знали только Адриен и Нина, они разговаривали каждый вечер около девяти. В трубке кто-то всхлипывал, тяжело дышал, плакал, сморкался, и Мари-Лор не сразу узнала голос Адриена, не разобрала слов, а когда наконец все поняла, почувствовала одно-единственное желание: нажать на рычаг и дать задний ход, вернуться на пляж, раздеться и смотреть, как море пожирает небо.

– Нина знает? – спросила она.

– Пока нет, она… на работе.

– Где твоя мать, Адриен? Где Жозефина?

– Она ушла на весь день, я совсем один, что мне делать?

Мари-Лор забыла о времени. Они провели в Сен-Рафаэле четыре недели, и она не помнила, куда дела часы. «В этом треклятом доме нет настенных часов! И календаря тоже нет…»

– Который сейчас час, Адриен?

– 16:25.

Мари-Лор быстро подсчитала в уме: если велеть Марку и детям немедленно собрать вещи и стартовать, до Ла-Комели они доберутся в середине ночи.

– Какой сегодня день, Адриен?

– Пятница.

– Значит, завтра ни ты, ни Нина не работаете?

– Я – да, она – нет.

– Поняла… Не имеет значения. Слушай меня внимательно. Ты слушаешь?

– Да.

– Вытри слезы, отправляйся к Нине и под любым предлогом уведи ее куда-нибудь подальше, очень далеко. Не пускай ее домой, пока мы не вернемся. Придумай что угодно, но держи ее рядом с собой два дня… Думай скорее и не падай духом.

– Но она увидит, что я плакал! У меня не получится обмануть ее!

– Еще как получится! – Мари-Лор прикрикнула на Адриена: – Получится! Ты все сделаешь ради Нины!

Она услышала, как зарыдал Адриен, и подумала: «Ему всего восемнадцать, я требую невозможного… Наверное, стоит позвонить Дамаммам… Нет, Нина совсем их не знает… Ну и что, зато они сумеют занять ее, пока я не вернусь и не возьму дело в свои руки». Мари-Лор вспомнила Марион на школьном дворе. Услышала ее смех. Они были так молоды и беззаботны… С чего она вдруг решила исчезнуть? Почему люди так поступают? Отец Марион только что умер, нужно предупредить ее, но как это сделать? Почему она бросила дочь? Не твое дело, не смей никого судить!

Голос Адриена вывел Мари-Лор из ступора.

– Я сумею… – обещает он и вешает трубку.

Нина сидит за столом и архивирует счета за 1993 год – помесячно, потом в алфавитном порядке. Март 1993-го. А что она делала в том марте? Училась в первом классе. Нина подумала, что не хотела бы возвращаться в прошлое. Сдавать бакалавриатский экзамен? Ну уж нет, спасибо! Нина не знает, что пройдет всего несколько часов и она будет готова отдать все на свете, хоть каждый год пересдавать любые экзамены, чтобы повернуть время вспять.

На улице благодать, а она сидит в кабинете и думает о сентябре в Париже как об освобождении. Как о море, бесконечности, необъятных возможностях, непокое. Делать открытия, рисовать, петь, сочинять, встречаться с новыми людьми и каждый вечер возвращаться к Этьену с Адриеном. Скоро, скоро троица будет жить вместе…

Нина уже шесть дней встречается с Эмманюэлем Дамаммом. Он ждет ее вечером после работы, и они едят у него дома. Ничего подобного она никогда не видела: трапеза на двоих ждет на кухонном столе, остается только разогреть. Все как в ресторане: несколько разных закусок, два горячих блюда и десерт. Вот, значит, каково это – иметь прислугу: не ходить по магазинам, не пылесосить, не стирать белье… За Маню даже постель застилают! Он живет в огромном поместье родителей, в отдельно стоящем доме. Накануне Эмманюэль уехал на несколько дней в Сен-Тропе и позвонил рано утром, чтобы сказать: «Мне тебя не хватает…» «Мне тебя тоже!» – ответила она.

Нина все еще изумлялась тому, что понравилась этому любимчику судьбы из хорошей семьи. Она, «безродная дочь шлюхи», чувствовала себя брошенным псом, которого наконец взял в дом добрый человек.

В субботний вечер в Клубе 4, когда не выступил Дао, Маню и Нина выпивали у стойки, и она забыла об Адриене, вообще обо всем забыла. Превратилась в другую девушку, одолжила у нее счастливую жизнь. Эмманюэль поцеловал ее «с языком», как будто дал обещание, а она понятия не имела о таких поцелуях. Его чувственность была неотразима, и Нине казалось, что она превратилась в эльфа, не касающегося ногами земли, и сделает для Маню все. Иногда жизнь куда грандиознее нашего представления о ней. Эмманюэль ласкал Нинино тело через платье, а после трех порций джина осмелел и стал настойчивее. Она застонала. Армии муравьев щекотали лапками кожу, голова кружилась, но сама она едва коснулась ладонью выпуклости в брюках Маню и жутко испугалась. Как будто увидела насильника.

В конце концов он шепнул: «Нам пора… – взял ее за руку, посадил в свой кабриолет и пообещал: – У тебя это впервые, так что в машине трахаться не будем, поедем ко мне…»

«Трахаться»… Слово шокировало ее. Приземлило. Отрезвило. Как будто кто-то сильно толкнул ее. Она испугалась. Будет больно? А кровь пойдет? Я сумею? Нина не думала, что Эмманюэль поцелует ее через час после появления в клубе, теперь они уходят вдвоем, она не предупредила Адриена, а Жозефина должна забрать их в четыре утра с парковки у клуба! Нина надеялась подцепить Эмманюэля и накануне со смехом призналась в этом Адриену. Она прыгала по кровати и молилась: «Боженька, миленький, помоги!» – но теперь ей не смешно, а страшно. Осталось только молиться: «Боженька, я не знаю, где Вы прячетесь, но пусть все будет хорошо!»

Что подумает Жозефина, увидев на парковке только Адриена?

Нине с трудом верилось, что она сидит в машине, от одного вида которой у нее начинало бешено колотиться сердце. «Альпин А610»[92], красного цвета. Спортивная тачка богатого взрослого мужчины. А она – ребенок. Золушка в стране Дамаммов.

Клуб 4 от Ла-Комели отделяли тридцать километров, Нину Бо от Эмманюэля Дамамма – миллиард световых лет. Итак, фраза «хороша, как свет утренней зари», которую часто произносят ей вслед, значит нравиться мужчине, похожему на очарованного принца.

Эманнюэль предложил Нине выбрать музыку:

– Посмотри в бардачке и на приборной доске…

Десятки кассет: альбомы Этьена Дао «Поп Сатори»[93] и «Для наших марсианских жизней»[94]. Она с трудом сдерживала смех, засовывая в плеер кассету группы Oasis. Зазвучал голос Лиама Галлахера[95]. Маню сделал тише.

– Расскажи мне что-нибудь еще о себе, Нина.

Она мгновенно почувствовала себя бесполезным существом, глупым, малюсеньким, темным. Робость взяла верх над другими эмоциями.

– Лучше ты…

– Может, обойдемся без слов?

Он взял ее руку и начал гладить себя, тихонько, едва надавливая. Ничего животного, деликатно, но настойчиво. Нине снова почудился призрак насилия. С тех самых пор, как она стала предаваться размышлениям об этом, мечты приняли странный оборот. Скорее бы приехать! Выпить еще, чтобы жизнь показалась прекрасной, несмотря на обстоятельства. Они въехали в ворота, и Нина увидела строение, напоминающее замок. Вокруг росли деревья, вдали угадывался бассейн. Все было окутано темнотой.

– Ты меня потом отвезешь? – почти плаксиво спросила она.

Он улыбнулся, сказал: «Если у нас будет потом… – И поспешил успокоить, поняв, что ей не по себе: – Обещаю, все будет хорошо».

Метров через двести Эмманюэль припарковался у каменного дома меньшего размера со стенами, увитыми плющом. Деревянные ставни были распахнуты, и Нине показалось, что их никогда не закрывают, как, впрочем, и дверь. Внутри пахло свечами и было еще красивее, чем у Этьена. Все выглядело старинным и очень ценным, она никогда не видела такого количества картин на стенах.

Эмманюэль налил ей и себе джина, плеснул «Швепса», они чокнулись, выпили, он пошел в ванную, обернулся и сказал, кивнув на стереосистему:

– Устраивайся поудобнее и выбирай музыку.

«Держи себя в руках!» – прошептал он, глядя на себя в зеркало.

Малышка по-настоящему ему нравилась, он никогда не чувствовал желания такой силы, ни с одной своей партнершей. А ведь Нина совсем молодая и ужасно неловкая, неумелая, с ней нужно быть нежным. И осторожным. Почти невозможно поверить, что она… нетронутая, в ней столько естественной живости и свободы. Эмманюэль наблюдал за Ниной на работе, она всегда держалась очень уверенно и скорее всего врет насчет своей невинности, как обманула его, пригласив на концерт Дао. Маню изменил мнение, поняв, как сильно нервничает Нина. На ней лица не было от страха, голос срывался, руки дрожали. Она помолодела лет на десять и стала похожа на маленькую девочку.

Она так и стояла на кухне, прислонившись к буфету и уткнув нос в пустой стакан. Маню обнял ее, шепнул: «Иди ко мне…» Они не раздеваясь легли на диван, и он стал ласкать ее, медленно и осторожно, чтобы не спугнуть. Пусть расслабится, снова почувствует желание, как в клубе, иначе будет неинтересно. Как бы все ни вышло, пусть у Нины останется о нем хорошее воспоминание. Эмманюэль не был ни наглецом, ни грубияном и придавал большое значение впечатлению, которое производит на окружающих. Он хотел нравиться, всегда и всем.

Когда Маню спускался по лестнице, Нина думала: «Какой же он красивый, ужасно красивый!» Она чувствовала, видела, обоняла его желание, животную страсть, и это ее до смерти пугало. Она понимала, что уйдет из этого дома другим человеком, расставшись со своей невинностью. Господи, страшно даже подумать, что сказали бы Адриен и Этьен, увидев ее здесь с ним. Этьен будет в ярости, что кто-то чужой прикасался к ней, но виду не подаст, спрячется за саркастическими насмешками. Адриен улыбнется той самой – загадочной – улыбкой, которую она так и не сумела расшифровать за долгие годы их дружбы. Нине не хватало общения с друзьями, но она прогнала их из своих мыслей, как назойливую навозную муху.

Эмманюэль взял ее за руку, и она почувствовала исходящий от него жар. Он лег на спину и легко, как перышко, уложил ее на себя, снял платье, расстегнул лифчик. Нина отдалась на волю Маню, признавая его первенство в любовной игре, и только постанывала, чувствуя поднимающуюся из живота волну жара. Маню лизал ее ушную раковину, покусывал мочку, пробуждая разные части тела, без слов объясняя, как одно связано с другим.

Как-то раз, ночью, она тайком от Этьена и Адриена посмотрела порнофильм. Сначала проверила, достаточно ли крепко они спят, и зажала в руке пульт, готовая в любую секунду переключить канал. Лучше умереть, чем попасться! Нина убрала звук и как завороженная смотрела на влажные распахнутые промежности. Мерзкие на вид, но и завораживающие. Актеры не ласкали друг друга, о любви речи не было, одна голая механика. Колбасный фарш. Бойня. Холодильная камера мясника.

На следующий день Нина сказала мальчишкам:

– Сегодня ночью я смотрела порнушку. Это было ужасно.

– Заткнись! – рявкнул Этьен. – Не хочу ничего знать о твоей сексуальной жизни!

– Но ты же описываешь мне сиськи твоих подружек!

– Это другое дело.

– Почему это?

– Ты – девушка.

Адриен застенчиво улыбнулся.

Эмманюэль долго ласкал Нину, время от времени спрашивал: «Все хорошо?» – лицо у него было красное и потное, как у сумасшедшего. Она молча кивала. Да.

Он встал и погасил свет. Сделал это ради Нины, щадя ее стыдливость. Он быстро и ловко снял с девушки спущенные до живота платье и лифчик, разделся сам, выпустив на волю свой запах, смесь одеколона с потом. «Какой он тяжелый…» – подумала она, почувствовав прикосновение языка и пальцев, и испытала желание, смешанное с отвращением, удовольствие и гадливость. Ей захотелось убежать, вернуться в детство, снова стать ростом с белый деревянный заборчик перед домом деда. Эмманюэль вошел в нее осторожно, она почувствовала боль и перестала дышать. Он запыхтел, потом сжал руки в кулаки, выгнулся, выдохнул: «Я слишком сильно тебя хочу!» – и все закончилось. Маню лежал неподвижно, дыша Нине в шею, потом снял резинку, шепнул: «Отдохни, и продолжим…»

«Так вот из-за чего вертится земля, ради чего пишут песни. Придется переписать слова», – подумала Нина.

Адриен снова и снова прокручивал в голове страшные события. Он заливал бензин в белый «Рено 5», когда мимо заправки пронеслась пожарная машина, завывая сиреной. Он в этот момент смотрел на цифры на экране автомата, ему хотелось поскорее освободиться, вернуться в палатку и дочитать увлекательный роман.

Красный грузовик остановился метрах в трехстах, но водитель не выключил сирену, и Адриен оглянулся – со всех сторон бежали люди, – и тут хозяйка «Рено 5» сказала: «Я только что проезжала мимо, кто-то сказал, что сбили почтальона, кошмарное зрелище!» Адриен сразу понял, что она говорит о Пьере, ему был прекрасно известен маршрут старика. Нижний квартал Ла-Комели – его участок.

Накануне Адриен ужинал у Бо, потому что Эмманюэль уехал в Сен-Тропе. После первого раза Нина с ним не расставалась, дошло до того, что она перестала отвечать на вечерние звонки Этьена. Адриен спросил: «Ну что? Как все было? Ты его любишь?» Нина уклонилась от прямого ответа, сказав лишь: «Так себе… Нечего рассказывать…» Адриену эти слова показались неуместными, почти неприличными, он захохотал, и Нина его поддержала.

Они втроем сидели за столом в саду, и Пьер вдруг пожаловался: «Все тело болит… Старею…» – сказал он и улыбнулся.

Адриен бросил заправочный пистолет и рванул к машине с сиреной. Триста метров показались ему бесконечными, как в кошмаре, когда бежишь, но не двигаешься с места, кричишь, но не издаешь ни звука. Наконец он увидел ноги лежавшего на земле человека и лужи алой крови вокруг. Первой его мыслью было: «Что будет с Ниной?» На грузовике, сбившем Пьера, не осталось ни одной отметины, он стоял на дороге, как будто водитель отошел на минутку. Сам он топтался рядом, бледный, целый и невредимый, и повторял: «Я его не видел, я его не видел…» Из-под грузовика виднелось колесо велосипеда, могло показаться, что огромная машина проглотила двухколесную и выплюнула непонравившееся. Лицо и верхняя часть тела были прикрыты одеялом – как в фильмах о разборках гангстеров. Рядом валялась грязная, изуродованная сумка почтальона, Адриен совершенно машинально подобрал ее, вошел в телефонную кабину и набрал свой домашний телефон. Трубку не сняли, и он вспомнил, что мать на весь день уехала в Лион. Адриену почудилось, что он остался один в большом жестоком окружающем мире. Мимо пронесли мертвого Пьера Бо. Адриен нашарил в кармане клочок бумаги, на котором Нина записала номер телефона в Сен-Рафаэле.

В конце концов Мари-Лор ответила на звонок.

Закончив разговор, Адриен кинулся бежать сломя голову, ворвался в сторожку и взял из кассы 2000 франков, совершив тем самым безумный поступок: ему необходима эта работа, их ждет Париж, нужно будет снять жилье, платить за еду. Адриен понимал, что все потеряет, но действовал инстинктивно, словно его рассудок улетучился вслед за носилками. Нужно забрать Нину, увезти как можно дальше и дождаться Больё.

«Шевелись, Адриен! Ты должен успеть, пока ей не сказали!»

Он вошел в здание красный как мак и не стал называть себя. Администратор, толстая седая тетка, с изумлением посмотрела на него поверх очков в черной оправе. Она знала его в лицо, вспомнила, что это друг Нины Бо, возможно даже дружок, и подумала: «Молодежь совсем стыд потеряла! Надо же, заявился в офис в разгар рабочего дня!»

– Мне срочно нужна Нина!

– Добрый день, молодой человек. Она занята. Работой, – сухо-язвительно ответила дама.

– Я должен увезти ее как можно дальше.

– Что-о-о?

– Она уже знает?

Администраторша смотрела на Адриена, как на психа или наркомана под дозой, и тут позвонили из жандармерии. Мадам-в-черной-оправе узнала, что один из водителей компании только что сбил насмерть человека на площади Де Голля. Господина Дамамма-старшего просят немедленно явиться в участок, хотя причины аварии пока не прояснены, как и ответственность сторон.

Адриен спрятал сумку Пьера на верхней полке стеллажа, за папками, чтобы она не попалась на глаза Нине, и взялся за поиски, открывая все двери. Нашел ее в одном из кабинетов, она взглядом спросила: «Что такое?» – и Адриен, с детства умевший вводить людей в заблуждение, преуспел и на сей раз.

– Сегодня пятница, мы молоды и через месяц уедем в Париж, вот мне и захотелось побезумствовать. Я увезу тебя на уик-энд, куда захочешь, твоего деда я предупредил. Он согласен и даже обрадовался. Вставай, мы уходим.

Она улыбнулась, и Адриену пришлось сильно ущипнуть себя за руку, чтобы не развалиться на части. Нина была его сестрой, его избранницей, он любил ее больше всех живущих на земле людей, он это понял только что, здесь, в серой комнате с окном, выходящим на унылую стену здания напротив. Адриен осознал эту истину. Нина будет ужасно, невыносимо страдать, и он оттянет этот удар на два дня, даст ей отсрочку. Два последних дня детства, потом она узнает правду и станет взрослой.

Адриен опасался идти через холл, открыл окно, залез на подоконник и воскликнул:

– Следуйте за мной, мадемуазель!

– У меня рабочий день не закончился!

– Плевать, ты спишь с патроном.

– Какой же ты дурак…

Нина надела ветровку, взяла сумку, и они побежали по улочкам к вокзалу, выбирая самые глухие, чтобы никого не встретить, и успели на региональный экспресс до Макона, делавший остановку в Ла-Комели в 17:10. Маконе Нина выбрала следующий пункт назначения – Марсель, и Адриен купил два билета – на украденные деньги.

– Откуда они?

– Отцовская премия за успехи в учебе… Давай потратим их вместе…

В 23:00 они прибыли на вокзал Сен-Шарль, и Адриен успел позвонить матери, пока Нина покупала им панини с начинкой из бананов и шоколадной пасты. Жозефина уже знала о гибели Пьера Бо, она сказала, что все в страшном волнении, что Эмманюэль Дамамм повсюду ищет Нину, что управляющий бензозаправкой в ярости и хотел подать жалобу, но передумал, узнав про Пьера. Адриен попросил мать позаботиться о Паоле и кошках Нины: «Дверь всегда открыта, а если нет, запасной ключ лежит под большим красным горшком, справа от коврика… – сказал он и добавил, что они вернутся в воскресенье и с вокзала поедут к Этьену. – Ждите нас там в конце дня, мы вместе расскажем Нине…» Адриен собирался повесить трубку, Жозефина спросила: «Где вы?» – но ответа не дождалась.

Адриен купил обратные билеты на воскресенье, они сели в автобус и доехали до пляжа Пророка, где вокруг большого костра сидели молодые ребята. Адриен с Ниной присоединились к ним, вступили в общий разговор, пили пиво, ели пиццу, танцевали, наслаждаясь теплым вечером и мелодией «Под солнцем Бодега». Нина выглядела счастливой и смотрела на Адриена с любовью. Песок был холодным, но он все-таки спросил: «Может, переночуем под звездным небом?» «Гениально!» – ответила она. В два часа ночи они устроились у стены пляжного домика, легли и обнялись. Адриен шепнул: «Я люблю тебя, Нина, и всегда буду любить…» «Знаю…» – ответила она. Он не спал всю ночь, думал о смерти Пьера, о том, что делать дальше, о том, как невыносимо печальна бывает жизнь. Почему так случается?

Нину разбудило вставшее солнце, они разделись и нырнули в Средиземное море. Вода еще не согрелась, но ясное голубое небо обещало хорошую погоду. Фриульские острова отражали белый, почти лунный свет. Они долго плавали, благо на море царил штиль, а вода напоминала гладь озера.

Стоял август, народу на пляже собралась целая толпа, но они провели там весь день. Нина наслаждалась сочным марсельским выговором и вслушивалась в него, как в слова песни.

Во второй половине дня она решила отдохнуть, а Адриен купил мыло, пасту, зубную щетку, две бутылки воды, помидоры, арбуз и соленое печенье. Они два дня не переодевались, а по ночам спали в одном белье. Нина не желала уходить с пляжа, тем более что у кабинок работал бесплатный душ. Они вымылись и сели сохнуть на утесе, смотрели на яхты и припозднившихся пловцов. Нина сказала: «Сегодня самый прекрасный день моей жизни, жалко только, что с нами нет Этьена и дедули…»

22 декабря 2017

Она звонит. Этьен открывает дверь. Оба чувствуют неловкость и долго молча смотрят в глаза друг другу. Они не виделись четырнадцать лет. Все опускается, как суфле, вытащенное из духовки. Вообще-то все не так уж и страшно. И не очень важно. Если ты любил кого-то в прошлом, это не значит, что обязан сохранить чувство навечно. Прошло много времени. Пролетело и все унесло с собой. Доказательство? Ее душа не трепещет.

Он обут в теплые домашние туфли. «Наверняка одолжил у отца… – думает она. – Знал ведь, что приду, мог бы сделать над собой усилие и переодеться!» Нина уверена, что Этьен поступил так намеренно, решил сразу показаться во всей своей красе!

Он утратил юношескую стройность, зато лицо приобрело черты зрелого человека, щеки покрыты трехдневной щетиной, волосы потемнели. Его красота чуть поблекла, а Нина думала, что эта «перелетная птица» никуда не денется, ведь она заложена в генах. Ее пугает взгляд Этьена. Так смотрит тот, кто сдался, отступился, ушел из дела под названием «Жизнь, радость, желание», утратил надежду и перестал смеяться. Потому что устал. Заскучал. Наконец Этьен демонстрирует свою фирменную насмешливую полуулыбку. Слава богу, хоть это осталось…

– Я думал, ты не придешь.

Какой тягучий голос… Где его спесь, куда делась гордость? Он кладет свою большую ладонь ей на плечо и целует в щеку. Один равнодушный поцелуй. От него пахнет спиртным.

– Я пообещала Валентину, – тихо отвечает Нина.

– Ты видела моего мальчика? Симпатяга, да? Мы тебя ждали и приготовили аперитив, входи.

В знакомом до мельчайших деталей коридоре пахнет, как встарь, полиролью с розовой отдушкой. Лестница на второй этаж, мебель стоит на прежних местах, нет столика под телефон и справочников – все заменил интернет. Вот обувной шкаф, куда она так часто прятала свои кеды, прежде чем взбежать босиком по лестнице и ворваться в комнату Этьена. Дверь в кухню открыта, мебель новая, с островом в центре, появился белый сервант с голубой деревянной отделкой. В коридоре остались старые обои… То, что много лет назад выглядело шикарным, теперь кажется обветшалым. Такое впечатление, что дом постарел – как и Этьен. Стал… неэлегантным.

Валентин снимает носки, не выпуская из руки мобильный телефон.

– Я попросился к тебе в друзья на «Фейсбуке», ты видела? У тебя есть «Инстаграм» и снапчат?

– Нет, – отвечает она с вымученной улыбкой.

В этом доме мальчик еще сильнее похож на отца в его возрасте. Ее смущает присутствие Валентина, а не Этьена. Нина чувствует, что ее Этьен исчез. От него осталась сухая кожа, как от полинявшей змеи. Все клетки тела регенерировали и уступили место незнакомцу, ведущему ее в комнату. Слишком много воды утекло. Что он теперь любит из еды? В котором часу ужинает? Какие у него привычки? А любимая музыкальная группа? Фильм? С кем он дружит? Раньше она узнавала запах Этьена среди тысячи других, от него пахло сладким. Сейчас все изменилось.

Нина идет за отцом и сыном в столовую. У сидящей на диване Мари-Лор взволнованный вид, она поднимается, идет к Нине, обнимает ее. Красивая загорелая женщина постарела, у нее появились морщины. «Сколько ей лет? Около шестидесяти», – мысленно подсчитывает Нина.

– Как же я рада тебя видеть, дорогая!

Нина отвечает на объятие, вдыхает знакомый аромат духов Fleur de Rocaille[96].

– Прости, Мари-Лор, прости меня!

– Да за что, девочка?

– Я тебя не навещала.

– Мне тоже было нетрудно навестить твой приют, милая. Я во многом виновата… Когда ты ушла… мне следовало понять… Ладно, давай о другом, садись, прошу тебя.

Нина бросает взгляд через плечо, встречает улыбку Марка. Отец Этьена погрузнел и помягчел нравом, он тоже обнимает гостью с явным удовольствием.

Сколько раз Этьен жаловался друзьям на нелюбовь Марка? Нина надеется, что отец и сын поговорили по душам, поняли друг друга, сблизились.

А вот и невыносимо синеглазая Луиза, прекрасная молодая женщина в расцвете лет. Старший брат Поль-Эмиль, его жена Полина, их дети, Луи и Лола, восьми и десяти лет, тоже присутствуют на встрече. Входит маленькая хрупкая блондинка лет сорока, энергично встряхивает руку Нины и представляется:

– Я Мари-Кастий, жена Этьена.

– Добрый вечер.

Мари-Кастий смотрит на Нину с ревностью, как будто чувствует исходящую от нее угрозу. Слишком крепкое рукопожатие и то, как она произнесла слова «жена Этьена», предупреждают: «Он мой!»

«Все как всегда, – думает Нина, – стоит Этьену прикоснуться к женщине, и она превращается в собственницу с параноидальными задатками».

Нина протягивает Мари-Лор коробку шоколадных конфет.

– Тебе не следовало…

– Мне хотелось.

Нина надела купленное накануне платье и чувствует себя ряженой. Мало этого, она – неслыханное дело! – накрасила губы и подвела глаза, о чем от волнения забыла.

– Значит, ты теперь заправляешь приютом?

– Да.

– Меня это не удивляет. Но ты по-прежнему рисуешь? Нет? Как жаль… Я сохранила много портретов Этьена и Луизы твоей работы, обрамила их и повесила в нашей спальне.

Луиза стала хирургом, она работает в Лионе, живет одна, детей не завела.

– Ну а я как был легавым, так им и остался, – говорит Этьен. – Мари-Кастий – комиссар, мой шеф.

Мари-Лор и Марк на пенсии, Поль-Эмиль и Полина, если Нина не ошибается, инженеры и работают в Женеве. Она перестала слушать. Улыбается. Отвечает «да» или «нет» и незаметно изучает Этьена.

Он не выглядит больным. Неужели Валентин все наврал? Нет, не такой он человек.

Парнишка делает селфи, потом несколько снимков и просит улыбнуться.

Нина чувствует, что Этьен посматривает на нее. О чем он думает? Что она тоже изменилась, постарела, у нее появились морщины? Еще бы им не появиться, если она почти все время проводит на улице, выгуливает собак, отлавливает кошек, чистит псарни, держит двери нараспашку, чтобы проветривать помещения, хоронит умерших от старости и болезней питомцев, горюет о том, что не может их пристроить, и радуется, что хоть ненадолго обеспечила им уход, а главное – любовь.

«Все это считывается по моему лицу, – думает Нина, – и по рукам тоже…»

Этьен явно не хочет встречаться с ней взглядом, и Нина чувствует знакомое раздражение. Вспоминает его приставучую заботливость. Их дрязги и склоки: «Делай то, не делай этого», «Прекрати интересничать».

Этьен встает.

– Куда ты, дорогой? – спрашивает Мари-Кастий.

Он отвечает, еле ворочая языком:

– Туда, куда ты не можешь сходить вместо меня.

Этьен подходит к шкафчику, достает бутылку «Grand Marnier» из запасов матери, она использует коньяк, когда готовит блинчики-фламбэ. Его снова тошнит, и боль усилилась. Он поднимается на второй этаж, закрывается в туалетной комнате, садится, спустив брюки. «Черт, как же кружится голова…»

Воспоминания.

Он на пляже в Сен-Рафаэле. Флиртует с девушкой, в которую влюблен. Как ее звали? Камилла. Да, именно так. Кое-кто переиначивал, называл Ромашкой[97]. «Но с такой, как она, не задрыхнешь!» Он не понимает и глупо улыбается, не знает, что ромашковый настой успокаивает нервы и действует как снотворное. Левой рукой он отводит волосы с лица Камиллы, правой гладит ее тело. Кто-то заслоняет ему солнце. Произносит его имя. Он поворачивает голову, открывает один глаз. Это его мать. Этьену хочется убить ее. Зачем она сломала ему кайф? Что ей тут нужно?

– Ну? – агрессивным тоном спрашивает он.

– Произошло кое-что серьезное, нам придется уехать.

Появляется отец. А этот что здесь забыл?! Родители склоняются над ним. Камилла вскакивает. «Не-е-ет, не уходи, нам так хорошо вместе».

Этьен в плавках, ему неловко, не хочется демонстрировать родителям свое возбуждение. О чем они толкуют? Уехать? Куда?

– Умер Пьер Бо.

В гостиной Мари-Лор доливает шампанское в бокал Нины.

– Это последний, я за рулем.

Луи и Лола кричат, обвиняют друг друга в краже фигурки из «Игры Престолов».

– Но ты обязательно поужинаешь с нами, – объявляет Мари-Лор тоном, не терпящим возражений.

«Боже, что бы такое соврать поубедительнее?!»

– Не могу, нужно не позже восьми забрать собаку от ветеринара, так что в другой раз.

– Какую собаку? – вмешивается в разговор Валентин.

«Думай быстрее, сочиняй поубедительнее!» Нина вспоминает о Ромэне и старом Бобе, храпевшем на диване, когда она прошлой ночью смывалась из дома.

– Гриффона по имени Боб, ты его не видел сегодня утром.

– А чем он болен?

– Что-то с сердцем.

«У кого из сидящих вокруг стола в этой гостиной сильнее ноет сердце?» – спрашивает она себя. Время разлучает любящих… Когда-то давно – их тогда было трое – она написала песню.

Дальше она не помнит. И мелодию тоже забыла.

Как-то раз, утром, ее бывший муж сжег все тетради с текстами и альбомы рисунков. Заявил: «Избавляемся от старья!» Нина смотрела, как превращаются в дым ее слова и наброски, но ей не было грустно. Она не воспротивилась, сидела как кукла, с вечной нарисованной на губах улыбкой.

В каждой фразе, произносимой Мари-Кастий, звучит имя Этьена. Как вызов ей, Нине. «Этьен думает, что…», «Этьен хочет…», «Этьен так не любит, чтобы…», «Этьен говорит, что он…», «Этьен спал, когда…».

Он возвращается, садится рядом с женой на диван, и она тут же спрашивает у Валентина, «знает ли папа, что ты ходил туда сегодня утром?».

– Нет, я никому не сказал, – отвечает подросток.

– Что мне следует знать? – интересуется Этьен.

– Валентин был сегодня в приюте. Один.

– Мама, мне четырнадцать! Я не крэком торговал у школы, а смотрел Нинин приют!

– Я в любом случае надеюсь, что Нина не уговорила тебя взять какую-нибудь зверушку? – притворно-участливым тоном спрашивает Мари-Кастий.

Нина реагирует мгновенно:

– Я никогда так не поступаю. Право на усыновление требуется заслужить.

– Ты все та же язва! – хохочет Этьен.

– Муж рассказывал, что вы занимались музыкой и у вас была группа… – Мари-Кастий меняет тему.

– Да, можно и так сказать…

Ей совсем не хочется об этом говорить.

– Обожаю, когда Этьен садится за пианино, – не успокаивается Мари-Кастий.

«Браво! – думает Нина. – Ты сумела втиснуть имя мужа в каждую из последних десяти фраз…»

Этьен вдруг спрашивает:

– Может, пойдем покурим?

– Я бросила.

– Так начни снова.

– Ты что, забыл про ее астму? – удивляется Мари-Лор.

Этьен поднимается, Нина идет за ним, не глядя на Мари-Кастий, наверняка очень недовольную.

– Накинь пальто, на улице холодно, – советует Этьен.

– Хорошо, папочка.

Он улыбается. Протягивает Нине пачку, она качает головой – нет.

– Ты ведь знаешь, я не могу. Никогда не могла.

Она замечает шрам, пересекающий его бровь.

– Откуда это?

Этьен выдает очередную улыбку.

– Боевое ранение… Если скажу, кто его нанес, ты не поверишь…

– Кто-то из знакомых?

Этьен уходит от ответа.

– Ты счастлива?

– Скорее спокойна. Живу в мире с собой. Ну а ты? Счастлив?

– Сама знаешь, я не могу быть счастливым. Никогда не мог. У меня со счастьем такие же отношения, как у тебя с курением.

– Ты болен?

Он смотрит на нее, и она видит в его глазах сначала гнев – «Черт, Нина, ты совсем не изменилась, всегда перла напролом и теперь делаешь то же самое!» – и почти сразу уныние. Он сложил оружие. Сдался.

– Кто тебе сказал?

– Валентин.

Этьен ошеломлен. Между ними повисает долгая пауза. Дымок от сигареты клубится в холодном воздухе. Когда он в очередной раз затягивается, Нине кажется, что его рот горит.

– Не хочу об этом говорить…

– Что с тобой? – не отстает Нина.

– Сказал же, не-хо-чу!

– Почему?

– Просто не хочу.

Выражение лица у него упрямое, как в прежние худшие дни, когда ему в чем-нибудь отказывали. Мы стареем, меняем кожу, но некоторые автоматизмы не исчезают. Безвозвратно выпадают только волосы.

– Твоя жена знает?

– Нет… И я думал, что Валентин… Наверно, порылся в моих бумагах. Ну что, пошли? Я замерз.

Нина не успевает ответить, Этьен уже толкнул дверь, и на них пахнуло теплом, запахом птифуров, кто-то засмеялся, что-то сказал…

– Мне пора… – объявляет она семейству Больё.

– Уже? – огорчается Мари-Лор. – Но ты ведь совсем недавно пришла.

– Простите, только что позвонили, надо ехать.

Все встают, целуются с Ниной.

– Славно, что мы повидались… – Луиза сжимает ее руки. – Я как-нибудь загляну к тебе, выпьем кофе, поговорим.

Нина знает, что она не придет.

– С кем ты празднуешь? – спрашивает Мари-Лор.

– С приютскими коллегами и друзьями. Мы приглашаем друг друга по очереди.

– Тебе правда пора? – спрашивает Валентин.

– Да… А ты забегай, когда захочешь. Я на месте каждый день.

– Заметано.

– Я тоже нанесу вам визит, – обещает Мари-Лор. – Обязательно.

Валентин подмигивает Нине.

– Я тебя провожу… – бормочет Этьен.

Они выходят из дома и останавливаются у ее машины.

– Хорошая телега, – насмешливо бросает он, глядя на «Ситроен Джампер».

– …

– С чего ты вдруг заторопилась? Никакую псину от ветеринара забирать не нужно, так ведь?

– Так.

– А почему пришла?

– Из-за Валентина.

– …

– Он очень на тебя похож.

– Я был на него похож, когда-то давно. А вот ты все такая же красивая.

– Прекрати.

– Надо было мне трахнуть тебя, как всех остальных.

Ей хочется поговорить с ним о Клотильде, но она этого не делает. Не сейчас. Не здесь. Она гладит Этьена по щеке. Привычное движение. Жесты не забываются. Этьен печально улыбается, два раза хлопает ладонью по крыше «Джампера», поворачивается, чтобы уйти, говорит:

– Рад был повидаться… – и исчезает в доме. На крыльце гаснет свет.

Нина не без труда заводит машину, так сильно у нее дрожат руки. Сильное волнение подобно бомбе замедленного действия. Она поворачивает зеркало, смотрит на свое отражение. Кожа, не привыкшая к макияжу, впитала всю косметику.

Она может сделать две вещи: вернуться домой, пропылесосить и разогреть еду в микроволновке или отправиться к Ромэну Гримальди и проведать старину Боба.

Впрочем… Сейчас всего семь, еще не поздно съездить в гости к котенку Николя.

14 августа 1994

Кое-что из области невозможного. Мозг тормозит. Не выдает нужную информацию: смысл слов становится ясен через столетия.

Мари-Лор взяла все на себя.

– Присядь, детка, у меня печальная новость. С твоим дедушкой произошел несчастный случай, грузовик сбил велосипед, и спасти Пьера не удалось.

Кому не удалось? Кто не спас? Один человек или несколько?

– Все случилось мгновенно, – добавляет Марк.

Нина не может шевельнуться. Все застыло. Совсем как в мультфильме «Кэнди-Кэнди»[98]. Да-да, точно.

Нина видела один фильм, там героиню, молодую девушку, прокляли, и она превратилась в камень.

Они сидят перед ней, все вместе, загорелые, отдохнувшие, и ждут ее реакции. Этьен, Адриен, Луиза, Поль-Эмиль, Марк, Мари-Лор и Жозефина. Она никого не узнает.

Каменное изваяние. Мари-Лор вооружилась молотком, зубилом и, как Изабель Аджани в «Камилле Клодель»[99], выбивает на нем, то есть на ней, на Нине, слова:

– Мы простимся с Пьером в среду, 17 августа, в церкви Ла-Комели, похоронят его рядом с твоей бабушкой Одиль. Я взяла на себя формальности, выбрала цветы и гроб – ты слишком молода для таких забот. Случилась авария, и с этим ничего не поделаешь. Ты несколько дней побудешь у нас, потом решишь, как жить дальше. Жозефина заботится о твоих кошках и собаке.

Нина открывает рот, надеется, если услышит свой голос, даже шепот, проклятие улетучится.

– Дедуля?

Никто не отзывается, только Адриен тянется к ней, хочет коснуться, но она отдергивает руку. Все взаправду. Так не бывает.

Мари-Лор снова берется за резец, чтобы «выбить» на Нине еще одну фразу:

– Хочешь пойти в похоронное бюро и посмотреть на Пьера?

Нина снова зовет его. Ну все, хватит, путь придет и заберет ее!

– Дедуля! – молящим тоном произносит она.

Пьер Бо никогда не появится в этом доме без предупреждения. Он позвонит в дверь, как делает всегда, если у человека нет почтового ящика или требуется вручить адресату лично в руки посылку, заказное письмо или перевод. «Треклятые звонки…» – иногда недовольно ворчит он.

Однажды в детстве он посадил Нину на раму, и они отправились по адресам. Пьер с гордостью показывал ей улицы, которые ему полагалось объезжать на велосипеде. Быстро крутя педали, кивал прохожим и говорил: «Это моя внучка!»

Наверное, звонок сломался… Нина встает, на ватных ногах выходит в коридор и приоткрывает входную дверь. Никого. Нужно заставить деда показаться, и она шепчет фразу, которая точно разозлит его:

– Дедуля, я по-прежнему роюсь в почте…

Она ждет. Закрывает глаза и молится. Сейчас он выйдет и отвесит ей затрещину. Ничего не происходит.

22 декабря 2017

Я все еще сижу в кабинете, когда к дому подъезжает машина, осветив фарами стеклянную дверь кухни. Всего на мгновение, потом водитель выключает двигатель.

У моих ног Николя играет с воображаемой птичкой.

Ко мне редко кто приходит, а в такое время тем более. Звонят, я открываю и вижу Нину. Странно, она явно была накрашена – под глазами остались следы подводки. Она говорит: «Я виделась с Этьеном, и мне надо выпить…» Услышав имя Этьена, я вздрагиваю. Выставила бы ее за дверь, чтобы она умолкла. Навсегда. Жалею, что открыла. Лучше бы спряталась, ей-богу, поступила бы как в детстве, когда не хотела показываться. А ведь и здесь, и в Париже я долго мечтала о ее появлении.

– Входи.

Она хватает Николя, утыкается в него носом, делает глубокий вдох и спрашивает: «Ну, как поживает этот малыш?» Бросает взгляд на миску с едой и плошку с водой. Профессиональная деформация… Она довольна – дом уютный, руки хорошие.

Нина садится на диван, медленно обводит взглядом гостиную, роняет: «Симпатично…» – снова встает и подходит к стеллажу. Она берет с полки «Мел», я узнаю роман по обложке: взятые крупным планом руки ребенка в красном шарфе, лепящие снежный шар. У него за спиной прилавок, замазанный белилами, так поступают с витринами, если меняется хозяин или предстоит ремонт. Белый цвет символизирует мгновенное закрытие.

Нина листает книгу, смотрит на меня, закрывает и ставит на место.

Я не реагирую.

– Портвейн, виски, сухой мартини. Еще есть «Апероль» и «Просекко», могу соорудить тебе шпритц.

– Давай, но безо льда, – отвечает она.

– Знаю.

– Неужели ты помнишь?

– Я все помню… Как он?

Я все-таки задала этот вопрос. Это оказалось сильнее меня. Проклятая неизлечимая болезнь, нежелание ничего знать и даже слышать о нем. Этот черенок не приживется. Его отторгли. Нина сразу понимает, о ком я, и садится на место, как послушная девочка. Поверить не могу, что она рядом. Со мной. У меня. Я и не надеялась.

– Он изменился. Сильно. Выглядит печальным. У него четырнадцатилетний сын, очень красивый, очаровательный. Валентин.

– Луиза мне рассказывала.

Нина выглядит изумленной.

– Вы что, видитесь?

– Да. Говорим об Адриене. Об Этьене редко.

Она держит паузу и как-то странно смотрит на меня. Как будто я выругалась.

– Встречаешься с кем-нибудь? – спрашивает она, глядя на меня бездонными черными глазищами.

Ее взгляд непроницаем, она всегда умела отгородиться от собеседника, выставить заслон, за который никто бы не проник.

– Ты о психиатре?

Она смеется моей шутке.

– Нет, о любовнике.

– В анкетах, в графе «Семейное положение», я пишу «Не замужем, без детей».

Она снова одаривает меня понимающей улыбкой, мол, я тоже.

– Этьен спросил, счастлива ли я, – сообщает она.

– И что ты сказала?

– Слишком уж трудно отвечать на этот вопрос. Особенно человеку, которого не видел четырнадцать лет. Тем более Этьену.

– Где вы встретились?

– У Марка и Мари-Лор. Уединились ненадолго в саду, когда он курил.

Я пытаюсь осознать полученную информацию. Итак, Нина вернулась в дом № 7 по улице Буа-д’Аглан. Я хорошо помню вечеринки и дни рождения, которые там устраивались: Этьен заполнял собой все пространство, Луиза сидела в углу на стуле с книгой в руках, как механическая игрушка, у которой сдохли батарейки. На вид – сломанная белокурая куколка с широко распахнутыми голубыми глазами, внутри – полная жизни и чувств девочка, в которой никто ничего не понимал.

– Ты видела Луизу?

– Да… – голос Нины дрогнул.

– Зачем?

– Зачем что? – удивляется она.

– Зачем ты туда пошла? К ним? К его родителям?

Она не отвечает, смотрит в одну точку, глубоко задумавшись о чем-то своем. Как раньше, когда мы случайно сталкивались и она проходила мимо, не замечая меня. Ну слава богу, кажется, возвращается.

– Вы часто видитесь с Луизой? – спрашивает она.

– Довольно часто.

– Она сказала тебе… об Этьене?

– Что именно?

– Ничего.

– Говори, раз начала.

– Он выглядит невеселым.

– Мы никогда о нем не говорим. Луиза знает, как мне трудно… Я просто не могу, если быть честной.

Нина вглядывается в мое лицо, и я спешу приготовить ей второй коктейль, добавив щедрую порцию мартини.

– Он упоминал Клотильду?

– Нет… Можно оставить машину здесь?

– Конечно.

– Я слишком много выпила, лучше вернусь пешком.

– Мы далеко от твоего дома, километрах в трех-четырех, не меньше.

– Люблю гулять.

– Сегодня холодно, может, вызовем такси?

– Такси… – Она весело смеется. – На такси катаются парижане. Я привыкла к холоду.

– Тогда оставайся ночевать. У меня есть гостевая комната. Маленькая, но теплая.

– Нет, меня кошки ждут. И, кроме того, когда это я стала твоей подругой?

17 августа 1994

Многие горожане еще не вернулись из отпуска, но церковь Ла-Комели полна, люди стоят даже на паперти. Народу уйма, весь нижний квартал пришел проститься со своим почтальоном. Лакомельцы все идут и идут, хотя внутри мест не осталось, как в почтовом ящике, откуда давно не забирали корреспонденцию.

Пожилые и старики вытирают глаза матерчатыми платками, слезы, которые они годами лили в присутствии Пьера Бо, теперь текут по щекам безутешно.

Нина пришла с Этьеном и Адриеном. Один подпирает ее слева, другой справа, даже горю не под силу изменить привычное взаимоположение. Троица сопроводила гроб до алтаря. Больё, Дамаммы и стоящая за ними Жозефина испытывают бесконечную печаль, точно так же скорбная невеста переживает расставание или разлад.

Нина уничтожена. Она теперь сирота. Мать бросила ее сразу после рождения, она с детства чувствовала себя как одноногий калека, на сей раз все кончено. Нина чувствует страшную слабость и страх. Головокружительный, колоссальный. Печаль придет позже.

Пьер Бо не был знаком с семейством Дамамм, но родители Эмманюэля дружат с Больё и пришли поддержать Нину, их «маленькую летнюю служащую». Кроме того, виновником аварии стал один из водителей торгового дома.

Нина знает Дамамма-старшего в лицо, она каждый день видит его в офисе, с этим человеком все ведут себя очень почтительно, если он задает какой-нибудь вопрос, проходя по коридору, отвечают мгновенно. Его жене, красивой белокожей блондинке, очень идет темная одежда, она вылитая Катрин Денёв. Эмманюэль похож на мать, он так же хорош собой и изящен.

Маню хочет быть рядом с Ниной, но он вошел в ее жизнь совсем недавно, а Этьен с Адриеном были с начала времен. Он смотрит на девушку и говорит себе: «Хочу на ней жениться!» Что за странные мысли приходят в голову сегодня утром? Вот бы взять губку и стереть всю тьму, что окутала ее с головы до ног, тереть, тереть и тереть, пока не уйдет боль. А потом нарядить в белое платье и спросить: «Ты выйдешь за меня? Проживешь со мной до конца наших дней?» Попадись Маню сейчас фея-крестная Золушки, он отнял бы у нее волшебную палочку, чтобы исполняла все желания Нины. Эмманюэль влюблен.

Нина не слушает кюре. Она изо всех сил сжимает руки Адриена и Этьена. Никогда бы их не отпускала…

Сесть, подняться, сесть, подняться по знаку святого отца. Она с отчаянием взирает на белый крест, висящий над догорающими свечами. О чем думает Распятый? Сколько раз Он присутствовал на похоронах, взирая сверху на усопших и скорбящих родственников? Какой отец может обречь своего сына на подобное? А Дева Мария была в курсе? Соучаствовала?

Как эта Небесная банда посмела разлучить их с дедом? Разве им мало было ее родителей? Понадобились новые жертвы? Разве трудно было подарить старику и девочке еще несколько счастливых лет, чтобы Пьер приехал в Париж послушать ее музыку, а она свозила бы его в отпуск на море?

Время от времени Нина смотрит на гроб, где будет спать вечным сном Пьер Бо. За восемнадцать лет своей жизни она ни разу не видела гробов. Ничего удивительного. Франция, слава богу, не воюет…

Сегодня утром Нине пришло в голову, что никто из них троих не учился Закону Божьему. Пьер не озаботился. «Раньше я был коммунистом…» – сказал он ей однажды. Нина толком не понимала, кто такие коммунисты и чем они заняты, кроме того, что защищают бедняков, делят деньги поровну и наскакивают на Церковь. Позже, учась в школе, она узнала, что бывают такие коммунисты, как Сталин и Мао Цзэдун, и что эта идеология ничем не лучше всех остальных. Утопический проект, который невозможно воплотить в жизнь. Легче выпить море, чем построить коммунизм, даже в одной, отдельно взятой стране.

Нина уже была в этой церкви. Пришла поставить свечку и умолять высшие силы, чтобы в нее влюбился один парень. «Боже, пусть Александр станет моим!» Адриен тоже иногда молится. Она спрашивала, о чем он просит, и он ответил: «Однажды я тебе расскажу. А вообще-то это тебе не заказ в La Redoute по телефону сделать!»

Этьен считает такое «общение» шантажом. Он если и заходит в церкви, то как турист – поглазеть на стены и статуи, всем своим видом выражая скепсис. Он никогда не опустится на колени и не станет беседовать с пустотой. Это несовременно, а церкви устарели. Сейчас век цифровых АТС, компьютеров и видеоигр. Божественное Начало если и существует, то как двигатель прогресса, движения вперед и великих открытий вроде ракеты-носителя «Ариан» Европейского космического агентства и операций на работающем сердце.

Мари-Лор попросила Нину выбрать для дедушки песню, которую поставят в его честь после мессы. Пьер Бо никогда не слушал музыку, только радиостанцию RTL. Ну и тихонько Джо Дассена.

Заводил пластинки жены в годовщину ее смерти. Нина случайно застала деда над проигрывателем, который все остальное время пылился в ящике комода в его комнате. Адриен, Этьен и Нина прослушали весь репертуар певца, удивленно переглядываясь. Это было… так старомодно, так не похоже на их предпочтения. Другой мир, особенно оркестровки.

Нина выбрала «Если б не было тебя…»[100]. Из-за слов «Как художник, чья кисть вновь и вновь являет жизни краски дня, он сам не знает как…» Не посвящать же Пьеру, так и не съездившему в Париж, песню «На Елисейских полях»! В сентябре дед собирался в столицу, чтобы помочь Нине устроиться в кампусе. Они представляли, как поднимутся на самый верхний уровень Эйфелевой башни, и заранее приходили в восторг.

Толпа всколыхнулась, и Нина взглядом спросила Мари-Лор: «Что теперь?»

Служащие похоронного бюро подняли гроб, Нина, Адриен и Этьен прошли следом до выхода, где у ступеней паперти ждал катафалк.

Солнце палит вовсю. Нине кажется, что ради похорон ее деда погода должна была сделать над собой усилие, проявить такт и поплакать. Быть созвучной людскому горю.

К ней подходят, обнимают, целуют в щеку. Незнакомцы пачкают ее лицо слезами и соплями. Она благодарит. Не чувствует под собой ног. Даже принимая соболезнования, не отпускает рук Адриена и Этьена.

Эмманюэль ведет себя иначе, он притягивает Нину к себе за затылок и целует в губы. Жест собственника. В нем есть нечто отвращающее и одновременно утешительное. Маню хорош как бог, его глаза полны сочувствия, и он целует ее перед всеми, в том числе перед своими родителями. Эмманюэль скрепляет договор между ними, а нервные пальцы Адриена и потные Этьена еще крепче стискивают ее ладони.

Теперь нужно сесть в машину и ехать на кладбище следом за катафалком, заваленным цветами.

Нина сидит в «Рено Эспас» – минивэне семейства Больё, между Этьеном и Адриеном. У них за спиной – Луиза и Жозефина. Почти так же они отправлялись в Сен-Рафаэль.

Мари-Лор протягивает Нине бутылочку воды. «Сделай хоть несколько глотков, милая. Там будет очень жарко и ужасно трудно…»

Хорошо, что Мари-Лор рядом. После возвращения из Марселя Нина ночует в комнате Этьена. Его мать взяла на себя все заботы, даже стирает ее белье. Она организует похороны, подписывает документы, страховки, улаживает дела с банком, одним словом – устраивает будущее Нины, вернее, то, что от него осталось.

Они паркуются у решетки ворот. Воздух так разогрелся, что в мареве едва различимы силуэты людей. Свет отражается от мраморных плит и слепит глаза, тени движутся в сторону склепа семьи Бо. Нина помнит это место, она часто приходила сюда с дедом, чтобы положить цветы на могилу Одиль, незнакомки, великой любви Пьера, о которой он никогда ничего ей не рассказывал. Здесь лежат его родители, дядя, бабушка жены, маленький брат, умерший в четыре года.

Кюре освящает гроб. Цветы уже начали вянуть под безжалостными лучами летнего солнца, через час от красоты ничего не останется.

«Умереть в августе – нелепая идея, дедушка».

Гроб спускают на веревках в семейную могилу. «Однажды, – думает Нина, – я тоже отправлюсь туда».

Три таблички воткнуты в землю: «Моему дедушке», «Нашему другу», «Нашему дорогому коллеге».

Обливающаяся потом толпа начинает расходиться, воздух обжигает горло, путает зрение, и Нина не замечает женщину, которая не спускает с нее глаз с того момента, как она ступила на землю кладбища за руки с Адриеном и Этьеном.

Ее никто не видел, потому что она стояла чуть в стороне, у другой могилы, хотя пришла именно на похороны Пьера Бо.

22 декабря 2017

Нина только что ушла. Николя уснул в моем башмаке. Я сижу неподвижно. Не хочу работать. Не стану мыть стаканы. Вообще-то я нормально переношу тишину. Даже люблю ее, предпочитаю другим спутникам моей жизни, но сейчас она непереносима.

В голове крутится ее последняя фраза: «С каких это пор я стала твоей подругой?»

Надеваю пальто и выхожу. Холод хватает за лицо и руки. Нины во дворе уже нет, сад пуст и темен, старая липа похожа на продрогшего великана.

Я прохожу мимо машины, ищу глазами Нину и замечаю вдалеке, под фонарем. Хрупкий силуэт движется стремительно, едва касаясь земли. Я следую за ней, стараясь не упустить.

В кармане вибрирует телефон. Луиза. Как будто видит меня. А ведь никогда не звонит после восьми. Моими новостями она интересуется либо с девяти утра до полудня, либо с двух до шести.

– Слушаю…

– Что делаешь?

– Иду.

– Куда?

– Вперед по дороге, от моего дома.

– Уже поздно.

– Заметила… – отвечаю я и улыбаюсь.

– Хочешь, я заеду?

– Перезвони позже.

– Ты не одна?

– Одна.

– У тебя странный голос.

– Я и сама странная. Всегда.

Нас разъединили. А может, Луиза дала отбой. Не буду сразу набирать ее номер. Хочу идти след в след за Ниной, на расстоянии нескольких сотен метров.

Сколько раз я следовала за ней в детстве? Просто так, удовольствия ради, потому что обожала ее силуэт? Со спины люди выглядят таинственно и рассказывают миру особенные истории. Взгляды интересуют меня меньше пластики движений.

Нина направляется не к своему дому. Она делает крюк через центр города. Мы одни. На улицах нет ни одной живой души. Бледный свет нескольких витрин падает на лицо Нины, она не смотрит по сторонам, сворачивает на улицу Роза-Мюллер, останавливается перед дверью дома. В окнах горит свет, и она колеблется, потом вдруг резко поворачивается, и я едва успеваю спрятаться под аркой.

Наконец Нина принимает решение и нажимает на кнопку звонка. Через мгновение ей открывают, и она исчезает внутри. Подкрадываюсь и читаю надпись, сделанную черной ручкой на почтовом ящике: «Р. Гримальди». Почему она колебалась?

Через десять минут Нина не появляется, и я ухожу, с трудом сдерживая дрожь. Звоню Луизе.

– Можешь меня забрать?

– Где ты?

– У почты.

– Сейчас буду.

Минут через пять она подъезжает, и я залезаю в машину. Мы не виделись с прошлого лета. Она в синей пуховой куртке и теплом спортивном костюме. Синий цвет идет Луизе, ведь глаза у нее голубые. Сейчас она в первую очередь врач, а уж потом женщина, и за секунду сканирует меня с головы до пят. Только что, в моем доме, Нина точно так же оценила паштет в миске Николя.

– Домой? – спрашивает она.

– Да.

– Все в порядке?

– Да.

Запах Луизы пьянит меня, я смотрю на ее безупречный профиль и думаю: «Она сама нежность, но уж больно властная…»

– Спасибо, что ты здесь. В моей жизни. Что бы я без тебя делала?

Она печально улыбается.

Мы подъезжаем, и Луиза замечает стоящую во дворе машину.

– Нина здесь?

– Ушла.

– И оставила свою тачку?

– Она слишком много выпила и решила вернуться пешком.

– Не знала, что вы снова видитесь…

– Начали совсем недавно. Пересеклись случайно дважды за неделю, а до этого долго не встречались.

Луиза гладит меня по руке.

– Ты дрожишь…

17 августа 1994

14:00. Нина сидит на диване в столовой Больё, где троица так часто танцевала и веселилась. Она смотрит – и не видит – последних участников похорон, они что-то едят, перед тем как распрощаться и отправиться в дорогу.

Куда?

Все знакомые Пьера жили в Ла-Комели. Он никогда никуда не уезжал, а путешествовал посредством открыток, которые доставлял адресатам. Дамаммы уже ушли. Эмманюэль забегал ненадолго. Нина почувствовала: он хочет встретиться вечером, но не решается попросить о свидании. Или попросил? Она не запомнила. Кто-то накроет стол на кухне особняка, но ее там не будет. Через две недели она покинет Ла-Комель.

Остается решить, кто займется животными. Мари-Лор и Жозефина взяли это на себя, первая приютит собаку Паолу и двух котов, вторая – двух других, самых старых.

После Марселя Нина ни разу не была в их с Пьером доме. Матери Этьена и Адриена строго-настрого запретили ей даже приближаться к нему, как будто знали, что старый почтальон перед смертью заминировал сад или что несчастье случилось именно там.

Жозефина утром и вечером кормила и выгуливала Паолу, открывала ставни и окна, чтобы проветрить дом.

Теперь настало время вернуться. Нине хочется сбежать от всех, увидеть свою комнату, привычные вещи. Она сделает это одна. Встретится с реальностью лицом к лицу. Выберет удобный момент и незаметно выскользнет из дома, потом позвонит ребятам и позовет их к себе. Но сначала потребуется одиночество. Нина постарела, потеряв деда, она шевелится с трудом, как столетняя старуха.

Солнце все так же поджаривает окружающий мир, и Нина невольно задается вопросом: каково деду под землей, тепло или холодно?

Она бредет по теневой стороне улиц и через несколько минут оказывается у дома, толкает калитку, видит Паолу, спящую под деревом в корзине. Пьер когда-то поставил ее рядом с креслом-качалкой, где любил дремать после дневного перекуса. Нина садится, закрывает глаза и запускает руки в собачий мех, в ногах укладываются две кошки.

«Жизнь никогда не станет прежней… Идиотская фраза из дурацкого сериала, – думает Нина, но это не меняет сути дела: – Жизнь никогда не станет прежней!» Жизнь с дедом была тихой и спокойной, счастье избаловало ее. Когда они виделись в последний раз? Вечером, в саду, за ужином. Она сказала: «Спокойной ночи, дедуля» – и даже не поцеловала его в щеку, а когда встала утром, Пьер уже укатил на работу. Потом был Марсель, сумасшедший побег от реальности с Адриеном, готовым положить жизнь, чтобы хоть на два дня отодвинуть от нее грядущий ужас. Он выказал силу? А может, слабость? Молчал, боясь, что в одиночку не справится с горем Нины, вот и увез ее, а грязную работу оставил Мари-Лор. Фу, какие гадкие мысли, Адриен ее друг, а она… И все-таки, чем была марсельская эскапада – проявлением любви или трусостью?

Нина толкнула дверь дома, и ей сразу стало не по себе, к горлу подступила тошнота, закружилась голова, как будто она попала в незнакомое и враждебное место.

Она хотела остаться одна, разобрать вещи Пьера, попытаться осмыслить его уход, но, перешагнув порог кухни, увидела, что шкафчики пусты. Кто-то выгреб все, даже солонку с перечницей, и не потрудился закрыть дверцы. Остались только стол и стулья. Нина машинальным жестом открыла холодильник, поняла, что его отключили, опустошив полки. Это напоминало подготовку к переезду.

Она ничего не понимала и позвала: «Дедуля!» – рефлекторно произнеся любимое с рождения слово.

Никто не откликнулся.

Из комнаты Пьера Бо тоже исчезло абсолютно все. Ее ограбили. Взяли даже старые пластинки, проигрыватель, одежду, одеяла и белье. Исчезли и фотографии. Нина словно бы второй раз потеряла деда. Это было предательство. Удар в спину.

Кто мог совершить подобное?

Жозефина? Чушь! Марк и Мари-Лор Больё все время были рядом, да и зачем им вредить подруге сына? Ограбили дом чужаки. Кто-то воспользовался смертью деда и похоронами, чтобы совершить налет на дом. Пьер рассказывал ей о мошенниках, изучающих похоронные колонки в газетах, вызнающих адреса, примечающих закрытые ставни и забитые корреспонденцией почтовые ящики и молниеносно «обносящих» дома и квартиры. Нет, глупости, на что им сдался жалкий домик провинциального почтальона?! Ценность под этой крышей имела только любовь да книги в кожаных переплетах, собрание сочинений Виктора Гюго, подарок молодому Пьеру «от одной знатной дамы». Дед Нины гордился своим сокровищем, но негодяи забрали и его. Всякий раз, когда у их маленькой семьи возникало затруднение с деньгами, Бо говорил внучке: «Если понадобится, я продам Виктора Гюго!»

Нина медлит, ноги не несут ее в конец узкого коридора, к двери комнаты, где она прожила столько счастливых лет. Может, грабители еще там, спрятались и ждут. За несколько дней у нее отняли все, а теперь она стала чужой в собственном доме.

Нина зовет Паолу, и собака тыкается мокрым носом в ладонь хозяйки. С животными она не расстанется. Ни за что.

Дверь в комнату открывается медленно и бесшумно. Вроде все на своих местах. Постеры и фотографии висят на стенах. Аудиокассеты, книги, угольные карандаши, масляные краски в тюбиках. Она открывает ящики комода, видит свое белье, махровые простыни и понимает, что все перетряхнули, потом сложили, не слишком утруждаясь. Напоминает изнасилование. Чужой человек трогал ее вещи, мерзость какая! Нина спускается в тесную гостиную, где больше нет ни журнального столика, ни телевизора, ни видеомагнитофона. Даже кассеты VHS исчезли. Любимое кино, ее и деда, в том числе последний подарок на Новый год – полное собрание фильмов Жана Габена.

Испарился диван, такой старый, что Нина всегда накрывала его пледом. Авария украла жизнь в ее физическом воплощении, ограбление лишило повседневности. Нина чувствует приближение жестокого приступа астмы, медленно сползает по стенке на пол и сидит так целый час, пока появившиеся Этьен с Адриеном не находят ее.

Рядом с ней лежит Паола, Нина дышит со всхлипами и свистом и жаждет смерти.

23 декабря 2017

Лицей Жоржа Перека пуст. Двери классов закрыты. Один Ромэн Гримальди работает в своем кабинете. Он зашел просто так, заскучал один дома, вот и зашел. Гулять с Бобом приятно, но уж больно холодная стоит погода. В здании неуютно, и Ромэн поставил в ноги маленький обогреватель, остался в пальто и надеется не замерзнуть. Он читает почту, отвечает на эсэмэски.

Учащиеся еще лежат в постелях, ждут подарков и смотрят телевизор. Все остались дома с родителями, братьями, сестрами, как-никак семейный праздник. Семья Ромэна далеко. В Австралии.

Вчера вечером он предложил Нине провести сочельник вместе, и она согласилась не раздумывая, к чему он оказался не готов.

Нина.

Ромэн сделал несколько звонков (в том числе в архив Департамента), сослался на «влиятельное лицо» и получил обрывки ее школьного досье. Не обрывки – лохмотья, иначе не назовешь… Он прочел характеристики, проглядел чудом уцелевшие результаты бакалавриатского экзамена. Нина хорошо училась по всем предметам, по изобразительным искусствам получила 17 из 20 и точно должна была продолжить образование, но осталась в Ла-Комели. Почему? Некоторые рисунки Нины были очень хороши, особенно сделанные угольным карандашом портреты двух ребят, детально проработанные, очень выразительные. Она безусловно талантлива, уж в этом Ромэн разбирается. Когда они встретились в собачьем приюте, он сразу понял неординарность этой женщины.

Вчера вечером Нина была у него, она уже десять дней появляется, не предупреждая. Звонит в дверь, переступает порог, и уже через несколько минут они занимаются любовью. Ромэн пока не понял, как относится к подобным… вторжениям. «Лицеисты, когда западают на парня или девчонку, говорят – мне снесло крышу, понимаете, мсье?» Он бы выразился иначе – у меня к ней тропизм.

Нина – стремительное создание, но ее движения идут вразрез с мягкостью интонаций и нежностью, таящейся в глазах. Она кажется сломленной, недоверчивой, напряженной и приходит к Ромэну не за любовью, а за удовлетворением, правда, в постели дает и ему возможность насладиться процессом.

При всем при том, если она не появится сегодня вечером, им овладеет сводящая с ума пустота.

Этьен открывает глаза, но сон не отпускает его. Мозг сообщает: «Пора вставать!» – а тело сопротивляется. Хочется немедленно погрузиться в пучину сновидений, пропустить мимо все утра и дни. Грезить. Пробуждение возвращает человека к себе самому, а у него нет на это сил.

Мари-Кастий давно встала. За окном клубится серый зимний свет. Снизу раздаются голоса, это родители и Валентин. Его сын. Господи, как же сильно он любит этого мальчика! Этьен и помыслить не мог, что однажды полюбит кого-то сильнее себя. Пахнет кофе. Гренками. Все смешалось в доме его детства. Он смотрит на циферблат будильника: 11:15. Нужно встать. Умыться, принять душ. Одеться. Мари-Кастий сейчас наверняка рассказывает всем и каждому, что он нуждается в отдыхе, «так что пусть бедняга выспится».

Он думает о Нине. О том, как был потрясен, увидев ее вчера вечером. Она не изменилась. Разве что кожа лица – раньше она была атласной, цвета рисовой пудры или мокрого песка. Она сказала: «Валентин знает…» Но откуда? Сам он проблему ни с кем не обсуждал. Все медицинские документы оставил в кабинете, в ящике стола, запертом на два оборота ключа. Он не пустил болезнь в свой дом. Мари-Кастий захандрит, когда узнает, и Этьен твердо намерен отстраниться от всеобщей суеты. Не желает представлять, какими глазами станут смотреть на него окружающие. Сочувствие и жалость не для Этьена, его дело – искать преступников, он на стороне жертв и на другой никогда не окажется.

Знает только Луиза. Но Луиза молчит. Она всегда умела молчать.

У него третья стадия. «Локально продвинутая». Говоря человеческим языком: метастазы повсюду. Рекомендованы операция, потом первая химия. Шестимесячный протокол, чтобы посмотреть, как поведет себя опухоль. Отступит ли рак под напором противника. Сеанс каждые две недели – амбулаторно. В руку воткнут катетер и будут впрыскивать через него отраву. Во время процедуры можно читать газету… если захочется, смотреть кино или заниматься чем-нибудь еще. «Тем, что вы любите…» Этьен любит плыть против течения, кататься по волнам на доске, играть на гитаре, возить сына в коллеж, подсматривать, как он веселится с друзьями, пить черный кофе у стойки кафе по соседству с комиссариатом, захлебываться адреналином, преследуя злоумышленника, застукать Мари-Кастий за поеданием эскимо (она делает это тайно, чтобы не искушать его), вдыхать запах ее ночного крема, когда она ложится рядом с ним в постель, слушать музыку.

Он не станет лечиться.

Уедет подыхать на берег моря, вместо того чтобы добровольно убивать себя лечением, толку все равно не будет, но жена и сын запомнят не любимое лицо, а номер больничной палаты.

«Хренов рождественский подарочек!» – шипит она сквозь зубы, глядя на собаку, привязанную к решетке ограды. Трехсантиметровой веревкой. Псина напугана, она стыдится того, что с ней сделали. Давно она сидит тут и пытается не удавиться? Молодая, не больше года, вымокшая до подшерстка, оголодавшая. Метиска – не лучшая – пиренейской овчарки. Нине хочется плакать. Эта бедолага – последняя капля. Сколько еще она выдержит? Сколько придурков дарят себе на Рождество щеночков? Кто подберет их в июле, когда они перестанут быть «малюсенькими лапочками»?! Я.

«Что будешь делать в отпуске?» – «Брошу моего пса. А может, и жену с детьми, если начнут доставать. Жизнь коротка, надо пользоваться…»

А ты, дура несчастная, убираешь чужое дерьмо.

Так, давай тебя отвяжем, отведем в кабинет, вытрем насухо и успокоим. Собака ужасно воняет и дрожит всем телом. Нина осматривает шкуру на предмет шрамов, отметин и паразитов. Насыпает в миску корм, в другую наливает воду. Девочка набрасывается на еду.

Она слышит, что подъехала Симона, и облегченно вздыхает: сегодня утром справиться в одиночку не получится. Симона кладет на стол Нины коробку шоколадных конфет, уточняет: «Это для всех!» – переводит взгляд и спрашивает, округлив от удивления глаза:

– Вот это мило. Откуда он взялся?

– Привязали к воротам – сделали сюрприз, так сказать!

– И куда мы его поместим?

– Правильные вопросы задаете, мадам. Для начала сфотографируем, потом сообщим жандармам.

– В такой час? Да они еще спят.

– Знаю.

– Ты пришла пешком?

– Да.

– Храбрая девочка.

– До вас мне далеко, Симона.

Она не отвечает. Кивает на пса, укрытого одеялком и не спускающего глаз с них обеих. Точь-в-точь обвиняемый в ожидании вердикта присяжных.

– Как мы его наречем? Ноэль? Мария?

Симона гладит новичка.

– У нее шерсть неопределенного цвета, какао-беж-коричневая.

– Значит, будет Корицей, – решает Нина.

Выгуляв всех собак, вычистив отсеки, приласкав и накормив постояльцев, они освобождаются. 15:00. Хорошо, что пришли две волонтерки и помогли с выгулом. Здания старые, и в холодное время года Нина в нарушение всех правил засыпает полы соломой и кладет лишнее одеяло во все корзины и внутрь ниш.

Зимой Симона варит мясную обрезь, которую оставляет для нее мясник. Нина ненавидит запах, исходящий от больших тазов, но эта пища согревает животных и придает им сил. Перед уходом Симона фотографирует Корицу, а Нина размещает портреты в социальных сетях.

Давать подобные объявления абсолютно бессмысленно, но Нина надеется, что кто-нибудь пожалеет Корицу и возьмет к себе. Усыновления подобны розыску пропавших: чем больше времени проходит, тем меньше шансов получить хорошие новости.

Машина приюта исчезла с моего двора. Должно быть, Нина пришла совсем рано, так что я ее не услышала.

Записки нет ни в почтовом ящике, ни в корзине Николя, ни под дверью. Могла бы черкнуть пару фраз: «Пока, увидимся, обнимаю, счастливого Рождества, позаботься о себе, была рада повидать тебя…»

Могла, но не черкнула.

Господи, ну что за ерунда, о чем я только думаю!

Я сочинила короткую заметку для читателей газеты, сообщила, что разыскные мероприятия в Лесном озере свернуты. Рядом с местом, где нашли машину, не обнаружили ни одного тела. Не найдены ни драгоценности, ни оружие. Считается доказанным, что имелась всего одна жертва, находившаяся внутри проржавевшего автомобильного остова.

Добавляю информацию, полученную от одного лакомельского жандарма: останки обнаружили не на пассажирском месте рядом с водителем, а сзади. Самоубийство? Несчастный случай? Убийство? Сейчас мы можем только предполагать… Время покажет.

Прошлой ночью мне приснилась Клотильда Марэ. Она сидела на моей кровати. Кошмар. Я очнулась вся в липком поту и, кажется, кричала во сне.

«Знаешь, Виржини, совершенно невероятно, что мое дело в газете освещаешь именно ты». Она издевалась, почти кричала. Я отвечала, дрожа как суслик: «Брось, Клотильда, это же не ты в машине!» Она улыбалась мне, как в детстве, в коридорах лицея. Она улыбалась стене за моей спиной, и этой стеной был Этьен. Я обернулась: он был там, семнадцатилетний, и рыдал кровавыми слезами.

17 августа 1994

21:00. Адриен лежит на кровати в комнате Нины. Он слушает ее дыхание, время от времени она проваливается на несколько минут, просыпается, дрожа всем телом, говорит с ним, бормочет фразы, которые он силится разобрать. «Почему это случается со мной?», «Что со мной будет?», «Кто обокрал дом?», «Думаешь, дедуля видит нас оттуда?», «Ты веришь в жизнь после смерти?», «Но он ведь не покончил с собой из-за нашего отъезда в Париж?», «Почему водитель его не заметил?», «О чем он думал в последний момент?», «Как мать узнает, что ее отец умер?», «Думаешь, она за мной придет?».

Вопросы, вопросы, одни и те же вопросы.

– Думаешь, я наказана за чтение чужих писем?

– Ты больше этим не занимаешься.

– Я снова начала…

Адриен гладит ее по волосам, успокаивает, уверяет:

– Я здесь и никуда не денусь.

– А если ты тоже умрешь?

– Я не умру.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Паола громко храпит. Она не ведает, что очень скоро будет жить в другом месте.

Дом не принадлежал Пьеру Бо, он снимал его у города. Придется съехать. Все происходит стремительно и зашло слишком далеко, ее боль глубока, а судьба работает дорожным катком.

Жозефина и Мари-Лор уверяют, что она никогда не останется одна, что в их домах всегда найдется для нее место. Вот именно – место. Диван или кровать в гостевой комнате. Адриен напоминает: «Мы уедем в Париж, потерпи несколько недель, жизнь продолжится!» Нина чувствует себя хрупкой, как бокал из богемского хрусталя на рельсах, по которым на скорости 150 километров в час несется поезд. Ей кажется, что беда неотвратима.

Мари-Лор и Марк Больё отправились в жандармерию подать заявление об ограблении дома Пьера Бо. Соседи ничего не видели. Август, большинство людей еще в отпуске, чем и воспользовались преступники. Следов взлома не осталось, а когда жандармы услышали, что ключ хранился под цветочным горшком, стоящим у входной двери, они только руками развели: «А что же собака?» – «Она слишком стара, чтобы кого-нибудь покусать…»

Адриен начинает засыпать. Все они очень устали. После возвращения из Марселя их дни печальны, а ночи бессонны. «Сколько раз Адриен с Этьеном ночевали здесь?» – думает Нина. Пол усеян фантиками и обертками от KitKat. Спальный мешок шуршит, стоит одному из них перевернуться на другой бок. Сколько раз Пьер Бо приходил в негодование от беспорядка в комнате внучки и восклицал: «Нина! Наведи порядок! И проветри, ногами воняет!»

Больше не закричит. «Интересно, там, где он оказался, есть почтовые ящики? – спрашивает себя Нина. – Он снова доставляет квитанции по квартплате? Нашел ли Одиль? Они вместе гуляют по раю?»

Адриен спит, Нина сжимает его пальцы в ладони. Окно открыто настежь, а на улице холодает. Вдалеке семья, еще не познавшая горечи утраты, собралась вокруг барбекюшницы. До Нины доносятся смех и звон стаканов, дети играют в надувном бассейне. На этой улице все совсем не так, как в доме родителей Маню…

Только что городской телефон – аппарат каким-то чудом уцелел во время ограбления – звонил три раза с интервалом в четверть часа. Нина уверена, что это он. Эмманюэль ищет ее.

Этьен сейчас скорее всего с Клотильдой. Он не видел ее после возвращения из Сен-Рафаэля, ссылался на подготовку к похоронам Пьера Бо, но сегодня вечером отвертеться вряд ли удалось. Он хочет окончательно порвать с девушкой, объяснит, что уедет в Париж, скоро уедет, и хочет одного – жить как все беспечные восемнадцатилетние парни.

Нину мучит жажда.

Ближе к вечеру забегала Жозефина, принесла упаковку воды, продукты и сложила все на кухне. Разоренный дом ошеломил ее. «Сегодня утром все лежало на своих местах!»

Нина боится оставаться одна в пустом доме. Призрак налетчика бродит по комнатам. Она зажигает свет в коридоре, идет на кухню и чувствует незнакомый запах. Нину пробирает дрожь, она берет бутылку воды, возвращается к себе и почти сразу проваливается в сон, а через несколько минут с облегчением открывает глаза, чтобы прервать кошмар. В саду раздается какой-то шум, наверное, кошки играют. Она выглядывает в окно: никого, улица пустынна, поблизости стоит синий грузовичок. В свете фонарей мечутся ночные бабочки. Адриен и Паола спят без задних ног.

Нина встает, обувается и выходит на крыльцо. Кошки льнут к ее ногам, прося ласки. Она прикрывает дверь, садится на ступеньку, смотрит на темнеющее небо. Кошки устроились рядом. Будущее туманно. А раньше было прекрасно, неизвестно и полно надежд. Сейчас она не способна в это поверить. Все силы заморозились, мускулатура жизни атрофировалась.

Дверь у нее за спиной открывается, и потревоженные кошки бросаются врассыпную. Мгновение спустя она понимает, что кто-то толкнул дверь подвала, и застывает, как героиня многочисленных хорроров, которые они любили смотреть в темноте. Вот только между ней и ужасом нет экрана телевизора. Темный силуэт очень высокого человека тащит в руках коробку со всяким старьем, которое они с дедом каждый год в мае продавали на гаражной распродаже, а на вырученные деньги заказывали омлет и домашний творог на сельском пиру, организованном коммуной. Нина узнает свой старый ночник и несколько игрушек, в том числе кукол Барби. Заметив ее, злоумышленник что-то недовольно бурчит, чуть задевает ее бедром и идет на улицу. Нина не решается ни закричать, ни позвать на помощь Адриена. Ее как будто парализовало, мозг отключился, в точности как в тот момент, когда Мари-Лор сообщила ей о смерти Пьера. Она даже руку не способна поднять, к удивлению и ужасу добавляется новый страх: кто-то еще поднимается по лестнице из подвала. Сколько их там, в крошечном помещении, где бутылки соседствуют с садовым инвентарем, старой посудой и банками варенья? Появляется тень, это женщина, тоненькая, нет – тощая, с волосами до плеч. Нина не различает черт лица против света, но видит, что несет она что-то тяжелое и очень громоздкое. Это швейная машинка фирмы «Зингер», принадлежавшая Одиль Бо. Воровка собирается нажать плечом на большой выключатель и тут замечает Нину. В бледном свете уходящего дня они напоминают призраков.

У Нины так пересох рот, что она не способна вымолвить ни слова. Незнакомка закрывает дверь и ударяет ногой точно по тому месту в полу, на которое нужно надавить, чтобы раздался щелчок. Кажется, ей все тут знакомо, как будто она – хозяйка дома, а Нина – гостья.

– Привет. Не бойся, это всего лишь я.

– …

– Пришла забрать свое.

– …

Голос звучит неуверенно, с легким заиканием.

– Пойду поставлю это в машину и вернусь…

Она повторяет путь своего напарника и через несколько секунд появляется снова. Одна. С пустыми руками. Мужчина наверняка ждет на улице.

– Не знала, что ты здесь. Видела тебя на похоронах старика. Ты жутко красивая.

– …

– Язык проглотила?

– …

– Знаешь, это нелегко. Жизнь, она у всех трудная.

– …

– Скажешь, мы не знакомы. Ты просто была совсем маленькая и помнить не можешь.

Она садится ступенькой выше, закуривает «Житан» без фильтра. Огонек зажигалки на мгновение освещает ее лицо. Она в узких синих джинсах и короткой красной блузе, открывающей угловатые плечи. Напоминает мешок с костями. Под тонкой белой кожей на шее и руках проступают синие жилки.

– Мне пора. Нам еще ехать.

Она часто нервно затягивается, держа сигарету в пальцах с обкусанными до мяса ногтями.

– Не хотела никого встретить, особенно соседей…

Она тушит окурок о каблук старой туфли.

– У тебя тут друзья. Видела на кладбище, как они тебя за руки держали…

Женщина поднимается на ноги под изумленным взглядом Нины, хочет что-то сказать, передумывает, целует ее в щеку и торопится прочь. Через несколько секунд синий грузовичок, сдав задом, исчезает в ночи. Нина замечает профиль Марион на пассажирском сиденье, она опускает стекло, но на дочь не смотрит, даже не машет на прощание.

Потрясенная девушка понимает, что утром Марион была на кладбище, значит, они все разведали во время мессы, а потом мужчина ограбил дом.

Нина встает, шатаясь, как пьяная, и ее мучительно рвет на гортензии деда.

Она старушечьей походкой бредет к телефону, нажимает на кнопку повтора. Эмманюэль Дамамм отвечает мгновенно, как если бы спал с телефоном в руке.

– Забери меня! – молящим тоном произносит она.

– Где ты?

– У деда.

– Еду.

Нина поднимается к себе, смотрит на спящего Адриена. Мальчишка. Он вдруг кажется ей совсем молодым, наверное, потому, что сама она повзрослела в один миг. Сейчас Нине нужен кто-нибудь старше, она хочет забыть молодость, детство, прошлое. Не время думать о будущем. Они с Адриеном выросли калеками, он без отца, она без обоих родителей.

В глубине души Нина всегда надеялась, что мать не просто так бросила ее, что у нее были на то веские причины. Она была слишком молода, неопытна, одинока, напугана, потеряна, но однажды попросит прощения.

Как получилось, что молодая улыбчивая девочка, стоящая в окружении подруг на групповой школьной фотографии, превратилась в мерзкое существо, в преступницу?! Реальность трудно принять. Зачем она узнала мать, да еще при таких обстоятельствах? Женщина обворовала дом покойного отца, не дождавшись, когда его тело предадут земле. Что она станет делать со всем этим старьем? Продаст, чтобы выручить несколько франков? Откуда она узнала о смерти Пьера? Как можно вообще ничего не чувствовать к своему ребенку? Разговаривать с дочерью как со случайной знакомой, бывшей соседкой по лестничной клетке? Кто ее спутник? Муж? Любовник? Сутенер? Дилер?

Нина теперь жалеет, что не заговорила с ней, никак не отреагировала. Нужно было проколоть шины, позвонить в полицию, донести, ударить, оскорбить, закричать, а она повела себя как тряпичная кукла! Не задала даже главного вопроса, который терзает ее всю жизнь: «Кто мой отец?» Позволила Марион упорхнуть, как птице – вестнице несчастья.

С улицы доносится звук двигателя «Альпины» Маню.

Она бросает последний взгляд на Адриена с Паолой и выходит.

22:00.

24 декабря 2017

– Сырные птифуры, карпаччо из белых грибов, паштет La Bonne Foie[101]. Это к аперитиву. На обед суп-пюре из батата на кокосовом молоке, ризотто со сморчками и равиоли с трюфелями. Потом ассорти птифуров и меренговый торт с земляничным мороженым. Какое вино предпочитаешь, красное или белое?

– Ты псих.

– Возможно.

– Или гомик.

– Не исключено.

Нина выгружает на журнальный столик шампанское и бордо, шоколадные конфеты и подарочный пакет, поглядывая на роскошный стол, накрытый Ромэном в гостиной. Все выглядит очень красиво, утонченно и аппетитно. Одет он элегантно, в черные брюки и рубашку. Боб сидит у ног Нины и виляет хвостом. Она наклоняется, гладит его по спине.

– Подарок для меня? – хозяин кивает на пакет.

– Нет, для Боба, – шутит Нина. – Знаешь, все это прекрасно, но слишком уж… торжественно… Стол, приготовления… Я думала, мы съедим омлет у огня.

– В рождественский вечер? Да и камина у меня нет… О каком огне ты говоришь?!

Нина не может сдержать улыбку.

– Рождество для меня мало что значит, – признается она.

– Ты разве не католичка?

– Я сирота, разведенка, работаю в собачьем приюте… Не вижу, какую роль Иисус мог бы сыграть в моей истории… Поздно… К чему этот вопрос? Ты верующий?

– Агностик. Но раз уж в моей жизни материализовалась рождественская гостья, грех этим не воспользоваться.

– Почему ты не празднуешь с друзьями?

– Они люди семейные… – Ромэн улыбается и открывает бутылку розового Ruinart[102].

– А семья где?

– Родители живут в Австралии. Раз в два года я езжу к ним, так что тебе повезло… Или нет.

Он протягивает Нине бокал.

– За тебя.

– За тебя.

– Счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества.

В канун сочельника Луиза ужинает с родителями, двумя братьями, невестками и их детьми. Она их балует, особенно мать и племянников. Валентина Луиза всегда предпочитала остальным, но на количестве и качестве подарков это не отражается.

Иметь любимчиков – наследственная черта. В детстве Луизу называли «папиной крошкой» (сколько раз она слышала эти треклятые слова!), и ей всегда было неудобно перед Этьеном.

Несправедливо отдавать предпочтение одному ребенку, но любовь не знает компромиссов, а притворяться Марк не умеет. Иногда он пытается проявить интерес к жизни Этьена, задает вопрос о работе или просто о жизни, но мгновенно отступается, если сын притворяется глухим.

– Да мне плевать, сестричка, – утешал он Луизу, – мама любит меня за двоих.

– А меня за троих! – хвасталась она, скрывая печаль.

Все расходятся по комнатам, а она едет к Адриену, чтобы провести с ним праздничную ночь, возвращается рано утром и спит несколько часов, пока родные не начинают собираться у елки, чтобы открыть подарки.

Когда Адриену исполнилось семнадцать, а Луизе шестнадцать, они стали встречаться в отеле «Вуаяжёр», в четвертом номере, самом маленьком, самом дешевом, расположенном под крышей, его сдают, только если все остальные заняты. Можно было бы взять другой, но оба суеверны и не хотят ничего менять. Где бы ни находился Адриен, ночь с 24 на 25 декабря он делит с Луизой в Ла-Комели.

Луиза любит Адриена, сколько себя помнит.

Впервые она увидела его в школьном буфете, куда он пришел с опозданием, вместе с Этьеном и Ниной. Новичок выглядел запыхавшимся и все время краснел, рассеянно смотрел по сторонам и концентрировался только рядом с друзьями. Луиза старалась не пялиться на него, но каким-то необъяснимым образом ее взгляд то и дело останавливался на мальчике, опережая мысль.

Два дня назад Адриен с ней заговорил. На перемене Луиза намеренно заняла позицию в центре двора, «на траверзе» брата. Когда троица оказалась в точке пересечения двух воображаемых линий, она поступила по-снайперски: вышла из квадрата «классиков», сжимая биток до боли в руке. Этьен почти удивился, увидев сестру, но друзьям ее представил: «Моя сестра, Луиза». Она улыбнулась, поздоровалась и присоединилась к одноклассницам, красная как маков цвет, успев встретить взгляд голубых глаз Адриена. И он, и Нина весело ей улыбнулись, и Луиза до обеда вспоминала его лицо. Адриен не был красивым, но между любовью и красотой нет ничего общего, их ставят рядом только те, кто мыслит поверхностно. Объединять их все равно что совать в один мешок звезду и гвоздь по той лишь причине, что одно можно повесить на другое. В Адриене были тайна и глубина, не свойственные детям. Загадка.

Потом были среды[103], вечера и уик-энды. Случалось, Луиза возвращалась домой и чувствовала присутствие Адриена. В комнате брата или в подвале, где троица сочиняла музыку. Даже если его обувь не стояла на галошнице у входа. Луиза делалась незаметной, наблюдала и всегда замечала, с какой нежностью Адриен смотрит на Нину, стоит той заговорить. Луиза не ревновала: точно так же смотрел на нее саму Этьен, если не знал, что она это чувствует. Так любой хороший брат смотрит на любимую сестру.

Потом началась «болезнь Пи». Луиза не понимала, почему Адриен худеет и чахнет. Он превратился в бледную тень самого себя. Она больше не видела его ни на переменах, ни у себя дома. Этьен однажды сказал родителям: «Пи донимает Адриена…», но Луиза не очень поняла, что значили эти слова.

Когда Адриен попал в больницу из-за фортелей учителя, она несколько раз приезжала к дому мерзавца на велосипеде с разведывательной миссией и в конце концов решила оросить его сад и огород жавелевой водой[104]. Все растения погибли за одну ночь. Рано утром цветы на клумбах пожухли и пожелтели.

Во время летних каникул Луиза пребывала в унынии и печали. Трое друзей пойдут в лицей, она останется в школе, дни будут тянуться бесконечно, двор станет меньше.

Как-то раз, в июле, «неразлучные» пришли в дом Этьена, закрылись в гостиной, пели, танцевали, бесились, до смерти счастливые. Всю вторую половину дня Луиза пряталась у себя в комнате, а когда они разошлись, спустилась и как собачка обнюхала все стаканы в поисках того, из которого пил Адриен.

Они встречались редко, робко здоровались, иногда он спрашивал, как дела с учебой. Луиза отвечала: «Все хорошо…» – и исчезала. Каждый вечер она воображала их с Адриеном свадьбу, церемонию, наряды, обмен кольцами, музыку, свидетелей – Этьена с Ниной, конечно же, – но была не в силах связать три слова, глядя ему в глаза.

Все изменилось летом 1990-го, когда они вместе отправились в Сен-Рафаэль. Несколько ночей перед отъездом она не спала. Много месяцев ее мать твердила, что возьмет на море Адриена с Ниной, если Этьен улучшит среднюю годовую. Луиза знала, что ее ленивому братцу помогают друзья. Она следила за его оценками, по секрету от всех заглядывая в дневник, и первой обнаружила в школьном бюллетене заветные 14 баллов. Получилось! Они поселятся вместе в сердце лета, и Адриен будет ночевать в соседней комнате, ходить на пляж, есть оладьи, смотреть на море. Стена троицы, казавшаяся неприступной, дала трещину в тот день, когда Луиза увидела отметки Этьена. Она заклеила конверт, сунула его в почту, и в тот же вечер Мари-Лор позвонила деду Нины и матери Адриена и официально пригласила их детей в путешествие. Луиза притаилась в коридоре и слышала, как ее мать сообщила радостную новость Этьену. Однажды Адриен ответит «да» на вопрос мэра, и они станут мужем и женой.

Адриен в Ла-Комели. Он по привычке медленно едет мимо дома Нины. Света в окнах нет, хозяйка где-то празднует. «Тем лучше, – говорит он себе, – она не одна». Он пересекает город по знакомым с детства улицам, останавливается у дома Больё, но не рядом, а на некотором расстоянии, чтобы его не заметили. Мари-Лор и Марк развесили повсюду гирлянды мерцающих лампочек. Адриен представляет себе Луизу за семейным столом, она наблюдает за братом и спрашивает себя: «Это наше последнее Рождество?» Адриен знает о болезни Этьена, Луиза ему сказала. Ему хочется прижать ее к себе, почувствовать запах кожи, приласкать. На крыльце появляется Этьен. Адриена как будто ударили под дых, машина стоит метрах в двадцати, но он узнал бы друга детства из тысячи других людей. Что делать? Пойти поговорить с ним? Истек ли «срок давности»? Он не дает себе времени на сомнения. Разворачивается с потушенными фарами, как жалкий вуайерист, и едет в гостиницу. В сумке у него смена белья и зубная щетка, в переносном холодильнике – бутылка шампанского, несколько устриц, соленое масло и ржаной хлеб.

За стойкой портье, как и каждый год в эти дни, никого нет. Хозяйка гостиницы празднует с приятельницами, код домофона – 1820А – не менялся со времен Потопа. «Восемнадцать – совершеннолетие. Двадцать – лучший возраст, буква А – как любовь…»[105] Ключ от номера ему оставили на видном месте. Адриен поднимается на четвертый этаж, где на полу с 90-х годов лежит красное ковровое покрытие, открывает дверь, видит разноцветное покрывало, шторы в тон, фриз наверху стен цвета само. Батареи раскалились, и Адриен на несколько минут открывает окно, чтобы ледяной воздух выветрил запах нафталина. Он включает старенький телевизор – ему необходимо звуковое сопровождение, – идет в крошечную ванную, начинает открывать устриц и раскладывает их на фаянсовом блюде.

Этьен курит и смотрит на звезды. «Они находятся на расстоянии миллионов световых лет от Земли, – говорила Нина. – Мы видим свет умерших звезд, они нас дурят!»

Он не позволил себе думать о Нине весь день. Запретная тема. Нина – существо из другой жизни, бессмысленно гонять по кругу мысли о ней. Так-то оно так, но образ уже отпечатался на сетчатке его глаз. Взгляд подруги детства остался прежним, совсем как драгоценный металл, который хранили завернутым в шелковый платок.

На улицу выходит Мари-Кастий в накинутой на плечи шали.

– Все в порядке, милый? Иди в дом, простудишься.

– Мне нужно тебе кое в чем признаться… – угрюмым тоном произносит он.

Лицо Мари-Кастий ожесточается. Она чувствует, что несколько недель назад Этьен изменился. Ее муж выглядит озадаченным. Она спрашивает, с трудом выговаривая слова:

– В чем дело?

Этьен смотрит на нее с намеком на улыбку. Она тает под его взглядом. Так было всегда. Увидев этого мужчину впервые, Мари решила: он будет моим. Она любит настойчиво, ревниво, даже навязчиво и, родив Валентина, была в первую очередь счастлива тем, что сумела одарить Этьена сыном. Мари-Кастий стала матерью из любви к мужу, который обожает сына. А Валентин очень на него похож.

– Сможешь хранить секрет? – спрашивает он.

– Да… – выдыхает она.

– Клянешься?

– Клянусь.

– Я караулю Пер-Ноэля.

– Что?

– Притворяюсь, что курю, а на самом деле… Я верю в Пер-Ноэля и надеюсь его увидеть.

– Какой же ты болван! Напугал меня…

– За это ты меня и любишь.

Она не может унять дрожь, и Этьен прижимает ее к себе, сожалея о глупой шутке. «Как можно быть таким кретином? – думает он. – И законченным трусом…»

– Луиза сегодня какая-то странная. Грустная… – шепчет Мари-Кастий на ухо мужу.

– Она всегда грустная, – отвечает он. – Не только в Рождество.

– Правда? А почему? Я не замечала…

– Старая история…

– Что за история?

– Мужчина.

– Я думала, твоя сестра предпочитает женщин.

– Все намного сложнее.

Он тушит сигарету и целует жену в губы, чтобы заставить замолчать и заодно продемонстрировать свою любовь. Долго скрывать от Мари-Кастий свою болезнь у него не получится, самое большее – еще несколько недель. Он теряет вес, мышцы слишком быстро атрофируются.

Все началось с гастроскопии, УЗИ брюшной полости и рентгена легких. Коллегам и Мари-Кастий он сказал, что у него встреча с осведомителем. Он попросил Луизу остаться, не хотел быть один, когда очнется от наркоза. Эндоскоп опустили через горло до двенадцатиперстной кишки. Он и названия такого никогда не слышал. Луиза объяснила, что она обвивает головку поджелудочной железы, «как шина обод, если можно так сказать…»

С помощью зонда доктора взяли биопсию, чтобы определить стадию опухоли.

Рак поджелудочной развивается тайно, не давая о себе знать. Без шума и пыли. Со смертоносной застенчивостью. Обычно у человека начинаются боли на сильно продвинутом этапе. Худший из всех видов рака. Стремительно-смертоносный.

«Я впервые в чем-то главенствую, – мысленно ухмыльнулся Этьен. – Я превзошел брата в болезни, отец наконец-то сможет мной гордиться».

Луиза была рядом, когда он открыл глаза, увидел ее лицо и понял: дело плохо. В глазах у нее был страх, веки дрожали от напряжения – она боялась расплакаться.

Луиза договорилась с онкологами о визитах и расписала вместе с ними протокол лечения.

– Сначала проведут ударный курс химии, чтобы опухоль уменьшилась в размерах и погибли метастазы. А потом тебя прооперируют, удалят поджелудочную, без нее вполне можно жить.

Этьен подумал, что уже живет не мечтая и без любви. Остался только Валентин, единственная звезда, сияющая на небосводе его жизни, тонюсенькая ниточка, привязывающая его к этому свету. Вот почему он предпочитает исчезнуть, Валентин не должен стать свидетелем его жалкого конца.

Две недели назад Этьен съездил в Лион на консультацию к сестре и попросил обезболивающие препараты.

– Мне нужна большая доза, чтобы была убойнее героина. Я уеду, как делают герои мелодрам, которые ты обожаешь, а я ненавижу. Хочу умереть на берегу моря, сесть на скамейку, завернуться в плед, закрыть глаза и уйти. Без никого… И надо мной взойдет умиротворяющее солнце… Ха-ха-ха.

– Прекрати, Этьен, это не смешно!

– Ты никогда не зовешь меня по имени… Тренируешься? Мысленно репетируешь надгробную речь?

Луиза заплакала, и он извинился.

– Ты можешь поправиться.

– Не-а. Сама прекрасно знаешь, что не могу. Я зарос метастазами.

– Теперь химию делают точечно. Давай хотя бы попробуем уменьшить опухоль.

– Груз, с которым я живу с семнадцати лет, никто легче не сделает.

17 августа 1994, 22:00

Склеп семейства Бо находится прямо у национального шоссе, идущего вдоль левой стены коммунального кладбища.

Пьер покоится рядом с женой и предками, которых он никогда не видел. Его похоронили несколько часов назад. Летнее небо усыпано мохнатыми звездами. По шоссе едет машина – синий грузовичок, увозящий в Бретань, в Южный Финистер, жалкое имущество усопшего. Фары на мгновение высветили имя и фамилию, выбитые на мраморе.

Такова жизнь. Таков порядок вещей. «Так делают, делают, делают крошки-марионетки», – пела Одиль маленькой дочке, хлопая ее хорошенькими кукольными ладошками.

Марион сидит рядом с Артюсом. Бывший моряк стал перекупщиком, торгует старьем и металлоломом. В Кемпере его знают как Беноде, но все зовут его Ловкачом. Он способен найти все, что угодно, от литого алюминиевого диска для «Рено 5GTL» до брикета гашиша и оригинального альбома «Битлз» 1966 года выпуска. Достаточно сделать телефонный звонок, «подать заявку», Артюс отвечает: «Посмотрим, что я смогу для вас сделать…» – и в конце концов отыскивает нужную вещь. Одна Марион не зовет его Ловкачом, ей приятнее произносить слова «мой милый», хотя с ней он обращается гораздо хуже, чем со своими древностями.

В этот же самый момент внучка Пьера Бо тоже сидит в машине, на пассажирском месте, и едет в сторону имения Дамаммов, расположенного рядом с государственными лесными угодьями. Нина не знает, что ее бабушка с дедушкой в молодости очень любили ездить на велосипедах мимо Замка. Пьер и Одиль медленно катили мимо ограды, и зимой, когда деревья в парке стояли обнаженными, они могли видеть большие окна, комнаты, освещенные роскошными люстрами, и движущиеся силуэты людей. Они и знать не знали, что настанет день, когда их внучка войдет в этот дом.

На каждом прямом участке дороги Эмманюэль бросает взгляд на осунувшееся лицо Нины. Они почти добрались, и фонарей стало намного меньше, так что лицо девушки скрыто в полумраке и вот-вот исчезнет совсем. За все время пути она не произнесла ни слова.

Телефонный звонок разбудил Маню. Он услышал слова: «Забери меня…» – и они стали подарком Небес, а смерть ее деда – благословением. По иронии судьбы, его сбил водитель их семейной компании. Эмманюэль католик, в детстве он прошел через все полагающиеся обряды и теперь спрашивает себя, что это было. Знак свыше? Кто-то шевельнул пальцем в его пользу?

Он боялся потерять Нину после похорон, думал, что никогда ее больше не увидит. Мальчишки, с которыми она собирается жить в Париже, не оставляют ее одну ни на минуту.

Сейчас Нина молчит, выглядит отупевшей, смотрит пустыми глазами перед собой, но она заговорит, когда они останутся наедине. Девушка прижмется к его груди и расскажет, как страдает из-за смерти деда. Ей больно, будущее темно. Она выложит все о своем детстве, о матери, о мужчине, который среди ночи вылез из подвала, неся в руках коробку с куклами и их с дедом нехитрым имуществом, опишет женщину, курившую «Житан», ее запах, ее кожу, ее голос, синий грузовик, перечислит украденное – все, вплоть до соли и початой баночки с горчицей. Марион и ее подельник-верзила – Нина ни на мгновение не подумала, что он может оказаться ее отцом! – ничего не оставили. Совсем как бродячие псы, до костей обгладывающие тушу оленя. Они пощадили только детскую. Ради очистки совести? Но есть ли совесть у мародеров, грабящих покойника?!

Нина облегчит душу в постели, и Эмманюэль сумеет найти ответы на сложные вопросы, подберет нужные слова, утешит ее. Они займутся любовью.

Маню наливает Нине виски – чистый, без содовой и льда, потом еще один, она ничего не ела с самого утра, но пьет залпом, как завсегдатай барной стойки, и мгновенно пьянеет. У нее кружится голова, она заводит музыку между двумя глотками, выбирает кусок из The Cure, «Мальчики не плачут»[106]. В этом чужом, но уже знакомом доме ей дышится легче. Мелодия и голос Роберта Смита напоминают об Адриене с Этьеном, ей необходимы их руки. Она закрывает глаза, чтобы забыть друзей, начинает танцевать посреди гостиной, на глазах у Маню. Он уже завелся и с трудом сдерживается. Его раздирают противоречивые желания – лелеять Нину и ранить ее, смять, раздавить и осы́пать нежными поцелуями. Эмманюэлю страшно, Нина пробуждает в нем чужака, темную сущность натуры, затаившуюся в дальнем уголке. Он думает: «Это пройдет, я запутался, потому что слишком сильно хочу ее. Вот она какая, любовь с первого взгляда. Глупость несусветная…»

Адриен открывает глаза, смотрит на будильник: 22:04. Нины в кровати нет, ее половина остыла. Он зовет Паолу. Она ковыляет вниз, к миске с водой, Адриен идет следом, видит приоткрытую входную дверь, снова окликает Нину, бежит наверх, обыскивает пустые комнаты. Опустевший дом похож на декорации фильма ужасов. Кто совершил ограбление? Этот вопрос не дает ему покоя. Он не верит в историю с грузовичком. А вдруг это призрак Пьера Бо? Может, дед Нины не умер? Вдруг в гроб положили другого человека? В конце концов, лица Пьера после аварии он не видел, его прикрыли простыней. Глупости, все было бы слишком легко, если бы наши усопшие не умирали взаправду. Привидения и тайны хороши для кино и мистических романов, а в реальной жизни его собственный папаша – редкостный придурок, а Нина осталась одна.

Где она? Адриен идет в сад, шагает по гравию, царапая ступни об острые грани. Его сопровождают три кошки, людей вокруг нет. Может, она решила пройтись? Адриен вглядывается в пространство между кустом гортензии и двумя чахлыми фруктовыми деревцами и вдруг чувствует чье-то присутствие, какая-то грозная тень маячит за спиной. Он оборачивается, издает истошный вопль. Это Этьен, он обожает подобные глупые шутки.

– Ты совсем больной! Чертов идиот! – В голосе Адриена звучит неподдельная злость.

В обычных условиях Этьен должен был бы заржать, но он онемел и смотрит на друга безумным взглядом. В воздухе повисает короткая пауза. Адриену страшно, он не хочет понимать.

– Нина? – дрожащим голосом спрашивает он. – С ней что-то случилось?

– Нет.

У Этьена пришибленный вид, он идет в дом, и Адриен следует за ним по пятам.

– Что с тобой?

– …

– Где Нина? – не отстает Адриен.

– Почем мне знать? Разве ты не должен был ее караулить?

– Я караулил, но она испарилась!

Этьен всплескивает руками. Адриен не понимает, что означает этот жест.

– Нина есть Нина… – с интонацией фаталиста произносит Этьен. Пахнет от него не только алкоголем, но и тиной, так бывает после купания в озере. Странно, Этьен всегда принимает душ, он ненавидит, когда от него воняет «тухлыми яйцами».

Адриен в недоумении. Этьен никогда не был склонен к многозначительным философским замечаниям, а сейчас изрек истину как оракул и улегся спать в Нинину постель в стельку пьяный!

– Тебе что, плевать, куда она подевалась? – спрашивает он.

– …

– По-моему, ты назначал Клотильде свидание на вечер?

– Да пошел ты…

24 декабря 2017

В гостинице Луиза засыпает в объятиях Адриена. Спать ей нельзя, можно только прикрыть глаза, но ни в коем случае не отключаться. Она должна вернуться домой – как подросток, тайно улизнувший из дома, которому позарез необходимо до рассвета попасть в свою комнату. Скользнуть в постель на холодные простыни в детской и через несколько часов сыграть Пер-Ноэля из каминной трубы для племянников Луи и Лолы. Этьен притворялся, что ему это неизвестно, но она всегда была ближе к нему, чем к Полю-Эмилю. Между ними всего год разницы, отношения почти близняцкие – те же рефлексы, эмоции, страхи, предчувствия. Физически они тоже очень похожи. Сколько раз, представляя сестру друзьям, Этьен слышал в ответ: «Мы вообще-то догадались…»

Луиза не теряет надежды, что брат передумает и начнет лечение. Одна она не справится, но врачебную тайну нарушить не может. В семье правду знает только Валентин, он «случайно» прочел ее сообщение брату.

Мальчик сразу позвонил ей.

– Тетечка?

– Да, мой родной.

– Папа болен?

– Не понимаю, о чем ты…

– Я видел эсэмэску на его мобильном.

– Шаришь в чужих телефонах?

– Само собой, и мама, кстати, тоже. Я стараюсь быть первым, чтобы успеть все стереть – во избежание драм.

– Какого рода драм?

Валентин вздыхает и повторяет вопрос:

– Папа болен?

Луиза импровизирует:

– Я ошиблась адресатом. Моего пациента зовут Эдмон… Эдмон, Этьен – имена стоят рядом в контактах.

– Зачем ты мне врешь?! Я думал, что могу тебе доверять!

Повисла долгая пауза. Луиза поняла, что мальчик с трудом сдерживает рыдания.

– У твоего отца рак. Он отказывается лечиться. Поклянись, что не проговоришься. Никому.

– Клянусь… – шепотом отвечает Валентин.

– Никому не скажешь, даже ему?

– Я же пообещал… Ты будешь его лечить?

– Сделаю все и даже больше, если он согласится.

– С чего бы ему не согласиться?

– Он считает, что обречен.

Снова пауза. Валентин переваривает услышанное. «Обречен» – значит, все пропало. Он потеряет отца.

– Почему он так считает?

– Из-за стадии болезни.

– А ты что думаешь?

– Никогда не бывает поздно. Мы не знаем, как организм отзовется на лечение. Не попробуешь – не узнаешь.

– Как ты заставишь его передумать?

– Буду думать.

Луиза потерпела поражение. После разговора с Валентином прошло три недели, а Этьен все еще не на химиотерапии. Он не отвечает на звонки. Изображает покойника.

Однажды вечером она приехала к комиссариату, но он вышел вместе с Мари-Кастий. Луиза ждала в «Назире», кафе по соседству, она увидела Этьена, он тоже ее заметил, но прошел мимо, увлеченно беседуя с женой. Этьен знал, что Луиза не посмеет затеять спор в присутствии Мари-Кастий.

Три дня назад Луиза приехала к родителям, увидела Этьена, его жену и сына и сказала себе, что обязательно убедит брата именно здесь и теперь. Они с Валентином уединились, чтобы поговорить. Разумность племянника выводит ее из равновесия. Мальчик напоминает Адриена, он тоже аномально взрослый. Почему некоторые дети взрослеют быстрее других? В Адриене Луиза понимает все. В Валентине – нет.

– Хочу поговорить с папой. Попрошу, чтобы он начал лечиться ради меня.

– Здесь проблема. Даже две. Ты не должен быть в курсе. И ты слишком мал для подобной ответственности.

– Я могу признаться, что копался в его телефоне. Ну, наорет он на меня… Или нет, это не в его стиле.

– А твоя мать?

– Знай она, папе было бы не уйти. Понимаешь, если он все-таки исчезнет, мы никогда его не найдем. Кто мог бы с ним поговорить?

Луиза ответила почти сразу:

– Адриен и Нина. Адриен и Нина – его друзья детства.

– Его друзья детства.

Адриен открывает глаза и улыбается ей. Это их двадцать третья рождественская ночь в четвертом номере отеля.

– Ты хочешь, чтобы я сделал тебе ребенка?

Луиза не отвечает. Ей сорок, она никогда не была замужем. Несколько проходных романов, жизнь свободной женщины, привязанной к Адриену.

– Я испортил тебе жизнь, – говорит он.

– Я обожаю мою жизнь, – отвечает Луиза. – Но сейчас важно другое. Мой брат хочет пустить под откос свою жизнь. Я должна убедить его лечиться… Заставлять Этьена бессмысленно, сам знаешь. Будет хорошо, если с ним поговоришь ты.

Адриен закрывает глаза. Луизе неизвестно, что произошло между ним и ее братом, но в одном она уверена: они рассорились навсегда.

Нина не спит, она слушает дыхание Ромэна. Праздник получился потрясающий, изысканный, нежный и веселый. Ей давно не было так хорошо после смерти деда. В полночь они открыли подарки – коробку шоколадных конфет и перьевую ручку для Ромэна, угольные карандаши и большой альбом для нее. Нина изумленно смотрела на его подношения, как будто перед ней материализовался черный ящик самолета, потерпевшего катастрофу двадцать три года назад.

– Как ты узнал? – наконец спросила она.

– Узнал.

– Кто тебе рассказал? Я с восемнадцати лет не держала в руках карандаш.

– Я видел твою оценку за рисование на бакалавриатском экзамене.

– Где?

– Искал и нашел.

– …

– Эти оценки, они как медицинские карты… даже если сохранились не все… Почему ты перестала заниматься?

– Увлеклась другим.

– Чем?

– Жизнью. Настоящей.

– В восемнадцать лет?

– Да.

– Нарисуй меня.

– Сейчас?

– Да.

– Я забыла, как это делается.

– Не верю.

Нина открыла альбом, дрожащей рукой схватила карандаш.

– Сядь напротив меня, – велела она.

– Нужно принять позу?

– Это лишнее. Я все сделаю очень быстро.

Несколько штрихов – и она протягивает лист Ромэну.

– Вот, держи.

Человечек. Таких рисуют маленькие дети. Один круг – голова, два поменьше – глаза, две точки – нос, прямая черточка – рот.

– Я на кого-то дуюсь и чертовски напоминаю отца, – лукаво замечает он.

Оба смеются.

– Я разучилась рисовать.

– То же самое ты говорила о любви, о том, что тело забыло, а оказалось…

– Что оказалось?

– Давай поднимемся в спальню?

Они всю ночь занимались любовью, постепенно узнавая друг друга, запахи больше не удивляли, но привлекали, к страсти присоединилась нежность. Нина приказывает себе не влюбляться: в прошлый раз это закончилось кошмаром, и повторения она не вынесет. Любовь должна возвышать, а она пережила головокружительное падение.

Нина открывает гардероб, снимает с вешалки рубашку Ромэна и спускается в гостиную. На полу валяются обертки от подарков, стол не убран, на диване рядом с котом спит Боб. Нина пристраивает альбом на колени и принимается рисовать их. Она не торопится, стирает, начинает сначала и час спустя оценивает результат. Не так уж и плохо, сказывается опыт с Паолой и кошками. Нина помнит все навыки, но ее душа печалится. Слеза капает на столик рядом с бокалами из-под шампанского. Еще одна, и еще, и еще… Ну и пусть, она так давно не плакала, что имеет право.

Этьен и Мари-Кастий занимаются любовью. Он лежит на спине, она сверху. Его это устраивает, сил у него маловато. Чтобы заглушить боль, физическую и психологическую, Этьен пьет больше обычного. В зимние праздники из погреба достают лучшие французские вина. Родители так рады видеть детей, что всячески их балуют. Этьен стал инспектором полиции, но отец все равно считает его неудачником, а Валентину предпочитает Лолу и Луи. Он даже смотрит на них иначе. Ничего удивительного, Валентин очень похож на Этьена. К Луизе Марк безразличен, хотя другие отцы нежно относятся к своим девочкам. Семейное предание гласит, что «несчастным случаем» стала как раз Луиза. Мать с отцом не ждали отравленного подарочка. Мари-Лор пришлось на несколько лет бросить работу. А вот его, Этьена, родители хотели.

Мари-Кастий разбудила его лаской среди ночи, он погладил ее по волосам и закрыл глаза. Чтобы возбудиться, приходится воображать полногрудых большезадых красоток, девицу в маске, со связанными руками. Нужно держаться, иначе жена разнюнится, будет рыдать, скажет: «Ты меня разлюбил!» Это не так, но теперь все изменилось. Он должен быть один. После возвращения в Лион он исчезнет. Страховка в пользу сына оформлена, мальчик никогда не будет нуждаться. Но лишится отца. Вообще-то болезнь на руку Этьену. Сын вырос и очень скоро начнет задавать мужские вопросы. Это тебе не в железную дорогу с ним играть. У него нет ни одного ценного совета, который пригодился бы Валентину во взрослой жизни.

Мари-Кастий – дивизионный комиссар, у нее хорошее жалованье. Ссуда за дом выплачена. Кредиты на ней не висят. Она начнет жизнь сначала. Этьену омерзительна даже мысль о том, что сын и жена станут приходить на его могилу.

Организовать исчезновение. Его не должны найти даже мертвым. Он избавится от документов и ляжет в общую могилу.

Этьен возвращается к эротическим фантазиям, представляет себе оргию с феерическими девками под собой и на себе, пухлые губы, жаркое дыхание, кружева, кожа, каблуки-шпильки. Уф, все! Наконец-то! Он целует жену, шепчет ей на ухо «люблю тебя…» и закрывает глаза. У дома паркуется Луиза, хлопает дверца, скрипит лестница. Она зажигает свет в коридоре, пускает воду в ванной. Звуки его детства и юности. В доме все всё знают о привычках друг друга. Свет гаснет. Луиза вошла к себе. Как и каждый год, сестра провела ночь с другим.

18 августа 1994

Нина открывает глаза. Лежащий рядом Эмманюэль смотрит на нее и улыбается.

– Ты разговариваешь во сне.

– Я звала деда?

– Нет.

– Мне приснилось, что он умер… и он умер.

– Мне очень жаль…

Она поворачивается на бок, подтягивает согнутые колени к груди.

– Я теперь совсем одна.

– Неправда. Я рядом.

Нина смотрит на Маню. Он смеется над ней? Пользуется ситуацией? Зачем такому мужчине такая девчонка, как она? Они едва знакомы.

Она собирается с мыслями и начинает перечислять, что должна сделать в первую очередь:

– До отъезда в Париж нужно освободить от вещей мою комнату и переехать.

– Зачем?

– Дедуля арендовал дом у города.

– Я куплю его для тебя.

– …

– Деньги для того и нужны, чтобы помогать близким.

– А вдруг он не продается? И что скажут твои родители?

– Мне двадцать восемь лет, любимая.

– Ты только что назвал меня любимой.

– Назвал, потому что так оно и есть. Ты – большая любовь моей жизни. Я никого не любил как тебя, Нина.

Она крепко обнимает Маню. Ей впервые сделали такое признание. Прозвучало как в песнях, навевающих мечты. Когда Нина впервые услышала песню «Счастливый человек»[107] Уильяма Шеллера[108] – «Почему люди, которые любят друг друга, всегда немного похожи?», – она заплакала.

– У нас с Адриеном есть теория. Когда жизнь что-то отбирает у нас, она что-то дает взамен.

– Это про меня?

– Да.

Эмманюэль обнимает ее, ласкает, целует, как драгоценный камень, она дрожит от удовольствия. «Я больше не одна, меня любят. Я больше не буду одна. Он меня любит…»

Нина не вернулась, и Адриен решает выгулять Паолу. Старая псина печально семенит по кварталу, опустив голову и не понимая, что происходит. Человек тоже не понимает.

«Где Нина? – спрашивает себя Адриен. – Будь она здесь…»

Он звонил Мари-Лор. «Нет, я ее не видела. Позвони Эмманюэлю Дамамму…» Адриен не хочет. Что-то в этом человеке отвращает его. Наверное, банальная ревность. Как пережить, что Нина теперь с красивым, высоким, умным, богатым, неотразимым мужиком? Молодость, которую они считали силой, скомпрометирована.

Он пытается успокоиться, говорит себе, что через две недели все закончится. Адриен увезет Нину далеко от Ла-Комели. Эта мысль придает сил, но гнев возвращается, как бумеранг. Ну почему Пьер Бо погиб? Раньше они мечтали о будущем в Париже, хотя жизнь в Ла-Комели была раем (если вычеркнуть «год Пи»), фундаментом, необходимым для набора высоты, вместилищем счастливого безопасного детства, колыбелью, удаленной от несчастий. Адриен ведет Паолу на поводке и плачет. Этьен слева, Нина в центре, я справа. В июле они праздновали успех на бакалавриатском экзамене, горизонт сверкал, обещая удачу и счастье, а теперь его заволокла тьма. Лето, восемь утра, а Адриену кажется, что сейчас полночь в сердце зимы.

Он отводит Паолу в дом, кормит ее и кошек, наливает свежей воды – Этьен, конечно же, об этом не подумал.

Этьен… Адриен поднимается наверх, открывает дверь и смотрит на спящего друга, как будто хочет убедиться, что тот ему не приснился. Этьен лежит на животе, накрыв голову подушкой. Адриен вспоминает о Луизе и с трудом подавляет желание заорать в доме покойного Пьера и отсутствующей Нины.

Адриен запрыгивает на велосипед и крутит педали – быстро, очень быстро, так быстро, что сбивает дыхание, и добирается до заправки почти без сил. Он открывает сторожку, включает подачу газойля и бензина. Подъезжает красный «Рено Клио». «Полный бак, пожалуйста…»

Нина выходит из ванной, видит в зеркале свое изуродованное горем лицо. Нужно не откладывая вернуться на работу, она не сможет дни напролет сидеть одна в пустом доме. «Понимаю…» – говорит Эмманюэль. Он предлагает отвезти ее, но Нина не хочет, чтобы их видели вместе. Летняя практикантка и сын хозяина не могут приезжать в офис в одной машине.

– На меня будут косо смотреть. Я этого не вынесу.

Маню заявляет, что не намерен прятать ее.

– Пусть все знают, что мы вместе!

По дороге из дома на работу, в красном кабриолете «Альпина А610», Эмманюэль произносит следующие слова:

– Ты молода, Нина, и тебе необходимо восстановиться. Уехать в Париж через две недели было бы безумием. Этьену с Адриеном придется справляться самим, потом вы «воссоединитесь».

«Может, это и есть правильное и самое простое решение, – думает Нина. – Сначала прийти в себя и уж потом менять судьбу…» Сейчас она сбита с толку, утратила чувство реальности, как будто «колес» наглоталась. Некоторые соученики по коллежу слетали с катушек от кислоты[109], и сейчас ее голова и мышцы просили пощады, душа тосковала – как в 8 утра после рейва[110], с тяжелого бодуна.

– Ты останешься работать в компании… За год заработаешь достаточно денег, чтобы в Париже чувствовать себя свободной… А я… Что же, я ненадолго удержу тебя при себе, – добавляет Эмманюэль.

Он делает радио тише, и Нине почему-то приходит в голову странная мысль: «Летняя песня… Повсюду, кроме Ла-Комели, лето, люди загорают на пляже…»

Нина, Этьен и Адриен бессчетное число раз танцевали под эту песню и хохотали, как киты. Почему киты? А бог его знает, это выражение Жозефины. После смерти Пьера Бо киты всех океанов перестали смеяться. Думать сейчас о ребятах нелепо, легкость и радость остались далеко позади, она повзрослела. «Месяц назад я танцевала в Клубе 4…»

– Отвезешь меня домой в полдень? – спрашивает она. – Нужно проверить, как там мои звери.

– Конечно.

– Спасибо.

Маню гладит колено Нины. У него большие и очень красивые руки. Она хватает его за пальцы, тянет ладонь к себе и целует, закрыв глаза. «Я больше не одна, меня любят. Долой расставания! Он меня любит».

– Придется заново обставить дом – твоя мать мало что оставила… Купим все вместе.

«Моя мать, – думает Нина. – Тварь, курившая рядом со мной…» Переизбыток страданий, убивает страдание. Нина увеличивает звук и подпевает, тихо и печально:

Мимо Адриена стремительно проезжает красная «Альпина». Напоминает съемку рапидом. Он угадывает развевающиеся на ветру волосы Нины, ее профиль и затылок. Итак, она с ним. Нина предала его. Предпочла денди.

Можно свести счеты с жизнью, выпить бензина.

Интересно, каково это? Кто-нибудь уже убивал себя, накачавшись под завязку топливом? В довершение всех бед предстоит обед с отцом. Он хочет обсудить переезд в Париж.

– Нужно двигаться вперед, – сказал предок по телефону.

Сильвен Бобен только это и умеет. Он не отец – администратор. Адриену не хватило смелости ответить: «Я все решу сам!»

Они встречаются в ресторане отеля «Вуаяжёр». Шикарное заведение. Обычно они едят в пиццерии «Портовая»: в Ла-Комели отродясь не было ни кораблей, ни порта, только лодки, но хозяин, тосковавший по Средиземному морю, наплевал на условности. Сильвен Бобен больше не приедет в этот город, он свободен от обязательств и в честь этого решил повести сына в другое место.

– Ресторан в «Вуаяжере»? Надо же, твой папаша решил шикануть… – фыркает Жозефина.

14:00. Мари-Лор заходит в садик Пьера и Нины Бо. Растения и цветы пожухли без воды, хотя почтальона только вчера похоронили. До чего же хрупко все, что человек оставляет после себя в этом мире!

За сколько месяцев размоет гравий, увеличатся трещины в стенах, сорняки задушат все остальные растения, стыки почернеют от плесени, а черепица сдастся под напором ветра?

Мари-Лор смотрит на скрученные плодоножки помидоров, висящих на подпорках. В обычных условиях она немедленно занялась бы несчастными овощами и полила их из лейки, но сейчас есть более срочные дела. Этьен не ответил ни на один звонок. Дрянной мальчишка! Она входит в дом, видит пустые комнаты и ужасается.

– Кто мог сделать такое?

Мари-Лор поднимается в комнату Нины. Находит сына, спящего в кровати хозяйки. Старушка Паола приоткрывает один глаз и тут же закрывает его. Ей неинтересно.

Почему Этьен здесь один? Мари-Лор это почему-то неприятно. Она касается ладонью голого плеча, вспоминает, какой нежной была кожа ее мальчика, когда он появился на свет. Мари-Лор делает глубокий вдох. Этьен совсем взрослый, матери не пристало тыкаться носом в его шею, и она нюхает его футболки, брошенные в корзину с грязным бельем.

Этьен открывает глаза.

– Клотильда исчезла, – сообщает ему мать. – Родители ужасно тревожатся, повсюду ее ищут… Они сказали, что у вас было свидание сегодня вечером.

25 декабря 2017

– Счастливого Рождества, Симона.

– Счастливого Рождества, малыш.

– Никто так меня не называл после смерти деда.

Симона улыбается и тут же возмущенно восклицает:

– Я велела тебе остаться сегодня дома!

– Не могла же я позволить вам управлять нашей маленькой общиной в одиночку.

– Я встретила мужчину… – сообщает Симона. – Он мне нравится…

Нина в изумлении. Она смотрит на коллегу с недоверием, словно та только что призналась в преступлении и указала место, где спрятала труп. Сдержанная, прелестная и элегантная Симона овдовела много лет назад, носит траур по погибшему сыну, и Нина почти забыла, что женщиной она быть не перестала.

– Вчера вечером мы праздновали. Он пригласил меня к себе, и… я осталась ночевать, – мечтательно улыбаясь, признается Симона.

– Гениально!

– Это точно… А я думала, что больше не гожусь для… таких вещей.

Нина кусает губы, чтобы не расхохотаться.

– Где вы познакомились?

– На танцах… Моя соседка каждое воскресенье отплясывает в муниципальном культурном центре. Под аккордеон. Ужас! Я предпочитаю Матье Шедида[113], то есть – М-. Знаешь, кто это?

– Конечно.

– Короче, бал для вдовых. С едой и танцполом под зеркальным шаром светильника. Соседка в прямом смысле слова вытащила меня на танцульки… Оказалось очень мило. Его зовут Андре. Он сразу положил на меня глаз. А что у тебя?

– В каком смысле?

– Встретила кого-нибудь?

Нина не ждала вопросов в лоб. Особенно от Симоны. Думаешь, что знаешь человека… Они моют отсеки псарни из шлангов утром, на улице – 5^о. Вокруг крутятся три пса. Цемент должен высохнуть до конца, иначе поверхность пола замерзнет, а это убийственно для подушечек лап и суставов животных. Работы у них на много часов, они в неуклюжих толстых куртках и шерстяных шапках, надвинутых на брови.

– Нет, – наконец отвечает она.

– Неужели? А мне показалось… Выглядишь как после нескольких веселых ночек.

Нина краснеет как школьница.

– Я никого не встретила… но… скажем так: провела чудесную рождественскую ночь. Вы правы.

– Я лучший в мире угадывальщик по лицам! – ликует Симона. – Кто он?

– Усыновитель Боба, – признается Нина, алея всем лицом.

– Понятно… и прекрасно. Как дела у Боба?

– Отлично! – отвечает Нина.

– Он счастлив?

– Еще как.

– Я заберу Корицу. Прямо сейчас.

– Я думала, вы решили никогда больше не впускать в свой дом четырехногое существо с хвостом?

– Я тоже так думала. И ошибалась.

Луиза идет в комнату Этьена и тихонько закрывает за собой дверь. После церемонии вручения подарков он сказал, что у него разболелась голова, и отправился к себе. Этьен спит. Луиза присаживается на край кровати, осторожно щупает пульс.

Она пропиталась запахом Адриена и несет его на себе, как теплое пальто. Пройдет много дней, прежде чем оно водворится на вешалку – в ожидании следующего раза. Луиза вспоминает Сен-Рафаэль. Летние каникулы втроем. Адриен стал первым спящим мальчиком, на которого она смотрела, пробравшись утром в его комнату. Нина и Этьен ушли нырять с Мари-Лор и Марком. Адриен предпочел остаться дома. Он панически боялся змей и «всяких подводных гадов типа змей». Луиза долго сидела рядом, потом он открыл глаза, не сразу ее заметил в кресле-качалке, в двух метрах от себя, и улыбнулся, похлопав ладонью по кровати. Луиза пересела.

– Ты знаешь, я не такой, как все, – сказал он.

– За что я тебя и люблю, – ответила она.

– Ты меня любишь?

– Да. С детства.

– Ты и сейчас маленькая. Ребенок. Малышка.

– Нет. Мне тринадцать. Ты уже целовался с девчонкой?

– В губы?

– Да.

– Нет. Я ни разу никого не целовал.

– А любовью занимался?

– Нет, я же не целовался.

– Хочешь попробуем? – спрашивает она.

– Заняться любовью?

– Нет, поцеловаться.

Адриен кивает. Луиза влезает под простыню, кладет ему голову на плечо. Сердце, судя по всему, решило покинуть грудную клетку, но ей плевать, она приняла решение и не отступит. Луиза готова навсегда остаться в этой комнате с открытым окном, закрытыми ставнями, пропускающими внутрь лучи света, и стрекотом цикад в саду. Они подают голос в 10 утра, как только солнце освещает верхушки сосен. Луиза села на постели, сняла желтый холщовый сарафан – белья она не носила. Адриен (он был в трусах!) взял одежку, поднес ее к лицу.

– Ты хорошо пахнешь.

Луиза лежала рядом, обнаженная. Адриен отодвинулся, чтобы посмотреть на нее, обвел взглядом каждую часть тела, как будто любовался шедевром великого художника.

– Ты красивая, Луиза.

Он коснулся ее лица кончиками пальцев. Губы, шея, грудь, живот, лобок, бедра… Губы, шея, грудь, живот, лобок, бедра… У Луизы вся кожа покрылась мурашками, она почувствовала горячую влагу между ногами и закрыла глаза. Потом сказала:

– Я часто ласкаю себя и думаю о тебе. Хочешь, покажу как?

– Да…

Она легла на живот, повернула к нему лицо, поймала его взгляд и начала ласкать себя. Адриен прижимал к себе платье Луизы, вдыхал аромат Луизы, потом повторил ее жесты, и они достигли верха наслаждения, держась за руки.

В комнате было совсем тихо, они поцеловались – по-взрослому – и заснули, объединив тепло тел.

– Думаешь о нем… – бурчит Этьен.

Луиза вздрагивает.

– Нет, о тебе. Нужно поговорить.

Он кладет подушку себе на грудь.

– Убирайся, я все прочел по твоим глазам. Ты никогда не умела врать.

– О да, по части вранья ты у нас и мастер, и эксперт!

– Что тебе нужно?

– Я хочу, чтобы ты лег в больницу.

– Нет… – Этьен повернулся к сестре спиной.

– Это просто смешно! Согласись хотя бы ради Валентина!

– Чтобы он смотрел, как я страдаю? Как меня кромсают хирурги? Как я теряю волосы? Заливаюсь слезами после очередного сеанса химии? Ты правда этого хочешь?!

– А ты предпочтешь сдаться? Не покажешь сыну, как сражается настоящий мужчина?!

В комнату вошла Мари-Кастий.

– Что это вы так раскричались?

– Да так… – Луиза улыбнулась. – Я зову твоего мужа на свидание со старым другом, а он отказывается.

– Что за друг? – недоверчиво поинтересовалась Мари-Кастий.

– Я не пойду, так что покиньте мою комнату, дамы, и закроем тему, тогда я смогу одеться. Вы обе знаете, что я сказочно застенчив!

Луиза встала, попыталась улыбнуться, не сумела и на мгновение подумала было немедленно рассказать жене Этьена правду, но он угадал ее намерение и крикнул: «Луиза, нет!» Она проглотила слезы и вышла, успев услышать, как заспорили брат и невестка. «Успокойся… Все в порядке…» – «Не держи меня за дуру!..» – «Соученик по лицею… не хочу с ним встречаться… Луиза настаивает… Вы все меня достали… хочу быть один… пожалуйста… я устал…» – «Ты что-то скрываешь, Этьен…» – «Да, мой член… Не хочу, чтобы меня видели голым… Ну не плачь… Сегодня Рождество… Мир… Жалость… мир… мы в отпуске… А я даже в собственной комнате не имею покоя…»

Появился Валентин, и Луиза покачала головой: она не справилась.

Я возвращаюсь домой, в руках у меня подарочные пакеты, которые много дней ждали своего часа в багажнике машины. Свершилось! Я перешла черту и ступила на территорию, которой управляет глубокое слабоумие. Делаю подарки котенку. Наверное, это первые – ранние – симптомы болезни.

Ставлю к батарее новую сверхмягкую корзину, к дивану – дерево для кошачьих когтей, и мне плевать, что через несколько месяцев к услугам мохнатого будет вся окружающая местность. Достаю несколько уродливых пластиковых игрушек и подношу к розовому носику. Николя начинает катать по полу шарик. Я смотрю, как он играет, и вспоминаю, как сильно мне не нравилось быть единственным сыном. Может, взять у Нины еще одного котенка, чтобы они росли вместе и были, что называется, на одной волне? Я – одно из самых зловещих и одиноких существ на планете, так пусть у моего кота появится пушистый товарищ по играм. В моем доме даже растения не живут, отказываются от подкормки, сами себя калечат, выпадают из окна. Хорошо хоть моя любимая липа успела вырасти прежде, чем я сюда вселилась.

В приюте даже в Рождество наверняка кто-то дежурит. Если не отправлюсь туда немедленно, не решусь никогда. Начну задумываться. И Николя вырастет один и станет депрессивным неврастеником. Похожим на меня.

Десять минут спустя, пережив приступ то ли пессимизма, то ли оптимизма, оказалась у приютской ограды, где стояли две машины, в том числе «Ситроен» Нины. Я вхожу внутрь второй раз в жизни. Впервые я мало что разглядела в темноте, сегодня, при свете дня, здание выглядит невесело. Барак из сборных элементов. В боксе справа от входа не умолкая, но вяло лает большой черный пес, похожий на гриффона. Слева три бокса с табличками «Для отловленных собак», два из них пустые. Сидящий в третьем пес смотрит на меня с неизбывной печалью, и я опускаю глаза, как будто сама засунула его в эту… камеру. Толкаю вторую решетку и попадаю на псарню. Повсюду таблички, призывающие не совать пальцы между прутьями. Я произвожу фурор – лаять принимаются все.

Появляется невысокая женщина.

– Добрый день.

– Добрый… Нина здесь?

– Выгуливает собаку. Чем вам помочь?

– Понимаете, я взяла котенка и… хочу усыновить второго.

Коллега Нины улыбается и ведет меня на территорию котов и кошек. Пахнет какашками и чистящим средством.

– Мы не успели помыть лотки, – объясняет она.

Некоторые постояльцы смотрят на меня с опаской. Другие подкрадываются, обнюхивают, трутся об ноги.

– В Рождество никого не усыновляют, – сообщает помощница Нины.

– Почему?

– Мы закрыты.

– Но… именно в Рождество это и нужно делать!

– Верно, – соглашается она. – Как вас зовут?

– Виржини.

Она всматривается в мое лицо.

– Какой он, ваш воспитанник?

– Маленький. Совсем маленький. Черный. С розовым носиком. У котов ведь нос на личике, верно?

– На мордочке.

Появляется продрогшая Нина. Она дует на руки в толстых шерстяных перчатках, видит меня и спрашивает – почти испуганно:

– Что ты здесь забыла?

– Счастливого Рождества, Нина.

– Она пришла за котом, – мягким тоном сообщает ее сотрудница, как будто просит прощения за то, что впустила меня.

– Ты потеряла Николя? – ужасается Нина. Она в панике.

– Конечно нет. Просто боюсь, что ему скучно.

– Справишься с двумя? Сумеешь делать все как надо?

Тон злой, резкий. Маленькая личная месть. Не могу осуждать ее за это…

– Да. Думаю, что сумею.

– Пошли.

Мы пересекаем коридор и входим в жарко натопленное помещение.

– Здесь у нас комната для новорожденных и изолятор.

Три полосатых котенка спят, прижавшись друг к другу.

– Я могу отдать тебе одного из этих через две недели. Сейчас они набираются сил.

– Их можно разделить?

Нина пристально смотрит на меня своими дивными черными глазами, и я мгновенно вспоминаю песню, которую она исполняла на празднике по случаю окончания учебного года в коллеже.

Этьен с Адриеном за клавишными, Нина у микрофона. Мы были в третьем, все трое. Они устроили концерт во дворе Вьё-Коломбье, под крытой галереей. Как наяву вижу слово ТРОЕ, которое Нина написала красивыми буквами на белом фоне. «Трое» – название их группы. Дань уважения альбому «3» группы Indochine. В тот день Нина исполняла «Твои черные глаза», «Канарская бухта», «Третий пол», «Три ночи в неделю»[114]. Она пела оригинальные песни, тексты к которым были написаны вместе с Адриеном на музыку Этьена. Слова были странноватые. Мелодии старомодные. Но я обожала слушать прекрасный голос Нины.

– Пусть подрастут перед расставанием, разлучиться все равно придется, – говорит она, не отводя взгляда.

Тихий ангел пролетел – и задержался. Пока длится минута тишины, я наблюдаю за спящими котятами. Пустые клетки, пакетики корма, аптечный шкафчик – лекарства заперты на ключ, на стене старый постер с псом за решеткой и надписью «Чем он виноват?».

В конце концов Нина нарушает молчание:

– Два мальчика и девочка. Кого ты хочешь?

– Девочку…

Январь 1995

Пьер Бо уже пять месяцев лежит в могиле.

Нина работает помощницей директора компании по административным и финансовым вопросам, милейшего Ива-Мари Ле Камю. Она разбирает его почту, отвечает на телефонные звонки, посылает и принимает факсы, изучает, насколько устойчиво имущественное положение потенциальных клиентов, редактирует доклады для совещаний. Нина зарабатывает 9000 франков и получает тринадцатую зарплату, не делает орфографических ошибок, но больше не рисует и не пишет песен.

У Дамаммов все ценят Нину. Ее молодость очаровывает, восемнадцать лет – чу́дный возраст. Она красива и изумительно исполняет роль идеальной служащей.

На неделе Нина живет дома, с Паолой и кошками. Один из садовников семьи Дамамм ухаживает за растениями Пьера.

Время с пятницы до утра понедельника Нина проводит во владениях родителей Маню.

За пять месяцев колесный механизм ее жизни был приведен в полный порядок Эмманюэлем. Он за бесценок выкупил дом Пьера у коммуны, обставил по ее вкусу, нашел для нее место в компании и представил родителям, которые стали относиться к ней как к невестке. Каждое воскресенье она с ними обедает.

Эмманюэль дарит ей цветы, осыпает подарками, все время говорит о любви.

Каждодневная жизнь Нины немыслимо спокойна и приятна, иногда она чувствует, как ее душу заливает горячая волна счастья. Да-да, счастья. Что это такое? Не бояться. Иметь красивый ковер, большую ванну и все наряды, манившие ее раньше из освещенных витрин магазинов, которые теперь, как по волшебству, оказываются в ее шкафу. Ее соученики по лицею уехали в Дижон, Отён или Лион, питаются консервами, напряженно вкалывают, живут в пятнадцатиметровых студиях, а она чувствует себя свободной. Как будто опередила всех лет на десять.

Раз в неделю Нина идет на кладбище, чтобы поговорить с дедом и доложить ему обстановку.

– Я нормально себя чувствую, не волнуйся. Эмманюэль очень добр, мы влюблены. Мне нравится моя работа, время идет быстро. Твой садик хорошеет день ото дня. С животными тоже все в порядке. В субботу и воскресенье с ними ночует Жозефина. Она с удовольствием занимается нашим домом и называет его своей «второй резиденцией». Адриен и Этьен часто звонят. Они ждут меня в Париже.

Нынешняя жизнь Нины напоминает ее детскую игру в магазин, когда она раскладывала в саду фрукты, овощи и продавала их воображаемым клиентам, записывая суммы на пластмассовом ящике.

Венсенн, линия А RER[115], прямо до Обера, пересадка, линия 7 парижского метро, станция «Пуассоньер». Лицей Ламартина, граница IX и X округов, улица Фобур-Пуассоньер, 121. Рутина с понедельника по пятницу. Рюкзак, сэндвич, паста или салат в пластиковом контейнере. Бледный свет, длинные коридоры, людская толпа и давка, двери закрываются, объявления по радио: «Просьба к пассажирам быть очень внимательными, на линии А RER затруднено движение – из-за подозрительного свертка на путях… из-за забастовки… из-за…» Нищая братия клошаров спит прямо на земле или на скамейках под старыми газетами, музыканты играют, продавцы-нелегалы пытаются всучить прохожим крошечные Эйфелевы башни-брелоки. Фрукты, сигареты, цветы, пахнет мочой, дешевым вином, жестокость в глазах людей, панки, чиновники, едущие до Дефанс…[116] Все бегут, пихаются, соприкасаются не соединяясь, не смотрят друг на друга. Масса. После переселения в Париж им владеет всепоглощающее желание не двигаться, оставаться в своей комнате в Венсенне, в квартире, где он живет, пахнет ароматизированными свечами.

Трудно заставить себя выйти на улицу и отправиться на занятия. Хочется спать сутки напролет. Закрыть окна. Принимать тишину. Но он встает и уходит из дома на час раньше. На станции Обер устраивается в тихом месте, чтобы почитать, забыть о подземном мире и погрузиться в море слов, как в муниципальный бассейн в Ла-Комели, куда они ходили с Ниной. Он живет в Париже – и больше не видит небо. И питается бетоном. Раньше доминировал зеленый цвет, теперь на роговицу накладывается серый. Никто не предупреждал, что будет так ужасно. Люди рассуждают о мировых конфликтах, тюрьмах, любовных историях, всякой глупой всячине, о мечтателях, стариках, проститутках, безработных, о производстве машин, но никто не дал свидетельских показаний о том, что чувствует провинциал, десантировавшийся в Париж. Все кажется огромным, ты теряешься, никто ни с кем не разговаривает, не видится, не здоровается. Взгляды обращены в гигантское нутро, в лабиринт одиночеств. Кажется, что к подметкам пассажиров метро пристала общая печаль.

Парадоксальным образом, несмотря на подавленность и толпу, Адриен чувствует себя более свободным. Он затесался в массу, и анонимность придает ему сил. Никаких глупых россказней, сплетен, злословия, ни на чем не основанных предположений. Здесь всем плевать на других. Когда в Париже умирает человек, почти никто об этом не узнаёт. В Ла-Комели появляется заметка в газете, в разделе извещений о кончинах.

К своему великому облегчению, он не живет в кампусе. Невозможно находиться среди студентов без Нины. Он живет у Терезы Лепик, преподавателя игры на фортепьяно и подруги отца. Невероятно, но факт: его родитель, молчаливый, холодный, неинтересный человек, дружит с забавной жизнерадостной женщиной, тонкой и артистичной до кончиков пальцев. Ее дом украшен свечами, кружевом, картинами, портретами муз и рисунком Сальвадора Дали. Личным подарком мастера. Эта семидесятилетняя женщина душой моложе Адриена, у нее легкие движения, она часто смеется, приходит в восторг, курит, как пожарник, но только в гостиной, где всегда открыто окно. Даже зимой. Если воздух в комнате ледяной, ученики играют в пальто.

Адриен так и не решился спросить, как она познакомилась с его отцом. Ему кажется, что у них был роман. Со старых сепированных фотографий смотрит молодая красавица Тереза.

Музыкантша миниатюрна, как воробышек, она ест только фрукты и миндаль. Не ест – клюет по зернышку, а Адриену покупает готовые блюда в кулинарии, открытой на первом этаже.

За стол и кров платит Сильвен Бобен. Адриен не знает сколько, и ему плевать. Неприятно одно: Терезу он любит, а она на нем делает деньги. Интересно, если отец перекроет кран, Тереза оставит его у себя?

Какую товарную ценность имеет сын, свалившийся с небес, то есть приехавший из деревни, носящий фамилию Бобен, о котором Тереза слыхом не слыхивала?

Он принуждает себя вставать по утрам и ехать общественным транспортом в лицей Ламартина по одной-единственной причине. Отец предупредил: «Буду платить при должных результатах. Осрамишься – пойдешь в кампус!»

Адриен живет в семнадцатиметровой комнате, прилегающей к его личной ванной. Все очень чистое, стены белые, простыни плотные. Раз в неделю его белье стирают, гладят, и никакой тебе очереди в прачечную самообслуживания, что на углу. Окно выходит на улицу, перед ним стоит большой письменный стол, за которым он работает. Тереза легко, по несколько раз на дню, спускается и поднимается на четвертый этаж. Она тридцать пять лет живет в квартире общей площадью восемьдесят квадратных метров и платит за нее смешные деньги. «Вот и прекрасно, – говорит она, – у меня ведь нет сбережений, я все потратила». На жизнь она зарабатывает уроками. Тереза очень рано вышла замуж за кадрового офицера и овдовела в двадцать пять лет, с единственной дочерью не ладит и давным-давно живет одна. У нее было несколько романов, и она со смехом признается: «Любовники разорили меня…» Привычки Адриена и Терезы моментально совпали. Они рано ужинают на кухне, в 19:30 Адриен уходит к себе заниматься, а Тереза читает, слушает радио или смотрит «Век писателей», новую передачу Бернара Раппа по France 3. Тереза записана в библиотеку Венсенна и каждые два дня ходит менять книги, которые глотает со страшной скоростью. Подобный монашеский образ жизни отвратил бы любого нормального студента, только не Адриена.

Два раза в неделю он звонит Нине. Закрывает глаза и слушает голос. Они говорят о его жизни в большом городе, о занятиях и соучениках. «Я скучаю по тебе… – признаётся он. – И все время думаю о тебе, чем бы ни занимался». Новыми друзьями Адриен не обзавелся, так, приятели – «Привет!», «Пока…».

Нина рассказывает о своей работе, Эмманюэле, коллегах. Обещает скоро приехать. Весной, в отпуск, и погода будет получше, он покажет ей Эйфелеву башню и Елисейские Поля. Адриен отвечает:

– В любом случае в сентябре мы уже будем вместе. С Терезой все устроится, а моя мать переедет в твой дом и будет платить пусть небольшие, но все-таки деньги.

– Да, конечно, ладно, мне пора.

По вечерам в субботу Этьен в приказном порядке велит Адриену приезжать в Bus Palladium[117]. Зачем? Непонятно, но он железно стоит на своем.

– Ну как? Встречаемся? Жду на улице?

– Ладно…

Кому он пообещал приглядывать за Адриеном, Нине или своей сестре? Каждая могла сказать примерно следующее: «Пообещай, что не бросишь Адриена в Париже… Тебе-то все нипочем, а он застенчивый, ему будет трудно…»

Каждую субботу Этьен приводит новую девушку, а уходит чаще всего с другой. Он делит квартиру с Артюром, тот учится на том же факультете и готовится к поступлению в Высшую национальную школу полиции. «Мы вместе занимаемся, это упрощает жизнь…» «Ну еще бы, – думает Адриен, – ты его используешь на полную катушку…» Адриен восхищается Этьеном, но насчет его интеллектуальных способностей не обольщается: друг умеет доить окружающих и делать только то, что интересно ему самому.

В Bus Palladium вокруг Этьена вьются красотки. Иногда он с кем-нибудь исчезает – уединяется в сортире или на улице за углом, потом материализуется на танцполе, как по волшебству, с победной улыбкой. Адриен любит наблюдать за игрой в соблазнение, за взаимным притяжением тел, за жестами, за тем, кто как одет, кто что и как курит, вдыхает и выдыхает дым, за взглядами, ныряющими в зазывное декольте.

Адриен сочиняет, даже если не пишет.

Он начал редактировать роман и в перерывах между занятиями правит текст в толстой тетради.

Танцует он редко, но очень любит электромузыку, она навевает ему ментальные образы, оказывает на тело положительное, яркое, веселое влияние. Электро вводит его в состояние оцепенения, проветривает голову не хуже Баха и другой классики, выпускает на свободу безумную птицу, запертую под черепом.

Иногда рядом с ним усаживаются запыхавшиеся девушки, он вдыхает их ароматы, пьянеет от запахов тел, но никогда ни к одной не прикасается. Его заворожил «Парфюмер» Зюскинда, а Гренуй[118] поверг в леденящий душу ужас.

Этьен думает, что он ведет себя так из-за Луизы.

В прошлое Рождество Этьен их застукал – увидел, как они в шесть утра выходили из ла-комельского отеля. Сам он возвращался из Клуба 4. Нина и Дамамм высадили его в центре города, потому что он хотел прогуляться и протрезветь. Предки не должны видеть его в таком состоянии.

Увидев парочку, Этьен зажмурился – решил, что у него глюки. Несколько часов назад они с Луизой сидели за праздничным столом, в полночь Нина и ее кавалер забрали Этьена и поехали в Клуб 4. Адриен по телефону отговорился желанием побыть с матерью.

«С матерью, как же! С моей сестрой ты собирался встретиться втихаря…»

Младшая сестра и Адриен рука об руку, как два вора, покидали отель, где наверняка спали в одной постели.

Он мог бы разоблачить парочку, дать в лоб Адриену, отхлестать по щекам Луизу, но ничего не сделал. Даже свернул на параллельную улицу, чтобы не столкнуться с ними. Во всяком случае, девочка не якшается с разными придурками. Ничего удивительного, что эти двое спелись. Они вечно молчат, или шепчутся, или читают – по доброй воле, или таращатся на «красоту мира». Восторгаются прелестью цветка, бабочкой, картиной в музейном зале. Благоразумные детки, похожие на гладкую скучную поверхность озера. Этьен предпочитает волны и ярость. Ветер и град.

После исчезновения Клотильды, прямо перед отъездом в Париж, Этьен сходил в жандармерию. Родители молодой женщины искали ее, не понимая, почему она уехала, никого не предупредив. Одна женщина видела ее на вокзале в Ла-Комели как раз в тот вечер, когда они с Этьеном договорились встретиться у озера. Клотильда ждала поезда в 22:17 на Макон.

Его опросили по просьбе отца и матери Клотильды, задали вопросы об их отношениях. Он сказал, что вечером 17 августа 1994 года они с Кло назначили свидание на берегу Лесного озера. Признался, что выпил, пока ждал ее, что нервничал, так как собирался сказать, что они расстаются.

– Почему?

– Я ее разлюбил.

– Вы поссорились?

– Нет. Последний раз я видел ее 15 июля, собираясь на море.

От Клотильды нет известий уже пять месяцев. Записки она не оставила. Ни разу не позвонила, не написала. В момент исчезновения ей было восемнадцать лет. Любой совершеннолетний гражданин или гражданка имеет право скрыться, и никто не должен беспокоить его поисками. Клотильда испарилась с дамской сумочкой, в которой лежали удостоверение личности и деньги. Летом она работала официанткой и отложила 15 000 франков. Сняла со счета еще 30 000 и растворилась в пейзаже. Все говорило о том, что она заранее все спланировала.

Мать Клотильды много раз звонила Этьену и умоляла сообщить им новости о дочери, если он хоть что-нибудь узнает. Он пообещал.

Это исчезновение перевернуло жизнь Этьена. В нем произошла радикальная перемена. Он чувствовал себя виноватым. Вина была тяжела, и он взялся за ум. Начал учиться. Работал над собой.

Сосед по квартире помогал ему, но на этот раз Этьен хотел все понять сам, преодолеть любые трудности.

Он позволял себе один «выход» в неделю и музыку по воскресеньям, а в остальные дни работал, как галерный раб. Он хочет стать полицейским. И не рядовым. Сначала нужно получить диплом по праву, потом выдержать конкурс и получить назначение в комиссариат.

С сентября Этьен и Артюр живут в двушке на Насьон, до Венсенна одна остановка на RER. По воскресеньям к ним иногда приезжает Адриен.

Этьен взял с собой в столицу два синтезатора и установил их в гостиной. Они играют, но без фанатизма. Часто прерываются, чтобы поговорить, выпить пива, посмотреть телевизор. Они играют музыку, сочиненную до Парижа. Меняют ритм, инструмент, темпы и размеры, но без голоса Нины выходит сплошная тоска. У отсутствия подруги мерзкий привкус вечности. Она еще тут, но ее нет. Как будто она умерла. Музыка без голоса хромает, и они больше не сочиняют. Не до того. Нет времени.

Адриен ждет Нину, Этьен не верит в ее приезд, но молчит.

В рождественский вечер, в Клубе 4, он понял, что Дамамм Нину не отпустит. Он даже в туалет ее провожал до дверей.

Не отпустит или приедет вместе с ней. Или Нина сбежит. Отрежет, как по живому.

Их троица распалась. Но заниматься музыкой значит охранять сокровище, беречь объединяющую нить, вести себя так, как если бы они все еще были вместе.

Этьен тайком от Адриена начал играть на бас-гитаре. Он вел себя как мальчишка, бросающий друга ради другого, нового, но не желающий в этом признаваться. Синтезатор стал ему неинтересен. Адриен любит французских бардов, Этьен предпочитает альтернативный рок.

Он сам себе кажется предателем.

Звонит телефон. Адриен с Этьеном готовят на кухне пасту, трубку снимает Артюр.

– Привет, это Нина. Этьен дома?

– Сейчас позову. Адриен тоже здесь.

– Гениально! Я звонила и мадам Лепик, но никто не ответил… Алло, ребята?

– Мы здесь, – отвечает Этьен.

– Можешь поставить на громкую связь, чтобы Адриен тоже меня слышал?

– Сейчас.

Этьен нажимает на кнопку, и голос Нины заполняет комнату. Он звучит странно, как будто она выпила или перевозбудилась, дышит часто и тяжело.

– Чем вы заняты?

– Готовим пасту.

– У вас все хорошо?

– Нормально.

– Вы меня слышите?

– Да… – хором отвечают Этьен с Адриеном.

«Готово дело, – думают они. – Она едет. Покидает Ла-Комель и, возможно, звонит сейчас из телефонной будки на Лионском вокзале…»

Они переглядываются, улыбаются друг другу, согретые надеждой, задерживают дыхание. Нина, она такая, девушка без тормозов.

– Вы сидите?

– …

– Я выхожу замуж!

25 декабря 2017

Валентин уже полчаса уговаривает отца:

– Мы пойдем туда вдвоем. Пожалуйста, па… А завтра уедем в Лион.

В конце концов Этьен говорит:

– Ладно.

– Но маме ничего не скажем, иначе она захочет поехать с нами.

– И что?

– И… я не хочу, она не очень любит животных.

– Как и я.

– Ты притворяешься.

– Притворяюсь? – изумляется Этьен.

– Да, что не любишь.

Этьен смотрит на сына. Мальчик не перестает его удивлять. Интересно, каким он станет через десять, двадцать, тридцать лет? «Перестань, не мучь себя…»

Нужно освежиться. Этьен стоит под обжигающими струями, отмокает, отходит душой. После спора с Мари-Кастий он напился, приняв перед этим двойную дозу таблеток, прописанных приятельницей-врачихой. Болеутоляющие облегчают состояние, помогают не думать. Он закрывает глаза и предается мечтам, видит себя то несущимся на скейте по асфальту, то в бассейне, в ясный летний день под голубым небом, вот они едят картошку фри и смеются как безумные, со слезами на глазах, потому что он смешал горчицу с кетчупом… А потом они открывают пачку печенья «Несквик» и смотрят ужастики, сжимая руки Нины и вонзая ногти ей в ладони, или слушают музыку в подвале, играют на синтезаторах. Ему чудятся запахи прошлого: подгнившие фрукты в саду Нины, табак, алкоголь, озеро, Клотильда. Он открывает глаза. Выключает воду. Выходит из душевой кабины, смотрится в зеркало и не видит себя в запотевшем стекле. Тем лучше.

На лестнице он встречает отца, и они едва удостаивают друг друга взглядом.

– Твоя мать и Мари-Кастий отправились за рождественским поленом, – бурчит Марк.

«Уф…» – думает Этьен, присутствия жены он бы сейчас не вынес.

Его брат с женой играют в саду с детьми, Луи и Лолой. «Поль-Эмиль мне чужой, он старше на десять лет, у нас почти нет общих воспоминаний…» Когда Поль-Эмиль покинул родительский дом, Этьену было восемь. Старший брат возвращался в Ла-Комель на каникулах, но общался большую часть времени с друзьями детства и очень рано встретил будущую жену. Сохранилось всего несколько фотографий, на которых братья вместе, в том числе та, на которой трехлетний Этьен сидит на коленях у Поля-Эмиля. Каждый год родители возили его в Сен-Рафаэль, так что старший брат был скорее приятелем, игравшим с ним в пляжный волейбол, а еще образцом для подражания, идеалом, почти совершенством. Он был первым в выпуске, отец гордился своим «талантливым мальчиком», который, между прочим, прятал под матрасом порнографические журнальчики.

Этим утром Этьен вдруг понимает, что не обменялся и четырьмя предложениями со своей невесткой Полин. «Привет, у тебя все хорошо? Дети здоровы? На работе без проблем?» Она на все отвечала утвердительно – так, чтобы других вопросов не последовало. Полин очень красива, сдержанна, умна и родственна. Жаль, что он упустил время и они не успеют узнать друг друга по-настоящему.

Мимо скольких людей каждый из нас проходит в своей жизни?

Этьен прогоняет мрачные мысли, надевает парку.

Валентин уже ждет в машине. Заметив отца, он снимает наушники. Луиза проскальзывает на заднее сиденье прежде, чем Этьен трогается с места.

– Что тебе? – рычит он, глядя на сестру в зеркало.

– Поеду с вами.

– Вы сговорились?! Это ловушка?

– …

– Па, ты знаешь, куда ехать?

– Да, сыночек, знаю.

Он включает радио, и диктор веселым тоном сообщает о начале интернет-распродажи новогодних подарков.

Этьен, как обычно, ничем не озаботился. Все хлопоты взяла на себя Мари-Кастий. Духи Rêve d’Ossian[119] для Луизы – сестра их обожает, а он ненавидит, этот аромат напоминает ему, как пахло в церкви, когда Нина зажигала там свечу. Валентин получит дрон и беспроводную звуковую колонку. Ему самому предназначается уик-энд в Венеции на две персоны. All inclusive, даже любовь, если верить сердечкам на коробке.

Мари-Кастий невероятное существо – уик-энд на два лица, охренеть можно! Этьен представляет, как говорит ей: «Я еду с другой. Пока, веселого уик-энда, до понедельника…» – и она разевает рот от удивления.

«Я жестокая сволочь, – говорит себе Этьен. – Даже в мыслях…»

– О чем думаешь, папа?

– Да так, ни о чем, старина.

Этьен наблюдает за Луизой, сгорая от желания позлить ее. Как в детстве, когда он дразнил сестру, не в силах устоять перед искушением. Он должен отомстить за утреннее вторжение, из-за которого Мари-Кастий слетела с катушек.

– Приятная была ночка? – подкалывает он Луизу.

Она краснеет.

– Я слышал, как ты вернулась. Поздно… Где была? – не унимается он.

Этьену прекрасно известно, что Луиза была с Адриеном. Она не отвечает. Отворачивается, делает вид, что разглядывает пустые тротуары. Меняет тему:

– Валентин, ты уверен, что мы застанем Нину в приюте?

– Да. Я послал ей сообщение. Ты бывал там, пап?

– В детстве. Нина как-то раз нашла пса, и мы с ней и Адриеном отвели его туда.

– Кто такой Адриен?

Луиза холодеет.

– Ответь племяннику, милая, – ехидным тоном предлагает Этьен. – Кто такой Адриен?

– Ну ты и задница! – огрызается она.

– Так кто?

– Друг детства, – говорит Этьен. – И очень близкий друг твоей тетушки.

– Жалкий тупица! – злится Луиза.

– Почему папа называет… Адриена твоим «очень близким другом»?

– Когда-нибудь я все тебе объясню.

– Расскажешь, почему не вышла замуж? Ты ведь такая красивая!

– Спасибо, милый.

В голосе Луизы звенят слезы. Она всегда мечтала стать женой Адриена. И раз за разом отказывала ему.

Они едут мимо пустыря, где когда-то стоял их лицей. Этьен резко тормозит.

– Вот ведь гадство, они его снесли! Стерли с лица земли наш Вьё-Коломбье!

Несколько секунд они сидят молча. Вспоминают тяжелые ранцы, ремни, оттягивающие плечи.

«Напоминает мою любовную биографию, – думает Луиза. – Пустынная, зараженная асбестом земля. Тут даже помидорный куст не вырастет. Я спасаю жизни других людей, но только не моего брата. Что со мной будет без него?» Она украдкой вытирает слезы. Этьен угадал ее мысли. Они встречаются взглядом, и Луизу обжигает его отчаяние. Он сдался. Все кончено. Решил плыть по течению. Этьен уже ушел. Ничто и никто не сумеет его удержать.

Этьен поворачивает ключ в зажигании, включает поворотник и следует указанию красной стрелки «К ПРИЮТУ».

Он паркуется у стены, в нескольких метрах от ограды, и сразу замечает машину Нины и еще два автомобиля, один из которых сдает назад, собираясь уехать. Этьен не обращает внимания на лицо водителя.

Ему было тринадцать или четырнадцать, когда он попал сюда впервые. Столько же лет сейчас Валентину. Нина нашла маленького бретонского спаниеля, оголодавшего, без ошейника, и они всю вторую половину дня ходили по домам, как какие-нибудь торговые представители, и спрашивали:

– Это не ваша собака?

– Нет…

В 21:00 злой, как осенняя муха, Пьер Бо задал им взбучку, а увидев на руках у внучки несчастного песика, совсем разошелся:

– На этот раз все! У нас уже есть Паола и четыре кошки! Тут тебе не Ноев ковчег! Сейчас же отведи его в приют.

– Там уже закрыто, дедуля!

– Знать ничего не хочу!

Нина обратила печальный взгляд на друзей:

– Я никогда не смогу отправить его…

Этьен принес найденыша домой и был встречен воплями родителей:

– Это что еще такое?!

– Собака. Прибилась на улице. Завтра будет в приюте.

– А до завтра?! Что ты намерен с ним делать сегодня? Выставь его вон, он найдет дорогу домой.

– Ага, как же, это вам не слюнявый мультфильм!

Вмешалась Луиза и помогла Этьену выиграть битву. Но не войну… Они нашли в подвале старое одеяло и соорудили из него подстилку, потом накормили песика. Луиза спала рядом с ним на диване, а утром он обгадил всю гостиную. Мари-Лор чуть удар не хватил, а красный от злости Марк в который уже раз походя оскорбил сына:

– Какое же ты все-таки неразумное существо!

– Да ладно, пап, это всего лишь собачье дерьмо, – ответил Этьен.

Он обожал препираться с отцом в присутствии матери, потому что она всегда брала его сторону.

В тот день Адриен зашел за ним в 9 утра, и они пешком отправились в приют. Чужая собака бежала следом, весело крутя хвостом. Сотрудница приняла их неласково, забрала нового постояльца, что-то пробормотала и исчезла за дверью. Они почувствовали себя предателями, на душе было тяжело, но оба стеснялись и изо всех сил сдерживали слезы. Каждый вернулся домой, чтобы погоревать без свидетелей.

Луиза долго умоляла родителей усыновить спаниеля, но они были непреклонны. Этьен по секрету от всех дважды звонил в приют в надежде услышать радостное известие, но с ним оба раза не пожелали общаться.

Зачем он приехал сегодня утром? Почему уступил просьбе сына?

По двум причинам: чтобы доставить удовольствие Валентину и обнять Нину на прощание. Последний раз.

Суббота, 1 июля 1995

Многочисленные гости, в основном члены клана Дамамм и самые близкие их друзья, медленно покидали мэрию. Со стороны невесты присутствовали Больё, Адриен и Жозефина. Главные люди в жизни Нины. Она по очереди обняла мать Адриена и мать Этьена и назвала их про себя «своими матерями на замену». Мэр в конце торжественной речи поздравил родителей новобрачных, и молодая в этот момент думала не о Марион.

Мари-Лор и Жозефина ездили с ней в Дижон выбирать свадебный наряд: платье как у балетной примы, цвета слоновой кости, верх из атласа и кружев и тюлевая юбка-колокольчик до середины икры плюс туфли на завязочках, букет бледно-розовых шелковых роз и тонкий, украшенный жемчужинами обруч. Выглядела Нина роскошно и притягивала к себе взгляды всех присутствующих, как самая яркая звезда небосвода. Нина очень молода и напоминает дебютантку на своем первом балу, а Эмманюэль в светло-сером костюме от Диора выглядит элегантным, как английский лорд. Жители Ла-Комели никогда не видели на ступенях ратуши пары прекраснее.

Свидетели Нины Этьен и Адриен поставили свои подписи в книге регистрации браков, и обоим показалось, что они утвердили смертный приговор подруге – натужно улыбаясь, под вспышки фотоаппаратов. «На меня, смотрите на меня, молодые люди, вот так, поднимите головы… Да, вот так, жизнерадостнее!»

Два дня назад они устроили похороны девичества Нины, что не понравилось Эмманюэлю. Он сдержался. Подумал: «Послезавтра она станет моей навсегда…» – и отправился на дружескую пирушку с бывшими соучениками, приехавшими на свадьбу. Маню весь вечер притворялся, что ему ужасно весело, хотя думал только о Нине и сходил с ума от ревности.

По традиции две последние перед церемонией ночи Нина провела в своем доме, а Эмманюэль в своем. Этим вечером, после праздничного ужина, она навсегда поселится в Замке, а ее дом займет Жозефина.

– Уверена, что хочешь бросить нашу квартиру, мама? – спросил Адриен. – Этот брак долго не продержится.

– Какой ты пессимист, сынок…

– Совсем наоборот, мама, я оптимист!

– Нине так будет спокойнее, а если потребуется съехать из владений Пьера Бо, я сниму другое жилье. С тех пор как ты переехал в Париж, я не могу ходить мимо твоей опустевшей комнаты… У меня такое мерзкое чувство, как будто мой сын умер.

– Мама…

– И не спорь! Я должна шевелиться, мне нужна смена обстановки!

Вечером, в 20:30, Этьен с Адриеном заехали за Ниной и неприятно удивились, застав там Эмманюэля, «забежавшего на секундочку, просто так, чтобы поцеловать будущую жену». Они обменялись энергичным рукопожатием, всеми порами источая взаимную враждебность. Жених задал несколько вопросов об учебе в Париже и удалился, бросив на прощание покровительственным тоном:

– Ведите себя хорошо… и не втягивайте в глупые проделки мою любимую!

Этьен сумел сдержаться – в отличие от Адриена, на которого накатило, как в день расправы с Пи.

Нина испытала почти облегчение, когда за Маню закрылась дверь, как будто позволила себе ненадолго вернуться в веселые времена юности. Троица начала с того, что поздоровалась как положено.

Они не виделись с Рождества. Семь месяцев. Целую вечность. А вместе пробудут два дня. Когда Этьен с Адриеном 24 декабря вернулись в Ла-Комель, Эмманюэль преподнес им сюрприз: 26-го увез жену на солнечный остров, чтобы весело отпраздновать Новый год. «Он сделал это намеренно! – бушевал Адриен. – Знал ведь, сволочь, что мы возвращаемся!» Этьен решил «понизить градус» возмущения и заметил: «Это первый сочельник без деда, может, и неплохо, что ее не будет в Ла-Комели…»

Они крепко обнялись, Адриен расплакался у Нины на плече, шепнул:

– Сурово в Париже… Плохо без тебя…

Этьен молча смотрел на друзей.

Дом был отремонтирован и заново обставлен, и они едва узнавали жилище старого почтальона. Пластиковые окна придали ему вид вполне миленького буржуазного коттеджа.

– Он правда выкупил его для тебя? – спросил Адриен.

– На правах совместной собственности.

– То есть дом тебе не принадлежит?

– Я владею тем, чем владеет он.

Адриен переглянулся с другом, и Этьен бросил небрежным тоном:

– Но вряд ли всем, птичка моя… Ладно, забудь, начинаем отпевание.

– Куда вы меня тащите?

Они завязали ей глаза черным шарфом. Довели до машины и устроили на пассажирском сиденье. Адриен сел сзади. Ехали не больше пяти минут, но Этьен решил напустить туману:

– «Клио» новенькая, бак полон.

– Прекратите интриговать, говорите правду!

– Думаешь, мы завязывали тебе глаза, чтобы признаться по первому требованию?

Этьен выключил двигатель, открыл багажник, загремел чем-то металлическим.

– Хотите кокнуть меня, а тело закопать, да?

– Угу… – зловещим тоном прошипел Этьен.

– Сердитесь? Обиделись?

Друзья снова переглянулись, и Адриен ответил:

– Нет. Я сам виноват, не сумел увезти тебя силой.

– Я счастлива, – огорченно-извиняющимся тоном произнесла Нина.

Они взяли ее за руки, Этьен за левую, Адриен за правую, и прошли несколько метров. Этьен разложил металлическую стремянку, Адриен взял Нину за обе руки и помог ей перелезть через решетку. Она почувствовала траву под ногами и запах хлорки.

– Мы в бассейне!

Она сняла повязку. Смеркалось, и муниципальное заведение пустовало. Цвет воды колебался между синим и лиловым и отражал впитавшие жар облака. Они разулись: плиты приятно холодили ступни, воздух ласкал кожу.

– Нам можно быть здесь? – спросила она.

– Конечно нет, в этом-то весь кайф, – ответил Этьен, вытаскивая из рюкзака бутылку «Малибу» и ананасовый сок. – Я принес девчачье пойло.

Он с ловкостью фокусника достал пакет чипсов, пластиковые стаканчики, виски, кока-колу, махровые полотенца, булочки с шоколадом любимой Нининой марки, конфеты и купальник, взятый напрокат у Луизы. Его он протянул Нине со словами:

– Думаю, размер подойдет.

Она победным жестом вскинула вверх руки и воскликнула:

– Вы – лучшие!

– Да тихо ты, услышат, лишнее внимание нам ни к чему.

Три минуты спустя они оказались в большом бассейне, стали нырять, касались дна, замечая время, топили друг друга, Нина обнимала обоих за шеи, и они плыли все вместе, как единое существо.

Время от времени Этьен вылезал, чтобы наполнить стаканы. Тихо играла музыка – он записал на кассету их любимые отрывки, те, что они слушали чаще всего за последние десять лет. Все без исключения, «На ТВ всегда светит солнце» группы a-ha[120], «Обещание, которое ты дал» группы Cock Robin[121], «Глубокий сон»[122] Этьена Дао, «Нуждаюсь в тебе сегодня вечером» группы INXS[123], «Такая, как есть» Милен Фармер[124], «Слова» группы The Christians[125], «Пахнет подростковым духом» Nirvana[126], «Я чувствую тебя» группы Depeche Mode[127], «Шарлотта порой» группы The Cure[128], «Бунтарь Бунтарь»[129] Дэвида Боуи, «День в нашей жизни» группы Indochine[130], «Пусть ритм контролирует ваше тело» группы 2 Unlimites[131], гремучая смесь, напоминавшая их компанию.

Они долго плавали в черной воде, пугали друг друга, как малолетние дураки, Этьен напевал тему из «Челюстей» и кружил вокруг Нины, а она выла и рычала под водой, изображая акулу, один раз прыгнули с пятиметровой вышки, не видя под собой воды.

В четыре утра троица вернулась домой мертвецки пьяная, замерзшая и счастливая. Три идиота все время смеялись и орали песни.

– У меня был лучший девичник на свете… Спасибо вам…

Она вспомнила деда и долго-долго плакала на груди у друзей, потом они приняли обжигающе горячий душ, улеглись на Нинину кровать и принялись читать комиксы. Ребята выкурили косячок. В конце каждой страницы Адриен или Этьен произносил: «Готово…» – и она переходила к следующей.

В пять утра Нина спросила на границе сна:

– Вы когда-нибудь хотели меня?

– Заткнись! – рыкнул Этьен.

– Да ладно, я выхожу замуж, можете все говорить!

– Правда? – язвительно переспросил Адриен. – Ладно, слушай: машина новая, заправлена под завязку, завтра мы увезем тебя очень далеко, а в сентябре отправишься с нами в Париж.

– Но… у меня завтра свадьба.

– Адриен пытается сказать, что ты еще можешь все отменить! – вмешался Этьен.

– А как же мое платье?

– Продадим…

– Но я не могу поступить так с Эмманюэлем.

– Спасайся бегством, Нина, едем с нами! Мы о тебе позаботимся! – взмолился Адриен.

– А что будет с моим домом?

– Не беспокойся, мама туда переедет.

– Я не могу бросить Эмманюэля, я его люблю, он замечательный!

– Жизнь замечательна, а не этот твой… Если любит, подождет.

– Вам не понять… Разве так трудно порадоваться за меня? В кои веки раз? Да вы просто ревнуете!

– Ревнуем? Мы ревнуем? Да класть я хотел на твою жизнь в Замке, слабоумная моя! – взорвался Этьен. – Кто дезертировал? Кто нас бросил? Забыла, что мы собирались жить в Париже втроем?

– Ты тупой придурок!

– Сама ты идиотка!

– Вы что, рехнулись оба?! – вмешался Адриен.

– Она действует мне на нервы! – прошипел Этьен.

– Что-то ты не сильно нервничал, когда нуждался в моей помощи!

– Что за намеки?! А ну-ка объяснись!

– Кто списывал у меня все задания в лицее?

– Ну да, списывал, а ты не брезговала моими денежками!

– Твоими денежками? Что ты лопочешь?

– Забыла поездку в Сен-Рафаэль?

– Ну хватит, успокойтесь! – воззвал к друзьям Адриен.

– Не лезь, молчун! Вечно скрываешь свои мысли!

– Сейчас выскажусь: я думаю, ты не должна выходить замуж.

– Почему? Назови хоть одну вескую причину.

– Ты слишком молодая.

– А ты не понял, что в день смерти деда моя молодость закончилась! И руку помощи мне протянул Маню. Он заботился обо мне… А вы оба укатили в Париж и были очень довольны собой. Не стали себя утруждать. А он стал.

Они замолчали. Успокоились. Взглянули друг другу в глаза. Пожалели, что сцепились. Этьен свернул еще один косячок. Нина спустилась на кухню за виски и стаканами, потом они еще минут пятнадцать сидели и молчали. Небо посветлело, и Адриен сказал:

– Вы должны кое-что знать…

– Наконец-то решился! – бросила Нина. – Ты предпочитаешь мальчишек, так?

– Нет, не так, – вмешался Этьен. – Он предпочитает мою сестру.

Адриен покраснел.

– Я начал писать роман.

Они смотрели, не понимая.

– Писать легче, чем говорить, – добавил Адриен.

– И обо мне напишешь? – обрадовалась Нина.

– Само собой… Я рассказываю о себе, куда же мне без тебя…

– Я тоже стану героем романа? – встревожился Этьен.

– А в чем дело? Разве есть что-то, о чем следует молчать? – спросил Адриен.

Они смерили друг друга взглядом.

– Я что-то пропустила? – удивилась Нина, но ответа не дождалась и продолжила допрос: – Какое имя ты дашь мне в твоем опусе?

– Решай сама.

– Анжелика.

– Ну ты и придумала, – расхохотался Этьен.

– А ты что выберешь? – спросил Адриен.

– Курт. В честь Курта Кобейна.

– Да.

– Нина Бо, вы берете в мужья Эмманюэля Жан-Филиппа Дамамма?

– Беру.

– Теперь вы муж и жена перед Богом и людьми. Можете поцеловаться.

Грянул орган, зазвучал Бах, гости перекрестились и начали поздравлять молодых. Нина взглянула на белое распятие и подумала о дедушке, упокоившемся одиннадцать месяцев назад, и постаралась не впустить в свой мозг ужасную мысль о том, что сейчас хоронят ее. Этьен с Адриеном все-таки заронили в ее душу зерно сомнения, и его необходимо уничтожить прежде, чем оно прорастет. Она не знает, что уже слишком поздно: корчуя корни, крону не обрезают…

16:00, присутствующие выстраиваются для групповой фотографии, потом Дамаммы приглашают на фуршет в садах прихода. Триста человек – почти весь город – примут участие в праздничном ужине.

К Нине подходят незнакомые люди. Говорят одно и то же: «Ты такая красивая…», «Вы очаровательны…», «Вам будут завидовать…». Она всем отвечает коротко: «Спасибо…»

Больё, Адриен и Жозефина держатся вместе. Луиза улыбается и выглядит счастливой, она восхищается Ниной. Мари-Лор пьет шампанское, бокал за бокалом, и весело болтает – как обычно. Адриен думает о чем-то постороннем – как всегда. «О чем он может размышлять? – спрашивает себя Нина. – Адриен и Луиза. Я ничего не замечала. Думаешь, что знаешь все о своих друзьях, а на самом деле не знаешь ни черта!»

– Как поживает мадам Дамамм? – спрашивает Эмманюэль и целует ее в шею.

– Она счастлива… А как дела у моего мужа?

– Он с ума сходит от радости… Люблю тебя.

«Это нереально…» – думает Нина, отступает в сторонку, в тень, и устраивается на стуле. Кто-то протягивает ей бокал шампанского. «Я на собственной свадьбе, – говорит она себе. – Сегодня моя свадьба…» Она снова обводит взглядом собравшихся. Среди них много друзей Эмманюэля, почти все – его ровесники, тридцатилетние мужчины. Их спутницы хороши собой, они высокие, стройные, две беременны, другие держат на руках златокудрых младенцев. Коляски и несколько инвалидных кресел стоят рядом. Время от времени друзья Маню смотрят на Нину и улыбаются ей как… сообщники. Она сорвала крупный куш: Эмманюэль Дамамм разбил немало сердец, а малышка поймала его в свои сети. Это не может не восхищать. Самые близкие удивились, когда Маню сообщил, что женится на Нине. Все случилось слишком быстро, а они ни разу не видели его влюбленным. Главный красавец их банды даже романы заводил скоротечные!

Нина уже несколько минут чувствует себя неважно. Что-то или кто-то причиняет ей дискомфорт. Одно лицо среди других незнакомых лиц. Она сжимает в пальцах ножку бокала, «берет его крупным планом», словно фотоаппаратом, и узнает. Смутное проясняется. Человек у буфета объедается колбасой. На нем плохо сшитый костюм, он разговаривает с женой как ни в чем не бывало! Кто его пригласил? Кто посмел? Как свекор и свекровь могли проявить подобную неделикатность? Нина с трудом поднимается на ватных ногах, ищет глазами Эмманюэля, ей хочется убежать.

«Машина новая, бак полный…» Слова друзей внезапно обретают иной смысл.

Кто-то хватает ее за руку, сжимает, почти слишком сильно. Эмманюэль.

– Все хорошо, любимая?

– Нет… – отвечает Нина. – Он здесь.

– Кто?

– Человек, убивший моего деда.

На секунду Нине кажется, что он не понял смысла произнесенной ею фразы.

– Ах да… – наконец произносит он. – Я пригласил его на бокал вина[132], сотрудникам компании очень льстит участие в наших торжествах.

– Ты его пригласил?

– Да… Прости, надо было сказать.

– Но… он убийца!

– Это был несчастный случай, милая… Бедняга Блонден не преступник… Ну же, улыбнись… Сегодня ты не имеешь права дуться.

Нина онемела. «Бедняга Блонден…»

– Иди поговори со своими свидетелями, кажется, они заскучали.

Нина смотрит на мужа. Ищет что-то в его взгляде, ищет – и не находит. Не видит. Тень картины.

– Ты позвал убийцу, потому что я сделала свидетелями Адриена с Этьеном?

Лицо Эмманюэля мрачнеет. Он закатывает глаза.

– О чем ты?

– Ты был против. Не хотел их. Признайся, они тебе не нравятся, ты ревнуешь к нашей дружбе!

– Ты слишком много выпила. Возьми себя в руки…

После смерти Пьера Бо Блондена отправили на предпенсию. Жандармы не сумели установить, кто кого подрезал, почтальон на велосипеде водителя тяжелого грузовика или тот его! Блонден заявил, что старик появился с улицы Жана Жореса, расположенной слева от площади, но Нина была абсолютно уверена, что дед выехал с улицы Сен-Пьер, находившейся справа от водителя. К несчастью, грузовик тащил тело несколько десятков метров, поэтому жандармы и страховые следователи не установили истину, а свидетелей не было.

Через несколько недель Нина отправилась на обе улицы, чтобы расспросить жителей домов и узнать, бросили им корреспонденцию в почтовые ящики или нет. Все ответили утвердительно. С какой улицы начал в тот день Пьер Бо? Никто теперь этого не узнает, но Нина винит Блондена. Она пыталась поговорить с ним, один раз шла следом по улице, но он сбежал. Тогда она заявилась домой, и мадам Блонден открыла дверь, но заявила, что мужа нет. Нина не сомневалась, что он прячется, но настаивать не стала. Зачем, что бы это изменило? Деда уж точно не вернуло бы. Докажи она вину шофера, у Дамаммов были бы неприятности, а ведь они теперь ее семья.

Несколько часов спустя новобрачные открыли бал вальсом. Нину обучила мать Эмманюэля. Гертруда Дамамм, женщина с прекрасным чувством юмора, объяснила невестке, что считает свое имя нелепым и потому просит называть ее Ге. Но ни в коем случае не Геге, Нина захихикала. И они начали упражняться в большой столовой. Ге – босиком, Нина – в кедах. «И раз, и два, и три… И раз, и два, и три… И раз, и два, и три…» Вот так получилось, что Нина узнавала свою свекровь, в буквальном смысле наступая ей на ноги под музыку в уютном и веселом замкнутом пространстве «танцзала».

В Замке человек никогда не остается наедине с собой. По воскресеньям за столом собираются человек десять как минимум, а вокруг них суетятся слуги. Во время репетиции Нина открыла для себя забавную и доброжелательную женщину, совершенно не похожую на холодную сдержанную гранд-даму, которую увидела при первой – официальной – встрече с родителями Эмманюэля. Ге расспрашивала ее о детстве и о Пьере Бо, потому что хотела понять, ей было по-настоящему интересно. Нина умолчала о том, что Марион с сообщником заявилась в дом вечером после похорон и вынесла все, что считала «своим по праву». Она сказала, что не знала матери. Никогда не видела. Ничего не помнила, а воспитывал ее дед. И очень любил.

Нина всегда аккуратно, даже придирчиво, выбирает слова в разговоре со свекром и свекровью. Непосредственности – бой! Эти люди не принадлежат к ее миру. Они учились в знаменитых лицеях и институтах, а родились «с серебряной ложкой во рту», это странное выражение часто повторял Пьер Бо. Нина побаивается отца Эмманюэля Анри-Жоржа и, встречаясь с ним в доме, ходит по стеночке. Свекор старается проявлять радушие – по мере сил, но он не весельчак, а обращаясь к ней, смотрит высокомерно, как Всевышний с небес. Впрочем, все их разговоры ограничиваются вежливыми банальностями.

Утром Нина надевала подвенечное платье, Мари-Лор и Жозефина восхищенно ахали, повторяли: «Боже, до чего ты хороша!» – тут появилась Ге и воскликнула: «Ух ты, какая красавица моя невестка!» Мари-Лор пошла варить кофе на всех, Ге открыла сумочку и сказала: «По традиции, у невесты обязательно должно быть что-то голубое, что-то новое, что-то старое и что-то одолженное в день свадьбы», – подарила ей кольцо с сапфиром и футляр с браслетом из белого золота, старинное кольцо с бриллиантами головокружительной красоты, а взаймы дала собственное обручальное кольцо.

Нина смотрела на трех обхаживающих ее женщин и пыталась понять, почему мать поступила с ней так, как поступила.

Праздник запланировали в семи километрах от Ла-Комели, в месте, способном принять сто гостей, с кухней, залом приемов, садами, танцполом и прилегающими зданиями, где имелись апартаменты и спальни для пожелавших заночевать. Обстановка роскошная, цветы повсюду. Много веков назад белые розы оплели стены, везде горят свечи. Декорация волшебной сказки.

Всем занимались родители Эмманюэля. Ге попросила молодых составить меню и выбрать музыку. Первая часть бала будет классической, под скрипичный оркестр, а в полночь появится диджей и начнут разливать текилу.

Новобрачные кружатся в вальсе, глаза в глаза, щелкают затворы фотоаппаратов, сверкают вспышки. Нина пьяна. Только Этьен с Адриеном знают то, его другие никогда не увидят. Глаза их подруги блестят не от счастья, а из-за шампанского. К ним присоединяются пары, минут двадцать все танцуют, потом возвращаются за столы. Хмурится только Адриен. Этьен уже успел набраться и теперь пьет только воду, чтобы прояснилась голова: ему предстоит читать речь, которую они сочинили для молодоженов. Вообще-то главным автором был Адриен, но он наотрез отказался выступать на публике и заключил с Этьеном джентльменское соглашение: «Я пишу, ты читаешь».

Распорядитель застолья постучал серебряным ножом по бокалу, призывая к тишине. Этьен поднялся, нервно откашлялся, подавил идиотское желание расхохотаться. Не сейчас.

«До чего же он все-таки хорош, этот болван!» – подумала Нина и глотнула шампанского. Этьен еще и рта не открыл, а она уже разволновалась до невозможности. Эмманюэль крепко сжал ее колено, призывая держать себя в руках.

– Дорогая Нина, мы с Адриеном составили спич в твою честь… ты, само собой, понимаешь, что трудился он… А я смотрел… Когда-то мы вот так же делали домашние задания. Из двух парней лодырь я… И в нашей троице тоже я. Ладно, вернемся к сути дела.

Он с вызовом смотрит на отца и разворачивает страницу, ждавшую своего часа в кармане пиджака.

– Дорогая наша Нина! Мы встретились, когда нам было по десять лет, но воспоминаний о жизни до этого события не сохранилось ни у одного из нас. Ты – начало, Нина, ты – хорошая ученица, подруга, художница, смех, сестра и свет. Не карманного фонарика, но звезды или астероида. Ты – наша единственная и неповторимая, полноводная река, соединяющий два слова дефис. Трое. Мы росли втроем. Принято говорить: «Они едины, как пять пальцев одной руки» – на нашей руке до сего дня их было три, что совершенно нам не мешало. Я – слева, ты – в середине, Адриен – справа. Мы росли в одних и тех же комнатах, топтали одни и те же тротуары, ходили вместе в одни и те же школы, занимались музыкой в одних и тех же подвалах. У нас были общие мечты. Знаешь ли ты, как приветствуют тремя пальцами? Большим, указательным и средним. Это называется клятва верности. Мы всегда будем верны тебе, мы – твои вечные паладины, Нина. Ты по определению большой палец, хотя красавец-муж надел тебе кольцо на безымянный, символ вашей любви, вашего союза. Но вернемся к тебе. Ты в первую очередь художник, Нина. Живая и живущая. Гениальная рисовальщица по призванию и певица в свободное время. Мы возвращаем тебе твой голос, песни останутся в воспоминаниях о детстве и юности, а ты начнешь строить новую жизнь. Без твоего голоса наши композиции рассыплются в прах, но это не так уж и страшно. Публика по нашей группе не заплачет, потому что у нас ее нет. Новогодние представления и музыкальные фестивали только выиграют от нашего отсутствия. Сегодня у нас потеря, зато ты будешь счастлива. Ты никогда ничего не делала как все. Ты всегда опережала нас на целую эпоху. Почему? Ну, это просто: ты – девчонка, мы – парни. У мальчишки на одну жизнь меньше, чем у любой крошки. Зря, что ли, поэт назвал женщину «будущим мужчины»? Дорогая Нина, раньше у тебя было две семьи – наши. Сегодня появилась третья. Снова цифра 3, как напоминание о Святой Троице. Отец, Сын и Святой Дух. Припев твоего существования. У вас с Эмманюэлем будет новая семья. Сегодня он составит твое счастье, ваше общее счастье. Эмманюэль, сегодня вечером мы доверяем тебе нашу сестру. Есть вещи, которые тебе предстоит узнать о ней, с течением лет ты будешь открывать разные стороны натуры жены и не перестанешь радоваться. Вторая натура Нины – улыбка, хорошее настроение. Мы составили для тебя список – далеко не полный, ведь списки исчерпывающими не бывают – из трех рубрик: что Нина любит, чего Нина не любит и, наконец, что нам не нравится в Нине. Нина любит шоколадные хлебцы и черный кофе, собак, кошек, свиней, телят, коров на выпасе, но не в тарелке. Она может разрыдаться над говяжьим жарким по-бургундски, всегда об этом помни, Эмманюэль… Она часто заставляла нас чувствовать себя преступными пожирателями колбасы. Нина обожает аромат ванили – на коже и в еде, ей нравится карибский коктейль «Пина колада» с кокосовым ликером «Малибу», лимонная соль, горчица и помидоры, она обожает шарить по ящикам чужих шкафов, танцевать, плавать, смотреть сериал «Коломбо», обуваться в уродливые кеды, есть яблочный пирог, кремы на десерт, перечный соус, сладкий картофель, сыр, гренки и вишню. Ей противна горечь грейпфрута, она ненавидит очереди, людей с влажными ладонями, лед в стакане и горячие десерты. Не вздумай дарить жене мех, если, конечно, не решишь от нее избавиться. А вот что нам не нравится в Нине: она рисует нас целый день, даже рано утром, не до конца проснувшихся, даже спящих, со вскочившими прыщами и мешками под глазами. Мы позировали ей часами. Нина – ноль в видеоиграх и теннисе, но всегда хочет участвовать, это чистый кошмар! А еще она задает каверзные вопросы. «Почему бананы желтые?», «Откуда берется слюна?», «Почему он на меня не посмотрел?», «Почему слезы соленые?», «Почему людям бывает на все плевать?», «Почему говорят «упасть в обморок», что это такое – обморок?!», «О чем думает дождевой червяк?»… Короче, мы тебя предупредили, Эмманюэль. О Нине всегда говорили, что она совершенно не ориентируется во времени и пространстве, не может выбрать между «да» и «нет». Вранье! У нас имеется неопровержимое доказательство: сейчас она сказала тебе «Да!». Мы желаем вам обоим огромного, как мир, счастья. Дерзайте!

Этьен сел, ему устроили овацию, Нина встала, чтобы расцеловать друзей. Этьен счел нужным повторить: «Я ни при чем, это все он…» Адриен шепнул ей на ухо: «У нас для тебя всегда будет под паром новенькая тачка с полным баком…»

25 декабря 2017

У меня кровь застыла в жилах, когда я узнала его внедорожник с цифрами 69 на номере. Он меня не заметил. Сзади сидела блондинка. Луиза. Она тоже меня не увидела и догадаться не могла, потому что не думала, что я здесь. Сколько у нас было шансов встретиться у приюта в канун Рождества? Я притормозила и смотрела в зеркало, как они вылезают из машины, раздевая их глазами. Мои руки, вцепившиеся в руль, дрожали, а тело словно подвесили в пустоте.

Я сказала Нине, что возьму сестричку для Николя. «Заберешь ее через три недели. – Она сверилась с календарем. – 19 января. Во вторник. Вторник – хороший день для усыновления». Не знаю, почему она так сказала. В памяти не осталось никаких детских воспоминаний о вторниках.

Мне захотелось выйти из машины, дойти следом за ними до приюта, подслушивая разговор.

Этьен был в парке, с капюшоном на голове. Его манера держаться не изменилась. Я сумела разглядеть нос и рот, но не глаза, он почему-то держал голову опущенной. Подросток рядом с Этьеном, его сын, выглядел совершенной копией папаши. У Луизы был озабоченный вид, она выглядела усталой.

Я застряла. Не могла ни уехать, ни выключить двигатель, ни выйти из машины. Мне вдруг представилось, что Этьен сейчас украдет у меня «сестричку» Николя. Что Нина отомстит мне таким образом, отдав кошку 19 января. Что они явились за всеми тремя котятами из помета, чтобы не разлучать их. Я заплакала и рыдала долго, очень долго…

Я подняла голову в тот самый момент, когда они появились на улице в сопровождении той низенькой женщины, которая водила меня на кошачью половину. Она держала на поводке пса, Нина, Этьен, Валентин и Луиза стояли рядом. Все посмотрели в мою сторону, Нина что-то сказала, Этьен повернул голову, и прошла вечность, прежде чем он заметил мою машину. По лицу было ясно, что Этьен колеблется, но в конце концов он все-таки подошел. Один. Я не шевельнулась. Не могла уехать. Я ждала. Сердце возомнило себя тамтамом.

Этьен постучал по стеклу. Сказал: «Полиция, ваши права, пожалуйста…»

Из глубины его глаз на поверхность всплыло наше детство. Как сброшенная рептилией сухая кожа. Взгляд источал смех и отчаяние. Мы не виделись семнадцать лет, четырнадцать из которых даже не разговаривали.

При последней встрече дело чуть не дошло до рукоприкладства. Никого в жизни я не ненавидела сильнее этого человека.

Он стоял рядом, наклонившись ко мне. А бал правило ледяное утро.

Я опустила стекло. Впустила холод и долго смотрела на него. Мы, должно быть, мерились морщинами – львиной на лбу, морщинами марионетки и кисетными, «долиной слез» под глазами[133] и обвисшими веками. Кого мы перецеловали за прошедшие годы? Сколько их было?

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Потому что ты решил перехватить у меня котенка.

Май 1996

Они женаты десять месяцев.

В 7 утра Эмманюэль целует ее в шею, прежде чем уйти на работу. Она мурлычет от удовольствия и тут же снова засыпает. Каждое утро она первый раз открывает глаза около десяти, вновь погружается в сон на пятнадцать минут, потом еще на пять. Мужество, ау! 10:30. Нет сил… Вернемся в забытье. 11:15 – последний предел – придется встать, чтобы выглядеть свежей к возвращению Эмманюэля на ланч. Пусть думает, что она поднялась не позже восьми. Она принимает душ под радио. Ей нравятся голоса дикторов.

Служанка Натали уже на кухне. Снова появился невидимый персонал первых дней замужней жизни. К превеликому отчаянию Нины. Она предпочла бы сама готовить и заниматься домом, но, как только заикнулась об этом, муж резко оборвал ее. Нет! Нине не нравится эта женщина, но она работает на Дамаммов целую вечность, так что протестовать бессмысленно.

Натали готовит всю еду. Эмманюэль приходит около часа, чтобы побыть немного с женой, он говорит, что так время проходит быстрее. Изменить распорядок дня могут только важные совещания или командировки. Так происходит жизнь Нины с сентября.

Через два дня после свадьбы Эмманюэль попросил жену уволиться с работы.

– Ты больше не можешь работать помощницей финансового директора.

– Это нелепо! Мне нравится то, что я делаю.

– Знаю. Но тебе придется найти другие занятия. В будущем году я возглавлю компанию. Жена патрона не может трудиться в офисе в качестве… Да в любом качестве! Тебе больше не нужно зарабатывать на жизнь.

– И чем я займу свое время?

– Будешь заботиться о муже, наводить красоту и тратить наши деньги… Пусть все заботы и печали останутся в прошлом. Занимайся тем, что тебе нравится. Я люблю тебя. Я хочу баловать тебя. Делать твою жизнь чудесной. Ни о чем не печалься.

Нина прикусила ноготь большого пальца и задумалась.

– Тогда я продолжу учебу.

– Зачем?

– Ради знаний. Я могу поступить на заочный.

– Ладно, раз тебе так хочется… Твои желания – приказ для меня, любимая.

Она записалась в «Грету»[134], чтобы дистанционно учиться на графика, купила ноутбук – и продержалась до зимы. Три месяца. Работать дома, мотивировать себя, регулярно выполнять задания, осваивать учебники и пособия на дискетах – все это оказалось ей не по силам. Она подолгу валяется в кровати, наводит красоту, меняет платья и цвет волос, обедает с мужем, смотрит сериалы по телевизору, слушает музыку, читает, ходит по магазинам. Иногда едет в дом Пьера Бо, пьет кофе с Жозефиной, ласкает животных. Паола умерла от старости во сне. Нина кремировала ее и развеяла прах на могиле деда. «Будете отдыхать вместе, как раньше».

Две старые кошки из дома не выходят, спят целый день на кровати. Она могла забрать их с собой, но у Маню аллергия на шерсть животных. Он пообещал справиться, но ничего не гарантировал. «Лекарства не всегда действуют…»

По воскресеньям они обедают в Замке, в огромной столовой, где Ге учила ее вальсировать. Нина больше слушает. Высказывается редко: политика и дела компании мало ее интересуют. Всего один раз, разгоряченная поммаром[135] 1989 года, она возмутилась скандальным решением Ширака о ядерных испытаниях во Французской Полинезии. Семейство удивилось, отреагировало вежливыми улыбками, не поняв причины подобной реакции. Полинезийцы и Большой Барьерный риф так далеко от Бургундии…

После помпезных пиршеств Нина возвращается слегка навеселе и звонит Адриену и Этьену. Таков ритуал. Пока Эмманюэль отдыхает, она говорит с друзьями, слушает их, расспрашивает. Живут трое по-разному: они готовятся к поступлению, она ведет счастливую праздную жизнь.

– Тебе не скучно? – без конца спрашивает Адриен.

– Нет, я пользуюсь…

– Чем?

– Жизнью.

Она обещает, что скоро приедет их навестить вместе с Эмманюэлем, как только позволит его рабочее расписание. Они ведут речь о следующем лете: «Бассейн – фантастический! Вы должны в нем поплавать, будем готовить барбекю и ужинать, сидя на траве». Адриен и Этьен конечно же обещают…

Она больше не рисует. Выходит так, что ее искусство принадлежало прежней жизни, той, где были Пьер Бо, Этьен и Адриен. Однажды утром она нарисовала спящего Эмманюэля, он посмеялся, разглядывая свое лицо на листе художественной бумаги от Canson[136], и сказал:

– Не очень-то я похож на себя… Ты не Ренуар, родная…

В тот момент Нина очень расстроилась, но потом сказала себе: «Это и есть настоящая любовь, когда человек говорит всю правду тому, кем дорожит. Раньше тебя обманывали, уверяли, что ты талантлива…» Она бросила взгляд на портрет и поняла, насколько посредственна эта работа. С тех пор альбомы, угольные карандаши и бумага спят глубоким сном на дне гардероба.

По вечерам Эмманюэль возвращается к семи, они пьют вино, ужинают в ночи и занимаются любовью. Он говорит, что никогда не был так счастлив, что она подарила ему жизнь мечты. Потом Маню засыпает. А Нина до двух часов смотрит телевизор. «Культурный бульон», «Как понедельник», «Это нужно обсудить». Она завороженно слушает гостей Жана-Люка Деларю[137], особенно тех, что приходят в гриме, париках и темных очках.

Ставя подпись в журнале регистрации, Нина согласилась на бесконечные каникулы.

– Мсье Бобен?

– Да.

– Мсье Дезерабль ждет вас.

Адриен так волнуется, что у него перехватывает дыхание и сохнет рот. Он заходит в кабинет, где у каждой стены стоят стеллажи из темноствольной канадской березы, забитые книгами. Он посылал свою рукопись многим издателям, и все отвергли его роман. Все, кроме этого уважаемого Дома, публикующего модных авторов.

Однажды вечером Тереза Лепик сказала, что ему звонили.

– Некто Фабьен Дезерабль, из издательства… забыла название.

– Что он сказал, Тереза? Повторите слово в слово!

– Да ничего особенного, попросил тебя перезвонить.

Адриен возликовал. Такие люди не отказывают автору по телефону, они присылают курьера с письмом. Если, конечно, не решают облаять последними словами, возмущенные его текстом.

Ровно в 20:00 Адриен дрожащей рукой набрал номер. И попал на автоответчик. Он не спал всю ночь, пялился в потолок и воображал картины, одна безумнее другой, а утром доехал привычным маршрутом до института. В полдень он дошел до первой телефонной кабины и снова набрал цифры, нацарапанные рукой Терезы на клочке бумаги. Ответила женщина и без дополнительных разговоров назначила встречу. Он не осмелился задавать вопросы и вскоре оказался перед мужчиной лет сорока пяти. Невысоким, с хитрыми глазами, с низким голосом и лысым, как коленка. Рукопожатие у него оказалось крепкое.

– Садитесь. Чай? Кофе? Воды?

– Спасибо, нет.

– Вы, случайно, не родственник Кристиана Бобена?

Адриен задумался. Он понятия не имеет, кто такой этот Кристиан Бобен. Его отца зовут Сильвен. Может, Кристиан приходится ему кузеном или дядей? Он ведь ничего не знает о семье своего родителя.

– Вряд ли… – в конце концов произносит он с сомнением в голосе.

Фабьен Дезерабль не скрываясь рассматривает визитера, и Адриен чувствует себя дико неловко.

– Ладно, бог с ним, с Кристианом… Поговорим о деле. Ваша книга хороша. Даже очень-очень хороша. Текст глубокий, сильный, увлекательный. Я никогда не читал ничего столь… оригинального. Простите за косноязычие… Я ни в коем случае не хочу показаться нелюбезным.

– …

– Вы покорили всю нашу редколлегию. Почти всю, но это не имеет значения. Текст может кое-кому показаться сбивающим с толку. Вы посылали рукопись в другие издательства? С кем-нибудь встречались? Получили предложения?

– Нет.

– Спасибо за откровенность. Хотите стать членом нашего издательского семейства?

Адриен произнес сдавленное «да», как будто все еще сомневался, хотя сердце готовилось покинуть грудную клетку.

– Название «Мел» превосходно.

– …

– Чем вы заняты в жизни?

– Учусь. Слушаю дополнительный лицейский курс по литературе.

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Раньше что-нибудь писали?

– Нет. Разве что несколько песен. Ничего… высокого.

– Не стану скрывать, что поражен природой вашего текста.

– …

– Пишете следующую вещь? Задумали новый роман?

– Нет.

– Ну так задумайтесь.

– …

– А теперь вопрос, на который вы ответите, если захотите: ваш роман автобиографический или это чистая беллетристика?

Адриен отвечает не сразу.

– Думаю, в каждом романе есть подлинные детали, корни, питаемые реальной жизнью, а в любой автобиографии много вранья.

Фабьен Дезерабль улыбается.

– У вас хорошо получилось. Я подготовлю договор, и мы снова встретимся. Правки будет немного, кое-что придется сократить, но бережно и только с вашего согласия. Я буду вашим редактором, так что работать будем вместе. Добро пожаловать в коллектив.

Фабьен встает, протягивает Адриену руку.

Пять минут спустя он оказывается на улице, совершенно потерянный, ничего не соображающий. Книга произведет на окружающих эффект разорвавшейся бомбы. Она изменит его жизнь. Боже, роман напечатают! Все случилось очень быстро! Адриен не шагает – летит на крыльях хитрюги-гордости. Слова, положенные им на бумагу, пропитаны глубоко личными страданиями и болью, а эти люди – чужие люди! – оценили их по достоинству, поняли. Его признали. Он заново родился. Вышел на авансцену, под свет прожекторов. Мечта сбылась. Нужно позвонить Нине и матери, сообщить им великую новость.

Адриен останавливается как вкопанный. Нет, он никому ничего не расскажет. Кроме Луизы. Не будет ни шампанского, ни танцев с бубнами. Боже упаси!

Адриен забыл предупредить Фабьена Дезерабля, что хочет остаться анонимным автором. Что его фамилия не должна фигурировать на обложке.

Луиза вешает трубку. Адриен сообщил ей великую новость. Она ответила: «Замечательно, но не удивительно…» Знает только она – прочла рукопись до того, как Адриен начал рассылать ее по издательствам, и пообещала держать все в тайне.

– Люблю тебя, – шепнула она на прощание.

– И я тебя.

Она живет в Лионе, учится на первом курсе медицинского. Скучает по троице. По своему идиоту-брату. Нина осталась там, где родилась, Адриену суждено блистать в иных палестинах, она в этом не сомневается.

Всякий раз, возвращаясь в Ла-Комель, Луиза говорит себе: «Нужно повидаться с Ниной…» – а в воскресенье вечером, перед отъездом, думает с досадой: «Ну вот, снова забыла…»

Этьен покидает университетский амфитеатр. Через год они с Артюром попробуют поступить в полицейскую школу, для этого необходим диплом об общем университетском образовании.

Он только что не зачеркивает дни на отрывном календаре. Так ему не терпится стать сыщиком, «оказаться в теме». Юрфак – чистое наказание, по сравнению с ним даже ад кажется приличным местом. Гражданское право, частное право, конституционное право… Кошмар! Ничего, поборемся. Желание стать полицейским превратилось в навязчивую идею. Выдержав конкурс, каким бы трудным тот ни оказался, он поступит в офицерскую школу Канн-Эклюз и через восемнадцать месяцев станет лейтенантом полиции. Восемнадцать месяцев учения, шесть из которых – практика в комиссариатах, участие в обысках, допросах, слежке.

Он сможет сам выбрать место назначения, если будет вкалывать и попадет в число лучших выпускников 1996 года, и в этом ему поможет преподавательница, приват-доцент из Сорбонны, с которой он занимается три раза в неделю.

Сначала Этьен демонстрировал такую тупость, что самому плакать хотелось. Он то и дело вспоминал фразу Нины: «Старайся понять, что списываешь, наступит день, и меня рядом не будет!»

И вот он наступил, этот день. Ее нет рядом. Она жива – где-то там. С кем-то другим.

Париж Этьена не интересует, он выберет Лион. Париж был мечтой, в Париже они собирались заниматься музыкой. Когда-то давно, тысячу лет назад. Лион – хороший компромисс. Море недалеко, горы совсем рядом. И Луиза тут.

Этьен знает, что подходит по физическим кондициям, кроме того, он отлично стреляет. Почти не курит, а если на вечеринке кто-то достает косячок, отходит к открытому окну или вообще в другую комнату.

В рюкзаке лежит спортивная форма. Три раза в неделю он доезжает по 9-й линии метро до Булонского леса и бегает вокруг озер, слушая через наушники Sonic Youth[138].

Этьен никогда не подходит слишком близко к воде, она наводит на него страх. Молчаливое, отражающее небо зеркало похоже на огромный глаз, тянущий его на берег Лесного озера. Возвращает в тот вечер, когда он ждал Клотильду. С момента исчезновения девушки прошло два года. И ее родители вроде бы собрались выступить на передаче «Исчез из поля зрения». Мать Этьена часто смотрела это шоу, когда он еще жил в Ла-Комели. Он закатывал глаза, как только раздавались первые такты тревожной музыки, сопровождавшей заставку. Гости ведущего обращались с экрана к возможным свидетелям подозрительного исчезновения или нераскрытого убийства, и полиция оказывалась в глупом положении: «Вы не способны выполнить вашу работу? Мы обратимся к средствам массовой информации!»

Придется ли Этьену давать показания? Наверняка, иначе его сразу заподозрят. Бег помогает держать себя в форме, а голове позволяет оставаться пустой и легкой.

Сегодня он выберет маршрут по лесу, на воду даже не посмотрит. Хватит того, что перед глазами стоят лица родителей Кло, умоляющих сограждан о помощи перед камерами TF1. Как только Мари-Лор сообщила сыну: «Тити, мать и отец Клотильды записались к Праделю…» – озера Булонского леса кажутся ему лицами утопленников.

Последний выпуск Этьен смотрел вместе с Адриеном – одному не хватило мужества. Это было в понедельник вечером, хотя обычно они встречаются по субботам или воскресеньям. Этьен сказал другу: «Это важно…» – заказал две пиццы, и они ели их рядом с умолкнувшими синтезаторами. Их не забыли, как и давнюю любовь к музыке, но стали использовать как вешалки и корзинки для карманных вещей.

– Зачем нам это смотреть? – удивился Адриен.

– Журналисты наверняка обратятся и ко мне.

– Ты уверен?

– Мне не отвертеться.

– Почему?

– Да потому, что я ждал Клотильду, а она не пришла.

25 декабря 2017

Этьен берет в ладони чашку, делает глоток, морщится. Говорит после паузы:

– Счастливого Рождества…

Он не снял куртку – только капюшон откинул – и выглядит усталым. Не верится, что я нахожусь в одной с ним комнате. Бывает так, что человек переживает наяву пугающие события, которые неоднократно представлял себе мысленно, и не может зацепиться за реальность, остается вовне.

Нина не спускает глаз с Этьена. В крошечном кабинете ее друг кажется великаном. Он закуривает, не спросив разрешения. Она не возражает. Пытается подобрать нужные слова, как искала бы дорогу, сбившись с пути.

Луиза и Валентин ушли с Симоной смотреть котят. Затея Луизы, она решила оставить нас.

Она почти истаяла, увидев, как я выхожу из машины. И так была бледная, а тут еще такой… сюрпризец… Не ожидала встретиться здесь.

Мы с Этьеном подошли к ним, и я испытала потрясение, увидев лицо его сына. Фантастическое сходство.

Я никого не обняла и не расцеловала.

В молодости Нина должна была прикоснуться к человеку, чтобы вступить с ним в контакт, и потому обнимала тех, с кем встречалась, брала их за руки и гладила по лицу, как скульптор, примеривающийся к модели. Меня это ее свойство восхищало.

Я одна с Этьеном и Ниной, держу руки за спиной, иначе они увидят, как дрожат мои пальцы.

– У тебя найдется что-нибудь покрепче? – спрашивает Этьен. – Кофе ужасно гадкий… Выпьем за Рождество?

– Сейчас одиннадцать утра, – отвечает Нина. – Выпивать в твоем состоянии не лучшая идея.

Он улыбается. Смотрит на меня.

– Луиза настучала?

– О чем? – бесцветным голосом интересуюсь я.

– О том, что я скоро сдохну.

– Конечно, если не начнешь лечиться, – подает реплику Нина, спасая меня от необходимости отвечать.

– Тебя мне только не хватало… Отстаньте… нечего лечить.

– Что собираешься делать?

– Ничего.

– То есть как?

– Завтра вернусь в Лион.

– И?

– И… буду загорать. Хочу увидеть море, прежде чем… Луиза снабдила меня всем необходимым. Больно не будет.

– Куда ты намерен отправиться?

Вопрос задала я, хотя больше всего на свете желала остаться сторонним наблюдателем. Не сдержалась. Так иногда случается. Слово не воробей… А те, что мы годами держим взаперти, всегда вырываются на волю в самый неподходящий момент.

– Пока не знаю… – отвечает Этьен. – В Италию или в Грецию… одно из двух…

Нина и Этьен продолжают разговор, не обращая на меня внимания.

– Ты поставил в известность сына?

– Пока нет. Поставлю, прежде чем уйду со сцены.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро. На следующей неделе. Времени осталось не так много.

– Откуда тебе знать?

– Видела бы ты рожу моей опухоли! – горько шутит он.

– Можно сделать операцию. Согласиться на химию. Говорят, есть очень эффективные современные препараты… – Нина сама не верит своим словам.

– Тебя Луиза подучила?

– Вовсе нет. У меня есть друзья, которые выкарабкались.

– Что за друзья? – вскидывается Этьен.

Нина не отвечает.

– Жозефина, да? – кипятится Этьен. – Думаешь, я не знаю, как она мучилась?!

– Ты даже на похороны не приехал!

Я кричу, чего делать не следовало. Мне хочется бежать со всех ног. Я в прострации. Их спор невыносим. Я вышла из машины ради Луизы и Нины, но уж никак не из любви к Этьену. Пусть отправляется на тот свет. Для меня он давно мертв. Поворачиваюсь к двери, Этьен жестом останавливает меня.

– Я был на могиле Жозефины… на следующий день… Когда все отвалили. Я в тот момент никого не хотел видеть.

6 сентября 1997

Два миллиарда человек сидят перед телевизорами и смотрят, как движется под палящим солнцем траурная процессия. Горе согнуло юных принцев, как птицы – тростник на озере. Еще двое детей потеряли мать.

Ушла из жизни и мать Тереза. Обе женщины теперь стоят у врат святого Петра, держась за руки. Их нежные голоса звучат в унисон. Или у мертвых нет голосов?

«Что хочет нам рассказать этот конец лета?» – думает Адриен.

Где-то сын хоронит мать без моря цветов и людей. Предает земле женщину, которая делала все, что могла. Ее руки были испачканы фломастерами и глиной, она подтирала попки чужим детям, которых забирала утром у родителей, а вечером отдавала. Была поденщицей. Эрзац-обнимательницей, играла с детьми, веселила их, водила хороводы, кормила, укладывала спать, ласкала, раздавала игрушки, читала сказки, готовила к детскому саду. Двадцать лет стажа в детских садах и на продленке. Беленькие, темноволосые, упрямые, послушные. Она «сопровождала» появление первых зубов, постукивая по ним ложечкой, чтобы не болели, оберегала первые шаги и без конца наклонялась, чтобы поднять упавших.

Ровно в одиннадцать Нина, Адриен и Луиза вошли на кладбище Ла-Комели. Луиза – слева, Нина – в центре, Адриен – справа. Луиза впервые заменяла брата, которого задержали в школе полиции, куда он благополучно поступил. Луиза, Нина и Мари-Лор помогли Адриену все организовать. Матери Этьена словно на роду было написано надзирать за погребальными церемониями, когда умирали родители друзей сына.

Нине и Адриену очень тяжело – после похорон Пьера Бо прошло всего три года. Сильвен Бобен, конечно же, все оплатил и приехал на похороны.

Жозефина сгорела за два месяца. Одним несчастным утром врач взял у нее кровь на анализ после того, как она пожаловалась, что стала уставать больше обычного. На следующий день стало известно, что у нее генерализованный рак.

Врачи назначили химиотерапию, но пациентка умерла раньше, чем начали выпадать волосы. Нина была с Жозефиной на всех процедурах в больнице Отёна, сидела в палате до ее последнего вздоха. Адриен проводил с матерью каждый конец недели, ссылаясь на «ужасную занятость».

Правда состояла в том, что Адриен не учился, он всем врал. Его роман «Мел» увидел свет в марте 1997-го, было напечатано пятьсот тысяч экземпляров во Франции, права купили в двадцати странах. Успех был феерический, сюжет завораживал, в том числе потому, что автор пожелал выступить под псевдонимом Саша́ Лоран.

Читатели гадали, женщина это или мужчина, перебирали известные имена, кто-то даже предположил, что писатель давным-давно скончался, а рукопись обнаружили совершенно случайно.

Аванс, выплаченный за вторую книгу, оказался таким, что Адриен покинул дом Терезы в Венсенне и поселился в VI округе, в удобной шестидесятиметровой квартире окнами во двор, совсем рядом с издательством. Он ведет тайную, «контрабандную» жизнь. Называется студентом, чтобы не признаваться близким в авторстве «Мела». Издателю он заливает, что работает над второй книгой, хотя даже сюжет пока не придумал. Идеи отсутствуют как класс. Он каждый день сидит за письменным столом, но на бумагу не положил ни слова. «Мел» стал для него чем-то вроде водослива, теперь обман – его вторая кожа.

Адриен изменился, сам того не заметив, стал увереннее, научился изящным жестом поправлять волосы, оглядывая себя в витринах магазинов. Мозгляк стал красавчиком, вкусив известности. Впрочем, профит извлекает только его банковский счет.

Каждый вечер Адриен выходит в свет со своим издателем Фабьеном Дезераблем, тот представляет его коротко: «Мое молодое дарование…» Тем, кто решает полюбопытствовать насчет названия, он отвечает: «Терпение, друг мой, мы пока на стадии редактуры…»

Адриена и Дезерабля приглашают на все премьеры, и сидят они только в первых рядах. Потом дебютант отправляется в модный клуб, пьет коктейли через соломинку и наблюдает за танцующими.

Он впервые в жизни чувствует, что нравится окружающим, чем, безусловно обязан, новой манере держаться. Вечно краснеющий, умирающий от застенчивости юноша умер и похоронен. Успех окрылил Адриена, он чувствует себя истинным парижанином, Бургундия осталась далеко позади. У него новое прошлое. Детство близ Сен-Жермен-де-Пре. Родители – артисты. Сирота, не знавший ни отца, ни матери. Родился в Буэнос-Айресе. В Нью-Йорке. Выдаваемая версия зависит от собеседника или аудитории. Адриен больше не пользуется общественным транспортом, редко покидает свой квартал, ездит только на такси, не звонит Терезе справиться о здоровье и называет ее «квартирной хозяйкой». Ну и что, она тоже приютила его ради денег.

С Этьеном, поступившим в школу полиции Канн-Эклюз департамента Сена-и-Марна, Адриен больше не видится.

О болезни матери он узнал не от нее самой, а от Нины. Жозефина не хотела беспокоить сына. Решила, что очень быстро победит рак и признается потом.

Однажды вечером позвонила Нина и сказала: «Приезжай, твоя мама плохо себя чувствует. У нее рак…»

У Адриена кровь застыла в жилах.

На следующий день он сел в скоростной поезд, с вокзала отправился прямо в больницу и, войдя в палату, ужаснулся тому, как выглядит Жозефина. Она ужасно исхудала, на лицо легла маска смерти. Адриен воспринял случившееся как наказание свыше: он написал «Мел», никому ничего не сказал, и жизнь отомстила. Молчаливое письменное признание не считается. Нина тоже изменилась: лицо стало одутловатым, она набрала не меньше десяти килограмм, а может, и больше. Адриен даже решил, что она беременна, ему захотелось бежать прочь от прежней жизни и вернуться в прекрасную новую, пусть и придуманную. Нина пошла за кофе, Адриен остался наедине с матерью и решил признаться, сказать: «Прости меня, мама, это я написал «Мел»…» Не хватило смелости.

Жозефина умерла в неведении.

В церкви на заупокойной службе присутствовало несколько соучеников Адриена по лицею и коллег матери по работе. Все остальные остались дома, чтобы следить по телевизору за похоронами леди Дианы. На кладбище пришло еще меньше народу.

Луиза и Нина держат Адриена за руки. Непреклонный, как само правосудие, Сильвен Бобен стоит сзади. Отступи Адриен на шаг, почувствовал бы дыхание родителя.

Потом он попросил девушек увезти его куда-нибудь подальше. Ему хотелось остаться с ними наедине. Нина мысленно поморщилась: Эмманюэль терпеть не может, когда она надолго оставляет дом, но покинуть друга в подобных обстоятельствах невозможно. Пришлось соврать – сказать мужу, что ей придется пойти на поминальный обед.

– Где он состоится? Когда ты освободишься? Хочешь, пойдем вместе?

– Не нужно, я справлюсь, – сказала она, подумав, что предпочитает быть одна, раз Этьен не приехал.

После смерти Жозефины Луиза позвонила брату.

– Похороны в субботу.

– Разве по субботам хоронят?

– Надо думать, да.

– Я не смогу приехать. Комиссар отказался дать мне увольнительную. Настаивать бесполезно.

– Ну хоть позвони Адриену!

– Ладно…

Этьен повесил трубку и вспомнил, какой милой женщиной была Жозефина. Спокойной. Веселой. Курила как мужик. Гладила их по волосам. В ее квартирке они чувствовали себя счастливыми. Как, должно быть, горюет Адриен! Как одиноко Нине, чья молодость оборвалась на взлете. Они с ней умерли в один день, и никто об этом не узнал. Этьен вдруг подумал, что отдал бы все на свете, чтобы вернуться в свою беззаботную юность.

На следующий день, в воскресенье, он купил билет на вокзале в Лионе, вышел из поезда в Ла-Комели и заметил на платформе Адриена с Луизой. Они с потерянным видом сидели у автомата с напитками. Он уезжал в Париж, она в Лион.

Этьен постарался остаться незамеченным, как в то рождественское утро, когда случайно увидел их на выходе из отеля «Вуайяжер».

«Странная парочка. Кажется, что женаты лет сто. Старички в молодых оболочках…» Почему они не живут вместе? Зачем им прятаться?

Этьен шел на кладбище пешком под палящим солнцем, долго искал, но в конце концов нашел могилу Жозефины Симони среди самых свежих. «Надо же, я и не знал, что она Симони…»

Для Этьена она всегда была Жо или мать Адриена.

Он сел на лавочку и заговорил с ней. Поблагодарил за шоколад и печенье. Вспомнил 17 августа 1994 года. Об этом никто не знал, а Жозефина уже не расскажет. Зато она может слушать, и он облегчит совесть.

В вечер похорон Пьера Бо Этьен приехал на Лесное озеро раньше назначенного срока. Он взял с собой соленые крекеры и украденную из родительского бара бутылку виски. Они с Клотильдой не виделись месяц, и Этьен опасался этого свидания. Он мельком видел ее утром на кладбище, потом коротко на поминках, но ни о чем не поговорил, потому что не отходил от Нины.

Этьен назначил свидание Кло, чтобы расстаться с девушкой. Он даже подготовил коротенькую речь: «Я тебя люблю, но через две недели уезжаю в Париж, мы, конечно, встретимся через несколько лет и в конце концов поженимся, но сейчас лучше сделать перерыв, иначе нам обоим будет плохо…» Слово «перерыв» звучало трусливее фразы «Все кончено…», и Этьен выбрал его, желая избежать слез и воплей. Он ненавидел драмы.

Этьен выпил полбутылки и уснул, сказалась усталость последних дней, разбудила его Клотильда, нарядно одетая и накрашенная.

Этьен позволил подруге обнять себя, но не ответил на ласки, она отодвинулась, спросила:

– Ты что, не получил мое письмо?

– Какое письмо?

Кло как-то странно улыбнулась, пожала плечами, и Этьен заметил, что она плохо выглядит, как будто лето состарило ее. Она захотела искупаться, сейчас, немедленно. «Слишком жарко сегодня… И Нининого деда очень жалко… Ужасная история… Она совсем сникла…»

Клотильда была никудышной артисткой. Она ревновала Этьена к Нине, да и ко всей троице тоже, так что он понял истинный смысл сказанного: «Плевать я хотела на Нину Бо!»

Он возненавидел ее. Решил уйти, Клотильда почувствовала перемену и мгновенно перестроилась.

– Давай найдем тихое местечко и… – Она погладила Этьена в правильном месте, и он – конечно же! – возбудился. Плоть слаба. «Ладно, – подумал он. – В последний раз…» В конце концов, этим она его и брала с самого начала.

Они сели на мотоцикл, заехали поглубже в лес и нашли тенистый уголок вдали от нескромных взглядов и берега озера. Другие купальщики отдыхали напротив, на самодеятельном песчаном пляже, где подростки жарили на костре сосиски.

Этьен и Клотильда собирались прыгнуть в воду прямо из высокой, сожженной солнцем травы.

Он разделся. Нырнул в тинистую воду, обернулся и увидел, что Клотильда раздевается, стоя к нему спиной, снимает бандаж, какие носят только старики, берегущие позвоночник. Клотильда повернула голову и снова улыбнулась – так странно, что Этьену стало не по себе. Захотелось смыться, а не заниматься любовью. «Какой же ты идиот, что явился на свидание… Просто дебил какой-то…»

Он поплыл на середину, вода стала чище и прохладнее, хмель выветрился. Клотильда быстро плыла к нему и громко смеялась, а оказавшись рядом, выдохнула: «У меня сюрприз!» – и исчезла. Этьен решил, что сейчас получит порцию ласки под водой, но Кло вынырнула и легла на спину. Он смотрел на округлившийся животик с выступающим пупком и осознавал кошмар ситуации. Она не сделала аборт.

Как это возможно?! Он сам отвозил ее в Отён, ждал в кафе напротив больницы, и через несколько часов она вышла к нему.

– Все в порядке? – спросил он, чувствуя стыд.

– Да, слава богу, все кончено.

Этьен онемел. Клотильда смотрела и улыбалась, почти гордясь шуткой, которую с ним сыграла. Плохой или хорошей? Он закрыл глаза, опустил лицо в воду и поплыл к берегу, чтобы немедленно исчезнуть. Пусть судьба аннулирует это мгновение, как клавиша Delete текст на экране монитора.

Клотильда была великолепной пловчихой и быстро нагнала его безукоризненным кролем. Этьен почувствовал, как две крепкие руки ухватили его за лодыжки, оттолкнул девушку, выбрался на берег и наткнулся взглядом на лежавший рядом с одеждой бандаж.

«Психопатка…» – подумал он.

Клотильда никак не могла выбраться из воды, протянула к нему руку, но он и не подумал помочь, стоял и смотрел ледяным взглядом. Она уцепилась за корень дерева и кое-как справилась сама. Этьена так и подмывало надавить ей на макушку и утопить.

– Не волнуйся, я ни о чем тебя не попрошу. Никто не знает, даже мои родители.

Она достала из сумки пачки денег. Несколько тысяч франков.

– Видишь, у меня полно бабок, я уеду.

– Куда?

– Пока не решила… Ты ведь позвал меня, чтобы бросить, верно?

Он не ответил. Она заплакала, взвизгнула пару раз по-поросячьи, снова заговорила о письме. Ненависть и жалость, вот что чувствовал сейчас Этьен. Он достал из рюкзака бутылку, сделал несколько больших глотков и немножко успокоился, но почувствовал головокружение и осел на траву.

– Проклятие, мне даже нет восемнадцати… Зачем ты так поступила?

– Мне не хватило смелости на аборт.

– Не верю! Ты хотела поймать меня – и поймала, потому что я идиот! Вот только сказочек про смелость не рассказывай, противно!

Клотильда молча одевалась, то и дело всхлипывая, но бандаж привязывать не стала. Этьен свернул косячок, снова глотнул виски. Она села рядом.

– Когда родители узнают, они лопнут от злости… И твои, и мои.

– Я уеду прежде, чем это случится.

– Да куда ты уедешь, дура несчастная?!

Она улыбнулась.

– Я найду выход. Всегда находила и сейчас справлюсь.

– Я не хочу ребенка. Никогда не хотел. И не захочу. Ты украла у меня будущее. Это нечестно и подло.

Он закрыл глаза. Сбывшийся кошмар… Утром – похороны Пьера, теперь эта дура с пузом, хоть плачь! Этьен разревелся бы, но только не перед этой девкой. Его снова повело, пришлось лечь и закрыть глаза. Сухая пахучая трава колола спину, приходилось смахивать с рук и шеи муравьев. Клотильда положила руку ему на живот. Теплую умелую ладонь. Он оттолкнул ее, раз, другой. На десятый уступил. Зачем и против чего бороться? Она устроила ловушку, он попался, с этим уже ничего не поделаешь, так почему бы не получить удовольствие? Клотильда всегда умела подобрать к нему ключик. Этьен облегчился и задремал, убаюканный жарой и алкоголем.

Его разбудил глухой шум. Он открыл глаза, окликнул Клотильду, но она не отозвалась. Было поздно, девушка исчезла вместе с бандажом, не оставив после себя никаких следов. Этьену на миг показалось, что ему приснился кошмар.

Он с трудом поднялся на ноги. Поморщился, ощутив запах тины и гадкий вкус во рту.

Метрах в двухстах или трехстах от него что-то погружалось в воду. Этьен понял, что это не глюк: у него на глазах озеро втягивало в себя машину. Он не попытался нырнуть, не проверил, есть ли внутри кто-нибудь живой. Решил, что наркоторговец топит в озере угнанную тачку, в Ла-Комели всегда было полно подозрительных типов, мелких дилеров и любителей травки. Тем вечером Этьен не связал Клотильду с грудой железа в воде.

Он оседлал мотоцикл, доехал до дома Нины и приказал себе забыть о ребенке. Это проблема Кло, не его.

На следующий день он узнал, что она исчезла.

Нашелся свидетель, видевший ее на вокзале в 22:00. И Этьен солгал: «Клотильда не пришла на свидание…» Так было проще. Он убедил себя, что ничего не случилось. Его ждет Париж. Путь свободен. Он станет сыщиком, вооружится законом и сделает все, чтобы такие вот Клотильды или подобные им воровки, что крадут у мужчин будущее, не подстраивали западню.

25 декабря 2017

– Как ты? – Этьен стоит, прислонясь к ограде собачьего приюта и задает вопрос небрежно, походя, как будто мы случайно столкнулись на улице.

Внутри поднимается лай, это Симона, Луиза и Валентин идут мимо псов на кошачью половину.

– Живу здесь. Купила небольшой дом.

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю! – не успокаивается он.

Не понимаю, к чему клонит этот человек. Хочет услышать признание?

– Возможно, Нина… Я…

В этот самый момент появляется Нина.

– Можем поехать к тебе? – молящим тоном спрашивает она.

– Да.

– Скажу Луизе, чтобы отвезла Валентина. У меня в машине всего два места. Поедем на твоей?

– Да.

Я сразу понимаю, в чем дело: она боится, что Этьен ускользнет, и ждет от меня помощи. Нервничает, но времени не теряет и готова стартовать. Симона появляется в дверях с собачкой на руках, за ней следуют Луиза с Валентином, держась за руки. «Лучше бы вместо Нины с Этьеном ко мне сели они…» – думаю я.

– Отвезу Корицу домой и вернусь ближе к вечеру, – сообщает Нине Симона.

Все ужасно замерзли, кончики носов и уши покраснели. Нина следит, как ее помощница укладывает псинку на заднее сиденье. Усыновление – то же прожектерство. Хочешь спасти животное, составь план и следуй ему. «А я-то, дура, считала, что у Симоны одна перспектива – тот свет!» – мысленно усмехается Нина. Валентин тоже смотрит на волонтерку с завистью.

– Вырасту, обязательно заведу пса! – сообщает он взрослым.

Этьен молча улыбается сыну. Наверное, думает: «Хороший же я папаша, не удосужился осчастливить мальчика собакой!»

– Надеюсь, ты выберешь друга у нас, да? – Нина пытается разрядить обстановку.

– Не уверен… – голос Валентина звучит печально. – Нечестно взять одного и оставить всех остальных.

– Нет проблем, я выберу за тебя… Луиза, мы с Этьеном уезжаем. Отгонишь его машину? – спрашивает Нина.

Этьен не споря протягивает ключи сестре.

– Скажи спасибо, что я умею обращаться с твоим огромным автомобилем, – утешает его Луиза.

Этьен кивает на нас с Ниной.

– Если не вернусь к часу дня, звони в полицию. От этих двоих всего можно ожидать! – мрачно шутит он.

Нина садится сзади, он рядом со мной. Я чувствую запах его одеколона. Он опускает стекло и закуривает.

– Спешу напомнить, что у меня астма…

Этьен выбрасывает сигарету, закрывает окно, откидывается затылком на подголовник и закрывает глаза. Нина обнимает себя за плечи, и он прячет ее руку в своей большой ладони.

Мы подъезжаем, я глушу двигатель, и Этьен спрашивает:

– Здесь ты обитаешь?

– Да.

Внутри нас встречает Николя. Этьен обводит взглядом мой письменный стол с ноутбуком, обследует первый этаж, как потенциальный покупатель или… явившийся с обыском легавый.

– Одна живешь?

– С котом.

– Останешься здесь?

– Да.

– Навсегда?

– Думаю, да… Кто хочет кофе?

Этьен устраивается на диване и кладет Николя себе на колени, чтобы поиграть с ним. Выглядит он плохо, глаза закрываются сами собой, как у обкурившегося нарика или алкаша.

Эспрессо реанимирует его, и он обращается к Нине:

– Зачем ты меня притащила сюда?

– Раз ты сматываешься, мы поедем с тобой.

12 июля 1998

Сегодня вечером состоится финал чемпионата мира по футболу. Адриен с Этьеном приедут в Ла-Комель. Нина толкает тележку по проходам супермаркета и набирает продукты, из которых кухарка Натали приготовит ужин.

Раз в месяц к ним приходят друзья Эмманюэля. Обычно на стол подают куриный тажин с солеными лимонами, его обожает вся компания. Эти десять человек вместе учились в лионском филиале Европейской бизнес-школы. Они ночуют в гостевых комнатах и уезжают на рассвете.

Нине всегда неуютно среди этих обитателей большого города: мужчины излишне деловиты, женщины слишком независимы, – но несколько бокалов шампанского снимают напряжение. Она читает газеты и способна участвовать в общем разговоре, как ученица, вызубрившая домашнее задание. Хорошо, что они не привозят с собой детей, считают, что имеют право на один вечер забыть о родительских обязанностях и поиграть в любовников.

У Эмманюэля появилась навязчивая идея. Он хочет, чтобы Нина родила ему ребенка, пялится на все коляски на улице, взывает к ней: «Ты только посмотри, до чего хорош!» Он следит за ее циклом, занимается с ней любовью утром и вечером и мысленно так сильно надеется преуспеть, что Нина буквально слышит его мысли.

Маню только что не молится, изливаясь в ее лоно, и Нине кажется, что тело больше не принадлежит ей и постепенно исчезает.

Каждые месячные муж Нины воспринимает как оскорбление. Несколько дней он уходит рано и задерживается на работе. Пропускает ланч.

Они женаты три года и ровно двенадцать месяцев пытаются зачать, поэтому в следующем месяце отправятся на прием к специалисту по бесплодию.

Нина боится стать похожей на мать. Ей страшно. Что, если она не полюбит малыша? Захочет бросить его. Ужасные мысли мешают ей забеременеть. Страх заставляет тайно принимать противозачаточные.

Она проходит мимо холодильников с молоком, задерживается у диетических продуктов. Это похудательное, то дренирующее. В чем разница? Чем счастье отличается от радости? Надежда – от желания? Грусть – от меланхолии? Любовь – от привычки? Страх – от отчаяния?

Сегодня вечером к завсегдатаям присоединятся Адриен с Этьеном. Она мысленно повторяет эту фразу, как молитву. Они не виделись с Рождества.

Она не думая кладет в коляску трех фермерских кур, зная, что сама к ним не притронется. Будет делать вид. Заболев идеей отцовства, Эмманюэль попрекает ее вегетарианством.

– Может, у нас не получается из-за твоей анемии…

– Нет у меня никакой анемии.

– Ты не можешь знать наверняка, детка, человеку положено есть мясо.

– Вовсе нет.

– Не нет, а да, такова его природа.

Лимон, лук, чеснок, имбирь, кориандр, белое вино, красное вино, шампанское. Тележка полна.

Нина вспоминает, что прошлая встреча с друзьями мужа приняла странный оборот. Все много выпили, было тепло, они сидели у бассейна, на столе мерцали свечи. После десерта Эмманюэль предложил игру: каждый произносит три фразы, содержащие правду либо ложь, остальные угадывают. Без подсказок.

Он начал и сказал, что: а) был в Сан-Франциско; б) каждое утро изучает свой гороскоп; в) прочел семь томов эпопеи Пруста… Участники резвились вовсю. «Я украл кошелек матери», «Я сегодня не курил травку», «Мне страшно»; «Я счастлива», «У меня стресс», «Накануне одного из отъездов брата я украла его паспорт, чтобы он остался»; «Я обожаю детей», «Я боюсь будущего», «Муж никогда мне не изменял»; «Я полгода не занималась любовью», «Я занималась любовью сегодня утром», «Я нацарапала номер телефона моего бывшего на двери общественного туалета в торговом центре и сделала приписку: «Звони в любое время, у меня свербит!»; «Я проглотил дождевого червяка», «Я слопал муху», «Я съел бабочку»; «Я воровала чужую почту», «Обожаю бараньи потроха под соусом», «Я с ума схожу от Малибу»; «Я уже ходил по углям», «Я выиграл европейский турнир по шахматам 1990 года», «Я ходил на сеанс гипноза, чтобы бросить курить»; «Я застряла в лифте, и мне пришлось помочиться в углу», «Меня должны были назвать Жюльет», «Мой любимый фильм – «Запрещенные игры»; «Я выпивал с Боно[139] и Эджем[140] в баре отеля», «Я танцевал «Макарену» голым на кровати…»

Когда они остались одни, Эмманюэль спросил у Нины, что было правдой, а что нет в ее заявлениях.

Она попробовала увернуться;

– Не скажу, это будет нарушением правил игры.

– Нарушение, как ты изволишь выражаться, – это чтение чужих писем… особенно если ты внучка почтальона.

Нина покраснела.

– Я ждал, что ты скажешь: «Я люблю моего мужа…» или «Я мечтаю завести ребенка от мужа…». А за это можно и в тюрьму угодить.

– За что за «это»? – неприятным тоном спросила Нина. – За то, что не призналась в любви к мужу?

– Ты меня разлюбила?

– Не говори глупости!

– Может, ты не беременеешь, потому что больше меня не любишь…

– Не выдумывай.

– Ты толстеешь на глазах. Влюбленные женщины не полнеют.

Нине стало так обидно, что она зажмурилась, повела себя по-детски, по принципу «не вижу, значит, и слышать не буду». Эмманюэль впервые был так груб с ней. Мысленно Нина общалась со Вселенной и могла бы сказать об этом за столом, во время идиотской игры, затеянной мужем.

О бескрайняя Вселенная, как бы мне хотелось побыть счастливой перед смертью…

Тем вечером Эмманюэль заснул в ней, повторяя: «Я люблю тебя, Нина, как же сильно я тебя люблю, даже слишком сильно!»

По пути к кассам она проходит через книжный отдел. На полках стоят комиксы, кулинарные опусы и беллетристика. В последний раз она купила «Печать ангела» Нэнси Хьюстон и проглотила ее за две ночи. В первый год замужней жизни они с Ге обменивались романами, но родители мужа переехали в Марокко, и в большом доме остался только персонал, поддерживающий порядок. Отъезд свекра и свекрови изолировал Нину от мира, а после смерти Жозефины она совсем осиротела. Спасают только книги. Читая, можно мысленно рисовать героев истории, их не нужно упрашивать попозировать. А еще Нина мысленно обсуждает прочитанное с Этьеном и Адриеном, ведь наяву она разговаривает с друзьями только по воскресеньям. Этьен рассказывает о занятиях в школе полиции, Адриен больше молчит. Предпочитает слушать.

На витрине выставлен роман Саши Лорана «Мел», занимающий первые строчки рейтингов. Она читает текст на четвертой странице обложки:

Кашицей из мела часто замазывают стекла витрин в магазинах, где идет ремонт или перепланировка.

Аннотация скучная, зато суперобложка стильная, можно взять, вдруг понравится.

Нина продолжает двигаться к кассам, повторяя как мантру: «Сегодня вечером приедут Адриен с Этьеном…»

В этот самый момент Адриен ставит точку под своим новым текстом, над которым работал несколько месяцев. С тех пор как похоронил мать. Он возрождает ее с помощью слов.

Романов он больше писать не будет, хотя издателю пока этого не сообщил. Писательство стало частью его жизни, и он пробует себя в драматургии. Написал пьесу «Матери». В пяти актах. О пятерых друзьях. Персонажи рассказывают о своих родительницах и обсуждают чужих.

Первая похожа на Мари-Лор, вторая на Жозефину, у остальных характеры Терезы Лепик, Луизы и Нины. Адриен взял за основу правду жизни, чтобы выписать характеры взбалмошных, жестких, ветреных, безответственных, капризных, любящих, эгоистичных женщин, и создал нечто вроде альбома с образцами материнства.

Он уже придумал мизансцену: пять стоящих рядом домиков, пятеро детишек и их матери живут, любят, ссорятся, сходятся, празднуют, задают вопросы. Действие пьесы растягивается на десять лет, одни уходят, другие остаются, кто-то возвращается, случаются романы и расставания. В пьесе нет мужских персонажей, ни мужей, ни отцов.

Через несколько дней Адриен встречается с директором театра. Они познакомились на ужине, и тот не знает, что общался с Сашей Лораном. Пьесу он издает под своим настоящим именем.

Адриен едет поездом в Ла-Комель. В гости к Нине и ее фатоватому мужу. Ему не по себе, хотя Этьен тоже будет. Пришлось согласиться, хоть и без особого желания. Нина настаивала.

Адриен положил свою прежнюю жизнь в основу пьесы, но все реже вспоминает эту самую жизнь. Париж и анонимность больше ему подходят. Жозефины теперь нет, и, кроме Нины и Луизы, ничто не привязывает его к Ла-Комели.

25 декабря 2017

Этьен ничего не сказал в ответ на Нинину фразу. Николя играет с молнией его парки, быстро устает и находит приют на руках у хозяйки. Этьен обходит мою комнату, изучает видеотеку, диски и винил, находит несколько аудиокассет, на одной выступление группы «Трое», записанное в 1990 году, в коллеже.

– Как это сохранилось? – изумляется он.

– Возьми, если хочешь… Для сына.

– Современные молодые люди не мечтают о собственной группе, они хотят стать знаменитыми ютьюберами.

– Это что еще такое? – изумляется Нина.

– YouTube – множество телеканалов, но в Сети. Люди постят видео, а весь мир смотрит.

– Что они снимают?

– Музыку, юмористов, шмотки, видеоигры, бедная моя провинциалочка.

– Да пошел ты…

– Я собирался, но ты меня похитила прямо у собственного приюта.

– Куда ты намерен отправиться… умирать? – едва слышно спрашивает Нина.

– Пока не решил… Хочу увидеть море… хоть это и не слишком оригинальный вариант конца.

Этьен садится рядом с Ниной, я стою, прислонясь к кухонной двери, в нескольких метрах от них. Можно подумать, они меня пугают.

– Чего молчишь? – спрашивает Этьен.

– Луиза тебе все сказала. Она с ума сходит из-за твоего отказа лечиться.

– А ты собираешься пойти к докторам?

– Убирайся из моего дома, Этьен! – приказываю я, из последних сил сдерживая ярость.

– Прекратите, умоляю вас! – вмешивается Нина.

Я делаю глубокий вдох, другой, третий, чтобы не дать гневу вырваться наружу. Ненавижу себя за то, что он все еще способен завести меня!

– Мы ходим по кругу! – раздраженно бросает Этьен. – Вы не уговорите меня оперироваться, так что отстаньте.

Он вскакивает с дивана.

– Можете отвезти меня домой?

Нина захлебывается слезами, он садится, крепко сжимает чашку с кофе побелевшими пальцами, судорожно сглатывает.

Я подхожу, касаюсь ее плеча, и она меня не отпихивает. У нее не осталось сил, ни физических, ни моральных.

– Зачем ты заманила нас всех в мой дом? Честно говоря, я в растерянности. Что дальше?

– Я хочу, чтобы мы уехали втроем.

Я поворачиваюсь, смотрю на Этьена. Выглядит он просто ужасно.

– Составить тебе компанию? – спрашиваю я.

– Так и быть, только за рулем – я…

1999

Четыре года в браке.

Нине двадцать три, выглядит она на тридцать. Два года Эмманюэль пытается сделать ей ребенка. Она по-прежнему сопротивляется. Принимает гормоны, повышающие фертильность, и ничего не происходит. Протоколы, составленные врачом, действуют на ее организм просто ужасно. Она толстеет. Ее все время тошнит. Лицо стало пастозным. Нина больше не смотрится в зеркало, они с Эмманюэлем сдали штук сто анализов и тестов. Никаких отклонений от нормы. Но они не в порядке. Нет, совсем не в порядке.

Нина больше не звонит раз в неделю Адриену и Этьену. Все изменилось. Отодвинулось. Однажды она нарушила традицию, потому что была не дома. В следующий раз забыла. Или плохо себя чувствовала? Из жизни уходит важная ее часть, отчуждение становится привычкой. В голову все чаще приходит подленькое самооправдание: «Да ладно, подумаешь, мы больше не дети…»

На новом месте человек неизбежно заводит новых друзей. Для Этьена это его коллеги. Адриен общается с актерами, режиссерами и литераторами. Его пьеса «Матери» имеет успех, он написал две новые и продал одну в Théâtre des Abbesses[141]. Премьера состоится в сентябре 2000-го.

Тем утром, узнав голос Адриена в трубке, Нина испугалась. Почему он звонит среди недели?

– У тебя все хорошо? – он начал с привычного вопроса.

– Да. Нормально.

– Почему ты шепчешь?

– Кухарка подслушивает.

– Ты всем нравишься, Нина.

– Раньше нравилась, когда была молодая.

– Ты все так же молода и прекрасна.

– Ладно, перефразирую: все любили маленькую Нину. Зачем ты звонишь? Что-нибудь стряслось?

– Успокойся, у меня все хорошо.

– А у Этьена?

– Аналогично.

– Не мучь меня, Адриен! Сегодня не воскресенье, ты вдруг звонишь… В чем дело?

– Прошлой ночью мне кое-что пришло в голову.

– …

– Я спрятал у Дамаммов сумку.

– Какую сумку?!

– Почтальонскую. Твоего деда.

– …

– Когда случилась… авария, я нашел ее на скамейке и взял. Потом прибежал в офис «Компании Дамамм» и, прежде чем идти к тебе, пристроил находку на стеллаж.

– Почему ты не сказал пять лет назад?

– Забыл. А теперь этот странный сон. Как будто…

– Ну же, говори!

– Я разговаривал с Пьером.

– …

– И он велел рассказать тебе, чтобы ты нашла сумку.

«Дверь чуть меньше размером, чем другие, недалеко от твоего бывшего кабинета. Там было полно коробок, на стене висел постер с каким-то пейзажем. То ли горы, то ли озеро…»

Адриен дал ей очень точные указания, искать долго не пришлось. Она залезла на стол и увидела ее.

Никто не прикасался к сумке Пьера Бо. Она пять лет пылилась на пятом стеллаже слева, храня на себе следы наезда.

Нина дрожит всем телом и обнимает сумку, не смея открыть ее. И как только Адриену удалось запихнуть собственность Почты Франции в это недоступное место?!

Позже она узнает, что он зашвырнул сумку так высоко благодаря энергии отчаяния…

Нина гладит старую кожу. Ее дед погиб, не успев доставить все письма, значит, они должны находиться внутри. Она прячет бесценную находку под пальто и уходит, провожаемая любопытствующим взглядом бывшей коллеги Клодин. Нина наврала, что пришла поискать сумку, которую забыла на стеллаже, когда работала с Ивом-Мари Ле Камю. Клодин не сразу узнала ее и не сумела этого скрыть, но Нине было все равно.

– Нашли, что искали?

Она вздрогнула.

– Да, большое спасибо… Пожалуйста, не проговоритесь Эмманюэлю, я готовлю ему сюрприз.

– Не произнесу ни слова, даже рта не раскрою! Вы были такой красивой парой в день бракосочетания…

Нина чувствует, как внимательно, не стесняясь, разглядывает ее Клодин… Небось думает: «Куда подевался грациозный лебедь?» Смешно, она даже не знает, куда пристроила платье цвета слоновой кости! Оно наверняка потерялось во время одной из перестановок. Маню обожает менять интерьер, покупать, торговаться, двигать мебель. И жечь старье в саду…

– Иисус милосердный, да вы беременны! – восклицает Клодин. Нина бледнеет, опускает глаза, бормочет: «Нет… До свидания…» – и убегает, как воровка. Садится в машину и вихрем уносится со стоянки – из страха встретиться с Эмманюэлем. Фу, как глупо, он же в отъезде!

Раньше Нина с нетерпением ждала возвращения мужа, а теперь внутренне ликует, собирая его в командировку. Отсутствие Маню в доме обещает ей передышку. Нина не работает, но все время чувствует себя усталой.

Она положила сумку на пассажирское сиденье, и теперь ей кажется, что Пьер сидит рядом, весь помятый и плоский, жертва трагического стечения обстоятельств. Марион обчистила дом, забрала все вещи, и у Нины остались только воспоминания. Слава богу, что она хранила в заветной коробке свадебную фотографию деда и бабушки.

В последнее перед смертью время Пьер выезжал на маршрут с двумя сумками: в одной лежала обычная корреспонденция, в другой – заказные письма. Уцелела первая, та, из которой она таскала конверты.

Ее мать тоже была воровкой… Нина не решается открыть сумку, но ни за что не вернет ее на почту и в полицию тоже не понесет.

Допрос ведет комиссар Жиро, Этьен, хоть он и штатный сотрудник, только наблюдает.

Они расследуют банальную карманную кражу, которую совершили две несовершеннолетние девчонки ангельской внешности, такие невинные, что им и без покаяния дали бы отпущение грехов. Действовали они по простой схеме. Одна останавливала на улице прохожего, спрашивала дорогу или время, другая в этот момент шарила по карманам или залезала в сумку жертвы. Забирают деньги, сигареты, кожаные бумажники, часы, а документы выкидывают в помойку. Уже два года все больше лионцев пользуются мобильными телефонами, и в городе возник обширный черный рынок трубок. Комиссар рассчитывает узнать, кому девушки сбывают краденую электронику.

Воровок задержал охранник в дорогом магазине, когда № 2 запустила руку в чужую сумочку от LVMH[142]. Они попытались сбежать, отбивались, вырывались, оправдывались, но их скрутили и доставили полицейским на блюдечке.

Они, конечно, все отрицают, твердят: «Эти, в магазине, ошиблись, нас с кем-то перепутали!»

Между тем обе уже год промышляют вокруг парка Тет д’Ор[143]. Их опознали, в том числе по составленным фотороботам. Эмили Рав и Сабрина Берже.

Эмили, судя по всему, мозг преступного дуэта. Дерзкая девка улыбается в ответ на вопросы комиссара и нагло пялится на Этьена. Сабрина ведет себя сдержанно, сидит молча, с опущенными глазами, как будто надеется остаться в стороне.

Задержанным нет восемнадцати, поэтому их представляет адвокат. По совести говоря, Эмили и Сабрина ничуть не похожи на тех мелких негодяев, с которыми обычно имеют дело сыщики. Две богатенькие мерзавки играют в Арсена Люпена, а держатся как эскортные шлюхи.

Скоро появятся их родители.

Этьен слышал много отмазок за время своей службы в полиции: «Это не я, мсье, я ничего не сделал. Виноваты голоса у меня в голове. У меня сил нет им сопротивляться. Я не нарочно. Вы приняли меня не за того. Это мой близнец, мы с ним на одно лицо.

– Нет у тебя никакого брата.

– Есть, мсье, клянусь всеми святыми, мы с кузеном, он моя точная копия, любим друг друга как родные братья, я напился и отключился, провалы в памяти совсем замучили. Я лунатик…»

А еще – неизменное: «Клянусь, это не повторится!» Сколько раз Этьен слышал пустые обещания…

– Я готова все рассказать, – вдруг заявляет Эмили. – Но только ему и наедине.

Она указывает пальцем на Этьена. Он огрызается:

– Не тебе ставить условия! Ты не в том положении.

– Насчет… положения у меня есть одна мыслишка! – скалится девчонка.

– Подрасти сначала…

– Не дразнитесь. Увидим, когда дойдет до дела.

– Ну все, хватит, мы тут не в игрушки играем! – Комиссар Жиро раздраженно хлопает ладонью по столу. – Вам светит реальный срок, дамы!

– Мы несовершеннолетние, нам нечего бояться! – Эмили закатывает глаза, демонстрируя презрение к «легавым».

– Очень даже есть чего, крошка! – язвительно бросает Этьен. – Мы уже сажали таких, как ты, и вполне успешно… Обычно девиц вроде вас держат отдельно от взрослых, но камеры-то рядом, так что никто не застрахован, уж ты мне поверь… На твоем месте я бы начал сотрудничать… если, конечно, ты не ищешь острых ощущений с зэчками. Уж они научат тебя жизни!

– Прошу вас держаться в рамках, инспектор! – вмешивается адвокат.

Этьен не отвечает, он не отрываясь смотрит на девиц, переводит взгляд с одной на другую. Жиро не вмешивается. Он доверяет молодому сотруднику, тот раскалывал самых злонравных уголовников, а уж с малолетками точно справится. В натуре Этьена присутствует жестокость. Он никогда не выходит из себя, но на подозреваемых смотрит ледяным взглядом серо-голубых глаз, так что те ежатся.

– Кому сдаете краденые телефоны? – спрашивает он.

Эмили больше не улыбается, но и глаз не прячет, смотрит с вызовом.

– Отец ни за что не допустит, чтобы я села… – наконец цедит она сквозь зубы.

– Твой отец, твой отец… Решать будет судья ювенального суда… Та еще ведьма… Ей точно не понравится твоя ухмылка… Мэтр, объясните клиенткам, как серьезно они рискуют. Сотни свидетелей видели их «за работой» и готовы к опознанию. Эмили и Сабрина развлекаются кражами много месяцев, и мы начнем с обыска, а потом предъявим их жертвам… Улавливаете намек? Им не выпутаться, если не сдадут барыгу…

Час спустя допрос завершился. Успешно. Протокол, как обычно, напечатает коллега Этьена, такой у них уговор. Она избавляет его от ненавистной административной части работы, он в ответ берет на себя общение с осведомителями. Удобно и взаимовыгодно.

Этьен обожает обыски и слежку, хотя протоколы теперь оформляют на компьютере. Его тянет на улицу. Он хочет таскаться по барам, задавать вопросы, наблюдать, устраивать засады.

Он сидит на диване, пьет пиво и слушает «Где же мой разум?»[144] – свою любимую песню американской альтернативной рок-группы Pixies. Этьен думает о Нине, об их былых музыкальных мечтах. Просто о мечтах.

Он открывает следующую банку. В голову почему-то приходит неприятная мысль. С некоторых пор он стал жестче с подозреваемыми. Соплячки вроде Эмили и Сабрины попадаются редко, но до чего же приятно загонять таких в угол! Причина ясна как день, он видит в них Клотильду и снова и снова мстит ей, хотя прошло уже пять лет.

Этьен не забыл, как тонула машина в Лесном озере. Она реально существовала или привиделась ему? Кому могла принадлежать тачка? Сидел кто-нибудь внутри? Кто столкнул ее в воду? Она? У Клотильды не было ни водительских прав, ни автомобиля. Видел ли он в тот день человека за рулем? Возможно, всего лишь тень. Почему он не сказал лакомельским жандармам, что они с Клотильдой плавали в озере? Что заснул на берегу рядом с ней – из-за выпитого виски, усталости и тоски после похорон Пьера Бо?

Почему умолчал о тонущей машине и округлившемся животике Кло?

25 декабря 2017

Адриен залил полный бак и сел на скамью рядом с урной-пепельницей. Вдалеке ветер играет с пустыми качелями. Адриен курит, закутавшись в толстое одеяло, воздух ледяной, но он не мерзнет. Пачка сигарет была украдена утром из сумочки Луизы, Адриен забыл о ней, а теперь нашел в кармане своего пальто вместе с зажигалкой леденцового розового цвета. Давненько он не чувствовал во рту вкус табака, мерзкий, но бодрящий.

Адриен думает об Этьене. О его раке. О рыщущей вокруг смерти. Нельзя быть готовым к потере друзей. Даже бывших.

Адриен вспоминает.

Январь 1997-го. Они с Этьеном приехали в столицу чуть больше года назад. Теперь сам он в Венсенне, а Этьен в Насьон, пока не поступит в школу полиции Канны-Эклюз. Он второй раз в жизни позвал его на помощь.

– Не могу смотреть один. Приезжай. Составь мне компанию. Они будут рассказывать о деле Клотильды Марэ.

Странно, что Этьен произнес вслух не только имя, но и фамилию, как будто хотел отстраниться.

Речь шла о реалити-шоу «Пропал из виду», которое канал TF1 собирался транслировать в прайм-тайм.

– Родители Клотильды попросили тебя дать показания?

– Нет, – отвечает Этьен тоненьким голоском ребенка, застигнутого на месте преступления с банкой джема в руках.

Адриен приехал в 19:00. Этьен заказал две пиццы, их самые любимые: для друга – «Королевскую», для себя – «Кальцоне» – и вылил на них ведро острой масляной заправки. Нервы нервами, но аппетит никуда не делся. Адриен не помнит дня, чтобы Этьен не выглядел голодным. Он по-настоящему потрясен тем, что Этьен позвонил. Выходит, он считает его другом… Даже в отсутствие Нины. Этьен рассчитывает на него.

Почему он сомневается? Всегда сомневался…

Этьен открыл бутылку розового вина, включил телевизор без звука, и они смотрели репортажи про Ясира Арафата и Билла Клинтона, болтая обо всем и ни о чем.

Адриен уже закончил «Мел», но говорить об этом не захотел, а Этьен не спросил, как продвигается работа над книгой, о которой он узнал во время ночного девичника Нины.

Ток-шоу началось.

Этьен сделал громче и закурил. Взгляд у него был лихорадочный, и Адриен заразился его страхом и возбуждением.

На заглавных титрах звучала тревожная музыка. Было нечто нездоровое в присвоении чужих несчастий ради того, чтобы превратить их в сюжет для телепередачи.

Родители Клотильды сидели на диване в свете юпитеров – в точности как Адриен с Этьеном, только без бокалов розового в руках.

Они выглядели смирившимися, эти потерпевшие кораблекрушение мужчина и женщина. Снедаемый тревогой отец разрывался между сдержанностью и неловкостью, но был настроен решительно. «Это наш последний шанс…» – шептал он жене.

На экране появились фотографии Клотильды.

Сначала супругам Марэ задавали вопросы о дочери. «Какой она была? Скрытной или общительной?», «Она выглядела как-то иначе перед исчезновением? Ее поведение изменилось? Она стала раздражительной?», «Клотильде случалось исчезать на несколько дней, никому ничего не сказав? Свидетель заявил, что видел ее на вокзале около десяти вечера. Куда она могла направиться?», «Еще один важный момент: почему, как вам кажется, она опустошила свой счет?».

Потом Жак Прадель обратился к зрителям, глядя в камеру:

– Вы можете владеть крайне важной информацией, благодаря вашей помощи может быть решена загадка исчезновения человека. Если что-нибудь вспомните, даже самую малость, немедленно звоните нам, а если вдруг сама Клотильда смотрит сейчас эту передачу и захочет поговорить с родителями, она может набрать номер, который сейчас появится в нижней части экрана. Мы гарантируем вашу анонимность.

Следом пошел сюжет.

«Ла-Комель, обычный маленький городок в департаменте Сона-и-Луара. Здесь, в сердце мирной Бургундии, жила исчезнувшая 17 августа 1994 года восемнадцатилетняя Клотильда Марэ. Два с половиной года родители не имеют от нее известий. Она ни разу не подала ни малейшего признака жизни».

Оператор снял улицы Ла-Комели, потом дом Марэ и комнату Клотильды. Увидев кукол, сидящих на пэтчворковом покрывале, Этьен ринулся в сортир, и его вырвало. Пиццей.

Адриен не знал, что делать. Не нашел слов. Вернувшийся Этьен буркнул:

– Я слишком впечатлительный для будущего сыщика, нужно очерстветь.

– Выключить телевизор?

Этьен обхватил голову руками.

– Нет… Оставь… Дьявольщина, что она натворила?

– Кто?

– Клотильда…

«Как я могу быть таким кретином? – подумал Адриен. – Задал самый неподходящий вопрос на свете…»

Клотильда никогда не нравилась Адриену. Они сталкивались только в коридорах лицея или на днях рождения и едва обменивались парой фраз. Клотильда считала его вульгарным типом, он ее – выпендрежницей и снобкой. Она слишком громко говорила и смеялась. Смотрела недобро, вечно поджимала губы. Была лишена мягкости, красоты и ума – в отличие от Нины или Луизы.

Вообще-то Адриен плевать хотел на то, что приключилось с Клотильдой. Она исчезла, чтобы заставить говорить о себе, и в один совсем не прекрасный день появится в родном городе под руку с принцем или со знаменитым гуру. А может, найдется в коммуне хиппи. Адриен никогда не верил, что с подружкой Этьена случилось что-то серьезное. Какая-то драма. Небось сидит сейчас у телевизора и ликует…

Его удручало состояние Этьена. Он действительно так сильно дорожил этой девушкой?

И тут ведущий нарушил гладкое течение передачи, объявив, что свидетель сообщил им на условиях анонимности, что вечером 17 августа 1994 года Клотильда «была со своим тогдашним дружком». Это утверждение придется проверить, поскольку оно противоречит показаниям женщины, заявившей, что видела Клотильду Марэ на вокзале, когда та ждала поезда.

Что за «дружка» вытащил из шляпы ведущий?

Мать Клотильды сочла нужным вмешаться: «Этот молодой человек тем вечером ждал мою дочь у озера, но она не пришла». Посыпались вопросы: «Почему она не пришла?», «Встретила кого-нибудь по дороге?», «Оказалась не в том месте не в то время?», «Как же так, первая свидетельница не сомневалась, что девушка была на платформе одна!».

Рыдания. Потоки слез.

Адриен перестал слушать, ничего не видел, у него дрожали руки. Этьен «потек», услышав фразу про «дружка». У Адриена появилась сначала тень сомнения, потом уверенность.

Его друг тем вечером виделся с Клотильдой. Случилось что-то непоправимое, иначе он бы так не испугался. Да у него лицо исказилось от ужаса, как при встрече с привидением!

– Что ты сделал, Этьен?

– Ничего! Я ничего не сделал. Клянусь тебе.

– Но… вы встретились?

– Да.

Они долго молчали, глядя друг другу в глаза.

– Вы поспорили?

– Мы купались, потом потискались. Я уснул. А потом… все.

– Как это все?

– Я проснулся, а ее нет.

– Ты сейчас врешь мне?

– Нет!

– Ты причинил ей боль?

– Нет! Клянусь тебе!

– Произошел несчастный случай?

– Нет!

– Но… это чистый кошмар.

– Да… Тогда я подумал, что Кло смылась… неизвестно куда. Но она исчезла с концами.

– Кто видел Клотильду на вокзале?

– Не знаю.

– В котором часу Клотильда появилась на озере?

– Не знаю… У меня не было часов. Между восемью и девятью.

– Вас кто-нибудь видел?

– Вряд ли.

– Ты кому-нибудь рассказал? Нина знает?

– Никто не знает. Кроме тебя. Я бы не признался даже под пыткой!

– Почему?

– Почему что?

– Почему ты молчал?

– Потому что не хочу доживать свой век в тюрьме.

– С чего бы тебе попадать в тюрьму?

– Я идеальный подозреваемый… Дружок всегда идеальный подозреваемый… особенно если учесть, что…

– Что?

– Ничего.

– Не морочь мне голову, Этьен, говори правду! – воскликнул Адриен и вдруг до смерти испугался. В чем признается Этьен?

Впервые за все время их дружбы Адриен был сильнее, а Этьен уязвимее.

– Она ждала ребенка.

1999

Нина возвращается домой. Никого. Слава богу… Кухарка – так она про себя называет Натали – отправилась за покупками.

Эмманюэль вернется только через два дня.

Она кладет почтальонскую сумку на кухонный стол, и ей кажется, что в этот мертвый дом попало бесценное сокровище.

Сначала Нину потрясало, что кто-то другой наводит порядок, гладит белье, складывает его в комод, готовит и подает на стол вкуснейшую еду, но у подобной роскошной жизни имелась оборотная сторона: отсутствие личного пространства. Кухарка входит без стука в любую комнату. Сколько раз Нина пугалась, оказавшись нос к носу с Натали? Она с трудом выносит ее присутствие, иногда желает ей смерти – о, только мысленно, Натали пора на пенсию, но Нина понимает, что она до смертного часа будет цепляться за Эмманюэля Дамамма.

Натали наверняка поручено следить за ней в отсутствие мужа. «Я рассчитываю на вас, я доверяю вам Нину, ведь она так молода и неопытна…» Молода или безрассудна? Интересно, как Маню ее охарактеризовал?

Нина попыталась было настоять на том, чтобы Натали стучалась, прежде чем войти, но Эмманюэль и слушать не захотел, сказал с улыбкой: «Она – часть мебели, она вернейший человек, жемчужина… Нам очень повезло с Натали, так что перестань капризничать, не веди себя как избалованный ребенок!»

Нина представляет, во что превратилась бы ее жизнь, роди она ребенка. Кухарка приклеилась бы к ней намертво. Нет, ни за что! Заиметь малыша от Эмманюэля – значит обречь себя на пожизненное заключение. В душе Нины живет слабая надежда на бегство. Она хочет не уйти, а именно сбежать, скрыться. Мысль об этом пугает ее, но не уходит. Это как мечта о райском острове, сегодня он недостижим, путешествие неосуществимо, но кто знает… Возможно, однажды…

Держаться Нине помогает вино. По вечерам она выпивает не меньше трех бокалов. Понимает, что разрушает себя, но другого способа не видит. Алкоголь делает невыносимое терпимым, помогает мириться с неизбежным возвращением Эмманюэля. Первый бокал – в 17:00. Второй – в 18:00. Третий – через полчаса. Когда муж открывает дверь, его встречает улыбающаяся жена с леденцом за щекой.

Они ужинают, весело беседуют, Нина продолжает улыбаться. Нужно внушить мужу, что у них все хорошо, что жизнь прекрасна – благодаря ему. Потом они вместе поднимаются в спальню, она принимает таблетки, стимулирующие овуляцию, он следит, как она это делает, и идет чистить зубы. Услышав жужжание электрической щетки, Нина принимает противозачаточное. Врач выписывает ей рецепт каждый триместр, а блистеры она сразу уничтожает. Этот доктор работает на окраине Ла-Комели и никогда не задает вопросов. За визиты Нина платит наличными и, купив в аптеке лекарства, сразу пересыпает таблетки в мешочек с гомеопатией, аспирином и бальзамом для губ.

Гремучая смесь из гормонов и спиртного меняет ее облик. Она сражается, уничтожая свое тело, но все-таки сражается.

Нина никому не может рассказать о своей беде. У нее не осталось друзей. Этьен с Адриеном уехали в Париж, Луиза – в Лион, Жозефина умерла. Мари-Лор и Марк Больё целый день на работе, а свекор со свекровью стали редко приезжать из Марокко с тех пор, как их сын возглавил компанию. Ге каждую неделю звонит невестке, они ведут «разговор ни о чем», рассказывают, кто что прочел. Общаются вежливо, тепло, но отстраненно. Как сказать матери, что ее сын слегка чокнулся, что он жуткий собственник и жене впору удавиться?

Раз в месяц на уик-энд приезжают из Лиона друзья… Эмманюэля. Не ее. Они приятные люди и всегда очень милы с ней, но Нина не скучает по ним, когда все отправляются по домам. Не то что по Этьену и Адриену…

Она поглаживает сумку деда. Открывает ее – не без труда из-за распухших пальцев. Как можно было так низко пасть? Соглашаться на лекарство, которое ни от чего не лечит, разве что от пустоты их брака?

Конверты слегка пожелтели, пока лежали забытые на стеллаже. Больше ста писем и открыток. Все проштемпелеваны 11 августа 1994 года. Накануне несчастья.

Пять лет спали в сумке слова и фразы, которые люди писали друзьям и родным, уехав в отпуск. Она обязана доставить их, одно за другим. Получится небывалое дело: почта дойдет до адресатов с задержкой в пять лет.

Нужно немедленно спрятать сумку, чтобы на нее не наткнулись ни муж, ни кухарка, но куда? В свой гардероб, за вешалки с одеждой? Нет. Слишком опасно. Единственное место, где она может закрыться на ключ, это ее собственная ванная. В этом убежище она читает, лежа в ароматной пене. В конце концов Нина раскладывает конверты по трем большим махровым полотенцам и кладет их в самый низ стопки, лежащей на этажерке под раковиной. Вот так, а счета можно выбросить, они теперь никому не нужны. Сумку Нина запирает в багажнике, чувствуя себя при этом как рецидивист, вышедший по УДО.

Интересно, сегодня дед разрешил бы ей прочесть чужие устаревшие письма? Или это табу? Пусть лежат в ванной. Как бы получить от него знак? По какой книге погадать?

Звонит телефон. Снова Адриен. Странно, они разговаривают все реже, она даже звук его голоса стала забывать.

– Ты ее нашла? – Голос Адриена дрожит от нетерпения.

– Да.

– Никто к ней не прикасался?

– Нет.

– Невероятно!

– …

– Куда ты ее положила?

– В багажник моей машины.

– Корреспонденция внутри?

– Да, и много.

– Будешь читать письма?

– Не знаю. Я уже не ребенок. И это воровство.

– Нет, ты их не воруешь, а всего лишь одалживаешь.

– …

– Как анекдот с бородой, который рано или поздно возвращается к тому, кто первым его рассказал.

– Раньше ты говорил по-другому.

– Что было раньше, осталось в прошлом. Считай, что это тебе подарок от Пьера, иначе мне не приснился бы вещий сон.

– Ты правда так думаешь?

– Да.

– Если я все-таки приеду в Париж, ты мне поможешь?

– Почему ты спрашиваешь? Твой брак трещит по швам?

«Какой у него довольный тон! Друг называется… Хорошо хоть не произнес сакраментальное: Я же тебе говорил…»

– Я спросила просто так…

Адриен не отвечает, и Нине приходится прервать неловкое молчание:

– Скоро 2000-й, а мы теряем друг друга…

– Кончай переживать по пустякам и не говори глупостей, – почти раздраженно отвечает он.

– Это не пустяки. Думаешь, мы увидимся на Новый год?

– Пока не знаю… Ладно, я должен вернуться, меня ждут.

– Ладно так ладно, но поклянись, что мы вместе встретим новый, 2000 год.

– Клянусь, Нина.

– Без дураков?

– Без.

– Обнимаю тебя.

– Целую…

Она возвращается в ванную, запирает дверь. Пускает воду, разворачивает одно из трех махровых «хранилищ тайн» – и конверты разлетаются по полу. Она поднимает один, наугад, отпаривает у крана с горячей водой и открывает конверт, не повредив клапан. Внутри между двумя листками бумаги лежат 20 франков.

Нина запечатывает конверт и откладывает его в сторону. Позже она опустит его в почтовый ящик Рашель Марек, проживающей по адресу: улица де ла Пепиньер, 6. Эмманюэль сегодня не вернется, и она будет читать до ночи, а потом поработает почтальоном. Исключит только плохие новости – незачем расстраивать людей с задержкой в пять лет.

Нина распечатывает, читает, запечатывает, набирает стопку для доставки. Она читает вслух, как будто дед сидит рядом и слушает. Пьеру Бо случалось читать письма людям, у которых было плохо со зрением или они не могли разобраться со счетами. «Почтальон, кто он такой?»

Ровно в 21:00 Нина стартует на своей машине с двадцатью конвертами на пассажирском сиденье. Она понимает, что послезавтра кухарка доложит Эмманюэлю: «Мадам покидала дом после ужина…» – и решила действовать на опережение. Сообщила за десертом, между сыром и грушей, что отправляется на день рождения одного из тренеров, с которым занимается в гимнастическом зале. Нина уже два года там не показывается, но аккуратно оплачивает абонемент на два сеанса в неделю. Она оставляет машину у фитнес-центра и идет пешком вдоль реки. Следует по последнему маршруту деда. Начинает на площади Шарля де Голля, с того места, где погиб Пьер. Она не ошиблась, дед выехал сюда с улицы Сен-Пьер, а не с Жана-Жореса. Водитель грузовика соврал: это он не уступил дорогу и спровоцировал аварию.

Разве не все люди врут?

Переехал один человек. Бумажку с фамилией сорвали с почтового ящика, ставни наглухо закрыли, двор зарос сорной травой, но Нина все-таки бросает в щель открыточку, которую Жан Лоран должен был получить 12 августа 1994 года.

В 23:00 Нина возвращается, едва живая от горестных воспоминаний. Она сделала работу деда, которую он не закончил, потому что его убил гребаный грузовик.

Осталось доставить около сотни конвертов. Она справится!

Нина идет в спальню, мысленно благословляя отсутствие мужа.

Раньше, уезжая в командировку, он звонил ей чуть ли не каждый час. «Все в порядке, любимая? Чем занимаешься? Что на тебе надето? Я скучаю…» Теперь Маню набирает номер, сообщает, что благополучно добрался до места, и больше себя не утруждает.

На последнее Рождество муж подарил Нине мобильный телефон. «Теперь сможем связываться, когда захотим, в любую минуту!»

Кошмар… Кому понравится подобная перспектива?

Лучше бы он подарил ей собаку и перестал нести чушь о том, что ребенок и животное несовместимы. «Это негигиенично! Представляешь, сколько шерсти будет в доме? А ты, конечно же, позволишь ему валяться на всех диванах!»

После смерти Жозефины Эмманюэль продал дом Пьера Бо, заявив: «Он нам больше ни к чему!»

Две кошки Нины переселились к Больё.

«Взять их к нам? И речи быть не может! Тебе прекрасно известно, что я аллергик…»

Мари-Лор пообещала Нине заботливо опекать ее «старушек».

Она снова пойдет в ванную, развернет второе полотенце, уронит конверты на пол и вызовет дух деда. Отправится в прошлое. В август 1994 года. В то время, когда Этьен и Адриен все еще держали ее за руки.

25 декабря 2017

Я довезла Этьена и Нину до приюта. Мы отправляемся завтра утром.

У меня есть день на то, чтобы все организовать.

Я согласилась составить им компанию, проводить Этьена «на берег моря».

Все мы состоим из «да» и «нет». Я давно отвечаю «нет» на все. Но Нина нуждается во мне. Она улыбнулась, услышав мое «да». Я ждала этой улыбки много лет.

Я еду сама не знаю куда и размышляю о том, что после возвращения в Ла-Комель никому не доверяла ключи от дома.

Нина дала мне телефон волонтерки, остающейся с животными в отсутствие хозяев. «Ей можно доверять…» – так она сказала.

Мы встречаемся в конце дня. Она, как почти все люди, празднует Рождество в семейном кругу.

Мари-Лор и Марк Больё возятся на кухне.

Мари-Кастий накрывает на стол, зажигает свечи, расставляет на золоченой бумажной скатерти игрушки и хрустальные бокалы.

В окно она видит, как подъезжает машина мужа. За рулем Луиза, рядом с ней Валентин.

«Где Этьен?!»

Валентин врывается в дом и сообщает, не дав ей раскрыть рта:

– Папа скоро будет, он задержался с друзьями.

– ?..

– С Ниной и еще кое с кем.

– С кем?

– Не знаю, кто это.

– Где твой отец?

– Я же сказал – выпивает.

– Где?

– Понятия не имею, ма… – раздражается Валентин.

Мари-Кастий бросает вопрошающий взгляд на Луизу, та опускает глаза и пристраивает пальто на крючок.

– Где Этьен? – не успокаивается Мари-Кастий.

– Сейчас будет.

– Почему вы поспорили сегодня утром?

– Я хотела, чтобы он кое с кем встретился.

– С кем?

– Разве я обязана отвечать на твои вопросы? Мы не в комиссариате! – Луиза готова сорваться.

Она не хотела быть резкой, но не сдержалась, и теперь Мари-Кастий смотрит на нее с изумлением. Луиза уходит к себе, с трудом сдерживая слезы.

– Валентин, где вы были?

Он появляется из кухни.

– В приюте. Я уговорил папу поехать.

– Зачем?

– Хотел кое-что ему показать.

– Что именно? По-моему, я ясно выразилась: «Никаких животных в нашем доме!»

Валентин смотрит на мать как на помешанную.

– Это сюрприз для бабули.

– Какой сюрприз?

– Кошка на Рождество, – шепчет он на ухо матери.

Мари-Кастий недоверчиво поджимает губы и продолжает украшать стол.

Жена Этьена предпочитает жить в Лионе, она знает всех тамошних друзей мужа, всех коллег-полицейских, с которыми он приятельствует. Ей не нравится Ла-Комель – из-за присутствия здесь Нины. Мари-Кастий любит держать все под контролем, но воспоминания мужа ей неподвластны. Сколько раз она мечтала содрать со стен портреты Этьена, которые Нина сделала углем!

– Валентин! Нина привезет твоего отца? Она будет с нами ужинать? – кричит Мари-Кастий.

– Нет, – отвечает ей сын, – останется со своим любовником.

– У нее есть любовник?

– Да.

– Она сама тебе сказала?

– Нет. Симона.

– Кто такая Симона?

– Волонтерка из приюта. Она сегодня усыновила пса. Корицу.

Мари-Кастий так раздражена, что разбивает стакан – о, ненарочно! Слезы готовы пролиться, но она не позволяет себе распуститься при сыне. Он начинает собирать осколки.

– Будь осторожен, дорогой.

Она должна совладать с чувствами. Перестать злиться. Муж решил выпить с друзьями детства. И что с того? Почему Валентин такой бледный и печальный? У него несварение?

– Все хорошо, милый?

– Угу…

– Живот разболелся?

– Нет.

– Детка…

– Что, мам?

– Я не то чтобы не хочу собаку… но ты же знаешь, как много мы с твоим отцом работаем. Животное будет тосковать дни напролет.

– Знаю.

– Разве что…

– Что? – вскидывается мальчик, сдувая со лба непослушную прядь волос. Его чудесные глаза сверкают. Она не может отступить.

– Разве что найдется человек, который будет им заниматься.

– Не понимаю.

– Понадобится собачья нянька. На дневные часы. Ты будешь сменять догситтера, возвращаясь из школы.

– Ты серьезно?

– Вообще-то да.

– У нас появится собака?

– Сначала я поговорю с твоим отцом… Когда он вернется.

«Вернется ли? Что, если он уедет сегодня? – думает Валентин. – Тетя Луиза боится, что ее брат исчезнет, никому ничего не сказав…»

Мари-Кастий замечает, что взгляд сына снова омрачился, и чувствует чудовищное разочарование.

Дерьмовое Рождество! Задний ход давать поздно. А ведь она так боится собак…

Этьен все время молчит.

– С тобой все хорошо? – спрашивает Нина.

– Да.

– Болей нет?

– Нет. Луиза отоварила меня пилюлями по полной программе.

Нина паркуется в ста метрах от резиденции Больё, ей не хочется заходить в дом, встречаться с женой Этьена. Бедняжка.

– Тогда до завтра.

– Угу.

– Ты должен поговорить с сыном.

– Знаю. Чтоб оно провалилось, это Рождество!

– Да уж, все одно к одному… Скажешь жене?

– Исключено.

– Почему?

– Потому… Я ей напишу. Ты уверена, что можешь бросить работу и уехать? Собаки сами себя не выгуляют.

– Меня подменят.

– Дело может затянуться…

Он целует ее в щеку и выходит из машины, пробормотав: «До завтра» – но тут же возвращается.

– Нина, ты обещаешь, что мы не проведем наши последние дни вместе, предаваясь печали?

– Обещаю.

Нина заходит в булочную. Хозяин уже закрывается, но улыбается, узнав ее. Ему нравится девушка из приюта, в прошлом году он взял у нее кота. Она извиняется, спрашивает, как здоровье питомца, покупает полбуханки хлеба и последнее оставшееся полено с экзотическими фруктами.

«Фу, гадость!» – думает она.

– Счастливого Рождества!

Нина входит в дом, подкручивает термостат и начинает пылесосить. Открывает банку кукурузы, делает винегретную заправку, кладет в одну тарелку спаржу, в другую сыр, после чего отправляется в душ. Кровь быстрее бежит по жилам, тело наэлектризовалось и полнится обещаниями. Она меняет белье, брызгает духами на простыни, чтобы заглушить запах старого дезодоранта. Улыбаться не хочется, но она хихикает, разрываясь между прошлым и настоящим. Терять и вновь обретать. Печалиться и радоваться. Ужасаться и любить. Потерять Этьена и обрести Ромэна. Через несколько минут.

Она вспоминает, как они с Адриеном говорили друг другу: «Если жизнь забирает, она же отдает». Все верно, иногда судьба ведет себя по-шулерски, сдает крапленые карты, лжет, сбивает с пути.

Со скрипом закрываются внешние ворота. Ромэн стучит в дверь, и Нина открывает. Кошки, увидев Боба, шипят и удирают.

– Придется им привыкать, – замечает Ромэн.

– Зачем? Рассчитываешь часто тут бывать?

– А как же…

– Сначала попробуй мою стряпню, а уж потом обещай.

Он смотрит на кукурузу и спаржу.

– Я не так уж сильно проголодался… – шутит он.

– У нас есть полено! С экзотическими фруктами! – преувеличенно бодро восклицает она.

– Фу, гадость! – откликается он.

Нина хохочет, прикрывая ладонью рот, как будто ляпнула жуткую глупость. На самом же деле она наконец спустила с поводка свою радость.

Май 2000

«Газета Соны-и-Луары» посвятила не один абзац странной истории с корреспонденцией пятилетней давности, волшебным образом попавшей в почтовые ящики жителей Ла-Комели. В конце года канал France 3 снял об этом сюжет. За полгода кто-то доставил не меньше ста шестидесяти четырех конвертов со штемпелем, проставленным 11 августа 1994 года. Накануне нелепой гибели тогдашнего почтальона Пьера Бо.

Где все это время находились письма и открытки? Почему они всплыли на рубеже нового века? Тайна никого не оставила равнодушным. Кто взял на себя труд разнести по домам банальные открытки с курортов, письма друзьям и родственникам? Не с неба же они упали, в конце-то концов.

Появление корреспонденции в ящиках совпадает с отлучками Эмманюэля. Нина всегда опускает их ночью, днем это невозможно.

Она держит в руке три оставшихся конверта. Это конец чего-то очень важного, и ей страшно. Нина твердит себе: «Доставлю их и уеду…» Неизвестно куда, только бы подальше от Ла-Комели.

Она еще не открыла последние письма, а прочтет только два, потому что третье адресовано Этьену. Его она отдаст лично в руки. Лион не так далеко, за день можно смотаться туда и обратно.

Этьен приехал на праздники в Ла-Комель. «Рождество с семьей, Новый год с друзьями», – предупредил он Нину. Троица не может не собраться вместе, чтобы перейти в следующее тысячелетие.

– Луиза тоже будет. Родители отдают нам на разграбление весь дом. Устроим диско-вечеринку. Будем слушать музыку и пить водку.

23 декабря 1999 года Эмманюэль огорошил Нину:

– Сюрприз, дорогая! Собирай чемодан! Не забудь купальник и крем для загара. Бери только легкие вещи.

– Но… я собираюсь праздновать Новый год с нашими друзьями.

– Наши друзья будут там, куда мы поедем…

– И Этьен с Адриеном?

– Ну уж нет… Только не они… Все остальные.

– Что за остальные?

– Лионцы.

Перспектива показаться в купальнике белокурым наядам из Лиона привела Нину в неистовство. Ну уж нет, ни за что!

Она вспомнила данное Адриену обещание встретить Новый год вместе и пролепетала сквозь слезы:

– Я бы предпочла остаться здесь… С тобой и моими друзьями…

– Не будь ребенком, мы уезжаем через два часа.

Перед посадкой в самолет аэропорта Лион-Сент-Экзюпери Нина позвонила… нет, не Этьену, на это у нее духу не хватило – Мари-Лор Больё и сказала мертвым голосом:

– Скажи им, что я не смогу быть с ними 31-го… Эмманюэль увозит меня в путешествие.

– Веселых праздников! – ответила Мари-Лор. Она была озабочена какой-то рабочей проблемой и не обратила внимания на тон Нины.

«Другие люди трудятся, – подумала она, повесив трубку. – А я бесполезное существо».

Эмманюэль задумал и организовал поездку много месяцев назад. Он видел – Нина радуется, что будет в Новый год у Этьена, он смотрел, как она подбирает старые кассеты и диски, и знал, что на Маврикии, на райском пляже, их ждет большой дом. Вся банда «одного уик-энда в месяц» будет там, на сей раз с уймой детишек. Рождество и Новый год они отпразднуют по принципу «чтобы два раза не вставать».

Следующие десять дней прекрасный муж Нины купался, загорал, бегал трусцой вдоль моря, играл в мяч с чужими ребятишками, глядя на них с завистью, и каждый вечер подолгу занимался с ней любовью, твердя как попугай: «Люблю тебя, я так тебя люблю…»

Нина практически не видела Индийского океана, она выпивала первый коктейль за завтраком и проводила уходящий век в сумеречном состоянии, но окружающие были заняты друг другом и ничего не заметили.

Остров был прекрасен, маврикийцы сияли улыбками, кормили просто восхитительно, но никакой номер люкс не заменит друга.

Она не глядя берет книгу и вкладывает в нее последние три конверта. Хранителем стал «Мел», купленный давным-давно, но так и не открытый. Ладно, чтение подождет. Нина бросает рассеянный взгляд на четвертую страницу обложки и втискивает роман на полку между прочитанным и недочитанным.

Будильник показывает 17:00. Час первого стаканчика. Нина прячет бутылки в сапоги, она умеет находить схроны, хоть и не гордится этим. Скрыть – значит высвободить себе пространство свободы и распоряжаться им по собственному усмотрению. Нина пьет спиртное из фарфоровой кружки, тоже для маскировки.

Кухарка внизу гремит посудой у плиты.

Она сто раз просила Натали не приходить слишком рано, чтобы приготовить ужин, но той плевать на слова молодой хозяйки – является в четыре, хотя за стол они раньше восьми не садятся. Раньше Натали оставалась, чтобы все убрать и вымыть посуду, теперь это, слава богу, изменилось.

«Так живут все богатые люди, детка, – внушает ей Эмманюэль, – прекрати жаловаться… Ты же весь день бездельничаешь, как жена миллиардера, перестань ныть… Нам повезло, несказанно повезло, не гневи Бога… Сделай над собой малюсенькое усилие, начни есть мясо, не нагнетай… По-моему, ты снова поправилась, верно? Я ведь мог бы изменить тебе, знаешь, сколько вокруг юных красоток, а я этого не делаю, радуйся…»

Август 2000

Только Фабьен Дезерабль знает, что Саша Лоран – это псевдоним и «Мел» написал Адриен Бобен. Он положил историю на бумагу, чтобы выжить и продолжать жить, а тайну хранит, потому что благодаря ей в двадцать лет завоевал финансовую независимость. Такая вот смешная ирония судьбы.

Через две недели состоится генеральный прогон его пьесы «Общие дети». По всему Парижу расклеены афиши, Théâtre des Abbesses ждет и волнуется.

Адриен присутствует на трех последних репетициях, сидит позади режиссера, наблюдает за актерами, и душа его ликует. Адриену кажется, что он попал в мечту, одну из тех, что завораживали его с экрана телевизора. Люди на сцене произносят сочиненные им реплики. Его мозг нашел каждое из слов пьесы. Он волнуется, возбуждение нарастает.

Сюжет пьесы основан на событиях одного воскресного дня. Он только что приехал в Париж, поселился в Венсенне у Терезы Лепик и принял приглашение пообедать у отца, жившего на Римской улице. Отказаться значило бы выставить себя неблагодарной свиньей, в конце концов, Бобен-старший оплачивал его жилье и снабжал карманными деньгами. Без Нины перспектива кампуса казалась чем-то кошмарным. Другие студенты его не интересовали. И даже пугали. Квартира Терезы оставалась единственным островком покоя, безопасности, чистоты и уюта.

«Код – 6754 С, седьмой этаж», – сообщил по телефону Сильвен Бобен. Прибыв по адресу, Адриен увидел красивое здание эпохи барона Османа. В кабине лифта он разглядывал через металлическую решетку свое отражение в старинном зеркале и мысленно повторял вопросы и ответы, которые заготовил, чтобы в застольной беседе не возникало неловких пауз.

Адриен впервые попал во вселенную отца, обычно они обедают в ресторане.

На двери прикручена табличка с фамилией Бобен. С его фамилией. Общим у них с Сильвеном было только родовое имя.

Дверь открыла женщина. Блондинка со стрижкой каре, красивая, лет пятидесяти, холеная. «Косит под Изабель Юппер…», – решает Адриен, краснеет и обзывает себя сволочью.

– Добрый день, я Мари-Элен.

– А я Адриен. Здравствуйте.

– Знаю, знаю! – Женщина издает веселый смешок.

Он протягивает руку, но она притягивает его к себе за плечо и неумело обнимает. Адриен успевает узнать запах ее духов от Лоры Эшли, который никогда ему не нравился. В метро он шарахается от любительниц этого аромата.

Он идет следом за женщиной в белой шелковой блузке и обтягивающей, чуть расклешенной книзу юбке. «Красивые ноги, стройные и сильные, – отмечает для себя Адриен. – Мама никогда не носила таких юбок, предпочитала макси цвета фуксии или бирюзовые».

Из кухни вкусно пахло, и Мари-Элен, словно бы угадав мысли пасынка, пояснила:

– Петух в вине…

В коридоре, ведущем в гостиную, на стенах висят фотографии. Более молодая Мари-Элен у елки и на берегу океана. В парео и лыжном комбинезоне. Рядом с ней неизменный Сильвен Бобен. На других снимках незнакомые ему люди, дети в клубных футбольных поло, старики со стаканчиками вина за пиршественным столом.

Адриен осознает, что впервые видит, как живет отец, которого он почти не знает. Эта жизнь началась задолго до его рождения и шла своим чередом.

С какой стати Жозефина легла в постель с этим мужиком? Адриен чувствует острое любопытство. Два совершенно не похожих друг на друга человека все-таки в чем-то сошлись, раз у них родился ребенок. Они влюбились? Она его смешила? Чем он ее взял? Отец, типичный бухгалтер, пересчитывающий количество горошин на тарелке с блюдом дня, чтобы вычислить цену одного квадратного сантиметра… еды. Мать, адепт буддизма и народной медицины.

На столе в гостиной стоят бокалы с шампанским и сухое печенье в вазочках. На диване расположились Сильвен Бобен и двое молодых мужчин. Одному лет двадцать пять, другому около тридцати.

Они встают – как по команде – и здороваются с гостем за руку. Адриен никогда не обнимал отца.

– Привет, я Лоран, – говорит младший из братьев.

– Привет, я Паскаль.

– Привет… я Адриен.

Все садятся, Паскаль и Лоран начинают задавать вопросы: где жил, где учился, Ла-Комель – где это точно?

Иногда человек вдруг отключается от реальности и с трудом понимает, что происходит вокруг. Адриена всегда считали «застенчивым и живущим в своем мире» молодым человеком. Потребовались две дозы шампанского, чтобы он очнулся и осознал, что Паскаль и Лоран его единокровные братья. У них даже фамилия одна и та же, а разница в том, что они росли с отцом.

Разговор зашел о руандийском геноциде[145], потом об игре Тома Хэнкса в фильме «Форрест Гамп». «Да они сумасшедшие!» – решил Адриен, и ему захотелось срыгнуть печенюшки.

Все перешли за большой стол, и Мари-Элен отправилась за закусками вместе с Паскалем, решившим помочь матери.

Адриен наблюдал за братьями и спрашивал себя, страдают ли они той же болезнью, что и он. Болезнью-невидимкой. Выглядят оба крепко сбитыми и полными сил. На стороне папаша сделал рахитичного подростка.

В 16:00 слегка захмелевший Адриен покинул родовое гнездо Бобенов, пообещав Мари-Элен прийти снова.

Мысленно он туда вернулся. Разъял на части каждую минуту воскресенья, которое чужак провел со своей, пусть и малознакомой, семьей, и создал пьесу, которую собратья по цеху назвали ма́стерской.

Они с отцом время от времени встречались в битком набитых пивных, в будний день и в час ланча. Сильвен больше ни разу не заговорил с сыном о своей «другой» жизни.

Почему? Должно быть, он произвел не слишком приятное впечатление. Был слишком сдержан, даже уныл.

Того воскресенья словно бы не было…

Август 2000

Этьен вешает трубку. Мысли у него вязкие, а руки почему-то липкие. Эта история слишком долго мучит его. Пристала и не отпускает.

Его предупредил соученик по коллежу жандарм Себастьен Ларан. Кто-то позвонил и заявил, что Клотильда и Этьен были вместе в вечер исчезновения. «Наверное, тот же тип, что в 97-м звонил на телевидение, в передачу Праделя», – добавил бывший однокашник.

Три года тишины – и все снова-здорово.

Дело не было расследовано до конца и стало висяком, но игнорировать анонимные звонки из телефонной кабины, установленной в нижнем квартале Ла-Комели, невозможно.

Кажется, будто кто-то ополчился на него. Но кто это может быть? Родители Клотильды? Неужели ему придется заговорить? Рассказать о том, что он видел? Описать машину, тонувшую в озере? Он до сих пор не решил, имела она отношение к исчезновению Клотльды или это была авария. По телу Этьена пробегает дрожь.

Он решает начать с разговора со свидетельницей, видевшей Клотильду на вокзале, и звонит приятелю:

– Мне нужна услуга…

25 декабря 2017

Этьен сидит на кровати и обдумывает свое исчезновение. Клотильда была первой, теперь его очередь.

Мари-Кастий – комиссар полиции. Если не продумать все в деталях, жена найдет его за пять минут.

Она не должна знать, на какой машине он уедет, и уж тем более отследить его по деньгам. На прошлой неделе он снял с банковского счета вполне достаточно для оплаты дорожных пошлин и гостиниц наличными.

Он сам пока не знает, куда они рванут. И на какой тачке.

Проще всего будет взять машину напрокат. Но на чье имя? Придется сделать это в Отёне, по документам соседа или четвероюродного брата, чтобы Мари-Кастий не сложила два и два. Решение № 2: одолжить авто у незнакомца. «Здравствуйте, можете дать мне вашу машину? Я собираюсь умереть, хочу, чтобы никто не помешал… Вам ее вернут после моих похорон. Извините за неудобство, все будет компенсировано…»

Умереть. Теперь он рассматривает эту перспективу как путешествие, словно собирается сесть в самолет и открыть для себя красоту неведомых доселе пейзажей и панорам, фотографий которых не увидишь ни в одном журнале.

Необходимо выключить все мобильники, чтобы молчали и днем и ночью, а звонить, используя предоплаченные карточки. Предусмотреть экстренную связь с Луизой, если понадобится рецепт, хотя она уже обеспечила его таким количеством лекарств, что он сможет… уйти в любой момент.

Мари-Кастий конечно же поставит всех на круглосуточную прослушку, в том числе Нинин приют и дом родителей. Его жена впадет в безумие, и тут уж никому мало не покажется. Для Мари-Кастий не существует препятствий, узнай она о его намерениях, немедленно надела бы на него наручники и силой запихнула в больницу. С нее сталось бы своими руками воткнуть ему в вену иглу капельницы и начать химиотерапию.

Снизу кричат: «Все за стол!»

Этьен посылает сообщение Нине, удаляет текст – с сыном и женой нельзя терять бдительности – и выходит из комнаты.

Сегодня вечером он поговорит с Валентином.

Дрылин-н-н. Нина несколько раз перечитывает эсэмэску:

«Нам нужна неопознаваемая тачка. Иначе жена пустит по нашему следу всю французскую полицию. Связывайся со мной только с мобильника Луизы. Пиши: для «Э».

Она реагирует мгновенно. Вернулись детские навыки. После смерти деда показалось, что быстрота реакции притупилась, но жизнь с мужем и работа в приюте взбодрили ее. Нина привыкла разруливать безвыходные ситуации, для нее нет невозможного. Она отвечает с телефона Луизы:

«Передай брату, что я поняла.

Спасибо. Нина».

– Я уезжаю, – сообщает она, глядя на прекрасный профиль Ромэна.

Они лежат на ее кровати – Боб пристроился в ногах, – смотрят идиотский рождественский фильм и едят чипсы.

– Куда?

– Пока не знаю. Составлю компанию другу. Моему другу детства.

– Надолго?

– Не знаю. У него терминальная стадия, химию он отвергает.

Ромэн молчит – пытается осознать услышанное.

– Когда стартуете?

– Завтра… И… мне нужна машина… Его жена – комиссар полиции и будет землю рыть, разыскивая его.

– Почему он не берет с собой жену?

– Она хочет заставить его лечиться.

Ромэн выключает телевизор, снимает крошку со щеки Нины.

– Хочешь взять мою машину?

– Да… – В ее голосе звучит уверенность пополам с сожалением.

– Он один из двух ребят, которых ты рисовала в лицее?

– Да.

– Не забудь захватить альбом и угольные карандаши.

«Почему мы встретились только сейчас? – мысленно горюет она. – Почему моя жизнь все время опаздывает?!»

– Спасибо.

Луиза читает сообщение от Нины, краем глаза подглядывая за братом. Он ест тосты с гусиной печенкой, изображая вкусовой экстаз. Ровно через пять минут Этьен извинится, выйдет из-за стола и отправится в сортир, чтобы извергнуть съеденное. Нина не сумела уговорить его лечиться, но поедет с ним. Слава богу… Не плакать! Не смотреть на него, иначе Мари-Кастий насторожится. Не злоупотребляй шампанским. Выпей бокал-другой, пусть голова закружится, но слегка, не то печаль выплеснется на окружающих.

Поговори с племянниками. Задай несколько вопросов Валентину, Луи и Лоле: «Расскажите-ка мне, что происходит в “Игре престолов”»… – и улучи момент, чтобы шепнуть брату послание от Нины.

На экране высвечивается имя Луиза, но слышу я голос Этьена:

– Что делаешь?

– Собираю рюкзак… Жду кое-кого.

– Кого? – грозно-ревниво вопрошает он.

– Няньку Николя.

– Это кто еще такой?

– Мой кот. Ты видел его утром.

– Ну да…

Долгая пауза. Я слышу его дыхание.

– Один празднуешь? – наконец интересуется он.

– Я не любитель торжественных застолий, сам знаешь. Слушаю музыку. Мне хорошо.

Я пытаюсь угадать, чем он занят, не различаю других голосов и вдруг пугаюсь до икоты: что, если он уехал один и позвонил сообщить об этом?

– Где ты?

– У родителей. Сижу в сортире.

Уф, слава богу!

– Только здесь меня не достают любезные родственнички.

Он молчит, как будто хочет что-то сказать и не знает, с чего начать.

– Зачем ты звонишь, Этьен?

– Я написал письмо для жены… сам знаешь, лирические отступления и красивые слова… вся эта мутотень – не мое. Могу прислать его тебе мейлом?

– …

– Ты у нас знаток французского, сможешь отредактировать?

– Я не знаком с твоей женой.

– Зато со мной знаком, давно и хорошо, так что не выдумывай.

– Я тебя знал когда-то. Давно это было…

– Ты поможешь или нет?

– Ладно.

Получаю письмо с адреса Луизы и почти сразу отсылаю обратно.

«Этьен, я исправил орфографические ошибки, больше ничего не трогал. Слова принадлежат тем, кто их пишет.

Особенно такие».

Сентябрь 2000

Утро понедельника. Две недели свободы. Эмманюэль уехал с чемоданом вещей.

У Нины есть время подумать, оглядеться, встряхнуться. Аллилуйя…

Кухарка в отпуске. Отправлена на Мадейру.

Мечта и реальность совпали. Алилуйя!

Разница во времени между Францией и Австралией – десять часов, от Эмманюэля ее отделяют двадцать часов на самолете. Вечером он взлетит из парижского аэропорта. И не сможет звонить ей целых два дня.

С прошлого ноября муж Нины никуда не ездил, чем непомерно сузил пространство ее свободы. Она должна быть дома к возвращению мужа с работы, иначе последуют нудные упреки: «Где ты была? С кем? Зачем я стараюсь, дарю тебе мобильник, если ты держишь его выключенным? Люблю тебя».

О командировке в Сидней он сообщил ей за два дня до отъезда.

– У меня плохая новость, милая. Придется бросить тебя на две недели. Я до последнего момента пытался отменить поездку, но ничего не получилось. Контракт на огромную сумму. Плохо только, что не будет Натали… Ты остаешься совсем одна.

Сначала Нина решила, что Эмманюэль пошутил и закончит длинную тираду ликующим восклицанием: «Та-да! Попалась! Никуда я не еду! Мы будем одни, моя маленькая женушка и я. И на этот раз заделаем младенчика!»

Нина поверила в реальность счастья, только увидев билет в паспорте, лежавшем рядом с рубашкой мужа. Он действительно уезжает.

«Не показывай, что радуешься…»

Она захлопала ресницами и ответила невиннейшим тоном:

– Не волнуйся, милый, две недели пролетят быстро.

– Могла бы немножко поумолять меня остаться.

Он улыбался и вроде бы шутил, но и укорял ее.

Эмманюэль то и дело изображал непо́нятую всем миром жертву, выдерживая при этом ироничный тон, чтобы все считали его милым парнем.

Хочется его ударить. Желание появляется все чаще. Былая любовь выродилась в отвращение. Она чувствовала неприязнь, нет, не постоянно, время от времени. Ненависть стучала в ушах или поселялась в душе, отравляла кровь, потом вдруг отступала. Она – вся сочувствие и доброжелательность – становилась ведьмой. Врагом себе самой. Ей случалось, хоть и редко, воображать убийство мужа. Столкнуть его с лестницы. Сжечь живьем. Оглушить, посадить за руль любимого спортивного автомобиля и столкнуть с обрыва. Жуткие хичкоковские сценарии ввергают Нину в транс, и хуже всего она чувствует себя по утрам, когда Эмманюэль «выполняет супружеский долг» перед работой. Раз, раз – и в дамках, семя посеяно (во всяком случае, он не перестает надеяться!). «Сдохни!» – думает Нина, лежа с закрытыми глазами, пока муж трудится.

Он не должен передумать! Поездка в Австралию – шанс, на который она не смела надеяться.

«Шанс всей моей жизни».

Нина обняла мужа, смежила веки и принялась думать о деде, Этьене, Адриене, разрыдалась и прошептала:

– Твой отъезд меня убивает, но ты не должен обращать на это внимания! Я знаю, как отважно ты сражаешься за нас… за компанию… Люблю тебя… И очень горжусь.

Она устроилась поудобнее, призвав на помощь всю свою нежность и покладистость, в очередной раз подумав, что ведет себя как проститутка, правда, «обслуживает» одного клиента и спит на дорогих простынях. Мы становимся тем, кем нас делают окружающие, если позволяем навязать себе чужую волю.

Нина берет с полки «Мел», достает последние конверты, проштемпелеванные 11 августа 1994 года, в том числе письмо, адресованное Этьену. Зачем везти его в Лион? Он с ней не разговаривает, злится, что она улетела на Маврикий и встречала 2000 год с Эмманюэлем.

Вернувшись, она сразу позвонила, но он не взял трубку. Наговорила сообщение: «Это я… это Нина… С Новым годом и новым веком… Я скучаю по тебе. Я была у тебя, но не застала. Мари-Лор сказала, что ты уже уехал… Мы скоро увидимся… Очень тебя люблю… Еще раз с Новым годом… Задерживай злобных грабителей и подлых убийц!»

Этьен ответил через три дня, эсэмэской, холодно и предельно коротко:

С Новым годом всю семью. Цел.

Семью? Какую семью? Дамаммов? Сокращение «цел.» было пропитано гневом и злостью.

Точно так же он вел себя в детстве.

Она распечатывает первый конверт, адресованный некой Жюли Морейра, и обнаруживает открытку с рисунком Марсупилами[147].

Нина читает и перечитывает открытку. Слова «психопат» и «дышу» срабатывают как кодовые. Лоло подала ей идею. Побег! На первый взгляд все очень просто, но кровь закипает от переизбытка адреналина.

Она открывает второй конверт, не сразу поняв, что послание адресовано лакомельскому приюту для животных, где она никогда не была. Не хотела расстраиваться, берегла нервы. Она помнит маленького спаниеля-найденыша, которого они втроем нашли на улице и потом ходили по домам в поисках хозяина и получили взбучку от деда, когда приперлись домой с собачкой на руках в надежде на его доброту. Пьер Бо наотрез отказался принять в семью нового члена, и Нина от жалости выплакала все глаза.

Письмо не подписано. Кто-то решил отомстить соседке или все изложенное – правда? Письму шесть лет. Что было дальше? Несчастное животное забрали? Спасли? Ну, сейчас пес в любом случае мертв.

Нина приводит конверты в первоначальный вид.

Возвращает письмо к Этьену внутрь «Мела» и ставит роман на полку.

Набирает «12» на клавиатуре городского телефона, и ей отвечает оператор справочной.

– Здравствуйте, мне нужен телефон Théâtre des Abbesses, он находится в 18-м округе Парижа.

Она записывает номер, звонит в театр и заказывает билеты на вечер завтрашнего дня. Все хорошие места на премьеру распроданы, но это не имеет значения. Главное – быть в зале и открыть для себя пьесу Адриена. Она сделает ему сюрприз, явится без предупреждения.

«Сейчас отправлюсь в бюро путешествий за билетом на поезд, а когда стемнеет, брошу письма в почтовые ящики Жюли Морейры и приюта».

Нина принимает душ под «Тела и оружие»[148] Этьена Дао. Эмманюэль подарил ей альбом, заметив: «В память о концерте, который не состоялся тем вечером, когда я впервые тебя поцеловал».

Она знает слова наизусть. Эта песня похожа на неподвижное путешествие. Она следует дорогой вдоль моря, описанной певцом, дорогой того, кто уезжает.

Нина сушит волосы феном и начинает собирать чемодан.

На этот раз она уедет.

Понедельник. В девять утра Этьен въезжает в Ла-Комель. У него назначена встреча с Себастьеном Лараном, бывшим соучеником по коллежу, который стал жандармом.

Он покинул Лион в 06:00. Никого не предупредил, как в тот день, когда он заявился, чтобы погоревать на могиле Жозефины. Этьен ни с кем не хочет встречаться. Его мысли заняты Ниной. Она наверняка сейчас сидит одна дома, как большинство неработающих замужних дам. Можно было бы заглянуть к ней на кофе, только не хочется.

Этьена мутит от нежелания видеть Нину. Он до сих пор не простил ей новогодний фортель, хотя она ни при чем. Во всем виноват ее мерзавец-муж, но можно же было отказаться! Этьен потому и бесится, что Нина молча принимает все, что навязывает ей этот ублюдок.

Утром наконец состоится встреча со свидетельницей, заявившей, что она видела Клотильду на вокзале в вечер ее исчезновения. Женщину зовут Массима Сантос. Себастьен Ларан назначил ей встречу в бистро, чтобы вышло менее формально. Незачем пугать человека.

Этьену необходимо выяснить, что точно видела Массима и откуда она знала Клотильду.

Вот только что она вспомнит шесть лет спустя? Себастьен прислал ему по электронной почте протокол допроса, проведенного после предполагаемого исчезновения Клотильды.

17 августа 1994 года Массима закрыла свой галантерейный магазин в 19:00 и вернулась домой, чтобы собрать чемодан и отдать ключи соседям, пообещавшим поливать цветы и кормить кошку. До вокзала она дошла пешком, собиралась сесть в поезд на Макон, отходивший в 22:17. Клотильда Марэ сидела на скамейке на платформе № 2, на коленях у нее был рюкзак. Массима поздоровалась и вошла в вагон. Видела ли она, как Клотильда сделала то же самое? Утверждать со стопроцентной уверенностью она бы не стала. Массима вернулась в Ла-Комель через пять дней и узнала от хозяйки, что Клотильду Марэ объявили исчезнувшей при «тревожных обстоятельствах» и теперь разыскивают. Она немедленно позвонила в жандармерию.

Этьен входит в бистро. За столом у окна мужчины играют в карты и не обращают на него никакого внимания. Себастьен уже здесь. Пьет кофе у стойки, зажав форменное кепи под мышкой, и беседует с хозяином. Этьен знает этого человека в лицо – в Ла-Комели все всех знают в лицо, – но в заведении он впервые. Место старое, темноватое, в стиле 1950-х, ни тебе видеоигр, ни оглушающего грохота рок-музыки.

Они устраиваются в глубине зала, заказывают кофе и холодную воду, рассказывают о карьерных достижениях. Себастьен впечатлен успехами старого знакомца, он понимает, как много и тяжело трудился Этьен, чтобы стать лейтенантом полиции.

Они переходят к обсуждению дела. До исчезновения Клотильда работала официанткой. Почти все тем летом где-нибудь работали.

– Я тогда был студентом, но коллеги, которые вели дело, рассказывали, что девица была с норовом и у нее часто менялось настроение. На шоу Праделя ничего подобного не говорили, характеристику девушке дал хозяин пиццерии, где она работала. В последние дни она витала мыслями в другом мире и часто посматривала на дверь, как будто ждала кого-то.

Этьен старается не выдавать своих эмоций, он научился держать себя в руках, чтобы на устных экзаменах внимательно слушать вопросы и спокойно размышлять.

– В тот вечер Клотильда не пришла на свидание… Я ее ждал, потом ушел… Кто же регулярно звонит вам и утверждает обратное?

– Сам знаешь, доносчиков и психов хватает. – Себастьен досадливо морщится. – Возможно, тому другу, у которого ты тогда ночевал, придется дать показания. Ради всеобщего спокойствия. Никогда не знаешь, как повернется дело…

– В каком смысле повернется? – вскидывается Этьен.

– Единственный позвонивший после передачи ничего не сообщает о Клотильде, но твое имя полощет… Кто может быть так зол на тебя?

– Он не выдвигает прямых обвинений.

– Но утверждает, что вы с Клотильдой были вместе на озере, и вешает трубку.

Массима Сантос переступает порог кафе, и мужчины одновременно поднимают головы.

Женщина выглядит смущенной. Возможно, они выбрали не лучшее место для встречи, Массима вряд ли часто ходит по бистро. Игроки бросают карты и здороваются, почему-то с виноватым видом. Она кивает и заказывает кофе со сливками, как будто хочет оправдаться за визит в такое место.

Массиму Этьен тоже знает в лицо, он помнит, что она всегда была ужасно тощей, что одевается только в темное, что кожа у нее тонкая и очень светлая, черные глазки глубоко посажены, а на шее висит золотая цепочка с распятием. Ходит Массима слегка прихрамывая. Скорее всего, он видел ее в лавке, куда ходил с матерью, или на одной из четырех улиц центра города.

Массима садится на подставленный стул, кладет худые белые руки на пластиковую столешницу, и Этьен думает: «До чего похожи на куриные лапки…»

Себастьен интересуется здоровьем женщины, представляет ей Этьена как «важного лейтенанта из полиции Лиона». Массима выглядит напуганной и впечатленной. Этьен начинает ее успокаивать, говорит мягко, проникновенно и улыбается, несмотря на изжогу в треклятом желудке. Слишком много кофе было выпито на автостоянках по дороге из Лиона в Ла-Комель, слишком много бессонных ночей он провел, слишком часто видел в кошмарах, как Клотильда тонет в горьковато-соленой воде.

– Я знал Клотильду Марэ… – говорит он. – Мы были… вместе некоторое время… в тот вечер, когда вы заметили Кло на вокзале, я ждал ее… Можете рассказать, что именно вы видели?

– Ну, как я уже говорила, девушка была на вокзале, сидела на скамейке.

– Одна?

– Да.

– Вы уверены? – спокойно переспрашивает Этьен, стараясь не напугать свидетельницу.

– Да.

– Что она делала? Читала? Слушала музыку? На ней были наушники?

Массима щурится, начинает что-то искать в сумочке.

– Нет. Смотрела прямо перед собой.

– Она выглядела недовольной? Счастливой? Усталой?

– Она выглядела как человек, ждущий поезда.

Этьен умолкает. Задумывается. Снова задает себе вопросы, которые терзают его мозг много лет. В котором часу Клотильда пришла на озеро? Могла она успеть на вокзал? Кто сидел в утонувшей машине? Она ему померещилась или все происходило наяву? В конце концов, он тогда много выпил…

Массима мешает ложечкой кофе, глядя в чашку.

Этьену хорошо известно, что многие свидетельские показания ломаного гроша не стоят. Люди забывают, ошибаются, путаются. Они самоуверенны, да и физиономисты встречаются редко. Заморочить человеку мозги легко, доказательство тому – фотороботы, которые чаще всего никуда не годятся. Он сам не раз искал не того человека, сбитый с толку псевдосвидетелем.

«Он был блондин.

– Уверены?

– На все сто.

– А между тем кто-то видел темноволосого мужчину, который вроде бы соответствует… Взгляните на эту фотографию.

– Ну да, возможно, ведь было темно…»

Сколько раз он слышал подобное?

Было темно! Этьен удерживается и не задает два вопроса, которые жандармам наверняка не пришло в голову задать Массиме Сантос по очень простой причине – местные коллеги свято верили, что девушка сбежала: «Было темно, когда вы увидели Клотильду на вокзале и узнали ее?» и «Вы носите минусовые очки?».

«В августе солнце начинает садиться около 21:00, значит, после 22:00 было совсем темно… – думает Этьен. – Вряд ли старушка как следует разглядела Клотильду… Хотя на платформах вполне достаточно света… Я проснулся у озера и увидел тонущую машину в непроглядной тьме, то есть после 21:30».

Этьен разглядывает Массиму. Женщине к шестидесяти, то есть в августе 1994-го ей было пятьдесят пять. Разве в этом возрасте у людей бывает стопроцентное зрение?

Если показания Массимы полностью его обеляют, нужно выяснить, врет старая ханжа или говорит правду. Кто в Ла-Комели в 1994 году мог походить на Клотильду? Лицо, фигура, белокурые волосы? Многие девушки… Была у Клотильды особая примета? Резкая боль, как от удара раскаленным железным прутом в живот, заставляет Этьена сложиться пополам. Он с трудом сдерживается, пытаясь в деталях вспомнить лицо Клотильды. Родинка? Родимое пятно? Татуировка? Ничего. Гладкая кожа. Идеальная.

Вопрос Себастьена отвлекает его от мучительных раздумий.

– Откуда вы знаете Клотильду Марэ? – спрашивает жандарм Массиму.

– Мать приходила с ней в наш магазин, когда девочка была совсем маленькая. Потом Клотильда научилась шить и приходила одна, покупала разные ткани.

– Вы, должно быть, путаете… – вмешивается Этьен, не успев прикусить язык. – Она вряд ли шила себе, не тот характер.

Женщина награждает его недовольным взглядом.

– Боюсь, ошибаетесь вы. Она даже ночные рубашки и блузки шила. Прелестные модели… Моя хозяйка не раз советовала ей открыть собственное дело и заняться модельным бизнесом всерьез. «Ты произведешь фурор…» – обещала она.

«Еще какой…» – думает Этьен.

Чаще всего они встречались в его доме, у нее – иногда, и швейная машинка ни разу не попалась ему на глаза. Кло не заговаривала с ним ни о шмотках, ни о шитье, была женственной, но учиться собиралась в Дижоне на спортивном факультете, хотела стать тренером, а не дизайнером или стилистом.

– Мы уточним у родителей насчет швейной машинки, – обещает Себастьен и машет официанту.

– Выпьете что-нибудь еще?

– Спасибо, нет.

«Что ты творишь, идиот?! Хочешь еще глубже увязнуть? – Этьен от злости голову готов разбить об стену. – Если свидетельство этой дамочки рассыплется, ты станешь подозреваемым № 1. Особенно для родителей Кло. Другим на нее плевать, ну сбежала и сбежала, живет теперь где-то припеваючи. Мать и отец – другое дело, они не успокоятся. А еще есть некто, достающий жандармерию звонками, анонимный «неравнодушный гражданин», утверждающий, что мы с Клотильдой были на озере вместе в тот злосчастный вечер. Может, пора просить о помощи Адриена?»

Адриен просыпается. Открывает глаза.

Что он наденет на передачу «Ночной полет»?[149]

Вчера был генеральный прогон «Общих детей», и он все еще под впечатлением.

Весь Париж аплодировал стоя. Артисты театра и кино, обозреватели ежедневных газет и модных журналов рукоплескали без устали и теперь пишут хвалебные рецензии. Он очень надеется, что папаша Пи прочел хоть одну. «Брось, старичок, тот мерзавец был из другой жизни…»

«Адриен Бобен, Маленький Принц», «Адриен Бобен потрясает нас. Его великолепный и легкий язык проникает прямо в наши сердца», «В стиле нового Шекспира есть что-то шекспировское», «Адриен Бобен – явление…», «Адриен Бобен сметает паутину с современного театра»… Он читает и перечитывает эти заголовки и воспаряет, собирает все издания, где упоминается его имя. «Молодое дарование» возделывает свой тайный сад.

– Кто-нибудь делит с вами жизнь?

– Да, но об этом мы говорить не будем.

Его начинают узнавать на улицах, чаще всего – студенты и подающие надежды молодые артисты.

Тьерри Ардиссон пришел на генеральную репетицию, чтобы подготовиться к выпуску самого популярного ток-шоу «Об этом все говорят»[150], туда приглашены и три исполнителя главных ролей.

Патрику Пуавру д’Арвору[151] так понравилась пьеса, что он решил сделать спецвыпуск литературного шоу «Ночной полет» о драматургах. Он хочет пригласить Адриена и других театральных авторов в студию и устроить блицдискуссию: «Как человек приходит к писательству?», «Почему театр? Что подлинно, а что основано на вымысле?», «Вас вдохновляет конкретный исполнитель или исполнительница?», «Как выглядят сцены из пьесы в вашем воображении?», «Что вы чувствуете, слушая свой текст в исполнении профессиональных артистов?».

В ответ на дежурную реплику: «Родители наверняка очень вами гордятся…» – Адриен делает печальное лицо и отвечает, промокнув губы платком: «Мама умерла…» Вопросов об отце после этого не следует, особенно от тех, кто был на предпоказе.

Адриен много месяцев не связывался с Сильвеном Бобеном. Он не видит в этом никакого смысла. Зачем им встречаться? Пообедать в пивной, где воняет горелым и соусом «Мадера», и считать от скуки мух? Произносить банальные фразы? Чувствовать на себе пустой и угрюмый взгляд родителя?

Завтра вечером – премьера. Завтра он встретится с настоящей публикой.

Адриен не стал никого приглашать.

Ни отца, ни мачеху, ни – тем более! – единокровных братьев.

Он использовал их как драматургический материал – и точка. Конец истории.

Пресс-секретарь спросил, хочет ли он предупредить близких, Адриен ответил, что давно с ними не общается. Он мог бы позвать Луизу, но тогда пришлось бы терпеть присутствие Этьена. Этьен и театр – полная нелепость! Нина нигде не бывает без своего плейбоя, а уж он точно не удостоит своим вниманием спектакль по пьесе Адриена, так что он и предлагать не стал.

Думать о Нине трудно и больно. Он чувствует, что бросил ее, хотя пообещал: «У нас для тебя всегда будет наготове новая тачка с полным баком!» В голове у него вертится фраза из старой песни: «Любви нет, есть только ее проявления».

Он гонит прочь мысль: «Ты мог бы что-нибудь сделать…» – говорит себе, что у каждого своя жизнь и весь мир не спасешь. Пусть люди сами о себе заботятся…

Все так, но Нина – не «люди». С другой стороны, он тысячу раз предлагал ей приехать в Париж и жить с ним у Терезы Лепик.

– Как дела у твоей бывшей квартирной хозяйки? – поинтересовался однажды вечером Дезерабль, когда они ужинали вдвоем в «Арпеж». Издатель пригласил его отпраздновать успех драматургических начинаний и окончательно простился с надеждой на второй роман.

– Заговаривается, бедняжка… – сухо ответил Адриен, и его тон не располагал к дальнейшим расспросам, но издатель, взбодренный прекрасным вином, осмелел. Он никогда не лез в частную жизнь Адриена, держался на почтительном расстоянии от загадочного Саши Лорана, альтер эго молодого дарования.

– Люди, которых ты описал в «Меле»… уже прочли роман?

– «Мел» – чистый вымысел.

Дезерабль посмотрел на него и впервые решился на откровенность: «Я так не думаю…» Адриен покраснел и заслонил лицо бокалом монтраше[152] 1984 года.

– Вольно́ тебе…

Адриен так и не встал с кровати. Сквозь шторы пробивается утренний свет, был слышен шум улицы. Должно быть, уже девять.

Адриен совершенно свободен. Можно пойти в кино, он обожал утренние сеансы и еще не видел фильм Доминика Молля «Гарри – друг, который желает вам добра».

Адриен уже несколько месяцев не может писать, он творит с оглядкой, выискивает красивые фразы, старается эпатировать публику и стремительно утрачивает искренность.

Он должен был написать «Мел», а сегодня жаждет показать себя в полном блеске таланта и… спасти свою жизнь. Писательство, доставлявшее гигантское удовольствие, превратилось в тяжелую работу и неприятную обязанность.

Наверное, виной всему усталость. Он живет в Париже шесть лет и ни разу не позволил себе отдохнуть.

Как же быстро бежит время! Адриен думает о Луизе и Этьене. Хорошо бы встретиться с ними в Ла-Комели. Не в Париже. Ему не хочется встречать их на Лионском вокзале, как Луизу. Стоит ей появиться в конце платформы, и он теряется. Что ему делать с Луизой? Адриен водит ее по ресторанам и музеям, чувствует себя чудовищем с ледяной кровью и считает часы до прощания. А когда Луиза наконец отбывает, вздыхает с облегчением.

25 декабря 2017

Нина открывает глаза. Ромэн крепко спит, накрыв голову подушкой. На тумбочке и старом сервировочном столике стоят тарелки с остатками рождественского обеда.

Кошки дремлют на креслах, карауля Боба, блаженствующего на одеяле.

Нина бесшумно встает. Собирается с мыслями.

«Так, сейчас около пяти. Нужно позвонить Симоне, поехать в приют и подготовиться к отъезду». Она берет подаренный накануне альбом, хватает угольный карандаш, начинает рисовать профиль Ромэна, щеку, волосы в беспорядке, и к ней возвращается художническая страсть. Движения руки возвращают ей связь с собственным телом, постепенно включаются забытые ощущения. Запястье касается бумаги, взгляд переходит с модели на сделанный набросок. Нина испытывает давно забытое наслаждение, перенося в альбом отдельные черты лица – нос, рот, глаза, лоб – и собирая из них цельную личность. Она пишет внизу листа: «Рождество-2017» и кладет его на кровать рядом с любовником.

В голову приходит фраза, которую утром произнесла Симона по поводу «удочерения» Корицы и ночи любви с партнером по танцам: «Знаешь, Нина, человек во что-то верит, а потом понимает, что ошибался».

«Я лет сто не собирала вещи», – думает она, глядя на висящую в шкафу одежду. Она сохранила чемодан бабушки Одиль, тот самый, старый, из искусственной кожи и картона, с которым отправилась в Сен-Рафаэль в 1990 году.

С ним же она поехала в Париж на театральную премьеру пьесы Адриена «Общие дети». Можно было бы взять один из чемоданов на колесиках, больший по размеру и очень прочный, подаренный ей Эмманюэлем, но она считает, что уехать должна с семейной реликвией.

На Лионском вокзале она оставила в камере хранения чемодан с остатками шестилетней жизни с Дамаммом, все выстиранное и тщательно отглаженное.

В столицу Нина приехала впервые. Она спустилась в метро и по линии 14 поехала в сторону станции «Мадлен», потом дошла пешком до улицы Аббесс, срезав через площадь Бланш. Она дважды спрашивала дорогу, отметив попутно, что «Мулен Руж» выглядит как декорация на съемочной площадке.

Добравшись наконец до нужного места, Нина устроилась в «Сен-Жан», кафе напротив театра. Она была уверена, что Адриен обязательно будет на премьере и, возможно, зайдет выпить или пообщаться с друзьями.

В 18:00 она послала ему сообщение:

Два часа Нина следила за прохожими на улице и каждый раз вздрагивала, когда на пороге появлялся новый посетитель. В 20:00, не дождавшись ответа, она подошла к окошечку кассы.

«Наверное, он за кулисами, с артистами, а телефон оставил в гримерке… – подумала она. – Ничего страшного, увидимся после спектакля, а ровно в 23:00, за бокалом шампанского, скажу ему, что бросила Ла-Комель и хочу остаться в Париже. Попрошу приютить меня ненадолго, пока не найду жилье…»

Адриен будет счастлив, у него камень упадет с души. Она часто вспоминала слова, которые он прошептал ей на ухо в день свадьбы: «Для тебя у нас всегда будет наготове новенькая тачка с полным баком!» Ему пришлось долго ждать…

Шесть лет между днем, когда мальчишки отправились в Париж, и этим днем премьеры. Шесть долгих лет она жила с Эмманюэлем, а уйти решилась и сбежала только в его отсутствие. Нина ничего никому не сказала, даже не позвонила свекру и свекрови. Эмманюэль способен на все, даже на самое худшее, но пока он в Австралии, Адриен найдет решение, у него теперь связи повсюду. Он ее спрячет.

Глядя на свое отражение в витринах, Нина думала, что должна немедленно похудеть, бросить пить, принимать гормоны, а главное, снова начать рисовать, а может, даже петь.

В поезде, который вез ее в столицу, Нина мечтала, глядя на пейзажи за окном. Почему бы им не вернуться к музыке? Адриен теперь знаменитость, настоящий литератор, он будет писать тексты, она – петь их, а если они слегка надавят, присоединится и Этьен. Вряд ли он так уж счастлив в этой своей полицейской школе, они уговорят его, и группа «Трое» воссоединится! Они еще молоды, просто настоящая жизнь начнется на шесть лет позже.

Она забрала билет, забронированный по телефону, и прошла через плотную толпу в фойе театра, гордая дружбой со знаменитостью, но одновременно чувствуя некоторые опасения: все-таки они не виделись с того памятного дня, когда Франция стала чемпионом мира по футболу. Как давно это было? Она попыталась подсчитать – получилось двадцать шесть месяцев назад – и вдруг встретилась взглядом с Адриеном.

За два года и два месяца этот взгляд изменился. Может, на других он смотрел как раньше, но на нее – иначе. Адриен покраснел, осознав, что это действительно она. Нина. Его Нина. Их разделяли несколько метров.

Адриен не знал, с кем она пришла. Надеялся, что с Этьеном, но понимал, что скорее всего с Эмманюэлем, потом сообразил, что Нина одна, но и шага не сделал в ее сторону. Она подошла сама, широко улыбаясь, порывисто обняла его и… почувствовала, как он напрягся.

«Ох уж эта пресловутая застенчивость Адриена! Он никогда не любил открытого проявления чувств, тем более бурных!»

Они обменялись парой фраз.

– Все хорошо?

– Да.

– Трусишь?

– Есть немного.

Адриен был слишком немногословен, слишком изысканно одет и обут в новенькие Tod’s[153], слишком хорошо пострижен и всем своим видом давал понять: «Ты не вовремя…» Нина произнесла несколько благоглупостей и отчетливо поняла, насколько она неуместна в этом огромном ледяном пространстве. Она пролепетала: «Я приехала на поезде… я написала тебе… ладно… пойду в зал… увидимся…» Он воровато огляделся, словно хотел убедиться, что никто за ними не наблюдает, а может, искал кого-то. Нина не поняла…

– До скорого… – ответил он и криво улыбнулся.

«Бедняга, он до смерти напуган, потому и ведет себя как придурок…» Так она утешала себя, пробираясь на свое место.

Когда занавес упал, Нина одной из первых начала аплодировать. Она была в восторге, ей понравились и постановка, и игра артистов, и текст, и интрига. «Хоть каждый вечер возвращайся!»

Нина помнила рассказ Адриена о том, как он отправился на обед к отцу, познакомился со своей «другой» семьей, двумя старшими братьями и мачехой. Он тогда позвонил, возбужденный до невозможности, чтобы она разделила его переживания. «Ты не представляешь, что со мной было!» Через десять минут Эмманюэль подал первые признаки нетерпеливого недовольства: «Может, хватит уже?» Она закрыла глаза, чтобы не видеть мужа, прикрыла ладонью левое ухо. Они проговорили больше часа, после чего Маню устроил ей истерическую сцену у фонтана. Пришлось выпить больше обычного, иначе было не расслабиться, не унять душевную боль. Так она превращала ад в подобие рая.

Овации длились десять минут.

Адриен был несравненным беллетристом, то, как он переложил жизнь в слова, потрясло публику. Артисты вкусили свою порцию зрительского восторга и вывели на сцену режиссера и автора. Крики «браво!» вознаградили их за талант и усердие. Душу Нины затопил счастливый восторг: Адриен сумел! Он теперь наравне со взрослыми.

Софиты погасли, а может, темно стало на сцене – Нина не запомнила. Зал опустел, она оказалась в фойе, среди незнакомых людей, поделиться эмоциями было не с кем. Она ждала Адриена, притворяясь, что изучает афиши, а когда вестибюль опустел, не решилась спросить у билетеров, где сейчас находится Адриен. Пришлось вернуться в «Сен-Жан» и послать второе сообщение:

Звонок телефона напугал ее. Ну наконец-то! Сейчас Адриен позовет ее в гримерку, познакомит с артистами, костюмерами, осветителями, чтобы она разделила его триумф.

Высветился незнакомый номер. Она ответила с колотящимся от волнения сердцем.

– Слушаю…

– Это ты? Я не узнаю голос…

– Это Нина.

– Простите, я ошибся номером.

Почему некоторые ошибки убивают?

Нина до крови прикусила щеку, чтобы не расплакаться.

Она выпила за два часа четыре бокала белого вина, дошла пешком до Мадлен и по линии 14 вернулась на Лионский вокзал, где забрала чемодан из камеры хранения. Часы показывали начало первого ночи, следующий поезд на Макон отправится не раньше 06:30.

Нина обогнула вокзал, нашла дешевый отель и сняла номер за 394 франка. Заснуть не удавалось, она вспоминала прошедший вечер и ждала звонка Адриена. В четыре утра телефон наконец подал голос, у нее перехватило дыхание, она подумала: «Это он, вернулся домой, увидел забытый мобильник, прочел мои сообщения, сейчас будет извиняться, скажет, что с ума сходит от беспокойства, и позовет к себе».

– Я слушаю…

Голос Эмманюэля звучал восторженно:

– Детка, я на пересадке, долго говорить не могу, люблю тебя, думаю о тебе. Будь умницей!

В трубке раздались гудки.

Она совсем одна в этом мире, это непреложный факт, так уж лучше быть одной у себя дома. Ладно, выберем путь наименьшего сопротивления. Два часа спустя она села в вагон первого поезда на Макон и поздним утром вошла в опостылевшее жилище. Разобрала чемодан. Разложила и развесила вещи, сняла с полки томик «Мела» и вернула туда последнее не доставленное дедом письмо. То самое, адресованное Этьену.

«Ну уж нет, я тебя прочту…» Она положила книгу на тумбочку и распечатала конверт.

– Ты грезишь наяву? – спросил Ромэн, напугав Нину.

– Воспоминания решили всплыть на поверхность.

Ромэн проследил ее взгляд от лежавшего на кухонном столе чемодана с откинутой крышкой до сада за окном. Могло показаться, что она кого-то увидела. Он поцеловал ее в шею.

– Ты вкусно пахнешь.

– Псами… Иногда – кошками, – шутит она.

– Не-а… Иногда – мной.

Он принюхивается.

– От тебя пахнет теплом, нет – жарой, как будто ты все время проводишь на солнце… Обожаю твой запах.

– Что с тобой не так?

– Все! – с иронией отвечает он, потягивается, наливает себе кофе.

«Что забыл у меня на кухне этот красавец? – спрашивает себя Нина. – Последний ремонт здесь делали во время первого президентского срока Франсуа Миттерана. В реальной жизни таких мужиков не бывает. Особенно в моей. Он не для таких, как я, а для чистеньких улыбчивых красоток. А может, небеса скинули мне подарочек? Как в давешнем плохом фильме. Завтра Пер-Ноэль в момент засунет его в свой огромный сапог, чтобы через год подарить кому-нибудь другому».

– Я не спал днем со времен детского сада… – сообщает Ромэн, делая глоток кофе.

Он подходит к Нине, обнимает ее. Она не сопротивляется, молчит, глаз не открывает, и Ромэн шепчет ей на ухо:

– Никто еще не рисовал мой портрет… Спасибо.

Она как наяву слышит голос Симоны: «Знаешь, Нина, люди во что-то верят. И ошибаются».

Я вручила дубликат ключа кошачьей няньке, милой и очень симпатичной девушке Элизе. Она только что не визжала от восторга, увидев мордочку Николя, хотя наверняка повидала много котов. В приюте она каждую неделю видит не только котят, но еще и старых, хромых, калечных-увечных животных, а ведь не привыкла. Чувствительная душа…

С завтрашнего дня Элиза будет ночевать с Николя и ждать моего возвращения. Она знает, что я отбываю на неопределенный срок и связаться со мной будет затруднительно. Известно ей и о том, что компанию мне составит Нина.

Элиза – студентка-дипломница. Она учится в новом лицее Жоржа Перека. Руководит им тип, который спит с Ниной. Ну, я так думаю… Некий Р. Гримальди, это имя было написано черной ручкой на почтовом ящике дома, куда она вошла на прошлой неделе. Вот так запросто в одиннадцать вечера к незнакомым людям не заглядывают на огонек. Я навела справки. Мужик холост, зовут его Ромэн Гримальди, по сведениям одного коллеги по газете, его выперли из Марн-ла-Кокетт за… аморалку. Якобы несовершеннолетняя ученица подала на него жалобу за приставания. Доказать ничего не смогли, поэтому Гримальди не уволили, а перевели. Сослали в нашу деревню, решив, что мы возражать не станем. Тем более что он настоящий профессионал.

Неужели Нина притягивает психопатов?

Я спросила у Элизы, какого она мнения о новом директоре.

– Симпатяга, – ответила она.

Коротко и ясно.

– И насколько он симпатичный?

– Думаю, он всем нравится. Нормальный дядька. И красивый.

Я прекратила разговор. Меня обуяла ревность. Все, что имеет отношение к Нине, превращает меня в злобную скотину.

Элиза спросила: «Чем занимаешься?» – и я объяснила насчет переводов и постатейных гонораров.

– С какого вы переводите?

– С английского.

– Ясно… Вас устроят 15 евро в день? – спросила Элиза.

– Конечно.

– В начале января у меня начнутся занятия, и вечером я буду приносить с собой еду. У вас есть микроволновка?

– Да.

– Можно задать последний вопрос?

– Валяйте.

– Это осознанный выбор – остаться одной в Рождество?

– Безусловно.

– Тогда ладно. Но если передумаете, приходите вечером на луковый суп.

– Спасибо, я бы с удовольствием, но решила лечь пораньше.

Девушка совсем меня не знает, но зовет праздновать, она наверняка не обидит Николя.

Я закрываю сумку, подумав, что должна предупредить редакцию. Человек, которого я заменяю, выйдет на работу 2 января, поэтому придется врать. Скажу, что срочно ложусь на операцию. Форс-мажорные обстоятельства.

Я не слышала, как она появилась. Не тарахтел двигатель машины, не хлопнула входная дверь. Луиза бесшумно подкралась и обняла меня со спины. Этот аромат я узнаю из тысячи, как и ее дыхание.

– Счастливого Рождества…

– Все в порядке?

– Мой брат умрет.

– Тебе известно, что завтра мы уезжаем, втроем?

– Да.

– Выпьешь?

– Да.

– Будешь ночевать?

– Нет. Предпочитаю быть дома завтра утром, когда Мари-Кастий обнаружит исчезновение Этьена. Придется позаботиться о родителях… О моей бедной мамочке.

– Скажешь им правду?

– Да. Надоело врать, да и для Валентина так будет лучше.

Он сидит на багажнике, отец быстро крутит педали. Мальчик цепляется за его белую хлопковую футболку с портретом Джима Моррисона[154] на груди, которая прослужит ему много лет. Первое воспоминание об отце: широченная спина и развевающиеся по ветру волосы. Высокий, сильный, красивый человек. Его герой. Улыбчивый защитник, который никогда его не ругает. Валентин кричит во все горло: «Сегодня мне исполнилось пять лет!» Отец хохочет, припускает еще быстрее, отвечает: «С днем рождения, сынок!»

Они в отпуске, на острове Поркероль, мчатся по дороге, обсаженной соснами. Иногда в просвете между деревьями появляется море, играющее с миром в прятки. Они оказываются на пляже. Вода выцвела, стала прозрачной. Они бросают полотенца на белый песок и забегают в волны.

Его отец загорел и обветрился. Он притягивает к себе взгляды, и пятилетний ребенок осознает, что его папа не похож на других смертных, его красота особенная. Ему то и дело говорят: «Ты как две капли воды похож на отца».

«Значит, потом я стану таким, как он…» Валентин рос, твердя как заклинание: «Потом я стану таким же… Нет, не стану, полное подобие невозможно. Он – это он, а я – это я…»

18:00

Они сидят в комнате, где живет Валентин, когда приезжает к бабушке с дедушкой. Это мезонин с кроватью.

– Почему ты не лечишься? – спрашивает младший, глядя на носки своих кед. – Сейчас 2017-й, а не темное Средневековье.

Этьен спрашивает себя: «Ну и зачем мы приходим в этот мир? Чтобы пережить подобный момент? Меня наказывают за то, что двадцать три года назад я бортанул Клотильду? Уплыл и обозвал ее психопаткой?

Какая это мука – сказать сыну в Рождество:

– Нам нужно кое-что обсудить… Ты уже знаешь, что я болен… И некоторые болезни не лечатся.

– Неправда! – Валентин сжимает кулаки, он на грани истерики.

– Увы, дорогой, правда.

Этьен берет руки сына в свои. Мальчик кусает губы, сопротивляясь безысходности. «Интересно, у меня будет такая же жесткая золотистая щетина, как у отца, когда он перестает бриться в отпуске?»

– Тетка говорит, что ты не хочешь лечиться. Можешь, но не хочешь.

– Она ошибается… Я не хочу внушать тебе тщетную надежду.

– Я больше тебя не увижу?

Этьен хотел бы соврать, успокоить сына, но зачем? Они уединились, чтобы сказать друг другу правду. Этьен не доверяет правде, слишком уж она мрачная и таит в себе множество дорог и массу нюансов. Не так проста, как кажется. Он легавый, ему ли не знать? Но сыну он скажет все как есть.

– Сегодня, сейчас я такой, каким ты привык меня видеть. Когда болезнь возьмет надо мной верх, я… Я не хочу… Я хочу опередить ее. Для тебя это гораздо важнее, чем для меня.

– Ты убьешь себя?

Заданный в лоб вопрос прозвучал так грубо, что Этьен инстинктивно отодвинулся.

– Не знаю… Нет. Нет. Я не покончу с собой. Твоя тетя снабдила меня кучей обезболивающих.

– Тебе страшно?

– Нет. Я боюсь за тебя. Не хочется оставлять тебя одного. Слава богу, твоя мама – гений, с ней ты никогда не будешь одинок. Слышишь, Валентин? Никогда.

– Так почему ты сбегаешь, ничего ей не сказав?

Этьен не отвечает. Он смотрит в пол, потом поднимает глаза, встречается взглядом с сыном – и они понимают друг друга без слов. Так было всегда.

– Я написал письмо и все объяснил… Маме будет нелегко, но она в конце концов все поймет.

– Ты будешь один?

– С Ниной. И еще с одним человеком, вы только что виделись у приюта.

– Но почему не мы с мамой?

– Потому что так проще. Мне… и вам тоже.

Они снова долго молчат. Снизу, из гостиной, доносятся голоса игроков в таро.

Наконец Валентин говорит:

– Я никому не скажу.

– Я буду часто звонить, – обещает Этьен. – Каждый вечер. Клянусь, что не пропущу ни одного «сеанса связи». Отвечай на все незнакомые и скрытые номера, договорились?

– Куда ты отправишься?

– Понятия не имею. Решим по дороге… Не хочу, чтобы ты запомнил меня пропахшим лекарствами и больницей…

Этьен обнимает сына.

– Запомни запах отца, мужчины, который любит тебя больше жизни. Не вонючей развалины…

10 августа 1994

«Этьен!

Я знала, что однажды ты станешь моим, как только увидела тебя в самый первый раз.

Знала или решила? Да какая разница! Результат один и тот же: мы вместе.

Я никогда не думала, что ты заставишь меня так страдать, а если бы и думала, все равно сразу легла бы с тобой в постель.

Я прочла в одном журнале, что чем большее удовольствие доставляет тебе твой мужчина, тем сильнее ты страдаешь в разлуке с ним. Налог на любовную случку очень высок.

Ты неотразим, ты типичный красавчик, а я полная дура. Ты улыбаешься, женщина тает, дальше все идет как по маслу…

«Ты глупа как пробка…» – часто повторяла моя бабушка. И была права…

Ты уехал с родителями отдыхать, а я весь июль работала в пиццерии. Идеальное место по части чаевых.

Моя копилка каждый вечер пополнялась не только банкнотами, но и слезами.

Я мчалась к себе в комнату в надежде найти на письменном столе письмо или открытку – от тебя.

Ты уехал 15 июля и ни разу не написал. Я чувствовала, что ты отдалился, но думала, что дело не в чувствах, а в расстоянии, и убедила себя, дура несчастная, что мой мальчик страдает в разлуке.

И я поехала во Фрежюс, к подруге, и эти несколько часов на юге оказались очень поучительными.

От Фрежюса до Сен-Рафаэля всего три километра, и мне было хорошо известно название пляжа, на котором ты с детства практически живешь, когда приезжаешь отдыхать. Я решила сделать тебе сюрприз. Он удался. Правда, чтобы увидеть тебя, пришлось бы согнать лежавшую на тебе девицу. А я и не знала, что твое второе предназначение – быть банным полотенцем для предприимчивых блондинок. Ты и представить себе не можешь, как я была унижена, увидев, как ты ее тискаешь. Пришлось даже выплюнуть недоеденный хот-дог в урну. Любовь жестока. Не каждый с ней справится. А ревность и вовсе способна убить. Уж ты мне поверь, я стояла и смотрела на вас, не в силах шевельнуться. Это было страшнее ночного кошмара, когда ты кричишь и не можешь проснуться. Мне хотелось вырвать тебе глаза, «не отходя от кассы», но, учитывая мое состояние, я не стала этого делать, развернулась и ушла.

Какой же ты придурок…

И двуличная сволочь.

Вчера вечером я вернулась в Ла-Комель.

Разбитая, выплакав все глаза.

Сегодня утром меня терзают вопросы. Ты бросишь меня, когда вернешься? Посмеешь взглянуть мне в глаза? Или порвешь со мной по телефону? Не исключено, что ты будешь прятаться до самого отъезда, твоего – в Париж, моего – в Дижон.

Если я не поломаю тебе все планы.

Прежде чем принимать решение, послушай, что я скажу, и взвесь все за и против.

27 июля мне исполнилось 18 лет. Я ждала, что ты позвонишь и поздравишь меня. Скажешь: С днем рождения!

Я даже поставила в церкви свечку Деве Марии, чтобы Она заставила тебя проявиться. Видишь, до чего дошло: я, атеистка, прошу помощи у Неба.

Теперь я совершеннолетняя и могу делать что хочу, впрочем, любимый, я уже давно исполняю только собственные желания.

Я поняла, что ты будешь моим, как только тебя увидела.

Итак, вернемся к 25 мая. В тот день ты провожал меня до больницы. Впрочем, «провожал» – громко сказано. Ты бросил меня у входа в приемное отделение. Как посылку, которую оставляют на коврике, труся нажать на кнопку звонка. Ты заявил, что не выносишь больничных коридоров и падаешь в обморок от намека на запах эфира. Ты пошел в бар напротив и пил «худший кофе на свете».

Бросил меня.

Я была одна в приемном покое. Одна поднялась на лифте на четвертый этаж, в гинекологическое отделение. Одна ждала своей очереди. Одна легла на кресло. Никто не держал меня за руку.

Мне задали три вопроса: «Вы пришли натощак? У вас есть карточка соцстрахования? Вы совсем одна?»

– Нет, друг ждет меня в кафе.

«И долго он будет меня ждать? – подумала я. – Сегодня он здесь, а завтра?»

Через несколько часов я вошла в кафе, ты переменился в лице. Твои чу́дные ясные глаза выражали стыд пополам с облегчением.

Все благополучно закончилось. Ты мог вернуться к нормальной жизни, сдать бакалавриатский экзамен.

Очередной.

А меня мутило от запахов дешевого вина и табачного дыма.

Проклятая тошнота.

Говорят, после аборта она сразу проходит. Но я этого никогда не узнаю.

Потому что я сбежала из палаты до того, как за мной пришли. Я два часа просидела в кафетерии, смотрела на тебя в окно, а ты ел сэндвич и пил пиво, как в перерыве между футбольными таймами.

Потом мы оседлали мотоцикл, я обняла тебя за талию, закрыла глаза и представила, какой будет моя жизнь с нашим ребенком.

Я сказала, что очень устала, и попросила тебя остаться со мной. Ты не посмел отказать. Позвонил Нине Бо, наврал с три короба (вы должны были вместе заниматься) и заночевал у меня. Рядом со мной. Той ночью я была счастлива своей тайной под сердцем. Я одна знаю, что у нас будет ребенок.

Hasta la vista[155],

Клотильда».

Октябрь 2000

В тот день Нина поняла, что больше не прочтет ни одного чужого письма.

Она должна была решить, что делать с посланием Клотильды. Отдать полицейским? Но ведь Этьен и сам сыщик. Что, если у него начнутся неприятности и он сломается?

Не может быть, чтобы Этьен не знал.

Нина спросила совета у Пьера Бо: «Что мне с ним делать, дедуля?»

Бросить в почтовый ящик Мари-Лор и Марка в Ла-Комели? Поступить с ним как со всеми остальными? Отдать Этьену в руки в Лионе? Знал ли он о беременности Клотильды? А вдруг она блефовала? Они виделись в вечер ее исчезновения или нет?

17 августа Нина сидела рядом, когда они договаривались о свидании у озера. Этьен сказал, когда Клотильда уходила с поминок из дома Больё:

– Я еще побуду с Ниной. Увидимся вечером?

– Да. Под нашим деревом.

Она наклонилась и поцеловала его, он ответил мимолетно и прошептал:

– До скорого.

Нина не забыла этот короткий диалог, потому что Клотильда тогда сказала «под нашим деревом», а у нее тоже было любимое дерево в саду Пьера. Почему дед погиб именно в тот день, когда у него в сумке среди других конвертов лежало письмо для Этьена? Судьба не хотела, чтобы оно было доставлено? Кто дергает за ниточки наших судеб? Что за существо может позволить себе столь мрачный фарс?

Что стало с Клотильдой? Неужели где-то растет шестилетний ребенок Этьена? Почему Клотильда так себя повела? Возможно ли совершить подобное, чтобы удержать мужчину? Этьен клялся, что всегда предохраняется, то и дело повторял идиотскую шутку: «Я из поколения, выросшего с резинкой на… хоботе!»

– Обязательно быть вульгарным? – сердилась Нина.

– Увы, правда вульгарна… – сокрушался ее друг, когда бывал под хмельком.

Что и говорить, все они жили под страхом заразиться СПИДом, повсюду – в кафе и пабах – на стенах висели плакаты, призывавшие предохраняться.

«Через меня СПИД не пройдет!» Троице было по одиннадцать, когда телевидение начало без конца крутить ролики, разъяснявшие народу смертоносность вируса. Все понимали: если «старики» в министерствах заговорили о сексуальности молодого поколения, дело совсем плохо. Так что по сути Этьен был прав…

Нина, прочитав письмо Клотильды, едва не кинулась звонить Адриену, чтобы посоветоваться, как поступить, но после фортеля в театре об этом пришлось забыть.

Она до сих пор ощущала горечь расставания с иллюзиями, чувствовала себя брошенной и униженной. Ее качало на волнах печали, слезы никак не желали останавливаться, все текли и текли. У Нины на мгновение даже мелькнула мысль о самоубийстве. На обратном пути из Парижа. В поезде. Лечь на полку и воссоединиться с дедом, Жозефиной, Джо Дассеном, Паолой и кошками. Слава небесам, что она обнаружила письмо Клотильды.

Оно подействовало как электрошокер.

Прошло три недели с тех пор, как Нина распечатала конверт, прочла и перечла текст, но так и не решила, как поступить.

Адриен не перезвонил ей. Ни на следующий день, ни через неделю после парижского недоразумения. Чемодан Одиль отправился на свое законное место в гардеробной.

Эмманюэль вернулся из Австралии через две недели после премьеры «Общих детей», а звонка от Адриена она так и не дождалась. Он даже открытку не черканул со словами признательности за то, что Нина приехала на спектакль!

Даже открытку…

Этьен назначил Адриену встречу, прислав сообщение:

Проездом в Париже, нужно увидеться.

Он несколько раз перечитал эту строчку, прежде чем написал ответ:

Ладно. Кафе «Лотарингия», площадь Терн, 20:00?

Договорились.

Адриена удивил выбор слова. Что значит «нужно»? Последний раз они виделись на встрече Нового, 2000-го, года. Во второй половине дня 31 декабря он встретился с Луизой, Этьеном и двадцатью друзьями – «зелеными» студентами-медиками и бывшими соучениками по лицею. Мари-Лор и Марк Больё отправились в гости, а Нина в последний момент натянула им нос. Они прекрасно провели два дня, ели копченого лосося на черствых гренках Heudebert (потому что забыли купить хлеб для тостов), пиццу, устриц и консервированный зеленый горошек, пили, танцевали под «Ты меня забудешь» – хит Ларуссо[156], смотрели сериалы, играли в видеоигры, спали. Короче, вели себя как подростки, которым родители позволили разбомбить дом. Адриен сознательно оставил в прошлом прежнюю жизнь, но уступил уговорам Луизы, согласился на встречу и даже получил от нее некоторое удовольствие: ему не нужно было притворяться и подбирать слова, чтобы понравиться избранному обществу. Он, фигурально выражаясь, два дня ходил в старых тапках и ел что попало.

Утром 1 января, рефлекторно или по привычке, Адриен чуть не отправился в дом матери, чтобы выспаться в собственной постели. Хорошо, что Луиза через несколько минут присоединилась к нему в одной из гостевых комнат. 2 января она отвезла его на вокзал, а сама вернулась в Лион, с тех пор Адриен не виделся ни с ней, ни с Этьеном. И вот теперь друг детства назначил ему свидание. В середине октября.

Адриен первым явился в кафе, взглянул на свое отражение в стекле витрины и остался доволен. Он перестал бояться зеркал, ему легко дается фраза: «Добрый вечер, я заказывал стол на фамилию Бобен, но пришел раньше назначенного времени». Адриен произносит эти слова спокойно, хорошо поставленным голосом. Отлично сидит на нем это синее пальто!

– Прошу вас следовать за мной, мсье… – отвечает красивая рыжеволосая администраторша, немножко похожая на Джулию Робертс.

Адриен решил расположиться в зале для курящих – ради Этьена. Они впервые встречаются в ресторане один на один. Обычно Адриен ужинает где-нибудь в своем квартале, у него есть любимые заведения, но Этьену понравятся морские гады, которых подают здесь.

– Желаете выпить, мсье?

– Бокал шательдона[157], пожалуйста.

«Интересно, Этьен прочел «Мел» или какую-нибудь из пьес? – спрашивает себя Адриен. – Он вообще хоть одну книгу прочел за всю жизнь? Наверняка, когда готовился к поступлению в вожделенную школу полиции. Но романы и драматургия – не его, так сказать, размерчик!»

В памяти гадкой реминисценцией всплывает растерянное лицо Нины, выглядывающей его в толпе театралов.

После представления он прочел ее мейлы и тут же стер их, как провинившийся муж слова надоевшей любовницы. Тем вечером он должен был ужинать с режиссером Фабьеном Дезераблем, артистами и несколькими журналистами в отдельном зале Café de la Paix[158]. Адриен дал себе слово, что позвонит Нине на следующий день. Когда все закончится. Нельзя же, в самом деле, приезжать вот так, без предупреждения! Он трудился как каторжный, чтобы добиться успеха. Нынешняя премьера – венец его усилий, от успеха или провала зависит его будущее, и он не станет смешивать прежнюю жизнь с новой. Поздним утром следующего дня сгорающий от стыда Адриен решил, что наберет номер во второй половине дня. На следующей неделе. Дождется дня рождения. Но 2 августа его молчание стало таким оглушающим, что он не смог снять трубку.

Адриен гонит прочь мучительные воспоминания, подзывает официанта и заказывает еще один бокал воды, но не может забыть взгляд Нины, искавший под маской холодной надменности лицо того юноши, которого она любила как брата.

Появляется Этьен, но Адриен, сражающийся со своей нечистой совестью, не сразу его замечает, а потом просто смотрит издалека, подмечая детали. Черная кожаная куртка, джинсы, кроссовки… Типичный легавый. Ну что же, каждому свое, сам он одет в дорогой темный костюм «на все случаи жизни», как типичный успешный литератор.

Этьен похудел, но по-прежнему красив до невозможности. Под глазами синяки, щеки запали, не брился как минимум двое суток и все равно хорош. Взгляды всех посетителей обращаются на синеглазого красавца со спортивной подтянутой фигурой.

Этьен обращается к рыжей администраторше, и даже она краснеет и глуповато улыбается.

«На меня никто никогда не будет так реагировать…» – огорчается Адриен.

«Джулия Робертс» указывает Этьену нужный столик, он видит друга и улыбается ему. Адриен встает, и они обнимаются. Холодные щеки Этьена колются. От него волнующе пахнет ветивером, пряностями и цитрусовыми. Адриену стоит огромного труда скрыть смятение.

– Хорошо поживаешь? – спрашивает Этьен, снимает куртку и закуривает.

– Вполне.

– Ты укротил удачу, если верить прессе. Я прочел рецензию на прошлой неделе. На одну из твоих пьес.

– На какую?

Этьен пожимает плечами – он не дал себе труда запомнить название. Адриен улыбается, но говорить о своей работе не хочет.

– Как поживает твоя сестра?

– Работает как ломовая лошадь, учиться на врача непросто.

– А ты что?

– Мне по-прежнему нравится то, чем я занимаюсь. Обыски, расследования, тачка с сиреной. И никакой рутины. Кроме бумажной работы…

Гарсон спрашивает Этьена, что он будет пить.

– Виски безо льда, пожалуйста.

– А мне повторите, – просит Адриен.

Они начинают изучать меню. Адриен выбирает морской язык с сезонными овощами, Этьен – волован с жареной картошкой и зеленый салат.

– Давай начнем с устриц, креветок и мидий, – предлагает Адриен, взбодрившийся двумя бокалами шампанского.

– Спасибо, не хочу, – отказывается Этьен, и Адриен понимает, что друг детства не намерен затягивать свидание, ведь он с детства обожал дары моря. В Сен-Рафаэле и за новогодним столом он только их и ел… между двумя кусками полена.

– Выпьешь вина?

– Бокал красного к воловану. Выбери сам, ты теперь знаток. Здесь шикарно…

Адриен улавливает привкус иронии в тоне Этьена и не отвечает.

– Много денег зашибаешь?

– Как когда… Мою жизнь изменили не они, а роман.

Этьен недоуменно вздергивает брови, не переставая намазывать ломоть теплого хлеба маслом.

– Что за роман?

– «Мел».

Этьен молча смотрит на друга, и Адриен понимает: название что-то ему говорит, но что? Когда и где он его слышал? «Вспоминай, болван!»

Адриен и сам не знает, зачем признался в авторстве топового романа, он ведь даже матери ничего не сказал. Его секрет до сегодняшнего дня знали только Фабьен Дезерабль и Луиза.

Адриен мысленно улыбается, подумав, что к завтрашнему дню Этьен забудет даже название его «нетленки» и не свяжет Сашу Лорана с Адриеном Бобеном. Или позвонит и спросит: «Как там называется книжонка, на которой ты разбогател?» Или спросит у Луизы. Которая ни за что его не выдаст.

Адриен наконец задает вопрос, который с первой минуты встречи вертится у него на языке:

– Что ты забыл в Париже?

– Приехал тебя повидать, – отвечает Этьен между двумя глотками виски.

– Меня?

– Да. Ты мне понадобишься.

– Я?

– Клотильда…

– Есть новости?

– Пока нет. Но будут.

– …

– Они вот-вот поймут, что показания свидетельницы ничего не стоят.

– Какой свидетельницы?

– Старухи, которая якобы видела Клотильду на вокзале. В вечер исчезновения… И тогда возьмутся за меня.

– Чем я могу помочь?

– Ты должен сказать, что мы были вместе… Сначала на озере, потом у Нины.

– Да, я был у Нины – с Ниной! А ты явился только к ночи.

– Знаю.

– Просишь меня соврать?

– Да.

– Нина соврала бы? – спрашивает Адриен.

– Она витает в облаках двадцать четыре часа в сутки с тех пор, как вышла замуж. И она скажет все, о чем я попрошу. Не стоит ее вмешивать. Тем вечером она была у Дамамма.

– Не совсем так… – Адриен качает головой. – Сначала она была со мной в своем, то есть в дедовом доме, но она уехала до того, как ты пришел.

Адриен видит, что Этьен раздражен – совсем как в детстве, когда не получал, что хотел. Заметить это смог бы только очень близкий ему человек. Тень мелькнула во взгляде, лоб перерезала морщина, верхняя губа едва заметно задрожала.

«Как будто настраиваются три инструмента раздрая…» – думает Адриен.

– Никто не должен этого знать, – раздраженно бросает Этьен. – Нина вне игры!

Адриен молчит. Разбирается с собой.

– Я вчера виделся с ней, – сообщает Этьен.

– Где? – вскидывается Адриен.

– В Лионе. Она съездила туда-обратно ради того, чтобы отдать мне письмо.

– Какое?

– Давнее. От Клотильды… Ты знал, что в детстве она шарила в сумке деда, брала оттуда письма и читала их?

– Да, но… Не вижу связи.

– А я вижу. Я – легавый.

– Арестуешь ее? – иронизирует Адриен.

– Она рассказала, как ты повел себя в театре… Проигнорировал ее.

Адриен густо краснеет и не возражает.

– Знаешь, что в моей работе мне нравится больше всего?

– Наручники?

Этьен криво ухмыляется и продолжает:

– Ломать комедию во время задержаний. Я стал выдающимся артистом. Бельмондо до меня далеко. Злой, добрый, двуличный, идиот, легковерный… Я могу стать любым. Да меня на руках внесли бы в консерваторию, реши я туда поступить!

– Дам тебе роль в моей следующей пьесе.

– Ты правда веришь, что я не прочел «Мел»? Ты правда думаешь, что сестра ничем со мной не делится? После выхода твоей книги я сразу почуял: что-то происходит… Мне нет равных в искусстве допроса, так что с сестрой я разобрался очень быстро…

Адриен в ауте. Ему показалось, что он стоит голый на эстраде, а Этьен зазывает посетителей сельского праздника, кричит: «Сюда, дамы-господа, подойдите и узнайте, кто такой на самом деле Адриен Бобен! Полюбуйтесь на этого ярмарочного урода!»

– Ты прочел? – прошептал он.

– Да, – ответил Этьен, не сводя с него взгляда, и откусил кусок хлеба.

– Нина знает?

– Да. Сказал вчера, когда узнал о твоем хамстве в театре, а в качестве смягчающего обстоятельства упомянул твой роман.

– И что она?

– Сообщила, что «Мел» давно лежит на тумбочке рядом с ее кроватью, но она его не читала.

Адриен сражен наповал. Он словно попал в жуткий кошмар и хочет проснуться на собственном диване. Пусть кто-нибудь скажет, что во всем виновато его буйное воображение и ничего этого не было.

– Я знаю, ты думаешь, что я тупица и ничего не читаю. Ошибаешься, дружок. Я прочел все, что вышло из-под твоего пера, говоря высоким стилем. В том числе статью, напечатанную на прошлой неделе и посвященную твоей последней пьесе «Общие дети».

Этьен умолкает и с аппетитом доедает картошку. Адриен наблюдает за ним, чувствуя, что вот-вот развалится на куски. «Он в полном дерьме из-за дела Клотильды. А виноватым себя чувствую я…»

– Чего ты хочешь, Этьен? – наконец спрашивает он.

– Чтобы ты предоставил мне алиби – сказал, что был со мной на Лесном озере 17 августа 1994 года, что мы ждали Клотильду, а потом вместе вернулись к Нине…

– И никому не покажется странным, что я ни разу нигде об этом не заговорил?!

– Нет, потому что раньше никто и в мыслях не держал, что я могу быть связан с ее исчезновением.

– Ты что-то сделал с Клотильдой?

– Нет. Клянусь тебе…

– Почему я должен тебе верить?

Этьен выдерживает паузу. Роняет:

– Мне кажется, что я тогда что-то видел.

– Что именно?

– Машину, уходившую под воду озера.

Этьен поднимает руку и заказывает еще вина.

– Какую машину? – не отстает Адриен.

– Понятия не имею. Красную. Кажется, она была красная. Но это никак не связано с твоими показаниями. Ты скажешь, что был со мной.

– А если я откажусь?

– С чего тебе отказываться?

– Не хочу лжесвидетельствовать.

– Ну, это будет лжесвидетельством лишь наполовину. Хочу тебе напомнить, что конец той ночи мы провели вместе… Да, мы были молоды, все экспериментировали со всем, и с сексом тоже, но…

Адриен попытался встать, но Этьен удержал его, крепко ухватив за запястье. Его ладонь вдвое превосходила размером руку Адриена, глаза сменили цвет с голубого на серый, верхняя губа перестала дрожать. Раздражение уступило место решимости.

– Сядь. Я не закончил. Помнишь, как Нина говорила мне: «Мало ли что…»?

– О чем ты? – бормочет Адриен, готовый разрыдаться.

– Я списывал у вас домашние задания, а она твердила: «Ты должен понимать, что пишешь. Мало ли что…» Я переспрашивал: «Что – мало ли что?» – и слышал в ответ неизменное: «Мало ли что, вдруг пригодится?» Она была права. Я всем ей обязан, потому что внял увещеваниям и стал разбираться. Соображать, что к чему.

– …

Этьен отпускает руку Адриена, его взгляд смягчается.

– Можем вернуться вместе, если хочешь.

– …

– Воображаю, какая у тебя шикарная квартира. Красивая, как шмотки, что ты носишь.

– …

– Если захочешь, поиграем в «Дотронься до меня».

Адриен выплескивает ему в лицо стакан воды, тут же об этом пожалев.

– Я люблю твою сестру.

– Зря отказываешься, – продолжает Этьен, вытирая лицо салфеткой. – Я бы с удовольствием поиграл… Будешь десерт?

Адриен совершенно обессилел, он не может проронить ни звука, хотел бы шевельнуться, да сил нет.

– Я совершил глупость, – говорит Этьен. – Месяц назад я встречался со свидетельницей… и провалил эту встречу. Сыщики Ла-Комеля начали что-то подозревать. Старуха не могла видеть на платформе Клотильду.

– Почему? – лепечет Адриен.

– Она обозналась, спутала ее с другой девушкой.

– Откуда ты знаешь? Ты что, уже убил ее к моменту их встречи?

Этьен пожимает плечами, как будто хочет сказать: «Перестань нести чушь!»

– Все дело в шитье. В швейной машинке.

– Ты бредишь, Этьен.

– Из нас двоих чокнутый – ты, дружок.

Адриену хочется ударить Этьена кулаком в лицо, но он сдерживается. Из последних сил. Ненависть заполняет душу, клокочет в горле. «Фактор Пи» просыпается.

– Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

– Взаимно. Но будь так любезен, сначала сходи в полицию, дай показания, а уж потом ставь на мне крест.

– А если не пойду?

– Тогда весь мир узнает, кто такой Саша Лоран… И можешь не сомневаться – на детали я не поскуплюсь. Луизе понравится, что в романе ты пишешь обо мне.

Адриен вскакивает, хватает Этьена за воротник, к ним бежит «Джулия Робертс», за соседними столиками смолкают разговоры. Этьен резко отталкивает Адриена, и тот падает на стул.

– Я заплачу, – бросает Этьен.

– …

– Я настаиваю.

Он идет к кассе, достает кредитку, Адриен сидит, обмякнув на стуле, как тряпичная кукла.

26 декабря 2017

Мари-Кастий несколько раз перечитывает письмо Этьена.

Обычно вопросы задает она. Она выбивает показания. Она высказывает суждения о жизни обвиняемых, об их вывихнутых мозгах и пристрастиях. Этим утром жизнь приговаривает ее к заключению до суда и обвиняет без малейшего снисхождения.

Мари-Кастий роняет письмо на кровать.

Она всегда знала, что муж когда-нибудь уйдет. Не останется с ней. Болезнь ни при чем, ей всегда казалось, что причиной станет другая женщина. Женщины, соперницы, противницы.

Этьен болен… На чем он уехал? Их машина во дворе. Нина наверняка с ним. Возможно, они сели в поезд. Или полетели самолетом. Это не имеет значения. Важно одно – они уже далеко.

Мари-Кастий бьет дрожь. Она понимает, что больше не увидит мужа. Он все предусмотрел. Организовал побег. Рука машинально тянется к телефону. Она набирает номер и попадает на голосовую почту.

Как получилось, что Этьен настолько не доверяет ей? Ушел, оставив на подушке письмо с извинениями и попыткой объясниться.

Как тот тип, что уговаривал меня лечиться,

А в августе бросил своего пса в Испании…

Этим утром она чувствует себя собакой, которую отпускники «забыли» на обочине дороги. Негодной вещью. Разрядившейся батарейкой.

«Мы ровесники кошмара 11 сентября», – отвечали они, когда их спрашивали, как давно они знакомы.

Они встретились у телевизора, принадлежавшего дилеру и двум его подручным, которых задержали их бригады.

Этьен служил в комиссариате 6-го округа Лиона, а она получила назначение в 1-й округ.

Подозреваемые были опасны и вооружены, потому и понадобилась поддержка.

Уже уходя из квартиры, Мари-Кастий толкнула какую-то дверь и обнаружила в комнате мужчину, который в одиночестве сидел перед экраном. На нем был нарукавник с надписью ПОЛИЦИЯ. Он был так увлечен зрелищем творящегося апокалипсиса, что почувствовал ее присутствие, только когда она подошла совсем близко.

– Это просто невыносимо, так что звук я убрал, – пояснил он, понятия не имея, к кому обращается.

Часть мира на экране была в дыму, все рушилось, а Мари-Кастий влюбилась.

Да, она влюбилась в тот самый день, когда погибли тысячи невинных людей. Внутренний моральный императив должен был бы запретить подобное. Профессиональная этика человеческого сердца. Очень дурное предзнаменование. Дурная карма, плохое начало, неудачная встреча. Душе Мари-Кастий следовало закрыться от любой формы проникновения, а ее любовь родилась в день великой трагедии. 11 сентября.

Мобильник не переставая вибрировал в кармане джинсов, нужно было немедленно ответить, но она села рядом с незнакомым коллегой, на ручку кресла, касаясь плечом руки, и вдохнула его запах. С трудом удержалась от желания растрепать ему в волосы. Она смотрела, как он смотрит телевизор, а хозяин квартиры ждал допроса в камере.

– Как вас зовут? – наконец спрашивает она, стряхнув мо́рок.

– Лейтенант Больё.

– Я комиссар Блан.

– Новенькая? – Он задал вопрос запросто, хоть и обращался к старшей по званию.

– Да.

Он говорил с ней, не сводя глаз с экрана, как подросток, увлеченный новым уровнем видеострелялки.

Они вышли из дома около девяти вечера, терзаемые ужасом совершенного людьми во имя какой-то мифической высшей цели, и с изумлением увидели, что улицы опустели.

Лион словно бы проживал январское воскресенье. Все люди разошлись по домам, бары и кафе закрылись.

Они съели по сэндвичу, выпили пива, пялясь в экран телевизора, выставленного хозяином на барную стойку. Все каналы повторяли запись разрушения башен-близнецов двумя самолетами-террористами. Четверо посетителей наблюдали поверженный символ экономической мощи США, уподобившийся карточному домику.

Мари-Кастий спросила, где Этьен живет, и он ответил:

– Недалеко, в маленькой студии. А вы?

– Снимаю – в ожидании вас… – Она густо покраснела. – Простите за оговорку, я хотела сказать, что жду решения квартирного вопроса… Мне страшно быть одной сегодня вечером… Можно остаться с вами?

Этьен ей не поверил. Эта женщина ничего не боится, она мастерски к нему подкатывает. Она ему понравилась. Похожа на мальчишку, но чертовски женственная. Руки в кольцах, но обручального нет. Старше его лет на десять. Короткие светлые волосы, чувственный рот, зеленые глаза. Взгляд хищный, с примесью любопытства.

– Предупреждаю, у меня полный бардак, все мои «горничные» подсаживаются на анксиолитики[159].

Она последовала за ним, как собачка за хозяином. Внимательно рассмотрела гарсоньерку Этьена и не обнаружила следов жены или ребенка.

Он холостяк.

Мари-Кастий приняла мгновенное решение: нужно заарканить его, пока другая не подсуетилась, и действовать умно, «на цыпочках», а не нахрапом.

Мари-Кастий накидывает пеньюар и без стука входит к Луизе. Та не спит, пьет чай, сидя на подоконнике, и смотрит на улицу. Похоже, она ждала невестку.

– Давно он болен?

– Даже слишком.

– Ты знала, что он собирается уйти?

– Да.

– Вы поэтому собачились вчера?

– Да… Я уговаривала брата поговорить с тобой.

Мари-Кастий сжимает кулаки, из последних сил борясь со слезами. Душа разрывается от отчаяния и злобы.

– Валентин знает?

– Да. Прочел нашу с Этьеном переписку.

Мари-Кастий кажется, что весь мир сговорился, чтобы обмануть ее. Как будто она враг рода человеческого или слабое звено. Женщина, не способная принять правду.

– Правда, что ничего нельзя сделать?

Луиза сдается, мгновенно лишившись сил, как храбрый солдат, потерявший оружие на поле боя.

– Всегда можно попытаться. Он не излечится окончательно и бесповоротно, но можно продлить ему жизнь.

– Он знает?

– Я раз сто ему это повторила – он ничего не желает слушать.

– Он решил умереть. – Мари-Кастий констатирует факт. – Ты знаешь, где они?

– Понятия не имею.

– Я заслуживаю правды.

– Клянусь, что говорю правду. Я не знаю. Они стартовали ночью, втроем.

Мы приехали за Этьеном в четыре утра. Он ждал нас в конце улицы с рюкзаком на плече.

– Чья это машина? – спросил он у Нины.

– Моего любовника.

– У тебя есть любовник?

– Да.

– Нормальный мужик?

– Да.

Мне стоило усилий не встрять в разговор, и мы доехали до Макона в молчании. Этьен покусывал ноготь на большом пальце, изучая разложенную на коленях карту Европы. Он колебался между Италией и Грецией.

– Как долго я буду наслаждаться вашим обществом? – поинтересовался он.

– Я редко брала отпуск, начав работать в приюте.

– Сколько у нас времени?

– Сколько потребуется.

Этьен обернулся ко мне.

– А у тебя?

– Аналогично.

– В любом случае вечно это продолжаться не будет.

Его голос не дрогнул.

– Я хотел поблагодарить вас. И попросить прощения…

Мы не стали отвечать, а Этьен порылся в карманах, достал один евро и объявил:

– Орел – Греция, решка – Италия.

Он подбросил монету и шлепнул ее на тыльную сторону руки.

– Решка.

Октябрь 2000

Она давно не говорила Эмманюэлю всей правды. Он ждал ее в гостиной – сидел с недовольным видом на диване. Часы показывали 20:30. Кухарка приготовила картофельную запеканку с мясом и зеленый салат. Нина была вегетарианкой, так что ей оставалось есть верхний слой, соскребая пюре, хотя выглядела эта операция не слишком изысканно. Прислуга не таясь закатывала глаза, если Нина заводила разговор о приготовлении для нее отдельных блюд. Натали считала это блажью и бурчала себе под нос: «Оголодала бы, съела бы бифштекс как миленькая, горя она не знала, войны не пережила, вот и выделывается…»

«Можно подумать, ты ее пережила…» – думала Нина, но в спор не вступала, притворялась глухой.

– Я провела день в Лионе, – начала она. – Нужно было передать кое-что Этьену.

– Что за кое-что? – раздражился Маню.

– Одну старую вещь, я недавно ее нашла.

– А с телефоном что случилось? Я весь день пытался до тебя дозвониться.

– Забыла зарядить.

Муж Нины не выносил Этьена, слишком уж тот был хорош собой, слишком надменен, и от него всегда исходила спокойная сила. Но главное, этого мерзавца Нина любила, а к нему, супругу и господину, испытывала отвращение. Да, она все время улыбалась, но ее тело не умело врать.

Давно она имитирует оргазм? Многие женщины притворяются и не чувствуют ничего, кроме скуки и презрения.

Нина перестала чувствовать мужа. Во всех смыслах этого слова. Ее даже от запаха Маню тошнит, и она научилась дышать только ртом, когда он был рядом.

Утром она проснулась с готовым решением. «Я должна увидеться с Этьеном. Отдам письмо Клотильды и скажу правду о себе…»

Она несколько раз звонила ему на сотовый, и он наконец соизволил ответить. Был холоден – так и не простил за «предательство», но она не дала ему завестись и сразу выложила все:

– У меня кое-что есть для тебя… Отдам сегодня. Выезжаю через пять минут. Все объяснения при встрече в Лионе.

– Жду тебя… – после долгой паузы сказал он. – Приходи в комиссариат. Сходим где-нибудь поедим…

Он продиктовал ей адрес.

– Рядом парковка, найти легко. Какая у тебя тачка?

Все та же одержимость машинами…

– Черный «Поло».

– Ладно.

На этот раз в его голосе явственно прозвучала радость. Этьен дулся, но притворяться не умел. Ей показалось, что он чем-то озабочен.

– Что ты мне привезла? – сразу спросил он, не скрывая нетерпения. – Фотографию класса?

– Ну, во-первых, здравствуй.

– Привет… Извини…

В противоположность Адриену, Этьен совсем не изменился. Не покрыл «позолотой» свою истинную природу. Нина была счастлива видеть его, долго не выпускала из объятий, шептала:

– Что с нами случилось? Почему мы потерялись?

– Напоминаю: ты бросила нас в 2000-м, как каких-то сраных недоделков!

– У меня не было выбора. Включи соображалку и признай это.

– Выбор есть всегда. Развод придумали не для псовых.

Они шли по улицам плечом к плечу, потом она взяла его под руку. В детстве Этьен ненавидел этот жест. «Прекрати! – рычал он. – Ты не моя девушка!» Зато Адриен сам подставлял руку.

– Тут есть хороший кабачок, но у них подают телячью голову и бараньи мозги, тебе вряд ли понравится, – пошутил он.

Они посмеялись и в 12:10 зашли в кафе.

– Я не могу задерживаться, Эмманюэль убьет меня… – сказала Нина, бросив взгляд на часы на стене.

– Сразу звони мне, если только он посмеет тебя тронуть!

– Не тронет, на это ему хватит и ума, и хитрости, а если уж сорвется, звонить будет поздно.

Они сели в углу, и Этьен заказал бутылку вина.

– Сыщикам можно пить? – удивилась Нина.

– Я в отпуске.

– Давно ушел?

– Утром, как только ты позвонила.

– Я правда рада тебя видеть… Заметил, как я поплохела?

– Заметил толстую задницу. Такие «носят» приличные замужние дамы. Все вы в конце концов нагуливаете жир.

Нина описала жизнь с Эмманюэлем – без пафоса и жалоб. Она видела свет в конце тоннеля, начала выбираться из тьмы, после того как угодила в смертельную ловушку. Муж и кухарка следят за ней, она даже в своей комнате уединиться не может – Натали входит без стука. Эмманюэль свихнулся на ребенке, приходится тайком пить противозачаточные таблетки. Своих денег нет, даже машина ей не принадлежит, а чеки на все покупки изучает бухгалтер Дамаммов.

– А я-то считал тебя упакованной по полной…

– Все так считают.

– А дом деда?

– Он давно его перепродал… Я уйду, найду работу, мне всего двадцать четыре, хотя выгляжу на тридцать, похудею, верну себе власть над телом и рассудком.

Нина знала, что без помощи и защиты Этьена ей не справиться, ведь она одна-одинешенька на этом свете. Она не решается открыться Мари-Лор, да и прятаться у родителей Этьена – худшая из идей. Туда Маню рванет в первую очередь. Ей нужно покинуть Ла-Комель. Сбежать. Иначе муж найдет ее. В январе Маню уедет по делам на три недели, и она воспользуется его отсутствием. Ничего, оставшееся время можно вытерпеть, оно покажется мигом по сравнению с годами рабства в браке. Чтобы не сойти с ума в золотой клетке, она каждый день пьет.

– Ну прямо Золя, да и только! Помнишь, в лицее нужно было прочесть три романа? «Западня», «Нана», «Жерминаль»… Для меня это был полный зарез, и ты читала мне вслух у себя дома. Все, что ты рассказала – в пяти фразах! – мог бы сочинить великий писатель.

Они много смеялись, шутили над неудачным выбором жизненного пути, потом Нина заговорила об Адриене. Рассказала, как поехала в Париж, надеясь найти убежище у друга юности, а он проигнорировал ее в театре, и она так расстроилась, что едва не умерла.

Этьен попробовал защитить Адриена:

– Может, все дело в содержании его книги?

– Какой? – удивилась Нина.

– «Мел».

– Ничего не понимаю…

– Я думал, ты знаешь.

– Что? Что я должна знать?!

– Он – автор книги.

Нина даже не удивилась совпадению. «Мел»… Роман, в котором она прятала конверты из сумки деда. Почему Адриен скрыл от нее, что написал книгу?

– По-моему, ты что-то путаешь. На обложке написано: Саша… забыла фамилию.

– Это творческий псевдоним.

– Тебя Луиза просветила?

– Да.

– О чем роман?

– Прочти – и узнаешь.

Второе предательство. Нина едва удержалась от слез. Вышвырнула из памяти лицо Адриена, нет – высокомерную рожу спесивца, проигнорировавшего ее в фойе театра. Она считала его другом, братом, человеком, поклявшимся ей в вечной любви, а он оказался предателем.

Нина резко сменила тему, начала расспрашивать Этьена о его жизни: «Как поживает Луиза?», «Нравится Лион?», «Ты влюблен?» – но из головы не шел поступок Адриена.

– Я похож на влюбленного? Не смеши меня… Если выдаются три свободных дня, я катаюсь на лыжах или занимаюсь серфингом, у меня есть море, горы тоже близко. Коллеги – симпатичные ребята… кофе вечно холодный, страх поселился в животе и не собирается съезжать, одного и того же маленького подонка приходится задерживать в конце каждого месяца, потому что тупица-судья, видите ли, решил дать ему последний шанс! Места преступления. Аресты. Бессонница. Такова моя жизнь.

– Ты уже искал Клотильду?

Этьен дернулся.

– А почему ты спрашиваешь?

– Помнишь, как дед хлестал меня по щекам в коллеже? Знаешь за что? Я воровала письма и читала их. Чужие письма.

– Конечно помню. И всегда удивлялся его поступку.

– Когда Пьер погиб, я почувствовала себя виноватой, думала, он погиб из-за меня… Считала аварию карой небесной.

– Ты же знаешь, я не верю во всю эту чушь.

– Знаю. Долгая история… В прошлом году я получила сумку, с которой в тот день был Пьер. Он не успел развезти почту. Никто не знал… Я все прочла, заклеила конверты и по вечерам бросала их в почтовые ящики… Пять лет спустя.

– Ты это серьезно?

Нина молча опустила глаза. Этьен был вовлечен в ложь чужих людей, она была частью его повседневности, и он понял, что Нина ничего не придумала. Да и зачем она стала бы сочинять подобную историю? Он вспомнил день, когда Пьер Бо вихрем ворвался на школьный двор и побил внучку. Его это потрясло. Он не сумел защитить Нину тогда, не может и сегодня – от мужа-психопата. Он спасает чужих, незнакомых людей, а подругу детства не может, будь оно все проклято!

– Среди конвертов было письмо для тебя. От Клотильды.

Этьен не понимал, как их мирная беседа вырулила на кошмар, и Нина заметила его растерянность и панику в глазах.

– Когда его отправили?

– 10 августа 1994-го. За два дня до дедулиной аварии.

С лица Этьена сошли краски.

– Но ты же его не читала?!

– Виновна, Ваша честь… В тот вечер, когда меня предал Адриен… Я была в ярости… Злилась на него, на тебя… И долго думала, отдавать тебе письмо или нет.

Нина протянула конверт Этьену, и он прочел его несколько раз в полной тишине, время от времени убивая подругу взглядом. Он стыдился, потому что была задета его гордость: до сих пор никто, кроме Адриена, не знал о беременности Клотильды.

– Знаешь, я мог бы арестовать тебя за воровство… – сказал он, убирая письмо в карман куртки. – За такое дают срок.

– Мне очень неудобно. И неприятно… Я больше никогда не буду…

Нина не закончила фразу. Этьен встал, бросил на стол деньги – за вино и твой бензин – и выскочил из кафе. Нина окликнула его, но он не оглянулся.

Одна в целом мире…

Нина нашла свою машину и вернулась домой.

Эмманюэль не спускал с нее глаз.

– Не пора ли за стол? Я проголодался, как хищный зверь. У Этьена все хорошо?

– Да, – ответила Нина, расчленяя запеканку.

– Я связался с бюро усыновления.

– Что ты сказал?

– Ты слышала…

Обычно к этому часу Нина успевала выпить несколько бокалов вина и могла кое-как выносить мужа, но сейчас она трезва, чего не случалось много лет.

– Ты начал процедуру, не поговорив со мной? С будущей матерью?

Произнеся слово «мать», Нина выплюнула пюре на стол – к вящему ужасу мужа. И своему собственному. Ей сразу стало ужасно стыдно, она схватила губку и начала собирать непрожеванную еду.

Ужасней всего было то, что ее одолевал смех.

– Ты пила? – поинтересовался Эмманюэль.

Вопрос только подхлестнул эмоции. Нина попыталась выговорить: «В кои веки – нет!» – но не сумела. Сложилась пополам на стуле и вспомнила слова Этьена: «Ну чистый Золя…» Диагноз беспощадный, но точный.

Она как будто смотрит на себя со стороны и видит женщину в роскошном интерьере, рядом муж – мечта всех женщин, она соскребает со столешницы пюре, потому что терпеть не может мясо, а вредная кухарка нарочно его готовит. И – венец абсурда – образцовый супруг затеял усыновление, даже не поставив ее в известность!

«Чистый Золя…»

Ей бы лить горючие слезы, а Нина реагирует прямо противоположным образом, и нервный смех отскакивает от чудесных гобеленов, украшающих стены дома, в котором она обитает, но не живет.

Появляется Натали. Ее лицо выражает осуждение, и Нина реагирует на прислугу как на удар тока.

«Какого черта она все еще здесь?!»

Ей трудно дышать, вот-вот начнется приступ астмы. Она больше не смеется и начинает орать на кухарку:

– Убирайтесь из дома! Я больше не хочу вас видеть! Вон!

Онемевшая от изумления Натали смотрит на Эмманюэля, не понимая, как реагировать.

– Нечего глазеть на моего мужа! Идите прочь, слышите?

Женщина выбегает, хватает с вешалки пальто и исчезает, хлопнув дверью.

– Что на тебя нашло? – изумляется Эмманюэль.

– Я не хочу и никогда не захочу ребенка. Я тебя обманула. И я не понимаю, как ты посмел затеять усыновление, не сказав мне ни слова!

Нина произносит слова, давно ждавшие своего часа, и они плохо выговариваются, как все, что вырывается на свободу под воздействием гнева. Она дрожит всем телом, а Эмманюэль реагирует неожиданно – презрительно улыбается. Этот уверенный в себе мужчина смотрит на жену как на пустое место, ничтожество, табуретку, которая вдруг обрела дар речи, неуместное нелепое нечто. И Нина кидается на него, начинает колотить по плечам, рукам, спине, животу. Она бьет, ослепнув от ярости, наносит удар за ударом, пускает в ход ногу. А он улыбается все шире, и Нина, осознав происходящее, издает вопль. Улыбка мужа пугает ее, наводит ужас.

– Бедная моя глупышка… Я взял тебя в дом с улицы. Можешь не сомневаться, мы получим ребенка, и ты будешь заботиться о нем днем и ночью. А теперь, будь любезна, позвони Натали и извинись перед ней…

– Ни за что.

– Подумай хорошенько. Я имею право запереть тебя в психушку прямо сейчас. Там полно таких, как ты, одиноких, депрессивных, пьющих бездельников. У меня большие связи, достаточно сделать один звонок нашему уважаемому семейному доктору, и ты закончишь жизнь в смирительной рубашке. Забудешь свое имя. Помни, ты моя жена… Подпись под документами ставлю я – под документами об усыновлении, разводе и… помещении в клинику. Так называемые друзья тебе не помогут, легавому и педику насрать на подругу детства. Они и пальцем не шевельнут, дадут тебе утонуть в дерьме. На этой земле только я люблю тебя, рассчитывать ты можешь только на меня. Жаль, что у тебя не хватает мозгов, чтобы понять это.

Эмманюэль поднимается в спальню, оставив Нину убирать остатки ужина.

Несколько минут спустя она тоже идет наверх, раздевается, принимает душ, думая о ярости Этьена, о том, каким тоном ее муж произнес слово «усыновление». Она втирает крем в кожу, ложится и прижимается к Эмманюэлю, как собака, которая съела башмак хозяина и ластится к нему, вымаливая прощение.

Она подчиняется, изображает, стонет в нужный момент, а когда муж засыпает, минут двадцать лежит и смотрит в темноту. Потом осторожно отталкивает Эмманюэля, тихонько поднимается, зажигает ночник и берет «Мел», ждавший своего часа с чемпионата мира по футболу 1998 года. Нина прекрасно помнит, как положила томик в тележку с продуктами. Это был счастливый момент ее жизни. Она с утра повторяла себе: «Сегодня вечером Этьен и Адриен придут к нам на ужин…» И они явились, вместе. А она скрыла слезы, чтобы Эмманюэль не заметил, как сильно она любит своих друзей. Гораздо сильнее, чем его. Лионцы – они приехали раньше – сидели перед телевизором и орали во все горло.

Тогда был последний счастливый день ее жизни. Потом трое друзей потеряли друг друга из виду. Для нее время тянулось бесконечно.

Паузы в отношениях становились все длиннее, они все реже разговаривали, в основном по телефону, и почти не виделись. Текст на четвертой странице удивил Нину, заставил ее задуматься и засомневаться. Получается, она прошла мимо Адриена, так и не узнала его. Книгу можно пропустить, как встречу, историю, людей, способных все изменить. Пропустить из-за недоразумения, обложки, неудачного резюме, предвзятого мнения. Хорошо, что жизнь проявляет настойчивость.

Мне три года. Мы кружим по двору. На земле лежат мячи и обручи, на асфальте мелом нарисованы квадраты для классиков. Иногда нас разделяют. Девочек отправляют к девочкам, мальчиков к мальчикам. Я остаюсь с девочками. Малышки веселятся. Я наслаждаюсь их смешками, как зефирками, которые нам раздали после дневного сна.

Мне шесть лет, и я впервые говорю об этом вслух. Я открываюсь старику, которого не знаю, он даже не внушает мне особого доверия. Я чувствую, что он плохо пахнет, а еще у него кустистые брови и мертвенно-бледный цвет лица.

У меня тяжелая ангина и сильный жар, я стучу зубами на смотровом столе, мама ждет в коридоре. Я впервые остался один на один с чужим взрослым.

«Доктор лечит деток, когда у них что-то болит».

Мой случай.

Я уже пять минут изумленно пялюсь на два плаката на стене, рядом с ростомером, и пытаюсь понять их смысл. Мальчик и девочка предпубертатного периода изображены во всех деталях, всем частям тела даны названия. Одинаковые. Пищеварительный тракт, печень, почки, желудок, руки, ноги, ступни, сердце. Названия разнятся только внизу живота. Я не без труда прочитываю слова «половые органы» и понятия не имею, что они означают.

Ошеломленный этими картинками, я выпускаю мой секрет из клетки – впервые в жизни.

– Я – девочка.

– В каком смысле? – спрашивает мужчина, сосредоточенный на своем тонометре.

– Я – девочка.

Врач сдвигает мохнатые брови и сразу становится похож на благодушного лешего, а потом на колдуна из тех, кто развлекает детей в цирке и на днях рождения, а меня пугает до икоты. Он не отвечает, кладет мне на лоб сухую ладонь.

– У тебя жар, ты бредишь, милый.

– Что значит «бредишь»?

– Что ты обезумел. Это признаки горячки.

Я хотел проглотить мой секрет, но последние слова вырвались сами собой. Когда задумываешь «пересилить» фразу, долго бывшую в плену, она пользуется моментом, чтобы обрести свободу.

– А когда исчезнет моя пиписка?

Он хватает меня за плечи. Причиняет мне боль. Кровь бросается ему в лицо. Доктор напоминает графин плохого красного вина.

– Кто забивает тебе голову подобной чепухой?

Я понимаю, что должен замуровать живущую во мне девочку. Окружить ее непроницаемой тишиной. И вру. Скрываю. Маскируюсь. Хохочу. Горло жжет нестерпимо.

– Никто. Один мальчик в школе говорил…

– О таких вещах нельзя даже шептаться! Родители сделали тебя маленьким мальчиком. Ты родился мальчиком и умрешь мальчиком. Не воображай ничего другого. Подобные мысли противоестественны.

– Что такое «противоестественны»?

– Они от лукавого… Ему нет хода в твою голову. Учись прилежно, а в свободное время занимайся спортом.

Врач возвращается за стол, выписывает мне рецепт на антибиотик, аспирин, спрей и пастилки для горла.

Я протягиваю ему чек, заранее заполненный моей матерью, и прощаюсь: «До свидания, мсье».

Больше я об этом не говорю.

Эмманюэль просыпается, говорит Нине, что должен завтра встать очень рано и ему мешает свет. Нина закрывает книгу и выключает лампу.

Ее трясет.

Да, она погасила свет – как люди, не желающие ничего видеть, закрывают ставни, запирают замки на два оборота.

Она прижимает книгу к груди, вдыхает ее запах. Она ищет между страницами Адриена, аромат кожи. Его или ее. Как вышло, что она не почувствовала, не догадалась?

Восемь лет они вместе ели, бродили, спали, принимали душ, делали домашние задания, плавали, пели. Созванивались каждый вечер перед сном. «Что делаешь? Что смотришь? О чем думаешь?.. Спокойного вечера, люблю тебя, до завтра».

– Почему ты вечно молчишь, Адриен?

– Мне хорошо, я слушаю тебя.

Восемь лет они не расставались ни на день. С первого класса. Строили планы на будущее, клялись на крови, плакали, смеялись, дрожали от страха. Протягивали руки, предваряя или предчувствуя намерение другого, знали, кто что переживает, даже если находились в разных местах.

Выяснив, что скрывал Адриен, чем он терзался, Нина подумала: «Я не знаю себя. Кто я? Кто эта особа, наивная и слепая?»

Она кажется себе одной из жен военных преступников или серийных убийц.

Они тоже отказываются понимать.

Их подсознание ничего не желает слышать.

Они просыпаются одним прекрасным утром, как все дурочки из сказок – Белоснежка, Спящая красавица, Красная Шапочка, – и прозревают, столкнувшись с реальностью.

В первый момент Нина восприняла роман как обвинение. Как перст, указующий на нее: «Ты ничего не поняла. Ты меня не любила».

Перечитывая «Мел», Нина восприняла и приняла мальчика с девочкой как единое существо, рядом с которым она провела восемь лет.

Любовь к чтению, писательству, кино, синему цвету, ромовым бабам, пирогам с сюрпризом, Луизе, яйцам всмятку и лету, отвращение к змеям, клоунам и карнавалам испытывало одно-единственное существо из плоти и крови.

26 декабря 2017

Я лежу на заднем сиденье и смотрю на облако через люк в крыше. Дождевые капли разбиваются о стекло, и их уносит ветром.

Этьен сидит на «месте смертника».

Нина ведет осторожно, что его явно раздражает, но он молчит – пока, хотя мы ясно чувствуем с трудом сдерживаемое нетерпение. Этьен то и дело украдкой смотрит на спидометр, показывающий 110 км/час, хотя мы едем по скоростной дороге.

О правилах путешествия было условлено в Ла-Комели: мы с Ниной по очереди сидим за рулем, через каждые двести километров останавливаемся на кофе и перекус.

– Я согласился, чтобы вы составили мне компанию при условии, что вести буду сам… Я не инвалид. У меня рак.

Нина сдается:

– Ладно, делим маршрут на троих, по двести километров на каждого.

Мы пришли к согласию и насчет радиостанции: пусть будет RTL2, смесь поп- и рок-музыки, более или менее устраивающая всех.

Я решаюсь заговорить на последних нотах песни «Девичья карма»[160] группы Indochine:

– Я возвращалась посмотреть на Пи.

Фраза действует как граната. Нина резко тормозит, я хватаюсь за подголовник ее кресла. Она берет правее, пристраивается между двумя грузовиками.

Бледный, как Пьеро, Этьен выключает радио и смотрит на меня в зеркало.

– Когда? – спрашивает Нина, не сводя глаз с дороги.

– Как только вернулась в Ла-Комель.

– Где?

– У него.

– Сколько ему сейчас?

– Понятия не имею. Думаю, около восьмидесяти…

– Зачем? – спрашивает Этьен.

– Хотела посмотреть на него глазами взрослого человека. Позвонила в дверь, он открыл сам. Мы пялились друг на друга минуту или две, хотя он сразу меня узнал, потом я сунула ему в руки «Мел» и вернулась в машину, а он скрылся в доме. Так ничего и не сказал.

– Ну и что это дало?

– Я окончательно кое в чем утвердилась и почувствовала облегчение.

– Думаешь, он прочел?

– Кто его знает, мне плевать.

Мне десять лет. Я встретила двух друзей детства, мальчика и девочку. Теперь я не одна. Я люблю их.

Для остальных я заморыш, в котором нет ничего интересного. Никому не известно, что внутри меня прячется девочка.

Этот семейный секрет принадлежит только мне. Она как незаконнорожденная дочь, которую прячут в подвале, а входит и выходит она через заднюю дверь, чтобы никто ее не заметил.

Религия и общественные законы отвергают подобное. Она не получит ни крещения, ни соборования. И ее не назовут по имени.

Ни один человек в мире не произнесет вслух мое настоящее имя.

Я сделаю это сама. Позже. Назову себя.

Я составляю списки имен. Элоди, Анна, Марианна, Лиза, Анжель, Виржини.

Мне десять лет. Мы с друзьями неразлучны. Иногда мне хочется признаться, кто я есть – девочка готова заговорить, – но я не решаюсь.

Как страшно – вдруг меня осудят и отвергнут.

Мы – Троица или ничто. Трое – или одиночество.

Отвергни они меня, я снова оказалась бы в ссылке. Так я существовала до переезда, пребывала в безмолвии, казалась окружающим «странненькой».

Застенчивость – это такой мешок, куда запихиваешь все вопросы, которые неловко задать.

В классе я часами смотрю в спину подруге, глаз не свожу с ее плеч, длинных черных волос, затылка. Иногда она заплетает косички и время от времени поправляет их тыльной стороной ладони.

Однажды утром она садится за стол, наклоняется достать что-то из ранца, я замечаю над ухом новую заколку, маленькую красную бабочку в белый горошек, и забываю обо всем на свете. Не понимаю, где нахожусь. Не слушаю преподавателя. Ручка замерла в пальцах. Заколка околдовала меня. Моя подруга то и дело передвигает бабочку. Вот бы заполучить ее!

Перед звонком на перемену заколка бесшумно падает на кафельный пол, как будто его припорошило толстым слоем пыли. Учитель замечает, что я даже не начинала работать, восклицает: «Где ты витаешь, в каких облаках?!» – и оставляет меня после урока, велев переписать все с доски.

Очкастое чудовище в шершавой серой блузе зовется «учителем», на самом же деле это змея, ползающая между партами.

Из класса выходят все, кроме меня и маленькой жертвы учителя. Я сижу во втором ряду, он – в первом.

В коридоре смеются и перекрикиваются дети, я воображаю, как они играют, и возвращаюсь к реальной жизни, в тишину пустого класса.

Несколько секунд я смотрю на ленивого товарища по несчастью. Он корпит над тетрадкой и все время облизывает нижнюю губу – процесс писания дается ему нелегко.

Поднимаю голову. Читаю фразу и без труда переписываю ее с доски на двойной листок в клетку. А думаю о бабочке на полу, почти у моих ног.

Оборачиваюсь – раз, другой, третий, – и никого не вижу.

Лодырь меня не замечает. Жертвы преследования никого не замечают вокруг себя. Я знаю, о чем говорю: раньше на меня смотрели как на орфографическую ошибку.

Пора решаться. Хватаю невидимку с кусочком атласа в горошек и осторожно закалываю волосы над ухом, чтобы узнать, почувствовать, каково это – носить украшение в прическе.

Кажется, будто на голову приземлилось крохотное существо. Я разочарована: аксессуар не делает меня девочкой, все намного сложнее и глубже. Поднимаю глаза и встречаю ненавидящий взгляд. Гад бесшумно вернулся в класс. Срываю заколку вместе с несколькими волосками.

Он не произносит ни слова. Я чувствую стыд и гордость и смотрю ему в глаза. Противостою ненависти взрослого, чьи свинячьи глазки источают презрение.

В этот самый момент козлом отпущения становлюсь я.

Октябрь 2000

Нина ходит по овощному отделу супермаркета, выбирает и взвешивает красные яблоки, которые любит Эмманюэль, хрустящие, сладкие, экологичные. Кто-то кладет руку ей на плечо. Она в этот момент не думает о том, как сбежит, спасется, покончит с этой жизнью. Выхода нет, но нужно успеть до того, как муж заявится в дом с малышом. Эмманюэль на все способен, он может и украсть ребенка. Нина поняла, что дело не в желании обзавестись наследником, он жаждет запереть ее. Будет ребенок – она не уйдет. У нее кружится голова, к горлу подступает тошнота. За завтраком, еще раньше обычного, она выпила три бокала вина, чтобы накачаться до бесчувствия. Вчерашний день оказался невыносимым.

Лион. Этьен, разозлившийся на то, что она прочла письмо Клотильды, и бросивший ее одну в кафе. Увольнение кухарки. Усыновление. «Мел»…

В тележке, под двумя упаковками копченой семги в вакууме, лежат две бутылки виски. Вкупе со снотворным получится отличная этиловая кома, из которой не выходят.

Она воссоединится с дедом на фамильном участке семьи Бо.

У Адриена с Этьеном, которые ее бросили, будут те еще лица на похоронах! Они пожалеют…

Или нет. Для них Нина – часть прошлого.

В конечном итоге важны друзья, появившиеся после, а не соученики по коллежу и лицею.

Она несколько раз набирала номер Этьена, но он не пожелал с ней говорить.

Адриен? Разве можно простить его? А себя? Путь назад закрыт.

Да, пора уходить.

Угроза оказаться в психушке очень даже реальна. Она деградирует, запереть ее будет легко, за Эмманюэлем не заржавеет. Он предпочтет, чтобы ее накачивали лекарствами, но на свободу не отпустит.

Что бы она ни придумала, от мужа не ускользнуть.

В голове у Нины полный сумбур. Утром она вернулась к роману и дочитала на едином дыхании, выплакав остатки слез. Потом позвонил Маню и спросил:

– Ты говорила с Натали? Извинилась?

– Нет.

– Звони немедленно.

– Ладно…

Кухарка сразу сняла трубку.

– Здравствуйте, Натали. Это Нина. Простите за вчерашний вечер. Все дело в гормонах… Они выбивают меня из колеи… Мне правда жаль. Прошу вас, возвращайтесь. Вы нам нужны.

Она услышала ликование в молчании собеседницы.

И теперь, стоя у весов и пытаясь понять, сколько стоят Pink Lady[161], она чувствует бездну отчаяния и не сразу отзывается на прикосновение. Женщина, должно быть, окликнула ее несколько раз и в конце концов решилась привлечь внимание жестом.

– Это вы?

Нина вздрагивает.

– Что?

– Да, я уверена, это вы… Я вас узнала.

Женщина сияет. Ей лет шестьдесят, она в черных легинсах (странный выбор при такой-то фигуре!), верх от спортивного костюма в ромбах кричащих цветов. Весит незнакомка не меньше восьмидесяти килограмм. Волосы – их давно пора покрасить! – стянуты розовой резинкой. А зубы белые и ровные, кожа матовая, в глазах прыгают озорные чертики.

Тележка незнакомки доверху нагружена коробками питания для Бобиков и Мурзиков.

– Как вы нашли это письмо?

Пол уходит из-под ног.

– Не понимаю, – бормочет Нина.

– Вы приходили в приют три недели назад…

Конечно, это она. Она написала анонимное письмо и разоблачила жестокую хозяйку пса. Это было накануне ее отъезда в Париж. Нине плохо, и незнакомка хватает ее за руку.

– Пойдемте выпьем кофе.

Тон мягкий, но решительный, отказа она не примет, и Нина подчиняется, хотя ничего не понимает. Она уверена, что тем вечером в приюте никого не было. Они идут к кассам, расплачиваются – каждая за свои покупки, и женщина никак не комментирует бутылки на ленте транспортера. Только улыбается – открыто, без подвоха.

Они сидят в маленьком кафетерии, рядом с игровым автоматом, на экране которого высветилась надпись: НЕ РАБОТАЕТ.

– А теперь расскажите, как вы нашли это письмо.

Нина не отвечает. Ей нужно вернуться домой раньше мужа, пора отделаться от этой добродушной толстухи.

– Сколько вам лет? – не отстает тетка.

– Двадцать четыре.

– У вас вся жизнь впереди.

– …

– Я Элиана, но все зовут меня Лили.

– Как в песне Пьера Перре…[162]

Нина не понимает, почему вдруг вспомнила этого

певца.

– Нет, – возражает женщина, – о Лили пел Филипп Шатель[163], а у Пьера Перре был «Мой маленький волк».

Нина заливается слезами, закрыв лицо ладонями. Однажды утром она услышала, как дед подпевает радио. Он, слушавший только пластинки жены. Ее это ужасно удивило, но она не осмелилась спросить, почему Пьер выучил песенку наизусть.

Лили подозвала официанта.

– Принесите нам два бокала взбадривающего и кофе.

– Чем хотите взбодриться?

– Тем, что приведет мозги в порядок.

Лили смотрит на Нину.

– По-моему, дела у вас не очень хороши, милая.

– Откуда вы знаете, что письмо… это я?

– Я вас видела. Живу напротив приюта. Если вечером подъезжает машина, значит, кто-то снова привез коробку с котятами… Я встала, чтобы посмотреть. Не думала, что увижу, как молодая женщина бросает в почтовый ящик письмо в 23:00. Вы не представляете, что я почувствовала… Ведь письмо написала я.

«Странно, – думает Нина. – Послать себе письмо все равно что подарить самой себе букет цветов». Она не реагирует, пьет мелкими глотками кофе и грушевую водку, смотрит на собеседницу и не видит ее. Отчаяние в глазах молодой женщины ужасает Лили.

– Где вы живете? – Вопрос задан тоном, каким разговаривают с потерявшимся малышом.

– У мужа.

– У мужа, но не у себя дома?

– …

– Хотите что-нибудь съесть?

– Спасибо, нет. Пора возвращаться.

– К мужу?

– Да.

– Рада, что мы встретились.

– …

– Я хотела поблагодарить вас… потому что…

– Пора возвращаться…

– Подождите еще чуть-чуть… Муж ждет вас?

Нина задумывается.

– Нет… Он возвращается к 15:00.

– Сейчас 14:00, время есть.

– Мне нужно кое-что сделать.

Лили понимает, что должна выиграть время и действовать, как во время операции по спасению беременной бродячей кошки, которую никак не удается поймать. Молодая женщина оказалась на краю пропасти и не знает, что ее ждет. Лили никогда не полагалась на случай.

– Шесть лет назад я отправила письмо в приют. Прошло два месяца, никто не вмешался, а хозяйка уехала в отпуск и… оставила ее одну. Я пошла в приют и поругалась с директрисой. Спросила: «Чего вы ждете?» Она заявила, что ничего не знает об этом случае жестокого обращения, потому что не получала никакого письма. Я не поверила. Избавлю вас от деталей, но поверьте: забрать собаку оказалось ой как непросто. Потом мы подружились, я стала волонтеркой, начала выгуливать собак, чистить клетки, занялась бухучетом и администрированием, а уходя на пенсию, она предложила мне занять ее место. Дойди мое письмо до адресата, я бы там не появилась. Раньше я шарахалась от подобных заведений как от чумы. Все люди, небезразличные к страданиям животных, опасаются приютов. Думают, что не выдержат этого зрелища. Они ошибаются. В первый раз рыдаешь, потом привыкаешь.

– Я бы не смогла, – шепчет Нина.

– Смогли бы. Невыносимо одно – ничего не делать.

Нине кажется, что Лили говорит не о зверях, а о себе.

– Почему вы там живете? – спрашивает она.

– Там или где-то еще… без разницы. А вы? Почему вы живете в доме мужа?

– Потому что мне некуда идти… Все очень сложно… Он найдет меня… Я одна.

Нина яростно смахивает слезинки со щеки.

– Простите меня.

– Правильнее было бы просить прощения у тех, перед кем мы никогда не плачем… Я тронута вашими слезами. Нам мешает страх. Парализует. Но уйти можно всегда. Как вас зовут?

– Нина.

Все это неофициально, но слух прошел: в мае следующего года пьеса «Общие дети» победит во всех номинациях на церемонии вручения мольеровских премий[165]. Открытие года, лучшие исполнители ролей второго плана и главных ролей, режиссура и – барабанная дробь! – премия автору пьесы.

«Мольер» автору пьесы. «Мольер» автору. «Мольер» автору.

Церемония только через семь месяцев, не стоит об этом думать. Точно ничего не известно.

Но Адриен не может не думать. Гипотетическое событие будит его по ночам.

«Что, если меня вызовут на сцену? Мольер присуждается Адриену Бобену! Вдруг вручательницей будет Изабель Аджани? Вряд ли, скорее кто-нибудь из лауреатов этого года. Кто? Дарио Фо[166], награжденный за “Случайную смерть анархиста”?»

Гром аплодисментов. Адриен поднимается, изображает лицом изумление, ждет несколько секунд, улыбается – словно бы себе самому, чтобы продемонстрировать окружающим «Я понял, понял, что назвали мое имя…» – закрывает глаза, качает головой, обнимается с артистами и режиссером… «Я правда не ожидал…» – выразить мысль всем телом. Плавно преодолеть путь до сцены, пожимая руки, принять приз и поблагодарить. Он репетирует свою речь. Она уже написана и даже выучена наизусть.

Звонит телефон. Адриен собирался выйти из дома. Поужинать с режиссером Даниэль Томпсон[167]. Он в восторге от ее фильма «Рождественский пирог», смотрел его три раза, устроил, чтобы она узнала его мнение – через общего друга, и Даниэль пригласила его.

Не ко времени, но придется ответить.

– Где она? – рычит в трубку Эмманюэль Дамамм.

– Что? Не понимаю…

– Где Нина? Не ври, я хочу знать, где она!

– Что-то случилось?

– Вот именно, случилось! Она вчера не вернулась домой… Нина с тобой?

Адриену стало так больно, как будто его ударили под дых. Нина ушла из дома, не позвонив ему, не попросив о помощи. И поделом. Она где-то без него, и он может больше никогда ее не увидеть.

Он прогоняет боль, он научился ее контролировать. Как все остальное, то есть себя. Его сердце замерзло после того, как увидел свет «Мел». Он запер свою идентичность на замок и выбросил ключ.

На свет божий Адриен выпускает только молчаливого и очень одаренного молодого автора. Маленького Принца, которому наверняка достанется авторский «Мольер».

У него нет ни любовника, ни любовницы. Он флиртует, соблазняет, позволяет соблазнять себя, но всегда находит предлог, чтобы вернуться домой в одиночестве.

Исключение делается только для Луизы.

– Я уже месяц не общался с Ниной, – говорит он Дамамму. – В последний раз мы виделись месяц назад в Париже.

– Она ездила в Париж? – ледяным тоном переспрашивает Эмманюэль и добавляет с угрозой в голосе: – Узнаю, что ты меня обманул, Адриен, пожалеешь, что родился.

Адриен презрительно хмыкает – он никого не боится.

– Для меня Нина осталась в прошлом.

Он вешает трубку и не обращает внимания на трезвонящий аппарат, надевает пальто и заходит в ванную посмотреться в зеркало. Его ждет такси.

«Нина прочла письмо Клотильды…» Этьен зол как черт. Он никогда ее не простит! Его как будто изнасиловали. Плевать, что она с детства вскрывает конверты, адресованные другим людям, с ним нельзя так поступать!

Какое разочарование…

Он не знает, что хуже: то, что Нина узнала о беременности Клотильды или что нарушила границы его личного пространства. Он в ярости, и ему смертельно стыдно.

Письмо потрясло Этьена. Слова из запределья взбаламутили все чувства.

Он пытается вспомнить, какой была Клотильда тем утром, когда хоронили Пьера Бо. Как она смотрела на него, думая, что он все знает. Черт, ничего не получается… В церкви и на паперти было полно народу.

Он не знал, как справиться с безразмерным горем. Держал Нину за безжизненную руку, старался не смотреть на Клотильду и уж точно не искал ее взглядом.

На кладбище, если он не ошибается, Клотильды не было, она пришла потом.

В который уже раз Этьен представляет, как больно было Клотильде из-за его непостоянства и уклончивости, если она приехала в Сен-Рафаэль, чтобы убедиться в его измене. Увидеть возлюбленного в объятиях другой девушки.

Сколько раз он сталкивался с мужчинами, которые грубо обращались со своими женщинами, а потом, в допросной, взывали к его мужской солидарности: «Мы же понимаем друг друга, верно? Хорошая трепка никому не вредит…» – или утверждали, что «не рассчитали», что «она меня довела, сами знаете, как это бывает…».

Этьен презирает таких типов до глубины души, но разве сам он не хуже в тысячу раз?

От полицейских требуют честности и неподкупности, но разве человек в форме безупречен? Чушь несусветная! Да, они дают присягу, однако не становятся от этого более приличными людьми. Все куда сложнее. Как часто Этьен или один из его коллег надеялись, что какой-нибудь подонок сдохнет, не дожив до суда, и мысленно выносили приговор раньше присяжных.

Он никогда не забудет тонувшую в озере машину и до конца дней будет спрашивать себя, была Клотильда в салоне или нет. Иногда ему хочется вернуться на озеро ночью, нырнуть и все выяснить.

Мешает страх. Иррациональный ужас.

Он видел один фильм с Харрисоном Фордом и Мишель Пфайффер, который вызвал у него оторопь от схожести ситуации. Муж убил любовницу и утопил ее в озере рядом с домом. Призрак белокурой покойницы являлся супругам и пугал их.

До конца он не досмотрел. Не смог.

Звонит телефон, это его мать.

– Как дела?

В порядке.

По голосу Мари-Лор Этьен понимает, что сейчас услышит плохую новость.

– Нина ушла.

Ноги становятся ватными, он падает на стул. Слово «ушла» прозвучало как «умерла». «Исчезнувшая» Клотильда тоже наверняка присоединилась к сонму неживых. Этьен не верил, что она где-то одна воспитывает их ребенка.

Мари-Лор продолжает, чувствуя смятение сына:

– Она оставила письмо для Эмманюэля.

Прощальное письмо. Нина мертва… Он должен был ответить, когда она звонила. Обязан был при последней встрече понять, что она на грани. Псих устроил ей адскую жизнь.

Этьена трясет. Он сидит, прижав трубку к уху, и не может ни заплакать, ни вымолвить хоть слово.

– Утром у нас побывал Эмманюэль. Он повсюду ее ищет и совсем обезумел.

– …

– Письмо в трех экземплярах. Один для мужа, два других – для тебя и Адриена.

Эмманюэль как заведенный кружит по дому.

Исчезла, ничего не взяв. Когда он вернулся с работы, все ее вещи были на своих местах. А Натали возилась на кухне. Утром Нина по его приказу позвонила и извинилась.

Волшебный запах рагу из дичи. Они проведут дивный вечерок. Эмманюэль проголодался и был в прекрасном настроении. После работы он зашел к ювелиру и купил своей маленькой женушке кольцо с бриллиантом-солитером.

Накануне они поссорились, она заявила, что не желает быть матерью, но в постели произошло примирение. Нина любила секс, этим он ее и держал. Каждый вечер она хотела заниматься с ним любовью.

Нина? Нет, Натали ее не видела. Она пришла к двум, и машины уже не было.

Где его жена была все это время?

Накануне Нина съездила в Лион и вернулась назад, чем очень его разозлила, так что сегодня ей следовало поостеречься.

Прошло много времени, а дозвониться до жены Эмманюэль так и не смог – каждый раз попадал на голосовую почту.

В 22:00 он решил, что произошло несчастье, и отправился в полицию, чтобы заявить об исчезновении, но ему ответили, что придется подождать три дня.

– Вы знаете, кто я?

– Конечно, господин Дамамм.

– Я даю работу половине Ла-Комели, так что уж будьте так любезны, начните поиски немедленно!

Всю ночь и весь следующий день агенты прочесывали город и окрестности, но черный «Поло» так и не нашли.

А потом Эмманюэль получил письмо от Нины, отправленное накануне из Ла-Комели.

Он стащил всю ее одежду, книги, аудио- и видеокассеты, даже зубные щетки в сад и разжег мрачный погребальный костер.

Она оставила себе кредитку, но не сняла с нее ни франка. В день исчезновения Нина была в любимом супермаркете, но что она покупала? Эмманюэль попробовал расспросить кассирш, но те ничего не вспомнили.

Телефон был выключен круглые сутки.

Давно она решила сбежать? Ради кого? Ради чего?

Он нанял двух частных детективов: «Я заплачу́ сколько запросите, но найдите ее. Желательно живой».

Один из сыщиков должен был караулить у дома Этьена Больё, другому поручалось следить за Адриеном Бобеном, но следы Нины не обнаружились ни в Лионе, ни в Париже.

Пока.

У этой птички крылышки коротковаты, она наверняка появится или совершит какую-нибудь оплошность. Вернется поджав хвост, чтобы умолять о прощении. И он ее не упустит.

Эмманюэль в тысячный раз перечитывает выученное наизусть письмо Нины.

«Адриен, Эмманюэль, Этьен!

Я ухожу. Я так решила. Сама. Никто меня не заставлял.

Два моих друга согрели мое детство. Благодаря вам оно было чудесным.

Я была счастлива, что мы встретились. И горевала, когда потеряла вас.

Такова жизнь, как это ни печально.

Муж мой, тебе я желаю обрести все счастье мира с хорошей женщиной. Я такой быть перестала – и для тебя, и для себя самой, и для всех вокруг.

Обнимаю вас, всех троих.

Нина».

Сначала Эмманюэль заподозрил обман. Она обращается к троим сразу, чтобы выгородить тех двух мерзавцев, но Мари-Лор подтвердила, что Этьен тоже получил письмо, проштемпелеванное в том же месте, на улице Свободы, и в тот же день, перед выемкой в 16:30.

Он попробовал связаться с Адриеном, но тот не ответил.

Эмманюэль поехал в жандармерию, чтобы подать заявление об оставлении жилища, и оформил у адвоката просьбу о разводе по доверенности, так поступают, если один из супругов исчезает, не сообщив нового адреса. Нина не получит ни су из фамильного капитала Дамаммов. Его предупредили, что жена имеет право потребовать компенсирующую выплату, хотя брачный договор оговаривает раздельное владение имуществом. Ну что же, пусть мерзавка попробует, а он сделает все и даже больше, чтобы оставить ее ни с чем.

Эмманюэлю становится легче, только когда он воображает Нину, подыхающую с голода в каком-нибудь вонючем углу.

А невыносимее всего представлять Нину в объятиях другого мужика. Эмманюэль никогда не думал, что боль может быть такой сильной. Почти смертельной. Врач настоял на приеме антидепрессантов, он почти ничего не ел, спал рваным сном, просыпаясь, инстинктивно протягивал руку и искал жену на ее половине кровати, поэтому перебрался на диван в гостиной.

Эмманюэль рассказал о случившемся родителям и заставил мать поклясться, что она немедленно сообщит, если Нина с ней свяжется. Ге пообещала, сразу решив, что никому ничего не скажет.

26 декабря 2017

Луиза и Мари-Лор сидят на кухне и пьют чай. Каждая думает о своем.

Валентин и Мари-Кастий уехали в Лион, Поль-Эмиль, Полин и их дети – в Женеву.

Дом опустел. Так бывает каждый год, у всех своя жизнь. Вот только на этот раз Этьен не вернется. Никогда. К меланхолии и печали послепраздничных дней примешивается головокружительный ужас немыслимого.

Марк в гараже, где оборудовал себе мастерскую, так он поступает всякий раз, когда происходит что-то связанное с Этьеном, успокаивает нервы мелким ремонтом…

«Только нашего сына тебе починить не удастся…» – в отчаянии думает Мари-Лор.

Она винит себя – не заметила, не поняла. Думала, сын просто устал, а в это время года плохо выглядят все. Люди мало бывают на воздухе, переедают, слишком много пьют и вообще… злоупотребляют. Она так радовалась присутствию в доме детей и внуков, что была невнимательна к сыну.

«Бедный мой мальчик…»

Матери даже выросших детей считают малышами. Мари-Лор вспоминает, что вчера поцеловала его почти рассеянно. «Спокойной ночи, дорогой, до завтра…» Этьен знал, что больше не увидит мать, но объятия не продлил, ушел к себе.

– Ты действительно не знаешь, куда они отправились? – снова спрашивает она у Луизы.

– Не знаю. Этьен говорил, что ему нужны свет и вода. Скорее всего, они едут к морю.

– Втроем. В Сен-Рафаэль?

– Может, и так.

– Этьен обожает Сен-Рафаэль. Думаешь, он нам позвонит? Даст о себе знать?

– Конечно. Наверняка.

Луиза накрывает рукой ладонь матери.

– Ты уверена, что он не будет страдать?

– Да. Уверена.

По щекам Мари-Лор текут слезы. Она смотрит на дочь, такую красивую и такую одинокую. Счастлива ли она? Годы упорной блестящей учебы, потрясающе интересная работа и осознанно выбранное одиночество. Девочка смирилась. «Взяла на себя», как говорят в наши дни.

– Почему вы с Адриеном не поженились?

Вопрос изумляет Луизу. Они никогда не обсуждали эту тему. Их с Адриеном отношения начались, когда ей было девять, все об этом знают, но никто не подает вида, ведь при малейшем намеке она закрывается.

– Дело в твоем брате? – настаивает Мари-Лор.

– Нет, во мне. Я никогда этого не хотела.

– Почему?

– Из-за нее.

– О ком ты?

– Об Адриене.

Впервые я увидел ее во дворе новой школы и сразу понял, что это не случайность. Она ждала меня, как цветок на тропинке.

В руках у нее биток, она только что играла в классики и запыхалась. Сейчас сентябрь, погода жаркая, и несколько белокурых прядей прилипли к вспотевшему лицу. Даже не белокурые, а почти белые. Выгорели за лето. Маленькая школьница с серебряными волосами смотрит на меня, и ее щеки розовеют.

Ее зовут Луиза. Ей девять лет. И она кто угодно, только не маленькая девочка.

Это сестра моего нового друга.

Они похожи. Глаза у обоих голубые, но взгляд выражает прямо противоположные вещи. Он блуждает в неопределенности, она воплощается.

Никто никогда не смотрел на меня так, как Луиза. И не посмотрит. Этот взгляд – мой шанс.

Она догадывается, кто я, внешний облик ее не обманывает.

Ее брат знакомит нас: «Это моя сестра…»

Она говорит: «Привет». Я представляюсь – и она мне не верит, смотрит с сомнением, запинается, произнося мое имя. Я это чувствую. Между нами невозможен зал ожидания. Все происходит здесь и сейчас.

Луиза – бесценный шелк. Луиза – металл и фарфор. Сплав тонкости и силы. Она прочна, нежна и деликатна.

Я часто вижу ее во дворе, по средам и на каникулах – в доме ее брата. Она – часть моей жизни. Она часто держится как красивая кукла из тех, которых рассаживают на диванах. Луиза – кружево. Тишайшая, сосредоточенная, всегда с книгой в руках. Ей нравится учиться. Такова ее природа. Ее манят к себе открытия.

Почувствовав мое присутствие в комнате, она поднимает голову, улыбается и заливается румянцем, а потом возвращается к чтению. Похоже, я – солнце Луизы, а если кто-то считает вас светилом, вы инстинктивно пытаетесь подойти ближе. Остаться рядом.

Увы, между нами стена, которая много лет не дает мне почувствовать ее жар: наша троица. Мы всегда ходим вместе. Смотрим только друг на друга. Иных перспектив у нас нет. Мы – монолит.

Наступает лето, когда мы вместе едем к морю. Луиза лежит под зонтом и часто мне улыбается. Ее красота будоражит и смущает меня, но я слишком занят – прячу от окружающих Адриена-девочку. Хожу, бегаю, машу руками, говорю «по-мальчишески». Очень скоро мой голос начнет ломаться.

Мне четырнадцать, и думать я могу только о своем кадыке. Когда он появится? Сколько еще будет заметен? Я бреюсь, чтобы борода начала наконец расти, хотя опасаюсь ее, как черт ладана. Почему я так стесняюсь той, кем являюсь? Зачем прятать мою одержимость? Теперь я понимаю, что убил бы себя, если бы рядом не было моих друзей.

А без Луизы не узнал бы любовной любви.

Однажды утром на тех каникулах я проснулся и увидел Луизу, сидевшую рядом, в кресле-качалке. Дивное видение. Божественный призрак.

Дом пуст, все ушли на пляж. Мы впервые остались одни.

– Ты меня любишь?

Этот вопрос я задаю первым, потому что не верю, что хоть кто-нибудь может любить меня.

– Да, с детства.

– Ты и сейчас ребенок.

– Ничего подобного, мне тринадцать. Ты уже целовал девушку?

– В губы?

– Да.

– Нет. Я никогда никого не целовал.

– А любовью занимался?

Я цепенею.

– Нет, я ведь никого не целовал.

– Хочешь попробовать? – спрашивает она.

– Заняться любовью?

– Нет, поцеловаться.

Я соглашаюсь. Она залезает под простыни, но не прижимается ко мне.

– Чувствуешь, как сильно бьется?

Она берет мою руку и кладет себе на грудь.

Я чувствую. Какое горячее тело!

Она раздевается без ложной скромности, преподносит мне свою наготу как подарок. Я прижимаю к груди платье, потому что не могу взять ее. Мы слишком молоды, напуганы и неумелы. Нужно соблюдать дистанцию. Я обвожу взглядом ее тело. Она прекрасна. Я чувствую желание. Касаюсь ее кончиками пальцев, она закрывает глаза, дрожит, стонет, выгибается, держась другой рукой за платье. Я тоже цепляюсь за кусок ткани, как за канат, не дающий мне рухнуть в пугающую пропасть.

Проходит бесконечно долгое мгновение, и Луиза говорит: «Я часто думаю о тебе, когда ласкаю себя, хочешь, покажу?»

Она снова изумляет меня. Как девочка может быть такой храброй? Откуда в ней это безграничное доверие?

Я киваю.

Она ложится на бок, смотрит на меня, глаза в глаза. Я никогда не видел никого прекраснее.

Кладу ее платье на себя, расправляю, разглаживаю, представляя, что это она, раздеваюсь, беру руку Луизы. Она примиряет меня с собой и соединяет нас воедино. Мне так хорошо, что я не понимаю, кем себя считать.

Луиза влюблена, но в кого? И кто из моих «я» желает ее?

Я напугана, потому что мои «сексуальные предпочтения» не проявляются. Я девушка, значит, должна любить парней. Это было бы в порядке вещей. Но на свете нет ничего логичного. Ни одну любовную историю не назовешь последовательной. Луиза меня потрясает. Я возбуждаюсь.

Мы засыпаем.

Я открываю глаза, почувствовав, что она обхватила пальцами мой пенис.

Отталкиваю ее: «Нет, не трогай меня тут, он не мой».

Прошлой ночью, перед тем как уйти, Луиза сказала:

– Раз уж ты будешь с моим братом до конца, употреби время с толком, избавься от Адриена раз и навсегда.

– Это слишком жестоко.

– Жизнь жестока, я ни при чем.

Луиза стала хирургом из-за меня. Она, кстати, всегда меня поправляет: «Не «из-за», а благодаря тебе» – и все время пытается уговорить меня начать курс гормональной терапии, а потом сделать операцию.

И стать тем, кто я есть.

Я уклоняюсь много лет.

Уклоняюсь, отвергаю, откладываю до лучших времен, лгу, увиливаю. Все уловки известны мне наизусть.

Я боюсь.

Я знаю, что я женщина, та, что внутри меня, – моя близкая подруга. Луиза не соглашается жить со мной, говорит, я вру всему миру, начиная с себя самого. Обещает, что будет любить меня, когда я избавлюсь от него и обзаведусь всеми атрибутами настоящей женщины. Когда она переходит на подобный язык, я закрываюсь. Не терплю вульгарности. Она это прекрасно знает и нарочно меня провоцирует. Она перепробовала все методы.

Я никогда не была в ладу со своим телом, но не решалась сделать первый шаг. Я отвергаю способ перехода, который сегодня доступен таким, как я, хотя о нем пишут и в медицинских, и глянцевых журналах и он считается несложным. Луиза сотни раз пыталась взять меня за руку, чтобы мы вместе проделали весь путь, но ничего не вышло.

Она знакомила меня с психиатрами, водила к эндокринологам, но я не могла даже разговор начать, не то что… Луиза бесится, когда я вспоминаю того врача, у которого была на приеме в шесть лет, или папашу Пи. «Это прошлое, а тебе нужно двигаться вперед!»

Иногда она так нервничает, что доводит себя до слез, а однажды совсем обессилела, ударила меня и закричала, что ненавидит Адриена и желает ему сдохнуть. Обозвала меня трусом.

Ссора вышла ужасная, после нее мы не виделись одиннадцать месяцев.

20:00. Мы втроем сидим по-турецки на широкой кровати в номере пансиона в Савоне, что рядом с Генуей, на севере Италии. Мы смертельно устали.

Перед нами стоит большой поднос, мы намазываем песто на гренки и пьем белое вино из магазина по соседству. Этьен настоял, чтобы мы спали в одном номере, и хозяин не моргнув выдал нам ключ. Все прекрасно устроилось: я – на односпальной кровати, они – на двуспальной.

Нина уже приняла душ и надела жуткую розовую пижаму. Этьен встретил ее появление смехом, сказал: «Ух ты, какое уродство! Тебе ее подарил плохой Пер-Ноэль?» Мы тоже засмеялись и хохотали как в детстве, когда ночевали в доме Пьера Бо и любили друг друга.

Нина ответила, что давно живет одна и спит голой, но перед нами расхаживать нагишом не намерена.

– Завтра купим тебе шмотки и еще предоплаченные карты, чтобы я мог звонить Валентину.

– А я – любовнику, – подхватывает Нина.

– Раз у тебя возлюбленный, сожги пижаму. Что в нем такого особенного, в этом мужике?

– Он нормальный и милый. И красивый.

– Что ты о нем знаешь? – встряла я.

Этьен и Нина уставились на меня.

– Почему ты спрашиваешь? Тебе есть что сказать?

– Нет.

– Ты врешь, – произносит Нина совсем другим тоном. – Я всегда знаю, когда ты врешь. Теперь знаю. После того как прочла «Мел».

– …

– Так что тебе известно о Ромэне? – не успокаивается она.

– Спроси у него, почему он уехал из Марн-ла-Кокетт.

Она теряется, не понимая, к чему я клоню.

– Откуда ты знаешь, что он там работал?

– Знаю, и все.

– Ты чудовище. Хочешь испортить мне жизнь, да?

– Конечно нет.

– Неужели? К чему тогда эти намеки?

– Мне кое-что рассказали.

– Что именно?

– Его хотели уволить из-за неприятной истории с ученицей, но дело замяли.

– Кто тебе донес?

– Коллега по редакции.

– Он так и сказал: «Знаешь, новый директор коллежа Перека вляпался в историю с малолеткой…»?

– Нет. Я сама решила навести справки.

Я вижу, что Нина начала заводиться и злится на меня. Все изменилось.

– Зачем?

– Я видела, как ты входила в его дом.

– Следила за мной?

– Да.

– Психопатка!

Этьен решает успокоить страсти:

– Эй, эй, сбавьте тон, детки…

– Позвони ему, пусть сам тебе объяснит. Узнаешь и успокоишься.

– Успокоюсь? Разве кто-то из нас троих способен успокоиться?

– Ладно, давайте посмотрим сериальчик, – предлагает Этьен.

– Какой? – спрашивает Нина.

– «Во все тяжкие»[168].

– Никогда не слышала…

– Я тоже, – говорю я.

– Тупицы… Гениальная киношка.

Этьен глотает пригоршню таблеток и скрывается в ванной. Мы с Ниной обмениваемся долгим взглядом. Господи, как же сильно мы любим друг друга…

– Я так и не извинился перед тобой за Париж, за театр и за то, что повел себя как самодовольный кретин и сволочь… Мне до сих пор стыдно.

– А я не попросила прощения за то, что не разглядела тебя. Считала тебя братом, думала, что знаю… а ты была безмолвной сестрой. Девочкой с кляпом во рту.

– Угу…

Нина встает, надевает кроссовки, накидывает парку Этьена и выходит, бросив:

– Скоро вернусь…

Она спускается на первый этаж. Хозяева пансиона сидят перед телевизором. Нина протягивает мужчине 20 евро.

– Я хочу позвонить…

Этьен не разрешил нам включать мобильники – мания преследования вкупе с женой – комиссаром полиции кого хочешь доведут до паранойи! – и снимать деньги в банкомате. «Ни под каким видом… Иначе я труп…» – горько пошутил он.

– Уберите, – говорит хозяйка на идеальном французском, кивком указав на аппарат, стоящий в маленькой гостиной. Нина набирает номер Ромэна, а отельер из деликатности прибавляет звук телевизора.

Он сразу снимает трубку. Что ему сказать? Задать вопрос насчет той гнусной истории, чтобы «не сомневаться»? Ей хорошо с Ромэном, и она не хочет ничего знать. Нина не верила, что кто-нибудь сумеет тронуть ее сердце, а Ромэн смог.

– Это я, – говорит она.

– Как дела? Где вы?

– В Италии…

Декабрь 2000

Уже два месяца Эмманюэль не знает, где она прячется. Он повсюду искал жену: в кюветах, котлованах, под кроватями и в гардеробах.

Это сводило его с ума.

Он прочесал все сельские дороги в округе. Искал днем и ночью. Стучал в двери, не слишком надеясь на успех, показывал фотографию. Тщетно. Никто не видел Нину. Он не поскупился и уговорил редактора местной газеты разместить снимок с подписью ИСЧЕЗЛА ПРИ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, что не соответствовало действительности.

Нина написала письмо Адриену, Этьену и мужу, в котором сообщала, что сама решила уехать.

Нанятые Эмманюэлем детективы категорически заверили клиента, что его жена не скрывается ни у одного из своих друзей.

Нину не видел никто из окружения Адриена Бобена, Этьен Больё живет в Лионе один, много времени проводит на работе, общается в основном с коллегами, иногда знакомится с какой-нибудь девушкой, но серьезных отношений не имеет.

Так кто же остается? Кто мог ее приютить?

Перебрав все варианты, Эмманюэль подумал о матери Нины. Ему было известно ее имя – Марион Бо, дата и место рождения – 3 июля 1958 года, Ла-Комель. «Я могу попробовать отыскать ее… С помощью номера соцстрахования», – пообещал несколько недель назад один из нанятых им детективов, и вот он наконец, вожделенный адрес:

Я ее нашел. Марион Бо,

Обервиль, 14640, Вилен, 3.

Эмманюэль берет дорожный атлас. Марион живет в Нормандии. Городок рядом с Довилем, курорт, куда он не раз ездил на каникулах.

Приходит второе сообщение:

Хотите, чтобы я съездил?

Нет.

Эмманюэль выходит из кабинета и сообщает сотрудникам, что некоторое время будет отсутствовать.

– Но… А как же селекторное совещание и ваши деловые встречи?

– Разберетесь сами, – бросает он.

Он никогда не вел себя с ними некорректно, но после бегства Нины слетел с катушек. Люди не узнают его, шепчутся: «Это плохо кончится…»

Он преодолевает пятьсот километров, втопив педаль газа в пол и остановившись всего два раза, чтобы заправиться, выпить кофе и съесть шоколадку.

До места Эмманюэль добирается около полуночи. Улица пуста, несколько тусклых фонарей освещают мокрый асфальт и подержанное социальное жилье, штук двадцать панельных домов. На лобовое стекло падает градина, и в голове мелькает нелепая мысль: «Тут, наверное, и летом холодно…»

В окне № 3, за нейлоновой шторой, горит свет – работает большой телевизор. Марион не спит. Или Нина? Неужели через минуту она откроет ему дверь? Если да, он сразу ударит. Кулаки так и просятся в бой. Не даст ей произнести ни слова, не позволит извиниться. Схватит за волосы и потащит за собой, она будет кричать и отбиваться, но он ни за что ее не выпустит.

Эмманюэль вылезает из машины. Ноги слушаются плохо, голова кружится – сказывается усталость последних недель. Он принимает антидепрессанты, иначе давно бы подох. Убил бы себя. На этом свете его задерживает одно желание, скорее даже навязчивая идея: забрать с собой Нину. Один он в лучший мир не отправится.

Эмманюэль толкает проржавевшие, отродясь не запиравшиеся ворота. Звонит. Ждет. Ну наконец! Дверь распахивается, на пороге женщина с гноящимися глазами и помятым лицом.

– Вы – Марион?

Она не отвечает. Наверное, прикидывает, что такой молодой красавец в дорогом прикиде забыл в полночь на ее половичке. Она бросает взгляд на спортивную тачку под фонарем. Это что, какой-то розыгрыш? Работает скрытая камера? Патрик Сабатье[169] и его команда часто появляются у таких, как она, чтобы сделать сюрприз и преподнести подарки. Как там называется эта передача? Да нет, ее давно сняли с эфира.

– Нина здесь? – спрашивает красавчик.

Вопрос изумляет женщину, она бормочет:

– Какая Нина?

– Ваша дочь.

Никто не спрашивал о ней такими словами: «ваша дочь».

Марион оставила дочь у Пьера Бо совсем малышкой. Про себя она всегда называет ее «малышкой», ей самой в этом мире ничего не принадлежит.

Ее давно лишили всего.

На вопрос «Есть ли у вас дети?» Марион отвечает отрицательно, и люди отстают. Она никому не интересна.

– Можно войти?

Марион колеблется недолго: ладно, в доме чисто, она сегодня как раз убиралась – вытерла пыль, вымыла полы.

Внутри пахнет застоявшимся табачным дымом.

Почти все свободное пространство занимает телевизор. Напротив стоит серый диван из искусственной кожи, рядом – журнальный столик, в кухне главенствует микроволновка.

– Я муж вашей дочери, – усталым тоном сообщает Эмманюэль, тяжело опускаясь на диван.

Он закрывает глаза, поняв, что Нина никогда тут не бывала. Ему не хочется шевелиться, глупо было тащиться за пятьсот километров, чтобы увидеть женщину, которой Нина дала короткую, но емкую характеристику: тощая и вульгарная… Теперь она раздулась, как сарделька, и выглядит жалкой в выцветшем халате и мягких тапочках со сбитыми задниками.

– Не знала, что она замужем, – говорит Марион, надевая теплую кофту. – Выпьете чего-нибудь?

– Только с вами за компанию.

Марион улыбается. Открывает дверцу кухонного шкафчика, где стоят откупоренные бутылки сиропа Mathieu Teisseire, пастиса, портвейна и текилы.

– Еще есть мускат в холодильнике.

– Годится…

Марион наливает стакан вина Эмманюэлю и себе – на два пальца.

– Откуда вы приехали?

– Из Ла-Комели.

– Понятно… Странно…

– Вы живете одна?

– Да… Почему вы ее ищете?

Марион не способна выговорить ни «Нина», ни «моя дочь».

– Потому что она исчезла.

– Что значит «исчезла»?

– Просто ушла из дома и не вернулась.

– С чего вдруг?

– Это я и пытаюсь понять.

Эмманюэль одним глотком выпивает вино.

– Можно мне еще вашего муската?

Марион наливает ему и себе. Она не предложила зятю заночевать, но он уже решил, что останется, будет спать на диване, у него нет ни сил, ни желания искать отель в этом богом забытом месте. Марион мелкими глоточками попивает вино и украдкой наблюдает за гостем. Он удачно повел разговор, нашел слабое место. Мать и дочь – два сапога пара.

– Ну что тут скажешь… – задумчиво произносит Марион. – От осинки не родятся апельсинки… Я тоже сбежала.

– Она с вами связывалась в последние дни?

– Нет… – В голосе женщины слышится намек на сожаление. Она вроде бы не лукавит.

– Как думаете, где она может быть? Ну где? – восклицает он с энергией отчаяния.

Марион смотрит на Дамамма как на безумца или человека, который ошибся адресом. Этот тип разве не знает, что она бросила двухмесячную дочь на своего отца?

Нет, не так, не бросила – доверила. А когда решила забрать, он не отдал. Сказал: «Поздновато опомнилась…» Девочка уже пошла, начала говорить, одним словом, слишком быстро выросла.

Она дважды возвращалась, целовала незнакомую малышку – и ничего не чувствовала. Нина принадлежала старику.

Да и что бы она стала делать с дочерью? С дедом ей было спокойнее.

Интересно, молодой мужчина, допивающий третий бокал, в курсе, что она не знала взрослую Нину? Что увидела ее на похоронах Пьера Бо? Выпитое горячит кровь, развязывает язык. С ней так всегда, «примет на грудь» – тянет на исповедь…

– Я когда-то была хорошей девушкой. Красивой и веселой, любила посмеяться. Отлично училась… Не смотрите, что я сейчас такая… Я знала много сложных слов, получала хорошие отметки. А потом заболела мама. Я много месяцев умоляла ее начать лечиться, но старик ничего не хотел слышать… Она твердила: «Не бойся, все пройдет…» Пьер не желал, чтобы она покидала его, боялся, наверное, вот и не отпускал в больницу, приглашал семейного врача, а тот прописывал неправильные лекарства. Я просила: «Отвези мамочку к хорошим докторам!» – но отца разве пропрешь, упрямый был, как осел. Сегодня я бы сама ее отвезла… Так продолжалось целый год. Когда он дозрел, было поздно. Мама умерла в больнице. Сразу. Даже чемодан не разобрала… А у меня мозги поехали. Я… я тоже умерла. Стала неуправляемой. Так говорил обо мне Пьер, а люди повторяли: «Эта Марион, она совсем неуправляемая!» Все жалели «несчастного» Пьера Бо. Несчастного психа…

– Кто отец Нины?

Марион закурила вонючую коричневую сигарету.

– Пытаюсь бросить… но все никак. Еще налить?

– Было бы здорово.

– Ее отец… Он уехал. Далеко. Я одна ее родила. Жизнь вела ту еще… неправильную…

– Почему вы разлучились с дочкой?

– Знала, что не смогу ее воспитать. Можно вас спросить?

– Конечно.

– У вас есть номер телефона… Нины?

– Да.

– Дадите мне?

– Ее мобильник выключен, так что номер вам не пригодится.

– Пусть это только цифры, но они ее.

Эмманюэль ложится.

– Я посплю тут немножко?

– Не стесняйтесь.

Марион тушит сигарету в пепельнице. Разглядывает мужчину, прикорнувшего на диване, который она купила на распродаже в Конфораме[170], когда рассталась с Артюсом. Уж больно тяжелая у него была рука. Она долго терпела, а когда надоело получать затрещины, ушла.

Нина повела себя так же. Интересно, на чем сломалась она? Ее муж на вид вполне симпатичный парень…

Интересно, хорошие мужья существуют?

«Теперь-то я успокоилась, – думает Марион. – Кормлю бродячих кошек в квартале, летом поливаю любимые герани, работаю полдня в кафе, получаю пособие. Не шикую, но жить можно. Никто меня не достает. Мужчины мне больше не нужны – ни в постели, ни на кухне. Я выбрала свой лимит…

Но почему сбежала она?»

В пять утра ее будит собака.

За недели, проведенные в убежище, она научилась различать здешних обитателей. Залаяла Паприка, старая метиска кокер-спаниелиха. Голос хриплый – «натруженный». Она смотрит на будильник. Наверное, что-то случилось, иначе с чего бы псине поднимать тревогу? Обычно «постояльцы» подают признаки жизни с появлением Лили, ее сотрудников и волонтеров.

На Нину наваливается страх: это он, и собаки его чуют.

Ее руки, мышцы, желудок – все ежится, сжимается, дергается. Она долго лежит, объятая ужасом, глядит в потолок, настороженная, как заяц под кустом, и прислушивается ко всем непривычным звукам. И наконец понимает: кто-то возится со щеколдой входной двери.

05:35. Нина выбирается из постели, свет не зажигает. Привыкла жить в темноте.

Она тащится к туалетной комнате, встает на унитаз, отдергивает шторку и через узкое окошко пытается разглядеть, что делается снаружи. Ноги так ослабели, что Нина вдруг пугается: как бы не упасть! Нужно вскипятить воды и заварить ромашкового чая, это поможет успокоиться.

Она поворачивает колесико батареи, набрасывает на плечи большое полотенце и снова залезает на унитаз. Псарня погружена во мрак, Паприка скорее всего унюхала лису или крысу.

Лили была права, к виду запертых животных привыкаешь. В первый раз они смотрят на нас так, как будто прикидывают шансы на побег. Или лежат день напролет у стенки, защищающей их от холода и чужих взглядов. Потом начинают узнавать того или ту, кто поведет гулять или накормит.

Животные появляются отовсюду. С обочин дорог, из лесов, со свалок. На прошлой неделе пятерых забрали с разорившейся фермы.

Уже два месяца Нина спит рядом с ними.

Чем она отличается от них? Не ждет, что кто-нибудь ее заберет из этого места. Нина жаждет только покоя и, услышав звук работающего двигателя, не радуется, а прячется. Она чувствует его. Просыпается каждую ночь в липком поту и чувствует запах, как будто он рядом, стоит, склонившись над кроватью.

Лили показала ей местную газету, где Эмманюэль разместил объявление о розыске. С фотографией. Очень давней, наверное, перерыл все ее вещи в поисках следа. Так травят дичь охотники. Небось и белье обнюхал, с него станется.

Ее муж способен на все.

Она давно это поняла, но теперь знает наверняка. Впитала извращенное миропонимание мужа.

Иногда она обвиняет себя. «Когда мы встретились, он был милым. Это я сделала его таким…» Слыша подобные высказывания, Лили шутит: «Наподдать бы тебе как следует и выбить дурь, чтобы мозги встали на место!»

Нина сожалеет, что не решилась зайти и забрать любимую футболку и свитер, свои книги и маленькую коробку с фотографиями. Там был свадебный снимок бабушки с дедушкой и много карточек Этьена, Адриена, Луизы, Жозефины и Мари-Лор.

В день побега все происходило так стремительно, что у нее не было времени оглянуться. Она перечеркнула свою прежнюю жизнь, все бросила, и чувствует себя жертвой автомобильной аварии, в чьем доме находят недопитую чашку остывшего кофе среди хлебных крошек и пустую вешалку, с которой, уходя, сняли пальто.

Она не должна погружаться в размышлизмы.

В день знакомства с Лили они долго сидели в кафетерии, потом вышли на парковку, переглянулись.

– Уверены, что хотите вернуться к мужу? – спросила Лили.

– А у меня есть выбор?

– У вас нет других родственников?

– Никого.

– А что насчет друзей?

– Я могла бы поехать к родителям Этьена… это мой друг детства… но муж с ними знаком, он в пять минут найдет меня там.

Лили перегрузила консервы из тележки в багажник, посмотрела на Нину и сказала:

– Я подбираю собак и кошек. Спасала морских свинок и кур… Молодых женщин – никогда.

Нина улыбнулась – впервые за этот день.

Полчаса спустя «Поло» нашел убежище в гараже, ключ от которого имелся только у Лили, а Нина поселилась в гостевой комнате. Наступила мертвая тишина.

– И что мне делать теперь?

– Ждать, – ответила Лили. – Столько времени, сколько потребуется.

Нине показалось, что она попала в тюрьму, вот только там разрешены посещения. Раз в неделю можно поговорить по телефону через плексигласовую перегородку.

Лили посоветовала ей сочинить прощальное письмо мужу, чтобы полицейские не запустили процедуру розыска. Нина написала, в трех экземплярах, один и тот же текст для Маню, Адриена и Этьена, отдала Лили и почувствовала, что выкинула прошлое на помойку. Осталась лишь пустота настоящего. Строительная площадка.

Две недели спустя Лили переселила Нину в небольшую студию, подальше от чужих глаз. Никто не должен ее видеть, даже сотрудники приюта.

– У тебя будет личное пространство, а по вечерам перейдешь через дорогу и – вуаля! – ужинаешь со мной!

Окна двадцатиметровой комнаты, обставленной по-спартански, смотрят на пейзаж, на приют – только узкая «бойница» в ванной. В этой квартире когда-то жила Анни-Клод Миньо.

– Здесь есть телевизор, много книг и холодильник, набитый едой, ты у себя дома, дорогая.

– У меня нет ни су, Лили! Мне нечем тебе заплатить. Разве что этим.

Нина сняла кольца – бриллиантовое, помолвочное с сапфиром и обручальное – и сказала:

– Я продам их и продержусь некоторое время.

– Побереги свои побрякушки! Обсудим финансы позже.

Когда позже? Как долго ей придется прятаться? Ладно. Посмотрим. Она спрятала украшения в ящик.

Когда Нина выходит на улицу, она надевает джинсы и куртку с капюшоном. Она уже похудела на десять килограмм, бросила пить и принимать гормоны. Оставила только снотворное на ночь, чтобы не снились кошмары. Лили купила ей одежду и туалетные принадлежности. По магазинам ходит она, а Нина уже два месяца сидит в убежище.

– Ты как будто прячешь подпольщицу из Сопротивления или… военную преступницу.

– На планете можно затаиться в двух местах на выбор: на кладбище и в приюте. К нам никто не заглядывает. Люди боятся заразы. И быть покусанными.

Заведение Лили расположено далеко от центра Ла-Комели. Между двумя заброшенными зданиями. Полный день трудится только она. Человек десять волонтеров работают с девяти утра до часа; если кто-то наносит визит, то всегда договаривается заранее по телефону. А те, кто подбрасывает к ограде щенка, собаку или коробку с котятами, прячут лица и торопятся исчезнуть, так что риск практически нулевой. Ну, движется чья-то тень по псарне, мало ли кто это может быть…

Опасаться стоит двух муниципальных полицейских, которые привозят в приют отловленных бродячих собак. С ними пересекаться нельзя.

После 13:00, услышав, что все ушли и последняя машина покинула стоянку, Нина выходит поговорить с животными, приласкать их. Они больше ее не боятся, считают своей. Такой же горемычной.

В декабре 2000-го в приюте состоят на довольствии тридцать два пса и сорок девять котов и кошек. Поприветствовав всех, Нина идет к Лили, чтобы разделить с ней сэндвич. На время ланча ворота запираются, можно сидеть спокойно, и они болтают, как старые подруги.

– Почему ты делаешь это для меня, Лили?

– А почему нет?

27 декабря 2017

– Я выучила много фрагментов «Мела» наизусть… – сообщает нам Нина.

Мы только что посмотрели «Во все тяжкие», лежа рядом на широкой кровати. Я в восторге, Нине понравилось меньше.

Я переместилась на узкую койку, хотя с самого детства чувствовала, что должна спать на двуспальной.

В этот самый момент Нина делает свое признание и начинает декламировать один из отрывков. Ее голос, звучащий в полумраке комнаты, пронзает мне сердце.

Она. Когда я спрашиваю: «Как бы ты хотела зваться в моем романе?» – она отвечает: «Анжелика». «Нелепость какая!» – Он скалит зубы. На вопрос: «А тебе как угодить?» – он фыркает: «Назови Куртом, в честь Кобейна…» Она не комментирует, только улыбается. Так существует Анжелика. Довольствуется. А я подпитываюсь ее вечной удовлетворенностью. Он, Курт, великолепен. Его ищущий взгляд говорит о внутренней свободе и мальчишестве, но он всегда начеку и не просит милостыню у судьбы. Он повсюду свой, ему везде комфортно…

– Вино осталось? – спрашивает Этьен.

Я встаю, выливаю остатки из бутылки в стакан и протягиваю ему.

– Спасибо.

Нина ловит мою руку.

– Я прочла «Мел» и чуть не умерла от огорчения из-за того, что не сумела разгадать тебя. А потом поняла, что душа у тебя одна. Адриен или Виржини – не имеет значения, ведь у твоей души нет пола. Мы сходимся с людьми не по принципу мужчина/женщина, нам важно, что от них исходит.

Я целую ее руку и молча возвращаюсь в свой угол. Что тут скажешь…

Уже почти три, а я все никак не засну. Не могу избавиться от воспоминаний. Вслушиваюсь в их дыхание. Мы не ночевали вместе со дня девичника Нины. В ту ночь мы похоронили наше детство. Нина больше не цитирует мой роман, но я все еще слышу ее голос, как ложное эхо.

Я думала, они давно спят, но тут Этьен встал и сказал: «Я уже скучаю по моему мальчику…» Лица я не различаю, вижу только высоченный силуэт.

– Хочешь вернуться? – я шепчу, боясь разбудить Нину.

– Куда?

– В Лион. Можем рвануть назад.

– И речи быть не может.

– А Луиза считает, что очень даже может.

– Только не начинай.

– …

Он открывает окошко в ванной и щелкает зажигалкой.

– И потом, кости в машине вполне могут быть Клотильдины… – продолжает он тихим голосом, – и тогда я в полном дерьме. Слышать ничего не желаю… Не представляешь, как у меня полегчало на душе, когда они подняли машину со дна Лесного озера.

– А я думал, ты испугался.

Он отвечает не сразу.

– Ты ошибся. Я наконец получил подтверждение, что не бредил и это был не кошмар. Я не псих и видел, как проклятая тачка уходила под воду!

– Думаешь, все это время Клотильда была в машине?

– С нее станется… В любом случае этого я никогда не узнаю.

– Почему? Анализ ДНК всесилен.

– Я умру раньше.

– …

– Ты позаботишься о Луизе?

– Да.

– Клянешься?

– Чем хочешь.

– До сих пор злишься?

– Никогда не перестану… Ненавижу тебя, Этьен. Ты меня использовал, шантажировал…

– Понимаю. Я и правда вел себя по-скотски.

– Я тоже. С Ниной.

– Почему ты все бросил? Париж, пьесы, театр. Дела шли просто отлично.

– После пережитого ада Ла-Комель стал спасением.

Он закрывает окно. Присаживается на край кровати, и я напрягаюсь.

– Почему ты так и не отчекрыжил пиписку, Адриен?

– Твоя тактичность несравненна, Этьен!

– Тсс, не шуми, Нину разбудишь.

– …

– Прости меня… Сам знаешь, у меня с этими… трудные отношения…

– С педиками? Но я не гомосексуалист, Этьен, я – женщина.

– Ты трус, влюбленный в мою сестру. То есть гомосексуалист.

– Не желаю обсуждать эту тему с тобой.

– Почему? Я скоро сдохну, можешь все мне выложить… Тебе страшно?

– В точку! Мне страшно.

– Чего ты боишься?

– Счастья, освобождения, того, что не пойму, кем стал, раз и сейчас не знаю, кто я.

Май 2001

У «Общих детей» было пять номинаций на премию «Мольер», но всё отобрал американский драматург Ричард Калиноски со своей пьесой «Зверь на Луне». Колоссальная, мастерски написанная пьеса. Адриена спектакль[171] потряс до глубины души, игру Симона Абкаряна и Коринн Жабер он не забудет до конца своих дней. У него даже руки дрожали, когда он покидал Théâtre de l’Oeuvre[172] в толпе восхищенных зрителей.

И тем не менее в его душе поселилась обида на жюри премии. Получается, коллеги по цеху отринули его пьесу. Он размышляет – и не может справиться со злобными мыслями. «Конечно, гораздо проще наградить автора, пишущего о геноциде армян, чем француза, сочинившего пьесу о проблемах семьи».

Он не пошел на ужин в честь номинантов, организованный после церемонии, предпочел пешком вернуться домой, проигнорировав свою труппу. Даже головной болью не прикрылся, сказал, что устал от «всей этой суеты». У него не было никакого желания поздравлять победителей.

Он идет по Парижу, дышит его сладким воздухом. На мягких лапах приближается еще одно лето. Что он будет с ним делать?

Уже несколько недель он думает только о Луизе. Почему? Он всегда желал только ее.

«До чего же темно твое существование, бедный мой старичок, о, прости, бедная моя старушка… несчастные мои старики… Та еще парочка!»

Адриен часто звонит Луизе. Тем вечером она хотела пойти с ним, быть рядом, надеть красивое платье, а он объяснил, что не хочет «разрушать тайну».

– Никто не должен знать, понимаешь? Вдруг мне дадут Мольера? Если ты будешь рядом, все раскроется, люди поймут, что ты реально существуешь.

– То есть я – тайна? А может, это ты… не существуешь?

Она повесила трубку.

«Ну и ладно… Удачно вышло…»

Она все-таки прислала сообщение перед началом церемонии:

Удачи, горжусь тобой.

Он ответил:

Люблю тебя.

Адриен ничего не знает о Нине. Луиза тоже. Она исчезла. Не так, как Клотильда. Совсем иначе. Семь месяцев назад она ушла, не оставив ничего, кроме прощального письма. Всякий раз, когда Адриена одолевают мысли о Нине, он гонит их прочь.

Год назад, в октябре, они встречались в кафе «Лотарингия», после чего он позвонил в жандармерию Ла-Комели и сказал, что хочет поговорить с Себастьяном Лараном. Этьен назвал его «старым приятелем по коллежу» и велел обратиться именно к нему.

– Адриен Бобен? Ну конечно помню, ты теперь знаменитость… Мы с женой видели тебя в вечернем выпуске у Патрика Пуавра д’Арвора… Ты хорошо держался и говорил.

– …

– У тебя ко мне дело?

– Хотел сообщить, что в вечер исчезновения Клотильды Марэ мы с Этьеном Больё были вместе.

– Знаю. От него.

– Мы не расставались весь день… и всю ночь. После похорон Пьера Бо поехали на Лесное озеро, ждали Клотильду… Она не пришла, и мы вместе вернулись к Нине Бо и…

– Извини, Адриен, с чего ты вдруг решил сделать заявление сегодня?

– Не хочу, чтобы Этьен дергался… Не дай бог его заподозрят… Ну…

– Ты не в курсе?

– В курсе чего?

– Кое-кто видел Клотильду Марэ.

– …

– Отпускница из Шалона. В Бразилии, в городе Сальвадор-де-Байя… Женщина уверена, что это была именно Клотильда.

– Как она может быть уверена? Они что, были знакомы?

– Нет, дамочка посмотрела передачу Праделя. Якобы одна девушка, как две капли воды похожая на Клотильду Марэ, пила вино в кафе, свидетельница подошла, чтобы поговорить, спросить, не она ли та самая пропавшая из Ла-Комели, но незнакомка не ответила и сразу ушла… как будто испугалась. Свидетельство так себе, и все-таки… У нас нет оснований объявлять Клотильду в розыск. Ее не похищали, она уехала по собственной воле. Каждый гражданин или гражданка творит что хочет. Мы закрыли дело.

Новость распространилась по Ла-Комели со скоростью света: Клотильду Марэ видели в Бразилии. Эмманюэль в бешенстве: этот кретин Этьен Больё выкрутился.

Ладно, он хотя бы попробовал.

Эмманюэль возненавидел Этьена с первой встречи, как только Нина назвала его лучшим другом. В нем была та беспечная естественность, которой природа не наделила счастливчика Маню Дамамма.

К Адриену он не почувствовал ничего подобного, а Больё отторг сразу. Из-за того, как они с Ниной смотрели друг на друга. Из-за явного соучастия… Это случилось в день похорон Пьера Бо. Двое друзей все время были рядом с Ниной, но Эмманюэль «сделал стойку», заметив, как сильно она сжимает руку Этьена.

После мессы Эмманюэль не пошел на кладбище, они с Ниной знали друг друга всего несколько дней, и ему не нашлось бы места среди близких усопшего. Он решил, что увидит ее позже, у Больё.

Отец довез его до офиса, он минут пять посидел в кабинете, глядя в пустоту, не в силах сосредоточиться, потом взял машину компании – его собственная была слишком приметной – и поехал к церкви, чтобы присоединиться к кортежу.

На кладбище он стоял далеко от них. Было невыносимо жарко, и он укрылся под деревом, наблюдая за Ниной и двумя ее рыцарями. Три силуэта отбрасывали единую тень…

Когда тело предали земле и все разошлись, Эмманюэль заехал домой принять душ и переодеться, а потом отправился в дом Больё. Нина сидела на диване. Она так и не отпустила руку Этьена, хотя рядом находилась Клотильда Марэ. Красивая печальная блондинка смотрела только на Больё, а тот ее не замечал.

Эмманюэль подошел, она едва на него взглянула, и он понял, что потерял ее. Она уедет в Париж, и с этим ничего не поделаешь. Он взял вина, поговорил с Мари-Лор, хотя не знал «доблестного почтальона». Ужасно, что его сбил грузовик компании Дамамм, Нина этого не простит. Эмманюэль поцеловал ее в волосы, пахнувшие потом и кокосовым шампунем, и почувствовал острое, почти нестерпимое желание заняться с ней любовью, здесь и сейчас.

Он пропал. Влюбился по уши.

– До вечера, – шепнул он, – позвони, если понадоблюсь.

– Конечно…

Слово, обращенное в пустоту.

Эмманюэль вышел из дома почти без сил, не понимая, чего ждать, куда идти.

Нина вернулась домой одна, шла по узким улочкам, согнутая горем, но очень быстро, словно бежала от своей судьбы.

Он осторожно следовал за ней на машине, припарковался на параллельной улице, выключил мотор.

Бобен и Больё появились час спустя.

Эмманюэль просидел в машине до вечера, не имея моральных сил оставить Нину.

Около шести или семи из дома вышел Этьен Больё. Один. И Эмманюэль, как полный псих, последовал за ним. Больё заглянул домой – минут на пять, не больше, и оседлал мотоцикл.

Эмманюэль понимал, что должен отстать от парня. Его рубашка промокла от пота, хотелось искупаться в бассейне, освежить голову. Он едва справлялся с дурнотой, и все из-за восемнадцатилетней зассыхи, дворняжки, выросшей в рабочем городке.

Эмманюэль не вернулся в Замок. Потащился за мотоциклистом, подумав вдруг, что может столкнуть его с дороги. А что, он за рулем старой тачки, его никто не опознает. Как это ни странно, направлялся Этьен не к Нине, а в другую сторону.

Уже семь месяцев Нина прячется в лакомельском приюте. Дни летят незаметно, и она почти счастлива в этой жизни отшельницы. Ровно в 13:00 персонал расходится по домам, и Нина остается одна в четырех стенах. Она мастерит подсвечники, небольшие коллажи, браслеты, мозаику, расписывает фаянс. Все это продается раз в месяц, в субботу, в день открытых дверей.

Лили изумили и потрясли ее рисунки, но Нина сказала, что в детстве немножко училась, и перевела разговор на другую тему. Она больше не прикасается ни к угольным карандашам, ни к масляным краскам, боится, что Эмманюэль может случайно увидеть какой-нибудь набросок и выйти на нее.

В «субботу открытых дверей» люди приносят в приют корм, моющие средства, мешки для мусора, подписывают чеки или вручают Лили конверты с наличными. Они пьют кофе с сотрудниками, знакомятся с животными, которых намерены усыновить. Большую часть творений Нины раскупают, они так хороши, что привлекают новых ценителей, и денег становится больше, значительно больше. На вопрос о происхождении «шедевров» Лили неизменно отвечает: «Они из разных художественных школ, с которыми мы состоим в партнерских отношениях».

Дни стали длиннее, деревья обросли листьями, в лугах желтеют одуванчики. Иногда Нина выходит в три часа на улицу и минут тридцать греется на солнце или помогает Лили с кошками, моет, чистит, вычесывает, перевязывает.

Бывает, они с Лили ночью ездят по центру Ла-Комели, чтобы проветрить мозги. Нине кажется, что она умерла, а теперь вернулась в мир живых, хотя это всего лишь автомобильная прогулка.

27 декабря 2017

Ромэн закрывает книгу. Он не способен сосредоточиться. Думает о ней.

Нет, не так – о них, чтобы быть точным.

Хорошее и плохое смешивается у него в мозгу.

Вчера вечером по телефону Нина была почти холодна. Почему так получается, что некоторых новых знакомых разгадываешь мгновенно?

Она в пансионе, в Италии, с двумя друзьями, все трое живут в одном номере, как в детстве, когда она спала в одной кровати с Этьеном.

Телевизор заглушал голос Нины, ему пришлось переспрашивать, и она раздражилась. Так юные ученицы злятся на старика-преподавателя за тугоухость.

Ромэн питает эгоистичную надежду, что Нина скоро вернется. Что путешествие троих не затянется.

В самом конце она произнесла на выдохе: «Ты так и не рассказал, почему тебя перевели в Ла-Комель». Ромэн снова не понял или не захотел услышать. Попросил повторить. Она сказала, повысив голос: «Почему ты покинул Марн? Почему оказался в Ла-Комели?»

На сей раз он все прекрасно понял. Она задала вопрос или выдвинула обвинение? Слова Нины так его удивили, что он не смог ответить сразу, захотелось повесить трубку. Нет ничего хуже, чем быть приговоренным без суда и следствия, чувствовать, что окружающие стали смотреть на тебя иначе. Эта параноидальная идея пропитала его мозг, как холера, и не желает отпускать.

– Я ничего не сказал, потому что не хочу это обсуждать, – наконец произнес он холодным тоном, они обменялись еще несколькими словами о погоде и его машине, которая, оказывается, вовсе не жрет много бензина, и Нина попрощалась. Ромэн тут же пожалел, что так отреагировал. Нужно было объясниться, а не отвечать глупостью на глупость. В конце концов, Нина впервые начудила, она не такая, как остальные.

Конечно нет.

Он набрал номер.

Она сидела, уставясь на расшнурованные кеды на выцветшем ковре, и думала, как могла выставить себя такой глупой гадиной перед Ромэном. Когда зазвонил телефон, Нина точно знала: это он. Знала или надеялась. Она сразу ответила.

Ромэн никогда не забудет свой отъезд из Марн-ла-Кокетт, хотя думает об этом все реже. Вчера вопрос Нины вернул его к тому, что он пережил как величайшее несчастье. Пережил? Да, но как выжил, не понимает и сегодня.

Ее звали Ребекка, как героиню знаменитого романа Дафны дю Морье. Наверное, судьба предостерегала его, а он не прислушался.

Ребекка Лало. Для друзей – Бекка.

Ромэн знал ее – как и всех остальных учеников коллежа, где был завучем. Он обсуждал с преподавателями будущее каждого на ежеквартальном педсовете. Ему требовалось несколько месяцев, чтобы приглядеться к новому ученику и правильно его оценить. К концу года он звал всех ребят по именам. Он не был слишком суров, но знал, как добиться уважения, и не допускал панибратства. За время профессиональной деятельности молодой руководитель иногда сердился на ученика, мог рассвирепеть из-за неподобающего – с его точки зрения – поведения, повысить голос и даже стукнуть кулаком по столу, если хотел, чтобы его услышали.

Ребекка Лало училась в четвертом классе. В третьем триместре 2014 года 8 апреля она в буквальном смысле слова ворвалась в кабинет, удивив его. В случае необходимости подростка сопровождал учитель либо родители. Текущие дела решались только с главными советниками[173]. Девочка закричала с порога:

– В прошлый уик-энд вы переспали с моей матерью! Заморочили голову красивой высоченной блондинке Диккенсом. Я вас видела. Она провела с вами ночь.

Впервые в жизни Ромэн был ошарашен настолько, что у него не нашлось слов.

– Не заплатите 1000 евро, расскажу всем и каждому.

Эта реплика окончательно сразила Ромэна, но он быстро взял себя в руки и саркастически расхохотался.

– Кто-нибудь, разбудите меня, я брежу!

– Да, это полный кошмар. Моя мать замужем. Если я «просвещу» отца, вы лишитесь не только репутации, но и жизни.

Ромэн никогда никому не позволял ни запугивать себя, ни тем более манипулировать и мгновенно взбодрился.

– Моя личная жизнь касается только меня, мадемуазель Лало. Я забуду этот разговор, а вы – неудавшуюся попытку шантажа. Выйдите отсюда, и будем считать, что ничего не случилось, договорились? Вам же будет лучше, если подчинитесь.

– То есть? – спросила она дерзким тоном и вызывающе улыбнулась.

– Я поясню, если вы не поняли. В моем кабинете сегодня ничего не было. Не согласны? Ну, тогда…

– Что – тогда?

– Я сделаю все, чтобы вы заткнулись, раз и навсегда.

Ребекка захныкала, и эти крокодиловы слезы еще сильнее разозлили Ромэна, ему впервые в жизни захотелось ударить ребенка.

– А что будет, если я все-таки… открою рот?

– Попробуйте. Посмотрим, кому поверят… Вы будете исключены за нарушение субординации и шантаж.

Она зарыдала в голос.

– Не нужно, мсье Гримальди, умоляю вас!

– Кончайте этот цирк, мадемуазель Лало, не то я рассержусь по-настоящему… Вы зарвались. Уходите немедленно.

Она посмотрела на него глазами больной коровы и спросила:

– А если я буду молчать, вы оставите меня в покое? Я смогу закончить год?

– Конечно.

– Обещаете?

– Да. А теперь исчезните.

– Вы никогда не проговоритесь?

– Вон!

Она метнулась к нему и взасос поцеловала в губы. Ромэн схватил мерзавку за плечи, оттолкнул, она упала – конечно нарочно! – и стукнулась головой об стол, вскочила и принялась утирать сопли пополам с кровью.

– Проклятие… – процедил сквозь зубы Ромэн.

– До свидания, мсье, я ничего никому не скажу.

Ромэн подумал было отвести ее в медкабинет, но в последний момент спохватился и без сил рухнул в кресло.

В кабинет забежал заместитель Ромэна и дрожащим голосом поинтересовался, что случилось. «Предпочитаю это не обсуждать…» – сухо ответил он и заслужил подозрительный взгляд. Первый, но далеко не последний.

Мать Ребекки Лало… Ромэн прекрасно помнил эту женщину по имени Сильвия. «Все зовут меня Сил…» Откуда ему было знать, что она – мать одной из учениц? Он достал телефон и нашел ее номер: «Имя: Сил. Фамилия: Бьер»[174].

Ромэн набрал номер и все ей рассказал, она пришла в ужас и заставила его поклясться, что никто не узнает о ее измене.

На следующий день его вызвали на допрос в полицию, и началось низвержение в бездну.

Девчонка все записала на смартфон – все, кроме начала разговора, продемонстрировала шишку на голове и заявила о домогательствах. Сказала, что он угрожал ей, а потом ударил. «Я все записала – на всякий случай… если бы разговор не получился».

Ромэн ничего не отрицал и дал себя обвинить.

Все произошло по его вине. Нужно было сохранять спокойствие. Отвести Бекку в медпункт, помня, что ей всего четырнадцать, что она хрупкая, он должен был…

Ромэн подал в отставку, не дожидаясь, когда его уволят, и много недель просидел взаперти, заказывая еду на дом и не отвечая на звонки.

Так продолжалось до начала июня, пока не приехали родители. Начали они с того, что открыли все окна. «Не стоило лететь двадцать часов, чтобы проветрить мою квартиру!» – пошутил он сквозь слезы.

Ромэн узнал, что Ребекка Лало отказалась от своих показаний и с него сняли все обвинения, но было поздно. Репутацию Гримальди в Марн-ла-Кокетт не спас бы даже Господь Бог. Он никогда не сможет переступить порог коллежа, ему и багет не удается купить, не покраснев и не пряча лицо.

Ромэну казалось, что на него все смотрят, причем с недоверием.

Стыд терзал его, как стихийное бедствие, хотелось стать невидимым, спрятаться.

Раскаяние Ребекки не принесло облегчения, но еще сильнее удручило. Девочка оказалась сильнее взрослого мужчины, она преподала ему хороший урок. Ромэн впал в опасную апатию. Вставал с постели только для того, чтобы добрести до туалета. В конце концов бывшие коллеги уговорили его лечь в больницу, где ему ставили капельницы, но спасение пришло от психиатра. Профессор сумела разговорить Ромэна, заставила задуматься, почему чувство вины сильно́ настолько, что он хочет умереть.

Он до сих пор считает себя виноватым – нельзя было реагировать подобным образом на инсинуации четырнадцатилетней мерзавки.

Вкус к жизни вернулся, несмотря ни на что. Он начал гулять, снова полюбил ароматы чая и кофе, ел пирожки, катался на велосипеде, слушал музыку, ходил в кино, покупал попкорн и наслаждался фильмами, с вожделением перебирал тома на полках книжного магазина. Ромэн долго не мог решиться сходить в свою школу. Посмотреть в глаза детям, не вспоминая кровь на лице Ребекки.

Он был неопытным администратором, молодым нахалом, уверенным, что его великие гуманистические теории способны помочь подрастающему поколению. Увы…

В Бургундии набирали команду для вновь открывавшегося коллежа, и один коллега сказал: «Ты обожаешь нашу профессию, Ромэн, включи силу воли и прими назначение!»

Он рассказал все это Нине по телефону, и она ответила: «Спасибо, что доверился мне, спасибо, что пришел усыновить Боба».

Ноябрь 2001

Восемь человек ужинают за изящно накрытым столом лойном трески со спаржей и обсуждают речь Тони Блэра о будущем Европы под незнакомую Адриену песню. Она звучит тихонько, но текст превалирует над голосами сотрапезников. Адриен вслушивается в слова все внимательней и постепенно замирает. Кто-то спрашивает:

– С вами все в порядке, Адриен?

Он встает. Отвечает:

– Я не Адриен.

Публика в изумлении.

– Меня зовут Виржини.

Никто ничего не понимает. Никто не говорит ни слова. Не смеется.

Адриен спрашивает у хозяйки дома:

– Что это за песня?

– Какая песня?

– Та, что только что звучала.

– Я не обратила внимания.

Осознав случившееся, Адриен теряет сознание.

В себя он приходит на носилках.

Кто-то говорит ему:

– Вы в больнице Святого Людовика, мсье. Вы упали в обморок. Ваши знакомые рассказали, что прямо перед этим вы стали неадекватны, говорили несвязно. Мы проведем некоторые неврологические обследования. С вашего разрешения.

– Конечно…

– Давайте для начала кое-что проверим… Какой сегодня год?

– 2001-й.

– Месяц?

– Ноябрь.

– Ваше имя?

– Адриен Бобен.

– Дата вашего рождения?

– 20 апреля 1976-го.

– Превосходно.

27 декабря 2017

– Я вышла из больницы, села в поезд и навсегда покинула Париж. Ни с кем не простилась. Связь поддерживаю только с моим издателем и другом Фабьеном Дезераблем. Он занимался продажей квартиры.

Нина и Этьен смотрят на меня не отрываясь. Оба очень красивы в бледном утреннем свете. Я выкладываю перед ними мою «жизнь в эпизодах» – ту, о которой они ничего не знали. Ту, что началась после нашей общей, на троих.

Моя жизнь после них.

Мы сидим на застекленной террасе станции техобслуживания на пути из Генуи во Флоренцию. Нина макает шоколадный хлебец в кофе, Этьен пытается проглотить эспрессо. Странноватое место для исповеди.

Нина таращится на меня своими чу́дными черными глазами.

– Ты все бросила из-за какой-то песенки?

– Благодаря песне. Мне надоело врать всем вокруг. И в первую очередь себе… Вообще-то «Мел» ничем мне не помог. Я надеялась излечиться, положив слова на бумагу… Но излечиться от чего? Я не больна, просто родилась в неправильном теле.

– И чем ты занимался все это время? – интересуется Этьен.

– Я путешествовала. Возвращалась во Францию к Рождеству, встречалась с Луизой. Потом мне это надоело. Путешествия – то же бегство. В конце концов я купила дом в Ла-Комели.

– Почему там? – изумляется Этьен, приравнивая мое решение к похоронам по первому разряду.

– Из-за Нины, Луизы и моей липы.

– При чем тут я? – удивляется Нина. – Мы много лет не разговаривали.

– Это не имеет значения, если знаешь, что важный для тебя человек рядом.

– Почему ты не рассказала правды о себе? – Нина все-таки решилась задать сакраментальный вопрос.

– Что такое правда в отношении меня?

– Не увиливай. Признайся, что все дело в доверии. Ты не слишком нам доверяла, верно?

– Я не доверяла себе.

Нина делает глоток кофе.

Этьен морщится.

– Не могу пить эту дрянь… Почему Виржини? Не Симона, не Жюли? – спрашивает он.

– Потому что я и есть Виржини. Можно изменить внешность, но не идентичность. Я обо всем написала в «Меле». Я могу меняться каждый день, каждый час, каждую минуту, как в детской игре, это стало дурной привычкой, и меня охватывает ужас при одной только мысли о… переходе. Сегодня, в сорок один год, я высокая брюнетка с челкой.

Этьен смотрит на меня как на психопатку, пытаясь сохранить невозмутимый вид. Но мое безумие отражается в его глазах. Неуравновешенная. Я в очередной раз понимаю, почему молчала. В детстве я бы не вынесла непонимания, тогда у меня не было ни оружия, ни брони.

– Ты спишь с моей сестрой?

– Приехали… Я никогда не отвечу на этот вопрос, Этьен, тем более тебе!

Нина улыбается. Нежно. До чего она хороша, когда не хмурится…

– Для других я Адриен. Для себя – Виржини.

Она берет мою руку. Кажется, я не касалась ее ладони с похорон моей матери. Вспомнив Жозефину, я разваливаюсь, начинаю рыдать. Нина обнимает меня.

– Мне плохо, и в этом никто не виноват. Кроме страха перед… перед… перевоплощением.

– Почему ты боишься?

– Не боюсь… Я в ужасе от мысли, что придется встать перед зеркалом и увидеть себя наяву. Луиза все перепробовала. Водила меня к лучшим специалистам… Но я знаю, что некоторые жалеют о сделанном, ведь перемена необратима. Гормональная терапия, замена вторичных половых признаков на противоположные… Надо еще приспособиться к новому телу…

– ?..

– Мне не нравится женская одежда, все эти платья, юбки, блузки, каблуки. И краситься я не хочу…

– Я тоже. Не хочу – и не крашусь, но я – женщина.

– Я росла в привычной схеме: девочка родилась в теле мальчика и живет так сорок один год. Что, если, убив Адриена, я убью и Виржини? Как сиамских близнецов?

– Ты женщина, необычная, но женщина. Забудь все клише, которые знаешь. Сегодня каждый человек живет как хочет.

После длинной паузы Нина продолжает:

– В «Меле» твой герой решается на операцию, идет до конца. Это история освобождения. Разве ты не хочешь сбежать от Адриена? Мне ужасно понравился момент, когда герой идет по улице в новом обличье… «Все изменилось, ничего не изменилось, я так же воспринимаю все, что меня окружает, зато другие люди обращаются ко мне впервые, я только что родилась, и мне двадцать лет». Эти слова дарят надежду. Я не поняла, почему ты все еще Адриен, когда увидела тебя за рулем машины на улице Ла-Комели.

– «Мел» – роман. Книга. Сочинение. Понимаешь?

– Понимаю, но согласиться не могу! – упорствует Нина.

– Что думает обо всем этом моя сестра? – спрашивает Этьен.

– Считает, что иметь сомнения нормально, естественно, но это не значит, что я не ошибаюсь. Луиза считает, что я с детства живу как птица в клетке и ее следует выпустить на волю.

– Ты думаешь о себе как о мужчине или как о женщине? – спрашивает Нина.

– Второе.

– Ты впервые рассказываешь нам о себе. По-настоящему. А ведь мы знакомы тридцать один год. Это прогресс.

– Согласна.

Мы идем на парковку. Нина в середине, Этьен – слева, я – справа. Она держит нас за руки. Небо над нашими головами ясное, бледно-голубое.

– Остановимся во Флоренции?

– Предпочту заночевать в Неаполе, – отвечает Этьен, – но если поведет Нина, мы не доберемся раньше утра. Пустите меня за руль, мы ведь договорились перед отъездом.

– До Неаполя шестьсот километров, – говорю я.

– Ладно, но будем останавливаться каждые два часа.

– Да, мамочка.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Для человека, готовящегося сыграть в ящик, скорее хорошо.

1 января 2003

Вчера вечером лионские друзья встречали с ним Новый год. Они никогда его не бросали, не то что та развратная гадина, грязная сука.

Все еще спят в комнатах на втором этаже, тут и там стоят бутылки из-под шампанского. Натали перед уходом убрала со стола и вымыла посуду, но они праздновали всю ночь, вот и насвинячили.

Еще нет и восьми, Эмманюэль совсем не спал и теперь сидит на диване, пьет кофе и размышляет.

Нина исчезла двадцать шесть месяцев назад. Надежда отыскать ее растаяла.

Он дошел до ручки, ходил к колдунам и ясновидящим. Маятник, карты, хрустальный шар… он все испробовал, такого наслушался и насмотрелся, что стыдно рассказывать. Его уверяли, что она умерла и похоронена в Пюи-де-Дом, что она прячется в Ирландии, если быть точным – в Корке. Эмманюэль поехал и, конечно же, никого не нашел. Одна уважаемая астрологиня заявила, что Нина находится «максимум в трех километрах от Ла-Комели», что она даже «чувствует ее аромат». Шарлатаны всех мастей пытались вытянуть из него деньги за несуразную информацию.

Надежды нет.

Она никогда не вернется. Зачем? Что ей делать в этой крысиной норе?

Если только…

Если не решит, что путь свободен.

Нина привязана к Мари-Лор Больё. Если она узнает, что Эмманюэль уехал, захочет вернуться «на цыпочках», чтобы навестить мать Этьена.

Тут-то он ее и схватит. При этой мысли Эмманюэль ухмыляется.

Он звонит родителям в Марокко, трубку берет Ге.

– Слушаю…

– С Новым годом, мама.

Кажется, она еще спала. «У нее странный голос…»

– С Новым годом, милый! – наконец отвечает мать.

– Нина звонила?

– Нет… Конечно нет!

– Клянешься?

– Клянусь.

– Моим здоровьем?

– Твоим здоровьем.

– Скажи: «Клянусь твоим здоровьем, что у меня нет новостей от Нины…»

– Клянусь твоим здоровьем, что Нина мне не звонила. И у меня нет никаких новостей.

– Папа рядом?

– Да.

– Он меня слышит?

– Сейчас передам ему трубку.

– Я принял решение уехать из Франции и хочу продать компанию.

Несколько минут спустя Ге идет одна по внутреннему саду их марокканского риада[176] и обвиняет себя и мужа в трусости. Они не просто уехали жить в Марокко, но сбежали.

Здесь, в этой стране, всегда тепло, по утрам все вокруг источает волшебный аромат, а фантастический свет изумительно прекрасен. Но истинное солнце светит там, где находятся наши близкие. Самые близкие. Неискоренимо близкие.

Когда Маню был ребенком, Гертруда думала: «Я могла бы спрятать труп, если бы сын попросил». Она никогда никого не любила сильнее Эмманюэля и все ему прощала.

А потом появилась Нина, и ее сын изменился. Девочка блёкла, а в глазах Эмманюэля загорелся огонек безумия, окреп и превратился в гибельное пламя. Он был одержим женой, следил за ней, только что не травил, как дичь.

Всего раз Ге решилась сказать: «Тебе следует оставить Нину в покое», и Эмманюэль оборвал разговор, заявив, что его жена очень молода и «нуждается в отцовской опеке».

Его слова ужаснули Ге. «Что я наделала? Как я его воспитала? Что я пропустила, чего не заметила? Неужели я – виновница его странностей? Не зря говорят, дети повторяют родителей, и в лучшем, и в худшем…»

Да, Ге переехала в Марокко, потому что боялась.

Через год после женитьбы сына она впервые заговорила о Марокко, заявила, что хочет начать новую жизнь и муж с ней согласен. «Как только затоскуем по друзьям и семье, сразу прилетим. Ничего фатального в нашем решении нет, всегда можно дать задний ход». Анри-Жорж сначала удивился, но очень быстро проникся этой идеей и даже проявил энтузиазм.

«Сколько раз мы закрываем глаза, – спрашивает себя Ге, – не обращаем внимания на ребенка, который слишком часто плачет, на соседа-грубияна, на одинокую старушку или жестокость в отношении пса или котенка? Как часто, вместо того чтобы вмешаться, собираем чемоданы? Чтобы не видеть и ничего не чувствовать».

Этим утром, услышав звонок, Ге не подумала: «Это Эмманюэль». Не подумала: «Сын звонит поздравить меня с Новым годом». Она решила: «Сейчас мне скажут, что с Эмманюэлем что-то случилось».

Она почти удивилась, услышав его голос: «С Новым годом, мама».

Ге осознает, что после ухода Нины безумие ее сына стало неизлечимой, злокачественной болезнью. Она дважды навещала Эмманюэля и оба раза сокращала пребывание до минимума. Незачем увещевать его, он мечется, как лев в клетке, беседует сам с собой, часами говорит по телефону с частными детективами, боязливыми и совершенно никчемными. Все попытки матери вмешаться вызывали бурную ответную реакцию, нервную, почти угрожающую, он твердил одно и то же: «В конце концов я ее найду». Ге в душе надеялась: «Господь Милосердный, пусть он никогда ее не отыщет!»

Анри-Жорж тоже попытался вразумить сына, но натолкнулся на глухую стену. Он предложил отдать компанию в управление, но Эмманюэль ничего не захотел слушать:

– Это не решит проблемы, а если продадим, закроем тему. Кстати, я уже получил несколько выгодных предложений.

– Нельзя вот так запросто расставаться с детищем трех поколений Дамаммов! – вскипел Анри-Жорж. – Между прочим, я все еще владею долей капитала.

– Мне плевать на деньги, папа, могу отдать тебе все.

Они перешли на повышенные тона, и Ге вмешалась, безмолвно, взглядом, умоляя мужа успокоиться.

– Однажды ты станешь отцом и будешь счастлив передать компанию сыну, мой мальчик!

– У меня никогда не будет детей…

Дамамм-старший закончил разговор, и Ге пришлось рассказать мужу о психическом состоянии Эмманюэля.

– Придется согласиться на продажу, это вопрос жизни и смерти. Наш сын считает, что единственный способ справиться с горем – уехать, оборвав все связи. Жизнь мальчика важнее компании.

Потрясенный Анри-Жорж перезвонил Эмманюэлю, сказал, что дает согласие и продает свой пакет акций, чтобы не мешать осуществлению его планов.

Этим утром Нина свободно передвигается по приюту. 1 января никто сюда не придет, кроме Лили, а ее срочно вызвали в Алье, где рядом с железнодороджными путями нашли огромного пса типа кане-корсо. Она взяла с собой жандармов, но не потому, что испугалась – эта женщина ничего не боится! – просто не стоит, как говорится, дразнить гусей, ведь от глупого риска и до беды близко!

Вчера вечером в муниципальном клубе Ла-Комели был костюмированный бал, совсем не похожий на венецианский. Все купили костюмы в бизнес-маркете, надели старые ночнушки или платья и костюмы прабабушек и прадедушек, хранящиеся в сундуках, боа, пластмассовые маски с лицами Бернадет и Жака Ширака. Гримировались все дома. Пригласили местный оркестрик, чтобы потанцевать вволю. Ели картофельную запеканку с плавленым сыром, пили из картонных стаканчиков игристое бургундское. Лили силой затащила на праздник Нину, сказала: «Поверь, никто тебя не узнает!» Она нарядила подопечную в оставшееся от матери платье в стиле хиппи, надела ей на лицо разноцветную маску, а на голову блондинистый парик.

– Реликвия из моей прошлой жизни.

– Ты носила парики?!

– Еще как носила.

– Ты никогда не рассказывала, как жила до приюта.

– Я из Ножан-ле-Руа.

– Где это?

– Недалеко от Парижа.

Сама Лили надела зеленое платье и кагуль с капюшоном[177], как у Шрека. Нина смеялась как безумная и решила больше не задавать вопросов о прошлом, поняла, что это запретная зона, но однажды, за бутербродным перекусом, Лили сказала: «Мы не будем говорить о моем прошлом, милая, оно было гадким и совсем не веселым. Я рассталась с ним без сожалений. Изменять жизнь проще всего переехав, а настоящее должно сверкать, как новенький су. Не могу выразить, как дорожу каждой секундой моего искореженного существования!»

Лили живет одна. Время от времени проводит ночь с мужчиной. Нина его никогда не видела. Лили не делится подробностями, но иногда сообщает: «Сегодня вечером придет мой Кроустибат[178]. Останется на ночь!..»

– Что это за фрукт – Кроустибат? – спросила Нина, услышав это слово впервые.

– Старый любовник. Мы ничего друг другу не обещаем, не любезничаем, но уважаем друг друга и отлично проводим время вместе.

Коротко и ясно.

Нина двадцать шесть месяцев прячется в приюте. Иногда она спрашивает Лили:

– Сколько еще, как думаешь?

– Пока не почувствуешь, что готова.

– Но я…

– Не беспокойся, как только поймешь, что время пришло, уйдешь.

В октябре прошлого года в Витри-сюр-Сен заживо сгорела молодая женщина. Нина до смерти перепугалась и подумала: «Если Эмманюэль найдет меня, я кончу так же…» Он снова стал мерещиться ей по ночам: стоит у кровати, собираясь убить. Она решила исчезнуть, подозревая, что однажды муж воплотит в жизнь свое темное намерение.

Вчера вечером она танцевала под «Макарену»[179] и «Свободен от желания»[180] в длинном желтом платье в зеленый цветочек и белом нейлоновом парике и чувствовала себя спасенной. Дышала полной грудью. Они с Лили-Шреком зажигали до четырех утра в толпе из двухсот человек. Никому ни до кого не было дела, но маску она не сняла ни разу. Освобожденная на несколько часов, но не свободная, потому что внутренний голос вопил: «Берегись!»

В полдень вернулась Лили. Вылазка прошла успешно, пса забрали, ошейник надели, поводок пристегнули, одного из жандармов она завезла домой. Кане-корсо выглядит впечатляюще. Нина подходит ближе, спрашивает:

– Он добрый?

– Вроде да. Обычно с такими великанами справиться проще всего, – отвечает Лили. – К сожалению, номер телефона и адрес на медальоне недействительны…

– Откуда ты, здоровяк? – спрашивает Нина.

Пес издает грозный рык и, не дав Лили ни секунды, чтобы оттащить его за поводок, хватает Нину за ногу. Челюсти клацают и намертво смыкаются на икре раззявы.

Лили перетягивает ей ногу жгутом в районе колена и везет в ближайшую больницу в Отён, не слушая возражений.

– Говори со мной! – кричит она. – Не смей засыпать!

Нина смеется сквозь слезы, несмотря на боль.

– Все равно засну…

Час спустя дежурный интерн делает ей два укола – против столбняка и бешенства, – потому что она не может показать свою медицинскую карту. Несколько дней повязку придется менять каждый день.

Ей пришлось назвать свое настоящее имя, а Лили – объяснить, откуда взялась собака и почему о ней ничего не известно.

Они еще не покинули госпиталь, а информация уже утекла: Нина Бо побывала в приемном отделении скорой помощи Отёнской больницы.

28 декабря 2017

Этьен не может заснуть. Ему плохо, черные мысли разрушают тело и убивают дух.

Он вспоминает исповедь Адриена на заправке. «Виржини – это я. Можно изменить физический облик, но не идентичность».

Этьен сделал подлость, нечто недопустимое, воспользовался случаем. 17 августа 1994 года они впервые ночевали без Нины. Такого не было со дня встречи троих. Нина всегда присутствовала между ними. Этьен с детства чувствовал инаковость Адриена, знал: он что-то скрывает. Ловил на себе взгляды друга и спрашивал себя: неужели Адриен гей, хоть и влюблен в Луизу?

В тот кошмарный вечер он вернулся в дом Нины мертвецки пьяным, ему требовалась надежда, нужно было за кого-то уцепиться. Он нашел Адриена в саду, тот был бледен и тоже выглядел совершенно потерянным. Этьен потянул его за собой в комнату Нины, и Адриен молча лег рядом на кровать. Этьен был главным в троице, тем, кому не отказывают. Ни в чем. Он действовал сознательно, нужно это признать. Дело было не в отчаянии и не в одиночестве – он почувствовал влечение. Они ласкали друг друга и целовались в темноте. Мари-Лор внушала им, что «от дружбы до любви один шаг», а они считали это утверждение бредовым и чувствовали неловкость за нее. «Да ладно тебе, мам…» – бурчал Этьен, пряча лицо за чашкой шоколада.

Почувствовал ли он женское начало в Адриене? Любил ли это начало, сам того не осознавая?

После той ночи они никогда о ней не говорили, жили так, будто ее не было. Этьен закрыл для себя тему, решив, что была детская игра: «Подумаешь, потискались в семнадцать лет, невелик грех!»

Но как воспринял случившееся Адриен?

Этьен прочел «Мел» и почувствовал себя преданным и одновременно пристыженным. То же самое ощутила Нина, те же слова она произнесла, но вложила в них прямо противоположный смысл.

Этьен тоже знает наизусть некоторые места треклятого романа. Повествователя зовут Саша. Он вот-вот сделает операцию по смене пола. Варварский термин расшифровывается так: «Сменить пол – значит стать тем, кем родился». Саша проводит одну-единственную случайную ночь любви с незнакомцем.

Мы лежали рядом. Я никогда не касался мужского тела, он тоже. Он спит с девушками, я с Луизой. Мы молоды и неопытны. Первый шаг делает он, я бы никогда не осмелился. Я – песчинка, он – океан. Мы в одной комнате, но живем в разных мирах. Он – суверен, я – вассал, один из многих. Он касается пальцами моей шеи. Зачем? Наверное, решил задушить. Почему я так подумал? В нас нет нежности – мы грубы и неумелы. Я осознаю реальность происходящего, почувствовав касание его губ. Я до сих пор помню вкус его языка и соленой слюны. Наше соприкосновение длится долго, очень долго, у нас обоих полно времени, как у пары, которая предается любви в последний раз, как у двух осужденных на казнь, знающих, что рассвет поставит финальную точку в истории, которая так и не началась.

«По большому счету, – думает Этьен, – я предал Клотильду, Адриена и Луизу в день похорон Пьера Бо. Тогда же предали земле мою честь и чистоту».

Ему захотелось убить Адриена, когда он прочел эти строки. Да как он посмел заговорить об этом, о нем? Его могут опознать… Этьен блефовал, шантажируя друга детства, грозя раскрыть личность автора «Мела».

«Слава богу, у меня есть Валентин…» Он только что звонил сыну из Неаполя, тот уже лежал, сжимая в руке телефон. Мальчик выдохнул «Папа…» с таким облегчением, что Этьен едва не разрыдался.

Только Валентин считает его хорошим, он один на всем свете делает его приличным человеком.

В тот год, когда он уехал учиться в Париж, Нина пела одну песню, казавшуюся ему слишком сладкой. Идиот!

Этьен хватает руку спящей Нины и сильно сжимает пальцы, безуспешно пытаясь удержаться от слез. Мужчина не плачет.

«Мужчина не плачет». Нина вспоминает название романа Фаизы Гэн[181], который когда-то очень любила и несколько раз перечитывала. Она притворяется спящей, когда Этьен сжимает ее ладонь. Нельзя, чтобы он почувствовал или догадался, что она проснулась или слышит его задавленные рыдания. Нина притворяется… мертвой, а умереть готовится он.

Нина отказывается поверить. Случится чудо, жизнь вздрогнет, даст отсрочку, шанс на выздоровление. В их реальности Этьен не может умереть.

Нина изображает мертвую в тот самый момент, когда ее собственная жизнь только начинается. Предчувствие обновления в сорок один год. «Никогда не поздно…» – пелось в одной старой песенке.

Какой? Они с Адриеном сочинили ее в тринадцать или четырнадцать лет. Слов Нина почти не помнит, но это было что-то жалкое: «Никогда не поздно посмотреться в зеркало, никогда не поздно, даже если ты считаешь, что тебя окружает мрак…» Со времен Эмманюэля Нина поняла одну простую вещь: невозможно ничего построить ни с кем-то, ни для кого-то, жизнь складывается сама по себе, а встреча с родственной душой – бесценный подарок. В своей взрослой жизни она только с появлением Ромэна почувствовала себя «обжитой». До него чудо совершила Лили, но оно было другого типа. Ромэн – ее возлюбленный. Возможно, они не расстанутся. Будут вместе. Нина верит, что люди состоят из «может быть».

Она чувствует, как Этьен погружается в сон, его дыхание успокаивается. Он спит.

Я слышу дыхание Этьена. Он плачет. Я не смею шевельнуться. Он слишком горд и не перенесет утешений. Общаясь с ним, всегда приходилось притворяться: «Я не понимаю, что с тобой происходит на самом деле…» Этьен один из рисковых красавчиков, что радуют взгляд окружающих, но не допускают никого к своим эмоциям. Они прячутся за фасадами-обманками.

Та же конфигурация, что вчера в пансионе: я лежу на узкой детской – дополнительной – кровати, Этьен и Нина спят на «родительской».

Мы нашли отель рядом с пляжем Маппателла.

Мы ели лингвини с моллюсками (у них смешное название – петушки), выпили бутылку чу́дного белого вина, как будто приехали в отпуск на берег моря, а не составляем Этьену компанию в его последнем, предсмертном путешествии.

Он выскочил из машины, сорвал с себя одежду и с радостным воплем бросился в воду. Не берусь сказать, был то крик радости или отчаяния. Чувства смешались… Нина заорала: «Вода ледяная! Ты рехнулся!» – и принялась тянуть его за руку к берегу, а он умолял: «Дай побезумствовать, будь милосердна!»

Он плавал, а она не спускала с него глаз. Я пошла купить два пляжных полотенца на базарчике, и мы досуха растерли Этьена. Его зубы выбивали дробь, но он выглядел счастливым, тело покраснело, а лицо осталось бледным. Впервые со дня девичника Нины я увидела его без одежды, и это был взрослый мужчина.

«Нам сорок один, наше поколение хотело изменить мир и не преуспело…» – подумала я.

В номере Этьен заглотнул очередную порцию таблеток и лег в горячую ванну. Мы с Ниной выгребли все из мини-бара и начали угощаться, не глядя на этикетки. Она спрыгнула с кровати. Я включила музыку, тот самый «случайный» плейлист, который записала перед отъездом.

Этьен крикнул из-за двери: «У вас все те же дерьмовые вкусы!»

Мы сохранили все рефлексы детских лет, как воссоединившиеся братья и сестра. Стоит взрослым, росшим вместе, выпустить себя на свободу, и детство всплывает на поверхность.

Я включаю мобильник, наплевав на запрет Этьена, и проверяю почту: меня заботит судьба Николя.

– Нина…

– Да? – шепчет она.

– Я получила конфиденциальное сообщение из редакции. Останки в машине – женские…

– Это Клотильда? – Нина произносит имя со страхом.

– Пока рано что-нибудь утверждать.

– Думаешь, обнаружат и кости… младенца, если это она?

– Вряд ли после стольких лет… эмбрион – если он был – сохранился.

– Ужас какой!

– Я все слышу, – сообщает Этьен, – жизнь еще не покинула меня… Если это Клотильда, эксперты получат череп и бедренную кость зародыша. Пресная вода не так агрессивна, как морская, а тело матери должно было защитить его от тины… Я двадцать три года только о том и думаю.

Суббота, 13 августа 1994

Тупая тягучая боль. Клотильда застряла в кошмаре и не может выбраться. Она считает: Раз, два, три – и я просыпаюсь.

Снова песенка Франсиса Кабреля, которую безостановчно крутят все радиостанции, преследует ее во сне.

Раз, два, три, я просыпаюсь, мне десять лет. Я – принцесса, единственная дочь у родителей, мама накрыла завтрак на веранде, небо синее, а наша жизнь напоминает рекламу, в которой у всех все идеально, у меня в первую очередь. Я блондинка, опушка лиловых, с золотыми пайетками, тапочек ласкает ноги. Я влюблена в мальчика, он сидит во втором ряду, рядом с Ниной Бо. Его зовут Этьен Больё. Я слегка румяню щеки и мажу губы блеском, чтобы он обратил на меня внимание, но ему интересны только его друзья, мальчишка, похожий на дождевого червяка, и черноглазая девчонка. Ничего, я подожду. Однажды он меня заметит.

Раз, два, три, я просыпаюсь. Мои ноги совсем замерзли. Мне очень холодно. В кровать как будто нападал снег.

Боль такая сильная, что она с трудом сдерживает крик.

Клотильда открывает глаза. У нее получилось. Раз, два, три, я просыпаюсь. Песня закончилась.

В жизни – в настоящей жизни – еще совсем темно. Она может поспать до начала смены в пиццерии. Работать придется еще две недели, а она так устала петлять между столиками!

Вчера, в тот момент, когда она разносила «Четыре сыра», «Королевскую» и тарелки с лазаньей, прислуга Больё доставала письмо из почтового ящика, чтобы положить его на стол Этьена. Святое семейство загорает на юге, а в комнате сына его ждет бомба замедленного действия. Через десять дней она рванет!

Клотильда хихикает. Боль усиливается, ее кидает в пот. Проклятый кошмар напугал ее до кишок!

Она думала, что проснулась, а сама была пленницей.

Раз, два, три, я просыпаюсь.

Теперь она думает вслух: «Письмо на столе Этьена…»

Сколько раз они встречались в этой комнате, кувыркались на его кровати? Сколько раз она потом собирала разбросанные по полу вещи, как Мальчик-с-пальчик белые камушки, одевалась и шла домой?

Клотильде, в противоположность ребенку из сказки, хотелось навсегда остаться в объятиях злого волка.

Сколько раз она надеялась услышать от него всего одно слово: «Останься!»

Она, опьяненная наслаждением, наклонялась за своим лифчиком и украдкой наблюдала за Этьеном сквозь завесу белокурых волос. Он лежал, обнаженный, загорелый, тянулся к пачке сигарет и закуривал небрежно-изящным жестом, не глядя на нее, и только загадочно улыбался. О чем он думал? О ком?

В лицее он в конце концов (в самом конце!) обратил на нее внимание. Начал здороваться, этак небрежно, сквозь зубы, а в выпускном классе увидел по-настоящему. Задержал взгляд.

3 ноября, на дне рождения одноклассника, Этьен не стал соблазнять Клотильду, он не умел произносить красивые слова да и не считал это нужным, просто подошел и поцеловал ее в губы. Гости окружили их и горланили на разные голоса: «В твоей голове! В твоих мыслях!»[182]

Вот так исполнилась мечта маленькой девочки. В первый же вечер они переспали в комнате Этьена. Зачем ждать? Кто первым произнес идиотскую фразу: «Ни за что на первом свидании?» Жизнь слишком коротка. От принца несет спиртным, но что есть, то есть, бери или бросай!

Клотильда давным-давно снесла на чердак лиловые тапочки с золотыми блестками. Воспоминания похожи на шкафы, рано или поздно мы избавляемся от их содержимого.

Клотильде семнадцать, но она уже осознала азбучные истины. Она – пожилая девушка. Без иллюзий. И она одержима Этьеном Больё, хотя знает, что однажды потеряет интерес даже к нему.

«Я впервые получил удовольствие».

Этьен то и дело повторяет Клотильде эту фразу. Для нее первый раз имел аромат любви.

Еще одна судорога. Клотильда корчится от боли. Нет, нет, нет. Не время и не место. Этого не может быть. Слишком рано.

Клотильда пробует сторговаться со своим сном. Раз, два, три, я просыпаюсь.

Она включает свет и видит кровь. Повсюду. Хочет крикнуть: «Мама! Папа! На помощь!» – но не может вымолвить ни звука, встает, бредет в туалет. Все кончено. Придется все начинать с нуля. Фитиль бомбы замедленного действия… скукожился. Клотильда собирает в комок пеленку и простыню, засовывает белье в стиральную машину, выставляет 90 ^оС, наливает жавелевой воды, включает и возвращается в комнату.

Она принимает душ. Ей уже не больно, но приходится сдерживать потуги. Не здесь. Она плачет. Не потому, что теряет эмбрион и Этьена Больё, просто ее последние мечты сейчас полетят в унитаз.

В нее попали и подстрелили.

Она надевает старое уродливое черное платье, которое купила два года назад только потому, что никогда ничего подобного не носила и решила поэкспериментировать. Она шагает в предрассветной мгле, на улицах проклятого города даже кошек не видно, ее ноги стали влажными от росы. Автоматизм движений делает ее похожей на зомби из клипа Майкла Джексона или его дурацких фильмов (они ей никогда не нравились!), где хрупкие бледные девицы в белых чепцах, длинных платьях и деревянных сабо оплакивают свою судьбу, а их мужчины накачиваются виски и ржут над идиотскими шутками.

Она вспоминает, как пришла на пляж в Сен-Рафаэле и увидела Этьена и лежавшую на нем девицу.

Судороги прекратились.

Клотильда присаживается на корточки и «скидывает» в канаву – быстро, без боли. Она не смотрит на это, но оно не дышит, оно мертво, раз решило умереть и покинуть ее. Она ему не нужна.

Клотильда никогда не хотела стать матерью. Да и кто бы захотел в восемнадцать? Ей нужно было выставить Этьена к позорному столбу, только и всего. Пусть бы стал папашей-наседкой, чтобы «счастливое событие» «произвело в нем радикальную перемену», говоря высоким стилем, чтобы был покорным и предупредительным, этаким сладким дусей. В конце концов этот новый человек опротивел бы ей. Она даже начала бы его ненавидеть.

Клотильда сморкается в складки балетной пачки. Не горюй, детка. Все к лучшему. Что бы ты стала делать с пискуном? Займись местью. Испорти Этьену жизнь. Пусть ему мало не покажется.

Она возвращается домой к семи утра, ложится в кровать на голый матрас, заворачивается в плед и дремлет до девяти. Снизу, из кухни, доносятся голоса родителей, звякает посуда.

Нужно идти на работу. Нужно идти на работу. Нужно идти на работу.

Она совсем обессилела. Кровь еще не остановилась. Жизнь возвращается в привычные рамки.

У врача она не была. Не делала УЗИ. Никто не знал. Буклет для беременных стал для нее учебником истории. Чем-то, что случается с другими, но не с ней. «На четвертом месяце эмбрион весит около двухсот грамм, его длина составляет около пятнадцати сантиметров». Получается, она забеременела в середине апреля. В среду, во второй половине дня. В день детей. И вовсе не случайно, как она сказала Этьену. Она сама все сделала, проткнула резинку ногтем указательного пальца, острым, как лезвие перочинного ножика.

Она принимает душ, надевает платье – на пуговицах спереди – и вдруг понимает, что забыла перебинтовать живот, как делала весь месяц. А ведь живот пока что не… опал. Почему? Сколько еще придется ждать?

В дверь стучат. Это ее мать.

– Дорогая, дед твоей подруги погиб.

«У меня нет подруг, – думает Клотильда. – Терпеть не могу девчонок. Хорошо бы стать сводней и послать всех на панель, чтобы заработали кучу бабок. Хочу играть в карты с другими мужиками, пока мои курочки снимают клиентов. Правда в том, что мне не нравится мой пол!»

– Какой дед? Какая подруга, мама?

– Маленькая брюнетка… Почтальон… Пьер Бо, его раздавил грузовик… Бедняга…

Клотильда застывает у двери. «Это значит, что Этьен вернется раньше, чем собирался. Он будет здесь завтра. Прочтет мое письмо… Или… даже сегодня!»

– Когда это случилось?

– Вчера после обеда.

Часом позже, как и каждое утро после 1 июля, Клотильда накрывает столы, поправляет скатерти, проверяет посуду. Первые посетители появляются ровно в полдень, а в 14:30 все успевают закончить. За едой некоторые клиенты обсуждают несчастный случай: почтальон в лепешку, не заметил грузовик.

Клотильда возвращается в пиццерию в шесть, чтобы подготовить зал к вечеру. В перерыве она часто загорает у муниципального бассейна, но сегодня идет в библиотеку, берет несколько книг о беременности и в одной находит то, что искала: «Матке нужно время, чтобы вернуться к изначальным размерам после выкидыша или родов, брюшной пресс деформируется, кожа растягивается. На восстановление уходит много недель». Клотильда не намерена восстанавливаться. После библиотеки она на ходу съедает две булки.

У нее есть два часа, можно вернуться в парк и полежать на скамье под высокой елью. Вокруг никого, качели пусты. Жарко, хочется пить. Она закрывает глаза.

Заткнись, песня.

Клотильда вспоминает Этьена с девкой в Сен-Рафаэле. Когда это было? Три дня назад.

Она не забыла тот день, когда дед Нины Бо ворвался на школьный двор и отхлестал внучку по щекам. «Да я бы со стыда сгорела, выкинь мои родители что-нибудь подобное! Бросила бы учебу…»

Нина, ее погибший дед, Этьен вне себя от горя. Все, что случается с лучшей подругой, затрагивает его напрямую. Надо было видеть его лицо в тот день, когда старик набросился на нее! Он побелел и застыл, как соляной столб.

Клотильда смотрит на небо, чувствуя себя пустым мешком, жертвой вора, она плачет, закрывает глаза, вспоминает, как изменился в лице Этьен, услышав новость о беременности, как он стенал: «О черт… Вот ведь черт…»

Во время вечерней смены Клотильда то и дело выглядывает на улицу – не появился ли Этьен, смотрит ли в ее сторону, – надеясь, что он придет за ней и она сделает ему сюрприз. Ее взгляд прикован к трем большим окнам, и хозяин в конце концов спрашивает: «Ты кого-нибудь ждешь?» Клотильда отмахивается.

Покинув пиццерию, Клотильда делает крюк, чтобы пройти по улице, на которой живут Больё, и едва не теряет сознание, увидев их машину.

Они вернулись.

В комнате Этьена света нет. Прочел письмо и ушел? Ждет ее у дома? Клотильда идет назад, терзаясь подозрениями. «А вдруг он решил избавиться от меня?»

Мимо жилища почтальона она почти бежит, но успевает заметить, что вокруг пусто и внутри, судя по всему, тоже никого нет.

Где могут быть трое? Где они спрятались? Утешают Нину?

До дома Клотильда добирается около полуночи, совсем выбившись из сил. Рядом никого. Он что, не прочел письмо? Узнал ее почерк на конверте и, как все трусы, решил отложить на потом? Или выбросил, порвал, не узнав содержания?

Клотильда поднимается к себе, подходит к окну и долго высматривает хоть малейший признак его присутствия. Тщетно.

Она не принимает душ, не раздевается – падает на кровать и проваливается в сон.

Воскресенье, 14-е, и понедельник, 15 августа. Два дня отдыха. Жуткая тоска. Ла-Комель опустела, прибитая жарой. Все магазины закрылись.

Работает только муниципальный бассейн. Она туда не пойдет: живот, пустой, но все еще большой, выдаст ее. Она решает остаться в комнате и ждать звонка или его прихода…

Мать тревожится из-за настроения Клотильды. Хочет разговорить дочь, предлагает ей где-нибудь отдохнуть.

– Что, если снять номер в маленьком отеле рядом с Валансом? Твой отец нашел симпатичное место с массажем и бассейном. Всего в двух часах езды.

– Не хочу, но вы поезжайте.

– Мы не оставим тебя одну, дорогая.

– Мне это необходимо. Займусь вещами, чтобы все успеть до переезда.

Клотильда записалась в Дижонский университет, на факультет спортивного менеджмента. С 19,5 бакалавриатскими баллами она будет лучшей студенткой курса.

Да уж, первейшей дурой, вот кем она будет.

Она наплюет на Дижон и уедет далеко-далеко, как думала поступить, если Этьен откажется от них с малышом. Ребенка больше нет. Даже если он пока считает ее беременной, живот скоро начнет таять, как снег на солнце, и Этьен бросит ее. Навсегда.

Клотильда бродит по дому. Прощается с планами, с будущим, с Этьеном Больё. Обжирается, чтобы не похудеть, ест бутерброды с кетчупом или паштетом.

Звонит телефон. Ну наконец-то, Этьен! Ни фига, подружка по лицею.

– Пойдешь в среду на похороны деда Нины Бо?

– Да, – как во сне произносит она.

– Что наденешь?

«Идиотка! Это тебе не Клуб 4 и не конкурс «Мисс Франция»! Да, всех девок – на панель…»

– Не знаю.

– Будет жарко.

– Наверняка.

– И очень печально…

Клотильда перестала слушать, но теперь она уверена, что через три дня увидит его… Получается, идиотка права, нужно все продумать. Что надеть, как накраситься и причесаться? Все должно выглядеть естественно…

– У тебя есть новости от Этьена?

На этом вопросе Клотильда включается и отвечает:

– Да, конечно! – Она беззастенчиво врет: – Звонит каждый день. Вернулся утешать Нину, она едва жива от горя.

– Ты тоже страдаешь, бедняжка!

– Еще как страдаю. Ладно, пока, кто-то стучит в дверь, наверное, Этьен пришел.

Она вешает трубку.

В среду, 16 августа, даже патрон замечает, как ужасно выглядит Клотильда.

– Зря ты не позагорала, девочка… – говорит он.

Клотильда не отвечает, складывает салфетки и смотрит в окно. А вдруг… Он уже три дня в городе, но и не подумал появиться.

«Мерзавец! Да уж, от любви до ненависти и правда один шаг. Шажок. Малюсенький…»

День тянется бесконечно, клиенты надоели, ей хочется послать всех и вся куда подальше. Перед уходом Клотильда предупреждает:

– Завтра меня не будет, иду на похороны.

– Да, да, конечно… Бедняга почтальон… Но не целый же день продлится церемония…

– Для меня – целый.

Хозяин пиццерии недоволен: «А мне как быть?» Он не настаивает, Клотильда потрясающая официантка. Хороша и в зале, и на кассе, и с клиентами. Капризная, правда, но работница высший класс, он бы охотно оставил ее у себя и на следующий год, но девушка не захочет, и ничем ее не соблазнишь – ни повышением зарплаты, ни талонами на питание, ни годовой премией.

Клотильда идет прямо домой, надеясь встретить его.

Кровотечение прекратилось. Она снимает бандаж, становится боком перед зеркалом, смотрит на свой живот. Она худенькая, так что пузо выдается вперед еще сильнее.

Она потеряла ребенка три дня назад. Девочку или мальчика? Какая теперь разница?

Клотильда накладывает на лицо маску из косметической глины, потом увлажняет кожу, подводит глаза черным. Завтра утром они не будут выглядеть накрашенными, но их яркую голубизну заметят все.

Она ложится и начинает составлять мысленный план действий на утро. Вымыть голову яичным шампунем, намазать концы бальзамом и подсушить. Загнуть ресницы, замазать синяки под глазами, растушевать капельку румян, коснуться губ блеском, промокнуть салфеткой. Намазать тело кремом, надушить виски и запястья. Надеть серую хлопковую футболку, брюки в тон, дорогие, но не броские, и черные сандалии с ремешками. Проверить педикюр. Ничто так не охлаждает чувства мужчины, как ороговевшие пятки.

Убивает любовь.

Она произносит вслух:

– Убивает любовь.

Чем занят Этьен? Где он? О чем думает? Прочел, наконец, треклятое письмо? Когда он его получил?

Месть. Она должна отомстить! Нужно очень быстро что-нибудь придумать, пока он не узнал, что ребенка больше нет.

17 августа Клотильда подошла к паперти церкви, заполненной людьми, вошла и вздохнула с облегчением: внутри было прохладно. Она незаметно поправила прическу и нашла свободное место у центрального прохода, чтобы увидеть, как они появятся. Ей пришлось подвинуть какую-то толстую тетку, чтобы втиснуться рядом, и четверть часа отвечать на приветствия знакомых. Наконец все встали, встречая гроб, заиграл орган. Нина, Этьен и Адриен шли, держась за руки, как трое сирот, и сердце Клотильды разорвалось. Как же они любят друг друга! В сердце Этьена никогда не было места для нее, он и дождевого червяка ценит больше!

Нина скукожилась, скрючилась, усохла от горя. Адриен все такой же бесцветный, а Этьен хорош, как златокудрый и смуглый бог, а серьезное выражение лица делает его просто неприлично красивым. Кажется, он стал еще выше – в отличие от Нины.

Этьен не замечает Клотильду, он смотрит перед собой. За троицей следуют семьи Больё и Дамамм и мать Адриена, у которой чуть больше месяца назад они праздновали сдачу бакалавриатского экзамена. Тогда все были беззаботны – все, кроме нее, Клотильды. Потому что она была беременна и никто об этом не знал.

Этьен ни разу не шевельнулся, пока шла церемония, только время от времени бросал на Нину взгляд, исполненный печали. Клотильда видит его «в три четверти». Ей хочется дотронуться до Этьена, сказать ему: «Давай свалим отсюда…»

После мессы, на паперти, люди подходят к Нине, чтобы выразить соболезнования, обнять, расцеловать. Кто-то хватает Клотильду за руку. Все происходит как во сне. Она ничего не понимает.

– Зайдешь после кладбища? Мама устраивает поминки для самых близких.

Клотильда кивает – «да, конечно». Этьен уже снова рядом с Ниной.

Может, ничего не кончено? Что, если он решил продлить их историю с того места, на котором прервал? Вдруг та лежавшая на Этьене блондинка ничего для него не значила? Таков уж он, Этьен, человек сиюминутного.

Надежда наполняет душу Клотильды, как гелий воздушный шар, и она с трудом удерживается от смеха. Трое садятся в машину Больё, и она трогается с места вслед за катафалком.

Клотильде не хочется разговаривать с теми, кто еще стоит в раздумьях перед журналом соболезнований. Она бросает взгляд на записи: «Мы разделяем ваше горе, примите наши искренние соболезнования, мы никогда не забудем улыбку нашего коллеги…» И тут она наконец соображает, что должна не откладывая забрать из дома Этьена свое письмо. Возможно, он не успел его прочесть. У нее есть время.

Раз поминки будут у Больё, там сейчас кто-нибудь есть. «Как зовут прислугу? Мадам… мадам… вспоминай же, вы столько раз встречались… У нее странная фамилия. Образована от названия чувства. Плохого. Недостойного. Мадам Ранкёр![183] Конечно…»

Клотильда стучит в дверь. У нее странное чувство, она не была тут с начала каникул. После так называемого аборта они отдалились друг от друга, но в вечер пирушки у Жозефины и продолжения на берегу озера она ночевала у него. Этьен был сильно пьян и действовал кавалерийским наскоком, а потому не заметил, как округлились ее груди и живот.

Никто не открывает, и Клотильда входит. Дверь из гостиной в сад распахнута, и она поднимается по лестнице, ни с кем не столкнувшись, потом закрывается в комнате Этьена. Если кто-нибудь вдруг спросит, что она тут делает, услышит в ответ: «Он велел мне ждать его, как обычно…»

Клотильда ищет письмо, открывает ящики стола, перелистывает несколько номеров журнала Rock@Folk, том энциклопедического словаря Larousse, шарит на полках. Никаких конвертов! Она проверяет корзину для бумаг – ничего, кроме окурков и старых телепрограмм. В шкафу только одежда на вешалках и стопки белья.

Клотильда садится на кровать, чтобы подумать, и видит на подоконнике за шторой рюкзак Этьена. Он разукрашен дурацкими надписями, которые сделали шариковой ручкой его соученики. На клапане два бейджа – Nirvana и Pearl Jam[184]. Она узнает фразу, которую написала черным фломастером на одной из лямок: БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЧЕРА, НО МЕНЬШЕ, ЧЕМ ЗАВТРА.

Клотильда открывает, находит наспех переписанные на двойных листах, ужасным почерком, конспекты, учебник практических работ, диск «Лучшее от Бархатного Подполья»[185] с фотографией группы на обложке. Никакого письма. Она вынимает блокнот, где Этьен рисовал человечков, умирая от скуки на занятиях. Ни расписания, ни пометок о домашних заданиях там не оказалось… Ему всегда было плевать с высокой колокольни на распорядок дня и все связанное с учебой, он следовал за Ниной Бо, отличником Адриеном и переходил из класса в класс.

Клотильда переворачивает страницы, находит билет на концерт группы Indochine с датой 29 апреля 1994 года и вспоминает, что он мечтал пойти туда с теми двумя, не с ней.

Где это клятое письмо? Ну зачем она его отослала? Так бы и надавала себе по морде! Что, если он его не получил? После смерти почтальона на почте мог начаться бардак…

«Избавился!»

Взгляд Клотильды задержался на этом слове, которое Этьен написал 25 мая 1994 года, и не сразу осознает его смысл. Она не знает, что поразило ее сильнее – само слово или восклицательный знак.

Ее поразила дата. 25 мая Этьен привез ее к приемному покою больницы в Отёне.

Как он посмел?

Написал – даже без орфографических ошибок, тупой мерзавец!

Ей все равно, прочел он письмо или нет, может, было бы лучше, если бы прочел. Клотильда швыряет блокнот в корзинку и пулей вылетает из комнаты, едва не сбив с ног мадам Ранкёр.

– А, это вы, милая, как поживаете?

– Нормально.

– Ждешь Этьена?

– Да.

– Не слышала, как ты вошла… Видела тебя вчера в пиццерии… Нормально работается?

– Да.

– Вот ведь несчастье с беднягой почтальоном! Что теперь будет с малышкой Ниной? Хорошо, что мадам Больё взяла на себя все хлопоты, а Этьен увезет ее с собой в Париж. Сменит декорации и постепенно утешится.

– …

– Сегодня слишком жарко, я совсем выбилась из сил. Поможешь внести стол из сада в комнату?

– Конечно.

– Удачно вышло, что ты здесь, я припозднилась и одна не управлюсь до прихода гостей.

Клотильда берется за дело и все время вспоминает запись Этьена от 25 мая. Вот бы подняться в ванную, достать из аптечки все, что там есть, растереть таблетки и всыпать смертоносную смесь в стакан Этьена! Она успевает разложить фрукты по вазам и расставить бутылки с освежающими напитками, и тут появляется он. Она слышит голос и узнает запах. Вот что значит прикипеть к человеку – он еще за дверью, а ты уже чувствуешь его присутствие.

– Увидимся вечером? – шепчет он ей на ухо.

«Избавился…» – думает Клотильда и спрашивает:

– Где?

– Ну, не знаю, в каком-нибудь тихом месте.

– Хорошо.

Клотильда подходит к Нине, говорит: «Мне очень жаль твоего деда…» – и слышит в ответ тихое «Спасибо…».

Обе произносят слова машинально, как роботы.

Через час Клотильда решает: «Все, хватит!» – и назначает свидание на девять вечера, на обычном месте, под их деревом. Этьен отвечает: «Ладно, пока…» – и она наконец уходит, возвращается домой одна по плавящимся от жары тротуарам.

Через две недели Этьен с Ниной будут в Париже. А как же она, что будет с ней?!

Чего она хочет – жить или умереть?

Зачем Этьен захотел увидеться вечером? Скорее всего, решил ее бросить.

Освободиться окончательно.

Клотильда переодевается в легкое платье, черное в белый горох с пуговичками в виде божьих коровок спереди, и в 19:30 выходит из дома.

До озера час пути пешком, ни скутера, ни мопеда у нее нет, родители всегда считали, что это слишком опасно.

Не опаснее, чем любить Этьена…

Клотильда идет по Ла-Комели, минует церковь и попадает в последнюю зону индивидуальной застройки, которая смотрит на сельскую дорогу. Машина, идущая по встречной полосе, притормаживает и останавливается рядом с ней. Водитель опускает стекло, но она не сразу узнает его.

– Тебя подвезти?

Это сын Дамаммов, он был утром на похоронах, а потом у Больё на поминках. Сразу видно, что он запал на Нину Бо. Интересно, где его шикарная спортивная тачка и что он забыл на этой узкой дороге?

Он разворачивается, не дожидаясь ответа, и Клотильда, помедлив несколько секунд, садится к нему.

– На озеро идешь? – спрашивает он.

– Да.

– Это ведь не озеро, а водоотвод, так? – Он ухмыляется.

– Смотря где. Есть и чистые места.

– Что ты там забыла?

– У меня свидание. С Этьеном.

– Понятно… Давно дружите?

– Девять месяцев. А вы с Ниной?

– Более или менее.

– Более? Или менее?

– После смерти ее деда – менее. И вообще… Они ведь уезжают, твой парень забирает ее в Париж.

– Выглядишь не слишком веселым.

– Ты тоже. Мы в равном положении.

– Мы лишние в их истории. Их трое. Всегда трое… Кстати, если тебе не нравится озеро, что ты тут делаешь? – интересуется Клотильда.

– Ехал за Этьеном.

– Зачем?

– Хотел столкнуть его с дороги.

– Совсем сдурел.

– Да. И нет. Тебе никогда не хотелось разделаться с ним?

– Иногда бывает.

– Он всем причиняет боль.

– Тебе-то он чем не угодил?

– Нина…

– Да между ними ничего нет! – изумляется Клотильда.

– Какая же ты наивная… Ну что, здесь выйдешь?

Эмманюэль Дамамм высаживает девушку у обочины, рядом с мотоциклом, и уезжает.

Этьен лежит под деревом, на спине. На коре вырезаны инициалы и сердечки. Не их, это было бы нелепо. Трава такая высокая, что Клотильда видит только его волосы и футболку. Он совершенно неподвижен, и она пугается: вдруг Дамамм что-нибудь с ним сделал? Эмманюэль странный, взял и признался, что хотел сбить с дороги мотоцикл Этьена.

Клотильде страшно, она приближается осторожно, забыв все, о чем думала по дороге сюда. Глаза Этьена закрыты, рядом валяются пачка печенья и початая бутылка виски. Когда он открывает глаза, девушка ложится сверху. Она не может избавиться от воспоминания о блондинке из Сен-Рафаэля и чувствует жгучее желание вырвать изменнику язык, но это можно отложить на потом. Сначала нужно сыграть, не позабавиться, а именно сыграть. Она задает вопрос, мучивший ее весь день:

– Ты что, не получил моего письма?

– Какого письма?

Этьен не врет, но ей не нравится его взгляд. Так выглядит не влюбленный, а человек, попавший в переплет.

Избавился!

Клотильда жалуется на жару, предлагает искупаться, заводит разговор о Пьере Бо и чем дольше болтает, тем неприятнее становится взгляд Этьена. Он уедет, сбежит от нее, нужно что-то делать! И она делает – ласкает его в правильных местах и добивается мгновенной реакции. Победа одержана, но славной ее не назовешь. Этьен непритязателен, его трудно удержать, зато легко удовлетворить.

Они садятся на мотоцикл и углубляются в лес, подальше от нескромных взглядов. Раздеваются, он быстро, она не торопясь – удивлять так удивлять. Она стоит к нему спиной, снимает бандаж и думает: «Может, утопимся вместе, а? Как в греческой трагедии. Красивый будет конец – уйти из жизни вместе… Журналисты напишут статьи под броскими заголовками, что-нибудь вроде Трагическое происшествие, самоубийство влюбленных…»

Их похоронят вместе. Выбьют на памятнике имена, напишут: «Здесь покоятся Этьен Больё и Клотильда Марэ. 1976–1994» – и запомнят как Ромео и Джульетту.

Но как утянуть Этьена под воду? Он сильнее и будет сопротивляться, значит, остается одно – напоить его допьяна или предложить травку.

Клотильда кидается в воду, плывет к Этьену и громко смеется, не может остановиться, представляя, какое у него будет лицо, когда он увидит ее живот.

Она присоединяется к Этьену на середине озера, не исключая, что он попробует утопить ее, избавиться – раз и навсегда. Никто, кроме Нины и Дамамма-младшего, не знает об их вечерней встрече.

«Тем лучше, пусть все закончится!»

– У меня сюрприз, – сообщает она загадочным тоном.

Клотильда ныряет, делает несколько гребков, всплывает и ложится на спину, что было сил надув живот. «Зрелище, должно быть, потрясающее!» – думает она.

Этьен меняется в лице. Он явно прокручивает в голове события 25 мая и понимает, что его провели, как последнего идиота. Поверил этой девке, ни на секунду не усомнился, что все благополучно разрешилось.

Он онемел от ужаса, она тоже молчала, насмешливо улыбалась, а в глазах был вызов. Клотильда надеется, что Этьен набросится на нее, начнет топить, и тогда… В голову приходит злая мысль: «Он убьет меня и сядет в тюрьму. Пожизненно. Красивая получится месть!»

Все происходит иначе. Этьен исчезает под водой, и Клотильда пугается. Зовет его, кричит, но он не отзывается, а выныривает у берега.

«Этот трус снова выбрал бегство».

Девушка плывет стремительным кролем – зря, что ли, она получила 19,5 балла по спортивной подготовке! – за несколько секунд догоняет любовника и хватает его за лодыжки, чтобы не вырвался. В памяти всплывает вопрос Эмманюэля Дамамма: «Разве тебе не хотелось столкнуть его с дороги?»

Этьен яростно отбивается и как ошпаренный выскакивает на берег.

Клотильда цепляется за корень, вылезает и наталкивается на презирающий взгляд Этьена. Он смотрит не на живот, а в глаза, и его красивое лицо уродует гримаса ненависти.

Клотильда проиграла. Она заливается слезами, рыдает в голос, лепечет:

– Не волнуйся, от тебя мне ничего не нужно! Никто не знает, даже мои родители.

Она достает из сумочки пачку денег, показывает ему и продолжает:

– Я уеду, у меня полно бабок.

– Куда?

– Пока не решила… Ты ведь назначил свидание, потому что решил расстаться, так?

Клотильда в отчаянии. Он больше ее не хочет. Он ее ненавидит. Он сейчас уйдет, и она его больше не увидит. Никогда. Нужно взять себя в руки и попытаться удержать Этьена. Может, ударить его камнем по голове? Она почти готова сказать правду, объяснить, что природа сделала работу врачей.

– Черт, мне ведь нет восемнадцати… Зачем ты так поступила? – простонал Этьен, сделав несколько больших глотков виски.

– Мне не хватило смелости на аборт…

– Не верю, Клотильда! Признайся, что решила меня захомутать, и не мели чушь про смелость.

Она торопливо одевается, пряча живот: «на суше» он выдает ее тайну.

Этьен сидит на траве и дрожащими пальцами сворачивает косячок.

Она устраивается рядом.

– У предков крышу снесет, когда они узнают… И у твоих, и у моих, – бросает Этьен.

– Я уеду раньше, – обещает она.

– Да куда ты денешься, дура проклятая?!

Клотильда усмехается, говорит высокомерным тоном:

– Я всегда умела решать свои проблемы.

– Мне не нужен ребенок, я никогда его не хотел. И не захочу. Ты… ты… ты меня обокрала. Это мерзко!

– А разве не мерзко бросать меня?

Он закрывает глаза. Клотильда чувствует, нет – знает, – что один только ее вид выводит Этьена из себя, но ей хочется заняться с ним любовью последний раз. Потянуть время. Ей теперь одинаково безразличны смерть и жизнь. Главное – коснуться его, увидеть, как он кончает. С ней Этьен всегда кончает, она умеет довести его до высшей точки наслаждения. Он отталкивает ее руку – раз, другой, но в конце концов уступает. Клотильда долго и умело ласкает Этьена, он постанывает, дышит все чаще, изливается ей в ладони, но глаз не открывает и не произносит ни слова. Чинарик и бутылка с глотком виски на дне валяются рядом.

«Это конец мира, – думает Клотильда. – Он даже не взглянул на меня. Я ему отвратительна. Мое тело, изуродованное беременностью, отталкивает его. Ему семнадцать, и он любит кошечек, а не теток!»

Этьен спит. От него несет спиртным, к губам прилипли крошки печенья. Сейчас он ей отвратителен.

Клотильде вдруг становится холодно, хочется вернуться домой, оказаться в своей комнате. «Нет, только не там. Не могу видеть ни душ, ни унитаз, ни родителей, вообще никого…»

Девушка пытается привести одежду в порядок. «Я грязная…»

Она бредет через лес к тропинке, ведущей в Ла-Комель, ориентируясь на огни на линии горизонта. Под ногами шуршат опавшие листья, издалека, с другого берега, доносятся голоса и музыка в стиле техно.

До первых домов километра два, не больше.

«Километр пешком пройти нелегко… нелегко… Может, не километр, а больше… Плевать на расстояние, эта история окончена…»

Она больше не увидит Этьена. Разве что через несколько лет. Они могут столкнуться в супермаркете или перед табачным баром в Ла-Комели и тогда перебросятся парой фраз. «Привет». – «Ну надо же, это ты, привет. Познакомься с моим мужем. Как живешь?.. Ладно, еще увидимся…»

«Все кончено. Кончено…» – думает Клотильда, перебираясь через канаву, отделяющую лес от дороги. Она слышит звук работающего двигателя, от озера едет машина. Дамамм-младший? Если так, значит, он за ними следил. Видел, что произошло в воде, и то, как она… У нее путаются мысли.

Что, если будет так: ее найдут мертвой. Поймут, что это наезд, зададутся вопросом, произошел ли несчастный случай или она бросилась под автомобиль? В любом случае Этьену Больё не поздоровится. Его будут подозревать. «Да ничего с ним не случится, он очень быстро встрепенется».

Клотильда ужасно устала.

«Проклятая песня… Какой сегодня день? Среда. Ну да, день детей. И залетела я в среду…»

Машина, поднимающая тучи пыли, скоро окажется рядом с ней, Клотильда оборачивается на ходу, прикидывает расстояние. Лица водителя она не различает, а тот вдруг жмет на педаль газа.

Пять метров, четыре метра, три метра, два метра, она группируется для прыжка.

2 января 2003

Кто-то стучит в дверь ее студии. Две собаки тут же подают голос.

Три сухих удара. Лили никогда так не делает. Она знает, что Нина живет в вечном страхе, и сразу подает голос: «Это Лили!»

Кто проник в приют? В девять вечера его закрывают для посетителей. Сотрудники до сих пор не подозревают о присутствии постороннего человека в этом убежище.

Нина не смеет шевельнуться. Она все еще под действием болеутоляющих, которые ей вчера прописали в больнице. Натягивает простыню до подбородка. Человек за дверью не унимается. Стучит снова и снова.

Она сжимает кулаки и кричит срывающимся голосом:

– Кто там?

– Я…

Нина узнает голос, успокаивается, начинает нормально дышать. Встает, натягивает длинный свитер, морщась от боли. Место укуса сильно болит. Пес испугался, когда она подошла слишком близко, и Нина его понимает. Ей лучше, чем кому бы то ни было, известно, что́ страх творит с человеком.

Нина проводит рукой по волосам, открывает дверь и видит на пороге огромный силуэт Этьена. Чувствует запах его одеколона. Ей хочется кинуться в его объятия, но она сдерживается. Во время их последней встречи в лионском кафе она ухитрилась так разозлить друга, что он сбежал.

Они не обнимаются. Он входит, осматривается, и его взгляд привлекает верстак с кисточками, клеем, бумагой, краской в тюбиках, проволокой, жемчужинами и кусочками мозаики… В центре сохнет ночник, его основание раскрашено в технике «сухой кисти».

– Вношу свою долю в бюджет. – Нина кивает на странное нагромождение разнородных предметов. – Делаю всякие штучки на продажу, деньги идут приюту… Как ты меня нашел?

– У меня полно осведомителей.

– Не ври…

– Больница…

Этьен смотрит на повязку, на голые ноги, выглядывающие из-под длинного свитера, и понимает, что к нему вернулась изящная худенькая подруга его детства. Вот только живет она в конуре, а в соседях у нее псы и коты. Как нищенка… Он оставляет свое мнение при себе – не хочет ее расстраивать. Она сейчас выглядит лучше, спокойная, почти умиротворенная. Хорошо, что сбежала из крепости и от психованного мужа, это явно пошло ей на пользу…

– Ты ведь никогда не уезжала из Ла-Комели. – Этьен не спрашивает, он констатирует. – И живешь тут… Сколько? Два года?

– …И два месяца.

– Рехнуться можно!

– Я боюсь, что он меня найдет.

– Дамамм?

– Да.

– Я им займусь.

Нина меняется в лице, она в панике.

– Никто не может заниматься сумасшедшими. Даже полицейские. Не встречайся с ним, он заставит тебя сказать, где я… Обещаешь?

– Ладно… – нехотя бурчит Этьен.

– Спасибо тебе… – В голосе Нины звенят слезы.

Она ставит на стол чашки, коробку с чайными пакетиками, и Этьен не решается сказать, что ничего не хочет.

– У тебя есть новости об Адриене? – спрашивает она.

Этьен чувствует укол ревности: он только что пришел, а она уже заводит разговор о другом.

– Похоже, он взял и все бросил – Париж, пьесы, светскую жизнь – и, если Луиза не врет, путешествует. Она иногда летает повидаться с ним… Сама знаешь, они всегда темнили… не могут, как все нормальные люди, пожениться и наделать детишек.

– Зачем ты пришел, Этьен?

– Хотел увидеться. В прошлый раз я взбесился из-за письма Клотильды… Жалел потом… Вскоре ты исчезла… а я не озаботился, идиот. Чем зарабатываешь на жизнь?

– Ничем.

Этьен смотрит недоверчиво.

– Я почти ничего не стою Лили. Хотела продать украшения, но она не позволила. Лили – директор приюта. Моя подруга. Спасительница. Она покупает мне кое-какую одежду на распродажах, обеспечивает зубной пастой, мылом и аспирином от головной боли. Белье я стираю у нее, овощи рву на ее огороде. Сколько хочу. Лили маринует, солит, парит, варит и печет пироги, а я помогаю управлять приютом и делаю всякую всячину на продажу для дней открытых дверей.

– Надолго тут задержишься?

– Не знаю.

– Это не жизнь, Нина!

– Уж какая есть…

– Ты ни в чем не виновата, а живешь как… рецидивистка!

– Еще как виновата! Я виновата в том, что вышла за Эмманюэля Дамамма.

– Тебе было восемнадцать, и ты потеряла деда, единственного члена своей семьи!

Она протягивает ему чашку, вздыхает и говорит:

– Попросишь Мари-Лор сходить на кладбище? Я не могу навестить дедулю и волнуюсь, в порядке ли могила. Пусть отнесет ему цветы… Но она не должна знать, что мы виделись.

– А ты не должна так жить!

– Мне здесь нравится. Мы давно знакомы, и я точно знаю, что ты думаешь об этом месте. Стены в трещинах, плесень в швах, оконная рама сгнила, но поверь мне, это райское место! Мне бы очень хотелось свободно гулять по городу, пить кофе на террасах, но я пока не готова. Эмманюэль меня ищет, в этом нет никаких сомнений. Назови меня психопаткой, если хочешь, но я в безопасности только рядом с Лили.

– Твою Лили зовут Элиана Фолон… Бывшая шлюха.

– …

– Даже в тюрьме сидела и…

– Уходи, Этьен.

– Не злись, Нина. Признай, ты имеешь обыкновение окружать себя странными личностями.

– Да, я злюсь! Ты явился сюда, чтобы облегчить совесть? Ну вот, сам видишь, со мной все в порядке, можешь возвращаться в Лион. И не смей очернять единственного человека, поддержавшего меня в минуту отчаяния и ничего не потребовавшего взамен!

– Пока не потребовала. А в один несчастный день пошлет тебя на панель.

– Убирайся, Этьен!

– Как скажешь…

– Спасибо, что заглянул.

– Ты все та же зануда.

– Стараюсь.

Нина уже жалеет, что погорячилась. Ей хочется задержать его и начать разговор с нуля. Этьен пришел предложить решение, у него были добрые намерения. Нужно, чтобы он понял: она останется в приюте, с Лили.

– Я кое-кого встретил, – сообщает он с порога.

– Желаю счастья.

– Звони в любой момент… Номер прежний…

– Я не включаю телефон.

Они обмениваются последним взглядом. Нина касается ладонью его щеки, он целует ей пальцы.

Этьен идет вдоль отсеков псарни. Двое молодых людей смывают шлангами грязь, волонтерка пристегивает поводок к ошейнику метиски колли и ведет ее гулять. На табличке, прикрепленной к решетке, записаны данные постояльца: ДЕББИ; ПОРОДА ОХОТНИЧЬЯ, СМЕШАННАЯ; СУКА, СТЕРИЛИЗОВАНА. Род. в 1999-м, В ПРИЮТЕ С 2001-го. Две другие собаки лают, виляя хвостами.

Лили окликает Этьена из своего кабинета:

– Видели Нину?

– Да.

– Она сказала, что ей страшно?

– Да.

– Вы ее друг Этьен?

– Да.

– Легавый?

– Угу…

– Сможете остановить психа?

– Нет.

– Решили дождаться, когда он ее убьет?

– Не вам мне приказывать, мадам. Я знаю, кем вы были и чем занимались.

– Это только мое дело, молодой человек.

Он сразу пожалел о сказанном, вина не на нем и не на этой несчастной, но доброй тетке.

– Извините…

– Принимается. Проехали…

– …

– Нина хорошая малышка. Когда мы встретились, она была самым жалким созданием на свете. Не стойте столбом, заходите и выпейте чашку кофе на дорожку.

Этьен подчиняется, садится в раздолбанное кресло напротив хозяйки приюта, она убирает бумаги, ставит на стол две кружки с дымящимся напитком. Элиана Фолон одета в зеленые нейлоновые брюки и длинный свитер с желтыми и розовыми помпончиками. Волосы убраны назад и скручены в фантазийный пучок большой черной заколкой.

– Вы читали мое дело? – спрашивает она.

– Конечно. Вас обвиняли в покушении на убийство.

– Он был грязным подонком.

– Я вас не сужу.

– Еще как судите, мой милый! Вы позволили себе прокурорский тон…

– …

– Но я вас простила.

– Как вы попали в это странное место? – интересуется Этьен.

– Я освободилась десять лет назад. Надзирающий офицер – мой куратор – нашел мне работу в Ла-Комели. Место уборщицы на заводе «Магеллан». Потом случилась одна история с собакой, я познакомилась с бывшей директрисой и через какое-то время сменила ее на боевом посту. Коротко говоря, собаки спасли мне жизнь. Теперь я их спасаю.

– Почему вы помогаете Нине?

– Она напоминает одну малышку из моей прошлой жизни. Ее выручить из беды я не сумела, сутенер меня опередил. Всегда замечаю страх в глазах девушек, Нина не исключение.

Этьен сжимает кулаки, до крови ранит ногтями ладони. Он ничего не знал… Тот еще друг, одно название, а не друг.

– Кого вы хотели укокошить?

– Моего любовника.

Ответ Лили удивил Этьена, он думал, она скажет: «Моего сутенера…» или «Моего сожителя». Женщина весело хохочет.

– Ну и рожа у вас! Я пошутила. Он был грязный тип. Однажды утром мы полаялись, мне не понравились его слова и слишком увесистая затрещина, и я пустила ему кровь. Он, слава богу, не подох, но шрам остался шикарный. От судьбы он не ушел, поймал от кого-то шальную пулю. «Оказался не в том месте не в то время», – скажете вы, а я возражу: «Добрый Боженька выбрал именно то место и тот момент, чтобы выдворить его со сцены».

29 декабря 2017

Мы сидим, обняв колени, на солнечной стороне парома, плывущего в Палермо. Этьен слева, Нина в центре, я справа. Воздух теплый, море наблюдает за нами. Устроились мы удобно, прислонились к бортовому лееру и созерцаем.

– Сто лет назад была Первая мировая война. Шла с 1914-го по 1918-й.

– С ума сойти, Нина, твоя голова по-прежнему полна всяких… всякого. Ты не меняешься, и я от тебя тащусь, как говорит мой сын. С чего ты вдруг задумалась о войне?

Нина улыбается и приоткрывает один глаз.

– Сама не знаю. Траншеи, прошедшее время… Когда мы перестали праздновать вместе наши дни рождения, оно вдруг стало тянуться бесконечно медленно. У меня в голове впервые наступила тишина. Когда-то мы всё обсуждали, а потом вдруг – бац! – и ничего.

– Я никогда не запоминал даты, – говорит Этьен и закуривает.

Нина умирает от желания отнять у него сигарету, задуть огонек зажигалки, но не решается.

Я, как обычно, молчу, и мне хорошо. Они не спросят почему, так повелось с незапамятных времен.

– Зачем вы потащились со мной? Почему делаете все это для меня? – спрашивает Этьен. – Я всегда вел с вами обоими нечестную игру.

– Нечестную?! – восклицает Нина. – А как же твой визит в приют 2 января 2003-го? Не знаю, что ты сделал и что произошло, но оно произошло!

– О чем это вы? – удивляюсь я.

– О том дне, когда я тебе звонил, – объясняет Этьен. – Ты был в Кальяри с моей сестрой. Помнишь?

– Как такое забыть? Мы тогда разговаривали в последний раз.

– Так вы в тот день общались?! – Нина всплескивает руками, прикрывает ладонями рот, как маленькая девочка.

Я улыбаюсь и не произношу ни слова.

Этьен закрывает глаза, вытягивает ноги.

Он вспоминает, как Элиана Фолон зыркнула на него зелеными глазами, дав понять, что следует поскорее заняться Эмманюэлем Дамаммом, чтобы к Нине вернулось хоть какое-то подобие нормальной жизни.

Уйдя из приюта, он зачем-то позвонил Адриену, и тот сразу снял трубку.

– Я был уверен, что ты сменил номер… – удивляется Этьен.

Они ни разу не виделись после жесткой ссоры в пивной «Лотарингия».

– Зачем? Никто, кроме Луизы и моего издателя, не пытается со мной связаться.

– Я подумал, что мне ты точно не ответишь… – сокрушается Этьен.

– Ты мог позвонить только по поводу Нины. У тебя есть новости, да?

– Да. Я ее видел. Живьем.

– Где она?

– Не поверишь…

Последний раз Этьен был во владениях Дамаммов в вечер Чемпионата мира по футболу 1998 года. Почему он не вырвал Нину из той жизни? Что ему помешало? Она выглядела жутко несчастной.

2 января 2003-го, в 10 утра, Этьен застал Эмманюэля дома. Он выглядел отощавшим, одиноким и неопрятным, явно давно не брился, был в мятой футболке и трусах. Жалкая личность…

– Пришел пожелать счастья в новом году? – съязвил он, увидев Этьена.

– С чего это ты довел себя до такого состояния? – вопросом на вопрос ответил Этьен.

– Любовь довела, – ухмыльнулся Дамамм. – Знаешь, где Нина?

– Забудь о ней.

– Никогда.

– Почему? Она ушла, значит, не хочет, чтобы ты ее беспокоил.

– Ну и что с того, я хочу ее увидеть.

– Лучше бы тебе отстать от нее. Навсегда.

– Ты явился, чтобы добивать меня такими вот глупостями?

– Наживешь неприятности. Очень крупные.

– Да? И какие?

– Радикального характера.

– Угрожаешь?

Эмманюэль начал театрально размахивать руками и запел, повышая голос:

– Этьен Больё грозит мне! Этьен Больё грозит мне!..

– Теперь я понимаю, почему она сбежала. Ты совсем сбрендил.

Дамамм унялся, долго молчал, потом вдруг закричал, как впавший в истерику мальчишка:

– Ты знаешь, где Нина?! Давай колись! Выкладывай! Выкладывай!

Этьен сел на диван, устроился поудобнее. Все шло именно так, как он предвидел.

– Почему сегодня? Зачем пришел? Видел ее? Знаешь, где она? Ну конечно, еще бы ты не знал! Признавайся! – орал Эмманюэль, долбя кулаком по стене.

– Психопат хренов… – процедил сквозь зубы Этьен и покачал головой.

Дамамм успокоился, истощив запас ругательств, и произнес очень спокойно и рассудительно:

– Меня тошнит от тебя, Больё… Засунь свои моральные принципы сам знаешь куда, а мне плевать, я продаю компанию и уезжаю.

– Куда?

– Точно пока не решил, но далеко. Очень далеко. В одном ты прав, пора забыть эту дрянь.

Этьен с трудом сдержал желание двинуть придурку в челюсть.

– А знаешь, это ведь я отвез Клотильду на озеро в тот вечер, когда она исчезла, и знаю, что ты врал всем, когда тебя спрашивали, виделись вы или нет… Я высадил ее из машины рядом с твоим мотоциклом…

Этьен презрительно ухмыляется, давая понять, что не верит ни единому слову собеседника, хотя новость поразила его в самое сердце. Как этот чокнутый мог встретить Клотильду вечером 17 августа? Эмманюэль заметил его смятение и прошипел:

– Что ты сделал с бедной девочкой, сволочь?

– Я пришел говорить о Нине, не о Клотильде.

– Ты мне не веришь, так? Зря. Я могу описать платье, в котором она тогда была. Черное, в белый горох. Спереди на пуговицах в виде божьих коровок. На ногах у нее были белые тенниски. Я запомнил, потому что подумал: «Не лучшая идея – обуться в белое на такую прогулку!»

– Сочиняешь… – бросает Этьен. – Всем известно про платье… Листовки «Помогите найти человека» были расклеены по всему городу… И, кстати, что ты забыл на той дороге? У тебя в саду целый олимпийский бассейн! Ты никогда не ездил на озеро.

Эмманюэль Дамамм улыбается – горестно и зло, и Этьен чувствует жалость и отвращение. Денди растерял всю свою элегантность и чудовищно страдает. Он утратил контроль. Смотрел на Этьена – и не видел его, потерявшись в собственных мыслях.

– В день похорон я видел, как вы, ты и педик, заявились в дом почтальона. Потом ты ушел, один, зашел к себе, сел на мотоцикл. Сам не знаю, зачем я поехал следом. Мне хотелось столкнуть тебя с дороги. Я был не на «Альпине»… а на машине компании… Прощай, Больё, и помни: я удержался только из-за деда Нины. И из-за нее. Слишком много смертей для одной бедной девочки. Я видел, как ты растянулся на траве у озера, извини, рядом с муниципальной лужей, и начал пить, как полный идиот. В какой-то момент мозги у меня просветлели, и я спросил себя, что забыл в этом жутком месте, поехал назад в Ла-Комель и встретил Клотильду Марэ. Она шла по обочине дороги. Я развернулся и подобрал ее. Она сказала: «У меня свидание с Этьеном». Даже дебил заметил бы, что она по уши в тебя влюблена.

– Ты что-то сделал с Клотильдой? – Голос Этьена дрогнул.

– Да – доставил прямо к твоему мотоциклу. Ты – темная личность, Больё, так что не учи меня жить!

– Ты остался? Шпионил за нами?

– Нет. Вернулся домой.

– Врешь!

– Вы оба были мне даром не нужны, значение имела только Нина. Я мог ей понадобиться, значит, должен был сидеть дома, у телефона, мобильных тогда не было. И чудо случилось. Я почти потерял надежду, а Нина позвонила, попросила забрать ее. Она была одна с педиком…

– Кончай называть так Адриена.

– С чего бы? Ты питаешь к нему слабость? Тебе мало Нины?

Эмманюэль корчится от смеха. Его лицо искажено судорогой.

– Кстати, о Клотильде Марэ… Ты знал, что это я регулярно звоню легавым и сообщаю, что вы были вместе в тот вечер?

Этьену стоит невероятных усилий не броситься на гада. Нет, он не псих, а порочный манипулятор. Как это ни странно, признание Дамамма принесло ему некоторое облегчение. Он всегда думал, что анонимом, доносившим на него жандармам, был его собственный отец. Человек, который не любил сына и – вполне вероятно – мог обвинить его в худшем.

– Я позвонил на телевидение, когда дело снова открыли, – продолжает вещать Дамамм. – Как же мне хотелось, чтобы тебя посадили! А ты стал легавым… Ты обманщик, Больё. Давай, признайся, что убил Клотильду Марэ.

Этьен забывает, что решил вести себя сдержанно, и намеренно оскорбляет Дамамма:

– Я не сумасшедший, я не терроризирую женщин, и ни одна меня не бросила…

Эмманюэль схватил сковородку и так сильно ударил Этьена, что тот потерял сознание, не успев среагировать, а очнулся в луже крови, с лопнувшей надбровной дугой.

«Шрам будет сантиметра два, не меньше…» – подумал он. Дамамма рядом не оказалось. Этьен кое-как остановил кровь, злясь на себя за то, что спровоцировал сумасшедшего. Он обошел комнаты, проверил шкаф в спальне и убедился, что хозяин уничтожил все следы пребывания Нины в своем доме.

«Ладно, сбежал и сбежал, – утешал он себя, – ему же хуже. За нападение на представителя власти я могу его засадить. Если поймаю…» Дамамм нашелся на кухне, стоял у серванта с отсутствующим видом и стаканом воды в руке.

«Момент самый подходящий», – решил Этьен и сказал:

– Я знаю, где Нина…

Эмманюэль посмотрел на него с таким ужасом, как будто узрел дьявола во плоти. Он терзался два года, вел себя как взбесившаяся ищейка, а теперь, кажется, не хотел услышать правду. Раз цель достигнута, можно остановиться, а чем тогда жить?

Он тяжело опустился на стул, и Этьен заговорил, мягко и участливо. Тщательно подбирая слова.

– Я напал на след Нины. Информатор помог… Она живет в трехстах километрах отсюда. Счастлива, судя по всему. У нее есть мужчина, он лет на десять старше… И ребенок. Маленький мальчик по имени Лино, ему девять месяцев. Второй малыш родится весной… С сожителем она познакомилась на работе.

Эмманюэль хотел перебить мучителя, крикнуть: «Это невозможно, ее муж я!» – но слова застряли в горле. Уже нет…

Этьен продолжил, чувствуя себя садистом, прокручивающим нож в сердце жертвы:

– Нина работает в реставрационной мастерской. Ее мечта осуществилась. Ты ведь знаешь, она всегда любила рисовать… Мне жаль, Дамамм. Я всегда тебя не любил, но сейчас ты страдаешь и заслуживаешь правды. Нина поставила крест на тебе, на нас, Адриене, мне, моих родителях, Ла-Комели. Мы ее больше не увидим.

– Где она живет? – задыхаясь, спросил Эмманюэль.

– В Анси, в красивом доме на берегу озера… Я проверил… и был потрясен. Видел Нину издалека – с пузом, такую красивую. Она была с коляской – выгуливала сына и пса на поводке… Нина перевернула страницу. Поступи так же. Все кончено.

Эмманюэль сполз на пол, подтянул колени к груди и заплакал. Он все это время представлял себе жену потерянной, одинокой, раскаивающейся, до смерти запуганной, а реальность оказался совсем иной. Другой мужчина, двое детей, собака… Она спряталась в новой жизни. Идея найти ее, убить и покончить с собой вдруг показалась ему полной нелепицей. Нина, его Нина, подчиненная и запуганная, бесплодная алкоголичка, умерла и похоронена. Женщину с двумя детьми из Анси он знать не знает.

Этьен сел в машину и позвонил Адриену, но тот не отозвался. «Ладно, я не гордый, перезвоню позже. Ты должен узнать о нашем успехе!»

Они должны были найти способ освободить Нину от мужа. Убить этого психа они не могут. Исключено. Внушить ему, что Нина умерла, чтобы он свел счеты с жизнью? Нереально. Подкинуть фальшивый адрес в Полинезии, надеясь, что он там застрянет? Ненаучная фантастика.

Все придумал Адриен. Они заставят его поверить, что Нина счастлива с новым мужчиной и детьми от него, что у нее новая жизнь. Этьен все записал: озеро близ Анси, возлюбленный, дети, собака, коляска, весна, реставрация картин – все, чего не смог дать жене Дамамм. Он не выдержит столкновения с новой реальностью и почти наверняка бросит ее разыскивать.

«Ты и впрямь мастер, писатель! – восторгался Этьен. – Какую интригу заплел!» Больше они не виделись и не разговаривали.

29 декабря 2017

Бернар Руа всегда был самой что ни на есть заурядной личностью. В начальной школе его «любимой» отметкой были 5 баллов из 10, в коллеже – 10 из 20. Он предпочитал не высовываться. Сдай он тест на коэффициент умственного развития, оказался бы в числе тех, чей интеллект квалифицируется как средний, в пределах нормы.

В коллеже он добрался до 4-го класса, сменил направление до перехода в 3-й и в последний момент все-таки получил диплом механика.

В шестнадцать лет хозяин гаража в Ла-Комели уволил его за многочисленные опоздания. Бернар курил слишком много травки и потому с трудом вставал по утрам.

В конце 1994 года он поступил на завод «Магеллан», где производились запчасти для автомобилей, и начал работать в отделе контроля качества, получив в конце концов бессрочный контракт[186]. Двадцать три года без шума и толков, без страха попасть под сокращение. Он откладывал деньги, завел Livret A[187] – сберегательный счет в банке, купил небольшой дом и взял в кредит машину. В коллеже он слушал The Clash[188] и носил футболки с логотипом Sex Pistols, но по прошествии лет не сумел бы объяснить, за что так любил эти группы. На вопрос детей: «Как ты жил, когда был молодой, папа?» – Бернар отвечает: «Трудно, но все вокруг твердили, что я держусь как король!»[189]

Мальчиком на ярмарке в Ла-Комели он встретил старую цыганку. Она схватила его за руку и предсказала счастливый брак, двух деток и беду в семнадцать лет. «Точнее не скажу, деталей не вижу, но ты берегись!» – пригрозила она и потребовала десять франков, не отводя глаз от линии жизни Бернара.

Он и думать забыл о ее словах – пока не пришла беда, вот тогда-то в памяти и всплыли последние слова пророчицы: «Говори только правду, малыш, не то пропадешь…»

Бернар никогда не следовал совету.

Добрый отец, хороший муж, Бернар Руа живет по раз и навсегда заведенному порядку: утром пьет кофе, обмакивая мадленку[190] в пиалу, потом садится на велосипед и едет на завод, расположенный в километре от его дома. В пять минут первого перекусывает на своей скамейке и к 17:30 возвращается, чтобы помочь жене с хозяйственными делами.

В этом году он ушел в рождественский отпуск 22 декабря, сидел у телевизора, но не понимал, что смотрит, не слышал, о чем спрашивают взрослые дети, и отвечал невпопад.

А в последнюю ночь решился облегчить душу.

29 декабря Бернар оседлал велосипед, но отправился не на завод, а в жандармерию.

Ему, если можно так сказать, повезло, он столкнулся нос к носу с Себастьяном Лараном, соучеником по коллежу. Друзьями они никогда не были, даже не приятельствовали, но Бернару полегчало при виде знакомого лица.

Страж закона улыбнулся и спросил:

– Что ты тут забыл в такую рань?

– Клотильда Марэ… – ответил Бернар, глядя на носки ботинок, которые его жена Селина собственноручно приводила в порядок в первую субботу каждого месяца.

Улыбаться Себастьян перестал: он хотел забежать на работу на пять минут и сразу смыться, а теперь… Уже много дней все жители Ла-Комели до хрипоты спорят об одном: в машине, выловленной из озера, нашли останки исчезнувшей девушки или кого-то другого?

Они с Бернаром знакомы с детства, Бернар на год или два старше, ни вруном, ни хвастуном никогда не был, значит, дело серьезное, иначе он бы не пришел.

– Пошли поговорим в моем кабинете, – решает он.

– Ты меня не арестуешь? – удивляется Бернар.

– У нас тут не Америка, приятель, сначала все выясним, а там будем решать.

Бернар успел пожалеть, что пришел. Незачем было торопиться, это ничего не изменит.

– Не волнуйся так, дружище… – Себастьян наливает ему стакан воды.

И Бернар начинает рассказывать:

– В тот день, когда она исчезла… ну… Клотильда Марэ… мне было худо… Меня выгнали из гаража, и я уже полгода нигде не работал. Курил травку, много, и гашишем баловался, но к другому не притрагивался, клянусь здоровьем детей. Погода стояла жаркая, настроение было паршивое. Утром похоронили нашего почтальона, хороший был старик. Я заскучал. Все, как обычно, уехали отдыхать – кроме меня и еще нескольких ребят. Море мы видели только по телевизору, заняться было особо нечем, вот и куролесили… Нет, я не оправдываюсь, сам дурак, винить некого. Помнишь, какой я был тощий? Мешок с костями… Ходячий скелет… В муниципальный бассейн не ходил – стеснялся. Парни насмехались: «Эй, король, хиляк несчастный, не боишься королевство потерять?» Оставалось озеро. Там можно было спокойно курнуть и выпить. Прав у меня не было, кореш взял велосипед… а я решил угнать «Твинго» соседа, папаши Десноса, которого ненавидел за то, что годом раньше этот гад отравил нашу собаку. Доказательств не нашли, но все знали, что это сделал он. Ворота гаража стояли нараспашку, завестись оказалось проще простого, и я поехал прямиком на озеро. Дрейфил, конечно: прав нет, машина в угоне, в бардачке запрещенные вещества… Я понимал, что никогда не верну развалюху Десносу, покатаюсь и брошу в тихом месте, поэтому без помех плескался, покуривал, дрыхнул. Ближе к ночи я сел в машину и включил радио, передавали «Сентиментальную толпу»[191], историйку о «жизни в розовом свете» Алена Сушона. Я больше никогда ее не слушал. Не мог… Потому что в конце дороги увидел на обочине девушку. Она обернулась, и я ее узнал. Мы вместе учились, у нее был парень, никчемушный, вроде меня. Я вдруг испугался, сам не знаю чего, так бывает с курильщиками травки, ударился в панику, подумал: «Черт, она заметит, что я в чужой тачке!» – и нажал на газ. Твердил себе: «Езжай быстрее и лицо спрячь, болван!» – но не успел, она бросилась вперед, как пловчиха или гимнастка, решившая побить рекорд на Олимпийских играх. Она летела под колеса и время рассчитала точно. Я не успел затормозить и заорал от ужаса, а фары разбились, и стекла брызнули в разные стороны. Несколько минут я сидел и не решался выйти, не мог унять дрожь в руках, не понимал, заглючило меня или все случилось на самом деле. Выключил радио, но не зажигание, заплакал, сдал назад и увидел ее. Она лежала на дороге, как мертвая олениха, и я вспомнил, как хоронил в саду своего пса. В конце концов я вылез, подобрался ближе, но коснулся тела не сразу, потом пощупал пульс. Понял, что она мертвая, и завыл. Ну почему это случилось со мной? Зачем она так поступила? Как могла убить себя в моем присутствии? Принцесса свела счеты с жизнью на глазах жалкого бродяги. Я был не в себе и решил, что должен избавиться и от тачки, и от девушки, а потом забыть. Все забыть! Кто бы мне поверил, расскажи я правду?! Кто? Никто. Сделали бы тест на алкоголь и наркотики, выяснили бы, что я без прав разъезжал на ворованной тачке, и отец убил бы меня, не дожидаясь легавых. Я взял ее на руки и спросил сквозь слезы, зачем она это сделала. Знаешь, мертвецы, они очень тяжелые, я с трудом ее поднял. Она еще теплая была… Осторожно уложил на заднее сиденье, как будто боялся сделать больно. Нашел место среди папоротников, где можно было съехать прямо в воду, разогнался до ста, «Твинго» зарычал, я втопил педаль газа до упора и, как Джеймс Дин в одном из фильмов, вывалился через открытую дверь на берег. Сломал запястье. Машина разогналась, как Клотильда на дороге, стала погружаться… И двадцать три года оставалась на дне. Я думал, ее никогда не найдут. А потом прочел в газете. Не тратьте время на проверку ДНК, или что там еще вы обычно ищете. Это Клотильда Марэ. Самое ужасное, что эта девушка в каком-то смысле спасла мне жизнь, кинувшись под колеса. Я взялся за ум, бросил наркотики и спиртное. Вернулся на прямую дорожку. И часто думал о ее родителях, решил: пусть считают свою дочь сбежавшей, но живой. Кто-то им заявил, что встретил Клотильду в Бразилии… Был момент, когда я почти решился на признание, увидел мать с отцом по телевизору у Жака Праделя, и в душе все всколыхнулось. Удержался – старшему моему исполнился год, а жена ждала второго. Парижане хорошие люди, но они не знают, каково это – кормить и защищать свою семью. Иногда бывает правильнее стреножить правду. Она причиняет слишком много боли.

30 декабря 2017

Мари-Кастий заканчивает разговор.

Она переваривает полученную информацию.

Мари-Лор только что прочла ей статью.

Клотильда Марэ покончила с собой, бросившись под колеса машины. У водителя нет судимостей, он честный отец семейства, а молчал все эти годы, потому что в молодости имел грешки. Все это требует проверки, не исключено, что он совершил наезд и избавился от тела.

Висяк можно будет дорасследовать и наконец закрыть благодаря тому, что мэрия решила окультурить часть озера.

Мари-Кастий три недели назад была рядом с Этьеном, когда стало известно о зловещей находке в озере. Он побелел как полотно. Произнес несколько раз:

– Я ее видел, я ее видел, я не псих.

– О чем ты говоришь, милый? Что ты видел?

– Машину.

«Сколько раз он просыпался, зовя Клотильду? – думает Мари-Кастий. – Это убило его. Разрушило. Клотильда Марэ выгрызала внутренности Этьена, как голодная крыса, а умирая, потянула за собой, подтолкнула к краю могилы».

Он должен узнать. Мари-Кастий кожей чувствует, что это жизненно важно. Возможно, все изменится, если он узнает, что не виноват в исчезновении девушки. Можно ли обратить вспять реки? Иногда – безусловно. Существуют ведь обратные течения.

Надо вернуться домой. Только Валентин может передать информацию отцу. Мари-Кастий подозревает, что Этьен с ним общается. Сын привязывает его к миру живых. Ее муж уехал с Ниной и тем, вторым, другом, потому что они его прошлое, а не настоящее. Эти люди – призраки.

Мари-Кастий садится в машину и повторяет вслух то, что собирается сказать сыну: «Родной мой, когда папа позвонит, да, я знаю, что он тебе звонит, передай ему следующее: мужчина сделал признание касательно машины в озере. Скажи так: один человек взял на себя вину насчет машины из озера. Твой отец поймет».

«Валентин будет задавать вопросы, – сокрушается Мари-Кастий. – Захочет узнать детали дела. Дьявольщина! Что мне отвечать! Черт, черт, черт!»

Она резко тормозит и останавливается у обочины. Роняет голову на руль и рыдает как помешанная. Ну не может она сказать своему четырнадцатилетнему сыну: «Когда твой отец был молод, от него забеременела девушка, потом она исчезла – в вечер их свидания. Он мучился этим всю жизнь и… сбежал умирать вдали от нас».

В кармане вибрирует телефон, она видит на экране незнакомый номер, сморкается и отвечает.

– Это Нина…

Палермо. Температура 18 ^оС – если сумел защититься от ветра. Мы с Этьеном лежим на пляже Аренелла, в двух шагах от нашего пансиона. Я рисую на песке забавные дома с косыми стенами, а он смотрит на море. Вдалеке вышагивает по воде Нина. Итальянская зима прекрасна.

– У тебя есть все, что требуется? – спрашиваю я.

– Да. – Он отвечает односложно. Не отводя взгляда от линии горизонта.

– Проголодался?

– Нет.

– Боли?

– Нет.

– Позвонить кому-нибудь? Может, твоим родителям?

– Нет. Отец меня не любит.

– С чего ты взял?

– Просто знаю. Наверное, ему не нравится моя рожа. Или дело в том, что у меня всего один ребенок. Было бы двое или трое, кого-нибудь я любил бы меньше других. Любовь – дело темное.

– Я не видела отца с тех пор, как написала «Общих детей». Вечность назад…

– Скучаешь по нему?

– Невозможно скучать по незнакомцам.

– Он знает, что ты на самом деле женщина?

Вопрос Этьена застает меня врасплох.

– Даже мама не знала. И это главная моя боль… Я позволил ей уйти, не сказав правды.

– Луиза… знает, что мы в Палермо?

– Она знает все. Попросить ее присоединиться к нам?

– О нет! Только не это. Когда я умру… сделай операцию. Я знаю, что ты не решился из-за меня. Боялся, что я не так на тебя посмотрю. Я помешал тебе.

– Ты ни при чем, Этьен. Все гораздо сложнее.

– Поклянись, что сделаешь.

– Не могу.

– Луиза пойдет с тобой? Если ты все-таки решишься, она будет на операции?

– Да. Она ждет встречи с Виржини уже тридцать лет.

– Ну так поклянись, дурак.

– Клянусь.

– Моим здоровьем?

– Вот еще, ты умираешь, какая же это клятва?

Мы хохочем.

Нина мчится к нам, как будто за ней гонится зомби, а добежав, не может произнести ни слова, только дышит со всхлипами, как перед приступом астмы.

Этьен взрывается:

– Ты совсем рехнулась или как?! Разве можно так бегать?

– Но… но… Этьен… Клотильда… все закончилось…

Мать Клотильды Марэ сидит на диване. «Я не рассталась с ним после исчезновения моей девочки…» – думает она.

Двадцать три года…

Кое-что она подкрасила, переклеила обои в столовой, купила новый ковер в спальню, но оставила старый диван.

Ее муж безостановочно ходит по комнатам первого этажа. Наверное, обдумывает ход процесса, планирует разговор с адвокатами. Так он сопротивляется, ищет в душе дочь. Живую. Он наверняка захочет доказать, что Клотильда себя не убивала, что мужчина за рулем был пьян. Или кое-что похуже.

Но я знала, что моей дочери было плохо, и заявлю об этом на суде. Скажу, что Бернар Руа стал побочной жертвой.

Как мы.

Все мы – жертвы исчезнувшей.

Вот уже двадцать три года я для окружающих – мать Клотильды Марэ. Мать девушки, испарившейся 17 августа 1994 года. Мать девушки, которая отвергла свою семью. Мать, явившаяся на телевидение и выложившая зрителям все о своей жизни.

Никто не знает моего имени. Так происходит с родителями всех пропавших детей. Мы просто «родители такого-то или такой-то…». Нас отстранили, когда исчезли наши дети. Ушли и не оставили адреса. Двадцать три года назад я лишилась имени, а теперь превратилась в старуху. Пенсионерку.

«Ну вот, все кончено…» Так поется в одной песне. Никогда ее не любила, слишком уж грустная.

Для других лучшей была идея жизни. Клотильда «где-то там, в Сальвадоре-де-Байя». Пьет за завтраком кокосовое молоко, убрав свои красивые белокурые волосы в пучок. Взрослеет где-то там, далеко.

В 2001-м мы летали в Бразилию. Показывали людям состаренный портрет дочери. Я точно знала, что никто ее не видел, но притворилась ради мужа.

Я всегда считала, что Кло спряталась, собираясь умереть, а не жить.

В последнее время она ничего мне не рассказывала. Стала загадкой. Дышала печалью. Притворялась во всем. Напоминала плохую актрису. Незнакомку, которая задушила мою маленькую девочку и заняла ее место.

Я тоже притворялась, но знала, что Клотильда осталась восемнадцатилетней.

Матери такое чувствуют.

17 августа 1994-го. Это не дата рождения и не дата смерти, а всего лишь день исчезновения.

Когда женщина из Шалона с пеной у рта доказывала, что встретила Клотильду на бразильском курорте, я сделала вид, что поверила. И не стала возражать старой карге, утверждавшей, что видела ее вечером на вокзале.

Мы притворялись, и это позволяло нам существовать без нее.

Я даже «осквернила» комнату Кло, сложила все ее вещи в пластиковые мешки и отдала в Народную помощь, на место кровати поставила письменный стол с ноутбуком. Стол с пустыми папками. Муж очень рассердился.

Не знаю, почему мы не переехали. Ждали, что она вернется? Вспомнит дорогу домой?

Уехали даже наши соседи, старики уступили место молодым, новым семьям с маленькими детьми.

Остались только мы. К этому приговорила нас дочь. Теперь все кончено.

Мы больше не ждем ее.

Телефон звонит… Снова и снова. Соболезнования, друзья, любопытствующие. Журналисты. Этьен Больё. Сколько раз ее дочь надеялась услышать этот голос? Как часто спрашивала, возвращаясь: «Мне кто-нибудь звонил?»

Сегодня, двадцать три года спустя, звонок не имеет значения. Слишком поздно.

– Мне так жаль, Анни, – говорит он.

– Приятно, что ты помнишь мое имя.

– …

– Твоя мать заходила к нам утром. Рассказала, что у тебя рак и ты не хочешь лечиться.

– Третья стадия… Поздно.

– Никогда не поздно, Этьен. Если только к тебе не являются жандармы, чтобы сообщить о смерти дочери… Ты знал, что Кло ждала ребенка?

– Да… – после длинной паузы отвечает Этьен.

– А о выкидыше она тебе сказала?

– …

– Я молчала все эти годы… За четыре дня до ее исчезновения я нашла в стиральной машине простыни, промокшие от крови. Клотильда не умела ее включать. Вылила на белье бутылку жавелевой воды и нажала не на ту кнопку. Я сразу все поняла, а потом обнаружила в тумбочке брошюру для беременных… Утром я пошла к ней в комнату, чтобы рассказать о смерти почтальона, деда твоей лучшей подруги. На самом деле мне просто хотелось увидеть дочь… Никогда не забуду ее лицо. Она смертельно побледнела. Я успела заметить, как изменилась ее фигура, но ничего не сказала. Нужно было поговорить, а я струсила… Выбросила простыни в мусорный бак и притворилась, что не вижу усиленных прокладок в ванной.

Анни Марэ замолчала. Пауза затянулась, и Этьен решил, что их прервали.

– Алло, Анни…

– Я здесь… – выдохнула она.

– Мне нужно вам кое-что сказать, Анни…

Она перебивает Этьена:

– Ты придешь на похороны?

– Я умру.

– Что ты такое говоришь! Ты еще дышишь.

– Это ненадолго.

– Откуда тебе знать?

– Я чувствую.

– Сражайся, будь ты неладен!

Разговор окончен.

2 января 2003

Этьен Больё покинул его дом.

Эмманюэль остался лежать на диване.

Он два года повсюду ее ищет, а она живет в Анси и стала матерью. Столько сил он потратил – и вот к чему пришел! Невероятно…

Чем он занимался до встречи с ней? Нужно всегда спрашивать себя, из чего состояла наша повседневность, пока не появился некто, испортивший все на свете. Может, стоит начать с того места, где ты находился, прежде чем ошибся направлением?

Ему хочется встать, вымыться, побриться и одеться. Давно он не чувствовал ничего подобного. Ну что же, подчинимся импульсу…

Он поднимается, бежит по лестнице в ванную. Бросает мимолетный взгляд в зеркало и находит себя жалким. Кожа да кости.

Он поедет в Лион, встретит женщину – не чокнутую, настоящую женщину. Он слишком долго не занимался любовью и хочет как можно скорее с кем-нибудь переспать. Втоптать в грязь ту, другую, забыть ее. Стереть из памяти, снова и снова оскорбляя ее призрак.

Недавно лионцы запихнули его на один сайт – «Ты должен кого-нибудь найти!» – и создали профиль, придумав другую фамилию. «Эмманюэль Мезанж, метр восемьдесят семь, глаза зеленые, шатен. Интересуется гольфом, классической литературой, кино, автогонками».

– Гольф-то тут при чем?

– Это производит впечатление…

– Да я в жизни ни в одном спортивном клубе не был!

– Плевать.

– Мне это не нравится.

– Ты подчинишься, болван, начнешь выходить, будешь пропускать стаканчик-другой, глядишь – и настрой изменится. К тому же это ни к чему тебя не обязывает.

– Я не был в кино… четырнадцать лет… Последний раз смотрел «Баловня судьбы»[192].

– Ну и ладно, на первом свидании о кино не говорят.

– Неужели? А о чем говорят?

– Сам узнаешь.

Они выбрали снимок, сделанный на Маврикии: загорелый улыбающийся Эмманюэль в профиль.

Откликнулись сотни женщин, девушки без малейшего стеснения предлагали себя.

Он без интереса просмотрел все фото, как в каталоге, внимание привлекла всего одна претендентка.

Изабель, тридцать пять лет, живет в Шалон-сюр-Сон, обожает верховую езду. Метр семьдесят, блондинка, глаза голубые. Полная противоположность Нине.

Ее первое сообщение начиналось так:

Что вы забыли на этом сайте, мсье Мезанж? Что за птичья фамилия[193]. Кто скрывается за вашим профилем? И не говорите, что все это – дело рук ваших друзей, я не поверю.

Эмманюэль ответил, потому что текст вызвал у него улыбку, чего не случалось тысячу лет.

Вы правы, на ярмарку женихов меня выставили

друзья.

Зачем?

Надоело терпеть мое занудство. Я не слишком веселый человек.

Сочувствую.

Тому, что я невесел?

Они обменивались сообщениями, начали перезваниваться, и Изабель решилась назначить встречу:

Может, выпьем кофе в баре «Шестиугольник»?[194] Не разочаруемся друг в друге – приглашу вас на ужин, в противном случае останемся друзьями, хорошими или плохими.

Эмманюэль согласился – через неделю. А потом стал увиливать. В первый раз отговорился гриппом, во второй – небольшой аварией («Ерунда, крыло помял…»), в третий – внезапной поездкой за границу.

В ночь с 31-го на 1 января он поздравил Изабель с Новым годом. Она не ответила, отказалась от борьбы.

Что, если он поступит так же? Откажется от Нины? Сделает это сейчас и начнет встречаться с Изабель?

Он сел в машину, решил позвонить, приехав в Шалон. «Это я, я здесь, я готов, прости за задержку…»

Он добрался до Бона, вернулся на автостраду и был на середине пути, когда зазвонил мобильник.

– Я нашел Нину Бо… – сообщил незнакомый голос.

– Знаю, она в Анси. Мне плевать. Пришлите счет и больше никогда не заговаривайте об этой мерзавке.

– Все совсем не так…

Разговор прервался, он бросил телефон на пассажирское сиденье. «На Нинино место, – подумал он и тут же одернул себя: – Забудь о ней, чтоб ей провалиться!»

Детектив перезвонил.

– Она не в Анси. Ваша жена никуда не уезжала… Она живет в лакомельском приюте.

Эмманюэль едва не теряет сознание.

– Что за приют?

– Общества защиты животных. Она там работает.

– Может, эта женщина просто похожа на нее?

– Нет. Нина Бо, номер социальной страховки 276087139312607. Вчера «Скорая» доставила ее в Отёнскую больницу.

Эмманюэль закончил разговор не простившись и выехал задним ходом на обочину. Сердце колотилось в груди, как обезумевшая птица. Больё провел его, в этом нет сомнений. Как он мог купиться? Нина замужем! Да кто захотел бы жениться на этой растолстевшей алкоголичке? Теперь она подтирает зады псам, замарашка всегда останется замарашкой! У Нины ребенок? Бред, она бесплодна. Значит, все это время она была рядом, в гребаном собачьем приюте, даже на три километра не отъехала! Чертов Этьен – мастер вешать лапшу на уши: Анси, коляска, четвероногий друг… Нельзя было впускать эту сволочь в дом.

Существует два варианта дальнейших действий.

Можно доехать до Шалона, бросить машину в центре, найти бар «Гексагон», заказать горячий шоколад, дозвониться до Изабель и уговорить прийти на свидание. «Я жду вас, сижу в глубине зала, за столиком на двоих напротив зеркала. На мне темно-синий бушлат. Я не стронусь с места, привяжу себя к стулу, если понадобится, чтобы никто не выставил меня на улицу после закрытия. Приходите, вам это ничего не будет стоить. Встретимся и куда-нибудь пойдем – по вашему выбору. Заняты? Много работы? Слабая отговорка…»

Эмманюэль ждет незнакомку.

И не может вспомнить свое предыдущее свидание.

Она появляется. Улыбается ему. Оказывается еще красивее, чем на фотографиях. Дамамму нравится ее голос, руки, аромат знаменитых герленовских духов L’Heure bleue[195] и серебряный браслет на правом запястье.

Они понравились друг другу с первого взгляда. Не пришлось искать темы для разговора. Изабель заказала горячий шоколад. «Последую вашему примеру, – сказала она. – Вы уже встречались с кем-нибудь через это сайт?» – «Нет, вы первая». – «Лжец». – «Поклянусь, чем захотите. А вы? Оценили других мужчин?» – «Нет, вы первый». – «Врушка». – Клянусь всем святым…»

У Изабель прекрасные манеры, и он ей нравится, это ясно по выражению лица. Впервые за два года ему легко дышится, он чувствует себя желанным. Почему бы не провести с Изабель вечер, а потом и ночь? Можно встретиться завтра, потом на следующей неделе.

Эмманюэль задает вопросы, чтобы разговорить ее. «У вас две сестры, так?» Чу́дный голос, умные ответы, ровные белые зубы, чувственный рот. Изабель часто касается пальцами шарфа на шее. Пальто она не сняла, только расстегнула. Он замечает хороший маникюр, но без лака, губы едва тронуты блеском, большие голубые глаза смотрят внимательно, взгляд умный. «Великолепная кандидатка, – думает он, – будь это выборы, она бы их выиграла!»

Он коротко рассказывает Изабель о компании Дамамм, говорит, что намерен все продать, освободиться от наследия семьи.

«Хочу начать с нуля… Знаю, знаю, звучит нелепо, но я серьезно… Вы часто ездите верхом?» – «При любом удобном случае, вечерами после работы, по субботам и воскресеньям. Может, перейдем на «ты»?» – «Договорились… Ты красивая». – «Ты тоже недурен».

Ему по душе ее прямота. Наверное… Он перестал понимать, что любит, а что нет. Там будет видно.

Два варианта.

Эмманюэль не едет в Шалон, не встречается с Изабель, не идет на контакт и навечно застывает в треклятом настоящем.

Он возвращается в Ла-Комель, заходит домой, берет одно из охотничьих ружей отца, находит Нину в приюте и убивает ее из двустволки. Двух патронов хватит, чтобы стереть ее с лица земли. Он не станет слушать объяснений, просто выстрелит – и все.

Нет, не так. Он заставит ее встать на колени, просить прощения и молить о пощаде, потом найдет в Лионе Больё, дома или в комиссариате, и – бах! – лицо красавчика разлетается на куски. «С Новым годом, – скажет он. – И будь здоров, мразь!»

Он может выбрать между прошлым и настоящим. Нина осела в настоящем и мешает ему обрести свободу. На то, чтобы принять решение – двигаться вперед или развернуться, – есть пять километров. Миновав пункт уплаты дорожной пошлины, он доезжает до Шалона, проверяет, нет ли поблизости дорожных полицейских, и возвращается на А6, в сторону Ла-Комели.

Сначала Нина не поверила Лили, когда та сказала: «Твой муж убился на шоссе…»

Следующей была мысль об Этьене. Что он сделал, уйдя из приюта? Что спровоцировал? Совпадения быть не может.

Через три недели после похорон Эмманюэля Лили с Ниной отправились на кладбище, навестить Пьера Бо. Потом они сходили к Эмманюэлю, которого положили в семейную могилу. Ге и Анри-Жорж поместили на черном мраморе табличку «Нашему любимому сыну» без фотографии.

Почему Эмманюэль ехал по встречной полосе? Произошла авария или он покончил с собой из-за того, что наговорил ему Этьен? Они виделись?

Этого она никогда не узнает. Нина вздрогнула и застыла, ощутив присутствие человека, чью фамилию все еще носила. Муж словно бы кружил вокруг нее, переполненный ненавистью за то, что он мертв, а сбежавшая жена – нет.

Она не вернется.

За воротами кладбища Нина включила телефон и услышала голос Эмманюэля из Зазеркалья, из далекой прошлой жизни. Десятки сообщений с угрозами, воплями, рыданиями и мольбами. «Где ты? Вернись, я тебе ничего не сделаю».

Она прослушала их все, до конца, надеялась услышать голос Адриена. Услышать: «Нина, это я».

Ничего.

Она все стерла и попросила Лили отвезти ее в офис Национального агентства занятости. Нужно встать на учет, чтобы найти работу, квартиру, новую жизнь.

31 декабря 2017

На пляже Аренелла готовятся праздновать сочельник. Человек сто палермцев, в основном живущих в домах с видом на море, разожгли гигантский костер. Поставили столы, застелили их бумажными скатертями, прижали углы вазами с фруктами, и каждый принес еду, посуду и выпивку.

Мы купили оливковое масло, большую фокаччу с травами и помидорами, разные салаты, соленую соломку и хрустящие хлебцы, миндаль, сицилийскую выпечку, виски, вино и присоединились к обществу.

Две огромные стальные кастрюли с кипящей водой ждут, чтобы в них засыпали лингвини. Их будут подавать с томатным пюре, давленым чесноком и пармезаном.

Все принарядились и выглядят очень элегантно.

Мы были бы почти счастливы в этой идиллической обстановке, среди шумных, веселых, жизнерадостных иностранцев, если бы сумели забыть о скорой разлуке и призраках Валентина и Мари-Кастий, пристроившихся к Этьену. Здешние люди светятся изнутри – как Нина, когда улыбается.

Этьен сегодня в белых штанах и белой рубашке. У него под глазами тени, он словно тает день за днем, яркий голубой цвет его глаз стал «жиже» – виноват, скорее всего, лекарственный коктейль, держащий его в состоянии перманентного оцепенения. И все-таки наш друг улыбается…

Мы с Ниной уверены, что завтра утром он совершит свой «побег».

Этьен все предусмотрел, но он не в курсе, что нам известен его план провести последнюю ночь в Палермо и уйти, оставив на столе деньги на паром и бензин. В детстве он подсовывал в наши рюкзаки денежки на конфеты в бассейне.

А еще Этьен в кои веки сам сочинит послание. Прощальное. Что-нибудь вроде «Спасибо, что составили компанию. Я умру спокойным…».

– «Помереть» или «памереть»? – спросил он, одеваясь перед выходом из пансиона.

Нина ответила как ни в чем не бывало:

– Конечно, «о», но глагол «жить» спрягать проще, там без вопросов.

Все мысли Этьена заняты выбором музыки для вечеринки. Он забраковал итальянские песенки, которые провоет в микрофон брюнетка под аккомпанемент гитариста с физиономией висельника. «Нет, только не в сочельник! Мы удалимся от общества и отпразднуем сочельник под любимую музычку!»

– У меня с собой диск, – откликаюсь я. – Сейчас Нина закончит, и я за ним схожу.

– Похорон не будет, – говорит Этьен, – но вы на всякий случай поклянитесь обойтись безо всякой там нудятины… Только рок. Причем альтернативный… Уяснили?

– Не сомневайся, сделаем в лучшем виде.

Мы на утесе, сидим в кружок, упиваемся теплым ароматным воздухом и видом звездного неба. Пахнет жареными помидорами, розмарином и живым огнем. Нина держит в левой руке альбом и рисует нас угольным карандашом, смотрит на лица, хмурится, как будто никогда раньше не видела, и возвращается к работе. На ней джинсы и белая рубашка Этьена, на спину накинут черный свитер. Она стройна, как в юности, черные глаза искрятся весельем. Наша подруга влюблена.

Я была рядом, когда она час назад звонила Ромэну Гримальди из пансиона. Нина сказала, что хочет сообщить новости о его машине, а когда он ответил, что заморозит праздничный ужин и дождется ее возвращения, рассмеялась по-детски радостно. «Даже если придется съесть его 15 марта будущего года, я все равно не начну без тебя».

Я хотела было спросить, не слишком ли она торопится, но вовремя прикусила язык, подумала: «Не лезь не в свое дело!» – и позвонила Луизе.

– Все нормально? – спросила она.

– Да.

– Болей нет?

– Думаю, нет.

– …

– Луиза…

– Что?

– Ты влюбилась в Адриена, а не в Виржини.

– Это один и тот же человек. Я люблю ее, – в тысячный раз отвечает она, – но не желаю жить с заключенной… Когда освободишься, подумаем об усыновлении.

– Да ты что?! У меня кот, а скоро будет два!

Она улыбается.

– Одно другому не мешает.

– Серьезно?

– Конечно.

– Ты в меня веришь?

– Да. Позвонишь в полночь?

– Обязательно.

Нина обняла меня, одарила ароматом своих волос и нежной теплой шеи. Моя прустовская мадленка.

– Ребенок и два кота – это здорово… Отпразднуем по-семейному? – шепчет она.

– Еще как отпразднуем!

Она схватила меня за руку и потащила к пляжу, напевая что-то печальное. Я успел забыть ее голос, чудный, не похожий на другие, приобретший с годами легкую хрипотцу. Голос курильщицы, никогда не державшей во рту сигареты.

Нина протягивает нам наброски. Меня она нарисовала впервые.

– Спасибо, – говорю я.

– Ужасно выгляжу… – морщится Этьен.

Мы вскакиваем – прочь, меланхолия! Долой ностальгию! Нельзя испортить праздник. Я бегу за музыкой.

– Я позвонила Мари-Кастий… – признается Этьену Нина.

– Не верю…

– А ты поверь! И позвони ей… Знаешь, она ведь удержалась, не кинулась следом…

Этьеном овладевают противоречивые эмоции – страх, радость, досада, облегчение, стыд, самоотречение и надежда.

Он сияет мне навстречу улыбкой и говорит Нине:

– Ну, теперь признаешь, что я полный болван?

27 апреля 2003

БАДИ. СПАНИЕЛЬ. ВЗРОСЛЫЙ. КОБЕЛЬ.

РОД. В 1991. В ПРИЮТЕ С 1999.

– Бади – наш последний «старичок»… После меня! – скалится Лили.

Сегодня утром она облачилась в черные легинсы, зеленые кроссовки, длинную желтую футболку и стянула волосы резинкой так, что они образовали на макушке пальмочку. Лили напоминает ананас.

Нина только что пришла, как делает каждое утро, перед тем как отправиться на новую работу в офис страховой компании. Она сняла маленький дом в квартале своего детства, в двух улицах от сада Пьера Бо.

Эмманюэль Дамамм уже три месяца лежит на кладбище, но она все еще вздрагивает при малейшем шуме, просыпается в липком поту и почти каждую ночь видит один и тот же кошмар на тему «Гроб чудовища пуст».

– Тебе понадобится время, чтобы осознать его отсутствие и привыкнуть к нему.

– Много?

Нина помогает Лили прикрепить объявление к решетке ограды: «Ради спокойствия собак и других животных просим не парковать машины у ограды нашего приюта. Благодарим за понимание».

– Вот что я тебе скажу, Нина: ты возьмешь на себя приют.

– Какой приют?

– Мой, конечно. Я устала. Работала всю жизнь, надоело.

– О чем ты?

– Я решила уйти на покой.

– Зачем? – Нина шутит.

– Буду спать допоздна, – серьезно отвечает Лили.

– Ты серьезно?

– Конечно. Ты излечилась, я свое дело сделала.

Онемевшая Нина смотрит на Лили, она в панике. Ну почему все, кого она любит, в конце концов исчезают?

– Я не излечилась! Я все еще боюсь Эмманюэля, мне снится, что он вовсе не умер… Если уйдешь ты, я уйду с тобой.

– Тебе не кажется, что пришла пора отлипнуть от меня? Кто еще может встать у руля этого заведения? Начнешь – и в момент избавишься от кошмаров.

– …

– На свете есть очевидности, и ты одна из них.

– …

– Язык проглотила?

– Куда ты отправишься?

– В Кань-сюр-Мер.

– Далеко отсюда.

– Там есть красивая желтая церковь. На пляже Кро-де-Кань.

– Ты атеистка, Лили! – раздражается Нина.

– Это не значит, что я не люблю церкви. И ты приедешь меня навестить.

– Все так говорят, но никто никогда никуда не едет.

1 января 2018

Этьен заходит в церковь. Он один. Зажигает свечу, хотя не знает, как положено общаться с Творцом. Никогда не знал – в точности как с отцом. Если кому-то не доверяешь, контакт не наладишь.

Этьен вспоминает свое разочарование в тот день, когда позвонил родителям, чтобы сообщить великую новость, и попал на Марка. В глубине души он об этом мечтал.

– Поздравь меня, отец, я прошел конкурс!

– Какой?

Этьену показалось, что он рухнул в пустоту и летит в свободном падении, но собрался с силами и продолжил – почти спокойно:

– На звание лейтенанта полиции… Мало кто сумел… Я в числе лучших.

– Ах это… Браво, мы тобой гордимся, сейчас передам трубку маме.

Простая вежливость, не более того… Он не сказал: «Я тобой горжусь…»

Отец никогда в него не верил, и Этьен в конце концов сделал то же самое. Он отдалился, ушел, как корабль от швартовой тумбы.

Когда родился Валентин, Этьен позвонил родителям, услышал голос Марка, повесил трубку и набирал номер, пока не подошла Мари-Лор.

– Его зовут Валентин, мама, он красавец, весит четыре кило, глаза голубые.

– Последнее может перемениться, родной.

– Никогда! У моего сына ярко-голубые глаза!

Этим утром Этьену хочется оставить после себя светлый след в Италии. Тяжелая дверь захлопнется, но его след пребудет вечно.

Звенит в левом ухе… В детстве Нина объясняла, что оно ближе к сердцу, значит, в этот момент кто-то хорошо о нас говорит. «Чушь!» – возмущался он.

Кто может говорить о нем в шесть утра? Мари-Кастий и Валентин?

Он позвонил сыну и жене вчера вечером:

– С Новым годом, люблю вас.

– Когда ты возвращаешься? – спросила Мари-Кастий.

– Я не возвращаюсь.

– Нина рассказала тебе о Клотильде Марэ? Все кончено.

– Знаю.

Он в трех улицах от моря. Мари-Кастий дышит в трубку. Этьен никогда не был настолько уверен в своей правоте.

Запоздалые гуляки кричат: Buon anno![196]

Классно они отпраздновали! Расположились на пляже вдалеке от всех со своей музыкой, шампанским, виски, оливками и фокаччей с травами. Они пропустили полночь и больше никогда не перейдут в следующий год. Они танцевали до рассвета под любимую музыку Этьена – Spacemen 3, Sonic Yourth, Radiohead…[197]

Рядом с ним останавливается такси. Он купил билет на единственный рейс Палермо – Париж.

Все стойки в аэропорту закрыты, бортпроводница регистрирует багаж, протягивает ему билет, он находит свое место, прислоняется виском к иллюминатору и засыпает. Ему впервые не снится Клотильда. Она ушла.

В приемном покое его просят предъявить удостоверение личности, потом ведут в палату под номером 21. Он кладет на кровать портрет, сделанный накануне Ниной, фотографию Валентина и Мари-Кастий, снимок Луизы, Поля-Эмиля и их матери, одну из трех, сделанных в 1994 году на концерте группы Indochine.

«Сражайся, черт тебя подери!» С тех пор как мать Клотильды выкрикнула эту фразу, она мечется в его мозгу, как взбесившееся животное. Он открывает косметичку, достает лекарство, глотает таблетки, ложится и закрывает глаза. Боль ушла. Он во дворе школы Пастера, ждет приговора – сейчас прозвучит фамилия учителя. В романе «Мел» это описано так: «Этим утром я вижу только их, словно они проглотили весь свет, а другие ученики – марионетки, они выбирают меня, она выбирает, берет меня за руку».

Им четырнадцать, они дают уличный концерт, это Праздник музыки, Нина поет, они чувствуют глубокую радость, страсть и абсолютное счастье. Нирвана. Никогда на улицах Ла-Комели не звучали такие бурные и долгие аплодисменты.

Они катаются на велосипедах и скейтах, записывают себя на магнитофон, снимают друг друга ручной видеокамерой, которую он стянул у отца.

Он занимается любовью, он танцует, наслаждается солнцем. Воспоминания о лете всегда приходят первыми. Он приглядывает за сестрой, заправляет непослушную прядь за ухо, проверяет, смотрят ли на него девчонки, он знает, что хорош собой, он – «пожиратель света», как сказано в шедевре Адриена.

Перед тем как уйти на дно, он кладет цветок на могилу Клотильды. Он один. Он нем.

Он спит.

Ему снится, что он плавает с сыном, им весело, они уже далеко от берега, оба устали, Этьен пытается отослать Валентина, тот не слушается: «Нет, папа, я останусь с тобой».

Незнакомка в белом халате будит Этьена, коснувшись его плеча, говорит мягко, но деловито:

– Здравствуйте, господин Больё, мне сообщили, что вы успели устроиться, как самочувствие? Профессор получил вашу медкарту, на 3-е мы забронируем операционную, завтра сделаем дополнительные анализы, и вы встретитесь с анестезиологом. Нужно будет заполнить некоторые бумаги. Ваша сестра сообщила нам, что в случае осложнений во время операции вы отказываетесь от реанимации, это тоже придется оформить документально. Могу я помочь вам чем-нибудь еще?

– Нет.

– Ужин подают в 18:30. Вы поддерживаете какой-нибудь особый режим питания?

– Нет.

– Вы аллергик?

– Нет.

– Ваша сестра сказала, что вы не хотите, чтобы вас навещали. Кто-нибудь, кроме нее, знает, что вы легли в Гюстав Русси?[198]

– Нет. Я специально уехал подальше от Лиона.

– И последнее. Вот формуляр, куда необходимо внести фамилии лиц, которых мы должны будем проинформировать… в случае необходимости. Лучше, если их будет много.

– Нина и Виржини.

– Позже вы продиктуете мне полные данные. И номера телефонов – стационарных и сотовых.

2011

На восьмом году директорства Нине позвонили из больнице в Кане и сообщили, что у ее матери случился инсульт, она находится между жизнью и смертью и дочери следует поторопиться, если она хочет успеть.

– Как вы меня нашли?

– В ее сумке лежала записка с вашим адресом.

– …

Лили решила ехать с Ниной, услышав слова: «Одна не решусь».

Что такое «между небом и землей»? Где расположено это место?

Нина смотрит на незнакомку, лежащую на кровати в палате реанимации. Она изменилась с того вечера в саду, когда сидела на крыльце отцовского дома, обнимая швейную машинку покойной матери. Марион растолстела. Может, произошла ошибка? Нина идет справиться у медсестры: «Вы уверены, что эту женщину зовут Марион Бо?»

«Оставляю тебя с ней…»

Лили выходит в коридор, и на Нину наваливается паника. Ей странно быть наедине с этим полутрупом, и она начинает говорить, как на собрании анонимных алкоголиков:

– Меня зовут Нина. Я прошу прощения, когда меня приглашают в гости. Хожу потупясь. Не есть мясо легко, трудно отбиваться от окружающих. Так же трудно, как алкоголику, которого то и дело спрашивают: «По стаканчику? Нет? Даже аперитив не хотите?» Вегетарианца тоже соблазняют кусочком колбасы, ломтиком ветчины. Он выглядит подозрительным типом, ненормальным маргиналом. Мы живем в мире, где коров и быков в Сельскохозяйственном салоне снимают, как кинозвезд, их ласкают, ими восхищаются. А через несколько дней убивают за закрытыми дверями, подальше от глаз публики. Меня это возмущает. Напоминает мою жизнь с Эмманюэлем, когда я была скорее замужней, чем счастливой женщиной. Я жила в мире, где только и делала, что делала вид. В этом мире, где почти каждый живет по принципу «Меньше знаешь – крепче спишь…». Многие считают приюты для животных святым делом, но дело не в псевдотворчестве. Ты держишься, стараешься ради их прекрасных, все понимающих и всепрощающих глаз. Любить зверей нужно, главное, не скатываться к обожанию, иначе умрешь с тоски. Бывают дни, когда мне хочется все бросить. Уйти от тех, кого предали. Найти другую (пусть нудную и тяжелую) работу, где будет чисто, тепло, сухо и тихо. Где никто не будет выть и обнюхивать мою задницу, когда мы идем гулять. Где шерсть перестанет быть единственным украшением моей одежды. Где духами, подаренными мне на Новый год, я смогу пользоваться по прямому назначению. Где меня перестанут считать простушкой, юродивой, отчаявшейся. Спрашивать: «И сколько тебе платят в твоем приюте?» Или так: «Нелепо тратить силы на четвероногих, когда стольким людям требуется помощь!» Трудно, почти невозможно объяснить, что это, по сути, одно и то же. Нам теперь подбрасывают кур, кроликов, морских свинок и хорьков, приносят их в картонных коробках к ограде, как раньше щенков и котят. Люди меняют домашних животных, но не привычки. Я уж молчу о звонках разгневанных граждан, пожелавших остаться неизвестными, которые сообщают о жестоком обращении с чужими питомцами. «Охотничьи псы и собаки других пород сидят на привязи в сарае или на балконе…» «На площади перед супермаркетом, на солнцепеке, стоят клетки с тиграми…» Нас считают чем-то вроде отдела рекламаций. Делаем что можем. Стараемся шутить, иногда пропускаем по рюмочке, пьем кофе с круассанами, без этого не выжить. Зимы суровы, лето лишает надежды. Другие едут в отпуск, а мы вкалываем, принимаем на постой новых псов и котов, которым не хватило места на заднем сиденье машины хозяев, худых, как щепки, и обезвоженных. Приходится освобождать место. Боксы переполнены. Ничего, справляемся, раздвигаем стены. А хозяева элитных салонов жиреют при попустительстве людей из правительства. Они находятся за тысячи световых лет от дерьма, липнущего к подметкам наших сапог. Горше всего забирать в приют мохнатого друга какого-нибудь старика, отправившегося на Небеса или в дом престарелых, потому что никто из детей не захотел взять их к себе. Я не раз хотела все бросить, читала объявления в газетах, чтобы найти работу в какой-нибудь конторе, пойти учиться, открыть сувенирную лавку. Ничего не вышло. Потому что однажды утром встаешь, с тяжелым сердцем плетешься в приют и… кто-нибудь усыновляет одного из питомцев. Все меняется, начинаешь легче дышать, понимаешь, что ты не совсем бесполезное существо и помогла зверюшке, чья жизнь так же важна, как любая другая. А кроме того, у меня было счастливое детство – благодаря твоему отцу, моему деду Пьеру.

Нина так и не присела, не прикоснулась к Марион. Они с Лили ушли с чем пришли. Слишком поздно. Она давно перестала нуждаться в матери.

2 января 2018

Скоро полночь. Нина довезла меня до дома, проделав две тысячи шестьдесят шесть километров с короткими остановками на заправках, чтобы залить полный бак, выпить кофе или съесть сэндвич.

На диване спит Луиза, а вовсе не кошачья нянька. Она в джинсах – тех самых, которые нравятся мне больше всего, моем старом, но очень уютном свитере, ноги прикрыты пледом. Николя свернулся клубком у нее на плече и тоже дрыхнет. За неделю он стал вдвое больше. Может, мохнатого подменили? Бесшумно опускаю сумку на пол, чтобы не разбудить моих любимых. Обычно Луиза не засыпает рядом со мной, как будто она Золушка и должна успевать смыться до восхода солнца. Только я могу снять проклятие с нас обеих.

Вспоминаю обед с родителем, состоявшийся 18 августа 1994 года в ресторане отеля «Вуаяжёр», на следующий день после похорон Пьера Бо.

Он хотел отпраздновать победный результат бакалавриатского экзамена и поговорить о моем будущем в Париже. Мои вопросы к нему были сформулированы неделю назад: «Твоя работа, твои коллеги, жизнь в столице, выставки, концерты, ты иногда ходишь в театр?» Я буду говорить о музыке, последних романах, которые произвели на меня впечатление, о Нине и Этьене. О нас троих, о том, что наша троица решила жить вместе и учиться, получив стипендии в CROUS.

И вот Пьер Бо мертв. Мы потрясены.

Когда он явился, во рту у него была жвачка, он завернул ее в бумажную салфетку, и это показалось мне гадким. Все пошло не так с самого начала. Он заказал два бокала шампанского, сказал: «Нужно отпраздновать успех».

Он плохо меня знал и не мог догадаться, что я потеряла мужчину моей жизни, единственного, кто символизировал отца.

Мы выпили еще шампанского, а после третьей я исчерпала темы для беседы, захмелела и подумала: «Забавно напиваться вместе с папашей…»

– Что будешь есть?

– На твой вкус.

Он заказал закуски и блюдо дня.

– Теперь мы выпьем за твое будущее.

– Оно туманно.

– В каком смысле?

– А в том, что я чувствую себя производственным браком, – ответила я и расхохоталась.

– Не понимаю.

– Смотрел фильм Сидни Люмета «Собачий полдень» с Аль Пачино?

– Ну и древность! – хмыкнул он, сдабривая соусом салат.

– Снят в 1975-м.

– Значит, память пока не подводит. Я, конечно же, видел это кино, но ничего не помню… Почему ты не ешь? Аппетита нет?

– Это история человека, который грабит банк, чтобы оплатить операцию другу. Особенную… По смене…

– Печальная история.

– Да, отчаянно печальная.

Я извинилась, сказала, что мне нужно в туалет, и покинула зал. Мне было трудно дышать. В длинном коридоре, застеленном ковровой дорожкой кроваво-красного цвета, увидела открытую дверь одного из номеров и вошла. Горничная не застелила кровать, не закрыла окно, я высунулась по пояс и подумала: «А не броситься ли вниз, на тротуар, не нырнуть ли рыбкой, головой вперед?» Нина была с Дамаммом. Этьен спал на ее кровати. Простыни, должно быть, еще хранили запахи наших тел.

Я набрала номер Больё, который знала наизусть. Ответила Луиза.

– Это я. Все в порядке?

– Да. Хочешь поговорить с моим братом?

– Нет, с тобой.

– Где ты?

– В номере отеля «Вуаяжёр».

– Я думала, ты обедаешь с отцом.

– Обедаю. Он внизу, в ресторане.

– А как ты попал в номер? У тебя странный голос. Ты выпил?

– Мы вернемся сюда вместе?

– Ты едешь в Париж.

– Я вернусь в Ла-Комель на Рождество. Пообещай, что в декабре, в полночь, мы оба будем в номере 24.

– Обещаю.

Я повесила трубку. Наверное, если бы она сказала: «Да пошел ты!» – я выкинулась бы из окна. Луиза – главная удача моей жизни, она всегда отвечала мне «да» на любой вопрос. Кому еще так повезло в жизни? Я вернулась и дообедала, чувствуя, что на душе стало легче. Я была не одна. И в этот день узнала, что никогда не буду одна.

Луиза открыла глаза и улыбнулась мне.

– Я знаю, где Этьен, но поклялась, что никому не скажу. С Новым годом, любимый… Хорошо провели время в Италии?

– Привезла тебе оливковое масло, песто, чётки с изображением папы Франциска и вяленые помидоры. Этьен спросил, спим ли мы вместе.

Луиза рассмеялась и тут же заплакала. Я обняла ее.

– Дело слишком затянулось, Луиза. Ты все еще согласна сопровождать меня на пути ко мне-женщине?

– Да.

Какая же она красивая… Ах, если бы я умела запечатлеть это мгновение, ее прелесть, ее взгляд, ее глубину, серьезность и все детские черты, сохранившиеся в ее лице! Воплощенная нежность.

– Если я передумаю, если отступлюсь в последний момент, ты все равно останешься со мной?

– Думаю, да. Наверное. Не знаю. Нет. Я слишком долго тебя жду.

– Я впервые слышу от тебя «нет».

– Несколько дней назад я кое-что прочла. Представь, что ты много лет не можешь шевельнуться, потому что твой собственный кулак сжал твои внутренности и не выпускает, а для того чтобы освободиться, нужно просто разжать руку.

Она сопровождает слова жестом.

– Разжимаешь ладонь, роняешь то, что держал, и обретаешь свободу.

2018

Апрель. Нина сидит на галечном пляже Кро-де-Кань и смотрит на желтую церковь, о которой Лили впервые рассказала ей пятнадцать лет назад. С тех пор Нина часто ставит там свечи. Кто бы вы ни были, защитите тех, кого я люблю. Несколько месяцев назад Ромэн попал в список избранных.

Погода сердится, море переливается через край. Голубой цвет сражается с зеленым, линия горизонта стала лиловой, ветер сушит кожу на губах.

Накануне Нина и Ромэн приехали в Кань-сюр-Мер, чтобы провести конец пасхальной недели с Лили.

Они отправились на рынок, оставив Нину у моря. Она обожает одиночество. Слушает музыку через наушники, уединившись на воображаемом клочке земли, и наблюдает за Средиземным морем, танцующим томный вальс, от которого больно глазам. Она думает о своем деде, о Пьере Бо, так и не побывавшем на берегу своей мечты.

Начинается дождь. Она возвращается, поднимается на четвертый этаж старого дома, шагает по терракотовой плитке, вдыхает запах готовящейся еды. Обе створки балкона приоткрыты, и стекла вибрируют под напором ветра. Лили высадила в горшки помидоры-черри своих любимых цветов – красного, желтого и зеленого.

Нина заходит в ванную, вытирает лицо, смотрится в зеркало. Ромэн сегодня сказал, что она похожа на женщину смешанных, китайско-афганских кровей. Он каждый день придумывает для нее новую «помесь». Великая пробужденческая игра! «Сегодня у тебя турецко-русская внешность… Арабо-полинезийская… Тайско-сербохорватская… Итало-бразильская… Итало-марокканская…»

Она проводит рукой по коротким черным волосам. Ее раскосые глаза тоже черные, вокруг пухлых губ выступило несколько коричневых пятен.

Звонит телефон, номер начинается с 03. Бургундский. Не приют и не Симона.

– Я не могла ждать до следующего вторника, чтобы поговорить с вами.

Голос врача звучит порывисто, как ветер за окном. Милен Видаль сменила доктора Лекок в 2006-м и сразу вызвала у Нины доверие. Первая консультация продлилась час, Нина рассказала о своем детстве и о том, как двадцать лет назад увидела медкарту матери.

Милен Видаль поискала в компьютере и выяснила, что досье Марион Бо в 1999 году отослали в медицинский центр Вилье-сюр-Мер. Она написала коллегам в Нормандии, сообщила, что проводит генетическое исследование и хочет связаться с Марион Бо, бывшей пациенткой, родившейся 3 июля 1958 года. Минуту спустя Нина получила адрес и телефон матери.

Она много лет хранила бумажку с записью, сделанной черным фломастером, не раз набирала номер и вешала трубку, не дождавшись соединения.

В 2011-м она увидела Марион в отделении реанимации, «между жизнью и смертью». И узнала, что у матери был номер ее телефона. Откуда? Бог весть… Почему они не созвонились? Почему так боялись друг друга?

На похоронах Марион их было четверо: Нина, Лили, служащий похоронного бюро и лысый голубоглазый человечек добродушного вида. Нина не ожидала увидеть незнакомца на Обервильском кладбище, и у нее появилось дикое ощущение, что чужак вторгся на семейный праздник.

– Вы знали Марион Бо?

– Да, мы дружили, с детства.

– Вы мой отец?

– Нет… – Он улыбнулся. – Марион была просто подругой.

– Не бывает никаких «просто друзей».

Плешивый смутился. Они простились и разошлись в разные стороны.

Прошло несколько недель, и на адрес приюта пришло письмо.

«Дорогая Нина!

Я Лоран, друг твоей матери. Мы перемолвились парой фраз на кладбище.

Думаю, ты права: «просто друзей» не существует. Правильней будет назвать Марион сестрой, хоть я и единственный ребенок в семье.

Я хорошо знал твоих бабушку с дедушкой, причем Одиль – ближе. Я решился написать тебе, потому что каждый человек должен знать свои корни, а у тебя полно вопросов и нет ответов.

Твоя бабушка была женщиной доброй и деликатной. Хочу, чтобы ты знала: я сохранил самые прекрасные воспоминания об Одиль Бо. Пироги она всегда пекла большие, чтобы можно было угостить соседей. Она подкармливала супом холостяков и стариков из своего квартала. Я никогда не уходил из ее дома с пустыми руками. «Передашь это родителям…» – говорила она, вручая мне кусок торта, баночку варенья, яблоки из своего сада. Иногда я уходил «по-английски» и сейчас ужасно об этом жалею.

Жизнь несправедлива, и тебе это известно, Нина. Дьявол метит в ангелов, а не в мерзавцев, их сердца проще сохранить. В 1973-м Одиль заболела. Она говорила о своем раке как о каком-нибудь паршивом гриппе: «А, пройдет!» Не хотела поднимать шум. Была слишком деликатна, но чувствовала себя все хуже и уже не могла никого ничем угощать. Я покидал ее дом с пустыми руками, не прячась.

Марион изменилась. Живая, резвая, веселая и непосредственная, она стала резкой и угрюмой. Оскорбляла меня, ругала Небеса, Бога и всех, кто попадался под руку. Но главным виноватым назначила отца – за то, что не верил в смертельную опасность, грозившую жене.

«Он не хочет везти ее в больницу! Черт, Лоран, моя мать сдохнет!» Я пробовал объяснить, что виноват не только Пьер, твердил: «Гони прочь темные мысли, не позволяй им свить гнездо у тебя в голове!» Она меня не слушала…

Когда Одиль скончалась в больнице, Пьер позвонил моим родителям. Марион была со мной, она впала в ярость и разгромила полдома.

Она не пошла на похороны, шокировав весь город, но ей было плевать, она слишком страдала, чтобы думать о чувствах других людей.

С того дня она перестала ходить в школу, начала пить, убегать, таскалась по злачным местам, короче – разрушала себя, чтобы уничтожить отца. Не стану описывать гадкие детали, чтобы не пачкать ее память. Марион была слишком молода и не сумела пережить такую тяжелую травму, как смерть матери. Вместе с Одиль она потеряла весь мир.

Мы продолжали общаться, встречались в маленьком лакомельском кафе, которого больше нет.

Теперь о тебе.

Ты спросила, не отец ли я тебе.

Тебя не случайно назвали Ниной. Будь ты мальчиком, звалась бы Навалем.

Однажды вечером Марион сказала мне, что влюбилась, что теперь ее жизнь изменится. Ей было семнадцать, парню столько же. Я знал его в лицо, мы ездили в лицей одним автобусом. Его звали Идрас Зенати, застенчивый и очень красивый кабил[199]. Они проводили вместе все время и только вечером расходились по домам. Марион утром садилась с нами в автобус, а потом целый день ждала любимого в кафе.

Марион забеременела. Они это планировали, хотели зажить своей семьей, но были несовершеннолетними и консультировались с соцработниками, как стать независимыми.

Планы провалились.

Как только Идрас завел разговор о девушке, в которую влюбился, француженке, беременной от него, и заявил, что хочет на ней жениться, отец приказал ему замолчать, а на следующий день увез всю семью в Алжир. Они сбежали, как воры, бросили все, лишь бы избежать срама.

Идрас успел позвонить Марион. «Они меня похищают, я вернусь, как только стану совершеннолетним. Жди меня, я вернусь!»

Марион была на шестом месяце, и у нее остался только я.

Ей исполнилось восемнадцать за месяц до твоего рождения, и Марион придумала дьявольский план «разрушения» твоего деда.

Она родила, почти сразу бросила тебя на Пьера, и мы уехали в Парижский район. Марион пряталась у меня после родов. Мы жили вдвоем в комнате для прислуги. Я учился, она работала в булочной в нашем квартале и ничего не желала слышать ни о будущем, ни об Идрасе.

«Уехал – и ладно! – говорила она. – На что мне муж в моем возрасте?» Она врала. Надеялась, что Идрас вернется и они вместе тебя заберут.

Он не вернулся…

Хуже всего то, Нина, что Марион ненавидела Пьера за смерть Одиль и выдумала чудовищную историю. Заставила его поверить, что ты – дитя насильника. «Видел бы ты его рожу, Лоран! Я отомстила за маму!» – сказала она с печальной улыбкой.

Я умолял ее сказать отцу правду, пригрозил, что сам все объясню Пьеру, если этого не сделает она. Марион ответила: «Все меня предали – кроме тебя, Лоран, кроме тебя».

Как-то раз, вечером, я вернулся с факультета и увидел, что Марион ушла, оставив записку: «Спасибо за все! Целую!»

Она перестала вас ждать, тебя и Идраса.

Думаю, отец убедил Идраса, что Марион – дурная девушка и он не может быть отцом ребенка. Если бы он хоть раз тебя увидел, понял бы, что это наглое вранье!

Марион позвонила через много лет, сказала, что живет в Бретани, с одним типом, которого встретила там, они занимаются торговлей. «Скажу честно, Лоло, я в порядке, жизнь наладилась».

Что она имела в виду под этим «жизнь наладилась»?

Летом 1980-го я поехал повидаться с твоим дедом. Ты играла в саду. Была красива, как олененок. Я такой тебя и запомнил, прелестной и грациозной. Ты сказала: «Здравствуйте, мсье», и я расплакался.

Я рассказал Пьеру правду, и он вроде бы поверил, ответил: «Нина – моя малышка, и мне все равно, кто ее отец…»

Ну вот, теперь ты знаешь немного больше о матери о об Идрасе.

Прилагаю номер моего телефона и фотографию класса, твой отец – второй слева в первом ряду, в свитере в голубую полоску. Ему шестнадцать на этом снимке.

Дружески тебя обнимаю,

Лоран».

Нина долго разглядывала лицо юноши со светлым и мягким лицом. Ей хотелось кричать со всех крыш города: «Он – мой отец! У меня есть отец! Смотрите все, какой он красавец!»

Фотография присоединилась в ящике комода к бумажке с адресом Марион, полученной от доктора Видаль.

Ее отцу всегда будет шестнадцать.

Идрас и Марион любили друг друга, остальное не имеет значения.

Она – дитя юной любви – всю жизнь ждала этого письма и в конце концов получила его.

Нина все еще в ванной, с телефоном возле уха. С лестницы доносится смех Ромэна и Лили, они шумят, как подростки во дворе коллежа. Ромэн весел, как его ученики, и беззаботен, словно мотылек.

– Нина, из лаборатории пришли результаты ваших анализов.

Жесткая посадка… Милен Видаль говорит почти торжественным тоном. Первая мысль Нины – это та же болезнь, что у Этьена и Одиль. Уже несколько недель она устает сильнее обычного, спина разламывается от боли… Нину трясет, она присаживается на бортик ванна. Думает о троице и о Ромэне. И все-таки нам было очень хорошо вместе.

– Где вы?

– У моря, – едва слышно отвечает Нина.

– Не в Ла-Комели?

Милен Видаль удивлена и, кажется, недовольна.

– Нет, уехала на уик-энд…

– Вы одна?

– С другом.

«Идиотское слово друг, – думает Нина. – Но оно лучше, чем компаньон, его я оставлю моим псам. Не называть же Ромэна мужиком или возлюбленным в разговоре с доктором!»

Апрель. Погода должна стоять прекрасная.

Она запирает дверь с мыслью «они еще не знают»…

Ей хочется прекратить разговор. «Плохие новости могут подождать до следующей недели…»

– У меня что-нибудь серьезное? – шепотом спрашивает она.

– Вовсе нет, Нина, все замечательно.

– Но что, что?!

– Вы беременны.

4 декабря 2018

Сегодня утром Нина впервые увидела меня. Она долго смотрела, как я выгружаю тридцать кило сухого корма рядом с табличками «ЕСЛИ БРОСИШЬ – УБЬЕШЬ» и «ПОЖАЛУЙСТА, ЗАКРЫВАЙТЕ ЗА СОБОЙ ДВЕРЬ».

Ее взгляд не скользнул по мне, как дождевые капли по плащу.

Она подошла, ступая по лужам своими гигантскими резиновыми сапогами, бросила шланг и улыбнулась.

Cпасибо моим читательницам и читателям. Благодарю вас за усердие и пылкий интерес, они освещают каждый мой день и побуждают продолжать. Мысль о том, что завтра будет новый день и я смогу сесть за письменный стол, тоже подпитываете вы.

Спасибо трем главным людям: Валентине, Тесс, Клоду.

Спасибо трем ангелам-хранителям: Микаэлю, Давиду и Жилю.

Спасибо всей команде приюта Анни-Клод Миньо:

Спасибо Мод, его директору, которая помогла мне приручить Нину.

Спасибо Анни, его председателю, за то, что позвонила и пригласила быть крестной.

Сейчас, когда я пишу эти строки, Бади, наш «последний старичок», отправляется в приемную семью, а Буле прошлым летом присоединился на Небесах к Паскалю.

Спасибо за неустанную помощь.

Спасибо всем приютам Земли. У каждого живого существа должен быть Приют. Спасибо ВОЛОНТЕРАМ всего мира.

Спасибо несравненной семье издательства «Альбен Мишель», без вас не было бы и меня.

Спасибо моей замечательной команде Livre de Poche.

Спасибо чародеям из группы Indochine, моим героям на веки вечные. Ваш талант, ваши победы, ваши чествования… Славная история. Николя, Оливье[200]: спасибо за то, как вы меня видите, я этим горжусь и чувствую неизбывную радость.

Спасибо Филиппу Бессону[201] за «Хватит врать». Я захотела написать эту книгу благодаря вам. Ну, или из-за вас.

Спасибо Венсану, Ноа[202] и Боазу[203] за то, что поделились юностью.

Спасибо Стефу за все, что дал мне.

Спасибо Сесиль и Доминику, у которых были тысячи жизней, в том числе одна почтальонская.

Спасибо моему личному читательскому комитету, моим друзьям, моей семье, моей удаче: Маёль, маме, папе, Тесс, Клоду, Анжель, Жюльену К. (подсказавшему мне последние строки), Жюжю, Саломэ, Саре, Шайе, Симону, Каролине, Грегори, Амели, Шарлотте, Эмили, Одри Д., Одри П., Беатрис, Флоранс, Эльзе, Кэт, Лоранс, Арлетт, Эмме, Манон, Паките, Кароль, Пати, Уильяму, Мишелю и Франсуазе.

Спасибо Кристиану Бобену[204], Батисту Больё[205], Виржини Гримальди[206], Франсуа-Анри Дезераблю[207]: я «одолжила» ваши имена, и не случайно.

Спасибо тем, кто вдохновлял меня: группе Indochine, Каложеро[208], Зази[209], Джо Дассену, Этьену Дао[210], Франсису Кабрелю[211], Мишелю Берже[212], Алену Сушону, Уильяму Шеллеру[213], Алену Башунгу[214], Курту Кобейну, группе Nirvana, Боно и U2, Depeche Mode, Пьеру Перре, Филиппу Шателю, a-ha, матери Терезе, сестре Эмманюэль, леди Диане, Жан-Жаку Гольдману, Питеру Фальку, Ричарду Калиноски, Ирине Брук[215], Симону Абкаряну[216], Коринн Жабер[217], Дарио Фо[218], Виктору Гюго, Фаизе Гэн[219], Нэнси Хьюстон[220], Патрику Зюскинду, Изабель Аджани, Камилле Клодель, Даниэль Томпсон, Клоду Лелюшу, Анри-Жоржу Клузо[221], Жан-Пьеру Жене[222], Жан-Лу Юберу[223], Люку Бессону, Патрику Пуавру д’Арвору, Жаку Праделю, Патрику Сабатье, Кристофу Дешаванну[224], Жан-Люку Деларю, Бернару Раппу, Марселю Паньолю[225], KOD[226], les Inconnus[227], Лио[228], Жакно[229], Ларюссо[230], Франсуазе Арди[231], The Cure[232], Мадонне, Милен Фармер, Энцо Энцо[233], The Cranberries[234], INXS[235], The Clash, Oasis[236], The Pixies[237], Sonic Youth, Spacemen 3, Bérurier Noir[238], Матье Шедиду[239], Bille Ze Klick et Gamins en Folie[240], мадам Блетон, Роджеру Федереру, Мари Трентиньян, Нельсону Манделе, Кабю, Волински, Стромаю, Принцу, Майклу Джексону, Дэвиду Боуи, Джиму Курье, Юри Джоркаеффу, Cock Robin[241], The Christians, 2 Unlimited, Брюсу Спрингстину[242], Les Négresses Vertes[243], Мано Негра[244], Джиму Моррисону, Джонни Холлидею.