Мой учитель английского мистер Дэвис проводит рукой по короткому ежику волос. На его лбу проступает пот, и он раздувает красные щеки. Он похож на пьяного дикобраза.

Может, он и правда пьяный. Даже если сейчас утро вторника.

— Давайте обсудим символизм в двенадцатой строке поэмы, — говорит мистер Дэвис, и я беру ручку, чтобы конспектировать лекцию о значении золотого света позади голубых занавесок. Мистер Дэвис говорит, что хочет обсудить символизм, но это неправда. На контрольной мы должны будем написать слово в слово то, что он рассказал нам на занятии.

Я моргаю и пытаюсь не заснуть. Половина класса сидят, уткнувшись в телефоны. Я чувствую, как мозг разжижается и вот-вот вытечет через уши.

— Вивиан, что ты думаешь об этом? — спрашивает меня мистер Дэвис. Конечно же, меня.

— Ну… — Я скрещиваю руки и смотрю на распечатку текста поэмы, лежащую на парте. — Хм… — Мои щеки краснеют. Почему мистеру Дэвису взбрело в голову спросить именно меня? Я, по крайней мере, притворяюсь, что слушаю его.

Кажется, мы оба молчим целую вечность. Я нервно ерзаю на стуле. Мистер Дэвис пристально смотрит на меня. Я прикусываю нижнюю губу. Мистер Дэвис все смотрит. Я ищу в уме ответ, любой ответ, но все в классе смотрят на меня, и я не могу думать. В конце концов мистер Дэвис сдается.

— Люси? — говорит он Люси Эрнандез, которая подняла руку, как только он задал вопрос.

— Ну, — начинает Люси, и можно точно сказать, что она возбуждена, сидит на стуле прямо, словно палку проглотила. — Если принять во внимание отсылку автора в восьмой строке, я думаю, что свет может означать… ммм… как это сказать… изменение в понимании автора…

Чей-то кашель с задних рядов прерывает ее.

— Сделай мне сэндвич[1].

За этим следуют хихиканье и смех, словно аплодисменты.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Митчелл Уилсон снова ведет себя как идиот, а его дружки-футболисты одобрительно смеются.

Люси делает резкий вдох:

— Что ты только что сказал? — Она поворачивается к нему и удивленно округляет глаза.

Митчелл ухмыляется ей в ответ, сидя за своей партой. Его голубые глаза насмешливо смотрят из-под золотисто-каштановых волос. Честно говоря, он мог бы показаться милым. Если бы никогда не открывал рот.

— Я сказал, — начинает Митчелл, явно наслаждаясь своим остроумием, — сделай… мне… сэндвич.

Его дружки смеются так, словно это самая оригинальная шутка на свете. Хотя ей уже год.

Люси закатывает глаза и поворачивается к доске. Ее лицо пошло красными пятнами.

— Это не смешно, — тихо замечает она. Она перекидывает свои длинные черные волосы через плечи, словно пытается спрятаться от Митчелла. Мистер Дэвис качает головой и хмурится.

— Если мы не можем разумно вести обсуждение, тогда я прекращу урок прямо сейчас, — говорит он нам. — Я хочу, чтобы вы все достали учебники и начали делать упражнения на страницах 25 и 26. Вы должны их сдать завтра.

Клянусь, он выбрал эти страницы наугад. Может быть, мы даже еще не проходили эту тему.

Пока мои одноклассники испускают коллективный стон, а я роюсь в рюкзаке в поисках книги, к Люси немного возвращается ее храбрость и она говорит:

— Мистер Дэвис, это нечестно. Мы ведем разумное обсуждение. Но они, — она кивает через плечо, не смея снова посмотреть на Митчелла, — мешают. Не понимаю, почему вы наказываете нас всех.

Я съеживаюсь. Люси — новенькая в школе Ист Рокпорт Хай. Она и не знает, что ее ждет.

— Люси, я объявил только что всему классу, что нужно начать выполнять упражнения на страницах 25 и 26, или нет? — Мистер Дэвис практически выплевывает эти слова. Кажется, ему больше хочется поставить Люси на место, чем обсуждать золотой свет за голубыми занавесками.

— Да, но… — начинает Люси.

— Замолчите, — прерывает ее мистер Дэвис. — Можете добавить к своему заданию еще страницу 28.

Митчелл и его друзья покатываются со смеху, а Люси сидит на своем месте и пораженно смотрит на мистера Дэвиса. Словно раньше учителя с ней так не разговаривали.

Мгновение спустя Митчеллу и его друзьям надоедает и они успокаиваются. Мы все открываем учебники и начинаем выполнять задание. Я с головой погружаюсь в тему «придаточное предложение», но украдкой поглядываю на Люси. Я слегка морщусь, когда вижу, что она смотрит на все еще закрытый учебник, словно ей дали им пощечину. Видно, что она пытается не расплакаться.

Когда наконец раздается звонок, я хватаю свои вещи и иду к двери как можно быстрее. Люси все еще сидит на стуле, ее голова опущена, и она медленно собирает свои вещи в рюкзак.

Я замечаю Клодию, которая идет по коридору ко мне.

— Привет, — говорю я и надеваю рюкзак.

— Привет, — отвечает она, награждая меня той же ухмылкой, которую я вижу с того самого дня, когда мы стали лучшими подругами в детском саду. Тогда нас объединила любовь к наклейкам и шоколадному мороженому. — Что происходит?

Я украдкой оглядываюсь, чтобы убедиться, что ни Митчелла, ни кого-нибудь из его дружков нет поблизости.

— Мы просто получили много домашки по грамматике. Митчелл доставал эту новую девочку, Люси, и, вместо того чтобы разобраться с ним, мистер Дэвис дал всему классу дополнительное задание.

— Дай угадаю, — говорит Клодия, пока мы идем по коридору, — сделай мне сэндвич?

— О боже, и как ты догадалась? — Я наигранно удивляюсь.

— Случайно, — говорит Клодия, закатывая глаза. Ее голова едва достает до моего плеча, и мне нужно наклоняться, чтобы услышать ее. У меня рост метр семьдесят семь. Боюсь, что подрасту еще немного. А вот Клодия была ростом с кофейный столик еще с шестого класса.

— Такой бред, — бормочу я, когда мы останавливаемся рядом со шкафчиками. — И это даже не оригинально. Сделай мне сэндвич! Слабо ему придумать что-то новенькое, а не заезженную шутку, которая гуляла по всему интернету со времен средней школы.

— Знаю, — соглашается Клодия и ждет, пока я найду пакет с обедом. — Не унывай. Я уверена, когда-нибудь он повзрослеет.

Я бросаю скептический взгляд на Клодию, и она улыбается в ответ. Когда-то Митчелл был простым учеником в средней школе Ист Рокпорт, а его отец — всего-навсего раздражающим учителем истории Техаса. Его любимой забавой было показывать нам неприятные ролики на YouTube с футбольными травмами. Даже такие, где кость прорвала кожу. Митчелл был маленьким надоедливым комаром. Бесит, но о нем легко забыть, если перестать обращать внимание.

Прошло пять лет, и мистер Уилсон сумел забраться по карьерной лестнице школы Ист Рокпорта и стать директором Ист Рокпорт Хай. Митчелл набрал тринадцать килограммов, и весь город узнал, что он может делать идеальный закрученный бросок. Теперь совершенно нормально, что Митчелл Уилсон и его друзья прерывают девочек во время занятий и отправляют их готовить сэндвичи.

Войдя в столовую, мы с Клодией направляемся через ряды столов к другим девочкам, с которыми обедаем каждый день: Кейтлин Прайс, Саре Гомез и Мэг МакКроун. Это милые девушки, и мы знаем друг друга вечность. Они из тех, кто никогда не был где-то за пределами Ист Рокпорта, население которого составляет 6000 человек. Это девушки, которые пытаются не выделяться. Девушки, которые втайне влюблены, но никогда ничего с этим не сделают. Девушки, которые тихо сидят в классе, получают достойные оценки и надеются, что их не попросят объяснять символизм в двенадцатой строке поэмы.

То есть милые девушки.

Мы сидим и обсуждаем занятия, перетираем сплетни. Кусая яблоко, я замечаю Люси Эрнандез за столом с другими одинокими волками, которые регулярно объединяют усилия, чтобы казаться не такими одинокими. Каждый ученик сидит за своим столом: спортсменов, богатеев или неудачников. Стол Люси самый печальный. Она ни с кем не разговаривает, просто тыкает пластиковой вилкой в очень грустную пасту.

Я думаю о том, чтобы пойти и пригласить ее сесть с нами, но потом вспоминаю, что Митчелл и его тупые друзья сидят прямо в центре столовой, веселятся и ищут возможность забросать еще одну из нас женоненавистническими шутками. А Люси Эрнандез будет главной целью, учитывая то, что случилось на уроке.

Поэтому я не приглашаю ее к нам.

Может быть, я и не такая милая.

Наша старая полосатая кошка Джоан Джетт ждет меня у двери, когда я возвращаюсь из школы. Джоан Джетт любит встречать нас, словно она собака, а не кошка. Цель ее жизни — мяукать, выть и привлекать внимание всеми возможными способами. Мама говорит, ей очень подходит ее имя. Джоан Джетт была участницей девичьей музыкальной группы 1970-х годов The Runaways, пока не создала свою собственную группу. В детстве мы с Клодией снимали на видео, как кошка Джоан Джетт танцует под песни певицы Джоан Джетт.

Я глажу Джоан Джетт, а потом нахожу записку от мамы. Она могла бы просто мне написать эсэмэс, но она любит «осязать бумагу», как она это называет.

Неделя продолжается в обычном ритме. В среду я иду в школу, а мистер Дэвис даже не проверяет свое тупое домашнее задание. Люси Эрнандез ни разу не поднимает руку за весь урок. Я иду домой и делаю домашнее задание, пишу Клодии, слушаю музыку и ложусь спать. Четверг — все та же рутина. И так каждый год, начиная со средней школы. Каждую осень я думаю, что в этом году что-то будет по-другому, что-то встряхнет карусель моей серой жизни. Но я так привыкла к единообразию каждого года в Ист Рокпорт, что даже не знаю, чего нового я хочу. К концу сентября становится понятно, что новый школьный год растянулся передо мной как еще один длинный отрезок шоссе.

Эта пятница особенная. Именно сегодня решится судьба футбольной команды Ист Рокпорт Хай.

Ист Рокпорт — маленький город, совсем не похож на большие города, но наша футбольная команда достаточно хороша. Когда я была в пятом классе, мы дошли до чемпионата штата, но проиграли. Жители Ист Рокпорта обсуждают тот день чаще, чем тот факт, что один из астронавтов, полетевших в космос, родился в нашем городке.

В такие пятницы занятия служат законным поводом прийти в школу, чтобы насладиться шкафчиками футболистов, украшенными оранжевыми и белыми кораблями из гофрированной бумаги, присутствовать на обязательном собрании болельщиков перед обедом и наблюдать, как Митчелл Уилсон и его команда идут по коридору, словно второе пришествие Тома Лэндри[8] и Эрла Кэмпбелла[9]. А тот факт, что я даже знаю, кто такие Том Лендри и Эрл Кэмпбелл, доказывает, что я действительно родилась и выросла в этом штате.

— Едем сегодня вечером вместе? — спрашивает Клодия, когда мы заходим на трибуну для собрания болельщиков. — Мама говорит, можем взять ее машину. Она останется дома с Дэнни, потому что он не очень хорошо себя чувствует.

— Да, хорошо, — говорю я, плюхаясь на сиденье в верхнем ряду. Внизу разогревается музыкальная группа. Звучит будто стадо слонов, оплакивающих потерю своего вожака. В углу зала чирлидеры, одетые в форму оранжевого цвета мороженого Creamsicle, заканчивают разминку.

Мы с Клодией не большие фанаты футбола, но ходим на все игры, даже те, которые проходят в других городах. Например, сегодня матч будет в Рефуджио. В общем-то, это все, чем можно заняться в Ист Рокпорте. Ходить на игры. Даже бабушка с дедушкой не пропускают ни одной. Дедушке нравится писать белым кремом для обуви на заднем стекле машины «Вперед, "Пираты"!», хотя бабуля все время волнуется, что это помешает ему нормально вести машину.

Мы с Клодией во время игр всегда сидим на местах для учеников, но обычно с самого края, как и на собраниях болельщиков. Едим суперсоленый попкорн из «Бустер Бут» и вяло хлопаем жирными руками, пока Эмма Джонсон и другие чирлидеры задают ритм болельщикам, а их голоса взлетают и опускаются, как детские качели. «ВПЕ-ред ПИ-ра-ты» — хлоп, хлоп, хлопхлопхлоп — «ВПЕ-ред ПИ-ра-ты» — хлоп, хлоп, хлопхлопхлоп.

— Давайте уже начнем, — бормочет Клодия. Она оглядывает зал, чтобы убедиться, что никто из учителей, патрулирующих периметр спортивного зала, не смотрит на нас, а потом достает телефон.

Тогда-то я и бросаю взгляд через плечо и вижу его. На два ряда позади нас.

Новый мальчик.

По моему опыту, это всегда чей-нибудь двоюродный брат, который только что переехал из какого-нибудь Порт Аранзаса, полный деревенщина с невероятным талантом ковыряться в носу на занятии, когда он думает, что никто не смотрит.

Но не в этот раз. Потому что в новом мальчике нет ничего, что напоминало бы Ист Рокпорт. Во-первых, на нем обтягивающие черные джинсы и серая футболка, а его длинные черные волосы падают на глаза. Он немного поворачивает голову, и я вижу, что сзади его волосы коротко подстрижены, почти выбриты. Мальчики в Ист Рокпорт не носят такие прически. Мальчикам в Ист Рокпорте мамы и подружки подстригают волосы, пока они сидят на стульях посреди кухни. Мальчики Ист Рокпорта ходят в парикмахерскую Рэнди на главной улице и листают Playboy 2002 года, ожидая, когда Рэнди выставит им счет в 15 долларов за ту же ужасную прическу, которая у них была еще до школы. После которой у них уши торчат в стороны еще пару недель.

Новенькому нельзя ходить к Рэнди. Вообще нельзя.

У него оливковая кожа, полные губы и темные глаза. В его взгляде читается интерес и замешательство, словно собрание болельщиков — часть какого-то документального фильма о странных племенах Амазонки, у которых никогда не было связи с современной цивилизацией.

Я толкаю Клодию.

— Осторожно глянь назад. Кто тот парень? Он новенький?

Клодия оборачивается и смотрит, а потом с отвращением выдыхает, словно новый мальчик — пятно на любимой кофте. Несправедливо, учитывая, насколько новенький не похож на пятно.

— Этот? Да, я знаю, кто он.

У меня отвисает челюсть, а Клодия ухмыляется, наслаждаясь моментом.

— О, да ладно, не томи, — говорю я. Конечно же, в такой маленькой школе, как Ист Рокпорт, я и так очень скоро узнаю имя новенького, но все равно было бы неплохо сделать это как можно быстрее, чтобы я могла начать мечтать о том, как он станет моим парнем. У меня больше опыта в мечтах о парнях, чем в самих парнях.

Клодия медленно накручивает на палец прядь волос, выдерживая паузу.

— Его зовут Сет Акоста, и он в одиннадцатом классе, — говорит она. — Его родители — странные художники из Остина, они снимают дом у моих родителей. Дом и отремонтированный гараж, который они используют как галерею. Около бухты.

— Около особняка? — спрашиваю я.

Особняк Оукхерст изначально принадлежал полковнику Оукхерсту, который служил в Республиканской армии Техаса. Раз в год в начальной школе мы отправлялись на экскурсию в заплесневелый дом, построенный в конце 1880-х, в котором еще не было туалетов.

— Ага, около особняка, — говорит Клодия. — А что? Собираешься поздороваться хоть раз с настоящим парнем?

Я бросаю на нее сердитый взгляд и чувствую, что мои щеки краснеют. Мне так некомфортно рядом с парнями, что я не разговариваю с ними, если только в этом нет сильной необходимости, например, когда учитель разделяет нас на группы для каких-то глупых проектов. И Клодия знает об этом.

— Не понимаю, почему двое художников из Остина переехали в Ист Рокпорт, — говорю я, меняя тему. Мне приходится кричать, потому что группа поддержки начинает исполнять первую композицию «Да здравствует Ист Рокпорт». Некоторые из учеников отбивают ритм, топая по полу.

— Возможно, с Марфа[10] покончено, — кричит мне в ответ Клодия, — может, они такие крутые, что им это надоело. Скажи честно, ты знаешь менее крутой город, чем Ист Рокпорт?

Я пожимаю плечами, соглашаясь с ней. На выходных здесь особо нечего делать, разве что отправиться в «Соник» или «Молочную королеву» или попытаться найти какую-нибудь глупую вечеринку. Единственный музей поблизости — Музей мореходства и морепродуктов на побережье залива, а лучшая причина пойти туда — жареные креветки на палочках, которых они продают в кафе.

— Ну, ты с ним поговоришь? — спрашивает Клодия, не сдаваясь. — Он напоминает мне Джонни Кейда в «Изгоях»[11]. Помнишь, ты читала эту книгу в средней школе и заставила меня посмотреть фильм, кажется, раз десять?

Клодия права. В Сете есть что-то бунтарское. Но не слишком. Опасный, но в то же время располагающий к себе. Я бросаю взгляд в его направлении, пока Клодия не начинает громко изображать звуки поцелуев рядом с моим ухом.

— Ладно, Клодия, хватит, — протестую я, легонько пихая ее локтем.

Мне неприятно об этом думать, но я еще никогда ни с кем не встречалась. И даже не целовалась с мальчиком. Я хочу, чтобы у меня был парень, потому что чувствую себя неудачницей из-за того, что у меня его нет. Однако я уже почти смирилась с тем, что вряд ли это произойдет в школе.

Пока чирлидеры строят пирамиду, а музыкальная группа играет что-то задорное, я снова смотрю на Сета. На его лице написано безразличие и скука. Он проводит рукой по волосам, и челка падает на глаза.

Мне интересно, какое у него второе имя.

Мне интересно, как он пахнет.

Мне интересно, какую музыку он слушает, и мне интересно, как он выглядит, когда чистит зубы.

— Давайте послушаем о «Пиратах Ист Рокпорта»! — звучит голос из центра зала. Директор Уилсон стоит перед микрофоном, его живот свисает над ремнем, а лицо уже покраснело. Оно краснеет все больше, пока он орет о лучшей в мире футбольной команде и о том, как мы все должны поддерживать могучих «Пиратов».

— Мне скучно, — уныло объявляет Клодия. Она смотрит поверх голов девушек, сидящих перед нами, а потом зевает.

Директор Уилсон представляет тренера Коула, а потом тренер Коул представляет футболистов. Митчелл Уилсон и остальные парни выходят вперед в джинсах и спортивных куртках поверх футболок. Эмма Джонсон и остальные чирлидеры делают обратное сальто, группа поддержки играет свою музыку, а Клодия снова зевает.

Иногда я задумываюсь о том, каково было бы жить в городе, жизнь которого не вращается вокруг семнадцатилетних парней, привлекающих девушек только тем, что они знают, как кидать мяч.

— Друзья, я хочу всем напомнить, как важно прийти и поддержать наших «Пиратов» сегодня вечером! Нам очень важно, чтобы вы поддерживали нас как можно громче! — орет тренер Коул. Толпа орет в ответ, словно они на церковной службе одного из тех проповедников, которых показывают по телевизору. Потом Джейсон Гарза, капитан команды, снимает спортивную куртку и начинает размахивать ею над головой, словно лассо, а потом бросает ее в толпу визжащих девушек, которые кидаются за ней, словно это букет на свадьбе.

— Вот блин, посмотри, что на нем, — бормочет Клодия. — Очередная грубая надпись.

На Джейсоне белая футболка с надписью: «красивые ножки — когда они открываются?».

— Грубо, — бормочу я.

Джейсон стоит в этой футболке перед тренером Коулом и директором Уилсоном, но это не имеет значения. Ему ничего не будет. Ему никогда ничего не бывает из-за таких футболок, и он не единственный парень в школе, которому нравится их носить. Мальчики есть мальчики. Остальные футболисты, включая Митчелла, смеются. Я вижу выражения лиц ребят на передних рядах, и они тоже смеются. Джейсон пытается изобразить сексуальный танец перед девушками в первых рядах, двигая бедрами, словно пытается крутить невидимый обруч. Пучок темных волос на его голове делает его похожим на петуха. Девушки смеются и прикрывают лица руками, и я не знаю, им противно или действительно нравится.

Потом я замечаю одну из девушек — Люси Эрнандез. Даже со своего места я вижу, что она даже не улыбается и не пытается делать вид, что ей неприятно. Ей действительно неприятно. Это не первое собрание болельщиков в этом году, и бедная Люси должна бы уже была понять, что нельзя сидеть в первых рядах, если ты не настоящий фанат «Пиратов». Лучше спрятаться на задних рядах. Так делают люди, которые ходят в церковь только на Рождество.

Джейсон, видимо, заметил отвращение Люси, потому что он старательно вращает бедрами прямо перед ее лицом, а она просто отворачивается и смотрит в пол. Я вижу, как покраснели ее щеки. Все остальные улюлюкают.

Дрожь пробегает по моему телу, и я замечаю, что мои руки сжаты в кулаки. Я удивленно смотрю на них, а потом заставляю себя расслабиться.

— Хорошо, хорошо, — директор Уилсон объявляет по микрофону, — теперь давайте все вместе пойдем на обед. Сохрани энергию для игры, Джейсон.

Музыканты доигрывают последние ноты, и мы устремляемся из зала. Я оглядываюсь назад, но Сета поглотила толпа. Я надеюсь, что Сет Акоста не из тех парней, которые носят футболки с надписью «красивые ножки — когда они открываются?». Он выглядит так же круто, как ральф маччио в «Изгоях», но я все равно не хотела бы встречаться с парнем, который носит такую футболку. Даже у моих воображаемых парней должны быть правила поведения.

По пути в столовую нас в Клодией пихают и толкают, и я внезапно оказываюсь рядом с Люси. Она идет вдоль стены и постоянно врезается в шкафчики плечом, совершенно не смотря по сторонам. Я хочу предложить ей поесть вместе с нами в столовой, но мысль о том, чтобы изменить мою социальную рутину и поговорить с кем-то новым, почему-то пугает меня.

После того как она высказалась на занятии мистера Дэвиса, я знаю, что Люси — не та девочка, которая боится быть центром внимания, даже если это не делает ее популярной. Я тоже не хочу быть популярной, потому что популярные люди в Ист Рокпорт Хай — те еще придурки, но мне нравится оставаться незаметной. Хотела бы я, чтобы мне было все равно, что люди думают обо мне. Как и моей маме. Она никогда не пряталась, пока была здесь. Вот почему она стала «Бунтаррркой».

Добравшись до столовой и сев за наш столик, я ищу глазами Люси, но нигде ее не вижу. Как и Сета Акосту. Зато вижу Джейсона в его тупой футболке, гордо вышагивающего перед первогодками.

Интересно, что бы сейчас сделала Чудо-женщина? Или моя мама. Или солистка Bikini Kill. Они бы не побоялись привлечь к себе лишнее внимание. Что бы они сделали с Джейсоном? Может, подошли бы прямо к нему и сказали, какая отвратительная у него футболка? Может, взяли бы ножницы и разрезали ее на мелкие кусочки?

Хотя последнее ему бы понравилось. Смог бы показать свои кубики на животе.

Я откусываю кусочек сэндвича с ветчиной и слушаю, как девочки обсуждают, где нам лучше сесть сегодня вечером. Я откладываю сэндвич в сторону — есть совершенно не хочется.

— Так во сколько мне тебя забрать? — спрашивает Клодия, пиная меня под столом.

— Я не поеду. — Услышав собственные слова, я удивляюсь не меньше Клодии. И, как ни странно, чувствую облегчение.

— Что? — Клодия хмурится. — Мы только что говорили, что моя мама разрешила взять ее машину.

— Мне не очень хорошо. — Я выбираю самую легкую отговорку.

Кейтлин протягивает руку и касается моего лба. У нее около пяти младших братьев и сестер, поэтому она постоянно ведет себя как мама.

— Думаю, у тебя нет температуры, — говорит она мне. — У тебя что-то болит? Знобит?

— Что-то с желудком. — Я отталкиваю обед в сторону.

— Ух, держись подальше, — говорит Мэг, отодвигая стул к другому концу стола. — Не хочу заболеть.

Клодия внимательно на меня смотрит. Всего несколько минут назад со мной все было хорошо, я заглядывалась на новенького.

— Не знаю, что это такое, — признаюсь я. Это правда. Что-то изменилось, когда я сказала, что не пойду на игру.

Или это произошло во время собрания, когда я увидела футболку Джейсона?

Или еще раньше?

— Может, тебе надо пойти в медпункт, — говорит Кейтлин. — Хочешь, кто-нибудь из нас проводит тебя?

— Нет, я сама дойду, — отвечаю я. — Но спасибо.

— Напишешь мне потом? — просит Клодия. В ее тихом голосе слышится обида. А может, она просто не знает, как реагировать на мое странное поведение.

Медсестра Гарсиа разрешает мне отдохнуть на одной из кроватей в медпункте. Тут мило, прохладно и тихо. Звонок на шестой урок затих, а я лежу и смотрю на постер «кашель или насморк? Закрывайтесь локтем, пожалуйста!». Маленькие фигурки девочки и мальчика кашляют и чихают в локоть. Я наслаждаюсь тишиной в своем маленьком больничном коконе, пока все остальные сидят на уроке. Пока наконец не звенит звонок с последнего урока.

— Тебе лучше? — спрашивает медсестра Гарсиа, когда я вхожу в кабинет, моргая от яркого света.

— Ага, — отвечаю я. — Спасибо, что разрешили мне отдохнуть.

— Ты не та, кто будет притворяться, Вивиан, — говорит она, — и ты не очень хорошо выглядишь, если честно. Просто иди домой и ешь пока только тосты, бананы и рис, хорошо? Отдохни и пей много воды. Мне жаль, что тебе придется пропустить игру.

— Переживу, — отвечаю я.

Обычно после уроков мы с Клодией встречаемся у моего шкафчика и идем домой вместе. Но сегодня я просто хватаю свой рюкзак и выхожу через боковую дверь. Я пытаюсь как можно быстрее уйти из Ист Рокпорт Хай.

Бабушка с дедушкой собираются на игру, а мама снова на работе допоздна. Я звоню всем по очереди и говорю, что мне нехорошо и я останусь дома. Мама дает мне те же советы, что и медсестра Гарсиа, а потом просит позвонить ей, если мне станет хуже.

Но я не чувствую себя хуже.

Наоборот. Я чувствую свободу и легкость от того, что почти весь город едет в Рефуджио, а я остаюсь в своем доме совсем одна.

Интересно, поедет ли Сет на игру? Может, его возьмут с собой родители? Как часть исследования для какого-нибудь перформанса «Жизнь в маленьком техасском городке». Может быть, он уже умоляет их вернуться в Остин. Возможно, он никогда и не существовал, и это просто плод моего воображения.

Когда наступают сумерки, я разогреваю пиццу с пепперони и несу ее в спальню на бумажной салфетке. Мне нравится есть в кровати. Это выглядит таким неправильным и оттого жутко привлекательным. Я аккуратно снимаю и съедаю все кусочки пепперони и, прежде чем приняться за сыр, включаю документальный фильм о солистке группы Bikini Kill. Когда мы смотрели его первый раз с мамой, я поглядывала на нее во время титров. В полутьме на ее лицо падал свет от экрана телевизора, и я видела, как она смаргивала слезы и улыбалась. Сложно было понять, грустит она или радуется. Интересно, сколько тебе должно быть лет, чтобы испытать ностальгию? Можно ли чувствовать ностальгию по тому, что ты сам никогда не переживал? Мне кажется, именно это я ощущаю, когда думаю о «Бунтарррках».

Я доедаю пиццу, вытираю жир с пальцев и губ и похлопываю по кровати, чтобы Джоан Джетт запрыгнула ко мне и пристроилась рядышком, пока я смотрю фильм. Кэтлин Ханна — так зовут солистку — говорит и об идее культуры спальни девушки. У каждой девушки есть тайный мир в ее спальне, где она может воображать и творить. Было бы здорово, если бы девушки могли делиться этим тайным миром с другими девушками. Это и пытались сделать «Бунтарррки». Они пытались помочь девушкам с одинаковыми взглядами, ценностями и интересами найти друг друга. Поскольку тогда интернета не было, они делали это с помощью зинов, музыкальных групп и песен, шоу и кассет, которые продавали за пять долларов.

Сидя в полутьме спальни и глядя на Кэтлин и других «Бунтарррок», я думаю о маминой коробке, о Чудо-женщине, о старых полароидных фотографиях девушек с черной помадой на губах, которые готовы покорить мир. О неоновых зеленых листовках, которые рекламировали конвент «Бунтарррок» в Вашингтоне, о сборе средств для жертв насилия.

Дерзко. Красивое слово из словаря, которое дало бы мне несколько лишних баллов в одном из глупых тестов мистера Дэвиса.

«Бунтаррркам» было неважно, что думали другие люди. Они хотели, чтобы их увидели и услышали.

Потому что они были дерзкими и смелыми.

Я сворачиваюсь калачиком на кровати, а идея, зародившаяся у меня в голове, начинает обретать форму.

До моего третьего класса мама курила. Она пыталась это скрывать, когда я была совсем маленькой, но потом я узнала, и она извинялась каждый раз, когда выходила на заднее крыльцо покурить.

— Ох, Вивви, прости, — говорила она, вздыхая. — Я правда пытаюсь бросить, но это так сложно.

Тогда я придумала одну штуку.

Я вырезала дюжину бумажек размером с ладонь и написала на них: «курение убивает», «курение вызывает рак», «я не хочу потерять моего единственного родителя». Я морщусь, вспоминая последнюю надпись, но тогда я была честной девочкой и била в самое слабое место. Я украсила надписи черепушками, перекрещенными костями и фигуркой из палочек, изображавшей меня, плачущую рядом с надгробием, на котором написано: «покойся с миром, мама». Потом я спрятала эти таблички по всему дому. За дезодорантом в маминой аптечке. В ящике с бельем. Запихнула в коробку с яйцами. Даже спрятала одну в ее пачку сигарет Camel lights.

Мама нашла первую записку (спрятанную в упаковке хлопьев Special K) и помахала ею перед моим носом за завтраком:

— Вивиан, это ты сделала? — спросила она, подняв бровь.

— Я не знаю-ю-ю-ю-ю, — ответила я, так же приподнимая бровь. — Может, это какой-то неизвестный борец против курения?

Мне нравилось играть в тайного мстителя. Даже если в душе я знала, что не такой уж он и тайный.

Мама закатила глаза. А потом случилось кое-что странное. После того как она нашла все таблички, мама прекратила курить. Навсегда.

Миссия выполнена.

Фильм кончился, и я иду к маминому столу в гостиной. Тело гудит от возбуждения. Я скрещиваю пальцы, надеясь, что наш сломанный принтер, который печатает через раз, сегодня будет работать.

Я беру старые мамины журналы и делаю пометки. На самом деле я краду идеи. Не думаю, что девушки, создавшие Girl Germs, Bikini Kill и Sneer, были бы против. В действительности, они, наверное, порадовались бы.

Я читаю так называемый Манифест «Бунтарррок». Это один из зинов Bikini Kill, и мне интересно, сама ли Кэтлин Ханна его написала.

Мы не хотим подстраиваться под чьи-то (мужчин) стандарты о том, что правильно, а что — нет.

Мы злимся на общество, которое говорит нам, что Девушка = Глупая, Девушка = Плохая, Девушка = Слабая.

Мы всем сердцем верим, что девушки — это революционная сила, которая может изменить мир.

Я вспоминаю обиженное выражение лица Люси Эрнандез, когда Митчелл Уилсон сказал ей приготовить ему сэндвич. Я думаю об отвратительной футболке Джейсона Гарза и его покачивающихся тупых бедрах. Моя жизнь в Ист Рокпорте проносится чередой собраний болельщиков и ванильных пустых разговоров в столовой с девочками, которых я знаю с детского сада. Я думаю о том, что будет после школы: пойду в колледж, найду неплохого парня и неплохую работу и буду проводить пятницы на футбольных играх Ист Рокпорт Хай, пока мне не исполнится восемьдесят лет.

Я делаю вдох и снимаю колпачок с гелевой ручки. Для начала мне нужно правильное название. Мои глаза скользят по потрепанным обложкам журналов. Я беру один под названием «Рык», подношу его близко к лицу, закрываю глаза и делаю глубокий вдох, представляя, что могу ощутить заплесневелый запах подвалов и складов, где «Бунтарррки» устраивали выступления за три доллара. Представляю, что я слышу слова песни, которые они так тщательно вписали на страницы зинов.

Я не буду твоей куколкой, Я не буду твоей королевой красоты. Девчонка, давай потанцуем босиком, Давай будем держаться за руки всю ночь! Давай, испытай нас, парень! Мы любим давать отпор!

Эти последние строки — мои самые любимые.

Я вижу перед собой «Бунтарррок» — и мою маму среди них — идущих по ночным улицам в ботинках Doc Martens, с хулиганской прической и темной помадой. Они готовы постоять за то, во что верили. То, что считали правильным.

Грозные. Неприкасаемые. Неудержимые. А если вспомнить слова бабушки — абсолютные мокси.

Внезапно у меня появляется идея.

Сосредоточившись, уверенной рукой я вырисовываю буквы. Я дописываю название и добавляю идеальный слоган. Закончив, я разминаю затекшую шею — я долго просидела, согнувшись над своим творением. С восхищением я смотрю на свою работу и чувствую, как адреналин бежит по венам. Я улыбаюсь.

Такой возбужденной я уже не чувствовала себя долгие годы.

* * *

До возвращения мамы остается час, я беру законченные странички, аккуратно прячу их в папку по математике, а ее отправляю в рюкзак. Прежде чем храбрость покинет меня, я вытаскиваю велосипед из гаража и отправляюсь в центр города Ист Рокпорт.

Город почти вымер, на «Молочной королеве» и «Сонике» виднеются таблички: «Закрыто на время матча». Желтый свет уличных фонарей освещает пустые улицы и парковки. «Копирка» находится с краю делового центра. Это одно из немногих мест в Ист Рокпорте, которое всегда открыто до полуночи. Я проезжаю мимо аптеки «Волгринс» и парикмахерской, где бабушке и дедушке когда-то пришлось сильно потратиться, чтобы перекрасить маме волосы.

Вокруг так тихо, что я кажусь последним выжившим жителем города привидений. Липкий осенний воздух пахнет машинным маслом и бензоколонками. Если я сделаю глубокий вдох, то не уловлю ни намека на солоноватый запах воды морского залива всего лишь в нескольких кварталах отсюда. В Ист Рокпорте легко забыть, что ты живешь рядом с океаном. Не то чтобы Мексиканский залив считался океаном. Прошлым летом в нем плавало столько фекальных масс, что пляжи закрыли на две недели. Прямо настоящий Ист Говнопорт.

Я аккуратно паркую велосипед и иду в «Копирку». Глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к яркому флуоресцентному свету после ночной темноты. Внутри никого нет, только парень в форменном красном жилете. Он сидит за прилавком на стуле и так занят чтением романа в потертой мягкой обложке, что даже не поднимает глаз, когда я захожу. Аккуратно вынув папку из рюкзака, я подхожу к стойке. На бейджике парня написано «Фрэнк».

— Эм, привет? — говорю я, и Фрэнк поднимает взгляд, моргает пару раз, словно пытается осознать, что я здесь. У него щетина на подбородке и копна немытых волос с проседью. Ему может быть как тридцать лет, так и шестьдесят. Прежде чем заговорить со мной, он аккуратно поправляет очки без дужек и моргает три или четыре раза.

— Чем могу помочь? — наконец спрашивает он, откладывая в сторону «Кэрри» Стивена Кинга.

— Хм, я думала…. Не могли бы вы сделать копии? — Ненавижу разговаривать с продавцами. Все время боюсь, что скажу что-то глупое.

— Ну, это же копировальный центр, так что я могу помочь тебе это сделать, — сухо говорит Фрэнк. На его лице появляется намек на улыбку, так что я не очень беспокоюсь.

Фрэнк достает маленькое счетное устройство и вставляет его в копировальную машину. Он показывает, как им пользоваться.

Мои щеки горят, но я достаю страницы из моей сумки и пытаюсь запрограммировать машину так, чтобы она печатала с двух сторон, как Фрэнк показал мне.

— Женщина-боксер? — спрашивает он, кивая на обложку.

— Да, — говорю я.

— Круто, — говорит Фрэнк, не обращая внимания на то, как я взволнована. Он сам складывает лист пополам, и получается буклет. Он все еще теплый, словно только что из тостера.

Я не знаю, чего хочу больше: закончить начатое или бросить то, что я задумала.

— Выглядит здорово, — выдавливаю я из себя.

— Тогда оставлю тебя, — говорит Фрэнк и возвращается к прилавку.

Я прикидываю в уме, сколько женских туалетов в Ист Рокпорт Хай, и делаю необходимое количество копий. Пока машина работает, я в сотый раз проверяю телефон. Мне нужно вернуться домой до прихода мамы, или она никогда не поверит в то, что мне действительно было нехорошо. Возможно, мама поймет, зачем я это делаю, но дело в том, что я сама едва могу это объяснить.

Я вытаскиваю счетное устройство и иду обратно к стойке, чтобы заплатить. Это деньги с прошлого дня рождения. Фрэнк снова слегка улыбается мне. Как только я выхожу за дверь, он кричит мне вслед:

— Увидимся, Мокси!

Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне, и когда поворачиваюсь, чтобы помахать в ответ, Фрэнк снова поглощен книгой.

* * *

Я возвращаюсь домой вовремя и прячу пачку буклетов в рюкзак — сложу их на выходных. Конечно, если смелость не оставит меня. Надо будет послушать песню «Rebel Girl» несколько раз.

Я натягиваю свою футболку Runaways и чищу зубы, а когда выключаю свет и ложусь в кровать, к дому подъезжает мама. Открывается дверь, на мое лицо падает луч света, и я зажмуриваюсь, словно я спала и только что проснулась.

— Вив? — шепчет мама. — Тебе лучше?

— Да. — Надеюсь, на кухне не пахнет пиццей. У меня же якобы проблемы с животом.

— Скажи мне, если тебе что-то нужно, хорошо?

— Хорошо, — шепчу я.

Мама закрывает дверь, я глубже зарываюсь под одеяло и чувствую, как мое тело гудит от предвкушения. Никто во всем мире не знает о том, что в моем рюкзаке лежат распечатки. Ну, кроме Фрэнка из «Копирки». Но даже он не знает о моем плане.

Через пару минут я засыпаю, и мне снится, как я иду с Фрэнком по копировальному центру. Мы одеты в одинаковые футболки Runaways и оставляем распечатки моего творения на каждой копировальной машине.

Рано-рано утром школа словно населена привидениями. Внешне она не то чтобы сильно изменилась, но без толпы подростков она кажется жутким местом на окраине какой-то параллельной вселенной. Будто здесь полно духов подростковых мечтаний, погибших трагической смертью после контрольных тестов и выпускных. Я стряхиваю это странное ощущение и просто надеюсь на то, что никто не прячется внутри, собираясь схватить меня.

Я выбираю коридор с языковыми классами отправной точкой. Я знаю, что завхоз мистер Кэзас приходит сюда безумно рано, чтобы открыть двери, включить свет и кондиционеры — они обожают ломаться в самый жаркий или самый холодный день. Технически я не нарушаю правила, приходя сюда в 6.30 утра. Если я хочу, чтобы мой план сработал, никто не должен меня видеть.

Мое сердце бешено стучит, когда я проскальзываю в туалет для девочек. Вытаскиваю из рюкзака буклеты Мокси и замираю. Если я это сделаю, то уже не смогу ничего повернуть вспять. Ведь звонок прозвучит уже через тридцать минут.

Тишину нарушает только звук капающего крана.

Я всегда везу тележку, когда мы с мамой ходим в продуктовый магазин, чтобы она могла сконцентрироваться на списке покупок. Так было со времен средней школы.

— Черные бобы или поджарка из фасоли? — спрашивает она, изучая консервированные продукты перед собой.

— Поджарка из фасоли.

Мама бросает на меня взгляд, но сдается.

Мы практически постоянно ходим по магазинам вечером в четверг, если она не работает. Моя мама не выносит безумие магазинов по выходным, так что это уже некий ритуал. Толкая тележку и пытаясь выровнять застревающее заднее левое колесо, я понимаю, что смотрю на свои руки, сжимающие ручку тележки, вместо того чтобы разговаривать с мамой.

На моих руках нет ни единой родинки или веснушки. На ногтях нет лака — красить их мне всегда было лень. Я пытаюсь представить звезды и сердечки, нарисованные на этих руках. Пытаюсь представить, каково это — пройти по коридорам Ист Рокпорта вот так. Мое сердце учащенно бьется, но я не знаю, от возбуждения или тревоги. Я представляю, как все смотрят на меня, а мои друзья задают мне вопросы. Я сжимаю руки в кулаки и делаю глубокий вдох.

— Ладно, поехали к замороженным продуктам, — говорит мама. У нее мало общего с бабушкой и дедушкой, но их объединяет пристрастие к полуфабрикатам Stuffer's. Я иду за ней, толкая тележку.

Всю неделю я пыталась решить, что мне делать. Правда в том, что с утра понедельника… ничего практически не изменилось. Самым большим событием стало то, что я отдала Люси мой экземпляр «Мокси». Клодия больше о нем не говорила, а Митчелл даже не стал больше шутить по этому поводу. По крайней мере, насколько мне известно. Я хотела сказать об этом за обедом, но побоялась, что это покажется подозрительным. Хотя для них сама мысль, что я создатель «Мокси», так же реальна, как посещение мною Международной космической станции или изобретение лекарства от рака на уроке химии.

Не знаю, чего я ожидала, когда придумывала «Мокси». Может, этим все и закончится. Возможно, это было способом выплеснуть свое негодование.

Конечно, Вивиан, но почему ты написала о сердечках и звездочках, если не хотела, чтобы оно к чему-то привело?

Где-то в душе я хочу, чтобы «Мокси» что-то изменили. Я просто не уверена, что готова взять на себя ответственность.

Я толкаю тележку вперед. Насколько проще было бы думать о Сете, но я вижу его только на уроках мистера Дэвиса. Он заходит по звонку и уходит по звонку и никогда ни с кем не разговаривает. Вчера на нем была футболка с надписью Black Flag, и я провела ночь, слушая их песню «Rise above»[14] на телефоне. От нее в моей груди томительно ныло, а пальцы ног поджимались.

Я поеживаюсь от холода холодильников, пока мама закидывает в тележку несколько упаковок лазаньи и стейка «Солсбери». Наконец мы преодолеваем кассу, и я помогаю выгрузить сумки в нашу «Хонду». Я поправляю упаковку яиц, чтобы она не упала с заднего сиденья, когда слышу мужской голос позади.

— Лиза?

За этим следует пауза, и я слышу высокий и звонкий голос мамы.

— О! Джон, привет! Как дела?

Мама стоит напротив мужчины примерно ее возраста. На нем зеленая форма и плохо сидящая серая толстовка, а лицо скрыто рыжей нечесаной бородой. Лицо мамы светится так, будто этот этот парень отдает ей чек на несколько тысяч долларов, а не просто здоровается.

— Закупаешь продукты? — спрашивает рыжий чувак.

— Пытаюсь, — отвечает мама.

— Ты на дежурстве завтра утром? — спрашивает он.

— Да, — отвечает мама, закатывая глаза.

Этот разговор, кажется, мог бы произойти в столовой Ист Рокпорт Хай, и моя надежда, что мир взрослых совсем не похож на старшую школу, немного блекнет. Почему мама ведет себя как девочка-подросток? Кто этот странный мужчина с рыжей бородой?

— Кстати, это моя дочь Вив, — говорит мама, кивая в мою сторону и улыбаясь. Я поднимаю руку и тоже слегка улыбаюсь.

— Приятно познакомиться, Вив, — отвечает рыжий чувак. — Я — Джон. Мы с твоей мамой работаем вместе.

— И мне приятно познакомиться, — отвечаю я на автопилоте, окидывая его взглядом. Мама никогда не упоминала ни о каком парне с работы.

— Ну, нам пора ехать, — говорит мама и продолжает стоять на месте.

Джон улыбается и кивает, и наконец мы с мамой садимся в машину. Я замечаю большую голубую наклейку «Делоуб» на бампере внедорожника Джона, когда он выезжает с парковки.

— Жуть, он голосовал за Делоуба, — говорю я громко. Знаю, выглядит по-детски, но этот Джон раздражает меня.

— О, Делоуб придерживался умеренных взглядов, — отвечает мама, на ее губах играет рассеянная улыбка.

— Мама, он пытался стать мэром от республиканцев, — говорю я в раздражении. — Ты говорила, что никогда не будешь голосовать за республиканца, даже если бы твоя жизнь стояла на кону.

Мама пожимает плечами и выезжает с парковки.

— Это Техас, Виви. Иногда умеренный республиканец — самое лучшее, что мы можем получить. По крайней мере, он за равенство браков.

Я вижу, что мыслями она где-то в другом месте, поэтому прижимаюсь лбом к холодному стеклу и хмурюсь своему отражению. Когда я была в средней школе, моя мама встречалась с Мэттом, с которым она познакомилась через кого-то из друзей. Все зашло так далеко, что Мэтт приходил и смотрел фильмы со мной и мамой, гулял с нами по району, водил маму на ужины, пока я проводила вечера с бабушкой и дедушкой. Мэтту нравился апельсиновый «Тик Так», и у него была собачонка Гроувер, которая пахла лавандовым шампунем.

Он был достаточно милый, но когда он был рядом, я все ждала, пока он уйдет. Я не понимала, зачем он нам нужен. Мы всегда были с мамой вдвоем, и нам было хорошо.

А потом несколько месяцев спустя Мэтт ни с того ни с сего перестал приходить. Мама сказала мне, что их пути разошлись. По тому, как она провела несколько вечеров на телефоне, разговаривая шепотом с друзьями, я решила, что лучше не задавать вопросов. С тех пор мама вела себя так, словно ей в жизни не нужен никакой мужчина.

А теперь этот Джон, любитель республиканцев с волосами цвета пупочного апельсина[15], заставляет маму звонко смеяться, а я лишь удивляюсь, как ей мог понравиться такой тип.

Дома мы распаковываем покупки и ведем непринужденный разговор.

— Скажи, что я не забыла оливковое масло.

— Так куда мне положить картошку?

— Я объемся этим мороженым сегодня вечером, черт возьми.

После этого мама падает на диван и смотрит телевизор, а я исчезаю, чтобы принять горячий душ, позволяя струям горячей воды стучать мне по голове. Надеваю старую футболку Runaways и треники и роюсь в куче ручек и маркеров на столе. Беру черный маркер «Шарпи», снимаю с него крышку и несколько раз прижимаю черный кончик к указательному пальцу, чтобы убедиться, что он не засох. Крошечные точки похожи на предательские веснушки. Мое сердце громко стучит. Я представляю, как завтра буду единственной девушкой с раскрашенными руками. Как быстро я смогу их смыть, чтобы не выделяться?

Я тяжело сглатываю и кладу маркер на ночной столик, прежде чем забраться в кровать. Тянусь к наушникам и начинаю слушать Bikini Kill.

Ни у одной девушки на первом уроке американской истории нет ничего на руках. Ни у Клодии, ни у Сары, ни у кого. Только у меня. Мои разрисованные руки похожи на фарфоровые чашки бабули, которые она держит в стеклянном буфете и никогда не использует. Словно это хрупкие вещи, которым не место в старшей школе и которые нужно немедленно убрать в шкаф. Конечно, Клодия замечает мои руки. Она — моя лучшая подруга. Она замечает, даже когда я подстригаю челку.

— Эй, в чем дело? — Она кивает на мои руки, которые я отчаянно прячу под партой, пытаясь скрыть рисунки, сделанные рано утром. — Ты сделала как в той брошюре.

«Это зин, а не брошюра», — мысленно отвечаю я и пожимаю плечами.

— Не знаю, мне было скучно. — Глупая отмазка. Я впервые очень хочу, чтобы зашла миссис Роббинс и начала урок.

— Я не понимаю, — говорит Сара, присоединяясь. — Там были написаны правильные вещи, но как рисунки сердечек и звездочек на руках могут что-то изменить? — Она снова смотрит на мои руки, и мои щеки горят.

— Ты права, это было глупо, — говорю я в смущении. В горле комок. Если я расплачусь перед моими друзьями, они поймут, что что-то не так.

— Нет, я не это имела в виду, — тихо говорит Сара. — Я тоже думаю, наш городок безумен, но я не думаю, что когда-нибудь станет лучше.

Клодия подбадривающе хлопает меня по плечу.

— Это просто доказывает, что ты идеалистка, как я и думала.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ и подавить все неприятные чувства.

Когда миссис Роббинс заходит, я при первом же удобном случае выхожу в туалет и отправляюсь по коридорам Ист Рокпорт Хай, представляя время и место, когда я буду свободна от потертого кафельного пола и плакатов болельщиков с надписью «Вперед, Пираты!». От парализующих мозг занятий, которые заставляют меня чувствовать себя только глупее. Мне просто нужно перетерпеть, пока я не смогу выбраться отсюда, как и моя мама. Если бы я только знала, в каком направлении мне двигаться. Если бы я только могла быть уверена, что никогда не вернусь.

Я открываю тяжелую дверь и слышу звук смыва в одной из кабинок. Я выдавливаю мыло на ладони и начинаю тереть руки под теплой водой, стирая большими пальцами сердечки и звезды.

Открывается дверь кабинки. Я смотрю через плечо и вижу, как Кира Дэниелс подходит к раковине. Мы были друзьями в четвертом и пятом классах, еще до того странного времени, когда черные и белые дети и дети, которые говорили друг с другом на испанском, начали сидеть за разными столами в столовой. Мы менялись книгами «Дневник Слабака», а однажды даже пытались написать свою собственную. Я придумывала историю, а Кира рисовала иллюстрации. Теперь она сидит за столом с другими чернокожими девочками, а я сижу за столом со своими друзьями. Иногда мы киваем друг другу в коридоре.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — отвечаю я.

И тогда я вижу их. Звезды и сердечки. Жирные яркие сердца и звезды, нарисованные маркером на ее запястьях. Я вижу, что она даже нарисовала маленькие планеты. Кира всегда была хорошим художником.

Они словно говорят: «Посмотри на меня». А мои просто шепчут: «Я здесь». Но она все равно их замечает.

— Ты читала ту брошюру? — спрашивает она.

Зин — не брошюра! Ну да ладно.

— Читала, — отвечаю я. Выключаю воду и тянусь к бумажному полотенцу, чтобы вытереть руки.

— Кто это сделал? — спрашивает она, поднимая бровь. Она аккуратно моет руки, пытаясь не размазать рисунки.

— Без понятия. — Я наклоняюсь, будто бы почесать колено, и надеюсь, что так она не увидит ложь на моем лице. Я чувствую, как мои щеки краснеют.

— Мне она понравилась, — говорит Кира. — Там были написаны правильные вещи. Все здесь тупо. Хотя мой парень — футболист, но все равно. Все тупо. — Кира говорит чуть тише: — Ты знала, что они ходят есть в «Джордано» бесплатно каждую субботу? И выбирают там, что хотят?

«Джордано» — самый вкусный ресторан во всем Ист Рокпорте, и это мое любимое место, где я заказываю пиццу, если мама говорит, что у нас есть лишние деньги в бюджете.

— Футболисты? — спрашиваю я, мой голос такой же тихий, как и у Киры. — Кто-то же наверняка платит за них. Счет должен обходиться в несколько сотен долларов каждую неделю.

— Не знаю, кто за них платит, — отвечает Кира. — Но я готова побиться об заклад, что это папочка Митчелла. Я точно знаю, что женская футбольная команда не видела новой формы со времен, когда моя мама ходила в эту школу. И я не преувеличиваю.

— Черт.

— Именно так, — говорит мне Кира. Она аккуратно вытирает руки, и мы просто стоим. Немного неуютно. Возможно, мы так много не разговаривали с пятого класса.

— Интересно, что «Мокси» сделают дальше, — говорю я ей. Не знаю, зачем я это брякнула. Может, в поисках идеи, а может, пытаясь сбить Киру со следа. Не то чтобы у нее была причина меня подозревать.

— Ты думаешь, что это сделала не одна девочка? — спрашивает Кира.

— Думаю да, — отвечаю я. Вот еще одна хлебная крошка, ведущая ее в ложном направлении. Просто на всякий случай. — Мне показалось, что это написали несколько девочек.

— В любом случае они должны сделать следующий шаг, — продолжает Кира, поднимая руку. — Им нужно бросить вызов прямо в лицо Уилсона. Сказать: «Да пошел ты».

Голос Киры становится все увереннее. На одну секунду мне кажется, что это она сделала «Мокси», а не я. Ей больше подходит роль лидера. Это я только что пыталась смыть сердца и звезды, как только у меня появился шанс. Бьюсь об заклад, если бы я рассказала Кире правду о «Мокси», она бы могла взять шефство и сделать все лучше, чем я.

Но «Бунтарррки» старались, чтобы у них не было лидера. Они хотели, чтобы у всех были равные права. Это еще одна причина, почему мне надо держать все в тайне.

— В любом случае, — продолжает Кира, — это была интересная идея. — Она идет к двери и толкает ее. — Рада была поговорить с тобой, Вив.

— Ага, и я, — отвечаю я.

Было здорово увидеть, что хотя бы одна девчонка поддержала «Мокси». Так я чувствую себя менее одинокой и странной. Жаль, что я не спросила Киру, разрисовал ли руки кто-то еще.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на себя в зеркало.

— Просто возвращайся в класс, — говорю я себе. И повторяю это снова и снова, пока не дохожу до двери. Мои руки все еще покрыты сердечками и звездами.

Может быть, встреча с Кирой была знаком, потому что после урока я вижу несколько старшеклассниц с разрисованными руками. Они участвуют во всех театральных постановках и обычно сидят в сторонке на собраниях болельщиков. И еще двух девушек помладше, чьи шкафчики находятся рядом с классом, где проходит мой второй урок. Еще несколько сердец и звезд я замечаю на девушках тут и там: на лестнице, в углу коридора, во дворе. Некоторых я знаю по имени или просто внешне. Мы встречаемся глазами и киваем, застенчиво улыбаясь, словно у нас есть общая тайна.

То же самое происходит, когда я иду на урок английского и вижу Люси Эрнандез, сидящую в первом ряду со звездами и сердечками, нарисованными синим маркером аккуратными завитушками на тыльной стороне ее ладоней, вдоль пальцев и вокруг запястья.

— Привет, — здороваюсь я с ней, идя между партами, пока остальные ученики заходят в класс. — Мне нравятся твои рисунки.

Люси бросает взгляд из-под темной челки, и улыбка расползается по ее лицу. Я гадаю, первая ли я сегодня с ней заговорила. Может, и так.

— Спасибо, — отвечает Люси, — а мне нравятся твои.

— Твои очень красивые, — говорю я.

Улыбка Люси становится шире.

Я улыбаюсь в ответ и снова чувствую неловкость от того, что не знаю, что сказать.

Когда Митчелл Уилсон и его команда шумно заходят в класс, скорее всего репетируя шутку «Сделай мне сэндвич», ко мне возвращается то чувство, которое я ощутила, когда сделала первый зин. Мне хочется сжать кулаки так, чтобы ногти впились в кожу, и закричать.

Конечно, я этого не делаю. Я делаю глубокий вдох, заправляю волосы за уши и достаю тетрадь по английскому и шариковую ручку.

— Итак, класс, — начинает мистер Дэвис, как только раздается звонок, — давайте вернемся к теме Просвещения, которую я диктовал вам вчера.

Когда мой мозг начинает отключаться, дверь класса открывается, и заходит Сет Акоста.

Он направляется к своей парте, держа в одной руке папку и книги.

Он одет в черные джинсы.

На нем черная футболка.

Черные кеды Vans.

А на его руках черными чернилами аккуратно нарисованы маленькие сердечки и крохотные звездочки.

Когда он садится за парту, у меня внутри взрывается такой фейерверк, что я перестаю слышать то, что говорит мистер Дэвис.

Клодия зарабатывает медаль лучшего друга и миллион бесплатных капкейков за ее терпение во время предобеденного собрания болельщиков, когда мы забираемся на верхние ряды трибуны и я начинаю шепотом рассказывать о руках Сета Акосты.

— Почему ты разговариваешь шепотом? — кричит Клодия. — Здесь громко как в аду, и его нет поблизости. — Музыканты школы снова разогреваются и играют одни и те же бодрые мелодии. Клодия права — Сета не видно в спортивном зале. — Никто не услышит, как ты сходишь с ума по Мистеру Волшебные Ручки, — продолжает Клодия. Ее брови взлетают. — Ладно, теперь я понимаю, чем он тебе так нравится. Волшебные Ручки. — Она смеется своей же шутке.

Я краснею:

— Боже мой, Клодия.

— Ой, то есть между вами не это? — она недоверчиво спрашивает. — То есть это совершенно не связано с сексом? Тебе он нравится своим интеллектом?

— Хватит, — выдавливаю я из себя и прячу голову между коленями, чтобы она прекратила.

Правда в том, что сердечки и звезды Сета сделали его в сотню раз сексуальнее в моих глазах. На протяжении всего урока, пока мистер Дэвис монотонно что-то рассказывал, я наблюдала за тем, как руки Сета делали аккуратные записи, как он периодически останавливался, чтобы почесать затылок или постучать тихонько по парте. Я съеживалась каждый раз, когда Митчелл или один из его дружков открывали рот, опасаясь, что Сет мог стать объектом шуток. Но ничего такого не случилось. Сет делает все, чтобы соответствовать правилам Ист Рокпорта. Он редко разговаривает и постоянно занят делом, хотя и не выглядит как большинство других учеников. Уверена, я единственная слежу за каждым его движением.

— Привет, могу я сесть здесь?

Я поднимаю взгляд и вижу Люси Эрнандез, стоящую в метре от нас. Теперь, когда она стоит прямо перед нами, я вижу, что Люси — крупная. Она выше меня, у нее широкие бедра, большие глаза и полные губы. Даже ее черные волосы спадают по плечам, как кудрявые цунами. Сначала мне хочется, чтобы она ушла, потому что я планировала поговорить с Клодией о Сете. Потом я чувствую себя дерьмом из-за этой мысли.

— Конечно, можешь присесть, — говорю я. Мы с Клодией сидим на самой галерке, здесь полно места. Сара, Кейтлин и другие девушки обычно сидят на несколько рядов ниже.

— Спасибо, — говорит Люси, садясь рядом со мной, так что я оказываюсь посередине.

— Привет, я Клодия, — подруга кричит через меня, — а ты Люси?

Люси кивает и улыбается, подтягивая колени к подбородку.

— Ты тоже следуешь той брошюре, как Вив, а? — спрашивает Клодия, показывая на руки Люси.

В центре зала чирлидеры Ист Рокпорт Хай занимаются своим обычным делом под предводительством Эммы Джонсон. Танцевальная музыка звучит из динамиков, пока Эмма и другие девочки танцуют и ритмично двигаются. Их движения такие точные, такие идеальные. У чирлидеров легендарные трехчасовые ежедневные тренировки все лето, и это заметно.

— Ты имеешь в виду «Мокси»? — спрашивает Люси, поднимая руки. — Да, я подумала, это круто. Напомнило мне клуб, в котором я участвовала в старой школе в Хьюстоне.

— Ты оттуда переехала? — спрашиваю я.

Люси кивает и поясняет, что ее отец потерял работу, и они с родителями и маленьким братом переехали к бабушке в Ист Рокпорт. Ее папа недавно нашел работу начальника технического обслуживания дома престарелых «Осенние листья», поэтому теперь они будут жить здесь.

— В моей старой школе я была вице-президентом клуба «ДУВС», — рассказывает нам Люси. — «Девушки уважают и вдохновляют себя». Вроде феминистского клуба.

— И люди действительно приходили на собрания? — спрашиваю я. Пытаюсь представить такой клуб в Ист Рокпорте, и мой мозг затуманивается в растерянности.

— Да, конечно, — говорит Люси. — У нас даже были парни. Мы собирали деньги на местные убежища для женщин и говорили о том, что нас беспокоило. Я надеялась, что подобный клуб будет и здесь. Чтобы я могла общаться с другими феминистками. — То, как она легко произносит слово «феминистка», взрывает мой мозг. Клодия кивает и вежливо улыбается, но видно, что и она удивлена.

Я слышала слово «феминистка» от мамы, когда она говорила со старыми друзьями по телефону. «Честно, Джейн, как феминистку меня этот фильм взбесил». Очевидно, что «Бунтарррки» связаны с феминизмом, но до этого момента я думала о них как о крутых девушках, которые не терпели всякие мерзости.

— Не думаю, что у нас когда-либо был такой клуб, — говорит Клодия. — Ой, ошибочка. Я точно знаю, что у нас никогда не было такого клуба.

Люси кивает с тоской. Потом поворачивается ко мне и спрашивает:

— Ты видела парня на уроке английского, у которого руки были разрисованы? — Я чувствую, как мои щеки слегка вспыхивают, но Клодия держит рот на замке. Я знаю, она не скажет ни слова о моей влюбленности перед Люси.

— Да, — говорю я. — Думаю, он тоже новенький. Как ты. Мне показалось, это круто.

— Так и было, — говорит Люси, — но я удивлена, что его не побили.

— Может, никто из парней не заметил, — отвечаю я. — Они слишком заняты мыслями об этом. — Я киваю на директора Уилсона, который произносит очередную проповедь о том, как надо поддерживать наших мальчиков и бла-бла-бла.

Футболисты расхаживают в своих командных футболках, а ученики в первых рядах орут так громко, что у меня болят уши. Я оглядываюсь на задние ряды. Какая-то девушка, которую я не знаю, сидит в одиночестве и спит. Несколько тощих прыщавых мальчиков собрались группкой и тупо смотрят на центр зала.

— А вы вообще ходите на эти матчи? — спрашивает Люси.

— Обычно да. — Клодия пожимает плечами. — Хотя в прошлый раз Вив меня бросила.

— Мне было нехорошо, — напоминаю я ей, а потом обращаюсь к Люси: — В нашем городе практически нечего делать. Вот мы и ходим на игры.

Люси хмурится, размышляя, как мне кажется, о единственном кинотеатре в городе, единственном круглосуточном ресторане быстрого питания «Соник Драйв Ин» и одном клубе. Ничто из этого не весело посещать в одиночку.

— Эй, почему бы тебе не пойти с нами на игру сегодня вечером? — вырывается у меня, и я искоса смотрю на Клодию, надеясь, что она не против. Но Клодия просто улыбается и говорит:

— Да, тебе надо прийти. Это домашняя игра. Нам даже не придется никуда ехать.

Люси грызет ноготь на большом пальце, ее глаза все еще устремлены в центр зала. Мое сердце стучит чаще, пока она не поворачивается и не говорит:

— Хорошо, почему бы и нет. Я приду.

Потом она смотрит на Митчелла Уилсона и Джейсона Гарзу, которые бьют себя по груди, заводя толпу, орущую все громче и громче. Глаза Люси расширяются:

— Боже, честно, они похожи на римских гладиаторов, — говорит она, окидывая взглядом зал, словно говоря «Что за фигня?». — Словно сейчас будут драться с тиграми и львами.

— Да, так и есть, — отвечаю я, улыбаясь. Идеальное описание.

Если мама не работает, она тоже ходит на матч вместе с бабушкой и дедушкой. Интересно, каково ей сидеть на тех же трибунах и смотреть матч, если в юности она забивала на это и ехала в Хьюстон на какую-нибудь панк-рок-вечеринку. Но она постоянно говорит, что теперь, когда она стала старше, ей нравится просто сидеть и смотреть шоу.

— Это демонстрация накачанной тестостероном маскулинности, — однажды сказала она мне. — А на Нетфликсе в пятницу вечером можно посмотреть кучу всего гораздо более интересного.

В пятницу днем я стою в бюстгальтере и джинсах и копаюсь в ящике, пытаясь найти, что бы надеть на игру, когда мама заглядывает в спальню. Я замечаю, что ее щеки нарумянены, а помада кажется свежее.

— Эй, ты идешь сегодня вечером с Клодией? — спрашивает она.

— Да, она подвезет меня.

— Хорошо, — говорит мама, кивая. Потом как-то неуверенно заходит в комнату. Что-то новенькое. — Послушай, Вивиан, я не поеду сегодня на игру с бабушкой и дедушкой, — начинает она, и я замечаю, что ее улыбка какая-то натянутая.

— Они не пойдут? — спрашиваю я.

— Нет, просто… — Она делает паузу, пока я натягиваю футболку через голову. Во время такого разговора не следует стоять в одном лифчике и джинсах.

— Мам, что такое?

— Помнишь Джона? — начинает она, ее беспечный голос звучит натянуто. Я чувствую, как уголки моего рта опускаются.

— Тот парень, который голосовал за республиканца? — спрашиваю я и пытаюсь приподнять бровь. Знаю-знаю, я настоящая заноза в заднице.

Моя мама слегка закатывает глаза. По крайней мере, так она выглядит естественнее.

— Да, Виви, тот парень.

— Да, я помню его.

— Ну, знаешь, мы вместе работаем в клинике, и оказывается, что он один из врачей футбольной команды. Он сидит на трибуне во время матча на случай происшествий.

Вау, он голосует за республиканцев и приглядывает за неандертальцами-сексистами. Крутой парень.

— Ладно, и?

— Он пригласил меня выпить с ним после игры. Может быть, в «Уютном уголке».

«Уютный уголок» — один из баров Ист Рокпорта, в которые мама ходит в очень редких случаях. Обычно она ходит с другими медсестрами. Говорит, ей нравится, что на музыкальном автомате написано Runaways.

— Ладно, — снова говорю я, потому что не знаю, что еще сказать. Интересно, нравятся ли республиканцу Джону Runaways. Очень сомневаюсь.

— Я просто хотела, чтобы ты знала, что я могу приехать домой поздно, но не слишком, — говорит она. На ее лице снова фальшивая улыбка, а в голосе — слабая надежда.

— Так он ведет тебя на игру?

— Да, он заберет меня. Тебе не нужно выходить из комнаты. Я сама выйду к нему, когда он подъедет.

— Машина с наклейкой «Делоуб» на бампере?

— Да, Вивви, — глубокий вздох.

— Ладно, — говорю. — Ну… хорошо провести время.

Мама задерживается на несколько мгновений, и я знаю, что она раздумывает, нужно ли попытаться поговорить об этом. Но потом просто притягивает меня к себе, обнимает и целует в висок. Она пахнет духами с запахом ванили, и внезапно мне становится так стыдно.

— Мам, — говорю, когда она выходит из моей комнаты.

— Да?

— Хорошо провести время.

Наконец-то ее глаза загораются по-настоящему.

В действительности игра была неплоха. Клодия забирает меня, потом мы едем за Люси. Она ждет нас на пороге маленького бело-зеленого бунгало и подбегает к машине в джинсах и белой футболке с красными полосами на рукавах и воротнике. На ее руке болтается дюжина красных пластиковых браслетов. Я все еще вижу сердечки и звездочки, кажется, она их даже чуть подкрасила.

— Привет, — говорит Люси. — Спасибо, что приехали за мной.

Она залезает на заднее сиденье и сразу же устраивается посередине, чтобы выглядывать между передними сидениями.

— Я в первый раз куда-то выбираюсь с тех пор, как переехала сюда. — Кажется, она нервничает.

— Ерунда, — говорит Клодия. Рядом с Люси легко находиться. Когда мы встречаемся с Сарой, Кейтлин, Мэг и другими девушками, Люси легко общается с ними. Она легко вживается в роль забавной новенькой, непринужденно комментирующей традиции футбольных матчей Ист Рокпорт Хай.

— Подожди, сколько денег они потратили на большой экран? А разве наши учебники по математике еще не с 1970-х годов?

— А когда Митчелла Уилсона будут вывозить на золотой карете, запряженной белыми лошадьми?

— Если «Пираты» проиграют, мы все выпьем «Кул Эйд»[16], ладно?

Мы с девочками рассказываем Люси все городские сплетни, показываем ей бывших футболистов «Пиратов» на трибуне, которые могли стать большими звездами Национальной футбольной лиги, если бы не получили травму или их не выкинули из колледжа за вождение в нетрезвом виде. Теперь это старики с пивными животами в оранжевых футболках болельщиков Ист Рокпорт Хай. Они следят за каждым движением на поле безразличным взглядом. Когда мы пробираемся через толпу к «Бустер Бут» за попкорном, я сталкиваюсь с бабулей и дедулей. Люси мило улыбается и здоровается, смотрит им в глаза и пожимает руки. Уверена, позже бабуля опишет ее как «та миленькая испанская девочка, которая была так очаровательна».

Я вижу маму на первом ряду за скамейкой команды. Она следит за игрой, но не хлопает и не кричит. Она не видит меня. Я специально не рассматриваю мужчин, сидящих рядом. Не хочу заметить Джона.

«Пираты» выигрывают, так что нам не приходится себя убивать. Хотя с Люси было весело, как только мы с Клодией подвозим ее домой и прощаемся, я рада, что мы остались одни. Я и моя лучшая подруга.

— Хочешь переночевать у меня? — спрашиваю я Клодию. Я не горю желанием возвращаться в пустой дом, где буду представлять маму с республиканцем Джоном в «Уютном уголке».

— Конечно, почему бы и нет, — отвечает Клодия. Она не взяла ничего из вещей, но это неважно, потому что мы ночуем друг у друга так часто, что у нас всегда есть запасная зубная щетка и пижама.

Мы переодеваемся и заваливаемся в кровать поедать брецели[17], обмакивая их в арахисовое масло и обсуждая, насколько Джон не подходит моей маме. Наклейки на потолке немного сияют, пока комната не погружается в темноту.

— Мне нравится Люси, — говорю я, уставившись на гаснущие звезды.

— Ага, — соглашается Клодия, зевая. — Она классная.

— Мне кажется, матч стал для нее культурным шоком.

Клодия перекатывается ко мне ближе.

— Да, ей не промывали мозги с рождения. — Мы обе смеемся.

В темноте я не вижу, не стерлись ли еще рисунки на моих руках. Кажется, прошло так много времени с тех пор, как я пыталась смыть их в школьном туалете.

— Знаешь, — говорю я, — мне кажется, круто, что она называет себя феминисткой.

Клодия отвечает не сразу. Секунду я думаю, что она уже заснула.

— Да, — говорит она, и я чувствую, что она пытается аккуратно подбирать слова.

— Ты так не считаешь?

— Я думаю, не стоит вешать ярлыки, — говорит Клодия. — Слово «феминистка» пугает и кажется странным многим людям. Они думают, что ты ненавидишь мужчин. Я бы просто сказала, что я за равенство.

— Но разве феминизм не про это? — говорю я. — Равенство? Это же не значит, что нельзя встречаться с парнями.

Терпеть не могу спорить. Особенно с Клодией. Вот почему у нас не было ни одной ссоры за все годы нашей дружбы.

— Нет, нет, я понимаю, — говорит Клодия, и я чувствую, что она хочет поскорее закончить этот разговор. — Ты можешь называть это гуманизмом, равенством или человеколюбием. — Она снова зевает. — Я просто считаю, что к парням и девушкам должны относиться одинаково.

— Я тоже, — говорю я.

— Ну вот и славно, — говорит Клодия.

— Ага, — отвечаю я, хотя не совсем уверена, что это так.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я слышу спокойное дыхание моей лучшей подруги. У меня же сна нет ни в одном глазу, хоть я и думала, что устала. Я прокручиваю сегодняшний день и думаю о сердечках и звездах на руках Люси. Киры. Сета.

Слушая дыхание Клодии, я понимаю, что чего-то жду. Только чего? Может быть, звон ключей мамы, открывающей входную дверь. Или, может, когда начнется что-то действительно важное.

Начинается октябрь, и Люси Эрнандез садится обедать вместе со мной, Клодией и другими девочками. Иногда она приходит в столовую первая. Тогда она похлопывает по незанятому стулу рядом с собой и говорит:

— Вив, садись здесь!

Один раз я замечаю, как Клодия закатывает на это глаза, но делает это почти незаметно. Искренняя энергичная Люси легко входит в нашу компанию. А я стараюсь сидеть рядом с Клодией не реже, чем с Люси.

Как Люси присоединилась к нашим обедам, так и республиканец Джон присоединился к жизни мамы, нравится мне это или нет. Однажды вечером, спустя несколько недель после того, как она поехала с ним на игру «Пиратов», у них появляются планы на ужин, и мама предупреждает меня, что он придет официально со мной познакомиться. «Он милый, Вивви, я думаю, он тебе понравится!» Мама в своей комнате прихорашивается, когда звенит дверной звонок, поэтому открывать приходится мне. Он одет в какую-то дурацкую рубашку, застегнутую на все пуговицы, и брюки цвета хаки. По крайней мере, его растрепанная рыжая борода приведена в порядок.

— Привет, Вив, — говорит он, улыбаясь слишком широко.

— Привет, — отвечаю я. Я тоже улыбаюсь в ответ из вежливости и веду его на кухню. Мама кричит из своей комнаты: «Секунду!». На кухне Джон изучает холодильник и посудомоечную машину, словно это самые интересные приборы, которые он когда-либо видел. Я облокачиваюсь на кухонный столик, на моем лице нейтральное выражение. Возможно, будет вежливо предложить ему стакан воды. Но я уже улыбнулась ему, так что, думаю, и так сойдет.

— Ну как школа, Вив? — спрашивает Джон, наконец нарушая неуютную тишину.

— О, — говорю я, натягивая еще одну улыбку, — знаете, как обычно.

— Да, — говорит он, скрещивает руки на груди и сразу же опускает их. — Могу представить.

Что Джон может знать о моей школе? Он вырос в Клейтоне, а не в Ист Рокпорте, но если он из тех врачей, которые мечтают работать с футбольными командами, бьюсь об заклад, его жизнь в старшей школе совсем не была похожа на мою. Скорее всего, он был президентом «Юных консерваторов» или сидел за столом спортсменов.

И тут заходит моя мама. На ней красивое зеленое платье и сандалии. Это не обычный ужин.

— Привет! — говорит она, ее глаза сияют. Джон улыбается ей в ответ, а мне жаль, что я не могу исчезнуть.

— Привет! — говорит он. Потом вытаскивает книжку в мягкой обложке из кармана брюк. — Пока не забыл, вот роман Фолкнера, о котором я тебе рассказывал. Если ты правда хотела почитать его. — Думаю, он хочет поразить ее своим интеллектом, но мама просто благодарит его тем самым звонким голосом.

— Посмотрим, сможет ли это изменить мое мнение о его книгах.

— Обещаю, тебе понравится, — говорит Джон. Почему он пытается заставить маму полюбить автора, когда она уже сказала ему, что тот ей не нравится?

После нескольких «пока» и быстрых поцелуев в щеку от мамы я закрываю за ними дверь, отправляюсь в свою норку и устраиваюсь на диване. Когда дом пустой, кажется, что мама на работе. Но это не так, поэтому я чувствую себя еще более одинокой, чем обычно. Я смотрю телевизор, но когда натыкаюсь на сцены поцелуев, переключаю канал. Наконец, я сдаюсь и иду в постель. Позже ночью я слышу, как мама возвращается домой, и лишь глубже зарываюсь в одеяло, хотя все еще не сплю.

Свидание с Джоном все еще сидит у меня в голове в понедельник утром. Сердечки и звезды первого выпуска «Мокси» уже давно стерлись с рук девушек, которые их нарисовали. Здорово, что эти рисунки помогли мне познакомиться с Люси и поговорить с Кирой, как в старые добрые времена. Но в остальном ничего не изменилось. Митчелл и его дружки все еще отвратительны, футбольная команда заправляет всем (хотя их рекорд всего-то 3–2). Вчера, пока мама была на работе, я провела вечер за поисками идей в коробке «МОЯ ВПУСТУЮ ПОТРАЧЕННАЯ ЮНОСТЬ», но в этот раз все зины и флаеры в мои руках казались чем-то, чего я не могла коснуться.

Это артефакты другого времени, а я девушка сегодняшнего дня. Я в Ист Рокпорте, Техасе, и мне лучше принять это.

Я уныло бреду к главному зданию, когда слышу, как кто-то со мной здоровается. Мужским голосом. Я поднимаю взгляд и вижу его.

Он стоит в дверях школы, как какой-нибудь современный Джеймс Дин с телефоном в руке вместо сигареты.

Звездно-Сердечный Новый Мальчик Сет Акоста.

— Ох, — говорю я, слегка подпрыгнув. — Привет! — Все другие ученики, толпящиеся на главной аллее Ист Рокпорт Хай, растворяются в воздухе. Я не слышу и не вижу их.

Брови Сета поднимаются вверх:

— Извини, не хотел тебя испугать.

О, ты меня не испугал. Просто лишил дара речи. Подожди лет пять, и все должно пройти.

— Все нормально, — выдавливаю я.

— Это хорошо.

ТИШИНА. Неловкая тишина. Пожалуйста, боже, пусть у меня не появятся те безумные красные пятна на груди и шее, как случается всегда, когда я нервничаю. Я бросаю взгляд вниз, чтобы проверить.

Моя грудь выглядит словно урожай на клубничной ферме.

Черт.

— У нас же сейчас урок английского? — спрашивает Сет. Он переступает с ноги на ногу и как будто бы не замечает мои красные пятна. Может, он слишком классный, чтобы показать это.

— Да. Думаю, да, — говорю я, разыгрывая неуверенность.

— Ты не помнишь, какое было последнее домашнее задание? — Сет начинает рыться в своих папках и тетрадях и наконец достает тонкий зеленый дневник. Его действия настолько заурядны и обычны, что я немного расслабляюсь. Немного.

— Ух, он задал грамматические упражнения на страницах 250–251, материал по прилагательным, — вспоминаю я, прежде чем начинаю беспокоиться, делает ли меня способность запоминать домашнее задание полной чудачкой.

— Да, все верно, — говорит Сет, закрывая дневник и засовывая его обратно в рюкзак. Тогда я замечаю наклейку Runaways на углу одной из папок, выглядывающих из рюкзака.

— Тебе нравятся Runaways? — спрашиваю я. — Они такие крутые.

Брови Сета снова ползут вверх, он смотрит вниз и замечает наклейку.

— А, да. Мама приклеила ее. Они неплохи.

— Так твоей маме они нравятся? — допытываюсь я. Чувствую, как расцветает клубничное поле. Наверное, Сета очень впечатлит то, что мне нравится та же музыка, что и его маме.

— Да, — говорит Сет и слегка улыбается. — Она включала их, когда я был ребенком, еще в Остине. То есть постоянно.

Слушая Сета, я практически могу представить, как пересказываю этот разговор Клодии, отмечая, как гениально я поддерживаю беседу.

Например: моей маме тоже нравятся Runaways, и я часто слушала их в детстве. Или: почему ты переехал из Остина? Или: а какую еще музыку ты слушаешь? Или: эй, давай встречаться?

Ладно, последнее лишнее. Но все остальные варианты подошли бы.

Вместо этого я говорю:

— Классно. Ну, увидимся позже.

Классно

Ну

Увидимся

Позже.

И ухожу. Просто иду прочь, словно мне все равно. Не могу решить, я просто самая большая дура в мире или уровень моего волнения такой высокий, что я решила прекратить разговор до того, как я превращусь в одно огромное красное пятно.

Моя шея, грудь и даже мои щеки все еще горят, когда я захожу в школу. Так было всегда. На школьных дискотеках парни никогда не приглашали меня на танец, поэтому я пряталась в туалете во время медленных песен, тренируя довольное выражение лица, чтобы моя зависть или неискренность не была заметна, когда Клодия будет рассказывать, как она танцевала со Скоттом Шнабелем.

В этот самый момент Клодия подходит ко мне, и мы вместе идем на урок истории Америки.

— Послушай, ты никогда не поверишь, какую футболку я только что видела на Джейсоне Гарза, — говорит она. Я рада, что она не замечает мое волнение и нервное возбуждение после встречи с Сетом.

— Та футболка об открытых женских ножках?

— Нет, — говорит Клодия. — Эта еще хуже. На ней большая красная стрелочка, указывающая на его хозяйство, и надпись: «Попробовать алкотестер можно здесь».

Я кривлюсь:

— Боже, неужели?

— Да.

— Отвратительно.

— Именно.

Мы садимся в задних рядах. Когда раздается звонок, миссис Роббинс объявляет тест, и мы все хором стонем, словно актеры в плохом ситкоме о старшей школе.

— Если вы читали заданные главы, у вас нет причин волноваться, — говорит миссис Роббинс, отлично играя свою роль.

Она начинает раздавать тесты, когда дверь распахивается, являя нам мистера Шелли, одного из заместителей директора. В то время как законная — пусть и смехотворная — власть находится в руках мистера Уилсона, мистер Шелли — всего лишь жалкий заместитель. Но разгуливает он с очень важным видом и будто отыгрывается на кучке подростков.

— Проверяю дресс-код, миссис Роббинс, — гавкает мистер Шелли, пока его глаза пробегают по классу. Миссис Роббинс только вздыхает. — Дама на задней парте. — Все, даже сама миссис Роббинс, подпрыгивают. — Это вы Джана Сайкс? Встаньте, дорогая.

У Шелли поросячье личико и маленькие глазки-бусинки. Кажется, что он сразу родился заместителем директора пятидесяти с чем-то лет, с лысиной на макушке и красными угрями.

Конечно, мы все поворачиваемся и смотрим, как Джана Сайкс неуверенно встает, пожимая плечами.

— Джана, бретельки на твоей майке очень тонкие.

Джана смотрит вниз и моргает раз, потом два, уставившись на свой черный топ и мужские джинсы, низко висящие на ее худых бедрах. Похоже, с утра она вряд ли задумывается, что надеть.

— Эм… бретельки? — переспрашивает Джана.

Слышится тихое хихиканье.

— Джана, пойдемте со мной. Вас надо переодеть.

— У них сейчас будет контрольная, — говорит миссис Роббинс.

— Я верну ее через мгновение, — настаивает мистер Шелли, и Джана уже направляется вон из класса. Миссис Роббинс раздает тесты, которые явно распечатала из интернета этим же утром. Джана так и не возвращается.

У нас регулярно забирают девочек с первых и вторых уроков. Иногда мистер Шелли, иногда другие заместители или педагоги. На уроке математики Джесмин Стюарт и Келли Чен забирают из-за слишком обтягивающих штанов, хотя мне они такими не кажутся. На уроке химии Карли Сандерс говорят, что ее кофта неприемлема. Это просто кофта с глубоким круглым вырезом, но, может, тот факт, что грудь Карли далеко не самая маленькая в школе, играет здесь какую-то роль.

Я бросаю взгляд на мои собственные скучные джинсы и простую серую футболку. Каждый раз, когда девушку вызывал кто-нибудь из администрации, ей приходилась вставать, словно какой-нибудь кукле на выставке, в то время как ее тщательно осматривали. Когда Келли Чен пришлось встать на уроке математики, ее щеки так быстро порозовели, что я почувствовала, что краснею просто из сострадания. Я бы скорее умерла, чем позволила всему классу рассматривать меня и мою одежду.

На уроке английского две девочки на заднем ряду утопают в огромного размера спортивных костюмах. Ярко оранжевые с белым кофты доходят почти до колен, а воротник явно натирает шею. Судя по всему, в это должны переодеваться девушки, которые нарушают правила.

— Что, черт возьми, происходит? — спрашивает Люси, когда я сажусь рядом с ней.

— С чем?

— С этими Эстер Прин[18] вон там, — говорит она, кивая в сторону девочек. — Что за странные проверки дресс-кода?

— Кто знает, — отвечаю я, — руководство периодически будоражит.

— Это полный произвол, — говорит Люси, но я не успеваю ей ответить, потому что раздается звонок и в класс заходит Сет Акоста. Я наблюдаю, как он проходит к своему месту, и гадаю, вспомнит ли он о нашем утреннем разговоре. Но ничего не происходит. Митчелл Уилсон и его команда протискиваются в дверь несколько минут спустя и конечно же, мистер Дэвис ничего им не говорит.

Тихий приятный голос раздается из-за двери.

— Мистер Дэвис, извините, что прерываю, но меня перевели в этот класс.

Мальчики на задних рядах негромко улюлюкают, когда Эмма Джонсон подходит к мистеру Дэвису и отдает ему розовый листок. Она садится на место такая вся аккуратная и милая, каждое движение продумано и отточено. Она игнорирует улюлюканье Митчелла и его дружков до самой последней секунды, лишь перекидывает волосы через плечо и бросает на мальчиков один из тех взглядов Эммы Джонсон, которые парни получали еще с пятого класса. Взгляд, который кажется одновременно раздраженным и приглашающим. Всегда было интересно, как ей это удается.

Жизнь Эммы, как сказала бы бабуля, просто сказочная. Красивая, популярная, умная ученица, богаче многих, капитан чирлидеров и, кстати, достаточно милая, когда ты с ней заговариваешь, а я говорила с ней примерно пять раз за всю жизнь. Обычно такие девушки мерзкие и заносчивые, но Эмма не такая. Она ведет себя словно политик перед выборами, что недалеко от правды, ведь она вице-президент класса. Аккуратная, зрелая. У нее есть цели. Однажды в девятом классе на уроке «навыков жизнедеятельности» — на этом уроке мы должны были узнать, как вести счета, но в действительности просто смотрели объявления общественных служб об опасности метамфетамина — я заметила, как Эмма работает над своим резюме. В девятом классе!

Когда Эмма усаживается, я искоса бросаю взгляд на Сета, чтобы понять, заметил ли он ее. Ведь она просто прекрасна, как ни посмотри.

Но Сет смотрит на меня.

Я немного приподнимаю брови, потому что я поражена или даже в ужасе, а может, мне просто приятно, и тогда Сет опускает взгляд.

Боже, я идиотка.

Он не смотрит на меня до конца урока.

После звонка мы с Люси направляемся в столовую.

— Все это просто отвратительный сексизм, — говорит она, от злости шагая так быстро, что мне приходится идти быстрее, чтобы не отстать от нее, несмотря на мои длинные ноги.

Мы останавливаемся, только чтобы достать наш обед из шкафчиков. Потом Люси снова берется за свое.

— Это никуда не годится. Девочкам приходится вставать и позволять другим смотреть на них, терпеть это… это… общественное порицание. — Последнее слово она будто выплевывает.

— Знаю, это ужасно, — отвечаю я и машу Клодии, которая ждет нас у входа.

— Так было и раньше? — спрашивает Люси.

— Да, несколько раз в прошлом году. Каждый раз, когда администрация школы решает, что мы нарушаем дресс-код.

— Но этот придурок Джейсон как-его-там может носить оскорбительные футболки хоть каждый день, а?

Мне не нужно на это отвечать, потому что она сама знает ответ.

Клодия подходит к нам и тихо говорит:

— Слушайте, Сара очень расстроена.

— Почему? — спрашиваю я.

— Только что на уроке французского мистер Кляйн наехал на нее из-за майки.

— Но она же была на первом уроке с нами! — я растеряна. — Почему тогда никто ничего не сказал?

— Зачем вообще на нее наезжать? — громко говорит Люси.

Мы садимся рядом с Кейтлин и Мэг, пока Клодия объясняет, как было ужасно, когда мистер Кляйн заставил Сару встать перед всем классом.

— Он сказал ей, что ее майка неприемлема и ей стоило бы хорошенько подумать, прежде чем ее надевать, — говорит Клодия, — он просто набросился на нее.

— Потому что у нее огромная грудь, — сказала Мэг себе под нос, — как будто это можно контролировать.

Только тогда мы замечаем, что Сара направляется к нам, одетая в страшную как грех спортивную кофту Ист Рокпорт Хай, которая ей слишком велика. Оранжевая ткань вся покрыта пятнами от травы и грязи.

— Привет, — говорит Сара почти шепотом и садится.

Никто не знает, что сказать. Сара ставит бумажный пакет с обедом на стол, открывает его и достает упаковку шоколадного молока. Потом дрожащий вздох вырывается из ее рта, и глаза наполняются слезами.

— Простите, — говорит она. — Мне пришлось переодеться. Мистер Кляйн был очень груб. Он обвинил меня в том, что я ношу одежду, которая отвлекает мальчиков. — Слезы достигают уголков ее глаз и капают на лицо. Мэг, Кейтлин, Клодия и я начинаем хором говорить «Мне жаль», а Мэг протягивает руку, чтобы ободряюще сжать плечо Сары. Но Люси бьет ладонями по столу так громко, что мы подпрыгиваем.

— Это все бред собачий, — говорит она, и никто из нас не отвечает.

Мы просто смотрим на Люси, пока Сара вытирает глаза салфеткой.

— Я правда так считаю, — продолжает Люси. — Заставлять девушек следить за своим поведением и внешностью, потому что парни якобы не могут себя контролировать? Это, черт возьми, старый трюк. — Она откидывается на спинку стула, словно совсем измотана.

Другие девочки нервно уставились на нее, но я ловлю каждое слово. Короткая речь Люси звучит, словно это один из маминых зинов. Это будоражит.

— В моей старой школе в Хьюстоне никому никогда бы не сошел с рук весь этот бред, — продолжает Люси. — Девушки из моего клуба нашли бы способ бороться.

— Знаю, Люси, но это не Хьюстон, — отвечает Клодия, и за ее голосом что-то скрывается. Раздражение? Разочарование?

— Поверь мне, я знаю, что это не Хьюстон, — отвечает Люси. Она надувает щеки, а потом сердито выдыхает. Я напрягаюсь из-за того, что моя лучшая подруга и моя сестра по оружию недовольны друг другом.

— Слушайте, я просто хочу забыть об этом и спокойно пообедать, — говорит Сара, открывая молоко. — Могли бы мы, пожалуйста, сменить тему?

— Конечно, — отвечает Клодия и бросает на Люси предупреждающий взгляд.

Люси ничего не говорит. Она просто сидит, подперев подбородок руками, а глаза обегают столовую, каждый раз останавливаясь на девушках, одетых в ярко-оранжевые спортивные кофты. Они похожи на предупреждающие знаки на дороге. Сара и другие девочки начинают обсуждать контрольную по математике, будет ли диджей на осеннем фестивале лучше, чем диджей на танцах встречи выпускников и тому подобное. Люси так и не притронулась к еде. Я смотрю на свой обед. Я съела не больше, чем она.

— Ты не голодна? — спрашиваю ее.

— Нет, — говорит Люси. — Аппетит пропал. Увидимся позже.

Она с шумом отодвигает стул и направляется к выходу с опущенной головой. Я борюсь с желанием последовать за ней. Попросить ее рассказать больше о том, как бы девушки в Хьюстоне боролись с этими проверками дресс-кода. Но, кажется, Люси не в настроении с кем-либо говорить, даже со мной.

Проверки дресс-кода продолжаются всю неделю, и я ношу самые большие мешковатые кофты и джинсы, чтобы меня не вызвали. Каждый раз, когда кому-то приходится вставать перед всем классом для досмотра, я чувствую, как вжимаю голову в плечи. В среду утром, после того как мы произносим клятву верности флагу США и флагу Техаса, раздается резкий и гнусавый голос директора Уилсона. Он делает объявление.

— Возможно, вы заметили, что на этой неделе был сделан упор на дресс-код. Мы надеемся, что вы будете придерживаться правил и устава, записанных в памятке учащегося. — Я вижу, как несколько девушек рядом со мной смотрят друг на друга и закатывают глаза. Я смотрю на свои туфли и улыбаюсь. Директор Уилсон продолжает вещать: — Пожалуйста, помните, когда вы одеваетесь утром, что идете в учебное заведение. Мы ожидаем, что вы будете одеты как учащиеся. Дамы, я прошу вас особенно следить за тем, что вы надеваете, и помнить, что скромность — добродетель, которая никогда не выйдет из моды. А теперь мистер Кесслер о других важных вещах.

Скромность — добродетель, которая никогда не выйдет из моды! Вот гад! Я просто не могу сдержаться. Удостоверившись, что учитель не обращает внимания, я наклоняюсь к Мариселе Перез и Джулии Ривера и шепчу:

— Вы заметили, что он ничего не говорит парням, которые носят отвратительные футболки с надписями о сексе.

Марисела яростно кивает:

— Ага. — Ее голос достаточно громкий, чтобы услышали все.

— Дамы, — гудит учитель из-за стола, — пожалуйста, не отвлекайтесь.

Марисела ждет секунду, пока учитель снова не отворачивается.

— И вы заметили, — говорит она тише, — что дресс-код очень расплывчатый. Нет никакой конкретики, что именно мы должны носить.

— Вот почему они могут навязывать нам что хотят, — подключается Джулия.

Этот маленький разговор воодушевляет меня. Он держит меня на плаву, пока мистер Шелли не появляется в дверях класса и Мариселу не забирают из-за длины ее шортов.

Когда Марисела подходит к двери, она останавливается, оборачивается и смотрит на всех нас.

— Если я не вернусь, скажите моей маме, что я люблю ее. — Потом она протягивает руки вперед запястьями вверх, словно ждет, что мистер Шелли наденет на нее наручники.

Мы все покатываемся со смеху, кроме мистера Шелли.

— Хватит, мисс Перез, — говорит он ей и выгоняет в коридор.

Маленький бунт Мариселы зажигает во мне крохотный огонек. Тот самый, который помог мне сделать первый выпуск Мокси. Когда я захожу на урок английского, он превращается в настоящий костер, потому что руки Люси покрыты свежими звездами и сердечками, затейливо нарисованными зелеными чернилами.

— Привет, — говорю я, кивая на ее рисунки. — К чему это?

Люси проводит кончиком пальца по рисункам.

— Не знаю, — говорит она, — меня выбесили эти проверки дресс-кода, слезы Сары и это место в целом. Я подумала, это может стать знаком тому, кто создал «Мокси», что есть те, кто хочет что-то изменить. Не знаю, услышим ли мы о них снова, но это помогает мне чувствовать себя лучше. — В ее открытом взгляде читается уязвимость. — Думаешь, это глупо?

Я смотрю на руки Люси.

— Вовсе нет, — говорю я ей, — я отлично тебя понимаю.

Огонь внутри меня разгорается сильнее с каждой секундой. Я чувствую тепло внутри.

— Спасибо, Вив, — говорит Люси, и улыбка появляется на ее лице.

— Я думаю, это классно, — добавляю я.

Люси снова улыбается. Ее глаза расширяются от возбуждения:

— Эй, я тут подумала. Хочешь сегодня прийти на ужин ко мне? Мы бы могли немного потусить вместе.

Впервые Люси пригласила меня лично. Моя первая мысль была о том, что скажет Клодия. Но потом я вспоминаю, что мы с мамой сегодня ужинаем у бабушки с дедушкой.

— Я бы с удовольствием, но мы идем к бабушке и дедушке на ужин, — говорю я, наполовину радуясь, что не могу согласиться, наполовину жалея.

Плечи Люси опускаются:

— Ладно, я понимаю.

— Но я бы хотела как-нибудь прийти, — добавляю я. Может, Клодия даже и не узнает.

— Класс, — говорит Люси, и ее лицо светлеет.

— Класс, — соглашаюсь я.

Во время урока я посматриваю на руки Люси. Когда раздается звонок, я уже всю тетрадь изрисовала сердечками и звездами, а мой мозг кипит от идей.

Этим вечером мама заходит в мою комнату, пока я лежу на кровати и делаю домашнее задание.

— Эй, Вивви, — говорит она тихим голосом, — я хотела тебя предупредить, что собираюсь сегодня встретиться с Джоном в «Уютном уголке» после ужина с бабушкой и дедушкой. Ничего?

— В будний день? — спрашиваю я, отодвигая учебник по математике в сторону.

Мама заправляет длинные темные пряди волос за уши и застенчиво мне улыбается.

— Ну, в эти выходные наши смены не совпали, поэтому мы не сможем куда-нибудь пойти. Подумали, что было бы неплохо встретиться сегодня вечером.

— Он тебе действительно так нравится? — спрашиваю я. — Раз ты встречаешься с ним на неделе.

Лицо мамы немного темнеет. Похоже, мои слова прозвучали как обвинение.

Я это специально?

Мама смотрит на меня, словно пытается решить математическую задачу. Знаю, я должна убедить ее, что я не против, но я не могу. Я просто не понимаю, что она в нем нашла.

Наконец она пожимает плечами и говорит:

— Он мне нравится, Вив. Он очень хороший человек. К тому же трудолюбивый. В его семье было десять детей, и родители ему вообще не помогали. Он сам поступил в колледж, а потом в медицинский университет. — Ее голос сухой, даже раздраженный.

— Я никогда не говорила, что он плохой или нетрудолюбивый, — отвечаю я, перекатываясь на спину и разговаривая с потолком. — Я рада, что он тебе нравится. — Небольшой камешек появляется в моем животе.

Тишина.

Наконец мама говорит:

— Мы можем поговорить об этом, когда я вернусь вечером, если хочешь.

— Как скажешь. Хотя в действительности нам не о чем говорить. — Я всей душой желаю, чтобы этого разговора никогда не было. — Все нормально.

Мама вздыхает. Я смотрю на звезды над головой, тусклые и пластиковые при ярком свете.

— Пора выдвигаться, если хотим быть вовремя.

— Ага, пора. — Я соскальзываю с кровати и иду к входной двери, как будто все нормально. Но все наоборот, и я не знаю, как это исправить.

Бабуля спрашивает маму, надолго ли мы останемся, а мама отвечает, что не очень, потому что она встречается с Джоном. Бабушка с дедушкой не кажутся удивленными, значит, мама уже рассказала им о существовании Джона.

— Надеюсь, мы познакомимся с этим молодым человеком когда-нибудь, — говорит бабуля, аккуратно ставя посередине стола мясной рулет Stouffer’s. Она снимает прихватки с петухами, и мы молчим минуту, пока дедушка произносит молитву.

— О, определенно, — говорит мама, передавая тарелку бабуле. — И, мам, нам обоим уже по сорок. Я бы не сказала, что мы молодые.

— Пока твои колени не хрустят, как попкорн, когда ты встаешь, ты все еще молодая, — говорит ей дедушка, а мама бросает на меня понимающий взгляд и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Некоторые вещи — например, замечание от дедушки — настолько привычны, что невозможно бороться. Напряжение между нами немного спадает.

— Так как там школа, Вивви? — спрашивает бабуля, накладывая мне в тарелку рулет.

Я хмурюсь:

— Они сходят с ума из-за дресс-кода. Но терроризируют только девочек.

Мама откусывает рулет и выглядит растерянной:

— Что ты имеешь в виду?

— Забирают девочек с урока, потому что их штаны слишком обтягивающие или кофты слишком открытые. Переодевают их в уродливые спортивные кофты и заставляют так ходить остаток дня в наказание. — В ушах у меня звучат слова Люси, сказанные на обеде в понедельник. — Это смешно. Почему девочки должны нести ответственность за то, что мальчики думают и делают? Как будто мальчики не могут контролировать себя?

Дедушка и бабушка смотрят на меня настороженно. Думаю, они не привыкли видеть их ответственную Вив такой возмущенной.

Мама хмурит лоб:

— Думаю, ты совершенно права, Вивви. Это звучит смехотворно. Прямо как классическая школа Ист Рокпорт Хай.

По мне пробегает дрожь.

— Так и есть, — бормочу я. Разговор о Джоне еще сильнее отходит на задний план.

— Ну, — говорит дедушка, вытирая уголки рта салфеткой, — как единственный человек здесь, который когда-то был мальчиком-подростком, могу сказать вам, что на уме у них только одно.

Бабуля в шутку хлопает дедушку по плечу салфеткой, но мама громко вздыхает и в знак протеста бросает салфетку на стол.

— Пап, это смешно, — начинает она, — это только поддерживает идею о том, что девочки должны следить за тем, как выглядят, и за своим поведением, а у мальчиков есть право вести себя как животные. Ты не думаешь, что это несправедливо? Не думаешь, что это вводит в заблуждение парней? Все это просто противно. — Фыркнув, она заканчивает свою короткую речь.

Мне кажется, я мельком увидела ту девушку с полароидного снимка. Девушку с цветными волосами и словами «бунт, а не диета», написанными на руке. Она все еще существует, я знаю. Даже если я не могу этого понять, она может встречаться будним вечером с республиканцем Джоном.

— Ох, Лиза, не начинай, — говорит бабуля, ее руки порхают над столом. — Твой папа просто пытался пошутить.

Мама делает глубокий вдох. Я уже давно не видела, чтобы она так злилась на бабушку с дедушкой. Какое-то время стоит тишина. Я жду, что ответит мама.

— Хорошо, давайте оставим этот разговор и просто поедим, — говорит мама, кладя салфетку обратно на колени. Она бросает на меня нежный взгляд, полный сочувствия. — Просто продолжай получать хорошие оценки и не ввязываться в неприятности. Дай мне время собрать побольше денег на колледж, и я вытащу тебя отсюда, Вивви, я обещаю.

— Ты говоришь об Ист Рокпорте так, будто это какое-то ужасное место, — говорит бабуля, раздражаясь. — Ее семья здесь, в конце-то концов.

— Увидишь, как будешь скучать по ней, когда она уедет, — говорит ей дедушка. — Когда ты отправилась на Западное побережье, ты разбила наше сердце. — Так дедушка предлагает мир.

— У нас нет денег, чтобы отправить ее так далеко, — говорит мама. — Тем более Вив не сбежит с музыкальной группой и не станет прожигать жизнь. Она просто поедет в колледж.

— Эй, — говорю я, опуская вилку и хмурясь, — кто сказал, что я не буду прожигать жизнь?

Все за столом смеются, даже моя мама.

— Ты, Вивви? — спрашивает она, словно я сказала, что смогу переплыть Ла-Манш. — Ты — прожигать жизнь? Вряд ли. И за это я благодарна.

Я закатываю глаза и беру побольше рулета. Когда бабуля спрашивает меня, как дела у Клодии, я улыбаюсь. В душе у меня есть место, о котором никто не знает. Которое я сама недавно открыла. Я думаю о выходке Мариселы, о подавленном выражении лица Сары. Я думаю обо всех девочках Ист Рокпорта, живущих под жутким надзором администрации школы, которая слишком усердно пытается найти то, чего нет.

Позже этим вечером, после того как мама наносит ванильный экстракт за уши, целует меня на прощание и отправляется на свидание с Джоном, я включаю Bikini Kill так громко, что Джоан Джетт прячется в шкафу в коридоре. Мое сердце быстро бьется, щеки горят, я быстро собираю все необходимое: резиновый клей, черные маркеры и чистые листы белой бумаги.

Усаживаюсь на середину кровати и начинаю творить, периодически напоминая себе дышать.

Может, мама и права. Может, когда-нибудь я покину Ист Рокпорт.

Но сначала мне нужно его поджечь.

Фрэнк из «Копирки» смотрит на мою работу, когда я кладу новый зин на стойку. Я посматриваю на улицу, где припарковала велосипед. В Ист Рокпорт никогда не знаешь, с кем столкнешься.

— Эй, Мокси, — говорит он, проглядывая уже готовые копии. — Разве не ты была здесь где-то месяц назад?

— Может быть, — говорю я и сама удивляюсь своей дерзости. Фрэнк улыбается.

— Ладно, тогда я ничего не видел, — отвечает он, отдавая мне сдачу, прежде чем положить «Мокси № 2» в бумажный пакет. — Но если увидишь ту девушку, которая сделала первый выпуск, скажи, что этот даже лучше.

— Правда? — спрашиваю я, не сдержавшись. Я краснею, хватаю пакет, кладу деньги в карман и пытаюсь исправиться: — Ладно, увижу — скажу.

По дороге домой я придумываю оправдания, почему я возвращаюсь так поздно, если мама уже вернулась со свидания. Как всегда, мне везет: у дома я вижу машину Джона с его тупой наклейкой «Делоуб». Двигатель работает.

В свете фонарей я могу рассмотреть маму и Джона на переднем сиденье. Целующихся.

О боже. Отвратительно.

Я объезжаю вокруг дома, бросаю велосипед у черного входа и спешу внутрь, молясь, чтобы мама не заметила меня. Пару минут спустя я слышу, как она заходит через переднюю дверь.

— Вив, это была ты на велосипеде?

Черт.

Мы встречаемся на кухне, мой рюкзак все еще у меня за спиной. Ее щеки порозовели и, боже, помоги мне, ее помада размазалась. Она хмурится.

— Что ты делала на улице так поздно?

Я молча стою. Потом вспоминаю наш разговор за ужином. О том, что я никогда не буду прожигать жизнь.

— Я была у Клодии, готовилась к тесту по истории и увлеклась.

Мама внимательно смотрит на меня, потом кладет сумочку на кухонный стол. Могу сказать, она на девяносто пять процентов мне верит. В том, что ты послушная девочка, есть свои преимущества.

— Ладно, — говорит она, — вообще-то уже типа поздно.

— Я знаю, прости, — говорю я, направляясь в спальню. Надеюсь, она не собирается со мной разговаривать. Я не хочу говорить о Джоне.

Я переодеваюсь в пижаму и иду в ванную чистить зубы. Мама заходит в свою спальню, падает на расстеленную кровать, набирая что-то в телефоне большим пальцем. На ее лице появляется легкая улыбка.

Может, она и не собирается со мной разговаривать. Я наблюдаю, как улыбка мамы становится все шире и шире, пока она смотрит в экран телефона. Возможно, это сообщение от Джона. Может, он прислал запись их поцелуя.

Я громко сплевываю в раковину и немного задерживаюсь на тот случай, если этот звук выведет маму из ступора. Разве она не хочет расспросить меня, как прошел мой день в школе, расстроена ли я из-за дресс-кода? Разве она не хочет обсудить со мной Джона?

Когда я наконец выхожу из ванной и останавливаюсь у ее двери, чтобы пожелать спокойной ночи, она только поднимает взгляд и улыбается.

— Спокойной ночи, милая, — говорит она, снова утыкаясь в телефон.

— Спокойной ночи, мам, — говорю я.

Я иду в свою комнату без наших обычных обнимашек на ночь и закрываю дверь.

Я следую тому же плану, что и в первый раз. Рано утром бегу в школу и проскальзываю в женский туалет с экземплярами «Мокси» в руках. В этот раз я действую более целеустремленно. Я снова вижу перед глазами обиженное лицо Сары и отвратительную футболку Джейсона Гарзы.

Я представляю, как меня поймают и директор Уилсон, скорее всего, отстранит меня от занятий. Я представляю, как вся школа узнает, что «Мокси» придумала я. Я перестану быть серой мышкой и стану школьной чудачкой. А еще городской чудачкой. Бабуля с дедулей будут в шоке. Клодия подумает, что Люси оказывает слишком большое влияния на меня. А моя мама… Ну, раньше она наверняка подумала бы, что «Мокси» — это круто. Но после знакомства с Джоном я уже не уверена, что она меня поддержит. Ведь кроме всего прочего проблемы в школе не помогут мне выбраться из этого города и попасть в хороший колледж.

Я знаю, что Люси нормально к этому отнесется. И это уже что-то. Но в мире Ист Рокпорт Хай это немного стоит.

Я делаю глубокий вдох. Стискиваю зубы и продолжаю.

На первом этаже все проходит гладко. Никого нет. Но когда я иду в крыло иностранных языков и поворачиваю за угол, то внезапно врезаюсь в кого-то. Я вскрикиваю и роняю буклеты «Мокси». Это похоже на сцену из дешевой романтической комедии.

Мой крик все еще звенит у меня в ушах, я поднимаю глаза и вижу Сета Акосту.

— Привет, — говорит он.

Я не могу решить, что должно стать причиной моей смерти: то, что меня поймали с экземплярами «Мокси», или то, что я столкнулась с Сетом Акостой в коридоре задолго до начала уроков.

— Давай помогу, — говорит Сет, садясь на корточки. Его облегающие черные джинсы натягиваются на коленях, пока я молча стою. Я наблюдаю, как он поднимает странички моего тайного революционного зина.

Я не могу пошевелиться.

Угольно-черные глаза Сета пробегают по обложке «Мокси», а потом он встает и смотрит на меня.

— Ты их типа раздаешь?

Я сглатываю. Мои щеки горят. Я смотрю направо, потом налево.

— Да, — говорю я. Что еще я могу сказать?

Он пролистывает один экземпляр, а потом смотрит на меня внимательно с серьезным выражением лица. Его голос становится ниже на тон или два:

— Ты… их сделала?

Я делаю вдох. Молчание уже выдало меня с головой.

— Ты, да? — спрашивает Сет очень тихо. Он говорит «да» так мягко и ободряюще одновременно. Я киваю, все еще прикованная к месту.

— Да, я, — шепчу я. — Только никому не говори, ладно?

Сет смотрит на меня, а потом медленно кивает. Почему меня поймал именно он? Не могу в это поверить.

— Эй, может, отдашь мне несколько? Я положу их в мужском туалете.

Я громко смеюсь.

— О, мальчикам наплевать на это. Будь уверен. — Я опускаю взгляд на свои туфли. — Может, кроме тебя.

Сет передает мне стопку «Мокси».

— Я не хочу мешать твоим планам. Может, ты это делаешь только для девочек.

Я прижимаю зины к груди на случай, если кто-то еще появится. А потом заставляю себя сказать:

— Думаю, я действительно делаю это для девочек. Хотя ты явно видел первый выпуск, не так ли?

Сет вскидывает бровь:

— Да, откуда ты знаешь?

— Я видела твои руки в тот день. — О боги, я разговариваю с мальчиком и не теряю сознание. — Ты нарисовал сердечки и звезды.

— Да, нарисовал, — соглашается Сет. — Я нашел один экземпляр в коридоре. Думаю, кто-то его уронил. Честно, мне он показался обалденным.

Обалденным. Значит ли это, что я тоже обалденная? Я сейчас взорвусь. Пожалуй, это даже лучше, чем если он считает, что я красивая. Точно лучше.

— Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы это оставалось для девочек, — говорит Сет, проводя рукой по волосам. — Но суть в том, что ты говоришь правду. — Он оглядывается, его глаза широко раскрыты, а голос понижен до шепота. — В этой школе полно дерьма.

Я улыбаюсь. Рада слышать, что кто-то произнес это вслух.

— Да, так и есть, — говорю я, — наверно, в Остине все было по-другому?

Сет кивает, а потом слегка хмурится.

— Откуда ты знаешь, что я из Остина?

— Ой, — я заикаюсь, — это все моя подруга Клодия. Вы снимаете дом у ее родителей.

Сет снова кивает.

— Мои родители переехали сюда работать над своим картинами. Смена перспективы. — Он пожимает плечами и слегка закатывает глаза.

— На перспективу маленького удушающего городка? — выдавливаю я. Сет смеется, и у меня внутри снова теплеет.

— Думаю, да, — говорит Сет, — теперь мы живем здесь.

Звучит обреченно. Потом он снова улыбается. Я чувствую себя неловко и лишь сильнее прижимаю «Мокси» к себе. Моя последняя фраза была удачной, и если я скажу что-нибудь еще, я могу все испортить. Чем бы это все ни было.

— Тебе, наверное, надо идти, если ты хочешь раздать остальные экземпляры, — говорит Сет. — А мне нужно найти учителя испанского. Я поэтому пришел сюда так рано. Хочу сдать пропущенный тест.

Внезапно я вспоминаю, что у меня осталось не так много времени.

— Только… то есть… ты точно никому об этом не скажешь? — Я хочу доверять его обещанию.

— Я правда не скажу, — говорит Сет, кивая, — могу я взять один себе?

Я вытаскиваю один журнал из стопки и отдаю ему. Наши большие пальцы соприкасаются. Мое сердце пропускает удар.

— Ладно, надо идти, — говорит Сет.

— Да, и мне надо торопиться, — отвечаю я.

Сет уходит по коридору, а я пробираюсь в женские туалеты один за другим, оставляя стопки «Мокси». Сердце в груди колотится, а саундтрек «Бунтарррок» громыхает в ушах.

Мой телефон вибрирует. Я переворачиваюсь на живот, отодвигаю в сторону домашнее задание по истории, и оно падает с моей кровати.

Стоит ранний ноябрь, на улице достаточно прохладно, чтобы халат поверх джинсов и футболки пришелся очень кстати. Утром по пути в школу я остановилась где-то в квартале от нее, чтобы надеть халат поверх одежды, потом сразу же его снять, пройти несколько шагов, наконец, остановиться и снова его надеть. Теперь, когда я близка к тому, чтобы действительно зайти в школу в халате, мне приходится бороться с желанием снова скинуть его.

Когда я подхожу к кампусу, мои глаза пробегают по группкам школьников. Я смотрю направо и замечаю джинсы, футболки, джинсы, футболки, а потом с облегчением замечаю плотный круг девочек-девятиклассниц, одетых в халаты поверх одежды. Они посматривают через плечо, словно проверяют, сделал ли кто-то так же.

Я слегка успокаиваюсь и вздыхаю. Я хочу пройти мимо них, чтобы они знали, что они не одни, но потом кто-то врезается в мое левое плечо.

— Ты это сделала!

Это Люси, и я смотрю, во что она одета: на ней не только пушистый розовый халат, делающий ее похожей на шоколадные пирожные Hostess Sno Ball, но и пушистые розовые тапочки в придачу!

— О боже, ты великолепно выглядишь, — говорю я, а Люси улыбается и пожимает плечами, словно это не новость.

— Я видела еще несколько девушек у входа в спортивный зал, тоже в халатах, — говорит она мне, — мне кажется, акцию поддержало больше девушек, чем тогда со звездами и сердечками. — Она осторожно оглядывает кампус. — Хотела бы я знать, кто из них Мокси. Она наверняка где-то здесь.

Мне трудно сохранить нейтральное выражение лица, поэтому я тороплю Люси на урок, чтобы не пришлось встретиться с ней глазами. По пути мы машем другим девочкам в халатах. Я замечаю Киру Дэниелс, и на ней тоже пушистые тапочки, как на Люси, только лавандового цвета. Кира и я машем друг другу. Больше половины девушек, с которыми она стоит рядом, одеты в халаты.

Все говорят о халатах. Я слышу, как несколько парней спрашивают друг друга, что происходит, а некоторые обсуждают «брошюру». Это зин, но ладно! Я направляюсь на урок истории.

— Увидимся на уроке английского! — Люси кивает мне, и мы разделяемся.

Зайдя в класс, я вижу Клодию на заднем ряду. На ней бледно-розовая кофта и джинсы. Она машет мне, когда я захожу.

— Привет, — говорю я, проскальзывая рядом с ней.

— Привет, — отвечает она, и очевидно, что мы обе Об Этом Не Говорим. Я разочарована, что она не надела халат, а она, наверное, разочарована во мне по совершенно противоположной причине.

— Я так устала, — говорит она, слегка зевая. Я чувствую напряжение и какую-то недосказанность между нами, чего раньше практически не бывало.

— Да, я тоже устала, — говорю я. — Плохо спалось. — Что, кстати, правда. Я то проваливалась в сон, то представляла армию девушек в халатах и бигуди, размахивающих фенами словно оружием.

Сара заходит в класс, и мое сердце подпрыгивает, когда я вижу, что на ней темно-голубой халат с ромашками.

— Ты это сделала! — говорю я, улыбаясь. Я не смотрю на Клодию, потому что мне это не нужно. Непонимание между нами можно потрогать руками.

— Я решилась в последнюю минуту, — говорит Сара. — И Кейтлин. Но не Мэг.

Клодия покашливает, раздается звонок. Миссис Роббинс заходит в класс, в руках у нее стопка бумаги — несомненно, какие-то «графические органайзеры», которые мы должны заполнить с помощью учебников, пока она будет пялиться в экран компьютера. Она поднимает взгляд на класс, и ее глаза широко распахиваются, как будто она наконец-то проснулась.

— Что здесь происходит?

По крайней мере пять девушек сидят в халатах, кроме меня и Сары. Я слышу тихое хихиканье, но никто ничего не говорит. Я смотрю на свою тетрадь, радуясь, что я в заднем ряду.

Когда никто не отвечает на вопрос миссис Роббинс, она подходит ближе и внимательно нас осматривает.

— Это… халаты? Вы забыли одеться с утра?

Еще больше смешков. Кейт МакГован в первом ряду широко ухмыляется. На ней уродливый клетчатый халат, который, похоже, принадлежит ее отцу или старшему брату.

— Вы считаете, это смешно, мисс МакГован? — спрашивает миссис Роббинс. — Снимите этот халат сейчас же.

— Конечно, без проблем, — говорит Кейт.

Кейт всегда была плохой девчонкой, пререкалась с учителями, когда они не разрешали выйти в туалет или выпить воды. Я не уверена, надела ли она халат просто чтобы позлить учителей или правда считает, что дресс-код — бред собачий. Но потом она скидывает верхнюю часть халата до талии.

Под халатом на Кейт ярко-красный верх от купальника.

— Мисс МакГован! — кричит миссис Роббинс. Ее едва слышно за улюлюканьем и аханьем моих одноклассников.

— Видите ли, миссис Роббинс, — говорит Кейт с видом тихони, — я не была уверена, что следую дресс-коду Ист Рокпорт, потому что он такой странный и непонятный. Поэтому я решила, что будет безопаснее укрыться этим халатом, чтобы не отвлекать наших драгоценных учеников мужского пола.

Класс снова разражается смехом и улюлюканьем, и, конечно, у миссис Роббинс нет другого выбора, как заставить Кейт снова надеть халат. К тому времени как мы все успокаиваемся, лицо миссис Роббинс такое же красное, как топ Кейт. Она плотно сжимает губы и раздает графические органайзеры, громко хлопая одним из них по столу Кейт, а потом требует, чтобы мы сидели тихо.

Я выполняю бессмысленное и бесполезное упражнение и не могу перестать думать о Манифесте «Бунтарррок» в мамином зине. В нем было сказано, что девушки — революционная сила, которая действительно может изменить мир. Тяжелое чувство внутри меня пугающее и приятное одновременно. Я представляю, как подбегаю к Кейт МакГован после урока и говорю ей, какая она крутая. Это желание настолько сильное, что, возможно, я и правда так сделаю.

А сейчас в нижнем правом углу парты я аккуратно пишу карандашом: ДЕВУШКИ МОКСИ ДАЮТ ОТПОР. Буквы высотой в полдюйма, но я обвожу их снова и снова, пока кончик карандаша не затупляется. Я одобрительно улыбаюсь своему произведению искусства, когда раздается звонок.

Я надеюсь, что на следующем уроке здесь будет сидеть девушка.

Весь день девушки ходят по Ист Рокпорт в халатах. Я знаю, что нескольких девушек заставили снять халаты на уроке, но они их надели обратно, как только вышли в коридор. Когда мы рассаживаемся на уроке английского, Люси рассказывает мне, что когда учитель химии спросил ее, что это такое, она следовала сценарию «Мокси».

— Я просто сказала, что хотела быть уверена, что не нарушаю дресс-код и не искушаю мальчиков, — говорит Люси, в ее глазах светится триумф. — Мистер Карлсон так смутился. Это было уморительно. — Она наклоняется над стулом, чтобы поговорить со мной. — И знаешь что? Я уверена, что некоторые девочки принесли халаты в школу и спрятали их в шкафчиках, пока не поняли, что они будут не одни. Думаю, теперь нас стало вдвое больше.

Я думаю, что Люси права, но все же сомневаюсь, что нас стало так много. Девушки в халатах все еще в меньшинстве. Может быть, тридцать или сорок процентов от всех девочек школы: спортсменки, хулиганки, тихони, девочки разного цвета кожи.

Кроме Эммы Джонсон. Она заходит в класс за минуту до звонка и присаживается на место, перекидывая волосы своим фирменным движением и аккуратно раскладывая ручки и тетради на своей парте. На ней ослепительно белая толстовка с ярко-оранжевой надписью «группа поддержки ист рокпорт». Когда Митчелл заходит в класс, он останавливается у ее парты, опираясь своей большой рукой, которая напоминает мне кусок ветчины.

— Ты не присоединилась к бригаде халатов? — спрашивает Митчелл.

Вау, Митчелл Уилсон знает слово «бригада». Поразительно.

— Нет, не присоединилась, — говорит Эмма, стреляя в Митчелла глазами с идеальным макияжем. — Не уверена, что понимаю это, если честно.

Конечно, ты не понимаешь. Тебя бы никто не уличил в нарушении дресс-кода, потому что директор Уилсон знает, что ты нравишься его сыну.

Мне сразу становится стыдно за свои мысли. Эмма прекрасна, скромна, умна и все такое, но она никогда никого не обижала. Просто она не одна из нас. Как будто она актриса в сериале о школе, ей двадцать шесть, а она играет шестнадцатилетнюю.

— Ну, я рад, что ты не носишь халат, — говорит Митчелл, приподнимая бровь. — Было бы преступлением скрывать твою фигуру.

Ох, убейте меня.

Эмма розовеет, но осторожно улыбается, потом снова перекидывает волосы через плечо. Раздается звонок, и Сет вбегает в класс за мистером Дэвисом, который начинает лекцию о том, что нельзя опаздывать на уроки.

— Простите, — говорит Сет и садится на место, а мои барабанные перепонки тают от звука его голоса.

Мистер Дэвис разделяет нас на группы, чтобы мы обсудили рассказ, который должны были прочитать вчера вечером. Каким-то чудом я оказываюсь в одной группе с Сетом, и когда мы начинаем неловкий процесс перестановки парт, он ловит мой взгляд.

— Классный халат, — говорит он мне.

— Спасибо, — отвечаю я, заставляя себя не краснеть.

Мы не спеша проходимся по вопросам, которые мистер Дэвис написал на доске, и я понимаю, что Сет довольно умный. Я читала рассказ «Лотерея» Ширли Джексон, потому что мама сказала, что это ее любимый рассказ. Все в группе говорят, что он запутанный, а Сет отвечает, что в том и суть.

— Он о том, что, если что-то является традицией, это необязательно хорошо, — говорит он.

Я кусаю нижнюю губу. Обычно я молчу в таких случаях. Но мне хочется, чтобы Сет знал, что я тоже умная.

— Хотя некоторые считают, что традиция — это неплохо, — говорю я и рисую крошечный круг на листе бумаги, не поднимая взгляд. — Традиция — это то, что объединяет нас, превращает в общество.

Все молчат, а потом один парень, Питер Прэтт, съезжает вниз по стулу и вздыхает:

— Какая, черт возьми, разница? — говорит он. — Я просто хочу, чтобы прозвенел звонок и мы пошли в столовую.

Мои щеки вспыхивают. Я смотрю вниз на свой бирюзовый халат.

— Думаю, для меня есть разница, — говорю я. — Важно, чтобы рассказ заставил задуматься. — Мне кажется, что после такого признания я вспыхну пламенем от смущения, но этого не происходит.

Когда я поднимаю глаза, Питер Прэтт пожимает плечами и зевает. А вот Сет смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Я снова краснею, но уже по другой причине.

Во время обеда мы обсуждаем, сколько девочек пришли в халатах. Клодия почти не говорит. Она потягивает диетическую колу, а ее лицо застыло, пока Люси перечисляет всех, о ком ей известно.

В конце дня я нахожу Клодию у ее шкафчика, пока она роется среди папок.

— Хочешь пройтись домой вместе? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит Клодия, аккуратно закрывая дверцу шкафчика.

Я хочу, чтобы между нами снова все было хорошо, как раньше. В качестве предложения мира я снимаю халат и запихиваю его в рюкзак. В конце концов, учебный день закончился. Мы с Клодией выходим через боковую дверь и направляемся домой.

— На улице так хорошо, — говорит она.

— Да, — отвечаю я. И это правда. Прекрасный ноябрьский день, техасская летняя жара наконец ушла. Осеннее солнце приятно греет затылок, пока мы с Клодией бредем по тротуару.

— Знаешь что? — спрашивает Клодия.

— Что?

— Я не видела, чтобы сегодня хоть одну девочку выгнали из класса за дресс-код. А ты?

— Нет, — говорю я, улыбаясь. — И я не видела.

— Может, идея с халатами сработала, — говорит Клодия. — Может, вы были правы, что сделали это, а я струсила.

— Нет, — отвечаю я, качая головой. — Нет, это неправда. — Хотя, возможно, так и есть. Немного.

— Не знаю, — говорит Клодия. — Я просто боялась попасть в неприятности.

— Некоторые вещи стоят того, чтобы попасть из-за них в неприятности, — замечаю я.

— Может быть, — отвечает Клодия. Я вижу, что она хочет еще что-то сказать. — Не думаю, что ты бы участвовала в этой затее с халатами до того, как появилась Люси.

Эти слова причиняют мне боль, и на секунду мне хочется сказать ей, что это я сделала «Мокси». Вместо этого я пожимаю плечами.

— Честно говоря, я все равно бы сделала это, — отвечаю я. — Но можешь мне не верить. — Мои слова кажутся грубыми. Обычно я так не разговариваю с Клодией.

— Забудь, — говорит она, — забудь, что я вообще что-то говорила.

— Ладно, давай не будем об этом. Все равно все уже кончилось, — отвечаю я.

Мы приближаемся к дому Клодии. Исправь это, исправь, исправь. Я завожу разговор о тупом домашнем задании, чтобы попрощаться на хорошей ноте. Когда мы подходим к подъездной дорожке, Клодия кладет голову на мое плечо. А я наклоняюсь к ней, улавливая запах клубничного шампуня.

— Поговорим позже? — спрашивает она.

— Конечно.

Когда я оставляю дом Клодии позади, то достаю телефон, чтобы написать сообщение Люси.

Прошло три дня, и ни одну девушку не забрали с урока за нарушение дресс-кода. Бесцеремонные проверки администрации словно испарились в никуда, и мне хочется думать, что «Мокси» имеет к этому отношение. Прошлым вечером я стояла перед зеркалом в ванной целых две минуты и смотрела в свои темные глаза. Я собрала и подняла их в высокий хвостик. Прищурившись, я пыталась понять, похожа ли я хоть немного на Кэлин Ханну из Bikini Kill.

Но к собранию фанатов в пятницу я начинаю чувствовать, что все так и осталось фантастической мечтой. Музыкальная группа играет те же песни. Чирлидеры проделывают те же трюки. Единственное изменение: если «Пираты» проиграют сегодня вечером, то не пройдут в плей-офф.

— Стой, это что, какая-то безумная машина по созданию тумана? — спрашивает Сара, когда мы садимся на свое обычное место. Мы все смотрим вниз на клубы дыма, обволакивающие вход, откуда должна появиться футбольная команда.

— О боже. — Клодия закатывает глаза. Внизу разгуливает талисман «Пиратов», а кто-то оделся в костюм рыси, представляя талисман соперников. Пират делает вид, будто пытается перерезать шею рыси мечом, пока та извивается в поддельном ужасе. Это не хэллоуинские костюмы, а настоящие профессиональные костюмы талисманов уровня колледжа.

— Сколько стоит весь этот бред? — громко спрашивает Люси. — Вы когда-нибудь задумывались об этом? — Она кривится. — В последний раз газовая горелка Бунзена в химической лаборатории работала на угле, настолько она древняя.

— Что футбольная команда хочет, то футбольная команда получает, — отвечает Клодия.

— Именно, — соглашается Люси, и я наслаждаюсь моментом, когда Клодия и Люси в чем-то согласны друг с другом. Я пыталась уделять больше внимания Клодии — сидеть рядом за обедом, ждать ее около шкафчика утром, хотя после школы больше переписывалась с Люси. Мы обсуждаем все: начиная с того, что «Мокси» будут делать дальше, и заканчивая любимой музыкой. Невероятно, но она ни разу не слышала о Bikini Kill или о другой группе «Бунтарррок». А после того, как я составила ей плейлист, она здорово подсела на них.

На обеде я ем быстро, мне нужно успеть написать заявление на курсы вождения в следующем семестре. Пока я иду по почти пустому коридору, вижу, как директор Уилсон приближается к своему кабинету с другой стороны, разговаривая по мобильнику. Он определенно видит меня, но не улыбается и даже не кивает. Я ученица его школы, я ходила на его уроки по истории Техаса еще до того, как он стал господином Важная Шишка в Ист Рокпорт Хай. Но я не его сынок, не состою в футбольной команде, не чирлидер, как Эмма Джонсон, и даже не член музыкальной группы. Для него я ничто. Он проходит прямо мимо меня в кабинет.

Я гримасничаю, кидая взгляд на его спину. Он продолжает пробираться через лабиринт секретарей и своих заместителей.

Отдав заявление одному из секретарей, я направляюсь к своему шкафчику, чтобы забрать учебники для следующего урока. В конце коридора я замечаю Сета Акосту, облокотившегося о стену и копающегося в телефоне. Мое сердце замирает.

— Привет, — выдавливаю я из себя, слегка притормаживая.

Он поднимает взгляд. Через несколько минут должен прозвенеть звонок на урок.

— И тебе привет, — говорит он, засовывая телефон в задний карман и выпрямляясь. Похоже, он не прочь поговорить со мной, и я останавливаюсь.

— Так… — начинаю я, теперь моя очередь говорить, — спасибо за то, что ничего не рассказал. О… ну ты знаешь. — Я поднимаю бровь, словно в каком-то фильме о мафии или государственном заговоре, и сразу же чувствую себя идиоткой. Но Сет просто кивает и улыбается. Мне нравится, что он выше меня, пусть и совсем немного. Еще с тех неуклюжих танцев в средней школе, когда я возвышалась над всеми парнями, я всегда стеснялась своего роста.

— Я бы ничего не сказал, — замечает Сет, — даже если бы ты напустила на меня огненных муравьев или заставила слушать, не знаю, мягкий джаз.

Я улыбаюсь:

— А что такое мягкий джаз?

— Бред, — ни на секунду не задумавшись, говорит Сет.

Когда Сет снова говорит, его взгляд опущен на мои ноги.

— Эй, ты не хотела бы… не знаю… погулять вечером?

Мое сердце бьется у меня в горле. Надеюсь, Сет все еще смотрит на мои ноги, потому что если он поднимет взгляд, то увидит мое сердце прямо под моим подбородком.

— Ты… не собираешься на игру? — наконец спрашиваю я. Здорово. Теперь я точно похожа на приверженца школьных традиций.

Сет слегка хмурится.

— Нет, не собираюсь. А ты — да?

— Нет! — отвечаю я чуть громче, чем нужно. Конечно, я планировала пойти на игру. Что еще делать? Даже Люси собиралась. Но это было до того, как Сет Акоста превратил мою жизнь в эпизод сериала, который я бы точно посмотрела.

— То есть ты не идешь на матч? — переспрашивает он и убирает убирает волосы с глаз.

— Я не была уверена в своих планах на вечер. Но если ты хочешь потусить, я за.

Я еще никогда не гуляла с парнем, никогда не ходила на свидание, меня никогда не приглашали танцевать и уж точно я никогда не целовалась. Слишком поразительно, чтобы быть правдой.

Видимо, это действительно правда, потому что Сет говорит, что будет около моего дома в семь вечера и мы можем пойти куда-нибудь поужинать. Потом он записывает в телефон мой номер и говорит, что напишет мне позже.

— Класс, — говорю я, словно такое случается со мной каждый день.

Раздается звонок. Мы прощаемся, и я чувствую за спиной крылья.

Клодия должна быть первым человеком, который узнает о моем… свидании? Прогулке? Она визжит от моих новостей, хватает за руку и буквально подпрыгивает от возбуждения.

— Надеюсь, ты не обидишься, если я не пойду с тобой на матч, — говорю я.

— Да пошел он, этот матч! — отвечает Клодия и тянет меня за собой. Всю дорогу домой она помогает мне решить, во что одеться, что сделать с волосами и нужна ли помада. (Обычно я ею не пользуюсь, но в этот раз она может быть к месту.) У Клодии больше опыта с парнями, чем у меня. Она целовалась с несколькими в средней школе. Думаю, многим нравятся ее миниатюрность и милый вздернутый носик. Она встречалась с этим Колином О’Мэлли несколько месяцев в прошлом году, до того как он переехал в Сан-Антонио из-за работы отца. Во время поздних вечерних звонков она рассказала мне, как позволяла ему трогать ее грудь и что ей не понравилось: он как будто пытался выжать воздух из сдувшегося воздушного шара.

Колин О’Мэлли был скучным. Даже для Клодии.

Сет Акоста определенно нескучный.

Он привлекателен и неприступен.

— А что твоя мама? — спрашивает Клодия, когда мы подходим к моему дому. — Слушай, а это не ее машина?

Я хмурюсь:

— Она должна быть на работе. — Я не думала о маме, пока Клодия не упомянула. Так как парни мной не интересовались, об этом мне еще не приходилось с ней разговаривать.

— Я уверена, она обрадуется, — говорит Клодия, и я надеюсь, что она права.

Клодия обнимает меня и практически заставляет поклясться на крови, что я расскажу ей все, что произойдет, сразу же после того, как это произойдет.

Я захожу домой и вижу маму на кухне. Она делает сэндвич.

— Ты сегодня рано, — говорю я, опуская рюкзак на кухонный стол. Я думала, что у меня будет по крайней мере час или два, чтобы потренировать выражение лица и остроумные ответы перед зеркалом в ванной, включив музыку на всю громкость.

— Привет, милая, — говорит мама, целуя меня в щеку. — На работе отключилась электроэнергия. Так что у меня свободный день. — Она идет обратно к кухонной стойке и намазывает горчицу на кусок пшеничного хлеба.

— Понятно.

Мне как-то неловко обсуждать Сета с мамой. Мама всегда открыто разговаривала со мной о сексе, о периоде полового созревания и дурацких гормонах, но намного легче вести эти разговоры, когда это только теория, а не практика. Не то чтобы я собралась заняться сексом с Сетом сегодня вечером. Я даже не уверена, что я ему НАСТОЛЬКО НРАВЛЮСЬ. Хотя молюсь, чтобы это было именно так.

Мама внимательно слушает мои планы на вечер. Когда я замолкаю, она слегка улыбается, но ее глаза широко открыты от удивления.

— Так мне можно пойти? — Не верю, что она скажет «нет», но все равно задерживаю дыхание.

Мама сжимает губы, размышляя секунду:

— О, ну само собой. Ты можешь пойти. Конечно, я бы хотела сначала увидеть этого парня. — Она делает паузу, а потом смеется и слегка качает головой. — Только послушай меня. Я как мамаша из фильма Джона Хьюза.

Я выдыхаю:

— Ну, он зайдет за мной около семи.

— Так вы не идете на игру?

— Нет… мы просто где-нибудь поужинаем. А ты едешь на матч?

— Я собиралась поехать с Джоном, но я могу увидеться с ним позже. — Она смотрит на свой полуприготовленный сэндвич, словно только что вспомнила про него. Я стою посреди кухни. Мы на неизведанной территории, и все кажется странным.

— Тебе необязательно ждать, — говорю я.

— Нет, я хочу подождать, — настаивает она. — А кстати, я когда-нибудь устанавливала тебе комендантский час, моя примерная дочка? — Она снова смеется, но в этом есть что-то нервное.

Я качаю головой и немного злюсь. Это правда: я хожу только в гости к подругам с ночевкой. Или иногда отправляюсь в «Соник» или «Молочную королеву» по вечерам в субботу. Мама никогда не устанавливала для ответственной Вивви комендантский час. Чувствую себя ботаником.

— Давай где-нибудь около десяти? Я буду уже дома.

Я киваю. Не уверена, что смогу поддерживать разговор с Сетом три часа и не упасть в обморок из-за нервов.

— Ну, надеюсь, вы хорошо проведете время, — говорит мама, и в этот раз ее пожелание кажется мне искренним. Я отправляюсь в комнату подумать над прикидом и избавиться от ощущения неловкости между нами.

Бабочки — слишком слабое обозначение того, что происходит в моем животе, когда Сет подъезжает к моему дому без пяти семь. Я выглядываю через окно спальни и вижу, как он выбирается из своей красной «хонды» и направляется к крыльцу. Я моргаю и сглатываю. С чего бы ему подходить к дому? Чтобы встретиться со мной?

— Вив! — зовет мама из кухни. — Твой друг пришел!

Твой друг? Звучит, словно мы на детском празднике.

Я выхожу, надеясь, что мои черные джинсы и мамина старая футболка с надписью хоккейного клуба «Ойлерз» выглядят круто.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает Сет, кивая.

— Мама, это Сет из школы.

Что за смехотворное представление? Откуда бы ему еще быть? С автобусной остановки в центре города? Лаборатории метамфетамина?

— Здравствуйте, — говорит Сет маме, когда она протягивает руку. Она ведет себя спокойно, только спрашивает, как давно его семья переехала в наш город. Он отвечает развернутыми предложениями, но не подлизывается. Иначе бы мама раскусила его в мгновение ока.

— Ну, хорошо провести время и увидимся в десять, — говорит она и что-то кладет мне в руку. Двадцать долларов. Я засовываю их в карман джинсов и встречаюсь с мамой взглядом. Она улыбается мне, а я улыбаюсь в ответ.

— Мне кажется, или город будто вымер? — говорит Сет, когда мы выезжаем на улицу. — Из-за матча? Раньше я об этом не задумывался.

— Да, — говорю я. — Большинство кафешек и ресторанов будет закрыто.

Сет направляется по шоссе в центр города. Наверняка он недавно получил права, но машину ведет уверенно: голова откинута, а руки периодически лежат на нижней части руля. Сет включает музыку, и из колонок льется какая-то рок-музыка.

— Ты голодна? — спрашивает он.

— Не очень, — отвечаю я. Я слишком нервничаю, чтобы есть, но заставила себя проглотить злаковый батончик перед свиданием, чтобы желудок не начал урчать. — Может, попозже «Соник» откроется, мы можем отправиться туда в круиз.

— В смысле «отправиться в круиз»? — Сет поворачивается и смотрит на меня.

Я улыбаюсь.

— Мы так часто проводим выходные. Едем в «Молочную королеву» или «Соник» и смотрим, есть ли там с кем потусить.

— Серьезно?

— Да, — отвечаю я. — Полагаю, такого в Остине не было.

Сет смеется:

— Нет. Точно нет. — Его глаза скользят по пустым торговым центрам, городским церквям и магазинам секонд-хенд. — Я все еще привыкаю к этому месту.

Почему-то в машине разговаривать проще. Мне не нужно смотреть Сету в глаза.

— Скучаешь по нему? — спрашиваю я. — По Остину.

— Не то слово. — Сет кривит губы, словно раздумывает над следующими словами. — Дело в том, что мои родители художники. У маминой семьи куча денег. У моих дедушки и бабушки бизнес, и мама живет на эти деньги. Поэтому они с папой проводят все свое время за созданием работ для разных выставок. Они работают с тканями. Мама сказала, что хотела уехать из Остина, так как он уже не такой, как был в восьмидесятых годах. Сказала, ей нужно пожить обычной жизнью в маленьком городке, чтобы понять, что значит быть настоящим художником.

— И они выбрали этот город? — спрашиваю я, не веря своим ушам. — Из всех маленьких городов Америки?

— Да, — мрачно говорит Сет. — Жаль, что им не пришло в голову подождать года два, пока я закончу школу. Но какая разница.

— Тебе хоть нравится, чем они занимаются?

— Наверное. Их работы выставляются, и они известны в мире абстрактного текстильного искусства. Не поверишь, но люди готовы платить за это огромные деньги. Хотя, если честно, мне все это кажется просто кучей странно сложенных простыней.

Я громко смеюсь, Сет улыбается. Мы проезжаем мимо «Копирки» со светящейся табличкой «Открыто». Я представляю Фрэнка, который сидит в своем красном жилете и листает комиксы.

— Эй, — говорю я, указывая на окно. — Здесь я делала копии «Мокси».

Сет одобрительно кивает.

— Здорово. Затея с халатами, кажется, сработала.

— Да. Не знаю, стоит ли делать следующий выпуск. — Так странно вот так просто обсуждать с кем-то мои зины.

— Тебе точно надо его сделать.

Мы бесцельно катаемся по городу, я рассказываю Сету о прошлом моей мамы, о «Бунтарррках», которые вдохновили меня на создание «Мокси». Потом мы начинаем обсуждать музыкальные группы. Он слышал о Bikini Kill, но никогда их не слушал. Я включаю «Rebel Girl» на телефоне и вижу, что Сету она нравится.

— Она словно может тебя убить своим голосом. — Его пальцы отбивают ритм по рулю. — Но как бы в хорошем смысле.

— Именно так, — внутри меня разливается тепло.

Сет рассказывает о концертах, на которых он бывал в Остине. Я с удовольствием слушаю о том, как у него в ушах звенело еще несколько дней, как здорово было поговорить с участниками группы, которые продавали мерчендайз на концерте.

Мы проезжаем мимо похоронного бюро «Вечный покой» на главной улице. На маленькой табличке можно прочитать: «Не пишите смски за рулем! Мы подождем!»

— Серьезно? — Сет кивает на табличку.

— Да, они часто такое делают. Один раз у них было написано «Сегодня красивый день — постарайтесь не умереть!».

— Ты шутишь? — спрашивает он. — И люди все равно приходят к ним?

Я пожимаю плечами:

— Они единственные в нашем городе.

Сет резко заворачивает на парковку похоронного бюро. Он включает музыку погромче и ездит по кругу.

— Ммм. — Я поворачиваюсь к нему в полном замешательстве. — Что ты делаешь?

— Отправляюсь в круиз по похоронному бюро.

Я взрываюсь смехом.

— Серьезно?

— Ага, — настаивает Сет. Он притворяется, что машет кому-то и кивает головой. — Это здорово. Кажется, я наконец-то понял суть Ист Рокпорта. Слушай, это прям нечто.

Мои щеки уже болят от улыбок.

Проголодавшись, мы едем в ресторанчик «Джек из коробки» на окраине города. Я протягиваю Сету деньги, но он говорит, что в этот раз платит он. Значит, будет следующий раз? Я заказываю молочный коктейль и картошку фри.

— Вы ушли с игры раньше? — спрашивает щуплая рыженькая кассирша, отдавая нам заказ. Она выглядит так, словно окончила школу Ист Рокпорт двадцать лет назад и с тех самых пор работает в «Джеке». На ее табличке написано имя «шона».

— Мы и не ходили туда, — отвечает Сет.

— Ну, тогда вы пропустили что-то ужасное, — говорит Шона. — По радио передавали счет: 35-7.

— Блин! — Во мне просыпается инстинкт жителя маленького города, я чувствую печаль по поводу проигрыша нашей команды. — Это серьезный проигрыш.

— Я верю, они отыграются, — говорит Шона, неодобрительно хмурясь. — Вперед, «Пираты!»

— Вперед, «Пираты»! — отвечает Сет, салютуя своей колой. Мы паркуемся и принимаемся за еду. — Футбол для вас всегда такое большое событие?.

Я фыркаю в свой молочный коктейль.

— Каждый год. Каждый чертов год.

— Знаешь, дома я тоже играл, — говорит он мне.

Я смотрю на него широко открытыми глазами.

— Ты шутишь.

Это все равно что он сказал бы мне, что учился на священника.

— Нет, — отвечает он, — не шучу. Я был кикером в юниорской школьной команде и собирался играть за школьную команду и в этом году, пока мы не переехали. Слишком щуплый для любой другой позиции.

Я хлопаю по приборной доске, чтобы показать, насколько я поражена.

— Ты был футболистом? И слушаешь Black Flag?

Улыбка Сета становится шире.

— Да! Я не сочиняю. Могу потом показать тебе фотографии.

Я пытаюсь представить Сета в коротких штанах с огромными накладными плечами, и мой мозг виснет. Я никогда не думала, что влюблюсь в футболиста. На секунду я даже чувствую себя мамой, которая ходит на свидания с республиканцем Джоном. Если это вообще свидание, напоминаю я себе.

— Извини, просто… не знаю, заметил ли ты… у нас футболисты…

— Полные придурки? — Сет вскидывает бровь. — О, я заметил. То, что парень играет в футбол, не значит, что он придурок. Если ты, конечно, не думаешь, что я придурок, и не тусишь со мной, потому что тебе жаль грустного новичка.

Я бросаю взгляд на молочный коктейль.

— Ты не придурок, — бормочу я, делая большой глоток. Ты забавный и очень красивый парень, который слушает классные группы и которому нравится мой зин. Это, в общем-то, делает тебя парнем моей мечты, но как бы ладно.

— Хорошо, что я не придурок, — улыбается Сет. — У нас люди любили футбол, но помимо этого интересовались еще много чем.

— Футбольная команда — смысл существования этого города и школы. Это единственное, что будоражит людей. Шанс, что, может, в этом году мы выйдем в плей-офф, понимаешь? Надежда. Увидишь, с понедельника все разговоры будут о следующем сезоне.

— Мда, — говорит Сет, громко делая глоток содовой.

Мы еще немного болтаем. Я рассказываю ему, как погиб мой отец, о моих бабушке и дедушке. Сет рассказывает мне, что его родители довольно милые, просто помешаны на своем искусстве, и что кроме футбола он еще вел музыкальную колонку в школьной газете. Я чувствую себя самой крутой девчонкой в мире. Сижу на переднем сиденье, флуоресцентный свет парковки ресторана «Джек из коробки» освещает нас подобно луне на стероидах. Трудно представить, что сегодня днем, когда Сет приглашал меня, я едва могла смотреть ему в глаза из-за волнения.

Некоторое время спустя Сет забирает мусор и выходит из машины выкинуть его. Я облизываю кончики пальцев и понимаю, что вечер подходит к концу. Уже 21:30.

Чем ближе мы подъезжаем к моему дому, тем мне труднее дышать. Сердце колотится все быстрее.

Сет Акоста собирается поцеловать меня. Я это знаю.

Когда мы выезжаем на мою улицу, я смотрю в зеркало заднего вида, притворяясь, будто мне в глаз что-то попало. Помада на месте. Это плохо или хорошо, когда ты целуешься с кем-то?

Сет паркуется у моего дома. Здесь он собирается меня поцеловать. Запомни этот момент, Вивиан. Запомни хорошенько.

Сет поворачивается ко мне и говорит:

— Было здорово провести с тобой вечер, Вивиан.

Звучит решительно. Нет сомнений, что это конец свидания.

— Мне тоже было весело, — говорю я, вымучивая улыбку и умирая в душе. — Спасибо, что пригласил.

— Понимаешь, я еще ни с кем не подружился после переезда. Поэтому спасибо тебе. Я обязательно послушаю группы, о которых ты мне рассказала. Особенно Bikini Kill.

Сет бросает взгляд через мое плечо, словно не может дождаться, пока я уйду.

— Класс, — говорю я, сжимая пальцами ручку двери.

Понимаешь, я еще ни с кем не подружился после переезда. Подружился.

ПОДРУЖИЛСЯ.

— Увидимся в понедельник?

— Да, увидимся. — Мне хочется как можно скорее добраться до моей спальни.

— Обещаю, что слова не скажу о «Мокси». Правда.

— Спасибо. Я правда ценю это. — Я выбираюсь из машины и мчусь по ступеням к входной двери, радуясь, что мама все еще на матче и дом пустой. Сет ждет, пока я не зайду в дом, а потом уезжает.

Я захожу в гостиную и начинаю тихо плакать. Несколько теплых слез скатываются по щекам.

— Не глупи, Вивиан, — говорю я громко. — Все равно же было здорово.

Джоан Джетт выбегает на звук моего голоса и мурчит, извиваясь в ногах. Я поднимаю ее и зарываюсь лицом в шерсть. А потом иду готовиться ко сну, страдая от жалости к себе.

Я действительно хорошо провела время с Сетом. Может, мы еще встретимся. Но я не хочу просто встречаться. Я хочу узнать, каково это — чувствовать губы парня на моих. Хочу прижаться к нему телом и поцеловать его. Я хочу горячего, классного, умного парня, а не друга.

Когда я забираюсь в кровать, мой телефон жужжит на ночном столике. Я тянусь к нему, надеясь на крошечную долю секунды, что это Сет.

Это Клодия.

Мы с Клодией лежим на ее кровати и смотрим в потолок. Утро после нашей совместной ночевки. Я рассказываю ей о моем «свидании» с Сетом в десятимиллионный раз. Уже прошло несколько недель, но это не мешает мне анализировать тот вечер снова и снова. По крайней мере, Клодия терпит меня. Почти.

— Может быть, ты его испугала, — говорит она, потягиваясь и зевая.

— Ты говоришь это, чтобы я не чувствовала себя так плохо из-за того, что меня отвергли.

— Вивиан, перестань.

— Ну я серьезно. Я делала ему знаки. Я привлекала внимание к моим губам. Так что, черт возьми, произошло?

Клодия закатывает глаза и снова зевает. Звонок телефона.

— Эй, — говорит она, толкая меня. — Это твой.

Я тянусь к ночному столику Клодии. Мама.

— Привет, мам.

— Привет, милая, — говорит она. Что-то в ее голосе не так.

— Все нормально?

— О да, все хорошо.

— Хорошо, — говорю я. Я бросаю взгляд на Клодию, которая обдирает заусенцы.

— Я звоню потому, что… Мне неловко, но я знаю, что могу прямо говорить с тобой, Вив, — начинает мама, прочищая горло.

— Да? — спрашиваю я.

— Здесь Джон.

Мама знает, я достаточно взрослая, чтобы понять, что Джон не просто пришел к ней в девять утра вспомнить старые времена. И я знаю, что она знает, что я знаю. Я зажмуриваюсь, когда перед глазами появляется картинка мамы и Джона, занимающихся сексом.

— Эм, ладно, — говорю я ровным голосом.

— Мы собираемся выбраться поесть, но я не была уверена, когда ты вернешься домой, и не хотела, чтобы ты была… удивлена. Прости, Вивви, я не знала, ты все еще спишь или уже идешь домой.

— Все нормально, — говорю я. — Мы не спим, уже проснулись. Увидимся, когда доберусь домой.

А потом я делаю то, что еще ни разу не делала в своей жизни. Я отключаю телефон, не дожидаясь ответа мамы.

Когда я рассказываю Клодии, она кривится, представив маму и Джона, делающих Это.

— Это просто отвратительно, — говорю я, — думаю, она могла бы найти кого-то намного лучше.

— Он так плох?

Я не хочу оправдываться перед Клодией. Ей положено быть на моей стороне. Поэтому я драматично вздыхаю и говорю:

— Я не хочу об этом говорить.

— Ладно, извини.

— Нет, все нормально, — отвечаю я и смотрю на нее преувеличенно печально. — Извини, что разозлилась.

— Ничего страшного, — говорит Клодия, откидывая покрывало и спрыгивая с кровати. — Есть хочу. Пойдем приготовим блины?

— У тебя есть шоколадная крошка? — спрашиваю я, быстро вливаясь в знакомый сценарий.

— А как же.

Я завтракаю у Клодии, а потом иду домой со скоростью улитки. Когда я добираюсь туда, Джона и след простыл. Только моя мама читает в гостиной.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — говорю я, подходя к холодильнику, хотя только что поела.

— Вив, мы можем поговорить?

Этот простой вопрос кажется мне странным. Мы с мамой всегда начинаем разговор без этих «можем поговорить?». Просто разговариваем.

— Что случилось? — говорю я, закрывая холодильник и облокачиваясь на него.

— Ну, подойди сюда. — Она хлопает по дивану рядом с собой.

Я сдаюсь и сажусь рядом с ней, пытаясь игнорировать картинку в моем мозгу — она и Джон.

— Вив, прости меня за это утро, — тихо говорит она. — Я не должна была все на тебя вываливать. Просто… ситуация была… неожиданная. — Она протягивает руку, чтобы коснуться меня, но я немного отодвигаюсь.

— Все нормально, мам, — говорю я. — Все хорошо.

— Правда? — спрашивает она тихим голосом, поджав губы.

Что мне сказать? Что это отвратительно? Что я не понимаю, что ты в нем видишь? Как ты могла сделать это с ним в нашем доме? Но мама смотрит на меня с таким искренним беспокойством, что я не могу вести себя как последняя сволочь и расстраивать ее.

— Это немного неожиданно. Но если он делает тебя счастливой…

— Он правда хороший человек, Вив, — говорит мама. — Я хотела бы, чтобы ты дала ему шанс.

Я могу быть милой дочкой, но я не могу играть роль лучшей подруги, которая счастлива за нее и Джона.

— Я даю ему шанс.

— Разве? — В ее голосе надежда, но в глазах скепсис.

— Да. Извини, но я очень устала — мы с Клодией поздно легли. Поэтому я пойду и посплю.

Мама кивает, но не улыбается.

— Эй, — говорит она, когда я дохожу до двери моей спальни, — мы так и не поговорили о Сете. Я его не видела с того момента, когда он заезжал за тобой.

О боже, сейчас? Правда?

— Мы просто друзья, мама. — Моя рука уже на ручке двери. — Ничего такого.

Глаза мамы широко распахиваются. Я знаю, что мой голос звучал грубовато, но мне все равно. Я пытаюсь забыть ее обиженное выражение лица, падая на кровать и доставая свой телефон.

Я пишу Люси.

Я в хреновом настроении.

Она сразу же отвечает:

Почему?

Мама и ее бойфренд провели вместе прошлую ночь. Слава богу, меня дома не было, но она рассказала об этом. Это просто отвратительно.

Это тот консервативный чувак, о котором ты рассказывала за обедом?

Да.

Отврааааатительноооо

Я знаююююююю.

Я улыбаюсь и продолжаю печатать.

Потом она спросила меня о Сете… спустя две недели после нашего «свидания»…

Черт… нож в сердце.

Именно так.

Мне жаль, что у вас не получилось…

Я скидываю туфли и продолжаю переписываться.

Он не был груб со мной или типа того… Иногда мы здороваемся и обсуждаем музыку на уроке английского…

Ух. Слабое утешение.

Ну да. Мне не нужен был друг… Я хотела большего.

Сердцу не прикажешь.

Я уже начинаю думать, что было бы лучше, если б он меня игнорировал с самого начала…

Я могу тебя подбодрить… у меня есть секрет

Мои брови взлетают:

Что??? Это насчет парня?

Пфф, нет. Никто в Ист Рокпорт Хай мне не интересен… но это кое-что крутое.

Наконец я искренне улыбаюсь в первый раз за утро.

ЧТО ЭТО?

ПОДОЖДИ ДО ЗАВТРА, И ТЫ УЗНАЕШЬ!

Я пытаюсь вытянуть из Люси информацию, но она не сдается. Закончив переписку, я кидаю телефон в сторону и улыбаюсь. Впервые за долгие годы я жду не дождусь понедельника.

* * *

Понедельник холодный и мокрый. Я думаю о секрете Люси и отсчитываю дни до зимних каникул. Я замечаю что-то, приклеенное к боковым дверям.

Читаю, потом перечитываю. На какую-то секунду я думаю, что у меня провал в памяти и это я расклеила флаеры «Мокси» по школе.

Я радостно улыбаюсь.

Потому что точно знаю, что происходит.

В школе я замечаю еще больше флаеров на шкафчиках, фонтанчиках питьевой воды, досках объявлений. Я подхожу к своему шкафчику и снимаю с него флаер, приклеенный скотчем.

Жужжит телефон.

Я смотрю на экран. Это сообщение от Люси.

Ладно, я хотела дождаться английского, чтобы спросить тебя, но не могу! Что ты думаешь о флаерах?!

Мои руки дрожат, пока я пишу ответ. Я решаю воспользоваться ситуацией, чтобы обеспечить себе прикрытие.

СТОЙ — это ТЫ начала «Мокси»???

Я улыбаюсь, нажимая «отправить».

Нет! Я все еще не знаю, кто делал брошюры… Но я решила, она будет не против, если я присоединюсь к их рядам… Типа использую франшизу!

Мимо меня ученики спешат на первый урок. Ботинки скрипят на мокрых плитках пола, все шумно разговаривают, требуя ответы на вчерашнее домашнее задание или обещая встретиться после урока. Я смотрю на сообщение Люси и понимаю, что «Мокси» мне больше не принадлежит. Она принадлежит всем девочкам Ист Рокпорт Хай, которые хотят перемен. Я пишу Люси:

Мне это очень нравится. Я уверена, кто бы не начал Мокси, ей тоже понравится.

Похоже, Люси не собирается сохранять в тайне, что это она расклеила флаеры. На английском она рассказывает мне, как делала их вчера вечером дома, как пришла рано в школу, чтобы сделать копии в библиотеке. Она шепчет так громко, что я вполне уверена: люди вокруг слышат ее. Во время обеда она продолжает рассказывать, когда снова всплывает эта тема.

— Ладно, Вив уже знает, но… это сделала я! — Люси взвизгивает и прячет лицо в ладонях. — Я правда это сделала.

— Стой, — говорит Сара с широко открытыми глазами, — хочешь сказать, ты сделала те брошюры? Ты организовала затею с халатами?

— Нет, клянусь, этого я не делала, — настаивает Люси. — Но я просто хотела к ним присоединиться.

Клодия потягивает диетическую колу и смотрит на Люси так, как будто не уверена, можно ли ей верить. Но ничего не говорит.

— Так почему футбольная команда? — спрашивает Мэг. — Ты же в ней не состоишь.

— Но они же хорошо играют, разве нет? А никому нет дела. Насколько я слышала, их форма в ужасном состоянии.

Я киваю:

— Кира Дэниелс говорила мне, что это та же форма, которую носила ее мама в 1990-х.

— Это невозможно, — спорит Кейтлин.

— Ну, может, это не та же форма, но она очень старая, — продолжаю я. — И всем плевать на их результаты. Марисела Перез добралась до соревнований штата в прошлом году, и я узнала об этом только потому, что мама увидела малюсенькую статью в газете.

— Да, это просто смешно, — подключается Сара.

Клодия пожимает плечами.

— Не хотелось бы вас расстраивать, но сколько денег можно заработать на продаже выпечки? — Она трясет банкой с колой, словно пытается понять, сколько еще осталось. Неловкая тишина повисает между нами. Яркий свет возбуждения Люси немного меркнет.

— Ну, я думала, мы бы могли провести несколько сборов средств, — говорит она, не встречаясь взглядом с Клодией. — Это же не разовая акция. Мы можем поддерживать их на протяжении всего сезона. Как делают девочки из команды поддержки или чирлидеры.

Клодия кивает, но по ее лицу видно, что она все еще не уверена. Как только я собираюсь на нее рассердиться, она говорит:

— Я могу сделать лимонные батончики. Они вкусные. Вив знает.

Я киваю с энтузиазмом.

— Они вкусные. Супервкусные. Можем брать за них пятьдесят центов за штуку. Может, даже доллар. — Наверное, мой энтузиазм по поводу лимонных батончиков кажется очень странным.

— Эй, не слишком-то преувеличивай, Вив, — говорит Клодия, бросая на меня взгляд. Но она улыбается.

* * *

Прямо после школы я вытаскиваю рецепт «волшебных кубиков» бабули. Мне жутко сложно читать ее косой старомодный почерк. Когда я звоню ей, чтобы узнать, сколько именно чашек масла мне нужно, она практически орет в трубку от возбуждения.

— Это так женственно, Вивви! Твоя мама никогда не любила печь.

Бабуля может быть королевой замороженных ужинов Stouffer’s, но дайте этой женщине рецепт пирога, и она сделает что-то настолько вкусное, что вы будете готовы убить за него.

— Ну, это для сбора средств в школе, — говорю я ей. — Для женской команды по футболу.

Бабуля делает паузу:

— Мило. Я не знала, что у нас есть женская команда по футболу.

— Они практически стали чемпионами штата в прошлом году, — говорю я.

— Ну, черт с ними, — говорит она. — Придешь сегодня на ужин позже? Или хочешь, я приду к тебе и помогу с кубиками?

— Все нормально, бабуль. — Я открываю пачку шоколадной стружки и запихиваю горстку в рот. — Но спасибо.

Когда мама возвращается с работы, «волшебные кубики» уже остывают на стойке. Они пахнут очень вкусно. Мама одобрительно восклицает и собирается схватить один.

— Только один! — кричу я с дивана, на котором делаю домашнее задание. Джоан Джетт, испуганная моим криком, вылетает из гостиной и бежит по коридору. — Они для сбора средств в школе.

Мама уже откусывает кусочек, падая на диван рядом со мной, словно может потерять сознание от божественного вкуса.

— Изуууууумительноооо, Вивви. Серьезно.

Я улыбаюсь. После той неловкой ситуации в выходные мы ходили вокруг друг друга на цыпочках, словно родители около спящего ребенка. Но сейчас все снова как раньше.

— Что за сбор средств? — спрашивает она.

Когда я рассказываю ей о женской футбольной команде и как никто их не поддерживает, лицо мамы светлеет.

— Это так классно, Вив, — говорит она, наклоняясь вперед, чтобы убрать волосы с моего лица. — Твоя идея?

Не совсем, но в то же время да.

— Это идея моей подруги Люси.

— Я рада, что вы это делаете.

Я немного смущаюсь, а потом проскальзываю ей под руку, устраиваясь как в детстве. Она целует меня в макушку.

— Прости, если я пахну как ангина.

— Нет, просто как гель для рук.

— Джон говорит, этот запах никак не убрать, даже если принять душ два раза.

Не хочу сейчас говорить о Джоне. Не хочу думать о Джоне в душе. Мама проводит пальцами по моим волосам, убирая их с лица. Я пытаюсь расслабиться, но рука мамы словно душит меня.

— Знаешь, пора спать. — Я изображаю зевок. — Вся эта выпечка вымотала меня.

Мама смеется, не замечая возникшего напряжения.

— Ладно, — говорит она, отпуская меня. — Мне правда нравится ваша идея со сбором средств.

Мы улыбаемся друг другу, но старые времена уже не вернуть. Я чищу зубы и иду спать.

* * *

Всю неделю Люси развешивала дополнительные флаеры, и я ей помогала. Думаю, и Сара повесила парочку. Но мы все еще не знаем, сколько девушек принесут еду. Мы с Люси планируем попасть в столовую к самому началу обеда и забить столик, который обычно используют для сбора средств.

— Я даже заполнила глупый бланк по сбору средств, так что все законно, — говорит Люси.

— Стой, — говорю я, снимая фольгу с моих «волшебных кубиков», — ты зафиксировала на бумаге, что «Мокси» — это клуб?

— Да. — Люси пожимает плечами. — То есть я просто написала свое имя, потому что нужен только один человек как представитель клуба. Но неужели ты думаешь, что директор Уилсон или кто-то из администрации заметил брошюру и понял, что халаты связаны с ней?

— Наверное, ты права.

Мое сердце трепещет. То, что «Мокси» существует официально (пускай и на бумаге), заставляет меня нервничать. Клодия принесла свои лимонные батончики, а Сара — банановый хлеб. Многие девушки из футбольной команды пришли с тарелками печенья и брауни. Как только продажа начинается, Люси улыбается каждый раз, когда что-то покупают, убирая долларовые банкноты и монеты в конверт.

В середине обеда Кира Дэниелс подходит со своей подругой Амайей.

— Привет, — говорит Кира. Обе девушки смотрят на выпечку.

— Привет, Кира, — говорю я, — привет, Амайя.

Кира покупает два лимонных батончика. Она дает пятидолларовую банкноту, а Люси отсчитывает сдачу, пока я заворачиваю батончики в розовую бумажную салфетку.

— Постойте, так это вы придумали ту брошюру? Халаты и сердечки, и звездочки? — Кира смотрит на меня в растерянности. Она явно вспоминает наш разговор в туалете в тот день, когда мы разрисовали руки. Когда я делала вид, что ничего об этом не знаю.

— Нет, — отвечаю я, наверное, слишком быстро. — Не мы. Но Люси решила устроить эту продажу выпечки и использовать «бренд».

Амайя забирает салфетку из рук Киры и разворачивает лимонные батончики.

— Вкусные, — говорит она с набитым ртом. Сахарная пудра пачкает ее подбородок.

Кира закатывает глаза.

— Ты даже не можешь дождаться, пока мы дойдем до стола. — Амайя обиженно смотрит на подругу, а Люси фыркает.

— Будете еще такое устраивать? — спрашивает Кира. — Продажу выпечки?

— Думаю, да, — отвечаю я. — Вам же нужна новая форма.

Амайя энергично кивает, ее рот забит лимонным батончиком.

Кира открывает и закрывает рот, явно силясь что-то сказать.

— Я тут думала…. Принимает ли этот клуб… новых членов?

— Она хочет спросить, только ли белые девушки могут присоединиться? — говорит Амайя, доедая лимонный батончик.

Мне сразу становится неуютно, и я не знаю, что на это ответить, но Люси не сомневается ни секунды.

— Ну, мой папа мексиканец, вот тебе и ответ.

Кира слегка улыбается.

— Мне кажется, все могут вступить в него. Это было придумано для всех девочек без исключения. Не думаю, что «Мокси» нужен лидер. Если кто-то хочет устроить еще одну продажу выпечки, он может просто сделать это.

— И назвать это «Мокси»? — Кира поднимает бровь.

— Да, а почему нет? — отвечает Люси.

Группка мальчиков-десятиклассников собирается вокруг нашего стола, чтобы купить то, что осталось от моих «волшебных кубиков», и Люси отвлекается на них.

— Классно, — говорит Кира.

— Ага, — отвечаю я.

Кира с Амайей идут обратно к своему столу.

Когда десятиклассники уходят, я шепчу Люси:

— Это как-то неловко.

— Неловко то, как все здесь испорченно, — отвечает она, пересчитывая деньги в конверте. — Посмотри на эту столовую.

Я оглядываюсь. Девушки-латинос, которые говорят между собой на испанском, держатся вместе. У них мало общего с такими девушками-латинос, как Клодия или Люси, которые говорят на английском. У черных девушек свои компашки. Несколько азиатов и дети, которые не подходят ни под какую категорию, тусуются с теми, кто примет их. Полный бардак.

— В моей старой школе учителя иногда обсуждали расовые проблемы в классе, — продолжает Люси.

Я рада, что Клодии нет поблизости и она не услышит, как Люси снова рассказывает нам о жизни в большем городе. Впервые Люси меня тоже немного раздражает. Мы едва говорим о расовых проблемах в Ист Рокпорт Хай. Да, черт возьми, мы едва говорим об этом дома. Когда мы с мамой смотрели документалку про Кэтлин Ханну, мама говорила, что «Бунтарррки» в большинстве своем были белыми, и что ей жаль, что они не так радостно принимали девушек другого цвета кожи. Это было то немногое, что ей не нравилась в них. Ист Рокпорт Хай — это не только белые девушки. Я бросаю взгляд туда, где сидят Кира и Амайя. Думаю о том, что по одной этой причине «Мокси» могут быть даже лучше «Бунтарррок». Сильнее.

Когда обед закончен, я помогаю Люси прибраться.

— Мы собрали больше сотни долларов, — говорит она мне.

Я хмурюсь:

— Я думала, будет больше. Этого хватит на форму для одного человека.

— Ладно, мисс Негатив, — говорит Люси, — надо же с чего-то начинать.

— Знаю, — мое раздражение слегка утихает. — Ты права.

Люси кажется такой уверенной в себе. Такой смелой.

Несколько недель между Днем благодарения и зимними каникулами похожи на занятие ничегонеделаньем. Никто не хочет ходить в школу, включая учителей. Все ждут благословенные каникулы, когда мы сможем спать, тупо сидеть перед телевизором и не вспоминать о тестах, грамматических упражнениях или химических лабораториях.

Что касается девочек, они смогут отдохнуть от новой игры «Толкни и хватай».

Эта игра началась после Дня благодарения. Парень толкает тебя в коридоре. Иногда слегка, иногда сильнее. Когда ты спотыкаешься, тебя хватают. Иногда за талию. Иногда щипают за зад. Это происходит в одну секунду, и парень идет дальше по коридору, бормоча, что ему жаль. А иногда смеясь во весь голос.

Все началось с малого: несколько парней, таких как Митчелл и Джейсон, придумали новое развлечение. Потом оно распространилось, как искра от спички, попавшая на сухие дрова. В этом стало участвовать столько парней, что школьные коридоры превратились в минное поле.

Перед первым уроком это случается и со мной. Я даже не могу понять, кто это сделал. Все происходит очень быстро, и я чувствую прикосновение холодных и грубых пальцев, которые проскальзывают под мою кофту.

Я застываю посреди коридора, хотя на самом деле мне хочется закричать и погнаться за придурком.

Мои щеки горят. Осталось всего несколько дней до каникул, и мистер Дэвис решил показать нам одну из версий фильма «Ромео и Джульетта». Я падаю на свое место и радуюсь прохладной темноте класса. Люси склоняется ко мне через парту.

— С тобой все в порядке? У тебя лицо покраснело.

Мистер Дэвис сидит за своим столом и, кажется, не следит за нами, поэтому я наклоняюсь и тихим голосом рассказываю Люси, что случилось. Она слушает, хмурится, а потом восклицает чересчур громко: «Придурок!» Несколько ребят вокруг нас смеются.

— Тшшш, — шепчу я.

— Не понимаю, — говорит Люси, — это что, какая-то игра?

Слезливая музыка «Ромео и Джульетты» монотонно звучит с экрана. Несколько ребят клюют носом, а подбородок мистера Дэвиса опустился на грудь. Через несколько минут он будет громко храпеть.

— В прошлом году они придумали другую игру — пытались сфоткать под юбкой девушки и выставить онлайн, — объясняю я. — У них была целая система зарабатывания очков.

Люси притворяется, что падает в обморок на парту. Потом снова садится прямо.

— Не могу дождаться пятницы. Мне нужен перерыв от этого кошмара.

— Мне тоже.

— Может, девушки Мокси смогут с этим что-нибудь сделать?

— Но что? — спрашиваю я. Я готова выслушать предложения.

— Посоветуют бить коленом по яйцам. Можно назвать это «коленом по шарам».

Я улыбаюсь, представляя такую сцену. Митчелл Уилсон получит так сильно, что не сможет иметь детей. Вот это будет помощь эволюции человечества.

После сорока минут «Ромео и Джульетты» раздается звонок. На пути из класса я чувствую, как кто-то легонько похлопывает меня по плечу. Из-за вечных «толкни и хватай» я резко разворачиваюсь, готовая сорваться.

Это Сет. Он удивленно моргает.

— Привет, — говорит он, чуть-чуть отходя назад. — Извини, если испугал.

— О, — я опускаю взгляд, смутившись. — Прости. Я просто подумала, что ты…

— Все нормально.

Люси коротко машет рукой и бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем нырнуть в набитый людьми коридор, а я иду вместе с Сетом. Сердце стучит в два раза быстрее. В какой-то момент мы оказываемся прижаты друг к другу плечом к плечу. Его плечо такое теплое. Твердое. Не знала, что плечи могут быть такими сексуальными.

— Я послушал тот альбом, о котором ты мне рассказывала.

— Тебе понравилось?

— Очень. Особенно главный гитарист.

— О, она супер.

— Ты куда-нибудь уезжаешь на каникулы?

— Нет, остаюсь здесь. Буду тусить с бабушкой и дедушкой.

— И ездить в круиз по «Сонику»?

— И по похоронному бюро.

— Очень смешно, — говорит Сет, и мы смотрим друг другу прямо в глаза и улыбаемся. Сет примерно одного роста со мной, и мне нравится, что не приходится смотреть на него снизу вверх, словно я ребенок.

Мы подходим к моему шкафчику, и я говорю, что мне нужно забрать мой обед. Однако он не уходит, а облокачивается своим сексуальным плечом о соседний шкафчик. Я мучаюсь с кодом и наконец открываю шкафчик со второго раза.

— Так… что насчет каникул? — Я слышу его слова, пока роюсь в своих вещах в поисках пакета с едой. — Позволь мне пригласить тебя куда-нибудь? На настоящее свидание. Поесть вкусную еду. Не просто покататься по городу.

Кровь стучит в моих ушах. Я вцепилась в коричневый пакет с обедом и пытаюсь не сползти на плиточный пол. Я заставляю себя повернуться и встретиться глазами с Сетом, но как только я это делаю, он смотрит мимо меня, потом быстро снова на меня, а потом на свои ботинки.

— Эм… хорошо? — говорю я. — Было бы… здорово.

— Класс. — Сет поднимает на меня взгляд и улыбается. Я все еще пытаюсь привести себя в чувства. — Я напишу тебе. Или позвоню. Хорошо?

— Хорошо, — говорю я.

— Пока.

Пока я думаю, нужно ли мне сказать что-нибудь еще, Сет уходит дальше по коридору, а я чувствую себя глупо. Я закрываю шкафчик и пробегаю взглядом по толпе в поисках Клодии или Люси.

Бам.

Я ахаю, восстанавливая дыхание. Удар пришелся сзади, и пока я пытаюсь восстановить равновесие, я чувствую руку на моей спине. Щелк! Бретелька моего лифчика съезжает по коже, больно ужалив.

— Что за… — начинаю я, успевая увидеть затылок Джейсона Гарза, быстро удаляющегося от меня.

— Прости! — кричит он.

«Пошел ты» сидит у меня в горле, но все, что я могу, это добраться до ближайшего туалета. Я замечаю нескольких девушек, прихорашивающихся у раковины. Я коротко киваю им, а потом проскальзываю в одну из кабинок и закрываю за собой дверь. Мне хочется кричать и плакать, но слез нет. Ярость, бурлящая во мне, уничтожает все приятные чувства после того, как Сет пригласил меня на свидание. Я все еще чувствую руку Джейсона на моей спине. Могу ощутить щелчок бретельки. Слышу, как он выкрикивает фальшивое извинение.

Снаружи девушки болтают о Рождестве и наступающих каникулах. Я хочу успокоиться, прежде чем покинуть кабинку, поэтому глубоко вздыхаю и смотрю на стену. И тогда я вижу надпись, написанную черным маркером прямо над унитазом:

Мы сидим в кабинке тускло освещенного «Лос Тиос». На окнах развешены белые рождественские огоньки. На столе перед нами стоят маисовые лепешки и соус чили кон кесо.

Есть миллионы вещей, которые я хочу узнать о Сете Акосте. Я собираю их, словно маленькие сокровища.

Он левша.

Его папа говорит по-испански и по-немецки.

Его собаку зовут Макс в честь старого джазового барабанщика Макса Роуча, который нравится его маме.

Я думала, что пойти на настоящее свидание с Сетом Акостой будет страшновато. Конечно, поначалу я немного нервничала. Но потом все стало легко и непринужденно, как когда мы разъезжали вокруг похоронного бюро и ели на пустой парковке «Джека из коробки».

Мы перепрыгиваем с темы на тему и никак не можем наговориться.

— Ты читал…

— Ты слышала…

— Ты когда-нибудь смотрел…

Иногда наши колени сталкиваются под столом. А один раз наши пальцы соприкоснулись над плетеной корзинкой.

Все это время я гадаю-надеюсь-молюсь, что в конце вечера Сет меня поцелует.

Господи, пожалуйста, пусть мой первый поцелуй будет с Сетом Акостой.

Ужин заканчивается рано — еще даже нет двадцати одного часа.

— Куда еще поедем? — спрашивает Сет, когда мы садимся в машину и выезжаем со стоянки «Лос Тиос».

— У одной девчонки вечеринка, — говорю я. — Но если честно, я не очень хочу на вечеринку.

— И я, — отвечает Сет, — а как насчет пляжа? Слишком холодно?

— Я взяла куртку.

Мы направляемся к общественному пляжу прямо рядом с Музеем мореходства и морепродуктов и «Холидей Инн». Кажется, жить у пляжа — романтично и красиво, но побережье залива вовсе не идеальное место для прогулок по залитому луной белому песку. Сет паркует машину, и мы сидим на каком-то старом потрепанном столе для пикников, уставившись на грязные воды Техаса, плещущиеся вокруг комков тины и нескольких пустых пластиковых бутылок. По крайней мере, мы здесь одни.

— Как-то печально, что здесь столько мусора, — говорит Сет, смотря на линию прибоя.

— Однажды в шестом классе мы приезжали сюда на субботник. — Я подтягиваю колени к груди и пытаюсь не дрожать. Холодно. — Моя подруга Клодия нашла презерватив, но она не знала, что это, и спросила нашего учителя естественных наук. Он так смутился, что прекратил уборку, и мы вернулись в школу раньше.

Сет громко смеется.

— Ты хочешь уехать из Ист Рокпорта или остаться? — спрашивает Сет. — Когда окончишь школу?

— Честно, не знаю, — отвечаю я. — Я хочу поступить в колледж. Но мы, скорее всего, сможем оплачивать колледж только в нашем штате, поэтому я не знаю… куда бы я не поехала, вряд ли это будет далеко отсюда. А что насчет тебя? Что хочешь делать после окончания школы?

Сет заправляет прядь черных волос за ухо и чешет подбородок большим пальцем. Это самое милое из всего, что я видела.

— Честно? Понятия не имею. Буквально ни одной идеи.

— Боже, как приятно слышать. Типа мне шестнадцать, откуда мне знать?

— Именно.

Какое-то время мы молчим, и я набираюсь храбрости задать вопрос, который засел в моем мозгу с того самого момента, как Сет пригласил меня на свидание.

— Та девушка, с которой ты встречался в Остине. Она… разозлилась? Что ты разорвал отношения?

Сет смотрит на свои колени.

— Не думаю. Мы знали друг друга… целую вечность, до того как начали встречаться прошлой весной. С ней было весело, но, мне кажется, мы встречались, потому все этого от нас ждали.

— Как ее зовут?

— Саманта. Она была моей первой девушкой.

Я киваю. Мне интересно — первой в каком смысле, но, но я не могу спросить.

— Красивое имя.

— Да, неплохое, но не такое классное, как Вивиан. — Сет слегка толкает меня, и я улыбаюсь, напоминая себе в десятый раз за этот вечер, что это по-настоящему, а не трек из моего мысленного альбома «Мой воображаемый бойфренд — лучшие хиты!».

— А что насчет тебя? — спрашивает Сет. — Были парни?

— Нет, — говорю я и смотрю на темную воду, — никогда.

Сет отодвигается, его брови взлетают.

— У тебя? Но ты же типа девушка Мокси.

Я вспыхиваю.

— Ага, но помни, ты — единственный, кто знает об этом. Большинство мальчиков Ист Рокпорта будут считать, что девушки не должны быть такими.

Сет качает головой.

— Это только доказывает, что парни здесь тупые.

— Они отвратительные. — Я рассказываю ему о «толкни и хватай».

— Это правда отвратительно, — соглашается он, — но не все же парни в этом участвуют? Я встретил пару ребят, которые точно не ведут себя как последние придурки. Например, те, кто тусят на школьном дворе перед уроками. Они обсуждают бейсбольную статистику, и я ни черта не понимаю из того, что они говорят. Но они точно не дебилы.

— Да, но они ничего не значат в Ист Рокпорт. — Я ежусь от холода, когда налетает свежий ветерок. — Митчелл Уилсон, Джейсон Гарза — именно они задают моду.

— Поэтому ты придумала «Мокси»?

— Да. Думаю, поэтому. Это стало способом дать отпор.

— Просто помни, что не все парни такие, как Митчелл Уилсон. Не все парни дебилы.

Я киваю, но ощущаю легкое раздражение.

— Эй, — Сет легонько толкает меня, — все нормально?

Я смотрю на него. Он удивительный, но он не девчонка. Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю, что не все парни дебилы. Но дело в том, что когда столько дебилов вокруг тебя, трудно об это помнить, понимаешь?

Сет медленно кивает, словно переваривая мои слова.

— Да, я тебя понял.

— Но ты не дебил, — быстро говорю я.

Он смотрит на меня и широко улыбается, разводя руки в стороны.

— Спасибо! Я с радостью принимаю титул «не дебила».

Внезапно он соскакивает со скамейки на песок и отбегает на метр вперед.

— Дамы и господа Ист Рокпорта, я бы хотел получить премию «Не дебил» от имени всех парней, которые согласны, что «толкать и хватать» девушек отвратительно, — кричит он. — Я бы хотел поблагодарить мою маму за то, что она вырастила меня с осознанием того, что откажется от меня, если я когда-либо сделаю что-то подобное. Я хочу поблагодарить отца за то, что он поддерживал ее.

Он отвешивает пару поклонов, пока я бурно хлопаю, а потом кричу:

— Тебе лучше поторопиться, оркестр уже играет финальную мелодию.

— Еще всего одна благодарность, — говорит Сет, притворяясь, что борется с кем-то, пытающимся утянуть его за кулисы. — Я хотел бы поблагодарить Вивиан Картер за то, что она такая классная и согласилась пойти со мной на свидание. Что дала мне шанс показать, что я могу быть не дебилом в городе, полном настоящих дебилов.

— О, не стоит, — говорю я и машу руками перед собой, на моем лице наигранная скромность. — Честно, не нужно! — Я тоже громко смеюсь.

Сет подбегает ко мне, и в свете луны я вижу, что его щеки раскраснелись. Он смотрит на меня так, как не смотрел за весь вечер. Это тот взгляд, о котором бабуля стала предупреждать меня в седьмом классе.

Взгляд, полный желания.

— Эй. — Он берет меня за руку, его голос охрип. — Пойдем.

Он тянет меня за собой. Я встаю и мы направляемся назад к «хонде», но я не уверена, что могу добраться туда и не потерять сознание. Как только двери захлопываются, Сет поворачивается ко мне и говорит:

— Вивиан, я хочу тебя поцеловать.

Я всегда считала, что поцелуюсь в первый раз стоя. Но мы в машине, и это почему-то кажется так по-взрослому.

— Так… — Сет наклоняется вперед, его темные глаза смотрят прямо на меня, — можно мне тебя поцеловать?

Я запоминаю его слова. Прокручиваю их снова и снова.

— Да, — отвечаю я, мое сердце бешено стучит, а лицо немеет.

Сет наклоняется ко мне. Его рука ложится на мой затылок, а его губы касаются моих. Я чувствую его язык, касающийся моего, мягкий и подвижный. С легким «чмок!», наши губы расходятся, чтобы снова сойтись.

Хватает всего нескольких миллисекунд, чтобы все мысли покинули меня. Почему двое людей, которые нравятся друг другу, не целуются постоянно? Как можно это делать и остановиться?

Мы и не останавливаемся. По крайней мере, не сразу. В первый вечер зимних каникул на парковке общественного пляжа Ист Рокпорт, сидя на переднем сиденье красной «хонды», мы с Сетом Акоста целуемся и не можем остановиться.

Люси посылает мне сообщения, полные фейерверков и маленьких желтых голов с выпученными глазами.

Сара пишет одно долгое «ОБОЖЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Мэг требует рассказать все подробности, включая цвет машины Сета (словно это имеет значение).

Кейтлин присылает селфи, как она кричит от радости.

А Клодия?

Ничего.

Уже два часа прошло после того, как я вернулась домой после свидания, а моя лучшая подруга ничего не отвечает на мои бурные восторженные сообщения. Наконец я звоню ей, но слышу только женский голос, который говорит мне, что номер недоступен.

В полночь я сдаюсь и швыряю телефон в сторону. Я забираюсь под одеяло и вспоминаю события сегодняшнего вечера: поцелуи в машине на берегу и на светофоре, как мы стояли у моей двери и целовались. Где-то в подсознании тихий голос гадает, где Клодия и не злится ли она на меня.

Я не могу понять. Это не связано с «Мокси». Это не связано с Люси. Она ведь так искренне радовалась за меня, когда мы с Сетом встречались в первый раз. И когда я ей сказала, что у меня с ним планы на пятницу.

Потом я понимаю, что в пятницу не видела Клодию после обеда. Я была слишком увлечена предстоящей встречей с Сетом.

Я щупаю рукой в темноте, пока не нахожу телефон на полу.

Просто дай знать, что с тобой все хорошо… Мне страшно, вдруг что-то случилось… прости, что я болтала так много о себе.

Я жду и жду, но ничего не происходит. Наконец я засыпаю с телефоном в руке, мысли о поцелуях с Сетом и тревога о Клодии сменяют друг друга.

* * *

— Вивви. Эй, Вив. — Мама легонько трясет меня за плечо.

Я моргаю, пытаясь понять, что происходит. Солнечный свет льется сквозь жалюзи.

— Я опаздываю в школу?

Мама сидит рядом со мной на краю кровати.

— Нет, дорогая, сегодня суббота. Рождественские каникулы.

Я тру глаза, пытаясь проснуться.

— Да, точно.

— К тебе пришла Клодия. — Мама смотрит на меня с беспокойством. Я поднимаю взгляд и вижу мою лучшую подругу в дверях. На ней черные леггинсы и просторная толстовка Ист Рокпорт Трек. Ее глаза красные, а губы сжаты в тонкую линию.

— Клодия? — говорю я, сна ни в одном глазу. Она немного хлюпает носом и слабо машет мне, а мое сердце заходится в тревоге.

— Я оставлю вас наедине. — Мама встает и приобнимает Клодию, прежде чем выйти и закрыть дверь спальни.

— Иди сюда, — говорю я, выбираясь из-под одеяла. Я хлопаю по кровати, и через секунду она уже утыкается лицом в мои розовые простыни с девушками-ковбоями. Она начинает плакать.

— Эй, эй! — Я прижимаюсь к ней. — Что случилось, Клодия? Пожалуйста, скажи мне, что случилось.

Ясно, что сначала мне надо ей дать выплакаться, поэтому я сижу и мысленно пробегаю по списку всего ужасного, что могло так расстроить мою лучшую подругу.

Кто-то умер? Нет, мама бы уже узнала об этом от мамы Клодии или бабули.

Ее родители расстались? Нет, они вместе сотню лет, и Клодия всегда жаловалась, что они целуются с языком даже перед ней и ее братьями.

У нее неприятности в школе? Но Клодия всегда следовала правилам.

Наконец она садится, делает глубокий вдох и вытирает последние слезы со щек.

— Прости… что не ответила тебе прошлой ночью.

Я хмурюсь.

— Клодия, фиг с ним! Не извиняйся. Я хочу знать, что с тобой произошло! — Я сжимаю ее руки, а потом обнимаю ее. Я настолько крупнее Клодии, что мне всегда легко ее обхватить, когда мы обнимаемся, и сейчас я действительно этому рада.

— Ладно, кое-то случилось со мной вчера. После обеда. — Она смотрит на свои руки. Ее щеки порозовели. Красные пятна появляются на шее и груди.

— Что? — Мое сердце колотится.

— Помнишь, как я ушла из столовой? Мне нужно было вытащить спортивный костюм из шкафчика в раздевалке, чтобы отнести его домой и постирать на каникулах?

— Да, — я киваю. — Помню.

— Ну и когда я выходила из нашей раздевалки, я наткнулась на Митчелла Уилсона. — Она выплевывает имя. Потом закрывает глаза и трясет головой.

Что-то тяжелое начинает опускаться на меня, грозя раздавить.

— Знаешь тот коридор, прямо за раздевалкой?

Тот коридор плохо освещен и обычно пустует. Коридор, где нет классов или кабинетов тренеров и учителей.

Я киваю, ощущая тошноту.

— Ну, Митчелл подошел ко мне и сделал свое тупое «толкни и хватай», — говорит она. — Только… когда он схватил меня, то прижал меня к стене и засунул руку под кофту. И он… — Она потирает нос, скривившись. — Он схватил меня за грудь и стиснул.

Тупой придурок.

— Ох, Клодия, — говорю я тихим голосом. — Клодия, мне так жаль.

Клодия снова плачет, и я понимаю, что тоже плачу.

— Потом стало еще хуже. — Клодия вытирает слезы, катящиеся по ее щекам. — Я сказала ему остановиться. Что он делает мне больно. А он просто посмеялся. Он прижимал меня к стене и лапал меня. Я чувствовала его горячее дыхание на шее. И было больно. Очень больно.

Моя Клодия. Почти сестра. С ней я глупо хихикала, кричала от радости, шепотом делилась своими мечтами и тайными страхами.

— Как ты спаслась? — спрашиваю я.

Клодия закрывает глаза.

— Я не спаслась. Он просто потом взял и ушел. — Она смотрит на меня широко открытыми глазами. — И знаешь, что было самое страшное? У него было такое выражение на лице. Мертвое. Словно это мог быть кто угодно.

Я снова беру Клодию за руки и сжимаю их.

— И это еще не конец, — говорит Клодия. Она шмыгает носом.

Я пристально смотрю на нее.

— Боже мой, он что, вернулся?

Клодия качает головой.

— Нет, я пошла к мистеру Шелли.

Мистер Шелли, один из заместителей директора. Тот, кто забрал Джану Сайкс за нарушение дресс-кода. Правая рука директора Уилсона.

— И что случилось? — Я с ужасом жду ответа.

— Ну, я пошла в его кабинет, — говорит Клодия. — Не могу поверить, что сделала это. Может, на автопилоте. Я пошла и рассказала ему, ну… не вдаваясь в подробности. Просто сказала ему, что Митчелл сыграл со мной в «толкни и хватай», и это меня обидело.

— Так и сказала ему? Игра «Толкни и хватай»?

Клодия кивает.

— И он знал, что это значит?

Клодия снова кивает.

— О да, он знал, о чем речь. Думаю, они все знают. Но никому нет дела. — Ее голос такой безжизненный.

— Так что случилось потом?

Клодия хмурится и поджимает губы.

— Он посмотрел на меня и сказал, что Митчелл просто шутил и что мне нужно отдохнуть и забыть об этом. — Клодия больше не плачет. — А потом он сказал, что мне надо воспринимать это как комплимент.

— Охренеть, — отвечаю я.

Какое-то время мы сидим в тишине. Я больше не вспоминаю вчерашний вечер с Сетом. Все мои мысли занимает Митчелл со своей мерзкой выходкой.

— Ты сказала родителям?

Клодия качает головой.

— Нет. Я побоялась. Моя мама впала бы в бешенство, а мой папа… не представляю, что бы он сделал.

— Ты же не думаешь, что он мог бы убить Митчелла?

Клодия пожимает плечами в неуверенности.

— Возможно. Я не знаю. Ему нравятся «Пираты» Ист Рокпорта. В школе он был защитником.

Я хочу сказать Клодии, что вряд ли ее отец не защитил бы ее, потому что любит футбол. Но как я могу быть уверена?

— Я устала, — внезапно говорит Клодия. — Я просто хочу полежать здесь и ни о чем не думать. — Она падает обратно на мою кровать и смотрит в потолок. — Но мне стыдно. Я должна спросить тебя о свидании.

Я слегка толкаю ее.

— Перестань извиняться. Какая разница. Я расскажу тебе позже.

Клодия смотрит на меня и слегка улыбается. Это первая улыбка с тех пор, как она зашла в мою комнату.

— Просто скажи мне, он поцеловал тебя? Он был милым?

Я улыбаюсь.

— Да, — говорю я, — и да.

Клодия улыбается чуть шире.

— Хорошо, — говорит она, — это помогает.

Я слезаю с кровати, чтобы включить музыку. Это еще одна песня Bikini Kill, один из их медленных треков. Она называется «Feels blind», и мне хочется плакать каждый раз, когда я ее слышу. Словно я признаюсь в страшной тайне или сбрасываю тяжелую ношу.

Барабаны отдаются в моей груди, я залезаю обратно в кровать и ложусь рядом с Клодией. Она все еще смотрит на потолок моей комнаты, но я вижу, что она слушает музыку.

— Очень классная песня.

— Ага. — Я подбираюсь ближе и переплетаю с ней пальцы. Надеюсь, она чувствует мою поддержку. Я никогда не брошу ее одну, никогда.

Я выпрямляю странички следующего выпуска «Мокси» на диване. Мерцание рождественской елки в углу нашей гостиной отсвечивает золотом на страницах.

— Выглядит прикольно, — говорит Сет.

— А я показала тебе наклейки, которые вложу в каждый экземпляр? — Я передаю ему стопку круглых наклеек размером с ладонь.

— Плохая девчонка, — отвечает Сет, вертя одну из них в руках. — Мне нравится, пока такая не окажется на моем шкафчике.

— Точно нет.

— То есть «точно нет»? Или?.. — Сет наклоняется ко мне, его улыбка становится шире. Он целует меня за ухом, и это так приятно. Потом он целует меня в губы и прижимается всем телом. От него пахнет мятой. Сет мягко укладывает меня на диванные подушки.

— Подожди, — я слегка отталкиваю его, — не помни´ «Мокси». — Я беру журналы и кидаю на кофейный столик. — Это пока что мой самый любимый выпуск.

— И мой, — говорит Сет.

— Правда?

— Правда, — отвечает он, улыбаясь. — Так, где мы остановились? — Сет произносит это словно парень из пошловатого фильма, и мы оба начинаем смеяться. А потом целуемся.

Но вскоре уханье часов в форме совы напоминает, что Сету пора уходить. Мама скоро вернется с работы, и хотя она знает, что мы с Сетом встречались практически каждый день во время каникул, не думаю, что она сильно обрадуется, увидев нас целующимися на диване.

Это ведь можно назвать любовными ласками?

В любом случае, будет лучше, если мама этого не увидит.

— Жаль, что тебе надо идти, — говорю я. Мои губы слегка саднит, но это приятное ощущение.

— И мне, но мы увидимся завтра в школе, — отвечает Сет.

Мы встаем и идем к задней двери. Сет еще раз целует меня, прежде чем выйти. Я касаюсь пальцами губ, будто не верю в реальность происходящего.

У меня есть парень. Настоящий парень.

С улыбкой я возвращаюсь в гостиную и достаю «Мокси». Наклейки я заказала онлайн с помощью подарочной карты Visa, которую бабушка с дедушкой подарили мне на Рождество (вместе с новыми носками, набором красивых ручек и книгой рецептов тортов и печенья — у бабули большие надежды после того случая с «волшебными кубиками»). Я запихиваю зины и наклейки в рюкзак, когда заходит мама.

— Привет, дорогая, — говорит она.

— Привет. — Я целую ее в щеку.

— Все хорошо? Готова к школе?

Я закатываю глаза.

— Настолько готова, насколько возможно. А у тебя все хорошо?

Мама вздыхает и проводит рукой по волосам. Когда она убирает волосы с лица, то выглядит намного моложе. Потом они падают на лицо, и это снова моя мама.

— Кажется, у меня только что была небольшая… ссора… с Джоном. — Она достает мороженое из холодильника, а меня охватывает радость. Хотя не должна бы.

— Что случилось? — спрашиваю я, надеясь, что в моем голосе достаточно неподдельного беспокойства.

Она пожимает плечами и аккуратно снимает крышку.

— Поссорились из-за политики. Он сказал, что не считает Энн Ричардс хорошим губернатором.

Я смотрю на нее в замешательстве.

— Энн Ричардс, милая. Я рассказывала тебе о ней. Она была губернатором Техаса в 1990-х, а еще очень сильной и очень умной женщиной. — Мама стучит пальцами по ярко-розовому магниту на холодильнике с надписью «Джинджер Роджерс делала все то же самое, что и Фред Астер, только наоборот и на высоких каблуках»[19] — Энн нравилось цитировать эти слова, — говорит мама, слабо улыбаясь.

— О да. — Мне нравится слушать про сильных женщин, но слушать что-то плохое о Джоне — все-таки больше. — Так что сказал Джон?

— Что она не была самым ответственным губернатором, когда дело касалось налогов, что, конечно же, бред собачий. — Она съедает еще кусочек мороженого и убирает его обратно в морозильник, кидая ложку в кухонную раковину. Потом смотрит на потолок и вздыхает.

— Ну, как бы то ни было, он не прав, — говорю я. — Энн Ричардс великолепна.

— Именно такой она и была, малышка, — соглашается мама.

— И что вы теперь с Джоном будете делать? — в моем голосе есть нотка надежды, и я гадаю, слышит ли ее мама.

Но она просто смеется, словно я маленький ребенок, и это немного раздражает.

— Ох, дорогая, у меня с Джоном все хорошо. Взрослые могут иногда спорить из-за политики. Он же не сказал, что ей место на кухне или что ей следовало бы посвятить свою жизнь рождению детей.

Я пожимаю плечами.

— Наверное. Но разве политические взгляды не говорят многое о человеке?

Мама улыбается.

— Конечно, да. Я сама тебя этому учила. Но разумные взрослые могут не соглашаться в чем-то. Джон вырос в очень консервативной семье. Он даже не ходил в государственную школу до подросткового возраста. Это повлияло на его взгляды. То, что Джону не нравится финансовая политика Энн Ричардс, не значит, что Джон плохой.

— Ладно, — говорю я, — только если ты не забудешь, что ты права, а он нет.

Мама улыбается.

— Я не забуду. Теперь иди спать. Уже поздно.

Проскальзывая под одеяло, я думаю об экземплярах «Мокси» в моем рюкзаке, о губах Сета на моих губах и о том, как Сет поддерживает меня и мою идею. Я уверена, что если Сет знает об Энн Ричардс, она нравится ему. А если не знает, я убеждена, она точно ему понравится, как только я расскажу о ней.

* * *

Приятно прилепить наклейки на шкафчик Митчелла Уилсона. Десять наклеек. Я думаю о Клодии. Думаю о том, как он ее обидел. Я думаю о мистере Шелли и его словах. Я думаю о красноватом лице Митчелла и его мертвых глазах. Я думаю о том, что его папочка позволяет ему все.

Хлоп, хлоп, хлоп. Металлический шкафчик вибрирует под моей рукой каждый раз, когда я леплю новую наклейку.

Потом я делаю шаг назад и любуюсь своей работой. Митчелл Уилсон десять раз прочитает сегодня, что он придурок. А может, и больше.

Когда солнечный свет начинает литься через окна, я приклеиваю наклейки тем мальчикам, которые тоже участвовали в игре «Толкни и хватай». Слышу шаги уборщика за углом и забегаю в пустой класс. Стою тихо-тихо, пока он проходит мимо, звеня связкой ключей. Его тяжелые шаги раздаются совсем рядом. Если бы он нашел меня, я смогла бы выкрутиться. Потому что ничто сегодня меня не остановит. Уж точно не какой-нибудь мужчина.

К началу первого урока все зины лежат по всем туалетам первого и второго этажа. Школа гудит. Я вижу, как Джейсон Гарза мрачно пытается отодрать наклейку от шкафчика, но у него плохо получается.

Я заказала очень качественные наклейки.

— Пожалуйста, скажи, что видела их? — спрашивает меня Сара, когда я захожу в класс. Я вижу, что Клодия читает последний выпуск, а в руках у нее несколько наклеек.

— Здорово, да?

Сара кивает, и улыбка расползается по ее лицу.

— Это гениально.

— Привет, Клодия. — Она поднимает на меня глаза. — Весь шкафчик Митчелла Уилсона уже покрыт наклейками.

— Правда? — Ее глаза загораются.

— Правда. Но это не значит, что ты не можешь добавить еще. Попросись выйти в туалет во время урока и сделай это.

Брови Клодии поднимаются от моей храбрости.

— Может, так и сделаю.

Клодия убирает зин и наклейки в рюкзак. Где-то в середине скучной лекции миссис Роббинс она поднимает руку и просится выйти. Когда она возвращается, то подмигивает мне.

Реакция Клодии стоит всего этого. Всего того времени, что я потратила на придумывание нового выпуска. Всех моих рождественских денег, потраченных на наклейки. Клодия стоит всего этого и даже больше.

Весь день наклейки распространяются как заразная сыпь: их все больше и больше с каждым уроком. Девушки делают это по-умному, а учителя слишком тупы, чтобы поймать их: поход в туалет, к медсестре, просьбы выйти попить из фонтанчика. Все это — возможность улизнуть и прицепить наклейку на шкафчик какого-нибудь мальчика, пока никто не видит.

«Мокси» побеждает.

А значит, и я.

А потом по пути на урок английского Марисела Перез делает что-то волшебное.

Тим Фитцпатрик, настоящий придурок-девятиклассник, который думает, что он крутой, потому что играет за школьную баскетбольную команду, решает «толкнуть и схватить» Мариселу, пока мы идем на обед. Он обхватывает Мариселу вокруг талии своими толстыми неуклюжими пальцами.

— Подожди минутку, — говорит Марисела, хватая Тима за плечо. Ее голос такой липко-сладкий. — У меня кое-что есть для тебя.

Тупой Тим стоит на месте и смотрит на Мариселу, словно ждет минет прямо посреди коридора.

Но Марисела просто запускает руку в карман джинсов, достает наклейку и церемонно клеит ее прямо ему на грудь. Она так сильно надавливает, что Тим ойкает. Марисела закатывает глаза и уходит, оставляя Тима смотреть на свою грудь и пытаться содрать наклейку.

Люси, стоящая рядом и наблюдающая за всем этим, хватает меня за руку и взвизгивает, словно только что прошел мимо участник ее любимой музыкальной группы.

— Словно я попала в фантазию феминистки, — говорит Люси, — Только Роксаны Грей[20] не хватает.

Я улыбаюсь и делаю себе пометку позже посмотреть, кто такая Роксана Грей. Мы с Люси идем на урок, когда замечаем Сета у дверей класса. Люси смотрит на меня многозначительно и заходит в класс.

— Привет, — говорит он, быстро целуя меня в губы. Я здороваюсь с моим парнем в коридоре перед всеми. Мне словно двадцать пять лет.

— Привет.

— Наклейки повсюду, — говорит он тихо. — Это классно.

— Спасибо. Они распространяются быстрее, чем я думала.

— Ты такая бунтарка, Вивиан Картер, — говорит Сет, и я чувствую, что взорвусь фейерверком.

На уроке английского Митчелл Уилсон и его команда мрачно восседают на заднем ряду, а когда мистер Дэвис просит Люси передать назад грамматические тесты, Митчелл использует это как шанс стать еще большим придурком, чем обычно.

— Эй, — говорит он, когда она кладет листок на его парту. На нем 75 обведено красным. Он наверняка сдал тест намного хуже, но мистеру Дэвису нравятся футболисты.

— Что? — резко говорит Люси.

— Ты состоишь в клубе «Мокси»? — Его глаза-бусинки уставились на нее, словно бросая вызов. Я представляю, как он лапал Клодию в коридоре рядом с раздевалкой, и думаю, что во мне достаточно гнева, чтобы кинуть стул прямо в Митчелла.

— Клуба «Мокси» не существует, — говорит Люси, поворачиваясь к нему спиной.

— Ага, конечно, не существует, хрен там. — Митчелл начинает говорить громче.

— Ученики, следите за языком, — бормочет мистер Дэвис, словно это не Митчелл ругнулся, а весь класс.

Люси не оборачивается, но я слышу, как ехидный голос Митчелла скользит по классу.

— Это ты устроила лесбийскую продажу выпечки для женской футбольной команды. Ты ее организовала. Я тебя видел.

Краем глаза я вижу, как Сет наблюдает за всем. Я вижу, как Люси втягивает голову в плечи, словно пытается защититься. Я бросаю взгляд на часы. Осталось пять минут.

— Ты и твой маленький мужененавистнический лесбо-клуб по выпечке, — продолжает Митчелл тихо.

Мой живот скручивает. Я хочу ударить Митчелла Уилсона. Хочу врезать ему прямо в лицо.

Я сжимаю кулаки и на мгновение закрываю глаза.

Внезапно моя рука поднимается вверх.

— Э-м, мистер Дэвис? — Я никогда не говорю на уроке. Никогда. Мой голос звучит так странно, словно я слышу себя в записи.

— Да, Вив? — говорит мистер Дэвис и удивленно смотрит на меня.

— Я хотела спросить, не могли бы вы еще раз объяснить последнюю тему? — Я не обращаю внимания на свой страх и смущение. Важно, чтобы Митчелл заткнулся. — Я немного запуталась в… как вы их назвали… в деепричастных оборотах.

А потом через весь класс раздается голос Сета.

— Да, и я, мистер Дэвис. Я немного запутался, а у нас пять страниц домашнего задания по ним.

Я бросаю благодарный взгляд на Сета.

Мистер Дэвис стонет и проводит рукой по волосам, но все-таки встает из-за стола и начинает объяснять. Этого достаточно, чтобы заткнуть Митчелла. Когда раздается звонок, Люси поворачивается и смотрит на меня.

— Спасибо, — шепчет она.

* * *

К концу дня наклейки «Мокси» просто повсюду, и когда я подхожу к своему шкафчику забрать вещи, то испытываю что-то большее, чем гордость. Я замечаю Клодию, быстро и решительно идущую по коридору.

— Вив, ты слышала? — говорит она, запыхавшись.

— Что? — спрашиваю я, захлопывая шкафчик.

— Ну… — Она качает головой и замолкает. Не могу понять: она счастлива, испугана или и то, и другое одновременно. — Тебе нужно самой увидеть.

Она берет меня за руку и тянет через боковую дверь на парковку преподавателей. Я иду за ней и слышу нарастающий гул голосов. ЧТО-ТО НАКОНЕЦ СЛУЧИЛОСЬ.

Я подхожу к табличке «Только для директора».

На бампере яркого красного удлиненного пикапа «Форд» последней модели четыре Мокси-наклейки, выстроенные друг за другом, словно поплавки на параде.

Собрание обязательно. И только для девочек.

Мы заходим в зал во время первого урока во вторник, и я понимаю, что никогда не видела столько девушек в одном месте. И никаких парней. Это заставляет меня почувствовать странное возбуждение.

Я вспоминаю, как «Бунтарррки» пропагандировали места только для девушек, шоу только для девушек, как они не пускали мальчиков к сцене во время своего выступления, оставляя это место только для девушек, чтобы женщины чувствовали себя в безопасности.

Но прямо сейчас зал старшей школы Ист Рокпорт Хай не кажется безопасным, особенно когда директор Уилсон стоит на сцене со скрещенными на груди руками и сжатыми губами.

— Заходите побыстрее, — приказывает он в микрофон.

— Что с нами будет? — спрашивает Люси и берет меня под руку. — Нам будут угрожать виселицей? Или сожжением на костре? Все идет к судам Салема над ведьмами. Запомни мои слова.

Клодия идет перед нами. Она оборачивается, на ее лице тревога.

— Он кажется рассерженным. Вы же не думаете, что они знают, кто прилепил наклейки?

— Мы не знаем, кто придумал эти наклейки, ты забыла? — говорит Люси. — Не волнуйся, Клодия.

— Но я, — голос Клодии опускается до еле слышного шепота, — я наклеила одну на шкафчик.

Люси обнимает Клодию за плечи.

— Клодия, — говорит она, — бьюсь об заклад, половина девушек в этой комнате приклеила наклейку на чей-то шкафчик. Я уверена, Уилсон просто спустит пар и ограничится предупреждением.

— Но что, если у них есть камеры? — волнуется Сара.

— У них нет, так что не беспокойся, — говорю я. Это я проверила, прежде чем раздавать первые экземпляры «Мокси». Ист Рокпорт Хай тратит деньги на футбол, а не на безопасность.

Я поддаюсь всеобщему волнению. Может, кто-то что-то и заметил. Может, кто-то узнал, что это я. Может, Фрэнк из «Копирки» — шпион директора Уилсона.

Перестань, Вив, это смешно.

Когда мы усаживаемся, я замечаю, что Эмма Джонсон идет по сцене и садится на пустое место рядом с директором Уилсоном. Ее руки сложены на коленях, тонкие пальцы сжимают карточки-шпаргалки. Она сидит, скрестив ноги, и смотрит на нас всех, словно надзиратель в женской тюрьме.

— Что она там делает? — спрашиваю я, но никто не успевает мне ответить, потому что директор Уилсон поднимает руки, требуя тишины.

— Дамы Ист Рокпорта, ваше внимание, — гавкает он, а мой живот сводит от звука его голоса. Его маленькие глаза-бусинки напоминают мне змею. Как и глаза его сына.

Мы ерзаем на своих местах. Наконец он снова начинает говорить.

— Девушки, сложно передать, как я разозлен и недоволен. На шкафчиках мальчиков висят наклейки, и есть свидетельства, что девочки приклеивают их на одежду. — Я удивлена, что он не упоминает свою машину. Надеюсь, что ему стыдно говорить об этом. — Порча школьной собственности должна прекратиться. Ваше плохое поведение должно прекратиться. Немедленно. Стоимость чистки шкафчиков от наклеек съест почти весь школьный бюджет, так что в результате вы сделаете хуже самим себе.

Думаю, бюджет футбольной команды останется нетронутым, но выражение лица директора Уилсона такое злое, а его голос такой строгий, что мне почти страшно думать о чем-то бунтарском, вдруг он прочитает мои мысли.

— Насколько я понимаю, клуб «Мокси» проводил продажу выпечки в столовой для женской футбольной команды, — продолжает он.

Мои щеки краснеют. Я смотрю на Люси. Именно ее имя стоит на бланке. Но она просто смотрит вперед с ледяным выражением лица.

— Сбор средств для спортивной команды — благородная цель и разрешен на территории школы, но теперь у меня нет другого выбора, как запретить дальнейшую деятельность клуба «Мокси», — говорит директор Уилсон. — Любая девушка, пойманная за порчей школьного имущества или использованием «Мокси» для других целей, будет немедленно отстранена от занятий. Поверьте, я добьюсь того, чтобы ее исключили.

Девушки начинают шептаться.

— Он правда может это сделать? — бормочет Сара.

Все мы знаем, что директор Уилсон может делать что хочет.

— Тем из вас, кто подает заявки в колледж, не нужно напоминать, какие будут последствия для вашего резюме. Ни одно учебное заведение не примет такую девушку.

Я думаю о деньгах на колледж, которые мама копит с моего детского сада. Помню годы, когда она работала в канун Рождества и брала двойные смены, чтобы отложить денег.

— И в завершение я бы хотел, чтобы вице-президент школы Эмма Джонсон сказала вам пару слов, — говорит директор Уилсон.

Тогда Эмма перебрасывает волосы через плечо и подходит к микрофону. Она смотрит на свои записи, а потом использует известный трюк публичного выступления: она разговаривает с нашими макушками, не устанавливая визуальный контакт ни с кем конкретно.

— Девочки, директор Уилсон попросил меня поговорить с вами сегодня о том, как важно быть леди, — начинает она мягким и ровным голосом. — Быть леди — значит уважать других людей и места, где мы бываем. Которые должны быть близки вашему сердцу, например наша школа. Ист Рокпорт Хай — наш дом, и мы должны относиться к ней как к дому. Поэтому я прошу вас, как девушка девушек, пожалуйста, прекратите этот бред с наклейками и помните, что нужно придерживаться стандартов техасской леди. — Она легонько кивает, делает шаг назад и садится. Раздаются слабые аплодисменты от группки девушек в первых рядах — подруг Эммы. Но больше всего мне хочется состроить гримасу. Видеть, как одна из нас работает на администрацию, отвратительно. Я даже почти сочувствую Эмме, но только почти.

Директор Уилсон снова подходит к микрофону.

— Я надеюсь, что вы услышите нас и воспримите мое предупреждение очень-очень серьезно, — говорит он. — Теперь вы свободны. Немедленно идите на первый урок.

Мы тихо пробираемся к выходу. Все смотрят друг на друга широко открытыми глазами. Возбуждение и чувство свободы превратились в страх. Я падаю духом.

У главных дверей стоит мистер Шелли и наблюдает за тем, как мы выходим.

— Люси Эрнандез? — говорит он, когда мы проходим мимо.

— Че? — спрашивает Люси. Не «что», а «че».

— В следующий раз попробуйте сказать: «Что, сэр?», — кривится мистер Шелли. Другие девушки бросают на нас взгляд, а потом начинают шептаться. Клодия стоит позади нас вместе с Сарой, и я вижу, какое напряженное у нее лицо.

— Вы должны пройти со мной, — говорит мистер Шелли, подзывая Люси пальцем к себе, словно она какой-то нашкодивший ребенок и он собирается поставить ее в угол.

— Зачем? — Легкая дрожь в голосе Люси говорит мне, что уровень ее бравады спал на отметку или две.

— Это мы обсудим в моем кабинете, — говорит он и уводит Люси за собой.

— Черт! — Я поворачиваюсь к Клодии, Саре и другим девочкам.

— Интересно, это она придумала эти наклейки? — хмурится Клодия.

— Я практически уверена, что нет. — Мне нужно пойти за ними. Я должна, по крайней мере, сказать мистеру Шелли, что помогала планировать продажу выпечки. Но мои ноги не сдвигаются с места. Меня охватывает стыд.

— И что с ней будет? — спрашивает Сара.

— Не знаю, — отвечаю я.

Клодия прикусывает нижнюю губу.

— Даже если это она придумала наклейки, она не заслуживает того, чтобы у нее начались проблемы, — говорит она, — девушки использовали их не без причины.

— Да. — Я встречаюсь с Клодией глазами и знаю, что теперь она по-настоящему девушка Мокси. Но, учитывая предупреждения директора Уилсона, это может быть опасно.

Мы не видим Люси ни на одном уроке. На мои сообщения она не отвечает. Весь день я не могу усидеть на месте, постоянно проверяю телефон в надежде, что Люси напишет мне, что у нее все в порядке. Чувство вины растет внутри, и из-за этого меня подташнивает.

— Я волнуюсь, — говорю я Сету, когда он встречает меня около шкафчика. — Ее накажут, потому что она подписалась на том бланке для продаж выпечки.

Сет почесывает затылок и хмурится.

— Но они же ничего не могут доказать?

— Здесь это не имеет значения. — Мой голос чуть громче шепота. — Если они захотят повесить это на нее, они это сделают.

Сет качает головой.

— Звучит так, будто школой управляет мафия.

Я вижу, что он не понимает.

— Иногда это так и есть.

Наконец мне приходит сообщение.

Я целуюсь и обнимаюсь с Сетом.

Хотя мы встречаемся уже почти два месяца, бывают моменты, когда мне трудно поверить, что он действительно мой парень. И я могу целоваться с ним когда захочу.

То, как он целует чувствительное местечко за моим ухом.

То, как он касается моих волос, проводя по ним пальцами, пока у меня не появляются мурашки.

То, как он смотрит на меня своими темными глазами, а его щеки краснеют.

Обычно это происходит у него в машине, или на пляже, или в моей гостиной, пока мама на работе. Но сегодня вечером мы у него дома. Здесь все заполнено странными картинами и гладкой сияющей мебелью. Полная противоположность атмосфере деревенской кухни у бабули (я не вижу ни одной чертовой вещицы с петухом, это уж точно).

Наконец мы отрываемся друг от друга, переводя дыхание.

— Мои родители скоро будут, — говорит Сет, моргая и пытаясь успокоиться.

Я смотрю на него с другого конца дивана. Мне очень хочется наброситься на него снова.

— Да уж, не хочу, чтобы мое лицо выглядело таким перецелованным.

— Не знал, что есть такое слово «перецелованный».

— Конечно же, есть, — на моем лице появляется улыбка, и я наклоняюсь снова его поцеловать.

Доказательство того, насколько я схожу с ума по Сету, — я даже рискую целоваться с ним в его доме, когда вот-вот придут его родители. Я их еще не видела, но мама Сета настояла, чтобы я пришла сегодня, за неделю до дня Святого Валентина.

— Она знает о тебе с тех пор, как мы встречаемся, — объяснил мне Сет несколько дней назад, когда спросил, не против ли я прийти.

— Ты краснеешь? — спросила я его.

— Нет, — ответил Сет, хотя он точно покраснел.

Наконец мы с Сетом успокаиваемся, и как раз вовремя, потому что через пару мгновений его родители заходят в дом. У них в руках пластиковые пакеты, полные еды на вынос из «Дома Пекина», единственного китайского ресторана во всей округе. Вкусные запахи плывут по комнате, и мой желудок немного урчит.

— Вивви? — спрашивает женский голос.

Я встаю с дивана и вижу маму Сета. Длинные седеющие волосы, убранные в тугой конский хвост, и красивое лицо. Черные джинсы и черная футболка с серебряной надписью, серебряные и бирюзовые браслеты на каждой руке. Она подходит ко мне и обнимает без предупреждения. От нее пахнет детской присыпкой.

— Я так хотела с тобой встретиться, дорогая!

— Привет, — говорю я, нервничая, потому что очень хочу понравиться этой женщине.

— Пожалуйста, зови меня Зои. А папу Сета — Алехандро.

Мама Сета болтает без умолку. Пока вынимает ярко-зеленую посуду из шкафа, чтобы накрыть на стол. Пока достает телефон и печатает какое-то сообщение. Когда обнимает своего мужа и целует его в щеку чуть более интимно, чем я ожидала от людей, женатых сотни лет.

Она говорит об Остине и Ист Рокпорте, об искусстве и политике, о погоде, о нехватке хорошей этнической еды в регионе, о музыке стиля соул, о маникюре и о том, как ей нравятся мои ботинки. Она рассказывает, как только что нашла и заказала онлайн винтажный итальянский зонтик, который ей действительно нравится, и о том, что у нее только что был прорыв в работе над недавним заказом. В ее голосе столько знания, жизни и уверенности в себе.

К тому времени как мы усаживаемся за великолепный белый стол, я не уверена, мне стоит вежливо улыбаться и кивать или смеяться над всем, что говорит Зои Акоста.

Алехандро предлагает мне вино.

— Красное или белое, Вив? — спрашивает он, держа по бутылке в каждой руке. Он явно младше Зои. Такой же красивый, как и Сет. Татуировка змеи скользит по его левой руке.

Я думала, что моя мама классная, но рядом с мамой и папой Сета она кажется президентом школьного родительского комитета.

— О, — говорю я и бросаю взгляд на Сета, который сидит напротив меня, спокойно накладывая себе Му Гу Гай Пан[22] на ярко-зеленую тарелку.

— Тебе необязательно пить, милая, но мы позволяем Сету выпить немного вина за ужином, — говорит Зои.

— Я не хочу вино. — Сет не поднимает глаз от тарелки. Он кажется напряженным, но я не уверена.

— Я… тоже не буду.

Пару раз мама давала мне попробовать вино, когда мне стало любопытно («Не говори бабуле, хорошо?»), и мне доводилось пить пиво из жутких полухолодных банок на тупых вечеринках, но мне никогда не предлагали алкоголь взрослые вот так непринужденно.

Алехандро с Зои проводят остаток вечера, болтая между собой. Зои периодически спрашивает меня о чем-то, например родилась ли я в Ист Рокпорте и что я хотела бы изучать в колледже. Я отвечаю коротко и просто, а потом я сижу и слушаю, как Зои возвращается к разговору на свою любимую тему — о себе самой.

Когда Алехандро начинает убирать со стола, а Зои готовить кофе, Сет кидает на меня взгляд, в котором читается отчаяние. Он беззвучно произносит одними губами «Пойдем». Я пожимаю плечами, боясь показаться грубой. Но Сет просто встает, убирает наши тарелки со стола и говорит:

— Слушайте, думаю, мне нужно отвезти Вивиан домой.

— Но вы только приехали! — кричит Зои, поворачиваясь ко мне и хватая за руки, словно я собираюсь отправиться в лес и не планирую возвращаться.

— У них уговор с мамой, — откровенно лжет он.

Зои картинно надувает губы, и ее рот становится похож на перевернутую букву «U».

— Ну, мы позволим тебе уйти, только если вы с мамой придете как-нибудь к нам на ужин, хорошо, preciosa[23]? — Ее испанский ужасен. Она упирает руки в боки, а Алехандро отходит от кухонной раковины и обвивает ее талию руками, целуя в шею.

— Вы с мамой обязательно должны заглянуть к нам, — говорит папа Сета, улыбаясь мне. Я замечаю, что у него бриллиантовые сережки, по одной в каждом ухе.

— Готова, Вивиан? — спрашивает Сет, засовывая в карман ключи со стойки.

— Конечно. — Я встаю и улыбаюсь Зои и Алехандро самой вежливой улыбкой. — Было приятно с вами познакомиться. Спасибо за вкуснейший ужин.

— Спасибо за то, что ты такая милашка, — говорит Зои и душит меня в своих объятиях.

Уже в машине Сет вставляет ключи в зажигание, а потом смотрит на меня и откидывается на водительское сиденье.

— И это были мои родители, — говорит он словно глашатай, который объявляет одно и то же карнавальное выступление каждый год.

Я улыбаюсь и пытаюсь решить, что лучше сказать.

— Они были… милыми. Правда.

— Они сводят меня с ума. — Сет заводит машину. — Хочешь поехать на пляж? Вроде не холодно.

— Да, конечно. — Я ставлю песню девчачьей группы из Луизианы, которую только что нашла, и Сет одобрительно кивает. Я вижу, что он все еще чувствует себя не в своей тарелке из-за ужина. — Твои родители правда милые, они просто… — я ищу подходящее слово, — эксцентричные.

— Знаю, они хорошие, и у меня нет причин жаловаться. Они купили мне машину. Они позволяют мне делать, что хочу. Они не придурки. Они хорошие люди, просто слишком сильно увлечены сами собой. Особенно моя мама.

Я киваю и смотрю из окна машины, как ночной Ист Рокпорт пролетает мимо. Я думаю о том, что мама переехала обратно в этот город после смерти папы. Сделала все, чтобы закончить обучение. Воспитывала меня одна и всегда так или иначе давала мне понять, что я для нее много значу. Она всегда ставила меня на первое место, часто забывая о своей собственной жизни.

— Я вот думаю, достаточно ли моя мама была увлечена собой.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, она ненавидела этот город, когда была подростком. Она мечтала уехать из Ист Рокпорта. Что и сделала. Но потом ей пришлось вернуться и жить рядом со своими родителями. Она много работает, чтобы сводить концы с концами. Джон, с которым она сейчас встречается, второй парень за всю мою жизнь.

Сет останавливается на парковке общественного пляжа. Я вижу еще несколько машин. Сегодня вечером это главная территория влюбленных парочек.

— Хочешь выйти немного прогуляться? — спрашивает он.

— Да.

Мы перешагиваем через несколько пустых банок из-под пива и зелено-желтое пляжное полотенце. Сет берет меня за руку. Огни Ист Рокпорта мигают нам с другой стороны залива. Если игнорировать запах рыбы в воздухе, атмосфера почти романтическая.

— Как ты думаешь, твоя мама когда-нибудь уедет? — спрашивает Сет. — Когда ты закончишь школу?

Я пожимаю плечами.

— Кто знает? Думаю, она уже привыкла к жизни в Ист Рокпорте. Вроде бы у них с Джоном все серьезно. — Я делаю паузу, и Сет ждет, пока я думаю. — Я знаю, он мне не нравится, потому что он республиканец, но ей он нравится. Думаю, здорово, если он сделает маму счастливой.

— Уверен, мои родители отправятся обратно в Остин, когда закончится этот безумный эксперимент с маленьким техасским городком, — говорит Сет. — Они всегда следуют своим капризам.

Меня охватывает ужасное чувство.

— Но не прямо сейчас? Ты же не думаешь, что они уедут совсем скоро? — Я пытаюсь говорить непринужденно.

Но Сет улыбается.

— Ты бы скучала по мне?

— Заткнись. И да.

— Думаю, их арт-перформанс в Ист Рокпорте продлится, пока я не закончу старшую школу по крайней мере. Так что я никуда не уезжаю.

Теперь моя очередь улыбнуться. Мы подходим к столам для пикника и садимся рядом. Сет сжимает мою руку. Я кладу голову ему на плечо.

— Мне понравились твои родители.

— Ну, я рад, что они не слишком шокировали тебя. Они просто странные. Боже, однажды моя мама даже… — он запинается. — Забудь.

— Теперь тебе придется рассказать мне.

— Это неловко.

— Что? — настаиваю я, толкая его локтем.

Сет смотрит на залив.

— Моя мама купила мне пачку презервативов на шестнадцатый день рождения, после того как я начал встречаться с Самантой. Она завернула их в красивую оберточную бумагу и привязала бантик.

У Сета есть презервативы. Сет, занимающийся сексом с Самантой. Сет, желающий заняться сексом со мной. Сет и я, занимающиеся сексом. Презервативы, секс, Сет, секс, секс и секс.

— Тебе пришлось развернуть подарок перед ней?

— Да! — выкрикивает Сет и смеется. — Она положила коробочку на мою тарелку за ужином. Папа сфотографировал. Я могу только молить бога, чтобы они никуда это не выложили.

— Ты шутишь.

— Не шучу.

— Охренеть.

— Именно так. Мама сказала мне, что так делают голландцы, и она думала, что это очень прогрессивно.

— Вау, — говорю я, но мое сердце колотится. Мне нужно набраться храбрости, чтобы спросить. — Так ты и Саманта?..

Сет еле заметно качает головой.

— Ни разу. Не знаю… то есть я был… заинтересован, не буду врать. Но она не была уверена. Поэтому ничего не произошло.

Я убираю прядь волос за ухо, внезапно чувствуя себя храброй.

— То есть ты не делал этого?

— Нет. — Его голос опускается почти до шепота. — А ты?

— Нет! — говорю я удивленно. — Я же сказала, что раньше ни с кем не встречалась.

— Ладно, ладно. — Он сжимает мою руку и посмеивается. — Просто интересно.

Я провожу большим пальцем по костяшкам его пальцев. Вдыхаю мятный запах.

— Думаю, если кто-то тебе очень нравится, это нормально, — шепчу я и слегка дрожу. Я всегда в это верила. Еще до того, как встретила Сета.

— Да, — говорит Сет. — Я тоже.

Я льну к Сету, и мы целуемся как-то по-новому. Поцелуи, полные новых возможностей, которые пугают и возбуждают.

В конце концов мне нужно ехать домой, поэтому мы направляемся к машине. Когда Сет подвозит меня домой, он говорит:

— Скоро День святого Валентина.

— Я знаю, — я бросаю на него взгляд, — но я не буду заниматься с тобой сексом на следующей неделе.

Сет взрывается смехом.

— Я просто напомнил.

— Пожалуйста, не покупай мне плюшевого медведя из «Волгринс».

— Что? — Сет приподнимает бровь. — О, мы что, только встретились? Привет, меня зовут Сет.

— Парочки в Ист Рокпорте подходят ко Дню святого Валентина очень тривиально, — говорю я. — Много плюшевых медведей, у которых на животике написано «Люблю тебя». Много дешевого шоколада и роз из бакалейного магазина.

— Я бы никогда так не поступил с девочкой Мокси, — говорит Сет.

— Ух, не говори так, это вгоняет меня в депрессию, — я хмурюсь своему отражению в окне.

— Прости, не хотел.

— Все нормально. Просто мне очень хочется, чтобы все было по-другому.

Тот великолепный день, когда девочки заклеили школу Мокси-наклейками, кажется, был миллион лет назад. После угроз директора Уилсона и после того, как Люси попала в неприятности, все вернулось к норме по версии Ист Рокпорта. Митчелл и его дружки все еще просят девочек делать сэндвичи. Была короткая, но жесткая проверка дресс-кода в конце января. Мы даже не пытались больше продавать выпечку для женской футбольной команды, потому что делать это под другим названием уже не так захватывающе.

— Ты сделала все, что могла. Вряд ли тебе удастся изменить всю школу, — говорит Сет, фары его машины освещают улицу. — По крайней мере, еще один год, и ты выберешься отсюда.

Я хмурюсь.

— Да, но там все равно останутся девушки, когда я уйду. Я не создавала «Мокси» для себя. Я сделала это для девочек. — Я слегка качаю головой. — Забудь. Звучит, словно у меня огромное эго.

— Нет, я понимаю, — говорит Сет, подъезжая к дому. Я смотрю наверх и вижу, что свет горит. Мама дома.

— Не думаю, что ты можешь это понять, — я вздыхаю, — если только кто-нибудь сыграет с тобой в «Толкни и хватай».

— Ты всегда можешь сыграть со мной в «Толкни и хватай», если это поможет, — говорит Сет, и маленькая часть меня хочет, чтобы он не шутил по этому поводу. Но я обо всем забываю, когда он целует меня.

— Увидимся. — Он улыбается, и я таю в миллионный раз за вечер.

Зайдя в дом, я вижу, что мама устроилась на диване и смотрит телевизор.

— Как прошел ужин? — спрашивает она.

— Хорошо. Родители Сета — художники из Остина, и они немного… эксцентричные.

— О боже, знаю я этих художников из Остина.

— Я съем немного мороженого, ты хочешь?

— Я не против! — Кажется, мама довольна.

Когда я накладываю две миски мороженого и присоединяюсь к ней на диване, я рассказываю о Зои и Алехандро и даже изображаю Зои, включая ее плохой испанский акцент. Мама громко смеется.

— Не смейся. Они хотят, чтобы мы как-нибудь поужинали с ними.

Мама закатывает глаза и продолжает смеяться, и я счастлива. Прошло много времени с тех пор, как мы смеялись вместе и обсуждали наш день, сидя на диване. Интересно, старается ли Джон рассмешить ее время от времени? Надеюсь, что да.

Мы съедаем немного мороженого, и мама говорит:

— Кажется, вы с Сетом… как вы там говорите? Настроены серьезно?

— Ой, мам, не надо.

— Я вижу, что вы проводите много времени вместе. Хочу убедиться, что у тебя нет никаких вопросов.

Я думаю о презервативах, которые мама Сета оставила ему на тарелке за ужином. Мои щеки слегка краснеют.

— Мам, обещаю, если у меня будут вопросы, я задам их. Все хорошо.

— Хорошо?

Я бросаю на нее многозначительный взгляд.

— Мне он правда нравится. Очень.

Мама проглатывает ложку мороженого и улыбается.

— Просто спросила. Не надо нападать на меня.

Я решаю, что надо сменить тему.

— А где Джон? Я думала, вы сегодня встречаетесь.

— У него поздняя смена. Я, возможно, встречусь с ним завтра за завтраком. Хочешь пойти?

Я пожимаю плечами:

— Хочешь, чтобы я пошла?

— Это было бы мило.

— Ладно.

Мама ставит миску с мороженым на кофейный столик и наклоняется ближе. Ее длинные волосы щекочут мою щеку.

— Спасибо. Я знаю, что ты не фанат Джона, — говорит она тихо. Немного печально.

— Дело не в этом, мама, — начинаю я. Я думаю о маме Сета, чья жизнь крутится вокруг нее самой, и о моей маме, чья жизнь сосредоточена на мне. Отставляю миску в сторону и прижимаюсь к маме. Так легче задать вопрос, потому что мне не приходится смотреть ей в глаза. — Мам, ты когда-нибудь жалела, что застряла в Ист Рокпорте из-за меня?

— Нет, конечно, нет, — отвечает мама, — я выбралась ненадолго. Увидела мир. Мне было весело.

Я думаю о коробке «МОЯ ПОТРАЧЕННАЯ ВПУСТУЮ ЮНОСТЬ».

— Ты когда-нибудь представляла, что было бы, если бы папа не умер?

Пауза. Я чувствую, как мамина грудь медленно поднимается и опускается.

— Конечно, — говорит она, ее голос слегка срывается. — Но в этой жизни приходится разбираться с тем, что имеешь. Нужно принимать то, что есть. И если подумать… я смогла закончить школу. Я помирилась с бабушкой и дедушкой. И они увидели, как растет их внучка. Это прекрасно.

— Да, — говорю я, — это правда.

— Знаю, что Джон — не тот, кого ты хочешь видеть рядом со мной, если ты вообще когда-либо ожидала, что я буду с кем-то, — говорит мама, протягивая руку и нежно пробегая пальцами по моим волосам. — Честно говоря, в твоем возрасте я бы тоже думала, что не останусь с таким мужчиной. Но он мне правда нравится, Вив.

Я смотрю маме в глаза. Я хочу, чтобы она знала, что я правда счастлива за нее.:

— Я рада, мам. Правда. Ты заслуживаешь самого лучшего.

Широкая улыбка появляется у мамы на лице, и она целует меня в лоб.

— Ты самое лучшее, что у меня есть, — говорит она. Она часто говорила мне это, когда я была маленькой. А потом щекотала меня или кружила меня на руках.

— Люблю тебя, мам.

— Я тоже тебя люблю, моя милая крошка.

— Ты так не называла меня уже целую вечность.

— Знаю. Это прозвище маленькой девочки. А ты уже не маленькая девочка.

— Ой, ладно, мам, не будь банальной.

Я чувствую тепло, как в детстве, когда мама заворачивала меня в пушистое полотенце после ванны и уютно пристраивалась рядом.

— О, ты никогда не позволяешь мне быть банальной.

— Так и быть — сегодня можно.

— Договорились.

Мы уютно устраиваемся вместе, и нам даже не надо разговаривать.

В День святого Валентина я прихожу в школу и вижу девушек с красными и розовыми пакетами дешевых конфет и парней с плюшевыми мишками из «Волгринс» и печальными увядающими гвоздиками. Я не могу перестать гадать, что приготовит Сет. У меня в рюкзаке книга рассказов Ширли Джексон. Когда мы обсуждали ее рассказ на уроке, мне показалось, что Сету он понравился. Признаюсь, я чувствую себя круто, ведь подарю ему на День святого Валентина сборник рассказов автора историй с привидениями. Это так не по-истрокпортовски.

Но утром Сета нигде нет. Никаких поздравлений на моем шкафчике. Я только получаю от него сообщение: «С Днем Волгриновских плюшевых медведей» и кучу красных сердечек. Может, Сет слишком крут для Дня святого Валентина?

Я немного падаю духом и чувствую себя глупо.

Начинается урок английского. Мой живот сводит судорогой, ведь сейчас я увижу его. Вокруг меня несколько девочек разглядывают подарки друг друга.

Когда раздается звонок, заходит Сет в черной толстовке поверх черной футболки. Он садится на свое место и смотрит на меня, улыбаясь.

Он такой милый, что иногда я просто не могу дышать.

Движением плеч он скидывает толстовку, позволяя ей упасть на стул. Под ней футболка без рукавов, и на его левом бицепсе черным маркером аккуратно нарисовано сердечко, достаточно большое, чтобы я могла его заметить с моего места на другом конце класса.

Внутри сердечка черными аккуратно прорисованными буквами написано одно слово: «Вивиан».

Под шепот остальных учеников Люси поворачивается ко мне и говорит: «О боже мой». Я смотрю в темные смеющиеся глаза Сета и широко улыбаюсь ему. Я чувствую себя самой счастливой девушкой на земле.

У Клодии появляется идея устроить пижамную вечеринку и пригласить всех, включая Люси. Она рассказывает мне об этом по пути из школы домой одним ранним мартовским утром. В воздухе легкий намек на техасскую влажность.

— Можно устроить это так, как в средней школе. Посмотреть несколько страшных фильмов и сделать сливочное мороженое с фруктами, — она улыбается мне.

— Ты только послушай себя, мисс Ностальгия, — я улыбаюсь.

— Я просто подумала, что будет весело. Если ты только не слишком занята со своим мужчиной.

— Нет, не слишком занята, — отвечаю я, слегка краснея. Мне становится все легче и легче говорить о Сете с друзьями. После того публичного проявления чувств в День святого Валентина мы официально являемся парой. Радости наших отношений (поцелуи, встречи, поцелуи, встречи) достаточно, чтобы притупить смесь гнева и печали, которую я испытываю, когда думаю, что директор Уилсон сумел растоптать «Мокси».

Поэтому в первую пятницу марта мы с Люси, Сарой, Мэг и Кейтлин собираемся у Клодии дома, слушаем музыку, едим закуски и обсуждаем последние сплетни, пока Люси наносит временные татуировки на наши руки.

— Знаете, это весело, — говорит Мэг и смотрит на свою временную татуировку Чудо-женщины. — Сто лет прошло, такого не устраивали.

— Напоминает мне пижамную вечеринку из «Бриолина», — говорит Кейтлин. — Давайте сделаем грязевые маски.

— Давай не будем, но скажем, что делали, — бормочет Люси, и мы все смеемся. Клодия смеется громче всех. На какое-то время мы находимся во власти девчачьего счастья, и ничто не может это испортить.

Пока Сара не начинает листать новости в телефоне:

— Вот дерьмо. Мартовское Безумие.

Мартовское Безумие! Как я могла забыть?

— Дай мне посмотреть, — говорит Кейтлин, подвигаясь к Саре, чтобы взглянуть на экран.

— Что такое Мартовское Безумие? — спрашивает Люси, хмурясь. — Чемпионат колледжей по баскетболу?

— Нет, это не чемпионат по баскетболу. — Сара вздыхает, и мы принимаемся объяснять.

Мартовское Безумие действительно вдохновил студенческий чемпионат по баскетболу, потому что там тоже есть турнирная сетка и соревнование. На этом все сходства заканчиваются. Это настолько мерзко, что я жду, когда Люси разобьет окно и начнет орать от ярости. Но она спокойно сидит и слушает, пока мы рассказываем ей об этой очаровательной традиции Ист Рокпорт Хай.

Это турнирные сетки, в которых находятся 64 девушки из 11 и 12 классов, примерно четверть девушек из каждого класса. Остальные сюда не включены, потому что считаются не стоящими голосования. Турнирную сетку создают старшеклассники — спортсмены и популярные мальчики. На протяжении нескольких недель они используют какую-то сложную систему голосования, чтобы ставить девушек друг против друга, пока турнирная сетка не выведет в победители одну девушку. Она получает титул «Девушка № 1 в Ист Рокпорт, с Которой Стоит Переспать».

Все это выставляется в интернете. Сетка регулярно обновляется.

Люси смотрит на телефон Сары и пожимает плечами:

— Что еще можно ждать от этого места? Я возьму еще чипсов? — Люси запускает руку в пластиковую миску с чипсами. От ее покорности происходящему мне хочется плакать и злиться.

— Клодия, смотри! Ты в сетке! — ахает Сара, увеличивая картинку.

— Что?

Клодия есть в первой сетке. Единственная из нас. Она краснеет, а я гадаю, насколько тот отвратительный случай с Митчеллом повлиял на место Клодии в сетке.

— Помнишь, когда мы были десятиклассницами? — спрашивает Мэг. — Мы мечтали попасть в сетку. И мы завидовали девочкам постарше, которые туда попали.

— Ага, — вспоминает Клодия.

— А теперь? — Я внимательно наблюдаю за ней.

Клодия пожимает плечами.

— Это мерзко. Но не буду лгать: теперь мне очень хочется следить за сеткой. Чтобы увидеть, продвигаюсь я или нет.

— Это тупо, — говорит Люси. Я напрягаюсь, но Клодия смотрит на нее и кивает:

— Точно.

— Мы могли бы заключить договор, что не будем за ней следить, — предлагаю я.

Кейтлин качает головой.

— Это сработает, только если мы закопаем наши телефоны на заднем дворе Клодии и не будем заходить в интернет ближайший месяц. От этого не сбежать.

Я знаю, Кейтлин права, поэтому молчу.

— Эй! — Клодия наконец нарушает тишину. — Думаю, у моей мамы есть одна забытая ею бутылка красного вина, спрятанная на кухне. Все спят. Давайте попробуем ее найти?

— Красное вино хорошо идет с сыром, насколько я знаю, — наставительно произносит Люси.

Через полчаса мы пьем вино из стеклянных стаканов из-под сока и смеемся над нашими испачканными красным губами. И все равно турнирная сетка Мартовского Безумия так и не выходит у меня из головы. Мысль о том, что девушек Ист Рокпорта оценивают по размеру груди и задницы, сравнивают, у кого внешность привлекательнее, долго еще не дает мне заснуть.

Я иду по дороге в школу и повторяю все формулы, которые нужно выучить для предстоящего теста по математике, как вдруг замечаю Киру Дэниелс, сидящую на крыльце бокового входа и роющуюся в телефоне. Еще достаточно рано, народу почти никого. Небо затянуто тучами, и на улице прохладно.

— Привет, — говорю я.

— Привет! — Она поднимает на меня взгляд. — Что нового?

Я пожимаю плечами.

— Ничего особенного. А у тебя?

Кира качает головой.

— Просто смотрю на эту сетку Мартовского Безумия.

Я выдыхаю.

— Да уж.

— Я в ней есть. — Кира показывает мне телефон, словно мне нужно доказательство.

Я присаживаюсь рядом с ней и чувствую холод камня сквозь джинсы.

— Мне надо тебя… поздравить? — спрашиваю я неуверенно. Кира морщится.

— Это тупо.

— Знаю. Но всем плевать.

Кира кусает нижнюю губу и снова смотрит на телефон, перед тем как бросить в рюкзак.

— Знаешь, что меня бесит? — спрашивает она. — Мой парень думает, что это круто. Для него это еще один повод для гордости. Так мерзко. А самое забавное, что в соревновании побеждает белая девчонка. А все темнокожие девушки злятся из-за этого. А ты сидишь и думаешь: неужели кому-то так хочется получить первое место в этом дерьме?

Я хмурюсь.

— Я никогда не думала об этом с этой стороны. Что всегда побеждает белая девушка.

— Без обид, но ты белая, поэтому и не замечала.

Мы с Кирой сидим и молчим. Заросшие сорняками печальные клочки травы, которые составляют жалкое подобие кампусной лужайки Ист Рокпорт Хай, простираются перед нами. Утро прохладное, особенно для марта, и у меня паршивое настроение.

— Я хотела бы устроить благотворительную продажу выпечки, только без «Мокси», — наконец говорит Кира. — Скоро сезон футбола, а моя форма новее не становится.

— Да, я думала о том же. Но мою подругу Люси, которая организовала ее в тот раз, отправили домой сразу после собрания. Хотя это не она придумала идею с наклейками.

Кира кивает.

— Понимаю. Очень жаль, что девушка, которая придумала «Мокси», перестала ее выпускать.

— Да. — Я чувствую себя подавленно. Мне кажется, что девушки, которая придумала Мокси, больше не существует. На ее месте девушка, у которой есть милый и хороший парень и которая все свободное время проводит с ним, целуясь на берегу залива и думая о том, когда ей стоит заняться с ним сексом.

Легкий ветерок обдувает нас, подкидывая несколько окурков и сухих листьев. А потом Кира говорит:

— Может, получится устроить что-то вне территории школы. Где Уилсон до нас не доберется.

Это мысль раньше не приходила мне в голову. Но где и как? Это нужно хорошо обдумать и подготовить.

— Да, может быть. — Я не хочу лишать Киру надежды. — Это хорошая идея.

Кира медленно кивает, а потом показывает на кого-то пальцем.

— Твой парень идет.

Я вижу, что Сет направляется к нам.

Часть меня очень рада его видеть, а другая крохотная часть хочет посидеть здесь еще и поговорить с Кирой. Обсудить «Мокси» и возможность ее возрождения.

Кира встает и отряхивает штаны.

— Ну, я пошла.

— Давай.

— Было приятно поболтать с тобой.

— И мне.

Кира разворачивается и уходит. Пока она не отошла совсем далеко, я кричу ей вслед:

— Кира!

— Да? — она оборачивается.

— Да пошло это Мартовское Безумие!

Широкая улыбка появляется на лице Киры.

— Пошло оно! — кричит она и для убедительности поднимает два средних пальца.

Ко мне подходит Сет, и мы обмениваемся кратким поцелуем.

— О чем ты говорила с Кирой? — спрашивает он.

Я рассказываю ему о Мартовском Безумии и говорю, что Кира прошла в первый уровень сетки.

— О, я видел это. Полный бред.

— Да, полный. Меня это просто убивает.

— Просто помни, не все парни такие. — Сет обнимает меня за талию и притягивает к себе.

Я отстраняюсь.

— Что не так? — Сет хмурится.

— Просто… Я скучаю по «Мокси». Скучаю по тому, как я боролась со всем тем бредом, что происходит в школе. Когда ты говоришь, что не все парни такие, это не помогает. Потому что большинство — именно такие.

Глаза Сета расширяются. Я не могу понять, он обижен или удивлен.

— Но, Вивиан, в школе есть парни, которые не участвуют в Мартовском Безумии. Они не такие. Я не такой. Не все так ужасно. Мы ведь есть друг у друга. Ты скоро окончишь школу и уедешь. А мне больно видеть тебя такой расстроенной.

Я глубоко вздыхаю.

Сет не понимает, что «Мокси» — это не развлечение. Я делала это не для того, чтобы казаться классной или отличаться от других, как его друзья-хипстеры в Остине. Я искренне хотела изменить школу Ист Рокпорт Хай. Может, это наивно, но в глубине души я верила, что все возможно.

— Что? — спрашивает Сет.

— Что «что»?

— Ты… то есть… что случилось? — Он растерянно отступает назад, явно не понимая, что со мной.

— Ничего. — Я качаю головой. — Просто забудь.

Я злюсь. На него. На себя. Злюсь, что не могу найти нужных слов, чтобы объяснить ему. Я знаю, он не виноват. Сет — парень, он не понимает, каково это — идти по коридору и знать, что на тебя смотрят, оценивая размер груди и задницы. Каково сто раз обдумывать, что надеть, чтобы не привлекать это внимание или того хуже — плохого парня. Насколько страшно, что какой-то парень в любой момент может прикоснуться к тебе, словно к какой-то вещи. Схватить тебя, облапать и поставить на какое-нибудь место в турнирной таблице.

Раздается первый длинный звонок. Все проносятся вокруг нас, а мы стоим и смотрим друг на друга.

— Пойдем? Или ты не хочешь идти со мной? — в голосе Сета чувствуется напряжение.

— Я не хочу ссориться, — бормочу я, уставившись на свои ноги.

— Как и я, — говорит он. — Ты мне правда нравишься, Вивиан. Очень.

Я киваю.

— Ты мне тоже нравишься. Очень.

— Так пойдем? Может, обсудим это позже?

Я снова киваю и вместе с Сетом поднимаюсь по ступенькам в главное здание. Когда мы заходим внутрь, на меня обрушивается запах промышленного моющего средства, смешанного с боди-спреем Аxe. Я слышу громкие возгласы парней: «Мартовское Безумие», «Тупая сука» и «Она такая горячая штучка».

Я сжимаю кулаки. Чувствую, что вот-вот вспыхну, словно спичка. Когда Сет поворачивается, чтобы попрощаться, прежде чем пойти на урок, я подпрыгиваю от неожиданности. Я почти забыла, что он здесь.

Лицо Люси полно энтузиазма, когда она находит меня на утро после четвертого выпуска «Мокси».

— Они вернулись! — кричит она, держа один экземпляр в руках.

Я устало зеваю. Я сделала четвертый выпуск прошлой ночью под влиянием вспыхнувшего гнева. К тому моменту, когда я закончила и поехала в «Копирку», было почти 22:30. Мама была на ночной смене, и я не волновалась. Фрэнк настаивал, что это «пока что самый классный выпуск», и у меня было отличное настроение, когда я ехала домой. Я была так взбудоражена, что не могла заснуть почти до часу ночи. Я смотрела старые видео Bikini Kill на YouTube и перечитывала четвертый выпуск снова и снова. Каждый раз, когда угрозы директора Уилсона звучат в моей голове, я делаю видео все громче и громче. Я думаю о возможных последствиях и проблемах, пока режу, клею и складываю. Но с меня хватит директора Уилсона. С меня хватит дерьма школы Ист Рокпорт Хай. Никакого больше веселья и игр.

— Да, я видела.

Она переворачивает зин и смотрит на обратную сторону обложки, потом открывает его, пробегая глазами. Картинки я выбирала под аккомпанемент групп Bratmobile и Team Dresch.

— Этот выпуск… не знаю, как описать его. Думаю, он сильнее, чем предыдущие.

— Ты так думаешь? — Я заглядываю в журнал, будто читаю его в первый раз. Но Люси права. Когда я сделала этот выпуск, я чувствовала, как ярость переливается во мне, словно змеиный яд. Когда я одевалась сегодня утром, то чувствовала себя солдатом на опасной миссии. Гнева было так много, что я почти забыла опасное положение, в которое ставлю себя. И Люси.

— Он более агрессивный. — Люси не может оторвать взгляд от журнала. — Только в нем нет призыва к действию. Никаких наклеек или халатов, ничего такого. Просто… чистый гнев.

— Ну, для этого есть масса причин. — Я захлопываю шкафчик.

— Да, определенно, — отвечает Люси, и мы направляемся в класс. — Знаешь, я гадаю, не Марисела Перез сделала ли его.

— Почему ты так думаешь? — Мои брови взлетают вверх, и я сразу пытаюсь скрыть свое удивление.

— Помнишь, как она прилепила наклейку на Тима Фитцпатрика? — спрашивает Люси. — Кажется, у нее достаточно смелости на что-то подобное.

— Ну, да. Может, и она, может, кто-то другой.

— Я просто надеюсь, что меня не отведут в кабинет директора за это, — говорит Люси, и у меня внутри все сжимается.

— Он никак не сможет узнать, кто это сделал.

— Да, — отвечает Люси, пожимая плечами. — Ты права.

Мы расстаемся, пообещав друг другу увидеться на уроке английского. Я осматриваю коридор в поисках Сета. После нашего разговора вчерашним утром между нами все как-то странно. Даже немного неловко. Я даже не сказала ему об этом выпуске. Я не почувствовала необходимости поделиться с ним этим, и я волнуюсь.

После школы я отправляюсь к бабушке с дедушкой на ужин. Мы едим макароны с сыром и кочанный салат в фермерском соусе, а потом идем в гостиную. Они смотрят «Колесо Фортуны», а я доделываю домашнее задание. Слушая, как бабуля выкрикивает свои бессмысленные ответы («Река Нил!», «Мост через реку Квай!», «Старик-река!»), я мысленно возвращаюсь к осени, когда я еще не придумала «Мокси». Когда я начинала его делать, мне казалось, словно я открываю что-то новое. Какое-то время это было чудесно. А потом появился Сет, умный, классный и милый. Это тоже было здорово. И «Мокси» отошла в сторонку.

Но после начала Мартовского Безумия что-то снова изменилось. Мне чего-то хочется, но я не знаю чего.

— Все нормально, милая? — спрашивает бабуля во время рекламы, слегка наклоняя голову в беспокойстве.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну, ты сидишь так всю последнюю часть «Колеса», — говорит дедушка. — И выглядишь растерянной, как коза на искусственном газоне.

Я слегка краснею и смотрю на математическую кривую. В моей руке карандаш, но я решила только одну задачу.

— Просто много всего на уме, — говорю я, — ничего серьезного.

— Хочешь об этом поговорить? — спрашивает бабуля. Я думаю попытаться рассказать бабушке о «Мокси», Сете и Мартовском Безумии. Но как бы я ее ни любила, она меня не поймет. Они с дедушкой смотрят на мир по-другому. Ты ходишь по воскресеньям в церковь, не носишь белое после Дня Труда и всегда говоришь «Счастливого Рождества», а не «Хороших праздников».

— Все нормально, — я заставляю себя улыбнуться, — думаю, просто устала.

Бабуля улыбается в ответ. Такой ответ успокаивает и ее, и дедушку. Они возвращаются к просмотру телевизора, а я снова пытаюсь сосредоточиться на математике, пока пару мгновений спустя не звонит мой телефон.

Привет, не против, если я приду? Мама дома?

Сет. Я почти не разговаривала с ним сегодня. Он сказал, что видел зин, сказал, что он «классный».

Я пишу ему, что сейчас у дедушки и бабушки, но вернусь домой через несколько минут.

«Класс», — пишет он в ответ.

Мое сердце начинает колотиться как сумасшедшее. Это такая завуалированная фраза «Нам нужно поговорить», которая всегда звучит перед разрывом в тупых романтических комедиях и телевизионных ситкомах?

Я говорю бабушке с дедушкой, что мне нужно домой, и целую их в щеку. Дедушка провожает меня до двери и смотрит, пока я не дойду до дома.

— Люблю тебя! — кричит он.

— Тоже тебя люблю, дедушка!

Я сижу в гостиной так, чтобы можно было видеть входную дверь. Сет знает, как парковаться чуть дальше по улице, чтобы его не заметили дедушка с бабушкой. Когда я вижу, как он идет по тротуару, руки в карманах джинсов, голова склонена, я думаю о том, какой же он милый. Он сворачивает в проулок и входит через заднюю дверь, которую я оставила открытой.

— Привет, — говорит он, снимая толстовку, — я чувствую себя секретным агентом, когда пробираюсь вот так.

Я улыбаюсь. Готова поклясться, мама знает, что Сет приходит, когда ее нет. Но проще держать бабушку и дедушку в неведении.

— Прости, но это необходимо. У моего дедушки есть ружье.

— О, конечно, — говорит Сет.

Раньше в этот момент он бы поцеловал меня, и мы бы упали на диван, целуясь и обнимаясь. А я бы начала гадать, сможем ли мы зайти немного дальше в этот раз. Но сейчас Сет просто стоит и смотрит на меня.

— Мы расстаемся? — невольно вырывается у меня.

Глаза Сета широко распахиваются, он искренне удивлен.

— Нет! Что? — Он два раза моргает. — Только если ты хочешь расстаться со мной.

Я краснею, смутившись. Я словно играю роль истеричной подружки, и я это ненавижу. Я качаю головой и смотрю на свои ноги.

— Это глупо, но я чувствую… с того утра, когда ты застал меня с Кирой… что между нами все как-то не так.

— Хочешь поговорить?

Я киваю, и мы оказываемся на диване.

— Так что происходит? — начинает Сет.

Я закусываю губу и пытаюсь найти правильные слова.

— Не знаю… Я просто чувствую, что ты… пытался убедить меня в том, что все не так плохо. Со всем этим Мартовским Безумием. Как будто если ты хороший парень, то и другие тоже.

Сет кивает.

— Да, я понимаю.

— Я расстроена, потому что в Ист Рокпорте столько придурков. И ты не виноват, что реагируешь на это не так, как я.

— Знаю, я просто дурак.

— Нет, ты не дурак. Все нормально.

Сет слегка улыбается.

— Обещаю, я постараюсь… внимательнее относиться к таким вещам.

Я не знаю, как это выглядит со стороны Сета. Возможно, он говорит это только потому, что считает это правильными словами. Честно, я сама не знаю, что я хочу от него услышать. Может, здесь нет правильного ответа.

— Мне понравился последний выпуск «Мокси», — говорит он. — В этот раз он был другим.

Я тереблю нитку, торчащую из джинсов, вспоминая, что Люси сказала об этом выпуске.

— Другим? Это как? — Я набираюсь храбрости взглянуть на Сета.

— Может, немного эмоциональнее. Мне понравились картинки. Здорово, что ты снова его делаешь. Ведь это делает тебя чуточку счастливее?

Не уверена, что во время создания «Мокси» я испытываю счастье. Но я просто улыбаюсь и киваю. Сет протягивает руку и проводит большим пальцем по моему колену, посылая электрическую дрожь по моему телу. Я кидаю на него многозначительный взгляд.

— Ты хочешь подурачиться? — Я притворяюсь удивленной.

— Не знаю, а ты? — спокойно спрашивает Сет, словно мы обсуждаем, что хотим посмотреть на Netflix.

— Заткнись, — говорю я, кидая в него диванную подушку.

— Когда твоя мама возвращается домой? — Голос Сета становится тише. Мое дыхание учащается.

— Через час или около того.

— Хорошо.

Сет наклоняется ко мне, и я чувствую запах мыла, крема после бритья и мятного «Тик Така», который он наверняка засунул в рот перед тем, как прийти. Его глаза смотрят в мои.

Я хочу накинуться на него прямо здесь. Что я и делаю. Я отмахиваюсь от ощущения, что только что произошедший разговор ничего в действительности не изменил. Это было просто примирение перед поцелуями.

Но когда руки Сета скользят вверх по моей спине, а губы добираются до моей шеи, я заставляю себя особо не переживать по этому поводу.

* * *

Через неделю после четвертого выпуска я с удивлением обнаруживаю Киру Дэниелс у моего шкафчика. Она кивает мне.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает Кира. Она бросает взгляд через плечо и тихо добавляет:

— Хотя после последнего выпуска ничего плохого не случилось, нам нужно вести себя потише. Чтобы быть в безопасности. — Она сует мне в руку клочок бумаги. Я чувствую себя шпионом из старого фильма.

Я разворачиваю бумажку.

Поднимаю взгляд и улыбаюсь.

— Ты сама придумала?

Кира улыбается в ответ.

— Да, вместе с Амайей. Я решила, что правда хочу что-нибудь устроить. Знаю, нам нужно быть осторожными. Но это того стоит.

— Это так классно, — говорю я. — Как ты добьешься, чтобы нам выделили зал?

— Мой папа ветеран войны во Вьетнаме. Я сказала ему, что это клуб девочек для обсуждений помощи футбольной команде.

— Да ладно!

— Ага. — Она громко смеется и я тоже.

Я вспоминаю начальную школу, когда мы с Кирой пытались сделать «Дневники слабака». Мы даже ночевали у нее несколько раз, когда у моей мамы была ночная смена. Теперь кажется безумным, что мы не остались друзьями.

— Знаешь что? — спрашивает Кира. — Я рассталась с Маркусом.

Мои глаза широко распахиваются. Кира встречалась с Маркусом Такером, центральным игроком Пиратов Ист Рокпорта, с начала старшей школы. У них были серьезные отношения.

— Мне жаль, — говорю я.

— Не стоит. Мне не нравилось, как он ко мне относился. Вел себя, словно был божьим подарком просто потому, что он футболист. Когда он возбудился из-за того, что я в списке Мартовского Безумия, я поняла, что с меня хватит.

— Тогда я рада за тебя.

— Да, — говорит Кира. — Было нелегко, но я решила направить все силы на создание вот этого флаера, и это помогло.

— Ты хочешь, чтобы я что-то сделала? — спрашиваю я.

— Просто расскажи всем девушкам, которым это может быть интересно.

Я улыбаюсь.

— Это я могу сделать. Отличный способ очиститься от Мартовского Безумия.

Кира закатывает глаза.

— Ты видела, что Эмма Джонсон победила?

— Вообще-то я пыталась игнорировать весь этот бред, но да, видела. Я не удивлена, что они выбрали ее.

— Я тоже, — отвечает Кира. — Ладно, пойду на испанский. Увидимся в субботу?

— Да. — Мое сердце возбужденно трепещет от этой мысли. — Увидимся в субботу.

Я вижу Эмму Джонсон на уроке английского, сидящей за партой и записывающей то, что говорит мистер Дэвис. Я думаю о том, чтобы пригласить ее на собрание Киры, но это словно пригласить девушку из высшего общества на пикник пьяниц. Эмма тусит с самыми крутыми футболистами и самыми популярными девочками из команды чирлидеров. И она высказалась против «Мокси» на собрании.

Я разворачиваю флаер Киры снова и вижу слова: «Всем девушками будут рады». Когда раздается звонок, я думаю о том, чтобы хлопнуть Эмму по плечу и сказать: «Привет, я знаю, мы никогда не разговаривали и ты едва знаешь о моем существовании, но я подумала, может, ты захочешь прийти на встречу девушек, которым не нравится бред, который творится в Ист Рокпорт Хай и который играет тебе на руку?».

Но я ничего не говорю. Я просто замечаю взмах медово-светлых волос, когда она выходит из класса.

Я открываю тяжелые двери зала Ассоциации ветеранов зарубежных войн, и на меня мгновенно накатывает запах застоявшегося сигаретного дыма.

— Фу, запах как в нашей гостиной до того, как папа бросил курить, — говорит Клодия, морща нос.

Люси, Сара, Кейтлин и Мэг тоже с нами. Наши глаза потихоньку привыкают к полутьме комнаты, которую не ремонтировали по крайней мере с 1970-х. Старые вывески пива Lone Star и Shiner Bock висят в углу пустого бара.

— Привет, — говорит Амайя, подходя к нам.

Я осматриваюсь. Здесь примерно двадцать девушек. Я немного падаю духом. Это очень мало. Но я напоминаю себе, что еще рано.

— Пять долларов, — говорит Амайя, открывая коробку из-под обуви. Мы достаем свои скомканные банкноты, и Амайя благодарит нас за то, что мы пришли, и показывает, куда можно положить выпечку для продажи.

Большинство девушек здесь из футбольной команды. Громыхает музыка, мы с друзьями собираемся в кучку и проходимся по периметру зала.

— Эй, вот они. — Кира подходит к нам. Она одета в черные джинсы и ярко-розовую кофту. И розовая помада в придачу. — Рада, что вы пришли.

— Это здорово, — говорит Люси, хотя в действительности ничего не происходит. Я знаю, что она хочет понравиться Кире.

— Спасибо. — Кира смотрит на телефон. — Надеюсь, еще несколько девушек подойдут. Мне только что написали Мачи и Черити, что они в пути.

— Класс. — Я киваю.

Кира улыбается и уходит, а мы с друзьями идем по кругу, держа в руках пластиковые тарелки, наполненные лимонными батончиками и печеньем с шоколадной крошкой.

В зале девушки продают разные вещи, товар расставлен на картонных столах. Я вижу разные украшения, магниты, наклейки. Марисела Перез продает дюжину крошечных амулетов-браслетов, которые сделала сама. Каждый стоит пять долларов. Это аккуратные вещички с маленькими цветными пластиковыми бисеринками, которые похожи на мармеладки.

— Красивые, — говорит Клодия, протягивая руку, чтобы дотронуться до одного из браслетов.

— Спасибо, — говорит Марисела. — Я делаю их ради удовольствия и продаю двоюродным сестрам. Сегодня первый раз, когда я решила попробовать продать их кому-то еще.

— До конца вечера я обязательно куплю один, — отвечает Клодия, и Марисела улыбается.

Несколько зинов «Мокси», начиная с первого выпуска, лежат на отдельном столе аккуратными рядами. Их можно брать бесплатно. Думаю, Кира сама сделала копии, потому что изображения более смазанные, чем в моих экземплярах.

Я сразу же узнаю стол Киры. На нем полно рисунков. Зимний пейзаж. Две руки с переплетенными пальцами. Глазное яблоко, которое, кажется, смотрит прямо на меня. Это черно-белые наброски, и они действительно замечательные. Она прошла долгий путь со времен «Дневника Слабака».

— Это… так классно, — говорит Люси. — Это напоминает мне мой старый клуб в Хьюстоне.

Клодия и другие девушки чувствуют себя не так уверенно. Мы решаем пройтись по залу еще раз, чтобы Клодия купила один из браслетов Мариселы. В это время в зал заходят еще несколько девушек. Кажется, это ученицы младших классов. Видно, что они нервничают. Я улыбаюсь и машу им рукой, а они улыбаются в ответ.

Дверь снова открывается, и девушки продолжают заходить. Их столько, что нам приходится перекрикивать музыку. Становится душно и жарко. Кира с Амайей открывают окна, потому что кондиционер плохо работает. Мы решаем пойти купить лимонад.

— Хочешь обычный или… крепкий? — спрашивает девушка за столом.

— Крепкий? — громко переспрашивает Клодия, и девушка кидает на нее укоризненный взгляд. Я сразу же узнаю ее, она тоже из футбольной команды. Кажется, ее зовут Джейн.

Люси толкает Клодию локтем, и все мы замечаем бумажный пакет на полу с бутылкой внутри.

— Водка, — шепчет Джейн и подмигивает.

— Крепкий, пожалуйста, — уверенно просит Люси, и скоро мы все держим пластиковые стаканчики с особым лимонадом. Клодия начинает пританцовывать под музыку, а по ее лицу расползается хитрая улыбка.

— Клодия уже укрепилась, — говорит она нам, и мы смеемся.

К этому времени комната почти заполнена. Девушки протискиваются мимо друг друга, передают деньги, чтобы купить браслеты Мариселы, рисунки Киры и чьи-то наклейки «Boss Bitch».

Мы приветствуем друг друга, обнимаемся и целуемся в щеку. Мы словно на какое-то время забываем негласные границы, разделяющие нас по расам, классам и возрасту. Некоторые девушки расслабленно танцуют, зная, что ни один парень не пялится на них. Я чувствую себя навеселе, у меня кружится голова, и мне так радостно. Думаю, именно сейчас я больше всего похожа на «Бунтарррку», какой мама была когда-то давно. Я, девушки Ист Рокпорт Хай, Мокси — все это кажется таким настоящим и живым.

Через час Кира подходит к крошечной сцене, хватает микрофон и стучит по нему.

— Ух, попрошу внимания, пожалуйста.

Ленивая улыбка расползается по ее лицу, и я почти уверена, что она выпила крепкий лимонад или даже два. Я делаю глоток своего. Мои губы частично онемели.

В комнате становится тихо, и мы все поворачиваемся к Кире. Она наклоняется к микрофону.

— Ох, прежде всего… Девушки Мокси дают отпор!

К моему удовольствию и удивлению девушки вокруг меня радостно кричат, а некоторые поднимают свои красные пластиковые стаканчики.

Кира продолжает:

— Это крутая вечеринка, и мы собрали кучу денег для женской футбольной команды. Достаточно, чтобы купить новую форму. Так что спасибо, что пришли! Вот и все. Включайте музыку.

Все одобрительно кричат, и мы снова начинаем танцевать. Я смотрю, как Люси кружится, и ее темные кудри подлетают вверх. Я слушаю, как смеется Клодия и подпевает песне (получается плохо). Вот что значит быть феминисткой. Это неплохое слово. После сегодняшнего дня оно может стать моим любимым словом. Ведь в действительности мы всего лишь девушки, которые поддерживают друг друга и хотят, чтобы с ними обращались как с людьми.

Через час на улице начинает темнеть, и Кира делает еще одно объявление о том, что им нужно закрыть зал. Она обещает позже организовать еще одну Мокси-встречу, и это вызывает радостные крики. Она напоминает всем, что лучше пойти домой пешком, если они выпили слишком много «взрослого лимонада».

— Я могу вести машину, — говорит Сара, — я не пила.

Кейтлин и Мэг идут с ней, но мы с Клодией решаем прогуляться до дома Люси, которая живет не очень далеко отсюда.

— Может, нам нужно помочь прибраться, — спрашивает Клодия, показывая на Киру, Амайю и других девочек, которые складывают картонные столы и выкидывают стаканчики в большие черные мусорные мешки.

— Да, это было бы мило, — соглашается Люси. Пока она и Клодия заняты, я предлагаю оттащить несколько мешков к бакам для мусора.

Когда я открываю двери, горячий липкий ночной воздух окружает меня.

— О, привет, — раздается неподалеку женский голос.

Я поднимаю взгляд и моргаю, пытаясь привыкнуть к темноте, а потом замечаю Мариселу и Джейн, которые отстраняются друг от друга. Их объятие не похоже на дружеское. Джейн оттягивает вниз свою футболку. Марисела кашляет. Если бы не было так темно, Марисела и Джейн увидели бы, как сильно я краснею.

— Я просто хотела выкинуть мусор, — я показываю на мешки у моих ног, — извините, что потревожила.

В Ист Рокпорте два мальчика открыто признались, что они геи. Они учатся в двенадцатом классе и участвуют в театральном клубе. Они тусят вместе, хотя я не думаю, что в том смысле. Но все так считают, и это одна из любимых тем для шуток. Наверняка они ведут календарь, где отсчитывают дни до того момента, когда смогут покинуть это место.

Но я не слышала ни об одной девушке, открыто признавшейся в нетрадиционной ориентации. Слухи, конечно, были. Но только слухи.

— Ты никому не скажешь? — произносит Марисела. Я качаю головой:

— Я никому не скажу. Обещаю.

Даже Люси или Клодии. Потому что в таком городе, как Ист Рокпорт, то, что происходит между Мариселой и Джейн, — не та вещь, о которой можно рассказать многим людям.

— Спасибо, — говорит Джейн. Она скрещивает руки на груди и избегает встречаться со мной глазами. Мое сердце слегка болит за нее и Мариселу.

— Давай я тебе помогу. — Марисела хватает один из мусорных мешков, и мы закидываем их в большой голубой бак для мусора.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что, — отвечает Марисела. — Сегодня вечером было весело. Думаю, это лучший вечер за всю мою жизнь. — Она говорит тихо и медленно, словно выпила свою порцию крепкого лимонада. Джейн смотрит прямо на нее и широко улыбается.

— Да, было здорово, — я улыбаюсь в ответ.

Возвращаясь с Клодией и Люси домой, мы зеваем и еле тащим ноги по тротуару. Кажется, что сейчас намного больше времени.

— Можете переночевать у меня, если хотите, или я могу подвезти вас домой — говорит Люси. — Я выпила только один стаканчик лимонада, и это было много часов назад. — Мы соглашаемся на предложение Люси, так как наши родители ждут нас, и у нас с собой нет вещей для ночевки. Я пишу маме, что еду. Когда Люси подвозит меня, Клодия уже дремлет на заднем сиденье.

— Спокойной ночи, Клодия, — бормочу я.

— Хмммм.

— Я так рада, что Кира это устроила, — говорит Люси. — Если это не испугает твою маму или дедушку с бабушкой, я могу посигналить.

Я протягиваю руку и дважды нажимаю на клаксон — ту-ту.

— Какого черта? — говорит Клодия, вскакивая и потирая глаза. Мы с Люси смеемся.

— Мокси! — кричу я, выбираясь из машины.

— Мокси! — кричит Люси в ответ. Она еще раз сигналит, прежде чем отъехать.

Мама встречает меня у входной двери.

— Вив, что происходит? Все хорошо?

Я улыбаюсь ей и притягиваю ее для нежного объятия.

— Прости, мы просто дурачились.

— От тебя воняет!

— Большое спасибо. — Я открываю холодильник и наливаю себе апельсиновый сок.

— Так, как все прошло? — спрашивает мама. Я сказала ей, что иду на сбор средств для женской футбольной команды, но не вдавалась в детали.

— Мам, было ужасно весело, но я так устала. — Я хочу пойти в кровать, пока мои воспоминания о вечере все еще свежи.

— Пришло много девушек? — спрашивает мама, облокачиваясь о кухонную стойку и наблюдая, как я выпиваю весь стакан сока несколькими глотками.

— Да, — говорю я, опуская стакан в раковину. — Много.

— Здорово, — отвечает мама. — Мне нравится то, что вы сделали. А кто организовал?

Моя голова начинает слегка болеть. Может, из-за лимонада. Я растираю виски и закрываю глаза.

— Это были девушки из футбольной команды и несколько других. — Я выхожу из кухни в коридор.

— Я встретилась с мамой Клодии, она сказала, что это какая-то группа «Мокси»? Она видела флаер мероприятия у Клодии.

Я останавливаюсь у двери спальни, спиной к маме.

— А, да.

Странно, что Клодия не спрятала флаер. Нужно ли мне рассказать маме о «Мокси»? Она наверняка одобрит это и даже даст мне хороший совет.

Внезапно я понимаю, что «Мокси» не совсем обо мне. И точно не о моей маме. Это принадлежит всем девочкам школы Ист Рокпорт Хай.

— Ты участвуешь в этом? — спрашивает мама, не сдаваясь. — «Мокси», крутое название.

— Ну, я же пошла туда сегодня вечером, так что да, — я снимаю грязную одежду и ищу свою пижаму. — Мам, я лягу? Я так хочу спать. Там были танцы и всякое такое, и у меня все болит. Можем поговорить завтра? — Я наконец набираюсь храбрости, чтобы обернуться и посмотреть на нее.

— Да, конечно, давай поговорим завтра, — отвечает она. Ее глаза немного печальны, а в голосе есть нотка тоски. — Просто, кажется, тебе действительно было весело.

— Мне было весело, мам, клянусь, — говорю я ей, целуя в щеку. После того как она уходит, я проверяю телефон и падаю на кровать. Там несколько сообщений от Сета.

Как все прошло? Надеюсь, весело.

Я быстро печатаю ответ.

тааааак весело! спасибо, что спросил, завтра расскажу больше, хочу спать! Х0

Я кидаю телефон на пол и погружаюсь в сон. Я вижу девушек, танцующих вместе, улыбающихся и держащихся за руки.

* * *

Встреча в зале Ветеранов меняет энергию школы. Девушки, которые обычно не общались между собой, теперь здороваются в коридоре и улыбаются друг другу, проходя мимо. Да, многое осталось прежним: я слышу, как парни обсуждают победу Эммы Джонсон в Мартовском Безумии, а Митчелл с дружками говорят девушкам делать сэндвичи и пытаются «толкнуть и схватить» их. Тем не менее что-то изменилось. Словно мы проснулись и понимаем немного больше, чем раньше.

— Интересно, а если «Мокси» придумали двенадцатиклассницы, — спрашивает Клодия, когда мы встречаемся с Люси до первого звонка. — Когда они выпустятся, все это может прекратиться.

— Да, но даже если и так, — говорит Люси, собирая волосы в конский хвост, — это не имеет значения. Разве тебе не кажется, что после субботы «Мокси» будет продолжать жить вне зависимости от чего-либо?

— Так ты не думаешь, что Кира его начала? — спрашивает Клодия.

Люси качает головой.

— Не думаю. Флаер Киры отличается от брошюр. Как и мои флаеры о продажах выпечки.

— Я думаю, Люси права, — говорю я.

— Что Кира не делала брошюры? — спрашивает Клодия.

— И это тоже. И то, что неважно, кто сделал брошюры. Потому что «Мокси» принадлежит всем. — Я бросаю взгляд на Клодию в сомнении. — Всем девочкам, которые хотят быть феминистками.

Клодия ничего не отвечает. Просто кивает, словно хочет это обдумать. В этот момент звонит мой телефон.

Идите к главному входу в школу, вы не поверите

— Это Сара, — говорю я. — Что-то происходит перед главным входом.

Мы идем к парадному крыльцу Ист Рокпорт Хай. Толпа собирается рядом со ступенями, которые ведут к огромным серым металлическим дверям. Но двери едва видны, потому что они покрыты ярко-розовыми флаерами. Гул голосов учащихся становится громче с каждой секундой.

Сара замечает нас и бежит к нам с флаером в руке. Запыхавшись, она отдает его нам, и мы смотрим на него.

— Черт возьми, — говорит Люси.

Потому что других слов нет.

Конечно же, все говорят только об этом. Все так поражены флаером, что разговаривают на пониженных тонах.

Тут и там я слышу обрывки разговоров.

— Кто-нибудь видел Митчелла?

— Как вы думаете, кто это сделал?

— Думаете, это правда?

Люси отправляется в свой класс, а мы с Клодией идем на урок истории. В руке Клодия сжимает бумажку, ее глаза снова и снова бегают по строчкам.

— Клодия, осторожнее, — говорю я и тяну ее за локоть, — ты почти врезалась в стену.

— Да? — Клодия наконец смотрит на меня. — А. Прости.

— Все нормально? — спрашиваю я.

Клодия хмурится и качает головой. Я понимаю, о чем она думает. Это могла быть и я.

Как только я собираюсь войти в класс, Сет появляется из-за угла, держа в руке флаер, как и все остальные. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но я не реагирую. Мне не до поцелуев.

— Ты в порядке? — спрашивает он, отстраняясь. На его лице появляется обида. Я притворяюсь, что не замечаю.

— Да, в порядке, — говорю я. — Просто… этот флаер.

— Знаю. Есть идеи, кто это сделал?

Я отрицательно качаю головой.

— Думаешь, это правда?

Теперь моя очередь отстраниться.

— Конечно, это правда, — говорю я. Оглядываюсь, а потом едва слышно произношу: — Я же сказала тебе, что он сделал с Клодией.

Сет кивает, словно совсем забыл об этом. Может, так и есть.

— Да, конечно. И это отвратительно. Но здесь написано, что он пытался кого-то изнасиловать.

— И?

— Просто это серьезное обвинение.

Я даже не знаю, что сказать. Я смотрю на Сета. Я хочу, чтобы он был на моей стороне. Защищал эту девушку вместе со мной.

— Слушай, я не говорю, что это неправда, — говорит Сет взволнованно. — Просто это достаточно серьезное обвинение, и я удивлен, что она рассказала об этом здесь, вместо того чтобы обратиться к администрации.

— Когда Клодия пошла туда, ей посоветовали забыть о случившемся и воспринимать это как комплимент. — Я чувствую, как мое лицо горит от злости. — Слушай, я опаздываю.

— Ладно. Я просто пытался донести свое мнение, — отвечает Сет, — я не говорю, что этого не было.

— А звучало именно так, — резко говорю я.

— Слушай, Вивиан, успокойся, я не…

— Давай поговорим позже. — И добавляю сердито. — И не указывай мне, что делать.

Сет делает шаг назад, словно я только что ударила его в живот.

Я захожу в класс, смаргивая слезы, которые даже не заметила.

— Ты в порядке? — спрашивает Клодия, когда я сажусь на свое место.

— Я только что… Я поссорилась с Сетом. Он не уверен, что здесь написана правда.

Раздается звонок, но миссис Роббинс нет в классе. Клодия наклоняется ко мне с озабоченным выражением лица:

— Мне жаль, Вивви. Что произошло? — Но я не успеваю ничего ответить, потому что в класс влетает миссис Роббинс и громко хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание.

— Я только что со срочного собраний учителей. Директор Уилсон сделает объявление. Послушайте его очень внимательно. — Ее холодный взгляд особенно задерживается на девушках.

Несколько мгновений спустя система связи издает тихий гудок. Потом мы слышим гнусавый голос директора Уилсона. Он явно разозлен.

— Ученики Ист Рокпорта, ко мне поступила информация, что в школе распространяется флаер, призывающий устроить митинг завтра в полдень. Я представляю, как он стоит в кабинете и говорит в микрофон, словно диктатор маленькой страны.

— Любой учащийся, который придет на него, будет незамедлительно отстранен от занятий и исключен из школы, — говорит он.

По классу проносятся шепотки, и миссис Роббинс снова хлопает в ладоши и кричит: «Слушайте!».

— Что касается информации, которая написана в флаере, — продолжает директор Уилсон, — администрация школы разбирается в ситуации. Безопасность учеников стоит на первом месте. — Слова настолько формальные и смехотворные, что я не могу не повернуться к Клодии и Саре и закатить глаза. Мне все равно, даже если миссис Роббинс видит.

— Теперь давайте вернемся к учебе. Наши сотрудники снимают флаеры с дверей главного входа. Любой найденный флаер будет конфискован.

Я сижу за партой, сгорая от ярости. Он разбирается в ситуации, конечно. Прибытие марсиан во время обеда и то более вероятно.

Миссис Роббинс пытается провести урок, но мы постоянно отвлекаемся, а я думаю о Сете и предстоящем демарше. Когда звенит звонок с урока, Клодия спрашивает Сару и меня, будем ли мы участвовать в митинге?

— Я хочу, — отвечаю я, пока мы идем по коридору. Я сама удивляюсь, что сказала это. Но это единственный правильный ответ.

— Ты не боишься, что тебя исключат? — спрашивает Клодия, кривя губы в беспокойстве.

Девушка, которую я не очень хорошо знаю, думаю десятиклассница, слышит наш разговор.

— Слушайте, Уилсон не может исключить нас, если мы все выйдем, — настаивает она. — Девушки Мокси дают отпор, правильно же? — Я вспоминаю, что она была в зале ветеранов. Я ясно вижу, что «Мокси» уже не в моей власти. Это будоражит и пугает.

В этот момент звонит телефон Клодии. Она смотрит вниз и ахает.

— Что? — спрашивает взволнованная Сара.

— Проверьте свои телефоны, нам написала Мэг.

Уилсон забрал Люси с первого урока… она так и не вернулась. Он был ЗОЛ.

— Черт, — говорю я, — зачем ей надо было заполнять дурацкий бланк на продажу выпечки?

— Но не она же сделала флаеры? — спрашивает Сара.

— Нет, но Уилсону нужен кто-то, на кого можно повесить вину. — Я вспоминаю, как Люси плакала в спальне, беспокоясь о стипендии в колледже. Мой желудок завязывается узлами. — Боже, надеюсь, он позвал ее только чтобы допросить.

На уроке английского Люси нет. Митчелла Уилсона тоже, и это, кстати, вызывает новую волну шепотков. Когда заходит Сет, он не смотрит на меня, а я не смотрю на него. Я сглатываю и пытаюсь игнорировать боль в горле. Я прикусываю щеку, чтобы не расплакаться. Все кажется таким ужасным.

До начала урока я пишу Люси десятое по счету сообщение.

Демарш запланирован на середину моего урока английского. Мы должны встать и выйти до того, как прозвенит звонок и учителя проведут перекличку.

Это будет напряженный урок. Рядом будет сидеть не только Сет, но и Митчелл.

Это буквально единственная тема для обсуждений, и когда мы с друзьями собираемся перед ступеньками главного входа, нам всем приходит сообщение от Люси.

Мы расходимся под ор директора Уилсона. Эмма растворяется в толпе. Я не вижу Сета. Но тут Клодия хватает меня за руку и ведет к своей «тойоте терцель». Как только мы захлопываем двери, она поворачивается ко мне, ключ зажигания все еще в ее руке.

— Это ты сделала «Мокси»? — Она смотрит на меня, словно видит в первый раз, хотя мы знакомы с пеленок.

— Да.

— Вау. — Она отворачивается и наблюдает, как девушки расходятся по домам.

— Пожалуйста, не злись на меня за то, что не сказала, — говорю я, охваченная беспокойством, что Клодия не поймет. — Я никому не сказала. Ну, только Сет знает. Но только потому, что он застал меня за тем, как я разносила зины по туалетам. И вчера я сказала Люси. Но только потому, что чувствовала себя ужасно из-за того, что ее обвинили во всем.

— Ты волновалась, что я не пойму? — спрашивает Клодия. Мы словно застыли во времени. — Вот почему ты мне не рассказала?

Мне сложно понять, она обижена или ей любопытно.

— Может, немного, — признаюсь я. — Кроме того, чем больше людей знает об этом, тем рискованнее.

Клодия кивает.

— Понимаю. Тем более что когда ты сделала первый выпуск, я точно не смогла бы тебя понять. Совсем.

— Так ты не злишься?

— Нет. — Клодия качает головой. — Просто… поражена. А еще горжусь тобой.

Она широко улыбается мне самой яркой улыбкой.

— Даже если из-за меня нас всех отстранят от занятий? А может, исключат?

Клодия закатывает глаза.

— Ты видела, сколько девушек там было? Больше половины. Сотни. Мне плевать, как хорошо Митчелл кидает футбольный мяч. Его тупой папаша не выкинет нас всех из школы.

Я взрываюсь смехом.

— Ты только послушай себя, — поддразниваю я, но в действительности испытываю облегчение. Облегчение, что моя тайна открылась, что Клодия меня понимает.

Клодия пожимает плечами, полная ложной скромности.

— Хочешь поехать домой? Можешь помочь мне придумать, как рассказать обо всем моим родителям.

— Да, мама на работе. Поехали.

Вскоре мы устраиваемся на моей кровати с содовой и телефонами в руках. Джоанн Джетт свернулась клубочком между нами.

Мы заходим в интернет и видим, что благодаря Люси Эрнандез о нас знает огромное количество народу.

Люси создала блог-пост обо всем, что случилось за этот год в старшей школе Ист Рокпорт Хай. Огромные траты на футбольную команду, игра «Толкни и хватай», проверки дресс-кода. Она написала о всех акциях «Мокси» и выложила фотографии и видео с демарша. Все это она опубликовала во всех социальных сетях.

Не только это. Она отправила это на все феминистские сайты, которые ей нравятся. Их ведут крутые девчонки из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Которые живут в другой вселенной, которая совсем не похожа на Ист Рокпорт в штате Техас.

Они начинают говорить об истории Люси.

К обеду новость о «Мокси» распространяется не только по всему Ист Рокпорту и даже не по всему Техасу. О ней говорят в самых разных городах Америки.

Последний день учебного года всегда сокращают, поэтому мой последний урок одиннадцатого класса — английский с мистером Дэвисом, который объявил на этой неделе под скудные фанфары, что это его последний год в школе Ист Рокпорт Хай. Сказал, что уходит на пенсию, чтобы проводить больше времени за рыбалкой.

Я не знала, что в «Хантерс Паб», где, как известно всем в городе, обычно проводит время мистер Дэвис, разрешено ловить рыбу. Ну и ладно.

Мистер Дэвис проводит последние часы, собирая вещи в коробки и позволяя нам болтать. Люси, Сет и я соединили парты в неровный круг.

— Боже, сколько еще? — восклицает Люси, рисуя синей шариковой ручкой сердечки и звезды на руках. — Эй, Вив, — она поднимает руку, — ничего не напоминает?

Мы с Сетом улыбаемся.

— Напоминает. Я помню, как была взволнована, когда увидела твои руки в тот день.

— А что насчет меня? — спрашивает Сет обиженно.

— О, она всем уши прожужжала о том, что ты сделал это, поверь мне, — говорит Люси, и Сет смеется, а я закатываю глаза.

Громкая связь оживает, и мы слышим голос мистера Энрикеза. Мы слушаем вполуха, пока он напоминает нам освободить шкафчики и покинуть школу организованно и своевременно после последнего звонка.

— И в завершение я хочу снова поблагодарить вас за то, что приняли меня в Ист Рокпорт Хай. Жду не дождусь, когда начну руководить нашим школьным сообществом осенью. А теперь желаю вам безопасного и продуктивного лета!

После того как наш демарш и «Мокси» стали интернет-сенсацией и одной из горячих тем новостных репортажей, к разбирательству привлекли весь школьный совет. Две недели спустя честные граждане Ист Рокпорта узнали, что директор их прекрасной школы уже несколько лет тратит средства на побочные проекты, такие как футбольная программа, а не на материалы для химической лаборатории или спортивное снаряжение для женских команд. Подробностей мы не знали, но уже к середине мая директора Уилсона и его сына не было в Ист Рокпорте. Митчелл заслужил, чтобы против него выдвинули обвинения, но расследования не проводили, что нас очень рассердило. За одну ночь дом Уилсонов опустел, и во дворе перед ним появился знак «На продажу». Когда мама утром зашла в мою спальню и прочла новость о том, что директора Уилсона сместили с должности, я кубарем скатилась с кровати от возбуждения и радости.

Конечно, многие ворчали, что произошедшие события повлекут за собой проигрыш футбольной команды этой осенью. Но мне было все равно. Когда бабушка с дедушкой сказали мне, что гордятся мной, я восприняла это как особенно ценную победу.

Мистер Шелли и еще несколько заместителей тоже покинули школу. А потом пришел мистер Энрикез, директор одной из средних школ, чтобы завершить учебный год. Пока что он кажется нормальным. По крайней мере, проверок дресс-кода не было.

— Еще пять минут, — говорит Люси и смотрит на часы. Она бросает ручку в рюкзак. — Мне нужно домой, чтобы закончить упаковывать вещи.

Мама и папа Люси наконец нашли собственный дом, и Люси уже планирует Мокси-ночевку на следующие выходные. Она, конечно же, пригласила Киру, Амайю, Мариселу, Джейн и нескольких других девушек. Люси говорит, что хочет разработать стратегию на следующий год. Даже если мистер Энрикез действительно окажется неплохим директором, важно ко всему подготовиться.

Я бросаю взгляд на Эмму Джонсон, сидящую за своей партой и читающую какой-то роман в мягкой обложке. Она все еще та самая прекрасная Эмма Джонсон. Она идеально выглядит, прекрасно организованна и ставит высокие цели. Слово «Мокси», которое она написала на предплечье фломастером, постепенно стерлось. Она вела себя очень тихо последние несколько недель. Но я заметила, что после демарша она уже не всегда обедала с другими чирлидерами и иногда усаживалась рядом с другими девочками. После того как обвинения против Митчелла замели под ковер, она еще сильнее отдалилась от всех.

Когда Эмма замечала меня в коридорах или на занятиях, она всегда улыбалась мне. Мы даже поздоровались, когда столкнулись в туалете. Но после головокружительного единения на парадном крыльце школы мы снова вернулись каждая в свой лагерь.

Эмма чувствует мой взгляд, поэтому поднимает глаза и смотрит на меня. Я слегка краснею. Она слегка машет рукой и улыбается. У меня что-то екает внутри.

Остаются считанные секунды, и все начинают отсчитывать:

— 10…9…8…7… — И скоро класс взрывается радостными криками.

— Хочешь пойти куда-нибудь поесть? — спрашивает Сет, вставая из-за парты.

— Я хочу пойти поговорить с Эммой. Не против?

— Нет, — говорит Сет, — тогда встретимся вечером?

— Конечно, — отвечаю я с улыбкой, и после быстрого поцелуя Сет предлагает подбросить Люси домой. Я пробираюсь между партами и спешу к двери класса, чтобы догнать Эмму. Когда я зову ее по имени, она оборачивается.

— Привет, Вивиан, — говорит она. Какой-то парень проталкивается мимо нее, толкая плечом. Она хмурится и вжимается в стенку.

— Последнее время я не могу понять, специально это или случайно, — говорит Эмма. — Наверняка есть люди, которых бесит то, что я сделала.

— Да, уверена, — отвечаю я. Я игнорирую ту часть меня, которая считает странным разговаривать с девушкой, которая, как мне раньше казалось, принадлежит к сливкам общества. — Ты в порядке?

Васильковые глаза Эммы устремлены в потолок, но потом она смотрит на меня. Ее глаза блестят. Она моргает, и крупная слеза скатывается по щеке. Эмма ловит ее идеально наманикюренным пальцем.

— Бывало и лучше.

— Понимаю.

Скрип ботинок по линолеуму, хлопки дверей шкафчиков, крики и визг подростков, наконец получивших свободу после многих месяцев заключения. Вокруг нас царит хаос, а мы стоим и смотрим друг на друга.

— Мне нужно освободить шкафчик, — говорит Эмма.

— Я свой уже вычистила. Но я могу пойти с тобой, если хочешь.

— Ладно. — Ее губы растягиваются в улыбке. — Спасибо.

Шкафчик Эммы почти пуст, на верхней полке лежит аккуратная стопка чулок пастельного цвета и листы бумаги. Она снимает зеркало с розовой рамкой с двери, кладет его в общую стопку и вытаскивает из шкафчика. Я замечаю первый выпуск «Мокси».

— Эй, это же первый выпуск.

— Да. У меня они все есть.

Наверное, на моем лице отразилось такое удивление, что Эмма поясняет:

— Мне было любопытно. Я была трусихой. Боялась признаться, потому что моей компании это не очень понравилось.

— То есть ты не хотела выступать перед нами на том собрании?

Эмма морщит нос.

— Нет, не хотела. Но директор Уилсон заставил меня. Как и заставил занять место вице-президента школьного совета, а не президента.

— Подожди, ты шутишь?

Эмма отрицательно качает головой.

— Он сказал, что, если главой школьного совета будет мальчик, у совета будет больше веса. А вице-президент — отличная должность для девушки-лидера. Я не хотела создавать проблемы, так что просто сделала, как он сказал. И еще кое-что.

Легкая улыбка появляется на ее лице.

— Что?

— Это я прицепила наклейки «Мокси» на его машину.

Она широко улыбается, показывая свои идеальные зубы. Я в шоке открываю рот.

— Это сделала ты?!

— Я! — говорит она, хихикая. — И этот придурок так и не узнал.

Когда Эмма Джонсон ругается, я вспоминаю, как бабуля однажды сказала «дерьмо» (она уронила весь пирог с курицей на пол, и он разлетелся по всей кухне).

Эмма закрывает свой шкафчик. Коридоры пусты, и мы направляемся к главному входу. Я помню, как мы с Эммой шли вместе по главному коридору, слезы текли по ее лицу, а мое сердце колотилось.

— Есть планы на лето? — спрашиваю я.

— Я снова работаю спасателем у бассейна. И хочу потренироваться писать сочинения для колледжа. А ты?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Может, буду помогать маме на работе в неотложке. Им нужен кто-то в регистратуре. В любом случае это дополнительные деньги.

— И будешь проводить время со своим бойфрендом? — спрашивает Эмма, поднимая бровь.

— Да, — говорю я, улыбаясь.

С Эммой Джонсон легко разговаривать. Она милая девушка и, скорее всего, всегда была такой.

Наконец мы доходим до главных дверей Ист Рокпорт Хай, и моя кожа покрывается мурашками, словно энергия нашего демарша осталась в атмосфере школы. Как сказали Кэтлин Ханна и «Бунтарррки» — это революционная сила души, которую создают девушки для девушек.

Я безумно надеюсь, что она тут и останется.

Я толкаю тяжелую дверь, и мы с Эммой выходим.

— Эй, — говорю я, закрывая глаза от техасского солнца, — на следующей неделе моя подруга Люси устраивает вечеринку с ночевкой у себя дома.

Мы стоим на парадном крыльце. Эмма вытаскивает прикольные солнечные очки из сумочки и надевает их.

— Люси — это та новенькая, которая все выставила в интернет? — спрашивает Эмма.

— Да.

— Мне нравится Люси. — Эмма улыбается.

— Ты ей тоже нравишься. Может, ты захочешь прийти? Там будут другие девушки, которые участвовали в «Мокси» в этом году. Мы будем решать, как действовать в следующем году. Хотя Уилсон ушел…

— О да. Это не значит, что у нас будет меньше работы.

— Так ты в деле? Придешь?

— Хочешь, чтобы я пришла? Я ведь глава чирлидеров? — В ее голосе я чувствую нотку желания, много сомнений и чуточку самоуничижения. Этого достаточно, чтобы я смогла предсказать, что мы с Эммой Джонсон станем хорошими друзьями.

— Мы точно хотим тебя там видеть. «Мокси» созданы для всех девушек. И для чирлидеров.

— Ладно. Это здорово. Кстати, у меня есть несколько идей, если вы захотите выслушать.

— Идеи для «Мокси»?

— Да, — отвечает Эмма, и ее щеки краснеют. — Ладно, забей. Поговорим о них на вечеринке. Или никогда. Когда я планировала демарш, я сделала список с основными планами.

Конечно же, она сделала его. Это же Эмма Джонсон.

— Я бы хотела на него посмотреть.

— Правда?

— Правда, — улыбаюсь я.

— Я сегодня на маминой машине, — говорит Эмма, показывая на парковку для школьников. — Хочешь, подвезу? Можем пойти куда-нибудь перекусить. Если у тебя есть время.

Я улыбаюсь Эмме. Конечно, у меня есть время. Меня ждет целое лето с долгими ленивыми днями. Оно ждет нас всех. Идеальное время для того, чтобы мечтать. Идеальное время для того, чтобы строить планы, как девушки Мокси будут давать отпор.

Дорогой читатель!

Когда я впервые заинтересовалась феминизмом и женским движением где-то в середине 1990-х, доступного интернета тогда еще не было. Если бы не журнал Sassy (найдите его!) и мой опыт в колледже, я могла бы еще долго оставаться в неведении, насколько вдохновляющей и счастливой может быть жизнь феминистки.

Теперь у нас есть интернет, который кроме множества милых видео о котятах и щенках дает много информации о феминизме. Вот ссылки на некоторые сайты, которые мне лично нравятся. Я отобрала те ресурсы, которые поддерживают общий взгляд и принимают всех дам, включая девушек с цветной кожей, инвалидов, девушек нетрадиционной ориентации и трансгендеров.

feministing.com

rookiemag.com

bitchmedia.org

bust.com

thefbomb.org

scarleteen.com

therepresentationproject.org

Я хотела бы поблагодарить мою маму за то, что купила книгу Нормы Кляйн и читала ее мне, когда я была маленькой.

Я хотела бы поблагодарить всех девушек и женщин Мокси, которых я встречала на моем пути и которые вдохновляли меня каждый день.

Спасибо Кэтлин Ханна и Bikini Kill за создание песен, которые я так люблю. Особенно «Rebel Girl» и «Feels Blind».

Миллион спасибо моему замечательному редактору Кэтрин Джейкобс за ее гениальность и заботу.

Я всегда буду благодарна моему замечательному агенту Керри Спаркс и всей команде Levine Greenberg Rostan за то, что всегда заботились о моих интересах и сдвигали горы, когда было необходимо.

Спасибо всей команде Macmillan Roaring и Book Press, особенно Мэри Ван Акин и Джоанне Керби — двум Мокси-дамам в мире книгоиздательства.

И большое спасибо учителям, администрации и учащимся старшей школы Беллаир Хай за поддержку в моей второй карьере. Я безумно горда!

Un abrazo muy forte милому Домино Перез за вычитку ранней копии рукописи.

Большое спасибо Ди Гравинк за истории из маленького техасского городка, включая поездку вокруг похоронного бюро.

Большое спасибо моим друзьям, которые поддерживают меня на этом писательском пути, особенно Кейт Сова, Джессика Тейлор, Джули Мерфи, Криста Дезир, Саммер Никок, Тамари Купер, Ли Бардуго, Ава Даллэра, Эмми Лейборн, YAHOU, как и Валери Келер, Кэти Бернер и всем милым людям из книжного магазина Blue Willow Bookshop в Хьюстоне.

Спасибо моей семье, которая продолжает быть моими главными фанатами, особенное спасибо моему чудесному мужу Кевину, который знает, что, когда отец заботится о своем ребенке, это не называется сидеть с детьми. Я бы не смогла сделать это без тебя. Любовь размером с Техас тебе и Эллиоту навсегда.

Сделай мне сэндвич — популярная в одно время шутка в интернете, которая основана на стереотипе, что место женщины на кухне.

Stouffer’s — брэнд Nestlé, производящий замороженные полуфабрикаты.

Today Show — американское утреннее ежедневное телешоу на канале NBC.

Zin — сокращение от английского слова magazine — журнал. Так называются самиздатовские журналы с небольшим тиражом, которые часто выпускают представители разных субкультур.

Супергероиня комиксов издательства DC Comics.

Moxie (англ.) — название американской фирмы, выпускающей газированный напиток. Благодаря широкой рекламной кампании это слово вошло в английский язык и стало означать «смелый», «храбрый», «дерзкий».

Бунтарка (англ.).

Том Лэндри — американский футболист и тренер; по праву считается одним из величайших тренеров за всю историю Национальной футбольной лиги. Является автором целой серии активно использующихся и по сей день техник и методик.

Эрл Кэмпбелл — профессиональный американский футболист, обладатель множества наград. Его имя представлено в Зале славы Национальной футбольной лиги.

Марфа — город на западе штата Техас. Известен как один из центров современного искусства.

«Изгои» — американский фильм Фрэнсиса Форда Копполы, вышедший в 1983 году, рассказывает о бандах подростков в маленьком городке. Экранизация одноименного романа автора С. Э. Хинтон.

Типот-доум — нефтяное месторождение в штате Вайоминг, вокруг которого в 1921–1922 гг. разразился скандал, крупнейший в политической истории США до Уотергейта.

Sonic Youth — американская группа экспериментального рока, образованная в 1981 году и распавшаяся в 2011 году.

Восстань (англ.).

Пупочный апельсин — плод одноименного тропического дерева, популярной сельскохозяйственной культуры.

Kool-Aid — безалкогольный растворимый напиток. В 1978 году в Джонстауне произошло массовое самоубийство почти тысячи человек с помощью Кул Эйда, смешанного с ядом.

Крендель, широко распространенный в южной Германии.

Эстер Прин — персонаж романа «Алая буква» американского писателя Натаниэля Готорна. По сюжету ее подвергали гонениям из-за возможной измены своему мужу и обязали всю жизнь носить одежду с вышитой буквой «А» (сокращенное от «адюльтер» — измена).

Цитата из романа Роджера Желязны «Доннерджек», в пер. В. Гольдича, И. Оганесовой.

Роксан Гей — американская писательница, автор сборника эссе «Плохая феминистка» (Bad Feminist, 2014).

Abuelita — бабуля (исп.)

Курица с грибами по-китайски.

Красавица (исп.).