Лиса бежала вдоль опушки, выглядывая мышиные следы, и попутно ловя носом дальние запахи. Где-то здесь… Живот был пустой со вчерашнего вечера, и уже ворчливо напоминал о себе, хотя и без того есть хотелось. Следы чувствовались носом, но утренний лёгкий снежок припорошил всё и спрятал мелкие мышиные тропинки. Лиса облизнула нос, чтобы освежить нюх, и шёпотом сказала, как ей казалось совсем неслышно:

— Вот бы хоть самую захудалую мышь найти.

И тут откуда-то из-под самого низа куста кто-то пробасил тоненьким голосом:

— Ещё чего, у нас семья зажиточная. Все мыши крепкие да здоровые. Тебе не чета, вертихвостка!

Лиса одним прыжком через поляну под самый куст. Там в сугробе лазейка. Нос туда сунула, а там пень кряжистый под снегом спрятан. А у корней маааленькая дубовая дверь. Хвать Лиса лапой по двери, а зацепить ручку не может — мелкая очень. Только лапой туп-туп по двери постучалось. А из-за двери:

— Ахаха! Ишь чего удумала, дверь крепкая, и нора глубокая. Тебе не по силам.

Видит Лиса, и впрямь дверь крепкая. Но уходить не хочет. Заговорила она ласково:

— Мышь, а Мышь, я вот тут корешки разные собираю, на веганство перешла. Вот думала у тебя спросить мяты да розмарина. Ты бы мне вынес немножко.

А Мышь ей отвечает тоненьким басом сурово так:

— Ты, Лиса, иди дураков в другом месте ищи. У нас таких нет.

Поняла Лиса, что тут ловить нечего. Ну, и ладно — думает — пойду, правда, в другом месте поищу. Дураки, авось, найдутся.

Идёт-идёт по лесу Лиса, да по сторонам глазами зыркает. Где ветки обломаны, там лось проходил. Следов не видать, а всё понятно, туда ходить не надо. Лось может и не особо умён, однако бывает зол. А с такими дураками опасно. И еды у него не добыть, он под снегом мох разрывает. Разве что, если на веганство переходить, — желудок возмущённо забурлил. Ну-ну — успокоила его Лиса — это уж совсем крайний вариант. Поищем что получше. Нос облизнула, ушами повертела — слышит, ворона на ветвях устраивается. Наверное, чего-то где-то ухватила. Лиса и говорит себе шёпотом:

— Ворона ухватила, а может и мне перепадёт — и захихикала довольно.

— Пррроваливай! — донеслось с высокой ветки берёзы.

Встрепенулась Лиса — да, что ж такое, чего й то я совсем разучилась шёпотом говорить, охрипла похоже. Но виду не подала, и примирительно так начала:

— Чего ты ругаешься, я же тебя всегда хвалю, что ты хорошо поëшь!

— На тебя сыррра не напасёшься! Нечего мне тут спагетти на уши вешать! Хитрррая!

— Ой, а ушки у тебя совсем маленькие, миленькие, на такие ничего и не повесишь. А вот от спагетти с сыром я бы сейчас не отказалась. Ой, аж в животе заурчало.

Лиса в нетерпении стала переступать с лапы на лапу.

— Пррританцовываешь что ли? Ну, потеха! Вот стрекозы тоже отплясывали, пока не замëрзли все. Я себе с десяток насобирала. Уж так и быть могу одной угостить, хоть ты и хитрюга-обманщица, а хвалишь и правда приятно.

— Нет уж, спасибо. Я ещё не настолько голодна, чтобы на стрекозу польститься.

— Кррроме стрекоз, только жуки есть сушëные. А коль не хошь, так надо свои запасы иметь. Вот муравей всё лето работал, теперь пузо греет, в ус не дует.

У Лисы начал мёрзнуть нос, и она подула в него, и заодно в усы. Просто из любопытства.

— То же мне пример — муравей. Какое у него пузо. У самых работяг пуза-то и не бывает. Они все стройные.

— У муррравья брррюшко.

— Ты мне всё про насекомых, ворона. Всё не то. Пойду-ка я к волку, он чего-нибудь пораздобыл наверняка. Бегает без устали всё. А я у него умыкну, так он дурья башка ещё думать будет, что он мне должен. Ахаха! Ахаха!

— Сдурррела ты Лиса, видать! Что думаешь, волк забыл, как ты его в проруби приморозила. Он хоть умом не далëк, да с тех пор кой-что уразумел. Кабы ты его хвоста не лишила, он бы может и простил да забыл. А так хвост потерял — не забудет! Волк не ящерица, у него уж не отрастëт!

И правда, думает Лиса. Не отрастёт. Волк хоть и простоват, но зимой лучше не соваться, а то он мне живо всё припомнит, и у самой хвост откусит. Лиса оглянулась на свой хвост, какой красивый, пушистый, каждая шерстинка ровно-ровнёхонько лежит. Залюбовалась Лиса, заиграла хвостом. Ах, на солнышке особенно хорош. Тут живот как заворчит из-под Лисы.

— Ой, прости! — говорит Лиса. Села, живот лапой пригладила, но легонько, чтобы мех воздушнее был — так теплее. Вскочила, пошла, задумалась, куда направиться?

И сама собой к высокому дубу пришла. На золотой цепи записка: «ушёл зимовать в деревню, цепь не трогать». Коту хорошо, ему в деревне и молока нальют, и в дом пустят. Ещё и чесать будут. Вот ловко устроился!

Можно бы тоже в деревню сходить, да только Лису там не любят. Зафыркала Лиса: кур своих больно любят, а меня не жалуют. И собаки там противные, это даже кот подтвердит.

Лиса повертелась у дуба, тут был сильный рыбный запах, аж живот разволновался. Но Лиса знала, что искать тут нечего: летом русалки на ветвях отираются, вот полдуба ими и пропахло. Песни вишь они с котом поют. Когда он направо ходит, а когда налево — он на речитатив переходит. Типа рэп читает. Но это русалки не любят. Они его вечно направо зазывают, петь значит им больше нравится.

Когда хорошо поют, то их даже птицы послушать прилетают. Заяц вон пробовал за кота осенью устроиться, слыхал где-то что котов с зайцами заодно считают. Но только у зайца голоса нет. Так только посмеяться если. Пробовала Лиса его тогда нахваливать, издалека так осторожно, крадучись. Так даже сам заяц не поверил — плохо, говорит, плохо я пою — и бежать.

Не верит в свой талант. Ну что поделать, всё правильно, надо к себе честно подходить. В общем, не метит заяц в артисты. Так только иногда тут крутится, когда никого нет. Где-то недалеко и заячий дом. Надо бы заглянуть.

Пошла Лиса к заячьей норе, издалека чувствует: печка топится. Вот уже видит, как дымок лёгкий из трубы над пригорком струится. Там сверху проталина и дымоход вглубь пригорка. Да только очень глубокий он, лапой не достать. Лиса уже пробовала, только зря в золе перепачкалась. А сейчас там, тем более, огонь в печке горит. Огонь горит — в норе тепло. И чувствует Лиса, что к густому плотному запаху дыма ещё какой-то аромат мягкий прибавляется.

Голову набок склонила, задумалась. Знакомый запах, в деревне такой часто можно учуять, а в лесу только раз доводилось такой встречать. Когда колобок непослушный от бабки с дедом сбежал. Жаль не пошла эта тема у бабки с дедом, тогда они как-то по-особому видать по сусекам скребли, пробудили какие-то силы языческие, что хлеб ожил. Крутой замес был. А может они с тех пор просто окна нарастапашку открытыми не держат? Неизвестно, не из этой деревни был колобок, неместный.

Думает Лиса про колобка, облизывается, а тем временем к самой заячьей двери подошла. Запах из-под двери Лису заманивает, да тут ещё и самим Зайцем запахло. Слюни так у Лисы и потекли. Но Лиса слюни-то подобрала, и самым воркующим своим голоском говорит:

— Зайка-заинька, пусти меня в избушку погреться.

Слышно, как в избушке что-то из лап выронили — об стол стукнулось, посуда забренчала. И топот лап — заяц побежал в погреб прятаться. Прыснула Лиса со смеху, но лапой рот прикрыла, чтобы не выдать. Заяц всего боится, а чего спрашивается, — вот же дверь у него закрыта. Это Лиса тихонько проверила сразу как подошла.

Подождала Лиса немного, и опять вкрадчиво начинает:

— Заинька-заяц, пусти погреться…

Только в этот раз воркования не получилось, опять на хрип сорвалось. Простудилась Лиса на днях, пыталась сама рыбу ловить, лёд треснул, чуть не провалилась совсем, но только лапы замочив, выбралась. Да ещё хвост. А куда Лисе с сырым хвостом, она же когда спит им как одеялом укрывается. Пришлось долго вычёсывать-сушить дома, а пока по лесу бежала сырая, так и простудилась.

— Слыхали уже такое! К себе иди грейся, у тебя нынче избушка лубяная, не замёрзнешь! — это значит Заяц, осмелев, из погреба кричит. А сам, небось, уши к голове прижал. И верно — Зайцу аж самому не по себе от своей дерзости. Но он однако ж крепится и приговаривает:

— Я тебя второй раз и на порог не пущу. Мало того, что из дома меня выдворила, что насилу тебя спровадили. Так ещё и по моему образцу себе жильё отстроила, все идеи своровала и не привет, ни спасибо!

— Ну, так вот я, Заинька, пришла как раз спасибо сказать! Отвори, милый, пусти погреться.

Прислушалась Лиса — нет звуков, заяц где-то в погребе ещё и в дальний угол залез. Тихонечко прокашлялась Лиса в лапу и продолжает:

— Ты же Зайка-умница, вот какое себе жильё новое сладил, у тебя даже печка есть. Все звери ходят-дивятся — ай, да Заяц! А я-то ведь тоже восхищена твоими умениями, даже ни разу тебя не укусила в тот раз, вот только прогнала тебя из избушки, каюсь, виновата. Прости меня глупую. Я к тебе учиться пришла. Вот построила я по твоему примеру себе лубяную избушку, но всё равно в ней прохладно. А печку нельзя устраивать — противопожарные требования запрещают! Вот бы мне у тебя уму-разуму подучиться, а то я за твоим прогрессом не поспеваю. Расскажи, Заинька, как ты там так чудесно всё устроил, да может ещё и покажешь, я бы поглядела, какая у тебя, наверное, печка восхитительная!

Молчит Заяц, слышно, что из погреба вылез, а к двери не идёт, переминается. Трусость в нём с добротой борется. Доброта ж смелости требует, а то проку от неё мало. Но это не про Лису, конечно, с ней держи ухо востро. Вот Заяц одно ухо навострил кое-как, потом другое усилием воли поднимает. Ох, с трудом уши поднимаются, всё норовят упасть. Всю внутреннюю силу собрал. Почувствовал её. Уши поднял и говорит Лисе ровным (почти не дрожащим) голосом:

— Блины я тут печь учусь.

Лиса аж на хвост села от изумления. Во дела! Хотела бы и похвалить Зайца, да тут аж дыхание спёрло, кое-как сказала:

— Ну ты даёшь ваще!

Но Заяц не поддался на такую грубую лесть и продолжает:

— Да только плохо выходит. Всё неровно. Чем-то бы сдобрить. Ты, Лиса, умеешь из деревни молочные продукты доставать, вот принесла бы сметаны. Так и быть, я бы тебя пустил, да и угостил бы.

Тут уж Лиса задумалась: в деревню ходить, каждый раз шкурой рисковать. Почесала лапой за ухом, оперлась ею на заячью дверь, да в раздумьях когтями поскребла. Заяц там всполошился:

— Ты смотри не хулигань, а то я тревожную кнопку нажму — медведь прибежит, дух из тебя выбьет.

— Ой ли? Медведь-то сейчас крепко спит.

— Медведь спит, служба идёт. Сигнализация у него в берлоге.

Тьфу, ты — думает Лиса — опять новые технологии. Скоро совсем без них житья не будет.

— Какая ещё сигнализация?

— Верёвка по мышиной норе протянута. А на том конце ведро у медведя.

— Вода-то поди в ведре замёрзла, у медведя в берлоге студёно.

— Никакой воды и не надо, дёргаю за верёвку — ведро медведю на голову падает. Через 10 минут медведь тут будет. Мы тестировали. Идёшь за сметаной или нет?

Лиса прям обомлела от заячьей дерзости. Но напоследок всё-таки решила ещё ухитриться:

— Я бы сходила в деревню, да сил совсем мало, может, ты меня хоть одним блиночком подкормишь.

Протопотал заяц куда-то вглубь, потом обратно притопотал. Слышно, как у двери ухватился и тянет что-то со скрипом. Лиса лапами аж всплеснула, да рано. Это Заяц уплотнитель у двери вытащил, которым он края двери утеплил, чтобы сквозняка из щелей не было. Щель одну раскрыл. Да и просунул Лисе блин под дверь.

— На вот, попробуй.

Попробовала Лиса — и впрямь блин неважный, сухой да кривой. Прожевала кусок и говорит уже без воркования, а хрипло и с досадой:

— Ладно уж, попробую сметаны добыть!

Идёт Лиса идёт, блин жуёт, хоть и морду кривит, однако ж что-то добыла. Живот доволен, урчит — добавки требует. Погоди — говорит Лиса — как бы мы на добавку по шее не получили. Обошла деревню с подветренной стороны, чтобы собаки её не учуяли. И самой чтобы под ветром все запахи собрать. К крайнему двору подобралась, нос задрала повыше и давай улавливать как антенной, где что происходит. Вот, в одном доме собакой почти не пахнет, наверное, улеглась поудобнее в конуре, сама на мороз не выходит. А из дома-то чем-то вкусным пахнет сильно. Повкуснее, чем у Зайца! Вот Лиса под прикрытием этих запахов-то и крадётся. Мимо курятника проходит и думает, может и ну их эти блины? Однако уж самой сметаны захотелось. Куры-то что перепёлки, всё одно, а вот сметаной давно не лакомилась.

Тут дверь из дома отворилась, Лиса шасть под крыльцо и затаилась. Вышла из дому баба, да как раз к курятнику. И пока дверь медленно затворялась, Лиса шмыг и в сени проскочила, а там из сеней бы и в избу. Да только внутренняя дверь плотно закрыта. А тут и наружная прихлопнулась. Заметалась Лиса сперва, но подумала:

— Ничё, прорвёмся. Главное, собака уже не учует. Надо спрятаться. Потом хозяйка зайдёт, вслед за ней авось проползу. Главное, что-нибудь подсунуть в дверь, чтобы та крепко не закрылась.

Где спрятаться? — должна быть вешалка с одеждой, там лучше всего. Страшно, правда, в шубе какой-нибудь прятаться — всё равно, что в морге — но зато меньше всего заметно. Видит, висят куртки всякие, а длинная только одна одежда, но совсем не шуба, странная какая-то — с четырьмя рукавами. Два сверху, два снизу. И напополам делится не полностью. Что такое? Однако выбирать не приходится, полезла кое-как в это убожество, и головой-то в один из нижних рукавов провалилась. Выбраться пытается, а только хуже проваливается, да ещё рукав-то не широк, лапы там зажимаются с боков, едва смогла нос наружу снизу выставить, да полглаза, всё туловище как в узкой норе застряло, зад с хвостом где-то сверху. И ни туда, ни сюда. Висит Лиса и понимает, что сама себя поймала. Ни разу она ни в чьей звериной норе не застревала, а тут в человечьей угораздило. Всё — думает — теперь меня на пельмени пустят, да с той самой сметаной и съедят.

Тут открывается дверь, и хозяйка заходит в сени. Лиса замерла, и только вполглаза смотрит, ничего почти не видно. Видно женские сапоги, как надувные такие: вот от снега они отряхиваются у порога. Дверь за собой закрывает хозяйка и мимо в дом направляется, а потом встала и как заржёт. Лисе аж обидно стало, что же это, мало того, что конец пришёл, да ещё и позор такой! А хозяйка и говорит:

— Ты что это, голубушка, в мой лыжный комбинезон залезла? Не по размеру тебе!

Лицо человечье Лисе не видно, только ноги, но чувствует Лиса, будто бы не злорадный смех и взмолилась она:

— Выпусти меня, тётенька, я всего-то и хотела сметанки немного прихватить, меня Заяц на блины звал.

— А воровать-то ведь плохо!

— Я больше не буду, честное слово! — пищит Лиса из ловушки.

Женщина за одежду взялась и, перевернув её, Лису вытряхнула, — метнулась Лиса к двери наружной, а та закрыта. И хозяйка на Лису строго так, прищурившись, смотрит.

Закрутилась Лиса волчком, что делать не знает. А хозяйка ей говорит:

— Слову твоему Лисьему верить не буду, а вот думаю, что можно из тебя пользу получить. Мех твой уж очень красив!

Забилась Лиса в угол и голову лапами накрыла. Вот ведь сложно быть красивой — все на тебя заглядываются, да не все по-доброму.

— Да не бойся, пусть твоя красота с тобой остаётся! А вот только разреши с собой пофоткаться.

Приподняла Лиса чуть-чуть одну лапу, выглянула. Улыбнулась:

— Это можно!

Нацепила хозяйка тот самый комбинезон, сходила собаку прицепила накоротко. Вернулась за Лисой и вместе с ней во дворе стала селфи делать. А Лиса-то и рада стараться, ей-то и самой приятно в кадре покрасоваться. Когда шкура-то цела, чего не покрасоваться?

Собака сперва принялась было лаять, да потом, на хозяйку посмотрев, угомонилась. Ничего не поняла, но что так надо, поняла. А хозяйка вдоволь с Лисой наигравшись, сходила в дом и принесла ей сметаны в пластиковом контейнере. Только сказала строго:

— Чур упаковку не выкидывать, мусор не устраивать, — потом принесёшь, у калитки положишь. А зайцу привет передавай!

Лиса кивнула, контейнер ухватила одной лапой покрепче, да на трёх что есть духу в лес помчалась.

Притащила сметаны, испëк Заяц блины, угостил Лису. Она и довольна. Потом уж нашла чем себя потчевать, однако же к зайцу сметану ещё не раз таскала. И чтобы хозяйку добрую порадовать, чтобы не всё одно и то же было, так Лиса придумала ей модные цвета предлагать. То фиолетовая придёт, то чëрная-чëрная, то ярко-красная. Ей за выдумку ещё и куриных яиц дали. Теперь блины на славу получаются! А Заяц сперва пугался, аж к окну не подходил, а потом привык, теперь тоже с ней фоткается иной раз.

Всем любопытно, откуда цвета разные. Я тоже спрашивал. А она увиливает — скрафтила, говорит. И рецепты чудные наговорила. Да только я уж то не записывал, напридумывала всякого — Лиса она хороша сказки-то рассказывать.