Поезд мчался все дальше и дальше, увозя нас от того места, где нам так крупно повезло. Все вокруг было просто замечательно: красивые пейзажи за окном, мягкий вагон с услужливыми проводниками, радостные, улыбающиеся лица моих сотрудников. А кульминацией всему — номер нашего счета в банке, на который к этому моменту уже должна была поступить кругленькая сумма.

Честно говоря, я еще не до конца верил в этот успех. Вернее, везение тут было ни при чем, одержать победу нам помог точный анализ ситуации и принимаемые на его основе верные решения. И все же я был почему-то убежден, что госпожа удача тоже приложила к этому делу свою легкую изящную руку. Иначе как объяснить, что все с самого начала пошло, как по маслу. Как объяснить, что именно нашему малоизвестному центру политической технологии «Честная политика» в беспощадном соревновании с другими гораздо более именитыми аналогичными организациями достался этот очень выгодный заказ, что нам удалось с первых минут работы выйти на ту идею, которая и оказалась самой продуктивной. И даже не до конца верится, что это я еду сейчас в этом поезде такой счастливый и такой богатый.

А ведь прошло меньше года, как я покинул стены конторы, где, хотя и давно чувствовал себя не комфортно, зато со всех сторон был защищенным от холодных ветров окружающей жизни, и пустился в самостоятельное плавание. Все мои друзья и знакомые в один голос, как хорошо спевшийся хор, предрекали мне крах, уверяли, что из моей затеи ровным счетом ничего не выйдет, что этот рынок давно схвачен и поделен, как крестьянская запашка, и новичкам, особенно с таким прошлым, как у меня, делать там нечего, как в бане, в которой отключили воду. Было бы не правдой, если бы сейчас я сказал, что подобные заклинания не производили на меня ровным счетом никакого впечатления. Но я давно взял за правило, прислушиваясь к чужому мнению, думать все же своей головой. И принимать окончательные решения, исходя из собственных представлений. Именно за это позицию меня ценили в конторе, и продвигался, хотя и не так быстро, как хотелось бы, по служебной лестнице. И не то, что мне маячили какие-то головокружительные перспективы, для этого я был чересчур самостоятелен, если не сказать более, не независим, но пространство для повышения по службе все же имелось. Но я пренебрег всеми этими шансами и возможностями и решил, что хватит батрачить на других, что я вошел, как поезд в туннель, в такой возраст, когда хочется поработать на себя, почувствовать хозяином собственной жизни. Более всего, мне надоело бесконечное понукание, полная зависимость от воли других людей. А иногда эти люди вызывали во мне такое презрение или отвращение, что я с другом сдерживал, словно норовистых коней, рвущиеся через край эмоции. Весь этот набор кратко перечисленных обстоятельств сильно отравлял в последние годы мое существование. И однажды я все же решился покончить с таким положением. И, как оказалось, не прогадал.

— Шеф, вы опять о чем-то задумались. И, как мне кажется, о чем-то великом, — пробился сквозь густой лес моих мыслей голос Сабова. — Между прочим, я заметил, что вы всю дорогу о чем-то размышляете. Изобретаете план новой кампании?

Я улыбнулся и посмотрел на своего заместителя или официально вице-президента нашего Центра. Дмитрий Сабов был без преувеличения красавец-мужчина; если бы он играл в кино, успех ему был бы обеспечен, даже если бы все его роли были бы без слов. Они ему и не нужны, достаточно только показаться в кадре, чтобы все зрительницы оказались бы им покорены. И зачем он выбрал такую ненадежную профессию, как политические технологии, где ничего невозможно предсказать на длительный период, и если сегодня ты даже на коне, то завтра можешь лежать выбитым из седла в канаве.

— К сожалению, план новой кампании пока изобретать бессмысленно, для этого сначала нужно иметь заказ на проведение этой самой кампании, — ответил я. — А пока наш портфель совершенно пуст. И это меня, как руководителя, не может не беспокоить.

— А я думаю, что беспокоиться нечего, — уверенно произнес Сабов. — Во многих регионах продолжается предвыборная страда, и после нашего успеха мы без дела не окажемся. И газеты и телевидение постарались рассказать всей стране, как мы утерли другим нос и какие мы замечательные. — Он довольно засмеялся.

В его словах был свой резон, говоря честно, я и сам на то же самое надеялся. Но одно дело питать надежды, а другое — пребывать в реальной действительности. Мне ли не знать, имея такой опыт работы в конторе, как это часто не совпадает.

Купе было набито моими сотрудниками. Я внимательно смотрел в их лица и видел, что их объединяет общее выражение радости от сегодняшнего дня и надежды на счастливое будущее. Они верят, что я поведу их от победы к победе. Ко мне пришла странная мысль, что достигнутый успех привел к одному странному и неожиданному для меня последствию, я стал его заложником. Если в следующий раз нас постигнет неудача, то она будет всеми восприниматься гораздо болезненней, чем в случае, если мы бы сейчас нам бы не сопутствовал успех. А к хорошему привыкаешь почти мгновенно и ждешь, что оно будет повторяться и повторяться.

— А мне кажется, что нам не стоит обольщаться, — подал голос Леонид Окулов, мой второй вице-президент и по совместительству мой старый и самый близкий друг. Мы с ним многие годы проработали бок о бок в аналитическом управлении ФСБ. Нас сблизило то, что мы оба испытывали по отношению к своей работе сходные чувства. И когда однажды я поделился с ним своими замыслами, он не только одобрил их, но и согласился поучаствовать в их воплощение. В нашем Центре он был самый пожилой, хотя ему исполнилось всего сорок три года. Однако молодые сотрудники наградили его прозвищем «Старейшина». И хотя он всегда внешне выражал недовольством, когда к нему так обращались, но я знал, что внутренне такое обращение ему льстило. Я его ценил не только за личную мне преданность, но и за тонкий аналитический ум, умение находить взаимосвязь там, где другие ее напрочь не видели, а так же за кристальную честность.

— Дело не в обольщение, — возразил Сабов, — а реальной оценки ситуации. Сейчас вся наша политическая элита ищет политтехнологов, способных привести их к успеху на выборах. И то чудо, что мы сотворили в этом регионе, все взяли на карандаш. Вот увидите, как только мы вернемся в Москву, к нам сразу же выстроится очередь заказчиков. Останется лишь выбрать наиболее выгодного. Вы так не думаете, шеф?

Я неопределенно пожал плечами, хотя в целом был согласен с Сабовым. По всем параметрам выходило, что долго скучать без заказа нам не придется. Но я не хотел публично выражать поддержку этой позиции, а вдруг наши расчеты окажутся не верными. Лучше проявить осторожность в высказываниях. Мне следует поддерживать авторитет руководителя и не совершать не простительных оплошностей. А чем меньше я буду высказывать ошибочных суждений, тем будет прочней моя репутация мудрого и дальновидного начальника.

— Я думаю, что нам не стоит полагаться на то, что весь мир у нас уже в кармане. Если нам улыбнулась удача, то это сигнал для других, что следует приложить больше усилий, чтобы оттеснить нас на обочину. На самом деле, любой успех только осложняет нашу жизнь. Никто не любит сильных конкурентов. А потому от наших товарищей по цеху можно ожидать любых неприятностей и каверз. Так что нам придется хорошо постараться, чтобы не оказаться не у дел.

Я сознательно настраивал своих сотрудников на деловой лад. Я боялся не только за них, но и за себя, что мы все расслабимся, как раз в тот момент, когда следует быть предельно собранным.

— А почему, шеф, вы решили вернуться на поезде? — вдруг спросил Сабов. — Из-за этого мы теряем целых три дня.

Я посмотрел на него и улыбнулся. Нельзя сказать, что я уж очень тщеславный, но мне доставляет удовольствие, когда меня называют шефом. А во всем Центре только Сабов обращался ко мне таким образом. Все остальные в зависимости от возраста и служебного положение предпочитали называть меня либо по имени, либо по имени отчеству.

— На поезде гораздо дешевле, — ответил я.

— С каких пор вы стали таким экономным, шеф?

— С тех пор, как стало, что экономить. Между прочим, это весьма приятное ощущение.

На самом деле, мой ответ был не совсем честным, я решил прокатиться на поезде, чтобы немного отдохнуть. Эти два месяца, проведенные почти безвылазно в чужом крае, были невероятно напряженные. А последние две недели мы спали всего несколько часов в сутки. И после таких почти нечеловеческих усилий я решил взять небольшой тайм-аут. Путешествие по железной дороге через полстраны в комфортабельном вагоне не такой уж и плохой отдых. Тем более, кормили в ресторане хорошо, а время в промежутках между трапезами мы проводили весело, играя в карты, шахматы, карты, рассказывая веселые истории и анекдоты, часто весьма не пристойные. Да и мне, как руководителю, такое тесное общение с коллективом было весьма полезным, за это недолгое время поездки я узнал о своих сотрудников больше, чем за весь предыдущий период. Так, мне было известно про своего заместителя Сабова, что он умница, эрудит, с отличием закончил университет. Именно эти качества и побудили меня взять его на работу, несмотря на отсутствие практического опыта. Я только рассудил, что главное — это обладать соответствующим потенциалом, а все остальное, как мясо на костях при хорошем питании, нарастет само собой. А вот теперь выяснилось, что он к тому же еще и кампанейский парень, умеющий сделать любое застолье веселым времяпрепровождением. Я нисколько не сомневался, что все наши женщины влюблены в него и соревнуются между собой за призом обладания его вниманием. Но, кажется, пока он так и никому не достался, хотя почти все, работающие у меня представительницы слабого пола, были приятными и умными. Но к некоторому моему удивлению до сих пор эта крепость оставалась неприступной. Конечно, он мог иметь женщину и не одну на стороне, но ни один намек в его словах не указывал на это обстоятельство. Пожалуй, то было единственная вещь, которая вызывало у меня некоторое недоумение. А, следовательно, и настороженность.

Почему я уделял этому вопросу, который ко мне не имел никакого отношения, такое значение, я и сам точно не знал. Просто за время работы в аналитическом управлении ФСБ, я привык особенно пристальное внимание обращать на любые факты, которые выпадают из привычного контекста жизни. Иногда они не имели никакого значения и объяснялись весьма просто и естественно, но иногда становились ключами к важным выводам.

Невольно я посмотрел на Ольгу Байдину, нашу первую красавицу. Я знал, что она влюблена в Дмитрия, но никаких телодвижений в ее направление с его стороны до сих пор не наблюдались.

— А как вы собираетесь, шеф, потратить ваш гонорар? — вдруг спросил меня Сабов.

Я посмотрел на него, удивленный этим вопросом. Обычно на такие темы в нашем Центре было не принято разговаривать.

Я пожал плечами.

— Честно говоря, даже не было время подумать об этом. Думаю, разойдутся деньги по мелочам. Тем более и сумма не такая уж и великая, загородный дворец на нее не построишь.

На самом деле, я знал, куда уйдет основная часть средств. В этом году сыну надо поступать в институт, и моя бывшая жена уже намекала, что финансировать этот проект должен я. Хотя у ее нынешнего супруга денег хватит на то, чтобы дать высшее образование ста отрокам, но за своего оболтуса платить придется мне. Это было абсолютно справедливо, и не вызывало у меня никаких протестов. Протес вызывало у меня другое, а именно то, как воспитывался Игорь. На мой взгляд, все делалось для того, чтобы испортить парня, отбить у него желание что-либо делать, к чему-то стремиться. Я видел, как портился он, как становился все более безынициативным и безалаберным, но ничего не мог изменить, редкие с ним встречи не приносили большой радости ни мне, ни ему. Он жил уже в другом мире, где исключительно все ценности измерялось размером банковского счета. И мои робкие и прямо скажу не умелые попытки доказать ему, что мир не сводится только деньгам, вызывали у него лишь насмешки.

— А как потратите деньги вы, Дима? — в свою очередь поинтересовался я.

— Я хочу купить «Ферари» — скоростную модель, почти гоночную машину. Только пока этих денег, что мы заработали, мало. Вот еще один такой заказчик — и можно идти в магазин.

Об его пристрастие к дорогим автомобилям я до этого момента тоже ничего не знал. Нет, не зря я все же затеял путешествие на поезде, узнаешь много полезного.

— Мне кажется, что мы должны сейчас проявлять осторожность, — вдруг подал голос Окулов. По своему характеру он был молчуном и все, что говорил, звучало веско, основательно и главное продуманно. Я еще ни разу не замечал, чтобы он просто болтал ни о чем.

— Почему? — спросил я.

— К нам могут поступать очень сомнительные предложения. Вы видите, какая обстановка в стране, в политику лезет много всякой мрази и швали. И многие из этой публики имеют большие деньги или богатых покровителей. И эти люди захотят обратить свой финансовый капитал в политический.

— А мне кажется, это не наше дело, — возразил Сабов. — Мы — политтехнологи, а не политики, мы занимаемся чисто технической работой. Нас просят обеспечить результат и платят за это деньги. И наша задача отлично выполнить свою работу. В этом как раз и заключается наш профессионализм. Если же мы будем разбираться с каждым клиентом, то просто прогорим. Где вы видели, Леонид Петрович, в нашей политике людей с чистыми руками и с незапятнанной совестью. Да таких просто не существует, как мамонтов. Разве только иногда можно обнаружить их скелет. — Он засмеялся.

— А если к нам обратятся фашисты или бандиты? Мы тоже будем их продвигать в Государственную Думу или в губернаторы?

— Ни фашисты, ни бандиты к нам не придут, у нас не та репутация. Да и работать с ними бесполезно, у них все равно не будет шансов. Ну а все остальные — милости просим.

Я с интересом слушал полемику между двумя моими вице-президентами. Я и сам периодически задавал себе подобные вопросы, как далеко должна простираться наша моральная веротерпимость? И, если говорить до конца честно, ответа на него не нашел.

— Если мы будем такими всеядными, то можем однажды попасть в крайне неприятное положение, — настаивал Окулов. — Нравственная чистота, на самом деле, всегда выгодна и с экономической точки зрения. Деньги, нажитые неправедным путем, приносят несчастья. Я это вам говорю, Дмитрий Игоревич, как человек, который много занимался подобными вопросами по своей прежней службе. Мы изучали проблему влияния того, какими способами бизнесмен зарабатывает деньги на перспективы его бизнеса. И выявили очень четкую закономерность: те, кто это делали это не честным путем, быстро обогащались, но затем часто теряли и свои компании, и свои деньги, превращались в изгоев. А те, кто зарабатывали капиталы честно, развивались медленней, но зато их фирмы оказывались в большинстве случаев очень устойчивыми. Поэтому речь идет не только о морали, но и о том, как долго мы просуществуем на рынке.

Я увидел, что все дружно посмотрели на меня. Я понял, что мне предстоит выступить арбитром в этом споре. А это не так-то легко сделать, уж больно острую тему подняли мои подчиненные.

— Да, мы проводили такое исследование, — подтвердил я. — Правда, его результаты были не такими однозначными. Эта зависимость более сложная. Но в целом она верная. Там был целый пласт бизнесменов и компаний, которые на первоначальном этапе вели себя непорядочно, занимались даже криминальными операциями. Но, накопив определенный капитал, стали вести вполне цивилизованный бизнес. И одно как бы гасило другое. Многое определялось тем, когда была сделана остановка, и начался путь по-другому маршруту. Не было это сделано слишком поздно. Некоторые компании даже хотели измениться, но уже так завязли, что не смогли поменяться. А у некоторых это получилось.

— Вот видите, — обрадовался Сабов, — я говорю, что не надо ничего сразу никого отвергать. Мы должны проявлять гибкость.

— И осмотрительность, — добавил я.

— А я полагаю, что лучше проявлять принципиальность, — сказал Окулов. — В конечном итоге, это принесет нам больше спелых плодов.

И снова все посмотрела на меня, ожидая заключительного вердикта.

— Мы будем действовать по обстоятельствам, — сказал я сам недовольный своими словами.

Мы жили втроем в тесной двухкомнатной квартирке. После развода жена отказалась от претензий на нее, так как теперь переехала в просторный дом, где один холл больше всей моей жилплощади. И потому она благородно оставила ее мне.

Но ведь еще древние греки поняли, что надо бояться приносящих даров данайцев. Оставив мне квартиру, бывшая жена посчитала, что имеет право по своему усмотрению вторгаться в мою жизнь. Что она и делала не очень часто, зато достаточно регулярно.

В каком-то смысле, я ее понимал. Когда мы жили вместе, дабы пополнить наш скромный семейный бюджет, ей приходилось работать в одной богом проклятой конторе, где за целый день каторжного труда платили мизерную зарплату. И мне всегда казалось, что она ушла не столько от меня, сколько сбежала с этой беспросветной каторге.

Теперь же она не работала, ее свободное время было лишь ограничено природными факторами, такими как наступлением ночи. И чтобы хоть чем-то занять себя, она периодически вторгалась в мою жизнь. А для оправдания своих действий использовала фактор сына, которого в промежутках между нашими встречами настраивала против меня.

Я проверил память определителя номера и обнаружил, что все последние дни бывшая жена ежедневно звонила мне как минимум дважды в день. Понятно, что она хотела узнать, когда же я приеду.

Встречаться с ней мне, мягко говоря, не слишком хотелось. В свое время нас соединила вместе, как нам тогда казалось, большая любовь. Но почти за пятнадцать лет совместной жизни она сумела уменьшиться до таких микроскопических размеров, что к концу была, словно карлик, почти уже неразличима. И убило это великое чувство, как это чаще всего и случается, житейские неурядицы. Моя скромная зарплата и еще более скромное ее жалованье позволяли нам вести незавидное существование. Ее подруги, вышедшие замуж более удачно, ездили на роскошные курорты, одевались в престижных бутиках, катались на шикарных иномарках. А мы-то «Жигули» сумели приобрести только к концу нашего семейного альянса. Причем, чтобы осуществить эту голубую мечту, пришлось несколько лет проводить отпуска исключительно на даче.

Поэтому когда ей подвернулся богатей, она раздумывала недолго, поставила жирный черный крест на нашей совместной жизни и отправилась жить во дворец.

Удар оказался сильней, чем я предполагал. Пока мы жили вместе, я даже не пытался понять, какие чувства к ней испытываю. Я знал, что великая любовь умерла, а что пришла на замену, не очень представлял. Но когда она покинула нашу квартиру, то боль неожиданно оказалась сильней, чем я мог себе предположить. Понадобилось довольно много времени, чтобы анестезия сработала, и она бы окончательно утихла.

Если быть честным до конца, то я испытывал некоторое смущение, когда попадал в их дом. Богатство, которое бросалось в глаза на каждом шагу, уж больно зримо контрастировала с моим скромным достатком. Но сегодня впервые чувствовал себя, что наши положения, если и не уравнялись, то разницу между ними стала не такой безграничной, как океан. По крайней мере, теперь у меня тоже появились какие-то финансовые возможности. Да и по общественной лестнице я так же поднялся немного вверх. А потому едва ли не впервые за долгое время мне даже захотелось встретиться с оторвавшейся от меня второй половиной.

Я позвонил бывшей супруге.

— Наконец-то ты объявился, — без предисловий набросилась на меня Вероника. — Нам надо срочно обсудить, что делать с Игорем. А ты где-то путешествуешь.

— Я работал. Приехал всего полчаса назад. И уже звоню тебе. Ты должна ценить такое отношение к своей персоне.

Я решил, что в данной ситуации некоторая доля иронии — лучший способ воспрепятствовать выбросам наружу взаимного раздражения. А оно возникало часто во время наших контактов.

— Приезжай, я тебя жду, — сухо сказала она и положила трубку.

Вероника жила в небольшом элитном поселке, защищенным от атак недружественного мира высокими крепостными стенами. Чтобы проникнуть внутрь этой крепости, нужно было пройти спецконтроль. Всякий раз, попадая сюда, я испытывал нечто вроде комплекса неполноценности. Почему этих людей так берегут и защищают? Только потому, что у них много денег. Но сами-то они зачастую представляют из себя обычные серые посредственности, не имеющими никакой ценности. А о том, каким образом они заработали свои несметные богатства, мне было многое известно по своей прежней работе. Да и новая моя профессия так же поставляла мне на этот счет массу любопытной информации. Вот бы когда-нибудь ее обнародовать, сколько бы больших скандалов бы, словно летом гроз, разразилось.

Мне никогда не нравился этот дом. На мой взгляд, в его архитектуре превалировала сумбурность стилей и вычурность форм, чем тонкость вкуса. Это сооружение создавалось не для того, чтобы радовать глаз совершенством форм, а для того, чтобы проинформировать всех, кто его видит, как у его владельцев много денег.

Вероника ждала меня на веранде. Она сидела за столом и пила чай. Я сам обнаружил ее там, она же не дала себе труда выйти гостю на встречу.

Я решил, что буду вести себя в ее стиле. Не здороваясь, я сел за стол, налил себе в чашку чай и стал хлебать. Мне хотелось пить, и это было весьма кстати.

Несколько минут продолжалась это молчаливое чаепитие. Вероника изумленно поглядывала на меня. По-видимому, она считала, что ее богатства позволяют ей вести себя так, как заблагорассудится, я же, как человек бедный, должен скрупулезно соблюдать правила этикета.

Я же продолжал отпивать из чашки. Я решил, что не заговорю первым. Затем самому упускать из рук инициативу. Мое молчание — это мой важный козырь. А козыри надо приберегать до нужного момента.

Пока мы молча чаевничали, я рассматривал ее. Конечно, теперь у нее появились деньги, а с ними и время и возможности, и она могла целиком отдаться исключительно заботе о своей особе. И все же мне не нравилось, как Вероника выглядела. Когда она жила со мной и была вынуждена, чтобы выжить, крутиться как белка в колесе, то смотрелась лучше. Тогда в ней ощущалась энергия и решимость, сейчас — только расслабленность и лень. И кто сказал, что безделье — лучший образ жизни, на самом деле, он противоречит божественному замыслу, согласно которому, как сказано в одной книге, человек обязан в поте лица зарабатывать себе на хлеб насущный. А если необходимость в этом отпадает, он неизбежно опускается и деградирует. И это подлинная проблема богатых.

Я подумал, что если выскажу ей все эти мысли, то в ответ на меня обрушится целый град упреков, оскорблений и обвинений в зависти. Поэтому я предпочел оставить их в своей голове.

— И долго ты собираешься молчать? — вдруг раздраженно проговорила Вероника.

— Как мужчина, я хотел предоставить право начать разговор тебе.

— Ах, вот какие мы теперь стали, с издевкой проговорила Вероника. Она прищурилась, рассматривая меня. — С каких это пор? Впрочем, можешь не отвечать, сама знаю. Ты же добился успеха. Об этом трубят все газеты.

— Я вижу, ты не слишком этому рада.

По выражению ее лица, я понял, что не далек от истины. Пока я находился, говоря прямо, в дерьме, то все ее действия и, прежде всего, уход от меня, имели свое оправдание. Но теперь ее позиция становилась уязвимой. Не может же она утверждать, что бросила меня из-за великой любви. Вернее, любовь была, только не к человеку, а к его деньгам. Хотя, не исключено, что в наше время это почти одно и тоже. По крайней мере, различие становится все тоньше и тоньше.

— Но почему же, я рада, — кисло возразила она. — Все-таки мы не чужие. И Игорю ты теперь можешь помочь не только отеческим советом. — Теперь ее голос, как зуб змеи ядом, наполнился сарказмом.

— А где, кстати, он?

— Ушел к друзьям. Появится только поздно вечером. Он же не знал, что ты сегодня приедешь. Нам надо с тобой подумать об его будущем. Его успехи в школе не слишком блестящие. Поэтому образование он сможет получить только за деньги. Конечно, я могу обратиться к Мише, он не возражает платить за нашего сына. — Последние слова она выделила своим голосом. — Но я считаю, это недопустимым, когда по сути дела чужой человек будет выкладывать деньги за мальчика при живых родителей.

— Но живые родители не возражают платить за своего сына, — возразил я.

— Я рада, что ты тоже так считаешь. Я подумала, почему бы не получить ему образование за рубежом. Слава богу, единственное, что он хорошо знает, это английский. У Миши есть знакомые в Америки, они помогут с поступлением в Гарвард. И мальчик очень хочет поехать туда. Ему нравятся Штаты. Но платить за его любовь придется нам. — Она наклонилась ко мне и одарила меня пристальным взглядом.

— Сколько? — спросил я.

Вероника назвала сумму. Я почувствовал себя так, словно меня ударили палкой по голове. Не так сильно, дабы потерять сознание, но достаточно чувствительно, чтобы несколько мгновений приходить в себя. Это как раз ровно столько, сколько я заработал. Если я отдам эти деньги, то снова останусь ни с чем. А я так надеялся, хотя бы немного пожить как человек.

— Хорошо, нет проблем. Заплатим за его обучение.

Я заметил, как Вероника облегченно вздохнула. Теперь она налила мне чай.

— Может быть, ты хочешь пообедать? — вспомнила она об обязанностях хозяйки.

Пообедать я был бы совсем не против, так как мой желудок давно напоминал мне о такой необходимости, но почему-то не в этом доме. Больше находиться мне здесь не хотелось, тем более Игоря я все равно не увижу.

— Я сегодня только приехал и у меня много дел. Если нет других вопросов, я поеду.

— Подожди. С тобой хотел о чем-то поговорить мой муж.

— Я не могу его ждать.

— Он обещал скоро подъехать. Сейчас мы узнаем, где он?

Вероника взяла телефон и стала звонить.

— Миша подъедет буквально через пятнадцать минут, — сообщила она.

Пятнадцать минут я готов был ждать, несмотря даже на голод. Мне хотелось узнать, о чем желал поговорить со мною Загрядский. Мне было немало известно о нем, так как в свое время была начата оперативная разработка его.

Это был типичный бизнесмен, приближенный к кормушке власти. Он владел целым рядом компаний, которые действовали в тесном взаимодействии с ней. А зачастую под ее прикрытием. Он получал государственные заказы и преференции, иногда весьма сомнительные с точки зрения чистоты закона, а взамен финансировал угодные нынешним правителям политические силы.

Нам тогда удалось выявить ряд мошеннических операций с его стороны, но затем внезапно последовал приказ прекратить против него следственные действия, и вся немалая проделанная огромная работа оказалась не нужной. Как аналитик, я тогда провел много часов, распутывая его хитрые, как шахматные ходы, финансовые комбинации.

Послышался звук мотора, и через пару минут на веранде появился сам Загрядский в сопровождение телохранителя.

Загрядский направился прямо ко мне.

— Здравствуйте, Станислав Всеволодович. Рад вас видеть.

Если память мне не изменяла в предыдущие мои посещения этого дома, подобных фраз я от него не слышал. Это наглядный пример изменения моего статуса.

Загрядский сел напротив меня. И что она в нем нашла, кроме денег? Лысая голова, неприметное лицо, в общем внешность клерка проведший всю жизнь в какой-нибудь скучной конторе.

— Вы давно возвратились в Москву? — неожиданно спросил он меня.

Выходит он знал, что я уезжал, мысленно отметил я. Раньше ему мои перемещения по планете были до лампочки.

— Сегодня.

На его лице появился интерес.

— И прямо к нам. Это замечательно. — Он о чем-то задумался. — Я предлагаю пройти в мой кабинет. Извини, дорогая, нам надо поговорить, у нас чисто мужской разговор, — обратился он к моей бывшей и к своей нынешней жене. — Прошу вас, — это было уже снова сказано мне.

Я не стал возражать.

Кабинет Загрядского отличался не только великолепием, но даже неплохим вкусом. По крайней мере, мне все там понравилось. Разумеется, все стоило бешеных денег, вернее, для меня бешенных, а для него совсем небольших.

— Садитесь, — показал он мне на мягкое кожаное кресло. — Желаете что-нибудь выпить?

— На ваше усмотрение. — Мне, в самом деле, было все равно, что пить.

— Обычно каждый месяц я пью что-то одно, а потом меняю. Сейчас у меня месяц шотландского виски. — Загрядский вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул головой. Он плеснул в бокалы виски и один подал мне. Затем тоже сел в кресло. От всех его движений исходила некая вальяжная надменность и самоуверенность превосходства.

— Вы только что вернулись с передней линии фронта. Каковы ваши впечатления? — спросил он.

— На войне, как на войне.

Загрядский рассмеялся.

— Вы, верно, заметили, что это война. Но все же войны бывают разными. В чем особенность этой, где вы только что побывали и участвовали в сражениях? И не только участвовали в сражениях, но и выиграли кампанию.

Я пожал плечами.

— Мы выиграли потому, что пошли не традиционным путем. Вот собственно и весь секрет.

— А что хотят люди? Какие лозунги вызывают у них наибольший отклик.

— Люди хотят перемен. Но в тоже время опасаются, что они приведут лишь к худшему. Они устали и разочаровались в прежних политиках, но не очень верят, что новые окажутся лучше. А потому по большому счету они сбиты с толку.

— Это интересный вывод, — задумчиво произнес Загрядский. — Он во многом совпадает и с другими исследованиями. Я не открою вам секрета, если скажу, что предстоящие губернаторские выборы в целом ряде регионов вызывают наверху немалые опасения. Боятся неожиданностей. А те, кто стоят у власти, их тоже не любят.

— Не все во власти нашей власти, — заметил я.

Мое замечание вызвало у Загрядского смешок.

— Но наша власть хочет, чтобы в ее власти была бы вся власть. Или, по крайней мере, ее большая часть. Так уж она устроена.

— Поэтому во всем мире ее и стараются ограничивать.

Загрядский отпил из бокала и посмотрел на меня.

— А скажите, Станислав Всеволодович, вы предпочитаете служить власти или заниматься ее ограничением?

Я нутром почувствовал, что ответ на этот вопрос может иметь важные, хотя еще и неизвестные мне последствия.

— Я ушел с государственной службы для того, чтобы работать исключительно на себя. Поэтому мне не хочется заниматься ни тем, ни другим. Я над этой схваткой. Я занимаюсь бизнесом, зарабатываю деньги. Этим и определяется моя позиция.

— Мне она нравится. Но вы же отдаете себя отчет в том, что при вашей профессии вы зависите от тех, кто вам платит. А значит полностью оставаться нейтральным невозможно.

Я едва заметно поморщился, так как Загрядский наступил на больную мозоль и вернул мои мысли к недавней дискуссии в поезде. Конечно, он во многом прав, нейтралитет при моей работе сохранять крайне трудно. И все же я не собирался сдаваться, я слишком долго шел к своему независимому нынешнему статусу.

— Разумеется, вы правы, мы зависим от заказчика. Но эта зависимость ограничивается условиями контракта. А их, смею вас уверить, мы тщательно продумываем.

— Хорошо, я доволен нашим разговором. — Загрядский встал, показывая тем самым, что беседа закончилась. Мы обменялись рукопожатием. — Да, кстати, по поводу Игоря, Вероника хочет отправить его учиться в Гарвард. Я бы мог дать ему, например, льготную ссуду. А об условиях мы с вами бы могли договориться.

— Спасибо, я в состоянии оплатить его учебу из собственных средств.

— Вот как? — Загрядский не скрывал своего удивления. — Что ж, не буду настаивать на своих услугах. Но если понадобится помощь, я готов.

Я кивнул головой и вышел из кабинета. Я решил, что сделаю максимально возможное, дабы не прибегать к его помощи. И не только в этом вопросе.

Прошла уже целая неделя после нашего возвращения, а мы продолжали бездельничать. Но это отнюдь не было добровольным бездельем, а исключительно вынужденным.

Я-то полагал, что новый крупный заказ не заставит себя долго ждать. Перед губернаторскими выборами, как во время уборочной страды, каждый день на вес золота. И клиенты должны были просто штурмовать наши двери, учитывая ту известность, которую мы получили.

Но вместо штурма у наших дверей царила мертвая тишина. Ради полноты картины следует отметить, что заказы были, но такие мелкие, о которых даже и упоминать неохота. Пару раз мы консультировали какие-то не совсем ясные для нас политические силы, для нескольких изданий написали статьи. Но полученные от этих работ доходы едва ли могли покрыть наши расходы даже на канцелярские принадлежности и оплату молчавших, как партизаны на допросах, телефоны.

По своим давним каналам я пытался разузнать, что все-таки происходит, почему нас обходят клиенты, словно чумной барак. Но никто ничего внятного мне сказать не мог, они и сами удивлялись происходящему.

По старой профессиональной привычке я попытался проанализировать ситуацию. Но к однозначным выводам так и не смог прийти; слишком мала для этого была информационная база.

Больше других беспокойство проявлял Сабов. Возникшая ситуация действовала угнетающе на всех, но молодой вице-президент почти уже пребывал в панике. Я понимал его: перед тем, как прийти в нашу фирму у него было несколько весьма заманчивых и денежных предложений. Более того, мне было известно, что он почти уже сделал выбор. Но мне удалось все же уговорить его сделать выбор в пользу нас. И теперь весьма вероятно он сожалел о своем поступке.

Я даже испытывал некоторую вину перед ним. Заманивая его, я рисовал, не жалея красок весьма красочную перспективу. Другое дело, что я и сам в нее верил, как многие верят в собственный обман. Но могут ли быть наши заблуждения служить оправданием наших ошибок?

Я ждал, когда он начнет серьезный разговор. Это случилось ближе к концу недели. Он вошел в мой малюсенький кабинетик, где двоим уже становилось тесно.

— Шеф, мне кажется, происходит нечто такое, чего мы не предполагали, — произнес он. — Мы были уверенны, что будем завалены заказами, и нам лишь останется только выбрать наиболее выгодный из них. А получается совсем иначе. Я бы понял, если бы такая ситуация происходила в период политического затишья. Но сейчас самые горячие деньки. А наша великолепная, доказавшая свою компетентность команда, находится вне игры. Вам не кажется, это более чем странным? — Сабов пристально посмотрел на меня.

— Очень даже кажется, — согласился я. — И это-то меня больше всего и обнадеживает. — Признаюсь, я блефовал, но все же не совсем. Так как одна мысль уже некоторое время настойчиво пробивала туннель в моем сером веществе.

— Поясните, мои слабые мозги плохо улавливают вашу гениальную мысль.

Я позволил себе улыбнуться.

— Мысль, на самом деле скорей простая, чем гениальная. Хотя может быть она потому и гениальная, что простая. Если такая замечательная команда, как наша, до сих пор не гоняет мяч по политическому полю, значит, некто обдумывает правила игры, которые он хочет предложить для нас. Я пытался кое-что узнать, но ничего конкретного мне никто не сумел сказать. Как ты полагаешь, что из этого вытекает?

Сабов легко перехватил мою мысль и отпасовал ее мне.

— Можно предположить, что это обдумывание происходит на весьма высоком уровне, откуда нет утечки информации.

— Ты мыслишь в правильном направлении. И это косвенно подтверждается одним фактом, который мне стал известен вчера. Одна не очень влиятельная и богатая партия хотела прибегнуть к нашим услугам. Так вот председателю этой партии позвонили и посоветовали к нам не соваться.

— А кто позвонил, ваш информатор, естественно, не знает.

— Если бы он назвал мне имя звонившего, все было бы предельно ясно. Но, судя по всему, этому председателю посоветовали держать язык за зубами. Если наши с тобой умозаключения верны, то скоро к нам пожалуют знатные гости. Ждать осталось немного. И вот еще что я думаю, та пауза, которая у нас сейчас образовалась, возникла не случайно. Кто-то весьма поднаторевший в подобных играх специально держит ее, он хочет сделать нас более послушными, дабы мы бы не рыпались. Если мои умозаключения верны, то надо сказать, это очень ловкий ход, которому можно только поаплодировать. Не желаешь присоединить свои овации к моим?

Сабов с сомнением покачал головой, но я видел, что мои доводы произвели на него впечатление. По крайней мере, прежде чем положить заявление на мой стол, он теперь, судя по всему, готов подождать еще немного. А я почти не сомневался, что он его уже написал и даже вполне вероятно прозондировал поиск нового места. Современная молодежь слишком нетерпелива, она не желает ждать, а хочет получить все и сразу. Может быть, это и похвальное стремление, но оно нередко заставляет поступать человека слишком опрометчиво. А кто сказал, что в другой компании будет лучше.

— И сколько, по вашему мнению, нас еще будут мурыжить? — с сомнением, но и с некоторой надеждой спросил Сабов.

Я невольно посмотрел на календарь.

— Думаю, что немного. Каждый день — на вес золота. Я буду удивлен, если в ближайшие два-три дня ничего не произойдет. Хочешь пари?

— Почему бы и нет. Вот только на что?

Я задумался.

— В нашем деле много неожиданностей. Давай условимся так: кто проиграет, тот будет должен другому выполнить его одну просьбу. Причем, без всяких ограничений по времени.

— Но какую просьбу? — слегка удивился Сабов.

— Откуда же мне знать, когда ситуация возникнет, тогда я и попрошу. Или ты, в зависимости от того, кто проиграет наш спор.

— Согласен. А если речь пойдет об убийстве?

— Надеюсь, дело до этого не дойдет. Хотя никаких ограничений. Спорим?

— Спорим.

Мы обменялись рукопожатием.

— Теперь остается только ждать, — заключил я пари.

Я сам удивился, как быстро исполнилось мое предвидение. Когда на следующий день я далеко не в самом лучшем настроении пришел на работу, ко мне подошел сияющий, как начищенный самовар? Сабов.

— Шеф, кажется, вы гений, — сказал он.

— Я это всегда знал, только никому не говорил, — скромно ответил я. — Но как ты догадался?

— Перед самым вашим приходом из администрации президента звонил Владислав Суриков. Очень хотел с вами побеседовать.

Я как ни в чем ни бывало, кивнул головой. Но внутренне я ликовал, это был сигнал, что партия началась. Я слишком хорошо представлял, кто такой этот Владислав Суриков, чтобы не сомневаться, что этот звонок предвестник начала большой игры.

Широкой публикой этот еще совсем молодой человек, сравнительно недавно перешагнувший тридцатилетний рубеж был, словно разведчик, почти неизвестен, так как всячески избегал публичности: не мелькал на телеэкране, не давал интервью, не появлялся на светских раутах. Но те, кто занимались политикой и особенно политтехнологи ей, очень хорошо знали, что представляет этот человек. Именно он являлся главным стратегом президентской команды, выстраивая на нашем политическом поле хитроумные и многосложные конструкции и разыгрывая тонкие, сродни шахматным, комбинации. Именно ему во многом был обязан президент своим триумфом на выборах, он разрабатывал планы кампаний по продвижению в выборные органы угодных властям политиков и партий. И надо отдать должное его изобретательности и тонкому умению просчитывать сразу на много ходов вперед. Правда, далеко не всего его действия вписывались в представления о политической морали, было известно, что когда требовали обстоятельства, Суриков не брезговал использовать весьма нечистоплотные методы. Но кого особенно смущают такие мелочи в наше время. Главное — это результат, а в этой области эффективность его действий была самая высокая. По крайней мере, до сих пор я не припомню ни одного значимого провала. Более того, ему нередко удавалось выиграть битву при самых неблагоприятных исходных позиций, когда казалось бы, что добиться победы не легче, чем переплыть океан на мотоцикле.

Среди моих коллег он получил прозвище «русский Макиавелли», не только за то, что иногда применял методы, которые рекомендовал использовать в политической борьбе этот многомудрый и многоопытный флорентиец, но и потому, что, не скрывая, он действительно поклонялся этому мыслителю. Говорили даже, что в его кабинете целая книжная полка занята творениями этого автора. Причем, не в качестве элемента интерьера, а он частенько открывает эти тома.

Впрочем, сейчас меня волновали совсем другие мотивы, я предчувствовал, что мы находимся на пороге большой удачи. Если Суриков занесет наш центр в пул пропрезидентских политтехнологов, то уж на ближайшие годы в заказах у нас не будет нехватки. Тем более, что предстоящие годы с точки зрения политики обещают быть достаточно жаркими.

— Почему вы ему не звоните? — спросил Сабов, который явно сгорал от нетерпения.

— В таких делах всегда надо уметь выдержать паузу, — заметил, улыбаясь, подошедший к нам Леонид Окулов. — Не надо показывать свою излишнюю заинтересованность. Пусть проникнутся к нам уважением. Им надо внушить мысль: что не только мы от них зависим, но и они от нас.

Я кивнул головой. Леонид озвучил мои мысли. Впрочем, такое случалось с нами далеко не первый раз, я давно заметил, что наши мыслительные процессы очень часто шли, словно поезда, параллельными курсами. В отличие оттого, что происходило в моей голове и голове Сабова. Хотя это понятно, все же разница в возрасте, а, следовательно, в опыте и в темпераменте.

— Мы позвоним ровно через час. Засекай время, — сказал я Сабову.

Ровно через час в моем маленьком кабинете собралась почти вся наша команда. Все уже знали о звонке из администрации президента, а потому хотели услышать продолжение действия. Я посмотрел на часы и стал набирать номер.

Секретарша быстро соединила меня с Суриковым.

— С вами говорит Скугорев Станислав Всеволодовия, президент центра политических исследований «Честная политика» Вы мне…

— Да, я знаю, — прервал меня Суриков. — У меня по расписанию встреча с вами назначена на двенадцать часов. Пропуск вам заказан. Я жду.

Связь оборвалась. Несколько обескураженный таким сверхкратким разговором я повесил трубку. Да, этот парень умет себя поставить, в этом ему не откажешь. Он настолько не сомневается в моем послушании, что даже не стал спрашивать ни моего согласия на встречу, ни удобного для меня времени.

— Ну что? — поинтересовался Окулов, заметив некоторое мое замешательство.

— Он ждет меня в двенадцать, — сообщил я.

Сабов посмотрел на часы.

— Время еще есть, но лучше прибыть заранее, — сказал он.

Я взглянул на него.

— Да, ты прав. Сейчас я поеду. Только десять минут посижу один в кабинете. Прошу не мешать.

Все быстро удалились, понимая, какие ответственные, даже судьбоносные решения я должен принять.

Я остался один. Я никак не мог заглушить в себе звучание тревожной ноты. Все вроде бы идет хорошо, нас заметили и явно хотят использовать для дела. И против этого у меня не было никаких возражений, только согласие. И все же я бы предпочел, чтобы это произошло как-то по-другому, а еще лучше, если бы в этом деле не был бы замешан Суриков. Есть люди, от которых хочется держаться подальше. И он едва ли не возглавляет этот список.

Но выбора все равно нет, хочется того или нет, но придется иметь контакт именно с ним. И нет смысла дальше размышлять на эту тему. Я ушел из органов, чтобы чувствовать себя свободным. А свободу дают в нашем грешном мире только деньги. Но пока я их в достаточном количестве еще не заработал. И чтобы это однажды все же случилось, придется иметь дело не с тем, с кем желаешь, а с тем, с кем необходимо.

В кабинет заглянул Сабов.

— Шеф, пора ехать, — напомнил он.

Вот кто ни в чем не сомневается, подумал я, ему нужны деньги, положение, и у него нет сомнений, как следует поступать.

— Еду, — ответил я и встал с кресла.

В просторной приемной Сурикова было тихо и торжественно. С неприступным видом, которому бы позавидовал бы и сам сфинкс, за письменным столом восседала секретарша. За все время, что я провел в этом помещение, она одарила меня лишь одним взглядом, да и то, когда я в него вошел. И больше не обращала на меня внимания. До двенадцати оставалось еще пять минут, и я чувствовал, что она так на меня и не посмотрит. А жаль, девушка была привлекательная, и разглядывать ее было одно удовольствие.

Часы пробили двенадцать. Секретарша встала и распахнула дверь.

— Владислав Александрович, вас ждет, — тоном мажордома, извещающего о появление господина, объявила она.

Суриков сидел за столом в кресле. Подождав, когда я приближусь, он слегка привстал и протянул мне руку, тем самым как бы показывая, кто здесь хозяин.

Я внимательно рассматривал его. Красивое, но одновременно неприятное лицо, отлично сшитый костюм, холеные руки. В этом человеке с первых минут ощущалось двоедушие. Может быть, большинство людей этого бы не заметили, но моя профессия приучили меня сразу видеть то, что другие подчас не могут разглядеть долго, а то и никогда. С ним следует держать ухо востро, но ни за что не показывать свою настороженность. Любой наш с ним разговор всегда будет строиться по сценарию внутреннего поединка при соблюдении внешней доброжелательности.

— Очень рад с вами познакомиться, Станислав Всеволодович. Ведь мы с вами, кажется, еще не встречались.

— Еще не встречались, — подтвердил я.

— Зато заочно каждый знает друг о друге немало, — засмеялся Суриков.

— По-другому в нашем с вами положении быть и не может, — признал я.

— А вот любопытно было бы определить, кто из нас знает больше друг о друге?

— У меня почти нет сомнений, что победа оказалась бы на вашей стороне.

Суриков от улыбки перешел к смеху.

— Мне нравится в вас эта черта, вы умеете признавать очевидные вещи.

— Разве это большое достоинство.

— Вы даже и близко не представляете, какое большое. Половина времени в моей работе у меня отнимает необходимость доказывать людям именно это. Большинство не желают признавать самые очевидные истины. Каждый хочет видеть мир не таким, каким он устроен, а таким, каким он бы предпочитал, чтобы он был бы таким.

— Но вы-то видите все в истинном цвете.

— Если бы я этого не старался делать, поверьте, давно бы тут не работал.

— Я верю, — вполне искренне ответил я.

Он посмотрел на меня и снова улыбнулся. До чего же улыбчивый малый, подумал я. Такие самые опасные.

— Между прочим, вы совершенно правы, когда говорите, что мне известно о вас гораздо больше. По крайней мере, о вашей кампании по выбору губернатора, могу поспорить, я знаю не меньше вас. — Он продемонстрировал мне толстую папку. — Здесь все собранные моими помощниками материалы. Я их знаю почти наизусть. Мне понравилась, как вы там работали, положение было почти безнадежным, но вы вытянули его. Я пишу диссертацию на тему использования политтехнологий и собираюсь, в том числе воспользоваться вашими наработками. Вы не возражаете?

— Отнюдь, буду только рад, если вам пригодится наш скромный опыт.

— Еще как пригодится! Но надеюсь и вам тоже в своей дальнейшей работе. — Суриков положил папку в ящик стола. — Надеюсь, в скором времени мне удастся составить такую же вторую папку. — Он многозначительно посмотрел на меня.

— Был бы рад вам помочь в очень полезном этом деле.

Суриков расхохотался.

— У вас замечательное чувство юмора, Станислав Всеволодович.

— Чем богаты, тем и рады.

Суриков кивнул головой и вдруг мгновенно стал серьезным.

— Надеюсь, вы понимаете, что наш разговор носит конфиденциальный характер.

— Мне кажется, в этом кабинете других и не ведутся.

Суриков снова не выдержал и улыбнулся.

— Здесь ведутся всякие разговоры. Но сейчас я, в самом деле, хочу поговорить с вами секретно. Вы видите, какая политическая обстановка в стране. Общество абсолютно разъинтегрированно, все партии дуют в свою трубу. И никого не волнует судьба страны. Как в такой ситуации государством можно эффективно управлять, если по большому счету не на кого опереться. Президент поставил задача в каждом субъекте Федерации сформировать лояльную центру администрацию. Иначе ничего не сделать, не провести никаких реформ. Что вы об этом думаете?

— Задача правильная, но трудная, — осторожно проговорил я.

— Была бы легкая, мы тут бы с вами не сидели и не вели этот разговор. Но кому, как ни нам профессионалам ее решать. А как вы полагаете, она выполнима?

— В принципе и не такие вопросы решались. Но поработать придется много.

— Я тоже так думаю. Но разве это может испугать?

Мы посмотрели друг на друга.

— Лично меня — нет, — сказал я.

— Я не сомневался в вашем ответе. Но меня волнует сейчас больше другое, насколько вы сможете проникнуть той идей, которой мы тут все служим. Ведь вы любите самостоятельность, а не вам мне объяснять, что у нас тут доминирует над всем командный принцип. Мы все в одной связке, работаем на одну цель, на одного человека. Хотя на самом деле работаем на страну, хотя не все с этим согласны. Я не спрашиваю, входите ли вы в число согласных, я знаю вашу биографию, вы по натуре фрондер. Иначе бы не ушли из органов, где ваша карьера складывалась вполне удачно. Но ваше прошлое — это всего лишь прошлое, а мы работаем ради будущего. Вопрос в том, хотите ли вы войти в наш состав?

— Как человек деловой, то первый мой вопрос: на каких условиях?

— По большому счету условие одно: вы с нами или против нас.

Мне показалось, что в глазах Сурикова заискрилась издевка. Я покачал головой.

— Но разве это не зависит от обстоятельств?

— Нет, не зависит, все, наоборот, от этого обстоятельства зависят все остальные условия. — Суриков внезапно улыбнулся. — Не думайте, что я пытаюсь вас запугать, но есть вещи, с которых надо определиться с самого начала. Мне ли вам говорить, какая жестокая штука политика. Чтобы победить, всегда надо четко знать, на кого можно опираться, а на кого — нет. Это тот расклад, с которого начинается любая политическая партия.

— Я понимаю. Разумеется, мы на стороне президента. Нас тоже крайне тревожит ситуация в стране. А потому любые усилия по ее стабилизации нами поддерживаются.

— Вы весьма осторожны в своих высказываниях, Станислав Всеволодович, — в укором проговорил Суриков.

Я понял, что совершил оплошность, он ожидал от меня более горячей поддержки. Придется, ее продемонстрировать.

— Вы меня не совсем точно поняли, у меня нет никаких сомнений в правильности генерального курса. Бессмысленно надеется на что-то путное без консолидации общества. И со своей стороны наш центр готов внести в решение этой задачи свой посильный вклад.

— Вы быстро все понимаете, мне это нравится, — снисходительно похвалили меня Суриков. — Вы действительно готовы с нами идти в одном строю?

— Всегда готовы! — Я даже подумал, не отсалютовать ли по-пионерски.

Он в очередной раз засмеялся.

— В таком случае, что вы скажите о движение «Спасение Отчизны»?

Я невольно проглотил слюну. Этого я не ожидал. Я надеялся на что-нибудь более приличное. Это же экстремисты и демагоги.

Кажется, Суриков уловил мое замешательство.

— Да, вы правы, — ответил он на мой не высказанный вопрос, — публика не самая приятная. Но мы не можем упускать их из-под нашего влияния, они имеют определенную общественную поддержку. И с нашей стороны было бы большой ошибкой, если они выйдут из-под нашего контроля. Гораздо лучше их держать под присмотром. Тем более, они готовы войти в наш блок. Предстоя выбора в К-ом крае, а это движение пользуется там по всем опросам наибольшей популярностью. Вот и помогите им стать более цивилизованными, придайте им более благопристойный вид. — Суриков засмеялся. — Это задача для суперпрофессионалов. Докажите, что вы и есть таковые. Учитывая ваши достижения, мы хотим поручить вам обработку самого трудного участка. Но и цена вопроса повышенная.

— Я должен подумать, посоветоваться с коллективом. Ведь я работаю не один.

— Посоветуйтесь, но только так, чтобы наш с вами разговор не вышел из этих стен.

— Я понимаю. Сколько у меня времени?

— Один день. И то я вам его даю из расположения к вам. Раз был познакомиться.

— Я тоже рад.

Суриков наклонил голову, давая понять, что мое время вышло и мне пора покидать этот просторный кабинет.

Я созвал совещание и коротко описал ситуацию. Реакция моих заместителей была точно такой, какой я ее и представлял. Сабов, не взяв даже минуту на размышления, уверенно произнес:

— О чем тут думать, надо соглашаться. Это для нас исторический шанс войти в большую политику. Второго нам уж точно не дадут, отказа эти ребята из администрации и не прощают. У них правило самое простое: либо с нами, либо против нас. А тех кто против, они уничтожают.

В словах Сабова был свой резон, если мы откажемся, то новый шанс появится у нас не скоро, если вообще появится. Я взглянул на Окулова и по выражению его лица понял, что он разделяет эти опасения. Но одновременно я заметил и другое, его, как и меня, донимали сомнения.

— Что ты скажешь? — спросил я его.

— У меня есть опасения.

— Опасения чего? — попросил я его уточнить.

— Пока только опасения, без всякой конкретики.

Я кивнул головой. Я понимал, что он имеет в виду. Когда мы работали в аналитическом отделе в ФСБ, то нередко свой анализ ситуации часто начинали именно с этого. У нас не было каких-либо фактов, но сама обстановка была такова, что должна была нести внутри себя тревожные элементы. И задача состояла именно в том, чтобы выявить, в чем они могут состоять. Нередко это требовало больших усилий и длительного периода, но в своих первоначальных предположениях мы ошибались крайне редко. За что нас, кстати, и ценило руководство. Но сейчас руководством являлся я, и, следовательно, я должен был оценить складывающееся положение. И принять решение. Желательно единственно правильное.

— Я согласен с тобой, — сказал я, — есть моменты, которые вызывают тревогу. Но являются ли они причинами для отказа?

— Я понимаю, вам не нравится эти «спасители», — вмешался Сабов. — Но они никому не нравятся. Но было бы глупо из-за этого отвергать предложение. Если не мы, с ними будет работать другая фирма. И в целом ничего не изменится. За исключение нас, мы потеряем выгодный заказ, а с ним может быть и все остальное, что еще можно потерять.

— Ты считаешь нас глупцами? — поинтересовался я.

Сабов осекся.

— Вовсе нет, но глупости могут натворить и умные люди.

— Вот это верно, — согласился я. — И еще какие. Вот только я не знаю пока, что в данном случае есть большая глупость: согласиться или отказаться?

— А, по-моему, все предельно ясно, — проговорил Сабов. — Черт с этими «спасателями». Мы должны выполнить эту работу ради нашего будущего. Если мы добьемся успеха, у нас будет возможность выбора. Не так, как сейчас, когда надо брать, что дают. И тогда уже не будем связываться со всяким сбродом.

Этому парню не откажешь в логике, отметил я. Но логика это еще не все. Есть то, что находится за ней, выше ее. А это как раз и важней.

— Если мы приме этот заказ, то должны вести себя очень осторожно, — заметил Окулов. — Не поддерживать никакие их авантюры.

— Именно в этом и должна быть наша роль, — горячо проговорил Сабов. — Неужели не понятно, чего хотят от нас?

— И чего же? — спросил я.

— Чтобы мы помогли бы им пройти к власти в этом благословенном крае вполне цивилизованно, без помощи эксцессов, приучить этих ребят к более цивилизованным способам работы.

— Не уверен, что дело обстоит именно так, — заметил я. — Они решили отдать там власть им, а все остальное — это не более чем камуфляж.

— Я так не думаю, — возразил Сабов. — Наш президент сильно заботится об имидже.

Честно говоря, такой уверенности я не испытывал. Имидж, конечно, это замечательно, но власть лучше.

— Надо подумать, — сказал я, — у нас есть время до завтрашнего утра. Завтра соберемся и окончательно все решим.

Я увидел, что такой мой вердикт оставил недовольным Сабова, он явно желал, чтобы мы приняли бы решение незамедлительно. Но Леонид кивнул головой, он был согласен с моим решением.

Больше дел в офисе у меня не было, и я уехал. Когда меня одолевали сомнения, у меня возникало желание побыть в одиночестве. Не то, чтобы это помогало их побороть, но ускоряло принятие решение, так как не действовали отвлекающие факторы. Кроме того, надо было решить одно важное личное дело.

Я заехал в банк, снял со своего счета всю наличность и поехал во дворец к бывшей супруге, разумеется, предварительно созвонившись с ней.

Вероника встретила меня у порога и проводила в дом. Она приготовила чай. Но прежде чем предаться чаепитию, я достал деньги и положил их на столик. Эта была более чем солидная пачка, и она заняла большую часть его поверхности. Бывшая супруга с каким-то недоверием смотрела на купюры. Я понимал, она весьма сомневалась, что у меня действительно есть такие средства.

— Спасибо, — после довольно длительной паузы сказала она. — Теперь Игорь получит образования за счет родителей и значит, никому в дальнейшем не будет ничем обязан. Это очень важно, это облегчит его будущее. У тебя еще что-то осталось?

— Какое это имеет для тебя значение.

— Значит, не осталось, — констатировала она.

— Не беспокойся, я еще заработаю.

— Да я и не беспокоюсь. С некоторых пор твое материальное состояние меня не интересует.

— Вот и отлично. Какой смысл тогда вести такой разговор.

— А всегда интересно заглянуть в карман другого человека. Разве у тебя не возникает и таких желаний?

— Возникают. И что из этого. Я же не заглядываю. Даже в карман твоего мужа.

— А там есть что посмотреть, — засмеялась Вероника. — Ты даже не представляешь, какое это счастье быть богатой. Я могу все. Понимаешь все. И за обучение Игоря заплатить. Но это другой вопрос.

— Ну и ладно, можешь и, слава богу. Зачем мне об этом ты говоришь. Чтобы меня уколоть?

— В том числе. Столько лет потеряла, живя с тобой.

— Если это все, что ты хочешь мне сказать, то мне лишь остается поблагодарить тебя за интересную беседу и откланяться.

Мне показалось, что Вероника о чем-то задумалась. Такое случалось с ней не слишком часто. Особенно в нынешней ситуации, когда она могла получить все, что хотела.

— Постой. Хочу сказать тебе одну вещь. Вернее, даже не вещь, а так, сама не знаю что. Из слов мужа я поняла, что разрабатывается какая-то комбинация. И ты в ней участвуешь.

— Я ни в чем не участвую.

— Ну, будешь участвовать, какая разница. Они в этом не сомневаются.

— Кто это они?

— Но это же понятно, те, кто стоят за мужем.

Я решил, что нет смысла спрашивать, кто стоит за ее мужем.

— Спасибо, я учту твои слова. Если это все, что ты хотела мне сказать, то я, пожалуй, пойду.

То ли мне показалось, то ли в самом деле что-то изменилось в лице Веронике, но больше ничего говорить она не стала и молча проводила до выхода. И только на пороге вдруг поцеловала в щеку. Вернее, слегка коснулась ее густо намазанной помадой губами.

— Спасибо тебе, твои деньг помогут сохранить нам с Игорем немного независимости. А она никогда не помешает. Так, на всякий случай.

Эти слова меня несколько удивили, насколько я помнил, Вероника всегда стремилась к зависимости, но к такой, чтобы она была бы необременительна. Я подумал, что эта ее независимость стоила мне чертовски дорого. Хотя ей до этого нет никакого дела. Все-таки люди очень эгоистические создания.

Я вернулся домой. Налил себе бокал своего любимого напитка: мартини с апельсиновым соком и стал размышлять. К полученному заказу у меня не лежало сердце, я не хотел иметь ничего общего с этим блоком, с этими людьми. Но и Сабов прав, упустим его, на нашем центре можно будет поставить жирный черный крест. Суриков не такой человек, чтобы прощать такие вещи, он сделает все, что от него зависит, чтобы мы оказались бы вне игры. А зависит от него совсем немало, у этого человека большое закулисное влияние, тесные связи с мощными финансовыми и политическими группировками. Не случайно же он получил право приходить к президенту без специального вызова, только по телефонному звонку. Это мне было известно доподлинно.

И все же сомнений, как грозовые тучи, никак не развеивались. Меня не покидало ощущение, что я нахожусь на границе между двумя большими зонами. И в зависимости от того, куда я вступлю, то со мной и будет.

Раздался звонок в дверь. На пороге стоял Окулов. Я обрадовался, этот именно тот человек, который мне сейчас необходим больше всего. Он это почувствовал и пришел. Какой же он молодец. На такое способен только настоящий друг.

— Проходи. Я рад тебя видеть. Ты пришел своевременно.

— Я почти в этом не сомневался.

Мы прошли в комнату.

— Что-нибудь выпьешь? — предложил я.

Окулов кивнул головой. Если я любил мартини с апельсиновым соком, то его любимым напитком был клюквенный ликер. Я даже специально держал в баре бутылку для него.

Мы выпили, не чокаясь и без тоста. К чему он, если мы и так понимали друг друга без слов.

— Ты пришел к какому-нибудь заключению? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Как говорят в таких случаях, и колется и режется.

— Тебя смущает политическая направленность этого блока?

— Даже не столько сама направленность, сколько эти ребята, что его сколотили. И особенно их замечательный лидер. От некоторых его речей попахивает таким экстремизмом, что в пору бить во все колокола тревоги. А нам предлагают сделать этого типа губернатором большого края.

— Помнишь, мы обсуждали с тобой эту тему, когда создавали наш центр.

— Да, помню. Мы с тобой тогда решили, что будем действовать как сугубо профессионалы. А все остальное нас не должно волновать.

— Теперь у тебя появились сомнения в этой позиции?

— А у тебя?

Леонид посмотрел на меня и кивнул головой.

— Как аналитики мы с тобой не учли одного обстоятельства, в мире слишком все связано, чтобы можно было бы провести такое четкое разделение. Это была нашей ошибкой.

— Что же ты предлагаешь, отказаться?

— Это могло бы стать еще одной ошибкой.

— Но в таком случае, в чем твое предложение?

— Принять заказ, но сохранять бдительность. Они не должны нас вовлечь в преступления. Все равно найдутся те, кто возьмет этих парней в работу. Зачем отдавать другим свои деньги.

— А сумеем ли мы удержаться на этой грани?

— Надо удержаться, во что бы то ни стало. Мы с тобой ушли из органов, чтобы быть самостоятельными, самим принимать решения и самим отвечать за их последствия. Так или не так?

— Так. Но что из этого следует в данном случае?

— Только то, что при принятии любого решения мы несем за него полную ответственность. Кивать больше не на кого.

Я усмехнулся.

— Так что же нам делать, принимать заказ или нет?

— Ты начальник, тебе и решать.

— А ты?

— Я буду помогать тебе. В том числе и в том, чтобы не перейти границу, после которой уже нет возврата.

Только сейчас я заметил, что рюмка Леонида пуста. Я плеснул ему в нее его любимого напитка, затем налил и себе.

— У тебя нет ощущения, что мы можем втянуться в игру, не зная ее ни конечных целей, ни подлинных правил. Нас просто хотят использовать, как подставу.

— Да, такая опасность существует, — согласился Леонид. — Он сделал маленький глотов и, посмаковав ликер, поставил рюмку на стол. — Но мы никогда с тобой не уходили от борьбы. Надо постараться навязать им свои правила.

Я покачал головой.

— Слишком не равные силы. Вся королевская рать и мы — маленький центр. Что мы реально можем им противопоставить.

Теперь настала очередь покачать головой Леонида.

— Ты преувеличиваешь их возможности, не такие уж они и всемогущие. Иначе не прибегали бы к нашей помощи. Есть ведь и другие политические силы. И если понадобиться, то почему бы нам на них и не опереться.

— Этого я и не хочу, — пробормотал я. — В этом случае мы вступим в политическую борьбу. А этого я больше всего хочу избежать. Мы политтехнологи. И не более того. Вспомни, о чем мы с тобой беседовали перед тем, как учредить наш центр.

— Я все хорошо помню. Но мы должны быть готовыми ко всему. В такой нестабильной ситуации, как у нас, может быть все, что угодно.

Я снова разлил напитки. Каждому — свой.

— Может быть, зря мы с тобой все это затеяли, — сказал я. — Сидели бы спокойно в своей конторе, и не было бы у нас никаких забот. За нас думало и решало начальство, а от нас требовалось лишь беспрекословное подчинение, да иногда пошевелить мозгами. А теперь…

— А теперь мы полные хозяева своей жизни. Не знаю, как тебе, а мне это нравится.

— Дай бог, чтобы твое мнение не переменилось бы.

Леонид допил рюмку и поднялся.

— Я все сказал, а потому могу идти с чистой совестью. Ты что-нибудь решил?

Я посмотрел на него.

— О моем решении ты узнаешь завтра.

— Придется потерпеть.

Он направился к выходу. Я проводил его до порога. Мы попрощались, и за Леонидом захлопнулась дверь.

Почему-то меня не покидало ощущение, что мне предстоит принять не просто решение, а судьбоносное решение. А это все же небольшая, но разница.

Утром, едва я вошел в офис, как тут же оказался под прицелом глаз своих сотрудников. Я молча, как ни в чем не бывало, прошел в свой кабинет, сел за стол. Несколько минут собирался с мыслями. Затем пригласил к себе Сабова и Окулова.

— Друзья мои, я принял решение, — торжественно, словно давая клятву, произнес я. — Мы будем выполнять этот заказ.

Сабов вскочил со своего места, и мне показалось, что он даже не прочь станцевать какой-нибудь зажигательный танец. Окулов никак не выразил своего отношения к моему решению, если не считать быстрого взгляда, которым он выстрелил в меня.

— Собственно пока это все, — сказал я. — Остается ждать дальнейших событий.

Новость мгновенно стало известна всему коллективу, который выражал свое отношение к этому событию радостными возгласами, подобно индейцам при виде скальпов своих врагов. Я сидел один в кабинете и задумчиво вслушивался в эти, заменяющие фанфары, звуки. Сам я был весьма далек от радостного настроения, еще неизвестно, в какое дерьмо мы можем вляпаться. Да и сами контакты с этими людьми ничего приятного мне не обещали. Придется, как музыкальный инструмент, настраивать себя на долготерпение и стоическую выдержку. Наивно было бы думать с самого начала, что мы будем заниматься только той работой, к которой лежит сердце. Такого в нашем ремесле практически не случается, политика — одно из самых грязных дел на земле. И совсем не испачкаться невозможно, как не пропахнуть навозом, раскидывая его по полю.

Я посмотрел на часы: пора было отправляться к Сурикову.

Я снова сидел в его приемной, и снова его красивая секретарша не обращала на меня ровно никакого внимания, как на предмет, к которому все привыкли. Впрочем, теперь я относился к ее поведению более лояльно, я понимал, что каждый день в этом помещение, дожидаясь приема, сидит множество самых разных людей. И она давно уже привыкло пропускать их мимо своего сознания, не реагировать на их присутствие, что, безусловно, способствует сохранению ею психического равновесия.

Часы пробили полдень, секретарша встала и открыла мне двери. Хотя на посетителей внимание она не обращает, но дело свое знает хорошо.

Как я и ожидал, Суриков встретил меня широкой улыбкой.

— С какими вестями прибыли, Станислав Всеволодович? Хорошими или плохими?

— Я готов принять ваше предложение.

— Это разумное решение. Я рад за вас. Не люблю, когда люди поступают опрометчиво, а потом кусают локти. Вы с самого начала должны были быть в нашей команде. Еще когда мы планировали губернаторские кампании, я рассчитывал на вас. А впереди еще масса всего интересного. Уверяю, вы не будете раскаиваться в своем выборе.

— Это решение было не так-то легко принять.

— Я вас очень хорошо понимаю. Мы сами долго тут сомневались, стоит ли иметь с этими людьми дело. Но пришли к заключению, что их нельзя оставлять без присмотра. Президент поставил задачу по всемерной консолидации общества. Теперь я вам могу это сообщить по секрету. Для реализации своей программы ему нужна самая широкая поддержка.

— В том числе и таких людей?

— А куда же без них, если они существуют. Да еще в немалом количестве, пользуются весьма широкой электоральной поддержкой. Мы должны заставить даже таких экстремистов работать на общую задачу. В этом и заключается мудрость. И заставим. И я рад, что теперь и вы подключены к выполнению этой цели. Надо смотреть в будущее, дорогой Станислав Всеволодович. История учит: многие экстремисты затем становились вполне добропорядочными политиками, если находились некто, кто их умело приручали.

— Не до конца уверен, что это положение можно отнести к этим людям. Пока я ехал в машине, то по радио передали последние заявления из лидера. Тезис один: всех инородцев — вон из России. Россия только для россиян.

Суриков сморщился, как от зубной боли.

— Стоит ли обращать на подобные вещи. Особенно, если такие заявления делают для средств массовой информации. Я даже и иногда стараюсь вообще не слушать, ни смотреть того, что они там вещают. Мне ли вам говорить, что реальная политика далеко оттого, что о ней говорят политики.

— Конечно, но к этим ребятам это как-то не относится. Вы помните, какой погром они учинили на Юге. Десятки людей попали в больницы.

— Вот и убедите их, что не надо делать такие вещи, что это не хорошо, что время для них безнадежно прошло. Для того мы и просим вас заняться этими плохими ребятами. С вашим опытом, с вашим знанием психологии, вам и карты в руки. Другим не справиться. И мы не можем допустить, чтобы к власти пришли бы люди, которые не поддерживают усилия президента по налаживаю порядка в стране. А, к сожалению, это вполне реально, о своем желание участвовать в выборах губернатора заявила Орестова. Думаю, вам не надо представлять, что из себя представляет это, безусловно, красивая женщина. Она является едва ли не главным критиком президента в стране. Уж самым громким — точно. Поэтому у нас не остается выбора. Давайте-ка лучше поговорим лучше о деловой части проекта. — Суриков что-то быстро чиркнул на бумаге. — Вот сумма контракта.

Я посмотрел на листок. Сумма превосходила в полтора раза того, на что я надеялся в самых своих смелых мечтах.

— Вас устроит такая цифра?

По его глазам я понял, что он веселится, так как не хуже меня понимал, что эта более чем щедрая плата.

— Вполне, — сказал я.

— Мы постарались в этой сумме учесть все те возможные неприятные моменты, которые могут возникнуть.

— Я понимаю.

— Правда, эти ребята могут начать кочевряжиться и предложат вам меньше. Не соглашайтесь, они просто хотят положить кое-что и в свой карман. Согласитесь, желание вполне естественное, его даже трудно осуждать, — хихикнул Суриков. — Но не стоит им поддаваться. Если вы проявите твердость, они подпишут все, как надо. Вот, собственно, и все пока. Готовьтесь к завтрашнему дню, у вас начинается новая жизнь, — довольно засмеялся он.

Я встал, и мы пожали друг другу руки. Я подумал, что этот человек умеет не только добиваться своих целей, но и убеждать других в том, что им выгодно идти с ним в одной упряжке. Но именно этого-то я и не хотел. Но кого в нашем мире интересуют чьи-то желания. По крайней мере, если ты не президент или миллиардер.

Вечером, перед тем отключиться на ночь от нашего суетливого и не разумного мира, я внимательно, по нескольким каналам прослушал все новости. Они меня не порадовали, наоборот, только встревожили. На юге снова произошел террористический акт, погибли люди. В ответ местное население совершило погром кавказцев на рынке. И, судя по сообщениям, не обошлось без подстрекательства «спасителей отечества».

Я не мог отделаться от ощущения, что кто-то сознательно нагнетает ситуацию. Несколько месяцев назад она была куда спокойней. Тогда тоже случались террористические акты, но они не порождали ответных мер местного населения. Нет сомнений, что экстремисты всех мастей активизируются, что они пытаются нажить себе политический капитал накануне выборов. Не совершил ли я все же огромную ошибку, что не проявил твердость и не отказался от этой работой? Соблазн оказаться в обойме администрации президента и крутой гонорар переселили все рациональные мотивы. Понятно, что против таких аргументов возражать крайне трудно, но может быть, именно по этой причине и следовало бы это сделать. Ведь если называть вещи своими именами, то нас элементарно купили. Когда же я создавал свой центр, то делал это с целью продавать свои услуги, но не продаваться самому. Разумеется, грань между этими двумя понятиями иногда бывает настолько условной, что провести демаркационную линию между ними почти невозможно. Но суть дела в том, что это вовсе не означает, что она отсутствует. Она незримо существует всегда и можно лишь сделать вид, что забыл об ее существовании.

Спать я лег с тяжелым чувством. И знал, что когда утром проснусь, оно не развеется вместе с ночной мглой.

Когда я пришел на следующий день на работу, то внешне все выглядело как обычно. И все же я ощущал, что все находились в режиме нетерпеливого ожидания. Впрочем, ничего другого нам и не оставалось.

Я не знал, как должны были развиваться дальнейшие события, Суриков на сей счет меня не просветил. Но сомнений в том, что машины заработала, ее колеса завертелись, я не испытывал. Эти люди слишком серьезные, чтобы бросать слова на ветер. На карту поставлены большие интересы, идет очень крупная игра, и мы в ней тоже сидим за игровым столом.

И пока ничего не происходило, я решил включить телевизор и послушать последние новости. Но к моему облегчению ничего нового за ночь не случилось, передавили кадры о вчерашних событиях. Правда, они производили тяжкое впечатление, но это лишь еще одна причина для того, чтобы не быть столь чувствительным. На все следует смотреть отстранено. Тем более наша профессия требует именно такого подхода.

В кабинет вошли Сабов и Окулов. Теперь зрителей стало трое. Мы молча смотрели на экран.

— Как вам это нравится? — поинтересовался я. — Наши подопечные время даром не теряют. Не кажется ли вам, господа, что мы куда-то здорово вляпались?

— Никуда мы не вляпались, — уверенно возразил Сабов. — Вся мировая политика из этого состоит. Мы сами выбрали себе такую работу. Вот и надо ее выполнять. Я бы лучше продумал стратегию. Вот-вот подпишем контракт. А еще ни разу не обсуждали этот вопрос. А ведь времени совсем нет, придется включаться сразу же.

Мы переглянулись с Леонидом и не удержались от улыбки. Как ни странно, но в словах нашего молодого коллеги заключалось много справедливого. Нам, в самом деле, следует самым тщательным образом подумать о стратегии. Причем, над ней придется поломать голову, чтобы сделать ее относительно цивилизованной, без экстремистских завихрений. А, учитывая нравы наших клиентов, это будет очень не просто.

— Давайте обсудим, — сказал я. — Первое. Мы отвергаем все призывы к национальной розни, не говоря уж о национальных погромах. Путь будут резкие выпады в адрес инородцев, без этого эти ребята обойтись никак не могут, иначе потеряют лицо. Но это должны быть не эмоциональные, а справедливые претензии. В этом вопросе реальных проблем предостаточно: регистрация приезжих поставлено из рук вон плохо, милиция часто идет у них на поводу, покрывает их, естественно, не бескорыстно, а за взятки. И надо навести в этой сфере элементарный порядок. Все эти требования нисколько не расходятся с законом, а даже наоборот, то, что сейчас происходит, является вопиющее его не выполнение. Как вам такие предварительные постулаты?

— Именно на этом основании все и следует строить, — горячо одобрил Сабов. — Шеф, я хочу, чтобы вы знали: вы гений.

— Гениями мы будем, если нам удастся все это воплотить в жизнь и не замараться. А это посложнее, чем выдумать всякую там хитроумную стратегию. Какие есть еще идеи?

Но идей больше не последовало, так как в кабинет вбежала секретарша и с придыханием произнесла: «Пришли».

Уточнять, кто пришли, не было никакой необходимости, и так было все ясно. Все трое мы переглянулись. «Вот все и начинается», — невольно подумал я.

— Приглашайте, Олечка, их в наш кабинет, — сказал я секретарше. — И, пожалуйста, принесите чай, кофе, печенье. Все как положено для встречи дорогих гостей.

Ольга умчалась выполнять ответственное поручение. Я же испытывал некоторое волнение. Еще есть несколько минут, когда можно отступить, сказать, что мы передумали. После подписания договора, этого уже нельзя будет сделать хотя бы по простой причине: придется платить большую неустойку. А денег на это нет.

Дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошел предводитель движения «Спасение отчизны» Александр Перегудов. Его сопровождали три крепких молодчика, то ли ближайшие соратники, то ли телохранители. А не исключено, совмещающие обе функции.

Несколько мгновений мы смотрели на них, а они на нас. Наверное, так смотрят друг на друга, оказавшись на арене, тореадор и бык.

Затем мы, как по команде, вскочили и протянули им руки. Гости и хозяева обменялись рукопожатиями.

— Садитесь, — пригласил я. — Только извините за тесноту.

— Ничего, — хриплым голосом ответил Перегудов, — нам не привыкать. Всякое у нас случалось. Главное — это договориться. — Он вдруг подмигнул мне.

Уж ни с перепоя ли он, по крайней мере, по голосу очень даже похоже на это, подумал я.

— Я тоже так считаю.

Я внимательно рассматривал этого человека. На вид ему было лет сорок, высокий, широкоплечий, о таких говорят: амбал. Лицо грубоватое, но не лишено некоторого обаяния, с прочно держащим на нем выражением уверенного превосходства.

Впрочем, свои личные впечатления я мог дополнить некоторыми собранными о нем сведениями. Едва мы создали наш центр, то начали собирать на всех известных политиков досье. И тогда после некоторого колебания решили включить в этот избранный круг и Перегудова. И, как оказалось, не напрасно. Теперь эти данные пригодились.

Ему действительно было за сорок, точнее сорок один. В молодости чуть не загремел за решетку за разбойное нападение. Но на суде посчитали, что улик против него не достаточно, и его освободили прямо из зала суда под овации его товарищей. Зато из института его выперли со второго курса. Затем он подвязался на разных грубых работах, пока однажды в его голову не пришла счастливая идея заняться политикой. Сперва он сколотил какую-то группку из сомнительных личностей, которые провозгласили себя партией свободных людей. Это шумное сборище, издающее громкие возгласы, которые заменяли им все партийные программы, имела некоторый успех. Но он быстро сошел на нет, так как людям все же надо что-то говорить, а этим ребятам слов явно не хватало. Перегудову на несколько лет пришлось уйти в тень. Но, по-видимому, эти годы не были напрасно потеряны, хотя к моему удивлению узнать о том, как он их провел, почти ничего не удалось. Выплыл на поверхность политического моря он так же внезапно как в нем и утонул, создав блок «Спасение отчизны», который за короткое время набрал немало очков основном в тех регионов, где межнациональные отношения были особенно обострены. И в первую очередь на юге. Правда, успех по большой части сопутствовал у маргинальной публики и у люмпенов, а так же у наиболее непримиримо настроенной молодежи, но ведь на наше несчастье они тоже являются полноценными избирателями. А если учесть, сколько таких у нас в стране, то получается, что потенциал этого движения весьма солиден. Не случайно же оно привлекло внимание администрации президента, там сразу же скумекали, что оно способно стать вполне серьезной политической силой. И решили прибрать ее к рукам. Как выяснилось, не без нашей помощи.

Хотя всем действующим лицам этой сцены было прекрасно известно, какие обстоятельства нас тут свели, я решил идти официальным путем.

— Чем мы можем быть вам полезны? — спросил я.

— Чем полезны? — усмехнулся Перегудов. Он иронично посмотрел на меня, но я ответил ему совершенно серьезным взглядом. — Хотим с вами заключить договор. Наше движение принимает участие в выборах губернатора К-го края, нам требуется ваша помощь. Я правильно все излагаю?

Да этот гад еще издевается, подумал я. Но на выражение собственных чувств у меня не было никакого права.

— Мы готовы обсудить с вами детали сотрудничества. — Я достал из письменного стола стандартный листок договора. — Вы можете ознакомиться с нашими условиями?

Несколько секунд Перегудов недоуменно смотрел на лежащий перед ним бланк, словно бы не понимал, что это за штуковина. Он даже ненадолго взял его в руки и попытался прочесть. Но, судя по всему, это задача оказалась ему не посильной, так как почти сразу же он положил листок на прежнее место.

— Послушайте, могу я с вами поговорить один на один? — вдруг спросил он.

Я пожал плечами.

— Разумеется.

Все встали и покинули мой кабинет. Мы остались одни.

Перегудов наклонился ко мне.

— Слушай, не люблю я всех этих выкрутасов. Мы же с тобой и так все знаем. Давай чиркну я, где положено, и закончим к чертовой матерью на этом с официальной частью. Что мы с тобой дипломаты. Лучше ударим по коньячку.

— Но нам необходимо обсудить много вопросов.

— Обсудим, — заверил Перегудов. — Хочешь, сегодня и обсудим. Я знаю одно славненькое местечко, девочки там просто класс. И жратва отменная. Посидим, выпьем, а заодно и все обмозгуем. Планы у нас большие, так что вы нам очень даже пригодитесь. Ну, как?

Я размышлял. Все обстояло даже хуже, чем я предполагал. Больше всего на свете в данную минуту мне хотелось вышвырнуть этого наглеца и хама из моего офиса. Но это было не более, чем голубой мечтой, благородным порывом, которому не суждено воплотиться в жизнь. Хочу я того или не хочу, но мне придется играть по его правилам, сколько не отвратительны они мне.

— Хорошо, вечером мы можем встретиться. А пока все же надо покончить с формальностями и подписать договор. Я прошу вас, сделайте над собой героическое усилие и прочтите его.

Перегудов откровенно сморщился, словно чтение являлось для него тяжелой работой, как для некоторых перенос мебели. Но все же начал читать текст.

Внезапно он поднял голову.

— Слушай, я на счет суммы. А не круто? Я настолько не рассчитывал. Процентиков тридцать надо скинуть.

Я вспомнил предупреждение Сурикова. Спасибо ему за него.

— На нет и суда нет, — решительно произнес я, чувствуя мстительное удовольствие от этой сцены. Я знал, что он утвердит эту сумму, в этом вопросе деваться ему некуда. Иначе Суриков ему задаст по полной программе. — Я так понимаю, что нам с вами договоренности достичь не удалось. В таком случае ничем не могу помочь.

Кажется, на его лице мелькнула растерянность. Впрочем, всего на одну секунду.

— Да ты не кипятись, не хочешь скидывать тридцатку, давай скинь двадцатник.

— Либо эта сумма, либо не какая, — гнул я свою линию. В нашем центре на сей счет жесткие правила. Мы не торгуемся. Если одному уступишь, то сразу же все узнают и начнут выкручивать руки. Так что извините.

— Ну, пока выкручиваешь руки ты мне, — хмуро произнес Перегудов. По его лицу было заметно, что он что-то обдумывал. — Ладно, черт с тобой, согласен. Уважаю упрямых. — Он неожиданно хлопнул меня по плечу. — А мы с тобой, чую, сработаемся. Вот посмотришь, ты еще в мое движение вступишь.

«Ну, уж этого ты не дождешься, — сказал я про себя. — Скорей руки на себя наложу или отправлюсь в монастырь замаливать грехи».

— Если согласны со всеми пунктами, подписывайте договор, — произнес я.

— Где здесь поставить свою закорючку?

— Вот тут, — показал я.

Перегудов вывел свою подпись.

— Ну и ладно, дело сделано, — удовлетворенно крякнул он и откинулся на спинку стула. — Наказал ты мне на приличную сумму. Да не важно, деньги, как река, текут и текут. Я даже раньше не знал, что их так много в мире, — засмеялся он. — Только успевай руки подставлять. Знал бы ты, какие люди пожертвования в мой фонд делают. А чему мы так сидим. Зови своих людишек. Такое же событие надо же отпраздновать, как следует.

Мой тесный кабинет снова наполнился людьми.

— Давай доставай, Сергеич, — обратился Перегудов к одному из своих сподвижников.

К великому моему удивлению Сергеич извлек из сумки две бутылки коньяка, нарезанные дольки лимона, бутерброды с красной и черной икрой. Они даже посуду принесли с собой, разложив эти яства в тарелки. И буквально за минуту мой стол превратился в место буйного пиршества.

Я поймал недоуменный взгляд Леонида, его, как и меня явно смущало поведение наших клиентов. Зато Сабову это представление явно нравилось, он первым взял рюмку коньяка.

— Генерал, — скажи тост, — попросил один из спутников Перегудов.

Перегудова дважды не надо было просить.

— Предлагаю выпить за нашу страну, которую захламили, как старый сарай, всякая чужеземная нечисть, вся эта чернота, которая сбивается тут в свои черные стаи. Я уверен, что вместе мы поможем вычистить нашу отчизну от всякого мусора. Пора каждому взять в руки метлу. Выпьем, друзья за дворников вроде нас!

Надо отдать должное этим ребятам, коньяк был первоклассный. Такой можно пить и пить. Вот только бы общество было к этому напитку соответствующим. И тогда ничего другого в жизни просто и не нужно.

Выпив коньяк, все взоры почему-то обратились на меня. Я догадался, теперь моя очередь попотчевать всех ответным тостом.

— Надеюсь, что наше сотрудничество окажется обоюдно полезным, и каждая сторона получит от него то, на что она рассчитывала при заключении сегодняшнего договора. И пусть все живут с миром.

Я заметил, что Перегудов сморщился, но возражать не стал. Всеобщий мир его явно не устраивал. Он выпил и поставил коньяк на стол.

— Нам надо идти, у нас тут куча дел. Все хотят с нами состыковаться. Но вечером, как договорились. — Он протянул мне визитку. — Звони, я скажу, куда подгрести. Там все и окончательно обсудим. Если хочешь, бери своих опричников. Скучно не будет, это я вам гарантирую. Там всего на всех хватит и еще останется. — Довольный собой, он рассмеялся.

По очереди, пожав нам всем руки, он и его команда удалились.

— Ну, как, вам наши клиенты? — спросил я.

— Мне понравились, — отозвался Сабов. — С такими интересно работать. Это не то, что все эти либеральные интеллигенты, с виду они смотрятся хорошо, но если копнуть глубже все в них ложь. А эти не притворяются, показывают себя такими, какие она на самом деле есть. По крайней мере, имеешь дело с настоящим, хотя и неотесанным материалом. Разве это не заманчиво?

Я несколько оторопело посмотрел на Сабова. Таких суждений от него, я, честно говоря, не ждал. Этот мальчик сам принадлежал к сословию рафинированных интеллигентов, поэтому-то я и пригласил его в свою фирму, надеясь, что основными нашими клиентами станет именно эта категория политиков. Но теперь, кажется, у него началась ломка вкуса. Любопытно будет посмотреть, до чего же он, в конце концов, докатится.

— А тебе не кажется, что они потенциально представляют большую угрозу? — спросил я.

Сабов пожал плечами.

— Любой политик потенциально представляет угрозу. Особенно те из них, кто скрывают свои истинные лица. А эти все части тела демонстрируют открыто.

— На счет открытости тут я не совсем уверен, — вставил свою реплику молчавший до сих пор Леонид. — Я думаю, если покопаться в их грязном белье, можно найти много интересного. Хотя бы их связи с президентской администрации. Публично они ругают президента и всю его шайку, как они мило выражаются. А на самом деле сотрудничает с ней самым тесным образом. И деньги получают из какого-то близкого от администрации источника. Или ты полагаешь, что свою шумную кампанию они проводят на пожертвования избирателей? Так что тайн тут предостаточно.

Я был полностью согласен с Леонидом, хотя мы собрали на это движение солидное досье, но многое о них еще не знаем. И это вызывало дополнительное опасение.

— Хватит бесплодных разговоров, — произнес я, — договор подписан, и надо его выполнять. Время не ждет, пора приступать к окончательной выработке стратегии. А у нас пока только общие представления. Собираем весь коллектив и начинаем мозговой штурм. Сегодня вечером я должен доложить Перегудову о первых результатах нашей работы. А у нас еще поле абсолютно не вспахано.

— Вы хотите сегодня на встречу с ним пойти один? — догадался Сабов.

— Да, сегодня пойду я один. Так будет удобней. Если мы будем с ним вдвоем, так сказать тет а тет, то это может вызвать его на большую откровенность. А ведь мы, по сути дела, не знаем их истинных целей.

— Что ты имеешь в виду? — встревожено спросил Леонид.

— Да то, что нам известны лишь их демагогические разглагольствования и такие же призывы. А что они на самом деле замышляют? Или ничего не замышляют, лишь перегудов любым путем хочет стать губернатором. А дальше хоть трава не расти. Это был бы, кстати, самый лучший вариант. Только я почему-то в нем не очень уверен. Я не исключу, что тут разыгрывается более сложная комбинация. Он выполняет лишь заказ. И межу прочим, совсем не обязательно администрации президента. Она может быть всего лишь ширма.

Я увидел, как кивнул Леонид. Его мысли двигались в том же направлении. Раз так, то это укрепило мою уверенность в собственной правоте.

Вечером я созвонился с Перегудовым и отправился по указанному адресу. Я чувствовал себя усталым, но довольным, длительный мозговой штурм принес определенные плоды. Мы в целом выработали концепцию по продвижению Перегудова к заветной цели, хотя отдельные многочисленные детали еще предстояло дорабатывать и согласовывать с заказчиком. Но меня сейчас это обстоятельство беспокоило меньше всего.

Я подъехал к небольшому фитнес-клубу. Около его входа стояли с десяток автомобилей, в подавляющем большинстве иномарки, вокруг него кружились молодчики с характерной внешностью. Спутать их с кем-либо было невозможно, точно такие же парни утром заходили вместе с Перегудовым в мой кабинет. Даже одеты они были точно так же.

Я поставил рядом с роскошными иномарками свои потрепанные, как мартовский кот, «Жигули» и направился к входу в клуб. И сразу же передо мной выросли несколько молодчиков. Их угрожающий вид и жесты не предвещали мне ничего хорошего.

— Ты куда направляешься? — спросил меня один их них, возможно, их предводитель.

— В фитнес-клуб.

— Сегодня он закрыт на спецобслуживание, так что поворачивай оглобли.

— А я как раз и приглашен на спецобслуживание.

Но почему-то мои слова не вызвали у них никакого доверия. По-видимому, мой вид не соответствовал их представлению о том, кто должен иметь доступ до спецобслуживания. Я чувствовал: еще одна минута и драки не избежать. Учитывая большой численный перевес моих противников, ничего хорошего мне этот поединок не обещал.

Но и отступать не хотелось. Хотя по мне этого не скажешь, но по натуре я человек упрямый. Если мне преграждают путь, у меня возникает сильное желание преодолеть эту преграду. Подчас, не думая о цене этого стремления.

— Я вам русским языком говорю: меня пригласили на спецобслуживание. Поэтому отойдите с дороги.

Судя по всему, молодчикам пришлось по душе мое упрямство, так как давало им возможность по участвовать в бесплатном представлении, которое могло бы получить у них название «избиение младенца».

Они быстро и вполне профессионально окружили меня со всех сторон, отрезав пути отступления. У меня были все основание предполагать, что я все-таки поступил опрометчиво. Ладно, посмотрим, чья возьмет.

Я не стал ждать, когда на меня нападут, а первым нанес удар ногой по колену противнику. Тот схватился за ногу, и пока он прыгал от боли на одной ступне, я уже встречал прямым ударом в челюсть второго парня.

Тот отлетел довольно далеко, но в этот момент ситуация резко ухудшилась не в мою пользу, меня взяли в клещи сразу двое охранников.

— А ну прекратить»! — вдруг послышался чей-то повелительный окрик.

Все, включая меня, буквально замерли на месте. К нам быстро приближался молодой человек в хорошо сшитом костюме.

— Вас что, идиотов, не предупредили, что генерал ждет гостя. Это наш человек. А ну пропустите.

Мои противники расступились, давая мне проход.

— Здравствуйте, Станислав Всеволодович, я заместитель руководителя движения по связям с общественностью Дианов Максим Анатольевич. К моему большому огорчению сегодня я не мог сопровождать Александра Степановича во время его посещения вашей фирмы. Поэтому рад познакомиться с вами сейчас. Извините, за этот инцидент, этих олухов забыли предупредить о вашем приходе. Шеф ждет вас.

Вместе с Диановым мы вошли в фитнес-клуб. Я сразу понял, что учреждение явно не из дешевых, интерьер, хотя и поражал безвкусием, зато был отделан с помпой.

К нам подбежал служитель клуба, который с почтением уставился на Дианова.

— Где генерал? — спросил тот.

— Александр Степанович изволит быть в сауне, — ответил служитель.

— Вы не желаете присоединиться к нему, — обратился ко мне Дианов.

— Почему бы и нет. — Я решил, что нет никакого смысла отказываться от всех удовольствий, которые может предложить это заведение.

— Проводи нашего гостя к шефу и снабди его всем необходимым, — приказал Дианов служителю. — А я к вам скоро присоединюсь.

Заместитель Перегудова покинул нас, а жрец местных удовольствий привел меня в небольшую кабинку, а сам вышел. Вернулся он минуты через две, неся халат, полотенце и необходимые принадлежности для принятия душа.

— Когда вы будете готовы, нажмите вот на этот звоночек. Я провожу вас к Александру Степановичу.

Я быстро снял с себя одежду и влез в байковый халат, который ласково касался моего тела. Затем нажал на звонок.

Служитель привел меня в сауну. В предбаннике никого не было, зато на столе стояло целая батарея пивных бутылок. Некоторые были уже пусты, другие дожидались той минуты, когда их опустошат.

— Александр Степанович парится, — с почтением произнес служитель. — Сейчас я узнаю, можно ли к нему?

Служитель исчез в кабине, но почти тотчас же вернулся.

— Александр Степанович ждет вас, — со значением произнес мужчина.

Интересно, какие же ему платят чаевые, если Перегудов и его шайка внушает этому человеку такое немыслимое почтение, подумал я.

Я вошел в кабину. Я сам любитель сауны, но сейчас в ней царила такая жара, что мне стало немного не по себе. Понадобилось несколько минут, дабы привыкнуть к такому температурному режиму.

— Ты жив? — откуда-то с высоты услышал я голос Перегудова.

Я поднял голову и увидел его сидящим на верхней скамейке.

— Жив, — отозвался я.

— Тогда лезь ко мне.

Я поднялся на вверх и пристроился рядом с ним. Дышать было тяжело, сердце стучало медленно, но сильно. Ему явно было трудно работать в такой немыслимой жаре.

— Ну, как? — спросил он.

— Очень жарко.

— Жарко? — удивился Перегудов. — Ты что хлипкий? Да тут почти что холодно. Ты знаешь, как я люблю? Что было бы как в саване. Я однажды там был, вот где настоящая жара. А тут что, мягкий климат. Можно сказать, северный полюс.

Я почувствовал, что в этом мягком климате вот-вот могу потерять сознание. Кажется, это почувствовал и Перугудов, внезапно он стал водить пальцем по моим ребрам. Делал это на удивление умело, так как моя голова быстро прояснилась.

— Не лучше? — спросил он.

Я кивнул.

— Ничего, сейчас привыкнешь. Пойми, чем жарче, тем лучше. И не только в сауне, но и в политике. Это я усвоил четко. И поры хорошо при таком зное открываются, шлаки тоннами выходят. И не только из тела, но и из общества. А знаешь, сколько у него всяких разных там шлаков. Ты и не представляешь. Горы!

— Ну, положим, представляю, — возразил я. — Я работал в такой организации, где о шлаках известно больше всех.

— Знаю про твою службу в органах. А чего сбежал?

— Я не сбежал, просто захотелось пожить на свободе, ни от кого не зависеть.

— Я тоже чертовски люблю свободу, и терпеть не могу ни от кого зависеть. Мы с тобой похожи, и это мне нравится. Значит, дело у нас сладится. Это хорошо.

Перугудов уже во второй раз, причем, сейчас весьма больно, ударил меня по плечу. По-видимому, это был его фирменный жест, а может, и такая форма награда, которым он отмечал отличившихся на фронте войны со шлаками.

— Если нагрелся, можем пойти в предбанник пососать пивко.

Не интересуюсь моим мнением, он стал спускаться вниз. Мне пришлось последовать за ним, хотя я был бы не против посидеть еще в сауне. Я только начал привыкать к жаре.

Мы сидели накрытые простынями за деревянным столом и, говоря языком Перегудова, сосали пиво. Он с наслаждением смаковал напиток прямо из бутылки. Хотя такая манера мне не нравилось, но так как стаканов не было, я был вынужден последовать его примеру.

Вошел Дианов в халате. Перегудов протянул ему бутылку. Тот стал рассказывать об инциденте, который предшествовал моему появлению в этом райском уголке. Перегудов молча слушал, с любопытством поглядывая на меня. Особенно он оживился, когда Дианов стал рассказывать о том, как я расправился с двумя охранниками. От удовольствия Перегудов даже стал махать руками, копируя мои удары.

Внезапно он нахмурился.

— Почему охрана не была предупреждена о появление нашего дорогого гостя.

— Я выяснил, в этом виноват начальник охраны, он забыл предупредить людей, — бодро отрапортовал Дианов.

— Скажи этому сукину сыну, что больше он у нас не работает. — Перегудов повернулся ко мне. — Найти хороших работников — большая проблема. У нас в стране не люди, а сплошное дерьмо. Ты согласен?

Я пожал плечами. Я тоже был о людях нашей любимой страны не самого лучшего мнения. И все же их сравнение с дерьмом мне претило.

Перегудов несколько мгновений смотрел на меня, затем усмехнулся.

— Думаешь, не знаю, что ты презираешь меня. Вся ваша интеллигентская шваль относится ко мне, как к человеку второго сорта. А я, кстати, и не возражаю, что есть, то есть. Да только, скажи мне, мил человек, кто поведет за собой народец. Думаешь, пойдет за всякими там либералами, вроде тебя. Вот тебе, — поднес он ко мне под нос свой массивный кукиш. — Он только и ждет, чтобы таких, как ты, поднять на вилы. Да если хочешь знать, я спасение для всей вашей братии, только я могу отвести от вас удар. А могу, наоборот, прямо на вас его направить. Да еще подсказать, как сделать так, чтобы было бы по больней. Что ты на это скажешь?

— Так это или не так, жизнь покажет, меня сейчас волнует совсем другое, как лучше выполнить свою работу. А что будет потом, это не моя забота. И ты ошибаешься, я не либеральный интеллигент, я технарь. Моя задача — это технология, сделать так, чтобы получился бы максимальный результат от наших совместных усилий. Я всегда ставлю перед собой сугубо ограниченные цели.

— А я самые широкие. Почему бы и нет. Скажи, разве я не могу стать однажды президентом страны.

— Можете, но я бы не хотел, чтобы это случилось.

Перегудов вдруг загоготал.

— А он мне нравится все больше и больше, — ткнул он Дианову в голый и довольно дряблый живот. — Другой бы непременно соврал. Нет, мы с тобой точно сработаемся. Ты меня еще приведешь в Кремль. А я человек благодарный, никогда не забываю, кто мне сделал добро. Как и зло. Вот Максим не даст соврать, я добропамятный и злопамятный в одинаковой степени.

Дианов, подтверждая, кивнул головой.

— Мы не любим тех, кто стоит у нас на пути, но щедро вознаграждаем тех, кто нам помогает идти по нему, — со значением произнес он.

Этот разговор мне не нравился даже не столько своим содержанием, сколько своими интонациями. Эти двое одновременно хотят меня запугать и купить, надолго привязать к себе. Но не то и ни другое мне не подходит. Но и портить с ними отношения, показывать свой гонор тоже не резон.

Я вдруг ясно понял, что если в ближайшие минуты не найду верный тон в разговоре с этими типами, то попаду в полную от них зависимость, буду вынужден поддакивать всем их мерзостям. А именно к этому они и стремятся.

— Я намерен выполнить в полном объеме заключенный между нами контракт, а все остальное предлагаю оставить на потом. Жизнь покажет, в какую сторону каждому из нас идти.

— Видишь, Максим, какой он у нас осторожный, — разгадал мои намерения Перегудов. — Хочет делать грязное дело, а самому оставаться чистеньким. Даже интересно, что у него из этого получится. Ну, давай рассказывай, что вы там на придумали?

— Мы провели предварительный анализ того, сколько процентов вы можете набрать голосов в первом туре. По нашим подсчетам получается не более 30–40 процентов. А перед нами стоит задача получить более половины. Что для этого следует сделать?

— И что? — спросил Перегудов. По нему было видно, что он слушает очень внимательно.

— Ваша, говоря своими словами, оголтелая пропаганда рассчитана в основном на маргинальных, экстремистских слоев населения и частично на молодежь. Но они-то вам в лучшем случае и дадут эти самые тридцать процентов. Поэтому надо менять акценты и тональность пропаганды. Вам нужно привлечь, националистические, но настроенные менее воинственно круги. А потому в целом основные мотивы вашей агитационной кампанией должны звучат следующим образом. Вы за русских, вы за порядок, но за законный порядок, против всякого произвола. Если инородцы не нарушают установленных законов, то они спокойно могут находиться в стране. Но если с их стороны существуют даже малейшие нарушения, то они должны быть немедленно выдворены за ее пределы. Главный ваш постулат, на который следует давить в любой аудитории: вы за закон. Но только вы хотите, чтобы он бы неукоснительно выполнялся. А не так, как сейчас, когда за деньги можно делать все, что угодно: купить прописку, вид на жительство, место в общежитие или квартиру. Вы не против инородцев, но для них должна существовать жесткая квота и строгие правила, которые бы регулировали их приезд и пребывание. А против тех, кто их не соблюдают, должны применяться самые строгие меры. Иностранцы должны уважать обычаи того государства и того народа, среди которого они поселяются. И своим поведением, трудом обязаны заслужить право на жительство. А те, кто не желают приспосабливаться, пусть немедленно убираются. — Я сделал небольшую паузу. — Вот, собственно, основные положения вашей программы. Разумеется, в нее надо внести множество уточнений, более детально проработать стратегию того, как их довести до населения. Но в целом наши предложения таковы.

Перегудов встал рот очередную бутылку пива. Высосав половину, он поставил ее на стол и обратился к Дианову:

— Как тебе?

Тот не спешил с ответом, зато внимательно смотрел на своего шефа. Я догадался: он хочет понять его реакцию. Но тот явно не спешил явить ее миру.

— Мне кажется, они мыслят в правильном направлении, — осторожно произнес он.

Перегудов посмотрел на него и не очень уверенно кивнул головой. Затем его тяжелая рука со всего размаха опустилась мне на плечо.

— Молодец, ты все правильно сказал. У меня тоже шевелились схожие мыслишки. А ты здорово помог мне, что изложил их вместо меня. Да еще так складно, как стихи читал. Такие услуги я не забываю. — Внезапно он мне подмигнул. — Максим, надо, чтобы наш гость надолго запомнил этот день.

Дианов заговорщицки улыбнулся и вышел. Меня охватило предчувствие, что это все не случайно и что меня ждет какой-то сюрприз. И он не замедлил явиться. Через пару минут дверь распахнулась, и в предбанник вместе с Диановым влетели три девицы. Из всей многоликой женской одежды на них были только трусики.

Появление этой отнюдь не святой троицы было более чем некстати, развлекаться в такой кампании с голыми девицами я не собирался. Но и отказаться от таких забав было не так-то легко, Перегудов мог сильно обидеться. А это не входило в мои планы.

Одна из этих девиц — должен честно сказать — весьма привлекательная направилась прямиком ко мне. Две другие примостились на коленях Перегудова и Дианова. Судя по всему, роли среди жриц любви были распределены заблаговременно.

Девушка села мне на колени и прижалась ко мне обнаженной грудью. Так получилось, что у меня довольно давно не было женщин, и сейчас я почувствовал прилив такого желания, что для сдерживания его нужна была воля монаха с большим стажем.

Увы, как выяснилось, такой волей я не обладал. Уже обнаженными, мы переместились в сауну, оттуда нырнули в бассейн с холодной водой, где долго и весело резвились. Завершилось же все это действо в уютном номере с очень мягкой и с очень широкой кроватью.

Была глубокая ночь, когда я вышел из фитнес-клуба. Меня провожал Перегудов. От принятых возлияний, он слегка пошатывался. Однако, сопоставляя с количеством им выпитого, следует признать, что он держался молодцом.

— Ты молодец, ты мне нравишься, хотя ты и паршивый интеллигент. И Танька осталась довольной, она мне шепнула, что такие мужики, на вес золота. И не прочь снова с тобой позабавится. — Перегудов в который уже раз хлопнул меня по плечу. — Мы с тобой таких дел настругаем, весь этот блевотный мир удивится.

Я поспешно сбежал с крыльца и направился к своей машине. Давно у меня не было так смутно на душе, я не мог отделаться от ощущения, что совершил предательство. Вот только кого я предал? На эту темы стоило бы поломать мозги.

Перед тем, как расстаться с Перегудовым и Диановым, мы договорились, что завтра ровно в десять часов утра проведем совместное совещание, чтобы окончательно выработать план предстоящих действий на избирательную кампанию. Но когда я проснулся, то все мое существо охватило огромное желание не идти на работу в такую рань. Я давно так не перебирал, как вчера, и голова была тяжелая, словно чугунный шар, которым разбивают отжившие свой век дома. Вот и я ощущал себя таким отслужившим свое домом. И понадобились гигантские усилия, дабы оторвать себя от кровати.

Я долго стоял под ледяным душем. И по мере того, как ко мне возвращалось привычное состояние, мною все сильнее овладевало отвращение к себе. До вчерашнего дня я никогда не позволял себе ударяться в подобные разгулы, Служба в конторе приучила меня к внутренней дисциплине и определенной моральной чистоте, вернее чистоплотности. Пожалуй, это было то немногое, за что я был благодарен бывшей работе. Но этой ночью словно бы все запоры в миг слетели с моей души и в ней отрылись такие потаенные уголки, о существование которых, если я даже и подозревал, то весьма смутно. Этот Перегудов действительно опасная личность. И не столько из-за своего показного экстремизма, который можно без большого труда нейтрализовать, например, с помощью денег. В нем таилась другая опасность, то самое знаменитое русское неистовство, то самое знаменитое распутинское начало, не знающе ни пределов, ни границ дозволенного и способное погубить не только отдельных людей, но, как показывает история, всю страну. Такие люди, как Перегудов, ради удовлетворения своего тщеславия, своих неудержимых грязных желаний готовы бросить в топку все государство. Им нет никакого дела до него, оно их интересует постольку и до той поры, пока с его помощью можно добиваться своих убогих целей, удовлетворять свои низменные инстинкты.

Мною вновь овладели сомнения в правильности своего поступка. Но распутывать их длинный клубок мне сейчас совсем не хотелось. В конце концов, может быть и прав Суриков, желая приучить этих диких зверей к себе и таким образом обуздать их хищные нравы, не позволять вытворять все, что им заблагорассудится. Лучше держать их под своим присмотром, чем отпускать на свободу. И если мои рассуждения верны, то в таком случае я могу успокоить свою совесть: мы заняты весьма полезным делом. Да, не слишком приятным, но что делать. В той ситуации, в которой мы оказались, у нас не было никакого выбора. Не нам, так другим пришлось бы разгребать эту зловонную яму.

Несмотря на долгую пытку холодными струями воды, которые, словно плеткой, стегали меня по телу, мне все же не удалось до конца вернуть ему привычную бодрость. Оно сохраняло вялость и расслабленность. Я догадывался, что скорей всего причины этому психологические, а не физиологические. Я все же не сумел убедить себя до конца в своей правоте.

В свой офис я приехал немного позже обычного. Меня уже все с нетерпением ждали. Я пригласил своих заместителей в свой кабинет.

И Сабов и Окулов пристально разглядывали меня.

— У вас не очень свежий вид, шеф, — заметил Сабов. — Сразу видно, что хорошо провели время, — засмеялся он.

— Пришлось хлебнуть немного лишка, — частично признался я в своих грехах. — С этим человеком по-другому разговаривать трудно. Он должен приехать с минуты на минуту для окончательного определения нашего плана. Если есть новые идеи, излагайте их немедленно.

Окулов протянул мне несколько листков.

— Пока ты предавался излишествам, мы с Димой прикинули план информационной кампании. Телевидение, радио, газеты, тематика предвыборных клипов. Вот примерная смета расходов.

Я благодарно кивнул головой. Этот документ был очень кстати.

— Сейчас все и обсудим. Вчера я изложил этим типам наши основные идеи, кажется, они не возражают. В такой предвыборной кампании крайне важно найти правильные оттенки и нюансы. Любой перебор приведет к тому, что все будет выглядеть совершенно по иному. В этом основная трудность. Будет нелегко убедить Перегудова и его команду сбавить обороты и выражаться более умеренно. Им кажется, что чем круче они скажут, тем больше толку. И нужно, не откладывая, заказать новое более детальное социологическое исследование. Важно составить подробную карту, кто и где готов их поддержать. Туда и направлять все усилия. Ведь мы сами не совсем четко это представляем. И не забывайте, друзья, что мы находимся в состояние жуткого цейтнота. Эту операцию «патриот» — назовем ее так — по всем правилам надо было начать месяца на полтора раньше. Так что придется многое додумывать на ходу. А потому объявляется готовность номер один. О личной жизни каждый из нас должен забыть до дня голосования. Зато потом наверстаем. Тем более будет на что наверстывать.

Я обвел взглядом членов своего штаба. Нельзя сказать, что мои последние слова вызвали прилив энтузиазма. Правда, это больше касалось Сабова, он явно выглядел немного поникшим. Я знал, что он мечтал о недельном отпуске на берегу одного из теплых морей в кампании с какой-нибудь милой и не менее теплой особой, которых он менял если не ежемесячно, то уж ежеквартально — это точно. Теперь же все приходилось откладывать на несколько месяцев. Впрочем, не исключено, что для грусти у него могли быть и другие мотивы, мне неизвестные.

Для Леонида же эта моя просьба не выглядела столь трагической, он был примерным семьянином, но при этом за время своей работы в конторе привык к длительным отлучкам. А потому ничего принципиально нового для него сейчас не происходило.

— И что совсем без личной жизни, даже по выходным, — попытался все же найти хотя бы маленькую лазейку Сабов.

— У нас не будет выходных. Скорей всего через несколько дней придется отчалить из Москвы. В столичном мутном море нам ловить нечего. Надо искать другие водоемы, там, где эпицентр предстоящих событий.

За дверью послышался какой-то шум. Затем я услышал уверенный знакомый голос.

— Вот и наши клиенты прибыли, — сказал я. — Всем предельно сосредоточиться.

В кабинет решительно, как к себе домой, вошел Перегудов. За ним следовал Дианов. Их сопровождали два амбала почти с одинаковыми фигурами и лицами, по крайней мере, с абсолютно идентичными выражениями на них, словно бы им со склад выдали одни и те же маски.

— Приветствую всех! — громко произнес Перегудов и, словно древнеримский гладиатор, поднял вверх руку. Не спрашивая разрешение, он сел на стул. За ним последовали его соратники. — Как себя чувствуешь? — обратился он ко мне. Мы вчера славно гульнули. — Это он уже объявил для всех.

Перегудов был явно в отличной форме, хотя вчера он выпил лошадиную дозу. А может, даже превзошел и ее. Но такие мелочи ему, судя по всему, были ни почем. Я невольно позавидовал ему, я по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. В голове сохранялся туман, а во всем теле ощущалась непривычная тяжесть.

— Ну, чем порадуете нас? — поинтересовался Перегудов. — Давайте выкладывайте все, что вы на придумали.

Разговор без перерыва продолжался не менее двух часов. К некоторому моему удивлению. Перегудов оказался весьма восприимчивым к нашим задумкам, он не только быстро их подхватывал, но и развивал, походя, внося в них ценные коррективы и дополнения. Этот человек был, в самом деле, не лишен таланта политика, и к некоторому моему облегчению не обнаружилось в нем зациклинности на каких-то идеях. Он даже с излишней легкостью, которая временами напоминала самый оголтелый оппортунизм, а временами просто цинизм и беспринципность, легко расставался с казалось самыми основополагающим для себя взглядами и принимал новые, которые им противоречили. Но такие пустяки его явно не смущали, его интересовало лишь одно — любыми путями победить на выборах. А победа это только раньше стоило мессы, а сейчас ее цена повысилась многократно.

Я понимал, что если он победит, то очень вероятно снова легко, как рубашку, переменит свои воззрения, вернет столь любезную ему оголтелость, к которой он явно тяготел по своему характеру и темпераменту. Но пока он еще не стал губернатором, был готов выслушивать наши советы и даже соглашаться с нашими предостережениями. В конце беседы я даже стал думать, что, может быть, он не так уж и страшен, и его экстремизм — не более чем одетая на его политическое лицо маска, с которой он легко расстанется, если потребуют обстоятельства. А весьма вероятно, что Суриков и те, кто стоит за ним, вообще не заинтересованы видеть в нем политика крайне радикального толка, разве только для того, чтобы в нужный момент напугать своих политических противников.

Я даже немного повеселел, так как во мне зародилась надежда, что все, может быть, в конце концов, обойдется и ничего страшного не случится. Суриков вплне возможно и прав, когда говорил, что Перегудов переменится. История знает немало случаев, когда политические волки с течением времени превращались в политических овец. Одно дело то, что на входе, и другое — то, что на выходе.

Беспокоился меня вопрос о том, как Перегудов будет воспринимать наши предложения по раскрутке его блока в прессе и на телевидение, утвердит ли он нашу смету? Цифра выходила весьма солидная. Несколько минут он изучал ее, затем передал бумагу своему заместителю. Дианов слегка приподнял бровь, и посмотрел на своего шефа. Тот кивнул головой, и Дианов повторил его жест.

— Мы согласны утвердить такие расходы, — сказал он.

— Если понадобится, можем и прибавить, — произнес Перегудов. — На благое дело нам не жалко, — подмигнул он мне. Внезапно его лицо сделалось серьезным. — Через несколько дней мы все уезжаем в большую гастрольную поездку на юг. Вы, надеюсь, с нами?

Это была неожиданная новость, я полагал, что мы вместе определим дату отъезда. По крайней мере, у нас спросят совета. Но, судя по всем, Перегудов явно не собирался в этом вопросе с нами консультироваться.

— Да, конечно, мы будем вас сопровождать, — согласился я. — Иначе, какой от нас прок.

— Прока в таком случае никакого, — усмехнулся Перегудов. — Но вы не беспокойтесь, путешествовать будем с комфортом. У нас зафрахтован самолет. Все, что надо там есть, и бар, и где тело разложить. А я пока на пару деньков с вашего разрешения исчезну. Все контакты через моего заместителя. А как появлюсь, так сразу и в путь. Большие дела нам, ребята, предстоят. Запомните: мне нужно, что вы выложились до конца. Иначе не приму работы.

За те несколько дней, что остались до отъезда, дел было просто невпроворот. Вечером я провел совещание со всем коллективом, где были распределены обязанности. Я понимал, что наши соперники по выборам ушли вперед, так как эффективно использовали все предоставленное им время. А мы же приступили к работе с существенным опозданием. И теперь предстояло наверстать упущенное.

Я пробирался по запруженным улицам в машине и раздумывал, почему все же так случилось, что администрация президента с таким опозданием решили патронировать этот блок? Здесь заключалась какая-то тайна. Может быть, стороны слишком долго вели переговоры, может быть, Суриков и иже с ним поздно сообразили, что эти ребята могут оказаться опасными, если их не взять под свой контроль. Как бы то ни было, расплачиваться за эту нерасторопность приходилось нам, так как теперь мы все вынуждены делать в бешеном темпе. Я уже сегодня побывал в нескольких фирмах, заключая договоры на сотрудничество. Переговоры оказались на редкость тяжелыми, так как другие политические силы нас уже опередили и все были заняты выполнением заказов. Пришлось увеличивать цену, только этот беспроигрышный аргумент возымел действие. Я знал, что и мои сотрудники были вынуждены поступать таким же образом, и теперь опасался, что мы можем выйти в своих расходах за пределы согласованной сметы. А захочет ли Перегудов оплачивать дополнительные траты, в этом я был далеко не уверен.

К некоторому моему удивлению столкнулся я с таким неожиданным для себя феноменом, некоторые фирмы, узнав, на кого мы работаем, сразу же отказались с нами сотрудничать. Правда, таких случаев оказалось совсем немного, а если быть точнее, всего два. На них не произвели впечатления даже сумма их гонорара, которую я взял смелость на себя увеличить. В одном рекламном агентстве его директор заявил мне прямо, что не желают иметь с этими подонками никаких контактов, ни за какие деньги. Скажу честно, что в тот момент я даже немного смутился, я то был уверен в полной беспринципности этой братии, что для них имеет значение только деньги, а за них они готовы обслуживать кого угодно, хоть хозяина ада. Будь у меня немного времени я бы непременно по рассуждал бы на тему, что же такое происходит в нашем обществе, неужели мы постепенно выздоравливаем, становимся другими, морально более чистоплотными. Но мне было совсем не до того, так как полученный отказ усложнял ситуацию, и мне срочно нужно было искать замену этим проявившим так не вовремя принципиальность фирмам.

Я приехал в офис довольно поздно, настолько измотанным, что едва вылез из автомобиля. Давно я так не колесил по городу. Больше всего мне хотелось отправиться домой и завалиться спать, но нужно было провести вечернее совещание, чтобы получить полную картину того, что удалось моим сотрудникам сделать за сегодня и наметить планы на завтра.

Весь коллектив центра уже ждал меня. Ко мне подошел Сабов. На его лице гостило какое-то странное выражение.

— Вас поджидает одна особа, она сидит уже больше часа. Мы предлагали ей прийти завтра, но она сказала, что намерена вас ждать до упора.

— Кого еще принесла нелегкая. Сейчас не до встреч. Выпроводите ее.

В этом момент из соседней комнаты вышла женщина. По выражению ее лица я понял, что она слышала то, что я только что сказал.

— Здравствуйте, Станислав Всеволодович, — решительно проговорила она. — Я сознаю, что я очень не кстати, но я должна с вами переговорить. Иначе будет поздно.

Я молча смотрел на нее. Хотя лично мы были не знакомы, но я хорошо знал эту вечернюю посетительницу. Впрочем, ее знал не только я, но и вся страна. Это была одна из руководителей Либеральной партии Ирина Орестова.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

— Хорошо, пройдемте в мой кабинет, там и поговорим. Ни кому не расходиться! — громко сказал я своим сотрудникам. И в ответ получил целую очередь недовольных взглядов; время было позднее и всем хотелось домой. И я вряд ли мог их осуждать за это желание.

Мы сидели напротив друг друга в моем кабинете. Я внимательно рассматривал свою посетительницу. Пожалуй, ее нельзя было назвать в полной смысле этого слова красивой, для нее больше подходил другой термин: очаровательная. В ней ощущалась такая глубина женской природы, от которой кровь начинала пульсировать в висках. Я знал, что около двух лет тому назад у нее трагически погиб муж, тоже известный политик, ее товарищ по партии. Вернее его убили прямо в подъезде дома, где они жили. Но ни тех, кто стрелял в него, ни тех, кто направлял руку убийц, так и не обнаружили. Наша контора тоже занималась этим делом, но затем процесс поисков преступников постарались спустить на тормозах, лишь периодически делая для публики какие-то заявления, дабы общественность думала, что поиски злоумышленников продолжаются. Я не знал, поступил ли такой приказ свыше, то ли руководство ФСБ само решило не форсировать события, так как по слухам нити преступления вели куда-то наверх, в высшие эшелоны власти. А там, как известно, царят свои законы, не писанные, но соблюдаемые. И скорей всего виновников в этом заказном убийстве так никогда и не отыщут, даже в том случае, если они будут известны. Причем, я не исключал того, что кое-кому из руководителей высокого ранга хорошо было известно, кто это сделал. На самом деле, такие злодеяния расследовать бывает легче, чем чисто уголовные дела, так как интересы замешанных в него фигурантов часто находятся едва ли не у всех на устах. Но когда нет политической воли, когда не ставится задача поймать преступников, все стопорится.

Пауза затянулась, так как не только я, но и она весьма пристально изучала мою особу. Я не мог не думать о том, что вряд ли сейчас могу произвести на нее неотразимое впечатление. Вид усталый, глаза красные, грязные волосы слиплись, тенниска не первой свежести, несколько раз за день обильно орошенная потом. Такой мужчина мог понравиться разве что извращенке. А она была на нее совсем не похожа. Более того, насколько я знал, после гибели супруга никто не смог завоевать ее благосклонности, хотя таких попыток было немало. Она не только привлекательна, известна, но и достаточно богата. У меня на этот счет были некоторые сведения.

— Я вас слушаю, Ирина Константиновна, — решил прервать я продолжающуюся паузу, помня о том, что меня ждут мои сотрудники.

— Сегодня мне стало известно, что ваш центр заключил договор с блоком «Спасение отечества».

— Информация в наше время распространяется очень быстро, — отметил я.

Орестова кивнула головой.

— Да, быстро. И я очень огорчилась, узнав об этом.

Я состроил удивленное лицо.

— Могу я узнать, почему?

— Думаю, вы и сами все понимаете.

— И все же прошу вас сказать, вряд ли есть смысл оперировать предположениями.

Орестова пристально посмотрела на меня.

— Мы не думали, что именно вы возьметесь за это дело.

— Я не понимаю, почему вы так думали. И кто, кроме вас, относится к этому «мы»?

— Мы — это президиум нашей партии. Мы внимательно следили за предыдущей вашей кампанией, и у нас сложилось впечатление, что в отличие от всех остальных политтехнологов вы к большому удивлению вели себя честно, не использовали «грязные» технологии.

— Так и есть. И сейчас собираемся вести себя честно.

Орестова нервно взмахнула рукой.

— На этот раз вам не удастся повторить ваш подвиг.

— Мы постараемся.

— Зачем вы так говорите, вы ведь отлично понимаете, что творится.

— А можно узнать у вас, что творится?

— В стране формируется режим единоличного правления президента и его окружения, самый настоящий авторитарный строй. Президент с помощью совей администрации старается подмять под себя все политические силы: от левых до правых, от умеренных до самых экстремистских. Они никем не брезгует, если политическое движение согласно принять покровительство власти. Реализуется безумный план по консолидации всех кого можно под знаменем одного человека. Нам тоже предлагали присоединиться к этой коалиции, но мы наотрез отказались. Недавно мы провели пленум президиума нашей партии и большинством голосов решили сопротивляться этим попыткам. Если раньше мы находились в конструктивной оппозиции, то теперь переходим в непримиримую оппозицию.

Несколько секунд я молчал, обдумывая услышанное.

— Но это ваше полное право, но причем тут я. Я не состою в вашей партии, и ни в какой другой — тоже.

— Вы либо заблуждаетесь, либо говорите заведомую неправду. Вы состоите в партии президента, иначе бы вам не доверили такое ответственное поручение, как протаскивать Перегудова в губернаторы.

— Они сами пришли нам и предложили заключить договор, — не очень охотно пояснил я.

Орестова рассмеялась мне в лицо.

— Не занимайтесь сочинительством, я великолепно знаю, как у нас все происходит. Этот замечательно хитроумный мальчик по фамилии Владислав Суриков, наверное, потратил немало красивых слов, чтобы убедить вас заняться этим грязным делом. Чем более грязное дело, тем больше красивых слов оно требует. Не так ли?

Я молчал. Мне нечего было ей сказать. А обманывать, когда тебе не верят, совершенно бессмысленно. Это все равно, что строить дорогу в тупик.

— Я так и не понял, что вы от нас хотите? — спросил я.

— Откажитесь, пока не поздно. Если вы не будете им помогать, шансов победить у них будут значительно меньше. Но с вашей помощью почти наверняка это у них получится. Я знаю этих людей, я много изучали их, анализировала все, что они говорят и делают. Это страшные, готовые на все молодчики, настоящие штурмовики. Чуть ли не половина высшего руководства блока имели неприятности с законом, а некоторые вообще бывшие уголовники. А может, и не бывшие. Они ведут себя разнузданно, возбуждают толпу человеконенавистническими призывами. Ради достижения своих целей, готовы пролить кровь. Она для них не имеет никакой ценности. Конечно, если это кровь чужая, а не их.

— Я не питаю по отношению к ним иллюзий, но вы все же несколько преувеличиваете опасность. Не такие они уж и страшные. Особенно если их не бояться.

Это был камешек в ее огород, и она это поняла.

— Если вы имеете в виду лично меня, то я их не боюсь. Но они представляют большую опасность для общества. Вспомните историю. Сейчас склонны многие, ради собственных интересов, забывать ее уроки.

— Я помню историю. И потому в качестве одной из своих задач считаю необходимым придать им умеренность и даже респектабельность. Раз пошел такой откровенный разговор, раскрою вам маленький секрет. Мы предложили, а они согласились снять свои самые одиозные лозунги и вести политическую кампанию в более выдержанных тонах. Я все это время намерен доказывать им, что такая политика принесет им гораздо больше дивидендов. И в этом я, кстати, вижу свою важную миссию. Вы довольны?

Орестова горько усмехнулась.

— Либо вы наивны, либо играете в наивность. И то и другое одинаково плохо. Да, не исключаю, что они могут ненадолго притвориться более умеренными. Иногда даже волки на некоторое время надевают овечьи шкуры. Но едва нужда в них отпадет, они их тот час же сбросят и покажут свои клыки. Неужели не понятно, что вас просто используют.

— А у меня, между прочим, именно такая работа — меня используют. За это я получаю деньги.

— Деньги, — с горечью произнесла она. — Нам известно, что некоторые финансовые круги вложили в этот блок солидные средства. В отличие от вас они понимают, какую опасность несут в себе эти господа и хотят заранее откупиться от них.

Кажется, мы оба почувствовали, что наша беседа зашла в тупик. И все же мне не хотелось расставаться этой женщиной.

— Может быть, вы желаете кофе? — спросил я скорей ради вежливости, так как был уверен, что она откажется от моего любезного предложения.

Она удивленно посмотрела на меня. И удивила меня сама.

— Не откажусь.

Почему-то ее согласие показалось мне таким неожиданным, что я даже подумал, что ослышался. Но, посмотрев на нее, понял, что не ошибся.

— Сейчас распоряжусь. — Я вышел из кабинета и попросил у Ольги принести две чашечки кофе. Весь мой коллектив смотрел только на меня. — У нас важный разговор, потерпите еще немного. — Я понимал, что поступаю нехорошо, но ничего поделать с собой не мог.

Я вернулся в кабинет, и почти сразу же в него вошла Ольга, несся на подносе две чашечки кофе и печенье. Мне так захотелось есть, что я почувствовал, как заурчало в животе.

Моя гостья сделала маленький глоток. Она смотрела на меня и явно чего-то ждала. Но чего? Я не понимал.

— Идя сюда, я, честно говоря, надеялась, что мы с вами будем союзниками. Впереди очень тяжелая борьба с противником, который не соблюдает никаких правил. Неужели, Станислав Всеволодович, вам не жалко нашей страны?

— Это удар ниже пояса, Ирина Константиновна. Мне жалко нашу страну. И в меру сил стараюсь ей помочь.

— Таким вот образом.

— Никому не дано знать окончательных результатов наших усилий. Вы видите свой путь, я вижу свой. На самом деле, мы с вами союзники, только это пока не совсем ясно. Но это дело времени.

— Боюсь, что подобными рассуждениями вы успокаиваете свою совесть. Я не верю, что она у вас совсем не дает о себе знать. — Она вдруг встала. — Извините, я поступила не хорошо, отняв у вас столько времени.

— Я был рад с вами очно познакомиться. В реальности вы еще более очаровательней, чем по телевизору, — не удержался я.

Она как-то странно посмотрела на меня, но ничего не ответила. Не говоря уж о том, что не улыбнулась. Впрочем, какая тут улыбка.

— До свидания.

— Я вас провожу.

Мы направились к выходу из помещения. На пороге она на миг остановилась.

— Еще раз простите, что отняла у нас напрасно столько времени, — произнесла она, и, не подав руки, быстро направилась к лифту.

Мы летели на юг. Вокруг простиралось голубое полотно неба, необычайно чистое и яркое, словно вымытое каким-то очень эффективным раствором, ниже нас висели, похожие на ледяные поля, облака.

Перугудов не соврал, самолет действительно был оборудован для VIP персон. Мы сидели в баре и потягивали коньяк. Вернее, потягивал коньяк я, а Перегудов опрокидывал в свою ненасытную утробу себя рюмку за рюмку, но при этом совершенно не пьянел, словно пил лимонад. Лишь блеск глаз становился ярче, а речь все откровенней и развязней.

Предшествующие отъезду дни мы с ним не виделись. Никто не знал, где он находится. На все вопросы о месте пребывания своего шефа, Дианов лишь многозначительно улыбался. Но у меня сложилось впечатление, что он и сам не знал, где проводит время его непосредственный начальник. Только перед самым отлетом Перегудов соизволил мне неизвестно откуда позвонить и не очень трезвым голосом известил о дне и времени, когда надо всем нам прибыть в аэропорт.

Такое его поведение меня немного удивляло, но интуиция подсказывало мне, что не стоит задавать слишком много вопросов, чтобы не получить слишком мало ответов. Лучше все узнавать все постепенно, штрих за штрихом, деталь за деталью. И же из этой мозаики фактов попытаться сложить цельную картину.

Я не знал, имеет ли исчезновение Перегудова отношение к, к предвыборной кампании или он просто где-нибудь отдыхал, например, проводил время с женщиной. Тем более он и не думал скрывать, что является большим любителем слабого пола. И все же я не мог отделаться от ощущения, что все это гораздо серьезней и происходит нечто такое, о чем я не ведаю, но что способно будет иметь большое значение для последующих событий. В этой игре далеко не все ясно и зримо, в ней постоянно происходит подспудное движение, в ней могло быть сколько угодно уровней и пластов. И мне совсем не улыбалось прослыть на весь мир болваном, которого использовал, а затем бросили за ненадобностью с навсегда погубленной репутацией. Невольно я мысленно возвращался к короткой встрече с Орестовой. Мне было приятно вспоминать наш разговор, переливы ее нежного голоса звучали музыкой в моих ушах. Но чего я совсем не желал, так это того, чтобы она оказалась бы в конечном счете права.

— Ну как тебе полет? — спросил Перегудов, отправляя в свое бездонное и ненасытное чрево очередную порцию, бог знает какую по счету коньяка. — Ничего самолетик? — довольно улыбнулся он.

— Самолет отличный, давно я не летал с таким комфортом, — признался я. — Но это же чертовски дорого арендовать такой лайнер.

Перегудов пренебрежительно махнул рукой.

— Ерунда. Дорого — это когда мало денег. Тогда и зубочистка кажется не позволительной роскошью. Получай удовольствие и не думай об этом. Когда я получаю удовольствие, я никогда ни о чем не думаю, целиком сосредотачиваюсь на нем. Я эту штуку еще в молодости понял: либо ты получаешь от жизни удовольствие, либо она тебя волочит по кочкам и бьет по мордасам. А на кой черт тогда она нужна, лучше плюнуть на все и отбыть в неизвестном направление. И почему столько людей так мучаются? Вот чего я не могу постигнуть.

— Не каждый способен так жить, чтобы получать только удовольствия и ничего больше. В жизни много неприятностей.

— Глупости! Для того, чтобы хорошо жить, нужно только протянуть руку.

— И все.

Перугудов хитро посмотрел на меня.

— И все. Ну, еще надо знать, куда ее протягивать. Я не сразу узнал, а когда узнал, все пошло как по маслу. Я иногда сам удивляюсь, как же все в жизни устроено просто. Вы интеллигентики все любите осложнять, потому-то вас никто и не любит. А с народом надо говорить доступно и всегда только то, что он хочет услышать. Если он хочет услышать, что надо бить черных, значит, это ему и надо сказать, если хочет услышать, что все переселяемся на Марс, значит, нужно кинуть такой лозунг. И не бояться нелепостей; чем нелепей, тем больше отдачи. А знаешь, мой консультант, чего больше всего люди бояться. А ну-ка, попробуй угадай.

— Войны, голода, стихийных бедствий, — быстро составил я список человеческих страхов.

Перегудов громко рассмеялся.

— Чушь, вот потому за такими, как ты, никогда никто не пойдет. Народ больше всего боится скуки. На самом деле, война, голод, стихийные бедствий — это совсем мне плохие развлечения. Важно только, как подать это блюдо. Ведь как думает каждый, что все это его не коснется, а до других ему наплевать. Зато посмотреть, как другим плохо, — это же самое лучшее в мире развлечение. С ним ничего не может нельзя сравниться. Вот и надо его потчевать чем-нибудь остреньким. А лучше призывов бить кого-то еще не придумали. А если к тому же снабдишь приметами того, кого надо бить, так за тобой они готовы идти хоть на край света. Вот поэтому черные подходят лучше всего. Дальтоников у нас в стране мало, все разберут, когда следует мочить. Как тебе моя тактика?

— Мы же договорились проводить другую тактику.

— Да, помню, помню. Я и не отказываюсь. Только, боюсь, люди сами меня заставят ее изменить. Им же нужны призывы для неистовства. А туда, куда мы с тобой летим, положение особенно напряженное. Черные позанимали все места на базарах, не дают прохода. Куда ни посмотришь, везде их стаи. Это злит здешнее население. И все они ждут только одного, чтобы кто-то бы повел их в атаку. Пойти самим, на это у них не хватает пороху. Без лидера в таком деле никак не обойтись. К тоже же постоянные террористические акты. Не бывает так, чтобы в такой ситуации не нашлось бы того, кто бы поднес спичку к бочке с горючим. Не я, так другой. Вот о чем пораскинь мозгами, консультант.

Я заметил, что ему почему-то нравилось называть меня этим именем. Я решил, что нет смысла противиться и обижаться, я был, в самом деле, консультантом и к тому же считал это занятие весьма престижным.

— Я всегда считал, что каждый должен отвечать за свои поступки.

— Ну, ответишь ты, а победит другой, которому плевать на эту ответственность. Ты полагаешь, что кто-нибудь оценит все это. Дудки. Не поймут даже мотивов твоего поведения. Никто не верит, что кто-то способен плевать на свои интересы. Все станут искать скрытую выгоду, чего-то он там такого добивается. Ладно, ладно, знаю, что ты скажешь. Посмотрим, как сработают твои рецепты. А вдруг ты прав. Ты все же консультант, — насмешливо протянул он, снова наливая себе коньяк. — А вот пьешь ты уж точно плохо. Не доверяю я людям, которые не умеют пить.

— А, по-моему, это не самый оптимальный критерий для оценки человека, — насмешливо проговорил я.

Перегудов посмотрел на меня.

— Как знать. Но уж точно, что не всякая там болтовня про всеобщее равенство и справедливость для всех и каждого. — Внезапно он наклонился ко мне и обдал меня густым запахом коньячного перегара. — Заруби на своем носу, консультант, у меня большие планы. Ты даже своей убогой фантазией не можешь представить, какие они большие. Я знаю, ты меня презираешь, считаешь дешевой выскочкой, примитивным демагогом. Еще бы, невиданное дело, я даже университет не окончил. Где это видано, все должны иметь корочки. А зачем? Сложно что ли их купить. Да только не стану мараться. Я не в обиде, если тебе доставляет удовольствие, презирай меня, сколько влезет. Поди тебя это надо мной возвышает. Мне даже нравится твое презрение, так интересней. Скучно, когда тебя всего облизывают, как леденец. Таких вокруг меня толчется сколько угодно. Да толку от них с гулькин нос. — Он неопределенно махнул рукой. — Но если мы будем вместе, то сдвинем с места гору. Мне нужны твои мозги, а до всего остального мне глубоко наплевать. Тот, кто сегодня нами крутит, как волчком, завтра будут сами крутиться вокруг нас. Ты кумекаешь, о чем я говорю.

Он все же пьян, понял я, иначе вряд ли бы пустился в такие откровения. Но тем они и ценней, так как приоткрывают дверь в его подлинные намерения. Этот человек совсем не глуп, по-своему он даже очень умен. Хотя мне такой ум претит. Но он из тех, кто умеет заставлять других работать на себя, да еще под видом того, что они работают на какую-то великую идею. Да, сейчас им манипулируют, но такое положение его явно не устраивает, и он готовится к реваншу, мостит к нему дорогу. И, судя по всему, мне отводится в этом марше, не самая последняя роль. Другое дело, что будет после того, если он дойдет до цели? Но сейчас скорей всего даже он не знает, как поступит в момент своего триумфа. Хотя история однозначно свидетельствует: все диктаторы, — а он метит именно в них — рано или поздно освобождаются он своих попутчиков. Зачем они им нужны, после того, как выполнили свою миссию. Они слишком много знают, они на многое претендуют, а потому неудобны.

Перегудов не спускал с меня горящих глаз, ожидая ответа. Хотя он был пьян, но при этом отдавал себе отчет в том, какой важный вопрос сейчас на кону.

— Я не политик, а всего лишь скромный политтехнолог, — произнес я, — а люди нашей профессии не заглядывают в будущее, не строят планы. Они знают, что их услуги будут востребованы при любом режиме. Любой политик одержим одной идей — прийти к власти, А это невозможно без использования технологий. Мы живем в эпоху глобальной манипуляции общественным сознанием, в эпоху, когда победителями становятся только те, кто лучше других понимают психологию масс и используют ее ради достижения собственных целей. Другого пути к успеху нет.

Перегудов откровенно сморщился, ему явно не понравился мой ответ.

— Не надо читать мне лекции, консультант, про психологию масс я сам могу рассказать тебе очень много интересного. Я сам в каком-то смысле эта масса. Для тебя должно быть важно другое — оказаться на стороне победителя. Не советую тебе бросать ему вызов. А я вижу, что у тебя иногда руки чешутся это сделать. А зачем? Уйми свою гордыню. И вот увидишь, как тебе станет легче. Такие, как ты, живут иллюзиями, что они что-то значат, что у них есть свои принципы, которыми они не пожертвуют. Это греет их душу. А настоящий принцип, которым надо всегда руководствоваться, только один: из всех передряг выходить победителем. Это универсальный принцип, его можно применять во всех случаях жизни. После того, как однажды я это уяснил, мне сразу же стало легче, я понял, как надо действовать. Именно поэтому я и буду победителем. А вот ты нет.

Явно довольный собой, Перегудов вальяжно откинулся на спинку кресла и рассмеялся. Так как стоящая на столе бутылка коньяка опустела, он жестом руки позвал стюардессу и показал на пустой сосуд. Та все сразу поняла и через пару мгновений принесла новый, но уже наполненный.

— Ну, как, консультант, я тебя убедил? — спросил он, привычно разливая коньяк по рюмкам.

Я отрицательно покачал головой. Меня не покидало ощущение, что я подошел к той черте, за которую дальше отступать было уже опасно.

— Наше сотрудничество может лишь протекать в рамках заключенного договора, — сказал я, тщательно подбирая слова. — И только в этих пределах я готов поделиться своей свободой.

Перегудов посмотрел на меня взглядом, как смотрят взрослые на неразумного младенца.

— Так не бывает. — Он одновременно усмехнулся и вылил в себя коньяк. — Свободу либо сохраняет целиком, либо отдают полностью. Я давно понял, что в этом вопросе промежуточных вариантов не существуют. — Он снова приблизил ко мне свое лицо. — Запомни, я тебя купил с потрохами.

Я на секунду закрыл глаза. Мне стало очень тревожно. Ко мне пришла удивившая меня мысль о том, что я не знаю, так это или не так. И не исключено, что Перегудов прав. Совершенно не ясно, что будет происходить дальше, и как буду я себя вести? Я утратил способность к прогнозированию событий.

Перегудов встал и подошел к иллюминатору.

— Кажется, мы начинаем снижение.

И в этот миг из репродуктора раздался мелодичный голос стюардессы, извещавший нас, что самолет приступил к снижению.

— Вот видишь, я как всегда прав, консультант. Держись за меня, и ты получишь даже больше, чем мечтаешь и чем заслуживаешь. Тех, кто мне предан, я не продаю. И знаешь, вот еще что, зови меня, пожалуйста, генералом. Мне так нравится.

Перегудов снова сел рядом со мной и потянулся к бутылке.

— Давай выпьем с тобой за успех, — предложил он. — Начинаются горяченькие денечки. А сначала готовься к торжественной встречи, — ухмыльнулся Перегудов.

Предвидение Перегудова оправдалось с лихвой. В аэропорту нам была приготовлена действительно торжественная, если даже не помпезная встреча сторонников блока. Но едва мы сошли с трапа, как к нам подскочил какой-то человек со встревоженным лицом.

Он направился прямо к Перегудову и что прошептал ему в ухо. Я увидел, что и у него сразу же изменилось выражение лица. Он остановился и жестом призвал нас всех сделать то же самое.

— Торжественная встреча отменяется, час назад в городе был совершен террористический акт. Погибло три человека и около десяти ранено. В том числе несколько серьезно.

Перегудов замолчал, мы же все подавленно стояли рядом с ним. Это было плохое предзнаменование.

Я подошел к Перегудову, считая необходимым обменяться мнениями о том, что нам делать дальше. Но он даже не посмотрел в мою сторону, он был целиком поглощен собственными мыслями.

Внезапно он своим хорошо уже мне известным панибратским жестом хлопнул по плечу человека, принесшего плохую весть.

— Вот что, Василий Львович, делай, что можешь и не можешь, но обеспечь мне в ближайшие часы выступление по ящику. Любые деньги. Ты понял меня? Любые.

Василий Львович, до той секунды, пребывающий в полной, словно манекен, неподвижности, встрепенулся и кивнул головой.

— Я постараюсь.

— Вся программа сохраняется в полном объеме, — продолжал Перегудов. — Ничего не отменяется. Только следует усилить меры безопасности. Но не для меня, а для тех, кто придет на встречу со мной. Смотри, не перепутай.

Только после этих слов он соизволил заметить мое присутствие.

— Познакомься, — сказал он мне, — это руководитель местного отделения нашего блока, Василий Львович Баранников. Очень дельный человек. Правда же, Василий Львович? — Тот угодливо улыбнулся. — А это наш главный консультант Скугорев Станислав Всеволодович. Вам здесь придется работать в связке.

— Очень рад, мы о вас тут много наслышаны, — произнес Баранников.

Мы пожали друг другу руки.

— Я мчусь договариваться с телевидением, — сказал Баранников и в самом деле помчался к зданию аэровокзала.

— А мы едем на место теракта, — сообщил Перегудов Дианову. — По дороге тебе нужно купить цветы.

Мы вышли на привокзальную площадь, где нас окружили сторонники, правда не слишком многочисленные, Перегудова. Не воспользоваться возможностью произнести хотя бы самую короткую речь, было бы непростительной оплошностью. Он вскочил на какое-то возвышение.

— Друзья! Негодяи опять показали свое истинное лицо, эти люди с волчьим оскалом вновь стали бродить по улицам наших городов, выискивая свою добычу. А все потому, что они чувствуют себя на них совершенно вольготно. Нынешняя власть не способна положить конец этим нескончаемым злодеяниям, потому что она напоминает импотента, который все время хочет, да только ничего не может. Нужно, чтобы у руля руководства страной встали бы, наконец, те, кто и хотят и могут. Хватит подставлять себя, как жертвенные животные, под бомбы террористов, я заявляю, что если вы доверите мне эту страну, я изведу эту падаль под корень, как вредный сорняк. А теперь мы должны отдать последнюю память тем, чья жизнь сегодня оборвалась по причине того, что их не могут защитить. Едем!

Под одобрительные выкрики собравшихся Перегудов сел в подданный ему автомобиль. Мы тоже двинулись к предназначенным нам машинам.

Внезапно меня догнал повелительный окрик Перегудова.

— Станислав Всеволодович, садитесь в мой лимузин.

Сопровождаемый взглядами своих сотрудников, я двинулся к машине Перегудова.

Кортеж оказался весьма внушительным. А его прохождение по городу было обставлено так, словно ехала правительственная делегация. По-видимому, этот Баранников неплохо подготовился к встрече партийного босс. Этот довольно неказистый с виду человек, судя по всему, обладал неплохой организационной хваткой, и с ним не мешает получше познакомиться, прикидывал я.

— Как мое выступление, консультант? — вдруг бесцеремонно вторгся в ход моих мыслей голос моего спутника.

— Неплохо, вот только стоит ли так нападать на власть, учитывая известные обстоятельства? Она может и обидеться.

— Не беспокойся, ничего лишнего я не сказал. Я озвучил мысли этих людей. А это всегда им нравится, когда политик это делает. У них возникает ощущение, что этот человек их хорошо понимает, он знает их реальную жизнь. А значит, растет и доверие к нему. Разве я не прав, консультант?

— Прав, генерал, — согласился я. — И все же не стоит переходить через определенную грань. По всем опросам большинство населения поддерживает нынешний режим, и если нападать на него чересчур рьяно, это может оттолкнуть от вас часть более умеренного электората.

— Тебя все время заботят умеренные, — усмехнулся Перегудов. — А мне по душе как раз те, кто не знает меры. На них-то как раз и следует опираться, они костяк нашего движения. Впрочем, ладно, я все понимаю. Что ты советуешь мне сказать по ящику?

— То же самое, только другими, более обтекаемыми словами. От лозунгов потом переходите к конструктивизму. Например, в случае избрания вас губернатором вы займетесь укреплением органов безопасности. Тем, кто не связан с ними, кажется, что от этого зависит эффективность их работы.

— А как считают те, кто с ними были связаны?

— Кое-что от этого фактора действительно зависит, но на самом деле он далеко не главный.

— Какой же главный?

— Умение анализировать ситуацию, иметь разветвленную сеть агентов, играть на опережение. А главное честное и добросовестное отношение к своим обязанностям. Профессионал — всегда профессионал в независимости от того, сколько он получает. Просто это его внутренняя суть.

Перегудов внимательно посмотрел на меня.

— Что же ты ушел? Впрочем, ладно, сейчас это совсем не важно. — Он посмотрел вперед. — Кажется, мы приехали к месте взрыва. Дальше нас все равно не пустят, придется пробиваться с боем.

Мы остановились возле оцепления. Перегудов решительно двинулся прямо на цепочку солдат. На встречу ему на перерез заспешил офицер.

— Дальне нельзя, вы что не видите, что тут стоит оцепление! — раздраженно закричал он.

Перегудов, не останавливаясь, с решительным видом пер на него, словно танк. Офицер от такой наглости опешил и попятился.

— Вы что не знаете, кто я? — закричал Перегудов. — Я руководитель блока «Спасение отечества», кандидат в губернаторы. Я хочу возложить цветы на то место, где погибли мои соотечественники. Никто не имеет право мне помешать.

Напор был такой мощный, что не только офицер, но вся цепочка солдат дрогнула, образовался проем, в который без всякой спешки, уверенным шагом и направился Перегудов. Никто не решился ему помешать. Воспользовавшись ситуацией, я последовал за ним. За мной проскользнули и Окулов с Сабовым, а так же Дианов.

Теракт произошел в небольшом магазинчике, скорее даже крытом павильоне. Поэтому и число жертв оказалось небольшим, так как взрыв был большой мощности. От самого павильона мало что осталось, частично были разрушены или повреждены и находящиеся по соседству торговые точки.

На месте трагедии работала большая бригада местных криминалистов. Нам на встречу вышел человек в штатском. Я узнал его, это был начальник областного отделения ФСБ. В свое время по службе я неоднократно встречался с ним. Он тоже меня узнал, на его лице промелькнуло удивление, но тут же исчезло.

— Куда вы идете, сюда нельзя. Кто вас пропустил?

— Мы намерены возложить цветы к месту теракта, — ответил Перегудов. — Но на этот раз его голос звучал уже не так уверенно и повелительно, инстинктивно он признал в этом человеке большого начальника и невольно умерил свой гонор.

— Тот, кто вас сюда пропустил, будет наказан. Уходите немедленно!

Я заметил, как Перегудов уже было сделал движение назад, но внезапно остановился.

— Пока не возложим цветы, мы не уйдем, — последовал его ответ. — Мы представляем миллионы избирателей и от их имени обязаны почтить память погибших.

Я увидел, что и руководитель ФСБ оказался в некотором затруднение. Я не сомневался, что ему было отлично известно, что стоящий перед ним человек пользуется покровительством в высоких кругах. И просто вытолкать его с места происшествия было бы не слишком осмотрительно. Кто знает, как повернутся дальнейшие события.

— На место взрыва я вас не пущу. Там идет следствие, — уже гораздо в более выдержанных интонациях произнес начальник ФСБ. — Хотите возложить цветы, делайте это здесь.

Перегудов решил больше не спорить. Он взял у стоящего рядом Дианова огромный букет и медленно опустил его на землю. После чего опустился на колени и совершил поклон почти до земли. Затем встал, и ни на кого не глядя, быстро пошел обратно.

Я отметил, что все было сделано эффектно, даже артистично. Этот человек, в самом деле, рожден для политики, для того, что управлять бездумными массами. Именно таких вождей они подсознательно всегда ищут, умеющих одним жестом, одним словом выразить весь скудный набор их мыслей и чувств. И при определенных условиях Перегудов может быть крайне опасен.

Вся наша делегация возвратилась к машинам. Там нас уже ждал сияющий Баранников.

— Генерал, я договорился — не скрывая своей радости, возвестил он. — Сейчас на телевидение готовится спецвыпуск об этом событии. Его авторы готовы предоставить вам пять минут эфира.

— Почему только пять? — накинулся на него Перегудов. — Я требую десять.

Выражение восторга с лица Баранникова оказалось мгновенно смыто гневом Перегудова.

— Они дают только пять, извините, но я большего не смог добиться.

— Ладно, — сменил гнев на милость Перегудов и похлопал своим фирменным жестом своего соратника по партии по плечу, — за пять минут можно многое сказать. Едемте. А вы отправляйтесь все в гостиницу, я тоже туда приеду после эфира, — сказал он уже всем нам.

Я знал эту гостиница, она была не только самой лучшей в городе, но и вообще единственно приличной. Здесь пытались поддерживать сервис не хуже, чем за границей. Мне Окулову и Сабову были заказаны отдельные полулюксы, остальных моих сотрудников рассели в двуместные номера.

Я вошел в свое временное пристанище, бросил сумку в шкаф, быстро осмотрел свои новые владения и, не раздеваясь, прилег на кровать. Мне хотелось кое-что обдумать. Несколько мыслей, словно назойливые насекомые, не давали покоя. И хотя я гнал их из головы, они возвращались туда снова и снова, как пчелы в свой улей.

В дверь постучали, и в номер вошли мои заместители. С собой они принесли несколько бутылок холодного пива. Так как было жарко, то следовало признать своевременность их поступка.

Сабов, как самый младший и шустрый, в самом деле, быстро откупорил бутылки.

— Попробуем, что у них тут за местный продукт, — сказал он, разливая весело пенящую жидкость по стаканам.

Холодное пиво, словно живительная влага благотворно прокатилась по моему организму. Иногда, чтобы почувствовать себя хорошо, не хватает самой малости.

— Как вам начало предвыборной кампании? — поинтересовался я у своих коллег.

— Печальный случай, но в этом регионе террористические акты не редкость, — беззаботно отозвался самый младший из нас.

Окулов знал и чувствовал меня гораздо лучше. Он пристально взглянул на меня.

— Что тебя конкретно беспокоит? — спросил он.

Я так же внимательно посмотрел на него. Я тоже хорошо знал и чувствовал своего старого друга.

— То же, что и тебя.

— Тебя удивляет странности этой акции?

Я кивнул головой.

— Почему террорист зашел в этот богом забытый магазинчик. Там никогда не бывает много людей. На нем взрывчатки было во много раз больше, чем необходимо, чтобы разрушить до основания этот легкий павильон.

— Ну и что, — пожал плечами Сабов, — может быть, он что-то перепутал или чего-то испугался?

— Что он мог перепутать, павильон с универмагом или вокзалом? — возразил я. — Шахидов обычно выводят на объект, и только рядом с ним оставляют их одних. А этого смертника, судя по всему, готовили для серьезного теракта.

— Ты полагаешь, что эти события как-то связаны с приездом нашего подшефного, — спросил Леонид.

Я с сомнением покачал головой.

— Вряд ли это как-то связано. Хотя кто знает. Но в любом случае это нелогичный терракт. А все нелогичное вызывает особенно беспокойство, так как на самом деле нелогичное в той же мере подчиняется логике. Только эту логику мы не понимаем. А потому действия этих людей представляет особую опасность.

— Ну, хорошо, даже если вы с чем-то и правы, мы же приехали сюда ради других целей. Какой смысл обсуждать этот теракт. Мы живем в мире, когда они совершаются где-нибудь на планете чуть ли не ежедневно. Пора привыкнуть к такой обыденности.

Мы обменялись с Окуловым взглядом, а затем улыбками. Сабов не знал, что последние полтора года мы оба плотно работали по террористической тематике в этом регионе. Перед нами была поставлена задача проанализировать методы, действия, связи и психологию террористического подполья на юге страны. Наше руководство пришло к выводу необходимости научного подхода к решению этой проблемы.

И следует сказать, что мы провели это время не напрасно, на основе агентурных, разведывательных и других данных нам удалось сильно продвинуться в этой работе, мы сумели выявить много каналов, по которым доставлялось оружие, взрывчатка, деньги, а армия террористов пополнялась рекрутами. Были составлены психологические и политические портреты главарей, более того, мы даже попытались реконструировать строй и направление их мыслей. В результате удалось предугадать и предотвратить несколько серьезных террористических актов. Но произошедшее сегодня, не вписывалось в то, что нам было известно о методах и целях этих людей. Или у них изменилась тактика или перед ними поставлены иные задачи? Или действуют другие причин, о которых мы даже и не догадываемся?

Я знал, что наши мысли с Леонидом двигаются синхронно. Как знал и другое, что ни он, ни я не представляют, что же с ними делать. Но так просто они от нас не отвяжутся, они будут нас жалить и жалить, как обнаглевшие на жаре слепни.

— В самом деле, наш младший друг, прав, эти теракты к нам не имеют отношения, — сказал я. — Мы уже работаем в другой области. И сейчас нам надо заняться именно этим. Подробно изучить особенности положения в этом регионе, на какие болевые точки следует давать нашему кандидату. Поэтому сейчас расходимся, а к вечеру я жду от вас предложений. Вооружайтесь газетами, расспрашивайте аборигенов. Но нужно быстро найти нечто такое, что привлечет к Перегудову дополнительные симпатии местных жителей. От одной, даже самой красноречивой риторике мало пользы. К ней уже привыкли и мало обращают внимание. А следует не просто клеймить бандитов, а затрагивать чувствительные струны людей. А они есть у всех и всегда. Только надо их найти и сыграть свою мелодию на этом инструменте.

Довольный своим спичем, я посмотрел на коллег. Но если младшему из них он явно понравился, то старший выглядел скорей недовольным. Я знал это его выражение, оно означало, что Леонид по-прежнему обеспокоен.

Он зашел ко мне через два часа. Я смотрел телевизор, вот-вот должна была начаться по местному канала передача с участием Перегудова. Мы молча сели перед экраном.

Наш подопечный явно забыл про все наши наставления и договоренности. Такой оголтелой ксенофобии я еще от него не слышал. Причем, было видно, какое удовольствие ему доставляет весь этот человеконенавистнический поток, он просто млел от удовольствия, изрыгая из себя, как вулкан лаву, резкие выражения.

Внезапно Леонид встал и выключил на середине телевизор. Затем сел в кресло.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросил я.

— Это хуже, чем я ожидал. А я ожидал, что будет плохо.

— Черт с ним, меня сейчас беспокоит другое. Вот чего я не понимаю, так это почему не взяли Саида Бицоева. — проговорил я. — Ведь к нему подошли совсем близко. Помнишь, какую огромную работу проделали мы с тобой и другие ребята, отследили все его пути перемещения. Мышеловка должна была захлопнуться. Не находишь, что это странно?

Саид Бицоев являлся руководителем или, как называла себя эта братия, эмиром террористического подполья на юге России. Он считался вдохновителем и организатором большинства террористических актов. Охота на него шла несколько лет и, наконец, мы приблизились к нему почти вплотную. Но вот что последовало дальше, было для нас неизвестно. Как раз в это время мы с Леонидом покинули органы. Однако то, что он был не схвачен, не вызывало сомнений, в противном случае об этом было бы раструблено по всей стране. А никаких сообщений так и не появилось.

— Не исключено, что в последний момент он сумел ускользнуть. В этом он спец, — неохотно произнес Леонид. — Но где уверенность, что сегодняшние события — дело его рук. Может быть, появился кто-то другой, свежеиспеченный, и он оттеснил Бицоева. Желающих занять это хлебное место всегда было немало. Ведь через руки эмира идут большие финансовые потоки.

— Может ты и прав, — согласился я.

— Прав, не прав, какое это имеет к нам отношение, у нас совсем другие дела. Есть одна, хорошо известная тебе организация, которая и должна все это выяснить и принять соответствующие меры. Пусть она этим и занимается. Надеюсь, ты не забыл, что мы там больше зарплату не получаем. А наши доходы зависят от того, как мы справимся с избранием Перегудова и его братвы. Ты меня понял?

Леонид замолчал и посмотрел на меня. На его лице я заметил все то же самое недовольное выражение. Этот разговор ему был не слишком приятен. Я понимал, его, я испытывал близкие чувства. Но что делать, если события не спрашивают нас и диктуют свой сценарий развития ситуации.

— Да, наши доходы зависят именно от этого. И мы сделаем все от нас зависящее, чтобы их получить. Так что не о чем волноваться.

С Перегудовым и его командой мы встретились только вечером. Где он пропадал, после своего эфира, нам было неизвестно. Я вообще заметил за ним эту особенность — таинственно исчезать на какое-то время.

Я уже сам хотел идти его искать, как в мой номер постучали. Я открыл и увидел Дианова. Он радостно улыбался.

— Вас приглашает на ужин в ресторан генерал, — сообщил он, не сгоняя с лица улыбку, словно бы она ему была положена по протоколу.

— Вы чему-то очень рады? — спросил я.

— Выступление генерала по телевидению вызвало большой резонанс. Об этом нам только что сообщили знающие люди. Они считают, что завтра на митинг соберется полгорода.

Я внимательно посмотрел на него. Неужели он всерьез это говорит? Полгорода — это несколько сотен тысяч человек. Такую аудиторию Перегудов еще ни разу не собирал. Эти люди во всем очень склонны к преувеличению.

Но я решил, что нет смысла вступать в дискуссию. Будет завтра, вот тогда и увидим, оправдается ли этот прогноз.

Когда мы вошли в ресторан, пир был в самом разгаре. Перегудов вальяжно сидел в окружение своих одновременно соратников и сотрапезников. На нескольких приставленных друг к другу столов едва размещались бутылки и закуски. Я мысленно прикинул, сколько все это может стоить, и эта ориентировочная сумма, должен признаться, произвела на меня сильное впечатление. Либо этот парень отчаянно блефует, пускает пыль в глаза, либо он располагает значительно большими средствами, чем я предполагал. В таком случае, где тот источник, откуда берет начало этот могучий финансовый поток?

— А вот и наши, уважаемые консультанты пожаловали! — воскликнул Перегудов, показывая нам на свободные стулья.

Я, Леонид и Сабов расселись за столом. Как руководителю, мне досталось почетное место рядом с самим Перегудовым.

— Ну, как я тебе по ящику? — спросил он меня.

— Хочу напомнить, мы так не договаривались, это был явный перебор.

— Я так и знал, что ты это скажешь, — довольно усмехнулся он. — А вот многим понравилось. Некоторые стояли на ушах. В наш штаб поступило уже десятки восторженных звонков.

— А скольким не понравилось. У нас тоже есть на этот счет информация. Если посчитать, останемся в минусе.

По-видимому, эта простая мысль до сего момента не приходила ему в голову, потому что Перегудов нахмурился.

— Я приобрел новых сторонников, а это всегда очень важно.

— Нам нужны не сторонники, а избиратели. А это две больших разницы. Первых всегда значительно меньше, чем вторых. Станете губернатором, вот тогда и набирайте себе сторонников. А сейчас надо с этим делом быть крайне осторожным. Вы понимаете, о чем я говорю?

Перегудов недовольно смотрел на меня, но не спешил с ответом. И это был уже хороший знак.

— Лады, консультант, признаю, ты в чем-то прав. Я кое-где перегнул палку. Зато не ошибся в тебе, ты мужик мозговитый. Напиши мне тезисы к моему выступлению на завтрашнем митинге. Нужно, чтобы остались бы довольными и те и эти.

Я подумал, что угодить всем — это, значит, не угодить никому. Но вслух эту мысль не озвучил. Придется попробовать что-нибудь придумать. Иначе его понесет туда, откуда нам уже не выбраться.

— Как тебе тут? — спросил он меня. — По-моему довольно засранный городишка. Даже не хочется тут губернаторствовать. Ты бывал в нем?

— Да, однажды. — Я не стал говорить, что мы с Леонидом провели тут в командировке почти месяц, изучая местную специфику. Правда, жили мы тогда на секретной квартире, а не в гостинице.

— А я родился почти в таком же. Нет, даже еще поганей. На нашей улице не было даже асфальта. Мы ходили после дождя по колено в грязной воде. А воду для питья набирали из единственной на весь квартал колонке. Иногда приходилось стоять целый час. Хорошо если летом, а если зимой, лютый мороз. Сколько же таких мерзких местечек в нашем отечестве. Когда мы однажды придем к власти, не здесь, а там, — показал он куда-то пальцем, — ликвидируем все эти болота за пару лет. Ты веришь мне, консультант?

Несколько мгновений я колебался: сказать ли правду или то, что жаждет услышать от меня мой собеседник?

— Не верю.

— Я так и думал, что ты так скажешь. Ты же правдолюб.

— Вовсе нет. Но я был уверен, что вы не поверите лжи. А я не желаю подрывать к себе доверие. Когда каждый знает позицию другого, легче строить отношения. Я не верю в созидательную силу притворства.

— Ишь ты какой! Созидательная сила притворства, вот как загнул. А я вот верю. Если политик не умеет притворяться и обманывать, грош ему цена. Проблема не в том, чтобы обмануть, а в том, чтобы обмануть так, чтобы поверили, даже если знают, что обманывают. Вот это настоящее искусство. Между прочим, это и твоя задача.

— Генерал! — воскликнул внимательно прислушавшийся к разговору Дианов.

— Брось, я знаю, что говорю и с кем говорю. Мы, на самом деле, с консультантом отлично понимаем друг друга. Мы с ним из одного теста, только по разному вылеплены. Я прав?

Я подумал, что с точки зрения Перугудова быть с ним из одного теста — это большая честь для такого человека.

— Сомневаюсь, — ответил я. Я чувствовал себя подобно человеку, которого пригласили на чужой пир.

Перегудов громко рассмеялся. Затем внезапно прервал смех. На его лице появилось странное выражение, такого я еще не видел. Я даже затруднился с его идентификацией. Оно было составлено из смеси презрения, предупреждения и высокомерия.

— Твоя правдивость тебя когда-нибудь погубит. Либо ты консультант, либо борец за правду. Надо выбирать что-то одно. Или я не прав?

— Прав, — выдавил я из себя. Внезапно я почувствовал чей-то взгляд, повернул голову и увидел, как за мной внимательно наблюдает Леонид.

— Ну а раз так, чего же ты кочевряжишься. Раз я деньги тебе плачу, значит, ты обязан мне угождать.

— Если я стану вам угождать, мы точно проиграем выборы.

Несколько секунд Перегудов внимательно смотрел на меня. Сквозь плотную оболочку опьянения до его сознания мои слова пробивались не без труда.

— А ты это верно подметил, — произнес он. — Ладно, черт с тобой, говори все, что думаешь. Только тебе я такое разрешаю. Цени.

Он подарил мне такое разрешение, как шубу с барского плеча, отметил я.

— Обязательно воспользуюсь этой милостью, — насмешливо проговорил я.

— Ну, ну. Только знай меру, консультант. Терпеть не могу правды. В этом мире она никому не нужна. Правда — это удел святых и дураков. Пользы от нее, как и от них, никакой, один вред. Но если тебе так нравится, не возражаю. Как-нибудь вытерплю. И не такое приходилось терпеть.

Я понимал: если бы он не был так пьян, то мне бы никогда не услышать подобных откровенных признаний, он все же человек осторожный, если его не несет. А значит, вдвойне хорошо, что мне это удалось.

— Давай-ка с тобой выпьем, консультант за наш общий успех. Думаешь, не знаю, что ты вовсе не хочешь, чтобы я стал бы тут главным начальником в эту говеном крае, но при этом сделаешь все возможное, чтобы это случилось. — Перегудов взял бутылку водки и плеснул мне в рюмку. Его рука была не твердой, и часть водки пролилась на стол. — Ну и ладно, так даже лучше, — пробормотал он. — В этой стране водки хоть упейся. А больше ничего приличного в ней нет. И никогда не будет.

Мутными глазами он посмотрел на меня, и, не чокаясь, выпил. Я последовал его примеру. Этот человек наводил на меня смутное настроение, рядом с ним я не чувствовал себя ни спокойно, ни комфортно. Я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь не на своем месте, что играю не свою роль.

Только почти через час мы вырвались с этого застолья. Сабов надегустировшись местных вин, чувствовал себя не очень хорошо и направился в свой номер. Меня же потянуло на вечернюю прогулку. Я сказал об этом Леониду. Тот размышлял одно мгновение.

— Я с тобой, — сказал он.

Удовлетворенно, я кивнул головой, это я и хотел от него услышать. Оставаться наедине со своей совестью желание у меня сейчас не было. Оно такое может мне наговорить, что лучше послушать кого-нибудь другого.

Мы вышли из гостиницы. Город был провинциальный, а потому в этом час на улице было почти совсем пусто. Я даже почувствовал нечто вроде легкой тревоги, в Москве я привык к тому, что в такое время народу и проносящихся мимо машин еще достаточно. В столице в этот час только только начиналась ночная жизнь. А здесь ее практически нет, и чувствуешь себя как-то неуютно. Вот что значит нарушение привычной среды обитания.

Мы пошли по улице.

— Что ты думаешь об этой болтовне Перегудова? — спросил я.

Леонид покосился на меня.

— Не бери в голову, пьяный бред.

— Что у умного на уме, то я пьяного на языке, — напомнил я пословицу.

— Будто ты всего этого раньше не знал. Мы с самого начала понимали, что из себя представляет этот тип и что ввязываемся в грязное дело. И надо лишь как можно скорей его закончить и постараться, как можно меньше запачкаться. Потерпеть каких-то пару месяцев. Не так уж много времени и осталось.

Я удивленно посмотрел на старого друга, его слова меня удивили. Почему-то я ждал от него совсем других реплик. Может быть, он окончательно перешел в лагерь прагматиков-реалистов?

— Не забывай, Стас, что ты сам принял это решение, — напомнил он, словно бы прочитав мои мысли.

— Уж это мне забыть трудней всего, — усмехнулся я. — Давай сейчас больше на эту тему говорить не станем.

Довольно долго мы шли по ночному городу молча.

— Помнишь, сколько мы тут с тобой сидели законспирированные. Даже в тот наш приезд, как следует, город не удалось рассмотреть. А город-то старинный. — Я остановился так внезапно, что Леонид едва не налетел на меня. — А что если нам сходить в гости?

— В гости? Но к кому?

— А ты подумай.

— К Анвару?

Я кивнул головой.

— Давно с ним не виделись. А ведь столько времени вместе проводили.

— Не крути. Ты хочешь повидать его совсем по другой причине. Это связано с сегодняшним терактом.

Леонид слишком хорошо меня знал, чтобы я стал бы опровергать его слова.

— Да. Не могу избавиться от мыслей о нем.

— Очнись, Стас, мы больше не служим в конторе. Заруби себе это на носу. Или еще где-нибудь.

— Выясняется, что это обстоятельство меняет далеко не все. Ты помнишь его адрес?

Я знал, что Леонид помнил, память у него была почти феноменальная. Да я и сам его не забыл.

— Идти к нему опасно, прежде всего, для него самого. Если кто-то прознает, что к нему шастают бывшие работники органов безопасности, бог знает, чем это может для Анвара кончится, — произнес Леонид.

— Он живет на самой окраине города, в своем доме. Вряд ли сейчас кто-нибудь на нас обратить внимание. Возьмем такси и выйдем за квартал до его халупы.

— И все же это очень неразумно и неосмотрительно, — возразил Леонид.

Но я почувствовал по его тону, что сумел его переубедить. Ему и самому поди хотелось съездить к нему.

Анвар Яндарбиев несколько лет честно сражался против федеральных сил в отряде известного террориста Саида Бицоева. При этом сам был в нем не на последних ролях. Я помню, как с гордостью он говорил мне, что количество его подчиненных временами доходило до полусотни. Но затем разуверился в деле, за которое проливал свою и чужую кровь, и сдался властям. Но не просто сдался, а стал активно с ними сотрудничать.

Мы с Леонидом работали с ним почти месяц и прониклись симпатией друг к другу. Мне импонировало в нем то, что он обладал довольно редкой способностью кардинально переосмысливать свои взгляды на жизнь. Нас интересовали не какие-то сведения о дислокации террористов, это вытрясли из него впервые после сдачи дни наши коллеги из других управлений, а психология, мотивы поведения его бывших товарищей по оружию. И здесь он оказался весьма полезным партнером, так как обладал цепким, наблюдательным умом и поведал много интересных вещей. А потому расстались мы с ним вполне по-дружески.

— Смотри который час, — сказал Леонид. — Почти уже двенадцать. Порядочные люди в такое время по гостям не ходят.

— А кто сказал, что мы порядочные. И если ты помнишь, он всегда ложился очень поздно. Так что он еще не спит. Поди пялится в телевизор, А мы для него гораздо интересней, чем телевизор. Едем.

Такси поймали быстро, Леонид назвал шоферу выдуманный адрес. Вернее, такой адрес существовал, но Анвар по нему, естественно, не проживал. Для нас было главное попасть в тот район. А там мы доберемся до нужного дома и пешком.

Здесь на окраине города не было этот час не только ни души, но и не горел ни один фонарь. Вдобавок куда-то подевалась луна, а потому мы пробирались почти ощупью. Если бы не замечательная память Леонида, мы бы никогда не отыскали этот дом.

Когда мы к нему подошли, то все окна были темные.

— Он спит, — сказал Леонид, — все же лучше нанести к нему визит в другой раз.

— Если нет света, это вовсе не обязательно, что он спит, может, смотрит в темноте телевизор или еще чем-нибудь занимается, что не требует яркого освещения.

— В таком случае, — фыркнул Леонид, — мы уж точно не вовремя.

— Ладно, не будим спорить, раз пришли, то звоним.

Я надавил на кнопку звонка. Ждать пришлось недолго, не прошла и минута, как дверь отворилась, и из дома вышел человек. В темноте было невозможно определить, Анвар это или кто-то другой.

— Кто там? — скорей даже не удивленно, а встревожено спросил мужчина.

Я облегченно вздохнул, это был голос Анвара.

— Твои друзья, Анвар. Станислв Скугорев и Леонид Окулов. Надеюсь, ты нас не забыл?

— Черт возьми, не может быть! Это правда вы?

— Нет, наши призраки. Конечно же, мы. Открывай.

Калитка отворилась, и мы все обнялись. Честно говоря, у меня не было уверенности, что хозяин дома так уж и рад гостям. Но пока все шло хорошо, даже если искренность чувств заменяла традиция кавказского гостеприимства.

Мы прошли в дом. Анвар плотно затворил занавески и только после этого зажег свет. Несколько мгновения он пристально смотрел на нас, словно пытаясь убедиться, что глаза его не обманывают.

— Вы пришли в связи с сегодняшним взрывом. Ничего не понимаю. Вы же уволились из органов.

— Ты прав и в том и в другом случае. Мы оказались в городе, так как сопровождаем Перегудова. Слышал о таком?

— Еще бы, — усмехнулся Анвар. — Главный гонитель из России нас, кавказцев. Теперь решил стать тут губернатором. Не знаете, он меня тоже выгонит?

Я подумал, что вряд ли наш новый статус увеличит его симпатию к нам. Может, стоило придумать какую-нибудь легенду? Но теперь все равно уже поздно.

— Тебя оставит, мы похлопочем, — сказал я.

— Тогда я не совсем понимаю смысл вашего визита, — произнес он.

— Мы — тоже, — вздохнул я. — Но это сейчас не важно.

— Я вас угощу чаем, — вдруг вспомнил Анвар о том, что он все же принимает гостей.

Мы не возражали.

Через несколько минут Анвар принес чай, печенье, варенье. Вся наша кампания расположилась за столом. Мы стали расспрашивать об его сегодняшнем житие-бытие. Оказалось, что он вполне мирно работает по своей прежней специальности инженера-мелиоратора в какой-то конторе. Разумеется, там никто не ведал об его бурном прошлом.

— Ты доволен жизнью? — поинтересовался Леонид.

— Да так, — как-то кисло ответил он.

— В чем дело? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Не привык я к такому спокойному существованию, скучно что-то.

— Хочешь вернуться в горы?

— Да нет, в горы не хочу. Но и такая жизнь тоже не для меня. Иногда от этой размеренности хочется выть.

— Мы хотим дать тебе возможность немного воспрянуть духом, — заметил я.

— Но вы же уже…

— Давай не будем это обсуждать, — прервал я его. — Есть вещи, мимо которых мы не можем пройти мимо. Тебе что-нибудь известно о сегодняшнем терракте?

— Ничего.

— Я так и думал. И все же, как ты полагаешь, чих это рук дело? Саида?

— Скорей всего.

— Тогда он где-то недалеко.

Анвар кивнул головой.

— По слухам он уезжал, но совсем недавно вернулся.

— Почему он вернулся?

— Это мне не известно.

— А как бы что-нибудь разузнать на сей счет. Ты не находишь, что этот терракт какой-то странный. Зачем было подрывать этот магазинчик, хотя полно более достойных объектов. Словно Саид что-то хотел сказать. Но что и кому?

— Не исключено. Вполне возможно, что идут свои игры. Но я в них не участвую.

— Мы вроде бы — тоже. Но, Анвар, ты же не хочешь, чтобы случилось что-то серьезное, повлекшее за собой большие жертвы. В свое время мы много говорили с тобой на эту тему. И пришли к однозначному выводу: терроризм — это самое мерзкое преступление, и его надо вырывать с корнями.

— Конечно, не хочу, я ничуть не изменил свои взгляды. Хватит проливать кровь. Но ведь есть местное управление ФСБ. Они-то и должны предотвращать преступления. — Анвар внимательно посмотрел на нас обоих. — Вы что, им не доверяете?

— Я бы сказал так: мы не совсем уверенны в них. Они выполняют команды из Центра, а бог знает, какие команды оттуда поступают. Лучше подстраховаться.

— Я не хочу вступать в конфронтацию с этими ребятами. Я против них беззащитный.

— А ты и не вступишь. Они же про тебя ничего не знают, ты законспирирован. Будешь осторожно выяснять по своим каналам, что и как. Придумаешь прикрытие.

Я не обманывал Анвара, в свое время для предотвращения утечки информации было принято решение не оповещать местных чекистов о наших контактах с ним.

Анвар размышлял. Я не мешал ему, так как понимал, что ему предстоит принять важное решение. Кто может знать, чем все это кончится.

— Хорошо, я попробую. Но предупреждаю, светиться не стану. Сверну все расспросы, как только почувствую малейшую опасность. Саид никогда не церемонится, он предпочитает убирать вызывающих подозрение людей, даже если подозрение было совсем ничтожным. А там, говорит он, Аллах определит, виновны они или нет.

— Ты с ним знаком, тебе лучше известно об его поступках.

— Вот поэтому я вас предупреждаю с самого начала. Есть риск, а есть самоубийство.

— Договорились.

— А сейчас вам лучше уйти. Так спокойней.

Мы не возражали. Мы покинули дом, подошли к калитке. И лишь, когда убедились, что вокруг никого нет, вышли на улицу.

Никаких машин по близости не было, и пришлось идти пешком.

— Что ты думаешь обо всем? — спросил я.

— Пока рано делать выводы. Ты же сам в свое время сформулировал правило: лучше не делать никаких выводов, чем поспешных. Подождем новой информации.

Я был согласен с подходом Леонида, и все же он вызывал во мне некоторое разочарование. Зная его аналитический ум, я надеялся услышать что-нибудь более ценное.

Несколько дальнейших минут мы прошли в молчание. Внезапно я на мгновение остановился, затем возобновил движение.

— Что случилось? — тихо спросил Леонид.

— Мне показалось, что я слышал чьи-то шаги. Только не оборачивайся, пока не дойдем вот до того угла.

Не увеличивая скорость, мы двинулись дальше. Дошли до угла и там тут же остановились. Я опустился на колени и осторожно выглянул. И не напрасно, так как увидел быстро идущего, почти бегущего мужчину. Шестое чувство упрямо подсказывало, что этот человек следит за нами.

Мы обменялись с Леонидов взглядами, и он кивнул мне головой. У него сложилось точно такое же мнение.

— Узнаем, чего ему надо, — предложил я.

Леонид секунду помедлил, затем снова кивнул.

Прижавшись к забору, мы ждали, когда незнакомец свернет за угол. Раздались шаги, и через секунду появилась мужская фигура.

Мы набросились на него. Но наш противник то ли оказался готовым к нападению, то ли был хорошо натренирован, но он точно выверенным движением отшвырнул меня в сторону и попытался ударом ладони вывести из боя Леонида. Леонид сумел уклониться, и сам ударил ногой ему в живот. Мужчина упал, но ту же вскочил, демонстрируя чудеса натренированности. По принятой им стойке, я понял, что это опытный каратист. Только этого нам и не хватало, особенно если учитывать, что я уже несколько месяцев не посещал спортзала. Было просто не до того. К тому же набрал немного лишнего веса. И все от поединка я не собирался отказываться. Я даже хотел его. Не только Анвар, но и я, как жеребец на конюшне, которого не пускают участвовать в забегах, застоялся.

Я тоже принял соответствующую стойку и стал сближаться с противником, одновременно стараясь как можно лучше его рассмотреть. Это был молодой парень спортивного телосложения. Его фигура ясно свидетельствовала, что он немало времени проводил в спортивных залах.

Он первым бросился на меня, попытался достать мою скулу ногой. Я отпрянул, и сам бросился атаку. Но в темноте немного не рассчитал и проскочил мимо. И в наказание получил очень чувствительный удар в грудь.

Я отлетел назад. Так как у меня сбилось дыхание, то я оказался совсем беззащитным. Следующий удар мог привести к непредвидимым последствиям, так как нога мужчины в тяжелом ботинке зависла над моим виском. Меня спас Леонид, он своевременно подсел и изо всех сил ударил ему по лодыжке. От сильной боли тот даже закричал, но надо отдать ему должное, почти сразу же пришел в себя. Он реалистично оценил ситуация, поняв, что с двоими ему будет справиться трудно, а потому решил дать деру. Никто из нас не стал его преследовать, я по причине того, что все еще пребывал в нокауте, а Леонид, уж не знаю, почему.

Он подошел ко мне, протянул руку, помогая встать.

— Как ты? — спросил он.

Я мотнул головой, словно бы прогоняя наваждение.

— Уже лучше. Но бьет этот парень сильно. Интересно, кто он? Кто его послал?

— Так как он убежал, то сегодня ночью мы это вряд ли узнаем, — резонно ответил Леонид. — Но надо как можно скорей убираться отсюда, вдруг он не один.

Аргумент был вполне резонным.

— Идем. Найти бы машину.

— Я помню, тут неподалеку проходит шоссе. Там наверняка мы поймаем тачку.

Так и случилось. Через десять минут мы вышли на шоссе и почти сразу же остановили машину. А еще через пятнадцать минут уже подъехали к гостинице.

— С первым тебя после отставки приключением, — насмешливо поздравил меня Леонид, прежде чем разойтись по номерам.

— И тебя — тоже, — ответил я

Все утро мы трудились над тезисами речи Перегудова, которую он должен был произнести на большом митинге в местном Дворце спорта. Этот митинг должен был стать одним из ключевых мероприятий в его предвыборной кампании. Еще в Москве мы договорились с популярной молодежной группой о концерте, билеты на который продавались, если можно так выразиться, бесплатно, так как стоимость выступления, аренда зала целиком оплачивалась неизвестными мне спонсорами. Это обстоятельство, мы надеялись, привлечет большое количество молодых людей, которые вместе с музыкой заодно послушают и нашего оратора.

Встречать группу в аэропорт отправился Дианов. С ним увязался и Сабов. К моему удивлению он оказался поклонником этих музыкантов. У меня же они вызывали стойкое отвращение, не только своим неопрятным видом и развязанной манерой исполнения, но и странной, лишенной всякой гармонии какофонией, которую они выдавили за музыку.

Впрочем, сейчас мои мысли были заняты другим. Совместными усилиями всех сотрудников нашего центра мы сочиняли речь, но я чувствовал, что она получалась не такая, какая бы хотелось. Она либо выходила слишком умеренной и выдержанной, а от того плохо вписывалась и в аудиторию, где должна была звучать, либо получалась какой-то истеричной, с нагнетанием, словно по экспоненте, напряженности. А, учитывая эмоциональный характер слушателей к тому же предварительно разогретой поп-группой, то последствия такой истерии могли оказаться самыми непредсказуемыми.

Мои сотрудники видели, что я недоволен получаемым результатом, а потому нервничали. К тому же я сильно опасался, что, несмотря на наш уговор, Перегудов отбросит подготовленную нами речь и начнет говорить полностью от себя. А это казалось нам опасным и недопустимым. Мы хорошо знали, что его речи более всего воздействуют на молодежь, которым всегда хочется как можно скорее перейти от слов к делу. Особенно если под делом понимается разбивание витрин и машин и избиение людей с другим цветом кожи и волос. И если после этого митинга-концерта в городе начнутся погромы, я не слишком удивлюсь.

— Объявляется перерыв, — сказал я. — Пусть каждый подумает, а затем мы обменяемся мыслями. Если, конечно, они появятся, на что я сильно надеюсь.

Все вышли из моего номера. Я хотел было ненадолго прилечь, так как от напряжения у меня разболелась голова, но дверь распахнулась, и появился Сабов. Он сиял, как начищенный чайник.

— Приехали, ребята. Представляете, я каждому из них пожал руку.

Я ничего не понимал. Интеллектуал, умница Сабов в восторге оттого, что какие-то патлатые юнцы, бренчащие несколькими аккордами на гитаре, пожали ему руку. Что происходит с этим миром? Не знаю, как другие, но, по крайней мере, я далеко не всегда понимаю идущие в нем процессы, такими подчас удивительными они мне кажутся.

— Я рад, что тебе так повезло, — сдержанно произнес я. — А у нас никак не клеится речь нашего генерала.

Но мысли моего заместителя, кажется, были заняты совсем другим.

— А знаете, кого я еще встретил в аэропорте? Угадайте.

— Бабу Ягу.

— Угадали наполовину. Депутатку Орестову Ирину Константиновну. Помните, она к нам приходила в офис. Она прилетела тем же рейсом. Она тоже начинает свою предвыборную кампанию.

Я почувствовал, какой-то толчок в груди.

— Интересно. Она прилетела одна?

— Нет, с ней помощник. Зовут Владимир. Она его зовет Володя. Не парень, а шкаф.

— Не очень удачный день она выбрала дли прилета. У меня плохие предчувствия, после этого концерта-митинга здесь может начаться что-то ужасное. Молодцики Перегудов могут все что угодно сделать конкуренту.

— Вас это беспокоит?

Я пожал плечами.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы возникали бы подобные инциденты. Это повредит репутации Перегудова.

— Мне, кажется, что репутации этого типа ничто уже не может повредить. Знаете, что я подумал, сегодня на митинге надо из него лепить образ хулигана. Молодежь воспримет это на ура. Если он швырнет в толпу микрофон, это только пойдет ему на пользу. И речь надо сочинить подстать. Ничего серьезного, чем меньше про политику, тем лучше. А больше про музыку, про моду, про тусовки, про то, как взрослые не понимают молодежь, что не дают ей показать, на что она способна. И все такое прочее. Пусть собравшиеся почувствуют, что он свой в доску. Я это все понял, когда встречал музыкантов в аэропорту.

Я подумал, что предложения Сабова мне не нравятся, но в них есть свой большой резон. И, пожалуй, стоит последовать его совету. А вот свое их неприятие следует отодвинуть в сторону.

— Ты выручил нас, — сказал я. — Ты прав, не надо быть всегда серьезным, иногда лучшая агитация — это полное отсутствие серьезности. А мы немного зациклились на том, что надо непременно что-то сказать важное.

Предложение Сабова было встречено на ура. Даже Леониду, который, как и я, склонялся к серьезной тематике, оно понравилось. И мы за считанный час набросили эскиз речи. Можно было написать ее целиком, но я не сомневался, что Перегудов все равно отойдет от подготовленного нами конспекта и начнет импровизацию. Как ни странно, но это его свойство было одно из немногих, которые вызывало во мне симпатию, оно свидетельствовало о живом характере и уме этого человека, его способности самостоятельно творить действительность, а не придерживаться заранее разработанных схем и догм. Другое дело, как все это выходило в реальности, чем оборачивалось и к чему приводило. Здесь, кроме огорчения, ничего иного я не испытывал. Но и как-то изменить ситуация пока не мог.

Я испытывал облегчение оттого, что удалось покончить с неприятной работы. Усталый, но довольный я вернулся к себе в номер и вдруг почувствовал сильный голод. Позвонил Леониду, но его телефон не отвечал. Возможно, он решил погулять по городу, тем более, что погода этому благоприятствовала: светило солнце, а ветер был совсем тихим, как наказанный ученик. А мне была известна любовь Леонида к пешим прогулкам.

Так как Леонида не было, я решил спуститься один в ресторан.

Я вошел в зал и почти сразу увидел Орестову. Она сидела одна за столом и ждала официанта, который явно не торопился обслужить посетительницу.

Несколько мгновений я колебался, за какой сесть стол. В конце концов, мы едва знакомы, и с моей стороны не очень тактично навязывать ей свое общество. Тем более, у меня нет никакой уверенности, что оно ей приятно, ведь я работаю на ее соперника по выборам. Но соблазн был настолько велик, что я откинул все сомнения и решительно двинулся в сторону Орестовой.

— Здравствуйте, Ирина Константиновна! С приездом! Разрешите присесть за ваш столик.

Она подняла голову и несколько мгновений смотрела на меня. Наши взгляды встретились, но я не мог прочитать в ее глазах ничего. Они были непроницаемы, как матовое стекло.

— Садитесь, Станислав Всеволодович. Я знала, что вы тут.

Я сел и пододвинул к себе меню. Хотя на данный момент оно меня интересовало менее всего. Едва я увидел Орестову, как у меня тут же пропал аппетит.

Я сделал вид, что внимательно знакомлюсь с перечнем блюд.

— Вы уже выбрали? — спросил я.

— Выбрала, да что толку. Официант меня обходит стороной, словно бы он получил указание своего руководства меня не обслуживать. Как вы думаете, это не происки враждебных сил — уморить меня голодом? — засмеялась она.

До чего же она становится приятной, когда смеется, подумал я.

— Не исключено, в наше время все средства хорошо для достижения цели, в том числе и официант, — в тон ей ответил я.

— Мы с вами шутим, а вместе тем это вполне может быть и серьезно, — проговорила Орестова. — То, что происходит во время этой избирательной кампании, превосходит все, что можно себе только вообразить. Впрочем, вряд ли есть смысл мне вам это объяснять.

— С какой целью вы приехали сюда? — спросил я. — Вы же понимаете, что в этом регионе вам не победить. Здесь не любят ни либералов, ни демократов.

Орестова подала плечами.

— С какой целью политик может приехать в город во время избирательного кампании? Для того, чтобы агитировать за себя, за свою партию, свои идеалы, чтобы бросить вызов тем, кто считает этот край своей безраздельной вотчиной.

— Даже если это и так, но ваша партия тут никогда не пользовалась поддержкой.

— Мне этот факт известен не хуже вас, — насмешливо произнесла Орестова. — Но и в Арктике тысячелетние льды начинают подтаивать. Если обходить этот край, как чумной барак, стороной, то положение здесь никогда не изменится. Когда-то надо начинать меня ситуацию, даже если обстоятельства этому не благоприятствуют. А ждать, когда все само собой изменится… — Она пожала плечами.

— Но это не безопасно. Особенно сейчас.

Она внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь проникнуть в тайный смысл моего заявления.

— Вы имеете в виду пребывание здесь вашего подопечного господина Перегудова и его подстрекательские заявления?

Я неохотно кивнул головой.

— Вы противники. Не он, так его ретивые сторонники могут нанести вам вред. Они постоянно настроены воинственно.

— Я понимаю, но я не боюсь. Нет, не правда, боюсь, но я презирала бы себя, если бы это обстоятельство повлияло бы на мои планы. Если политик опасается своего народа, то грош ему цена.

Я сознавал, что мне трудно определить, сколько в этой фразе пафоса, а сколько истинной веры в свою правоту и силу.

Мимо нас в очередной раз пробежал официант.

— Вот видите, — сказала Орестова, — бойкот продолжается.

— Ничего, сейчас он завершится, — пообещал я.

Я подошел к официанту и потребовал нас обслужить. К моему великому удивлению он одарил меня наглым взглядом и усмехнулся прямо в лицо. Я ничего не понимал, что происходит, в нашей замечательной стране официанты давно себя так не вели.

Моя природная вспыльчивость ударила мне в голову. Я схватил официанта за лацкан фирменного пиджака.

— Если через пять минут стол не будет накрыт, тебе, подлец, не поздоровится, — процедил я.

— У меня полно заказов, я не успею так быстро, — ответил он и снова нагло усмехнулся.

Заказов у него не было, так как зал был почти пуст.

Я дернул его за руку и резко завел назад. Тот взвыл от боли.

— Ты меня понял? — спросил я.

— Понял, — прохрипел официант.

— Пять минут и ни секунды больше.

Я вернулся за столик.

— Странная история, — сказал я, — но, кажется, вы правы, вам объявлен ресторанный бойкот.

Орестова невозмутимо пожала плечами.

— В отличие от вас, меня это не слишком удивляет. В других городах придумывали другие фокусы, лишь бы спровадить меня, а то и запугать. Все, кто не угоден сегодняшней власти, испытывают такой нажим.

— Но не обслуживать в ресторане, это просто глупо.

— Не так уж и глупо, — возразила Орестова. — Разумеется, никто из них не надеется таким образом уморить меня голодом, зато лучшего предупреждения не надо, что я в этом городе персона нон града. Очень ясно и доступно все сказано. При этом ни одного слова против меня не было произнесено.

— Но в таком случае вам тут оставаться небезопасно, я вы — я вижу — без охраны.

— Не совсем так. Я приехала со своим референтом, он же по совместительству и охранник.

— Но этого же совершенно не достаточно, нужна серьезная охрана! — воскликнул я.

— Чтобы нанять целый отряд телохранителей, у меня нет средств. Мой избирательный фонд весьма скуден. Никто не хочет вносить серьезных пожертвований.

— Но почему, вы же в стране известный политик. У вас не должно быть проблемы с деньгами.

— Тем нее менее они существуют. И весьма серьезные.

— Но почему?

— А в вы не догадываетесь?

— Вы хотите сказать, что администрация президента каким-то образом препятствует собирать вам деньги на свою кампанию.

— Почему же каким-то образом, мне хорошо известно, каким именно.

— И каким?

— Неужели с вашим славным чекистским прошлым вы этого не знаете? — недоверчиво посмотрела Орестова на меня.

— Несмотря на мое славное прошлое, должен признаться, что не знаю, — хмуро проговорил я и заметил на лице моей собеседницы улыбку.

— В таком случае могу восполнить ваш пробел. Некоторое время назад почти синхронно в офисах и домах тех людей, которые были намерены внести деньги в мой предвыборный фонд, раздались звонки. Собеседники этих людей в мягкой, но решительной форме посоветовали этого не делать. Иначе… Понятно, что может быть иначе. У кого отнимут лицензию, кому нашлют стаю саранчи проверяющих, кому перекроят доступ к финансовым потокам. Но самое интересное заключается в том, что практически все звонки прозвучали примерно одновременно и именно тем, кто действительно желал мне помочь. Кто-то проделал очень большую работу по выявлению моих потенциальных спонсоров. Легко себе представить, что к ней была привлечена и ваша организация, где вы еще недавно трудились.

— И кто, по-вашему, был инициатором этой кампании?

На этот раз Орестова посмотрела на меня с удивлением.

— Вам что нужно назвать фамилию? Разве и так не ясно, кто все это устроил.

— Суриков.

С опозданием появился наш нерадивый официант и принес заказ. Меня он прожег взглядом полным ненависти.

— Не знаю, что будет дальше, но, по крайней мере, пообедаю, — сказала Орестова. — И то хорошо. Признаюсь, я ужасно проголодалась. В самолет кормили отвратительно. Я вам очень признательна, что вы помогли мне получить заказ. Не знаю, справилась бы я без вас с этим официантом.

— Справились бы, — заверил я ее. — Вы известны своей решительностью.

— Как политик, да, но не как обыватель. В быту я теряюсь. Если мне где-то вот так хамят, я не нахожу смелости достойно ответить и заставить хама сделать то, что он обязан, а именно извиниться. И чаще всего я глотаю обиды, как фокусник шпаги.

— Странно, а я почему-то бы был уверен, что вы такая во всем.

— Но вы же меня совсем не знаете с этой стороны. Мой бывший муж меня всегда упрекал за мою непрактичность и застенчивость. Что же касается политики, то у меня нет выбора. В той ситуации, что я нахожусь, смелость иногда на грани наглости — единственный способ не дать себя смять. К сожалению, мои противники другого языка не понимают. Приходится с ними разговаривать только с позиции силы.

— Это действует?

— Еще как! Только это и действует. Но к сожалению, мы становимся все грубей и грубей. — Орестова вдруг засмеялась. — Вы даже и близко не можете представить, с какими иллюзиями я начинала свою политическую карьеру. Я всерьез верила, что если не все, то большинство политиков только и думают о том, как улучшить положение в государстве.

— А о чем они думают на самом деле? — Мне было интересно, что она ответит.

— Они думают об одном: как использовать государство в собственных интересах.

— А могу я задать вам один вопрос?

— Можете. Вы хотите спросить: что ищу в политике я?

— Да, — Мы обменялись прямыми взглядами.

Орестова не спешила с ответом, она так сильно задумалась, что даже перестала есть.

— Не знаю, поверите ли вы мне, но я действительно хочу принести пользу стране. От государства мне лично ничего не надо. Я не богата, но и не бедна, я не тщеславна в том смысле, когда хочется, подобно кинозвезде, быть все время на виду. Наоборот, у меня есть мечта: жить на берегу теплого океана в своем домике и по возможности никого не видеть. Больше всего на свете я люблю теплое море, могу купаться часами.

— И что вам мешает воплотить вашу мечту? Я так понимаю, что не отсутствие денег.

— Нет, не отсутствие. Я сама не знаю, что мешает. Но когда я вижу, что происходит вокруг, то чувствую, что не могу пока поселиться на берегу океана. Я там не будут чувствовать себя спокойно. Меня будет преследовать чувство вины за свое благополучие. Когда в стране царит такая нищета, когда вокруг коррупция, террор в невиданных масштабах, а власть делает вид, что все идет хорошо и заботится только о себе, то понимаю, что не усижу даже у самого теплого моря. Называйте это, как хотите: глас совести, женская чувствительность, даже блажь или женский каприз. Но что есть, то есть. Так что хотите, верьте, а хотите нет.

Несколько мгновений я раздумывал.

— Могу я вас попросить об одном одолжение.

— Попросить можете, но гарантировать вам ничего не могу.

— Не выходите сегодня вечером на улицу, возможны беспорядки. Этот концерт и выступление на нем Перегудова способны сильно распалить местную молодежь до точки кипения стали.

— Знаете, я почему-то подумала, что именно об этом вы меня и попросите. Но меня уже местная молодежная организация нашей партии пригласила на этот концерт. И я не могу отказаться, показать им, что я чего-то боюсь. Поэтому я буду там.

— Очень жаль.

Орестова отодвинула от себя тарелку.

— Обед оказался не таким уж плохим, как можно было бы ожидать, исходя из его начала, — сказала она. — Мне кажется, у нас с вами получилась интересная и содержательная беседа. — Она посмотрела на часы. — Где же Володя? Он обещал уже прийти.

И, словно услышав ее глас, в зал вошел молодой человек. Я, не спуская с него глаз, наблюдал за тем, как он приближается. Это было смесь Геракла с Аполлоном, так как он был одинаково и силен и красив. Рост под два метра, с широкими плечами, с очень правильным овалом лица он был невыразимо привлекателен и переполнен своей мужской статью.

Он подошел к Орестовой.

— Извините, я немного опоздал.

— Ничего, мы тут мило побеседовали со Станиславом Всеволодовичем. Познакомьтесь, — сказала она мне, этой мой референт и телохранитель в одном лице, о котором я вам говорила.

Телохранитель и референт в одном лице протянул мне руку.

— Володя, — произнес он.

Я тоже представился.

— А сейчас нам надо в город, у нас дела, — сообщила Орестова. — Спасибо за кампанию.

Своей легкой походкой в сопровождении Володи она направилась к выходу из ресторана. Я же поймал себя на том, что необычно взволнован. Неужели я влюбился впервые за последние бог знает сколько лет. По крайней мере, все признаки этого недуга налицо.

Этот вечер я, наверное, не забуду до конца своих дней. В жизни мне всякое приходилось переживать, но такого кошмара не припомню. Хотя все начиналось вполне спокойно, даже благонравно.

Был теплый вечер, легкий ветерок, словно пальцы струны гитары, перебирал клавиши листьев, от чего улицы наполнялись их тихими музыкальными напевами.

Вместе со всей командой мы неторопливо двигались в направление Дворца спорта. Нас обгоняли стайки молодежи, причем, ее было так много, что это невольно вызывало некоторое беспокойство. Впрочем, пока причин для него не было никаких, всю эта юная рать вела себя вполне спокойно, не выказывая никаких агрессивных намерений, давая тем самым надежду на то, что все обойдется. Я даже почти не замечал пьяных, по крайней мере, их было совсем немного. Или точнее сказать, не более, чем всегда.

Около Дворца спорта толпился народ. Мы подошли поближе и обнаружили причину столпотворения. Милиция, прежде чем пустить людей внутрь, обыскивала их и у посетителей отбирала спиртное. Я мысленно похвалил местное начальство за эту инициативу, которая являлась дополнительной и важной гарантией, что все кончится без серьезных эксцессов.

Нас тоже обыскали, причем, отнюдь не формально, что меня снова порадовало. Народу в зале было много, хотя и свободных мест тоже хватало. Мы заняли кресла согласно имеющимся у нас билетам и стали ждать, когда начнется действо. Мне было известно, что Перегудов уже находится за кулисами. Я бы с удовольствием сейчас бы пошел к нему, чтобы дать последние наставления, но знал, что нас не пропустят. А долго объяснять, кто мы такие, не хотелось. Да и вряд ли от этого было много бы толка.

Впрочем, этому обстоятельству я даже был рад. Дело в том, что мною овладело нечто вроде апатии. Я достаточно хорошо себя знал, чтобы не понимать ее истоки. А они были в спутнике Орестовой — Володе, я никак не мог отделаться от мысли, что он для нее не только референт и телохранитель, но и еще кое-кто. И это меня сильно угнетало.

По мере того, как большой зал Дворца наполнялся, градус агрессивности хотя и не быстро, но поднимался вверх. Нарастал шум, все чаще раздавались весьма разнузданные выкрики. Мною постепенно начинало овладевать беспокойство, что добром это музыкально-политическое шоу не кончится. Хотя милиция изымала при входе горячительные напитки, я заметил, что многим удалось их все же пронести. И сейчас они усиленно насыщались ими.

Появились музыканты. Перегудов должен был выступать на десерт. Это было сделано нами сознательно, чтобы его слова остались бы в памяти собравшихся, а не были бы поглощены музыкой. Но по договоренности с музыкантами, они должны были между номерами периодически напоминать собравшимся о том, какой замечательный блок «Спасители отечества» и их лидер, который одновременно является кандидатом в губернаторы.

Следует отметить, что музыканты знали свое дело и весьма умело разогревали зал. Соответствующий они выбрали и репертуар. Тяжелый рок, словно кузнечный молот, буквально колотил по мозгам. У меня сразу же возникло желание убежать куда-нибудь подальше. Но, естественно, никуда бежать я не собирался, хотя бы по той причине, что не далеко от себя я заметил сидящих Орестову и Володю.

А между тем температура в зале быстро повышалась. Молодежь танцевала в междурядьях, сопровождая свои первобытные пляски истошными воплями. Причем, некоторые имели политическую окраску. Мне показалось, что это делается не случайно, а целенаправленно, что какая-то группа юнцов сознательно заводит собравшихся.

И чем больше я наблюдал за происходящим, тем все больше убеждался, что я прав. Я даже заметил, что большинство провокаторов были одеты одинаково, в черных кожаных куртках, украшенных разнообразными металлическими предметами. И их усилия не пропали даром, в некоторых местах уже вспыхнули первые потасовки.

Я поделился своей тревогой с Леонидом и Сабовым. Те тоже заметили, как накаляется атмосфера.

— Теперь все будет зависеть от Перегудова, — шепнул мне Леонид.

Я кивнул головой. Оставалось только надеяться на его благоразумие. Вот только обладал ли он им?

Надо отдать справедливость Перегудова, его речь была резкой, но не настолько, как можно было от него ожидать. Он даже в целом придерживался наших тезисов, хотя и усилил их несколько резкими заявлениями. Но, по крайней мере, он воздержался от столь любимых им призывов громить черных и других инородцев. Но, судя по всему, это уже не имело принципиального значения, разгоряченная музыкой, алкоголем и громкими воззваниями к политической активности, не перекладывать ответственность за судьбы страны и нации на других молодежь начала бурно выражать свои эмоции. Полетели оторванные от пола кресла, бутылки и банки. И едва объявили конец действу, все скопом устремились к выходу.

Подхваченные общим потоком, нас тоже, как лодку на стремнине, несло к дверям. Давление со всех сторон было таким, что дышалось с трудом. Наконец мы каким-то чудом оказались на свежем воздухе. Здесь единое живое русло молодых людей разбивалось на отдельные рукава, которые стали заполнять близлежащие улицы.

Я потерял своих ребят и находился в потоке бушующих страстей в полном одиночестве. Яростный всеобщий психоз все сильней овладевал юнцами, поведением которых умело управляли все те же самые ребята в черных куртках. Они, уже не скрываясь, провоцировали молодежь на агрессивные действия.

Кто-то во всю глотку закричал «Бей черных». Этот клич был многократно усилен сотнями голосами. Но так как по близости черных не оказалось, то их на первых порах заменили припаркованные на обочинах автомобили. Откуда-то, словно бы из-под земли, появились железные прутья, под ударами которых стекла машин брызгали во все стороны, а кузова гнулись и корежились.

Я попытался вырваться из этого злобного потока. Но не тут-то было. Со всех сторон я оказался окруженным возбужденными юнцами, которые прочно блокировали все мои попытки выбраться из толпы.

Поток нес меня куда-то все дальше и дальше, пока мы не оказались на какой-то улице. И тут к своему удивлению, я увидел Орестову и Володю. Они стояли в стороне и наблюдали за всем происходящим.

И, как выяснилось буквально через минуту, это явилось их роковой ошибкой. Хотя у Орестовой черты лица были вполне славянские, но она была брюнеткой и довольно смуглой. Этих примет оказалось вполне достаточными, чтобы толпа приняла ее за лицо кавказкой национальности.

— Бей ее! — раздался чей-то оглушительный визг.

Только сейчас эта пара поняла, какая ей грозит опасность, и они оба бросились бежать. Но юнцы, словно гончие, почуяв добычу, устремились за ними. Я тоже помчался вместе со всеми.

К счастью Орестова со своим спутником бежала довольно быстро, и большая часть преследователей вскоре отказалась от погони. Но несколько наиболее упорных ее продолжили.

Бежали они быстро и вскоре настигли их. Я немного отстал и потому первую часть сражения наблюдал в качестве зрителя.

На них налетели сразу несколько юнцов. Но Володя быстро расшвырял их по сторонам. Но это нисколько не охладило пыл нападавших, более того, из-за угла соседнего дома появилось подкрепление, и атака возобновилась с прежней силой.

Нескольким из них удалось оттеснить телохранителя Орестовой, и она осталась по сути дела беззащитной. Один юнец подскочил к ней, но получил вполне профессиональный удар в живот. Но сразу же рядом с ней оказались еще двое, и повалили ее на землю.

Я подоспел к месту сражения, когда Орестова находилась уже на земле, а двое подростков пытались вывернуть ей руки. Я подскочил к ним. Одного ударом стопы опрокинул на землю, другого схватил за куртку и крутанул, что есть силы через бедро. Тот отлетел на метров пять.

— С вами все в порядке? — спросил я Орестову.

— Более или менее, — услышал я ответ.

Я дал ей руку, и она встала. Ее модный костюм был весь в грязи.

Володя разбросал всех нападавших и подбежал к нам.

— Все в порядке? — задал он ей тот же вопрос.

— Да.

— Надо немедленно улепетывать, — проговорил я. — Смотрите, еще бегут.

На нас двигалась целая туча кричащих оскорбление юнцов. Справиться с такой оравой не было никакой возможности. Тем более в руках некоторых из них я заметил железные прутья. Теперь наша жизнь целиком зависела от быстроты наших ног. Это было настолько очевидно, что убеждать в этом не было никакой нужды. Мы бросились наутек.

Нас спасло накрывшее город покрывало темноты и узкие извилистые переулки этой части города. Я не знаю точно, сколько времени мы бежали, по крайней мере, до того момента, пока окончательно не убедились, что оторвались от погони. Не сговариваясь, мы все повалились на траву. Кроме усталости от длинного забега, наше трио находилось во власти мощного стресса.

Только через несколько минут я произнес первую фразу:

— Кажется, никого.

— Да, никого, — подтвердил Володя. — Знать бы еще, где мы?

— Какая разница, — ответила Орестова, — важно только то, что мы спаслись. Это страшней, чем я предполагала.

— Вы предполагали, что все этим закончится? — удивился я.

— А вы разве не предполагали? — в свою очередь удивилась она.

— Я надеялся, что все обойдется.

— Вы разве не заметили, что все было тщательно подготовлено. Очень сожалею, что не взяла видеокамеру, это был бы убедительный документ для тех, кто не верит, что все эти события — часть одного большого сценария.

— Нас едва не убили, а вы жалеете, что не произвели киносъемку, — едко заметил я.

— Скажите, Станислав Всеволодович, вам не хочется понять, что все же происходит. Или, находясь в неведение, легче жить?

— В неведение всегда легче, — пробормотал я.

— В таком случае с вами все ясно, — усмехнулась Орестова. Она встала. — До чего же я извазюкалась. Костюм уже не отстираешь. Придется выкидывать. А жаль, мне он так нравился. Как только увидела в магазине, сразу поняла: это то, что искала. И зачем я его сегодня надела. Ведь не хотела же.

Я не мог не удивляться ей. Что это искреннее сожаление об утраченном костюме или притворство, игра на публику, которую одинаково любят политики и артисты? Только что она избежала смерти или в лучшем случае увечья, а сейчас жалеет о пропавшем наряде.

Впрочем, такие мысли гостили в моей голове совсем недолго, меня беспокоило то, как добраться до гостиницы. Вряд ли распоясавшиеся юнцы успокоились, скорей всего их хищные стаи будут рыскать по городу в поисках добычи до утра. И встреча с ними совсем не желательно.

— Нам надо, соблюдая крайнюю осторожность, пробираться к гостинице, — сказал я. — Следующая встреча с этими варварами может закончиться совсем плачевно.

Так как возражений не последовало, то я сделал логический вывод, что Орестова и Володя разделяют мои опасения. И не напрасно. Мы сделали всего несколько шагов, как из-за угла дома показалось человек пять. Ночь была совсем темная, луна скрылась за тучами, а уличное освещение почему-то не горело. Поэтому я не мог разглядеть, насколько велика опасность, идущая от этой группы.

Мы переглянулись с Володей и поняли друг друга без слов. Группа была совсем близко, и бежать было бессмысленно. Поэтому мы образовали вокруг женщины нечто вроде круга, она оказалась между нами — и приготовились к отражению нападению.

Внезапно я почувствовал огромное облегчение. Впереди всех шел Окулов. Я бросился к нему. Давно я так не радовался его появлению.

— Стас, куда ты пропал? — воскликнул он. — Мы тебя обыскались. Ты не представляешь, что творится на соседних улицах. Нас дважды едва не поколотили. Кажется, есть много раненных. А кто тут с тобой?

— Это известный тебе депутат и кандидат в губернаторы Ирина Константиновна Орестова и ее референт Володя.

Леонид бросил, как мне показалось, несколько загадочный взгляд на женщину. Впрочем, в темноте могло привидеться все, что угодно. Зато Сабов подскочил прямо к ней и представился. Она явно произвела на него сильное впечатление.

— Что тут у вас происходило? — спросил Леонид.

— Потом расскажу. А сейчас нам всем нужно как можно скорей добраться до гостиницы. И при этом не пострадать.

— Это не просто, но мы попробуем, — засмеялся Сабов.

Впрочем, едва мы покинули наш переулок и вышли на большую улицу, то воочию увидели, что положение не шуточное. Многие машины были покорежены, витрины разбиты. Невольно я вспомнил историю, «хрустальную ночь». Правда это было в другое время и в другой стране, но ведь все идет по кругу и повторяется. И никто и ни от чего не застрахован.

По улицам бродили агрессивно возбужденные юнцы. Но напасть на нас они не осмелились, все же наша команда была достаточно многочисленная. И вряд ли мы стали бы для них легкой добычей.

Но больше всего меня поразила не эта вакханалия, а то, что по близости не было ни одного милиционера. Возникало ощущение, что власти в этом городе больше нет, и повсюду буйствует ничем не ограниченная анархия. Эта ситуация была совершенно непонятной и не объяснимой.

До гостиницы мы добрались благополучно, хотя пришлось идти довольно долго; ни одной машины на всем пути мы так и не встретили, хотя предыдущей ночью поймать такси была не проблема. С Орестовой мы жили на разных этажах. Перед тем, как расстаться, она протянула мне руку.

— Спасибо вам большое, вы спасли меня. — Она на секунду задумалась. — Какая досада, что вы связали себя с этими людьми. Мне кажется, что однажды вы об этом пожалеете.

То были ее последние слова перед тем, как удалиться.

Утром, первым делом, после того, как я проснулся, включил телевизор. Интуиция меня не подвела, по местному каналу передавали экстренный выпуск новостей о ночных событиях в городе. Кадры наглядно демонстрировали, какой погром был учинен. Наверное, сходным образом выглядел Древний Рим, после того, как его «посетили» вандалы. Но они хотя бы были чужеземцы, величие и культурные сокровища чужой цивилизации тех ребят совершенно не волновали. Но эти то были свои, доморощенные. Но вели они себя ничуть не лучше.

Я замер, так как голос диктора за кадром сообщил о том, что в результате вчерашних беспорядков один человек убит и еще более двадцати получили различной степени тяжести ранения.

На несколько мгновений возникли жуткие кадры растерзанного тела. Внешность жертвы этой вакханалии не оставляло сомнений, что это выходец с Кавказа. Эти звери все же отыскали его. Невольно я представил, что второй убитой вполне могла бы стать Орестова. От гибели этой ночью ее отделяло совсем немного.

Несколько секунд я размышлял. Затем быстро привел себя в порядок и вышел из номера.

Я постучал в дверь. Открыли мне не сразу, я даже подумал, что в номере никого нет. Я решил было уже уйти, как дверь отворилась, и на пороге возникло атлетически сложенное тело Володи.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Могу я с вами поговорить?

Он выглядел немного растерянным.

— Это срочно?

— Это очень срочно и важно.

Он немного помялся.

— Ну, хорошо, заходите.

Номер Володи был лучше, чем у меня, он даже состоял из двух комнат: спальни и гостиной. Мы расположились с ним в креслах.

— Что вы хотите мне сказать?

Прежде чем начать говорить, я почувствовал некоторое смущение. В конце концов, то, что я хочу сказать, напрямую ко мне не относится. Более того, я вмешиваюсь в дела, которые не имеют ко мне никакого отношения.

Я увидел по его жесту, что он испытывает нетерпение.

— Учитывая, что Ирина Константиновна намерена баллотироваться на пост губернатора, вы проведете в этом городе некоторое время.

— Вполне возможно, — уклончиво ответил Володя.

— Вы видите, что тут творится. Здесь очень небезопасно. А такому известному политику, как Ирина Константиновна без серьезной охраны находится тут нельзя. Вчера стало ясно, что в крае действуют молодежные экстремистские организации крайне националистического толка. Вы слушали утренние новости?

— Слушал, — неохотно подтвердил Володя.

— Тогда вы знаете, что для одного человека эта ночь оказалась последней. Ирина Константиновна уцелела только чудом.

Несколько мгновений он молчал.

— Что вы хотите от меня?

— При всех ваших навыках, один вы не в состоянии обеспечить ей безопасность. Я кое-что понимаю в таких делах. Убедите ее немедленно покинуть этот город. Чтобы вести избирательную кампанию не обязательно тут находиться постоянно. Можно это делать наездами. Да и почему надо выставлять свою кандидатуру именно здесь, в этом кипящем котле. В стране есть масса других мест, гораздо более спокойных, где ее шансы гораздо выше. Никто не обвинит ее в трусости, любой нормальный человек одобрит такое поведение. В смерти никогда не бывает никакого смысла. А она ходит в этом крае за ней по пятам.

— Спасибо за заботу обо мне, — вдруг услышал я женский голос.

Я обернулся на него и увидел, как в комнату вошла Орестова. Но больше всего повергло меня в шок даже не это, а то, что она была в домашнем халате и с мокрыми волосами. Трудно было сомневаться в том, что она совсем недавно принимала душ. Скорей всего она это делала тогда, когда я постучался в номер Володи. Но это означает, что она провела тут всю ночь?

Орестова села напротив меня в кресло.

— С вашей стороны это очень трогательно, что вы заботитесь о моей безопасности, — проговорила она. — Учитывая, что денег вам я не плачу, это можно принять за бескорыстный поступок. Только хочу вам напомнить, что вчерашние события произошли, в том числе и по вине Перегудова и молодчиков из его блока. Не произнеси он подстрекательскую речь, то эти беспорядки могли бы и не возникнуть.

— Я убежден, что дело тут не только и даже не столько в нем. Все было подготовлено заранее другими силами, которые лишь воспользовались благоприятной ситуации. А речь Перегудова стала только лишь запалом. Эти погромы были хорошо организованы, — пробормотал я. Я испытывал подавленность тем, что только что увидел.

— Даже если принять вашу версию за правду, вина Перегудова в любом случае большая. Он обязан понимать, к чему ведут его призывы. И вы, кстати, тоже.

— Мы подготовили ему весьма сдержанную речь.

— Мы с вами видели воочию, во что это вылилось, — пожала Орестова плечами. При этом створки ее халата, как у раковины, немного разошлись, и в этом просвете я увидел краешек ее груди. Мне стало жарко. Кажется, она что-то заметила, так как поспешно запахнула халат. — Я вам уже говорила, у меня есть своя программа и свои задачи. И пока их не выполню, никуда не уеду.

По ее тону я понял, что беседу пока заканчивать, стороны высказались достаточно откровенно.

— Я сделал в этой ситуации все, что мог, — произнес я.

Я встал и направился к двери. Орестова не сдвинулась с места, меня провожать пошел только Володя. Мне показалось, что он мне хочет что-то сказать, по крайней мере, вид у него был именно такой. Но к своему разочарованию я так ничего и не услышал.

Я понимал, что эти события провели незримую, но тем не менее весьма отчетливую черту под всем нашим сотрудничеством с Перегудовым и его единомышленниками. До них была одна ситуация, после них — совсем другая. Обстановка требовала принятия какого-то кардинального решения. Я прикидывал разные варианты своего поведения, но ни на одном не мог остановиться. Меня преследовало ощущение, что моя воля внезапно оказалась парализованной нерешительностью.

Я решил собрать небольшое совещание со своими заместителями. Я понимал, что все мои сотрудники с нетерпением ждут нашего вердикта. Они не менее нас обеспокоены и смущены ночными событиями.

Мы сидели втроем в моем номере и потягивали пиво.

— Есть два варианта нашего поведения, — произнес я. — Либо мы продолжаем действовать в прежнем ключе, либо разрываем договор и уезжаем первым же рейсом.

— И платим огромную неустойку, шеф, — произнес Сабов. — Вы помните про этот пункт в нашем договоре.

Про этот пункт я не то, что помнил, он, как глубокая заноза, не давал мне ни секунды покоя, так как на практике это означало ликвидацию нашего центра. Причем, придется повесить на себя солидный долг. Даже если мы продадим все наше скудное имущество, погасить его не удастся. С нашей стороны было крайне опрометчиво включать это условие в контракт. Но теперь я понимал, что это было сделано не случайно, таким образом, нас ставили в безвыходное положение. И теперь спокойно могли выкручивать руки.

— Почему мы должны разрывать контракт, — продолжил Сабов. — В любом случае, прежде чем что-то делать, надо во всем тщательно разобраться. Кто обвиняет Перегудова в этих ужасах? Никто. Надо доказать, что он или его сторонники к этому как-то причастны. Я записал его речь на диктофон, и сегодня утром прослушал ее еще раз. В ней нет ни одного призыва громить витрины или кого-то убивать. Да, высказывания резкие, но не более.

— А ты что думаешь, Леня?

Окулов не спешил с ответом. Я знал его манеру: когда возникали подобные сложные коллизии, он старался разложить их на части. А затем свети в единое целое, но уже в новом качестве.

— Я согласен с Дмитрием, прямой вины Перегудова в этом нет. Но такие ситуации могут возникать снова. Иногда достаточно поднести маленькую спичку, чтобы вспыхнуло большое пламя. Для нас было бы благоразумней отказаться от сотрудничества.

— А неустойка? — громко напомнил Сабов. Он явно заволновался.

— Мы должны принять решение с учетом всех обстоятельств, — заметил я. — Уплаты неустойки ставит крест на нашей деятельности. Мы даже не выплатим зарплату сотрудникам.

— На самом деле Перегудов вовсе не так опасен, как кажется, — произнес Сабов. — Да, он многое всякого мерзкого говорит, но если послушать других политиков, то они не так уж и далеко ушли от него.

— Это не так, — возразил я. — Да, немало таких, которые говорят почти то же самое, только в более мягких формах. Но есть и те, кто выступают решительно против подобных воззрений.

Мы посмотрели друг на друга, и я нисколько не сомневался, что оба одновременно подумали о находящиеся совсем близко от нас женщины.

— Стас, — мягко сказал Леонид, — мы хорошо понимаем, какое нелегкое решение нужно принять. Но ты наш руководитель, как ты скажешь, так и будет. Наши мнения ты выслушал. Ничего другого мы сказать не можем.

Я кивнул головой, я был полностью согласен с его позицией. Назвался груздем, полезай в кузов.

— Мне нужно полчаса для принятия решения. Скажите нашим людям, что через тридцать минут я им его сообщу.

Я остался один в номере. Груз необходимости принятия решения сильно давил на меня. Противоположные чувства и мысли, словно огромные плиты, перемещались в моей душе, вызывая в ней гигантской силой колебания, порождая эмоциональные цунами. Я то думал то о своем сыне, которому надо помогать закончить учебу, то о своих сотрудниках, которые поверили мне и доверили свои судьбы, то об Орестовой, которая практически без всякой защиты бросила вызов этим темным силам, на стороне которых выступаем и мы. Невольно я пожалел, что отставил службу, по крайней мере, там подобных мук испытывать не доводилось. Я захотел получить свободу, стать безраздельным господином собственной воли и ума. Вот и получил, чего хотел. Я как-то забыл, что с солнцем свободы неизбежно приходит и тень выбора. И сделать его бывает невероятно трудно и больно.

Я сидел на балконе своего номера и смотрел вдаль. А там вдали темнели горы, а за ними, я знал, раскинулось безбрежное море. Как было бы хорошо выйти сейчас на его просторы на легко скользящей, как конькобежец по катку, по водной поверхности яхте. Почему-то в трудные минуты моей жизни меня постоянно посещало это видение; я стою у штурвала и управляю судном. Легкий бриз надувает белоснежные паруса, похожее на золотую монету солнце озаряет все вокруг своим ослепительным сиянием, а аквамариновые волны бьются о борт судна.

И едва я представил эту картину, ко мне пришло решение. Я облегченно вздохнул всей грудью. Груз упал с моих плеч, и мне даже захотелось запрыгать от радости.

Мои ребята ждали меня в холле. Я видел, с каким напряжением смотрели они, как я приближаюсь к ним.

— Чего приуныли? — спросил я. — Все нормально. Печальные события этой ночью не должны влиять на наши планы. Мы продолжаем работать.

Я поймал на себе пристальный взгляд Окулова. Нет, его на мякине так не проведешь. Тем лучше, если он со мной, то мне значительно будет легче выполнить все то, что я задумал.

После завтрака в мой номер зашел Дианов. Почему-то я ожидал, что придет сам Перегудов, но сегодня я его вообще еще не видел. Его привычка куда-то внезапно исчезать, вызывала у меня все большее подозрение.

— А где Александр Степанович? — спросил я. — Его что-то не видно. С ним ничего не случилось вчера. События же разыгрались бурные.

Мне показалось, что Дианов немного смутился.

— Нет, слава богу, с ним все в порядке. Его сейчас нет в городе, его пригласил к себе один местный бизнесмен, и он уехал к нему на ранчо. Это довольно далеко, поэтому вряд ли он вернется раньше вечера.

— Что вы думаете о том, что случилось?

— Мы очень сожалеем, что возникли такие беспорядки. Но вы же понимаете, что мы к ним не имеет никакого отношения.

— А кто имеет? Вы же не думаете, что они возникли совершенно стихийно.

Дианов пожал плечами.

— Мы сами хотели бы это знать. Кстати, генерал приказал провести собственное расследование. Эти события бросают тень на наш блок и на его имя. И это его очень беспокоит.

— Так сильно беспокоит, что он уехал развлекаться на какое-то ранчо.

— Ему нужен небольшой отдых, подумать в тишине, что делать дальше. А здесь это невозможно, мне уже утром звонили больше десятка журналистов и местных и московских. Все хотят получить интервью у генерала.

Я забеспокоился.

— Сейчас не время, чуть-чуть попозже, иначе можно черт знает что наговорить. Надо выработать линию поведения.

— Вот за этим я к вам и пришел. Генерал тоже считает, что в такой сложный момент крайне важно вести себя правильно и сдержанно. Одно неосторожное слово — и его, как заразу, разнесут по всей стране. Этого нельзя допустить. Потом не обмажешься.

Я подумал, что этот Дианов вовсе не глуп. По крайней мере, он вполне адекватно воспринимает ситуацию. Это мое упущение, что до сих пор я недостаточно уделял ему внимание. Признаться честно, мне было не до него. Да и большого интереса у меня он до сего момента не вызывал.

— Вы все хорошо понимаете, — по-дружески улыбнулся я. — С вами приятно работать. Тем более, мы с вами делаем одно дело. А до сих пор мы, как следует, даже не познакомились. Это наше упущение.

— Полностью присоединяюсь к вашей мысли, Станислав Всеволодович.

— Раз мы с вами мыслим в одном направление, то позвольте кое о чем вас спросить.

— Разумеется.

— Что вас привело к генералу? Вы ведь, насколько я понимаю человек образованный, кажется, кончили МГИМО, тремя языками владеете.

— Четырьмя, — поправил меня Дианов и улыбнулся.

— Вот видите. А ведь окружение генерала, да и сам генерал хорошим образованием не обременен. Вы молоды, вполне могли бы сделать карьеру в политике, поставив свои таланты на службу другой политической силы.

Дианов задумчиво посмотрел на меня, затем вдруг хитро улыбнулся.

— Я понимаю ваши сомнения. Они у меня тоже были, когда я получил приглашение от генерала возглавить его пресс-службу. О, видите ли, я долго анализировал ситуацию и пришел к однозначному выводу, что без сильной руки эту безнадежно больную страну не спасти. Да, генерал груб, не образован, резок, я знаю о нем и другие факты, которые его не красят. Зато он решителен, понимает, чего хочет, и напролом идет к своей цели. У меня есть уверенность, что он ни при каких обстоятельствах не отступит. А это, согласитесь, подкупает. Нашим политикам не хватает воли. Они много говорят, но очень мало делают. Знаете, есть кабинетные генералы, а есть кабинетные политики. Они способны только на крайне ограниченный спектр действий. И зачастую все сводят к принятию законов. А кто их будет выполнять, вот в чем вопрос? Кому нужны хорошие законы, когда никто их не соблюдает.

— Соглашаюсь. Но представьте, что однажды он добьется власти в масштабах всей страны. Куда он ее поведет?

Внезапно я узрел, можно сказать, чудо, Дианов вдруг весь как-то переменился, обрел солидность и уверенность. По его лицу, словно змея по траве, поползла усмешка. Продолжалось это преображение совсем не долго, какие-то мгновения. Но их хватило, дабы кое-что понять об этом человеке.

— А вот за это вы не волнуйтесь, — тихо, но твердо произнес он. — Мы поможем повести страну туда, куда надо. А если вдруг возникнут невзначай отклонения, то тихо, незаметно, но решительно исправим траекторию движения. Помогите нам прийти к власти, и вы увидите, как все быстро изменится.

Ну и дела, думал я, да вокруг Перегудова ползает такой клубок змей, что много не покажется. Интересно, понимает ли он сам до конца, что за люди его окружают и в какие игры они играют? Каждый пытается использовать другого, Перегудов — Дианова, а Дианов — Перегудова. А вот кто намерен использовать их обоих. Нет, не только их обоих, ведь я тоже в этой обойме. И не только я.

Я решил закинуть наживу.

— Этим мы и занимаемся. Но если с нашей помощью это однажды произойдет, что получим мы? Конкретно я? Ведь вы не можете не понимать, что на определенном этапе вопрос дележа пирога становится наиважнейшим. — Произнеся эту фраз, я решил, что чем больше цинизма в общение с этим человеком, тем лучше он будет меня воспринимать. Он будет думать, что я для него свой.

Дианов как-то снисходительно посмотрел на меня.

— Что хотите, то и получите. Если, конечно, будете хотеть то, что можно получить, — засмеялся он. — Не беспокойтесь, вакансий хватит на всех. А такие, как вы, еще могут не раз пригодиться. Вы же не случайно оказались в нынешней роли. Есть люди, которые смотрят очень далеко.

— Такая оценка весьма лестна для меня. Особенно приятно знать, что-то связывает со мной далеко идущие планы. Это греет душу. Но я человек эпохи прагматизма, хотелось бы гарантий. Знаете, как бывает часто в этом гнусном мире: сегодня я вам нужен, вы готовы дать мне все, что я запрошу, завтра вы потеряете ко мне интерес, и не желаете дать даже то, что самому не нужно.

Дианов вновь засмеялся.

— Мне нравится и ход ваших мыслей, и то, как вы их излагаете. А если я вам скажу, что через какое-то время я смогу предоставить вам гарантии, вы останетесь довольны? Вы же понимаете, что в данную минуту о чем-то реальном говорить просто смешно.

— Может быть, и останусь, как вы говорите, довольным, если вы хотя бы мне намекнете, с какой стороны ждать эти самые гарантии?

Дианов пристально посмотрел на меня.

— Я так полагаю, что у нас один и тот же их источник.

Ну, разумеется, он имеет в виду вездесущего Сурикова. Я был действительно доволен, что заставил его немного раскрыться. По крайней мере, теперь я больше знаю о некоторых скрытых нитях, за которые дергает кукловод. Вот только, сколько их еще мною не выявленных?

Внезапно Дианов уже во второй раз резко изменился в лице. Но на этот раз на нем отпечаталось недовольное выражение. Я мог лишь предположить, что он жалеет о том, что был со мной чересчур откровенным и выдал свой секрет. Я решил, что самое время его успокоить.

— Я вам признателен за то, что вы показали мне пальцем в определенном направлении. Можете не беспокоиться, я ценю вашу откровенность и обещаю до поры до времени о ней не вспоминать. Как бывший работник органов безопасности, я лучше других понимаю, что не все должно выходить наружу. Зато теперь между нами стало больше взаимопонимания. А это много стоит.

Теперь на лице Дианове промелькнуло облегчение. Значит, я не ошибся в причинах его тревоги.

— Мы должны с вами подумать о том, как сделать так, чтобы имя генерала не соединялось с этими прискорбными событиями, — перевел он разговор на другую тему.

Я согласно кивнул головой.

— Мы уже об этом думаем. Хотя это будет не так просто сделать.

Весь день мы провели в трудах праведных, уточняя дальнейшую стратегию избирательной кампании Перегудова в связи с событиями, которые изменили ход вещей. Я надеялся увидеть его, но он так и не появился. Зато я увидел ту, которую не хотел видеть. Вернее, даже очень хотел, но одна мысль о ней причиняла мне боль.

Мы столкнулись в ней в небольшом скверике рядом с гостиницей, куда я вышел подышать воздухом после долгого нахождения в тесном замкнутом, вдобавок прокуренном пространстве. Она сидела одна на скамейке и задумчиво смотрела, как вырываются вертикально вверх из чаши фонтана серебристые струи воды.

Несколько секунд я колебался: сесть ли рядом с ней или занять место на другой скамейке. А то и вообще уйти. Может быть, я так бы и сделал, если бы меня не встревожило то обстоятельство, что она находилась совершенно беззащитной на этой вражеской территории.

Я подошел к ней.

— Могу я присесть? — спросил я.

Орестова подняла голову.

— Конечно, буду рада. А то мне что-то одной грустно.

— А ваш Володя?

— Я его отпустила. Не может же он целыми днями ходить за мной по пятам, словно соединенный со мной одной цепью.

— Именно в этом и заключается работа телохранителя.

— Он не только телохранитель, у него есть и другие обязанности.

«Это я заметил», — мысленно ответил я.

— Вы поступаете сверх неосторожно.

— Это вы уже говорили.

— И готов повторять снова и снова. Вы на вражеской территории.

— Не знаю, как вы, а я не считаю территорию своей страны вражеской. Здесь проживают мои избиратели. И, кстати, их не так уж и мало. Разумных людей, понимающих, куда катится страна, на самом деле значительно больше, чем полагают те, кто все это замышляет, и при этом надеются на всеобщий идиотизм.

— По-видимому, с вашей точки зрения я к этой славной когорте разумных людей не отношусь.

— А это уж вам решать. Только не надейтесь, что можно избежать последствия своих поступков. Рано или поздно, каждый из нас получит то, что заслужил.

— В таком случае моя участь не завидна.

— Знаете, Станислав Всеволодович…

— Зовите меня Станислав, так короче, — осмелился я выступить с предложением, чувствуя, как усиленно колотится сердце.

Орестова быстро взглянула на меня и отвернулась.

— Тогда и вы зовите меня Ириной, так тоже короче.

«И не только короче, — подумал я, — но и гораздо приятней».

— Так вот, Станислав, — продолжила Ирина прерванную мысль, — иногда мне бывает трудно понять наших многих политиков. Неужели они не видят, куда ведут свои паству? И куда паства идет за ними? А ведь те и другие направляются прямиком в пропасть. Но это никого не смущает, не беспокоит. И это само страшное. Пусть в пропасть считается нормальной дорогой.

— Но вас это беспокоит.

— Кто-то должен их остановить, призвать одуматься. Если все промолчат, сделают вид, что нас это не касается, где мы все в скором времени окажемся? И однажды я сказала себе: чтобы ни случилось, не смолчу, я попытаюсь встать у них на дороге. И пусть они делают все, что хотят. Я выполню свой долг до конца.

— Вам очень хочется совершить подвиг.

Орестова как-то странно посмотрела на меня.

— Хотите, я вам открою великую тайну женщины о том, что ей больше всего хочется. Мне больше всего хочется родить второго ребенка от любимого мужчины. У меня сын, а хочу еще девочку. Вот такое у меня противоестественное желание.

Я невольно почувствовал, что краснею.

— У меня тоже сын и я бы тоже не отказался от девочки.

Ирина внезапно расхохоталась.

— Так вы предлагаете объединить наши усилия в этом вопросе?

Не припомню, чтобы я себя еще чувствовал столь глупо. Разве в далеком детстве, когда часами стоял под окнами нравившейся мне однокласснице.

— Просто наши желания в чем-то совпадают, — пробормотал я.

— Но мне и вам приходится заниматься совсем другим делом. Иногда мне кажется, что все это никогда не кончится, что мы бежим по бесконечному лабиринту, из которого нам не выбраться. — Она вдруг резко повернулась ко мне, и я увидел совсем рядом с собой ее глаза. — Что вы думаете о том, что творится в этом городе и вокруг него?

— Что вы имеете в виду?

— Происходят странные события. Сначала взрыв, затем явно кем-то подготовленная провокация. Вам не кажется, что это звенья одной цепи.

— Пока у нас нет таких доказательств. Это может быть случайность. Самые разные силы заинтересованы в дестабилизации положения. Вот их самостоятельные акции накладываются одна на другую. И создается впечатление, что все кем-то управляется из единого центра. Но так редко бывает. Разве что в кино.

— Может, вы и правы. А вам известно, что здесь гостит Владислав Суриков. Его визит не афишируется. Кажется, даже губернатор не знает о нем.

— А откуда вам это известно?

— Сегодня мне сообщили эту новость из Москвы. У нас есть сторонники в самых разных структурах. Только они предпочитают это тщательно скрывать. А жаль.

— Но где же тогда этот Суриков?

— И я бы хотела знать, где он? Знаю, что где-то здесь.

— Интересно, зачем он приехал?

— Остается только гадать. Вот вам задачка, попробуйте ее решить. — Ирина встала. — Спасибо за кампанию. А знаете, вы на меня, как ни странно, хорошо влияете. До вас я грустила, пребывала печали. А сейчас настроение у меня улучшилось.

Она подала мне руку, я осторожно пожал ее пальцы.

Я вернулся в отель в глубокой задумчивости и сразу же направился в номер Леонида. Когда он мне открыл, то по его лицу я понял, что он сладко почивал и был не особенно рад тому, я что я прервал этот такой приятный процесс.

— Извини, разбудил тебя, — с раскаянием произнес я.

— Ничего, сам не понимаю, как получилось. Прилег на минуту и тут же заснул.

— Это с нами случается. Мне только что стало известно, что в край прилетел сам господин Суриков.

Реакция Леонида несколько удивила меня своей темпераментностью.

— Откуда тебе это известно?! — воскликнул он.

— Я разговаривал с Орестовой, она и сообщила.

— А ей откуда известно?

— Этого я не знаю. Ты же понимаешь, что она женщина влиятельная, у нее могут быть самые разные источники информации.

— А ей известно, где пребывает этот Суриков?

— Нет. Скорей всего где-то за городом.

Леонид подошел к графину с водой и выпил целый стакан. Потом повернулся ко мне.

— В конце концов, почему он не может сюда приехать. Здесь произошли серьезные беспорядки.

— Он не занимается беспорядками.

— Да, ты прав. И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что не мешает навестить Анвара. Ты помнишь по тем временам, когда мы с ним работали, что этот человек обладает удивительной способностью добывать нужную информацию. Мне кажется, что тогда он нам не сдал всех своих агентов. Поэтому предлагаю, когда стемнеет, отправиться к нему в гости.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Леонид.

Оставшееся время я частично потратил на то, чтобы попытаться выстроить единую картину происходящих событий. Впрочем, я не был до конца уверен, что она существует, вполне вероятно, что в связи с надвигающимися парламентскими выборами активизировать самые разнородные силы, из действий которых и складывается эта разноцветная мозаика. И каждая из них пытается, как можно громче заявить о себе. Всем требуется паблисити.

Другую же часть времени я посвятил размышлениями об Ирине. Меня глубоко взволновало ее заявление о желание родить ребенка от любимого мужчины. Не этим ли она занимается в номере Володи? Или он просто выполняет роль случайного утешителя, а на роль отца в свое время будет приглашен кто-то другой? Странно вообще, что она мне об этом сказала, практически полузнакомому человеку. Или эта у нее такая манера поведения, не стесняться высказывать самое сокровенное. Я вспомнил, что она имеет репутацию весьма смелой в отношениях с мужчинами женщины. В таком случае вряд ли стоит удивляться этому признанию.

Приход Леонида помог мне хотя бы на время избавиться от всех этих расстраивающих меня мыслей. Я обрадовался тому, что наступил период действий. А когда делать нечего, то все внутренние переживания становятся острей вдвойне.

Мы вышли из гостиницы. Уж стемнело, и город быстро, как тонущий корабль в океан, погружался в спячку. Хотя было не так уж и поздно, в домах светилось совсем немного окон.

— Как же тут рано ложатся спать, — заметил я. — Ты не находишь странным, что люди здесь живут очень размеренной жизнью, но при этом происходят такие буйства?

— Может быть, именно размеренность и копит силы для таких поступков, — отозвался Леонид. — Люди подсознательно начинают ощущать себя обделенными и ущербными оттого, что в их жизни так мало происходит событий.

— Интересная их интерпретация. Значит, всему виной тишина и спокойствие.

— Не только они, кто-то из людей тоже приложил к этому руку. Но не надо сбрасывать со счетов и такой фактор. Поэтому Перегудов столь популярен в провинции и так мало популярен в Москве, так как там и без него всяких раздражителей хватает. А тут он в качестве него весьма востребован. К тому же необычен, смело говорит все, что думает. Вернее, так они думают. А люди обожают, когда им щекочут нервы, возбуждают их полудремотные эмоции. Отсюда популярность многих отъявленных демагогов и краснобаев-диктаторов.

— Эту мысль нам следует использовать в нашей работе с ним. Если людей надо возбуждать, то встает вопрос: каким образом, за что цеплять? Наша задача их грубые и животные эмоции перетрансформировать во что-то близкое к человеческим.

— Ты полагаешь, что это реально.

Я взглянул на Леонида. Раньше от него я таких сомнений не слышал. Неужели и его стала покрывать ржа всеобщего скептицизма и полного неверия ни во что хорошего. Интересно, а я сам верю?

По молчаливому обоюдному согласию мы решили этот разговор, по крайней мере, в этот вечер не продолжать. Выйдя на дорогу, мы поймали такси.

На этот раз я решил выйти из машины еще дальше от дома Анвара. То короткое столкновение с незнакомцем не давало мне покоя. Мы шли по темной, безлюдной улицы, я прислушивался к каждому шороху, пронзал взглядом, как шпагой, каждое место, которое казалось мне подозрительным.

Леонид заметил мое странное поведение.

— Что с тобой?

— Меня не отпускает ощущение, что за нами следят.

— Я тоже внимательно все наблюдаю, но у меня такого ощущения не возникает.

— И все же давай не пойдем напрямую к Анвару, а сделаем крюк. Береженного бог бережет.

Леонид не слишком довольно пожал плечами, но спорить не стал. Он знал, что я крайне редко меняю решения. Даже если они неправильные.

Мы нырнули в абсолютно темный проулок, быстро пробежали его и вышли на другую улицу. Здесь тоже не горел свет. Я внимательно огляделся, но ничего подозрительного не обнаружил.

— Еще один трюк и если все будет нормально, пойдем в гости, — сказал я.

На этот раз Леонид даже не стал пожимать плечами. Он просто ничего не ответил.

Мы прошли немного и снова шмыгнули в какой-то переулок. Быстро пробежались по нему и оказались на прежней улице. Я подумал, что если за нами установлена слежка, то ее осуществляют виртуозы своего дела. Больше запутывать следы мы не стали, и к облегчению Леонида прямо направились к Анвару.

Я сразу заметил, что он встревожен, если не испуган. Когда он нам наливал в чашки чай, руки его дрожали. А ведь мне было хорошо известно, что он не из робкого десятка. И на его счету немало мужественных деяний, которые по плечу только настоящему мужчине.

— Давай рассказывай, что узнал, — не выдержал я, так как он молчал, занятый разливанием чая.

Анвар хмуро посмотрел на меня.

— Саид вернулся в город. Причем, не один, с ним целая группа боевиков.

— Они что-то затевают?

— Этого я не знаю. Может быть, это всего лишь его охрана. В последнее время на него охотятся не столько ваши, сколько свои.

— По какой причине?

— Не поделили деньги. Каким-то образом Саиду удалось получить больше, чем другим.

— Хорошо, но где сам Саид и его то ли боевики, то ли телохранители.

— Этого я тоже не знаю. Мой человек такой информацией не обладает. Скорей всего они прячутся где-нибудь на хуторах. Здесь в окрестностях много заброшенных хозяйств. Там вполне можно жить, а туда никто не наведывается. Я сам некоторое время скрывался в таком месте.

— Это я помню, — заметил я, — мы тебя вычислили с трудом.

— Если бы я не решил сдаться, вы бы меня не вычислили, — довольно резко возразил Анвар.

Я понял, что и тогда и теперь для него это остается принципиальным вопросом. А потому не стал спорить.

— Хотите знать, где весь день был ваш Перегудов? — вдруг спросил Анвар.

— Хотим! — едва ли не хором воскликнули мы с Леонидом.

— В тридцати километрах от города есть так называемое ранчо. По крайней мере, это место все так называют. Оно принадлежит некому Шафраннику Владилена Арнольдовичу. Вы слышали что-нибудь о нем?

— Нет, — снова почти в один голос ответили мы.

— Здесь он довольно известная личность, считается весьма богатым. Но как сколотил состояние, никто точно не знает. Многие считают, что на разного рода нелегальных операциях. Говорят, что некоторое время назад он жил где-то на Каспии и там якобы занимался незаконным выловом осетровых. Может так, а может, и врут. Но то, что Перегудов гостил у него, это точно.

— А кто там был еще?

— Чего не знаю, того не знаю, сам я там точно не был. Рылом не вышел, — чему-то своему усмехнулся Анвар. — Больше мне ничего не известно.

Я допил свой зеленый чай — другого хозяин этого дома не признавал. Пора было и честь знать.

— Спасибо за информацию.

Анвар как-то странно посмотрел на меня и пожал плечами. Честно говоря, я не совсем понял, что он хотел выразить этим жестом.

Мы двинулись к выходу. Уже у самой калитки Анвар вдруг дотронулся до моей руки.

— Я хочу тебя кое-что сказать, — проговорил он, — давай отойдем.

Я удивленно посмотрел на него, такой концовки встречи я не ожидал.

Мы удалились на несколько шагов от Леонида. Анвар придвинул свои губы к моему уху.

— Если вдруг что-то случится со мной или вообще, можешь обратиться к одному человеку. Зовут Ахмед. Скажешь, что от меня. Но это на крайний случай. Запомни его мобильный. — Он прошептал мне номер. — Запомнил? Никому его не говори. Ты понял? Никому.

Я кивнул головой. Мы вернулись к Леониду, попрощались и снова оказались на улице. Тишина стояла такая, что если бы на Марсе жили люди, то мы могли бы услышать их голоса.

Несколько минут мы шли молча.

— Что тебе сказал он? — вдруг спросил Леонид.

Я знал, что все это время его мучил этот вопрос. Я повернул в его сторону голову.

— Извини, Леня, но он просил никому об этом не сообщать. Ты же понимаешь, мы с тобой из одной конторы.

Но почему Анвар сообщил телефон этого Ахмеда только мне? — задал я себе вопрос. Объяснить я это мог только тем, что провел с Анваром гораздо больше времени, чем мой напарник. Ничего другого в мою голову не приходило. Конечно, я не мог исключить и вариант того, что это ловушка. Но мне было трудно в это поверить. Это означало бы, что Анвар начал двойную игру. А на него это совершенно не похоже.

— Ты не обиделся? — спросил я Леонида.

— Все в порядке, — бодро отозвался он. — О какой обиде между нами можно говорить. Это же Анвар так решил, а не ты.

И все же, несмотря на эти слова, у меня не было полной уверенности в том, что Леонида не раздирает обида. Но выяснять это дальше я благоразумно не стал.

Мы вышли на шоссе. Я стал голосовать, и почти сразу же возле меня затормозила машина. В ней сидел молодой парень. Я назвал адрес и цену, тот согласно кивнул головой.

Мы ехали уже минут десять. Мне хотелось, как можно скорей вернутся в гостиницу и лечь спать. Веки с каждой минутой наливались все большей тяжестью. А потому я почти не глядел по сторонам.

Автомобиль внезапно подбросило на рытвине, я открыл глаза и посмотрел в окно. Мне показалось, что мы едем не той дорогой. По крайней мере, я не узнавал этих мест.

Я хотел спросить водителя, какой дорогой он нас везет? Но тот, по-видимому, заметив в зеркале заднего вида, что я наклонился вперед, повернул ко мне голову.

— Куда мы едем? — спросил я.

Но вместо ответа плотная струя газа ударила мне в лицо, и я почувствовал, как чем-то непроницаемым заволакивается мое сознание. Еще мгновение — и я полностью отключился.

Я почувствовал яркий свет и открыл глаза. Сильно болела голова, в висках ломило так, что я с трудом удерживался от того, чтобы не застонать.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы восстановить зрение. Я находился в комнате, Если не считать одного стула, то совершенно пустой. Сам же я лежал на полу.

Из-за сильной головной боли было нелегко восстановить цепочку предшествующих событий. В мозгу мелькали какие-то несвязанные между собой отрывки, словно бы там крутили пленку, в которой не хватало множество кадров.

Я дотронулся до кармана пиджака и нащупал кошелек, достал его и пересчитал деньги. Все было на месте. Следовательно, это не ограбление, я нахожусь здесь по другой причине. Я напряг память и, наконец, вспомнил, как мы ехали в машине по ночному городу, как я обнаружил, что нас везут куда-то не туда, и как затем водитель направил в меня струю газа, который меня тут же усыпил. Хорошо еще, что не навечно. Впрочем, кто знает, не исключено, что это всего лишь отсрочка.

Последнее обстоятельство вызвало во мне наибольшую тревогу, но и наибольший интерес, так как навело меня на определенные размышления. Я посмотрел на часы, которые благополучно продолжали тикать на моей руке. Три часа ночи. Это означает, что в беспамятстве я находился около трех часов. Судя по этому факту, порция усыпляющего газа была выпущена в меня довольно приличная.

Интуиция подсказывала, что продолжение этой истории должно последовать совсем скоро. Может быть, даже в самые ближайшие минуты. Если я все правильно понимаю, то времени у них только до утра. Им надо спешить, иначе мое исчезновение вызовет всеобщий переполох.

Только сейчас я вспомнил о Леониде. А где держат его? Скорей всего где-нибудь поблизости. Может быть, даже за стенкой.

Я попытался встать с пола и сесть на стул. Но выяснилось, что это не так-то просто сделать, едва я приподнялся, как у меня закружилась голова. Пришлось снова растянуться на жестких досках. Хотя бы ковер постелили, сволочи, подумал я.

Я лежал и ждал, когда у меня пройдут симптомы отравления газом, и восстановится нормальное состояние. При этом старался понять, что последует дальше, что им надо от меня. Если эти ребята прибегли к таким методам, то разговор предстоит серьезный. Вот только кто эти люди?

Едва я подумал об этом, как дверь распахнулась, и в комнату быстро и решительно вошел человек. Я узнал его, хотя лично знакомы мы не были. Это был руководитель краевого управления ФСБ.

Он подошел ко мне и несколько мгновений внимательно разглядывал меня, словно бы хотел составить обо мне четкое представление. Затем сел на стул.

— Сесть или встать можете? — спросил он.

— Сесть могу, только на что, — ответил я.

— Сейчас принесут стул.

И в самом деле, вошел молодой человек со стулом. Молча поставил его и удалился.

Это было сделано для того, чтобы показать, что этот человек тут не один, подумал я. Впрочем, в этом я и не сомневался, так как знал, кто сидит передо мной. Хотя мы лично были с ним и не знакомы, так как мы с Леонидом работали в этом городе совершенно автономно. Но сейчас меня удивило то обстоятельство, что сам руководитель краевого ФСБ Дмитрий Павлович Гаев, пренебрег всеми другими важными делами и заботами, и самолично решил провести работу со мной. Это свидетельствовало о степени тревоги местных представителей данного ведомства. Что же такого я натворил, что заставил явиться сюда человека такого высокого ранга? Этот факт заставлял о многом задуматься.

Гаев достал пачку сигарет и протянул ее мне. Я отрицательно покачал головой; мало ли что они могли туда напихать. Один раз вдохнешь в себя дым — и останемся на всю оставшуюся жизнь инвалидом. Уж я-то знаю эти штучки. Несколько часов вполне можно обойтись и без курева.

— Боитесь? — понял он причины моего отказа.

Я почел за благо промолчать.

— На каком основании меня похитили? — спросил я. — Это противозаконно.

— Бросьте эту дурацкую игру, Станислав Всеволодович, — поморщился Гаев, затягиваясь сигаретой. — Кто-нибудь другой, в нее мог бы поиграть. Но не мне объяснять человеку, который отдал нашему делу пятнадцать лучших лет своей жизни, что нет смысла разыгрывать из себя наивного.

— То, что эти годы в моей жизни были лучшими, это агентурные сведения или ваше предположение?

Гаев хмыкнул.

— Всегда с симпатией отношусь к людям, которые не теряют чувство юмора в любых обстоятельствах. Даже самых печальных.

— Это намек на мое положение? Или на то, что мне еще предстоит?

Гаев затушил наполовину искуренную сигарету.

— Мне очень нравится с вами разговаривать, вы хорошо владеете искусством беседы. Но сейчас меня интересует, что вы делали в Запанском поселке? Вы туда наведовались уже дважды.

— Был на экскурсии.

— В двенадцатом часу ночи, — усмехнулся Гаев. — Туда днем-то никто старается не ходить, могут ограбить или зарезать. Половина городской шпаны и уголовников обретаются именно там.

— Не знал. — Это было действительно так.

— Ладно, хватит паясничать, Станислав Юрьевич. Если не хотите весьма больших неприятностей, говорите, что вы там делали, кого навещали?

Значит, об Анваре им так и не сообщили из Центра, и, кроме того, они не сумели выследить тот дом, куда мы с Леонидом ходили. Только бы он ничего не сообщил, можно не сомневаться, что его сейчас подвергают такой же обработке.

— Ходил к знакомой женщине.

— Вместе со своим другом. Вы что практикуете тройной секс?

— А что в этом таково. Сейчас это вполне обычное явление. Людям хочется разнообразие. Нельзя же многие тысячи лет заниматься сексом совершенно одинаково.

— Я могу тоже разнообразить нашу беседу. Здесь за дверью ждут моего приказа пара молодцов. Они будут с вами общаться немного по-другому. Не на уровне интеллекта. Позвать?

Я похолодел. Черт знает, что они задумали, от них можно ожидать все, что угодно. Истерзают, а потом закатают в бетон. Я доподлинно знал, что такие случаи были.

— Скажите, чего вы от меня хотите?

— Я хочу совсем немного, чтобы вы ответили на все мои вопросы, которые я вам намерен задать. Один вопрос вы уже знаете. Я жду ответа.

Я раздумывал. Если я скажу, где был, то для Анвара это может кончиться очень печально. Нет сомнений, что Гаев выполняет заказ. Вот только чей? Мне кое-что было известно о репутации этого человека, о нем говорили, что для того, чтобы выслужиться, он готов на все, что можно и чего нельзя. Причем, то, чего нельзя, он выполняет даже более охотно. За это его, кстати, и ценили. Правда, не все, но многие.

— Я могу лишь подтвердить то, что я сказал ранее. Мы были у женщины.

— Вы сами этого захотели. — Гаев встал со стула. — Вы готовы к разнообразию?

Гаев вышел, но в одиночестве я пребывал считанные секунды. Вошли два крепких парня. В одном из них я узнал того самого верзилу, с которым схлестнулся при первом посещение Анвара.

Они медленно надвигались на меня. Я встал со стула, решив, что просто так я им не дамся.

Не дойдя до меня метра два, они остановились, словно два хищных зверя, готовясь к прыжку. Я тоже готовился. И едва они бросились на меня, я схватил стул и обрушил его на одного из них.

Я метил ему в голову, но это был опытный боец, он увернулся, и удар стул пришелся ему по спине. Зато второй «угостил» меня ударом ноги в живот. Я отлетел к стене и поэтому не упал. Верзила устремился на меня, чтобы добить, но не тут-то было, я выставил вперед ногу и тот споткнулся об нее.

Но я забыл о втором противнике. Тот вполне оправился после удара стулом и налетел меня с боку, повалив на пол. Теперь я был практически беззащитен, и они стали пинать меня ногами.

Избиение продолжалось, наверное, минуты две, пока в комнате вновь появился Гаев. Он остановил избиение.

— Посадите его на стул! — приказал он своим громилам.

Надо отдать им должное, даже с некоторой заботливостью они выполнили его приказ.

Я сидел на стуле и проверял свои ощущения. Хотя тело болело сразу в нескольких местах, но в тоже время я чувствовал, что каких-то серьезных повреждений мне не нанесли. На профессиональном языке это называлось «профилактическим уроком». Этим ребятам было дано указание не калечить меня. И они его вполне добросовестно и умело выполнили. Спасибо и на этом.

Мы снова остались один на один с Гаевым.

— У вас возникло желание отвечать на мои вопросы? — поинтересовался он.

— Могу еще раз повторить прежний ответ.

— Хорошо, — вдруг хлопнул себя по колено Гаев. — Примем его в качестве одной из версий. Но хочу вам кое-что сказать, Станислав Всеволодович. Вернее, напомнить. Вы больше не работаете в нашей системе. И не играйте в сыщика. Занимайтесь тем, зачем вы сюда приехали. Считайте, что сегодня вам крупно повезло. Но где гарантия, что везение продолжится. Не думаю, что вам надо объяснять чего-то еще, вы и так все прекрасно понимаете. Я могу быть уверенным в вашем благоразумии?

Я кивнул головой.

— Не слышу ответа.

— Да, я буду благоразумен.

— Вот и хорошо. В гостиницу вас отвезут. И забудьте о том, что происходило этой ночью.

Гаев, не прощаясь, вышел. Честно говоря, я не совсем все понимал. Неужели это было всего лишь предупреждение. Правда, весьма убедительное. И, тем не менее, я готовился к гораздо худшему.

Снова вошли те два парня. Один из них надел повязку мне на глаза. В таком виде меня вывели из дома и посадили в машину.

Разрешение снять повязку я услышал минут через десять. Я сорвал ее с глаз. Рядом сидел Леонид. На его коленях лежал такой же кусок материи. Мы обменялись взглядами, но в присутствие водителя ни о чем говорить не стали.

Нас подвезли к гостинице. И едва мы вышли из автомобиля, он стремительно сорвался с места и исчез за поворотом. К своему стыду я даже не успел разглядеть номера. Правда, в четыре часов утра это было сделать не так-то легко.

С Леонидом мы быстро решили, что обо всем поговорим завтра. А сейчас надо было зализывать раны и приходить в себя после пережитого стресса. Поэтому каждый вошел в свой гостиничный номер. Все, что должно было еще случиться, случится уже утром.

Утреннее пробуждение оказалось довольно тяжелым. Тело ломило, каждое движение сопровождалось болью.

В ванне я тщательно рассмотрел свое лицо. Единственная отметка о ночном избиение на нем — ссадина возле виска. Я вспомнил, как прошелся каблук одного из этих парней по этому месту.

В целом же я мог быть вполне довольным тем, как завершились эти события. Все могло кончиться гораздо хуже. Ясно, как день, что пока это с их стороны предупреждение. Они все еще считают меня немного своим и надеются, что я внемлю их аргументам и как знать, включусь в их игру по их же правилам. Эти ребята все рассчитали правильно. Только не учитывают одного, что, когда я не на шутку разозлюсь, то бываю чрезвычайно упрямым и могу даже пренебречь собственной безопасностью. А я разозлился по-настоящему, я им не прощу ударов каблуками и подметками по моему животу и спине. Вот только действовать следует отныне с удвоенной осторожностью, нет никаких сомнений, что мы находимся под постоянным наблюдением. И телефон, конечно, прослушивается. И не только мой. Леонида тоже. Я даже на мгновение замер. Да ведь и Орестовой номер очень вероятно, что так же поставлен на прослушку. А бог знает, что она говорит по нему. А в данной ситуации она представляет для них даже большую опасность. Надо ее немедленно предупредить. Если они сделали такое со мной, то с ней они могут поступить хуже. Ее нельзя похитить, она депутат, известный всей стране политик. Будет такой скандал, что полетят десятки высокопоставленных голов. Поэтому, если те сочтут, что она представляет для них угрозу, то ее уберут. Причем, сделают это так, что все будут считать, что Орестова погибла в результате несчастного случая. Для этого существует столько способов, что никакого труда его организовать не существует.

Как только я встал, то первым делом намеревался увидится с Леонидом, Но сейчас я передумал и направился к номеру Орестовой. И только подойдя к двери, подумал, что вполне вероятно, что она у Володи.

И все же я постучался. И к огромному облегчению услышал за дверью ее шаги.

Она не скрывала, что удивлена моим столь ранним визитом.

— Что-то случилось? — спросила она, смотря на мою ссадину. — Где это вы?

— Ирина, это не важно. Мне надо кое-что вам срочно сообщить.

— Пожалуйста, проходите. Только я не ждала гостей, поэтому у меня не убрано.

— Я бы хотел с вами поговорить в нейтральном месте. Например, в баре.

— Но я не собиралась в бар.

— Поверьте, я у меня есть основания просить вас выполнить мою просьбу.

Она снова посмотрела на мою ссадину.

— Ну, хорошо, через десять минут вас устроит?

— Разумеется.

Она вошла в бар, как всегда элегантная, притягивая, как магнитом, к себе взоры мужчин. Я сидел за столиком и потягивал коньяк. Придя сюда, я почувствовал желание выпить что-нибудь крепкое, даже на пустой желудок. Такое случалось со мной не часто, слава богу, у меня никогда не возникала болезненного пристрастия к алкоголя, даже в те моменты моего существования на земле, когда для многих выпивка выступает как едва ли не единственное лекарство от жизненных передряг.

Орестова посмотрела на рюмку, и в ее глазах я прочел неодобрение. Но вслух она ничего не сказала, а села за мой столик. Подошедшему официанту заказала томатный сок. В ответ на мой немого удивленный взгляд, пояснила:

— Утро, я всегда начинаю с сока. Это очень полезно. Советую и вам его употреблять вместо того напитка, который сейчас у вас в бокале. Так что вы хотели мне сообщить экстраординарное?

— Скажите, вы ведете из своего телефона в номере какие-нибудь важные переговоры?

— Да, иногда веду.

— А важных посетителей в номере принимаете?

— Вообще-то нет, хотя вчера у меня был в номере весьма важный разговор. Но почему вы спрашиваете?

— А в вы не догадываетесь?

— Вы полагаете, что идет прослушивание?

— Да, именно это я не просто полагаю, но у меня есть основания так считать.

— А можете ли вы поделиться со мной вашими основаниями?

— Сожалению, но нет. По крайней мере, не сейчас. Просто поверьте мне, у меня нет резона вас обманывать.

— Этого я не могу знать. Вы консультируете моего принципиального противника. А если вы проводите против меня операцию?

— Если бы я проводил против вас операцию, то не стал бы ни о чем таком предупреждать. Тогда это было бы, в самом деле, против моих интересов.

Орестова задумалась.

— Пожалуй, вы правы. Я учту ваши слова. Это все, о чем вы хотели мне сказать?

«Вовсе нет», — возразил я, но только мысленно.

— Да, на данный момент это все.

Орестова допила сок, но уходить не спешила.

— Честно говоря, я вас не пойму, Станислав. Ваше поведение наполнено противоречиями.

— Наверное, со стороны так оно и выглядит, — согласился я. — Но так уж получается. Я бы и сам хотел многое изменить, но есть обстоятельства, которые пока сильней меня.

— А, по-моему, вы ими прикрываетесь.

— Я не так уж мало знаю о вас, Ирина, знаю, что вы весьма богатый человек. И вам не всегда легко понять мотивы, которые двигают человеком, у которого нет денег.

— Вот значит вы о чем. — Мне показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование. — Да, вы, наверное, правы, я не всегда могу понять таких людей. Хотя всегда стараюсь это сделать. Постараюсь и на этот раз. Спасибо за предупреждение.

— Я бы на вашем месте уехал, — мрачно сказал я.

Орестова ничего не ответила, встала и направилась к выходу. И снова этот изящный магнит приковал к себе десятки взглядов.

Я стал подниматься по лестнице и натолкнулся на Окулова и Сабова. Увидев меня, они почти одновременно, как по команде, облегченно вздохнули.

— Все тебя ищут, — сказал Леонид. — Перегудов рвет и мечет. Только что по телевидению прошла информацию о последнем социологическом опросе. После погрома его рейтинг упал на пять пунктов.

— Хорошо, что только на пять, — пробормотал я. — Меньше всего меня сейчас интересовали рейтинги Перегудова. Я думал об Орестове, о том, какой опасности она подвергается.

— Ты в порядке? — спросил Леонид, чувствуя, что со мной что-то не все в порядке.

Я понял, что должен немедленно взять себя в руки. Для раскисания я выбрал самое неудачное время.

— Все в порядке. Сейчас займемся поднятием рейтинга нашего клиента. У нас есть десять минут?

— Есть, — ответил Сабов, — и даже больше. Он со своим штабом отправился завтракать в ресторан. А это действо у него быстро не происходит. Это настоящий театр.

— Хорошо, в таком случае, Дима, передай всем нашим через полчаса общий сбор, а пока мы с Леонидом немного погутарим. Пойдем к тебе или ко мне?

— Как хочешь.

— Тогда в сквер, к фонтанчику.

Мы вышли из гостиницы, сели в сквере на ту самую скамейку, на которой я разговаривал с Ириной.

— Расскажи, что они делали с тобой ночью? — попросил я.

— Я так подозреваю, что то же самое, что и с тобой. Хотели выяснить, что мы делали в столь поздний час в Запанском поселке. Я им, как ты сам понимаешь, ничего не сказал.

— Они тебя били?

— Нет, — немного удивленно произнес Леонид. — А тебя. Это они тебя так саданули по лицу?

— Кто же еще? Не сам же я себя разукрасил. Но что ты обо всем этом думаешь?

— Пока не знаю. Мне кажется, они чего-то боятся.

— Но чего? Боятся, что мы что-то пронюхаем. Но что именно? Я не исключаю, что они готовят какую-то серьезную провокацию против Орестовой.

— Я тоже об этом подумал, — осторожно согласился Леонид. — Но никаких доказательств у нас нет.

— Коли были бы, о чем тогда говорить.

— Но если дело касается Орестовой… В конце концов, она наш соперник.

— Это дело касается всех! Когда органы безопасности ведут себя таким образом, это угроза для всей страны, — излишне горячо сказал я.

— А мне кажется, что когда речь заходит о ней, ты как-то не в меру распаляешься. Сейчас это крайне не своевременно. Вот кончатся выборы, распаляйся, сколько хочешь.

— Она мне действительно нравится, — не стал отрицать я. — Но чует мое сердце, дело не только в ней. Здесь был Суриков. И я почти уверен, что наш генерал встречался с ним. Зря что ли он целый день отсутствовал.

— Знаешь, Стас, ты меня извини, но я не совсем понимаю, на кого ты работаешь? Тебе не кажется, что надо бы определиться.

Я подумал, что формально Леонид абсолютно прав, но, по сути, прав я. Вот только что важней: формальная правда или настоящая?

Дабы не продолжать этот не слишком приятный для меня разговор, я посмотрел на часы.

— Пора идти, нас уже ждут.

Когда мы вошли, где собрался весь мой коллектив, то к некоторому моему удивлению там оказались Перегудов и Дианов. Я никогда еще не видел Перегудова таким расстроенным и обозленным. Обычное его состояние был насмешливый цинизм. Я так привык к нему, что подсознательно был уверен, что он никогда не выходит из этой роли. Более того, это больше чем роль, эта сама его суть. Пусть не вся, но немалая и важная часть. Но сейчас он был совсем в ином расположение духа.

— Черт знает, где вас носит? — вместо приветствия раздраженно бросил он при виде меня. — Здесь такие дела творятся, а вас нигде нет. Вы будете на меня работать или мы немедленно рвем контракт! — Его и так надорванный многочисленными выступлениями голос вдруг сорвался в крик.

— Рвем! — мстительно проговорил я. — Я не намерен терпеть от вас такое обращение. Мы не ваши шавки, — невольно бросил взгляд я на Дианова.

Тот понял намек и мгновенно переменился, его лицо аж перекосило, как от зубной боли.

— Ну и прекрасно, ну и замечательно, — больше не сдерживаясь, загремел Перегудов. — Я сразу понял, что ты всего лишь дерьмо на палочке. Катитесь вместе со своим обозом. Чтобы я вас больше бы не видел.

— Идемте отсюда! — приказал я своим людям. И первым с гордо поднятой головой, как у победителя, вышел из номера.

За мной понуро потянулись остальные.

Мы собрались в моем номере. Все чувствовали подавленность. Я и сам пребывал в растерянности, понимая, что погорячился, выпустил на волю, как свору злых и голодных собак, свои эмоции. Перегудов не такой человек, чтобы прощать обиды, он непременно подаст на нас иск в суд и заставит выплатить неустойку. А это разорение. Ладно бы это касалось только бы меня, но это в равной степени касается всего коллектива.

И еще одна мысль посетила мою неразумную голову, которая заставляла меня смотреть на всю ситуацию по-другому. Я понял, что, разрывая с Перегудовым, оставляю Орестову один на один с этим чудовищем и всеми, кто стоит за ним. Конечно, серьезной защитой в силу объективных причин я стать для нее не в состоянии. Но все же это лучше, чем ничего.

Что же делать? Пойти и попросить прощение у Перегудова? Лучше уж сразу повеситься. Для меня это абсолютно неприемлемый вариант. Но в таком случае, как выйти из положения? Я тщетно ломал голову.

Но молчать больше тоже не мог. На меня в упор смотрели больше десяти пар глаз. И в каждой из них читался вопрос: что же будет с нами дальше?

— Вы все видели и слышали, — проговорил я. — Сами понимаете, что должно дальше последовать.

— А что должно последовать? — на удивление спокойно спросил Сабов. — Я считаю, что следует немедленно пойти к нему и начать переговоры. Мало что случается, обстановка крайне нервная, вот и вспылили.

Я не мог не отметить, что в предложениях Сабова кроется определенный выход, позволяющий сторонам сохранить свое лицо. И все же идти к Перегудову на поклон, я не собирался. До такого унижения в своей жизни я еще не доходил, хотя при моей прежней работе случалось всякое.

— Спасибо за ценное предложение, — сказал я, смотря на Сабова, — но не думаю, что оно может быть реализовано. — Это не просто ссора, это расхождение в принципиальных позициях. Мы, вернее я, совершил ошибку, заключив этот контракт. Вот я и наказан.

— Не только ты, но и мы, не забывай об этом, Станислав.

Я посмотрел на того, кто только что произнес эту фразу. От кого, от кого, но от Леонида, я ее не ожидал услышать. Не так давно он сам предлагал разорвать отношения с Перегудовым. Но тогда получается, что все настроены против меня.

Могу честно признаться, я не представлял, каким образом выбраться из этого более чем затруднительного положения. Я отлично понимал, какого решения и поступка все ждали от меня. Но именно так поступить я никак не мог, все во мне сопротивлялось этому.

Отворилась дверь, и в номер решительно вошел Перегудов. Следом за ним трусил Дианов. По выражению лица Перегудова я сразу понял, что он уже совсем в другом настроении.

Хотя было тесно, но он легко занял место в центре.

— Слушай, консультант, ну чего ты взъелся. Ну, повздорили два мужика, немного покричали с пьяна друг на друга. Чего не бывает. У нас огромные планы, а мы тут носы друг от друга воротим. Признаю, был не прав. Хочу, чтобы наше сотрудничество продолжилось. Вот тебе моя рука.

Все смотрели на меня с такой нескрываемой надеждой, что пойти вопреки желанию моих сотрудников было равносильно предательству.

— Я согласен, генерал. Чего не бывает. Особенно с пьяна.

— Ну, конечно же, — легко согласился Перегудов.

Но все, кто был в этой комнате, отлично знали, что мы оба были трезвыми. И проблема тут совсем в другом.

— Нам надо многое обсудить, — проговорил Перегудов. — Как вернуть этот гребанный рейтинг на прежнее место. Пару эффектных акций — и он вновь стоит по стойке смирно. Ты что об этом думаешь?

— Пара эффектных акций не помешает, — согласился я. — Мы непременно что-нибудь придумаем. Только не надо больше так рисковать рейтингом.

— Не буду, — непривычно покорно произнес Перегудов. — Отныне все, что вы мне сказали, для меня закон. Клянусь!

Но я не верил ему, я не сомневался, что это с его стороны очередной раунд игры. Просто он понял, что может лишиться наших услуг. А без них его шансы резко пикируют вниз. Несмотря на свое упрямство и чванливость, под влиянием недавних событий он осознал, что все может рухнуть в один миг, что на самом деле, все завоеванные им позиции чем-то похожи на мираж в пустыни, которые при приближение исчезают. И не исключено, что вся эта только что случившиеся история, пойдет нам на пользу; Перегудов, наконец, начнет реально прислушиваться к нашим рекомендациям.

— Вот еще что, — сказал Перегудов, — сегодня местный владыка дает небольшой прием. Так как он после выборов уходит со своего поста, то хочет по лучше познакомиться со своим возможным преемником. В общем, соберется весь местный цвет. Или бесцветье, уж как кому больше нравится, — усмехнулся он. — Ты, консультант, тоже приглашен. Эти ребята, что вершат тут дела, очень хотят с тобой познакомиться.

Я пожал плечами.

— Если это нужно для дела, то я согласен. — «Интересно, приглашают ли на этот прием Ирину, — подумал я, — ведь она тоже возможный преемник нынешнего губернатора. Вот бы узнать».

Но, разумеется, с помощью Перегудова выяснять этот вопрос я не собирался.

— Нужно, даже очень нужно, — покровительственно похлопал меня по плечу Перегудов.

Мне стоило немалого труда, чтобы сдержаться и не вспылить.

Перегудов в сопровождение Дианова направился к выходу. Перед тем, как покинуть мой номер, он остановился.

— Я жду от тебя предложения, как поднять мой рейтинг. — При этом он сделал весьма красноречивый жест, наводящий совсем на другие ассоциации.

Все оставшееся время до приема весь наш коллектив работал над поднятием рейтинга Перегудова. И под конец я остался весьма доволен результатом. Нам кое-что удалось придумать. Но я бы радовался еще больше, если бы не одна сильно досаждающая мне мыслишка. Если я влюблен в Орестову, а она наш первый конкурент, то значит, я должен желать ее победы. Но тогда все наши труды пойдут насмарку. К тому же не получим более чем солидные премиальные, о коих грезит весь коллектив. От невозможности найти решение этой дилеммы у меня даже разболелась голова, да так сильно, что я пошел в номер к одной из наших девушек, про которую было известно, что, несмотря на отменное здоровье, она постоянно возит с собой целую аптеку.

Она с жалостью посмотрела на меня и дала мне таблетку, пообещав, что боль как рукой снимет. Так и случилось, через минут пять я мог лишь удивляться, что совсем недавно не знал, куда бежать от болевых ощущений. Но даже это экспресс выздоровление ненамного улучшило моего настроения; хотя голова больше меня не мучила, но проблема-то осталась!

Незадолго перед выходом вдруг зазвонил телефон и незнакомый мужской голос сказал, что за мной пришла машину. Я почему-то был уверен, что меня возьмет в свой автомобиль Перегудов. Но он не появился.

Я вышел из гостинцы и увидел весьма приличную иномарку. Шофер предупредительно отворил мне дверцу и даже немного помог сесть в салон. Учитывая, что, несмотря на жару, водитель был в хорошо сшитом костюме, да еще при галстуке все это казалось несколько странным, похожем на кадры из иностранного фильма. Так не часто доставляют на приемы даже в столице, а уж тут такое я никак не ожидал увидеть. Тем более за проведенное в городе время я несколько привык к царящей вокруг простоте и одеяний и манер. И даже временами ловил себя на том, что и сам веду себя сходным образом.

Наш путь продолжался не более пятнадцати минут. Впрочем, не в столь уж и в большом городе это считалось весьма солидным расстоянием. Машина остановилась возле здания, которое ничем особенно не выделялось среди расположенных по соседству особняков. Старинный, но без всякого намека на роскошь, фасад. Единственным отличием был окружавший дом высокий забор. Такой возводят тогда, когда не хотят, чтобы случайные люди могли бы увидеть, что за ним происходит.

Водитель учтиво показал, куда мне идти и умчался. Я позвонил в звонок у ворот, Ко мне вышел охранник в униформе. Он попросил у меня документ. Я достал из кармана пиджака паспорт. Тот сверил его со списком, тут же любезно улыбнулся и пригласил войти.

Я сразу понял, почему это место скрывалось от посторонних людских глаз. Я оказался в раю или в каком-то месте, которое весьма сильно его напоминало. Здесь действительно было очень красиво. Вся территория была обсажена причудливо подстриженными кустарниками, между них были проложены покрытые красочными изразцами тропинки. Били фонтанчики и фонтаны, повсюду стояли обнаженные статуи мужчин и женщин, явно выполненные под античность. Почему-то мне показалась, что так должно было выглядеть имение древнеримского патриция. Разумеется, в силу объективных причин у меня не было возможности увидеть его воочию, но я не сомневался, что создатели этого ансамбля хотели создать именно такую аналогию.

Народу по раю бродило немного, и я подумал, что это и есть местные сливки общества. Судя по вечерним дорогим платья женщин и хорошо сшитым костюмам мужчин, моя догадка была недалека от истины.

Не то к своей радости, не то к огорчению — я теперь уже и не знал, я увидел Орестову. Она беседовала с несколькими мужчинами. И мне показалось, что они не столько смотрели на нее, сколько раздевали ее глазами. Впрочем, ревность, как известно, всегда навивает одни и те же мысли и сюжеты.

На меня никто не обращал внимания. И мне даже стало как-то обидно. Перегудова я нигде не видел, скорей всего он еще не подъехал.

У официанта я взял бокал с каким-то вином и стал ходить по тропинкам, глазеть на скульптуры, на обнаруженные мною искусственные развалины. Я не совсем понимал, зачем я тут нахожусь, с какой целью меня пригласили? Чтобы продегустировать это великолепное вино? Сомнительно.

Внезапно я услышал за спиной быстрые легкие шаги. Я резко обернулся; ко мне приближалась Ирина. В руках у нее тоже был бокал того же замечательного, скорей всего местного вина.

— Я вижу, вы скучаете, и решила помочь развеять вам скуку, — сказала она.

— Здесь красиво, но не слишком весело, — согласился я. — Я даже не знаю, что это за чудесное место. Когда я сюда только что вошел, то подумал, что это рай. Но затем вспомнил, сколько на мне висит разных грехов, понял, что раем оно быть не может, иначе меня сюда бы не пустили ангелы, а на ад это уж совсем не похоже.

Орестова весело засмеялась.

— Они называют это место английским клубом, хотя вряд ли здесь был когда-нибудь хотя бы один англичанин. Как мне намекнули, тут собираются вместе самые богатые и самые влиятельные люди края и договариваются в неформальной обстановке о своих делах.

— О чем же сегодня намерены договариваться самые влиятельные с самыми богатыми?

Ирина удивленно посмотрела на меня.

— А вы разве не знаете?

— Нет, — немного уязвлено ответил я. — Меня никто на сей счет не просветил.

Она пожала плечами.

— О чем они сегодня могут договариваться, только об одном, кто победит на выборах. Сейчас эта тема дня.

— И кто же победит на выборах?

— На кого здесь присутствующие сделают ставку. Или вы придерживаетесь другого мнения? — насмешливо проговорила Орестова.

— Зачем же тогда нужны выборы?

— И этот вопрос задаете вы мне. Я полагала, что это прекрасно понимаете. Только для того, чтобы затем ни у кого не было бы шансов их опротестовать.

— Но тогда какова же ваша роль тут? Или вы согласны с их вердиктом.

— Вы отлично знаете, что я никогда не соглашусь с этим. А моя роль весьма проста. Меня хотят уговорить снять свою кандидатуру. Их очень тревожит, что мой рейтинг в последние дни стал быстро порастать.

— Меня — тоже, — пробормотал я.

Она засмеялась.

— Мне нравится ваша честность, что вы не пытаетесь меня обмануть, несмотря…

Она вдруг замолчала.

— Несмотря на что? — Я вдруг почувствовал, что у меня учащенно заколотилось сердце. Не понадобятся ли мне сегодня сердечные капли?

— Это не важно, — сказала она.

— Вы уверенны, что это не важно?

Но ответа не последовало, может потому, что она не захотела отвечать, а может, потому, что ей помешала шумная кампания, которая вдруг появилась в этом раю. Мы оба одновременно обернулись на звуки.

По тропинке шествовали несколько мужчин. Впереди всех шел Перегудов и так громко говорил, что, казалось, он почти перекрывал все другие звуки Вселенной. За ним следовал нынешний губернатор этого края Петр Кучеренко. За время своего правления он прославился не столько успехами на ниве поднятия экономики региона, сколько своими ксенофобскими высказываниями и борьбой с инородным влиянием. Не случайно Перегудов и те, кто за ним стоит, решили, что тому стоит баллотироваться именно здесь, так как почва для националистов была тут уже взрыхлена предшественником, а теперь, по-видимому, настало время бросать в нее ядовитые семена. Кучеренко всегда вызывал во мне стойкую неприязнь, он был из той, весьма многочисленной породы патриотов, которые сделали это занятие доходным ремеслом и торговали патриотизмом на каждом углу.

Но почему-то главное мое внимание привлек другой человек. В то время, как все громко кричали и смеялись, словно в сумасшедшем доме, перебивая друг друга, он молчал, зато шел уверенной походной хозяина этого мира. Это был еще совсем не старый мужчина, вряд ли ему перевалило за сорок, статный, одетый в очень дорогой костюм. На его пальце блестел большой перстень.

— Вас заинтересовал тот молчаливый джентльмен, — негромко проговорила Ирина.

— Да.

— Это некоронованный финансовый король края, неофициальный владелец, как вы сказали этого рая, где мы сейчас пребываем. Зовут его Владлен Шафранник.

— Ах, вот оно что! — вырвалось у меня.

— Я вижу вам знакома эта очень важная персона.

— Говорят, темная личность. Никто точно не знает, как он сколотил свои миллионы.

— Я знаю, но вряд ли это имеет большое значение. Никаких доказательств для возбуждения дела все равно нет. И не будет.

— И все же каким образом он сколотит состояние?

Но снова Орестова не захотела или не успела ответить на второй интересный вопрос. К нам приблизилась веселая кампания под предводительством моего клиента.

— Господа! — вдруг закричал Перегудов и схватил с подноса официанта бокал вина так резко, что официант едва удержал все остальное. — Сейчас я вам представлю крайне важного для всех нас человека, это мой замечательный консультант Скугорев Станислав Всеволодович. Тот человек, что денно и нощно кует мою победу. Гип гип ура!

Все подхватили восклицание. Было очевидно, что вся кампания изрядно пьяна. Только Шафранник вместо того, чтобы влить свой голос в общий рык, одарил меня внимательным взглядом.

Перегудов подошел ко мне и по-хозяйски положил руку на мое плечо.

— Господа! Учтите одну важную вещь, мы ним имеем разные политические взгляды. Но это не мешает нам дружно делать одно дело. О чем это говорит? О том, что единение всего нашего народа на патриотических лозунгах возможно. Да здравствует наша дорогая, святая Русь! Я пью за ее процветание.

Все снова, кроме Шафранника, подхватили возглас, размножив его другими голосами. С подноса официанта в одно мгновение был сметены все бокалы.

Я не заметил, как исчезла Орестова. Все происходящее вызывало во мне досаду. Эти напившиеся мужики, со сместившимися на бок галстуками и пьяными голосами были мне противны. Как печально, что от них зависит судьба несколько миллионов жителей края. Да что там край, ведь все они мечтают пробиться на самый вверх государственной пирамиды. А Перегудов метит аж в президенты. И вовсе нельзя исключить, что однажды им станет. И не такие казусы в истории случались. Вот уж странная или скорей неразборчивая дама, которая позволяет овладевать собой даже самым отъявленным негодяям и проходимцам.

Отметившаяся возле меня кампания двинулась дальше. Кажется, Орестова права, они действительно собрались решать важный вопрос о будущем хозяине края. А то, что они пребывают в нетрезвом виде, ничуть им не помешает, скорей даже облегчит решение вопроса. А миллионы людей и понятия не имеют, что сейчас в пьяном угаре решается их судьба.

Внезапно я заметил, что Шафранник не пошел вместе со всеми, а продолжает находиться возле меня.

— Могу ли я с вами поговорить, Станислав Всеволодович? — произнес он совершенно трезвым голосом.

— Разумеется, Владлен Арнольдович.

На его лице появилась и исчезла мимолетная улыбка.

— Я вижу, вы знаете меня? Впрочем, с вашей бывшей профессией — это естественно.

Я не стал говорить, что когда работал в конторе, то ни разу не слышал его фамилию. Зачем бросать щепотку соли на его самолюбие. Все мы имеем преувеличенное значение о своей персоне.

— Пойдемте в дом, там нам никто не помешает нашему разговору.

Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним.

Внутри дом был красиво отделан, в основном деревом, насколько я разбирался, очень ценными породами. Мы прошли в небольшую комнату, напоминающую кабинет. Здесь стояли пара книжных шкафов с книгами, у окна примостился большой стол.

— Это одно из моих рабочих мест, — пояснил Шафранник. — Я его люблю и часто здесь занимаюсь. Как вам тут?

— Очень неплохо. Я бы не отказался от такой резиденции.

Я не лукавил, кабинет мне действительно понравился.

— Садитесь. Хотите сигару. Настоящую, кубинскую. Прямо с острова без всяких посредников. А потому подделки исключены.

Сигару, тем более настоящую, кубинскую я никогда не пробовал. Поэтому решил, что нет смысла отказываться. Считают же некоторые люди, что жизнь прожита бессмысленно, если в ней человек не испытал все, что возможно. А если лучше и все, что нельзя.

Я взял сигару, а Шафранник любезно поднес к ее кончику зажигалку. Я с любопытством наблюдал за ним, трудно было поверить, что этот человек тесно связан с уголовным миром, благодаря чему и сколотил свое огромное состояние. Передо мной сидел интеллигентный, с хорошими манерами господин, одетый не хуже любого английского лорда. Все перемешалось в этом мире, безвозвратно миновали те времена, когда, чтобы отличить уголовника от джентльмена, было достаточно бросить на них один взгляд. Теперь же для того, чтобы определить: кто есть кто, подчас требуется провести самое настоящее расследование с привлечением квалифицированных экспертов. Да и то, нет гарантии, что будет получен результат.

— Как вам тут у нас? — спросил он, попыхивая сигарой.

— В целом неплохо. Гостиница хорошая, кормят вкусно. Чего еще надо?

— А почему бы вам не съездить к морю и не покупаться. Это же совсем недалеко. Я вчера провел там полдня, вода, словно нагретая на кипятильнике. До чего замечательно.

— Вы правы, — вздохнул я, — на море очень хочется. Но никак пока не выберемся. Слишком бурные события тут происходят.

Шафранник пренебрежительно махнул рукой.

— Вы об этом погроме. У нас это случается регулярно. Мы все же народ южный, горячий. Страсти закипают быстро. Я и сам такой. Иногда просто физически чувствуешь, как начинает пульсировать кровь, словно лава. И невольно думаешь, какие народы были среди твоих предков. Такая гремучая смесь может возникнуть только благодаря сплошному перемешиванию. Так что не принимайте все это близко к сердцу. Хотите, я для вас всех арендую вертолет, он доставит вас на пляж за какой-нибудь час.

— За предложение, спасибо, обещаю, что его обдумаю. Что касается горячей крови, то я понимаю, как сложно ее обуздать. Поэтому и надо тут быть особенно осторожным. Можно ли забыть, что во время этого погрома погиб один человек.

У меня возникло ощущение, что мои последние реплики не слишком пришлись моему собеседнику по душе.

— Да, конечно, это прискорбно. Но такие вещи случается. Тем более, для недовольства населения есть основания. Приезжие, особенно с Кавказа, а так же из других некоторых мест, лезут во все щели, нарушают наши закона или еще хуже пытаются установить свои, делают попытки захватить лучшие земли и выселить оттуда местных жителей. А место под солнцем как всегда крайне ограничено, вот и идет борьба за выживание: кто кого вытеснит. И мы, занимающиеся политикой, не может не считаться с настроениями людей. Даже если они не всегда нам и нравятся. Но такова реальность. Расы и цивилизации всегда борются друг с другом, каждая стремится занять жизненное пространство других. И с этим ничего не поделать, это исторический процесс. Впрочем, чего я вам-то объясняю, вы как раз понимаете эти вещи лучше многих. — Шафранник глубоко затянулся сигарой. — Подлинный вопрос совсем заключается на данный момент в другом: на какой каждый из нас стороне? Только это зависит от нас, а на все остальное, увы, воля божья.

Я подумал, что он действительно прав, в первую очередь от нас действительно зависит, на чьей мы стороне. И надо выбирать и, не мешкая, мой собеседник ждет ответа.

— Я знаю, вам антипатичен Перегудов, — проговорил Шафранник. Я не смог сдержать удивления, так как не ожидал такого поворота в разговоре. — Можете ничего не говорить, — продолжил он, — я и так это точно знаю. Мне он тоже не нравится. Но за ним идут избиратели, в этом-то все дело.

— Вопрос в том, куда они идут? — заметил я.

Шафранник едва ли не впервые за всю беседу улыбнулся.

— А вот это совершенно не важно. Они пойдут туда, куда мы их поведем. Поэтому следует сформировать вопрос по иному: куда идем мы сами?

И в этом, пожалуй, он прав, отметил я.

— И куда вы идете? — Я чувствовал, что разговор становится все более захватывающим.

— А вот это тот вопрос, на который не жалко потратить время, чтобы ответить. Нам нужно надежная власть, власть, способная управлять этим краем.

— И ее олицетворяет Перегудов.

— Подождите, не надо представлять нас идиотами. Посмотрите в окно, видите нынешнего губернатора. Этот человек известен всей стране. Он произносит громкие речи, принимает подчас скандальные решения, которые осуждают не только либералы типа прелестной Орестовой, но даже люди настроенные гораздо более консервативно. Но означает ли это, что он реально управляет краем? Мне кажется, что я достаточно ясно обо всем сказал.

— Предположим. Но вскоре власть здесь сменится. Придут другие люди. Кто же будет реально всем управлять, дергать за ниточки?

— Мы очень надеемся на вас, Станислав Всеволодович. Когда мы выбирали политтехнологов, способных привести к победе нашего генерала, то анализировали всех известных представителей вашей гильдии. И остановились на вас, потому что увидели в вас крайне перспективную кандидатуру. И не только в связи с выборами. Мы смотрим дальше.

— И что вы там увидели вдали?

— Мы увидели, что вы можете стать тем человеком, который возьмет реальные бразды правления в новой администрации. Например, в качестве вице-губернатора края. И тогда у вас появляется возможность сгладить те вещи, которые вам так сейчас не нравятся в нашем кандидате. Что вы на это скажете?

— Это очень неожиданное предложение. Но согласится ли с ним Перегудов?

— Это как раз один из тех вопросов, которые будет урегулировать легче всего. Я не жду ответа от вас немедленно, я понимаю, что это крутой поворот в вашей карьере. Но можете это считать официальным предложением.

— От кого?

Шафранник несколько секунд молчал.

— Скажем так, от тех, кто способны превратить это предложение в абсолютно реальное. Вы удовлетворены ответом?

— Думаю, что да.

Шафранник встал, давая понять, что аудиенция закончена.

— Было очень приятно с вами побеседовать. До свидания.

Мы обменялись рукопожатием, и я двинулся к выходу.

— Да, вот еще, — вдруг догнал меня голос Шафранника. — Я понимаю, что Ирина Константиновна очень соблазнительная женщина, но не советую вам с ней слишком тесно сближаться. Это может повредить делу. А оно, прежде всего. Мы же с вами деловы люди. Сожалею, но эта та особа, с которой компромисс невозможен.

Не стану скрывать, что я вышел из дома ошеломленным, такого завершения разговора я никак не ожидал. Причем, интуиция подсказывала мне, что этому предложению можно верить. Шафраннику в самом деле нужен человек, способный обуздать Перегудова, если он займет резиденцию губернатора. А я вполне для этого подхожу, хотя бы по одной причине, что я для этих мест пришлый, а, следовательно, никаких связей ни с местной элитой, ни с местной мафии у меня нет. Хотя, кажется, это почти одно и то же. А потому я буду вынужден опираться именно на Шафранника или его людей, стать его креатурой. Иначе меня просто выпихнут с этого поста за милую душу. Но с другой стороны, если я действительно стану, по крайней мере, официально, вторым лицом в крае, то у меня появятся возможности и для отстаивания своей независимости, и для противодействия Перегудова Шафраннику и всем остальным сильным мира всего. Конечно, это игра весьма опасная, но заниматься в этой стране политикой — это равнозначно тому, чтобы постоянно рисковать своей шкурой. Подобно тигру, за которым идет непрерывная охота. Иначе ничего не добьешься. Интересно, как бы отнеслась к этому предложению Орестова?

Я поискал ее глазами и вздрогнул от неожиданности: я увидел ее, но не одну, а беседовавшую с Суриковым. Выходит, и он сюда пожаловал. Воистину в этот вечер на этом небольшом пяточке присутствует вся королевская рать края. И не только края, но частично и федерального центра.

Я продолжал наблюдать за этой парой и убеждался, что разговор между ними протекает, мягко говоря, весьма напряженно. Причем, это чувствовал не только я, а практически все, кто здесь присутствовал. Все смотрели только на них. Я заметил, что Перегудов не спускает глаз с Орестовой и Сурикова. Мне даже показалось, что он немного волнуется. А в таком состоянии я видел его крайне редко.

Они разговаривали негромко, но напряжение между ними нарастало, как шум от приближающего поезда. Внезапно Орестова сделала резкий жест рукой.

— Вы негодяй, вы работаете против своей страны! — громко воскликнула она и, ни на кого не глядя, гордо подняв голову, не спеша, направилась к выходу. Странно, что она не дала ему пощечину.

Мне захотелось догнать ее, выразить поддержку, но я оставался недвижым. Все смотрели только на эту женщину, которая спокойно и уверенно двигалась к выходу.

И едва Орестова исчезла из вида, все сразу же как-то странно пришли в движение, а руки дружно потянулись к бокалам. Я тоже остановил проходящего мимо официанта и взял с подноса рюмку вина, выпив его одним залпом. Все, что здесь только что произошло, мне совсем не нравилось, и меня не оставляло ощущение, что эти события еще будут иметь свои последствия.

Сурикова окружили губернатор, Перегудов. К ним присоединился Шафранник. Все стали активно что обсуждать. Мне же не хотелось их ни слышать, ни видеть. Хотя я находился на некотором отдалении от этой кампании, но по отдельным доносившимся до меня обрывкам я понимал, что они ругали Орестову. И мне было стыдно оттого, что я не мог за нее заступиться. Впрочем, нуждалась ли она в этом?

Мне хотелось вслед за Ириной уйти, но чутье подсказывало, что для меня этот вечер сюрпризов еще не закончился. И действительно, вдоволь позлословив об Орестовой, кампания, словно молекула, распалась на отдельные атомы, а Суриков прямым курсом направился ко мне. Я не сделал ни одного шага ему на встречу. Но он то ли этого не заметил, то ли предпочел сделать вид, что не замечает.

Суриков протянул мне руку, и мне пришлось ее пожать.

— Здравствуйте, Станислав Всеволодович, очень рад вас видеть в добром здравии.

— Какие ветры принесли вас в наши края? — поинтересовался я.

— Те же самые, что и вас, предвыборные. В последнее время ситуация складывается не очень благоприятна. И во многом из-за мадам Орестовой. — Сурикову пришлось сделать над собой усилие, дабы погасить в себе вспышку злости. — Честно говоря, мы не ожидали, что она проявит такую активность.

— Как и мы, она борется за кресло губернатора. Чему же тут удивляться, — пожал плечами я.

— А я этому и не удивляюсь, — пристально посмотрел на меня Суриков. — Мы хорошо представляем, кто такая мадам Орестова, и как она будет себя вести. Нас удивляет другое, что опросы показывают, что наш с вами протеже теряет популярность. По крайней мере, его рейтинг не растет. Что вы на это скажите, Станислав Всеволодович?

— Скажу, что если бы наш протеже, — подчеркнул я голосом последнее слово, — слушал бы наши советы, а не порол отсебятину, его дела шли бы лучше.

— Кое о чем мы наслышаны, — засмеялся Суриков. — Поверьте, он больше не будет так себя вести. Но и вы должны найти сильные пиаровские ходы. Времени становится все меньше, надо спешить.

— Все, что зависит от нас, мы сделаем.

— Мне нравится ваш подход. А я вас в свою очередь могу заверить: все, что зависит от нас, мы тоже сделаем. Мы понимаем, что есть предел и вашим возможностям. Если копать с двух сторон, траншея будут вырыта быстрей.

— Разумеется, — согласился я, размышляя, что конкретно имеет Суриков в виду. Если прямо спросить? Нет, они ни за что не скажет. Не для того же он покинул свой уютный кабинет и приехал сюда, чтобы посвящать меня в свои тайны. Если я все же хочу в них проникнуть, я должен их сам узнать.

— Я очень надеюсь на вас, — сказал Суриков. — А теперь, к сожалению, я должен вас покинуть, надо переговорить с ныне действующим губернатором. — Он было сделал шаг назад, но затем остановился. — Кстати, вы случайно не попали в плен очарованию, госпожи Орестовой? — Его взгляд пронзил меня, словно мушкетерской шпагой. Кстати, ее прозвище в партийной среде «Мушкетер». Вы не знали?

— Не знал. А на счет чар, то, конечно, попал. Куда же я мог деться. Я попадаю в плен очарования всех красивых женщин. Вопрос в другом: что из этого?

Суриков очень серьезно посмотрел на меня.

— Очень надеюсь, что ничего.

На этот раз Суриков покинул меня окончательно. То, что Шафранник и Суриков в один голос упомянули в схожем контексте Ирину, свидетельствует о том, что у них есть какие-то сведения, и их беспокоит эта проблема. А вот меня беспокоит другое: откуда им стало известно о моей симпатии к ней?

Меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза и пошел открывать. Заснул я поздно, а потому не выспался. Мыслей в голове копошилось так много, что пока каждой из них я не уделил хотя бы какое-то минимальное внимание, они никак не хотели угомониться.

Открыв дверь, я обнаружил за ней Леонида. Мне показалось, что вид у него встревоженный.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Да. Включи немедленно телевизор.

По телевизору показывали очередной выпуск спецновостей. Мощный взрыв произошел в крупном универмаге. Но благодаря тому, что это случилось буквально за три минуты до открытия, то никто не пострадал. Произойди это чуть позже, жертв, говорил диктор, могло бы быть десятки, если не сотни.

Диктор закончил сообщение и передал слово губернатору края. Я невольно удивился, насколько по-другому выглядит он сейчас, чем вчера, когда был веселым и вальяжным, как степной помещик. Сейчас же он был весь сосредоточенный и мрачный, его лицо выражало решимость и непримиримость. И речь в его исполнение звучала соответственно.

Губернатор известный на всю страну своей грубостью не стеснялся в выражениях. Он клеймил инородцев, террористов, даже вспомнил почему-то христопродавцев и обещал сурово покарать преступников, а так же навести порядок в крае. Последнее заявление звучало несколько неожиданно, так как находиться у власти ему оставалось совсем немного. И почему не хватило для этого восемь лет, которые он провел на своем посту, тоже было непонятным. Впрочем, никто ему сейчас таких вопросов и не задавал.

— Слава богу, на этот раз все обошлось, — сказал Леонид, прослушав губернаторский бред.

— Да, обошлось, но это-то и смущает. Почему бомба разорвалась раньше времени?

— Часовой механизм был поставлен не точно. Это происходит часто.

— Часовой механизм был поставлен не точно, это сомнение не вызывает.

— Что же тебя в таком случае беспокоит?

— Пойдем, выйдем на балкон, — предложил я. — Я не хотел, чтобы с этого момента разговора нас бы подслушивали.

Мы вышли на балкон. Утро было превосходным: теплым солнечным. И я невольно вспомнил о предложение Шафранника предоставить вертолет для полета на море. А почему им не воспользоваться, наши ребята вполне заслужили морское купание.

— Любое событие, как ты помнишь, имеет несколько вариантов истолкования, включая самые невероятные и неправдоподобные, — сказал я. — Причем, совсем не факт, что именно они и не окажутся в конечном итоге как раз теми версиями, которые нас приведут к разгадке. Нам надо встретиться еще раз с Анваром.

Леонид с сомнением покачал головой.

— Это будет сделать не просто, нас пасут. Если местные узнают про него, плохо будет всем.

— Ты прав. Значит, они не должны узнать.

— И все же не наше это дело, — снова повторил свой тезис Леонид.

Я ничего не ответил, потому что у меня не было ответа. Я даже не знал, сообщать ли ему о предложение Шафранника занять пост вице-губернатора. Вряд ли поможет это нашей работе.

Я положил руку на плечо Леонида.

— Нам надо срочно заняться Перегудовым. Наши заказчики сильно встревожены тем, что его рейтинг в последнее время не растет. А если это и дальше будет продолжаться, то все шишки полетят в нас. Кто-то всегда должен быть крайним. А других кандидатов на крайних здесь нет. А по поводу Анвара, давай вернемся к этому вопросу позже. Посмотрим, как будет развиваться ситуация.

Немного успокоенный моими словами, Леонид ушел. Меня же сейчас занимал другой вопрос. Мне же хотелось разузнать, о чем же так напряженно беседовали вчера на приеме Орестова и Суриков, что после их разговора Ирина сразу ж покинула это уютное местечко. Я решил, что в такой ситуации с моей стороны не будет выглядеть уж таким большим нахальством навестить ее в номере. И хотя я гнал от себя эту мысль, мне хотелось проверить, не провела ли она эту ночь у Володи.

Я постучал к ней в дверь и с облегчением услышал ее шаги. Мой приход совсем не удивил ее, и я подумал, что она бы скорей удивилась, если бы я не пришел.

— Вы уже знаете? — спросила она.

— Да.

— Мне только что звонили, мои сторонники собирают большой митинг на главной площади. Я буду выступать.

— Это опасно. Кто знает, сколько взрывов готовят террористы.

— Я вам уже сказала: я приехала сюда не для того, чтобы прятаться.

— Хорошо, — покорно произнес я. — Я не собираюсь вас отговаривать.

— А что вы собираетесь делать?

«Тебя поцеловать». Но это я произнес мысленно.

— Я хотел бы узнать, что произошло между вами и Суриковым?

— Вы уверенны, что это действительно нужно вам.

— Уверен, — как можно тверже постарался произнести я.

— Я потребовала от него, чтобы он не вмешивался в предвыборную кампанию, и сохранял бы нейтралитет. В ответ он стал надо мной откровенно насмехаться, сказал, что я безнадежная идеалистка, а они непременно победят. И пригрозил, что их терпение не безгранично. Честно говоря, я не сдержалась и ответила более резко, чем хотела. Но мне никогда не нравился этот человек, я бы вам посоветовала не доверять ему. Он из тех, кто всех использует, а затем отбрасывает, как ненужную упаковку. Впрочем, зачем я это вам говорю, это ваше дело, как вести себя с ним. А сейчас, извините, мне надо готовиться к митингу.

— Я ухожу. Прошу только, не рискуйте излишне, в этом нет никакого смысла. Избирательных кампаний много, а жизнь у человека одна.

Орестова хотела что-то ответить, но промолчала. Только ее глаза непонятно блеснули.

Я двинулся к двери, и на пороге столкнулся с Володей. То ли мне показалось, то ли на самом деле он посмотрел на меня весьма недружелюбно.

Около моего номера меня поджидали Леонид и Сабов.

— Нас приглашает к себе Перегудов, — сообщил Леонид.

— Пойдемте.

Перегудов сидел на диване в майке и в домашних тапочках. Рядом с ним примостился Дианов и еще несколько приближенных. Весь стол был уставлен бутылками с пивом, рядом с ними высились красноватые горки креветок. Пол, словно конфетти, был усыпан чешуей от них. Мне стало неприятно от этого зрелища, но я постарался не подать виду.

— Угощайтесь, — предложил нам Перегудов. — Хотя местное пиво настоящая дрянь. Когда стану губернатором, первым делом начну наводить порядок на здешнем пивзаводе. К чертовой матери выкину всю команду, пусть не поят народ всяким пойлом. — Он взял со стола бутылку, поднес ко рту, но не хлебнул. — Слушай, как реагировать на этот чертов взрыв?

— Надо сделать заявление, резкое, но без всяких выпадов в чей-либо адрес, — ответил я. — Текст мы в течение часа подготовим.

— Ладно, консультант, сделаю без выпадов, — покорно согласился Перегудов и только после этого стал сосать пиво. — Слушай, можешь объяснить, что происходит? — вдруг проговорил он. — Почему этот хреновый рейтинг, как у импотента, падает?

— Да, мы можем объяснить. Дмитрий специально занимался этим вопросом. Расскажи, что мы накопали, — попросил я Сабова.

— По нашему мнению, — начал он, — в тактике предвыборной кампании был изначально сделан один просчет. Предполагалось сделать основной акцент на бытующие здесь националистические настроения, на существующую неприязнь коренных жителей края к инородцам. К сожалению, не были проведены глубокие исследования этого вопроса, на ситуацию посмотрели чересчур поверхностно и однобоко. Мы подключились к предвыборной кампании слишком поздно, и тоже не успели, как следует вникнуть в эту проблему. Мы пришли к выводу, что националистические настроения здесь присутствуют в меньшей степени, и жители в большинстве своем относятся к приезжим более лояльно, чем предполагали. А все дело в том, что существует не очень большая, но очень шумная часть крайне агрессивно и враждебно настроенных людей. И внешне кажется, что они выражают мнение большинства. Но это, к сожалению или к счастью — как уж вам нравится не совсем так. Этот контингент очень положительно относится к вашим лозунгам, зато это еще больше отпугивает других. Вот рейтинг и застыл на одном месте.

Перегудов вдруг грубо выругался. Он повернулся к Дианову с перекошенным от злости лицом.

— Я тебе говорил, что надо провести тщательное социологическое исследование настроений всех этих идиотов, что тут живут. А ты в ответ, что их и так много проводится, зачем деньги тратить. И без того победим. Твои что ли это бабки! Козел вонючий ты, а не начальник моего предвыборного штаба!

— Я был уверен, что данные, которыми нас снабдили, объективны, — испуганно пробормотал Дианов. При этом он старался не смотреть в нашу сторону. Я понимал его, неприятно, когда тебя унижают при посторонних.

— И чего теперь делать, консультант, как поднимать этот рейтинг? — спросил Перегудов.

— У нас нет иного выхода, кроме как начать привлекать более умеренных, по крайней мере, не таких оголтелых, — заметил я.

— Ну, хорошо, я не против привлечь этих ваших умеренных. Скажи только как?

— Мы полагаем, что вам следует показать свою терпимость и поехать в район, где живут компактно инородцы и дружелюбно побеседовать с ними, заверить, что в случае вашего избрания никто их выбрасывать под зад не будет. Закажем местную телегруппу, потом покажем сюжет по телевидению.

— Ну, уж нет! — встрепенулся Перегудов, но тут же затих. — Но это же отпугнет тех, кто сейчас уже за меня.

— Если все сделать разумно, соблюдая чувство меры, не отпугнет, — возразил Сабов. — В другом месте среди своих вы отыграетесь. Искусный политик должен каждому говорить то, чего он хочет от него услышать. И не важно, противоречит ли это того, что было заявлено раньше.

Я с некоторым удивлением взглянул на него, раньше до такого цинизма он все же не доходил.

— Вот это верно, обрадовался Перегудов, мгновенно почувствовав в Садбове единомышленника. — Ладно, раз надо, так надо, — заключил он. — Давай-ка, помоги ребяткам, — сказал он уже притихшему Дианову. — Возьми на себя часть обязанностей, а то зажирел совсем. Если так пойдет, что на Новый год тебя вместо гуся можно на стол подавать.

Мы еще посидели, выпили по бутылке пива. В чем Перегудов был абсолютно прав, так это в том, что надо было наводить на пивзаводе порядок, пиво действительно было плохим.

— Я ж тебе говорил, моча и то лучше, — довольно произнес Перегудов. — Я, кстати, узнавал, завод принадлежит кавказцам. Раньше наши им владели, так и пиво было совсем другим. А эти сволочи, поди, на всем экономят. Стану губернатором, я им всем покажу кузькину мать. А ты, консультант, меня все время одергиваешь, а они вон что вытворяют, народ травят, хотят себе место освободить. Мы еще посмотрим, кто для кого место освободит. Добраться бы только до власти, руки чешутся.

Получив согласие Перегудова, я дал распоряжение своей команды готовить акцию, возложив ответственность за ее проведения на Сабова. Дело было весьма тонкое и даже довольно рискованное, так как многие приезжие ненавидели Перегудова, справедливо видя в нем угрозу для своего здесь проживания. Поэтому надо было позаботиться о мерах безопасности, найти таких инородцев, которые бы согласились участвовать в этом политическом шоу. Так что работы было много. Мне же хотелось заняться совсем иным.

Но едва я оказался в своем номере, как раздался стук в дверь. К моему удивлению незваным гостем оказался Дианов. Я сразу понял, что он в паршивом настроении, достаточно было посмотреть на его кислое, как лимон, лицо. Впрочем, если вспомнить, какому унижению он подвергся совсем недавно, удивляться этому не стоило. Вдобавок он был довольно сильно пьян. Правда, это я понял не сразу, а через несколько минут.

Так как Дианов молчал, мне пришлось первому начать разговор.

— Вы хотите мне что-то сообщить?

Мой гость мрачно взглянул на меня.

— Хотите, мы его уничтожим. Вы же его презираете так же, как и я.

Я насторожился. В принципе уничтожить Перегудова я был бы не прочь, правда, после того, как получил бы от него за работу деньги. Но меня вдруг посетила мысль, что совсем не исключен и другой вариант, а именно то, что это провокация. В свете сложившихся событий они могут опасаться за мою лояльность. Причем, инициатива устроить мне проверку, может исходить не от Перегудова, а от Сурикова. Тому в нынешней ситуации крайне важно подстраховаться, ему известна моя симпатия к Орестовой. И если я не оправдаю надежд, то хозяин может остаться сильно им недовольным.

Поэтому я решил не рисковать, хотя желание узнать какие-нибудь тайны шефа Дианова мне хотелось до дрожи в коленях. Но я решил, что с моей стороны было бы крайне неосторожно открыто его выказывать.

— Мне нет дела до ваших отношений с боссом, — сказал я. — Моя задача хорошо выполнить свою работу и получить за нее деньги. Все остальное меня не касается.

Дианов недоверчиво смотрел на меня, он явно не верил моим словам. Но что-либо возражать ему было трудно. Формально выбранная мною позиция была просто непробиваема.

— Вы презираете его, — повторил свой тезис Дианов.

— А вот это не должно никого касаться. Мало ли кто кого презирает, это совсем не должно мешать сотрудничеству. Очень трудно найти людей, которые вместе работают, да еще любят друг друга. Разумный человек свои интересы должен ставить выше своих чувств.

Но Дианов не терял надежды. Его ненависть к Перегудову была столь сильна, что, несмотря на мое нежелание поддерживать эту тему, он хотел непременно навредить ему. Если бы я был полностью уверен, что это не искусная игра, с каким бы удовольствием я послушал бы его. Соблазн был велик, но риск был еще больше.

— Я знаю о том, откуда идут деньги, — тихо произнес Дианов.

И тут мне стало страшно. Я просто идиот, я совсем забыл, что скорей всего номер прослушивается. И если Дианов не играет, его слова могут для нас обоих иметь самые печальные последствия. Ничего другого мне не оставалось.

— Слушайте вы! — заорал я, — я сказал, что не желаю ничего знать. Уходите и не приходите ко мне больше с подобными откровениями.

Так как Дианов по-прежнему или ничего не понимал или делал вид, что не понимает, я силой вытолкнул его из номера. После этого сел на кровать и закурил. Черт знает, на каком тонком волоске отныне мы все подвешены. После того, как нас с Леонидом похитили местные чекисты, я понимал, что если ситуация созреет, они могут пойти и на нашу ликвидацию. Я даже не исключал, что разрешение на такую акцию они уже получили. Иначе как объяснить наглость их поведения. Затем мои мысли переключились на другую тему. О ком говорил Дианов, кто дает деньги Перегудову, и на что они идут? У меня давно возникла уверенность, что он их имеет несравненно больше, чем об этом говорит. Если удастся узнать, на что он их расходует, многое будет ясно. В этом благодатном крае у немалого количества богатых людей есть большие интересы.

Я посмотрел на часы. Пора было бежать, я хотел посмотреть, как пройдет митинг сторонников Орестовой. Действительно ли их число быстро растет? К тому же я опасался провокаций, как со стороны властей, так и со стороны всякой местной мрази, для которых ее порядочность и терпимость, как красная тряпка для быка, служит огромным раздражителем. Есть люди, которые хотят, чтобы и все остальные были бы такими же подонками, как они сами.

Когда я подошел к площади, то ее уже заполонил народ. Людей собралось действительно немало, по крайней мере, я ожидал увидеть более прорезанную толпу. Орестова уже начала выступать. Я притиснулся как можно ближе к трибуне и стал слушать.

Речь ее звучала вдохновенно и очень образно. У нее был настоящий ораторский дар, и он действовал на слушателей завораживающе.

Говорила она просто и доходчиво о том, что межнациональный мир — это главное богатство края, дороже, чем его знаменитые черноземы и морские курорты. И что каждый человек имеет право жить там, где пожелает, где хорошо его душе и телу. И никто не вправе лишать его такой возможности, это равнозначно лишать его возможности родиться. Русский же народ замечателен своей терпимостью и отзывчивостью к чужим переживаниям и чужому горю. А вместо этого некоторые политические, а если быть точнее, уголовно-политические силы направляют людей на путь ненависти и непримиримости. Если кто-то нарушает принятые в крае законы, то с ними тоже следует поступить по закону, а не вершить самосуд. Но на такие действия их часто толкают те, кто желают таким образом вымостить себе дорогу к политической власти.

Я был согласен со всем, что говорила Ирина. Хотя больше, чем ее слушал, смотрел и любовался ею. Ее лицо приобрело небывалую одухотворенность, минутами мне даже казалось, что это ангел спустился с небес и вещает людям великую истину. В том, что сейчас происходило на площади, мне чудилось нечто религиозное, как будто бы я перенесся в стародавние времена, где по улицам городов и селений бродили пророки и призывали их жителей вспомнить о Боге и любви.

— Ничего не скажешь, здорово говорит, — вдруг услышал я голос.

Я обернулся и с удивлением обнаружил рядом с собой Сабова.

— Что ты тут делаешь, ты же должен был заниматься постановкой спектакля: «Перегудов и инородцы», — довольно резко произнес я. Я был недоволен тем, что он застал меня на этом митинге. Я даже Леониду не сообщил, что отправился на него.

— Этим как раз и занимаюсь. Был в телецентре, договаривался о съемках. А он тут совсем рядом.

Я и забыл об этом.

— И как удачно прошли переговоры?

— Никаких проблем. Съемочная группа и эфир нам обеспечены. Насколько я понял, нашему подшефному дают на местном канале зеленый свет.

— Не удивительно, его поддерживает губернатор. И вообще, он фаворит этой гонки. Телевизионщики должны же думать о своем будущем.

Сабов посмотрел вокруг.

— А вы уверенны, шеф, что он такой уж бесспорный. Вон сколько народу пришло на этот митинг. А еще неделю назад никто бы даже и предположить такое не мог.

— Тебе ли не знать, что это не показатель. Большинство избирателей на подобные мероприятия не ходят. Это для гурманов.

Сабов несколько секунд слушал оратора.

— Красиво говорит. Смотрит, шеф, не влюбитесь.

— А почему бы и нет. Я свободный мужчина, она свободная женщина, так что нет никаких препятствий. Кончится вся эта заварушка с выборами, и можно будет полностью распоряжаться собой.

Сабов выразительно посмотрел на меня, но предпочел промолчать.

Орестова завершила выступление, и ее на трибуне сменил другой оратор. Но слушать его мне совершенно не хотелось. И умница Сабов сразу же смекнул это.

— Пойдемте, шеф. Все остальное тут уже не так интересно.

Я внимательно осматривался вокруг, меня волновало одно обстоятельство: не попытается ли власть под каким-нибудь предлогом разогнать митинг. А то еще хуже за это дело возьмутся местные националистические группировки. Но ни тех, ни других не было видно. Это меня успокоило.

— Хорошо, пойдем.

Несколько минут мы шли молча. Впрочем, это молчание можно было приписать жаре, от которой едва не плавился асфальт.

— Я вас очень даже хорошо понимаю, шеф, — вдруг проговорил Сабов. — Но не на ту лошадь вы ставите.

— Говори ясней, — потребовал я не столько оттого, что не понимал, на что он намекает, сколько от охватившей меня досады за то, что он лезет не в свое дело.

— Ясней и не скажешь. Не дадут ей в этой стране ничего сделать, срежут как цветок на корню. У нас таких самостоятельных и гордых не любят. Мы страны рабов, а не свободных людей. Из этого и надо исходить.

— Но она и так много добилась. Так что видишь не срезали, — скорей не из-за того, что был не согласен со своим заместителем, а из чистого упрямства возразил я.

— А дали добиться только потому, что сразу не поняли, как далеко она метит. Думали приручить, как многих, а не получается. Или я не прав, шеф?

— Ну, хорошо, во многом прав. Что ты предлагаешь?

— А я ничего не предлагаю, шеф, я предостерегаю. Зачем делать ошибки и потом бить себя в грудь, когда их можно не сделать. Есть вещи очевидные и не очевидные. Это очевидная вещь.

— Не много ли ты себя берешь, Дима? Это похоже на самоуверенность, а это качество надо из себя вытравлять. — Я был поражен, подобным образом раньше со мной говорить он не осмеливался.

— Да, бросьте, разве в этом дело. Тем более мы с вами одни, можем поговорить откровенно. Главное же то, что вы в душе согласны со мной. Хотя вам трудно даже себе признаться, что вы на грани совершения роковой ошибки.

— А чего ты беспокоишься, за мои ошибки, мне и отвечать.

— Не совсем так, шеф, пока мы с вами связаны одной нитью, ваши ошибки отразятся и на мне.

— Что означает слово «пока»? Ты намерен уйти от нас?

— Не совсем. Я очень вас уважаю, шеф, и считаю одним из лучших специалистов в своей области. И рад, что попал к вам. Для меня это крайне важно, это хорошая школа.

— И в чем эта важность заключается?

— Я хочу научиться у вас всему, чему вы способны научить. А потом, когда почувствую, что процесс обучения завершен, открыть свою фирму и конкурировать с вами. Мне хочется вас победить.

От неожиданности я даже остановился. Вот, оказывается, в чем стратегический замысел моего заместителя.

— И как после подобного признания я должен поступить. По-моему только один образом, немедленно уволить тебя, Зачем же своими руками взращивать себе конкурента. Я что поход на идиота? Разве не так?

— Так, шеф, я с вами полностью согласен.

— В таком случае, ты поступил очень неосторожно, раскрыв мне свои тайные замыслы.

— Отнюдь. Мне давно хотелось вам о них поведать. Я же знаю, что вы меня не уволите. Другой бы скорей всего так бы и поступил. А вы — нет.

— Это почему же? — спросил я. Я не знал, то ли мне гордиться, то ли обижаться на слова Сабова.

— А потому что вы идеалист, и не сможете так поступить со мной. По той же причине вас и тянет к Орестовой. Она же тоже идеалистка. Если вы не переселите это влечение, однажды оно плохо для вас кончится. Семейная пара из двух идеалистов — это смертельный номер.

Мы стояли возле гостиницы.

— Я сегодня о тебе узнал больше, чем за весь предыдущий период нашего знакомства, — задумчиво произнес я.

— Вы меня вынудили это сказать, чтобы отвлечь вас от нее. Вы лучше меня понимаете, что она накличет беду на себя, а если рядом будете вы, то и на вас и на нас. Подумайте, шеф.

— Непременно подумаю, — пообещал я.

Я решил, что все же необходимо встретиться с Анваром. Я сказал об этом Леониду и тот поддержал мое намерение. Правда, вновь без особого энтузиазма, по его мнению, он вряд ли нам может что-то сказать. По большому счету я тоже так думал, по крайней мере, такой вариант мне казался наиболее вероятным. Анвар давно отошел от террористического подполья, и вряд ли его связи позволяют глубоко проникать в него. И все же я не мог оставаться в бездействии, какая-то неведомая сила толкала меня на совершения такого поступка. Я снова и снова анализировал все известные мне факты, и они упрямо наводили меня мысль, что на самом деле два прогремевших за последнее время взрыва — это лишь увертюра перед основным действием. Те, кто стоит за этими акциями, люди более чем опытные и искушенные в своем деле, два раза подряд их попытки не могли завершиться неудачей. Следовательно, их действия имеет совсем иное содержание, это послание нам. Вот только, каково его реальное содержание пока не совсем понятно. Почему-то я был уверен, что речь не шла о банальном запугивании. Вернее, это была не главная, а попутная цель. А главная задача стояла другая. Но пока я о ней ничего не знал. И именно для того, чтобы приблизиться к этой разгадке, я и хотел вновь повидаться с Анваром, несмотря на то, что понимал, что это сопряжено с немалой опасностью.

Мы с Леонидом пришли к выводу, что не стоит встречаться у него дома, местная ФСБ шныряет где-то рядом с ним, явно желая выяснить, что мы делаем в этом удаленном районе, куда и местные-то жители стараются без нужны не попадать. А потому велика опасность, что оперативники могут нас выследить. Поэтому мы решили устроить свидание где-нибудь на нейтральной территории.

Для этого выбрали парк. Он находился на довольно солидном удалении от центра, а потому в поздний час там обычно никого не было. Это обстоятельство мы помнили еще с первого посещения города, тогда пару раз мы устраивали там с ним встречу.

Позвонив по телефону, я намеками дал ему понять, где мы будем его ждать.

Мы прибыли к месту встречи на такси. Вернее, как обычно, высадились за квартал до парка, до которого дошли пешком. Было очень тихо, так как поблизости не было жилых домов. А потому возникало ощущение, что ты находишься не в городе, а в каком-то другом, совершенно пустынном месте.

Этот парк был заложен лет сто назад каким-то помещиком, владевшим этим участком земли. Затем его национализировали и открыли доступ для всех. Привезли аттракционы, проложили асфальтовые тропинки, построили павильоны, расставили статуи крепких мускулистых рабочих и дородных колхозниц, и даже разбили пруд. Затем все это забросили, и теперь некогда оживленный участок городской территории пришел в полный упадок. Чтобы попасть сюда, не надо даже было идти к главному входу, весь забор был изрешечен большим количеством зияющих провалов.

Мы и вошли через один из них и зашагали к месту встречи. Нам даже не надо было прятаться, так как, судя по всему, в парке, кроме нас, не было ни одной живой души.

Встреча была назначена возле статуи физкультурницы — крепкой девушки с впечатляющими формами и в короткой юбке. Она стояла почему-то в стороне от тропинок, что в свое время и стало причиной выбора этого места.

Когда мы пришли, Анвара еще не было. Прошло десять минут, а он так не появился. На него это было не похоже, обычно он был всегда пунктуален.

— Что-то случилось? — подумал я вслух.

— Может быть, он решил не рисковать, — предположил Леонид. — Ведь он под двойным колпаком, с одной стороны ФСБ, с другой — его бывшие соратники по борьбе.

— Но местные фсбэшники о нем не знают.

— А если узнали.

— Что ты предлагаешь?

— Подождать еще минут десять и вернуться назад.

Предложение мне не очень понравилось, но возразить против него было нечего. Не стоять же рядом с каменной физкультурницей целую ночь.

— Мне кажется, что ты не одобряешь мою затею? — спросил я.

— Нет, я тебе уже говорил, что это теперь не наши игры. И я не до конца понимаю твои мотивы. Если только все из-за нее…

— Да не из-за нее, — пожалуй, излишне резко возразил я. — Все дело в том, что я не верю ни к кому. Нас элементарно подставляют, как глупых приготовишек. И я не исключаю, что когда мы выполним свою великую миссию и поможем Перегудова стать губернатором, от нас просто избавятся. Зачем им оставлять ненужных свидетелей. Ни Суриков, ни те, кто стоят за ним, нам не доверяют. Просто на данном этапе мы им понадобились в качестве профессионалов. И чтобы нас бы не принесли в жертву, мы должны встретить этот момент во все оружии. Вот, собственно, и все ради чего я выкладываюсь. Или мы с тобой не знаем таких историй.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь опасность. У тебя разыгралось воображение. Обычная грязная политика, ничего более. Власть использует весь свой административный ресурс, не гнушаясь никакими методами. Но на счет чтобы нас убрать. Нет, это уж слишком, в это я не верю. Не те сейчас времена.

— Хорошо, если так. — Я прислушался к окружающим звукам — Кажется, машина проехала.

— Мне тоже послышалось. Подождем.

Через несколько минут уж вполне явственно раздались быстрые шаги. А еще через несколько мгновений к нам стала быстро приближаться чья-то фигура. В темноте разглядеть ее было невозможно, и я почувствовал тревогу. Мало ли кто может появиться, а вдруг это по наши души.

Я напрягся, внутренне готовясь к любым неожиданностям. Фигура преодолела разделяющее нас расстояние и только когда она приблизилась почти вплотную, я смог разглядеть, что это Анвар.

Я почувствовал облегчение. Мы обменялись рукопожатиями.

— Ты опоздал, Что-то случилось? — спросил я.

Анвар кивнул головой.

— Мне показалось, что за мной следят. И я стал ездить по городу, дабы понять, так ли это.

— И каков результат?

— Не знаю. Я хотел отменить встречу, но у меня как назло сел аккумулятор телефона. Но вполне возможно, что мне показалось.

А вполне, возможно, что нет, подумал я.

— Ладно, коли мы все тут, давайте не будем терять времени, — внес весьма разумное предложение Леонид. — Нас интересуют обстоятельства последнего взрыва.

— Должен вас разочаровать, у меня нет о нем конкретной информации.

Я испытал разочарование. Я надеялся, что Анвар что-то нам расскажет.

— Зато я почти выяснил, где прячутся боевики.

— И где?! — почти в один голос спросили мы.

— Точное место мне только обещают сказать. Но примерное их местонахождение известно.

— Не тяни, говори, — нетерпеливо произнес я.

— Есть у нас тут Шавлинский район, это примерно километров сорок от города. Когда-то там располагался большой совхоз «Прогресс», один из лучших и самых богатых в крае. Но затем он совершенно развалился, верней его просто растащили на части. И там осталось большое количество заброшенных сооружений, которые раскинуты на территории в несколько десятков километров. На одном из заброшенных объектов они и скрываются.

Я присвистнул.

— Ищи ветра в поле. Чтобы их там найти, требуется целый полк или даже дивизия.

— Других сведений у меня нет. — Анвар задумался Очень странно ведет себя ФСБ.

— И в чем заключается эта странность?

— Обычно после терракта они сильно оживляются, всем агентам дается задание выяснить все, что можно. К некоторым бывшим моим соратникам даже домой заявляются. А в этот раз ничего, как будто бы они там все вымерли.

— Да, странно, — согласился я. — И как ты это объясняешь?

— А объяснения — это уже по вашей части. Мое дело сообщить.

Но я не очень верил ему, насколько я его знал, он из тех, кто пытается самостоятельно выяснить подоплеку событий. Уж не затеял ли он свою игру?

— Это все, что я мог вам сказать, — произнес Анвар. Он практически не скрывал, что желает, как можно скорей с нами расстаться. Впрочем, возможно объясняется его нетерпение тем, что он все еще находится под гнетом испуга. — Я пойду первым. Когда услышите шум мотора, тоже можете уходить.

Мы не возражали. Анвар быстро направился в сторону выхода их парка. Я подумал, что хотя в свое время досконально изучал биографию этого человека, на самом деле знаю о нем не так уж и много. По крайней мере, далеко не все мотивы его поступков мне понятны. Я не раз убеждался в том, какая психологическая пропасть лежит между западным и восточным менталитетом, как сильно разнятся у них представления о многих вещах и понятиях. Даже понятие добра и зла во многом отличаются. Если мы…

Но дальнейшие мои размышления на эту темы прервал мощный взрыв.

Мы бросились на звук взрыва. Пролезли в дыру забора и увидели страшную картину. Перед машины был весь разворочен, одна дверца лежала в метрах десяти.

Мы подбежали к автомобилю и заглянули в салон. Вернее в то, что от него осталось. Анвар сидел за рулем и громко стонал. Я увидел, что рядом на сиденье лежит отдельно от тела его рука.

В своей жизни мне приходилось видеть многое, но такое страшное зрелище впервые. Кровь хлестала из его ран, как из фонтана. Мы с Леонидом попытались выволочь Анвара из машины. И сразу же оказались все в его крови. Но сейчас было не до таких нюансов.

Мы положили его на асфальт.

— Звони в «Скорую» — крикнул я Леониду, а сам попытался оказать ему хоть какую-то помощь. Но я меня не было не антисептики, ни бинтов, чтобы его перевязать.

Анвар продолжал стонать, но с каждым мгновением все тише. Жизнь покидала его так же быстро, как вытекала из тела кровь. Внезапно он замолчал. Мы переглянулись с Леонидом, все было кончено.

— Что нам делать? — спросил он.

— Мы не можем уйти, мы единственные свидетели, — сказал я.

— Ты понимаешь…

— Я все понимаю. Но выбора нет.

Впрочем, дальнейшая дискуссия оказалась ненужной, так как на дороге показался патрульный милицейский автомобиль. Взрыв был мощным, и патруль, наверное, его услышал.

Машина затормозила рядом с нами. Из нее выскочили два милиционера. По их ошеломленным лицам, я понял, что это случайные люди, оказавшиеся рядом. И никакого отношения к убийству не имеют.

— Что тут произошло? — спросил один из них в лейтенантских погонах, после того, как у него прошел шок.

— Вы видите, взорвали машину, — сказал я.

— Кто этот человек? — показал он на лежащего на земле Анвара.

— Мы не знаем. Мы гуляли в парке и услышали взрыв. Подбежали, хотели оказать первую помощь. Но она ему уже не понадобилась.

— Но получается, что его машину взорвали? — изумленно спросил лейтенант.

— Вам виднее, — отозвался я.

— Надо сообщить ФСБ, это по их части, — несмотря на шок, разумно решил милиционер.

Я был полностью согласен с его решением, это дело действительно по их части. Вот только никакого желания иметь дело с бывшими коллегами я не испытывал.

— Не уходите, — предупредил нас лейтенант. — Вы им понадобитесь.

Через полчаса на месте происшествия уже негде было упасть яблоку. Почему-то приехали сразу несколько машин «Скорой помощи», милиция, ФСБ. Разумеется, в центре внимания оказались мы, нам даже уделяли больше времени, чем трупу и осмотру машины. Но мы с Леонидом упрямо твердили один и тот же текст: гуляли по парку, услышали взрыв, прибежали и увидели то, что увидели.

Протокол был составлен, и мы уже надеялись, что сейчас нас отпустят, как вдруг к нам подошел мужчина в штатском, показал удостоверение капитана ФСБ и попросил поехать с ним. Я тоскливо подумал, что все начинается. Вот только чем все это кончится.

Наш путь был недолог, автомобиль остановился возле краевого управления ФСБ. Нас ввели в комнату и попросили подождать.

Мы сидели с Леонидом и молчали. Мы были слишком опытными, чтобы что-то обсуждать с ним в этом помещение. Мы знали, что каждое наше слово будет затем прослушиваться много раз не только для того, чтобы выудить важную информацию, но даже интонации, с какими мы будем говорить, подвергнется тщательному анализу.

Прошло около часа, а мы по-прежнему одни сидели в комнате, словно бы про нас все забыли. Но я не верил в такой вариант, они ждут и надеются, что у нас лопнет терпение, и мы выдадим чем-нибудь себя. Ждите дольше, не на тех напали, злорадно думал я.

Вместо разговоров мы убивали время тем, что беспрерывно курили. От большого количества проглоченного дыма, в горле першило, а во рту было очень сухо, а потому нестерпимо хотелось пить. Но воды в комнате не было.

Я пытался понять, что же все-таки произошло, кто стоит за этим взрывом? Кандидатур было двое: либо ребята из того заведения, где мы сейчас гостим, либо бывшие соратники по борьбе Анвара. Не исключено, что он совершил прокол, вызвал у кого-то подозрение — и они решили подстраховаться. Другие варианты вроде бы не просматривались.

Пить хотелось так сильно, что терпеть больше ни было ни сил, ни желания. Я подошел к двери. Она распахнулась. Но дальше путь мне преградил сотрудник.

— Что вам угодно? — весьма агрессивно спросил он.

— Мне угодно знать, с какой стати нас тут держат? Вы не имеет на это право. Это первое. А второе я хочу пить. Я буду жаловаться на произвол.

— Возвращайтесь назад, пить сейчас вам принесут, — ответил он только на вторую мою просьбу.

Я решил, что нет смысла протестовать, если это и кончится плохо, то только для нас. Я вернулся в комнату. Через минуту тот же сотрудник принес графин с водой. Давно я не пил с таким удовольствием, тем более что вода была чистая и прохладная. Вот что значит вовремя заявить о своих правах.

Я снова стал думать об Анваре. Мне было жалко его. Этот человек сумел в жизни сделать то, что всегда вызывало во мне уважение, — пересмотреть свои взгляды, отказаться от бессмысленного пути, ненужной никому борьбы, сопровождаемой убийствами, зверствами, одичанием. Многим было легче даже умереть, чем сойти с этой тропы. Те же, кому это удалось, особенно ненавидят бывшие соратники по оружию, они усматривают в них огромную опасность, пример для подражания другим. И если они его и убрали, то это выглядит вполне логично. Но и у ФСБ тоже могли найтись весьма серьезные мотивы для совершения убийства. Перед смертью он сообщил нам важную вещь, что управление ведет себя очень пассивно после очередного терракта. Выводы напрашиваются сами собой.

Дверь отворилась, и в комнате появился Гаев. Впрочем, я не слишком удивился этому, я ожидал увидеть именно его. Наша партия в ту первую встречу только началась, теперь она в полном соответствии с логикой происходящих событий должна быть продолжена. Вопрос лишь в том, чей ход?

Гаев сел на почтительном расстоянии от нас, словно опасаясь, что мы поведем себя не адекватно. Впрочем, так скорей всего и было, так как он был не один, за его спиной стоял тот самый сотрудник, который следил, чтобы мы бы не сбежали. В данном случае он, скорей всего, выполнял обязанности телохранителя своего шефа.

— Ну вот, господа, снова свиделись, — произнес он. — Вы взорвали Яндиева?

— Нет, мы к этому непричастны, — быстро сказал я. — Зато можем сделать другие важные признания. Мы убили президента Кеннеди. А я еще раньше закололи Юлия Цезаря. Пожалуйста, внесите это в протокол.

— Веселитесь, Станислав Всеволодович. А я бы на вашем месте думал о то, как выпутаться из того безнадежного положения, в которое вы попали.

— Послушайте, дорогой Дмитрий Павлович, мы с вами не дети, и нас этой чушью не запугаешь. К взрыву мы не имеем никакого отношения.

— Только, согласитесь, это очень странно, что вы оказались первыми на месте преступления.

— Совпадение. Кто-то же должен был оказаться первым. Господь выбрал нас.

— Я сморю, у вас веселое настроение, господин Скугорев.

— Меня веселит абсурдность ваших обвинений. Зачем нам взрывать этого человека, мы даже не знаем, кто он. А, кстати, кто он?

Гаев несколько секунд молчал, раздумывая, как дальше строить нашу беседу.

— Его зовут Анвар Яндиев. Вам ничего не говорит эта фамилия?

— Говорит, — сказал я. — Я решил, что в этой ситуации дозированная правда лучше полной лжи. — Я помню эту фамилию. Это был весьма известный боевик. Но затем он сдался нашим властям. И дальнейшая его судьба мне неизвестна. Значит, сегодня он нашел свою смерть. Тогда все становится ясным, его взорвали за предательство.

Гаев встал и прошелся по комнате.

— Объясните такую странную вещь, мы вас засекаем поздно ночью, в глухом, нашпигованным уголовными элементами поселке, где проживает этот самый Яндиев. А через несколько дней вы оказываетесь первыми у взорвавшейся машины, в которой находился все тот же Яндиев. Как это объяснить такие совпадения?

— А в чем собственно вы нас обвиняете? — вдруг решительно проговорил Леонид. — То, что дважды мы оказывались возле Яндиева. Что-то я не припомню в уголовном кодексе такой статьи. Нам не понятен предмет разговора. Или вы всерьез нас подозревает, что мы его взорвали?

Мысленно я ему рукоплескал, так как увидел, что Гаев оказался в трудном положении. Я подумал, что этот человек умом не блещет, он явно получил заказ либо как следует нас припугнуть, чтобы мы не лезли в чужие дела, либо нас повязать кровью. Но он не знает, как это сделать, так как, кроме того, что мы первыми оказались на месте преступления зацепиться ему больше не за что. В таком случае надо его добить.

— Я официально заявляю, что готов продолжать этот разговор только в присутствии адвоката, — произнес я. — Приходится сожалеть, что мы пришли на помощь пострадавшему. Если бы мы тогда быстро исчезли, у вас не было бы к нам претензий. В следующий раз мы так скоре всего и поступим.

— Не надо адвоката, — сказал Гаев, — вас никто не собирается задерживать. Мы просто по-дружески поговорили.

— Это очень странный дружеский разговор, — заметил я. — После него как-то становится не по себе. Тем более эта уже вторая такая приятельская беседа. Начинаешь опасаться, что этим дело не ограничиться.

— А вы не суйте свой нос, куда не следует, — хмуро произнес Гаев. Внезапно он впервые за весь разговор приблизился к нам почти вплотную, до этого момента он предпочитал держаться на расстоянии. — Давайте решим все полюбовно, — вдруг тихо произнес он. — Расскажите мне про Яндиева, а у меня к вам больше не будет претензий. Мы же с вами коллеги.

Значит, мое предположение оказалось верным, о нем он так ничего и не знает. Вернее, не знает, что он был нашим агентом, хотя о чем-то таком догадывается. Я подумал, что сейчас после смерти Яндиева эту тайну хранить особого смысла нет. И можно бросить ее Гаеву в качестве отступного. И все же я не хотел разглашать этот секрет, он принадлежал не только мне, но и Анвара. А я не знал, как бы он отнесся к тому, если бы я справил, разрешает ли после смерти раскрыть его? Почему-то мне казалось, что он был бы против. Он всегда подчеркивал, что не желает, чтобы кто-то, кроме нас, узнал бы о нашем сотрудничестве.

— Сожалею, но ничего сообщить не можем, — сказал я, — этого человека мы не знали.

Леонид внимательно посмотрел на меня и кивнул головой.

Я увидел, как отразилось разочарование на лице Гаева. Я понимал его: не приятно, когда тебе не доверяют свои же. Но с самого начала на высоком уровне было принято решение: Анвара местному ФСБ не раскрывать, здесь уже была пару раз отмечена утечка важной информации.

— Жаль, очень жаль, ребята, — сказал Гаев, быстро удаляясь от нас, как от прокаженных. — Мы бы могли найти общий язык. Можете идти, вы свободны.

Стоит ли говорить, что дважды нас просить об этом не было никакой необходимости.

Гибель Яндиева прошла для всех незаметно. В выпуске новостей об этом событии прошел совсем крохотный сюжет в разделе происшествия. Меня это удивило, не каждый же день в этом городе взлетает на воздух автомобиль с человеком. Но судя по всему, судьба погибшего никого не интересовала, Когда на следующее утро я провел небольшое производственное совещание со своими сотрудниками, то никто и словом не упомянул о трагическом происшествии, словно бы его и не было.

Не сказал ничего о нем и Перегудов, к которому я направился после совещания. Впрочем, ему было не до таких мелочей. Когда я вошел в его номер, то увидел его лежащим на кровати во всей своей красе. Глаза у него были совершенно осоловелые, я даже не был уверен впервые мгновения, узнал ли он вошедшего. В брошенном на меня взгляде царила космическая пустота. Легко было предположить, что эту ночь он не скучал, а вовсю веселился. Правда, где и с кем я не знал, но следы этого бурного препровождения были настолько очевидны, что их происхождение не вызывало никаких сомнений.

Впрочем, надо отдать ему должное, он быстро пришел в себя. По крайней мере, его глаза уже через минуту стали приобретать осмысленность.

— Это ты, консультант, — прохрипел он. — А я что-то не в форме. Вчера позволил себя небольшой раслабончик, вот теперь отдуваюсь. Голова, как чугунный шар. Или даже еще тяжелей. Слушай, помоги сползти с кровати.

Просьба была мне неприятной, но я решил не разыгрывать из себя белую кость, подал ему руку, и он сполз с кровати. На нем были только трусы. Я прикинул, сколько же он вчера выпил, если алкоголь одержал над таким силачам чистую победу.

— Слушай, пойдем в ванную. Я буду принимать душ, а ты рассказывать про наши дела. Чего там у нас запланировано?

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Зато мне посчастливилось лицезреть его голышом. Перегудов сбросил с себя на пол трусы и встал под холодную струю. На меня упало несколько капель.

— Давай, рассказывай, — приказал он.

Так как душ сильно шумел, то пришлось почти кричать. На сегодня у нас была запланирована съемка в поселке, где проживала колония выходцев из ближайшего зарубежья. Причем, многие из них находились на территории края незаконно. И по этой причине они не только не хотели участвовать в инсценировке, но разбегались и прятались, едва мы появлялись на территории их поселения. Лишь обещание солидного гонорара, помогло пересилить их страхи. Все это я и доложил Перегудову.

Когда он кончил принимать душ, то выглядел уже иначе, лицо больше не было одутловатым и бледным, как смерть, оно порозовело, а движения вновь стали резкими и решительными. Водная процедура явно пошла ему на пользу. Я лишь мог поражаться столь быстрому преображению из состояния почти полной апатии до состояния активного действия.

— Хорошо придумали, мне нравится, — одобрил Перегудов. — Покажем, что мы люди терпимые. Но как только стану губернатором, сразу же возьмусь за эту шваль, всех отправлю на Родину. Не хрен им у нас делать. Я им не прощу, что столько бабок пришлось затратить, чтобы эти придурки промычали бы в камеру несколько нужных нам слов. Не хотят бесплатно, пусть пеняют на себя. Я такие вещи не прощаю. Но это они узнают не сейчас, а позже. Правильно я мыслю? — спросил он, но, не дожидаясь ответа, довольно рассмеялся он.

На мой взгляд, мыслил он не совсем правильно, его поступок, если он его совершит, иначе, как подлостью назвать было бы трудно. Но я промолчал. Впрочем, мое мнение его в данный момент Перегудова вряд ли интересовало.

Я вернулся к себе в номер и лег на кровать. Я вдруг почувствовал, что устал. Меня не оставляло ощущение неправедности своих действий. И Анвар до какой-то степени стал жертвой моих не верных поступков. Я не должен был соглашаться работать с Перегудовым, не должен был приезжать в этот город, и уж тем более встречаться с Яндиевым. Помимо своей воли я оказался на пересечение интересов нескольких могущественных финансовых и политических группировок, каждая из которых разыгрывает свой спектакль. При этом никого не смущает возможность пролить кровь. Если существует другой мир, и душа Анвара находится там и способна считывать мои мысли, то я хочу просить у нее прощения за то, что косвенно оказался виновным в его смерти. Не знаю, насколько силен мой грех и может ли он быть прощенным, но сейчас это было самым сильным и страстным моим желанием.

Я вдруг понял, что не смогу успокоиться, пока не найду и не накажу тех, кто устроил этот взрыв. И не важно, сделали ли это местные или столичные чекисты или бывшие соратники Анвара по борьбе. Хотя в моей крови не было абсолютно никаких восточных примесей, но впервые я прочувствовал силу обычая кровной мести. Необходимость ее совершить настолько захватывает человека, что он не может отрешиться от этого желания. И готов пожертвовать всем, включая собственную жить, дабы возмездие совершилось бы. Вот и я сейчас, словно костер, пылал этим благородным негодованием.

Внезапно раздался стук в дверь. Я ее открыл и замер от удивления: на порог стояла Орестова.

— Могу я войти?

— Да, конечно. Только у меня беспорядок.

— Это меня волнует в последнюю очередь.

«А меня далеко не в последнюю», — мысленно возразил я.

Ирина вошла в номер, как мне показалось, не без интереса осмотрелась. Я предложил ей занять кресло. Сам сел на стул напротив.

— Я хочу кое о чем вас спросить, — сказала она. — Этой ночью взорвали машину, погиб человек. Вам что-нибудь известно об этом?

— Да, известно, мы с Леонидом оказались рядом, когда это случилось, — мрачно проговорил я.

Орестова пристально посмотрела на меня.

— Это произошло случайно?

Несколько мгновений я молчал.

— Я бы предпочел не обсуждать эту тему.

— Как вам будет угодно, — сухо проговорила она. — Мне звонил сегодня журналист одной очень популярной на всю страну газеты. Он хотел знать подробности этого инцидента. Я не могла ему ничего ответить.

— Мне тоже нечему ему сказать.

Ирина встала.

— Извините, я ошиблась, что пришла к вам. До свидания.

Я тоже встал.

— Не уходите.

Орестова уже направлялась к выходу. Она остановилась.

— Какой смысл мне оставаться, — не то спрашивая, не то утверждая произнесла она.

— Пожалуйста, не уходите, сядьте, — настойчиво попросил я.

Не без колебаний, она подчинилась. Ирина села и выжидающе посмотрела на меня.

— Я вам кое-что расскажу, — проговорил я. Я не боялся быть подслушанным, так как после того, как вернулся из ФСБ после общения с Гаевым, обыскал номер и обнаружил два микрофона: один в комнате, другой — почему-то в туалете. По-видимому, те, кто их ставили, полагали, что именно там будут вестись наиболее секретные разговоры. Что ж, у каждого сови представления. — Да, я знал Яндиева, мы с ним когда-то работали по линии ФСБ. Он был нашим информатором. И сейчас мы с ним встречались, чтобы понять, что происходит в городе, крае, почему после довольно долгого перерыва тут снова начали рваться бомбы.

— И вы что-то узнали?

— Почти ничего. Ему было известно немного, ведь он отошел от движения. Но некоторые любопытные вещи он все же сообщил.

— Какие?

— В городе появились боевики. Вернее, не в городе, они находятся где-то в окрестностях.

— Но надо же сообщить об этом немедленно ФСБ! — воскликнула Ирина.

— Я полагаю, что эта организация знает об их появлении.

Ирина пристально посмотрела на меня.

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю.

— То есть, как не знаете, что вы имеете в виду?

— Я довольно долго работал в ФСБ, причем, последние годы аналитиком и кое-чему научился. Передо мной часто ставили задачу на основе каких-то мимолетных фактов, иногда совершенно не связанных между собой, найти между ними связи и сделать прогноз о возможном сценарии развития событий. — Я посмотрел на нее и увидел, что Орестова меня слушает с неослабевающим вниманием. — Сейчас речь идет скорей не о логическом анализе, а об интуиции. Так вот, в данном случае интуиция мне подсказывает, что тут что-то не так, что-то готовится.

— Что готовится?

— Этого я не знаю. Я не могу пока связать в один ряд разрозненные факты, но чувствую, что между ними существует незримая связь. Не исключено, что даже многие участники этих событий не знают о ней, а просто выполняют отведенные им роли. Но вполне возможно, что есть некто, кто всем дирижирует. Вот собственно и все, что я могу вам сказать на данный момент.

— Но из ваших слов я почти ничего не поняла. Готовится некое событие, но что за событие неизвестно.

— Именно так, — подтвердил я.

— Пусть даже все так и есть, как вы говорите. Но прочему вы не хотите поделиться своими подозрениями с ФСБ. Не с местными, так с московскими.

— Но что я им могу сказать. Если говорить о фактах, то они их знают гораздо больше. А подозрения. От них нет никакой пользы. Если вы подозреваете, что вас хотят убить, но понятие не имеете, кто этот злоумышленник, какой толк вам от этого знания.

— Но я могу, по крайней мере, скрыться.

— В таком случае то же самое следовало бы сделать и при нынешних обстоятельствах. Вы готовы уехать и отказаться от борьбы?

— Я вам уже отвечала на этот вопрос. А вы готовы?

— Вы же видите, чемоданы я не покую.

Орестова задумалась.

— Что вы намерены делать?

— Сам бы хотел знать.

— Но если боевики где-то неподалеку, их надо же искать! Ведь они могут совершить новые теракты.

— Для того они тут и появились. Но где искать и какими силами? Они отлично вооружены.

— И вам совершенно неизвестно их даже приблизительное местонахождение. У меня такое ощущение, что вам что-то не договариваете.

Несколько мгновения я колебался с ответом.

— Да, Анвар назвал мне приблизительное место, где они могут скрываться. Но это большой район, и вполне возможно, что они его покинули. Это опасно долго находиться в одной точке, могут заметить.

— Все равно, мы должны проверить.

— Кто мы?

— Я, вы, Володя.

— Да вы сошли с ума, если мы на них, не дай бог, наткнемся, они нас перестреляют, как зайцев.

— Может быть, и перестреляют. Но и ждать, когда они что-то опять взорвут, мы тоже не можем.

— То, что вы предлагаете, бессмысленно.

— А что не бессмысленно? Ждать, когда тебя подкинет вверх взрывная волна и разбросает кусочки твоего тела на большое расстояние? Я однажды видела, что осталось от человека после взрыва. Страшней и ужасней зрелища представить невозможно. Я целый месяц не могла нормально спать. И если вы не доверяете местным сотрудникам ФСБ, то ничего другого нам не остается.

Я подумал, что может быть, она и права. То, что предлагает Ирина, разумеется, безумие, но и безумие сидеть, сложа руки. В ситуации, когда верить нельзя абсолютно никому, приходится совершать поступки, которые при других обстоятельствах никогда бы не совершил. Но неужели она не боится? Ведь отправиться на поиски отъявленных головорезов, все равно, что сунуть голову в пасть льва.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказал я.

— Мне кажется, дорог каждый день или даже час.

— Самые опасные операции, это не те операции против опытных и опасных преступников, а операции неподготовленные. В них опасность подстерегает на каждом шагу.

— Вам видней.

— Именно так.

— И долго вы будете готовиться?

— Не знаю, но я постараюсь, как можно быстрей.

Ирина встала.

— Я буду ждать вашего сигнала. До свидания.

Неожиданно для меня она подала мне руку. Я с благоговением осторожно сжал, словно бы они были хрустальные, ее тонкие и нежные пальчики.

Разговор с Орестовой поверг меня в состояние, который я бы назвал стопор. Я просто не знал, как следует поступить. С одной стороны трудно было поверить, что Ирина намерена выслеживать бандитов, но с другой стороны она высказалась на этот счет настолько ясно и не двусмысленно, что по иному интерпретировать ее слова было просто невозможно. Мысли, словно табун необъезженных лошадей, метались в разные стороны, и я никак не мог принять никакого решения. Но при этом я четко понимал, что решение принять обязан, иначе мне никогда не видать ее, как своих ушей в мире, где разбиты все зеркала. Но еще глупей было бы бездумно броситься в эту авантюру, не выяснив все, что только можно выяснить, и не подготовившись к ней настолько, насколько это возможно при нынешних условиях.

Следующий час после ухода Орестовой я провел исключительно в интенсивных размышлениях. Нельзя сказать, что эти усилия принесли обильные плоды, но, по крайней мере я наметил хотя бы какие-то контуры предстоящих действий. Правда, уверенности в том, что действовать именно таким образом я у меня не было никакой.

Первым делом я позволил неизвестному мне Ахмеду, чем телефон дал мне Анвар.

На мой звонок отозвался мужской голос с сильным кавказским акцентом. Причем, он был таким сильным, что некоторые слова я понимал не сразу, скорей по смыслу, нежели, чем по их произношению.

Я назвал себя и добавил, что телефон мне дал Анвар.

— И чего ты хочешь от меня? — спросил мужчина, причем, его интонация была далека от дружественной.

— Встретиться, — ответил я.

— Когда?

— Как можно скорей.

После довольно продолжительной паузы, я вновь услышал резкий голос.

— В десять часов вечера стой у магазина «Рыбный» на краю тротуара на улице Пионерской. Рядом с тобой остановятся красные «Жигули». В них сразу же и садись. У тебя на это будет полминуты. Не успеешь, значит, встреча не состоялась. И тогда больше не звони. Ты все понял?

— Как не понять.

Ахмед, не прощаясь, отключился.

Я понятия не имел, где эта улица с таким славным названием. Спрашивать же я не хотел; зачем наводить кого-то на след. Поэтому я вышел из гостиницы, в расположенном неподалеку газетном киоске приобрел карту города и вернулся в номер.

Там я стал искать эту улицу. Оказалась, что она расположена на другом конце города, в районе, где я раньше никогда не бывал. Разумеется, магазин «Рыбный» на карте указан не был.

Я вдруг подумал, что предстоящая встреча — просто идеальная ловушка для меня. Не надо даже заманивать, я сам напросился, дабы в нее угодить. Я сам должен сесть в автомобиль, не надо принуждать это сделать силой. И кто в нем окажется, и где окажусь я через некоторое время — это большой вопрос?

Но и не пойти, несмотря на весь риск, на встречу я не мог. Я не представляю, что может сообщить мне Ахмед, но другого источника информации у меня нет и не предвидится. А без нее вся наша затея становится не только бессмысленной, но и чрезвычайно опасной.

Я решил, что даже Леониду не стану рассказывать о предстоящей встрече с Ахмедом, может быть, что-нибудь скажу по ее итогам. Если хочешь сохранить все в тайне, не сообщай ничего даже самому близкому тебе человеку. Это было то правило, которое нам постоянно внушали в конторе, как в семинарии заповеди божьи. И до сих пор у меня не было оснований поставить его под сомнение.

Неожиданно ко мне зашел Сабов. В последнее время я заметил, что он как-то странно стал ко мне относиться, то ли пристально приглядывается, то ли выставляет оценку моим действиям. После того, как он признался, что работает у меня лишь для того, чтобы набраться опыта и знаний для того, чтобы затем меня же и переплюнуть, в моем отношении к нему невольно стала проявляться некоторая настороженность. Я даже спрашивал себя: а могу ли я ему доверять, как прежде, не выполняет ли он в моей фирме, кроме обязанностей вице-президента и еще ряд других, не оговоренных нашим контрактом функций. Впрочем, подобные подозрения ни на чем конкретно не основывались, скорей то были не более чем предположения, один из возможных вариантов развития событий, которые я привык просчитывать. Но я всегда серьезно относился к таким возможностям, так как по опыту знал, какие иногда удивительные выкрутасы выделывает жизнь, и люди, чья репутация была на первый взгляд выше всяких похвал, показывала такую прыть в выполнение некоторых дел, что приходилось только удивляться, откуда это в них.

— Завтра будем снимать Перегудова, — доложил он. Типажи подобрали просто замечательные, на километр видно, что инородцы и что у нас проживают нелегально. Вот увидите, как все здорово получится.

— Я не буду присутствовать при съемках, — сказал я, — я тебе поручил, ты и доводи все до конца. Я тебе полностью доверию.

Мое заявление несколько обескуражило вице-президента, который явно не ожидал такого моего решения. Но у меня, во-первых, не было ни малейшего желания смотреть на этот фарс, а во-вторых, я не знал, где завтра окажусь. Я вступаю на дорогу, где чересчур много неизвестных величин. А некоторые из них весьма вероятно, что вооружены и потому очень опасны.

— У тебя нет больше ко мне вопросов? — спросил я.

Я увидел, что Сабов немного замялся, что было ему вовсе не свойственно.

— Я хотел бы знать, что тут происходит?

— Предвыборная кампания по-русски, — усмехнулся я. — Или ты еще не понял, как у нас все это происходит.

— Я не об этом. То, что тут творится, очень даже замечательно. Я счастлив, что участвую в этом деле.

У меня возникло примерно такое чувство, когда разгадываешь шараду и никак не можешь найти к ней ключ.

— Но тогда, что же тебя беспокоит? Все же замечательно. Разве не так?

— Вы чем-то заняты еще. Я бы тоже хотел в этом участвовать.

Оборот, который вдруг принял наш разговор, мне совершенно не нравился. Я не понимал, что кроется под его словами, что лишь усиливало возникшее у меня подозрения. Насколько я знал Сабова, у него никогда не отмечалось стремление к авантюрам. Это был в высшей степени прагматичный молодой человек. И хотя между нами разница в возрасте была немногим более десяти лет, иногда у меня возникало ощущение, что мы принадлежим к разным историческим эпохам, которые разделяют века.

— Чем же я еще, по-твоему, занимаюсь? — Я постарался наполнить свой голос высшей концентрации иронии.

— Тем, что тут происходит, помимо предвыборной борьбы.

— А что тут происходит помимо предвыборной борьбы?

— Взрывы, выступления всякой националистической черни, предвыборная кампания Орестовой, — перечислил он.

— И я всем этим занимаюсь?

— Мне кажется, да.

Наблюдательности ему не откажешь, без большой радости констатировал я. Теперь появилось еще одно осложнение, мало мне что ли людей Гаева, которые следуют за мной по пятам так теперь еще один выискался, который так же хочет не выпускать меня из виду. Так на кого же он работает, мой дорогой вице-президент?

Я почувствовал разочарование. Меня далеко не все привлекало в Сабове, но я ценил в нем порядочного, умного, многообещающего молодого человека. Сейчас я был вынужден его оценивать с еще одной стороны. А вот она-то меня совсем не радовала.

— Давайте с вами, Дмитрий, сойдемся вот на чем, — сухо сказал я. — Вы мой сотрудник, мой заместитель. У нас с вами сугубо профессиональные отношения. Вот ими и ограничимся. А тот допрос, что вы мне только что учинили, пусть окажется последним. Мне приятно с вами работать, но не более того. Давайте не переходить некоторую грань, чтобы потом ни мне, ни вам не сожалеть об этом.

Сабов встал с кресла.

— Я понял вас, шеф. Больше вопросов не имею. Спасибо за исчерпывающие ответы.

Сабов быстро вышел.

Ну и задал же он мне задачку, думал я, нервно ходя по номеру. Если он работает на ФСБ, что весьма похоже, то давно ли? С самого начала, как появился у меня, или его завербовали перед нашим сюда отъездом? Сурикову нужен человек, который бы присматривал за мной. Тут у меня сомнений не было никаких. Но вот весьма любопытно, чем он его купил? Пообещал помочь создать такую же организацию, как и у меня? А может, передать ему мою? Тогда куда девать меня? Впрочем, эта ли в наше время проблема, не найдется что ли человек, который однажды нажмет курок. Остается надеется, что это будет все же не мой вице-президент. Может, стоить его уволить? Но, не за что, со своей работой он справляется замечательно, А все остальное абсолютно недоказуемо, на уровне моих предположений. Да и сейчас начинается самая горячая пора, кем я его заменю? Ведь каждый сотрудник на перечет. Как ни крути, пока я его трогать не могу, даже если он работает на самого Люцифера. А поэтому придется оставить все как есть. Только проявлять еще большую бдительность. Всегда жалко, когда люди не оправдывают доверия и ожидания, но в моем возрасте, после того, что мне довелось в жизни увидеть, удивляться этому обстоятельству просто смешно.

Я не без труда нашел и улицу Пионерскую и рыбный магазин на ней. Вернее, это была скорее лавочка, да и сама улица больше напоминала деревенскую, нежели городскую, асфальт был положен почему-то отдельными кусками, а все остальное пространство представляло изрытое рытвинами землю. Это был едва ли не самый глухой район города.

Автомобиль прибыл точно по расписанию, можно было по нему даже проверять часы. Я хорошо помнил, что в моем распоряжении всего полминуты. Я бросился к дверце, распахнул ее и оказался на заднем сиденье. Машина тут же сорвалась с места.

В машине, кроме шофера больше никого не было. Но он не смотрел на меня, а гнал свой автомобиль на предельной для такой ужасной дороги скорости. Мы подпрыгивали на ней, как на батути. Вскоре я понял, что мы выезжаем из города.

Это меня крайне обеспокоило, появились сильные опасения, что эта поездка может хорошо не кончится. Не слишком ли я поступил опрометчиво, доверившись человеку, о котором не знал ничего, кроме имени и номере телефона. Да и имя тоже не исключено, что фальшивое.

Мы выехали из города и помчались по шоссе. У меня возникло сильное желание выпрыгнуть из машины. Но на такой скорости скорей всего лишь сломаешь себе шею.

Внезапно мы свернули с дороги и поехали прямо по земле к лесу. На опушке машина остановилась, водитель обернулся ко мне. Но я увидел не его лицо, а направленное в мою голову дуло пистолета.

— Выходи! — со знакомым мне сильным кавказским акцентом приказал Ахмед.

Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться. Мы стали углубляться в лес, при этом Ахмед ни на мгновение не опускал пистолет.

— Стой! — скомандовал он.

Я замер на месте. Ахмед стоял напротив меня в безопасных метрах десяти и все так же держал пистолет на уровне моей груди.

— Если шелохнешься, пристрелю, как собаку, — свирепо пообещал он.

Я рассматривал Ахмеда. Он был очень высоким и очень худым. Но при этом сильным. Это я определил по покатым, выпирающим из одежды плечам. Не знаю уж, где он накачал мускулы: в спортзале или, таская на себе пулемет, но справиться с ним в любом случае было бы очень не просто.

— Говори ты кто? Зачем мне звонил? Будешь врать, пристрелю, как собаку.

Кажется, это у него такая присказка, подумал я.

— Моя фамилия Скугорев, Станислав Всеволодович, я нахожусь здесь по делам, я консультирую кандидата в депутаты Перегудова Александра Степановича.

— Откуда знал Анвара?

— Я бывший сотрудник ФСБ, познакомился с ним по работе.

Мне было неизвестно, что было известно обо мне Ахмеду, по этому я решил, что самое лучшее говорить правду. Не то, в самом деле, пристрелит как собаку. Судя по его свирепому виду, он на этом собаку съел.

— Откуда прознал про мой телефон?

— Откуда я мог прознать. Только от Анвара.

Ахмед кивнул головой, и мне показалось, что вид у него стал чуть менее свирепым.

— Значит, ты работал в ФСБ?

— Работал, — подтвердил я.

— В свое время пострелял я ваших, — с удовлетворением произнес он.

Кажется, влип, подумал я.

— А почему сейчас не с ними? — спросил я наполовину наугад.

— А потому что такие же они сволочи, как и ваши. Я когда к ним пришел, думал, что они за идею борются, что их ведет Аллах. А их только деньги интересуют. Тьфу, шакалы! Как вспомню, так противно становится. Тебе этого не понять, неверный. Я и подумал, когда все понял, зачем ради денег шкурой своей рисковать. Их можно и по-другому зарабатывать. У меня сейчас свое небольшое дело.

— А что тебя с Анваром связывает? Вместе были в отряде?

Ахмед кивнул головой.

— Должник я его, на всю жизнь. Спас он меня от пули, собой заслонил. Она ему в плечо попала.

Я вспомнил, что Анвар действительно имел ранение в предплечье, которое едва не стоило ему руки. Но тогда все обошлось, вовремя нашелся хирург в какой-то районной больнице и без наркоза из-за его отсутствия сделал ему операцию.

— Поэтому и с тобой встретился, так как Анвар просил. Что тебе надо, говори?

— Мне известно, что в окрестностях города скрываются люди Саида… Ты знаешь, где они?

Ахмед ошпарил меня взглядом.

— Зачем они тебе?

— Хочу их найти и отомстить за Анвара. Ведь это они его взорвали.

— Не знаю, может, и они. А может, ваши.

— Вряд ли, нашим он был полезен. Так тебе известно их местонахождение?

— Вчера на базаре, где у меня лавка, встретил я одного знакомого. Вместе в отряде были, в кунаках ходили. Разговорились, прошлое вспомнили. Ну, он мне и намекнул про то, где они скрываются.

Я почувствовал учащенное сердцебиение.

— И где?

Ахмед молчал. Он явно колебался, стоит ли мне рассказывать.

— Подумай, ведь наверняка это они взорвали Анвара. Узнали или заподозрили, что он федералам помогал — вот и убрали.

— Ладно, не мое это дело. Сказал он мне, где прячутся. Чингиз всегда болтливым был, не умел держать язык за зубами. Здесь неподалеку есть совхоз «Прогресс», они там живут на заброшенной ферме. Он сказал: очень большой ферме. Раньше она там главной была. Больше не знаю.

— А зачем они там скрываются, не говорил?

— Я не спрашивал, он не отвечал. Зачем мне лезть в чужие дела. У меня пятеро детей, кормить их надо. Еще чего хочешь узнать, то говори быстрей? Мне домой пора.

— Да, еще есть один вопрос. Мне надо завтра раздобыть три Калашникова.

— Ну, это не проблема, здесь этого добра до черта. Надо, гранатомет достану.

— Ты случайно не оружейную лавку держишь?

Ахмед внимательно посмотрел на меня.

— Когда надо, то и оружейную, — усмехнулся он. — Приходи завтра на Центральный рынок, спроси Ахмеда. Там все меня знают. И получишь свой товар.

— Договорились.

— А теперь поехали.

Мы сели в машину и при полном молчании домчались до города. Ахмед высадил меня у первой же автобусной остановки.

— Дальше сам доберешься, — сказал он и умчался.

Утром я решил пройтись по городу. И удивился одному обстоятельству, как много на улицах было вывешено портретов Ирины, рекламных щитов, призывающих голосовать за нее, цитировавших ее высказывания. Еще пару дней назад ничего подобного не наблюдалось, наоборот, со всех заборов и домов смотрело грубоватое лицо Перегудова. Судя по всему, штаб Орестовой принял решение резко повысить свою активность.

Невольно я раздумывал, к каким возможным последствиям приведет эта инициатива? Перегудов не пройдет спокойно мимо нее, тем более, когда он начинает говорить о своей сопернице, у него от ненависти дрожит голос, а глаза начинают гореть, как факела. Да и мы, как организация, которая работает на его победу, обязаны отреагировать на брошенный нам вызов.

Мое предположение оказалось верным, наступление противной стороны не прошло не замеченным. Зазвонил мой телефон, и я услышал голос Дианова.

— Генерал рвет и мечет, требует вас к себе. Эта Орестова совсем распоясалась. Она обвинила его в фашизме.

А это было уже что-то новое.

— Хорошо, я возвращаюсь.

Перегудов кипел от ярости, как чайник. Его лицо было красным, словно после парилки. Он метался по номеру, словно тигр по клетке.

— Ты читал, консультант, что заявила эта сука? Вот полюбуйся.

Он бросил мне прямо в лицо целую пачку листовок. Я уклонился, и они упали. Я поднял одну из них.

Тон листовки был действительно непривычно для Орестовой резкий. Правда, Дианов несколько преувеличил, нигде Ирина не называла Перегудова фашистом. Зато она прямо писала, что существует сговор местных властей и одного из претендентов на должность губернатора с целью нагнетания напряженности. Эти люди организуют взрывы, используя для этого криминальные элементы. И все для того, чтобы запугать жителей, заставить их поверить, что для наведения порядка они должны пожертвовать своей свободой ради того, чтобы к руководству края пришел бы человек, готовый на любые, в том числе самые крайние меры. На самом деле речь идет о сохранение власти той прослойки людей, которая на протяжение всех последних лет грабит регион, правит им так, как некогда правили феодалы в своих вотчинах.

— Видишь, что она пишет. А ты с ней шашни разводишь. Думаешь, мне ничего неизвестно. Тебе что трахаться больше не с кем. Да я тебе сейчас сто самых красивых телок приведу. Максим, чтобы к вечеру обеспечить ему баб в неограниченном количестве. Головой и не только головой за это отвечаешь.

— Не надо мне никаких баб, — резко ответил я в тоже время в глубине души признавая справедливость этих обвинений. — А с Орестовой поддерживаю отношения. И собираюсь поддерживать. Это помогает нашей работе, помогает своевременно узнавать о некоторых шагах соперника. И какое, черт возьми, я имею отношение к этой листовке, у нее свой штаб, там сидят грамотные люди, вот они и строчат всякие там пасквили. Мы занимаемся своим делом, они — своим. И ничего тут особенного нет.

— Как нет ничего особенного? — едва ли не взревел Перегудов. — Да ты погляди, в чем она меня обвиняет. Что я взрывы подстраиваю. Да я эту суку по судам затаскаю!

— Прямых обвинений вас в этом нет, это не более чем намек. Да и не столько вас, сколько некие власти. Так что шансов на благополучный исход судебного разбирательства мало. Да и когда он начнется, все уже будет далеко позади. Кому нужно будет любое решение суда.

— И что ты предлагаешь, консультант, этими бумажками утереться.

— Да нет, реагировать на них надо, вот только как. Если лоб в лоб, то только усилим подозрения в справедливости намеков, надо идти в обход.

— Пока мы будем идти в обход, она губернатором станет, — мрачно произнес Перегудов.

— У нее нет шансов, по всем опросам она не набирает и половина из минимального количества необходимых голосов.

— Сейчас не набирает, а на выборах наберет, — спрогнозировал Перегудов. — Запомни, если это случится, я тебе самолично яйца оторву. Так что ей ты все равно не понадобишься. Поэтому не надейся, консультант. Хочешь попасть к ней в постель, я не возражаю, но только после моей победы. А сейчас и не надейся. Тот, кто затевает со мной такие игр, обычно кончает плохо.

Я посмотрел на Перегудова и понял, что тот совсем не шутит, он действительно мне угрожает. То, что он мне по-настоящему никогда не доверял, это я понимал всегда, но сейчас его недоверие вышло на качественно иной уровень. А это уже опасно.

— Я работаю на вас и только на вас, — сказал я. — Я не из тех слуг, кто служит сразу обоим господам. А угрожать мне я никому не советую, я не тот, кого можно запугать. Кое-где побывал и кое-что повидал. Причем, такое, что никому не пожелаю этого увидеть.

Что-то вдруг словно бы толкнуло мне в спину, я обернулся и увидел, что позади меня стоят Сабов и Леонид, а так же еще несколько сотрудников нашего центра. И все внимательно внимают нашей перепалке с Перегудовым.

Кажется, тот понял, что перегнул палку. И решил идти на попятное. Надо отдать должное Перегудову, он, как флюгер на сильном ветру, умел быстро менять направление своего движения, не упорствовать на чем-то одном, и если ситуация требовала быстро изменять свою позицию.

— Ладно, не сердись, — сказал он примирительно, — я знаю, ты человек слова. Всегда выполняешь свои обещания. Этим ты мне и нравишься. Я сам такой. И в твою личную жизнь влезать не хочу. Но ты же видишь, какая напряженная складывается ситуация, враг не дремлет, а предпринимает все новые наступления. А я не люблю, когда меня загоняют в угол, я обычно начинаю огрызаться, кусаться. Слышь, консультант, мы тоже должны подготовить писульку, надо вдарить по этой сучке настоящим залпом. Чтобы пронзить насквозь. Ты меня понял?

— Понял. Я согласен, вдарить надо. Но нужно все тщательно продумать, Если мы просто начнем ее оскорблять, то только навредим себе, покажем, какие мы хамы. Нужно найти убедительные и доступные для массового сознания аргументы.

— Вот и ищи. Только быстро. У меня все горит внутри, так хочется как следует ответить.

Чтобы затушить внутренний пожар Перегудов взял со стола бутылку пива и за считанные мгновения сделал ее пустой. Ему явно полегчало, так как на его лице появилось довольное выражение.

Я тоже взял пиво и выпил. Мой внутренний пожар не намного уступал тому, что горел у Перегудова. А может быть, и превосходил и по размерам и по температуре. Только я старался его никому не показывать.

Разговор был завершен, и я поспешил уйти. Тем более мне скоро надо было отправляться к Ахмеду на базар за товаром.

За мной увязался Леонид. Вместе мы вошли в мой номер.

— Что происходит, Стас? — с тревогой спросил он.

— По-моему ничего особенного, немного повздорили, но чему тут удивляться, учитывая его характер. Я согласен с Перегудовым, ситуация весьма нервная.

— Да я не о Перегудове и не о ситуации. Я о тебе.

— А что обо мне?

— Ты что-то задумал важное.

Я удивился тонкости интуиции своего старого друга. Не так-то его легко провести, он хорошо знает меня. Может быть, даже слишком хорошо.

Я решил, что нет смысла отпираться. Если кому-то я и могу доверить, то только ему.

— Да, задумал. Но прости, я тебе расскажу обо всем попозже.

— Когда попозже?

— Сегодня вечером. Мне понадобится твоя помощь.

— Лучше будет, если ты расскажешь сейчас. Чем раньше я обо всем узнаю, тем больше времени у меня будет тебя отговорить от глупости, которые ты намерен совершить.

— Вот поэтому я тебе сообщу только вечером, — улыбнулся я. — А сейчас мне надо идти по срочному делу.

— Если это не любовное свидание, то я бы предпочел тебя сопровождать.

— Это не любовное свидание, но на этот раз я пойду один.

Принимая такое решение, я исходил из сугубо прагматических соображений. Я опасался, что могу погореть во время получения оружия. А вдруг этот Ахмед работает на органы. И если повяжут нас обоих, то, во-первых, тогда центр окажется почти без руководителей, а во-вторых, если Леонид останется на свободе, то будет хотя бы один человек, который станет предпринимать меры по моему освобождению или смягчению участи.

Леонид и не скрывал, что недоволен моим решением. Но только еще не хватало спорить с ним, мало мне что ли перепалок с Перегудовым.

— Все, Леня, вопрос решен. Я иду, ты остаешься. А пока подумай над ответным посланием казаков турецкому султану. Мне, честно говоря, в голову ничего не приходит.

— И не придет, — иронично заметил Окулов.

— Скорей всего ты прав, — спокойно согласился я. — Одна надежда на тебя. У меня такое чувство, что мы вступаем в решающую фазу наших тут дел. И не только потому, что до выборов остается не так уж много времени.

— А еще почему?

— Потому что все те силы, которые втянуты в эту избирательную кампанию, готовятся к решительному и последнему бою. У каждой из них будет свой, отличный бой, но непременно решительный и последний. А ты не хуже меня знаешь, что в него бросают все имеющиеся на данный момент резервы. Обмозгуй мои мысли, пока меня нет. И подумай о возможных последствиях и о нашей реакции на них.

Я увидел, что заключительный пассаж моей речи произвел на Леонида немалое впечатление. Этого я и добивался. Его голову надо занять совсем другими размышлениями, нежели те, что прокладывают свои борозды сейчас в его сером веществе.

Расстались мы же по-другому, чем протекал наш разговор. Леонид отправился к себе думать над поставленными мною вопросами, а я пошел на встречу к Ахмеду.

Рынок располагался недалеко от гостиницы, он был большой и по-восточному яркий и шумный. Впрочем, ничего удивительного, за прилавками тут стояли почти поголовно жители Востока. Их было столько, что казалось, что он весь целиком переместился сюда. Пока я шел на базар, то постоянно тщательно проверял, нет ли за мной слежки. Но к своему облегчению ничего не обнаружил.

Ахмеда здесь действительно знали. Первый же к кому я обратился, показал, как его найти.

У Ахмеда был магазин, где продавали едва ли не все, чем только можно: от зубных щеток и крема для обуви до приемников и бюстгальтеров.

Ахмед при виде меня едва кивнул головой и показал, чтобы я прошел внутрь помещения. Я оказался на тесном складе, пространство которого было полностью заставлено тюками и ящиками с товарами. Я едва отыскал место, чтобы поставить ноги.

Ахмед извлек из завалов тюков обычную дорожную сумку.

— Здесь три автомата и по пять рожок к каждому из них, — сообщил он, передавая мне поклажу.

Я взял сумку.

— Спасибо, вы меня очень выручили. — Я хотел расстегнуть сумку, чтобы посмотреть на товар, но Ахмед меня опередил. — Не надо открывать, автоматы исправные. Я за это отвечаю.

— Хорошо, не буду. А ты с нами не поедешь, разве не хочешь отомстить за Анвара.

Ахмед отвел глаза в сторону.

— У меня бизнес, мне нужно тут бывать каждый день. И вообще, — вдруг зло буркнул он, — я отвоевался. Зря Анвар связался с вами, был бы сейчас жив.

Пожалуй, тут он был в чем-то прав, поэтому я не стал больше продолжать разговор, а двинулся к выходу.

— На этом закончим, — вдруг услышал я, — я выполнил просьбу Анвара, больше мне не звони.

Я взглянул на Ахмеда. В этот момент вид у него был далеко не геройский.

— А вот этого не обещаю, если понадоблюсь, позвоню, — жестко произнес я. — Я не собирался отказываться от столь ценного источника информации. У меня не было сомнений, что если его как следует потрясти, то из него можно выжать немало ценных сведений. Жалко, что с некоторых пор на это у меня нет никаких полномочий. Едва ли не впервые я пожалел, что расстался со своей службой в органах.

Взгляд, которым одарил меня Ахмед, если не сказать был не дружественным, значит, не сказать ничего.

Я вернулся в гостиницу, заперся в своем номере и нетерпеливо расстегнул сумку. Там лежали два новеньких автомата Калашникова. Не было никаких сомнений в том, что они оказались у торговца оружием прямо из заводского цеха, так как на них толстым слоем лежала смазка.

Я тщательно осмотрел автоматы, они были в полной исправности. Как мы и договаривались, в сумке пятнадцать рожков. С таким арсеналом я почувствовал себя более уверенно.

Я снова упрятал свое приобретение в сумку, положил ее в шкаф, а сам лег на кровать. Я понимал, что ввязываюсь в авантюру, равной которой в моей жизни еще не было. Когда я служил в органах, то приходилось участвовать в самых разных операциях, в том числе и в более чем рискованных. Но тогда меня прикрывала вся мощь организации, где я работал, теперь же мне приходиться действовать исключительно на свой страх и риск. Но если бы только на свой страх и риск, на самом деле, я вступаю в противоборство с целой мощной системой, которая способна меня раздавить с такой же легкостью, как слон ящерицу. Разве этого я добивался, когда увольнялся из ФСБ, когда образовывал свой центр, когда принимал предложение Сурикова стать мозгом избирательной компании Перегудова. Тогда я хотел простой и ясной вещи: быть богатым и независимым, освободить своего сына от унизительной необходимости жить на деньги чужого ему человека. И вот теперь все эти даже не планы, а скорей мечты я готов принести в жертву. В жертву чему? Вот на этот вопрос не то, что я совсем уж не знал ответа, но он звучал в моей голове как-то расплывчато и неопределенно.

Я знал, что Орестовой нет в гостинице, она находится на каком-то предвыборном мероприятии. И я с нетерпением ждал, когда она вернется. Во мне жила смутная надежда, что разговор с ней поможет прогнать изнуряющие меня последние сомнения. Но ее телефон в номере упрямо молчал.

Наступил вечер, почему-то такой душный, что мне не хватало воздуха, я задыхался. Или я задыхался совсем по другой причине? Я снова позвонил в номер Ирины и, наконец, услышал ее голос.

— Мне нужно с вами немедленно переговорить, — сказал я.

— Я вошла буквально полминуты назад. Я устала, хочу принять душ и есть.

— Я все понимаю, но разговор крайне важный. Он касается того, о чем мы с вами говорили в последний раз.

— Хорошо, заходите, — обреченно проговорила она.

Я тут же выскочил из своего номера и едва не забыл его закрыть. Будет просто замечательно, если кто-то найдет в моем шкафу сумку с тремя новенькими, готовыми к бою автоматами!

Орестова действительно выглядела усталой. Она сидела в кресле и курила сигарету. Взгляд у нее был отсутствующий, она смотрела на меня, но я не был уверен, что в ее сознание отражается именно мой образ, а не что-то иное.

— У вас, в самом деле, усталый вид, — заметил я. Меня охватило раскаяние, в конце концов, разговор мог бы и подождать два часа, ничего за этот срок во Вселенной принципиально бы не изменилось. Зато Ирина бы отдохнула, и мы могли бы нормально разговаривать.

— День был очень тяжелый. Как встала в восемь часов утра, так ни минуты не отдыхала. Была целая серия мероприятий. Так о чем вы хотел со мной поговорить столь срочно?

Может быть, она передумала искать бандитов, затеплилась у меня надежда. И тогда все мои сомнения отпадут сами собой, как осенние листья.

— Все готово для предстоящей экспедиции. Выезжать можно хоть завтра, — сообщил я.

— Замечательно, — оживилась в пределах оставшихся сил Ирина. — Я готова.

— Могу я задать вам несколько вопросов?

Она пристально посмотрела на меня.

— Если для вас это важно, задавайте.

— Не было бы важно, не стал бы вас мучить в такой момент. Вы понимаете, что это очень рискованная затея, есть шанс, что мы назад не вернемся.

— Понимаю, — кивнула головой Орестова. — А что делать? Вы сами мне говорили, что органы безопасности не хотят ничего предпринимать. У них другие задачи.

Я кивнул головой.

— Это все так. Но, в конце концов, если что-то случится, не мы будем виноваты.

— Вы так считаете?

— А вы так не считаете?

Орестова прикрыла глаза.

— Не знаю, поймете ли вы меня, — вдруг сказала она и посмотрела на меня дольше, чем обычно, — но я считаю себя в ответе за все, что происходит в этой стране. Я не могу допустить, чтобы погибли люди, когда я могу что-то сделать, чтобы этому как-то помешать. Я понимаю, что мои слова у многих, если не почти у всех, вызывают недоверие, некоторые прямо в глаза мне заявляли, что считают меня искусным демагогом, которая делает карьеру на патриотизме. Мне все равно, что думают эти люди, их не переубедишь, я же поступаю так, как считаю нужным, как чувствую, что должна поступить. И сейчас я уверена, что обязана что-то предпринять реальное, а не сидеть, сложа руки и ждать, когда что-то случится. Я ответила на ваш вопрос?

— Да, наверное. Честно говоря, не знаю. Все как-то перепуталось в моем сознании.

— Я вас понимаю.

Я изумленно взглянул на нее, весь ее вид выражал сочувствие.

— Вы удивлены? — спросила Ирина.

— Да.

— Я отлично понимаю, в каком нелегком положение вы оказались, под прессом каких сомнений вы находитесь. Я сама не раз попадала в схожую ситуацию. И я вижу, как мучительно вы ищете из нее свой выход. Я думаю, что наши позиции располагаются гораздо ближе, чем это кажется на первый взгляд.

Таких проникновенных слов я от нее не слышал, будь я в другой ситуации, то даже бы позволил себе заплакать от умиления. Но сейчас было не время пускать слезы.

— Мы должны выехать завтра рано утром, — сказал я.

— Это не проблема, на завтра у меня почти ничего не запланировано.

— Кто с вами поедет?

— Только Володя.

— Но почему бы ни взять еще кого-нибудь из ваших сторонников?

Ирина отрицательно покачала головой.

— Я не хочу никем рисковать. Это все мирные люди. Если с ними что-то случиться, я себе этого не прощу.

— Пусть так, — не стал спорить я. — Теперь машина.

— Можем поехать на нашем джипе.

— Это хорошо. А вы умеете стрелять?

— В свое время я немного занималась стрелковым спортом. Так что кое-какими навыками обладаю.

— Вы понимаете, что это совершеннейшая авантюра?

— Бороться за пост здешнего губернатора — авантюра не меньше. Так что одно авантюрой больше, одной меньше, какая разница, — усмехнулась она.

— Тогда завтра встречаемся в холе гостиницы и отправляемся.

— Договорились. Надеюсь, нам будет сопутствовать удача, — проговорила она.

Я ничего не ответил, больших надежд на это у меня не было.

Мне предстоял еще один не простой разговор. Я постучался в номер Леонида. Но к моему удивлению мне никто не ответил. Куда он мог запропаститься. И это в тот момент, когда он мне особенно нужен.

Я спустился в ресторан, но там его не было. Я постучался нескольким моим сотрудникам, но никто ничего не ведал об его местонахождения. Не вызывало сомнений, что в гостинице он отсутствует. Но раз Леонида нет в гостинице, то, следовательно, он в городе. Но где и зачем? Не понятно, какие у него могут быть там дела.

Почему-то отсутствие своего старого друга нервировало меня. Хотя особых для этого причин вроде бы не было. Но мало ли куда он мог пойти, погулять. Правда, погода для променадов не очень подходящая, к вечеру над городом столпились тучи, прилетел сильный ветер, заморосил дождь. Зная Леонида, я сильно сомневался в том, что он в таких условиях по собственной воле отправится на прогулку.

Я вернулся в номер и стал звонить ему через каждые десять минут. Но только через долгих два часа я услышал в трубке его голос. Я сказал, что немедленно приду.

Леонид еще не успел даже переодеться.

— Я тебя искал весь вечер, — сказал я. Я сознательно не спросил, где он был все это время, ожидая, что он сам даст пояснения. Но он не спешил с ответом.

— У меня были в городе дела, — сказал он после долгого молчания. Дальнейших пояснений он явно давать не собирался.

— Дела? — не выдержал я.

Леонид как-то неохотно кивнул головой. Уж, не у женщины ли он находился? Это совершенно на него не похоже, он всегда был образцовым семьянином. Меня даже удивляло его полное равнодушие к связям на стороне. После того, как я развелся, я нередко грешил подобными приключениями, и периодически нуждался в компаньоне. Но Леонид категорически отвергал все подобные мои предложения. Но, как известно, все течет и все меняется. Что-то потекло и поменялось в душе и у него?

Я решил, что раз он не хочет посвящать меня в свои дела, нет смысла настаивать на разъяснениях. В конце концов, каждый человек имеет право на свои тайны даже от лучшего друга.

— Я должен тебе сказать нечто важное, — произнес я.

Леонид не без тревоги взглянул на меня.

— Что-то случилось?

— У нас каждый день что-то случается.

— Что ж на этот раз?

— Мне удалось узнать примерно местонахождение людей Саида.

— Но каким образом? — не скрыл своего удивления Леонид.

— У каждого свои секреты, — не без некоторой доли мстительности ответил я. — Главное, что мы знаем, где они скрываются.

— И ты хочешь наведываться к ним, — сразу понял мои намерения Леонид. — И кто с тобой?

— Орестова и ее телохранитель Володя.

У Леонида почти в прямом смысле полезли глаза на лоб.

— Вы оба с ума посходили. Ты понимаешь, чем это чревато.

— Если бы не понимал, то тогда бы точно сошел с ума.

— Это идея твоей дамочки, — уверенно произнес Леонид.

Меня покоробило слово «дамочка», но я решил сейчас не обращать на подобные вещи внимания. Сейчас не до этого.

— Мы оба пришли к одинаковой мысли.

— Замечательное единомыслие! Но в таком случае сообщите о том, что стало вам известно, куда следует? Пусть они и разбираются с ними.

— Вот этого мы как раз делать и не хотим. Ты что не помнишь, что с нами вытворяли те, кому ты хочешь сообщить. Я не верю им. Я вообще в этом городе не верю практически никому.

— Хорошо, здесь я с тобой солидарен, доверия они не заслуживают. И их работу ты решил взять на себя. И хочешь преложить мне участвовать в этой безумной авантюре.

— А кому я еще могу предложить. Не Перегудову же.

— В самом деле, — пробормотал Леонид. — Но ты же понимаешь, эти ребята вооружены до зубов. И зубы, наверное, тоже вооружены.

— Мы тоже пойдем к ним не с палками.

— А с чем, с лопатами и мотыгами, — саркастически заметил он.

— Сегодня мне удалось достать три новеньких Калашникова и пятнадцать рожков к ним, — не без гордости сообщил я.

Казалось, что Леонид от изумления потерял дар речи.

— Нет, ты определенно сошел с ума. Неужели любовь способна сотворить такое с человеком. А я до сих пор в это не верил, думал, придумали писатели и поэты.

Я почувствовал, что краснею. Только этого не хватало.

— Не говори глупости, любовь тут ни при чем. Городу угрожает большая опасность, эти люди прячутся вблизи него не случайно. Не мне тебе это объяснять. И никто кроме нас не способен ее предотвратить.

— Тебе не кажется, что у тебя и у твоей подруги мания величия.

— Не исключено. Но я бы хотел сейчас узнать, есть ли мания величия у тебя? Мы слишком долго с тобой говорим не по делу, а пора уже решать. Время осталось мало.

Леонид долго молчал.

— Я считаю, что вся эта затея — громадная ошибка. Но я буду в ней участвовать. Как там у классика звучит: «Безумству храбрых поем мы песню». Хорошо бы не похоронную.

— Ты знаешь, что ничего не гарантировано.

На этот раз Леонид предпочел ограничиться кивком головы.

— Мы завтра отправляемся рано, а у меня еще один разговор. Спокойной ночи.

Ответного пожелания я впервые не услышал. Я понял, что Леонид сердит на меня.

Я хотел было постучаться к Сабову, но замер на месте, так как услышал в номере женский смех. Вот не ко времени, мешать неудобно, но и откладывать разговор я тоже не мог. Придется проявить неделикатность, слишком много лежит на кону.

Я постучал, женский смех мгновенно затих. Дверь отворилась, и из нее выглянул Сабов. Вид у него был довольно странный, вернее, для той ситуации, в которой он находился несколько секунд назад, вполне естественный: рубашка расстегнута и выпущена из брюк, волосы торчат в стороны, а на щеке алый след губной помады.

— Это вы, шеф? — удивленно спросил он, явно не ожидая увидеть меня в столь неурочный час.

— Я рад, что ты меня еще узнаешь. Извини, но есть короткий разговор. Я не отниму у тебя много времени.

— Нет проблем. Только можете подождать меня пару минут. В номер не могу пригласить.

Я кивнул головой, а Сабов скрылся за дверью. Вышел он, как и обещал, через несколько минут. Рубашка была застегнута, след от поцелуя стерт, волосы тщательно причесаны.

— Я готов к любому разговору, — произнес он.

— Как прошла съемка?

— Все замечательно. Завтра можете увидеть по местному телеканалу.

— Вот о завтрашнем дне я и пришел с тобой поговорить. Ты останешься один на хозяйстве. Нас с Окуловым не будет. Объяснишь Перегудову, что мы уехали по важному делу. А какому, ему не обязательно знать.

— А я могу узнать?

— Нет, Дима, пока не можешь. Думаю, потом мы расскажем.

— А если я попрошу, чтобы вы меня бы взяли с собой.

Я посмотрел на него. Эта просьба меня удивила.

— У тебя дела здесь. И давай не будем больше говорить на эту тему. Я очень надеюсь на тебя. Плети Перегудову, что хочешь, но важно, чтобы он не осерчал. А к вечеру мы вернемся.

— А если не вернетесь, что мне делать?

Пожалуй, он прав, нельзя упускать и такой вариант развития событий.

— Я подготовлю сейчас приказ, что в случае непредвиденных обстоятельств, все полномочия по руководству центра, переходят к тебе. Ты справишься.

— Это все, что вы хотите мне сказать, шеф?

— В данную минуту, да. Знаешь, Дима, жизнь полна неожиданностей и непредвиденных обстоятельств. И с этим приходиться считаться.

— Я понял вас, шеф, я вам желаю удачи.

— И тебе тоже, — насмешливо сказал я, смотря на дверь номера Сабова.

— Не беспокойтесь, тут проблем не возникнет, — в тон мне ответил он.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Но я не мог отделаться от ощущения, что наш разговор уже не первый раз имел второе дно, что вызывало во мне настороженность. Рано или поздно, а лучше всего рано с этим вопросом придется разбираться. Иначе это может оказаться слишком опасным.

Мы выехали рано утром. Город только просыпался, причем, это в равной степени относилось и к людям и природе. На деревьях давали ранние концерты птицы, и под их аккомпанемент редкие прохожие спешили по улицам.

За рулем нашего джипа сидел Володя. Рядом с ним расположилась Орестова. Мы с Леонидом примостились на заднем сиденье. В ногах у меня лежала сумка с автоматами. Пока это единственное обстоятельство, что успокаивало меня, по крайней мере, голыми руками нас не возьмут. И чем дальше мы удалялись от гостиницы с еще спящими постояльцами, тем сильнее мною овладевала тревога. С каждым новым проеханным нами километром вся эта затея казалось мне все более авантюристичной. Я даже не мог понять, каким образом столько взрослых людей попали под какой-то странный гипноз и, бросив все дела, устремились на поиски каких-то полумифических бандитов. Каким образом мы их найдем, и если найдем, что станем делать? Никакого плана у нас не было, это был самый настоящий душевный порыв, который обычно после того, как он проходит, приносит столько неприятностей.

Но я понимал и другое, никто из сидящих в машине уже не согласится повернуть назад. У каждого на это своя причина, но, сложившись в одно целое, они привели к тому, что все вместе мы сейчас двигается вперед на встречу неизвестно чему. Но не много ли мы на себя берем, подменяя все государство, выполняя его функции? Ведь по идеи это оно должно нас защищать, а не мы его. Но с другой стороны, если оно отказывается это делать, начинает играть против собственного населения, как тут поступить? Молча согласится с таким его поведением? Как ни странно, но в истории это одно из самых распространенных явлений, когда оно жертвует интересами тех, кого обязано оберегать. Но в таком случае кто-то же должен исправлять ошибки и преступления государственных мужей, которые, находясь на своих высоких постах, думают не о всеобщем благе, а исключительно о собственных интересах. И так получилось, что в данный момент эта сомнительная миссия выпала на тех, кто едет в этом автомобиле. Но беда в том, что нас так мало и мы так плохо вооружены, чтобы успешно справиться с этой задачей.

Еще вчера я купил карту края. После того, как мы выехали за город, то чтобы не потерять верное направление для движения, мы остановились и стали искать по ней, куда нам ехать дальше.

Судя по карте, центральная усадьба совхоза «Прогресс» находилась примерно в тридцати пяти километрах от города. Туда вела шоссейная дорога. Мы довольно быстро отыскали поворот на нее и помчались по трассе.

Меня беспокоило другое, как мы будем искать заброшенную ферму? Расспрашивать первых попавших о ней, опасно, если бандиты действительно там прячутся, то у них могут быть свои информаторы. В таком случае они подготовятся к встрече с нами. И уж тогда нам точно не сдобровать.

Но не меньше меня беспокоило и то, что о нашем рейде узнают в ФСБ. Мои отношения с моими бывшими коллегами и так дружественными не назовешь, а после этой истории они могут принять важное для меня решение, что я лишний на этой земле. Какой бы страшной не казалось эта мысль, она была совсем не такой уж и фантастичной. В той комбинации, которую задумала и осуществляла власть, этой организации была отведена своя роль. И отнюдь не гуманная.

— Мы должны действовать крайне осторожно. Главное в нашей ситуации — не привлекать к себе внимание, — сказал я. — В этом залог успеха нашего предприятия.

— А мне, кажется, наоборот, если бандиты там прячутся, надо объявить людям об этом громогласно, пусть знают, что вытворяет их власть, кому оказывает попустительство.

— Ирина Константиновна! (В присутствие посторонних я предпочитал называть ее более официально) Мы едем на очень опасную операцию, а не на предвыборный митинг. Забудьте о подобных вещах, это не пропагандистская акция. У меня такое чувство, что вы не совсем ясно представляете реальной опасности, который мы все подвергаемся.

— Я представляю. Но вы не понимаете, что важно не только нейтрализовать бандитов, не дать им совершить их преступные деяния, но и покончить с такой властью, которая позволяет под ее носом скрываться преступникам.

— Я все понимаю и согласен с вами. Но мы не можем одновременно бороться и с бандитами и с властью. Нас тут всего четверо. Давайте все делать по порядку. Сейчас мы решили заняться террористами, следующими на очереди у нас будет власть. Или кто-нибудь еще. Нам лучше подумать, что мы будем делать, если встретимся с теми, кого ищем. Никого четкого плана у нас нет. А это крайне опасно. Импровизация в таких делах обычно плохо кончаются.

— По крайней мере, их надо вспугнуть, — уже более реалистично предположила Ирина. — Пусть знают, что они вовсе не неуловимы и если попытаются совершить очередное злодеяние, их найдут и накажут.

— Неплохая программа действий, — одобрил я. — Я вас только прошу, Ирина Константиновна, не совершайте героических поступков, держитесь позади нас. Мы с Леонидом вооружены, а вы — нет.

— Я тоже вооружен, — впервые за весь путь подал голос Володя.

— Хорошо, Станислав Всеволодович, я не буду рваться вперед, — приняла она мою игру. — Но я вам уже говорила, что в случае чего я неплохо стреляю.

— Мы учтем это. Но будет лучше, если вы на это время забудете про эти свои способности.

Внезапно мое внимание привлек догоняющий нас автомобиль «Жигули». Его водитель делал нам остановиться.

Володя на мгновение повернулся ко мне.

— Что делать? — спросил он.

Я узнал эти «Жигули».

— Останавливай, — сказал я.

Обе машины остановились рядом друг с другом. Я вышел из джипа и подошел к «Жигулям».

— Что ты хочешь, Ахмед? Зачем нас догнал? — поинтересовался.

— Ты прав, я должен отомстить за Анвара, — хмуро произнес он. — Иначе мои дети мне этого не простят.

— Чем ты можешь нам помочь?

— Я помогу найти этих шайтанов. Я сам пару лет назад скрывался в этих местах целых три месяца. Езжайте за мной.

— А когда ты покажешь, где они прячутся, что будешь делать?

Ахмед ответил после короткой паузы.

— Посмотрим, автомат у меня с собой.

— Ну, в этом я не сомневался. Езжай впереди.

Я вернулся в джип.

— Кто это? — спросил меня Леонид.

— Наш проводник. Он приведет нам к ним.

Мы снова двинулись в путь. Я размышлял над тем, не слишком ли мы рискуем, доверяясь Ахмеду. А если он нас приведет прямо в засаду?

— Доставай на всякий пожарный автоматы, — негромко сказал я Леониду.

Он понял мои опасения и кивнул головой. Мы достали автоматы из сумки и положили их на колени. Если мы вдруг наткнемся на какой-нибудь пост автоинспекции, неприятностей будет выше крыши. Хотя вряд ли на этой полузаброшенной дороге они сохранились.

С каждым новым преодоленным километром, напряжение усиливалось. Мы миновали, промчавшись по краю, главную усадьбу совхоза и двинулись дальше по совершенно разбитой дороге. Было видно, что она не ремонтировалась целую историческую эпоху, на некоторых участках твердое покрытие полностью сошло. Даже для джипа преодолевать эти места было не просто, а уж для «Жигулей» они должны были представлять непреодолимую полосу препятствий. Но к моему удивлению машина Ахмеда вполне успешно справлялись с трудностями пути.

По моим прикидкам от главной усадьбы мы удалились весьма на приличное расстояние, никак не меньше километров пятнадцати. Я внимательно осматривался вокруг, нас окружали поля, некоторые были засеяны, но большинство оказались заброшенными. Это место вообще производило какое-то странное впечатление, будто ты попал на другую планету. Мы не встретили ни одного человека, нам на встречу не попалась ни одна машина, хотя когда-то тут явно бурлила жизнь. Это было видно по количество брошенных построек. Наверное, так должна выглядеть местность после бомбардировки или вражеского нашествия.

Внезапно ехавшие впереди нас «Жигули» остановились. Мы сделали то же самое. Я вышел из джипа и подошел к автомобилю Ахмеда.

— Если они скрываются на ферме, то это тут недалеко, — сказал он.

— Недалеко — это сколько?

— Километра полтора. Их лучше преодолеть пешком. Иначе они могут услышать звук мотора.

Это я понимал не хуже Ахмеда.

— И куда идти? — спросил я.

— Прямо. Дорога как раз приведет к ферме.

— А ты пойдешь с нами?

— Я и так зашел слишком далеко. Я буду ждать вас неподалеку. Если они меня увидят, то плохо будет не только мне, но и моим детям. Анвару было легче, он был один. Ты понимаешь?

— Понимаю. Что еще посоветуешь.

— Я знаю Саида, он очень осторожный. Не исключено, что он может выставить пост. — Ахмед несколько секунд помолчал, затем вдруг сплюнул. — Лучше всего, если вы их всех убьете.

Для Ахмеда это, наверное, действительно будет самым лучшим вариантом, подумал я. Но тогда, кто скажет, с кем они связаны, кто их опекает? Зачем они тут понадобились? А в данной ситуации меня это интересует больше всего. Но эти мысли я, разумеется, н стал озвучивать.

— Если получится, то непременно. Но нас мало, а мы даже точно не знаем, сколько их.

Ахмед ничего не ответил, с его точки зрения он сообщил даже больше, чем хотел.

Я вернулся к своим и объяснил ситуацию.

— Значит, пора выходить, — сказала Орестова.

Я подтвердил.

— Наконец-то, а я думала, что эта ужасная дорога никогда не кончится.

— Она кончилась, — мрачно проговорил я. — Но неизвестно, что начинается.

Говорить пока было особенно не о чем. Мы двинулись вперед. Ахмед даже не вышел из машины. Я подумал, что он все же странный человек, который всю жизнь противоречит сам себе. Хотя, что тут особенно странного, разве я не занимаюсь тем же. Вот и этот военный поход является попыткой преодоления тот двойственности, в которой я особенно глубоко увяз в последнее время.

Ахмед не обманул, приблизительно через полчаса мы увидели впереди строение фермы. Внешне тут было столь же безлюдно, как и повсюду. Но что-то изменилось внутри меня, меня захватило ощущение приближающейся опасности. А по прежнему опыту я знал, что оно не возникает на пустом месте.

— Давайте-ка, поглядим, что тут творится, — сказал я, оглядываясь по сторонам. В метрах двести от нас находился небольшой перелесок. — Вот там самое удобное место для этого, — показал я на него.

Мы прошли в перелесок. Из сумки я извлек бинокль и направил его окуляры на ферму. Но к своему разочарованию ничего не обнаружил не только людей, но и примет их пребывания здесь. Рядом с фермой были разбросаны останки сельскохозяйственных машин, еще какой-то пришедший в негодность инвентарь. От всего этого пейзажа веяло заброшенностью и упадком.

Я дал полюбоваться открывающейся картиной Леониду, тот передал бинокль Володе, от него он оказался в руках у Ирины.

— Никого нет, — сказала она. — Какой ужасный вид, как будто бы тут побывали вражеские полчища.

Мысленно я усмехнулся схожестью возникших у нас с ней образов.

— Надо идти туда и проверить, действительно ли там никого нет. Если это так, какой смысл терять тут время, — нетерпеливо проговорила Ирина.

— Нет, идти рано, — возразил я. — Понаблюдаем за тем, что тут происходит.

Прошло не меньше часа, а картина не изменилась, никаких признаков пребывания на этой ферме homo sapiens мы так и не обнаружили. Я понимал, что, когда имеешь дело с таким опытным и коварным врагом, следует соблюдать максимальную осторожность. Но у меня тоже начало истощаться терпение. А если Ахмед ошибся и тут действительно никого нет, то с таким же успехом мы можем просить в этом лесочке до вечера. Придется идти туда, дабы окончательно убедиться, что там пусто. Но совсем не исключено, что они здесь были, и тогда можно найти весьма ценные свидетельства их пребывания в этом богом забытом месте.

Меня сильно смущало то, что ферма находилась на открытой местности и незаметно подойти к ней невозможно. Если там все же бандиты прячутся, они могут скосить нас одной очередью. А у нас нет даже бронежилетов. Значит, надо максимально затруднить им задачу.

— Мы втроем пойдем сейчас на ферму, — сказал я. — А вы, Ирина Константиновна, подождете нас здесь. Если там никого нет, а, судя по всему, так оно есть, то все путешествие не займет более двадцати минут.

— Я тоже пойду с вами, — тоном, не терпящим возражения, проговорила Орестова.

У нее очень упрямый характер, даже слишком упрямый, подумал я. Переубедить ее можно, противопоставив еще большее упрямство.

— Нет, не пойдете, — в тон ей возразил я. — Нам нужно, чтобы кто-то оставался тут. И если вдруг услышите выстрелы, оставайтесь на месте и ждите нас.

— А если вы не придете?

Мы посмотрели друг другу в глаза. Такого странного выражения в них я еще не видел.

— Если не вернемся, то тем более вам туда нельзя. Приедете в город, и все расскажите. А, впрочем, действуйте, как хотите. Только родственникам сообщите о нашей геройской гибели. После выборов. — Я усмехнулся.

— Неужели вы полагаете, что я ради успеха на выборах, скрою все, что тут произошло? — с возмущением произнесла она.

Кажется, я переборщил. Впрочем, как говорили наши предки, фронт все спишет. А совсем не исключено, что мы идем на войну.

— Давайте прекратим препираться, — сказал я. — Перед нами сейчас стоят совсем иные задачи. Вот что, ребята, — обратился я уже к мужчинам, — надо как можно скорей преодолеть это пустое пространство. И давайте держаться друг от друга подальше, чтобы нас бы не накрыла одна очередь. Не стоит делать им такие подарки, даже если у кого-то из бандитов сегодня день рождения. Вам понятно, Володя. Кстати, вы можете отказаться, и не ходить туда.

— Я пойду, — твердо сказал телохранитель Орестовой.

— Тогда идемте. Наше спасение в скорости.

Мы бежали к ферме, вкладывая в бег все наши спринтерские качества. Но там по-прежнему было тихо. Казалось, что никому нет дела до нас. Я ежесекундно ждал очереди, но ее не было.

Мы ворвались на территорию фермы и остановились, тяжело дыша, не столько приходя в себя от быстрого бега, сколько от волнения. Я внимательно огляделся вокруг, но никаких следов присутствия человека не обнаружил.

И все же у меня возникло подсознательное ощущение, что я только что видел нечто, что должно меня навести на некоторые выводы. Я снова окинул все внимательным взглядом. И понял, что привлекло мое внимание, в шагах двадцати от себя я увидел окурок. Окурков тут было множество, но все они были старые, пожелтевшие, а этот был совершенно белый. Не исключено, что его бросили на землю даже сегодня.

Я подошел к нему и поднял с земли. Он был холодный, но то, что его бросили недавно, сомнений не вызывало.

Я показал окурок стоявшему рядом Леониду. Тот посмотрел на него и кивнул головой, он был согласен с моим выводом.

Теперь я знал: любой шаг может представлять смертельную опасность. Вполне вероятно, что мы уже находимся на прицеле. А не стреляют только потому, что хотят лучше понять наши намерения. Или по другой причине. Невольно я вздрогнул.

— Стойте все на месте, — негромко приказал я. — Прежде чем сделать шаг, внимательно осмотритесь, могут быть растяжки.

Я смотрел себе под ноги, но ничего пока не видел. Впрочем, под ногами было столько самого разного мусора, включая обломки техники, что замаскировать растяжку не представляло большого труда.

Первым ее обнаружил Володя.

— Вижу растяжку, — объявил он. При этом его голос звучал столь спокойно, словно бы речь шла о найденной детской игрушки.

Зато теперь все сомнения отпали, либо они сейчас на ферме, либо были тут недавно. Но скорей всего они здесь. Но в таком случае, почему они в нас не стреляют?

Я все же переоценил этих ребят, их осторожность и предусмотрительность. Потом мы узнали, что у них была в это время трапеза, и все ели, забыв о необходимости не терять бдительность даже в такие приятные моменты. Вернее, именно в такие приятные моменты ее следует удваивать.

Дверь фермы распахнулась, и из нее вышел бородатый мужчина. Он даже не сразу нас увидел, до этого момента прошло несколько мгновений. Но когда заметил, громко закричал и попытался поспешно взвести висящий на плече автомат.

Раздумывать было некогда, я нажал на гашетку, вогнав в тело бородачу целую порцию свинца. Мы бросились к дверям.

Ферма представляла собой очень длинное и узкое помещение, разделенное стойлами, где когда-то находили приют и пропитание коровы. Бандиты располагались на противоположном конце строения. Едва мы вбежали в него, как тут же попали под их огонь.

Мы залегли и стали отвечать им тем же.

— Будем перебежками продвигаться вперед, — сказал я и первым решил показать пример. Я поднялся, сделал короткий рывок на несколько метров, а затем вновь упал на пол.

Пока я бежал, над моей головой пролетела очередь. Давно я не слышал этой музыки, и моя душа пусть ненадолго, но побывала в пятках. Два моих товарища по оружию проделали тот же путь и плюхнулись рядом со мной.

Насколько я мог судить, с той стороны не было выхода, и бандиты оказались в ловушке. Чтобы выбраться из фермы, они должны были попытаться нас уничтожить или обратить в бегство.

— Что будем делать? — спросил меня лежащий рядом Леонид.

— Пока ждать. Думаю, это продлится недолго. Им ничего не остается делать, как наступать на нас.

Но, как показали дальнейшие события, я ошибался. В этом сооружение был еще один выход, как раз в его середине. Именно выбраться через него и нацелилась банда.

Их план, как потом понял я, оказался простым, но вполне эффективным. Внезапно они открыли шквальный огонь. Он был не слишком прицельным, и о автоматные очереди в основном трассировали у нас над головой. Впрочем, они и не старались особенно в нас попасть, скорей всего для них сейчас главным являлось не наше уничтожение, что было сделать не так-то просто, а не позволить нам поднять головы и продвигаться вперед.

Этот замысел я понял не сразу, а когда догадался, то бандиты уже преодолели большую часть пути. Правда, я все еще не видел второго выхода, но почувствовал, что те не просто так палят по нам со страху, а реализуют какой-то свой замысел.

Бандиты упрямо продолжали ползти вперед, при этом стреляя по нам, не жалея патронов. Судя по тому, с какой расточительностью их расходовали, дефицита в боеприпасах они не испытывали.

Мы уже находились так близко друг от друга, что я мог разглядеть их лица. В одном из бандитов я узнал Саида Бицоева. Хотя я никогда с ним лично не встречался, но в ФСБ была целая галерея фотографий этой личности.

Я попытался срезать его очередью, но сам едва не поплатился за это намерение, несколько пуль ударили о землю буквально в тридцати сантиметров от меня.

Ко мне вдруг подполз Володя.

— Они могут уйти, — сказал он.

— Каким образом?

— Вон видите, солнечные блики, — показал он вперед.

Я все понял, в помещение было сумрачно, а на то месте, на которое указывал Володя, лежали желтые полосы солнечных лучей. Это означало одно, там находился проход. Теперь становилась ясно тактика наших противников.

Внезапно в нашу сторону полетела дымовая шашка. Мгновенно все окуталось дымом. У меня не было сомнений, что они пользуются моментом и бегут к выходу. Я послал вперед несколько очередей наугад и, больше не соблюдая осторожности, помчался вслед за ними.

Бандитам удалось выскочить наружу первыми. Когда мы выбежали из фермы, то увидели лишь убегающие спины. Я испытал досаду оттого, что они нас перехитрили и вырвались из этой ловушки живыми и невредимыми. Два моих товарища по оружию испытывали схожие чувства. А потому, не сговариваясь, мы бросились в погоню.

Нас отделяло от них метров пятьдесят. А примерно в метрах триста начинался лес. И если они его достигнут, то могут вполне считать себя спасенными. Учитывая, что бандитов вдвое больше нас, с нашей стороны было бы безумием пытаться их там уничтожить.

Я на мгновение остановился, поймал на мушку ближайшего из них и выстрелил. Тот схватился за ногу и упал. Я увидел, как обернулся Саид, поднял автомат и тоже дал очередь.

Бежавший впереди меня метров на десять Володя замер на месте, а затем стал падать. Сделав несколько прыжков, я подскочил к нему. Он лежал на земле и держался за плечо.

— Леня, прикрой нас! — крикнул я Окулову.

Я разорвал его рубашку и обнажил плечо. Оно все было в крови, но я немного понимал в ранениях, так как перевидал их в свое время немало, и у меня сложилось впечатление, что рана не опасна, пуля прошла по касательной.

Я неплохо подготовился к нашей экспедиции за бандитским скальпами. Понимая, что случиться может все, я заранее заглянул в аптеку, где купил перевязочный материал и антисептик. Сейчас я все это извлек из висящей на боку сумочки и стал перевязывать раненого. Володя стоически переносил боль, только сильно морщился, особенно в тот момент, когда я прижег его рану йодом.

Пока я занимался раненым, преследуемые благополучно скрылись в лесу.

— Ну, как? — спросил я у Володи, закончив перевязку.

— Ничего, терпеть можно.

— Ладно, отдохни. А я скоро приду.

На этом поле брани был еще один раненный. Он лежал впереди в метрах пятидесяти. Я приблизился к нему.

Это был совсем молодой парень, лет двадцати, не более. Он лежал на земле и держался за ногу. Рядом валялся автомат. Я откинул от греха подальше его в сторону.

— Показывай ногу, — сказал я.

Он с испугом посмотрел на меня, но не стал спорить и убрал руку с раны. Я помог ему спустить брюки.

Этому парню повезло не меньше Володи, рана была не тяжелая, пущенная мною пуля на вылет пробила мягкие ткани бедра. Даже крови было не так уж много.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Рамзан, — мгновенно ответил он. Он явно был сильно напуган.

— С какой целью вы тут находились?

— Точно не знаю, честное слово, Саид никому ничего не говорил. Мы просто тут жили, тренировались. И все.

Похоже, он говорил правду, он не в таком психическом состоянии, когда лгут.

— Слушай меня очень, очень внимательно, Рамзан. Я могу тебя сейчас пристрелить. А могу перевязать рану и спасти тебя. Если это не сделать в ближайшие несколько минут, у тебя начнется заражение крови. И тогда самое лучшее, что тебя ожидает, это остаться без ноги. Но можно ногу сохранить. Но если я тебя спасу, ты отныне станешь моим агентом. Что выбираешь? На размышление тридцать секунд. Время дорого.

Тридцать секунд Рамзану не понадобились, он сделал выбор мгновенно.

— Я согласен работать на вас.

— Ты принял правильное решение. Слушай дальше. — Я осмотрелся, Леонид и Володя находились довольно далеко, и слышать меня не могли. — Мы возьмем тебя с собой в машину. Немного отъедем, и ты попросишься облегчиться. Я тебя поведу, ты набросишься на меня и побежишь в лес. У тебя будет совсем мало времени, но ты должен спрятаться так, чтобы тебя не нашли. Сумеешь?

— Попробую.

— У тебя есть мобильный?

— Да.

— Называй номер. И запомни: если ты не будешь меня слушаться, я распущу слух, что это ты нас навел на вашу банду. Понимаешь, что тебе за это будет?

— Понимаю!

— Когда буду звонить, то стану называться Шамилем. Все ясно?

— Ясно.

— А теперь давай ногу.

Я перевязал рану, помог ему встать и с моей помощью он заковылял к ферме.

Все вместе мы вернулись туда. Кроме первого убитого у входа на ферму, мы обнаружили еще одного мертвого бандита.

— Это кто? — спросил я Расула.

— Это Казбек, он у нас был взрывником, — пояснил Рамзан.

Я подумал, что наше предприятие можно считать относительно успешным. Два бандита с нашей помощью переселились на тот свет и наверное, уже держат перед Богом ответ за свои злодеяния на земле, еще один ранен и завербован, мы же отделались легким ранением. А ведь были все шансы, что все могло кончиться гораздо хуже.

Кроме двух трупов в посещение мы обнаружили целый арсенал оружия, взрывчатку, а так же ящик гранат. Их-то я боялся больше всего, в узком помещении они имели бы убойную силу. Но на наше счастье в спешке бандиты не успели ими запастись для боя.

Несколько найденных автоматов мы сломали, а ящик с гранатами выволокли на улицу. Затем отошли на безопасное расстояние и расстреляли его. В ответ раздался оглушительный взрыв, тучи осколков, словно напуганные птицы, разлетелись в разные стороны.

Ирина нас ждала с огромным нетерпением. Завидев перевязанного телохранителя, она устремилась ему на встречу. На нас с Леонидом она даже не обратила внимания.

Ирина подробно расспрашивала Володю о самочувствии. Почему-то эта заботливость меня сильно раздражала. Могло бы выражать свои чувства более спокойней. Чтобы не мешать этой паре, мы с Леонидом немного отошли в сторонку.

— Что будем делать с этим парнем? — кивнул Леонид на Рамзана.

В самом деле, что? Какую придумать версию для Леонида? Я решил, что правду не стану ему говорить. Так советовал мне мой внутренний голос. А почему он давал такой совет, я не знал. Да и было не до того.

— Приедем в город, что-нибудь придумаем. Можно просто отпустить под честное слово.

— Ты веришь в их честное слово?

— А что ты предлагаешь, убить его? Одно дело, когда это происходит в бою, а другое дело вот так. Я еще ни разу не расстреливал человека.

— Я — тоже.

— Значит, этот вариант исключается.

— Пожалуй, да, — согласился Леонид.

Я посмотрел на Ирину и ее телохранителя. Что там делают эти голубки? Кажется, Орестова немного успокоилась. Хорошо, хотя бы это. Значит, можно ехать.

Я подошел к ним и спросил, готовы ли они отправляться в путь? Только сейчас Ирина удостоила меня взглядом.

— Вы уверены, что у Володи рана не тяжелая? — спросила она.

— Уверен. Немного поболит рука, но через неделю все затянется. Если вы готовы, то поехали, оставаться тут опасно.

— Мы готовы, — сказала она за двоих.

Я посмотрел на эту пару, но ничего не сказал.

Мы отъехали не больше километра, когда Рамзан подал голос и настойчиво стал проситься облегчиться. Надо сказать, что место он для задуманного мною побега выбрал удачно, с обеих сторон нас обступал густой, труднопроходимый лес.

Так как Володя вести машину не мог, то за руль сел Леонид. Я попросил его остановиться.

— Давай выходи, — приказал я пленнику.

Вместе мы вышли из джипа, и пошли в лес. Идти далеко было подозрительно, поэтому, пройдя метров пятьдесят, я велел ему остановиться.

— Беги, как можно дальше и быстрей, — сказал ему я. — Буду стрелять, не обращай на это внимание, сегодня не день твоей смерти. Но если ты меня предашь, сделаю так, что твои же товарищи живьем сдерут с тебя шкуру. Это они умеют.

По его полыхнувшим испугом глазам я прочитал согласие с последним моим тезисом, весьма вероятно, что ему довелось присутствовать при подобных экзекуциях. А я знал о них не понаслышке, а из детальных показаний побывавших у этих зверей в руках людей я знал, на что способны эти мастера заплечных дел.

— Я все сделаю, — горячо заверил Рамзан. — Только не выдавайте меня.

— Будешь послушным, не выдам. А теперь беги.

Дважды просить его об этом не было никакой необходимости, он помчался с прытью убегающего от охотников зайца.

— Стой! — заорал я и дал длинную очередь в сторону убегающего, но так, чтобы его не задеть. Я еще несколько раз крикнул и послал в небо еще несколько очередей.

На звуки выстрелов прибежал Леонид.

— Что случилось? — встревожено спросил он.

— Этот гад меня перехитрил и смылся. Я отвлекся на пару минут, а когда подошел к месту, где он справлял нужду, его и след простыл. А в этой чащобе спрятаться пара пустяков. Где теперь его сикать?

— Да, найти его тут трудно, — согласился Леонид. — Но что делать, поедем без него. — Несколько секунд он помолчал. — Может, оно и к лучшему, не надо его никуда сдавать. Все разрешилось само собой.

— Пожалуй, ты в чем-то прав. Черт с ним. Убежал, так убежал. Он все равно почти ничего не знает. Поедем в город. Главную задачу мы выполнили. Они надолго нас запомнят.

Мы вернулись к машине, я вкратце объяснил, что случилось. Ирина никак не отреагировала на происшествие, все ее внимание приковал к себе Володя, который сидел очень бледный и то и дело выразительно морщился. Судя по всему, его рана, несмотря на свою легкость, все же сильно болела.

Мы сели в машину и помчалась в город.

Я сидел в просторном номере Перегудова и наблюдал за тем, как он, словно пойманный в клетке тигр, носится взад вперед по комнате. Он был явно раздражен. Впрочем, я заметил, что в последнее время это состояние им овладевало все чаще. Его избирательная машина то дело давало сбой. Вместо триумфального шествия по краю приходилось не без труда пробиваться сквозь торосы и другие препятствия. И ему нужен был человек, на которого можно было бы свалить за вину за неудачи и трудности. А лучшего кандидата на исполнение этой роли, чем я, сыскать было невозможно на всем белом свете.

— Мой рейтинг не растет уже целую неделю. А вы вместо того, чтобы работать, не покладая рук, вместе со своим заместителем куда-то исчезаете почти на целый день. Это черт знает что. Я вас спрашиваю: вы будете работать на меня? Или мне поискать других политтехнологов?

— Это ваше право.

— Ах, мое право! Вместо того, чтобы извиниться, объяснить, как исправить положение, вы предлагаете мне воспользоваться своими правами. — Перугудов почти вплотную подошел ко мне. — Запомни, консультант, если я тебя выпихну под зад, то сделаю это так, что никто и никогда с тобой больше работать не станет. Можешь в таком случае поставить на себя крест. Причем, лучше сразу на могилку.

Я почувствовал тревогу. Хотя я не считал, что в возникшем избирательном застое есть моя вина, но изгнание Перегудовым ничего хорошего мне не сулило. Он и все, кто стоят за ним, подвергнут меня остракизму, и мне навсегда придется расстаться с надеждой сделать карьеру на этом поприще.

Перегудов, кажется, понял, что хватил лишнего и решил поменять тактику.

— Завтра мы отправляемся в турне по региону, — вдруг сообщил он.

— Как завтра? — удивился я. — Согласно нашему графику мы должны поехать только через три дня. Мы еще не все заготовили. Если это будет сырая поездка, она не принесет должных результатов.

— Будете придумывать все на ходу. — Перегудов снова забегал по номеру. Затем резко остановился. — Не могу я тут находиться, я здесь как в одиночной камере. Куда не пойду, везде натыкаюсь на стену. Мне нужен простор, чтобы и глазу где было разгуляться и душе привольно.

— Но на завтра намечено важное событие, диспут на телевидение с Орестовой. Его нельзя пропустить.

— Никакого диспута не будет. — Он пристально посмотрел на меня. — Ты дурочка из себя не строй, отлично понимаешь, что эта дамочка меня обыграет. Не мне, дураку, с ней тягаться в диспутах. Сколько там у нее высших образований? Штук пять?

— Всего два.

— Тоже немало. Нам ни при каких обстоятельствах не надо вступать в открытую дискуссию с такими, как она.

— Но наш отказ плохо будет воспринят большим количеством избирателей. Из-за него мы не досчитаемся, как минимум, несколько процентов.

— Ты думаешь, консультант.

— Убежден.

Перегудов о чем-то задумался, затем подошел ко мне и положил мне руку на плечо.

— Ладно, считай, что эти процентики — моя забота. А ты займись подготовкой моего турне. Не сердись, даже если я бываю иногда несправедлив. В такой ситуации легко потерять голову. Когда мы сюда приехали, то победа была у нас в кармане. А теперь она может уплыть на яхте под парусами. Очень многие будут этим недовольны. А их недовольство многого стоит. Так что кумекай. А сейчас иди, отдохнуть хочу.

В глубокой задумчивости, вернулся я в свой номер. Я ясно понимал, почему не растет рейтинг Перегудова. Этот человек нес в себе лишь одни негативные эмоции, он сваливал все беды на инородцев, либералов и демократов, на зарвавшихся чиновников. Но при этом по большому счету не предлагал избирателям никакой позитивной программы. То есть, ее тезисы, разумеется, были заготовлены, но вряд ли Перегудов хоть раз внимательно их сам прочел. Все это выходило за круг его интересов, казалось ему скучным и никому не нужной данью формальностям. И люди, кто сознательно, кто подсознательно ощущали этот отрицательный настрой. Нельзя построить процветающие общество на одной ненависти, на утверждение, что счастье одних наступит лишь тогда, когда несчастными станут другие. Безусловно, некоторым это даже очень импонирует, но все же таких, к счастью, меньшинство. Иначе страна давно бы погрузилась в океанскую пучину раздоров и столкновений. И не таких, какие были недавно в городе, а сто крат страшней.

Но как сделать так, чтобы Перегудов воспринял эти идеи, когда все его существо враждебно им, отторгает их, как инородную ткань? Даже смешно представить, чтобы он стал бы разглагольствовать о том, как поднимать промышленность или сельское хозяйство, помогать малому бизнесу. Когда изредка он затрагивает эти темы, то его с избытком хватает буквально на пару минут, а затем он переводит речь на привычные рельсы.

Я позвонил Сабову и попросил его через полчаса созвать народ на совещание. После моего возвращения из военной экспедиции мы еще не виделись.

— Как прошла ваша поездка, шеф? — поинтересовался он.

— Нормально, — сухо ответил я. У меня не было желания обсуждать эту тему.

— Я встретил телохранителя Орестовой, кажется, его зовут Володя, у него была перевязана рука. Случайно не знаете, что это с ним?

Да что он никак не уймется, недовольно подумал я. Понятно, что ему хочется знать больше, чем он знает, но мало ли какие у нас возникают периодически желания. И не такой умный понял бы по моему тону, что я хочу подвергаться дальнейшими расспросами.

— Мне об этом ничего неизвестно. У нас сейчас нет времени на обсуждение посторонних вопросов, завтра мы всем табором трогаемся с места. Перегудов решил отправиться в турне по региону на два дня раньше. Теперь все ясно?

— Теперь все ясно, — ответил Сабов. На этом к моему облегчению наш разговор завершился.

Наше совещание закончилось, когда была уже почти ночь. Зато я мог быть весьма удовлетворенным, возникло много интересных идей, которые должны понравиться заказчику. Я еще раз убедился, какой талантливый коллектив мне удалось собрать у себя в центре. Будет очень жаль, если придется с ним расстаться в силу обстоятельств, которые однажды могут оказаться сильнее меня.

Так как в номере, где мы проводили совещание, было душно и накурено, я решил немного подышать воздухом, Выйдя из гостиницы, направился к расположенному неподалеку скверику с фонтаном.

Так как было уже поздно, а в городе ложились рано, вокруг не было ни душе. Внезапно я услышал за своей спиной быстрые шаги. Меня явно кто-то нагонял. Я насторожился и приготовился к любым неожиданностям.

$ Я ускорил свои шаги и услышал, как то же самое сделал и тот, кто шел за мной. Расстояние между нами быстро сокращалось. Внезапно я остановился и резко повернулся. Мы оказались лицом к лицу с преследуемым меня человеком. Я схватил его за руку и завел ее за спину.

— Шеф, вы сошли с ума! — услышал я знакомый, лишь искаженный болью голос.

Я отпустил руку.

— У вас шалят нервишки? — спросил Сабов.

— Сам виноват, не надо преследовать человека ночью. Я мог сломать тебе руку.

— Это я уже понял. Болит.

— А на счет нервов, ты частично прав. Ситуация не из лучших. А нам надо обязательно победить.

— Вы уверенны в этом своем желание?

Я удивленно посмотрел на своего заместителя.

— У тебя есть основания сомневаться.

— Есть, — подтвердил Сабов. — Я наблюдал сегодня за вами, вы вели себя странно.

— И в чем заключалась эта странность?

— Вы то оживлялись, то вдруг неожиданно никли, словно вы не знали, какое развитие ситуация для вас предпочтительней.

Он очень точно описывает мое состояние, мысленно отметил я. А вот я не заметил, что находился все это время под его пристальным наблюдением. И это характеризует меня не лучшим образом. Периодически я так ухожу в себя, что теряю бдительность.

— Тебя это беспокоит?

— Беспокоит, шеф. С таким настроением нам не одержать победу.

— А ты хочешь ее одержать?

— Это моя цель. Иначе к чему все эти усилия. Я н согласен тратить их пол напрасно.

— И как ты поступишь, если вдруг окончательно убедишься, что мои действия противоречат этой цели?

Сабов молчал, ответить на мой прямой вопрос ему было явно не легко.

— Вы должны знать, в этом случае я выступлю против вас.

— Но как конкретно ты будешь действовать?

— Я обращусь к коллективу. Все сотрудники нашего центра заинтересованы в победе Перегудова.

— Ты хочешь сказать, что готов поднять против меня восстание и отстранить меня от руководства центром? Но для этого тебе понадобится поддержка Окулова, он ведь второй по значению акционер.

— Он согласен на такие действия.

От изумления я остановился.

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — не поверил я.

— Мы с ним только что разговаривали. Он сказал, что мы должны довести начатое дело любой ценой.

— Это весьма неопределенный ответ.

— Я понимаю ваши чувства, шеф, но я хочу вас предупредить обо всем заранее. Я не хочу действовать у вас за спиной.

— То есть, ты предъявляешь мне ультиматум?

— Решайте сами, как это назвать. Я бы очень не хотел доводить ситуацию да такого состояния.

— Век живи, век учись, — пробормотал я. — Не предполагал, что ты можешь пойти так далеко.

— Я защищаю свое будущее и будущее наших сотрудников. А вы все меньше и меньше думаете о них.

— Ты демагог.

— Нет, шеф, я не настолько глуп, чтобы быть им. Речь идет о больших интересах.

— О, да. Ты даже не совсем до конца представляешь, какие тут замешаны большие интересы. Это все, что ты хотел мне сказать?

— Все, шеф.

— Спасибо за ценную информацию. Я очень много почерпнул полезного из нашего разговора.

— Шеф, я хочу, чтобы вы знали бы, мое уважение к вам в любом случае останется неизменным. Я не виноват, что так складываются обстоятельства. Я бы хотел проработать под вашим руководством еще некоторое время. Мне есть чему от вас учиться.

— Знаешь, Дима, на протяжении не одного тысячелетия люди спорят: обстоятельства ли определяют поведение людей или поведение людей образуют обстоятельства. И каждый дает ответ на этот вопрос тот, который ему либо удобен, либо выгоден. Пойдем в гостиницу.

Мы молча вернулись в отель и разошлись по своим номерам. Но на этом вечер или точнее уже ночь сюрпризов не завершилась. Я вошел в свой номер и замер на месте. Шестым, а может, и седьмым чувством я ощутил чье-то постороннее присутствие.

Я замер на месте, пытаясь проникнуть взглядом сквозь плотную мглу пространства. В номере было темно, так как шторы оказались плотно задернуты. А я точно помнил, что этого не делал.

Я находился возле стола, на котором стоял графин. Я нащупал его и взял в руку. С таким вооружением осторожно двинулся дальше.

Внезапно, словно выстрел, вспыхнул свет, и мне открылась следующая картина: в кресле вальяжно восседал Гаев, а возле двери расположился его сотрудник.

— Вы так меня ненароком убьете, — насмешливо проговорил Гаев. — От греха подальше положите на место ваше грозное оружие.

Так как я медлил это сделать, на меня решительно двинулся его сотрудник. Он был на полголовы выше меня, а разворот моих плеч казался маленьким и хилым по сравнению с надвигающей на меня мощью.

Я благоразумно поставил графин на место.

— Так-то лучше, — одобрил мое поведение Гаев. — Присаживайтесь, дорогой Станислав Всеволодович, чувствуйте себя как дома.

Мне ничего не оставалось, как сесть напротив него и попытаться почувствовать себя, как дома. Но получалось что-то плохо.

— Чему обязан? — поинтересовался я. — Время для визитов, кажется, уже прошло.

— А это все зависит от цели визита, — не согласился со мной Гаев. — Я бы и не хотел вас беспокоить в столь поздний час, да обстоятельства заставляют.

И этот про обстоятельства, невольно подумал я.

— Можно узнать, что за обстоятельства?

— Даже нужно. Сегодня наши сотрудники обнаружили два трупа в тридцати километрах от города на заброшенной ферме. Это трупы находившихся в розыске членов незаконных бандформирований.

— Таких трупов за последние годы было найдено сотни и тысячи.

— Разумеется. Но откуда появились именно эти конкретные трупы? Как бы сказал принц Гамлет: вот в чем вопрос?

— Говорите прямо, какая, вы считаете, существует связь между мной и этими трупами?

— Вы правильно ставите вопрос. А связь, мне кажется, прямая. У меня есть основание считать, что вы приложили свою руку к тому, чтобы эти два живых человека превратились бы в два трупа.

— Ну и считайте, сколько угодно, что мне до этого.

— Не советую так со мной разговаривать, Станислав Всеволодович. Речь-то идет о серьезном деле.

— А здесь все дела серьезные. Итак, вы подозреваете, что их убил я. Доказательства.

— Вчера вас долго не было в гостинице. Потом появились. Примерно в это же время в гостиницу возвратился некто Владимир Щербаков, исполняющий обязанности личного секретаря и телохранителя кандидата в губернаторы Ирины Орестовой. И все бы ничего, коли не одно странное обстоятельство, он оказался раненным в руку.

— Это все?

— Не совсем. Вчера один местный житель слышал выстрелы в районе фермы. От него-то мы и получили информацию о боестолкновение. Ни вас, ни Щербакова в гостинице в это время не было.

Я подал плечами.

— Я не сторож господину Щербакову и где он получил свое ранение, не знаю. Да и знать особенно не желаю, от своих дел голова пухнет.

— А у меня пухнет голова от вас, — вдруг пожаловался Гаев. — Ну, объясните, зачем вы все время лезете на рожон. Занимайтесь избирательной кампанией того, кто вас нанял, кто платит вам очень приличные деньги. Разве этого мало, зачем вам еще приключения на свою жопу?

— Я не ищу приключений ни на одну часть своего тела. А за неправильную вашу информацию я не отвечаю. Разбирайтесь со своими информаторами.

— А если вдруг обнаружится оружие со следами ваших пальчиков, что вы тогда скажите? Интересно, где вы его купили? Хотя я понимаю, что это не проблема.

Я похолодел до такой степени, словно меня засунули в морозильную камеру. Оружие находилось всего в пяти шагах от нас, оно лежало в спортивной сумке в шкафу. Я сознавал, что хранить его в номере, крайне опасна, но не успел найти подходящего для такого клада тайника. Если они обнаружили автоматы, я погорел. Единственная надежда на то, что Гаеву в голову не придет, что я способен совершить такую оплошность.

Я старался не смотреть на Гаева, чтобы не выдать своего замешательства.

— Почему вы молчите, Станислав Всеволодович?

— Потому что хочу спать, время позднее, и наш разговор меня утомил. — Я старался, чтобы мой голос бы не дрожал.

— Меня, честно говоря, тоже. А что делать, коли вы не понимаете, во что влезаете. Или понимаете, но все равно влезаете, что еще хуже. Черт с этими двумя трупами, можно только порадоваться, что двумя подонками на земле стало меньше. Вопрос-то не в них, а вас. Меня беспокоит, что вы еще выкинете? Скажу вам честно, не будь вы моим до недавнего времени коллегой, давно не стал бы церемониться.

— А что бы вы сделали?

Гаев откровенно насмешливо посмотрел на меня.

— И этот вопрос задаете мне вы? Мне, кажется, вы поняли меня. Не лезьте туда, куда вам не надо лезть, и все для вас закончится не только благополучно, но и с большим прибытком. Я даже вас позавидую, мне то приходится тащить лямку всего лишь за зарплату. И тогда про трупы эти больше никто не вспомнит. — Гаев встал, и я оценил его высокий рост и хорошую выправку. — Хорошо вам, вы сейчас ляжете спать, а у меня дел до утра. И, между прочим, из-за вас тоже. И, кстати, после нашего ухода не ищите никакой подслушивающей аппаратуры, мы ее не устанавливали. Все равно вы ее обнаружите. Так что, какой смысл.

Гаев двинулся к двери и, не прощаясь, вышел. За ним последовал его сотрудник.

Несколько минут я сидел неподвижно, успокаиваясь после пережитого острого стресса. Подошел к двери и закрыл ее на замок. Затем отворил створки шкафа и стал внимательно исследовать сумку. Судя по всему, они ее не открывали. Да, на этот раз счастье оказалось на моей стороне, меня действительно спасло то, что они не могли поверить, что я проявлю такую беспечность, и буду хранить оружие в своем номере. Гаев, зная мой опыт, просто не мог такое даже допустить. Но иногда именно подобные вещи как раз и срабатывают. Но не стоит играть с судьбой, завтра надо непременно спрятать этот арсенал. А сейчас я, наконец, смогу лечь спать, если, конечно, сумею заснуть после такой нервной встряски.

Я чувствовал, что не могу отправиться вместе с Перегудовым в турне по районам края, пока не переговорю с Орестовой. Не то, что мне было необходимо сказать ей нечто конкретное, скорей, наоборот, у меня не было ясного представления о теме беседы. Но перед тем, как расстаться на некоторое время мне очень хотелось убедиться в некоторых вещах.

Было довольно рано, когда я постучался к ней в номер. Она вполне могла еще спать. Я лишь надеялся на то, что она мне как-то говорила, что является ранней птичкой. И вообще, не любит залеживаться в постели.

Так и получилось. Мой же визит ее совершенно не удивил. По крайней мере, она никак это не выразила ни словом, ни жестом. Одета она была в ниспадающий к полу домашний шелковый халат, который очень шел ей. В нем она была более близкой и доступной. Правда, не для меня.

— Я слышала, вы уезжаете, — сказала она.

Я подтвердил.

— Перегудов рвет и мечет, он недоволен, как складывается избирательная кампания. Он даже теперь не исключает возможность второго тура.

— Он победит в первом, — спокойно сказала Орестова.

— Вы собираетесь отдать ему победу?

— Вовсе нет. Просто я знаю предел своим возможностям. Я и так сделала много. Когда я сюда приехала, то мой рейтинг не превышал пяти процентов, а сейчас поднялся до пятнадцати. Но это почти максимум, в моем штабе — и я согласна с этим мнением — полагают, что если поднатужиться, то в лучшем случае его можно поднять еще на два пункта. Но это предел. Так что ваш патрон одержит вверх только не с таким большим перевесом, как надеялись те, кто сосватал его сюда. Между прочим, у меня есть информация, что на очень высоком уровне таким результатом весьма недовольны, и требуют от автора всей этой затеи более внушительного успеха. Я думаю, вы понимаете, о ком я говорю.

— Понимаю. А ваш информатор заодно не сообщил, что тот человек намерен предпринять для достижения более убедительной победы.

— Нет, такими сведениями я не располагаю. Но мне кажется, что-то скоро станет известно вам. В такой ситуации вряд ли он не выйдет с вами на связь. Ведь ключи от победы Перегудова в ваших руках.

— Вы преувеличиваете наше значение. Такая изначально тут была обстановка. Мы лишь помогаем довести ее до финала.

— С этим трудно спорить. Несчастная наша страна, если она готова отдать себя таким политикам.

Ирина посмотрела на меня, и я понял, что это упрек не только в адрес всей страны, но и конкретно в мой адрес.

— Есть гораздо хуже Перегудова, ему, по крайней мере, не чужд здравый смысл и умение вовремя остановиться, — попытался я оправдаться, в то же время чувствуя, насколько слабы мои аргументы.

Орестова никак не отреагировала на мои слова. Она вообще вела себя как-то странно, меня не оставляло ощущение, что она говорит об одном, а занимает ее в этот момент совсем другое.

— Мне будет не хватать вас, — вдруг произнесла она. — Я уже успела привыкнуть к вашему присутствию.

От неожиданности я едва усидел в кресле.

— Но у вас есть верный и преданный вам паж. Кстати, как он себя чувствует?

— Спасибо, рука побаливает, но в целом дело идет на поправку. Что касается Володи, то он выполняет совсем другую роль. — Но какую именно роль она не уточнила.

Я внимательно посмотрел на Ирину, пытаясь определить, насколько много двусмысленности в это ее фразе, но она выглядела почти столь же невозмутимой, как и сфинкс.

— Мне кажется, вы очень близки. — решился я произнести фразу, которая уже не первый день, как неприкаянный путник, блуждала в моей голове.

Взгляд Ирины изменился, он обрел определенность. Теперь она не казалась рассеянной и даже немного отрешенной.

— Да, мы действительно близки, Володя целиком разделяет мои идеалы. И, кроме того, он по-человечески привязан ко мне, а я к нему. Вы это хотели услышать или вас интересуют еще какие-то подробности?

— Мне этого вполне достаточно, — ответил я, хотя это было далеко не так.

— Достаточно для чего? — попросила Ирина меня уточнить.

Я оказался не в простом положении. Говорить с ней откровенно я был в данный момент морально не готов, но меня угнетала мысль, что мы можем расстаться по причине всех этих недомолвок не дружественно. Но как выйти из этого щекотливого положения, в которую попал по собственной неосмотрительности, я не представлял. Помогла мне Ирина, если это, конечно, можно назвать помощью.

— Может, вы хотели бы знать, являемся ли мы любовниками? — вдруг спросила она. Ее глаза пристально смотрели на меня, но что выражал этот взгляд, понять я был не в силах.

Я почувствовал, что становлюсь красным, как морковь.

— Я не вправе задавать вам такие вопросы и уж тем более вмешиваться в вашу личную жизнь.

— Но люди больше всего на свете обожают вмешиваться в чужую личную жизнь. Разве не так?

— В общем, так, — вынужден был признать я этот факт.

— В таком случае вас все же это обстоятельство интересует или нет? Если интересует, я отвечу, дабы вы бы не мучились от неопределенности, если нет, то ничего говорить не стану. Решайте, вопрос жизненной важности. — Теперь в ее голосе прозвучала неприкрытая ирония.

Она смеется надо мной, с горечью констатировал я.

— Меня это не интересует, — сухо сказал я.

То ли мне показалось, то ли действительно, но что-то быстро изменилось в ее лице. Может быть, она полагала, что я отвечу по-другому. Ну уж нет, этого она от меня не дождется, я не стану вымаливать у нее признания.

— В таком случае, если вы не возражаете, завершим эту тему.

Возражать я по понятным причинам не стал.

— Вы хотите еще что-либо узнать? — уже совсем сухим тоном поинтересовалась Ирина.

— На данный момент нет.

Я встал. Меня не покидало ощущение, что любое произнесенное в дальнейшее слово только усугубит ситуацию. Наш разговор мог бы пойти совсем по иному руслу, оказаться не только взаимоприятным, но мы бы могли продвинуться по дороге взаимопонимания. Но я совершил непростительную оплошность, поддавшись чувству ревности, чувству, которое делает человека глупей.

— Желают вам успешной поездки, — сказала Орестова, провожая меня до двери.

Я вышел в коридор опустошенным. И все же разговор не был совсем напрасным, кое-какую полезную информацию я все же получил. Теперь остается ее с пользой употребить.

Мы мчались по дорогам края, оставляя позади себя густые пыльные шлейфы. Кортеж роскошных автомобилей, сопровождаемый милицейским эскортом, выглядел более чем внушительно. Со стороны это напоминало посещение высокой правительственной делегации иностранного государства.

Однако мои мысли и чувства занимали совсем иные мотивы. Я сидел рядом с Леонидом, но хотя сначала нашего путешествия прошло уже несколько часов, мы обмолвились за это время всего несколькими словами. Такого раньше с нами еще никогда не случалось.

Я испытывал смущение и растерянность. Впервые я не знал, как мне относиться к своему старому другу. То, что сообщил мне Сабов, повергло меня в шок. Я мог все предвидеть, любую измену. Более того, она бы меня совсем не удивила бы, в каком-то смысле я даже считал, что это в порядке вещей. Но это относилось к другим людям, а не к нам с Леонидом. То, что он мог пойти против меня, было для меня подобно грому среди ясного неба.

Но молчал не только я, молчал и Леонид. Я не знал, какие чувства бороздят его душу, но из его поведения можно было сделать вывод, что и он пребывает в растерянности и смущение. Ни он, ни я не были готовы к такому повороту событий. И меня не оставляло ощущение, что в них вмешалась какая-то третья злая сила, которая и сотворила такие дела.

Я решил, что ни за что не стану первым заводить этот разговор. Я против Леонида не шел, это был его выбор, вот пусть он и объясняется. Но я не мог прогнать из души скопление горечи оттого, что отныне не смогу ему полностью доверять. Возникшая в наших отношениях трещина теперь будет влиять на все, что будет происходить между нами.

Впрочем, не исключено, что Леонид ни о чем не заговаривал со мной из-за того, что с нами в машине почему-то захотел сеть Дианов, хотя его законное место было совсем в другом кабриолете. Он то и дело поворачивался к нам и щедро делился своими суждениями о проходящей избирательной кампании, о том, что нам предстоит в ближайшее время. Однако чем больше я его слушал, тем сильней во мне сгущалось убеждение, что в его поведение присутствует какое-то второе дно. И в автомобиле с нами он оказался не случайно, хотя его намерения пока оставались мною не разгаданными.

— Генерал сегодня в хорошем настроении, — сообщил он нам радостную весть. — В последние дни он заскучал в городе. Все стало для него как-то однообразно, а здесь на просторе он чувствует себя иначе. Вот увидите, он блестяще проведет это турне.

В целом я был согласен с таким суждением. Мы уже посетили один небольшой райцентр, и я давно не слышал такой вдохновенный речи, произнесенной Перегудовым. При этом он говорил достаточно близко к заготовленному нами тексту, избегая столь любимых им уж очень резких формулировок. Но он завораживал своих слушателей не столько содержанием своих выступлений, сколько исходящей от него энергетикой. Я понимал, что в данном случае это как раз то, что особенно нужно. Любые, даже самые красивые или вдохновенные слова быстро забывается, зато впечатление от них ее может храниться в человеческой памяти, как коллекционное вино в подвале, долгие годы.

Планируя турне, мы решили, что необходимо обеспечить как можно более плотное общение кандидата в губернаторы со своим потенциальным народом. Причем, эти встречи должны были проходить в не формальной обстановке, где угодно: в домах людей, в коровниках, в забегаловках, и даже в банях, посещать которые Перегудов обожал. Я с большим любопытством наблюдал за этим общением, и не мог не отметить, насколько он органичен во время этих представлений. Практически всех их участники получали от него самое настоящее удовольствие. И это было полностью заслугой Перегудова. Для каждого он находил именно те слова, которые прямой наводкой проникли в душу того, с кем он в данный момент общался. Перегудов при всей своей грубости и необразованности, был тонким психологом, ему хватало считанных мгновений, дабы ухватить основные черты характера своего собеседника, то, за что можно его зацепить. Он легко переходил от доброжелательности к сочувствию, проявлял самую неподдельную заинтересованность тем, как человек живет. Если же тот был недоволен жизнью, Перегудов мгновенно встраивался в это настроение и яростно обличал тех, кто был повинен в его невзгодах.

Это был великолепный театр одного актера, который легко завоевывал доверие зрителей. Наблюдая за ним, я убеждался, какая большая и опасная сила кроется в лицемерие и демагогии, в умение подстроиться под настроения масс, выказывая им свое сочувствие и участие, обличая тех, кто виноват в их трудностях и горестях. При этом я нисколечко не сомневался, как бы искренне не был бы Перегудов в своем поведении, на самом деле, ему глубоко безразличны судьбы и беды этих людей. Ему нужны только их голоса. И едва он их получит, как тут же забудет обо всех своих обещаниях.

— Вы заметили, в каком ударе генерал, — в очередной раз обернулся к нам со своего переднего сиденья Дианов. — Таким я его давно не видел. Что значит свежий воздух. Сегодня утром он мне заявил, что нисколько не сомневается в победе. А мы должны ему в этом помочь.

Последняя реплика Дианова удивила и насторожила меня. Что он имеет виду? Мы только и делаем, что помогаем Перугудову в скором времени усесться в кресло губернатора. Без нас он давно бы набардачил до такой степени, что ни один более или менее здравомыслящий человек не отдал бы ему своего голоса.

— По-моему мы делаем все, что от нас зависит, — отозвался.

— Всегда можно сделать больше, — уверенно произнес Дианов.

— Ну, если это кому-нибудь удастся, мы будем только рады. В конце концов, мы работаем на один результат.

Дианов в очередной раз обернулся, одарил нас своим взглядом. Мне показалось, что его так и распирает что-то нам сказать, но он промолчал.

Я решил, что будет неплохо, если перейду в небольшое наступление.

— Вы помните, Максим, наш уговор, все акции должны согласовываться с нами. Это непременное условие нашего сотрудничества.

— Разумеется, помню, и мы намерены соблюдать наше соглашение, — отозвался, но на этот раз, не поворачиваясь к нам, Дианов. — Можете на этот счет не беспокоиться.

Но я ему не только не поверил, но еще больше забеспокоился. Я взглянул на Леонида и по выражению его лица понял, что и он не доверяет заявлениям пресс-секретаря Перегудова.

И это сразу же резко усилило мою тревогу. Что на этот раз они задумали?

— Вы заметили, здесь в сельских районах и небольших городках генерала встречает гораздо лучше, чем в краевом центре, — продолжал Дианов. — Там эта дамочка серьезно попортила о нем впечатление, внушила части жителей, что он монстр. А до этих мест она, слава богу, не добралась. И будем надеется, не доберется, — довольно засмеялся Дианов.

Я никак не отреагировал на эту реплику. Я думал о том, что если бы я был бы консультантом Ирины, то непременно бы посоветовал ей немедленно отравиться в районы и проехаться по стопам Перегудова. Используя свое красноречие и приятную внешность, она могла бы существенно ослабить эффект от этого турне.

Внезапно мои мысли были прерваны неожиданными событиями. Машина вдруг затормозила так резко, что я ударился о переднее сиденье. Где-то впереди послышались выстрелы, частота которых нарастала с каждой секундой.

— Нападение! — заорал Дианов и первым выскочил из машины.

Мы переглянулись с Леонидом и тоже выскочили из автомобиля. Мы находились на дороге, которая подобно биссектрисе угол треугольника делила большое поле на две примерно равные части. На поле возвышалось несколько небольших холмиков. И именно с них и велся обстрел.

Мы отбежали на обочину и плюхнулись на землю. Огонь велся довольно интенсивный, пули то и дело то проносились над нашими головами, то взрывали почву неподалеку от наших тел. Но, несмотря на опасность, я старался рассмотреть все происходящее как можно внимательней. Какое-то чувство говорило мне, что я смогу увидеть немало любопытного.

Основной огонь велся по машине с Перегудовым. Однако это не смущало его, он нисколько не боялся выстрелов, а стоял в свой полный гренадерский рост, лишь слегка пригнув голову, и громким голосом отдавал команды.

Я перевел взгляд немного в сторону и удивился еще больше. Примерно в десяти метрах от Перегудова я заметил телеоператора, который снимал все происходящее на пленку. Вернее, объектив его камеры был почти все время направлен на главное действующее лицо.

Огонь не стихал, я видел частые вспышки автоматных очередей. Но одна вещь вдруг поразила меня, там, где располагался Перегудов, я никак не мог обнаружить ни одного попадания пули. Как будто все выстрелы проходили мимо. Или…

Охранявшие нас милиционеры пришли в себя и тоже стали стрелять. Но, на мой взгляд, делали это как-то вяло, они лежали на земле, не пытаясь подняться, и иногда, почти не целясь, палили из пистолетов. Зато наибольшую активность продолжал проявлять оператор. Во истину то был геройский человек, не обращая внимания на стрельбу, он фиксировал все телодвижения Перегудова.

Откуда взялся этот оператор, я не представлял. Зато я вспомнил, что перед тем, как отправиться в поездку, я настойчиво предлагал Дианову договориться с местными телевизионщиками и взять с собой их группу. Но к моему большому удивлению Дианов, не объясняя причины, отверг мое предложение. Теперь становилось ясно, по какой причине.

Прошло уже примерно десять минут, интенсивность перестрелки начинала ослабевать. Нападавшие стали отходить к зеленеющему неподалеку лесу. Почему-то они не очень скрывались, а их никто не преследовал.

Внезапно я узнал среди них Рамзана. Я хотел сказать об этом Леониду, но в последнее мгновение промолчал.

Боевики благополучно без потерь скрылись в лесу. Убедившись, что они ушли, люди стали подниматься с земли и идти к своим машинам.

Мы с Леонидом последовали их примеру. Нападение для всей колонны завершилось более чем благополучно, никто не был даже ранен. А ведь огонь велся весьма интенсивно. Неужели нападавшие разучились стрелять?

Я внимательно осматривал поле боя. К некоторому моему удивлению, даже машины оказались почти не повреждены. Я лишь насчитал не более пяти следов от пуль. Если исходить из фактов, по крайней мере из тех фактов, которые предстали моим глазом, то в самом деле получается, что в нас стреляли люди, которые совершенно не умеют это делать. Но я-то знал, что в отряде Саида подобрались опытные бойцы, которые ведут войну против нас не один год.

Но даже больше, чем следы от пуль меня интересовал мужественный оператор, который под шквальным огнем спокойно выполнял свой профессиональный долг и снимал для истории это нападение. Но едва я попытался к нему приблизиться, как охранники Перегудова немедленно затолкали его в машину, и она почти сразу же резко отъехала. Мне лишь оставалось проводить ее взглядом. Правда, я успел довольно хорошо разглядеть этого героя, им оказался молодой парень. Меня не оставляло ощущение, что это лицо я уже однажды мельком видел. Но где? Память, увы, отказывалась мне помогать.

Постепенно все окончательно пришли в себя и стали поздравлять со счастливым спасением. К нам подошел Сабов, он ехал в другом автомобиле, и во время этой заварушки я совершенно потерял его из виду.

— С вами все в порядке, шеф? — обеспокоено спросил он.

— Как видишь. А ты как пережил это нападение?

— Было интересно, я еще ни разу в жизни не попадал под пули. В армии стреляли холостыми патронами. Очень необычные ощущения. Так что это мое боевое крещение. Нам очень повезло, что никто не пострадал.

— Да, повезло, — согласился я. Вот только действительно ли это везение? — подумал я.

К нам сопровождение Дианова приближался Перегудов. Подойдя, он пристально посмотрел на каждого из нас.

— Как вы, все живы?

— Живы, — сказал я. — Я наблюдал за вами, вы вели себя очень мужественно.

Перегудов снова внимательно посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что я говорю совершенно серьезно. Затем его лицо приняло высокомерное выражение.

— Я взял на себя руководство обороной. Кто-то же должен был это делать. А так как колонну возглавляю я, то это был совершенно естественный поступок. Однако я оказался прав, когда говорил, что надо принимать гораздо более жесткие меры по наведению порядка в крае. Террористы гуляют по нему, как по собственному дому, нападают на кандидата в губернаторы. Эти мрази ничего не боятся, потому что знают, какая мягкотелая тут власть. Ну, ничего, скоро я тут наведу порядок. Будут введены жесткие меры по отслеживанию любых перемещений, мы будет все контролировать, каждый километр территории. Никто не будет иметь право поселиться тут без официального разрешения. Я гарантирую полную безопасность всему населению, каждому человеку. И я готов нести за свои слова полную ответственность.

Я не без удивления наблюдал за Перегудовым, он оказался так захвачен ритмикой собственной речи, что забыл о том, что аудитория, которая сейчас его слушает, совершенно не нуждается в подобной риторике. Перегудов продолжал говорить, вокруг нас сгрудились люди, все внимательно слушали оратора.

— Хвати вседозволенности и попустительства, хватит проявлять расхлябанность, которая граничит с преступлением, надо так врезать по террористам, чтобы и через сто лет они бы с ужасом вспоминали об этом дне. Только по-настоящему жесткая и решительная власть, не боящаяся самых крутых мер, вплоть до несудебных расправ, способна раз и навсегда покончить с подобными гнусными вылазками. И я обещаю вам, что создам такую администрацию, которая за считанные месяцы ликвидирует этих бандитов. И если для этого надо будет выслать тысячу, пять тысяч, десять тысяч инородцев, а они, как известно, пособничают террористам, у меня не дрогнет рука это сделать.

Перегудов, забыв обо всем, продолжал говорить в том же духе. Я видел, как упивается он звуками своего умело вибрирующего в нужные моменты голоса, играя им, как на музыкальном инструменте. Незаметно я отошел в сторону, это представление не вызывало во мне никаких положительных эмоций. Зато отрицательных сколько угодно.

Раздались продолжительные бурные аплодисменты, крики одобрения. Этих людей он явно завоевал.

Только через час мы продолжили путь. Примерно минут через сорок мы въезжали в небольшой и пыльный районный центр, застроенный типовыми безликими малоэтажными домами. Однако жителям каким-то образом уже было известно о том, что произошло на дороге, и нас приветствовали громкими радостными возгласами. Приезд Перегудова, да еще после таких бурных перипетий здесь воспринимался как большое историческое событие.

Перегудов остановил машину, вышел из нее и по горячим следам стал произносить речь. По-видимому, он посчитал, что только что пережитое нападение дает ему индульгенцию отбросить все наши договоренности о необходимости соблюдать умеренность и на это раз говорит резко, как никогда, не стесняясь в выражениях, в том числе и нецензурных. Но такой тон вызывал восторг у местных аборигенов, которые выражали его столь же бурно и откровенно, как и оратор, свои чувства. Это было небывалое взаимное единение, от которого мне стало не по себе. Я почти не сомневался, что если бы Перегудов сейчас бы призвал к погрому, толпа немедленно бы откликнулась на призыв и стала бы громить все, что находилось вокруг.

Вся эта вакханалия продолжалась около часа. Только после того, как Перегудов почувствовал усталость от слишком больших нервных перегрузок, он поблагодарил слушателей за внимание и дал отмашку на продолжение пути.

Нас поселили в ужасной гостинице, если это помещение больше напоминающее барак можно было назвать столь славным именем. Но не потому что нас хотели унизить, а потому что других помещений для гостей тут не было. Только Перегудову повезло, его пригласил погостить у него в качестве почетного гостя руководитель района.

Нас поселили с Леонидов в одной тесной комнате, где с трудом умещались две кровати, разделенные таким узким проходом, что приходилось перемещаться по нему боком.

Мы сели напротив друг друга. Мы оба понимали, что разговор неизбежен, даже если он окажется и не самым приятным.

— Что ты думаешь об этом странном нападение? — спросил я.

— Тебе оно показалось странным?

— А тебе?

— Мне — тоже. Судя по всему, это была инсценировка.

— Я тоже так думаю, — согласился я. — И, судя по всему, придумал ее Дианов. Или участвовал в придумывании. По крайней мере, нет никаких сомнений, что он прекрасно знал, что нас ожидает. Теперь его реплики в машине становятся ясными. И еще этот оператор, ты заметил, он исчез сразу же после того, как все благополучно завершилось, и Перегудов показал себя в такой необычной ситуации молодцом. Можно не сомневаться сегодня в теленовостях мы увидим, как героически руководил Перегудов отпором бандитам. Надо сказать, хорошо придумано, ты видел, как восторженно встречали его.

— Да, это даст ему немало дополнительных очков, — произнес Леонид.

— Да, ты прав. Но меня сейчас волнует другое.

— Саид Бицоев?

— Да. Вернее не он сам, а то, что между Перегудовым и им есть связь. Кто-то ее осуществляет, раз был заказан этот аттракцион. А это уже ставит нас всех совсем в другую ситуацию. И нет сомнений, что Перегудову обо всем известно, иначе бы он не вел себя столь вызывающе под пулями. Он знал, что ни одна в него не попадет. Я так полагаю, что в него пуляли холостыми патронами. А по остальным для вида били настоящими.

— Я тоже так считаю.

— И это все? Это вся твоя реакция?

Леонид довольно долго молчал. Так долго, что я почувствовал нетерпение.

— Нам следует объясниться, — сказал я.

— Да, следует. Сабов мне поведал о вашем с ним разговоре.

Я увидел, что обычно выдержанный, как хороший коньяк, Леонид вдруг потерял выдержку. Он вскочил с кровати и забегал бы по номеру, если бы там было для этого хоть какое-то небольшое пространство. Но так как его не было, ему пришлось снова сесть на кровать.

— Да, я поддерживаю Сабова в этом вопросе, но я не выступаю против тебя. Я выступаю за тебя. Потому что я вижу, что с тобой происходит неладное, ты мечешься между двух огней. Может быть, мы и совершили ошибку, согласившись работать на этого комедианта, но теперь мы не можем идти на попятную. За нашими спинами, пусть небольшой, но коллектив, сотрудники надеются, что эта работа принесет им и деньги и прочное положение. Они строят разные планы. А ты подсознательно делаешь так, чтобы рассориться с командой Перегудова и теми, кто стоит за ними. А тут еще эта женщина… Когда кто-нибудь ее упоминает всуе, ты становишься сам не свой. А чтобы как-то разрядить это психологическое напряжение, идешь на конфликт с местным управлением ФСБ, ловишь бандитов. Но это уже не наша работа. Ты сам так решил, что больше подобные дела тебя не касаются. Ты в любой миг можешь сделать роковой шаг, после которого все полетит вверх тормашками. А вспомни, сколько усилий было затрачено, вспомни, предыдущую выборную кампанию. Там ситуацию складывалась не намного лучше.

— Намного, — не согласился я. — Того губернатор нельзя сравнивать с Перегудовым.

— Да брось ты, все они одним миром мазаны. Кто чуть лучше, кто чуть хуже, а по большому счету одно и тоже. Кроме власти этим людям ничего не надо, все разговоры об общественным благе — для легковерных. Но мы же с тобой не такие, мы же с тобой не один год работали в учреждение, которой лучше других знает всю подноготную всех этих великих государственных деятелей. И когда ты затевал свое дело, разве ты не представлял, с чем столкнешься. Между прочим, мы с тобой об этом не раз говорили. Но тогда я не понимаю, что же произошло, почему ты так все теперь болезненно воспринимаешь?

— Потому что я чую большую угрозу, эти люди ни перед чем не остановятся. Ты же сам только что присутствовал на спектакле. Я особенно не стал бы придавать ему значение, если бы не одна маленькая деталь, в этой пьесе задействованы уж больно одиозные актеры, банда Саида Бицоева. Или ты не знаешь, сколько запеклось крови на руках этого человека и его соратников.

— Знаю, все знаю. Но опять повторю: это уже не наши игры. Если они хотят иметь дело с такими одиозными личностями, пусть сами затем и выкручиваются. Наша задача — выполнять свои обязательства. И не всегда хорошо знать то, чего знать не следует.

— Раньше ты так не думал и так не говорил, — заметил я.

— Раньше была иная ситуация, а теперь я вижу, что надо действовать по иному. Скажи, чего ты хочешь, чего добиваешься? Собрать чемодан и уехать?

Я отрицательно покачал головой.

— Мы не можем уехать, мы слишком глубоко вовлечены во всем этом. Мы увязли в этой топи по самую макушку.

— Но тогда скажи, чего?

— Не знаю, — честно признался я. — Все как-то смешалось в такой запутанный клубок, что я не в силах его распутать. Личные чувства и государственными делами. Очень трудно определить, что взять за основу? Но должно же быть какое-то решение. Я чувствую, оно существует, но его, словно птицу за хвост, никак не могу ухватить.

Леонид пересел со своей кровати на мою и обнял меня за плечи.

— Я понимаю, как тебе сложно. Но ведь для того и существуют друзья, чтобы приходить на помощь в тяжелую минуту. Если мы будем доверять друг другу как прежде, нам будет легче найти то самое искомое решение.

Я удивленно посмотрел на него.

— А разве мы перестали доверять друг другу?

Леонид задумчиво взглянул на меня.

— Иногда мне кажется, что да, что ты не все мне рассказываешь.

Интуиция его и на этот раз не обманула, он прав. И все же я решил, что не стану ему говорить того, что я скрыл от него. Мне и самому были не понятны истоки этого решения, но какое-то внутренне препятствие не позволяло мне его пересмотреть.

— Твои подозрения беспочвенны, — произнес я.

Леонид с сомнением посмотрел на меня, но возражать не стал.

— Знаешь, Стас, мне было бы очень горько, если бы наши отношения вдруг дали бы трещину. И именно сейчас, когда мы должны быть особенно крепко спаяны.

— Мне кажется, нет никаких оснований для этого, — сказал я, но в глубине души у меня оставались сомнения в собственных словах. Я никак не мог отделаться от ощущения, что что-то уже необратимо изменилось. Впрочем, скорей всего на меня влияла растерянность, которая с некоторых пор завладела мною. Она словно бы брызгала ядом на все, что окружало меня.

— Значит, все в порядке, — проговорил Леонид и подал мне руку.

— Все в порядке, — крепко сжал я его ладонь.

Мне стало легче, я вдруг понял, как сильно боюсь потерять Леонида. По сути дела, он моя единственная опора в этой жизни, все остальное мое окружение враждебно мне.

Одна мысль волновала меня все больше и больше, кто-то в команде Перегудова поддерживает связь с бандой Саида Бицоева. Инсценировка с нападением не такая уж простая вещь, она требует солидной подготовительной работы. И значит, есть некто, кто ею занимается. Интересно было бы знать, что эти ребята еще затевают?

Мое внимание само собой сконцентрировалось на личности Дианова. У меня не было никаких особых оснований подозревать его в том, что именно он осуществляет эту связь, но моя мысль сама собой устремлялась к этой фигуре так сказать в автоматическом режиме.

Все случилось само собой, я ничего не готовил заранее. Мы располагались в небольшом городке. Перегудов имел здесь немалый успех. Помимо собственных заслуг, которые выразились в произнесение яркой вдохновенной речи, в окрестностях этого населенного пункта осело немало пришлых людей, преимущественно с характерной кавказкой внешностью и соответствующим говором. И это вызывало напряжение между местными жителями и пришельцами. А я давно заметил, что там, что существовали межнациональные противоречия, Перегудова встречали особенно горячо.

Делать в городке было совершенно нечего, в гостиничных номерах не было даже телевизора. Чтобы развеять скуку, я вышел из гостиницы и стал прохаживаться по пыльным городским улочкам. Кажется, во всем этом поселение не было ни одного примечательного здания, н котором мог бы хотя бы ненадолго остановиться взор. Внезапно я почти наткнулся на Дианова. И хотя нас разделяло всего несколько метров, меня он не заметил, так как куда-то сильно спешил.

Было уже поздно, весь городок спал сладким сном, и я не мог понять, куда в такой час здесь можно торопиться. А потому мне стало интересно, куда же направляется пресс-секретарь Перегудова.

Дианов быстро шел по улице, не оглядываясь, по-видимому, будучи уверенным, что ему нечего опасаться. Это было мне на руку, я мог спокойно следовать за ним на достаточно небольшом расстоянии. На всякий случай я использовал любое укрытие, чтобы быть менее заметным. Но это была скорей лишняя предосторожность.

Город был небольшой, и мы вскоре вышли на его окраину. Здесь впервые Дианов огляделся. Я едва успел спрятаться за деревом. Несколько секунд он всматривался в темноту, но, не заметив ничего подозрительного, снова заспешил вперед.

Внезапно Дианов куда-то исчез, словно бы провалился сквозь землю. Я не мог понять, куда же он подевался. Поэтому решил проявлять сверхосторожность. Я медленно шел вперед, каждую секунду ожидая какой-нибудь напасти.

Это ожидание сослужило мне добрую службу. Внезапно прямо передо мной возник какой-то верзила и попытался повалить меня на землю. Я вывернулся из его рук и известным мне ударом в горло на некоторое время оборвал связь между его сознанием и реальной действительностью.

На всякий случай я оттащил его в кусты, а сам сделал еще несколько шагов вперед. Дианов действительно провалился сквозь землю, так как она здесь разверзлась и образовала довольно глубокий овраг. Он был весь заполнен людьми.

Стараясь производить как можно меньше шума, дабы не привлекать к себе внимания, я спустился вниз и смешался с толпой.

Я внимательно разглядывал тех, кто меня окружал. Почти все собравшиеся были очень молоды, где-то от шестнадцати до двадцати лет. Многие из них были одеты в черные кожаные куртки, увешенными металлическими предметами, а некоторых украшали такие экзотические прически, что создавалось впечатление, что я очутился среди какого-то островного дикого племени.

— Идет, идет, — вдруг пронесся среди собравшимся гул.

Я увидел, как в овраг, несмотря на приличную высоту, молодецки спрыгнул явно не молодой мужчина. Хотя его лицо из-за темноты я не разглядел, но по фигуре я безошибочно признал в нем Перегудова. С каждой минутой это становилось все любопытней. Что это за странное подпольное сборище?

— Друзья, соратники! — услышал я голос Перегудова, — спасибо, что пришли сюда. Честно вам скажу, я даже не предполагал, что вас будет так много.

В ответ раздались восторженные возгласы.

— Я попросил вас прийти сюда не случайно, — продолжил Перегудов. — Здесь собралась лучшая часть нашего народа, нашей молодежи, обеспокоенная тем, что наглые инородцы при попустительстве властей сгоняют со своих мест наше исконно русское население, вытесняют его из самых разных сфер жизни, немилосердно грабят, задирая до небес цены на свою продукцию. Я вас спрашиваю: вы готовы и дальше терпеть все это?

Разумеется, тут же раздалось множество голосов, выражающих не желание терпеть это дальше. Перегудов сделал эффектную паузу, дав молодежи с помощью криков, воплей, нецензурных выражений сполна выразить свое негодование. Нельзя было не отдать ему должно, аудиторию он чувствовал великолепно.

— И я так считаю, мои друзья, пора положить этому безобразию конец. Инородцам не место на нашей земле. Россию Бог создал для русских, а не для других племен. Вот пусть они и убираются в те места, которые он предназначил для них. А если они не желают, мы им поможем убраться восвояси.

В очередной раз по оврагу разнесся одобрительный гул. Эти люди были готовы помочь прямо сейчас.

— Хватит разговаривать, хватит уговаривать власть принять, наконец, меры и покончить с чужеродным засильем. Мы сделаем это сами, своими руками. Вы согласны помочь нам очистить страну от всякого хлама?

Гул голосов достиг апогея. Все были согласны. Пожалуй, только я не участвовал во всеобщем ликовании. Мне было как-то не по себе от этой всеобщего энтузиазма.

— Тогда я объявляю о создание тайной организации эскадронов смерти. Никто не имеет право рассказывать о ней даже самым близким. Кара одна: высшая мера наказания. Все присутствующие будут разделены на пятерки и на десятки. Командиров мы уже отобрали. Все знают своего старшего?

— Все! — раздался дружный рев голосов.

Судя по всему, подготовка к созданию эскадронов смерти шла уже давно, они даже выработали их структуру, и нашли командиров. Я оказался гораздо наивней, чем предполагал.

— Запомните, — вновь загремел голос Перегудова, — вы являетесь гордостью нации, именно от вас зависит, будет ли Россия принадлежать сама себе, или под гнилой власти либералов потеряет сначала свою самобытность, а затем и самостоятельность. Вы будете моим тайным резервом, на который я стану опираться в своей священной борьбе с предателями Родины. Готовы ли вы все, как один, явиться по первому моему зову?

— Готовы! — дружно проскандировал овраг.

— А теперь я хочу, чтобы мы устроили бы смотр наших сил. Я приму парад своей армии.

Все устремились из оврага, я присоединился к общему потоку и постарался незаметно отделиться от всех. Мне это удалось, и, чтобы не искушать судьбу, я заспешил в гостиницу. Не то я мог вполне оказаться первой жертвой эскадронов смерти. Я видел и слышал достаточно, чтобы стать ею.

Я понял, что окончательно попал в западню. С одной стороны Перегудов и те, кто ему покровительствуют, с другой — мой центр, работающие в нем сотрудники. Если я приду им и скажу, что мы не имеем больше морального права работать на этого человека, они меня не поймут. Столько сил отдано, и теперь, когда финиш уже близок, все бросать, не получив за работу ни копейки. Перегудов или те, кто замышлял всю эту комбинацию, оказались очень предусмотрительными. В контракте был пункт, что оплата за выполненную работу производится лишь по окончанию предвыборной кампании. И если договор разрывается по нашей инициативе, то мы не получаем ничего. А у меня рука не поднимется оставить своих людей без денег. Они и так все это время не получали зарплату, живя лишь на командировочные. И лишить их всего.

Но понимал я и другое, Перегудов оказался гораздо более опасным, чем я изначально предполагал. Я считал его талантливым политическим фигляром, случайно вытолканным на политическую сцену. И даже если он действительно станет губернатором, то ничего хорошего, конечно, в этом нет, но и ничего страшного тоже не случиться. За многовековую историю России кто только не руководил этой страной, какие только ужасные или, наоборот, жалкие персоны не определяли ее судьбу. А тут всего лишь губернатор одной из провинций. В конце концов, если люди такие идиоты, что готовы голосовать за такую фигуру, если их не беспокоит собственное будущее, то они должны расплачиваться за свой выбор. Более того, не исключено, что это даже полезно, если Перегудова изберут. Отбудет он свой срок, развалит окончательно все, что еще не развалилось, зато все увидят, что он из себя представляет. И, может быть, задумаются о том, что же они делают. И тогда появится шанс, что на следующих выборах к власти придет более разумный и профессиональный человек. Что же делать, коли мои дорогие соотечественники пока на собственной шкуре не испытают все прелести своей глупости, они не способны хотя бы немного образумиться.

Так до этой ночи думал я, так я успокаивал свою совесть, которой явно не нравилось мое поведение. Поэтому-то и согласился обслуживать Перегудова. Но теперь я убедился, что все обстоит совсем не так, планы Перегудов идут куда дальше и они куда опасней. И ради их исполнения, он не намерен отказываться ни от каких средств, включая убийство. И если однажды он поймет, что для него опасность представляю я, он с легким сердцем отдаст приказа своим эскадронам смерти, и мое бездыханное тело найдет где-нибудь в канаве. Если вообще где-нибудь найдут.

Но неужели Суриков и те, кто за ним стоит, ничего не знают о намерениях своего протеже, им ничего неизвестно об эскадронах смерти? В это трудно поверить. Можно не сомневаться, что в окружение Перегудова внедрены агенты спецорганов. А может быть все дело здесь в том, что, в конце концов, не так уж и плохо иметь подконтрольную подобную организацию для выполнения разного рода грязных дел, которые затем можно списать на экстремистов. Или появление подобных структур тоже входят составной частью в этот дьявольский план? Было над чем мне поломать голову в тот вечер.

С этими мыслями я ворочался почти до самого утра. И заснул только перед самым рассветом.

Утром мне позвонил Дианов и сказал, что меня срочно хочет видеть генерал.

Я шел на встречу с Перугудовым, не зная, ни что сказать, ни как себя вести. На душе было так неспокойно, как не было не спокойно давно. Я ненавидел этого человека, но не за то, что он был негодяем — мало ли я повидал их на своем веку — а за то, что я не мог принять никакого решения, не мог резко и решительно перерезать связывающие нас нити. Именно это обстоятельство и выводило меня из себя.

Городок был небольшой и совершенно не благоустроенный. Казалось те, кто создавали и строили его, делали все, чтобы жить в нем было неуютно и некомфортно. В гостинице, где нас поселили, уютно могли себя чувствовать разве что бесконечные полчища тараканов. Но для Перегудова были выделены роскошные апартаменты. Когда я в них оказался, то даже не поверил, что каким-то чудом не переместился в пространстве и не оказался где-то совсем в другой точке планеты. Хотя в каком-то смысле так оно и было.

Перегудов, словно русский барин своего приказчика, встретил меня в халате. При каждом шаге он раскрывался и демонстрировал волосатые ноги хозяина. Мне даже показалось, что на нем нет трусов. С его головы капали капли, оставляя мокрый след на паркете. Он явно только что принимал душ.

Я сразу понял, что Перегудов пребывает в замечательном расположении духа. Его лицо сияло, как только что начищенный самовар.

— Консультант, рад тебя видеть. — Перегудов по-дружески обнял меня за плечи. — Что-то ты не важно выглядишь?

— Спал плохо.

— Поди какой-нибудь местной молодке показывал, какой кайф она может словить от настоящего мужика. Не то, что от этих местных алкоголиков. Мне говорили, что тут едва ли не каждый второй либо уже спился, либо кандидат на спивание. О Русь. Русь, куда же ты катишься? Ну да бог с ними, чем больше будет таких мужиков, тем больше баб нам достанется. Верно я говорю? — засмеялся он.

Ненависть зафонтанировала во мне, как только что пробуренная нефтяная скважина. Мне потребовалась полная мобилизация своей силы воли, чтобы не дать этому потоку вырваться наружу. Хотя я и понимал, насколько разрушительно для здоровья сдерживать это справедливое чувство.

— У меня к тебе важный разговор. Но и конфиденциальный. — Он посмотрел на свое окружение, оно испарилось почти мгновенно. Остался только Дианов, судя по всему, он был допущен к самым большим секретам своего шефа.

— Ты как с утречка дернешь чего-нибудь? — спросил Перегудов. — Крепких напитков не предлагаю, так как разговор предстоит важный.

У меня было такое настроение, что мне было совершенно все равно.

— Давайте, генерал, выпьем.

— Вот это по-нашему, это правильно. Мне тут местного вина трехлитровую банку подарили. Вкусное вино. Продегустируешь?

— Продегустирую.

— Давайка-ка, Максим, обслужи нас по высшей категории. А мы пока покалякаем.

Дианов резво вскочил со своего места, достал банку с вином и стал разливать ее по стаканам. Я поймал его настороженный взгляд. Интересно, чего он опасается?

— Выпьем за успешное окончание предвыборной кампании, — поднял свой граненый стакан Перегудов. Я немного удивился выбору сосуда, так как в шкафу стояло много самой разнообразной посуды, включая хрустальные рюмки. Тот перехватил мой взгляд и пояснил: — Больше всего люблю пить из таких стаканов. Еще с молодости пошло, часто другой посуды и не было. Понимаешь, вкус другой. Стану губернатором, обещаю, буду пить только из рюмок, — подмигнул он мне.

Вино было действительно вкусным. Этот неизвестный мне винодел явно знал толком в своем ремесле.

— У меня к тебе есть важное предложение, — проговорил Перегудов, смакуя вино. — Как ты сморишь на то, чтобы после моей победы продолжить наше сотрудничество.

— Если оно взаимовыгодно, то почему бы и нет.

— Что я, по-твоему, идиот, чтобы предлагать не выгодные предложения, — проворчал, впрочем, беззлобно Перегудов. Настроение у него было столь отличное, что он бы стерпел и не такой выпад. — В политике этой тупиковый путь. Кто будет с тобой сотрудничать, если предлагать людям не устраивающие их предложения.

— А если согласия достичь не удается, даже при самых наивыгоднейших предложениях?

Перегудов немного промолчал.

— С кем договориться не удается, того надо уничтожать. Вот и вся премудрость. Для человека, который находится у власти, это совсем не сложно сделать. — Перегудов бросил на меня цепкий взгляд, затем его лицо расплылось в широченной, как разлившаяся при половодье река, улыбке. — Надеюсь, ты не воспринял мои слова всерьез?

Именно всерьез я их и воспринял.

— Политическое убийство оппонента в политике вполне обычная вещь. Оно не имеет ничего общего с физическим устранением, — закинул я удочку.

— Молодец, ты все понимаешь правильно, — похвалил меня Перегудов. — Вот поэтому я и хочу сделать тебе предложение. — Как хороший актер, он сделал паузу. — Еще нальем винца?

— Не откажусь.

Безропотно исполняющий обязанности официанта Дианов, наполнил любимые его шефом граненые стаканы.

— За то, чтобы межу нами всегда царили бы согласие и понимание, — провозгласил многозначительный тост Перегудов.

— Присоединяюсь.

После того, как мы снова выпили, я полагал, что Перегудов приступит к изложению своего предложения. Но он, положив одну волосатую ногу на другую, вальяжно сидел в кресле. Было видно, как ему сейчас хорошо.

— Я хочу тебе предложить, консультант, после выборов занять должность вице-губернатора, — вдруг проговорил Перегудов.

Значит, Шафранник болтал тогда не просто так, эта идея продуманна и согласованна. Но неужели Перегудов не понимает, что делается это для того, чтобы контролировать или, говоря прямым языком, шпионить за ним, а когда надо и обуздывать. Но, судя по блаженному виду Перегудову, такая мысль еще не приходила ему в голову. Или приходила, но ему на это совершенно наплевать?

— Это неожиданное предложение, — сказал я.

Перегудов довольно засмеялся.

— А я люблю именно неожиданные предложения, какой смысл в ожидаемых предложениях. Они никого не могут заинтересовать. Так что ты мне скажешь, мой дорогой консультант?

— Я должен обдумать, это крутой поворот в моей жизни.

— А я как раз не люблю ничего обдумывать. По мне, чем круче, тем лучше. Я еще год назад тоже не предполагал, что стану губернатором. Скажи, кто меня тогда знал?

— Ну, губернатором вы еще не стали, — охладил я его пыл. — А вот известность, в самом деле, приобрели большую.

Перегудов наклонился ко мне.

— Думаешь, я на этом собираюсь останавливаться. Дудки. Хотя я знаю, что многие бы хотели, чтобы я тут застрял бы навсегда. Но они еще не знают, что меня не остановишь. Я как бульдозер, если набрал ход, сметаю все на своем пути. И если ты будешь в связке со мной, прикинь, куда сможешь забраться. Я тебе честно скажу, ты мне не во всем нравишься, но я тебя ценю за то, что ты умный и честный мужик. Я всех людей делю на две категории: те, кто могут предать, и те, кто предать не могут. Ты не предатель. Ты если пойдешь против меня, то открыто. Даже заранее предупредишь. А этого я не боюсь, я тебя смету как щепку. А потому лучше держись за меня. Докажешь свою преданность, пойдешь дальше. Сколько раз докажешь свою преданность, столько раз и пойдешь дальше. Я — вождь, а вождю нужны толковые помощники, без них ему трудно. Мне твои советы часто не нравятся, зато они почти всегда в яблочко. — Перегудов, явно довольный своим монологом, рассмеялся.

— У меня есть время, чтобы подумать?

— Я думал, ты сразу ответишь. Желающих-то много.

— Я так сразу не могу.

— Раз надо, думай. Сам видишь, время еще есть. Дело до распределения постов пока не дошло. Но скоро дойдет. И я бы хотел знать заранее, на кого могу рассчитывать. Планы в отношения края у меня больше.

Я вспомнил прошедшую ночь, когда Перегудов с предельной откровенностью излагал свои намерения. Если он придет к власти, тихо тут никому не покажется.

— Больше вопросов ко мне нет? — спросил я.

— Нет. Хочешь еще вина?

— Спасибо, но пока хватит.

— А я выпью.

Я попрощался и вышел.

Я вдруг понял, что мне не на кого опереться. Даже на Леонида. Какие бы чувства лично он ко мне не испытывал, объективно он занял позицию, которая вступала в конфронтацию с той позицией, которая постепенно вы кристаллизировалась у меня. Что я ему, в сущности, могу сказать? Что Перегудов приступил из глупых юнцов к формированию эскадроны смерти. Но он мне ответит, что это не более чем политические шалости, которые не стоит воспринимать всерьез. Как, впрочем, и самого их затейника; в этой стране никто не в состоянии действовать честно и открыто, его тут же сметут, раздавят, как слоны, попавшее им на пути семейство кроликов. И он будет прав. Я бы и сам рад согласиться с таким суждением, да только что-то мешало мне это сделать. Если этих жаждущих крови подобно голодным комарам, юнцов собрать вместе, вооружить их примитивной, как дубина, но действенной, как электрошок идеей, то результат может быть ошеломляющим. И даже скорей всего те, кто намерены выпустить этого джина из бутылки, и не подозревают, к каким разрушительным последствием может привести их слепая жажда власти, раздавливающая на своем пути остатки всех нравственных норм. Страшен ведь не сам Перегудов, который в лучшем случае тянет на способного демагога, но при этом вполне поддающегося дрессировки, а те последствия, которые он может породить, даже не ведая об этом. Эти юные борцы за чистоту расы в определенный момент, подобно хищному зверю, сбегут от своего дрессировщика и изберут себе совсем иных лидеров, гораздо более решительных и кровожадных. Вот чего не понимают или старательно делают вид, что не понимают невидимые творцы этой политики.

Чем больше я размышлял о событиях, которые произошли в последнее время, и о тех событиях, которые могут вскоре произойти, тем сильней убеждался в том, что был ловко обманут. Меня убеждали, что я буду участвовать в одной игре, а на самом деле игра ведется совсем иная. А наш центр является лишь прикрытием для настоящей партии. В любом случае ставка изначально делалась не наши способности политтехнологов, а на другие методы воздействия на избирателей. Конечно, мы тоже брались в расчет, мы тоже работали на конечный результат, но наша роль была всегда второстепенной, вспомогательной. Мы нужны для придания всей этой затеи цивилизованного блеска, с помощью нас пытаются внушить, что идет честное демократическое соперничество, в котором побеждает тот, кто убедит избирателей в своей большей привлекательности для них. Но после всего виденного, разве можно пребывать и дальше в столь невероятном ослеплении. Даже если закрывать на все глаза, и то будешь видеть события в их истинном свете. Настолько он уже стал ярок.

Но одновременно я чувствовал, что не готов к решительным действиям. Мною владело ожидание. Чего конкретно я ждал, сказать я был не в силах, в моей голове царил какой-то непроницаемый туман. Но я не сомневался, что на этом события отнюдь не завершились, они только только набирают свой ход и еще предстоит нечто важное. И именно на это важное, я и в тайне даже от себя надеялся.

Меня преследовала мысль о том, что если я сейчас отстранюсь, решительно выйду из игры, то совершу непоправимую ошибку, ибо в таком случае мое вмешательство в дальнейший ход событий станет невозможным. И тогда может произойти непоправимое. Но и пребывать в долгом режиме ожидания было так же трудно, сколько оно продлится, а если это не более чем заблуждение с моей стороны? Было легче найти клад, чем ответы на эти вопросы.

Наше турне по районам края подходило к концу. По всем опросам и рейтингам оно прошло успешно, количество избирателей, выразивших намерение отдать за Перегудова свои голоса, увеличилось почти на пятнадцать процентов. За это время мои ребята придумали немало эффективных пропагандиских акций, которые, без всякого сомнения, повлияли на рост на его популярности. Я старался во всем это принимать минимальное участие, никаких идей не подавал, но и не мешал другим реализовывать свои предложения. Я еще раз убедился, что в свое время мне удалось подобрать толковый коллектив, с которым можно делать и не такие дела. Вот только доведется ли? Тут уверенность меня покидала.

Во время наших посиделок я то и дело ловил на себя взгляды то Леонида, то Сабова. И тот и другой всматривались в меня, словно в ценную картину, и каждый желал понять, что же со мной происходит, к какому решению склоняюсь. При этом меня не оставляло ощущение, что каждый пытался найти свой ответ на этот вопрос. Да и скорей оттенки этих вопросов у каждого сильно отличались друг от друга. Позднее, я убедился, что интуиция в тот момент меня не подвела. Правда, как оказалось, тогда я сильно ошибался на счет смысла этих безмолвных посланий.

Я давно жаждал поговорить с Диановым, но к моему удивлению все как-то не удавалось. Сначала я думал, что все происходит случайно, но затем стал постигать одну вещь: пресс-секретарь по каким-то неизвестным мне причинам уклоняется от контактов со мной. Особенно наедине. Может быть, он все же обнаружил меня в ту ночь в овраге? Я старался мысленно разложить ее по минутам, вспомнить каждый свой и его шаг. По всему выходило, что не видел. Но тогда странно. Раньше он весьма охотно общался со мной. Даже искал встреч, пытался сделать меня союзником. Что же изменилось?

Оставалось совсем немного времени до нашего возвращения в краевой центр, когда нам сообщили, что Перегудов намерен всем дать день отдыха, который мы проведем на море. Оно было совсем близко, для этого всего лишь надо было перемахнуть через горы. Вертолеты для перелета выделил нам Шафранник, тем самым, выполнив свое обещание. Он же забронировал нам номера в гостинице.

Это было несравненное ни с чем зрелище — лежащее у твоих ног, словно восточная красавица, покорное и ласковое теплое море, готовое тебя ласкать столько времени, сколько ты захочешь. Мои ребята, забыв обо всем, радовались как дети: плавали, ныряли, дурачились.

Впрочем, я и сам ненамного отставал от них, теплое море оказывало целебное воздействие не только на мое тело, но и на мою душу. Оно смывала накопившуюся на ее поверхности грязь, неуверенность, сомнения. Хотя я понимал, что эффект это краткосрочный, но бывают минуты, когда не хочется ни о чем думать, а только наслаждаться тем моментом бытия, в который оказываешься погруженным.

То был замечательный день до того момента, пока я не вошел в холл гостинцы. Там работал телевизор, у которого собралась толпа. Я предположил, что показывают важный футбольный матч, и решил присоединиться к зрителям. Я не был страстным болельщикам, но в свободное время с удовольствием смотрел на молодых парней, гоняющих по полю мяч. Особенно если они это делали с большим мастерством.

Но показывали совсем не футбол. Шел репортаж. Я стал слушать. И чем больше слушал, тем сильнее холодело все у меня внутри.

Речь шла об убийстве семьи: мужа, жены и двух детей — мигрантов из Средней Азии. Они были зверски казнены неизвестными, которые проникли в их лачугу, которую снимали. Взрослые были зарублены топором, дети — задушены. Кадры изуродованных тел вызывали содрогание. Но еще больше содрогания вызвали слова комментатора, что на месте преступления обнаружено небольшое письмо, в котором объяснились мотивы этого страшного злодеяния. Это было требование ко всем приезжим, чтобы они убирались бы из края и из страны, в противном случае обещалось, что подобные акции станут регулярными. Послание было подписано: «Эскадроны смерти».

Я отошел от телевизора, чувствуя, как слабеют ноги. Началось. Даже если Перегудов или кто-то еще не давал подобной команды, эти юнцы могли проявить собственную инициативу. Тем более моральное одобрение на совершение подобных акций они получили.

Внезапно я заметил рядом с собой Дианова. Таким бледным и напуганным я его еще никогда не видел. Он буквально не спускал с меня глаз. Сомнения у меня пропали, он обнаружил меня в ту ночь. И значит, он знает, что я знаю, кого это рук дело.

Я решил взять инициативу на себя. Дианов откровенно напуган случившимся. И лучшего момента для того, чтобы его расколоть, не найти.

Я схватил его за руку.

— А ну идем со мной!

— Куда? — испуганно пискнул он.

— К прокурору.

— Ни за что! — Он воскликнул так громко, то на него обернулись.

— Ты хочешь, чтобы все обо всем догадались?

Этот аргумент на него подействовал, он перестал сопротивляться. Я мог его сейчас вести куда угодно, хоть к прокурору, хоть к палачу. Я решил повезти в свой номер.

В номере я грубо толкнул его кресло.

— Ты меня там видел? — спросил, чтобы окончательно удостовериться я.

Дианов испуганно посмотрел на меня и кивнул головой.

— Но я никому не сказал! — вдруг воскликнул он.

По его лицу я увидел, что он ждет от меня выражение благодарности. Боюсь, что ждать ему придется очень долго. Вместо этого я вплотную приблизился к нему и сгреб ворот его легкой тенниски.

— Это сделано по вашему приказу?

— Нет! — вновь воскликнул он. — Никто таких приказаний не отдавал. Это, наверное, они сами решили.

Почему-то эта версия мне казалось вполне убедительной. Это жестокое убийство не добавит Перегудова очков, скорей даже отнимет. Это напоминает не поход за чистоту расы, а набег голодных, стосковавшихся по горячей крови, хищников, что мало кому понравится. Да, это чересчур.

Я подтянул Дианова на себя и снова толкнул в кресло. Он едва не вылетел из него.

— А вы что не понимали, чем это затея кончится?

— Я не знаю, я лишь исполнитель. Что говорят, то я и делаю. Но я был против создания эскадронов, — после короткой паузы добавил он.

Я посмотрел на него и понял, что он врет. До сей секунды он был «за». А скорей всего ему было просто на все наплевать. Что говорили, то он и делал. Лишь бы платили.

— Ты нагло врешь. Никогда ты не был против. — Я снова сгреб его за тенниску.

По-видимому, вид у меня был таким угрожающим, что Дианов вообразил, что я стану его сейчас бить. Хотя идея сама по себе была не такой уж и плохой. Он вполне заслужил хорошую экзекуцию.

— Не надо меня бить, — взмолился он.

— А почему, собственно, не надо. Чем ты лучше той семьи, что убили твои выкормыши.

— Это не я их кормил, — пролепетал он. — Тьфу. То есть не кормил, я тут ни при чем.

— А кто при чем?

— Это давняя идея генерала. Он давно мечтал создать такие тайные отряды.

— Но он не мог такое дело своротить один, даже с твоей замечательной помощью. Кто ему помогал?

— Помогали… Но я не могу говорить. Это большая тайна. Я сам о ней недавно узнал. Если я скажу, мне будет плохо.

— А не скажешь, будет еще хуже.

Я замахнулся, как для удара.

— Ты не можешь говорить, а я могу бить. Считаю до трех.

— Не надо, я скажу. Нам помогали. Бывшие ваши коллеги.

Черт! Я совсем не исключал такого варианта, хотя и надеялся, что до этого дело все же не дошло. Как я хорошо думал о них.

— И что вы намерены дальше делать с этим эскадронами смерти?

— Я не знаю, смотря по обстоятельствам. Ни о каких конкретных решениях мне неизвестно.

Меня интересовал еще один вопрос по поводу связей с бандой Бицоева. Но я опасался его задавать. Я совсем не хотел раскрывать тот факт, что мне известно об этих контактах. Для меня это могло очень плохо кончится. Если Дианов проговорится, меня ликвидируют уж точно. Итак, над моей бедной головушкой висит огромный дамоклов меч из-за моего знания о существовании эскадронов. И если здраво рассудить, то на самом деле это не я имею власть над Диановым, а он надо мной. Если он кому-то скажет о сегодняшнем нашем разговоре, то мне как можно скорей следует составлять завещание. Так что как бы этого не хотелось, но лучше всего эту тему пока не затрагивать.

Я сел напротив Дианова.

— А теперь ты мне расскажешь все, что вы еще замышляете втайне от нас, — решительно и властно, как приговор, произнес я.

На лице Дианова отразилась происходящее сейчас внутри него сражение. Он боялся меня и потому хотел мне все рассказать. Но он боялся и своего шефа и тех, кто стоит за ним. А потому любая откровенность со мной вызывала в нем жуткий страх. Оставалось ждать, страх перед кем окажется сильней. Оказался перед Перегудовым.

— Больше ничего, может быть, потом возникнет какая-нибудь идея. Но сейчас никаких указаний от генерала не поступало. Я же выполняю только приказы. Я сам я ничего не придумываю. — Он умоляюще посмотрел на меня. Так смотрит узник на надзирателя, тщетно моля его отпустить из неволи.

— Не честно вы ведете свою игру с нами, — заметил я.

Меня поразило то, что Дианов откровенно разозлился на мои слова. В его положение это было чересчур смело.

— Можно подумать, что вы святые и никого не обманываете. Вы что не знаете, что все друг друга накалывают. Все хотят одного: власти и денег. А чтобы добиться их, используют любые возможности. И плюют на то, если они попахивают как-то мерзко. Я сразу заметил, что вы из себя любите строить чистенького. А сами… — Он вызывающе усмехнулся.

Я решил, что такой выпад против моей особы я спустить ему не могу, и он должен за него поплатиться.

Я медленно, как хороший артист, держа пазу, поднялся с кресла и направился к нему. Вид у меня был такой грозный, что усмешка на его лице быстро сменилась гримасой откровенного страха.

Я подошел к нему вплотную.

— Так ты полагаешь, я строю из себя чистюлю?

— Простите меня, я был не прав, вы в отличие от всех нас честный человек.

— Я рад, что ты прозрел. Только немного поздно. Все следует делать во время.

Я замахнулся, а Дианов сжался в комок.

— Не бейте, я боюсь боли.

Я остановил свой кулак возле самого его носа. Наверное, Дианов даже чувствовал исходящий от него запах. Другое дело, вряд ли он ему нравился.

— Ты знаешь, что с тобой надо сделать? — По глазам Дианова я понял: он знает.

— Ладно, не буду я тебя бить. Пока. Но все может измениться в один момент. Скажи, почему ты пошел работать к Перегудову?

— Он хорошо платит и у него есть перспектива.

— И большая?

Дианов несколько мгновений молчал. Он тоже умел держать паузу.

— Да. — Дианов с каким-то наглым выражением посмотрел на меня. — Есть люди, которые делают на него ставку. И очень большую. И, между прочим, вы знаете одного из этих людей.

— И кто же он?

— Вы скоро поймете, — пообещал он мне.

Я подумал, не стоит ли вновь начать шантажировать его применением силы. Но я вдруг почувствовал, что мне не так уж интересно знать имя этого человека. Не в нем дело, не он, значит другой. Система — вот что пугает. В ней скрывается самая большая опасность для общества. Народ безмолвствует, а вот те, кто причисляет себя к элите, считают, что принадлежность к ней, словно индульгенция, дает право на любые деяния. В этой стране одни делают все, что хотят, а другие ничего сделать не могут.

— Значит, вы далеко метите? — спросил я.

— Почему бы и нет. Стал бы я иначе пресмыкаться перед этой свиньей.

— Вот ты какой! — воскликнул я. — Когда будете посты делить, не перегрызетесь между собой?

— Еще как перегрыземся, — даже с каким-то радостным чувством подтвердил Дианов. — Что ж из этого. Значит, надо зубы точить. У кого они острей, тот и одержит вверх.

— Так ты точишь?

— А что же я должен ждать, когда другие загрызут.

— И кто же тот человек, который должен стать в нужный момент твоими зубами или скорей клыками?

Дианов как-то странно взглянул на меня.

— А тот же, кто и вам помогает?

У меня мелькнула догадка.

— Ты хочешь сказать, что от этого человека и последовало предложение стать вице-губернатором?

Дианов кивнул головой.

— Ты имеешь в виду Шафранника, — уточнил я.

— Кого же еще. Он тут единственный, кто думает о будущем крае. Вернее, о том, как он станет в нем править с помощью генерала и всего его окружения.

— А какой ты займешь пост в новой администрации?

— Я буду руководителем финансового департамента.

Час от часа не легче.

— Почему именно финансового. У тебя же совсем другое образование.

— Это не важно. Между прочим, я два года работал брокером. И не хуже других. Зато через меня будут проходить основные финансовые потоки. А здесь они очень большие.

— Ты так уверен в победе Перегудова?

Дианов наклонился ко мне.

— Генерал очень боится дамочки, — тихо, как и положено, когда раскрывает секрет будущий министр финансов, произнес Дианов. — Он весь трясется, когда слышит ее фамилию или видит по ящику. Но мы все равно победим. Они все за него. А все остальное не имеет значения.

Боюсь, что он прав, они вершат, что хотят. И никто их не остановит.

Я вдруг почувствовал, что Дианов мне жутко надоел. В нем было что-то мелкое и убогое. И чем грандиозней были его планы, чем мельче и еще более убогим он казался.

— Ладно, убирайся. Но если что-то узнаешь и не доложишь мне, берегись. И никто тебе не поможет. Даже они.

Дианов вскочил и быстро вышел из номера. Он явно боялся до последней секунды, что я передумаю и продолжу моральную, переходящую в физическую, экзекуцию. Но она уже не доставляла мне прежней радости. Наоборот, неожиданно для меня тихо, но начала роптать совесть. Она говорила мне, что я не должен был запугивать своего пленника физической расправой. Хотя было время, когда совесть молчала и не при таких обстоятельствах. Не свидетельствует ли это о том, что внутри меня произошли серьезные изменения, которые мне еще предстоит только осмыслить.

Убийство семьи всколыхнуло весь край. Но никто не мог сказать ничего вразумительного. Те, кто знали или догадывались кое о чем, молчали, а те, кто не могли понять, что за эскадроны смерти, откуда они неожиданно взялись, терялись в догадках, испытывая растерянность.

Вечером меня и моих заместителей позвал к себе Перегудов. Не то, что он выглядел подавленным или растерянным, скорей у него был рассеянный вид. Ощущалось, что он говорит об одном, а думает о другом.

— Вы, конечно, знаете, что произошло, — произнес он каким-то странным безучастным голосом. Он сидел в кресле, в его руках была бутылка пива, но он почти не обращал на нее внимание. По крайней мере, за весь разговор он только раз приложился к ее горлышку, что было для него совершенно не характерно. — Ну и что обо всем вы этом думаете?

— Это ужасно и омерзительно! — воскликнул Сабов. Я немного удивленно посмотрел на него, так как не ожидал от своего заместителя проявления такой эмоциональности.

— Я не о том, — поморщился Перегудов. — Меня интересует, как это событие скажется на нас?

— Плохо скажется, от нас может отшатнуться часть относительно умеренных избирателей, — продолжил Сабов.

Я был согласен с его анализом, однако Перегудову эти выводы явно пришлись не по душе. Он посмотрел на меня.

— И ты так думаешь?

— Я согласен это сильный удар по нам, — дал свою оценку я.

— Черт! — воскликнул Перегудов, но тут же осекся. — Какие-то козлы замочили одну семейку, а страдать должен я. Вам, господа, не кажется, что это не справедливо?

Я считал, что это абсолютно справедливо, но благоразумно оставил это мнение при себе. За меня вновь ответил Сабов. Кажется, в этот вечер он намерен солировать. Ну и пусть солирует, мне даже это выгодней. Я бы сейчас не хотел вступать в прямой диалог с Перегудовым. И тем более спорить с ним.

— Такова участь публичного политика, он отвечает за все, даже за то, к чему не имеет никакого касательства, — резонно констатировал Сабов. Я даже мысленно ему зааплодировал.

Внезапно на смену рассеянности у Перегудова на вахту заступила злоба.

— А вот я не хочу отвечать за каких-то там юнцов. Срал я на них всех скопом. Или вы полагаете, что у меня не хватит на это гавна?

Он не заметил, как проговорился, отметил я, ни в одном сообщение не говорилось, что преступление совершили юнцы. Пока об убийцах было ничего неизвестно.

— Вы что-нибудь знаете об эскадронах смерти? — спросил Сабов, благоразумно пропустив мимо ушей последнюю реплику Перегудова.

— Да откуда мне о них знать. — Возмущение Перегудова было настолько натуральным, что если бы я не видел все своими глазами и не слышал все своими ушами, то поверил бы ему.

В комнате находился еще и Дианов. Я встретился с его взглядом и увидел в его глазах откровенную насмешку.

— Надо что-то делать, чтобы выправлять положение, — обратился к нам Перегудов. — Время на раскачку нет. Начинать надо прямо сейчас.

— Сейчас все спят, — подал голос Леонид.

— Разбудим, — раздраженно буркнул Перегудов.

— И нанесем себе еще больше вреда, — заметил Сабов. — Придется подождать до завтра, когда мы уже приедем в краевой центр. А там надо прямиком идти на телевидение и сурово осудить это убийство. И не жалеть гневных слов.

Я видел, что Перегудов задумался. Я вполне мог понять ход его мыслей. Даже если он не отдавал ни словом, ни жестом приказ об убийстве, все равно те, кто это сделали, вдохновлялись его призывами. А если он публично станет осуждать этот акт бандитизма, то может оттолкнуть от себя эту экстремистскую молодежь. А она ему нужна и не только для этих выборов, но и для более отдаленной, но очень захватывающей перспективы. Это тот его передовой отряд, который должен прокладывать ему дорогу наверх. И все же он понимал, что без осуждения не обойтись.

— И что я должен буду сказать?

— Текст мы напишем, — поспешно проговорил я.

— Но что бы не очень я там рвал на себе рубаху. Спокойно, без лишних слов и эмоций: убили, это плохо, мы таких методов не одобряем. Если кто-то тут проживает незаконно, то надо выселять, а не убивать.

— Это не пойдет, — решительно возразил я. — Событие слишком серьезное, Дмитрий прав, нужны совсем иные по накалу слова. Иначе будет только хуже, вас заподозрят в скрытом сочувствии к убийцам. Лучше уж тогда совсем не вылезать.

— Из-за каких-то черножопых так изгаляться, — не скрывая своего недовольства выданной ему рекомендацией пробормотал Перегудов.

— Шеф прав, — поддержал меня Сабов, — в такой ситуации перед нами стоит задача не выражать осуждение, а решительно отмазать себя от этой грязи. Есть вещи, с которыми невозможно никакой компромисс.

— По-твоему я к этому причастен? Да я знать ничего не знал.

— А это не важно, — спокойно парировал Сабов. — Важно, что люди станут связывать одно с другим. И нужно во что бы то ни стало оборвать в их воображение эту цепочку. Они должны быть твердо убеждены: вы отдельны, а это злодеяние отдельно. Это все равно, что находится по разным сторонам баррикады.

Умница, похвалил я Сабова. Не зря он надеется победить меня когда-нибудь в честной борьбе. Это достойный соперник.

— Ладно, что напишите, то и зачитаю. — Перегудов вдруг мгновенно потерял интерес к нашему разговору. Когда мы вышли из его номера, он даже не посмотрел нам вслед. У него было гораздо более важное занятие, он сосал пиво.

— Пойдемте-ка ко мне и обсудим ситуацию, — сказал я. — С таким положением мы еще не сталкивались.

— Я думаю, что это целесообразно сделать, — тут же отозвался Сабов.

Зато к моему удивлению Леонид большого желания не проявил. Я видел, что обсуждать ситуацию ему явно не хотелось.

— Мне кажется, она предельна ясна. О чем еще говорить, — произнес он.

— А мне кажется, все как раз наоборот, после этого убийства все мы оказались в иной зоне. И я не уверен, что мы знаем, что надо дальше делать.

— Ну, хорошо, — сдался Окулов. — Пойдемте, поговорим.

Мы прошли в мой маленький и тесный номер. Леонид и Сабов уселись на кровати и выжидающе посмотрели на меня. Я ж вдруг пожалел о своем приглашении. Что я им скажу? Говорить правду я пока не могу. Я должен соблюдать сверхосторожность, на кон поставлена моя жизнь. Но и молчать тоже нельзя, иначе как объяснить мою настойчивость.

— Я хочу, чтобы мы отдавали себе отчет: это убийство имеет прямое к нам отношение.

— Не вижу прямой связи, — возразил Леонид.

— Ты тоже не видишь? — посмотрел я на Сабова.

— Связь, конечно, существует, но не стоит соединять оголенные электрические провода. Возникнет искра, а это опасно, — ответил он.

— Ты очень благоразумен, Дмитрий, — заметил я. — Но одним благоразумием ситуацию не разрулишь. Хотим мы того или нет, но Перегудов своей избирательной кампании усиливает у определенной части населения экстремистские настроения. И мы видим, во что они выливаются. И получается, что мы тоже к этому причастны.

— Это не наша вина, — сказал Леонид. — Мы все делаем, чтобы умерить пыл Перегудова. А если не все получается, то пусть пеняют на это он и его окружение. Пусть они за все отвечают. А наша совесть чиста. Мы даем ему прямо противоположные советы.

— То есть ты считаешь, что в смерти этой семьи нашей вины нет ни грамма.

— Да, я так считаю.

— А ты? — посмотрел я на Сабова.

— Я думаю, что если покопаться, то в чем-нибудь нас можно упрекнуть. Но в любом случае мы ничего подобного не хотели.

— А не кажется ли вам, господа, что мы слишком удобно устроились. Когда проливается кровь, она проливается на всех.

— Это демагогия, Стас, — сказал Леонид. — Тогда мы в ответе и за те преступления, что происходят где-нибудь на другом континенте. Но главное я не понимаю, чего ты добиваешься этим разговором. Если хочешь свернуть проект, так прямо и скажи.

В самом деле, а чего я добиваюсь, подумал я. Это и для меня загадка.

— Я не принимал такого решения, Леня, но я хочу, чтобы мы приняли бы его совместно. Этот груз нести одному мне не по плечу.

— Так бы сразу и сказал. Теперь все более или менее ясно.

В голосе Леонида послушалось облегчение. В самом деле, когда человеку ясно, все становится проще.

— А как мы будем принимать это коллегиальное решение? — спросил практичный Сабов.

— Хотя бы голосованием.

— Тогда голосуем. Я за то, чтобы продолжить проект, — сказал Сабов.

— Я — тоже, — добавил свой голос Леонид.

Я посмотрел на своих соратников.

— Я тоже голосую — за.

— Значит, можно расходиться? — спросил Леонид.

Я задумчиво взглянул на него.

— Скажи, Леонид, а если случится второе убийство, затем третье, то как соотнести их с нашим голосованием?

— Никак. — В голос Леонида прорвалось раздражение. — Я лично не считаю себя виновным, я ничего такого никому не внушал. Я не могу отвечать за все происходящие в мире преступления. Я отвечаю только за себя. И больше не за кого. Этой мой принцип.

— Я раньше не знал, что у тебя есть такой важный принцип. А еще нет каких-то других принципов? Хотелось бы ознакомиться со всем их списком.

— Ты напрасно юродствуешь. Не бери на себя то, что ты не способен взять на себя. И тогда сразу станет легче. А тебе вдруг захотелось показать с помощью нас самому себе, какая у тебя большая и отзывчивая вселенская душа. Я понимаю, под чьим влиянием ты находишься.

Леонид, без всякого сомнения, намекал на Орестову. Может быть, он прав, и я действительно веду игру с самим собой. Так бывает. И отнюдь не редко. Я даже не исключаю, что это самая распространенная в мире игра. Только легче ли от этого?

— Я тоже считаю, что не стоит брать на себя то, что напрямую к нам не имеет отношение, — поддержал его Сабов. — Это крайне неразумно, хотя может быть и доставляет некоторое удовольствие. Но мазохизм тоже приносит удовольствие, но стоил ли им заниматься?

— Вы все так замечательно поняли и разложили по полочкам, что мне остается только капитулировать. Но у меня есть опасение, что мы в недалеком будущем припомним этот разговор.

Эта реплика была встречена дружным молчанием. Такое единодушие отнюдь не порадовало меня. Я понял, что потерпел поражение, мои ближайшие соратники меня не только не поддержали, а фактически осудили. И все же я не сомневался, что правда на моей стороне. Хотя было бы лучше, если бы она была на стороне противоположной.

Мы вернулись в город почти после двухнедельного отсутствия. За спиной остались исколешенные несколько тысяч километров. И когда я въехал на оживленные улицы, то меня не покидало ощущение, что я попал уже в какой-то иной мир, не тот, что совсем недавно покинул. Прошедшие за это время события оставили во мне свои зарубки. Я знал, что ситуация меняется стремительно, зато время все сильнее сжимается как заведенная пружина, оставляя все меньше возможностей что-то изменить. Мой внутренний голос подсказывал мне, что такое сжатие двух важнейших измерений нашего бытия не может пройти бесследно. Отклики на происходящее не заставят долго себя ждать. Все вовлеченные в избирательную гонку стороны в равной мере как те, что находятся на виду, и те, кто расположились по ту сторону кулис, не преминут громко заявить о себе. Им просто некуда деваться, так как кульминация приближается.

Нет смысла скрывать, что мое сердце начинало учащенно биться, когда я думал, что совсем скоро я увижу Ирину. Я ясно сознавал, что соскучился по ней и мне хочется вновь услышать ее голос, снова наблюдать за движениями ее стройной спортивной фигуры.

И мне повезло. Едва я переступил порог гостиницы, как тут же увидел, как идет она мне на встречу. Орестова явно не ожидала увидеть меня в этот момент, а потому от неожиданности даже на мгновение остановилось. Этого мига хватило на то, чтобы наши глаза бы встретились. Мне показалось, что она хочет что-то сказать, но Ирина ограничилась лишь кивком головы и прошла мимо меня. Мне оставалось себя тешить лишь тем, что вокруг было слишком много народа, и общаться прилюдно нам было бы неблагоразумно. Конечно, люди любят выдавать желаемое за действительное даже еще больше, чем копаться в чужом белье, но мне очень хотелось, чтобы все было бы так, как я предполагал. В противном случае пришлось бы смириться с мыслью ее полного ко мне равнодушия. А этот вариант развития событий воспринимался мною более чем болезненно.

Впрочем, в ближайшие пару часов мне было даже не до Орестовой. Мы проводили совещание. Во-первых, следовало, как можно громче объявить о прибытии Перегудова в краевой центр; об этом должны знать все. Во-вторых, пока мы путешествовали по отдаленным весям, Ирина тоже не бездельничала, а вела очень активную пропагандистскую кампанию. И ей снова удалось отвоевать у нас целых пять пунктов, что было для нас весьма ощутимыми потерями. И впору было бить в вечевой набат, собирая всех, кто работал на Перегудова на решительный и последний бой. Победа, которая казалась еще недавно лежала в кармане вместе с носовым платком, выскальзывала из наших рук. По крайней мере, полной уверенности, что Перегудов наберет нужное количество голосов, уже не было. Теперь мы вступали, говоря техническим языком, в зону неуверенного приема, где может случиться все, что угодно. Разумеется, шансов занять губернаторский особняк у нас сохранялось значительно больше. Но если раньше была почти полная уверенность в том, что это случится, то сейчас мы вынуждены были все чаще говорить вероятностным языком.

Наметив ряд первоочередных мероприятий, я отпустил людей отдыхать. Сам же угнетаемый смутным чувством, никак не мог успокоиться. Тревога усиливалась во мне с каждой минутой, я не мог отделаться от ощущения, что где-то что-то готовится. Мне даже захотелось встретиться с Гаевым и поведать ему о своих предчувствиях. Не могут же его совсем не волновать возможные последствия провокаций, от кого бы они не исходили бы. Хотя я понимал, что ничего хорошего от этого контакта произойти не может, его не интересуют мои домыслы, ему от меня надо совсем другое. Да к тому же начальник местного ФСБ сам представляет для меня большую опасность. Но кто-то же должен был мне помочь, среди участников той дьявольской игре, которую затеяли эти люди, неужели нет никого, кто бы мог все это остановить. Но тщетно я перебирал в голове имена и фамилии. Единственный человек, к которому я мог бы обратиться, — Анвар был мертв.

Угнетала меня и наша мимолетная встреча с Ириной. Почему-то совсем не так я представлял ее. Я полагал, что она обрадуется, скажет что-нибудь теплое. Конечно, с моей стороны было не слишком умно воображать подобные картины, а когда реальность оказалась иной, обижаться на эту реальность.

Несколько часов я бесцельно бродил по городу, наблюдая за картинками местной жизни. Давно я не испытывал такого острого чувства одиночества, я был охвачен ощущением, что все меня покинули. И это действительно было так, даже Леонид оказался в оппозиции ко мне. Хотя с другой стороны стоит ли этому так уж сильно удивляться, у каждого свои интересы, и он не может даже ради нашей дружбы пренебречь ими.

Я вернулся в гостиницу, вошел в свой номер. По дороге я прихватил бутылку водки и немного закуски. У меня возникла странная идея развеять тревогу, проведя вечер один на один с этим сосудом, в котором миллионы людей до меня пытались утопить свои горести и печали. В самом деле, почему бы и ни воспользоваться этим универсальным способом лечения недугов человеческой души. Правда, какой результат будет такого целительства, я не знал, я впервые в жизни прибегал к этому средству.

Я уже открыл бутылку, разложил на столе нехитрые закуски, как раздался стук в дверь. Я думал, что пришел Сабов или Леонид, а потому не стал ничего убирать. Но на пороге стояла Орестова. Почему-то это так меня изумило, что несколько секунд я не мог промолвить ни слова.

— Могу я войти? — спросила она, видя мое онемевшее состояние.

— Конечно.

Мы прошли в номер, и ее взгляд сам собой упал на стол. Это зрелище явно вызвало у нее удивление, которое отразилось в ее глазах, когда она перевела их на меня.

— Вы решили выпивать в одиночку? — спросила она.

Я смутился.

— В общем, да. Иногда у человека возникают странные потребности.

— Да, иногда у человека возникают очень странные потребности, — согласилась Ирина. — А вы меня не пригласите на свое пиршество?

— Конечно. Садитесь. — Я пододвинул стул к столу. — Вы будете пить водку?

— Почему бы и нет, не вижу в этом ничего особенного. Знала бы, принесла из номера закуску. А подождите, я сейчас принесу. У меня есть очень вкусные пирожки. Только не начинайте без меня.

Орестова встала и быстро вышла из номера. Я проводил ее изумленным взглядом. Я не до конца верил тому, что все это происходит наяву, а не во сне. Может быть, уже напился до того, что мне все это начало мерещиться. Я внимательно осмотрел бутылку, даже взял ее в руки. Нет, она была не только полной, но даже не распечатанной. Значит, я трезв и все это происходит на самом деле. Я вдруг почувствовал такой мощный прилив радости, что едва не бросился в пляс.

Вернулась Ирина минут через пять с пакетом в руках. Из него она достала не только пирожки, но и пару банок консервов, батон копченой колбасы и бутылку вина.

— Вот теперь хороший стол, — одобрила она. — Наливайте, Станислав. За что будем пить?

Я посмотрел на нее.

— За вашу победу! — провозгласил я.

Я предполагал, что она удивится, но Ирина восприняла мой тост как должное.

— Я думаю, что для вас это наилучший вариант, — спокойно сказала она.

— Почему?

— Потому что вы сражаетесь не на той стороне. И это вас мучает. — Ирина посмотрела на меня. — Мы не виделись не так уж много, а вы сильно изменились. Похудели, кажется, даже поседели. И лицо у вас как у страдальца.

— Так заметно? — удивился я.

— Не знаю, как другим, мне — да.

Она вдруг провела рукой по моим волосам. Это было так неожиданно, что я даже замер от счастья. Еще ничье прикосновение не вызывало во мне таких дивных ощущений.

— Я… — начал я.

— Не надо, — быстро проговорила она. — Еще не время. Сейчас нельзя ничего делать таково, что помешает выполнению главной цели. А потом, когда все завершится, все и будет возможно. Почему мне вы больше не наливаете?

Я снова разлил водку по стаканам.

— Теперь я скажу тост, — подняла Ирина стакан. — Я хочу выпить за простое человеческое счастье. Ради того, чтобы оно стало бы возможным, мы проявляем столько усилий, рискуем, оказываемся на грани жизни и смерти. Я не верю ни во что великое, если оно не имеет конечную цель — достижение простого человеческого счастья миллионами людей. Ради этого я готова на все.

Мы выпили. Я почувствовал, что хмелею, а потому становлюсь смелей.

— А вы достигли этого простого человеческого счастья, Ирина?

— Я пыталась, но пока у меня не получилось. Может быть, поэтому я и ушла в политику. Мне казалось, что это может стать компенсацией этой неудачи.

— И стало?

— Нет, со временем я поняла, что нельзя нехватку одного компенсировать избытком другого. По крайней мере, надолго. Однажды наступает момент, когда все возвращается к отправной точке. Но я не жалею о том, что стала политиком. Я увидела, что от меня зависит гораздо больше, чем я раньше предполагала. Прежде я считала себя бессильной, а теперь я точно знаю, какая во мне заключена большая сила. И это дает мне мужество выдерживать этот пресс, которым меня пытаются сплющить. Если не бросать вызов адептам зла, они непременно заполнят все пространство вокруг. И тогда никто уже не будет счастлив.

— Силы зла хитры и изворотливы.

— Не будь это так, мы бы давно их уже победили. Но тем больше цена победы.

— Вы должны меня презирать за то, что я работаю на Перегудова.

— Если бы я вас презирала, как вы думаете, пила бы я тут с вами водку, — вдруг засмеялась Ирина. — Если бы нас кто-нибудь увидел вместе за таким занятием, скандал бы получился грандиозный.

Только сейчас пришло ко мне в голову, что мы оба жутко рискуем. Причем, Ирина рискуют на несколько порядков больше, чем я.

— Но тогда зачем вы пришли?

— И вы еще спрашиваете меня об этом? Я не ожидала услышать от вас такой глупый вопрос.

В моей затуманенной водкой местного разлива голове мысли, словно гигантские глыбы, двигались и тяжело и медленно. А иногда, кажется, вообще останавливались, как наткнувшаяся на препятствие машина. И если бы я был бы трезв, ни за что не произнес следующую фразу:

— Я хочу вас поцеловать. Жуть как хочу.

Мне показалось, что в глазах Ирины мелькнули насмешливые огоньки.

— Я вполне могу понять ваше желание. Но оно в лучшем случае не своевременное. Давайте вернемся к этому разговору попозже. А сейчас я с вашего разрешения пойду.

— Подождите! — воскликнул я. — Вы должны быть очень осторожными. Опасность все время возрастет.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — И я осторожна. Володя со мной и днем и ночью. На всех моих мероприятиях охрана удвоена. Но я вам благодарна за беспокойство за мою безопасность.

Вслед за ней встал и я. В голове стреляли ее слова о том, что Володя с ней и днем и ночью.

Орестова остановилась у двери.

— Скоро уже все кончится, и мы с вами встретимся в более приятной обстановке, — сказала она. — И сможем сидеть столько, сколько захотим. В той ситуации, в которой мы с вами оказались, самое важное — это сделать правильный выбор. И тогда в дальнейшем все разрешится само собой. Вот увидите.

— Да, — промямлил я, — но как быть, если выбор уже сделан.

Орестова немного удивленно взглянула на меня и вышла из номера. Кажется, она так до конца и не поняла, что я имею виду.

Пошла последняя предвыборная неделя, и обстановка с каждым днем накалялась все сильней. Всех охватила нервная лихорадка, возбуждение иногда доходило до такой степени, что некоторые теряли контроль над собой и совершали странные поступки. Я думал о том, какое большое значение придают люди таким пустякам, как выборы. Можно подумать, что от того, кто станет губернатором, изменится мировой порядок. Конечно, на кону большие деньги, даже очень большие, но стоят ли они таких усилий, такой грязи и даже преступлений? Иногда кажется, что кроме них в мире не существуют абсолютно никаких иных ценностей. Только деньги и власть, которую позволяют они получить, а власть в свою очередь конвертируется в звон золотых монет, который для некоторых звучит приятней, чем благовест. И эта карусель никогда не останавливается, захватывая в свою орбиту миллионы жителей, которые подчас даже не понимают смысл происходящего, и подают свои голоса за тех, кто используют их в своих корыстных целях, и для кого они всего лишь тесто для собственного замеса.

Неожиданно исчез Перегудов, никого не предупредив. Все терялись в догадках, где он может находиться. Правда, и раньше он выкидывал подобные финты, но сейчас на финише избирательного марафона такое непредсказуемое поведение казалось и странным и опасным. Тем более журналисты осаждали нас, словно армия крепость, все требовали встречи с ним, интервью, комментарии по поводу последних событий. Особенно часто спрашивали о недавнем убийстве, эта тема к недовольству штаба Перегудова все никак не стихала. Приходилось врать про небольшое недомогание, высокую температуру и головные боли.

Я был убежден, что Перегудов исчез не спроста, скорей всего он получает последние инструкции. Некто хочет повлиять на исход голосования, оставаясь за кулисами. Оставалось лишь гадать, кто этот серый кардинал? Дело облегчалось тем, что кандидатов на это звание было совсем немного. Впрочем, меня гораздо больше беспокоило другое, какую тактику изберут эти люди под самый конец забега? Именно тут могли быть самые большие сюрпризы.

Впрочем, сюрпризов было и так предостаточно. Эскадроны смерти теперь каждый день давали о себе знать. Правда, убийств больше не случалось, но разного род инциденты на межнациональной почве происходили постоянно. Джин все решительней выбирался из бутылки, которую по глупости раскупорили. Мне лишь оставалось гадать, является ли это спланированной компанией, либо спонтанными выступлениями горячей молодежи. Но в любом случае еще ни разу виновные не были найдены. И это наводило на определенные выводы.

В мой номер неожиданно зашел Дианов. Я был уверен, что он знает, где скрывается его шеф. После того знаменательного разговора мы больше с ним по-настоящему не общались.

— Куда задевался ваш шеф? — встретил я его вопросом.

Но Дианов явно не торопился с ответом на него.

— У генерала важные дела, — наконец произнес он. — Они, кстати, касаются и вас. Затем я и пришел. Вас приглашают на дачу к Шафраннику.

— К Шафраннику? — удивился я. — И когда?

— Прямо сейчас Машина вас ждет.

— Вы можете сказать, что происходит?

Дианов многозначительно посмотрел на меня.

— Все встревожены. Дела идут не так, как кое-кому хотелось. А там не любят испытывать чувство неуверенности. Собирайтесь.

Последнюю фразу он произнес в приказном порядке. Я было хотел возмутиться, указать на недопустимость разговаривать со мной в таком тоне, но в последний миг проглотил все негодующие слова. Ситуация явно обретает новое качество и не время демонстрировать свое уязвленное самолюбие. Это можно оставить и на потом.

— Хорошо, поедемте, — внешне миролюбиво ответил я.

Мы сели в машину, где нас уже ждал шофер.

— Далеко ли ехать? — поинтересовался я.

— Нет, совсем не далеко, — отозвался Дианов. Внезапно он придвинулся ко мне и зашептал мне почти прямо в ухо: — Им недовольны, они считают, что ему не хватает гибкости. Одних к себе он притягивает, зато еще больше отталкивает. Они ищут замену.

— Но какая может быть замена за неделю до выборов.

— Конечно, сейчас на выборы пойдет он, но потом, после того, как он станет губернатором, он же может подать в отставку. Так, примерно через годик другой. И тогда… — Дианов многозначительно посмотрел на меня. — Они ищут другую кандидатуру, на которую можно делать ставку в дальнейшем. Вы понимаете?

Я понимал. Выходит, когда Шафранник делал мне предложение стать вице-губернатором, он смотрел еще дальше, чем я предполагал. В умение заглянуть далеко вперед этим людям не откажешь. И, судя по всему, Дианов в курсе этих наполеоновских планов. А вот в курсе ли его шеф:

Однако я решил делать вид, что не понимаю, куда он клонит. Я бесстрастно пожал плечами.

— В конце концов, мое дело маленькое, я работаю на того, с кем заключил контракт. Появится другая кандидатура, буду работать с ней. Меня интересуют деньги, а не политика.

По выражению глаз Дианова я понял, что он мне не верит, считает, что я притворяюсь. И правильно считает, но только все равно я продолжу это делать.

— Не говорите глупости, вы все прекрасно понимаете, — вдруг раздраженно буркнул он. Дианов явно решил не подыгрывать мне.

Он надеется со мной договориться, догадался я, вот почему недоволен моей реакцией на свои слова. Он готов служить мне хоть прямо с этой минуты. Для него я уже губернатор.

Я стал размышлять, стоит ли мне брать его на службу, чем он мне может быть полезен? Ладно, устроим ему небольшую проверочку, выдержит испытание, тогда можно рассмотреть его слезное прошение более благосклонно. Не выдержит, пусть пеняет на себя.

— Меня интересует, что должно произойти в ближайшие дни?

Во взгляде Дианова засветилось беспокойство.

— А что может произойти, я не понимаю.

— Чего-нибудь необычное. Того, чего никто не ожидает.

Беспокойство отразилось уже не только в его глазах, но и на всем облике моего спутника, он даже отпрянул от меня.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Мы же вместе составляли план мероприятий на последнюю неделю.

Ему что-то известно, но сказать он боится, мысленно констатировал я.

— Вот и замечательно. Я просто так спросил, на всякий случай. Всегда чувствуешь себя глупо, когда какие-то события застают тебя врасплох.

Дианов посмотрел на меня и откинулся на мягкую спинку кресла. Он погрузился в размышления, и до самого конца поездки мы молчали. Я понимал его, в такой не простой ситуации пища для раздумий более чем обильная. И не так-то просто ее будет переварить и принять единственно верное решение, от которого столь многое зависит. А проблема проста, как конструкция спички и стара как мир: на кого сделать ставку и в какой момент?

Впрочем, ехать оставалось совсем недолго, буквально минут через десять лимузин затормозил возле высоких кованых ворот. Они распахнулись, и мы въехали на территорию большого поместья.

Это было действительно настоящее поместье, с хозяйственными постройками и господским трехэтажным домом. На встречу к нам никто не вышел, словно бы наш приезд остался незамеченным.

— Пойдемте в дом, — сказал Дианов, нисколько не удивившись этому обстоятельству.

Мы вошли в просторный холл.

— Я свою миссию выполнил, привез вас. А дальше мои полномочия заканчиваются. До свидания.

Дианов, словно черт их табакерки, почти мгновенно исчез, как будто бы испарился. Я почти не сомневался, что с его стороны эта была своеобразная месть за мое поведение в машине.

Но на Дианову и с его хитроумными замыслами и примитивной местью по большому счету мне было глубоко наплевать, какая бы не велась игра, в любом случае его предназначение всегда быть мелкой сошкой. И его отношением ко мне можно спокойно пренебречь. Ни на какую серьезную гадость он не решится, характером не вышел. А вот зачем я понадобился хозяину этих мест, не совсем понятно.

Передо мной находилась лестница, которая вела на второй этаж. Я стал по ней подниматься.

До сих пор в доме царила необычная тишина, словно бы в нем никого и не было. Но когда я оказался на втором этаже, то до меня донеслись чьи-то неясные голоса. Я пошел на их звук.

Голоса привели меня к массивной двери. Поколебавшись несколько мгновений, я решительно дернул за ручку.

Я очутился в просторной комнате, обставленной дорогой стильной мебелью. Но не она привлекла мое внимание, а находившаяся здесь кампания. Кроме хозяина дома Шафранника, тут пребывал собственной персоной и пропавший Перегудов. А так же я узнал Сурикова. Однако наибольшее изумление вызвало у меня присутствие Загрядского. Вот уж кого я не ожидал ни при каких обстоятельствах увидеть. Не хватало только бывшей моей супруги. Я осмотрел помещение в поисках ее, но к великой своей радости Веронику я так и не обнаружил.

Судя по всему, в комнате проходила весьма напряженная дискуссия, сочетающаяся с обильным принятием алкогольных напитков. Все держали в руках наполненные бокалы, а по тяжелому и мутному взгляду Перегудова, которым он смотрел на меня, я понял, что он уже изрядно пьян.

Ко мне направился Шафранник. Как и все, в руках он держал наполненный бокал, но, судя по быстрым и решительным движениям, по ясному взгляду он был трезв. Или почти трезв.

— А вот, наконец, и Станислав Всеволодович, — приветствовал он меня. — Мы с нетерпением ждали вас.

Судя по брошенному на меня недовольному взгляду Перегудова, ждали меня не все.

— А у нас тут маленькое производственное совещание, — с усмешкой продолжил Шафранник. — Обсуждаем, как жить дальше. Хотим услышать ваше мнение на сей счет.

— Вряд ли я могу что-то сказать вразумительное, — произнес я. — Мне всегда казалось это самой таинственной областью.

— Но кому же, как не у вас, политтехнологов, спрашивать о будущем, — возразил мой собеседник. — Вы же его конструируете, винтик за винтиком.

— Вы преувеличиваете нашу роль. Мы лишь даем советы тем, кто действительно пытается его изменить. И далеко не всегда им следуют. А когда следуют, то это далеко не всегда приводит к благоприятным результатам.

— Ну не скромничайте. Серые кардиналы иногда играют более заметную роль в истории, нежели белые.

Я невольно бросил взгляд на Перегудова. Он внимательно вслушивался в наш разговор, но он явно не доставлял ему удовольствия. Я его очень даже хорошо понимал.

— Ладно, довольно теоретических измышлений, — сказал Шафранник. — Перед нами стоят вполне конкретные задачи. Присоединяетесь к нашему разговору.

Я сел в кресло предварительно налив себе немного вина. Не столько для того, чтобы пить, а чтобы меньше выделяться из окружения.

Судя по всему, перед моим появлением солировал Суриков. Он и продолжил свою речь.

— Согласно последним социологическим опросам, выборы предстоят напряженные. Наша победа, может быть, одержана всего с преимуществом в три-пять процентов. Хотя еще пару месяцев по всем исследованиям разрыв составлял до 20 %. Это весьма печальный результат всех наших титанических усилий.

— И напрасно истраченных больших денег, — вставил замечание Загрядский.

— И напрасно истраченных больших денег, — повторил слово в слово, как попугай, Суриков. — Вы провели кампанию неэффективно, — посмотрел он на Перегудова.

Зачем они это говорят ему в моем присутствии, подумал я. Это не улучшим наши отношения с Перегудовым. Если они хотят, чтобы я знал бы об их недовольстве, то их мнение можно донести до меня и в его отсутствии. А теперь он начнет мне мстить за то, что я оказался свидетелем его унижения. Только мне этого еще не хватало.

И тут я понял, как раз именно этого они и добиваются. Они хотят вбить клин между нами, чтобы затем разыгрывать эту карту: Перегудов против меня, я против Перегудова. Это весьма удобно дергать то за одну, то за другую ниточку. Театр марионеток во время политического спектакля.

— У нас нет к вам претензий, Станислав Всеволодович, — пояснил Шафранник. — Вы выполняли свою работу изобретательно и добросовестно. Мы в вас не ошиблись, чему весьма рады.

Если они не ошиблись во мне, следовательно, тем самым они говорят почти открытым текстом, что ошиблись в Перегудове.

— Можем ли мы за оставшееся время что-то сделать, чтобы кардинально исправить положение? — обратился ко мне Суриков.

Зачем он меня об этом спрашивает, сам не хуже меня знает, что сделать ничего уже нельзя. Если не произойдет нечто из вон выходящее, эту тенденцию уже не переломить.

— Сделать уже ничего нельзя, — ответил я. — Максимум отыграть пару процентов. Население связывает усилившийся в последний месяц экстремизм с пропагандисткой кампанией Александра Степановича. Мы не в полной мере учли этот фактор, а он стал активно играть против нас. Некоторые события встревожили людей, даже тех, кто был негативно настроен к инородцам и разделял взгляды господина Перегудова. Но они испугались, они поняли, что экстремизм рано или поздно ударит и по ним. Все не так просто и однозначно, иногда приходится иметь дело с очень многими нюансами. А их не всегда удается учитывать в полной мере.

Как мне показалось, Сурикова совсем не огорчил мой ответ, он оставил его без комментариев, лишь кивнул мне одобрительно головой. Он был согласен с моей позицией, что меня весьма удивило. Мне даже показалось, что его вообще мало интересует все, что здесь происходит, его мысли были заняты чем-то иным, разумеется, более значительным.

Но меня во всей этой теплой кампании больше всего интриговало присутствие Загряцкого. Вел он себя несколько странно, как-то уж откровенно отстранено. Это подчеркивалось даже тем, что он сидел в стороне от всех. Почти не было сомнений, что тем самым он хотел подчеркнуть свою независимость, что он ни с кем не связан из присутствующих, до которых он всего лишь снизошел. Вот уж кому было тут не сладко, так это Перегудова. Он привычной нахрапости не осталось и следа, чем-то он напоминал собаку, ждущую, что ей прикажет хозяин.

Суриков неожиданно встал с кресла, направился к бару, чем-то наполнил бокал. Затем резко повернулся к присутствующим.

— Я должен вам сказать, господа, что президент внимательно следит за всеми перипетиями здешней предвыборной кампании и весьма недоволен тем, как вы ее ведете. Вы неправильно выбрали основную линию поведения. Люди хотят стабильности и спокойствия, а мы им предлагаем экстремизм и национальную нетерпимость. Станислав Всеволодович абсолютно прав в своем анализе.

Я изумился. Кого он хочет вести в заблуждение, все тут отлично знают, что именно он предложил сделать ставку на такие идеи. Хотя его позиция понятно, раз с этим дело не заладилось, значит, надо переложить вину на кого-то другого.

Я увидел, как покачал головой Шафранник, а Загряцкий презрительно усмехнулся. Они не хуже меня понимали истинные мотивы поведения Сурикова.

— Но я не согласен с нашим уважаемым политтехнологом, — бросил на меня Суриков беглый взгляд, — что ничего нельзя изменить. Время для этого еще есть. Только надо вести себя решительно, не бояться идти ва-банк. Ничего так быстро не меняется, как настроение людей, только надо к нему найти отмычку. И не надо бояться слов и тем более действий. Уж точно бездействием ничего не изменить. Что вы скажете на это, Александр Степанович?

Слушавший молча и почти безучастно этот спич Перегудов встрепенулся.

— Я всегда выступал за решительные действия. И мы много спорили на эту тему со Станиславом Всеволодовичем.

— Что вы на это скажете? — повернулся ко мне Суриков.

— Только то, что я тоже за решительные действия. И мы старались строить избирательную кампанию именно в таком духе. Только, что под этим словом понимать. Если возбуждать у людей низменные чувства, то я категорически против. Через некоторое время они обязательно обернутся против тех, кто к ним взывал. Зачем готовить себе будущие неприятности. Если видеть перед собой исключительно ближайшую цель и не видеть более отдаленных, это, значит, обрекать себя на поражение, даже если удастся победить в первом бою. Но войну выигрывает тот, кто одержит генеральное сражение. И готовиться надо именно к нему.

— Браво, — вдруг захлопал Шафранник. — Именно в этом и кроется наш общий просчет. Мы слишком сосредоточились на одной узкой цели, сочтя ее основной.

— Мне кажется, наши размышления ушли не туда, — произнес Суриков. По его виду было видно, что он недоволен поворотом разговора. Я еще раз повторяю для тех, кто еще не понял: президента не устраивает победа с минимальным счетом, ему нужен разгром противника. Это принципиальный вопрос. Орестова не скрывает, что находится в жесткой оппозиции к главе государства, не было ни одного митинга, ни одной встрече с избирателями, где бы она в самой жесткой форме не критиковала политику президента. И президент хочет, чтобы народ бы высказался против нее. Поэтому давайте с успехом решим одну ближайшую задачу и затем займемся за решение более отдаленных.

— Так мы ни до чего не договоримся, — не скрывая своего недовольства, произнес Шафранник. — Я предлагаю сделать небольшой перерыв. Нам надо собраться с мыслями.

Предложение всех обрадовало, по-видимому все разом почувствовали потребность собраться с мыслями. А потому дружно потянулись к бару. Я тоже решил влиться в общее движение.

Ко мне подошел Шафранник.

— Пройдемте в соседнюю комнату, мне бы хотелось с вами переговорить.

Мы прошли в соседнюю комнату и устроились в креслах. Здесь тоже был устроен бар.

— Вам что-нибудь налить? — спросил Шафранник.

— Соку.

— Соку? — удивился он. — Впрочем, это неплохая идея. Я и забыл, когда в последний раз пил сок. В детстве мама наставляла меня: хочешь быть здоровым и удачливым, пей постоянно соки. Я ее не послушался, но пока здоров и удачлив. Но следует ли отсюда, что родителей не надо слушать?

— Все еще может измениться, — заметил я, и ваша мама может оказаться правой.

Шафранник взглянул на меня и расхохотался.

— Только вы могли мне это сказать так прямо, да еще в моем доме. Мне нравится ваше чувство юмора и ваша откровенность. Как и то, что вы не боитесь смотреть правде в глаза. Это редкое качество для политика.

— Я политтехнолог, — напомнил я.

— От политтехнолога до политика один шаг, — наставительно проговорил Шафранник. — Если вы станете вице-губернатором, то вы его сделаете. Причем, очень большой шаг.

— Могу я задать вам один вопрос?

— Журналисты больше всего любят допытываться, сколько у меня денег. Но даже вам я на него не отвечу.

— Меня сейчас интересует другое, почему вы хотите, чтобы вице-губернатором стал бы я? Мало ли достойных кандидатур среди своих. Я все-таки пришлый.

— Достойных не просто мало, их почти нет. Ни среди своих, ни среди чужих. Я открою вам один маленький, а может быть даже большой секрет. Мне не нравится поведение Сурикова и стоящих за ним господ. Они преследует свои интересы. Их задача создать у нас такой политический режим, который бы беспрепятственно позволял из края выкачивать и выкачивать деньги. А зачем их выкачивать, когда они спокойно могут оставаться тут, у меня. Видите, насколько я с вами откровенен. Мне позарез нужен человек с умом выше среднего. И чем выше, тем лучше. В ваших способностях я не сомневаюсь. Перегудов — это ширма, а за нею будете вы вершить всеми делами. Как вам такая перспектива?

— А за мною будете находиться вы и давать мне команду, что делать.

— Разумеется, а как вы хотите. Кто платит, тот и заказывает музыку. Никто никогда вам не предоставит самостоятельности. Даже если вы выиграете губернаторские выборы. Это исключено. Все на кого-то работают, таков закон. Вы видите, я предельно откровенен с вами, потому что считаю вас равным себе по уму. Врать и обманывать следует только дураков. Они все равно не оценят правды.

— За это спасибо, но не могу сказать, что я в восторге от такой перспективы.

— А от вас никто и не требует проявлять щенячий восторг. И вообще, чем меньше восторгов, тем больше дела. Нам мой взгляд трезвый расчет куда прагматичней. Неужели вас прельщает вернуться в Москву и с тоской ждать новых заказов. А если их не будет? Не целесообразней ли последовать завету великого Цезаря: лучше быть первым на деревне, чем вторым в городе.

— Вы хотите сказать, что вы постараетесь, чтобы у меня не было бы заказов?

— Я вовсе так не говорил. Но могу сказать, что для меня это совсем не трудно сделать. Но не будем так беспощадны друг к другу. Только учтите, в одни прекрасный момент мне может надоесть вас уговаривать. Человек с интеллектом выше среднего, должен просчитывать и решать все быстро.

— В таком случае может быть у меня интеллект все же не выше среднего?

Шафранник пристально посмотрел на меня.

— Вот что я вам скажу, уважаемый Станислав Всеволодович, вы не в таком положение, когда человек может позволить себе такую роскошь, как вести собственную игру. Вам нужно найти такого человека, по правилам которого будете вы играть и не чувствовать себя ущемленным. Для вас я именно такой человек. Уверяю, в этом случае вы добьетесь несравненно большего.

— Я должен созреть для такого решения. Я ушел из органов именно для того, чтобы не играть по чужим правилам.

— Я понимаю. Но не надо предаваться иллюзиям. Хотя, разумеется, выбор за вами. В любом случае это последний наш подобный разговор. Я не люблю долго никого уговаривать. Тем более я вам все сказал с предельной откровенностью. А, если человек проявляет упрямство, он для меня умирает. В переносном значении этого слова, — усмехаясь, добавил Шафранник.

— Надеюсь, что в переносном.

Шафранник расхохотался.

— Вы разделяете предубеждение, что все богатые люди преступники?

— Не все, но многие. Это я вам говорю, как бывший сотрудник органов безопасности.

Внезапно в комнату заглянул Загряцкий. Увидев нас, он остановился на пороге.

— Михаил Аркадьевич, проходит. Мы уже закончили наш интересный разговор. Теперь ваша очередь. Только предупреждаю, объект упрямый и своенравный. Поэтому будьте с ним настойчивей. У него есть свои представления о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Это в любой ситуации крайне нежелательно, а в нашей — совсем уж плохо. Ему трудно внушить свои взгляды. Может быть, вам улыбнется удача. По крайней мере, желаю вам ее на этом нелегком поприще.

Шафранник встал и быстро вышел из комнаты.

Загрядский посмотрел ему вслед и улыбнулся.

— Он один из самых толковых здешних людей, — сказал он и сел напротив меня. — Хочу вас обрадовать, с вашим сыном все обстоит благополучно. Вскоре он уедет в Англию учиться.

— Я рад.

— Вы удивлены моим здесь присутствием?

— В общем, да.

— Вы не знаете, но у меня в этом крае большие финансовые интересы. Да и не только у меня. В каком-то смысле я здесь представляю целый пул инвесторов. Юг, море, земля, где все растет само по себе, какое благодатное место. Сам Бог его создал для того, чтобы вкладывать сюда капиталы.

— Вы полагаете, что в этом и заключался его замысел при создании этого края?

— Вы напрасно иронизируете. Между прочим, я глубоко верующий человек.

— Сколько на земле людей, столько и представлений о Боге. Я тоже верю в Бога, но почему-то мне кажется, что между нашими верами не так уж много общего. По крайней мер, я сомневаюсь, что Бог был капиталистом.

Загрядский вздохнул.

— Оставим богословские споры. Надо срочно исправлять положение.

Я сделал удивленное лицо. Это было не так уж сложно, так как я, в самом деле, удивился его словам.

— Что вы имеете в виду?

Загрядский посмотрел на дверь, словно бы проверяя, хорошо ли она закрыта. Дверь была закрыта плотно.

— Эти остолопы совершили огромную ошибку, сделав ставку на этого придурка. Но такой губернатор никогда не будет внушать доверие добропорядочным инвесторам. А речь идет не только о наших инвесторах, вложить деньги в край хотят и многие солидные иностранные компании. Но когда они знакомятся с тем, что говорит этот человек, им становится дурно. Нужна совсем другая фигура. Я говорил в свое время этому честолюбивому болвану — Сурикову, что он ошибся с выбором, но он считает себя самым умным в стране, а может быть и во всем мире. Пришлось давать деньги, чтобы оплатить его глупости. Как будто эти деньги у меня лишние. Но другого выбора не было, — глубоко вздохнул Загрядский.

— В любом случае коней на переправе не меняют. А мы как раз на самой переправе.

— Я понимаю это не ничуть хуже вас, — недовольным тоном произнес Загрядский, — никто выводить его из игры не собирается. Но нужен человек, который бы контролировал его, обуздывал дурные наклонности. Я знаю о том предложение, которое сделал вам Шафранник. Тем самым он еще раз доказал свой дальновидность. Если вы станете вице-губернатором, то это пойдет всем на пользу. Вы можете представлять наши интересы. Это поможет вам встать на ноги, ни от кого не зависеть. А эта та цель, ради достижения которой можно пойти на многое.

И он туда же, подумал я. Просто какая-та эпидемия желаний видеть меня своим представителем.

— Подумайте, мы можем быть весьма полезными друг другу. Тем более, мы с вами как никак все же не чужие люди. И я бы вам не советовал иметь тесные контакты с Суриковым, это настоящий авантюрист и карьерист. Ради достижения своих целей он готов пойти на все, что угодно.

Я навострил уши.

— Что вы имеете в виду?

Но если Загрядский что-то и знал, то умело это скрывал.

— Только то, что я сказал, не более того. Мы не так близки с этим господином, чтобы я мог бы что-то знать об его тайных планах. Но я знаю лишь то, что он всегда что-то замышляет. Для него это что-то вроде наркотика.

Я не был уверен, что муж моей бывшей жены говорит правду, но никаких доказательств его не искренности у меня, естественно, не было.

— Что вы мне ответите? Вернее, нам ответите.

— Спасибо за доверие, ваше предложение крайне интересно. Но я готов его обсуждать только после выборов. Хоть на следующий день.

— Мне не совсем понятна ваша позиция.

— Я подрядился сделать определенную работу, в определенном качестве. Когда мой контракт потеряет силу, я могу начать обсуждение по поводу заключения другого контракта. Вот, собственно, и вся позиция. Простая, как графин.

— Жаль, конечно. Я надеялся увезти отсюда более весомый результат.

— Простите, если я вас разочаровал.

— Вы могли бы очень существенно помочь своему сыну. Вы даже сейчас не очень представляете, какая это могла быть помощь.

— Помогать детям надо, но еще важней, чтобы они пробивались бы в жизни сами.

Эта реплика осталась со стороны Загрядского без ответа.

— Я все же надеюсь, что наше сотрудничество начнется, — сказал он.

Мы пожали руку и на этом расстались.

Следующим пунктом программы оказался ужин. Он был ни чем не примечателен, так как сотрапезники говорили мало и старательно избегали острых тем. Единственно, что привлекло мое внимание, что Перегудов пил почти не переставая.

После трапезы все, словно призраки, куда-то быстро исчезли. Зато как из-под земли передо мной вырос Дианов.

— Генерал ждет вас в машине.

В таком мрачном расположение духа я видел Перегудова не часто. Рот был так плотно сжат, что скулы выдались вперед. Он напоминал желающего пободаться быка, которого вывели из себя, махая перед его носом красной тряпкой. А так как никого, кроме меня, рядом не было, то весь гнев стал выливаться на мою персону.

— Гнусные мерзавцы, они думают, что мною можно управлять, как велосипедом, всего лишь крутя педали. Ты видел, какой чудовищной спесью они все переполнены, как выгребная яма гавном. Они полагают, что я всего лишь игрушка в их руках. Нет, ты видел, как они со мной обращались? — В ярости Перегудов схватил меня за рукав рубашки так сильно, что он затрещал. Но ему в отличия от меня было не до таких мелочей. — Ты понимаешь, чего они хотят? Чтобы я ползал перед ними на коленях и целовал бы их вонючие задницы. И это я без пяти минут губернатор одной из самых больших территорий страны. Вот им!

Последовавший за этим жест был столь неприличен, что я счел за благо его не описывать.

— Я тебе говорю, консультант, я плюю на них с самой высокой в мире лестницы. Отныне я совершенно свободен, как вон та птица.

Но я не верил Перегудову, я знал, что никуда он от них не денется, и сколько он не возмущался бы, выбора у него нет, так как он сидит, как пойманная в силки птаха, в их финансовой клетке. И никаких шансов выбраться из нее, нет. Тогда придется раз и навсегда расстаться с голубой мечтой стать губернатором, а потом шагнуть еще выше.

Таким взвинченным я Перегудова еще не видел. Он с трудом сидел в машине, так ему хотелось вырваться из ее тесного пространства, которого не хватало, дабы уместить все его бьющие через край эмоции.

Побушевав некоторое время, Перегудов немного успокоился. Чувство реальности постепенно возвращалось к нему, и делало его более покладистым и разумным.

— Я не согласен с тобой, что мы выбрали не верную тактику, — уже почти спокойно произнес он. — Однажды я понял, что есть один простой прием, позволяющий политику постоянно добиваться успеха. Надо всего лишь вещать людям о том, что они в данный момент хотят услышать. Если они желают услышать, что по Марсу бегают и спариваются кролики, значит, надо им это и говорить. Не важно что, важно, чтобы им бы это понравилось, воодушевило. Люди живут эмоциями. Разве не так, консультант?

Я покачал головой.

— Оно вроде и так, да на самом деле не совсем так. Если исходить из тезиса, что все люди идиоты или в лучшем случае дураки, то я согласен лучше этого приема и не сыскать. Да только есть немало таких, кто способны более или менее мыслить трезво. И на них этот гипноз не действует в такой же мере. Если было бы все так просто, на кой черт, скажите, нужны мы, политтехнологи. Люди накапливают жизненный опыт, и он подсказывает им, что нельзя верить тому, кто обещает все подряд, а его речь состоит сплошь из громких, но пустых лозунгов. Вот в чем проблема, генерал.

— Может ты и прав, — неохотно признал Перегудов. — Но я при любом раскладе все равно стану губернатором. Вот увидишь. И тогда с этой сволочью буду говорить на своем языке. На самом деле, у меня гораздо больше сторонников, чем они думают. Только они себя не афишируют.

Без всякого сомнения, он имел в виду эскадроны смерти. Я решил вылить на его голову ушат холодной воды.

— Тайные сторонники всегда несут потенциальную опасность. С некоторого момента они начинают играть по своим правилам и выходят из-под контроля. А для того, чтобы их усмирить, не хватает средств, так как приходится все делать тайно. И тогда ситуация становится непредсказуемой. Гораздо предпочтительней всегда иметь легальную поддержку, от таких людей можно ждать гораздо меньше неожиданностей, ими легче управлять.

Перегудов хмуро посмотрел на меня и задумался. Я мысленно торжествовала: мои слова надолго лишат его спокойствия.

— Плевать, — вдруг произнес Перегудов, — когда я стану губернатором, то разберусь и с тайными и явными сторонниками. Я их всех зажму вот так, — поднес он к моему носу свой внушительный, поросший густой темной растительностью кулак. Следующая его сентенция вызвала у меня небольшой шок. — Думаешь, я не понимаю, зачем они хотят поставить тебя ко мне вице-губернатором? Чтобы ты шпионил за мной и доносил им о моих делах. Соглашайся. Лучше ты, чем другой. Я, по крайней мере, тебя знаю. Ты хотя бы честный, будешь доносить им обо мне только правду. А если будет кто-нибудь еще, то он начнет под меня копать. А ты не станешь. Ты считаешь, что это ниже твоего достоинства.

— Спасибо за доверие. — Человек странное создание, слова Перегудова даже немного меня растрогали.

— Что за чушь ты несешь, я никому не доверяю, и ты не исключение. Просто я вижу человека, Как только меня изберут, я сразу тебя и назначу.

Удивительно, но складывается такое впечатление, что весь мир желает, чтобы я занял бы эту должность. Весь мир, за исключение одного человека. Меня.

Я откинулся на спинку кресла. Не так-то просто в такой запутанной ситуации найти правильное решение. Перед моим мысленным взором возникло лицо Ирины. Что она подумает, что скажет, если узнает, что я согласился стать заместителем ее соперника? Вряд ли есть смысл сомневаться, что это навсегда закроет все двери в наших отношениях. Хотя вряд ли их можно считать и сейчас открытыми. В лучшем случае маленькая форточка. Так что в этом плане я мало что теряю.

— Через три дня на стадионе будет грандиозный митинг всех моих сторонников, — вдруг сказал Перегудов. — Нужно готовиться к нему, как никогда. Это должен быть нашим триумфом. Самым большим триумфом, какого еще не было.

Я изумленно посмотрел на него.

— Митинг? Но мы не планировали никакого митинга. Наоборот, мы считали, что в последние дни перед выборами не стоит проводить больших мероприятий, чтобы не возникло никаких эксцессов. Если завяжется такая же драка, как тогда, мы потеряем много голосов.

— Я помню, — раздраженно ответил Перегудов. — Но мы передумали. И решили провести митинг. Будет много милиции, она не допустит никаких драк.

— А можно узнать, кто конкретно передумал?

— Не важно, главное, что все решено. И вам надо готовиться. Заготовьте пару эффектных трюков. Это событие должно запомниться надолго. Как падение Рима.

Скорей всего, это решение было принято сегодня на совещание, предположил я. Странно, обычно эти люди в такие вопросы не влезают. Что же заставило их это сделать? Только ли скользкая ситуация с избранием Перегудова?

Машина подъехала к гостинице. Прежде чем выйти из автомобиля, Перегудов вдруг внимательно посмотрел на меня.

— Все будет хорошо, я стану губернатором, ты вице-губернатором. Только не мешай мне. — Он панибратски потрепал меня по плечу. — Чаще плюй на всех и на все — и дела пойдут лучше. Я это правило испытывал многократно, и оно меня еще ни разу не подводило.

Перегудов вышел из машины и, не оборачиваясь, стал подниматься по ступенькам. Я смотрел ему вслед и ничего не мог понять. Последние минуты его поведения, как соли из раствора, выпадали из прежней логики. Словно бы он сказал мне что-то, но так, чтобы я ничего бы не понял.

Я перебирал варианты всего того, что могло произойти в эти дни. Их было много, но ни на одном я не мог остановиться. Никакой информации для того, чтобы за что-то зацепиться у меня не было. Я даже думал о том, чтобы забраться к Перегудову в номер, наставить на него автомат и заставить во всем признаться. Но этот план пришлось быстро отменить, так как я заметил, что с тех пор, как мы вернулись с ним из поместья Шафранника, он усилил свою охрану, телохранители дежурили и сопровождали его постоянно. Да если представить себе, что удалось бы проникнуть к нему, где гарантия, что он расколется. Он-то отлично знает, что я ничего не знаю, и будет упорствовать, что ему тоже ничего не известно. А если кто-то что-то и готовит, то совершенно без его участия. Я же ничего в этом случае не смогу ему возразить. Что касается пистолета у виска, то тут я тоже не питал иллюзий. Перегудов понимает, что для того, чтобы я выстрелил, должны быть очень веские основания. А их нет. А потому, даже если у меня в руках будет небольшая атомная бомба, Перегудов все равно будет чувствовать себя в безопасности.

Своими сомнениями я поделился с Леонидом. Но с некоторых пор подобные мои высказывания он воспринимал исключительно скептически. И сейчас все снова повторилось.

— Тебе повсюду мерещатся заговоры, — сказал он. — Но сам посуди, сейчас шансов на то, что кто-то предпримет большую провокацию, минимальны. Все в конце кампании заинтересованы в том, чтобы без нужды не будоражить людей, не накалять обстановку. Кто больше ее накалит, тот больше не доберет очков.

Я с сомнением покачал головой. В словах Леонида присутствовала логика, но я по опыту знал, что каждая голова размышляет совершенно по-разному. И у другого человека может возникнуть совсем иная логическая цепочка, на конце которой будет совсем иной вывод. К тому же ситуация настолько неоднозначна, что каждый из тех, кто в ней оказался, будет искать свой, как ему кажется, единственно правильный выход. Этими соображениями я и поделился со своим старым другом.

Леонид обдумывал их слишком долго, раньше у него это получалось куда быстрей. То ли практики стало меньше анализировать различного рода доводы, то ли случай оказался особенно сложным.

— Ты все усложняешь, — проговорил Леонид. — Когда ты работал в ФСБ, то тоже любил придумывать разные запутанные схемы.

— Но ведь нередко они срабатывали!

— Да, срабатывали, — без большого энтузиазма подтвердил Леонид. — Но в данном случае я не вижу реальных посылов, на которых ты строить свои умозаключения. Да и зачем нужны какие-то эксцессы. По всем опросам Перегудов побеждает.

— Но перевес совсем небольшой, от трех до пяти процентов. А было превосходство более чем в 20 процентов. И кое-кого это крайне тревожит. Ты не хуже меня знаешь, есть заказ на большую победу. Кое-кто воспринимает эти выборы как нечто вроде референдума по доверию к президенту. И есть человек, который обещал на самом высоком уровне, какой существует в этой стране, что все будет так, как задумано на самом верху. А тут такой афронт. Значит, надо поправлять положение. Любыми путями.

— Мы, как старая цыганка, занимаемся гаданием. Как ты полагаешь, какой может оказаться результат всех наших усилий. Мы рискуем стать всеобщим посмешищем. Что ты предлагаешь: обратиться к населению по телевизору с предупреждением о возможных провокаций.

— Нет, в данном случае телевидение нам не поможет. Да никто нас туда с таким текстом не пустит. Нужно придумать что-то другое.

— Тебе не кажется, что мы ведем беспредметный разговор, у которого нет ни начала, ни конца.

— Может быть. Только если что-то случится, ни ты, ни я себе этого не простим.

Леонид снова погрузился в молчание-размышление.

— Ну, хорошо, что ты предлагаешь?

— Пока ничего конкретного, только быть настороже. И в любой момент быть готовым принять необходимые меры.

— Хорошо, считай, что я готов.

Я благодарно посмотрел на Леонида. По крайней мере, теперь я не один, и в случае, если что-то все же случится, мы будем действовать вместе. А это придает уверенность. Тем более, несмотря на сомнение, на Леонида я всегда мог положиться.

Подтверждение своим опасениям я в тот же вечер получил с неожиданной стороны. Ко мне в номер пришел Сабов.

Некоторое время мы обсуждали наши ткущие дела. Но когда тема оказалась исчерпанной, мой заместитель вместо того, чтобы покинуть номер, как-то странно посмотрел на меня.

— Вы не боитесь, что в самое ближайшее время может что-то случиться?

Я вздрогнул, словно бы меня укололи кинжалом.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю, но я сегодня случайно услышал одну странную фразу.

— И кто ее произнес?

— Перегудов.

— А с кем он беседовал?

— В том-то и дело, что не знаю. Я видел этого человека только со спины.

— Хорошо, что за фраза тебя так поразила?

— Перегудов сказал этому человеку, что на стадионе никто не должен пострадать. И добавил: это обязательное условие. Иначе он не согласен.

— И все?

— Думаю, что не все. Но я слышал только это. Они ускорили шаг. Если бы я сделал то же самое, они бы меня заметили. Как вы думаете, что это может означать?

— Не знаю. Если бы ты сумел увидеть, кто был собеседником Перегудова, то могли бы возникнуть какие-то предположения. А так трудно сказать, вариантов слишком много.

— Но ведь ясно, что-то будет! — воскликнул Сабов. — Такие фразы случайно не произносятся.

— Может быть. Но что ты хочешь конкретно от меня?

— Я знаю вас, а потому убежден, что вы попытаетесь что-то выяснить и предпринять.

— Предположим, хотя не уверен.

Сабов быстро взглянул на меня.

— Если вдруг вам понадобится моя помощь, я готов.

Кажется, я ничего не понимаю в людях. Леонида пришлось долго уговаривать, хотя я был уверен, что он сразу же согласится, а Сабов предлагает свою помощь сам, хотя минуту назад я не сомневался, что он ни за что не станет участвовать ни в чем подобном.

Я решил, что будет не лишним его немного проэкзаменовать.

— Ты не думаешь, что это может быть сопряжено с опасностью?

— Думаю. Но я думаю так же, что нельзя всю жизнь прятаться и уходить от нее. Вы же не прячетесь.

— Прячусь. Но иногда приходится высовываться из норы. Какая-то неведомая сила заставляет это делать.

— Вот и меня, кажется, что-то заставляет.

— Хорошо. Всегда приятно знать, что можешь на кого-то опереться. Кстати, никогда тебя не спрашивал: ты стрелять умеешь?

— Умею. После окончания университета я год прослужил в армии, командовал взводом.

— Прекрасный послужной список. И все же хочется надеяться, что твои услуги не понадобятся. В любом случае, большое спасибо.

Больше я ни минуты не колебался. Едва за Сабовым захлопнулась дверь, я тут же стал с мобильного телефона звонить Рамзану. Только бы он ответил.

Он ответил, причем, быстро.

— Это Шамиль, — произнес я пароль.

— Я понял. — В его голосе я не услышал радости.

— Надо срочно встретиться. Желательно прямо сейчас. — Так как голос Рамзана звучал очень отчетливо, я предположил, что он находится не только в городе, но где-то неподалеку. Так оно и оказалось.

— Я не могу.

— Можешь! — тоном, не оставляющим возможность для возражений, произнес я. — Где ты находишься?

Рамзан назвал улицу. Она находилась всего в минутах десяти езды от гостиницы.

— Встречаемся через полчаса, у памятника борцам революции.

— Хорошо, — без всякого энтузиазма согласился он.

Мы разъединились. На всякий случай из тайника в номере я извлек пистолет. Весь остальной арсенал я спрятал в автоматической камере хранения на вокзале. Неплохо иметь бы еще гранату. Я вовсе не исключал, что Рамзан попытается меня убить. И может быть, придет не один, а со своими бандитами. Хотя с другой стороны вряд ли он осмелился поделиться с ними своей страшной тайной, уж больно рискованно. Он не хуже меня знает, что очень много шансов, что его в этом случае уберут. На всякий случай и чтобы другим было бы не повадно. Поэтому вряд ли он что-то скажет.

И все же предосторожность никогда не бывает излишней. Я подумал, не позвать ли с собой на встречу Леонида или даже Сабова. Но решил, что я не имею право светить своего агента. Это святое правило оперативников. А Рамзан весьма ценный агент.

До места встречи я доехал на рейсовом автобусе. Я приехал на десять минут раньше. Нужно же было сделать рекогносцировку окрестностей. Тщательное обследование местности не выявило ничего подозрительного.

Рамзан пришел пешком. Я стоял за деревом и наблюдал за ним. Не увидев меня, он явно занервничал, сунул в рот сигарету и начал шагать туда сюда по небольшому пяточку.

Было уже довольно поздно, и народу вокруг было немного. Я внимательно изучал каждого человека, не является ли кто-то из здесь находящихся сообщником Рамзана. Но никто не походил на эту роль.

Я вышел из своего укрытия и подошел к Рамзану. Я показал на расположенную неподалеку темную аллею.

— Пойдем туда, там и поговорим.

Мы быстро зашагали к аллее.

— Рассказывай, что случилось? — потребовал я.

— А разве что-то случилось?

— Давно ты в городе?

— Со вчерашнего дня.

— Все ваши здесь?

— Да.

— С какой целью вы приехали?

— Не знаю. — Он посмотрел на меня и повторил: — Правда, не знаю. Вчера утроим Саид сказал, что мы перебираемся в город.

— Зачем?

— Он не сказал. Только сказал, что есть дело. А какое не сообщил.

Я ненадолго задумался.

— Расскажи, что этому предшествовало?

— Два дня назад Саид вдруг исчез, сказал, что едет по делам. Его не было сутки. Потом вернулся и сообщил, что мы едем сюда.

— Где вы живете?

— В одном частном доме. Тут неподалеку.

— А Саид с вами?

— Нет, он живет где-то в другом месте. А где, никто не знает.

— Сколько вас?

— Пятеро. С Саидом шестеро.

— Когда вы узнаете, зачем вас сюда привезли?

— Думаю, завтра, Саид, когда к нам сегодня заходил, на это намекнул. Он был чем-то очень доволен. Больше я ничего не знаю.

Кажется, он не врет. Впрочем, он и так сообщил немало ценного.

— Саид не называл никаких фамилий?

— Нет, ничего.

— Слушай меня внимательно. Я должен знать то, что вам скажет завтра Саид, не позднее чем через полчаса. Иначе все плохо кончится для большого количества людей. И я постараюсь, чтобы и ты был бы в их числе. Тебе не отвертеться, я тебя достану, где угодно. Ты понял?

— Понял. Я постараюсь.

— Уж постарайся, это в твоих интересах.

— А вы действительно не скажете?…

— Если все кончится благополучно, не скажу никому и никогда. Хочешь, поклянусь?

— Не надо, я в это не слишком верю.

— И правильно. Но мне верить можешь. Иди.

Я смотрел вслед Рамзану, пока он не исчез в темноте. Теперь ни каких сомнений у меня не оставалось, что готовится нечто большое. Если сообщить обо всем Гаеву? Нет, существует немалая вероятность, что он и курирует этот проект. Или просто ему не мешает. Если люди не имеют никаких твердых нравственных начал, то при определенных обстоятельствах они способны совершить такие преступления, какие и не предполагали, что могут совершить в самых своих жутких снах. Но я много раз сталкивался с этим феноменом, когда порядочный человек делал такое, что сам не мог поверить в это. Нет, на местное ФСБ я никак не могу опереться, они служат не закону, не стране, а отдельным личностям. И это очень печально, так как лишает нас всех в уверенности в защите и собственной безопасности. Единственное, что успокаивает в данной ситуации, это то, что у меня, по крайней мере, есть еще день. Конечно, это мало, но все же лучше, чем ничего.

Утром, во время совещания я внимательно наблюдал за Перегудовым. Но он выглядел совершенно обычно, ни что не выдавало в его поведение, что что-то готовится.

На совещание речь шла преимущественно о митинге на стадионе. Перегудов наставал, чтобы мы написали очень яркую и образную, с большим эмоциональным накалом речь. Он надеялся, что придет не меньше двадцати тысяч человек, и его выступление должно стать кульминационным и непременно мажорным аккордом всей долгой и тяжелой избирательной кампании. Мое же предложение составить выступление в сдержанных тонах, сделав акцент на солидность и уверенность, было решительно отвергнуто.

Я не стал спорить, хотя полагал, что мой вариант предпочтительней, эмоций и без того хватало все это время, и пора было брать новую тональность, тональность уверенного в себе руководителя огромного края, который знает, каким курсом вести этот корабль.

Наконец мы согласовали основные тезисы выступления, я поручил своим спичрайтерам написать речь. Сам же я сидел как на иголках в ожидание звонка Рамзана. Но пока телефон молчал. А если вдруг он выкинет финт и не позвонит, вдруг мое запугивание на него не подействовало так сильно, как я рассчитывал? Тогда придется действовать в слепую, но эффективность от этого резко снизится, если вообще не окажется равным нулю.

Я ходил по номеру взад и вперед. Телефон лежал на столе, я то и дело бросал на него взгляды, периодически проверял, работает ли он? Но телефон хотя и работал, но упрямо не звонил.

Ко мне в номер зашел Леонид.

— Ты в порядке? — спросил он.

— А почему ты спрашиваешь?

— Такое впечатление, что ты весь на нервах. Я это заметил еще во время совещания с Перегудовым. Ты все время смотрел на часы. И сейчас ты сам не свой.

Сказать или не сказать ему? Нет, я обещал Рамзану, что сохраню тайну нашего сотрудничества навсегда.

— Знаешь, некоторые животные предчувствуют землетрясение. Вот и у меня предчувствие, что вот-вот что-то произойдет. Меня крайне беспокоит завтрашний митинг.

— Но мы же позаботились о строжайших мерах безопасности. Сегодня же обсуждали, как все будет организовано. Каждый будет тщательно проверяться. Ты стал очень мнительным.

— Возможно. Но ничего не могу поделать. Предчувствие землетрясения меня не оставляет. Тебе ли не знать, что невозможно предусмотреть всего. Можно всегда найти какую-нибудь лазейку, какой-нибудь не тривиальный вариант.

— Любопытно, какой?

— Например, подняться над стадионом на вертолете или воздушном шаре и сбросить сверху бомбу. Воздушное же пространство никто не собирается контролировать.

— Но это настолько маловероятно, что…

— Вот именно, маловероятно, — прервал я его. — А в словосочетание «маловероятно», основное место занимает слово вероятно. Маловероятно не означает, что совсем не вероятно. Сам посуди, что особенно сложного в том, что я только что сказал. Трудно что ли арендовать на часок вертолет или сделать воздушный шар. Все абсолютно реально.

Мои слова все же пробили панцирь скепсиса Леонида и заставили его задуматься.

— В общем, в чем-то ты прав. И все же я не думаю, что злоумышленники пойдут на такой вариант.

— Мы так хотим думать, так нам спокойней. А что на самом деле готовится, мы не знаем.

— Согласись, мы даже не знаем, готовится ли что-то вообще.

Увы, я знаю, возразил я мысленно Леониду.

— Да, ты прав. Я просто хочу тебе показать, что мы далеко приняли не все меры безопасности. Если бы я изучал тот стадион, я бы нашел еще какие-нибудь пробелы. Убивали президентов, премьер-министров, губернаторов, а ведь их охраняли лучшие в этом деле спецы. Ладно, чего лить попусту воду, остается надеяться, что все пройдет благополучно. И все же я тебя очень прошу быть готовым ко всему. Не уходи сегодня никуда из гостиницы.

— Да я и не собирался.

— Вот и хорошо.

Леонид ушел, а я решил поехать на вокзал, и из камеры хранения привезти в гостиницу автоматы. Вдруг потом не будет времени заехать за ними.

Это путешествие заняло у меня времени больше, чем я предполагал. Недалеко от вокзала я вдруг заметил за собой слежку. Мысленно я поздравил себя с тем, что принял правильное решение и не стал доезжать на автобусе до нужной мне остановки и слез на одну раньше. Это и позволило обнаружить «хвост».

Мне важно было не просто избавиться от хвоста — в этом не было большой сложности, а сделать это так, чтобы «хвост» не догадался бы, что он обнаружен. Это-то и потребовало дополнительного времени.

Я вернулся в гостиницу, положил сумку со своим арсеналом в шкаф. Я понимал, что очень рискую, если сейчас эти ребята сюда нагрянут, я не выкручусь, а Гаев с большим удовольствием сделает все, чтобы засадить меня на приличный срок. Но сегодня такой день, когда на кон ставится все или почти все, чем владеешь, включая саму жизнь.

Рамзан позвонил, когда уже начался сгущаться вечер, и небо сменило голубой на темно фиолетовый цвет.

— У меня есть для вас важная информация.

— Тогда встречаемся на прежнем месте, — сказал я.

— Нет, там слишком людно. Слушайте меня внимательно. Знаете улицу Новозаводскую?

— Не знаю, но найду.

— Дом двадцать. Войдете в арку, и пройдете по двору. Увидите дом. Там будет второй подъезд. Код: шесть-шесть-два-семь. Откроете дверь и подниметесь на последний этаж. Там на площадке я буду вас ждать ровно через час.

Я сунул пистолет за пояс и вышел на улицу. В газетном киоске купил карту города, нашел нужную улицу. Она находилась довольно далеко. Но времени хватало даже с избытком, чтобы добраться до нее.

На всякий случай я решил ехать на перекладных. Сел сперва в один автобус, проехал полпути, пересел в другой. Но хвоста не обнаружил. Это немного успокоило. Я понимал, что сильно рискую, идя на встречу с Рамзаном в совершенно незнакомое место. Да к тому же безлюдное. Если меня хотят ликвидировать, то так и следует поступать, заманить куда-нибудь подальше. А когда найдут мой труп, пройдет много времени. Ищи, свисти ветра в поле.

Я подошел к дому, увидел арку, вошел в нее и оказался перед пятиэтажным домом. Признаюсь, что сердце у меня едва не ушло в пятки, мои наихудшие подозрения сбывались. Судя по всему, из дома были выселены жильцы для проведения капитального ремонта. На окнах не было ни одной занавески, никто не входил и не выходил из подъезда.

Я огляделся, вокруг не было ни души. Почему они не стреляют, я же отличная мишень. Стою, как последний дурак, посреди двора, даже слепой и то вряд ли промажет.

Мною вдруг овладело какое-то странное состояние, некой обреченности, полной покорности судьбе. Если мне осталось жить несколько секунд или минут, пусть так оно и будет. Отступать некуда, если это капкан, то я в него уже угодил, и никто не даст мне из него вырваться. Я даже не стал доставать пистолет, в этой ситуации это совершенно бесполезная игрушка. Только наделает много шума, а пользы никакой.

Я направился к подъезду, ежесекундно ожидая выстрела. Подошел к двери, набрал код. Что-то щелкнуло в замке, я толкнул дверь и вошел во внутрь дома.

Я поднимался по лестнице уже несколько минут и все еще был жив, хотя по моим прикидкам уже должен был несколько раз застрелен. Какой смысл с их стороны медлить? Внезапно у меня возникла мысль, заставившая всего похолодеть. А если они хотят взять меня в плен, чтобы помучить, среди этой братии садисты попадаются достаточно часто. А меня им есть за что ненавидеть, благодаря моим усилиям удалось ликвидировать не одного боевика, сорвать несколько тщательно и долго готовившихся операций. Если мои предположения верны, то нельзя им отдаваться в руки. Надо успеть застрелиться.

Я достал пистолет, снял его с предохранителя. Теперь я был полон решимости принять бой, и удивлялся тому, что еще несколько минут назад был охвачен едва ли не безразличием к своей судьбе.

До последнего этажа мне оставалось преодолеть последний лестничный пролет. Но Рамзана или кого-то еще не видел. Я стал осторожно подниматься, готовый в любую секунду открыть стрельбу, если завижу что-то подозрительное.

Внезапно я увидел стоящего человека. Он двинулся в мою сторону, и я выстрелил.

Как я промазал с такого расстояния, мне не понятно до сих пор. Но это был, без всякого сомнения, счастливый промах.

— Вы что делаете! — закричал человек. — Это же я, Рамзан.

— Ты один?

— А с кем же еще, с Саидом что ли, — огрызнулся он. — Вы едва меня не убили.

— Прости, но ты меня напугал.

— Аллах простит, — зло ответил Рамзан. — С меня хватит, я ухожу.

Он стал спускаться вниз.

— Стой! — наставил я на него пистолет. — Поднимайся, иначе стреляю. Теперь уже не промахнусь.

Рамзан остановился, с ненавистью посмотрел на меня.

— Вы все шайтаны, — проговорил он.

— Шайтаны, так шайтаны, — согласился я. — Давай не будем больше терять времени на эмоции. Говори. Только всю правду. Если что-то скроешь, я тебе этого не засчитаю. А ты знаешь, что будет таком случаи.

Его брошенный на меня взгляд красноречиво, хотя и бессловесно поведал о тех чувствах, что он испытывал ко мне.

— Через два часа мы отравляемся на задание, — сказал Рамзан.

— Говори подробно, что за задание?

— На стадион.

— Что вы там намерены делать? — Мне приходилось вытаскивать из него каждую фразу, как из стены гвоздь.

— Минировать.

Я невольно вздрогнул.

— Говори все, что знаешь. Мне надоело вытягивать из тебя слова. Только время напрасно теряем.

— У Саида с кем-то из ваших начальников достигнута договоренность, что во время завтрашнего митинга будет взорвана одна из трибун. На ней не должно никого находиться. Я так понял, что милиция под каким-то предлогом на нее не будет пускать.

— Любопытно. Это все?

— Нет. Саид решил всех перехитрить, он намерен взорвать две трибуны. Одну, где никого не будет, а другую, где будет полно народа. Я так понял, это его давний план. Для его выполнения он и затеял эту игру. Он ведет ее уже давно.

Черт, доигрались. Понятно, зачем это нужно Сурикову, Перегудову и всей этой компанией. Взрыв во время митинга, даже если он обойдется без жертв, серьезно усилит позиции Перегудова, докажет всем правоту его призывов усилить борьбу с терроризмом, активней высылать инородцев. И под этим соусом, когда он победит, позволит закрутить гайки.

— Но на стадионе дежурит охрана, должен находиться постоянный милицейский пост.

— Саиду обещано, что этой ночью никого не будет. Милиционеров отправят в какой-то рейд, якобы ловить бандитов. А завтра никто взрывчатку искать не станет. Так нам рассказал Саид. Вот и все.

— Во сколько вы прибудете на стадион?

— В двенадцать.

Я посмотрел на часы.

— Сейчас доходит десять. Остается чуть больше двух часов.

— И что мне делать?

— Идти и выполнять задание. Это единственный твой шанс остаться в живых.

— И что, вы ничего не предпримите? — недоверчиво спросил Рамзан.

— Я этого тебе не сказал. Но дальше это мои дела. Если нам обоим повезет, то мы сегодня останемся в живых, не повезет, значит, так на роду написано.

Я заметил, что мое последнее замечание не слишком понравилось Рамзану, но мне уже было не до него. С этой минуты у меня были другие, более важные заботы.

— Полагаю, что на этом наше приятное сотрудничество можно считать законченным, — сказал я. — Возвращайся к своим. Свое обещание я выполню.

Последняя фраза немного успокоила его, но он все же недоверчиво смотрел на меня, пока спускался по лестнице. Он явно не исключал, что я могу прервать его спуск выстрелом в его затылок, на моем месте многие бы так и поступили. Признаться, и у меня возникла такая мысль, но я быстро ее отверг. Во-первых, я обещал ему жизнь, а во-вторых, если Рамзан не вернется в банду, это вызовет подозрение у Саид, и он может отменить операцию. Это, конечно, с одной стороны хорошо, но с другой означает, что удар будет нанесен в другой день и в другом месте. Саид от своей задумки не отступит, если его не убить.

Я вышел из дома и заспешил к гостинице. Для экономии времени взял такси. Не заходя в свой номер, я отправился к Орестовой. Она была одна и готовилась ко сну. Мое появление в довольно неурочный час ее удивило.

Я рассказал о том, что знал.

— В это невозможно поверить! — воскликнула она. — Я знала, что эти людьми способны на большую подлость, но подвергать смертельной опасности столько жизней — это превосходит все мыслимые границы. Надо немедленно оповестить общественность.

— Это нельзя делать. Во-первых, у нас нет реальных доказательств сговора, а во-вторых, в этом случае нас тут же уничтожат. Таких свидетелей в живых не оставляют. Поверьте, я работал в системе, и знаю о многих таких фактах. Это не тот путь.

— Но тогда, каков же наш путь? Мы не можем допустить гибели людей.

— Нам нужно самим нейтрализовать бандитов. Я со всех сторон крутил эту ситуацию, другого выхода нет. Поэтому я пришел к вам просить отпустить с нами Володю. Если, конечно, он согласится.

— У меня нет сомнений в этом. Но вы уверены, что это единственная возможность им помешать?

— Уверен. На стороне бандитов местные правоохранительные органы. Нам не к кому обращаться за помощью.

— Хорошо, я сейчас пойду к Володе и переговорю с ним. Сколько есть в запасе времени?

— Минут тридцать-сорок. Это максимум.

Я направился к выходу. Ирина последовала за мной. Около двери мы оба остановились.

— Не знаю, насколько вы являетесь верующим, но я вас благословляю.

Она перекрестила меня, а затем произошло то, чего я никак не ожидал, но что я ждал, что это произойдет все последнее время. Охваченные единым порывом мы обнялись, а наши губы соединились.

В силу дефицита времени, поцелуй был совсем недолгим, и когда мы оторвались друг от друга, я увидел, как сияют ее глаза.

— Как жаль, что сейчас сложилась такая ситуация, — произнес я, — мне так много нужно тебе сказать.

— Мне тоже, — ответила она. — Но я надеюсь, что совсем скоро… — Она не договорила. — Не будем терять ни минуты.

— Да, надо спешить.

Но больше всего в жизни мне хотелось, чтобы время бы остановилось и как можно дольше пребывало бы в таком неподвижном состоянии. Но почему я должен прерывать эти сладостные минуты.

От номера к Орестовой я направился к номеру Леонида. К моему удивлению он уже лег спать и потому долго не открывал. Что за странный вечер, сегодня все ложатся рано.

— Что-то случилось? — спросил он. — Ты очень встревожен.

— Да, случилось. — Я снова стал рассказывать обо всем.

Реакция Леонида была почти такой же, как и у Ирины.

— Этого не может быть!

— Может! Более того, есть возможность в этом убедиться собственными глазами. А что тебя, собственно, удивляет?

— Есть предел всему.

— Нет никакого предела, когда речь идет о завоевание власти и получения больших денег. Сейчас не тот момент, когда следует заводить дискуссии. Вопрос один: ты идешь со мной или нет?

— Ты знаешь, что я с тобой.

— Это все, что я хотел от тебя услышать. Сбор через тридцать минут в моем номере.

Немного поколебавшись, я направился к Сабову. Он тоже уже собирался лечь спать. У меня даже возникло подозрение, а не подпоили ли всех снотворным?

К моему изумлению мой рассказ Сабов воспринял спокойно. По крайней мере, он его не удивил.

— Мне почему-то казалось, что вся эта история чем-то подобным и кончится, — заявил он.

— Почему ты так думал?

— Эти люди не брезговали ни чем. Их интересует только цель, а не средства.

Ко мне пришла мысль, что примерно то же самое совсем недавно я думал и о Сабове.

— Если ты решил идти, сбор через двадцать минут. У тебя есть время подумать.

— Я воспользуюсь этой возможностью, — пообещал Сабов.

Я вернулся в свой номер. Мне оставалось только ждать сбора моего не слишком многочисленного воинства. Оставшиеся минуты я думал об Ирине. Будет очень обидно погибнуть после того, как все произошло. Я не сомневался, что это был поцелуй женщины, которой нравится мужчина, которого она целует. И сейчас меня волновало то, что как бы этот эпизод не подорвал мою решимость выступить против бандитов. Смерть — это чаще всего большая неприятность, а умирать накануне обретения счастья особенно обидно. Но и если я не сделаю то, что должен сделать, Ирина отвернется от меня. Да я и сам не подойду к ней. Это испытание, которое нам обоим предстоит преодолеть. Как знать, может быть, и послано оно нам не случайно, чтобы скрепить нашли отношения чем-то таким, что будет трудно затем разорвать.

Первым ко мне в номер пришел Леонид. Я облегченно вздохнул, меня не отпускали опасения, что он может передумать. Впрочем, рассеиваться тревоги оказалось несколько преждевременно.

— Мне кажется, мы поступаем крайне опрометчиво, — сказал Леонид. — Я вообще, сомневаюсь в реальности всего происходящего. У тебя разыгралось воображение.

— Вот я и хочу это проверить. А вдруг с моим воображением все в порядке. Тогда ты представляешь, что завтра ждет город. Тысяча убитых и раненных.

— Я не могу поверить в такую реальность, — упрямился Леонид. — В любом случае мы не должны идти туда одни. Надо пока не поздно сообщить куда следует.

— Ты с ума сошел! Это же их игры. Вернее, тех, кто дает им указания. Эти люди слепцы, они думают, что умнее всех. А на самом деле, они сами игрушки в чужих руках. Их перехитрили. Я бы ни за что не ввязался в это дело, если бы кроме нас, были бы еще кто-то, кто могли помешать этому злодеянию. Но, как ты не понимаешь, их нет.

Леонид стоял, низко опустив голову.

— Скажи прямо, ты боишься? — задал я вопрос.

Он бросил на меня странный взгляд. Если бы не наша долгая дружба, я бы подумал, что он переполнен ненавистью.

— Давай автомат, — сказал он.

Я извлек из дорожной сумки оружие. Леонид взял его, профессионально проверил.

В дверь постучали, и в номере появился Сабов. Он посмотрел на стоящего с автоматом Леонида.

— А для меня найдется такая вещица? — поинтересовался он.

Я тоже протянул ему автомат.

— Давно я не держал в руках эту игрушку. — Он передернул затвор. — Кого-нибудь еще ждем?

— Да. Еще одного.

Володя появился буквально через пару минут. Выглядел он совершенно спокойным, как будто бы направлялся на вечернюю прогулку.

— Теперь все воинство в сборе, — констатировал я. — Время поджимает, можно ехать. Только на чем?

— У нас у гостиницы стоит джип, можем на нем, — предложил Володя.

— Великолепно, — обрадовался я. — Видите, операция не началась, а нам уже сопутствует удачу.

В этот час город казался вымершим. Пока мы ехали, нам встретились не больше двух-трех машин. Сам же стадион располагался на самой окраине, в большом парке, можно сказать почти лесном массиве. По близости не было никаких жилых строений.

Мы подъехали к воротам парка, они были открыты. Мы решили оставить машину здесь, чтобы не оповещать бандитов о нашем прибытии гулом мотора.

До стадиона от ворот парка предстояло пройти не меньше пятисот метров. И на всем протяжение пути нам не встретился ни один человек. Трудно было поверить, что в обычные дни сюда не заезжают наряды милиции. Но сейчас не было никого.

Такая же ситуация оказалась и у самого стадиона. Повсюду царила безмятежная тишина, даже ветер и то притих, деревья, как солдаты на посту, демонстрируя хорошую выправку, стояли о стойке смирно.

Железная ограда, преграждающая доступ на стадион, была не слишком высокая. И мы без большого труда преодолели ее. Я внимательно осмотрелся вокруг. Уже шел первый час, если Рамзан не врал, а я верил нему, они должны уже находиться здесь. Но пока я никого не видел.

— Ну и где они? — шепотом спросил Леонид.

— Стадион большой, надо осмотреть всю его территорию. Жаль, что нам неизвестно, на какие трибуны будут пускать людей, а на какие нет. Идемте вперед, только старайтесь не шуметь.

Рядом со мной оказался Володя.

— Ирина Константиновна просила меня вас оберегать, — вдруг тихо произнес он. — Прошу, не уходите далеко.

Я почувствовал, как по телу прокатилась теплая волна. Скорей бы все эта заваруха благополучно закончилось бы. Вот только закончится ли она благополучно?

— Вы понимаете, Володя, что могут возникнуть обстоятельства, когда мне будет трудно выполнить вашу просьбу. Давайте думать сейчас о другом, на нас лежит слишком большая ответственность.

Он кивнул головой. Больше мы к этой теме не возвращались.

Мы медленно обходили стадион по его периметру, особенно внимательно рассматривая подтрибунное пространство. Скорей всего именно здесь они станут закладывать взрывчатку. Любой опытный минер поступил бы именно таким образом.

Мы сделали круг вокруг стадиона, но никого так и не обнаружили. У меня затеплилась надежда, что бандиты отменили по каким-то причинам операцию. Или ФСБ в последний момент поняла, с каким опасным огнем она играет, и не позволила команде Саида осуществить этот замысел.

— Вот видишь, никого нет, — сказал Леонид. Он даже не скрывал, что доволен этим обстоятельством.

— Рано делать выводы, — возразил я. — Надо посмотреть с другой стороны. Идемте.

Мы вышли на трибуны. Здесь так же было пусто. Я представил себе, как через каких-то двенадцать часов эта чаша наполнится людьми. Они будут извергать из себя восторженные крики и вопли. А потом вдруг раздастся мощный взрыв, и мгновенно сотни и тысячи человек закричат, заплачут от нестерпимой боли.

Мы обошли стадион с этой стороны, но снова никого не обнаружили. Я сел на скамейку на одной из трибун и прислушался к раздающимся звукам. Но их почти не было, ночь была на редкость тихой. С небес свет струился совершенно бесшумно, и здесь, на земле, все почему-то затихло. И это меня тревожило больше всего.

— Никого нет, а уже час ночи, — подсел ко мне Сабов. — Возвращаемся в гостиницу?

— И Дмитрий со мной согласен, — произнес Леонид. — Все это слишком невероятно, чтобы быть правдой.

— В гостиницу возвращаться рано, — решительно возразил я. — Ночь только начинается.

— Ты предлагаешь здесь дежурить до утра? — иронично спросил Леонид.

— А почему бы и нет. Утром придут стражи порядка, вот мы и сдадим им объект целым и невредимым. Если же сейчас уйдем, то наша совесть будет пребывать в беспокойстве. Лучше не поспать одну ночь, зато быть уверенным, что ничего не случится. И вообще, что мы тут расселись, словно бабуси на завалинке. Надо снова проверить территорию с той стороны. Если они появились, то мы их можем не услышать. Они не станут специально для нас шуметь. — Чтоб не слушать ничьих возражений, я встал и направился к выходу из чащи стадиона. За мной потянулись все остальные.

Мы спустились вниз, и пошли вдоль забора. Внезапно я замер: через ограду перелезали несколько человек. Нас они не видели, а потому делали это спокойно, даже неторопливо.

Я толкнул Леонида.

— Пришли голубчики! — прошептал я. Странно, но в этот момент я был счастлив, словно бы увидел, что мне на встречу идет возлюбленная.

Я передернул затвор автомата.

— Не надо, оставь их, — вдруг услышал я.

Изумленный, я повернул голову на голос. Нет, мне не послышалось, эти слова извергли уста Леонида.

— Это же они!

— Не мешай им, все будет нормально, — повторил Леонид.

Догадка обожгла мой мозг, как кипяток кожу. Теперь я понял, почему так неохотно Леонид участвовал в этом предприятии. Потому что он участвовал в другом предприятии, в той зловещей игре, которую затеяли Суриков и вся его кампания.

— Отойди, — оттолкнул я его и закричал: — Ни с места, иначе буду стрелять!

Только сейчас они заметили нас.

— Никто не стреляет! — закричал Леонид. — Мы все решим миром!

Но этот призыв ни на кого не подействовал. Я увидел, как нацеливается на меня автомат боевика, но у меня было несколько секунд преимущества. Я надавал на гашетку, но в это мгновение Леонид ударил по моей руке, и очередь прошла мимо.

Теперь автомат боевика находился на одной линии с моей груди. И время, чтобы спастись, у меня больше не было. Раздалась очередь, и одновременно Леонид шагнул вперед, загораживая меня.

Предназначенные мне пули вошли в его тело. Он словно споткнулся о препятствие и стал падать. Я снова выстрелил, и на этот раз не промахнулся. Боевик выронил автомат и покатился по земле.

Бандиты, отстреливаясь, побежали вдоль трибун. Мы устремились за ними. На миг я приостановился, надо было посмотреть, что с Леонидом, но затем побежал дальше. Я не имел право упустить этих подонков.

Внезапно они исчезли. Я понял, они нырнули под трибуны.

— Стойте! — призвал я своих оставшихся бойцов — Будьте осторожны, они могут организовать засаду. Идите за мной.

Я двинулся вперед, прижимаясь к бетонным блокам конструкции стадиона. Чтобы тут спрятаться, место было мало. Скорей всего им удалось пробраться на трибуны.

— За мной! — негромко крикнул я.

Я первый вбежал на стадион, и меня тут же встретила автоматная очередь. Пули ударили буквально в метре он моих ног. Я заметил, откуда велся огонь и произвел ответный выстрел.

Мы залегли между рядами сидений. Две враждующие армии находились на расстоянии в метров сорок друг от друга. Я глазами искал Саида. Я знал, что его отличала одна особенность, он являлся обладателем пышных черных вьющихся волос. И вскоре мне удалось обнаружить его местонахождение.

Ко мне подполз Сабов.

— Что будем делать? — прошептал он. — Так можно до утра тут просидеть.

— Что ты предлагаешь?

— Выйти со стадиона и попробовать проникнуть на него через другой вход. Тогда я выйду к ним прямо в тыл. С двух сторон мы их и поджарим.

Я подумал, что это, в самом деле, неплохой стратегический замысел, который в случае успеха может принести нам победу.

— Давай. Только прошу, береги себя. Не лезь на рожон.

— Я что похож на идиота, у меня большие жизненные планы. Ждите моего сигнала. Как начну палить в эту сволочь, вы тоже начинайте.

Сабов исчез. Я мысленно благословил его на сей ратный подвиг, и попросил Господа помочь ему. В минуту смертельной опасности даже самые отъявленные атеисты обращаются к Богу. А я всегда верил в него, просто до сих пор у меня не хватало времени, чтобы уделять ему внимание.

Я решил отвлечь внимание бандитов от Сабова.

— Эй, Саид, — закричал я, — сдавайся. У тебя все равно ничего не получится. Если не сложишь оружие, я убью тебя и твоих людей.

Саид ответил мне приятным баритоном, Я вспомнил, что в его досье имелась запись об его хороших вокальных данных. Причем, почему-то он любил петь русские народные песни, то есть песни народа, которого он ненавидел и с которым сражался не один год. Нет, все же очень сложно понять человека, его побудительные мотивы.

— Это ты и твоя свора сегодня сдохнете, как собаки. А я сделаю все то, зачем пришел. Завтра тут будет такой фейерверк, что его будет вспоминать долго. Жаль только, что ты его не увидишь. Твое грязное тело уже к тому времени будет смердеть.

— Дорогой, ты желаемое принимаешь за действительное. Это я тебе гарантирую, что совсем скоро от тебя будет так вонять, что всем придется затыкать носы. Тебя сбросят в яму, как бездомную собаку и никто не будет знать, где ты лежишь. А твоя поганая душонка в это время будет гореть в аду. Володя, — шепнул я, приготовься. — Дима вот-вот появится.

— Я готов.

— Запомни, ублюдок, я убивал вас и буду убивать. И не тебе меня остановить. И завтра здесь тысячи людей захлебнуться в своей крови. Они думали, что меня можно купить, как покупают их самих. Совсем скоро они увидят плоды своего труда. — Саид громко и демонстративно рассмеялся. Во истину это был смех дьявола.

Внезапно смех оборвался, раздалась длинная автоматная очередь. Сабов наконец-то добрался до цели. Мы с Володей мгновенно вскочили со своих мест и стали поливать огнем противника.

Атака с двух сторон оказалась не только внезапной, но и результативной. Через тридцать секунд все было кончено. Раздалось несколько предсмертных стонов, затем все затихло.

На всякий случай, выждав несколько мгновений, мы пошл вперед. Все бандиты были мертвы. Я насчитал пять трупов. Среди них я нашел и Саида и Рамзана. Я подумал, что моей вины в его смерти нет. Я обещал, что не скажу об его предательстве, но не обещал, что не убью его во время боя.

— Бежим теперь к Леониду! — крикнул я.

Когда мы подбежали к лежащему Леониду, он был еще жив. Я склонился над ним. Он был в сознание и узнал меня.

— Я умираю, — сказал он очень тихо и обреченно.

— Ты выживешь, мы тебя сейчас доставим в больницу.

— Я умираю, — повторил он. — Прости, я работал на них. Но они не дали никакого выбора. Я умираю. Я умер.

Его голова как-то поникла, и я понял, что смерть полностью и бесповоротно завладела этим телом, как своей собственностью. Я закрыл ему глаза. Никогда не предполагал, что мне однажды придется это сделать. Меня душили слезы, было так тяжело, как еще никогда. Отныне мне предстояло жить без лучшего друга. Предал ли он меня? Я не был в этом уверен, скорей так сложились обстоятельства. Но не вызывает никаких сомнений, что он спас мою жизнь. Если бы он не загородил меня своим телом от автоматной очереди, то сейчас бы на этом грязном, заплеванном асфальте лежал бы я.

Я упал ему на грудь. До чего же ужасна устроена жизнь. Никогда я не стану молиться Богу, ни о чем его просить, я не прощу ему, что он отнял у меня Леонида. Это слишком с его стороны несправедливый поступок.

В этом состояние я пребывал какое-то время, точно я сказать не могу, я потерял ощущение его движения. Все остановилось, Вселенная замерла в неподвижности, вместе со мной оплакивая мое горе.

Я почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо.

— Станислав Всеволодович, надо решать, что делать дальше, — сказал Сабов.

Я кивнул головой. Он был абсолютно прав.

Я встал. Я ни о чем не думал, но и без того, я знал, как следует поступить. Горе горем, но от правильности принятого мною решения зависит судьбу двух находящихся рядом со мной человек. И они не должны пострадать.

— Нам нужно как можно быстрей отсюда уехать.

— И оставить трупы здесь?

— Да, куда-то везти их очень опасно. Если мы с ними попадемся, то уже ни за что не отвертимся. Придется все списать на Леонида.

— Его мы тоже тут оставляем? — удивленно спросил Сабов.

— Да, другого выхода нет. Только надо его перенсти на трибуну, там, где лежат бандиты. И оставим рядом с ним автомат. И главное, ни в чем не признавайтесь. Эту ночь мы все провели в гостинице, спали мертвым сном.

Невольно я вздрогнул и посмотрел на Леонида. Прощай друг, в последний раз ты поможешь мне уже будучи мертвым.

Мы перенесли тело Леонида к месту боя и заспешили к выходу со стадиона. Город спал, наша машина была едва ли не единственная, которая мчалась в этот час по его улицам. По пути мы сделали одну остановку на мосту через реку, с которого швырнули вниз автоматы. Пусть они покоятся на дне, нам они больше не нужны.

Чтобы не привлекать к себе внимание полуночников, мы оставили джип за квартал от гостиницы, а сами дошли до нее пешком. Теперь оставалось выполнить последнюю задачу — незаметно проникнуть в гостиницу.

Впрочем, большой проблемы это не составило. Еще до того, как отправиться на стадион, я знал, что нам понадобится это сделать незаметно. Поэтому заранее на первом этаже я поднял шпингалет на одном из окон, расположенном в противоположном крыле от входа в гостиницу. На наше счастье никто окно не закрыл, и мы спокойно залезли через него во внутрь помещения.

— Расходимся по номерам. И запомните, никому ничего не говорить. Всю ночь мы спали.

В своем номере я упал на кровать и дал волю слезам. Хорошо, когда есть возможность дать горю сполна выйти из человека, как воде из переполнившегося водохранилища.

Немного успокоившись, я стал размышлять о Леониде. Почему он так поступил? Заставили его, чем-то шантажирую, купили, или он это сделал добровольно? Может быть, он думал таким образом обезопасить нас обоих, негласно обеспечить нам крышу бывшего родного ведомства? Вряд ли я когда-нибудь найду ответы на эти вопросы. Ответы на них мог бы дать Леонид, но он замолчал на веки.

И все же я не мог поверить в то, что его больше нет. Буквально час тому назад он был еще жив и не собирался умирать. А может, и собирался. Я практически ничего не знаю, что происходило в его души в последние часы его жизни. Ясно только то, что там шла напряженная борьба. Я видел, как он напряжен, но не понимал причины этого напряжения.

Удивительно, но я заснул. Мне снился Леонид. Он был живой и невредимый и что-то все время мне горячо доказывал. Но хотя он был совсем рядом, я ничего не слышал, слова где-то терялись по дороге. И сколько бы я не пытался понять, что он говорит, ничего не получалось. И тогда я, наконец, понял, что наш диалог прервался навсегда.

Проснулся я от стука в дверь. Голова была тяжелая, как набитый старыми вещами кованый сундук. Мне стоило немалых усилий, чтобы подняться и дойти до двери.

Моим посетителем оказался Гаев. Мой заспанный вид так изумил его, что он не сумел скрыть своих чувств.

— Вы спали? — спросил он.

— Спал. Я долго не мог заснуть, у меня почему-то всю ночь болела голова.

— У вас болела голова, — повторил он. — То есть, вы хотите сказать, что всю ночь провели в своем номере и вам ничего неизвестно?

— А что на нашу планету высадились инопланетяне?

— Если бы высадились инопланетяне, я бы не стал вас беспокоить по такому пустяку.

— Да говорите же, в чем дело, — разыграл я раздражение. Голова у меня действительно болела, но это не мешало ей хорошо соображать. А соображать сейчас надо было во всю свою интеллектуальную мощь. Одно неверное слово, даже жест — и последствия для всех нас могут оказаться самыми печальными.

— Вам известно, как провел эту ночь ваш друг Леонид Окулов?

— Нет, мы расстались вечером. Что-то случилось?

— Сегодня утром его обнаружили мертвым на городском стадионе.

— Мертвым?! — Теперь настала пора мне демонстрировать изумление, только притворное. — Что значит мертвым? Ничего не понимаю. Как он мог оказаться ночью на стадионе. У него не было ни одной причины туда идти.

Гаев пристально посмотрел на меня. Я без большого труда читал его мысли. Когда он пришел ко мне, то был уверен, что я участвовал в ночном бое. Но мой абсолютно натуральный заспанный вид поколебал его уверенность. И теперь он пытается понять, что ж произошло на самом деле, говорю ли я правду или нагло вру?

— Но он там мертвым оказался не один. На трибунах мы обнаружили еще четверых убитых.

— Четверых убитых. Вы хотите сказать, что их убил Леонид.

— Пока я ничего не хочу сказать. Не исключен и такой вариант. И все же, как вы объясните его смерть?

— Я не знаю, я ничего не могу объяснить. Я потрясен. Леонид был лучшим моим другом. — Я обхватил голову руками и сел на кровать. Я должен был изобразить горе, но при этом не переиграть.

Я сидел на кровати и тихо, почти беззвучно плакал. Я и сам не знал точно, изображал ли я сейчас горе, или оно вновь завладело мною. Поди разберись в собственных чувствах. Это так же трудно, как понять текст, написанный на языке, которым ты плохо владеешь.

Гаев смотрел на меня и ждал, что будет дальше. Я кожей почувствовал, что пока достаточно демонстрации скорби. Еще минуту, и он начнет сомневаться в моей искренности.

Я немного успокоился и взглянул на Гаева.

— Вы сказали, там еще шесть трупов.

— Да. Пять на трибуне, один возле железной ограды.

— Но кто они?

— Саид Бицоев и его группа. Вам знакомо это имя?

— Да, это же известный террорист. На нем кровь несколько десятков наших солдат. И не только их. Во время нашей службы ФСБ мы разрабатывали его. Но не понимаю, как Леонид вышел на него? И почему мне ничего не сказал?

— А он вам ничего не сказал?

— Если бы сказал, то я был бы этой ночью с ним. Теперь я понимаю, он хотел все сделать сам. Это в его стиле. Он не хотел рисковать мною.

— Странно, у него жена, двое детей. А у вас семьи нет. А рисковал он собой. А ведь он хороший семьянин.

— Между прочим, у меня есть сын. А почему он пошел один? Иногда мы совершаем удивительные поступки, которые не в состоянии объяснить себе сами.

— Да, совершаем. И все же мне кажется, вы были этой ночью там.

— Если вам так хочется считать, это ваше дело. Но доказать вам это не удастся, потому что это неправда. Этой ночью я спал вот на этой кровати. И, честно говоря, мне не до разговора с вами, мне тяжело, у меня погиб друг. А где его тело?

— В городском морге, где же еще.

— Я хочу видеть его.

— Это сколько угодно. — Гаев задумался. — И все же я не все понимаю.

— Ничем не могу вам помочь.

— Не можете или не хотите.

— Послушайте, у меня погиб друг, можно сказать единственный. А вы пристаете ко мне с вопросами. Да к тому же не верите ни одному моему ответу. Какой смысл тогда на них отвечать.

— Я бы рад поверить, да не могу.

— Это ваши проблемы.

— Да, мои и довольны серьезные. Но вы уверены в том, что они вас не касаются?

— Я не хочу ни о чем сейчас думать. Вы когда-нибудь поймете, что у меня погиб друг.

— Я это понимаю и вам сочувствую. Вот только последствия этой ночи кто будет разгребать?

Я подумал, что если бы я мог ему сказать, что на самом деле, Саид планировал взорвать не пустую трибуну, а трибуну с людьми, Гаеву было бы легче расхлебывать всю эту историю. Может быть, даже его бы наградили орденом или новым званием. А так ему действительно придется не сладко, он будет вынужден отдуваться за последствия этой ночной неудачи его подопечных.

Гаев подошел к телевизору, включил его. Шла прямая трансляция митинга со стадиона. Народу собралось много, никак не меньше десяти тысяч. П может, и гораздо больше. Сколько бы из них могло бы уже к этой минуты лежать под обломками рухнувшей от взрыва трибуны? Нет, не зря мы предприняли эту вылазку, и не напрасно Леонид отдал свою жизнь. И если бы он не связался с этими людьми, один из которых сейчас находится в моем номере, то, может быть, был бы и жив.

Несколько минут Гаев слушал пламенную речь Перегудова, который в очередной раз клеймил инородцев, заговор иностранцев против нашей великой страны, звериную сущность террористов… А я вдруг поймал себя на том, что мне на это все совершенно наплевать, пусть несет он все, что ему придет в голову. Этот сумасшедший мир никому не дано изменить, сделать хотя бы капельку более нормальным и милосердным. Люди теряют голову из-за стремления любой ценой получить власть. Что их так к ней влечет даже больше, чем к самой красивой женщине? Желание сравняться с богом, превратиться в его наместника на земле? Ощутить свою безнаказанность, свое могущество над себе подобными? В этом кроется одна из вечных загадок бытия.

— Да, — промолвил Гаев, послушав несколько минут Перегудова. Но что означало в его устах это слово, я не знал. — Что вы намерены дальше делать? — спросил меня Гаев.

— Еще не точно не знаю. Но вы один из первых узнаете о моем решении.

— Надеюсь, — усмехнулся он. — Вы могли бы сделать хорошую карьеру.

— Не судьба.

Гаев хлопнул себя по колену.

— Одно радует в этой истории, что этот мерзавец Бицоев мертв. Он был очень жестоким и любил пытать наших солдат. Это ему доставляло большое удовольствие.

И с таким человеком они связались! Этим людям падать ниже уже некуда. Но это я произнес мысленно, вслух же я ничего не сказал.

Гаев встал и направился к двери.

Настроение у него было явно упадническое. Но меня это даже радовало, он его по праву заслужил.

— Всю необходимую помощь по переправке тела Леонида Окулова мы вам окажем, — сказал он уже в дверях.

— Спасибо. — Это была ценная помощь.

Перегудов вернулся с митинга и созвал совещание. С известием об этом ко мне пришел Сабов. Он выглядел совершенно спокойным, как будто бы всю предыдущую ночь тихо и мирно провел в своей постели.

— Митинг прошел успешно, — сказал он. — Долго не стихали овации.

Я ничего не ответил. Сабов пристально посмотрел на меня.

— Что с вами, вы переживаете смерть Леонида Окулова?

— Не только. Я скажу тебе все вечером. А сейчас иди на совещание вместо меня. Я не в состоянии заниматься этими делами. Скажи, что у меня болит голова. Имею я право на головную боль хотя бы раз в жизни?

— Даже чаще. Поверьте, я вам очень сочувствую. Вы были очень близки.

— Спасибо, но не надо об этом. Пожалуйста, делай вид, что ничего не случилось и все идет как обычно. И никогда и никому не рассказывай ни о чем. Это лучший залог твой безопасности.

— Можете не беспокоиться. А теперь я пойду, генерал не любит, когда опаздывают.

Где-то шло совещание, где-то проходили другие важные и не очень важные дела. Вся планета была поглощена ими. И только я один лежал на кровати в своем номере и думал. А может, и не думал, мне трудно охарактеризовать тогдашнее мое состояние, временами оно напоминало что-то вроде полузабытье.

Я встал, когда уже был вечер. Умылся, тщательно оделся, причесался. Долго разглядывал себя в зеркале. Затем вышел из номера.

Я постучался к Орестовой. Она открыла мне так быстро, словно стояла у двери и ждала, когда я к ней приду.

— Володя мне все рассказал, — произнесла она. — Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Мы снова перешли на вы. Я полагал, что мы успешно миновали этот этап.

Она как-то странно посмотрела на меня.

— У тебя странный вид, в твоих глазах царит отрешенность.

— В какой-то степени так оно и есть. Я понял, что эта работа не для меня. Я никогда не найду общий язык с этими людьми. Политика не просто грязное дело, мало ли грязных дел в этом мире, это нечто на порядок хуже. В ней есть что-то дьявольское, когда люди ради достижения своих целей перестают быть людьми.

— Я тоже занимаюсь политикой. Ты и меня относишь к категории людей, которые перестают быть людьми.

— Ты исключение. Но в исключения не могут ничего изменить. Даже если ты станешь однажды губернатором, они не дадут ничего сделать. А если будешь сопротивляться, уничтожат.

Ирина покачала головой.

— Я не такая пессимистка, как ты. Если бы все в мире обстояло именно так, как ты говоришь, мир бы давно уничтожил бы сам себя. У тебя просто сейчас такое настроение. Гибель твоего друга — это тяжелое испытание. Она настраивает на соответствующий лад.

— Да, тяжелое. Но дело не только в его смерти. Все гораздо глубже. Есть вещи, которые человек может делать, а есть вещи, которые он не должен делать ни при каких обстоятельствах. Еще недавно я полагал, что те вещи, которые я не должен делать, я могу делать. Но сейчас я понял, что если я буду продолжать в том же духе, это меня убьет.

— Я рад, что ты это понял. — Ирина положила свою руку на мою ладонь. — Я это видела почти с самого начала. Только не была уверена, что ты когда-нибудь дойдешь до этой мысли. Мне казалось, что ты не только находился от нее далеко, но подсознательно постоянно от нее убегал.

— Так оно и было. Чтобы это понять, понадобилось смерть друга. Не слишком ли большая цена за наши заблуждения?

— Заблуждения всегда дорого стоят. Сколько людей заплатили за них жизнью и сколько еще заплатят. Может быть, я потому и пошла в политику, что ощущала сильную потребность разрушать эти крепости непроизвольных заблуждений и сознательного обмана. Эти две вещи всегда идут, как кони в упряжке, рядом.

— Странно, я взрослый, опытный, и, кажется, умный человек, как я мог все это делать, помогать Перегудову и всем, кто стоит за ним. Ведь они, словно торнадо, несут только смерть. И ничего кроме смерти. Ради того, чтобы не видеть правды, мы пытаемся постоянно обманывать самих себя и друг друга. Меня не отпускает чувство, что я должен что-то сделать, Но не могу понять что именно?

— Но ты уж сделал. Сегодня ты спас не одну сотню людей. И они даже не знают, какой страшной опасности подверглись.

Я встал и прошелся по номеру.

— Так хочется разоблачить всю эту камарилью. Просто все внутри горит от желания это сделать. Но ничего не докажешь. Смерть Бицоева оборвала все концы, которые соединяли его с администрацией президента. От бессилия хочется даже выть.

— Я думаю, что не все так безнадежно. Уверенна, что какие-то следы этих контактом остались. Должны быть посредники. Другое дело, что пока у нас не будет власти, мы не сумеем отыскать эти связи. Вот тебе и задача, которая стоит перед нами.

— Ты веришь в ее достижимость?

— Я намерена бороться, пока у меня есть силы. Во время этой избирательной кампании я приобрела бесценный опыт, я поняла, что люди восприимчивы к разумным мыслям гораздо больше, чем это многие политики предполагают. Они даже не скрывают того, что считают свой народ за быдло. Конечно, при желании его можно сделать и таким, но если начать все доходчиво объяснять и при этом быть честным и искренним, то результаты просто потрясают. К сожалению, я это поняла слишком поздно и много упустила своих шансов. Но в следующий раз я учту свои ошибки. Я надеюсь, что ты тогда будешь рядом со мной.

— Но никак политтехнолог, — покачал я головой.

— Ничего, мы тебе найдем подходящую роль, — негромко засмеялась Ирина.

Охваченные единым порывом, мы шагнули друг к другу. Наши губы сначала сблизились, а затем соединились.

Следующие два часа я не стану описывать. Они принадлежали только нам и никому больше. А я никогда терпеть не мог подглядывать в замочную скважину, хотя бывшая моя профессия требовала относиться к таким вещам спокойно, как к неизбежному злу. Но, по-видимому, я так и не научился этого делать.

Я покинул номер Ирины и отправился в авиа агентство. Там я приобрел билет на Москву. Затем вернулся в гостиницу.

Я постучался в дверь номера Сабова. Тот отворил мне не сразу. Войдя в комнату, я понял причину его задержки. В ней находилась одна из наших молодых сотрудниц. Ее сверхсмущенный и растрепанный вид не вызывал сомнений, какое приятное занятие я прервал своим появлением. Но я не испытывал большого раскаяния, они молодые, у них будут еще сотни возможностей наверстать сегодня упущенное.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал я Сабову.

— Извините, я пойду, — проговорила девушка. А так как никто не собирался ее удерживать, она упорхнула.

— Садитесь, — пригласил меня хозяин номера. — Как наши дела?

— Все вроде спокойно. Никаких доказательств против нас нет. Если будем молчать, то, думаю, все обойдется.

— Хотелось бы! — вырвалось у Сабова.

Я понял, что, несмотря на уверенный вид, он пребывает в тревоге.

— Каждый из нас должен сохранить эту историю в тайне до конца своих дней. И тогда она не ударит по нам.

— Я сохраню, — заверил Сабов. Его глаза вдруг блеснули. — И все же это было великолепно. Я ничуть не жалею, что принял в этом деле участие.

— Мы спасли сотни жизней. Это стоит многого.

— Я понимаю. А что с телом Леонида?

— Его обещали в ближайшие дни отправить в Москву. Его семья еще ничего не знает. Я за весь день так и не решился позвонить жене.

— Хотите позвоню я. Мне все же легче, я даже не знаю эту женщину. А вы же их близкий друг.

— Спасибо, но это должен сделать я сам.

Мы помолчали. Я собирался с мыслями.

— Я должен тебе сказать важные вещи, Дима.

— Я слушаю, Станислав Всеволодович.

— Я выхожу из игры.

— Что значит, выходите?

— Это значит, что я больше не буду заниматься избирательной кампанией Перегудова.

— Но осталось всего два дня.

— Не важно, сколько осталось, главное, что я не буду заниматься этим больше ни минуты. Но это еще не все. Я уходу из фирмы и вообще из этой профессии. Причем, с сегодняшнего дня. Все необходимые формальности мы осуществим чуть попозже, когда вы все вернетесь в Москву.

— Но кто же будет все это возглавлять?

— Как кто? Ты. Помнишь, ты говорил мне, что мечтаешь создать свою фирму?

— Разумеется, я непременно это сделаю. Эта работа мне нравится.

— И прекрасно. Тебе не надо создавать свою фирму. Она уже есть и даже имеет определенную репутацию. А это стоит немало. Я хочу, чтобы ты стал бы ее владельцем. Я готов уступить тебе фирму за бесценок. Меня это больше не интересует.

— Но я не могу принять фирму, это не справедливо. Вы ее создавали.

— А ты хочешь, чтобы все развалилось, и все сотрудники оказались бы на улице.

— Разумеется, нет.

— Тогда вперед. Пойми, я все решил окончательно. Завтра вечером я улетаю в Москву.

— И чем вы намерены заниматься?

— Пока не знаю. Но это не будет связано с политикой. Так что принимай бразды правления. У тебя все получится замечательно. Только мой совет, которым ты, впрочем, можешь и пренебречь. Если ты чувствуешь, что то, что ты делаешь, уж слишком сильно противоречит твоей совести, слушай совесть, а не другие голоса, кому бы они не принадлежали.

Сабов ничего не ответил. Но я понял его ответ. Такого обещания он мне давать не собирался. Ничего, когда-нибудь и он придет к той же мысли.

Я встал.

— Завтра утром соберем коллектив, я объявлю о своем решении, попрощаюсь с людьми, ты возьмешь бразды правления в свои руки. Вот все, что я хотел тебе сказать.

Я вышел из номера, Сабов даже не сделал слабую попытку меня задержать.

Я улетал на следующий день поздно вечером. До выборов оставался один день. Но мне было неинтересно, кто на них победит. Я думал о предстоящей встрече с Ириной, о том, как сложатся наши дальнейшие отношения. Я понимал, что один этап моей жизни закончился и начался другой, полный неизвестности, как маршрут первых путешественников вокруг света. Но меня это почти не беспокоило. Мне было легко оттого, что я избавился от страшной тяжести. А все остальное уже было не так уж страшно.