Sunjeev Sahota

China Room

Не настолько послушна пятнадцатилетняя Мехар, чтобы не пытаться выяснить, который из трех братьев — ее муж. Уже наутро после свадьбы, как ни дрожат у нее руки от волнения, она смешивает в разных пропорциях лимон, чеснок и приправу на тарелках с резаным луком, относит им и старается распознать запах того самого человека, который приходил к ней той же ночью, невидимый в темноте. Но этого недостаточно, ведь сильнее всего пахнет ее страх, и тогда она делает еще одну попытку, случайно услышав, как один из троицы жалуется на мозоли на руках. Когда ладонь супруга гладит ее нагое плечо, она сосредоточивается изо всех сил, но все равно остается не уверена. Может быть, у всех мужчин руки такие грубые, торопливо-неловкие и сухие.

В разгаре лето 1929 года, и братья не заговаривают с ней в присутствии друг друга. На самом деле они едва говорят с ней вообще. Ей же, само собой, полагается исполнять свой долг, молчать и закрывать лицо вуалью, как другие молодые жены. Подглядывая за братьями из окна, она видит в них только сходство: близки по возрасту, равно узкого сложения, неубедительные плечи и тяжелый взгляд; в серьезных лицах ни грамма вялости, расчерчены по одним и тем же правилам. У всех троих одинаковые плотные бороды, подстриженные коротко, на головах с утра до вечера свободные тюрбаны из кусков одной шафранной ткани. Большую часть дня братья проводят в поле или за выпивкой и игрой, а Мехар в это время ткет и готовит, убирает и доит, за вычетом тех вечеров, когда их мать Май говорит ей, поднимая к угрюмым губам стакан чая:

— Сегодня не в фарфоровой.

Уже в третий раз, домыв оловянную посуду во дворе у колонки, Мехар не уйдет вместе с другими женщинами, а удалится в спальню без окон в дальней части дома. Она сидит на кровати, сжав колени, — ложиться пока не к чему. Пять дней как замужем. Пять ночей с тех пор, как она впервые легла в черной как сажа комнате и стала ждать, дрожа всем телом, надеясь, что он не придет, и молясь, чтобы кровь была. Накануне свадьбы мать вложила ей в руку крохотное лезвие. На всякий случай порежь себе палец. Мехар не стала: не было нужды. Потом снаружи встала Май в ожидании простыней. Муж в первый раз не сказал Мехар ничего и почти ничего во второй. Интересно, разговорится ли он сегодня?

Сальная свеча на каменной подставке оплыла до основания, и в убийственно слепящей темноте Мехар кажется, что она погрузилась в подводный мир козерогов и чудищ. Она слышит отдаленные звуки с другой стороны двора: протестующе скрипит лежанка, шаркают поддетые пальцами ног кожаные тапочки. В предчувствии визита у нее слегка сводит живот. Мехар ложится; тотчас открывается дверь, входит муж и садится рядом. Она осмеливается задержать взгляд на той части темноты, где наверняка должна быть его голая спина, хотя, например, отличить его волосы от полотняной ленты невозможно — слышно только, как он ее разматывает. Почувствовав, что он развязывает набедренную повязку, она переводит взгляд на черноту в том месте, где был потолок, и ждет.

— Раздевайся, — говорит он без недовольства, но с характерной мягкостью супруга, знающего, что ему подчинятся. Она старается удержать в памяти его голос, разобрать по крупицам его неожиданную хриплость. Не он ли днем попросил еще дала[1], заставил ее в спешке выбежать к ним из дома? Она собирает подол своей туники вокруг бедер и развязывает шнурок. Одним быстрым движением он стягивает с нее шальвары, так что ветерок бежит по ногам, а потом наваливается сверху — и ей чудится, будто что-то хочет проглотить ее целиком. Она не видит ничего, даже темноты вокруг, и боится, что действительно оказалась у него внутри. Он не груб и не ласков. Быть может, немного слишком напорист, потому что все трое братьев хотят ребенка, обязательно мальчика. Мехар вытянула руки по бокам, неподвижно, ладонями вверх. От него сильно пахнет травой, и потом, и пажитником, и вареными таро[2] — вечерней трапезой, но еще она улавливает запах мыла и радуется, что он специально помылся, прежде чем идти к ней. Он хватает ее за плечо — мозолистая рука или нет? — последний толчок, сдавленный выдох, и слезает с нее, сначала одной ногой, потом другой. Снова садится к ней спиной и, догадывается она, убирает пенис в набедренную повязку.

— Привыкаешь здесь понемногу?

— Ко мне все очень добры.

Короткое насмешливое фырканье — она тут же косится в ту сторону — нет, ничего не видно.

— В этом доме отродясь добра не было, — говорит он и вдевает ноги в тапочки.

Это круглый сосуд с медным дном, петлеобразной ручкой и изогнутым носиком, похожим на кобру, которая подобралась перед броском. «Для чая» — вот все, что им сказали, а как именно им пользоваться «для чая», непонятно.

— Его даже ровно не положить, — в замешательстве произносит Харбанс, держа сосуд вытянутыми руками, как будто он может навести на нее порчу. — И крючков нет. Тут воздуха даже пукнуть не хватит.

— Листья кладутся внутрь, — говорит Гурлин, забирая мудреное приспособление у Харбанс, и таким тоном, будто человеку мало-мальски воспитанному все должно быть ясно как день.

— А что, ты уже пользовалась такими? — спрашивает Мехар, и Гурлин строит кокетливую мину, давая предположить, что да, пришлось как-то раз.

— Марля нужна, — говорит Харбанс. Она выдвигает ящик, щуря глаза в дневном сумраке комнаты. — Ой, боже мой. Всё для их троих высочеств, да?

— Потише, — предупреждает Гурлин.

— По куску марли над каждой чашкой? — с сомнением спрашивает Мехар.

Сообща, по-сестрински, они решают, что чай нужно сделать как обычно, в латунной кастрюльке на огне, потом сцедить в медный сосуд и уже оттуда перелить в чашки. Они действуют споро, лавируя в тесном пространстве — если встать посередине и развести руки в стороны, пальцы коснутся стен. Их жилище — фарфоровая комната, которая угнездилась чуть поодаль от дома и названа так в честь набора из шести бело-синих тарелок в китайском стиле, стоящих высоко на каменной полке. Когда-то они приехали вместе с приданым Май. Гораздо ниже полки, на уровне пояса, проложена бетонная плита — женщины готовят на ней еду, — а еще ниже стоит глинобитная печка. К концу комната расширяется, так что можно поставить перпендикулярно друг к другу пару чарпоев: на этих плетеных кроватях всем трем и приходится спать.

— Вот морока, — говорит Харбанс, цедя чай в чайник. — Это мне больше посуды мыть.

— Так пьют чай англичане, — говорит Гурлин. — Май сказала.

Она с улыбкой рассматривает медную вещицу, любуясь своим отражением на ее сияющем боку. Поворачивается в профиль.

— Очень даже красиво.

— Май ведет с тобой такие разговоры? — спрашивает Мехар, и они с Харбанс насмешливо переглядываются.

— Она ко мне очень хорошо относится. Думаю, я похожа на нее саму в молодости.

— Серьезно? — говорит Мехар.

— Мы обе высокие. Стройные… — Гурлин поводит бровью в сторону Харбанс. — Мне кажется, я замужем за старшим.

— Естественно, — отзывается Мехар.

Надо признать, Гурлин такая и есть. Высокая, стройная — и красавица. Правда, ее красоту отличает некая терпкость: плотно сжатые губы, резкая линия скул — все чересчур, считает Мехар. После того как три новобрачные встретились и поговорили впервые, Мехар и Харбанс ушли, поправляя одежду, точно Гурлин взглядом прощупала их на предмет возможного соперничества.

— Тогда давай, мини-Май, неси это, пока старшая Май не прибежала, — вмешивается Харбанс.

Удовольствие на лице Гурлин тает.

— А почему я?

— Ты сказала, что знаешь как, — напоминает Мехар, беря чайник и пытаясь всучить его Гурлин, которая сопротивляется.

— Мехар! — зовет Май. — Нам что, умереть от жажды?

Они леденеют, потом Мехар ахает и нащупывает вуаль.

В те вечера, когда никого не настигает шлепок по плечу от Май и приказ идти в заднюю комнату и ждать, Мехар ложится в фарфоровой на одну кровать с Харбанс. Гурлин занимает кровать одна, но она подвинула подушку вверх, так что они спят головами друг к другу. Сегодня Гурлин ерзает и вертится, как гепард, к которому пристала муха.

— Спи, — говорит Мехар. — Она подымет нас ни свет ни заря.

— Она меня подымет ни свет ни заря, — уточняет Харбанс, широко зевая.

— Тебе сам бог велел доить, Харбанс: руки коромыслом и спина как у буйвола, — говорит Мехар мрачным голосом, точь-в-точь как Май.

Харбанс смеется и с усилием переворачивается, боднув Гурлин, которая садится, подтянув колени к груди, и начинает покачиваться в темноте. Кровать скрипит.

— Спи, — снова говорит Мехар. — Хватит думать.

— Не могу, — отвечает Гурлин. А затем: — Не понимаю, почему я здесь оказалась?

— Я бы не стала так говорить, — Харбанс предостерегающе показывает на стену.

— Папа обещал мне богатую городскую семью. Сказал, я буду мемсахиб[3].

— А вместо этого ты здесь, — говорит Мехар, — на узкой кровати вместе с парой лишенных всяких иллюзий девушек, которым кажется, что они вышли в люди. Ты это хочешь сказать?

— Я другое имела в виду.

— Но звучит именно так. Мы теперь должны помогать друг другу.

— Ты подои за меня, а я подою за тебя, — добавляет Харбанс.

— Именно, — продолжает Мехар. — Ты что, еще дуешься из-за чайника?

От стыда у Гурлин снова щиплет глаза.

Они попросили еще чаю, но Гурлин преградила Мехар дорогу и заявила, что отнесет его сама. Она тоже способна произвести впечатление на мужа, кто бы из троих им ни был. Она низко опустила вуаль, прошествовала к столу, разлила чай действительно эффектно, изящно изогнутой струей, аккуратно и равномерно наполнив чашки. А потом один из братьев сказал:

— Мне не нужно. Можешь влить обратно.

В поле зрения Гурлин показалась рука, отодвигающая стакан к середине стола.

Она застыла с чайником в руках. Влить обратно? Но как? Этого она и ее новые сестры не обсуждали. У нее пересохло в горле. Мысленно она видела, как все уставились на нее — женщину, которая ослушалась мужчину, члена семьи, заставила мужа стыдиться. Она взяла стакан, поднесла прямо к носику и начала лить, разбрызгивая чай повсюду и уже почти в слезах, пока Май не сказала — точнее, гавкнула — ей в ухо: отнеси стакан на кухню и всё, а там стояли Мехар и Харбанс, кусая кулаки, чтобы не расхохотаться.

— Зря мы над тобой смеялись, — признала наконец Мехар. — Прости.

— Почему, ну почему я не подняла крышку?

— Запаниковала.

— Они подумают, что я глупа.

— Пусть думают что хотят.

— Я не позволю им считать себя идиоткой.

— Какой же у нее снобский язык! — замечает Харбанс.

Гурлин вздыхает и поднимает лицо к потолку. Закрывает глаза.

— Мне нужно подышать воздухом.

— Ну-ка ложись, — говорит Мехар, начиная уставать от стенаний Гурлин. — Давай. Возьми меня за руку.

Пауза.

— Это моя нога, — доносится со стороны Харбанс.

Они смеются. Мехар чувствует прилив храбрости. Она переворачивается под скрип грубых веревок чарпоя.

— Слушайте, а ваши с вами говорят? По-настоящему?

— Немножко, — осторожно отвечает Гурлин. — Он часто ругается. Не на меня. Просто себе под нос. А ваши?

— А ты знаешь, который твой?

— Нет конечно.

— Вообще-то можно просто узнать у Май, — произносит Мехар, как бы дразня Гурлин, которая, едва не поперхнувшись, спрашивает, не сошла ли та с ума.

— А мой назвал меня большой силачкой, — говорит Харбанс. — Во время этого. Хлопнул по заднице и назвал большой силачкой.

Все три прыскают, только у Харбанс выступают настоящие слезы, и она утирает глаза. Мехар дотрагивается до ее плеча.

— Мой больше молчит, — говорит она и вспоминает, как он назвал дом недобрым. Силясь представить, каким все было раньше, когда тут жили только Май и трое братьев, она холодеет, поняв, что совсем не слышит смеха. Ее глаза обращаются к закрытому окну, единственному в этой комнате из некрашеного камня. Окно не застеклено, черные лакированные планки ставней нужно поворачивать по очереди, вручную. Неужели Май тоже стояла у этого окна, когда была молода и только что вышла замуж?

— Вам обеим предстоит многому научиться, — произносит Гурлин, не упуская шанса хотя бы отчасти восстановить свое превосходство. Она снова ложится и устраивается поудобнее. — Где моя шаль? Я слышу комара.

— Держите, сестры, — говорит Мехар, и они берутся за концы шали.

Шаль вздымается и опускается парусом, закрывая их лица.

Это их второе воскресенье замужем, и за час до захода солнца Мехар, Гурлин и Харбанс влезают в какие-то старые одежки, поднимают гигантский плескучий чан и тащат во двор, на подстилку. Воздух в этот час упоительно теплый, духота прошла, и братья вне поля зрения. Они думают, что в такие вечера мужья ходят на базар, хотя им и об этом ничего не говорилось. Может, в карты играют, предполагает Мехар, как будто ей известно это занятие. Все три поддергивают шальвары и подвязывают старыми джутовыми веревками, обнажая ноги до коленей.

— Листья всплыли, — говорит Гурлин, ища способ отвертеться от рутинной задачи, тягостнее которой для нее только отмывать от грязи шпинат. Но Харбанс это не по нраву, она указывает, что в них еще полно чернил. Они берутся за руки, образуя треугольник, и ступают друг за другом внутри чана, а листья индиго выскальзывают у них из-под ног. Вода, словно отвечая на вопрос, подымается до икр, и ноги начинают работать, вверх-вниз-вверх-вниз, буруны бушуют и брызжут, краска выдавливается наружу. Женщины не разговаривают, достаточно того, что нужно держать равновесие, вода медленно темнеет, их одежда тоже, индиго окрашивает им ноги, брызжет на живот и лицо, но они не сбиваются с такта: вверх-вниз-вверх-вниз, минута за минутой, и только когда солнце уже зашло и вовсю светит луна, они расцепляют руки и сгибаются пополам, отдышаться.

— Через неделю опять, — говорит Харбанс, пока они волокут чан на место, к стене дома.

— Типун тебе на язык! Наверняка уже хватит! — причитает Гурлин.

Мехар молча берет ломкое мыло у колонки и принимается оттирать голубые полосы на ногах. Все равно хозяйка Май. Она сама решит, когда пора покрасить свадебные простыни, запачканные кровью, и вывесить сушиться.

— Мехар! Надо развести огонь!

— Да, Май, — вздыхает Мехар, отставив ведро с молоком, и проходит в дом; в голове роятся беспорядочные мысли.

Когда она выгребает золу, является Май и пинает бочку с мукой, чтобы проверить, много ли девушки берут для себя.

— Вы втроем лопаете больше мужчин, — говорит Май. — В следующий раз берите вдвое меньше.

— Как прикажете. Но мы съедаем всего…

— Хоть одна из вас уже понесла? — спрашивает Май, своеобразно меняя тему.

— Нет, Май.

Смелее, подбадривает себя Мехар, замедляя движения.

— Наверное, первой должна родить Гурлин. Она же старшая.

— Эта дура не знает, как обращаться с чайником.

Мехар делает глубокий вдох носом и медленно выдыхает ртом.

— Она и замужем тоже за старшим?

Мехар поднимает глаза: Май буравит ее взглядом, в котором читается жутковатое веселье, и не произносит ни слова.

— Нам необязательно это знать, — быстро говорит Мехар, горько жалея, что спросила.

— А ты уверена, что я каждый раз посылаю одного и того же сына? — Май уже не просто весела, а хохочет. — Ну и вид у тебя!

Она гладит ее по голове — Мехар ненавидит это движение, ничего материнского в нем нет.

— Да шучу я. Но ты права. Вам это знать необязательно.

Выражение ее лица меняется, улыбка тает.

— Скажите спасибо, что у вас нет свекра, который лапал и щупал бы вас каждую ночь.

Она легонько треплет Мехар по волосам: беседа окончена.

— Зола. Продолжай.

И Мехар продолжает со всем усердием, желая поскорее управиться и убежать отмываться, где-нибудь так на час. Если так себя чувствуешь, просто задав вопрос, больше их не задавай. Работай, и все. Она и работает, то есть они работают.

Разбивают сахарные головы. Собирают хлопок и гуаву. Сгребают навоз. Выгребают угли. Срезают мозоли у Май. Доят коров. Готовят еду и всё для этого. Красят шальвары. Отглаживают дхоти[4]. Подметают двор. Поливают его водой. Высушивают двор. Натирают блюда. Ходят на рынок. Ходят в храм молиться о рождении сыновей и о долголетии мужьям. Дочиста отскребают каменную ванну от мха. Пришивают пуговицы. Кипятят чай. Принимают роды у коров. Убирают буйволиное дерьмо. Ходят испражняться среди высокой пшеницы, парами. Принимают ванну, когда еще не рассвело. Едят последними. Уходят к себе, чуть стемнеет. Каждая планка ставней повернута, окно захлопнуто, луна на небе, вуали прочь. И все равно еще темнее.

— Ты уже привыкла к здешней жизни.

Большим пальцем он гладит ей щиколотку, взад и вперед, взад и вперед. Мехар щекотно и хочется отдернуть ногу, но нельзя. Она совсем его не видит. Он преступил порог и опустил колено на кровать в полной черноте. Когда он лег сверху, она отвернула лицо, как всякая порядочная жена. И все-таки он гладит ей щиколотку. Будто хочет что-то сказать. Или это ей следует заговорить? Нет. Нет. Ты поймешь, когда открывать рот.

— Мы ходили к священникам.

А. Дети.

— Жемчуг. Мне надо купить жемчужины. Положи их под кровать — и ты набухнешь. Расцветешь. Будет мальчик.

— Да, — произносит она, помедлив секунду.

Кажется, он то ли кивнул, то ли вздохнул. Прежде чем выйти, он обхватывает ее щиколотку рукой и сжимает.

Оставшись одна, Мехар поднимается со вздохом облегчения и снова собирает волосы в пучок. «Дети», — думает она и замирает в темноте, чтобы понять, каким ей видится будущее. С одной стороны, чем скорее родятся сыновья, тем прочнее положение в доме. Не все такие терпимые, как ее отец, не все мирятся с неспособностью жены рожать мальчиков и отказываются менять ее на другую, способную. С другой стороны, когда появится ребенок, прощайте, минуты покоя. Сейчас они с Харбанс хотя бы могут спрятаться во дворе и украдкой вздремнуть в тени, пока нет Май. А как это сделаешь, если к тебе присосался ребенок? Мехар поднимает руку к горлу, как бы защищаясь, и словно только сейчас осознаёт, какая роскошь — одиночество. Еще минута, две, и пора будет идти; она покрывает голову чунни[5], чтобы моментально опустить вуаль, если понадобится. Открывает дверь и делает шаг — холодный мрамор остужает ноги, ее ноги. Внезапный прилив сил захлестывает ее: взлететь бы в ночное небо! Как трудно оставаться на земле, стоять в этой подкове двора, между тремя дверями, глядящими друг на друга! Вошел ли он в одну из них и в какую? Мехар спускается по двум ступенькам, ведущим из-под навеса веранды во внешний двор, где, она знает, надо пригнуться, потому что над головой шмыгают летучие мыши, и не свалиться в яму справа, идя по тропинке между сохнущим на веревке бельем и составленными у стены чарпоями. Вход в фарфоровую комнату мрамором не выложен. Мехар впивается ногтями в единственное место на двери, за которое ее можно подцепить и открыть бесшумно. Все это она проделывает без ошибки и запинки, потому что в чисто утилитарном отношении (она ложится рядом с Харбанс) ее супруг был прав: она уже привыкла к здешней жизни, к своему мирку, который оказался ровно тем, с грустью вспоминает она, о чем ее предупреждал Монти.

Лет за десять до этого — теперь как проверишь? — дни Мехар были заняты игрой в питту на раскаленных мощеных дорожках вокруг дома. Нужно было возвести башню из семи камней, пока соперники пытались выбить одного члена команды за другим твердым кожаным мячом. В пять лет Мехар обожала питту и играла очень ловко. Ее всегда выбирали первой после мальчиков, и сегодня она опять продержалась дольше всех в команде, успев перехватить три мяча противника, тоже больше, чем кто-либо, — с такими мыслями она примчалась домой, где тотчас остановилась при виде двух незнакомых гостей. Они не были похожи ни на кого из ее дядьев, теток или деревенских соседей. Мехар, которую тогда еще звали не Мехар, медленно и осторожно прошла по открытому проходу, сначала в тень, потом из тени. Ее всё еще не заметили. Вроде бы гости выглядели дружелюбно. Они сидели на затененной половине квадратного дворика, на столе перед ними стояли пустые чайные стаканы и тарелка яркого манго, продольные ломтики со щепотью какой-то зелени. А еще круглая стальная чаша для чая, накрытая бледно-желтой салфеткой.

— А вот и она, — сказал отец, улыбаясь до ушей: долго сидеть в компании взрослых ему всегда было в тягость. Звали его Арвинд, и, хотя в душе он был сущее дитя, сегодня он явно очень старался выглядеть солидно. Надел английские брюки вместо обычного дхоти и идеально опрятный тюрбан. Мехар стало не по себе.

— Подойди, — позвал отец, и Мехар покорно села рядом с ним на чарпой, удобно примостившись у него под мышкой. Она подняла глаза на жаркое синее небо и на миг задумалась о том, что находится по другую сторону солнца, но оно было такое белое, что глазам стало больно. Ее взгляд опустился обратно, на привычный дворик и четырех странно улыбавшихся взрослых.

— Очень милые черты, — сказала женщина, чья улыбка была сдержаннее, чем у мужа, а глаза — хитрее.

— Горчичное масло творит чудеса, если его раздобыть. Да где ж его теперь возьмешь, — сказала мать Мехар извиняющимся тоном.

Симран и в обычные дни все время как будто оправдывалась, и это стало еще заметнее оттого, что ей не удавалось зачать еще одного ребенка. Она сложила руки на коленях, нервно перебирая пальцами с крашеными — зачем? — ногтями. Появление дочери словно усилило ее волнение. Мехар заметила, что она совсем не смотрела в сторону второй женщины, которая по неведомой причине совершенно неприкрыто оценивала девочку.

— Мне кажется, она симпатичная, — отважилась вставить Симран. — И лоб у нее, бог даст, наверняка станет пониже. Будьте уверены, я почти каждое утро на него надавливаю.

Договаривая, она улыбнулась, потом улыбка исчезла с ее губ, но снова вернулась.

— Ай, да все у нее в порядке со лбом, — сказал Арвинд и повернулся к мужчине: — То они умывают лицо сливками, то зажимают нос прищепкой, то разминают лоб, как тесто. Вам повезло, что у вас одни сыновья. Большая экономия на молоке.

Мужчина засмеялся громким, выпуклым, жирным смехом, отчего жена его поморщилась.

— Что сэкономили на молоке, тратим на муку. Лепешки улетают только так, верно?

Жена, а была это, конечно же, Май, не ответила. Она слегка повернулась коленями в сторону Симран, давая понять, что хватит болтовни, пора перейти к делу.

— Она такая, как надо, — сказала Май, не стесняясь грубости, которую так легко расточают женщины, родившие нескольких сыновей. — В любом случае договор уже заключен. Идем дальше?

Мать Мехар неохотно кивнула. На глаза ей навернулись слезы, и Мехар заметила заботливый и утешительный жест отца. Мама что, уезжает? И папа ничего не сделает?

Мелькая длинными пальцами и длинными ладонями, женщина проворно развязала мешок и вытащила тяжелый на вид алый чунни, весь в вышитых блестками ромбах, с золотыми кисточками по кайме. Мехар потянулась вперед и дотронулась до кисточек, которые оказались неприятно колючими. Мужчина громогласно расхохотался. Глаза его сильно покраснели.

— Ей нравится… Между прочим, это для тебя.

Мехар хотела возразить, что он неправ и ей совсем не нужна эта противная штука, но почувствовала, что происходит что-то очень важное и лучше подождать в сторонке, когда оно пройдет. Она вернулась на место, но отец взял ее под мышки и поставил в центр. Мехар попыталась сесть обратно, но резкое «нет!» остановило ее. Женщина расправила алый чунни у Мехар за спиной, а потом накрыла ей голову и плечи. Затем она протянула к мужу руку, и тот положил ей на ладонь хрустящую банкноту — две с половиной рупии. Этой банкнотой она дотронулась до лба Мехар, после чего передала деньги Симран. Та ушла в комнату, достала из сундука со своим приданым стеклянную банку с солью и вручила ее в обмен.

— Не стоило, — произнесла женщина, забрав тем не менее соль. — Она сейчас такая дорогая.

— Которого сына вы для нее выбрали? — спросил Арвинд.

— Куда нам спешить? — заговорила женщина, не успел ее муж открыть рот. — Детали можно обсудить потом. А теперь…

И она опустила край тяжелой парчи, закрывая Мехар глаза, и рот, и все вплоть до живота, и внезапно, ощутив в груди душный страх, Мехар поняла, что это ее они хотят завернуть и забрать с собой.

— Ее новое имя — Мехар Каур. Да принесет она благодать.

В июле 2019 года мой отец перенес операцию: ему целиком заменили левое колено. Через четыре дня его выписали из больницы с плашкой обезболивающих таблеток, антикоагулянтом, буклетом с рекламой десяти комплексов упражнений и парой костылей. Они с мамой нуждались в ежедневной помощи на всех фронтах, так что моя жена с тремя детьми переехали на лето к ее родителям, а я вернулся в свою старую спальню, в дом с магазинчиком, где вырос. Кое-какие задачи напомнили мне детство: мама просит спуститься вниз, чтобы забрать доставку, или взять фургон и заехать в мелкий опт, или выползти за газетами, потому что у разносчика похмелье после вчерашнего. С папой же все было в новинку. Я держал его за руку, пока он совершал обход обеденного стола. Носил его вверх и вниз по лестнице. Снимал с него компрессионные гольфы и мазал сильно опухшую, одеревеневшую, негнущуюся ногу. Помогал одеваться. А еще показывал помещение людям, потому что операция наконец заставила папу объявить о продаже владений, от чего он отказывался тридцать один год, да и теперь был несговорчив. И вот я водил потенциальных покупателей, стараясь пройти побыстрее мимо дивана, с которого лежащий папа, вместо того чтобы ответить на бодрое «здравствуйте», по-снайперски целился им в спину костылем. Он уже собрался невыносимо скучать по старому дому, и некая сладостная меланхолия наполнила эти солнечные дни, когда по нашим комнатам бродили незнакомые люди.

Через неделю мы все трое, кажется, нашли свой ритм, свою рутину. Я снова привык к типичным звукам шести утра — явлению человека, разносившего молоко и хлеб, — и под эти звуки запихивал в рот хрусткий тост и шел договориться о доставке на завтра. Двадцать лет спустя я снова подсчитывал выручку, учитывая билеты Национальной лотереи и моментальных, наличные через «Пэйпойнт» и помня, что в кассе нужно оставлять размен. Я перестроил свое привычное меню после маминого напоминания (как это я забыл?), что папа ест райту[13] только за ужином, а не в обед. Свободного времени у меня было немного: стряпня и экскурсии по дому, сбегать папе за кодеином и скормить антикоагулянт, проследить, как папа делает упражнения, и помочь маме в магазине, — но в перерывах я все же пытался читать. Я привез с собой стопку книг: «Маленькие добродетели», «У подножия вулкана», биографию Леоноры Каррингтон, «В ожидании ухода» Леса Маррея. Только позднее я сообразил, что все эти книги написаны или об уходе, или теми, кто уже остался в прошлом. Не то чтобы я хоть одну прочитал: все время что-то отвлекало, голова была постоянно чем-то забита. Как я мог постигать чужие миры, когда в первый раз — и последний — за двадцать лет поселился там, откуда начался мой собственный мир. Вместе этого я допоздна просиживал вечера за обеденным столом: перед глазами — семейные фотографии, за спиной — увеличенные фото сикхских гуру.

Чаще всего я смотрел на один маленький снимок в рамке из темного дерева. Это была моя прабабушка, старушка с белоснежной сединой, которая специально приехала в Англию, чтобы подержать на руках новорожденного правнука — меня. Не привыкшая смотреть в объектив, она опустила глаза и улыбается, чунни немного сползает с головы. Я издаю вопль. Снимок спокойно висел себе на стене, а я сел за стол, открыл ноутбук и начал писать. Стало ясно, почему мне не читалось: я расчищал горизонт, чтобы лучше видеть то, что стояло передо мной, — прошлое. Причем разное прошлое, включая то, где я летом отдыхаю на ферме в Индии и мне восемнадцать.

Проходит целая вечность, пока Джит верхом на муле проталкивается сквозь толпу праздношатающихся горожан и дальше, в старинную глинобитную арку. На городском базаре не легче: извилистые улочки кишат народом, а с голубых рекламных щитов сыпется столько пыли, что он вынужден прикрывать животному глаза рукой. «Сандалии Bata: много цен». «Хира Манди». «Мебель первого класса». «Королевский дворец тканей. Номер 1 в Пхагваре» (всегда удивляла эта реклама: до маленькой Пхагвары из Джаландхара полдня езды). Мимо рысят горластые рикши, крутятся колеса, через их спицы Джит мельком видит толстого старика в длинной кашмирской рубахе, который вольготно расселся на открытой террасе и пыхтит зеленым кальяном, показывая всему миру, что побывал у кокоток сверху. Непотребный дурак.

Как же я ненавижу города, думает Джит, и горожан тоже. А может, поправляет он себя, ему просто лучше в деревне. Просто. Да, продолжает он, немного меняя направление мыслей, наверное, местные именно так смотрят на него и его деревню: простые дороги и дома, простая ферма и жизнь. Простая жена. Какой простой она показалась бы этим богатым городским женщинам, которые носят кружевные веера и не закрывают лиц даже наполовину. Зато лишь он один знает, каким умом светятся глаза жены, и больше не знает никто — от этой мысли по всему телу Джита пробегает приятное возбуждение.

Он все время за ней следит. Он передвинул чарпой поближе к стене и теперь, едва проснувшись, припадает к трещине в дереве и подглядывает, как жена ступает через двор к колонке и слабый утренний свет стекает с ее рукавов, когда она делает мыло из животного жира. Однажды на прошлой неделе он перестал молотить колосья, отбросил цеп, тяжело дыша, и соврал остальным мужикам, что ему надо отойти посрать. Вместо этого он направился к дороге, зная, что жена как раз должна идти в храм, — так ему захотелось ее увидеть. Он смотрел, как она проходит мимо, неся кастрюльку с едой. Внезапно она резко поставила ее на землю и согнулась пополам. Джита охватил страх, очень конкретный страх — потерять ее; он представил себе ее глаза под вуалью, как они вращаются в панически расширенных орбитах. Он скачками помчался к ней через пшеницу, как сумасшедший бегун через барьеры, но другая девушка, Харбанс, трижды как следует хлопнула ее по спине, после чего они подобрали посудину и пошли дальше. Он стоял, запыхавшийся, с облегчением смотрел из-под руки, как они огибают поле, и возносил молчаливые мольбы к миру и богу: храни ее, когда меня нет рядом.

Он почесывает голову мула, проводя две бороздки в коричневой шерсти, и дергает левый повод. Если никто из его братьев не затребовал дальнюю комнату, он поговорит с Май. Не исключено, что она косо на него посмотрит — две ночи подряд? — может быть, и откажет, как в те дни, когда у девушек кровит, но он будет настойчив. Это его жена. Джита распирает от радости и гордости; он наклоняется к мулу, отгибает ему ухо и целует мягкую розовую изнанку. Какой прекрасный день. Блики солнца на кустиках зелени, проросших из красных фахверковых фасадов. Над дверями почты сверкает новая деревянная резьба. Интересно, когда это они успели? Лошадь жует губами желтую юбку зазевавшейся белой девочки, к ним бежит перепуганная айя с мороженым в руке. В тени одинокого минарета четверо мужчин низко склонили головы над шахматной доской. «Закусочная Науджхавана». «Чиним часы». «Ворота Шахалми». На развилке Джит снова натягивает присобранные поводья, бьет мула пяткой в бок — и они поворачивают налево. Здесь улицы пошире, почти проспекты, а воздух чище. Он расслабляется и делает глубокий вдох — а потом выкашливает пыль. Подтыкает на место повисший конец тюрбана и опускает воротничок, как полагается, пока на него не кидает высокомерный взгляд прохожая женщина в ярко-зеленом сари — тогда он дерзко поднимает воротничок обратно и подгоняет мула вперед. Налево, где «Надира Эмпориум», вокруг толпы, дразнящей дрессированного медведя, к «Ювелирам Шахбаз», чей гофрированный навес мягко закругляется вместе с улицей. Он останавливает мула, привязывает его к телеге с дынями и входит в магазин. Владелец сплевывает бетелевый сок[20] в плевательницу и подтирает красные губы нижней частью ладони.

— Нужна еда, кради на рынке, — бросает он и тянется за табачным кисетом. — Деревенщина.

Джит не в обиде. Ему только двадцать два, и он выглядит так, как выглядит. Откуда этому человеку знать, что на рассвете Май вручила ему деньги, которые сэкономила из трех приданых и хранила в запертом серванте. Он достает пачку из верхнего кармана туники и поднимает повыше, точно собирается произнести клятву. Перед его глазами стоит лицо Мехар.

— Покажите мне жемчуг.

День почти прошел, а Мехар еще никому не рассказала о своем открытии. Даже отзывчивой Харбанс, с которой у нее самые близкие отношения. В этом доме независимый ход мыслей не приветствуется, и утаить новую информацию — значит проявить бунтарство, необходимое бунтарство. Мехар улыбается. Они с сестрами стоят у окна фарфоровой комнаты, ожидая распоряжений и наблюдая за братьями. Даже сейчас она не выдает свой секрет — что человек справа, сидящий на земле чуть поодаль от остальных, подняв одно колено, ее муж. Длинные и тонкие пальцы зачерпывают ложкой саг[21] и кладут на пшеничную лепешку. Она глядит на него и сама не верит, что раньше братья казались ей похожими. Какое у него благородное лицо. Поскорее бы ночь, когда они будут вместе.

— Май уже несколько дней никого из нас не вызывала, да? — как бы невзначай говорит Мехар.

— И слава богу! — откликается Харбанс.

— Смотрите-ка, приспичило ей! — говорит Гурлин легким тоном, в котором явно сквозит холодок.

Мехар уже хочет ответить, но сдерживается, и они в молчании ждут, пока братья не уйдут со двора. Тогда все три вереницей выходят собрать тарелки. Мехар устремляется к правой.

Май кивнула ей — и теперь Мехар лежит на чарпое в дальней комнате, улыбаясь сама себе, и у нее так колотится сердце, что кровь стучит в ушах. Скрипит открывшаяся дверь. Мехар подскакивает и, облизнув пальцы, убирает со лба несколько выбившихся волосков — бесполезное кокетство, все равно тьма кромешная. Он садится в изножье кровати слева от нее, и по ее икре пробегает приятный ток — ощущение, ранее не испытанное.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, — говорит она, кивая.

Раздается такой звук, будто упало что-то мягкое, и она чувствует рукой холодок.

— Я говорил тебе про жемчуг.

— Да.

— Не знаю, веришь ты в это или не веришь, но теперь он у нас есть, так что положи под подушку.

— Да.

Она берет нить жемчуга, маленькие тусклые луны во тьме, и кладет за голову. Расхрабрившись от того, что он учел или по крайней мере допустил возможность у нее собственного мнения, она идет на риск: решает сказать что-нибудь еще.

— А ты? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он молчит, и у нее падает сердце: не надо было ничего говорить! Теперь он думает, как она развязна! А затем произносит:

— Нашу землю грабят. Я часто сплю на улице. Худые времена. В худые времена мы живем.

Мехар ничего в этом не понимает. Как не знает она, что в некоторых частях страны и штата, да буквально километрах в пятнадцати от их дома, более тысячи человек погибло в межрелигиозных столкновениях, вызванных публикацией книги «Рангила Расул». Она ничего не знает ни о связках обуви, которые заставляют носить на шее некоторых мусульман, ни о запрете на иностранную одежду, ни о том, что барабанный бой, иногда раздающийся в ночи, — это сигнал британцам, что их время кончилось.

Он встает; услышав, как упала на пол его одежда, она принимается развязывать шальвары.

Когда он начинает, Мехар делает то, на что не осмеливалась раньше, — смыкает руки у него на спине. Он издает тяжелый стон, но она понимает, что это признак острого наслаждения, и еще сильнее вжимает руки в его кожу, и чем быстрее он двигается, тем сильнее ее объятие, тем яснее она представляет себе его лицо, уткнувшееся ей в шею, прекрасное самоуверенное лицо здесь, рядом с ней. Ум кипит, все тело наполняется каким-то неконтролируемым чувством, и наконец Мехар делает единственное, что помогает не заплакать, — кусает его в голое плечо.

Она принесла в их дом свет. Это выражается очень по-разному. В том, как она отламывает немножко сахара, думая, что никто не видит. Как великолепно передразнивает Май у нее за спиной. Или убеждает Харбанс попрыгать в классики на крыше и целует Гурлин, которая грозит на них нажаловаться. В ее природной живости. Джит замечает все, сквозь стены и двери его слух постоянно ловит Мехар, в какой бы части дома она ни была. Его поражает ее любопытство. Ее отвага. Когда она стиснула его спину руками, он почувствовал такой прилив любви — и к ней, и от нее. Он качает головой, изумляясь своему счастью: она тоже любит его, любит быть близко к нему, так близко, что ближе некуда.

— Воздухом они сыты не будут, если ты на это надеешься.

Май. Давно ли она следит за ним? В этом доме все вечно следят друг за другом.

— Ты пялился на фарфоровую комнату.

— Разве?

Он садится на корточки, развязывает холщовый мешок с травяным фуражом и начинает рассыпать его по кормушке. Резким окриком останавливает буйвола, который уже тянется туда мордой, и встает на ноги только полностью вытряхнув все из мешка. Он еще чувствует пристальный материнский взгляд, который чуть ли не давит его сбоку, но вдруг она делает шаг вперед, сгребает его за волосы и дергает, больно дергает, потом отпускает, и ее рука скользит вниз, пальцы перебирают пуговицы на его груди. Джит отступает.

— Дражайшее дитя, а что, если она не принесет нам сына? Представь, как ты огорчишься, если придется заменить ее на другую. Давай не будем привязываться к ней слишком сильно. Договорились?

— Что это…

Она приложила палец к его губам, надавила и провела им вниз, задев изнанку нижней губы и зубы.

— Ни слова больше.

И затем, освободив его:

— Она такая прелесть. Ты правильно сделал. Хотя я от тебя не ожидала. Так обмануть брата.

— У меня работа.

— О, не вини себя. Не зря я дала тебе имя Джит. Конечно, ты должен был победить. Все равно, — продолжала она, оглянувшись на комнату, погруженную в тишину, — его жена тоже красотка, как считаешь? Вся эта сурьма и пудра. Готова поспорить: покувыркаться с ней одно удовольствие.

В конце концов Мехар не выдерживает и показывает своим названым сестрам жемчужины. Близится вечер, и они готовят ужин.

— Это чтобы родился мальчик? — спрашивает Харбанс.

Мехар кивает.

— К третьему урожаю. Так священник сказал.

— А где тогда наши жемчужины? — интересуется Гурлин.

— Может, я больше нравлюсь Май, — говорит Мехар.

— Или тебе больше других нужна помощь, — парирует Гурлин с тихим злорадством.

— А какие красивые, — говорит Харбанс. — В них глядеться можно.

И тут же поддразнивает:

— Разница есть?

В жемчужинах ли дело, или в том, что теперь Мехар представляет себе его черты, но разница несомненно есть. Она ее почувствовала… внизу. Но как бы сказать…

— Точно! — восклицает Харбанс. — По лицу видно!

Мехар смеется, чувствуя, как ее куда-то уносит, и желая этого.

— Вам же рассказывали про поезда? Вот он был как поезд!

— Тупорылые, — произносит Гурлин, пока две другие заливаются смехом, а потом вдруг Мехар холодеет и поднимает голову, как будто принюхивается. Что там творится снаружи?

День яркий. Сидя на краю каменной ванны, Мехар обрезает торчащие прутья и вплетает к остальным. Любуется готовой корзиной, перебрасывая из одной руки в другую, после чего возвращается в фарфоровую комнату, где Харбанс режет фрукты. Кажется, она не услышала Мехар.

— Все хорошо, сестра?

Харбанс поднимает голову:

— Ой, извини.

Мехар ставит корзину на бетонную плиту и начинает обшивать кусками джутовой ткани.

— Такой точно должно хватить, — говорит Харбанс и добавляет тоном, будто давно об этом думала: — Сестра мне как-то сказала, что джут привозят с самого Востока. Добираются сюда много дней.

— Ты не рассказывала, что у тебя есть сестра.

Харбанс пожимает плечами: а зачем?

— По-моему, сегодня у нее свадьба.

— То есть как «сегодня»? — Мехар потрясена. — Так почему же, во имя Кришны, ты не поехала туда? Ты должна быть со всеми!

Харбанс отворачивается и принимается за очередную груду фруктов. Май приказала раздать их работникам в поле.

— Май не отпустила? Вот же ведьма.

— Это к лучшему. Представляешь, как родителям пришлось бы выслуживаться перед Май, сколько золота они бы со мной отправили.

Она с силой стучит ножом.

Мехар обнимает Харбанс сзади и целует в плечо, но это объятие и для нее самой, чтобы утешить печаль от долгой разлуки с Монти. Интересно, что он сейчас делает? Отжимается на деревенской площади? Задирает тех деревенских жителей, которые не отправляют детей в школу? Боясь, как бы он не стал слишком далек, она мчится в комнату Май и возвращается со свадебным джамаваром.

— Какая красота, — говорит Харбанс. Вытерев о себя руки, она деликатно гладит кайму шали и все затейливое шитье. — Боже мой!

— Мне брат помогал выбрать. Знаешь что, если она не пустит меня на его свадьбу, я суну ей в штаны скорпиона.

— Бедный скорпион, — говорит Харбанс, и обе смеются.

Шаль уложена на место, Харбанс накидывает чунни и подымает на голову корзину, готовая идти раздавать нарезанные фрукты.

— Давай я, — говорит Мехар.

— Нет уж. Кому-то же надо таскать навоз.

— Так и знала, что ты это мне оставишь.

Харбанс ухмыляется и опускает вуаль.

— А где Гурлин? — спрашивает Мехар.

— В храме, вместе с Май. А ты не знала?

Мехар вытягивается почти в рост Гурлин и копирует тон ее голоса:

— Вы не находите, что у Май даже бздёх пахнет розовым маслом?

— Прямо как вылитая, — смеется Харбанс. — Слушай, она ведь отказалась принести шпинат. Сказала, мы сами способны. Но ты погоди, я ее приструню.

Она открывает дверь.

— Ладно. Главное — не забудь.

— День-бздень, — хором произносят они.

Она ничего не скажет. Не сможет. Это уничтожит ее саму. Ее обреют, разденут донага и проведут на веревке через всю деревню. Как предостережение другим. А если и нет, если Май проявит милость и не вышвырнет ее, все равно ее положение в доме будет ниже некуда. Не почтенная жена старшего брата. Не старшая невестка. А самое последнее существо в доме. Оскорбительные намеки от сестер. Тонкое издевательство Май, без права на ответ. История неизбежно просочится наружу, проникнет в каждый деревенский дом. Так всегда бывает. Лишь только она отважится пойти на базар за дюжиной яиц или горстью бамии[23], по ее следу побежит злобная молва. Не давая ни секунды роздыху, не позволяя ни на минуту забыться, удушливая деревушка и ее мелкие умишки будут травить жертву, пока она не юркнет обратно в дом, где столкнется с тем же самым, и так будет всегда, пока она не умрет, но даже и тогда о ней не перестанут судачить, рассказывать друг другу байку о невестке, которая обольщала братьев мужа, проститутка, гетера, даже по смерти она не будет знать покоя, приговоренная скалить зубы и царапать когтями стенки своего гроба, пока ее жгут на суде.

— Ты взял роти, чтобы съесть или раздавить?

Сурадж смотрит на лепешку и тут же расслабляет пальцы.

— Простите, — еле слышно говорит он.

Снова вечер; еще сутки назад он стоял и смотрел, как она забирается по стене с палкой в руке.

— В этом месяце рано темнеет, — продолжает Май. — И луна снова огромная.

— Красуется, — говорит Джит.

Сурадж замирает, поднеся роти к губам, потом откусывает от лепешки и жует так медленно, что слышит каждый щелчок челюсти. Знает ли Джит? Могла ли она проболтаться в своем великом простодушии? Он так и так перекидывает в уме эту мысль, жуя очередной кусок. Ему бы никто не сказал ни слова. Даже брат. Май позаботилась бы об этом. Ради спасения семьи, их репутации она позаботилась бы о том, чтобы бесчестье настигло только заблудшую невестку. И снова эта картина: рынок, осклабившийся на нее торговец: «Может, и мне провести с тобой ночку, сестра?» Жгучие слезы катятся по ее щекам, пока она кладет монеты на источенный жучком прилавок и забирает плетеную сумочку с коричневыми яйцами.

— Давай сюда, если так и будешь на нее смотреть, — говорит Май. — Пол хорошей лепешки в мусор.

— Поможешь мне дерьмо убрать в амбаре? — спрашивает Джит. Сурадж кивает и отряхивает ладони.

Дверь в комнату жен открывается, и одна из них выходит с медным кувшином. Наверное, они смотрели сквозь ставни — она смотрела, — чтобы знать, когда нести воду. Но с кувшином идет не она, думает он с облегчением, к которому примешивается странное разочарование. Нет, это его собственная жена. Она ставит перед ним стальную чашу, на дне которой лежит кривой бледно-серый обмылок, и когда он берет его и вытягивает руки, она наклоняет кувшин и льет воду. Он тщательно моет руки, рот, бороду, берет поданное ею жесткое полотенце и отчищает ногти от куркумы, а потом встает, как будто вспомнил о чем-то срочном, и смотрит куда угодно, только не на жену. Что, если за ставнями стоит и следит за ним она? Может быть, это женщины видят всё, а мужчины глядят на черные ставни? Он идет в амбар, и лоб его рассекают три глубокие ложбины.

— Ты куда собрался? — спрашивает Май.

— Дерьмо убирать.

— Ну и зачем было тратить мыло?

Солнце восходит и заходит, восходит и заходит, а в долгие промежуточные часы Сурадж держится подальше от фермы: на базаре, где они с приятелями скептически дивятся новой штуке под названием беспроводное радио; сидит на своем барабане у сыромятни; дремлет в тени, пока скотина с хлюпаньем бродит в заросшем тростником болоте. Из дома он выходит через амбар, пересекает поле как раз тогда, когда Мехар должна идти за навозными лепешками, и не возвращается, пока не взойдет луна и пока Мехар не закроется у себя в комнате вместе с сестрами. Ворота к тому времени уже на запоре, поэтому он с разбегу подпрыгивает, подтягивается на стену и прыгает вниз, через каменную ванну. Он стоит в пустом дворе: звезды над ним как блестки на темном платье дня. Они так близко — протяни руку и оторви одну, и когда он проводит ладонью по ночи, звезды движутся параллельно его руке. Интересно, что за ними? Наверное, Бог, думает он, и его медные весы. Раздается звук. Что это? Сурадж замирает. Тапочки. Кашель. Меньше чем через минуту — дверь. На пороге мужской комнаты появляется старший брат, он проходит к колонке у амбара. Каким он кажется маленьким в этой позе: одной рукой нажимает рычаг, из другой пьет, скрючившись, как пугливое ночное животное. Наконец он ополаскивает лицо и выпрямляется, слегка дернув костлявым плечом, как будто оно его беспокоит. Сурадж вдруг чувствует теплоту к нему, и на долю секунды в этот бархатный час воцаряется равновесие: любовь к брату тихо и безупречно гармонирует с вожделением к его жене. Вдоль стены вьется змея; пока Сурадж наблюдает, как ее хвост исчезает под железными воротами, Джит начинает пересекать двор — и тотчас словно скала обрушивается на Сураджа. Он должен остановить брата во что бы то ни стало.

— Брат, — произносит Сурадж, выходя на лунный свет.

Джит не вздрагивает — может, он все время знал о присутствии Сураджа?

— Что?

— Один из Бава сказал, они видели у нашего колодца мусульманина. В Мурналипуре.

Джит поворачивается и прямо смотрит в лицо Сураджу.

— И что же ты там нашел? — спрашивает он, не скрывая иронии. Не в первый раз Сураджа посещает подозрение, что брат его иногда ненавидит, ненавидит за то, что он не старший брат в семье и не сталкивается с тем, что выпало на долю самому Джиту.

— Я там не был. Мне казалось, я говорил тебе. Может, кто-то опять испортил полив?

— Так съезди.

Сурадж нарочито широко улыбается.

— А ты почему не можешь?

На лице Джита выражается сдерживаемое напряжение, треугольная челюсть выпятилась вперед.

— Давай без капризов. Езжай.

Он снова направляется к дальней комнате.

— Добился, чего хотел, да? — выпаливает Сурадж. — Сын с мамашей обстряпали дельце, как удачно. Для тебя.

Джит поворачивается, но не смотрит ему в глаза.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ну и как она тебе?

— Тебе нельзя так говорить о ней.

— Брату нельзя так поступать.

Джит что-то гневно бормочет, потом идет к воротам, и оттуда слышится непростительно громкий для этого часа лязг замка.

— Болото разлилось, лучше через нижний рынок, — советует Сурадж, в то время как Джит берет стоящий у стены велосипед и тряско выезжает за пределы фермы.

Сто. Двести. Триста. Неподвижно стоит во дворе Сурадж — «солнце» — под луной, и считает, едва шевеля губами. Осматривает все вокруг, начиная с тихого амбара, веранды, на которой поставлены стоймя чарпои, их длинные круглые ножки похожи на дула винтовок, и дальше, до фарфоровой комнаты, захлопнувшей ставни в молчании. Скользит взглядом мимо двойных дверей, дальних от входа. Теперь он подходит к ним, проводит рукой по облупившейся краске и крадучись проникает внутрь, туда, где Мехар велели ждать мужа.

Она осторожно скрывает свою радость от того, что он против обыкновения не поднимается и не уходит, как только кончил. Нет, он лежит рядом, и она представляет себе его голову, которая покоится на овальной подушке, а открытые глаза глядят в потолок. Печальные глаза, помнится ей. Он перебирает пальцами свои волосы, кончик локтя едва ли не касается ее виска. Она убеждает себя в том, что может его разглядеть.

— Муджхе тумсе куч бат карни хай.

Я хотел бы обратиться к тебе. Как официально! Ее глаза расширяются. Улыбка.

— Ты окажешь мне честь.

В темноте слышен шорох: он поворачивается к ней лицом. Она ждет, прижавшись щекой к запястью и опустив глаза. Рука начинает ныть. Он ищет ее лицо и дотрагивается до подбородка, легко и нежно, одним пальцем, она и не думала, что муж способен прикоснуться вот так, ее губы раскрываются, и она слышит собственное дыхание, теплое и влажное. Слышит ли он? Наверное — да нет, точно, он чувствует его на своем запястье, когда гладит ей лицо, глаза, кожу вокруг колечка в носу, раскрывает ладонь, чтобы охватить всю ее прекрасную светлую щеку. Он ведет большим пальцем вдоль по ее руке, высвобождает из-под головы и целует, лижет ладонь. Кровь бурлит, бунтует и горит от желания, и слова изменяют ему. Разговор подождет. Он впивается в ее коричневые соски, а она стискивает руками сбившийся узел его волос. Их страсть как будто реальная вещь, которую можно потрогать, почуять и уж точно услышать.

Солнце стрелами проникает сквозь ставни. Мехар стоит, прислонившись бедром к каменной стойке, одна ее рука подпирает локоть другой, которая, в свою очередь, подпирает голову, — Мехар будто спит, а может, и вправду спит или спала, но от нее не укрываются суетливые и резкие движения Гурлин. Чайник ставится с размаху. Морковь режется с громким стуком. Мехар пропускает все это мимо себя и сосредоточивается на другом звуке — учитель напевает, собираясь домой. Кажется, она его уже видела, когда он шел по дорожке за стеной их комнаты: ей определенно знаком этот большой живот, очки, синий тюрбан и нечесаная борода. Она слушает приятную мелодию, пока та не тает так далеко, что уже бесполезно напрягать слух. Мехар открывает глаза. Гурлин водружает на стойку большую ротанговую корзину, берет оттуда баклажан и вонзает в него нож. Подавив улыбку, Мехар принимается замешивать тесто на вечер.

Братья накормлены, она уносит со двора последние тарелки, и, хотя солнце за домом клонится к горизонту, под вуалью все искрится светом и воздух напоен острым ощущением долгого и почти завершенного дня. В фарфоровой комнате Гурлин сидит на корточках перед лоханью с мыльной водой и моет тарелки.

— Вот еще, сестра, — говорит Мехар, ставя стопку тарелок поверх других.

Гурлин с каменным лицом отшвыривает мокрую тряпку и уходит, заявив, что забыла на крыше перец.

Мехар занимает ее место.

— Что это с ней? Весь день не в духе.

Харбанс молча заносит разделочный нож над перепуганной мышью, которая таскала у них зерно. Брызжет теплая кровь, Харбанс морщится и, опустив вуаль, ногой открывает дверь, чтобы выкинуть два кошмарных кусочка в поле. Они падают в жесткую траву, а в высоте уже кружит пустельга. Харбанс захлопывает дверь и заставляет Мехар подвинуться, чтобы смыть брызги крови с рук.

— А у колонки нельзя было? — с досадой спрашивает Мехар.

— Дело в том… Муж больше ее не зовет, — говорит Харбанс, понизив голос и подбирая слова. — Она беспокоится.

Мехар подает ей полотенце вытереть руки.

— Я так и подозревала. Бедная. Они никогда о нас не думают.

— А к тебе прошлой ночью приходил муж? — спрашивает Харбанс, принимая вымытую миску.

— Ко мне? Да. А что?

— Так просто. Ничего. У Гурлин бывают заскоки, сама знаешь. Но вчера она подслушала разговор двух мужчин.

— О чем?

— Не знаю. Потом один взял велосипед и уехал.

— Они приходят и уходят когда хотят. Что с того?

Мехар полощет последнюю тарелку, встает и видит, что щеки у Харбанс мокры от слез.

— Что случилось?

— Ничего. Жалко ее, вот и все.

Она притягивает Мехар к себе и обнимает так крепко, будто боится больше никогда не увидеть.

— Наверняка все уладится.

К тому времени — в разгар лета 1929 года — по штату распространились слухи о том, что по деревням и фермам ходят повстанцы и собирают ценные вещи, а если им не дают добровольно, отнимают силой. Одни говорили, что их раздают людям, разорившимся в результате британской внешней политики. Другие — что на них покупают боеприпасы для движения «Свободная Индия». Так или иначе, Май решила совершить ежегодное паломничество в Амритсар, пока еще была возможность, пока дороги не перегородили люди на верблюдах и путешествия не стали опасной затеей. Она собиралась взять с собой Джита и отсутствовать шесть дней.

И вот каждую ночь Мехар сбегает в поле, где уже высоко поднялась пшеница и где ее ждет Сурадж. Это его идея — встречаться не на ферме, а под открытым небом.

Однажды она приносит с собой низку жемчужин и высоко поднимает на фоне ночного неба, как будто венчая ими луну. Какое все маленькое, думает она. В какие узоры мы сплетаем свою жизнь.

— Зачем ты их принесла? — спрашивает Сурадж.

— Не знаю. Наверное, по привычке. Ты же мне их достал.

Он выпускает ее из объятий и откидывается на спину.

— Все это чушь дремучая. Убери их.

Она лежит тихо, не соглашаясь с ним, и любуется рисунком ночного неба. Потом отряхивает и надевает шальвары.

— Не уходи, — говорит он.

— О нет, мне пора.

Это уже третья такая ночь подряд, и Мехар знает, что ей простятся любые речи. И еще знает, что ей нравится тоже немножко властвовать над мужем.

— Еще разок? — спрашивает он.

— Завтра, — смеется она.

— Завтра, — повторяет он со вздохом.

— Как нам повезло, что мы можем побыть вместе.

Мехар хочется сказать еще что-нибудь. Что-нибудь из ее собственного мира, поделиться своими ежедневными заботами.

— Не все так счастливы. Моя бедная сестра очень расстроена.

— Кто?

— Гурлин.

Мехар колеблется — продолжать или нет? Не сочтет ли он ее скучной?

— Твой брат уже много дней не звал ее к себе. Может, он ходит куда-то еще. В городе.

Сурадж кивает. Тьма. Во тьме носятся летучие мыши. Целый широкий и темный мир.

— Скорее всего, Гурлин поговорит об этом с Май, когда она вернется.

Пусть этот день не наступит никогда, думает он. А вслух произносит:

— Когда там она возвращается?

Он говорит о Май с такой явной неприязнью, что Мехар улыбается. Иногда он брюзжит, как старуха.

— Дня через два-три? Ей ведь нужно посетить шесть храмов?

— Кто ее знает.

— Наверное, Он будет слушать ее молитвы о рождении внуков.

А дальше:

— Я хочу детей, но не слишком скоро. А ты?

Он не знает. И вообще не хочет ни о чем ни говорить, ни думать. Только провести оставшиеся дни в удовольствии вместе с ней. Потом он признается ей. Как-нибудь.

— А который из твоих братьев ее муж?

Ей кажется, что теперь можно задать этот неслыханный вопрос. Он не рассердится, он знает, что никакого женского коварства за этим нет. Но он сердится:

— Какое твое право думать о других мужчинах?

Он говорит с такой злостью, что в ней поднимается обида от несправедливости. Она вскакивает, но он уже стоит на коленях, обнимая ее за талию, и уговаривает сесть обратно. Он сам не ожидал, что настолько выйдет из себя.

— Значит, завтра? — снова спрашивает он.

Она сидит, упорно закусив губу, пробор в черных волосах блестит в лунном свете. Даже уши у нее прекрасны. Как уши могут быть прекрасны? Она создана для него, чтобы он обладал ею, в этом нет никаких сомнений, как и в том, что он ляжет костьми, лишь бы заполучить ее.

— Я хотела бы.

Простота ее слов, помноженная на выражение честных глаз, вызывает у него стыд, который опять разжигает влечение и заставляет сердце биться чаще, как будто готовя почву для нового чувства.

Она не опустила вуаль, и всю дорогу домой они тихо переговариваются и пересмеиваются. Потом она проходит в дом, а Сурадж еще задерживается у ворот.

— Сестры! — шепчет Мехар, проскользнув в фарфоровую комнату. — Вы спите?

— Проходи уже, — отвечает Харбанс.

Мехар укладывается на чарпой и шарит рукой под подушкой: громкие колокольчики, которые она сняла с ноги перед вылазкой, лежат на месте.

В какой-то момент Мехар едва не проговорилась Харбанс, что брат, который сидит на стуле, — ее муж. Но не успела она открыть рот, как Харбанс зажала уши и сказала, что не хочет знать и ей все равно.

— Значит, своего ты знаешь? — спросила Мехар.

— Ну пожалуйста, хватит. Все будет в порядке.

Мехар кивнула и в смущении оглянулась на зарешеченное окно. Возможно, у Харбанс проблемы с мужем, но и Гурлин немедленно отвернулась, когда Мехар попыталась заговорить с ней на ту же тему.

— Не говори со мной о мужчинах, — отрезала Гурлин и умчалась с охапкой хвороста. Покачав головой, Мехар пошла следом, неся буйволиные лепешки, и они вместе разожгли глинобитную печь, потому что Май должна была вернуться из паломничества и надо было срочно приготовить все свежее.

— Ты ведь поговоришь с ней насчет мужа? — робко спрашивает Мехар, а не дождавшись ответа, утешительно касается руки Гурлин.

Вечером, когда Май и Джит уже дома и младшие братья коснулись ног матери, когда все насытились и ушли со двора, Гурлин подходит к свекрови и просит ее уединиться на два слова. Через ставни Мехар видит, как Май неохотно встает с чарпоя и ведет Гурлин в свою комнату. Ей остался только пустой двор и неровно мерцающая под светом луны земля, точно чешуя призрачной рыбы. Ее мучает недоумение. Она никогда не думала, что у Гурлин или Харбанс достанет смелости противостоять Май и критиковать ее в лицо. И сейчас она нервничает, потому что именно это Гурлин и делает. Как будто нарушает правила устоявшегося мира.

— Как она отреагировала? Скажет ему, чтобы обращался с тобой лучше? — спрашивает Мехар, когда Гурлин возвращается.

Но та опять молчит. В последние дни обе сестры ведут себя странно, нет никаких сомнений. И настроение в их комнате изменилось, этот обмен испуганными взглядами… Мехар успокаивает себя объяснениями: холодностью мужей, желанием зачать ребенка — и буквально приказывает себе перестать об этом думать.

Сурадж не сумел признаться Мехар накануне возвращения Май. Когда Мехар стряхнула грязь с тапочек и поднялась, чтобы уйти, он тоже встал, внезапно наполнившись энергией и не зная, куда ее девать. Она смотрела удивленно.

— Ты что-то скрываешь?

— Нет, просто думаю.

Ему пришло в голову, что если он признается сейчас, это будет конец: раненая честь и ярость камня на камне не оставят от ее чувства к нему; но если она узнает обо всем дома, в окружении членов семьи, ей придется подавить гнев, и то, что вырастет на его месте, возможно, будет в его пользу.

— Когда ты придешь опять? — спросил он безнадежно.

Она улыбнулась с нежным и оттого почти материнским удивлением.

— Теперь как раньше.

Он кивнул и по дороге домой говорил мало. Да, пусть лучше она все узнает сама, но не осмеливался спросить себя, для кого лучше. А ему остается только ждать. Ночами он лежит на чарпое и ждет. Как только ей скажут, что муж хочет провести с ней ночь, все будет кончено. Вот она лежит в дальней комнате, и входит Джит. Поймет ли она с первого прикосновения, что это другой человек, ведь она уже привыкла к его собственному? Что будет — она оттолкнет его и потребует, чтобы ушел? Кричать она не станет, в этом он уверен. Не станет привлекать внимание к этой стороне своей жизни. Он молится, чтобы она ради собственного блага не сказала ничего, что раскрыло бы их секрет. Невыносимо даже думать об этом. Поэтому ночь за ночью он лежит без сна, в тихом и страшном ожидании: чарпой брата совсем рядом, нельзя не услышать, если он встанет и пойдет через двор. Но ничего такого не происходит. Брат спит, сгорбившись, лицом к стене. Только дважды он поднимался, две ночи подряд, и каждый раз Сурадж лежал неподвижно, уставившись на отсыревший потолок, с ноющим животом и пересохшим горлом, и старался не заплакать. Но Джит доходил до колонки, пил воду и возвращался в кровать, а Сурадж начинал ненавидеть брата, который никак не прервет его терзаний. Поэтому он почти испытывает облегчение, услышав однажды утром, что его зовет Май, которая сидит на кровати в тени широкого крыльца и обмахивается веером. Сурадж играл на дхоле в амбаре — он снимает инструмент с шеи и выходит во двор.

— Я?

— Мой любимец, — говорит она, маня его рукой, и он пересекает пыльный двор, пока не останавливается в полуметре от нее. — Сядь. Посиди со старой матерью.

Он осторожно садится. Что-то она от него хочет. Он опускает голову и кладет локти на худые колени, так что сплетенные тонкие пальцы образуют между них мостик.

— О чем мальчик так грустит в последнее время? Разве пристало грустить члену нашей семьи?

— Лучше напиться, проиграть половину земель и повеситься?

— Ты так сильно мне его напоминаешь.

— О чем ты не упускаешь случая мне сообщить.

— Не злись!

Она вертит веер с такой скоростью, что поднимает ветерок, в котором играют мухи у них под ногами. Взлетают и садятся ей на ноги. Взлетают — и садятся. Взлетают — и садятся. От улыбки становится видна тонкая, как изысканная вышивка, сеть морщинок на ее лице, блестящих от пота.

— Съезди в город и закажи мне три костюма, шальвары с туникой. Но только в патиальском стиле. Цвет — «шафран Хальсы». На тот случай, если придут эти воры повстанцы. Мы же хотим выглядеть благочестиво, не так ли? Ты знаешь лавку Мунима в Анаркали?

— Я не разбираюсь в женской одежде. Оторви зад от кровати и съезди сама.

— С удовольствием, если бы могла доверить невесткам хозяйство, — говорит она достаточно громко, чтобы услышали в фарфоровой комнате. — Всего на несколько дней уехала — и вот, до сих пор навожу порядок. Кто оставляет муку открытой, а, кто, я спрашиваю? А ты езжай. Повозка свободна, можешь взять.

— Не дури, женщина.

— Вернешься, как раз когда роти будут готовы.

— Я не поеду тебе за тряпками!

— Что творится! Обычно тебя из города не выманишь. Тогда бери с собой жену. Давай.

В фарфоровой комнате слышен шорох, который тут же стихает.

— Что взять? — выговаривает Сурадж, слабея.

— Жену свою, дитя, кого же еще? Бери. Но не плати ему.

Май предупреждающе наставляет на Сураджа сложенный веер — мухи тут же приземляются.

— Иначе этот мошенник заставит ждать нас месяцами.

Он встает и идет к воротам.

— Ты куда?

— К повозке.

— Я сказала, возьми жену. Так даже лучше, сможете еще кое-что прихватить. Для их комнаты. Миски там, всякую всячину.

Пауза.

— Не смотри на меня так, будто тебе насрали в тапки. Я ей все объясню. Давай, приведи ее, вперед.

— Я справлюсь один. И быстрее.

— Ты не знаешь нужных лавок. Просто пойди и позови ее.

— Я поеду один. Не беспокойся.

Жара мучительно жалит его шею.

— Приведи ее. Она, может, давно уже готова. У этих трех слух как у летучих мышей, когда надо.

Сурадж медлит, его лицо искажается.

— Сделай это сама.

— Что за ерунда, Сурадж? Веди ее немедленно.

Заслышав его шаги, три женщины в комнате живо опускают вуали. Мехар улыбается, потупив глаза, сердце гулко бьется в груди, будто она снова невеста. Она поедет в город с мужем. Вдвоем, пусть все завидуют. Она представила себе, какие будут лица у сестер, когда она вернется вечером. «Я и раньше знала, — скажет она. — Он самый красивый из них, правда?» Может, рассказать им, как они с мужем проводили вместе ночи в отсутствие Май? Нет, нет. Это навсегда должно остаться чудесным секретом, неприкосновенным. Полоски солнечного света на ее коленях на миг скрывает тень — значит, он прошел мимо окна, и через пару секунд отворяется дверь. Через серый каменный пол протягивается тень — его ноги, его узкие плечи, и совсем у ее сандалий — голова. Она уже хочет подняться с чарпоя, когда он говорит:

— Ты не могла бы поехать со мной, Гурлин?

— Всё в порядке?

Он смаргивает слезы и плечом утирает те, что уже потекли по лицу. Он думал, что плачет тихо, но, видимо, не так уж тихо, раз она заметила через вуаль.

— Мне кажется, Май специально задумала эту поездку, — начинает Гурлин. — В смысле, чтобы мы поехали вместе.

— Потому что ты с ней говорила? О том, что я тебя не зову?

Она молчит.

— Да какая разница, — говорит он и хлещет мула, раз, другой, третий, сильнее, чтобы наконец животное развернулось к городу и делало, что ему сказано.

Вид мотылька, который бьется о планки ставней, радуясь тонкому рассеянному свету, возвращает ей способность чувствовать. Насекомое как будто нарочно поворачивается к Мехар своей шипящей головкой, перебирает скрипучими ножками. Она приподнимается, трогая рукой вспотевший лоб, но ее снова толкают на спину. Вокруг голоса, какие-то смазанные звуки. Мужчина? Господи, нет. Пожалуйста, нет. Где вуаль? Закрыто ли ее лицо? Она пытается кричать, но все силы уходят на то, чтобы поддерживать дыхание, ужасно короткое и быстрое. Доктор несколько раз встряхивает градусник, чтобы ртуть опустилась, и снова измеряет ей температуру. Просит одну из женщин задрать пациентке тунику, чтобы сделать инъекцию хинина прямо в живот.

— В ее собственной кислоте он лучше растворится, — на всякий случай поясняет доктор, улыбаясь присутствующим: мало ли что могут подумать о мусульманине, который просит частично раздеть женщину. Эти сикхи бывают весьма темпераментны. Работать в поле — в такое-то пекло! — у них небось мозги совсем протухли. Он втирает в ступни Мехар цинковый лосьон и оставляет на каменной стойке флакон белого масла, чтобы ей каждое утро давали делать глоток. Наконец он промакивает борной кислотой порезы — она рассекла себе руки и шею, — из-за чего несчастная начинает трястись и стонать, пока, измучавшись, не проваливается в забытье.

На этот раз Мехар пробуждается в темноте, пугающей темноте. Ей нечем дышать. Тошнит. Голова такая тяжелая, будто шея стала тоньше соломинки. Мехар опускает вуаль, рывком встает, ждет, когда перестанет кружиться голова, кое-как пробирается к выходу, потом через двор, туда, где начинается пшеничное поле. Ее мутит, но рвоты нет, и луна, повисшая в оглушительной вышине, не облегчает ее недуга. Его ничто не облегчит. Мехар делает несколько глубоких вдохов, поворачивается, стараясь держать голову неподвижно, и идет назад. Уже во дворе перед ней возникает его тень, а потом и он сам, как-то странно сидящий у стены — паря над землей. Глаза его белы, как мел. Как давно он тут сидит? Когда вернулся? Или ей мерещится? Вверх по горлу ползет паника, и она сглатывает. В комнате она какое-то время просто смотрит на каменный пол, на геккона, спокойно поедающего собственную ногу. А может, и это ей тоже мерещится. Мехар закрывает глаза.

— Не полегчало? — спрашивает Харбанс, обняв ее. — Постарайся уснуть. Я с тобой.

На соседнем чарпое обиженно фыркает Гурлин. Упав на кровать, Мехар мысленно видит поставленный вертикально дхол — на нем-то он и сидел там, у стены.

Когда мы сбили запоры и Лакшман выровнял дверь, я вселился в ту комнатку. Комары туда залетали редко, а в сумерках, с едва слышным суетливым шумом, мимо проносились летучие мыши. Из стены торчала длинная каменная плита, на ней я держал открытый чемодан, рюкзак, а также зубную щетку, гель для бритья, кусок мыла и упаковку туалетной бумаги «Люкс Гоу» — шестнадцать рулонов. Чарпой поставил под окном, которое открыл снаружи: сначала отжал квадрат толстого дерева от карниза, затем отодрал его полностью. Свет лился между пятью железными прутьями и рисовал клетку на стене у меня за спиной, а я лежал и думал, не потому ли Лакшман так ел меня взглядом, что увидел семейное сходство. Мне действительно всегда говорили, что я пошел в родных по материнской линии. Я представлял себе прабабушку — как она спит здесь, готовит здесь, в этой маленькой комнате с грозной решеткой.

Первое время в комнате висела затхлая вонь дыма, навоза и перезрелых фруктов, но я вымыл стены и постоянно проветривал, так что запах исчез. А может, я перестал замечать его, по крайней мере днем. Единственное, что я не сумел оттереть, — полукруг сажи с локоть длиной под стойкой, там, где разводили огонь. А вот ночью мой так называемый сон наводнили запахи и образы гниющих фруктов, компоста и личинок. Я встал, поднялся по лестнице и вышел на плоскую крышу подышать. Вокруг тишина и мрак. Земли было не видно, я будто оказался в невесомости, плыл куда-то в пространстве. Это напомнило мне, как я в первый раз наширялся, пришел домой, стоял в своей комнате и смотрел в ночь; мое слабое отражение в окне наложилось на темное небо, и в кои-то веки мне не было тяжело глядеть на себя самого — прямо какое-то чудо. Я включил фонарик и направил луч через всю ферму, за амбар. Тут же налетели мотыльки, и я смотрел, как они роятся и трепыхаются в широком конусе света.

Тревога за нее не дает Сураджу уснуть. Мучаясь неизвестностью, он идет на риск и спрашивает у Май, как самочувствие невестки.

— Ей лишь бы не работать, — отвечает Май, отчего он ненавидит ее еще больше.

Наконец он видит, что Мехар вернулась к обычной работе по дому, и надеется, что это признак выздоровления. Может быть, она даже начинает его прощать. Он пытается застать ее одну, но это невозможно, поэтому он решает держаться от фермы подальше и проводит дни с друзьями: сидит в тени мечети, плюет камешки в урну через трубку, жонглирует булыжниками. Часто он подстерегает какую-нибудь телегу, едущую в город, и упрашивает недовольного возницу подвезти его, а там заходит в закусочную Кашьяпа Вайшну: две чапати[24] из тандыра и миска жареной чечевицы ежедневно меньше чем за десять рупий в месяц. По дороге домой он задерживается на деревенском перекрестке, где строится беломраморный сикхский храм и собирается мужская компания. Это единственное место, где сигнал более-менее, хотя и здесь диктор Всеиндийского радио вынужден пробиваться сквозь помехи: «Молодежь! Слушайте! Вступайте в Науджаван Бхарат Сабха![25] Сражайтесь за настоящую свободу, а не статус доминиона…»

На верху радиоприемника стоит маленькое растение, и звук включен на такую громкость, что медный горшочек гудит в ответ.

— Придурки, сами не знают, чего хотят, — говорит Сурадж, заводя толпу.

— Да вообще. Только что вопили «Вступайте в колхозы». Теперь эта молодежная фигня.

— Богачи сами пусть играют в свои игры.

— Пандит Неру[26] так вставил бритишам, что у самого хер застрял.

— Да тихо вы! Не слышно! Что он сейчас сказал, мусульман тоже принимают?

— А ты идешь, Парвейз Миах?

— Спроси у моей жены, старик. Я о свадьбе сына-то последним узнал.

— У которой из многих, скажи, будь другом?

— Сколько сил тратишь, Парвейз, совсем иссох!

Сурадж внезапно перестает хохотать и идет дальше по дороге — ленте щербатого асфальта с голыми деревьями по краям. Впереди толкает грязную трехколесную тележку продавец содовой, сзади на куртке у него полосой проступил пот. Сурадж поворачивает на узкую улицу и замечает собаку, свалившуюся в тени розовым пузом вверх, на радость мухам, которые тучей вьются вокруг. Ее беременный живот, вздымаясь и опадая, как будто излучает невидимый жар. Сурадж воображает себе прикосновение к теплой шерсти, и тут же его охватывают чувства благодарности и отчаяния одновременно, потому что тепло это вызывает воспоминание — а на самом деле оказывается его частью — о Мехар, прикосновении к ее волосам. Он идет дальше по улице и думает о Мехар: ее руки у него на спине, жаркий ободряющий шепот у самого уха и удовлетворенный взгляд. Голос? Он оборачивается. Это старая тетка Безант, и она ковыляет к нему, а между тем у него нарисовался явственный бугор пониже пупка. Он поправляет одежду, проклиная идиотскую тонкую ткань.

— Зову-зову, — говорит тетка Безант, отдуваясь. — Думаешь, легко бегать в моем возрасте?

— Если столько кушать, нет, мауси[27].

— Паскудник. Вот, — она подает ему записку, рецепт от йога. — Прочти мне. Что там пишет этот ученый мошенник?

Сурадж пробегает глазами чернильные закорючки.

— Тебе нужна инъекция протертого навоза. В зад. Срочно.

— Во имя всего святого и света гуру Нанака[28], скажи, что ты шутишь! У меня всего-то кости побаливают.

— И хотел бы, да не могу. Звучит серьезно. Отнеси это лекарю.

Она выхватывает записку и засовывает под блузу.

Тетка эта из низкой касты, и в деревне к ней странное отношение. Против нее не возражают, но и всерьез ее, кажется, никто не воспринимает.

— Если узнаю, что ты наврал, прямо к матери твоей пойду, понял?

— Там сказано, бери навоз только от беременных коров. Не дай лекарю всучить тебе низкопробное говно.

Она хмурится.

— То одна болячка, то другая. И не только у меня. Как невестка? Получше? Это не?.. — она делает вид, что баюкает ребенка. — У моей невестки то же самое. Я про ребенка.

Что за деревня. Даже поболеть спокойно не дадут.

— Понятия не имею. Это не мое дело.

— Она сейчас роти выносила, так страшно выглядела! Если б твоя мать попросила, я бы ей помогла, да вот только колени…

— Конечно, конечно.

Уже собираясь уходить, тетка показывает на его чресла.

— Не знала, что у тебя ко мне такие чувства, — смеется она, и покрасневший Сурадж поспешно прощается.

Ночью он лежит на крыше дома, спиной на жесткой ребристой плите. В теплом воздухе аромат камфоры, до рассвета несколько часов. Всюду покой. Фарфоровая комната закрыта, немо чернеющее окно. Он задирает голову. Какие звезды. Величие и ясность тысяч звезд как будто говорят, что ей быть с ним.

Сурадж так давно не помогал жать пшеницу, что быстро отстает от других; к тому времени как солнце оказывается в зените, между ним и ближайшим жнецом уже снопов сорок. Он в одиночестве пробирается вперед — подрезает со всех сторон корни и выкручивает колосья из земли. Болтовня работников вдали пронизывает жаркий бриз, как серебряная струна. У него болят бедра и пот капает без конца со лба, носа и подбородка. Он останавливается на полузамахе и следит, как по дороге вдоль поля проходит она с широкой корзиной на голове. Она сворачивает в поле и приближается, с каждым шагом становясь все реальнее, и небо за ней кажется таким громадным, что она как будто нисходит с высоты. Те, кто впереди, получают еду первыми, а потом указывают на него («Вон там еще один возится»). Она смотрит из-под вуали — на таком расстоянии она вряд ли его опознала, — идет к нему по тропинке, описывая полный полукруг, в паре метров от него останавливается, снимает с головы корзину и протягивает ему, чтобы он взял две роти и дала сколько захочет, своими руками, и она не рисковала прикоснуться к нему случайно.

— И воды выпей тоже, брат. Сегодня жарко.

С тех пор как Мехар узнала о его лжи, она еще ни разу с ним не заговорила. Теперь выясняется, что от отчаянного желания встретиться с ней он забыл о смущении, и только в эту минуту стыд за обман захлестывает его и лишает дара речи. Он берет пиалу с водой и нерешительно кладет свою руку поверх руки Мехар. Она сдавленно ахает.

— Как ты себя чувствуешь?

Он не видит ее лица под вуалью.

Долгая пауза. Она убирает руку.

— Пощади меня, прошу, пожалуйста.

— Ты меня не щадишь.

— Не пытайся со мной заговаривать.

— Это очень суровое наказание.

— Если бы я могла, то вздернула бы тебя в этом амбаре.

— За то, что я тебя люблю?

— Ты меня погубил.

— Никто никого не погубил, — говорит он, начиная терять терпение. — Никто же ничего не знает. Ни Май, ни кто другой.

— Это не игра. Я не дам тебе играть моей честью.

— Ты послушай себя. Погубил. Честь. Сколько можно быть такими узколобыми. Мир меняется.

Раздраженно, как будто она бог знает почему не желает внимать доводам рассудка, он забирает еду и бросает пустую посуду обратно в корзину:

— Всё.

Она приседает, берет корзину и поднимает на голову.

— Тебя ведь за меня просватали. Мы должны были пожениться. А потом он тебя увидел и все переиграл.

— Что сделано, то сделано. Прошлое изменить нельзя.

— В том-то и дело, что можно! Мы можем! Мы можем получить что хотим. А я хочу тебя.

Позже она спросит себя: не в этом ли суть положения мужчины — ты не просто желаешь чего-то, а можешь заявить о своем желании вслух?

— Я положил в посуду записку.

Она уже собралась уходить, но веселье в его голосе заставляет ее застыть от ярости.

— Расписание наших свиданий. Бывшая попугаичья ферма в сторону Сунры. Встретимся там.

Она резко отворачивается — и жаркий воздух облепляет ее лицо вуалью. Выплюнув приставшую ткань, она говорит:

— Если бы за тебя просватали Гурлин, а выдали меня, ты бы сейчас ей назначал свидания.

— Неправда. Ты сама так не думаешь.

— Ну конечно, не думаю. Ты же лучше знаешь, что я думаю.

Мехар неграмотная, поэтому в записке только рисунки: пальцами, не привыкшими держать ручку, выведен ряд квадратов, а в них — солнце, рассветное, полуденное или закатное. Некоторые квадраты оставлены пустыми — очевидно, он вычислил те дни, когда они не смогут встретиться. Как же пристально он за ней следил, думает она с изумлением, следил за ритмом ее дней. Она во много раз складывает бумажку, сует за плотный край белья и продолжает вечерние труды: лущит горох, подметает крышу, отскребает внутренность каменной ванны.

Она знает, что пойдет. Хотя бы для того, чтобы не разгневать его отказом. Ведь он может все рассказать ее мужу. Или Май. Ему-то ничего не сделают, слишком винить не станут, даже найдут удобное оправдание. У мужчин свои интересы. А ее жизнь будет кончена. Она живо представляет себе: голова обрита, грудь оголена, на шее железное кольцо для свиней и грубая веревка, на которой ее водят по деревне. Слышит, как толпа обзывает ее грязной шлюхой, и чувствует, как тело ранят острые камни, когда она наклоняется над колодцем и бросается вниз, навстречу гибели. Да, только это заставит ее послушаться. Но потом, лежа на кровати спина к спине с Харбанс, за оглушительными цимбалами смерти она различает другую ноту, легкую и светлую. Она прислушивается и узнаёт — ее собственное растущее желание. Она закрывает глаза и шепчет, вслух, но так, что никому больше не слышно: «Я тоже хочу тебя», — а потом открывает их и долго глядит на яблоки, темнеющие на оконном карнизе.

Радхика принесла мне самую бледную розовую краску, почти белую, цвета балетной туфельки. К прежнему оттенку она подходила, насколько можно было судить по хлопьям старой краски на столбах. Однажды, когда я работал за воротами — наносил первый слой на внешнюю стену, ко мне подъехал человек на серебристом скутере «Баджадж». На нем был черный шлем из шестидесятых, закрывающий пол-лица и с большим откидным козырьком, и ему пришлось помучиться, прежде чем он сумел отстегнуть ремешок под подбородком и направился ко мне. Раньше я его не видел, и сейчас тоже навстречу не пошел.

— Разумнее подождать, пока эта стена не окажется в тени.

Волнистые, зачесанные назад волосы, наполовину разбавленные сединой, и такая же клиновидная бородка — а скорее, пижонская эспаньолка, идеально подстриженная и глянцевитая. Похож на бывшего джазмена, который иногда еще играет с приятелями джемы по выходным, только теперь они все отрастили пивные животы и с трудом застегивают шлемы под подбородком. Такие стараются быть ультрасовременными. На самом деле, как я вскоре узнал, он преподавал коммерцию и обществознание в старшей индуистской школе для девочек — светской, несмотря на название. Женат он не был, жил один в соседней деревне Сунра, куда вела грунтовая дорога, и вход в его дом был закрыт не дверью, а мешковиной.

— Танбир, — представился он, протянув руку. — Делаешь нечеловеческие успехи.

— Будем надеяться, успех сделает меня человеком.

Он хрипло хохотнул. Я снова принялся красить стену водянистой краской. Получалось так себе, и я не был уверен, что второй слой выйдет лучше.

— Джай — голова, — сказал он. — Нашел сторожа и мастера в одном лице.

Я не ответил. Он был как у себя дома, и меня тяготила его фамильярность. Хотелось, чтобы он побыстрее напялил шлем, который оставил болтаться на руле скутера, и ехал восвояси.

— Последний раз, когда я видел твоего дядю, он менял в банке обогреватель. Такой человек — вечно чем-то занят. Ух, это ж когда было… два года назад? Зимой. Как он поживает? Хорошо?

— Вроде да.

За три недели, с тех пор как Джай забросил меня сюда, он не появлялся ни разу, и Танбир, вероятно, заметил мое смущение, потому что сказал:

— Говорю же, занятой человек. Но тетка-то за тобой присматривает?

Тут я повернулся и взглянул ему прямо в глаза. Никто из моих визитеров не спрашивал про тетю, и я пытался понять, что стоит за его вопросом.

— Я справляюсь.

— А как без электричества?

— Не проблема.

— Доктор Чатурведи держит руку на пульсе?

И снова он удивил меня. Я открыл было рот, но не издал ни звука. Что это за человек? Радхика приезжала накануне, привезла еще краски и новый малярный валик. Мы выпили по глотку виски из ее фляжки. Я не знал, что сказать, и демонстративно встал руки в боки.

— Послушай, — сказал он уже другим тоном, умиротворяюще, даже доверительно. — Люди начали шептаться. Женщина не из нашего штата все время сюда ездит, сидит на заброшенной ферме с мальчиком вдвое младше. Я решил тебя предупредить.

— Это ее надо предупредить, не меня.

— Я уже.

Я молчал.

— Она… она прямо раскричалась, сказала, у меня мелкий умишко.

Он удрученно улыбнулся.

— Тоже мне, Изабелла Арчер[29]. Она же не знает, какие тут порядки. Думает, что знает. Но нет, далеко не все. Уж если они против кого ополчатся, сожрут живьем, медленно и со вкусом.

Он опустил глаза, потом покосился на скутер.

— Пора мне. Не возражаешь, если я как-нибудь еще загляну?

— У нас свободная страна, — сказал я.

Он рассмеялся и погрозил пальцем, как бы показывая, что понял мою ужасную шутку.

Пшеница убрана в красные и оранжевые рукава. На колодце сидит козодой, как дозорный, и вертит туда-сюда головой, перья горят в лучах зари. Он как будто врос в собственную тень, но вот видит ночную бабочку, не спеша и грациозно расправляет крылья, отталкивается и взлетает. Случись рядом человек, он залюбовался бы длинным и точным броском к цели и полетом по идеальной кривой вокруг каменной хижины. Но нет, этим зрелищем некому восхититься. В Сунре стоит тишина. Детей уже убаюкали, в медных кастрюльках кипит молоко, мужчины смывают грязь дневных трудов. А внутри бывшей попугаичьей фермы — каменной хижины, над которой пролетает никем не замеченный козодой, — Мехар снимает с крючка тунику, а Сурадж лежит голый на каменном полу и закуривает самокрутку. Они встречаются так уже в четвертый раз, и Мехар чувствует на себе его пристальный взгляд, когда тонкий хлопок стекает по ее телу. Она ступает в штанины шальвар и туго завязывает шнурок.

— Я найду работу, — говорит Сурадж, и это почти неприятно — понять, что последние пару минут он молчал не от восхищения ее красотой, а предавшись практическим мыслям.

— Как угодно, — говорит она.

— Тогда мы переедем. Далеко, в большой город. Такой, где можно затеряться. Лахор, например. Я быстро скоплю достаточно денег.

Какая самоуверенность! Как будто весь мир должен отступить перед его молодостью и напором. Она на пять лет его младше, но иногда ей кажется, что гораздо старше, ведь именно она думает о последствиях и предвидит препятствия.

— Я могу начать откладывать вещи, — говорит она. — То, что нам понадобится. И надо уйти, пока не начались дожди, иначе дороги снова затопит.

— Получается, у нас три месяца, так? Три месяца.

У него нет ни тени сомнения. Он садится, зажав в зубах самокрутку. Смотрит в окно, на квадрат багровеющего неба. В эту минуту Мехар видит то же, что он: страну без условностей, жизнь вне стен фарфоровой комнаты. Насколько сильно ее любовь к нему сплетена с ожиданием обещанной свободы? В ней шевелится чувство вины, и она в смущении отворачивается.

— Я подумаю, что мы расскажем о себе людям в Лахоре, — говорит она.

Он не отрываясь смотрит в окно.

— Расскажем, что захотим. Да и какая разница? Разве важно, что они подумают?

— Придет время, и будет важно. Когда мы решим женить наших детей, будет важно. Люди захотят узнать, откуда мы и кто наши предки. Мир еще не настолько изменился.

— К тому времени мир будет совершенно другим, — горячо заявил Сурадж, обернувшись к ней. — Мы сделаем его другим.

Тоже одевшись, он помогает ей поднять корзину с красным чили.

— Еще одно, — говорит он, пока она устраивает корзину на головной подушечке. — Он так и не приходит к тебе?

— Да нет, — отвечает она, секунду помолчав.

Она не говорит, что его брат стал очень нежен с ней и, когда она жалуется на слабость, не настаивает и сам просит ее отдохнуть: дети подождут.

— Хорошо. Будь осторожна.

Она отворачивается и опускает вуаль, чтобы он не видел гнев на ее лице. «Будь осторожна». Как будто она может что-то сделать.

— Отчего же? — язвительно говорит она. — Ты что, не станешь растить чужого ребенка, такой современный-пресовременный?

— Не неси ерунду.

— А ты еще проводишь время с женой?

— Как можно меньше. Для видимости.

Он берет ее за руку.

— А ты бы хотела, чтобы она снова пожаловалась Май?

— По-моему, мы уже решили, что мои желания роли не играют.

Сураджу удается поступить подмастерьем к оформителю вывесок на базаре Миссии, на главной городской магистрали. Целый день он толкает арендованную двуколку с арендованными инструментами и материалами — стремянками, кистями, трафаретами, тяжелыми ведрами цветного порошка — с одного конца огромного рынка на другой. Когда пора сдавать снаряжение на склад, у него уже так ломит плечи, что сил остается только протянуть руку и забрать плату.

— А здесь что, работы мало? — спрашивает Май, наблюдая, как он отмывает зеленую краску с шеи и рук, с коричневых ног и выглядит в этот момент как осыпающееся дерево.

— Я хочу, чтобы мне платили за труд, — отвечает он.

Воду накачивает Мохан, потому что Сурадж не в состоянии, снова накачивает жизнь в плечи младшего брата. Мехар глядит на них из окна фарфоровой комнаты, сжимая в руке жемчуг, и ей вдруг делается странно оттого, что она оставит этот дом, так и не сказав ни слова среднему брату — мужу Харбанс, потому что заговорить друг с другом им всегда мешала излишняя формальность. Сурадж встает, и чудная мысль рассеивается, а когда он бредет через двор и скрывается в одной из внутренних комнат, Мехар нашаривает платок, завязывает в него жемчуг и прячет у груди под туникой.

Какую-нибудь одежду. Две пары хватит. Зеленый хлопок, а на случай холодов клетчатую саржу. И свадебную шаль. Ее она точно не оставит. Хотя много брать с собой не стоит. Они должны продвигаться быстро. Идти придется всю ночь. «Они сбегут прекрасной лунной ночью и исчезнут в серебряном чужом краю». Кто произнес эту фразу, Мехар не помнит. Наверное, кто-то из родных. Отец? Свечи. Да. Нож. Фрукты. Припрятать несколько роти от ужина. Завернуть в шаль. Так что да, шаль взять надо. Идти им далеко. Он тоже может закутаться в шаль. Или покрыть голову одеялом. Он замерзнет. Или нет? Масло, растереть ему ноги. Столько идти. Пока не окажемся там. Найдет ли он работу? Новая жизнь. С ним. Только с ним. Ну и характер у него. Но я знаю, терпеть не нужно. Нужно управлять. И он говорит такие прекрасные слова, что я готова умыть лицо пылью у его ног. Его прикосновение как молния. Розовая драгоценность! Свадебные драгоценности. Сундук Май. Если б только. Как бы они помогли в Лахоре. Как достать ключ, как достать… Небольшую сумку. Можно начать складывать все эти вещи в хижине (или поближе, в поле?), чтобы в нужный день были под рукой. Боже, господи, защити нас. Дай мне уйти отсюда незамеченной. Я завернусь в шаль, он — в одеяло, мы выйдем на дорогу и уйдем прочь из этой деревни. Прочь, прочь, прочь. Прошу, защити нас. Яви нам милость.

— Ты его сейчас угробишь, — говорит Гурлин, и Мехар с извинениями достает фитиль из растопленного жира. — Много мечтаешь последнее время.

— Я работаю. Не приставай ко мне.

— Работаешь? — ехидно переспрашивает Гурлин. — Теперь это так называется?

— Хватит уже! — вмешивается Харбанс и умоляюще продолжает: — Давайте просто заниматься делом. Пожалуйста!

Мехар снова опускает фитиль в жир. Но подумав, что скоро оставит сестер, а еще потому, что ее гложет чувство вины при виде Гурлин, она спрашивает:

— Ты сама-то как? Помочь чем-нибудь?

— Мерзкие твари, — отзывается Гурлин.

Она лежит на чарпое, приложив листья мяты к рукам, где осы ужалили сильнее всего.

— Как ты все время на них нарываешься?

— Чтоб они сдохли, — говорит Гурлин, рука у которой трясется, и смотрит, как Харбанс просеивает чечевицу.

Все стихло, и они лежат в кроватях, но дверь вдруг открывается почти без стука. Они разом садятся, а Гурлин встает, как будто ожидала визита Май в такой час. На стену кидаются тени: Май держит фонарь.

— Я узнала про ос, — говорит Май. — Как сейчас? Все по-прежнему?

— Да. По-прежнему.

— Ну, — говорит Май, поворачиваясь к выходу, — сама виновата.

Полуденная спячка прервана богатырскими ударами в ворота. Перед грубо разбуженной Май стоят пятеро вооруженных мужчин.

— Ну и? — невозмутимо произносит она.

— Я хочу говорить с хозяином.

— Так говорите.

Братья выносят стулья, стол, и главарь садится, широко расставив ноги и угнездив между них винтовку — ствол покоится у него на бедре. У главаря итальянские усы, загнутые и напомаженные до блеска, и легчайшая бородка, точно его голову поддерживает тоненький гамак. Глаза продолговатые и яркие, ресницы как у женщины. Изящное лицо. Только в руках есть что-то грубое: твердые желтые шишки на ладонях, под самыми пальцами. Винтовка действительно выглядит тяжелой. Зовут его, как известно всему штату, Тегх Сингх.

— У тебя наблюдательные сыновья, — говорит Тегх Сингх, ставя на стол чайный стаканчик.

— Берут пример с меня, — отвечает Май.

Она тоже сидит, расставив ноги, руки уперты в колени, локти в стороны, как ручки у чайника, и вертит в зубах соломинку.

— Наблюдательность — это хорошо. Следить, задавать вопросы. Так и развиваются идеи.

Он милостиво улыбается Сураджу.

— Именно идеи делают революции. И эту сделают идеи.

Сурадж переводит взгляд на ласковое небо. Он не хочет встречаться глазами с этим человеком и заводить с ним разговор. Эта борьба, эта битва не для него, ему нет до нее дела, ему всего двадцать лет, и он еще ни разу не сталкивался с белыми.

— Пурна сварадж, — продолжает Тегх Сингх. — На меньшее мы не согласны. Полное самоуправление. Потребует времени, но немного. Я уже слышу дыхание новой Индии. Я слышу, она ждет, чтобы мы подняли ее на плечи, высоко к свету. Мы пойдем на жертвы. Кто-то из нас погибнет в битве. Но все мы должны быть готовы нести свою ношу.

Хорошо затверженная речь, судя по всему. Джит показывает Мохану три пальца, тот быстро уходит, возвращается с маленьким коричневым свертком и передает его Май.

— Трое сыновей, — говорит Тегх Сингх. — Может, один пойдет вместе с нами? Вступит в борьбу? Мы готовим атаку, и, скажу тебе честно, мать, люди нам нужны больше, чем деньги.

— Я не собираюсь отдавать сыновей. По крайней мере сейчас, — говорит Май, с улыбкой глядя на своих мальчиков. — А от денег только дурак откажется. Ты же не таков? Пусть это поможет делу.

И она передает ему банкноты.

— Все послужит делу, — произносит он слишком серьезно, и Сурадж подавляет смешок.

Постирочный день, а где эти две ходят, один бог знает. У Мехар ноет плечо под весом мокрой простыни. Она расправляет индиговую ткань и перебрасывает через веревку. Нагибаясь за второй простыней, она ловит себя на мысли о последних месячных — когда они были? Помнит она вообще или нет? В этот момент из фарфоровой комнаты слышится дребезг разбитой посуды. Мехар бросает простыню в корзину и поспешно идет туда. На одной из кроватей сидит Май. Поразительно, но у каменной плиты спиной к Мехар стоит Джит. У него трясутся плечи, а на полу валяются осколки свадебных тарелок Май. Мехар опускает вуаль.

— Они упали, — объясняет Май.

— Я приберу, — говорит Мехар, и Джит выходит из комнаты.

Мехар видит из-под вуали, что Май тоже идет к дверям, ступая прямо по осколкам.

Призыв к молитве застает Сураджа на стремянке, и тотчас булыжная мостовая скрывается из виду от наплыва людей: пятьдесят, сто, две сотни выходят из своих лавок, достают молельные шапочки и направляются к мечети. Белые шапочки покачиваются внизу, как шелковые буйки на бурлящей реке. Стремянку дважды задевают — и Сурадж хватается за крышу, крича, что надо быть осторожнее. Наконец улица пустеет, и он снова берется за кисть. От стояния на перекладинах у него болят ступни, и он становится немного боком, так что в поле зрения попадает самый высокий из минаретов с лежачим полумесяцем, похожим на улыбку. Сурадж замирает с кистью в руке. Внутри него что-то поднимается, какое-то душевное волнение: новая дорога зовет за собой. После этого заказа у него остается еще только один, еще пару недель работы, и он уйдет по этой новой дороге. Что странно, в первую минуту он видит себя одного. Потом вспоминает о ней. Порошок высох. Он снова прокручивает кисть в краске и, решительно сжав губы, принимается за работу.

— Как твое самочувствие? — спрашивает Джит у Мехар в темноте.

— По-прежнему. Прости. Не понимаю, в чем дело.

— Наверное, мне стоит отвести тебя к доктору.

— Как скажешь.

— Просто это так дорого.

Она невидимо кивает.

— Я благодарна тебе за терпение.

— Ты же моя жена.

Он смыкает пальцы на ее щиколотке и ведет их дальше, одним долгим движением, исполненным желания. Она отодвигается подальше и слышит сдавленное ворчание рассерженного зверя.

— Я хочу что-нибудь для тебя сделать, — говорит он и делает паузу, но она не отвечает. — Мне надо перекрасить дом. Пусть он будет твоего любимого цвета. Какой цвет у тебя любимый?

— Никакой.

— Красный? Зеленый?

Пауза.

— Розовый?

— Пожалуйста, выбери любой.

Он со вздохом уступает.

— Как хочешь.

Пока Джит в отлучке и двор заполонили маляры, поглотив всеобщее внимание, — по крайней мере, так кажется любовникам, — они используют возможность встречаться спонтанно. Сурадж придумал укрытие — груду глазурованных кирпичей, которые он сложил в углу амбара, под навесом из пшеничных колосьев.

Когда они занимаются любовью и он просит ее сесть сверху, она бледнеет, а от настойчивых просьб ее робость перерастает в ужас.

— Пожалуйста, — повторяет он. — Мне будет очень приятно.

Она склонила голову и не видит его лица из-за плотной завесы своих волос. Ее руки вжаты в его худую грудь. Он оглядывает ее всю. Ее бедра обхватывают его собственные и обжигают кожу. Он проводит по ним руками, по талии, скользкой от пота, и маленькому кармашку живота. Под черным занавесом волос слышно ее прерывистое дыхание, и по всему его телу пробегает упоительная судорога. Она так опустошает его, что ему почти хочется плакать от мысли, что они навеки вместе.

— Я хочу уйти, — говорит Мехар, одевшись, и по движению его подбородка у себя на макушке понимает, что Сурадж несколько раз кивнул. — Почему еще не пора? И когда будет пора?

— Скоро.

— Когда?

— Мне заплатят примерно через неделю. Обувная лавка. Думаю, что смогу вытребовать дальше сверх уговора.

— Какой ты умный, а.

— Не чета тебе.

— Серьезно, Сурадж. Я хочу уйти поскорее.

Он выдерживает паузу — может, потому что она назвала его по имени. Что на нее нашло?

— Я же сказал «скоро».

— А брат твой продолжает ко мне приходить, между прочим.

Она сознательно подгоняет его.

— С этим я ничего не могу поделать.

— Ты можешь забрать меня отсюда.

— Сначала деньги.

— Ты можешь заработать в Лахоре.

— Осталось всего несколько дней!

Она сдерживает ответный выпад и резко высвобождается из его объятий.

— У меня коса была?

Он выпячивает нижнюю губу — где ему помнить, и она принимается заплетать волосы, нервно перебирая пальцами. Выпрямляется и перебрасывает косу на спину.

— У меня будет ребенок, — говорит она.

Ни единый мускул не дрогнул на его лице, и они долго стоят в молчании, так долго, что это уже нелепо, и оба не выдерживают и начинают смеяться, буквально трясутся от смеха и не могут остановиться.

Почти месяц я провел на ферме, прежде чем почувствовал, что готов выйти за ворота, и отправился на главный базар. Через километр пути мне встретился тук-тук[31], в который я запрыгнул и высадился из которого уже только в людном центре деревни. Я уже и забыл, как там шумно: куры, торг, мотоциклы и ветряные колокольчики, монотонное звучание гимнов из колонок на крыше храма. И над всей этой рыночной суетой — вызывающе синее небо и два самолета, которые вот-вот столкнутся в вышине, но нет, благополучно проплывают мимо друг друга.

Закусочную я нашел на длинной боковой улице, где в основном продавали обувь. Дородная женщина в туго натянутом переднике оторвала взгляд от гигантского вока, где в масле жарились пельмени, и посмотрела на меня.

— Как еда, нормально? — спросила она, не успел я открыть рот.

— Супер. Спасибо. Но можете больше не посылать.

— Уезжаешь?

— Буду готовить сам.

Она хитро улыбнулась, глядя на бурлящее масло.

— Он будет готовить сам, — сообщила она пельменям, как будто это были не пельмени вовсе, а отрубленные головы клиентов, которые послали ее подальше. Человек за ближайшим столиком рыгнул и ухмыльнулся.

— А подружку свою прокормишь? — спросил он.

Я отпрянул, как ужаленный, попрощался с поварихой и направился к главной улице.

Там я подстригся как никогда коротко. Я решил забежать к дяде в банк, хотя бы показаться, какой я теперь стал здоровый, но зря: управляющий отправил дядю покупать ему холодильник, со смехом рассказал мне охранник. Выйдя из банка, я увидел тетю Куку, которая шла по улице, крепко зажав под мышкой бордовую сумочку. За ней едва поспевал Сона. Они прошли мимо, причем каменное лицо Куку не выразило ни малейшего интереса, но у своего дома она остановилась, как будто ей в спину попал крохотный дротик, и медленно развернулась.

— Ты поправился? — спросил я у Соны, и тот молча кивнул, тараща на меня глаза.

— Не твоими стараниями, — сказала Куку.

Я встретился с ней глазами.

— Неплохо выглядишь, — продолжала она, клянусь, уязвленным тоном.

— Мне гораздо лучше.

— Слыхала, ты быстро подружился с одной докторшей.

— Это сплетни.

— Значит, вы просто оба там живете?

— Она не живет на ферме. И вообще ничего плохого не сделала.

— Приезжает к тебе? Еда и женщины на дом — хорошо проводишь лето.

— Спроси Танбира Сингха, если не веришь, и нечего на нас наговаривать.

«На нас» — в глубине души я упивался тем, что меня считают любовником Радхики, может быть, даже надеялся, что в каком-то глубинном смысле это правда.

— Учителя? — помолчав, спросила Куку уже менее равнодушно. — Ему-то что известно?

— Намного больше, чем тебе.

— Да уж наверное.

На ее лице появилась нерешительность и как будто промелькнула боль.

— Это с ним у нее шашни, с учителем?

Я безнадежно покачал головой и пошел прочь. Скандал — вот чего хотели все эти люди, какая-нибудь удобная история, которую можно было бы затянуть человеку вокруг шеи, как петлю, и линчевать его.

Позже мы с Радхикой и Танбиром сидели на ферме и курили. Радхика лениво обмахивалась концом шелкового шарфа мандаринового цвета с красными чешуйками. У колонки высилась горка тарелок. Я приготовил карри из цветной капусты и картофеля — Танбир научил. Через платаны падал вечерний свет, испещряя полосками и кружками стену позади нас. Так мы сидели довольно долго, потом Танбир прислонился спиной к стене и спросил:

— И сколько еще ты с нами пробудешь?

— Пару недель, — ответил я.

— И я тоже, — сказала Радхика и улыбнулась. — Потом обратно в Хайдерабад, в клинику.

Она закурила очередную сигарету.

— Ты еще к нам приедешь? На каникулы?

— Конечно приеду. Я прямо влюбился в это место.

Само это слово «влюбился» приближало к ней, и в том, что нам предстояло уехать примерно в одно и то же время, почти вместе, был какой-то привкус судьбы.

— Влюбился в это место? — переспросила она.

— Я здесь как дома.

Она медленно кивнула, затянулась сигаретой.

— Тебе понравилось жить среди людей, которые выглядят так же, как ты. Это все сантименты.

— Никакие не сантименты. Это правда.

— Правда, но сантименты, — вмешался Танбир, да так убежденно, что я почувствовал раздражение. — Поживи тут подольше — и разлюбишь это место.

— И это тоже будут сантименты, — сказала Радхика.

— Не всем же кочевать, как ты, — сказал Танбир с удивившей меня резкостью.

Радхика улыбалась, сжимая в губах сигарету.

— Ты поэтому сам не уехал? Решил пожить достаточно, чтобы все разлюбить?

— А знаешь, что в этом самое хорошее? Отсутствие любви освобождает. Влюбленность затапливает тебя целиком, ты в плену, кроме нее ничего нет, и ты готов на что угодно, лишь бы сохранить любовь. Но стоит ей схлынуть, перед тобой снова открывается целый мир, все возвращается на свои места, которые были отняты любовью.

Радхика стряхнула пепел и пристально, с любопытством посмотрела на Танбира. Я хотел сказать ей что-нибудь, добавить собственные слова к разговору о любви, но мне ничего не пришло в голову.

— А что насчет твоей пра? — сказала наконец Радхика, кивнув в сторону моей комнаты. — Интересно, что любовь сделала с ней.

Танбир заговорил снова.

— У женщин это по-другому, разве нет? У них нет выбора, куда идти. Рождаются в одной тюрьме, потом выходят замуж и оказываются в другой.

Он тоже смотрел в сторону моей комнаты, на железные прутья в окне.

— Я имею в виду, слава богу, хотя бы в этом плане мы ушли вперед.

— Не в каждой тюрьме есть решетка, — сказала Радхика, затаптывая окурок. — И не всякая любовь — тюрьма.

Танбир низко наклонил голову, точно собирался как следует обдумать эту мысль, но больше ничего не сказал. Солнце почти закатилось, и к тому времени, когда дали о себе знать летучие мыши, Радхика и Танбир уже уехали и двор снова был в моем полном распоряжении. Я побрел к себе в комнату и взялся за прутья решетки. Здесь была заперта женщина — моя прабабушка. Я вспомнил, как об этом упомянул Принц, но меня в то утро волновало только мнение Радхики о доставке еды к моему порогу. Я сосредоточился на пустяке и пропустил мимо ушей главное. Глядя во двор через прутья решетки, я представил себе, что в глубине комнаты сидит Мехар, и подумал, какой же должна была быть ее жизнь.

Несколько дней спустя мы втроем докрасили дом и отпраздновали это дело виски и жареной рыбой, принесенной Танбиром с базара. Мы ели на крыше в пятне лунного света, которое мне в ту минуту казалось единственным в мире. Радхика выглядела потрясающе. Ее глаза сверкали, белые зубы ровной улыбкой сияли между полных губ. Она откинула густые волосы назад — и открылись ее длинные выступающие ключицы. Она пошла по вершине стены, откуда легко было упасть прямо в бурый загончик, но как будто совсем этого не боялась.

— Надо нам купить эту ферму у дяди и жить здесь, — сказал я осипшим от выпивки голосом.

Откуда-то взялась музыка, и мы с Радхикой танцевали что-то бальное; мои пальцы, помню, были жирными от всей этой рыбы, и, касаясь ими то плеча, то спины Радхики, я каждый раз извинялся. Она все смеялась, а Танбир смотрел на нее почему-то с гордостью.

— Ты постригся! — сказала она. — Как я рада.

— Сто лет назад. Думал, ты не заметила.

Она сделала два оборота от меня, потом ко мне, и я хотел сказать, что люблю ее, что она не похожа ни на кого другого, но не сказал или по какой-то причине не смог сказать.

Мы еще много пили и смеялись, и я уже не вспомню, о чем еще говорили, но помню, как начал засыпать и Радхика укрывала меня, а Танбир стоял у лестницы и крутил на пальце ключи от скутера.

По пробуждении я не сразу протер глаза и сообразил, что все еще лежу на крыше. В воздухе чувствовался холодок, поэтому я подошел к бортику закутанным в простыню. С полей поднимался легкий голубовато-серый туман. Я смотрел на поля, но больше не видел идущего через них грустного мальчика. Похоже, мальчик исчез. Остались чувство тихого упоения, медленно проступающих красок зари, искристый, как шампанское, свет, который начинал согревать мою кожу и колышимые ветром акры пшеницы и кукурузы, мягкие зеленые холмы, разбросанные в беспорядке, дальняя каменная хижина на горизонте и длинная сужающаяся дорога, терявшаяся из виду. Пробилось вверх оранжевое солнце — и на всю жаждущую землю словно уложили широкие ленты света. Первый раз в жизни я ощутил, что мир вращается. Сколько лет прошло, а я все еще вижу, как стою, зачарованный, и у меня перехватило дух от восторга.

С безопасного места на крыше все три женщины наблюдают за стычками вокруг деревни. Где-то небольшие пожары. Дым подымается в небо. Гурлин, самая зоркая, говорит, что видит людей в оловянных шлемах, которые прыгают с крыши на крышу.

— Ты можешь разглядеть, что у них на головах? — с сомнением спрашивает Харбанс.

— Ну, почти.

В конце концов Май объявляет, что все улеглось, что деревенскому суду удалось обуздать зачинщиков и договориться о перемирии. Одному богу известно, надолго ли.

— Но за что дрались? — спрашивает Мехар. — Это все насчет доминиона?

— Чтоб мне лопнуть! — говорит Гурлин и фыркает. — Послушайте, как она теперь выражается!

О том, что на этот раз британцы ни при чем, по крайней мере впрямую, Мехар узнает от Сураджа: индуисты и сикхи попытались создать в деревне магометанский квартал, за границы которого нельзя было бы выходить, а мусульмане в отместку разбили на куски статую Кришны над лавкой сладостей.

— Что, статуи господа Кришны больше нет? — недоверчиво спрашивает Мехар.

— Ты бы не говорила «господа». Это крашеный камень.

— Этот камень — то, что он представляет. И я буду говорить как хочу.

Он напоминает себе, что ей едва исполнилось шестнадцать лет. Строптивость пройдет.

— Смотрю, гуавы сегодня вкуснее некуда, — говорит он, расплываясь в улыбке, берет одну из корзины и начинает с удовольствием поедать.

— Ну и дитя, — говорит она. — Не знаю, кто еще так любит гуаву.

— Возьми тоже. Тебе теперь нужно есть больше.

Она качает головой.

— Слишком сладкие.

— А ребенку? Про него не забывай.

Перед тем как ей уйти, он советует не приближаться к деревне (там еще неспокойно), а сделать крюк через дальнее кукурузное поле. Добираться домой по этой дороге почти вдвое дольше, к тому же здесь кучи навоза и полчища ос, так много ос, что ей приходится плотно прижать руки к телу, чтобы спрятать под вуаль. Она чувствует прикосновение осиных ножек к носу, к ушам, подвижная масса давит на вуаль, как будто ища способ добраться до лица. Мехар перепугана до дрожи, но знает, что останавливаться нельзя. На что она сейчас похожа — ходячий балахон из ос? Дома надо будет попросить у Гурлин мяты. Даже когда осы остаются позади, Мехар еще долго чувствует, как они облепляют ее, и слышит пронзительное жужжание.

Только рассвело, но Май уже садится, проклиная свет, и нашаривает под чарпоем сандалии. Первым делом защити ноги. Никогда не знаешь, не окажется ли под ногой скорпион. Хотя о Май поговаривают, что однажды она раздавила босой пяткой младенца. Она как следует потягивается всеми косточками, выгибая спину, а опустив руки, замечает во дворе Джита, который таращится на свежевыкрашенную в розовый стену.

— Завтракал? — спрашивает она, зевая.

Она хлопает ладонью по шее, осматривает убитую муху и смахивает блестящие останки на землю.

— Я вернулся меньше часа назад.

— Нашел их?

Он кивает, по-прежнему любуясь домом.

— У тебя есть его адрес? Куда послать телеграмму? Им же недолго сюда добираться?

Какое-то время он молчит, потом спрашивает:

— Ей понравилось? Цвет? Она что-нибудь говорила? Ей же понравилось, правда?

— Бедный ты, бедный, — говорит Май, гладя Джита по руке.

Он утыкается лбом ей в плечо и разражается слезами.

Стремясь найти их, Джит бродил вокруг городского храма каждое утро, день и вечер, наводил справки, предлагал подкуп и в конце концов отыскал нить — ему дали адрес. Туда он отправился на следующий день и с удивлением обнаружил не темное тайное логово, а обычный дом — маленький, чистенький, с кожаным диванчиком и широкой кроватью из розового дерева, совсем недалеко от главной улицы Джаландхара. Может, они и вовсе не прятались.

— Это дом моей сестры, — объяснил Тегх Сингх, когда принесли чай. — Они следят за тем, что делается в Дели. Мало ли Пандит задумает нас кинуть.

Джит кивнул. Он сидел на самом краешке дивана, изумляясь роскошному стеклянному столу и обтянутому тканью вентилятору, вращавшемуся под потолком. Вокруг кровати стояло еще несколько серьезных и молчаливых мужчин, желавших, вне сомнений, услышать причину визита. На стене висела карта Индии со врезкой подробной карты Пенджаба.

— Ты приходил в наш дом, — начал Джит. — Мы пожертвовали денег на вашу борьбу. Нашу борьбу, — поправился он.

— Да, помню. Там была твоя мать.

— Да, — Джит отпил глоток чая. — Ты еще планируешь атаку? В Дели?

— Ты хочешь присоединиться? Нам по-прежнему нужны люди. Храбрые люди.

— А они выживут, как думаешь?

Тегх Сингх наклонился вперед через стол, и Джит увидел пистолет у него за поясом.

— Это борьба за свободу. Потери неизбежны. Но, — тут он откинулся назад, — ты умрешь с высоко поднятой головой, это я тебе обещаю. О тебе будут слагать песни.

Сурадж был прав, подумал Джит. Этот Тегх Сингх точно дурак, чванный и мрачный. Хотя руки у него тряслись, Джит поставил чашку на стекло так аккуратно, что не раздалось ни звука.

— Не я. Мой брат. Можешь забрать его, когда придет время.

Сурадж толкает тележку под широкий навес «Обуви Лакхпатти» и там, в тени, подготавливает свои трафареты и емкости с порошком, водой, мукой и солью. Кисти промыты, он проводит пальцем по щетине каждой и раскладывает их по порядку. Улица залита солнцем. Трое голых по пояс мальчишек подманивают голодную собаку. На углу расположился пирожник, перед ним — плоская сковорода с шипящим маслом. На маленьких балконах стоят задрапированные женщины, перешептываясь и на что-то друг другу указывая: бегает бесхозная свинья, красит себе бороду старый учитель, в очередь к тележке с содовой встают двое белых мужчин. Балконы, арочные окна, затейливая кирпичная кладка, а за всем этим — спящие тяжелым сном кокотки, которых хозяйка скоро окатит водой из кувшина, и у них тоже начнется трудовой день. А пока над базаром, за мечетью, все выше поднимается солнце, равнодушное ко всему. Да, он любит бывать в городе.

Когда второй слой положен и уже прописан ремешок сандалии, завернувшийся вокруг буквы «к», появляется владелец лавки, его губы блестят от сиропа.

— Очень красиво, господин художник, очень красиво.

— Даже лучше, чем я думал, — говорит Сурадж, спускаясь со стремянки.

Одной ногой он остается стоять на нижней ступеньке, давая понять, что готов взобраться наверх и продолжить.

— Обвести золотым?

— Золотым? Я похож на богатея?

— Это модно, дядя. Ни у кого больше такого нет. У твоего друга только бронза.

Лавочник смотрит на вывеску «Обувного короля» по другую сторону проспекта — коричневую доску с выразительными большими буквами. И ни единого рисунка: ни сандалии, ни ботинка, ни даже короны. А туда же — «король»!

— Он вчера сюда приходил, разнюхивал, что я собираюсь делать, — говорит Сурадж.

— Ах вот как? Давай золото. Все обведи.

— Это будет лучшая вывеска на всем базаре. Уж не беспокойся.

Тут лавочник косится на него, потому что заявление явно чересчур громкое.

— Можешь заплатить мне, когда закончу, — говорит Сурадж.

— То есть сначала работа, так?

— За три дня управлюсь. Только заплати сразу все. Не хочу возвращаться в такую даль за деньгами. Через три дня.

Вернувшись домой к вечеру, он первым делом поливает голову у колонки, зажав резиновый край, чтобы вода не брызгала фонтаном вокруг. Выпрямившись, оказывается лицом к лицу с Джитом.

— Вернулся? — говорит Джит.

— Как видишь.

— Ты сегодня рано ушел.

— Надо было забрать тележку.

Джит кивает: ну конечно, тележка.

— Ходят слухи, пшеница подорожала. Хотел съездить проверить.

Джит указывает на велосипед у ворот.

— Поехали со мной. Можем на одном велосипеде, как раньше.

— Нет. Спасибо. Я устал. Пойду отдыхать.

— Извини, не подумал. Отдыхай.

Джит кладет руку младшему брату на плечо, и Сураджу кажется, что в его глазах на секунду промелькнуло какое-то чувство.

— Мне не все равно, что с тобой происходит, ты должен это знать. И мне не все равно, что ты так тяжело работаешь. Тебе не страшно, — продолжает Джит, отнимая руку, — забираться так высоко?

— Поначалу было немного. Теперь уже нет.

Джит улыбается и отходит. Сурадж наблюдает за тем, как он выезжает за ворота, и ему кажется, что между ними случилось что-то настоящее и они оба понимают, как трудно быть братьями здесь, в этом месте. Вздохнув, он садится на теплый край каменной ванны и радуется неожиданному покою, возможности окинуть взглядом дом целиком, ни на что не отвлекаясь. Скучать по нему он не будет точно — ни по его тесноте и скуке, ни по страсти подавлять все живое. Он уйдет с радостью, только вот будет ли этого достаточно? Когда они окажутся далеко, и все приключения останутся позади, и она станет его? Хватит ли ему ее? Будет ли он хорошим отцом своему сыну? Он отмахивается от этой мысли. Еще успеется. Сперва нужно переговорить с Мехар. Он встает и скатывает пониже намокший пояс штанов, глядя на глухо запертое окно, и воображает, как она лежит в темноте и прохладе комнаты… Только вот на самом деле ее там нет.

Мехар и ее сестры в эту минуту сажают бодхи в загончике на задах фермы, в правом дальнем углу, у стены. Зачем они сажают это дерево с сердцеобразными листьями, Мехар не знает. Май приказала.

— Сажай, — говорит Гурлин, толкая к Мехар глиняный горшок, и нарочито неискренне добавляет: — Пожалуйста.

— Да что ж такое, неужели ты даже этого?..

Но к чему спорить? Если она вовремя покончит с работой, успеет поджарить еду для путешествия. Чтобы было что пожевать по дороге в Лахор им обоим. Поэтому она садится на корточки, Харбанс передает ей совок, и скоро ямка готова. Она вынимает малютку бодхи из глиняной ванночки и прочно сажает в торф, после чего поднимает глаза на сестер, щурясь от яркого солнца за их спинами.

— А вода?

Но воды ни одна из них не принесла, и обе стоят столбом, поэтому Мехар выпрямляется, всем своим видом выражая недовольство, и идет во двор. По дороге через амбар она замечает Сураджа, который без дела стоит у ворот, положив руки на стройные бедра. Она замедляет шаг и наблюдает. Чему он улыбается? О чем сейчас думает? Где его страх? Она опускает накидку и идет дальше, через двор к колонке, где стоит медный кувшин. Подходит Сурадж: сбоку на вуаль падает его тень.

— Давай я, — говорит он.

Мехар ставит кувшин на землю и отступает на шаг. Он низко наклоняется, так чтобы она увидела его из-под вуали, и проводит пальцами по краю кувшина.

— Готовься уйти через три дня. Я буду ждать тебя у хижины. На лошади. Только не смейся.

Она и не смеется. Ей не смешно ни капли.

— Что, если меня поймают…

— Никто не собирается нас ловить.

Он начинает качать воду в кувшин, как будто хочет смыть эту мысль, досадуя, что Мехар вообще об этом заикнулась.

— Нас не поймают.

Он вспоминает о звездах и об их с Мехар новой жизни.

— В мире достаточно смысла, чтобы позволить нам хотя бы это.

Она говорит, что ей пора, иначе сестры будут спрашивать, куда запропастилась, и он передает ей полный кувшин.

— Когда мы увидимся в следующий раз, я буду сидеть на коне!

Это что, шутка? Но вдруг у нее в уме громко звучит нота сомнения: или это всерьез? Или все же игра? Она поворачивается и идет назад через амбар, и в голове у нее слегка звенит и кружится. Она останавливается, отпивает воды и наконец выходит к сестрам, которые так и стоят вокруг саженца бодхи. Мехар поливает его с молитвой, и под ее бормотание почва темнеет и размокает.

Через три дня. Эти слова настигают ее всюду, куда бы она ни пошла, как недреманное солнце. У колонки, где она заворачивает две ложки для простокваши в край чунни. На крыше, где она сворачивает в один тугой комок свое белье и перевязывает шнурком. В амбаре, где она на коленях молит Бога. К вечеру последнего дня сумка набита и спрятана в поле. Мехар четко знает, где и когда должна быть. Но ей хочется забрать шаль, подаренную ей дома перед свадьбой, и она тайком забегает в комнату Май, достает джамавар из комода, заворачивает в старые шальвары и прячет в фарфоровой комнате.

Я выпрыгнул из тук-тука, не дожидаясь остановки, и поспешил в клинику. Я всю ночь думал о нас и наконец созрел, чтобы выразить Радхике свои чувства. Понимая, что она уже сама могла о них догадаться, я волновался: не считает ли она меня слишком молодым, слишком инфантильным, чтобы между нами возникли серьезные отношения? Мне хотелось усадить ее перед собой и спокойно объяснить, что это не так. Но когда я вошел, доктор Дуггал сообщил, что у Радхики обход.

— А толку-то, — усмехнулся он презрительно.

— Она скоро вернется?

Он пожал плечами.

— Похоже, ты выздоровел. Значит, это была денге. Как я и говорил.

Я ждал у киоска с напитками напротив клиники, пока меня не заметил Принц, который, оказывается, видел, как Радхика садилась в рейсовый автобус. Наверное, мое разочарование от него не укрылось, потому что он позвал меня в компанию друзей и приобщил к карточной игре бхабхи, в которую я играл первый раз в жизни тогда и умею играть до сих пор.

— Он живет на той самой ферме, — сказал Принц.

Остальные закивали — для них это явно не было новостью.

— В запертой комнате, — мрачно добавил он.

И хотя во мне проснулся интерес к жизни — впервые за бог знает сколько времени, — и особенно к истории той самой комнаты и Мехар, было ясно, что расспрашивать нужно не Принца. Я решил про себя, что снова подниму этот вопрос, когда мне попадется Танбир.

Я встал.

— Еще один круг? — предложил Принц, но я попрощался и двинулся в обратный путь, который казался мне таким долгим теперь, когда я упустил Радхику.

В день побега Сурадж приходит на конную ферму и выбирает коня, который в точности соответствует его идеалу. Это мощный махагониево-красный зверь с благородной белой звездой от лба до самых ноздрей, из которых пышет горячий пар. Сурадж гладит и гладит изгиб его спины, что-то шепчет в розовые складки его уха. Обернувшись, окликает свистом хозяина.

— У наших колодцев рыщут какие-то бродяги. Ничего, если я объеду ночью поля, а утром верну его тебе?

Толстяк с густыми клочковатыми баками, чье пузо еле сдерживает оливковая рубаха, идет вперед мелкими шажками, как при больной спине.

— Этого? — выдыхает он в конце долгого странствия.

— Да, самое то.

— Точно справишься с ним?

— Две?

— Скорее десять.

— Десять!

Но торговаться некогда. Конь будет его. Он вынимает еще три монеты из нагрудного кармана и протягивает хозяину.

— Грабеж среди бела дня, — говорит он, не сдержавшись.

Хозяин указывает на туго набитые седельные сумки.

— В них просо. Свежемолотое. Не смей кормить его всякой дрянью.

— Не беспокойтесь, дядя. Буду беречь как своего.

Выводя коня под уздцы, Сурадж шепчет, придвинувшись так близко, что касается носом вибрисс на лошадиной морде:

— Лети как стрела, прошу тебя.

Хозяин стоит руки в боки и наблюдает, как они идут к полю.

— Как любовницу отдает, — бормочет Сурадж, садясь в седло.

Его тотчас охватывает чувство силы и власти — и он пускает коня рысью.

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

Дал (дхал) — национальный индийский суп-пюре. Здесь и далее прим. ред.

Таро называют «картофелем тропиков».

Почтительное обращение к замужней европейской женщине в Индии.

Традиционный вид мужской одежды. Представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной от двух до пяти метров, обертываемую вокруг ног и бедер, с одним концом, пропущенным между ног.

Платок или шаль.

Праздник огней и один из главных праздников, отмечаемых индусами, джайнами и сикхами. Фестиваль обычно длится пять дней и проходит в индуистский лунно-солнечный месяц картика (между серединой октября и серединой ноября). Символизирует духовную победу света над тьмой, добра над злом и знания над невежеством.

Кали — богиня в индуизме, символизирующая разрушительную силу времени. Изображается как женщина с черной или синей кожей и высунутым языком, держащая в руке окровавленную голову демона.

Праздник Дашары отмечается в конце сентября или начале октября и продолжается десять дней. Представляет собой кульминацию празднования Наваратры («девятиночья») — служения богине Деви в ее многочисленных ипостасях.

В индуизме — аскет, всецело посвятивший себя медитации и познанию Бога.

Популярный традиционный десерт в Индии. Происходит от персидского десерта фалуде — замороженных нитей из крахмала, политых розовой водой.

Очень важный день для мусульман. Считается благословенным и требует соблюдать предписания строже, чем любой другой на неделе.

Неприкасаемые, наследственным занятием которых является обдирка туш животных, изготовление кожаной обуви и других изделий из кожи. Чамары находятся вне индуистской варновой системы и повсеместно подвергаются дискриминации.

Райта — гарнир в индийской кухне из йогурта с овощами или фруктами.

Популярный десерт. Нити из теста, приготовленного из пшеничной муки тонкого помола, жаренные во фритюре и политые сахарным сиропом.

Один из официальных языков Индии.

Исторический район в городе Абердине в Шотландии.

«Овалтин» (или «Овомалтин») — марка продукта со вкусом молока, изготовленного из солодового экстракта, сахара и молочной сыворотки.

Термин произошел от малайского слова, означающего «рис в соломе или шелухе». Как правило, рисовое растение также называют падди; культура, принадлежащая к семейству злаковых.

Торговая марка, четвертая по величине сеть супермаркетов в Соединенном Королевстве со штаб-квартирой в Брэдфорде.

Листья бетеля имеют лекарственные свойства и используются как специи или тонизирующее средство.

Южноазиатское блюдо из шпината, горчичной зелени, листовой капусты, базеллы, мелко нарезанной брокколи или другой зелени, а также с добавлением специй.

Дхол — ударный музыкальный инструмент, род двустороннего барабана, имеющий форму цилиндра. Применялся в военных походах, в настоящее время сопровождает танцы, шествия.

Бамия, или окра, — растение семейства мальвовых, стручки которого используют в пищу в Индии, на Ближнем Востоке, на Юге США.

Хлеб из пшеничной муки, наподобие тонкого лаваша.

Левая молодежная революционная организация, основанная Бхагатом Сингхом в марте 1926 года.

Джавахарлал Неру, известен также как Пандит Неру — лидер левого крыла индийского национально-освободительного движения.

Тетя по материнской линии.

Гуру Нанак Дэв — основатель религии сикхизма и первый сикхский гуру из Десяти гуру сикхов.

Героиня романа Г. Джеймса «Женский портрет» (1881).

Река в индийских штатах Джаркханд, Орисса и Западная Бенгалия.

Трехколесный городской транспорт.