Переводчик Галина Бородина

Научный редактор Олег Воскобойников, д-р ист. наук

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Барановская, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Ларионов

Про Дерека Прайса говорили, что он «не благовоспитан»[2]. Стать своим в Кембридже 1950-х было непросто. Происхождение делу не помогало: Прайс был евреем, выходцем из «низов» среднего класса; не числилось за ним и военных подвигов. Что касается образования, за плечами у него был лишь ничем не примечательный Технический колледж Юго-Западного Эссекса. Работая учителем математики в колониальном Сингапуре, Прайс заинтересовался историей науки и принялся рассылать письма, претендуя на должность лектора. Профессора же советовали ему для начала самому сесть за парту[3]. Поступив в Колледж Христа, выпускниками которого в числе прочих были Чарльз Дарвин и кузен королевы, герой войны лорд Маунтбеттен, Прайс из кожи вон лез, стараясь показать себя.

Однажды морозным утром декабря 1951 года ему представился такой шанс. Несколько месяцев назад Прайс взялся за изучение истории научных приборов и договорился о визите в средневековую библиотеку Питерхауса, старейшего из колледжей Кембриджа. Интересовавший его манускрипт хранился там под номером 75. Он содержал, как с сомнением предположил каталогизатор XIX века, «указания по изготовлению астролябии (?)»[4]. Это была, как позже вспоминал Прайс, «довольно скучная книга… едва ли кто-то открывал ее за последние 500 лет, что она хранилась в библиотеке».

Прайс напал на горячий след, заметив начало слова – «Чос…». Конец его был скрыт тугим переплетом, сделанным в XIX веке, но Прайс быстро убедил библиотекаря Питерхауса разрезать его. В день, когда манускрипт, разобранный на листы, вернулся от реставраторов, Прайса и двух именитых профессоров выставили из библиотеки за то, что они нарушили ее тишину восторженными криками[6], когда увидели слово целиком: «Чосер». «Скучный» манускрипт оказался черновиком инструкции по изготовлению совершенно неизвестного научного прибора. И, похоже, он принадлежал перу Джеффри Чосера, величайшего английского поэта и писателя дошекспировских времен.

С присущими ему прямодушием и энергией, а также со столь характерным для него пренебрежением принятой в Кембридже научной осмотрительностью, Прайс поторопился опубликовать свое открытие. «В библиотеке найдена рукопись Чосера», – трубила университетская газета Varsity, а под заголовком был помещен коллаж, изображавший Прайса на фоне манускрипта: кудри, очки в широкой оправе, выглядит немного моложе своих 28 лет (рис. 0.1). Лондонская The Times, вышедшая несколькими днями позже, была сдержаннее. Заголовок гласил: «Открытие в Кембридже: рукопись, которая может принадлежать Чосеру». Новость моментально разлетелась по миру, появившись в газетах от Копенгагена до Мадраса[7]. Но прав ли был Прайс, или же сомнения The Times были обоснованными? И почему это так важно?

Рис. 0.1. Изображение Дерека Прайса и Питерхаусского манускрипта № 75, опубликованное в газете Varsity 23 февраля 1952 года. Автор коллажа поместил голову Прайса поверх того самого ключевого слова «Чосер».

Читателей взбудоражило не только обретение нового труда великого автора «Кентерберийских рассказов», но и то, что находка оказалась научным трактатом. «Неужели Чосер был еще и ученым?» – с недоумением вопрошал заголовок индийской газеты The Hindu. И неважно, что историки, включая самого Прайса, прекрасно знали, что перу Чосера принадлежит и другое описание научного прибора, «Трактат об астролябии». В 1950-х, так же как и сегодня, публика считала, что выражение «средневековая наука» – не более чем оксюморон.

Многие думают, что наука появилась только в эпоху Возрождения. Известнейший популяризатор науки Карл Саган в своем супербестселлере «Космос»[8] (1980) прочертил временнýю шкалу, разместив на ней известные имена и события из истории науки. Открывается она плеядой античных имен, среди которых Пифагор и Платон, а рядом с 400 годом н. э. Саган отметил «начало Темных веков». Широкое пустое пространство тянется до 1500 года, где мы наконец встречаем Колумба и Леонардо. «Тысячелетний провал в середине схемы, – сетует Саган, – отражает упущенные человеческим видом возможности»[9]. Саган никогда не называл себя историком, но и многие из тех, кто претендует на это звание, создают у читателей то же недостоверное впечатление. Полки книжных магазинов пестрят названиями вроде «Изобретение науки», книгами, авторы которых относят зарождение научной мысли – как минимум в Европе – ко временам революционных волнений начала XVII века, которые последовали за открытием Нового Света и изобретением печатного станка[10]. Даже университетские курсы по истории науки часто начинаются с этого периода. Совсем недавно вышла книга, озаглавленная «Наука: история». Книга отличная, но ее автор начинает повествование с 1543 года, а первая часть озаглавлена «Прочь из Темных веков»[11]. В действительности же Средние века были Светлыми веками научного интереса и поиска.

Любопытно, что само понятие Темных веков появилось в Средневековье. Ранние христиане писали о языческой тьме, предшествовавшей рождению Иисуса. Итальянские ученые-гуманисты XIV века позаимствовали старую христианскую метафору, перевернув ее с ног на голову. Они говорили о тьме культурного упадка, который, по их мнению, тянулся с падения Римской империи, произошедшего около 400 года н. э., до современного им возрождения классического образования. Для ученых, которым нравится нарезать историю человечества на куски, это было и удобно, и наглядно, и к тому же позволяло ощутить собственную значимость в сравнении с предшественниками. Такой взгляд распространился еще шире в эпоху Реформации, когда стало модно высмеивать прошлое с его гнетом Римской католической церкви и суевериями. В 1605 году, составляя антологию английской литературы, антикварий и англиканин Уильям Кемден не включил в нее произведения Средних веков – времен, «затянутых темными тучами или даже густым туманом невежества»[12]. В XVIII веке идея Темных веков достигла вершины популярности: в своей монументальной «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдуард Гиббон пишет о «тьме Средних веков», неявно противопоставляя ее современной ему эпохе Просвещения[13][14]. Однако когда историки пересмотрели свои взгляды и отдали должное средневековой культуре и познанию, термин «Темные века» начал постепенно выходить из обращения. Дольше всего он продержался в англоязычном мире, где служил общепринятой отсылкой к Британии до Нормандского завоевания 1066 года. Но даже там он не закрепился, и в наши дни историки предпочитают использовать менее уничижительный термин «раннее Средневековье».

Тем не менее призрак Темных веков все еще маячит за ссылками на мир Средневековья, в особенности на научные достижения этого периода. Словом «средневековье» нередко характеризуют варварские преступления террористических групп. Политики, журналисты и служители Фемиды потрясают им, осуждая пытки и практику женского обрезания, отмахиваясь от каких-то расследований как от «охоты на ведьм» (хотя суды над ведьмами относятся в основном к раннему Новому времени) и даже жалуясь на качество сотовой связи[15]. Несколько иной оттенок слово приобрело с появлением фразы «get medieval on your ass»[16], прозвучавшей в легендарном фильме 1994 года «Криминальное чтиво». Писали, что Стив Бэннон, столкнувшись в августе 2017 года с опасностью лишиться поста главного советника президента Дональда Трампа по стратегическим вопросам, угрожал «по-средневековому разобраться с врагами Трампа и противниками его народной повестки». Социальные сети отреагировали на эти его слова с беспокойством и изумлением. Историк и телеведущий Дэн Сноу саркастически спрашивал своих подписчиков в Twitter, можно ли надеяться, что Бэннон «соберет небольшую ненадежную армию из неуправляемой знати и плохо экипированных подневольных крестьян и немедленно подхватит дизентерию». Ниже он прокомментировал: «Лишиться элементарного понимания научного метода, положиться на астрологию и знахарство и надеяться, что воображаемое божество обеспечит тебе победу?»[17]

Этот второй твит Сноу, каким бы шутливым он ни был, напоминает нам, насколько живучи стереотипные представления о средневековой науке – и по вполне понятным причинам. Наш взгляд притягивают самые яркие объекты, а разум тяготеет к простым обобщениям. Разве можно отрицать, что во времена, когда высочайшим строением на планете был Линкольнский собор, власть религиозной веры не знала границ? Однако вера в Бога никогда не мешала людям стремиться к познанию окружающего мира. Верность священным текстам и традициям никогда не подразумевала отрицания новых идей. Деньги и творческая энергия, направляемые в религиозное искусство и архитектуру, не ограничивали широту интересов человека Средневековья. Отношения между верой и естествознанием были – и остаются – непростыми, и на протяжении повествования мы не раз об этом вспомним. Безусловно, спорные идеи периодически приводили к конфликтам. Но думать о науке и религии как о двух отдельных сущностях и безусловных противниках или предполагать, что приверженцам религии всегда была присуща узость мышления, – чрезмерное упрощение. Средневековье отнюдь не исчерпывается бесконечными войнами и эпидемиями бубонной чумы.

Чтобы увидеть картину во всех деталях, необходимо опираться на более широкий круг источников. Самые растиражированные образы Средневековья – это сокровища творческой фантазии и искусного ремесла: изысканные часословы, гобелены с мифическими тварями, трудоемкое каллиграфическое письмо. Научные труды по большей части не так красивы – и привлекают обычного читателя не более, чем результаты исследований, публикуемые в современных научных журналах. Когда Дерек Прайс взял в руки Питерхаусский манускрипт № 75, он, скорее всего, открыл его на странице с какой-нибудь написанной от руки математической таблицей, коих там множество. Выглядела она примерно так, как на рисунке 0.2. Как видите, никаких единорогов.

Манускрипты и приборы, о которых мы будем говорить в этой книге, редко бывают похожи на ценные предметы искусства, украшенные листовым золотом и блистающие на выставках библиотечных сокровищ. Научные труды Средневековья сохранились в изобилии, но это не те книги, обложки которых символом национальной гордости красуются на банкнотах и почтовых марках: шанс для исследователя получить доступ к таким фолиантам так же призрачен, как возможность подержать в руках королевские регалии. Как обнаружил Прайс, скромным научным записям историки уделяют недостаточно внимания, да и сами эти книги зачастую находятся в плачевном состоянии. Конечно, библиотекари и архивариусы неустанно – и часто в безвестности – трудятся ради их сохранения и неизменно рады помочь каждому, кто ими заинтересуется. Мне почти никогда не отказывали в доступе к ним, причем, что было для меня удивительно, никто ни разу не проверил, вымыл ли я предварительно руки. (Перчатки при изучении средневековых манускриптов почти никогда не используются.) Но манускрипты вроде Питерхаусского № 75 не менее значимы и не менее важны, чем те, что сверкают в выставочных витринах. В этой книге мы будем вчитываться в порой обрывочные тексты, разглядывать детали сделанных из меди инструментов, попытаемся разобрать наброски чертежей. Все это выжившие свидетели существования позабытого ныне мира средневековой науки. Мы будем изучать их не только в поисках сокрытых знаний, но и чтобы выяснить, как их создавали и хранили, читали и переплетали, одалживали и продавали, украшали и использовали.

Рис. 0.2. Таблица среднего движения Марса (Питерхаус, Кембридж, манускрипт № 75.I)

Что представляла собой средневековая наука? В самой этой фразе кроется противоречие. Мы уверены, что знаем, что такое наука: это то, чем занимаются ученые. Ученые получают образование, приобретают признанную на международном уровне профессиональную квалификацию и, сидя в специализированных лабораториях, с помощью общепринятых алгоритмов ищут надежные ответы на вопросы, сформулированные по стандартам науки. Средневековая наука была совсем другой. Безусловно, современная наука наследует деятельности по накоплению знаний, уходящей корнями в Средние века и намного глубже: люди прошлого изучали природные явления, весьма схожие с теми, что исследуют ученые в наши дни. В Средние века они пытались понять, почему природные объекты ведут себя так, а не иначе, и на основе этого понимания предсказывали, как они поведут себя в будущем. Однако учеными в современном смысле эти люди не были, и не всю их деятельность мы сегодня назвали бы научной. Если изучать средневековую науку, фокусируясь исключительно на предвестниках и предтечах современных научных подходов, мы неизбежно обнаружим, что она не дотягивает до наших стандартов – особенно по меркам идеального научного метода, которому не всегда удовлетворяют даже современные дисциплины.

Может, чтобы избежать разочарования, нам вообще не стоит использовать слово «наука»? Некоторые историки на этом настаивают. Человек Средневековья изучал окружающий мир – сотворенный Господом космос – прежде всего ради обретения духовно-нравственной мудрости. Исаак Ньютон – уже не человек Средневековья, но ученый, стоявший на плечах средневековых гигантов мысли, – писал в послесловии к своему фундаментальному труду «Математические начала натуральной философии»: «Рассуждение о Боге на основании совершающихся явлений, конечно, относится к предмету натуральной философии»[18].

Ньютон писал на латыни, которая в 1700 году все еще оставалась универсальным языком науки. Английское слово science, «наука», произошло от латинского scientia, однако это неточный перевод. Слово scientia в Средние века означало знание или научение в общем смысле или даже образ мысли. Под ним могли подразумевать любую оформившуюся область знания, от математики до богословия. У него не было строгого определения, свойственного слову «наука» в современном языке. И все же я буду использовать это слово на протяжении всей книги, поскольку его значение гибко и универсально. (А вот слова «ученый» (scientist), придуманного в XIX веке, я постараюсь избегать, поскольку оно вызывает в уме стереотипный образ современных научных работников, какими средневековые философы, астрономы и врачи никогда не были.) Я надеюсь, что вы разглядите сходство деятельности, описанной в этой книге, с научной практикой современности. Безусловно, мотивы этой деятельности, ее методы и язык во многом изменились, и мы должны соответственно снизить наши ожидания. Историки, изучающие войны, не отрицают, что Крестовые походы велись совершенно иными методами и по причинам, отличным от тех, что лежат в основе современных конфликтов, но тем не менее без колебаний признают их войнами. К истории науки стоит подходить с той же меркой.

Как мы уже убедились, тенденция недооценивать Темные века проистекает из желания возвыситься в сравнении с ними. Но мы не должны присуждать деятелям прошлого дополнительные баллы за сходство с нами. Взгляд на прошлое как на несовершенную, недоразвитую версию настоящего может внушить нам излишнюю самонадеянность относительно состояния нашего собственного знания, позволит закрыть глаза на то, что многого мы и сами не знаем и не умеем, забыть о том, насколько хрупки здание и статус современной науки. К средневековой мысли должно подходить, не измеряя, насколько она приблизилась к нашим развитым методам, но скорее оценивая, насколько важна она была для своего времени и какое влияние оказала. Изучение истории научных идей в надлежащем контексте – взгляд на науку глазами тех, кто ее творил, – поможет понять, что познание движется не по прямой. Прогресс, несомненно, есть, но заключается он отнюдь не в серии озарений, посетивших великие умы. Прогресс бывает медленным и постепенным. Научное понимание порой упирается в тупик, уходит в сторону или движется в обратном направлении, и современная наука в этом смысле не исключение.

Если постижение прошлого науки начинается с понимания условий, в которых она развивалась, мы должны научиться принимать во внимание побуждения мужчин, а также и женщин, занимавшихся наукой, всех тех, кто формулировал научные идеи, писал книги и создавал приборы, о которых я буду вам рассказывать. Для этого нам придется проникнуть в умы ученых прошлого. И для начала нам необходимо узнать о них побольше. Вот почему так важно, кто изобрел астрономический прибор, описанный в Питерхаусском манускрипте № 75, – насмешливый поэт из Сазерка Джеффри Чосер или же кто-то другой.

Дерек Прайс не дожил до разгадки этой тайны. В 1955 году он опубликовал результаты проведенного им исследования описания загадочного научного прибора, названного по-среднеанглийски Equatorie of the Planets («Экваториум планет»). Работа была встречена тепло, но, как признавал сам Прайс, ему не удалось обнаружить чего-то большего, чем несколько смутных «указаний» на авторство Чосера. Знатоки Чосера отнеслись к идеям Прайса с настороженностью. Они признавали, что, будучи специалистами в области литературоведения, не вправе судить научный текст, однако их не покидало ощущение, что написание прозаического научного труда каким-то образом пятнает поэтическую репутацию Чосера. Вопрос был скользким еще и потому, что труд содержал намеки на астрологию, «в которую, – саркастически писал Чосер, – мой дух не верит». Широкого признания идеи Прайса не обрели, и «Экваториум…» был включен лишь в одну-единственную антологию работ Чосера[19].

Прайс решил оставить прошлое позади. Разочаровавшись в закрытой академической культуре Соединенного Королевства, в 1957 году он пересек Атлантику и принял по прибытии в США еврейскую фамилию матери – де Солла. Какое-то время он еще мечтал перевезти семью обратно в Британию, но эти планы рухнули, когда он подал заявление о приеме на работу в Кембриджский университет. Согласно одному из тех, кто его рекомендовал, «он в некотором роде гений», но в личном письме тот же поручитель признавал: «Я не верю, что он получит [эту работу] – по чисто субъективным причинам». И действительно, должность досталась другому кандидату. Прайс был в ярости: «Я всегда верил в их справедливость и высокие моральные нормы, но более они не могут претендовать ни на то, ни на другое». «Может, им не по нраву мой характер или цвет моих глаз. Они, по крайней мере, могли бы сказать мне об этом. Чем больше я думаю об оскорблении, которое нанес мне Кембридж в благодарность за шесть лет тяжелого безрезультатного труда, тем меньше я верю в Британию. Похоже, мне придется обречь себя на десять лет жизни в чужой стране и смириться с тем, что мои дети вырастут американцами»[20]. Несмотря на такой явный провал, тяжелый труд ученого был вознагражден уже через несколько месяцев, когда ему предложили основать факультет истории науки в Йельском университете. Прайс занимал там должность профессора вплоть до своей смерти в 1983 году, был правительственным консультантом в сфере политики в области науки и имел репутацию «научного детектива» – с курительной трубкой в зубах, как и полагается детективу[21].

Прайс стал одним из ведущих историков своего поколения, встав у истоков новой области научных исследований, но «Экваториум…» по-прежнему хранил свою тайну. Специалисты по Чосеру, исчерпавшие свои арсеналы аналитических подходов, разделились во мнениях. Можно ли вообще доказать, что рукопись принадлежит Чосеру? Был ли человек, записавший этот текст на бумаге, его автором (или переводчиком)? Совпадают ли стилистика и лексика текста с чосеровскими, входили ли астрономические вычисления, описанные в манускрипте, в сферу его интересов и талантов? Большинство ученых сошлись на том, что авторство Чосера так никогда и не будет доказано: авторы огромного числа средневековых манускриптов попросту неизвестны. Но пока манускрипт № 75 со всей определенностью не приписали кому-либо другому, вопрос оставался открытым. Однако недавно он был закрыт – и даже с треском захлопнут.

Исследователь из Норвегии Кэри Энн Ранд давно интересовалась этим манускриптом. Она изучала его в 1980-х, работая в университете Осло, а в 1993 году опубликовала работу, посвященную «Экваториуму…». Ранд убедительно показала, что манускрипт представляет собой черновик, написанный непосредственно его автором, причем на лондонском диалекте, близком к чосеровскому; но ничего большего сказать было невозможно. Прошло 20 лет. Новых открытий не случилось, и Ранд потеряла терпение. Она решила взять дело в свои руки. Ранд перетряхивала библиотеки Европы в поисках руководств к научным приборам, относящимся к тому же времени, пока не отыскала рукопись, полностью совпадающую с Питерхаусским манускриптом № 75[22]. Найденный ею текст был написан в 1380 году в богатом аббатстве Святого Альбана (Сент-Олбанс) и подарен библиотеке подчиненного ему Тайнмутского монастыря, расположенного далеко на северо-востоке Англии. Перевернув первую страницу, Рэнд обнаружила, что даритель – и переписчик – обозначил там имя автора: Dompnus Johannes de Westwyke, брат Джон из Уэствика. Не Чосер. Монах.

Брат Джон – идеальный гид по истории средневековой науки. Знаем мы о нем немного, но это-то и делает его самым подходящим претендентом на роль проводника. Будет только правильно, если книга, посвященная средневековой науке, сосредоточит свое повествование вокруг почти неизвестной личности. История и так слишком часто сводится к рассказам о жизни «великих людей» – вот почему ученые так жаждали приписать «Экваториум планет» прославленному автору. Настоящая история науки должна не становиться парадом звездных имен, а представлять идеи и достижения безымянного большинства людей с научным складом ума. Наш проводник – отнюдь не светило, он обычный монах (один из 2 % англичан, принадлежавших к монашеским орденам), который жил и умер в конце XIV века. Человек, рожденный в захолустном местечке, получивший образование в величайшем аббатстве Англии и сосланный в монастырь на скалах. Крестоносец, изобретатель, астролог. Как ни крути, Джона из Уэствика трудно назвать необычным человеком. В этом весь смысл: изучив биографию рядового образованного монаха, мы сможем увидеть истинную картину средневековой мысли и системы верований. То были времена непритязательной анонимности. Чуждый бахвальству, Джон Вествик даже не подписал самый важный и оригинальный свой труд, «Экваториум планет», обнаруженный Дереком Прайсом. Как в случае с большинством монахов, не достигших высокого положения в своих орденах, о нем очень мало записей в архивах. Опираясь на них, мы попытаемся реконструировать тот тип самой обычной, рядовой жизни, которая так часто ускользает от внимания историков. Конечно, заполнить все пробелы биографии никому не известной личности невозможно. Но если мы соединим обрывки информации о его жизни и научной деятельности, нам откроются чудеса эпохи бескорыстного познания.

Вествик покажет нам пути средневековой науки, где мы встретим удивительных людей, чьи имена не обрели широкой известности. Испанский еврей-выкрест, рассказавший встреченному в Уилтшире лотарингскому монаху о затмениях; прокаженный английский аббат-часовщик; французский ремесленник – и по совместительству шпион; персидский энциклопедист, построивший самую современную на тот момент обсерваторию. Средневековая наука, как и наука наших дней, была интернациональна. Вера питала научный поиск, но и самые религиозные люди готовы были принять и разделить теории иноверцев. Не стоит недооценивать невероятное всемирное разнообразие научных идей эпохи, продлившейся почти тысячу лет; но проследив, каким образом приобретал знания определенный человек, мы сможем понять, как средневековые мыслители развивали идеи друг друга и влияли на своих собратьев, говоривших на других языках и трудившихся за тысячи миль от них.

Нам известно, что Вествик определенно разбирался в главной науке Средневековья – астрономии. Джон Гауэр, политик, поэт и друг Чосера, писал:

Наука астрономия, Мне стоит уточнить, Всех прочих знаний есть Связующая нить[23].

Астрономия была первой из точных наук, без нее не появились бы на свет парадигмы и постулаты современной науки. Очевидно стремление набожных ученых понять Создателя через его творение, через четкое движение небес, демонстрирующее совершенство божественного замысла. Кроме того, астрономия имела громадное практическое значение, повлияв на исчисление времени и календарь, географию и архитектуру, навигацию и медицину. Джон Вествик, астроном-теоретик, пользовавшийся научными приборами, олицетворяет собой союз теории и практики. В этой книге вы будете заниматься наукой вместе с ним, обучаясь ей там и так, где и как это делал он. Понимание того, что средневековая наука, от счета до 9999 на пальцах до составления гороскопа или заговора от дизентерии, – это не только мысль, но и прежде всего дело, не только любование астролябией, но и вещественная тяжесть ее медного корпуса в ваших руках, – вот ключ к признанию ее достижений.

«Прошлое – это другая страна», – писал Л. П. Хартли как раз в то время, когда Дерек Прайс пытался покорить негостеприимный Кембридж[24]. Я приглашаю вас отправиться со мной в XIV век и прожить жизнь никому не известного монаха.

ЗАМЕЧАНИЕ О ПЕРЕВОДЕ, ТРАНСЛИТЕРАЦИИ И ИМЕНАХ

Приводя примеры средневековой научной мысли и рисуя портреты людей, стоящих за ней, я пытался разрешить конфликт приоритетов. Желание сделать материал понятным грозит опасностью излишне его осовременить. Если приводить имена в знакомом английском (или латинском) написании, называя Томмазо Д'Аквино Фомой Аквинским, а Альберта из Лауингена – Альбертом Великим, вам, вероятно, будет проще отыскать информацию о них; но само звучание имен Томмазо Д'Аквино и Альберт из Лауингена нагляднее демонстрирует мультикультурализм и мультиязычность средневековой науки. Перед лицом такого конфликта приоритетов я прискорбно непоследователен. Иногда я перевожу имена и названия со среднеанглийского, иногда позволяю вам оценить всю музыкальность оригинального звучания. Имена я стараюсь приводить в том виде, в каком их, скорее всего, использовали их носители.

Как реконструировать жизнь, унесенную рекой времени? Получится ли привязать историю науки к биографии одного монаха, жившего в XIV веке, ведь нам даже неизвестно точно, где и когда он родился, какого был происхождения и почему он подарил Тайнмутскому монастырю манускрипт, написанный в Сент-Олбансе? Джон Вествик оставил после себя две ценные книги по астрономии (а также несколько набросков и заметок как минимум еще в одной), но от его собственной биографии нам осталось немногим больше, чем имя.

С имени мы и начнем. Эта веревочка достойна того, чтобы за нее потянуть, – бесчисленное множество живших в Средние века людей остались для нас безымянными – хотя само по себе имя едва ли многое нам даст, по крайней мере, то, что носил он. В Англии XIV века оно было, без преувеличения, самым распространенным мужским именем. В 1380 году, когда Джон Вествик оставил Сент-Олбанс, отправившись в одиссею по чужим странам, в бенедиктинском монастыре проживала братия из 58 человек, и 23 из них звались Джонами[25].

А вот фамилия Вествик может нам кое-что рассказать. Подобно фамилиям большинства монахов, это был топоним, рассказывающий, откуда его носитель явился. Монахи сопротивлялись моде XIV века: за стенами монастырей набирали популярность фамилии, обязанные своим происхождением профессии их носителя: Тайлер (стражник) или Смит (кузнец) – как альтернатива фамилиям, привязанным к месту рождения. Пройдет несколько поколений, и фамилии в семьях станут передаваться по наследству, и тогда фамилия-топоним сможет рассказать нам лишь о том, где родились предки ее носителя. Но до 1400 года Джон Вествик совершенно точно был Джоном из Уэствика (Вествика)[26].

Рис. 1.1. Наиболее значимые из мест, упоминаемых в книге

Сегодня от Уэствика мало что осталось. Честно говоря, во времена Джона его лучшие дни уже были позади. Тогда, как и сейчас, местечко было больше известно под названием Горэм – по причинам, как мы вскоре убедимся, важным для нашей книги. Сегодня оно расположено на территории Горэмбери, резиденции графов Верулам, – поместья, до сих пор окутанного легким флером феодализма. А в те времена акры лесов и лугов только что прикупило себе богатое аббатство Сент-Олбанс. Оно располагалось в 15 милях к северу от Лондона, где долина Сент-Олбанс переходит в меловые холмы Чилтерна, а река Вер катит свои воды по сельской местности, смешанно-суглинистая почва которой удобна для возделывания. На южном берегу реки и находился Уэствик, феодальная вотчина со множеством жилых домов и рыбных прудов. На восточной окраине Уэствика сохранились развалины римского города Веруламия, которые напоминали местным жителям о великом прошлом и обеспечивали их строительным материалом. На горизонте высилась внушительная громада величественной нормандской церкви аббатства, возведенной в 1090 году из красного римского кирпича, взятого с развалин Веруламия. Церковь превосходила размерами даже кафедральный собор, построенный в то же десятилетие в Кентербери. Наше путешествие дорогами средневековой науки начнется, как ему и полагается, с этой панорамы, включающей сельскохозяйственные угодья, античное наследие и церковные строения.

Путь от центра старого Уэствика до аббатства идет мимо римского города, через реку Вер, и занимает меньше часа. Джон был не единственным монахом, ходившим этой дорогой: в те времена постельничим Сент-Олбанса, ответственным за одежду братьев, их постельные и умывальные принадлежности, был некий Уильям из Уэствика[27]. Монастыри никогда не жили в изоляции от окружающего мира. Хотя некоторые монахи давали обет уединения, монастырь, особенно такой крупный и выгодно расположенный, как Сент-Олбанс, был глубоко вовлечен в жизнь местного сообщества и значил для местной экономики и культуры не меньше, чем в наши дни – университет. У монахов попросту не было шанса забыть об этих связях. В сердце аббатства располагалась усыпальница св. Альбана, к которой день и ночь стекались паломники, оставлявшие дары в нишах богато убранной мраморной гробницы. К концу жизни Джона Вествика приход затеял строительство пристройки к часовне – двухэтажной наблюдательной галереи, откуда обитатели аббатства по очереди присматривали за тем, как паломники молятся и приносят мученику дары. Деревянное строение, единственное в своем роде в Британии, украшено резным фризом, на котором изображены сцены повседневной жизни конца XIV века. Монахи, наблюдавшие за усыпальницей, рассматривали рельефные изображения сбора урожая и охоты, дойки и выпаса скота. Взгляд переходил от свиноматки с приплодом к крестьянину, жнущему рожь, а потом к белке с орешком: весь год сельского жителя был изображен в узнаваемых деталях (рис. 1.2)[28].

Это многое значило для монахов. Земельные владения обеспечивали их не только хлебом насущным; они снабжали их одеждой, монастырскую библиотеку – книгами и научными приборами, а растущие стены аббатства – строительным камнем. Вопросы управления землей занимают много места в сохранившихся записях аббатства. Даже фиксируя в летописях историю страны – сфера, где монахи были первопроходцами, – они не забывали о хозяйственных заботах. Брат Матвей Парижский, величайший хронист Европы позднего Средневековья, прерывает рассказ о конфликте папы римского и короля Генриха III, чтобы переписать хартию, датированную 1258 годом. Этой хартией аббат направляет пятерых человек из Уэствика в соседнее владение Кингсбери, снабдив их навозом из Сент-Олбанса. Им вменялось в обязанность увеличить объем поставок хлеба и пива для монахов и гостей аббатства[29].

Рис. 1.2. Резной фриз галереи Сент-Олбанса. Собака ведет свинью за ухо, два человека раздувают огонь с помощью мехов

Джон Вествик принял постриг в возрасте около 20 лет. Родился и вырос он в деревне и наверняка наблюдал, как ведется управление делами поместья. Сенокосные и лесные угодья Уэствика, его мельницы, рыбные пруды, свинарники и коровники тщательно учтены в сохранившихся описях[30]. По иерархической лестнице в монастырях поднимались выходцы из землевладельцев и торговцев, и из того, что Джон высот не достиг, можно сделать вывод, что он был сыном зажиточного крестьянина, йомена. Йоменами, жившими на принадлежавших монастырю землях, в основном и пополнялись ряды монахов. Беднейшим крестьянам (вилланам) редко дозволялось принимать монашеские обеты, хотя с разрешения аббата – и при условии уплаты небольшого вступительного взноса – они могли посещать школу при Сент-Олбансе. Аббатству требовались грамотные люди, но сельскохозяйственные работники были нужнее, особенно после того, как в 1349 году в Сент-Олбанс пришла чума, которая выкосила население Хартфордшира и привела к нехватке сельскохозяйственных рабочих. Несколько лет после эпидемии аббатство и окружающие его поселения вынуждены были покупать зерно на стороне, а в последующие десятилетия дефицит рабочей силы привел к взрывному росту оплаты труда. Землевладельцы не возражали против получения крестьянами образования, но они определенно не хотели, чтобы перспективные работники снимались с места в надежде найти лучшую участь в церкви или где-либо еще. Поэтому они старались контролировать возможность крестьян получить образование и выбрать дело по душе[31].

Для Джона Вествика, сына йомена, земледелие было профессией, наукой и образом жизни. И если мы хотим понять, как Джон превратился из крестьянина в монаха, а затем в изобретателя астрономических инструментов, нам прежде всего нужно обратить внимание на науку земледелия. Сельское хозяйство в корне неотделимо от астрономии. Годовой цикл сельскохозяйственных работ, изображенный на фризе наблюдательной галереи в Сент-Олбансе, перекликается с детством Джона: сев и жатва, опорос и убой скота, работа и деревенские праздники продиктованы сезонными изменениями в природе. Признаки перемен можно прочесть в небесах.

Все человеческие культуры отмечают течение времени, ориентируясь по изменениям в окружающем мире. На какие перемены мы станем обращать внимание, зависит, во-первых, от того, насколько они доступны для наблюдения, а во-вторых, от их важности для нашей жизни. Как мы фиксируем эти перемены – с помощью календаря или ритуалов, зависит от того, насколько они связаны для нас с тем или другим. Сельскохозяйственным обществам Европы, располагающейся в высоких широтах, где нетрудно наблюдать смену времен года, проще всего было привязаться к солнечному циклу. А для кочевых народов Аравийского полуострова, где сезонные изменения не так заметны, самым разумным выбором был лунный календарь. Я не утверждаю, что выбор исламом лунного календаря, а христианством – солнечного был каким-то образом предопределен, но свободу политических и религиозных решений исторически ограничивают географическое расположение, образ жизни народа и традиции страны[32].

Если бы юный Джон Вествик в праздник святого Луки, 18 октября, встал с первыми лучами солнца, то, глядя сквозь плотный холодный осенний туман, он увидел бы, как Солнце встает прямо над квадратной нормандской башней церкви аббатства Сент-Олбанс. Для него или для его отца это было бы сигналом, что пора сеять озимые, чем и советует заниматься в октябре староанглийская песенка, написанная несколькими десятилетиями позже.

Стоя в полях Уэствика, где Чилтернские холмы спускаются к реке Вер, Джон наблюдал, как Солнце день за днем встает чуть дальше к югу, и так продолжается до дня зимнего солнцестояния, когда светило целую неделю поднимается в одной и той же точке, на две ладони вправо от аббатства. Затем оно начнет движение в обратную сторону. Теперь Солнце каждый день будет вставать над горизонтом немного севернее, снова появится над аббатством незадолго до Дня святой Схоластики в феврале и продолжит движение в том же направлении до середины июня, когда зависнет над рекой, недалеко от мельницы, где монахини обители святой Марии-на-Лугах сажают хмель и овес[33]. Итак, за год Солнце проходит почти четверть горизонта, минует каждую точку дважды и постоянно движется туда и обратно, за исключением недельной паузы солнцестояния (solstitium – лат.).

Этими приметами люди размечают солнечный год с тех пор, как перешли к оседлому образу жизни. Это народная астрономия – не точная наука, требующая тщательного измерения и моделирования, но сумма мудрости веков. Однако и в таком виде она основывается на тех же базовых принципах, что и наука астрономия, которую Джон Вествик начнет изучать позже. Она способна делать верные предсказания; она измеряет пространство и время, опираясь на многолетние наблюдения; более того, в ее основе лежит практическое знание: притом что все на земле вечно меняется, возникает и исчезает по причинам, недоступным человеческому пониманию, движение светил – постоянный, бесконечно повторяющийся цикл. На основе этого знания был построен Стоунхендж – ориентированный в пространстве в соответствии с восходом Солнца в день летнего солнцестояния и, что было важнее для строителей мегалита, с заходом Солнца в день солнцестояния зимнего. Народная астрономия, конечно, не оставила по себе записей, но древние календари типа Стоунхенджа являют собой монументальное свидетельство ее значения в жизни людей. Разве есть знание важнее того, что Солнце, уходящее за горизонт вечером самого короткого дня в году, обязательно вернется и примется светить еще ярче?[34]

Кроме постепенного сдвига места восхода – и захода – Солнца относительно горизонта, Джон мог наблюдать два других изменения, происходящих с самим Солнцем и количеством солнечного света. Соотношение светлого и темного времени суток день ото дня меняется; меняется и длина тени (измерить которую легче, чем соответствующую ей высоту Солнца). Дважды в течение года эти показатели повторяются: как Солнце дважды в год всходит над церковью аббатства, так и у каждого дня в году есть свой близнец, совпадающий по длительности светового дня, длине полуденной тени и высоте Солнца над горизонтом.

Эта симметрия зафиксирована в манускрипте, созданном в Сент-Олбанском аббатстве в 1150 году; в дни Джона Вествика манускрипт все еще бережно хранили и обращались к нему. Писец XII века, обладатель прекрасного каллиграфического почерка, переписал «Трактат о Троице» отца церкви Илария Пиктавийского, Послания апостола Павла и литургические тексты, украшая их инициалами, затейливо выписанными красным, синим, зеленым и золотым[35]. Нас же интересует скопированное им практическое руководство, написанное на закате Западной Римской империи и посвященное науке сельского хозяйства. Называлось оно «Труд о земледелии», а автором его был Рутилий Палладий, высокородный римлянин, которому нравилось считать себя простым крестьянином. Палладий описывал год земледельца месяц за месяцем, рекомендовал время сева и сбора урожая, советовал, как улучшить качество почвы и где покупать пчел, и объяснял, почему керамические трубы предпочтительнее свинцовых (автор прекрасно знал о токсичности свинца). В конце каждой главы, посвященной одному из месяцев, он указывал, как изменяется длина тени на протяжении дня, подчеркивая, что месяцы составляют симметричные пары: «Что касается перемещения Солнца, – отмечал он, – август совпадает с маем»[36].

Палладий приводит лишь одну таблицу почасовой длины тени для каждого из месяцев. Эта длина изменяется в пределах от двух футов в полдень в июне или июле до 29 футов в первый и последний час светового дня в январе и декабре. Световой день у Палладия длится 12 часов, как летом, так и зимой. Это возможно, только если длина часа в течение года неодинакова. Тогда летом каждый из 12 дневных часов тянется дольше любого ночного, а зимой все наоборот, и 12 дневных часов пролетают быстрее. Делить сутки на неравные часы придумали еще в Древнем Египте, ими исчислял время Иисус, приняты были неравные часы и в средневековой Европе. С учетом того что летом в поле работы гораздо больше, это имело смысл, и монахи Сент-Олбанса привыкли приспосабливать канонические часы молитвы ко времени года[37]. Только при жизни Джона Вествика сутки стали делить на знакомые нам равные часы, которые всегда предпочитали астрономы. Но, как мы увидим в следующей главе, дело было не в том, что монахи или светские власти считали неравные часы неудобными или сбивающими с толку. Переход произошел благодаря распространению механических часов, которые отсчитывали время равными промежутками, без учета смены сезонов.

Монахи Сент-Олбанса, читавшие труд Палладия под размеренный бой исполинских курантов аббатства, все это знали. Они видели, как укорачивается тень, когда весеннее Солнце пересекает экватор, чтобы обогреть Северное полушарие; Джон Вествик сам составил таблицу изменений склонения Солнца[38]. Монахи понимали, что приведенные Палладием длины теней не отличались точностью: тень в одно и то же время дня не могла быть одинаковой на протяжении целого месяца; кроме того, Палладий не указал длину объекта, отбрасывающего тень, и не уточнил, в какой точке мира его измерения корректны. Опираясь на указанные Палладием цифры, нетрудно вычислить, что он работал с гномоном пяти футов длиной на долготе Северной Италии или Южной Франции, откуда был родом[39]. Во времена Вествика астрономы составляли таблицы длины тени, вычисленной с точностью до одной шестидесятой фута для каждого дня в году[40]. Крестьянам Уэствика такая точность была ни к чему. Им было достаточно наблюдений за собственной тенью или за тенью воткнутой в землю палки, которая изо дня в день укорачивается утром и на ту же величину удлиняется вечером.

Такая точность не нужна была и монахам: они читали Палладия не ради утилитарных целей. Безусловно, управляя крупными земельными владениями, монахи извлекали из сочинения массу практической пользы, но, кроме того, надежная предсказуемость тени подтверждала упорядоченность Вселенной. В те времена, как и сегодня, астрономические солнечные часы имели прежде всего символическое значение. Они нужны были не столько для определения времени, сколько для того, чтобы показать, что время в принципе поддается определению[41]. Удлиняющаяся и укорачивающаяся тень, как и помесячные работы, изображенные на галерее Сент-Олбанса, напоминала монахам о размеренности их жизни в мире, где все предопределено замыслом Творца.

Не удивительно, что «Труд о земледелии» был так популярен. Его копии создавались в монастырях от Кентербери до Ковентри. Через несколько десятилетий после Вествика Хамфри, герцог Глостерский, младший сын короля Генриха IV и покровитель Сент-Олбанского аббатства, приказал перевести «Труд…» на английский, отчего текст обрел еще бóльшую популярность. Наличие изложенной понятным языком книги о сельском хозяйстве имело очевидное практическое значение для богатых землевладельцев, но этим дело не ограничивалось. Выполняя заказ Хамфри, неизвестный переводчик превратил прозаическое руководство Палладия в поэму. Принц гордился своим классическим образованием, а перевод только придал лоску его репутации литератора и гуманиста. Кроме того, откровения о благоразумном управлении земельными владениями легко можно было прочесть как метафору стабильного королевского правления[42]. Не ограниченные узкими рамками научных дисциплин, средневековые авторы не чувствовали необходимости отделять астрономию от агрономии, а политику от поэзии. Там, где Палладий советовал крестьянам собирать бобы, когда Солнце еще не встало, мыть и охлаждать их, чтобы избавиться от насекомых-вредителей, средневековый переводчик увидел возможность продемонстрировать свои творческие способности.

Бобы на убывающей Луне Ты до зари сбирай, пока не встало Солнце. Очисти их и охлади, тогда оне Останутся и не червивы, и свежи[43].

Мы уже встречались с народной астрономией, здесь же перед нами астрономия литературная. Научное – пусть и не слишком сложное – содержание смешано с традиционными представлениями и используется в поэтических целях. Гибкость среднеанглийского произношения даже позволила переводчику прибегнуть к неожиданным рифмам.

Конечно, каждый читатель сам решал, что ему интереснее – поэзия или же проза жизни, и совершенствовался либо в том, либо в другом. Из комментариев к нескольким копиям труда Палладия видно, что его читатели были хорошо знакомы и с «Георгиками» римского поэта Вергилия[44]. Написанные в I веке до н. э., «Георгики» пользовались популярностью в средневековой Англии во многом благодаря полезным для земледельца советам, таким как вот этот, осенний:

Лишь уравняют Весы для сна и бдения время И пополам небеса разделят меж светом и тенью, В дело пускайте волов, хлебопашцы, ячмень засевайте, Вплоть до последних дождей сурового солнцеворота[45][46].

«Георгики» превосходят труд Палладия как по литературным достоинствам, так и по количеству астрономических сведений. Изложенные гекзаметром на латыни, они не только повествуют об удлинении тени, но и содержат немало знаний о звездах. Вергилий не просто описывает смену времен года, он подчеркивает, что в день осеннего равноденствия именно созвездие Весы уравнивает «для сна и бдения время». Он советует крестьянам сеять озимые в ноябре – позже, чем автор процитированного ранее английского стихотворения, потому что почва в Италии времен Вергилия осенью была суше, но уточняет: «Раньше на западе пусть золотые зайдут Атлантиды, пусть и Кносский Венец, сияющий звездами, канет раньше, чем ты бороздам семена подходящие вверишь»[47]. Множество звезд встает и заходит каждый день, но здесь Вергилий говорит не о суточном вращении небосвода. Он ссылается на годовой цикл, благодаря которому некоторые звезды исчезают из поля зрения на долгие месяцы.

Как годовое смещение небосвода влияет на то, какие звезды мы видим? Если встать на Северном полюсе и посмотреть вверх, прямо над головой можно заметить Полярную звезду. Так как Земля за сутки совершает полный оборот вокруг воображаемой оси, соединяющей ее центр с Полярной звездой, все другие звезды Северного полушария будут двигаться вокруг Полярной по горизонтальным окружностям. Ни одна не будет появляться и скрываться за горизонтом (рис. 1.3а). Если же встать на экваторе (рис. 1.3б) и обернуться к северу, Полярная звезда – а вместе с ней и земная ось – расположится строго в плоскости горизонта. Все звезды – как Северного, так и Южного полушария – будут восходить и заходить вертикально, и ночью не найдется ни одной незаходящей звезды. В какой бы точке мира вы ни оказались, звезды все равно будут двигаться по кругу вокруг полюса. Угловая высота полюса мира над горизонтом сообщает географическую широту точки, где вы находитесь. Если бы, подобно Джону Вествику – и Вергилию до него, вы наблюдали за небосводом в средних широтах Северного полушария (рис. 1.3в), звезды, расположенные над Северным полюсом Земли или рядом с ним, в том числе Полярная и ряд известных созвездий вроде Большой Медведицы (Ковша), никогда не заходили бы за горизонт, а некоторые звезды Южного полушария, например Канопус, вторая по яркости звезда, никогда бы над ним не появлялись. Другие же звезды, в том числе овеянные мифами Семь Сестер (Плеяды, или Атлантиды), будут вставать из-за горизонта и заходить за него. Они станут появляться на небе каждый день, но время их появления может прийтись как на ночные, так и на дневные часы. Со сменой времен года время восхода звезд меняется: оно зависит от того, в какой части небосвода они находятся – в той же, где и Солнце, или в противоположной. Так происходит оттого, что Земля, как мы обычно говорим, совершает свой годовой оборот.

Рис. 1.3а. Звезды при наблюдении с Северного полюса

Рис. 1.3б. Звезды при наблюдении с экватора

Рис. 1.3в. Звезды при наблюдении из Уэствика

Когда Вергилий писал о заходящих поутру Атлантидах, его читатели знали, что он имел в виду их первый утренний заход – поздней осенью, когда можно увидеть, как эти звезды скрываются за западным горизонтом как раз перед тем, как первые лучи Солнца должны были бы погасить их свет. Мы в Англии сохраняем наследие древней астрономии, называя самую знойную часть лета «собачьими днями»[48]. Астрономы прошлого привязывали этот период к первому появлению – незадолго до восхода Солнца в конце июля – Пёсьей звезды, Сириуса из созвездия Большой Пес, самой яркой звезды земного неба[49].

Средневековые звездочеты понимали эту механику небес – пусть они описывали годовой цикл, принимая за данность, что Солнце обращается вокруг Земли, а не Земля вокруг Солнца, это никак не влияло на наблюдаемое ими взаиморасположение небесных объектов. Глядя в небеса, не засвеченные уличными фонарями, они нетерпеливо ожидали возвращения знакомых созвездий. Легко представить себе, как Джон Вествик, проснувшись ясной ночью и дрожа от предрассветного холода, с надеждой ожидал появления горячих лучей Солнца, глядя в ту сторону, где, как он знал, должно было встать светило. И там, пока заря не затмила свет далеких звезд, он видел, как поворачивается небосвод и встают над горизонтом созвездия. Каждый день они выглядели немного по-другому. Эти звезды, последние глашатаи зари, разливающейся над церковью аббатства в День святого Луки в октябре, всего пару недель назад были еще совершенно не видны, потому что располагались слишком близко к Солнцу. Наблюдая звезды на рассвете и на закате, нетрудно было представить себе, как Солнце год за годом совершает один и тот же путь по созвездиям зодиакального круга, пока сами звезды стоят на месте на одном и том же угловом расстоянии друг от друга. Хотя в это время года Джон не мог видеть трапециевидную фигуру из четырех неярких звезд, составляющих созвездие Весы, он знал, что она располагается в День святого Луки прямо за Солнцем.

Итак, Солнце находилось в созвездии Весы; но в этот день в середине октября чаши этого созвездия уже не уравнивали время сна и бдения: осеннее равноденствие случилось несколько недель тому назад. Четырнадцатью веками ранее, когда Вергилий писал «Георгики», идею небесных Весов, уравновешивающих дневные и ночные часы, можно было понимать буквально, потому что Солнце вступало в это созвездие как раз в день осеннего равноденствия в сентябре. Но с течением веков созвездия медленно сдвигались к востоку. Пока Солнце скользило по своему извечному годовому кругу на фоне звездного занавеса, сам этот занавес тоже смещался к востоку. Скорость смещения составляет один градус в 72 года: недостаточно, чтобы один человек за время своей жизни мог этот сдвиг заметить, однако он не ускользнул от внимания древних и средневековых астрономов, продолжавших труды своих предшественников. Они назвали этот феномен «предварением равноденствий», потому что, как оказалось, равноденствия год от года наступают чуть раньше.

Астрономы немало потрудились, совершенствуя свои модели дрейфа так называемых неподвижных звезд. Их называли неподвижными, потому что созвездия сохраняли неизменную форму, в отличие от нескольких «блуждающих звезд», которые постоянно двигались по небесному своду и назывались греческим словом πλανήτης (планетес), что значит «странники». Самым простым решением проблемы медленного дрейфа созвездий было отделить видимые группы звезд от поименованных в их честь позиций, которые они некогда занимали на небосводе, хотя оно и вызывало путаницу, потому что и группы звезд (созвездия), и их старые позиции (знаки зодиака) сохраняли одно и то же прежнее имя. Поэтому в середине сентября в конце XIV века, когда день сравнялся с ночью, Джон Вествик увидел бы, что Солнце находится перед неизменной звездной фигурой Девы, но астрономы, его современники, знали, что знаком Девы называется тридцатиградусный сегмент неба к востоку от Солнца, находящегося в точке равноденствия.

В середине ноября, около Дня святого Мартина, Джон мог бы наблюдать утренний закат Плеяд и вслед за поэтом, приписавшим каждому месяцу свое занятие, посчитать это астрономическое событие сигналом к закалыванию свиньи: «В Мартынов день колю свинью». Монахи Сент-Олбанса именно так и считали. Тот же самый переписчик, что снимал копию с «Труда о земледелии», нарисовал и астрономический календарь с богато украшенными буквицами (рис. 1.4, 1.5). Инициалы KL, с которых начинался каждый месяц и которые служили рамкой, обрамлявшей сценку, символизирующую типичную для этого времени года работу, означают «календы», первый день месяца. Покладистую хрюшку, которую в октябре батрак тащит в лес, чтобы она покормилась желудями, в ноябре безжалостно закалывает бородатый йомен.

Рис. 1.4, 1.5. Календарь из Сент-Олбанса: начальные буквы как иллюстрации к октябрьским и ноябрьским трудам

Это было известно каждому, но формально никогда не закреплялось. На другом конце света все было иначе. В 1280 году в Китае придворный астроном монгольской династии Юань составил «систему определения сезонов» – календарь «Шоуши-ли». Монголы, завоевавшие Китай, со всей серьезностью отнеслись к обязанности императоров обеспечить население точным календарем и простым перечислением дней в году не ограничились. Государственная астрологическая комиссия привлекла десятки служащих – топографов и математиков – к составлению свода астрономических данных. Календарь задумывался как подспорье крестьянам при посадках и сборе урожая, а чиновникам должен был помочь определять даты государственных церемоний и принимать решения на основе астрологических карт, однако вне круга образованной элиты значительного следа не оставил[50].

Пусть сельское хозяйство в Сент-Олбансе велось не с такой астрономической точностью, жизнь монахов, разумеется, зависела от благополучия окрестных крестьянских хозяйств. И едва ли какое-то из них значило для монахов больше, чем некогда принадлежавшее аббатству владение Уэствик. В 1130 году щедрый до расточительности аббат Джеффри Горэм отдал его в приданое своей сестре, когда та выходила замуж. Поместье переименовали в Горэм, и этот факт еще долго не давал монахам покоя, не позволяя смириться с потерей. Тем не менее хронист из Сент-Олбанса по имени Матвей Парижский, известный безапелляционностью суждений, отзывался о Джеффри довольно мягко, воздавая должное достижениям Горэма, который активно перестраивал здания аббатства, расширял его владения, основал больницу и женский монастырь[51].

Джеффри – важная для нашего повествования фигура. Он мог бы стать первым из известных нам учителей той самой аббатской школы, где Джон Вествик постигал науку о числах, – если бы все-таки приступил к своим обязанностям. Еще не став монахом, Джеффри был учителем в Горроне, городе на севере Франции, и явно обладал кое-какой профессиональной репутацией. Его переманили в школу при Сент-Олбансе, когда аббатство решило поднять преподавание на новый уровень. Однако переезд затянулся, и монахи подыскали Горэму замену. Джеффри пришлось сводить концы с концами, преподавая в расположенном неподалеку городке Данстейбле. Коротая время в ожидании обещанного ему поста, Джеффри поставил на сцене мистерию, повествующую о жизни святой Екатерины (любимой святой нормандской королевской семьи)[52]. Подходящих для представления костюмов у него не было, и он позаимствовал несколько великолепных мантий у певчих Сент-Олбанса. Постановку ждал потрясающий успех. К несчастью, той же ночью пожар дотла спалил дом, где жил Джеффри. Огонь уничтожил все его книги и взятые взаймы дорогие мантии. Джеффри выплатил долг монастырю единственной собственностью, которая у него еще оставалась, – своей жизнью. Он предложил себя в жертву Богу и Сент-Олбансу, принял постриг и быстро поднялся до должности аббата. Матвей Парижский между делом замечает, что в качестве аббата Джеффри особенно заботился о сохранности одеяний монастырского хора[53].

Реформирование школы при Сент-Олбансе было продиктовано необходимостью привлекать в монастырь новых братьев. В 1370-х, когда Джон Вествик принял постриг, отбор был довольно жестким. В подборке типовых писем того времени сохранилось официальное уведомление, отправленное поручителю кандидата в монахи, провалившего испытательный срок, из чего понятно, что для поступления в монастырь требовались поручительства. Чтобы попасть в такое престижное место, как Сент-Олбанс, послушник как минимум должен был уметь читать и писать. Уровень грамотности в средневековой Англии был не настолько низок, как часто думают, – почти половина населения обладала базовыми знаниями и как минимум могла прочесть знакомую молитву. Но с Джона как с будущего монаха спрос был выше. Обучение в школе Сент-Олбанса не гарантировало сана, но было необходимым шагом на пути к нему[54].

При крупных аббатствах обычно создавались собственные школы, но школа Сент-Олбанса была в то же время и городской. Монах-летописец Матвей Парижский гордился тем, что «едва ли отыщешь в Англии школу лучше, или успешнее, или полезнее, или такую, что превосходит по числу учеников»[55]. Она располагалась сразу за стенами аббатства, и студенты, не принадлежавшие к монастырскому братству, могли учиться там платно. За бедными учениками, не имевшими возможности оплатить обучение, было зарезервировано 16 мест. Присматривал за такими учениками брат-попечитель (монах, отвечавший за благотворительную деятельность аббатства), столовались они также за счет монастыря. Согласно правилу, принятому в 1339 году, неимущие ученики должны были выбривать на голове тонзуру и ежедневно читать заутреню. Их учеба длилась «максимум пять лет, потому что этого времени достаточно, чтобы полностью овладеть грамматикой»[56].

Это была в буквальном смысле schola grammaticalis – грамматическая школа, как по названию, так и по стоявшим перед ней задачам. Единственным известным нам учебным пособием в ней были классические «Грамматические наставления» Присциана, учебник латинского языка, написанный в VI веке, а на экзаменах сдавали письмо и сочинение. Школа должна была готовить выпускников к монашескому служению, которое, кроме всего прочего, требовало умения читать и петь литургию. Однако переход из школы в монастырь совершался отнюдь не автоматически – по некоторым сведениям, в число неудачников попал даже Николас Брейкспир, будущий папа Адриан IV (1154–1159). Негарантированность результата вкупе с тем, что руководителям школ для увеличения дохода дозволялось принимать платных учеников сверх нормы, создавала запрос на качественное, всестороннее образование.

Серьезной научной подготовки в Сент-Олбанской грамматической школе Джон Вествик, скорее всего, не получил, но наверняка овладел как минимум азами арифметики, в том числе счетом и пониманием сути элементарных функций сложения и вычитания, деления и умножения. Никаких средневековых пособий для начинающих не сохранилось, но распространенные в монастырях учебники математики предполагали, что их читатели уже освоили базовый уровень.

Простые математические действия выполнялись в записи римскими цифрами; когда родился Джон Вествик, шел очень постепенный переход от этой системы к индо-арабским десятичным цифрам, которыми мы пользуемся сегодня. Цифры от 0 до 9 проникли на Запад только в XII веке[57]. То было великое время научного перевода, когда гуманитарии Испании и Южной Италии в ускоренном темпе перекладывали на латынь важнейшие арабские и греческие научные труды. Новые цифры значительно облегчали сложные астрономические и математические расчеты и постепенно прокладывали себе путь из Средиземноморья в Северную Европу. Огромную роль в популяризации арабских цифр сыграл итальянский математик Леонардо из Пизы, больше известный как Фибоначчи. Но английские монахи, которые с готовностью переняли десятичную систему счисления и обучали ей учеников, прекрасно знали, что пришла она с Востока, через исламские страны из Индии:

«Алгорисми говорит: когда я увидел, как индийцы записывают символ IX своими универсальными цифрами… я захотел узнать, как их можно использовать так, чтобы – с Божьей помощью – учиться было легче»[58].

Этим предложением открывается сочинение о новых цифрах, переписанное в XIII веке в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс в Восточной Англии. Монах из Бери-Сент-Эдмундс написал его на латыни, но ему было отлично известно, что «Алгорисми» изначально создавал свой трактат на арабском языке. Автор оригинального арабского текста – увы, утерянного – энциклопедист IX века Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми, жи вший в Центральной Азии. Аль-Хорезми познакомился с индийской арифметикой и принялся активно ее продвигать, когда работал в Багдаде, столице славного своими научными достижениями Аббасидского халифата. Делясь этими знаниями четыре столетия спустя, английский переписчик-бенедиктинец пунктуально зафиксировал их арабское и индийское происхождение.

Европа узнала о новых цифрах из текстов передовых для своего времени трактатов по теории чисел, которую средневековые переводчики на латынь в честь аль-Хорезми называли «алгорисмус»; отсюда произошло и современное слово «алгоритм»[59]. Преимущества применения новых цифр в сложных арифметических и геометрических вычислениях были очевидны, но стоит ли переключаться на новую систему в быту – было не совсем понятно. Хотя все числа в дошедших до нас рукописях Вествика – в обширных астрономических и тригонометрических таблицах, составленных им позже, – записаны цифрами, которые мы ошибочно называем арабскими, свои школьные математические упражнения он записывал римскими цифрами.

Принципиальное различие между римской и индо-арабской записью в том, что последняя приписывает каждому разряду определенное значение. Вес цифры зависит от ее места. В числе 21 цифра 1 означает «один», но в числе 12 она же означает «десять». С римскими цифрами все иначе, там I всегда означает «один», а Х – всегда «десять», и неважно, где цифра стоит: в конце (CIX) или в начале (XIII). Наша десятичная система – только одна из возможных форм позиционной системы счисления. Хотя цифры от 1 до 9 и знак пустого разряда 0 пришли из Индии V или VI века, сама концепция позиционной системы счисления гораздо старше и уходит корнями в вавилонскую, изобретенную где-то до 2100 года до н. э. Эта система счисления, унаследованная и частично перенятая у шумеров древними египтянами, греками и индийцами, была шестидесятеричной (sexagesimal – от латинского слова «шестьдесят»). Понимание шестидесятеричной системы важно для изучения средневековой математики и астрономии.

Вавилоняне записывали числа от 1 до 59 характерными клинообразными значками. (Чем больше было число, тем бóльшим количеством одинаковых значков оно обозначалось – в силу того, что эта система произошла от непозиционной системы счисления; однако читались числа как одно целое.) После 60 вавилоняне использовали те же значки, сдвигая их на шаг левее. Так, например, они писали наше 70 как 110 – для большей ясности мы можем добавить запятую, и тогда получится 1,10. Число слева от запятой – множитель 60. Дополнительная запятая отделяла бы следующий разряд шестидесяти. Число 2,21,40 содержит три разряда: 2 символизирует 2 х 3600, 21–21 х 60, а 40 – это 40 единиц. Соответственно число 2,21,40 в десятичную систему переводится следующим образом: (2 х 3600) + (21 х 60) + 40 = 8500. Система может показаться громоздкой, но вавилонянам было достаточно всего 14 символов, чтобы заставить ее работать, а это почти в два раза меньше, чем 26 символов современного английского алфавита[60].

Довольно странно наряду с десятичной использовать элементы и шестидесятеричной системы, но мы так и делаем, когда указываем время в часах, минутах и секундах. Моряки до сих пор определяют положение корабля в градусах, минутах и секундах (хотя в наши дни вместо секунд все чаще используют десятую часть минуты), потому что мы все еще держимся за шестидесятеричную систему счисления, унаследованную от вавилонских пионеров науки о времени и пространстве. Джон Вествик вычислял точное расположение планет именно в шестидесятеричной системе счисления.

Мы и сегодня записываем числа иногда словами (например, «десять» или «двадцать»), а иногда – римскими либо индо-арабскими цифрами, но читаем их всегда одинаково – так же поступал и Вествик, и его коллеги-монахи в XIV веке. Даже освоив индо-арабские цифры и шестидесятеричную запись, они не отказались от римских цифр. Безусловно, монахи оценили удобство десятично-шестидесятеричной системы для решения сложных математических задач, особенно если говорить о дробях, и понимали, какие возможности открывает перед ними ее приложение к более широкому кругу проблем, особенно в важнейшей математической науке – астрономии, где было принято делить небо на градусы и минуты. Однако римские цифры были понятными и привычными, что обеспечило им неувядающую популярность вне академического круга. Когда в 1440 году инок из Уоррингтона, городка на северо-западе Англии, взялся переводить с латыни на среднеанглийский язык руководство по изготовлению солнечных часов, он заодно перевел индо-арабские числа в римские[61]. Уверен, читатели оценили его заботу.

В 1396 году монахи Сент-Олбанса наконец исправили несправедливость длиной в две сотни лет, учиненную Джеффри Горэмом. Когда Джон Вествик родился, поместье Уэствик принадлежало графу Оксфорду, фавориту Ричарда II, но в 1388 году Безжалостный парламент осудил графа Роберта за измену и конфисковал его владения. Восемь лет спустя аббат Сент-Олбанса сговорился о покупке Уэствик-Горэма за 900 марок. Чтобы собрать такую внушительную сумму, пришлось скидываться, и хронист аббатства записал имена монахов и других благодетелей, которые внесли свою лепту. Он аккуратно отметил, какую сумму выделил каждый, – с помощью римских цифр:

«Предмет: получено в порядке дарения от братии и прочих как вспомоществование для покупки владения Уэствик, как то: в дар от владыки Николаса из Редклифа, архидьякона, XL марок. В дар от господина Роджера Хенрида, ризничего, VI фунтов XIII шиллингов IIII пенса. В дар от Томаса Сайдона, слуги аббата, VI фунтов XIII шиллингов IIII пенса…»

Список содержит имена 15 жертвователей и завершается следующими строками:

«В дар от Роберта Транча XI шиллингов & VIII пенсов.

Итого: L фунтов II шиллинга VIII пенсов»[62].

Здесь римские цифры используются вперемешку с чем-то довольно близким к позиционной системе счисления: фунтами, шиллингами и пенсами. (Вавилонская позиционная система счисления сложилась на базе единиц такого же типа, приспособившись к измеряемой величине.) В шиллинге было 12 пенсов, а в фунте – 20 шиллингов. Задача усложнялась тем, что деньги считали еще и в марках: одна марка составляла 2/3 фунта, или 13 шиллингов 4 пенса. Николас из Редклифа пожертвовал 40 марок, да и Роджер Хенрид и Томас Сайдон вряд ли намеревались внести в копилку непонятные 6 фунтов, 13 шиллингов и 4 пенса, а скорее всего, выделили круглую сумму в 10 марок. Хронист аббатства суммировал все эти марки, фунты, шиллинги и пенсы и пришел к верному результату (записав его римскими цифрами): 50 фунтов 2 шиллинга и 8 пенсов.

Если такие вычисления кажутся вам каким-то арифметическим подвигом, учтите, что до денежных реформ 1960-х и 1970-х годов школьникам всей бывшей Британской империи приходилось учиться складывать и вычитать двенадцатые и двадцатые доли фунтов, шиллингов и пенсов. (Чуть ли не весь остальной мир перешел на десятичную денежную систему еще в XIX веке.) Если немного попрактиковаться, сложению и вычитанию римских чисел тоже нетрудно научиться. Для начала можно представить себе X, десятку, как единицу – I, перечеркнутую линией, обозначающей, что перед нами сумма десяти таких единиц. V (пятерка) – это десятка (X), разделенная пополам горизонтально. Элементарное сложение, например VII + XVIII, нетрудно выполнить, записав все цифры рядом и переставив их для удобства местами: VIIXVIII превращается в XVVIIIII, а отсюда легко прийти к верному результату: XXV.

На самом деле подобные примеры можно решать и в уме. Для вычислений посложнее римские цифры переводили в более гибкий формат. В своем знаменитом трактате «Об исчислении времен» живший в VIII веке монах из Нортумбрии Беда Достопочтенный – выдающийся энциклопедист – знакомит читателя с двумя способами сделать это: греческая алфавитная система и метод, который он называл «очень полезным и простым умением счета на пальцах»[63].

Рис. 1.6. Положения пальцев при счете. Иллюстрация из трактата Беды «Об исчислении времен»

Как Беда и другие монахи считали на пальцах в десятичной системе? Вытяните руки перед собой, ладонями от лица (рис. 1.6). Начинать следует слева, с трех крайних пальцев левой руки. Эти три пальца, выпрямленные или полностью либо частично согнутые, показывают единицы от 1 до 9. Вот почему целые числа назывались digiti, что на латыни означает «пальцы»; отсюда и название цифровых технологий (digital)[64]. Степени десяти отсчитывали, по-разному сгибая и скрещивая большой и указательный пальцы (латинское слово «десять» – articuli – означает «костяшки»). За сотни отвечали большой и указательный пальцы правой руки, а за тысячи – средний, безымянный и мизинец. Таким образом, пальцами можно было показать любое число от 0 до 9999. Пальцам присваивалось конкретное разрядное значение – тысячам, сотням, десяткам и единицам было выделено определенное место, поэтому сложение и вычитание больших чисел трудности не представляли, более того, этим способом можно было даже решать простейшие примеры на умножение.

Самые маленькие числа откладывали на пальцах левой руки, и тому было две причины. Во-первых, в этом случае человек, который стоит к вам лицом, читает число как полагается, то есть слева направо. Жестовая арифметика служила не только для счета, но и для коммуникации. Жесты использовали на рынках, где шум и языковой барьер могли помешать разговору, или в монастырях, где нужно было соблюдать тишину. Беда даже предлагал использовать их в качестве алфавитно-цифрового кода, позволяющего передавать тайные сообщения. Во-вторых, если вы в своих вычислениях не выходите за сотню, правая рука остается свободной, и ею можно делать заметки, куда-то указывать или что-то в ней держать. Изумительно практичная система Беды пришла прямиком из классных комнат, где монахи учились использовать руки для запоминания музыкальной грамоты и определения дат или дней солнечного и лунного циклов.

Для простых вычислений было вполне достаточно пальцев, а вот для сложных использовали calculi – камешки или фишки. Джон Вествик учился работать с числами и наверняка мастерски пользовался абаком – счетной доской. Размещение камешков на расчерченной линиями доске представляло собой разложение числа на разряды. Некоторые разновидности абаков позволяли добавить промежуточную позицию для пяти единиц, пяти десятков, пяти сотен и так далее, и тогда фишек для счета требовалось меньше. В других разновидностях сами фишки были пронумерованы цифрами от 1 до 9, и тогда абак был просто рамкой, разделяющей разряды единиц, десятков, сотен и так далее. Монахи рисовали такие рамки в книгах и манускриптах, расчерчивая их на столбцы, которые часто стилизовали под колоннады своей обители, и раскладывали там счетные фишки. В промежутки между колонками они вписывали свои вычисления[65].

Абаками активно пользовались вплоть до Нового времени, несмотря на широкое распространение других, более совершенных техник счета. В сочинении «Жемчужина философии», популярнейшем учебнике, написанном картезианским монахом Грегором Рейшем и выдержавшем в XVI веке 12 изданий, раздел, посвященный арифметике, начинается с гравюры, иллюстрирующей два подхода к предмету (рис. 1.7). Слева – Боэций, позднеримский теоретик свободных искусств. Еще один энциклопедист (для средневековой науки всесторонне одаренные люди не редкость), Боэций писал труды по логике, музыке и арифметике, но наибольшую известность ему принесло «Утешение философией», размышление о природе человека. Книга оставила глубокий след в веках: только на английский язык ее переводили Альфред Великий, Джеффри Чосер и Елизавета I[66]. В этом сочинении Боэций, как многие астрономы до и после него, размышлял о необъятности Вселенной, космически малой величине Земли и холоде далеких звезд. Его присутствие на гравюре напоминает читателям, что математика – нечто большее, чем абстрактные величины.

Рис. 1.7. Арифметика. Фронтиспис четвертого тома «Жемчужины философии» Грегора Рейша (1503). Иллюстрация Альбана Графа

Справа на гравюре изображена фигура равной значимости: это Пифагор. Великий греческий философ выкладывает на счетной доске числа 1241 и 82. Самая дальняя от него линия – это тысячи, следующая – сотни, и так далее, но обратите внимание: между линиями десятков и сотен выделено место для полусотен. Боэций же демонстрирует индо-арабские цифры и их преимущества для записи дробей. Между ними стоит госпожа Арифметика, ее платье украшено степенями двойки и тройки. Хотя в конечном итоге индо-арабские цифры, для операций с которыми достаточно было пера и бумаги, победили (чем они в значительной степени обязаны появлению бухгалтерского учета и сложных банковских операций), счетные доски благодаря своей бесспорной универсальности продолжали применяться и в Новое время. В умелых руках они не уступают электронным калькуляторам. В 1946 году в Токио состоялось захватывающее публичное состязание между японским абацистом и американцем, считавшим на калькуляторе. Победу одержал абацист, который в решении серии сложных математических задач продемонстрировал как невероятную скорость, так и высокую точность вычислений[67].

Менее опытным пользователям счетная доска могла пригодиться для записи промежуточных результатов вычислений. Средневековые математики знали множество способов упростить вычисления, разбивая задачу на серию операций, которые можно было произвести в уме или с помощью абака. Джон Вествик наверняка владел какими-то из них. Один способ, который называют по-разному: умножением по методу русских крестьян или египетским методом, был придуман независимо в нескольких странах, и ему вполне могли обучать и в Сент-Олбанской школе. Он сводит объемные и сложные примеры на умножение и деление к серии удвоений и делений пополам. Популярность этого метода может объяснить, почему в первых учебниках арифметики, использующей новые индо-арабские цифры, умножению и делению числа на два учили как отдельным операциям – чему-то среднему между сложением и умножением.

Красота метода удвоения и деления пополам – в том, что единственное, что вам нужно знать, – это как прибавить число к самому себе. Пусть вам нужно умножить 43 на 13. Запишите эти числа рядом и начинайте удваивать большее и делить пополам меньшее (отбрасывая остаток). Вот что у вас получится:

Когда разделить на два больше не получается, вычеркните строчки, в которых число в колонке деления четное (в нашем случае это 86; 6), и сложите числа, оставшиеся в первой колонке. У вас получится 43 х 13 = 43 + 172 + 344 = 559. Немного попрактиковавшись, можно научиться считать очень быстро – и, так как здесь используется устный счет, провернуть этот номер с римскими цифрами не труднее, чем с индо-арабскими. Метод работает, потому что основывается на том, что любое число можно разложить на степени двойки. Например, 43 х 13 = 43 х (1 + 4 + 8)[68].

То же и с делением. Скажем, вы хотите разделить 729 на 34 (или DCCXXIX на XXXIV). Просто удваивайте 34 до тех пор, пока не сможете сделать это, не переходя за 729:

Теперь, начиная с нижней линии, складывайте числа (выбирая большие), чтобы подобраться как можно ближе к 729 (придется немного попрактиковаться). Когда вы это сделаете, суммируйте степени двойки, указанные рядом с вашими слагаемыми, и получите ответ. Например:

DXLIV (ряд 16) + СXXXVI (ряд 4) + XXXIV (ряд 1) = DCCXIV.

Итак, 729 / 34 = 16 + 4 + 1= 21 (остаток 15).

И снова результат можно высчитать в уме, но, если бы Джон Вествик считал с помощью абака, он обнаружил бы, что римские числа прекрасно укладываются в его колонки и расшифровать ответ несложно. А вот чтобы записать итог индо-арабскими цифрами, нужно было подумать чуть дольше.

Если рука набита, никакой сложности эти приемы не представляют. Овладев ими и имея счетные доски, монахи не видели необходимости отказываться от системы, которая прекрасно служила их предшественникам. Если же в силу специфики научных интересов и занятий им приходилось то и дело умножать и делить, проще было составить таблицу умножения римских чисел, а не обучаться новой арифметике с нуля[69]. Такие справочные таблицы и счетные доски Джон Вествик всегда держал под рукой в годы учебы в Сент-Олбанской грамматической школе. Они немало ему послужили, прежде чем растущий интерес к астрономии не заставил его перейти на новые цифры и приемы умножения, принятые в индо-арабском «алгорисмусе».

Путь от школьной скамьи до вступления в монашеский орден занял у Джона Вествика не менее десяти лет. Надев наряд послушника (за который ему пришлось отдать круглую сумму в 5 фунтов – своего рода вступительный взнос), он зубрил правила и обычаи монастырской жизни. Ее основные принципы почти не изменились за тысячу лет, минувшую с того дня, когда святой Бенедикт составил устав своего ордена[70].

Выпавшие на долю Джона времена побуждали его искать постоянства и определенности. Черная смерть несла опустошение, но политические и социальные последствия этого смягчались стабильностью полувекового правления Эдуарда III. Увы, в 1377 году Эдуард скончался, его старший сын и наследник умер за год до этого, и трон перешел ко внуку старого короля, десятилетнему Ричарду II. В наследство Ричарду достались конфликты во Франции и Кастилии, Ирландии и Шотландии, а также демографические и экономические последствия чумы. Стране позарез нужна была сильная рука. Возмущение бедноты несправедливыми налогами и условиями труда вскоре вылилось в крупное восстание – крестьянский бунт 1381 года. Джон Гауэр писал:

…а житель наших дней Увидел мир настолько разным, Что старый опыт не указ нам, Как было ведено допрежь[71][72].

Укрыться за стенами монастыря казалось разумным шагом (в 1381 году бунтовщики доберутся и до Сент-Олбанского аббатства: ничто не гарантировало безопасности). В такие ненадежные времена Джон Вествик мог искать успокоения в рутине церковных служб и астрономических штудий.

День за днем Джон пел псалмы о перстах Господа, который «поставил» Луну и звезды (псалом 8), приказал звездам править ночью, а Солнцу – днем (псалом 135); исчислил количество звезд и каждой дал имя (псалом 146). Тексты откладывались в памяти, а воображение захватывали затейливые инициалы, которые во многих псалтирях служили иллюстрацией к псалму и опорой для его запоминания[73]. Иллюстраторы псалтирей часто рисовали звезды. Их величие и неизменность служили превосходным напоминанием о силе Господней.

Ребенком Джон Вествик видел, как важно крестьянину понимать солнечный и небесный циклы. Повзрослев, он созерцал и изучал звезды в поисках смысла бесконечного космоса, желая проникнуть в Божий замысел. Измерения и математический подход лишь укрепляли в нем ощущение, что мир сотворен совершенным, что он подчиняется божественному закону. В следующих главах мы проследим за тем, как Джон открывал для себя этот мир. Но для начала давайте посмотрим, как наука астрономия управляла обыденной жизнью монахов.

Путь, которым Джон ходил из Уэствика в Сент-Олбанс, вел через реку Вер мимо старого рыбного пруда, принадлежавшего королю. Преодолев извилистый подъем Фишпул-стрит и добравшись до площади Ромленд, где проводились городские ярмарки, он видел впереди внушительное фортификационное сооружение (рис. 2.1). Массивные ворота Сент-Олбанса были возведены несколько лет назад как символ могущества монастыря. Они недвусмысленно сообщали: входящий в них вступает во владения организации, обладающей большой властью.

Сент-Олбанс был воплощением богатства – и склонности к злоупотреблениям – монастырей позднего Средневековья. Среди паломников «Кентерберийских рассказов» есть невероятно толстый монах с лоснящимся лицом. Чосер подробно описывает его плащ, отороченный дорогим беличьим мехом, золотые украшения и любовь к охоте. Когда приходит очередь Монаха поведать свою историю, Хозяин спрашивает его: «Не знаю только, как мне кликать вас: сэр Джон, мессир Альбан иль сэр Томас»?[74] Имя Джон, как я уже писал, было самым популярным в Средневековье, тогда его носила треть английских мужчин. Имя Томас тоже было очень распространено. (Томасом, кстати, звали аббата, возглавлявшего Сент-Олбанс в те времена, когда Чосер писал свои «Кентерберийские рассказы».) Но имя Альбан (Олбан) в Англии XIV века было в диковинку: Чосер здесь явно подшучивает над репутацией ордена, к которому принадлежал Джон Вествик. Однако нам не стоит принимать язвительную сатиру за точное и беспристрастное описание монастырских порядков Средневековья. По прошествии 800 лет со времени своего основания орден бенедиктинцев все чаще привлекал людей, не настолько преданных смиренномудрию, как завещал святой Бенедикт, – вот она, оборотная сторона головокружительного успеха. Однако аббаты и епископы видели скверну и настойчиво искореняли ее. Пусть бенедиктинцам XIV века не хватало аскетизма цистерцианцев, монастыри которых ютились на горных вершинах и прятались в безлюдных лощинах, пусть им недоставало проповеднического рвения, которым славились доминиканцы и францисканцы, однако ордену удавалось соблюдать равновесие между умеренностью и преданностью познанию – строгий, но разумный устав бенедиктинцев был приемлем и привлекателен как для неофитов из всех слоев общества, так и для влиятельных патронов[75].

Рис. 2.1. Аббатство Сент-Олбанс (1365)

Итак, присоединившись к братии ближайшего монастыря, Джон Вествик вступил в самую мощную организацию в стране. Удобное расположение аббатства – всего в одном дне пешего хода от Лондона по главной дороге, ведущей на северо-запад страны, – обеспечивало ему богатство и влиятельность. Посвящение английскому первомученику Альбану и легенда об основании в VIII веке осеняли обитель славой и даровали престиж. Энергичный аббат, человек со связями, вставший во главе Сент-Олбанса вскоре после нормандского завоевания, выстроил великолепную новую церковь, к которой за два минувших века добавился целый комплекс дворов и клуатров, что позволило монастырю стать штаб-квартирой целой сети приходских церквей, больниц и школ, раскинувшейся от Южной Англии до границы с Шотландией. Главой этой организации – и главой английских бенедиктинцев – был Томас де ла Мар. Он стал аббатом в 1349 году, когда черная смерть унесла жизнь его предшественника, а заодно и еще 47 братьев, и под его руководством дела быстро пошли на лад. Он наладил тесные связи с королевским двором, обеспечив аббатству поддержку во времена финансовой и политической нестабильности. Кроме внушительного надвратного сооружения, он построил новый скрипторий, где монахи изучали и переписывали научные и философские труды, привозившиеся из процветавшего Оксфордского университета[76].

На фоне треволнений внешнего мира обитель Сент-Олбанс должна была казаться райским местом. Такова и была цель: создать пространство, обитатели которого живут в гармонии друг с другом и размышляют о божественном. Но и самое гармоничное сосуществование невозможно без норм и правил. Пусть уроженцы всех слоев общества по примеру апостолов жили бок о бок, как равные, у каждого была своя роль, свои обязанности и послушания. О размышлениях без помех нечего было и мечтать: жизнь монаха подчинялась строгому расписанию. В этой главе мы узнаем, как жесткое внутреннее устройство вынуждало религию обращаться за помощью к науке и содействовало научному прогрессу.

Сменив крестьянскую одежду на черную рясу бенедиктинца, Джон Вествик первым делом должен был затвердить устав, написанный основателем ордена примерно в 540 году. Сразу после перечисления главных качеств монаха – смирения и послушания – Бенедикт переходит к распорядку богослужений, и первое, что должны были выучить послушники после самого устава, – это расписание ежедневных служб. Ночная служба, или утреня, заутреня, или хваления, служба первого, третьего и шестого часа (с дополнительными мессами), вечерня и повечерие – каждое богослужение суточного круга имело свой канон антифонов, псалмов, молитв, чтений и ответствий[77]. Все они старательно соблюдались и исполнялись в точности по часам.

Службы занимали по 10–11 часов в день, начинались около двух часов ночи – в зависимости от времени года – и заканчивались незадолго до семи вечера, поэтому посещать их все было непросто. Братья, занимавшие руководящие должности, освобождались от этой необходимости, дабы у них оставалось время на выполнение административных обязанностей (поэтому-то разряженный монах Чосера и мог покидать пределы обители), но от остальных иноков требовали неукоснительного присутствия на богослужениях. Став аббатом Сент-Олбанса, Томас де ла Мар установил новые правила. Он ужесточил требования к одеянию монахов, а кроме того, приказал, чтобы тем, кто пропустил ночную службу, на следующий день не давали мяса. Если день был постным, ослушника лишали рыбы или молочных продуктов[78].

Отсчет времени в монастыре был делом ответственным. Он входил в обязанности ризничего, который следил, чтобы в монастыре не переводились свечи, хлеб и вино для причастия, отвечал за сохранность всей церковной утвари и обстановки, а кроме того, должен был содержать в исправности колокол, созывавший братию на очередную службу, а заодно и звонить в него[79]. К счастью для ризничего, эти тягостные обязанности можно было делегировать монаху ниже рангом.

Инструкции, данные одному такому монаху, насельнику монастыря в центральной Франции, сохранились в его крохотной записной книжке (размером всего четыре на три дюйма – меньше двух кредиток). Разборчивым почерком рядом с парой положенных на ноты стихотворений записан набор инструкций на латинском языке, который начинается так:

«В день Рождества Христова, как увидишь, что Близнецы стоят почти над дормиторием, а фигура Ориона – над церковью Всех Святых, приготовься бить в колокол.

На Обрезание Господне, как увидишь яркую звезду [Арктур] в колене Волопаса, между первым и вторым окнами дормитория, прямо над крышей, иди зажигать лампы.

В праздник святого Ломера и святой Агнессы [сделай это], как только весы, которые, как говорят, держит Дева, то есть две яркие звезды, поднимутся высоко между шестым и седьмым окнами дормитория.

…

А в праздник святого Винсента – когда увидишь, как они поднимаются над пятым окном, рядом с крышей, только – запомни хорошенько – ты должен отойти немного назад от своего обычного места к кустам можжевельника, по тропинке к колодцу, так чтобы ты мог увидеть звезды и сосчитать окна»[80].

В инструкции содержится простой и понятный перечень звезд, видных в нужное время. Способы сверять время молитвы по звездам можно отыскать уже в самых ранних монастырских книгах. В конце VI века епископ Тура поставил астрономию на службу религии, написав трактат «О пути звезд»[81]. Он зарисовал ряд созвездий и пометил, в какое время года они впервые восходят из-за горизонта перед самым рассветом (рис. 2.2). Для каждого месяца он определил созвездие, которое поможет подняться вовремя, чтобы отслужить утреню с первыми петухами, и подсчитал, сколько псалмов можно прочесть до рассвета. Надо сказать, что в позднее Средневековье наблюдать звезды стало труднее. Внушительные монастырские строения все чаще заслоняли горизонт от взгляда обитателей. Вот почему нашему монашку XI века приходилось отступать от дормитория к можжевеловым кустам, которые во многих монастырях выращивали в медицинских целях.

Рис. 2.2. Созвездия, описанные Григорием, епископом Тура, в трактате «О пути звезд» (De Cursu Stellarum). Можно предположить, что здесь изображены две яркие звезды Малого Пса (не поименованные в тексте), Сириус с четырьмя соседними звездами Большого Пса (Григорий называет их «Пятерицей») и Большая Медведица (по Григорию, «в просторечии Телега»)

Но и ранее наблюдения, использовавшие в качестве визиров строения, не были достаточно точными. Интересно, что церкви часто строили в гармонии с небесами: несколько цистерцианских аббатств XII века были, подобно Стоунхенджу, ориентированы на закат. Однако ось Стоунхенджа указывает на точку захода Солнца в день зимнего солнцестояния, а монахи часто выравнивали свои аббатства по последним лучам Солнца на закате Михайлова дня (29 сентября)[82]. Тем не менее такая ориентация была скорее символическим ежегодным напоминанием о божественном порядке и не могла служить целям ежедневного отсчета времени. Только много позже, в XVII веке, находчивые астрономы проложили меридианные линии на полу ряда итальянских и французских церквей, превратив их в самые совершенные солнечные обсерватории своего времени[83]. Как бы то ни было, бенедиктинцы не ориентировали церкви по сторонам света. Неф Сент-Олбанса развернут почти на 25 градусов к югу от воображаемой линии восток – запад, и сделано это исключительно из практических соображений, по условиям рельефа: зодчим нужно было компенсировать уклон.

В таком крупном процветающем монастыре послушника в ночь не выгоняли – монахи полагались на будильник, который и вытаскивал их из-под шерстяных одеял и из белых ночных колпаков, у всех одинаковых[84]. Первые такие будильники приводились в движение водой. В монастырских хрониках почти не сохранилось детальных описаний принципа их работы, но мы знаем, что в восточноанглийском монастыре Бери-Сент-Эдмундс такое устройство точно было – потому что монахи решили набрать в него воды, чтобы потушить пожар, который в 1198 году чуть не уничтожил гробницу святого[85].

Старейшее из уцелевших описаний водяного будильника отыскалось в манускрипте XI века в монастыре Санта-Мария-де-Риполь, расположенном в предгорье Пиренеев[86]. В отличие от современных часов, циферблата у такого будильника не было. Вода вытекала из емкости, поплавок тонул и постепенно взводил сигнальное устройство, представлявшее собой стержень с прикрепленными к нему колокольчиками. Этот механизм нужно было возвращать в исходное состояние после каждого срабатывания, а следовательно, ризничий, которому приходилось пополнять емкость, все-таки должен был знать или хотя бы догадываться, который сейчас час и сколько времени длится ночь.

Исчисление времени было нелегкой задачей. Краткие промежутки от нескольких секунд до нескольких часов монахи измеряли длительностью молитв, псалмов или даже целых богослужений. Простые люди в Средние века тоже, как правило, измеряли отрезки времени подходящей пространственной меркой: например, как далеко можно за это время уйти[87]. Но в дни Джона Вествика уже существовал ряд приборов, способных помочь ризничему в его заботах. Первейшим из них была астролябия. Монахи прекрасно знали о ее свойствах – собственно, манускрипт из Риполя содержит более ранний текст на латыни «О применении астролябии», где рассказывается, как с ее помощью «надежно определять часы дня летом и зимою, не испытывая сомнений».

«Он идеально подходит, – продолжает анонимный автор, – и для отправления суточного круга богослужений, и особенно для научных целей. Все идет ровно и гладко, когда службы совершаются надлежащим образом в назначенное время под властью справедливого Судии»[88].

Риполь входил в число монастырей, которые в XI веке прокладывали путь знаниям об астрономических приборах из исламского мира в мир римско-католический. Действительно ли эта расположенная в холмах Каталонии обитель благодаря своему географическому положению получила научные сведения из маврской Испании раньше монастырей Северной Франции и Южной Германии – предмет горячих споров среди историков[89]. Как бы то ни было, важнейшую роль в распространении достижений исламской науки сыграл монах из монастыря Райхенау, который стоял на маленьком островке посреди Боденского озера на нынешней швейцарско-немецкой границе. Имя этого монаха – Герман Расслабленный или Герман из Райхенау.

Герман родился в 1013 году в знатной семье. Точная причина его увечья неизвестна: если верить легенде, обнаруженной в одном из манускриптов, на мальчика, игравшего в лесу недалеко от родового замка, напал «медведь его отца». (Некоторые историки сомневаются в истинности этой легенды и пытаются диагностировать у Германа какое-нибудь неврологическое заболевание, но такие ретроспективные диагнозы по меньшей мере спекулятивны[90].) Однако недуг не помешал ему достичь высот в свободных искусствах, в том числе в написании исторических трудов и в сочинении гимнов. Герман составил таблицу умножения, упрощающую запутанный процесс вычисления составных дробей[91]. Но самых значительных успехов он добился в астрономии. Переработав пособие «О применении астролябии», то самое, что содержится в манускрипте из Риполя (и в ряде других), Герман дополнил трактат ценными инструкциями по изготовлению этого инструмента[92].

Он не был единственным: в начале XI века над этим материалом работали и другие монахи, но его слава астронома с самого начала затмила славу современников. Хронист из Сент-Олбанса Матвей Парижский, составляя в 1250 году книгу астрологических предсказаний, иллюстрировал ее изображением Германа, держащего в руках астролябию. Рядом с Германом изображен великий греческий геометр Евклид (рис. 2.3)[93].

Астролябия была сложным и технологичным устройством (в главе 4 мы научимся ею пользоваться), и стоила она недешево. Конечно, такие инструменты имелись в монастырях: об этом свидетельствуют каталоги книг из монастырских библиотек – астролябии включены в них наряду с текстами, которые их описывают[94]. Но похоже, большинство монахов – а они должны были сообщать об имуществе, которым владеют, – использовали для наблюдения за звездами и определения времени приборы попроще.

Рис. 2.3. Евклид и Герман Расслабленный с астрономическими инструментами, рисунок сент-олбанского историка Матвея Парижского, ок. 1250 г.

Один из них держит в левой руке Евклид, изображенный на предыдущей иллюстрации. Это не телескоп – первый телескоп появился в 1608 году, а простая подзорная труба, известная как диоптра. Диоптру обычно укрепляли на подставке и наблюдали через нее за движением небесной сферы. Евклид, живший в IV веке до н. э, учил своих учеников направлять трубу на восходящее созвездие Рак, а затем быстро заглядывать в нее с другой стороны, чтобы увидеть закат созвездия Козерог. Опыт демонстрировал, что эти два созвездия находятся на небосводе точно друг напротив друга. Трубку можно было снабдить гониометром и измерять угловую высоту светил. Соединив две трубы вместе, одну из них направив на Полярную звезду, а вторую повернув под определенным углом к первой, можно было проследить суточное вращение любой звезды вокруг полюса – и даже увидеть, как сдвигается сама Полярная звезда, расположенная чуть в стороне от оси вращения сфер. Вращение небосвода часто описывают как вращение небесного экватора – по сути, внешней проекции экватора земного, – который поднимается на востоке и опускается под горизонт на западе. Любой отрезок небесного экватора перемещается относительно горизонта с постоянной скоростью, поскольку этот круг небесной сферы расположен перпендикулярно земной оси. То же круговращение заставляет работать и солнечные часы – такие у монахов совершенно точно имелись, причем всех видов и размеров. В дни Джона Вествика самой популярной разновидностью были цилиндрические, которые иногда называют пастушьими. Цилиндрические солнечные часы были известны еще римлянам, но самое раннее из уцелевших описаний их изготовления относится к XI веку – оно было создано как дополнение к труду Германа Расслабленного об астролябии. (Историки всегда считали, что написал его сам Герман, но последние исследования заставляют в этом усомниться[95].) В описании цилиндрические солнечные часы названы «часами путешественника», что явно не соответствует истине, поскольку работают они только на одной географической широте. Выглядели они все одинаково, независимо от названия: цилиндр, вниз по которому сбегают часовые линии. Гномон (указатель) вращался вокруг цилиндра, и пользователь должен был выставлять его в соответствии с текущей датой. Изображение такого цилиндра в виде диаграммы сохранилось в богатом августинском аббатстве Мертон, расположенном недалеко от Лондона, – в рукописи XIV века (рис. 2.4). Мертонский манускрипт содержит потрясающее собрание научных текстов, и мы не раз еще обратимся к нему по ходу повествования.

Один из чосеровских паломников рассказывает пикантную (я бы сказал, возмутительную) историю о монахе, которого, как и многих из его братии, звали Жаном (Джоном). Он соблазнил стесненную в средствах женщину, дав ей деньги, которые занял у ее же прижимистого супруга. Они встретились в саду рано утром. Жан «ее проворно сгреб и стал лобзать в уста, в глаза и лоб»[96], а затем отослал прочь, велев скорей готовить обед, ведь «первый час» уж на его часах[97]. Монаху по нраву непристойные шуточки, и «мои часы» (в оригинале my cylinder – «мой цилиндр». – Прим. пер.) в данном случае – явный сексуальный намек, но не только: из этих слов понятно, что монах пользуется солнечными часами, чтобы соблюдать время молитвы, пусть Чосер и не упоминает, что Жан, отлучившийся из монастыря по хозяйственным делам, вообще молится. В любом случае «первый час» – это рано для обеда: по уставу святого Бенедикта первый (и часто единственный за день) прием пищи должен быть не ранее полудня[98].

Рис. 2.4. Развернутое изображение цилиндрических часов, начало XIV века. Некогда манускрипт хранился в аббатстве Мертон недалеко от Лондона

Так что же все-таки значит в данном случае «первый час»? Можно подумать, что это простой вопрос, но нам так кажется только потому, что мы слишком привыкли к равным часам, которым подчинена жизнь современного человека. Мы позабыли, что в природе не существует никаких часов и минут, мы придумали их для удобства. В данном случае «первый час» знаменует наступление первого часа дня, но так можно называть как некую точку на временнóй шкале, так и временной промежуток – или даже привязанное к нему богослужение. Сама концепция часа и дня требует прояснения. Даже о времени начала дня не было никакого общепринятого представления. Астроном Роберт Английский, писавший в Южной Франции в 1270-х годах, жалуется на такое неудобство:

«Некоторые, как многие среди латинян, считают началом дня восход солнца; они, грубо говоря, начинают его с первыми лучами солнца или с рассветом. Но некоторые, например астрономы, считают началом дня полдень: они утверждают, что четверг начинается в полдень этого дня… Есть народы, которые относят начало дня к полуночи, как халдеи; другие же, например иудеи, отсчитывают день от заката»[99].

Сам Роберт считал «естественным» начинать день с рассвета, который он определял как мгновение, когда становится виден центр солнечного диска. Но сам же он признавал, что его убеждение разделяли не все.

Если же говорить о делении дня на часы, то, как мы уже знаем из второй главы, в которой познакомились с Палладием и его тенью, неравные часы – делившие световой день от рассвета до заката на 12 часов, независимо от его длительности, – в век, когда жил Джон Вествик, постепенно уступали место равным часам, хорошо знакомым нам сегодня. Это был нелегкий переход, и труднее всего он давался монастырям, которым привычные неравные часы позволяли удобно варьировать расписание богослужений в зависимости от времени года. Шкала солнечных часов, в том числе цилиндрических, могла быть размечена как для неравных канонических часов, так и для равных. Шесть кривых линий, нанесенных на плоскость развернутого цилиндра на рисунке 2.4, показывают шесть неравных часов светового дня по обе стороны от полудня, но многие из уцелевших цилиндрических часов (сделанных чаще всего в более поздние века) размечены так, чтобы показывать равные часы[100]. Между тем, возжелай вы нанести метки неравных часов на водный будильник из Риполя, одной шкалой вы бы не обошлись, их потребовалось бы множество, потому что напор воды одинаков в любое время года (за исключением зимы, когда вода замерзает). Отмерять равные часы было проще, но ризничему, пополнявшему резервуар, все равно приходилось распределять часы отдыха монахов сообразно времени года.

Неудивительно, что нам не так-то просто понять, что такое средневековый «первый час» и где он расположен на наших часах. Теоретически, чтобы прочитать молитву первого часа, Джон Вествик и его братья-монахи должны были собираться в широкой, тускло освещенной аббатской церкви на утренней заре, примерно в шесть часов утра. Однако поэт, переводивший для герцога Глостера пособие по земледелию, написанное Палладием, перечислял шесть неравных утренних часов так: половина первого часа (7 утра), первый час (8 утра), половина третьего часа (9 утра), третий час (10 утра), середина дня (11 утра!) и полдень (12 часов). При этом в «Кентерберийских рассказах» заносчивый петух по имени Шантиклер, который строго придерживается астрономического времени независимо от сезона, инстинктивно знает, что 3 мая первый час наступает, когда Солнце поднимается на 41 градус над горизонтом, – в привычных нам равных часах это будет девять утра. Чосер, навострившийся в подобных вычислениях, утверждает, что Шантиклер не может ошибаться: «Часы на монастырской колокольне запаздывали против петуха»[101][102].

Как бы ни определял первый час Джон Вествик – а вы можете быть уверены, что люди, называвшие время, имели возможность выяснить его, так же как сегодня мы, прежде чем звонить в другую страну, уточняем часовой пояс, – он знал, где этот первый час находится на циферблате самых совершенных на тот момент астрономических часов, установленных на высокой платформе в аббатской церкви Сент-Олбанса. Джон, должно быть, проходил мимо них по несколько раз в день: часы размеренно тикали по правую руку от него, когда он следовал из клуатра в просторную церковь. Часы были гордостью монастыря. Вероятно, именно предложение сделать их помогло их изобретателю, Ричарду Уоллингфордскому (рис. 2.5), в 1327 году стать аббатом, однако эти часы стоили монастырю таких денег, что при жизни Уоллингфорда, скончавшегося от проказы в 1336 году, завершены не были[103].

Механические часы были, без сомнения, самым значительным изобретением Средневековья. Трудно представить нашу сегодняшнюю жизнь без исчисления времени. После «часовой революции» 1300 года перед человечеством забрезжила надежда создать надежный механизм, способный отсчитывать универсальное время в равных часах: цивилизация GPS-систем и онлайн-заказов ведет начало с этого момента. Очевидно, что время этого изобретения пришло: просто невероятно, как много людей пыталось создать механические часы и как быстро они распространились по миру, едва эти попытки увенчались успехом. Примерно в 1230 году один французский инженер начертил прибор, который «заставляет ангела всегда указывать пальцем на Солнце», пока оно катится по небу. Он же, впрочем, нарисовал и вечный двигатель, принцип действия которого основан на особых свойствах ртути[104]. Другие экспериментаторы обсуждали возможность поддерживать вечное движение с помощью магнитов. Тем временем в Испании в конце 1270-х годов механики, работавшие на короля Альфонсо Х (известного как Альфонсо Мудрый), спроектировали часовой механизм, в котором медленное течение ртути использовалось для распределения тягового усилия груза[105]. Роберт Английский, сетовавший на разночтения начала дня, с надеждой писал в 1271 году, что «часовые мастера пытаются создать колесо, которое будет двигаться в идеальном согласии с небесным экватором». Такое колесо, объяснял он, должно было проворачиваться силой прикрепленного к нему веса. Но, заметил он печально, «им так и не удалось этого добиться»[106].

Однако прорыв был не за горами. Спустя всего два года в Нориджском епархиальном монастыре уже имелись часы – без всяких сомнений, механические. Сохранились исторические записи, относящиеся к следующему десятилетию, где упоминаются часы в Данстейбле, Эксетере, Лондоне, Вестминстере и Оксфорде[107]. К сожалению, ни от одного из этих механизмов не сохранилось и шпенька. Мы еще не раз отметим неукротимую средневековую жажду чинить, переделывать, постепенно дорабатывать и совершенствовать технологии. Стремление вторично использовать детали, как и нехватка мест для хранения, привело к тому, что нам осталось очень мало материальных свидетельств. Историкам приходится полагаться на описания, рисунки и финансовую документацию.

Рис. 2.5. Аббат Ричард Уоллингфордский (1327–1336), изуродованный проказой, со своими легендарными часами. Из сент-олбанской «Книги благодетелей»

Как раз в бухгалтерских записях и обнаружились сведения о первой полноценной модернизации часов. В начале 1320-х годов Нориджская епархия наняла на постоянную работу трех часовщиков и еще одного ремесленника, которые должны были за три года сделать для аббатства новые часы. Два главных часовых дел мастера, Роджер и Лоренс из Стока, получали за свой труд достойное вознаграждение: вдобавок к еженедельному жалованью раз в год каждому выдавался новый меховой плащ, а Роджеру аббатство оплачивало еще и медицинские расходы. Прочие мастеровые пользовались привилегией обедать за столом аббата. Однако все пошло не по плану. Первая попытка отчеканить циферблат, который весил 87 фунтов, провалилась, а ризничему Нориджа так и не удалось вернуть аванс, уплаченный лондонскому подрядчику. В Лондоне наняли двух других мастеровых, но и они забросили работу. Предприняв третью попытку, Роджер из Стока лично поехал из Нориджа в Лондон, чтобы надзирать за работами; в этот раз все было сделано как надо. В итоге часы обошлись в 52 фунта 9 шиллингов и 6,5 пенса, что превышает 10 % колоссального годового дохода епархии[108]. Доведя этот сложный проект до благополучного завершения, Роджер и Лоренс (вероятно, отец и сын) доказали свое мастерство, что помогло им получить работу в Сент-Олбансе: Ричард Уоллингфордский нанял их для изготовления его часов, гораздо более сложных.

Что делает часы часами? Как мы видели на примере водяных часов из Риполя, для простого исчисления времени не требуется ни циферблата, ни шкалы. Многие из ранних механических часов отмечали время просто звоном колокольчика, да и само английское слово «часы», clock, произошло от латинского слова clocca, «колокольчик», так же как современное французское cloche и немецкое Glocke. Что отличает механические часы от большинства устройств, приводимых в движение водой, которые были известны по всему миру и совершенствовались тысячелетиями, – это их надежный, саморегулирующийся механизм привода. Я говорю «большинства», потому что в Китае на протяжении более чем трехсот лет водяные часовые механизмы использовались для приведения в действие астрономических приборов. Часы были не полностью механическими, зависели от постоянного притока воды, к тому же дело не продвинулось дальше пары любопытных экземпляров. Тем не менее они напоминают нам, как часто изобретение, которое поначалу казалось революционным, при близком рассмотрении оказывается не чем иным, как результатом постепенного усовершенствования на протяжении длительного времени, как в этом случае, когда изобретательные китайцы водой приводили в действие астрономические часы[109].

Рис. 2.6. Спусковой механизм, управлявший часами Сент-Олбанса. Когда двойное колесо поворачивается, шпеньки по очереди толкают пластинку в форме полумесяца, заставляя двигаться прикрепленный к ней штырь

Сердцем саморегулирующегося приводного механизма было спусковое устройство. Оно распределяло энергию, непрерывно подаваемую опускающимся грузом. Первые часовщики обычно делали спусковые механизмы в форме колеса, похожего на корону: его торчащие вверх зубья поочередно подталкивали пластинки, закрепленные на концах стержня (штыря), заставляя его двигаться взад и вперед. Так как колесо может провернуться только на один зубец за раз, скорость часов регулировалась временем, необходимым штырю, чтобы сдвинуться сначала в одну, а затем в другую сторону. Ричард Уоллингфордский использовал вариант импульсного спускового устройства: в нем два колеса соединены вместе (рис. 2.6). На ободах колес расположены шпеньки, которые поочередно подталкивают туда и обратно одну и ту же пластинку, приделанную к штырю[110]. Неясно, какой вариант был изобретен раньше. Но в любом случае не спусковой механизм делал часы Сент-Олбанса такими особенными.

Лишь недавно, в последние полвека, историки смогли оценить, насколько удивительными были часы Сент-Олбанса. В XVI веке аббатство было распущено, и часы исчезли вместе с ним. Нам остались только их туманные описания, сделанные монахами и гостями монастыря, никто из которых не понимал принципа их работы. Первым, кто предположил, что конструкцию часов можно воссоздать, был «научный детектив» Дерек Прайс. Когда его работа над текстом «Экваториума» близилась к завершению, Прайс посетил Кембриджскую библиотеку, чтобы просмотреть некий манускрипт, написанный в Сент-Олбансе. Он был создан уже после Джона Вествика, но его автор, явно вдохновленный величием ушедшего поколения, написал эпитафию на смерть аббата Томаса де ла Мара, в которой называл его «сияющим солнцем английского монашества». Прайс обнаружил в этом манускрипте небольшой трактат – всего шесть написанных аккуратным почерком страниц, озаглавленный «Руководство по настройке колес астрономических часов согласно движению планет»[111]. Прайс сообщил о своем открытии в короткой заметке, опубликованной в специализированном журнале, предположив, что инструкция может быть частью описания часов Уоллингфорда, но, не имея ни текста целиком, ни чертежей к нему, Прайс не мог ни подкрепить свою догадку, ни понять принципа действия механизма. Однако предположение Прайса подтвердилось: десятилетием позже было обнаружено почти исчерпывающее описание часов. Эта заслуга принадлежит Джону Норту – еще одному историку науки, математику и философу[112].

В коллекции манускриптов, завещанных Оксфордскому университету астрологом XVII века Элиасом Эшмолом, Норт нашел небольшую толстенькую книжку. Двести один лист пергамента, простая деревянная, обтянутая кожей обложка и почти полное собрание научных трудов Ричарда Уоллингфордского. На нескольких страницах стояла отметка: книга принадлежала некому Джону Лукину, служившему в дни Джона Вествика келейником в Сент-Олбансе. Келейники обычно освобождались от части богослужебных обязанностей, но в обмен предоставляли монастырю какие-то профессиональные услуги. Лукин был подручным ризничего и должен был помогать ему поддерживать запасы и содержать имущество в порядке. В книжке имелся удивительно детальный чертеж часового механизма Уоллингфорда. Вероятно, Лукин должен был поддерживать часы в исправном состоянии. Со времен их создания сменилось два поколения, и, видимо, к этому времени забота о часах по умолчанию входила в обязанности помощника ризничего[113].

Рис. 2.7. Чертеж части зубчатой передачи астрономических часов Сент-Олбанса. Обратите внимание на расположенное в верхней половине чертежа колесо с отмеченными на нем лунными узлами – оно украшено головой дракона. Слева пометка 177 (ıʌʌ) – это количество зубцов

Вдохновленный точными чертежами (рис. 2.7), Норт посвятил бóльшую часть своей научной карьеры изучению и публикации работ Уоллингфорда. По итогам работы Норта Уоллингфорда – непростого человека, с которым мы ближе познакомимся в пятой главе, – признали величайшим английским астрономом Средневековья (хотя его имя по-прежнему недостаточно широко известно). Успехи Уоллингфорда демонстрируют, насколько важную роль сыграло монашество в развитии науки и техники, и напоминают о том, что наука и религия веками шли рука об руку. Они же помогают объяснить, как Сент-Олбанс стал таким крупным центром научного знания в десятилетия, последовавшие за смертью Уоллингфорда – как раз во времена Джона Вествика и далее.

Рис. 2.8. Механизм часового боя, изобретенный Ричардом Уоллингфордским (реконструкция в масштабе 1:4)

Часы Уоллингфорда были установлены на высоком постаменте в южном трансепте аббатства. Они давали ответы на все жизненно важные астрономические вопросы, интересовавшие монахов. Как и большинство других, они отбивали равные часы ударами колокола. В отличие от прочих, издававших один удар каждый час, эти отбивали количество часов: от одного удара в час ночи до двадцати четырех в полночь. Такой бой нам хорошо знаком (правда, от одного до двенадцати), и может показаться, что удивляться тут нечему, но он был бы невозможен без изобретенной Уоллингфордом хитроумной технологии: валик с колышками запускал ударный механизм и останавливал его после нужного числа ударов (рис. 2.8). Тот же самый принцип почасового боя, как и придуманный Уоллингфордом спусковой механизм, через 150 лет после смерти аббата использовал в своих чертежах Леонардо да Винчи – похоже, идеи Уоллингфорда распространились широко[114].

Рис. 2.9. Основной циферблат часов Уоллингфорда. Неравные часы – это внутренний круг цифр от 6 до 6: читать их нужно было по сбегающимся к центру кривым. Обратите внимание на Солнце, показывающее истинное солнечное время, и на золотого дракона с красным языком (на 10 часах) и хвостом, указывающим на лунные узлы (реконструкция в масштабе 1:4)

Однако не почасовой бой делал часы Уоллингфорда таким чудом, а циферблат. Неравные часы отображались на неподвижной металлической паутине кривых, а сезонное время читали по движущемуся позади них небесному диску (рис. 2.9). Шарик, одна сторона которого была белой, а другая – черной, поворачиваясь, демонстрировал фазы Луны. Дополнительный циферблат показывал лунные узлы: точки возможных затмений там, где траектория Луны пересекается с солнечной. Эти узлы еще называли Головой и Хвостом дракона (который, согласно легенде, глотал Луну во время затмения), поэтому Уоллингфорд приказал своим мастеровым выполнить указатель в виде дракона: такая наглядность облегчала предсказание затмений. Был и еще один циферблат: он показывал время верхней точки прилива в районе Лондонского моста.

Но самым удивительным среди всех астрономических и инженерных свойств часов Уоллингфорда была их способность делать то, что даже современные часы умеют не всегда: показывать истинное солнечное время. Наши смартфоны и наручные часы – как и куранты Сент-Олбанса – отсчитывают среднее время и делят каждый день года на 24 равных часа. Вот почему часовой пояс, в котором находится Великобритания, называется Средним гринвичским временем. Но даже средневековые астрономы отлично знали, что сутки – от одного полудня до другого – не одинаковы по длительности. Этому есть две причины. Первая – Солнце, совершая свой годовой путь на фоне неподвижного занавеса звезд, движется неравномерно[115]. Вторая – плоскость эклиптики (большого круга небесной сферы, по которому происходит видимое с Земли годичное движение Солнца относительно звезд) расположена под углом к небесному экватору (рис. 2.10).

Солнце всегда следует по одному и тому же пути, обходя за год все зодиакальные созвездия. Этот путь называется эклиптикой, потому что новая или полная Луна, приблизившись к нему, может вызвать солнечное затмение. Два основных круга – эклиптика и небесный экватор – расположены под углом, приблизительно равным 23,5 градуса. Вы же еще не забыли, что вращение небесной сферы, восходы и заходы – это то, чем мы измеряем время? Когда Солнце, двигаясь по годовому кругу, пересекает экватор, – это случается в точках равноденствия – оно располагается к нему под максимально острым углом: следовательно, его угловая скорость относительно экватора ниже, а сутки в периоды равноденствий – короче. Через три месяца Солнце достигнет самой дальней от экватора точки, коснувшись тропика Рака (в день летнего солнцестояния) или Козерога (в день солнцестояния зимнего), а затем покатится назад к экватору (что и наблюдал Джон Вествик на восходе над рекой Вер). Во время солнцестояний эклиптика расположена параллельно экватору, и сутки становятся длиннее.

Рис. 2.10. Эклиптика с зодиакальными созвездиями, наклоненная под углом 23,5 градуса к экватору

Разница в длительности суток может достигать 30 секунд в день, которые, суммируясь, в определенные периоды года сдвигают среднее время на четверть часа относительно истинного солнечного времени; это отклонение сегодня известно как «уравнение времени». Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему самый ранний заход Солнца наступает за несколько дней до зимнего солнцестояния и почему рассвет в Северном полушарии вплоть до начала января наступает все позже? Причина как раз в быстром изменении уравнения времени. В Средние века это хорошо понимали, и Ричард Уоллингфордский пытался воспроизвести все эти закономерности на своих часах. На вызов времени он ответил потрясающим достижением инженерной мысли и ремесленного искусства: овальной шестерней, на которой в строго определенном порядке размещался 331 железный зубец. Под аккомпанемент медленного одиннадцатисекундного боя часов монахи могли наблюдать, как звезды движутся по кругу вправо, увлекая за собой Солнце, которое медленно продвигается в обратном направлении, совершая свой годовой путь по эклиптике.

Механические часы свидетельствовали могущество того, кто владел ими, повелевая каждым поворотом мирового колеса. Неудивительно, что власти столь отдаленных друг от друга городов, как Руан и Страсбург, Берн и Прага, тут же принялись заказывать себе часы, хоть и далеко не такого сложного устройства, как те, что были в Сент-Олбансе[116]. С тех самых пор и до наших дней часы остаются символом власти. На предложение остановить Биг-Бен, знаменитые часы Вестминстерского дворца, которым предстоял длительный (четырехлетний) ремонт, британские парламентарии, привыкшие голосовать под его неумолчный бой, отреагировали воплями протеста. В глубине души они чувствовали, какое негативное впечатление произведет затихший Биг-Бен, особенно во времена, когда в стране и так неспокойно[117]. А вот для монахов Сент-Олбанса часы символизировали не столько власть, сколько безукоризненную цикличность мира, созданного Богом. Братья видели, как вращаются стрелки часов – так же неуклонно, как сменяют друг друга времена года; наблюдали, как Солнце пересекает экватор и направляется к северу, а весна переходит в лето.

Времена года менялись, а вместе с ними менялся и ритм монастырской жизни Джона Вествика. Все интервалы, на которые делилось время, были взаимосвязаны. Каждый час в сутках закреплялся за одной из семи планет, к которым причисляли и Луну с Солнцем, потому что они тоже блуждают среди звезд. Каждая из планет дала имя одному из дней недели. Принятый еще с античных времен цикл семи планет повторялся в порядке убывания длины их орбит: сначала Сатурн, планета с самой протяженной орбитой, затем Юпитер, Марс, Солнце, Венера, Меркурий и Луна. В воскресенье (Sunday) первым часом дня управляло Солнце (Sun). Вторым часом – планета, чья орбита чуть короче, то есть Венера; третьим часом правил Меркурий, а четвертым – Луна, которую считали самой близкой к Земле планетой. Затем последовательность продолжалась, начиная с самых дальних планет: Сатурн, Юпитер, Марс. С восьмого часа все начиналось сначала: восьмой, а также пятнадцатый и двадцать второй часы были посвящены Солнцу. Соответственно последними двумя часами в сутках правили Венера и Меркурий, а следующий день, понедельник, начинался с часа Луны (Moon) и именовался в ее честь (Monday). Таким образом каждый последующий день назывался в честь планеты, отстоящей от дня предыдущего на две ступеньки, если считать по убыванию длины орбит: Марс после Луны, Меркурий после Марса и так далее. Вот почему в английском языке день Солнца (Sunday) следует за днем Сатурна (Saturday – суббота), а в большинстве романских языков за днем Марса (по-испански martes) идут дни Меркурия (miércoles), Юпитера (jueves) и Венеры (viernes). Почему древние решили, что неделя должна состоять из семи дней, мы не знаем, но тот факт, что двадцать четыре часа на семь планет нацело не делятся, и объясняет такую странную последовательность наименований.

В воскресенье, день Господа, вставать приходилось раньше обычного, чтобы хватило времени для дополнительных чтений и песнопений ночной службы. Раннее начало дневных трудов даже монахам святого Бенедикта причиняло неудобства. В его уставе подчеркивается необходимость «особо заботиться» о подъеме в такой час, чтобы успеть полностью отслужить расширенную литургию. Монах, не разбудивший братию вовремя, добавляет святой Бенедикт, должен покаяться перед Господом в молитве[118]. При этом воскресенье считалось днем праздничным. В этот день послаблялись обычно строгие правила питания, ограничивавшие монахов зимой одним основным приемом пищи в день (не считая перекусов), к тому же в воскресенье можно было есть мясо. И это была лишь одна из вариаций в распорядке дня, который во времена Джона Вествика заметно усложнился. Время молитвы и время обеда менялось от сезона к сезону – летом день тянулся дольше, зато разрешался дополнительный прием пищи, а в покаянное время Великого поста единственная трапеза сдвигалась на более поздний час. В довершение всего у каждого монастыря были свои особенные праздники: дни поминовения святого – покровителя монастыря, основателей, первых настоятелей и других выдающихся предшественников. Чтобы ненадолго освободиться от жестких тисков общего расписания, монахи могли иногда прибегать к кровопусканию. Первоначально это была оздоровительная процедура, которую ввел в обычай один из аббатов Сент-Олбанса, получивший образование в прославленной медицинской школе в итальянском Салерно, – а во времена Вествика кровопускание даровало монаху двухдневный отдых от большинства послушаний и трудов[119]. Не будем забывать и о великих церковных праздниках. Некоторые из них, в том числе Рождество, каждый год отмечались в один и тот же день, дата других, например Пасхи, зависела в основном от лунных циклов и поэтому меняла свое положение в солнечном календаре.

Солнечный календарь и сам по себе был довольно запутанным. Хотя порой дни месяца нумеровали привычным нам образом, людям Средневековья удобнее было отсчитывать дни по праздникам, закрепленным за определенными датами. В отличие от нас, они не говорили, что сегодня, например, 11-й день с начала месяца; они скорее сказали бы, что некое событие произошло за день (или два) до (или после) дня какого-нибудь святого. Джон Вествик наверняка знал наизусть одну из многочисленных разновидностей рифмованного мнемонического правила, состоявшего из 365 слогов и придуманного специально, чтобы запоминать дни прославления святых. Как все лучшие мнемонические правила, это можно было менять и подгонять под свои нужды, но две первые строчки, выученные Джоном, должны были звучать примерно так:

Cisio janus epi lucianus & hil, fe mau mar sul Pris wul fab ag vin, pete paulii iul agne battil[120].

На первый взгляд это кажется полной бессмыслицей, но, если присмотреться, в 31-м слоге зашифрованы имена самых важных святых, поминаемых в январе, – я имею в виду, важных для обители на северо-западе Англии, где этот вариант был записан. Идея пришла в XI веке из Германии, так же как и первые пять слогов, которые дали правилу название – Cisiojanus. Cisio означает Обрезание Господне, отмечаемое 1 января, а janus – название месяца (январь)[121]. Шестой и седьмой слоги, epi, тоже повторялись из правила в правило и напоминали о празднике Богоявления, который отмечается 6 января. За исключением этого неизменного зачина, монахи могли зарифмовывать тех святых и праздники, что составляли костяк их местного года, – необходимо было только убедиться, что в каждом месяце сохраняется верное число слогов, а общая их сумма за год составляет ровно 365. Как можно заметить, в этой разновидности правила, записанной около 1400 года, выделяются праздник святого Илария, в честь которого до сих пор называют весенний семестр в некоторых судах и университетах (13 января), день поминовения Вулфстана, англосаксонского епископа Вустера, жившего в XI веке, который многое сделал, чтобы сгладить потрясения Нормандского завоевания (19 января), и день поминовения Батильды, английской рабыни, ставшей в 648 году королевой Бургундии (30 января).

365 слогов, обозначающих порой мало кому известных святых, кажется, невозможно запомнить, но это только часть того, что послушник должен был выучить наизусть. До пострига новицию нужно было затвердить устав святого Бенедикта и 150 псалмов Псалтыри. Этим дело не ограничивалось – монах обязан был знать наизусть всю литургию: версикулы и респонсории, гимны, акафисты и антифоны[122]. В таких умениях, невероятных для нас сегодня, в Средневековье не видели ничего особенного: монахи разработали целый арсенал мнемотехник – от простых рифмовок до построения в уме целых воображаемых замков, которые до сих пор применяются при изучении иностранных языков и в соревнованиях по спортивному запоминанию[123]. Нам нетрудно понять, почему запоминание служило основным средством обучения в эпоху, когда запись текста была делом дорогим и трудозатратным. Но кое-что от нас сегодня ускользает, хотя это гораздо важнее: заучивание – которым мы склонны пренебрегать, называя его зубрежкой, – было глубоко творческим занятием. Затверженные знания служили основой для раздумий и формулирования новых мыслей, которые не родятся без прочного многоярусного фундамента традиционных идей[124].

Но и литургия – это еще не все: послушникам нужно было развивать свои певческие навыки, чтобы не оскорблять слух никудышным исполнением псалмов и гимнов. Джон Вествик пел в хоре по нескольку раз в день; звуки музыки отражались от резной алтарной преграды и взмывали к высоким церковным сводам. Однако музыка – это тоже наука. В Средние века она серьезно продвинулась – как в смысле теории математических отношений, лежащих в основе гармонии (достижение, большая заслуга в котором принадлежит Герману Расслабленному), так и в смысле техники нотной записи и обмена новыми идеями. В позднее Средневековье полифоническая гармония литургии постоянно усложнялась, и монастыри соревновались друг с другом, стараясь восславить Господа самой искусной музыкой. Некоторые аббаты нанимали профессиональных певчих, но Томас де ла Мар настаивал на том, чтобы монахи Сент-Олбанса пели сами. Учебник нотной грамоты, написанный во времена Вествика для послушников Сент-Олбанса, дошел до наших дней. Его автору пришлось пойти на некоторые уступки: монахам уже не требовалось зазубривать новые сочинения, которые были гораздо сложнее традиционных григорианских распевов. Им даже разрешалось брать в хор свечи, чтобы разглядеть ноты. Старшие монахи осуждали это нововведение, которое, по их убеждению, портило память послушников[125]. Новые образовательные технологии всегда порождают недовольных.

Неудивительно, что чем сложнее становятся знания, тем чаще их приходится записывать. И действительно, в сохранившихся монастырских книгах мы находим множество календарей, раскрывающих перед нами сложную структуру средневекового года. Календари чаще всего обнаруживаются там, где они наиболее полезны, например в псалтырях – сборниках псалмов, предназначенных для хорового исполнения. Взрослые монахи знали эти псалмы вдоль и поперек, и такими псалтырями чаще всего пользовались послушники. Сент-Олбанский календарь XII века, с которым мы познакомились в предыдущей главе, интересен не только изображениями смирной хрюшки, которую откармливают, а потом ведут на убой: он содержит основную информацию, которую необходимо было заучить молодому монаху вроде Джона Вествика, а именно – религиозные праздники как с фиксированной, так и с подвижной датой. Если мы хотим понять, как монахи делили год, мы, подобно Джону, должны научиться читать их закодированные календари.

Рис. 2.11. Январская страница календаря аббатства Сент-Олбанс, середина XII века

На рисунке 2.11 вы видите январскую страницу Сент-Олбанского календаря. Она разделена на пять колонок, из которых последняя и самая широкая – список праздничных дней. Кое-какие вам уже знакомы из мнемонического правила «Cisiojanus» – это дни поминовения святых Илария, Феликса, Мавра и Маркела (hil fe mau mar), которые идут друг за другом в середине месяца. Дни пронумерованы не числами от 1 до 31, как это делаем мы, но согласно римской системе календ, нон и ид. Календы – первый день месяца, и потому каждый новый лист календаря начинается с больших буквиц KL. Латинское слово kalendarium первоначально означало финансовый документ с определенным сроком исполнения, но к концу Средних веков оно обрело современный смысл: календарь, внутреннее устройство года. Идами (IDUS) в ранних римских календарях размечали лунный год. Так называли день в середине месяца – 13-й или 15-й по счету, на который приходится полнолуние. За девять дней до этого (включая сам день ид), то есть 5-го или 7-го числа, наступали ноны, которые в Сент-Олбанском календаре отмечены жирными стилизованными буквами NO, растянувшимися на две колонки. Дни после нон нумеровались следующим образом: восьмой день перед идами (в январе на эту дату приходится праздник Богоявления), седьмой день и так далее до второго дня перед идами, после чего идут сами иды. Нонам предшествует похожий обратный отсчет, а после ид мы видим отсчет дней до календ следующего месяца. Вот он начинается: «[ante diem] XIX Kalendas Februarias», что значит «19-й день перед февральскими календами». Последний день месяца всегда нумеровался как II KL. Наследие Древнего Рима никуда не делось: даже в Средние века оно сохраняло свое влияние на устройство календаря.

Слева от нумерации дней мы видим повторяющуюся последовательность букв от A до G. Семь недельных букв – начиная с буквы A, которой помечено 1 января, – представляли собой постоянный календарь дней недели, позволяющий монахам определять дату любого воскресенья – или другого дня – любого года. Если вам известно, что первое воскресенье года выпадает на 1 января, тогда все A в календаре тоже будут воскресеньями. Если же первое воскресенье придется на 3 января, тогда буквой воскресенья будет C. В рассматриваемом году каждое D в календаре означало понедельник, каждое E – вторник и так далее. Вы уже не удивитесь, узнав, что средневековые астрономы запоминали эту последовательность с помощью еще одного мнемонического правила. «Altitonans Dominus Divina Gerens Bonus Extat Gratuito Coeli Fert Aurea Dona Fideli» («Всевышний Господь, правящий божественным, Всеблагим пребывает, милостью Своей Он верному подносит небесные златые дары») – одно из них. Двенадцать начальных букв дают нам букву первого дня каждого из месяцев[126]. Это выражение – сохранившееся, кстати, в том же манускрипте из Мертона, который познакомил нас с цилиндрическими солнечными часами, – сообщало братьям, что если 1 января (А, как в «Altitonans») приходится на воскресенье, то воскресеньем будет и 1 октября (А, как в «Aurea»), 1 февраля и 1 ноября (оба D) придутся на среду и так далее[127].

В этой удобной последовательности есть одно скользкое место: год не всегда состоит из 365 дней. С тех пор как Юлий Цезарь своим декретом, изданным в 46 году до н. э., приказал Римской империи перейти от псевдолунного года в 355 дней к году, больше соответствующему солнечному циклу, каждые четыре года приходилось прибавлять к 365 дням еще один, дополнительный. Этот високосный день добавлялся путем повторения 24 февраля, шестого дня перед мартовскими календами, вот почему во многих европейских языках слово, обозначающее високосный год, часто звучит как «дважды шесть»: bissexto на португальском, bissextile на французском. Почему римляне выбрали именно его? Согласно нортумбрийскому монаху Беде Достопочтенному, чей труд «Об исчислении времен» в Средние века был главным учебником науки о календарях, римляне хотели таким образом восславить бога Термина, чей день праздновался накануне[128]. Христианский календарь сохранил свои языческие корни – и теперь в каждый високосный год приходилось добавлять еще одну букву, обозначающую воскресенье.

Точно определить длительность солнечного года довольно сложно. Еще сложнее как-то согласовать ее с лунными циклами. Но для католических астрономов именно эта задача была первоочередной. Им нужно было совместить праздники римского календаря, при котором христианство зародилось, с праздниками календаря израильского, в который христианство уходило корнями. Попытки астрономов точно вычислить солнечные и лунные циклы и усовершенствовать христианский календарь, который на них строился, положили начало целой научной дисциплине – календарной астрономии, или компуту: составлению календаря по данным астрономических таблиц. Знание компута было обязательным для средневекового монаха. Практическое применение этой науки управляло его жизнью.

В основе Сент-Олбанского календаря лежит тщательно выверенная лунно-солнечная астрономия, описывающая циклы длительностью в сотни лет. На поверхности нам видны лишь конечные результаты – как в самой левой колонке римских цифр, разделенных неравномерными промежутками. Это так называемые золотые числа, способ определить дату любого новолуния в году. Чтобы найти золотое число конкретного года, добавьте к нему 1, а затем разделите на 19. Отбросьте результат. Остаток – вот что укажет на золотое число. Возьмем, к примеру, 1377 год:

1377 + 1 = 1378;

1378: 19 = 72 (остаток 10).

[72 х 19 = 1368; 1378–1368 = 10].

Следовательно, новолуния 1377 года приходятся на дни, отмеченные в календаре римской цифрой Х. В январе новолуние наступает на следующий за идами день – или за 19 дней до февральских календ – в День святого Феликса, 14 января.

Так как между двумя новолуниями проходит примерно 29½ дней, а январь и февраль в сумме содержат 59 дней, золотое число марта будет таким же, как в январе. То есть в 1377 году новолуние придется на 14 марта. Чтобы вычислить дату ближайшего к 14 марта полнолуния, мы прибавим 13 дней, перескочив через 21 марта – день весеннего равноденствия. Чтобы найти следующее воскресенье, нам потребуется воскресная буква из мнемонического правила для 1377 года, то есть D, а календарь сообщает нам, что следующая D – 29 марта. Этот день, первое воскресенье после первого полнолуния после весеннего равноденствия, и будет пасхальным воскресеньем, самым важным днем христианского календаря.

Как это работало? Чтобы определить даты всех христианских праздников от мясопуста до Троицы, Джону Вествику нужно было знать только золотое число и воскресную букву года. Нам известно, как наши предки определяли золотое число (которое в любом случае с каждым новым годом увеличивалось на единицу). В основе метода лежит одиннадцатидневная разница между солнечным годом в 365 дней и двенадцатью лунными месяцами по 29½ дней в каждом (что в сумме дает 354). Вот почему на рисунке 2.11 золотое число IX следует через 11 дней после числа X. Воскресная буква меняется в подобном порядке с периодичностью 28 лет: семь дней недели, умноженные на четыре года високосного цикла.

Для облегчения подсчетов монахи использовали справочные таблицы. Такие таблицы во множестве сохранились в средневековых монастырях: в них структура церковного календаря определена порой на десятилетия вперед. Монахи, составляя, копируя и приспосабливая календари к своим нуждам, испробовали множество различных методов, переключались с римских цифр на индо-арабские. Джон Вествик пользовался элегантной системой подсчетов, которая совершенствовалась столетиями, – однако золотые числа так впечатляли составителей календарей, что ходили даже легенды об их чудесном происхождении. Одни средневековые авторы утверждают, что числа называли золотыми, потому что римляне писали их золотом. Другие же в этом сомневаются и пишут, что золотые они потому, что ценнее золота[129].

Кроме глубоких познаний в астрономии, наука составления календарей опиралась на ряд исторических компромиссов и целесообразных допущений. Все, что касалось астрономии, было доходчиво изложено в таких трактатах, как «Об исчислении времен» Беды Достопочтенного, и скрупулезно переписано в монастырские книги[130]. Исторические компромиссы достигались в жарких спорах Александрии и Рима (при заметном участии Ирландии). Конфликты, раздиравшие молодую христианскую религию, были в целом разрешены к концу VII столетия. Епископам удалось наконец договориться, в какие даты отмечать распятие и воскресение Иисуса Христа. То и другое случилось во время весеннего иудейского праздника Пасхи, который отмечался в полнолуние еврейского лунного месяца нисан. Было решено, во-первых, праздновать Воскресение Господне в Господень день, воскресенье. Во-вторых, пасхальным полнолунием договорились считать первое полнолуние после весеннего равноденствия. В-третьих, Пасха не должна была совпадать с полнолунием. Если пасхальное полнолуние приходилось на воскресенье, Пасху переносили на неделю вперед. В-четвертых, в 525 году, положив конец напряженным историческим дебатам, охватившим весь христианский мир, папский престол зафиксировал на временнóй шкале год рождения Иисуса Христа и ввел новое летоисчисление (та самая «наша эра», или «от Рождества Христова», Anno Domini), которого мы придерживаемся и сегодня[131].

Кроме того, для удобства вычислений были приняты некоторые допущения: во-первых, договорились считать, что день весеннего равноденствия можно зафиксировать на 21 марта, а во-вторых, что солнечные и лунные циклы возможно совместить в одном общем. Эти допущения касались законов астрономии, и астрономы с самого начала знали об их ограничениях, но очень долго предпочитали с ними мириться. От Древней Греции они унаследовали идею помещать в 19 солнечных лет ровно 235 лунных месяцев, а затем перешли на юлианский календарь, в котором год состоит из 365¼ дней, хотя и отдавали себе отчет в том, что промежуток времени между весенними равноденствиями при таких допущениях оказывается слишком длинным. Более того, еще во II веке до н. э. астрономы заметили, что время между весенними равноденствиями (тропический год) не совпадает со временем, в течение которого Солнце возвращается к одной и той же звезде (звездный год). Разница между тропическим годом и звездным годом как раз и вызывает «предварение равноденствий», тот медленный дрейф созвездий, о котором мы читали в предыдущей главе. Солнцу нужно чуть больше 365¼ дней, чтобы завершить свое годичное путешествие по зодиаку, но чтобы вернуться в точку пересечения эклиптики с небесным экватором, совершая свой весенний путь на север, ему требуется чуть меньше чем 365¼ дней.

Вопрос, насколько меньше, заставлял производить все более тщательные вычисления. С точки зрения календаря важна была разница между тропическим и юлианским годами, потому что из-за этой разницы наблюдаемое равноденствие постепенно сдвигается назад по календарю. Но составителей календарей сильнее волновало другое: как сказал Беда, «Луна иногда выглядит старше, чем должна быть согласно вычислениям»[132]. Астрономы давно уже понимали, что 19 солнечных лет – это чуть больше чем 235 лунных месяцев. Проблему решили добавлением одного лишнего дня в конце лунного цикла. Но этого было недостаточно: нарастающий за 19 лет разрыв и тот факт, что точный момент новолуния мог прийтись на любое время суток, означали, что в ночь, когда, согласно астрономическим таблицам, Луна должна была быть новой, с неба светила Луна, которой явно было не меньше двух дней от роду. А поскольку, как отметил Герман Расслабленный, любой крестьянин мог наблюдать фазы Луны, ситуация изрядно смущала составителей календарей[133].

В конце концов они решили отказаться от прежних календарных допущений. В XI веке неравнодушные монахи вроде Германа принялись составлять новые таблицы фаз Луны, а чтобы как можно точнее вычислить время новолуния и полнолуния, внимательно наблюдали за затмениями. Они разрушили барьер между бытовыми календарями с их чисто воображаемыми циклами и постоянно совершенствуемыми астрономическими моделями, которые строились на основе тщательных наблюдений и вычислений. Это достижение, как и все предыдущие победы, было интернациональным. Учебник Беды некогда читали при дворе Карла Великого, а труды ирландских составителей календарей привлекали внимание швейцарских монахов. Теперь же сочинения Германа и его последователей с энтузиазмом переписывались по всей Европе. В XII веке христиане континентальной Европы соревновались друг с другом, придумывая новые способы разрешения проблемы календаря и по ходу дела изобретая новые математические методы. Отметились тут не только мужчины: примерно в 1180 году аббатиса Геррада придумала для сестер своего Хоэнбургского монастыря хитроумную систему, сводившую весь 532-летний пасхальный цикл к короткой серии таблиц, полных загадочных букв, точек и линий[134].

Типичный пример исследователя XII века, способствовавшего научному прорыву, – приор Грейт-Малверна Уолчер. Приютившийся у подножия зеленых Малвернских холмов на западе Англии монастырь Грейт-Малверн был основан при епископе Вулфстане (чье имя упоминается в мнемоническом правиле «Cisiojanus»), во времена, когда нормандские завоеватели принялись реформировать английские монастыри. Тогда же было перестроено и Сент-Олбанское аббатство. Уолчер был вторым настоятелем Грейт-Малверна. Он приехал из Лотарингии, области, состоявшей из мелких княжеств и располагавшейся между современными Францией и Германией, и привез с собой увлечение наблюдательной астрономией и составлением календарей, которое на его родине было очень популярно.

Справедливости ради следует отметить, что наука и новаторские идеи были не чужды западным монастырям. Примерно за 80 лет до того в Малмсберийском аббатстве, что в 40 милях к югу, молодой монах по имени Элмер совершил экспериментальный полет. Вдохновившись мифом о Дедале, он пристегнул к рукам и ногам самодельные крылья и прыгнул с высокой башни. Согласно монастырской хронике, Элмер пролетел больше 200 метров, пока его не бросил на землю порыв ветра и он не переломал ноги при падении. Монах хромал до конца жизни, но дожил до преклонных лет. Так что, если верить хронисту, явно не одобрившему Элмера и, кстати, одному из самых надежных историков своего века, тот пилотировал опытный образец планера – и не без успеха – почти за 500 лет до того, как Леонардо да Винчи зарисовал в своих тетрадях похожий летательный аппарат[135].

Но вернемся к приору Уолчеру. Опасаясь, что неточные таблицы помешают успеху медицинских процедур, время которых рассчитывалось согласно астрологическим правилам, он на рубеже XI и XII столетий пронаблюдал несколько лунных затмений, с помощью астролябии точно определяя их средний момент[136]. Результаты его наблюдений противоречили стандартной модели, предполагавшей движение Луны равномерным. Но Уолчер не мог предложить новой модели до тех пор, пока – внимание! – он не встретил Петра Альфонси.

Петр, которого при рождении нарекли Моисеем, перешел из иудаизма в христианство на родине, в Испании. Его родной город Уэску незадолго до того отвоевали у Худидов, правителей Сарагосы. Это было время активного, хотя и не всегда добровольного культурного обмена, и Петр в полной мере воспользовался имевшимся у него доступом к исламским научным трудам. Астрономией его интересы не ограничивались: он написал широко разошедшуюся работу в защиту христианства против ислама и иудаизма и такой же популярный сборник нравоучительных басен по мотивам арабских и еврейских преданий. Попавшая в Англию копия этой книги называет его придворным врачом короля Генриха I[137]. Это маловероятно, но он точно побывал в Англии около 1120 года, когда и встретил Уолчера.

Несколько позднее Уолчер восстановил в памяти ставшее для него откровением учение Альфонси о среднем и истинном движении Луны и о цикле лунных узлов – о тех самых Голове и Хвосте дракона, которые Ричард Уоллингфордский позже поместит на свои необычайные часы. К сожалению, Альфонси, как ни старался, не смог растолковать свою теорию во всех деталях, потому что, сетовал Уолчер, он «оставил свои книги за морем»[138]. В любом случае это был важный момент – и не только в жизни лотарингского монаха и еврея из Арагона, работавших вместе в средневековом Вустере. Копии трудов Уолчера и Петра вскоре разлетелись из маленькой обители в Западной Англии по огромной сети бенедиктинских монастырей. Их труды сохранились в уцелевших монастырских рукописях – монахи Сент-Олбанса тоже их копировали – наряду с классическим пособием «О применении астролябии», а также с еще более ранними попытками применить астрономические таблицы аль-Хорезми для христианского календаря[139]. Практические нужды составителей календарей обеспечивали пространство для развития и распространения греческих и арабских знаний.

Наука шла вперед. Опровергая стереотип об инертной научной среде Средневековья, которая только сохраняла идеи древних, в XII и XIII веках составители календарей совершенствовали свои астрономические модели и все точнее рассчитывали солнечные и лунные циклы. Они все громче критиковали оторванный от реальности церковный календарь. В 1260-х годах францисканский монах и поборник эмпирической науки Роджер Бэкон по требованию папы римского написал серию обширных трактатов, посвященных образовательной реформе. В своем «Третьем сочинении» он осуждал «искажение календаря». Это, с возмущением писал Бэкон, «нестерпимо для каждого умного человека, ужасно для любого астронома и смешно для составителя календаря»[140]. Бэкон принимал как неизбежное, что изменить общепринятый календарь может только папа римский, и убеждал понтифика что-нибудь по этому поводу предпринять. Бэкон считал, что без научной реформы будет гораздо сложнее защитить христианство от внешних и внутренних экзистенциальных угроз.

Следующие папы признавали проблему и даже привлекали именитых астрономов для разработки предложений по реформированию календаря. Одно из них, система «Новых золотых чисел», созданная по заказу папства двумя французскими астрономами, сохранилась в богато иллюстрированном «Великолепном часослове герцога Беррийского», художественную ценность которого заслуженно превозносят, а астрономическое содержание часто игнорируют[141]. Однако, несмотря на то что такие предложения определенно повысили бы точность календаря, они так и не были внедрены. Наука – это одно, а политика – другое, и формальные трудности введения нового календаря – и не в последнюю очередь необходимость переписывать или выбрасывать тысячи с таким трудом созданных книг – перевесили политическую волю. Отклонения юлианского года накапливались, и даже в 1532 году французский сатирик Франсуа Рабле начал описание событий второй книги романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» с года, когда «в марте не было Великого поста, а первая половина августа была в мае… по причине високосной нерегулярности, в связи с чем Солнце, точно хромец, слегка пошатнулось влево, Луна отклонилась от своей орбиты более чем на пять туаз»[142][143]. Но прошло еще полвека, прежде чем папа Григорий XIII сделал решительный шаг и реформировал календарь, выкинув три високосных года из каждых четырехсот (так, чтобы годы, которые делятся на 100, но не делятся на 400, стали не високосными). Он также приказал пропустить десять дней в начале октября 1582 года, чтобы следующее весеннее равноденствие пришлось на 21 марта, как оно и было первоначально, когда христианский календарь только вступил в действие. Однако к тому времени Реформация вывела многие страны из сферы влияния католической церкви, и большинство из них – включая Британию и ее колонии – вплоть до XVIII века упрямо продолжали пользоваться старым календарем.

Пока суд да дело, ничто не мешало средневековым астрономам применять новые теории о среднем и истинном движении, совершенствуя календари и точно предсказывая затмения, но не меняя при этом основного содержания христианского года. В дни Джона Вествика последним словом науки считался «Календариум» Николаса Линна. Этот оксфордский монах, если верить более поздней легенде, предпринял путешествие на Северный полюс, отправившись в путь из родного Норфолка. Он же в 1386 году составил астрологический календарь на 76 лет – четыре девятнадцатилетних цикла[144]. Каждый месяц занимал в нем как минимум четыре страницы. Первая содержала примерно ту же информацию, какую мы видели в Сент-Олбанском календаре XII века: золотые числа, буквы дней недели, широкую колонку главных церковных праздников месяца. Монахи, переписывавшие этот календарь, вольны были добавлять в него своих любимых местных святых – например, убрать Вульфстана, а рядом с 22 июня вписать Альбана. К тому времени при составлении календарей использовали уже не римские, а индо-арабские цифры, и в дополнительной колонке Николас пронумеровал дни месяца от 1 до 31 точно так же, как это делаем мы. Оставшееся на странице место, а также три или четыре следующих листа занимало изрядное количество астрологических сведений. Линн с дотошностью вычислял данные для Оксфорда, где находился: 51° 50´ к северу от экватора. Как он определял широту, мы уже знаем: по угловой высоте Полярной звезды над горизонтом.

Монахи прилагали немало усилий, копируя календарь брата Николаса: покрывали пустые места декоративными завитушками и цветочным орнаментом, а важные слова выделяли голубым, красным цветами и золотом. Они с удовольствием заполняли аккуратные таблицы: дневное положение Солнца в его путешествии по эклиптике, длину каждого дня от рассвета до заката, точные даты – и даже время – новолуния и полнолуния. Николас снабжал читателя почасовыми данными о длине тени. Его таблицы напоминали таблицы Палладия, о котором мы читали в предыдущей главе, но римский автор приводил один-единственный набор цифр для целого месяца, а Николас указывал данные для каждого дня отдельно, причем день он делил на равные часы, которыми к тому времени уже пользовались все подряд. Его цифры были точнее, длину тени он давал с точностью до 1/60 фута, а высоту Солнца – с точностью до угловой минуты (1/60 градуса). И, в отличие от Палладия с его пятифутовым римским земледельцем, Николас отдельно указал, что человек, отбрасывающий такую тень, должен быть шести футов ростом. Он дополнил свой календарь таблицами, предсказывающими солнечные и лунные затмения на 76 лет вперед, а также иллюстрациями, демонстрирующими продолжительность каждого из затмений. Прочие таблицы служили астрологическим надобностям – в том числе и та, в которой каждому часу в сутках соответствовала одна из семи планет. В самом конце, как будто между делом, Николас Линн добавил небольшую корректирующую таблицу, демонстрирующую, как далеко накапливающаяся ошибка юлианского календаря со временем уведет вычисленное положение Солнца от его истинной позиции.

Даже если церковный календарь не успевал за прогрессом средневековой астрономии, математические методы, которыми пользовались составители календарей, внедрялись в систему обучения монахов. В XIV веке молодые монахи читали популярные пособия, объясняющие, как использовать собственную ладонь в качестве мнемонического правила. Как и счет на пальцах, с которым мы уже знакомы, этот «ручной календарь» уходит корнями во времена Беды Достопочтенного[145]. В XIII веке его усовершенствовали, и теперь каждая костяшка пальцев символизировала золотое число или воскресную букву (рис. 2.12). Монахи умели выполнять с помощью собственных пальцев массу самых разнообразных умственных операций, облегчая себе как умножение, так и изучение теории музыки. Средневековая учеба не обязательно означала усердное чтение, письмо и пересказ. Она была очень разнообразной и включала настольные игры вроде «Битвы чисел», где игроки соревнуются в умении умножать и в знании теории чисел[146].

Рис. 2.12. Определение золотого числа по ладони. Из книги «Компут по руке» Болдуина из Мардокио (ок. 1281 г.)

Во времена Джона Вествика у монахов Сент-Олбанса было как никогда много времени и прекрасные условия для учебы. Предыдущий аббат изменил расписание богослужений, перенес дневную мессу на более раннее время, а учащихся от некоторых служб освободил вовсе, поэтому по утрам они могли без всяких помех посвящать время чтению[147]. Аббат выделил им специальное помещение для учебы, удобно расположенное у клуатра. Позже и сам клуатр украсили, и теперь он иллюстрировал широту монастырского образования: на окнах разместились портреты корифеев свободных искусств и наук. Среди них были философы и поэты, но нашлось место и врачевателям, и математикам Пифагору и Боэцию, а также Гвидо д'Ареццо, монаху, которому приписывают изобретение пальцевой мнемотехники для запоминания музыкальной теории. Геометрию и астрономию олицетворяли легендарные греческие учителя Евклид и Птолемей, а астрологию – персидский астролог IX века Альбумазар (Абу Машар). Был там и Палладий, символизировавший сельское хозяйство, жизненно важную для монастыря науку. «Свои» окна были отведены также средневековым светилам в области права и теологии – причем как христианского богословия, так и иудейского, как бы в подтверждение того, что здесь ценят и новые идеи, и достижения иноверцев[148].

В середине XIV века благодаря аббатам, которые с энтузиазмом скупали списки классических и новых текстов, монастырская библиотека заметно расширилась. Скрипторий был полностью перестроен, и теперь книги можно было копировать и при необходимости реставрировать быстрее и эффективнее[149]. Кое-какие из этих книг были помечены личным экслибрисом аббата, но аббат разрешал самым способным ученикам ими пользоваться, а также брать из общей библиотеки манускрипты, требующие более внимательного изучения. Кроме того, братья, которым была дарована великая привилегия посещать университет, тоже приносили в Сент-Олбанс новые книги.

Учеба учебой, но служба прежде всего. Только в исключительных случаях монахов посылали в Бенедиктинский колледж Оксфорда до прохождения всех чинов рукоположения. Если Джон Вествик намеревался поднять свои научные изыскания на самый высокий уровень, он для начала должен был завершить длительный процесс хиротонии[150]. Пройдя через испытательный период длиной в год, во время которого ему регулярно зачитывали вслух устав и спрашивали, не передумал ли он, Джон Вествик посвятил свою жизнь Богу на церемонии пострижения в монахи. В присутствии всей братии он трижды принес обеты послушания, жизни в монастыре и «постоянства», или неизменной верности обители[151]. Свои обеты он записал собственноручно.

После пострига Джон продолжил готовиться ко вступлению в священнический сан. До поставления во священство ему предстояло пройти через три малых чина: аколита, субдиакона и диакона. Весь процесс обычно занимал около трех лет. Иногда подняться по церковной лестнице можно было гораздо быстрее. Например, в марте 1382 года в кафедральном соборе Святого Павла пятерых послушников из Сент-Олбанса, возрастом немного моложе Джона Вествика, в один и тот же день посвятили и в аколиты, и в субдиаконы сразу. Один из пятерки, Томас Бовиль, всего через полгода стал диаконом, а другого епископ Лондона рукоположил во священство через год, в ближайший День святого Валентина[152]. Сент-олбанских монахов рукополагали во священство самые разные дружественные монастырю епископы – после того как местный уроженец папа Адриан IV своим указом вывел монастырь из подчинения главе епархии[153]. Во времена Джона Вествика обряд чаще всего проводил епископ Лондона, но архиепископ Кентерберийский Саймон Садбери, который возглавлял этот диоцез, прежде чем стать архиепископом, тоже рукополагал сент-олбанских монахов во время своих регулярных визитов в столицу. Епископы вели подробные записи рукоположений, аккуратно фиксируя имена, даты, чины и места проведения церемоний, но не все их записи уцелели в веках. Ни по одному из монахов Сент-Олбанса у нас нет записей обо всех четырех посвящениях. По большинству – включая Джона Вествика – нет вообще ни одной. Данные о посвящениях за 1368–1379 годы, например, утрачены полностью. Можно предположить, что Вествик, которому тогда было чуть за 20, принес обеты и был рукоположен именно в это десятилетие. К 1380 году, когда был составлен список монахов, где отыскалось так много Джонов, он уже покинул Сент-Олбанс.

Рукоположение в сан священника не означало окончания обучения. Активное чтение было неотъемлемой частью жизни в монастыре, и так как вся она крутилась вокруг переписывания текстов и богословских изысканий, монахи много читали из «грамматики» – включавшей филологию и философию – и истории. Предаваясь вдумчивому чтению, они стремились перейти от объективного опыта к субъективному размышлению, могли использовать научное описание мира и успокоительно цикличный календарь в качестве подспорья для медитативной молитвы. В библиотеке Сент-Олбанса хранилась масса научных книг – особенно много там было трудов Ричарда Уоллингфордского, с которыми мы поближе познакомимся в пятой главе. Но для того чтобы получить доступ к новейшим и самым важным средневековым научным трудам, Джон Вествик, монах с научным складом ума, должно быть, умолял отпустить его учиться в университете. Мы не знаем, выпал ли ему такой шанс, – эти записи тоже отрывочны, – но знания, продемонстрированные им позже, делают такой поворот событий весьма вероятным. Так или иначе, огромное значение университетов в истории средневековой науки зовет нас в путь через Чилтернские холмы в Оксфорд.

Ричард из Миссендена был сент-олбанским монахом на несколько лет моложе Джона Вествика. Как и Томаса Бовилля, с которым мы познакомились в конце предыдущей главы, его посвятили в чин диакона на церемонии в кафедральном соборе Святого Павла 20 сентября 1382 года[154]. Но, в отличие от Томаса, ни одно из его дальнейших посвящений не упоминается в сохранившихся книгах учета. Однако мы довольно много знаем о нем из других источников. Сент-Олбанская хроника сообщает, что во время выборов новых аббатов – в 1396 и в 1401 годах – Ричард служил помощником келаря, помогая тому содержать в порядке кухонную утварь и следить, чтобы в монастырских кладовых всегда было в достатке еды и питья. Из той же хроники нам известно, что примерно тогда же он жертвовал деньги на строительство водяной мельницы в одном из принадлежавших аббатству поместий. Мы знаем, что Ричард из Миссендена был настоятелем монастыря Бидлоу, расположенного в 20 милях к северу от Сент-Олбанса, когда осенью 1428 года монахи оставили этот обнищавший приорат. Затем его поставили во главе Редборна, небольшой обители в часе хода от Сент-Олбанса по старой римской дороге, куда монахи периодически удалялись для отдыха после кровопусканий. И еще мы знаем, что в мае следующего года он представлял аббатство в судебной тяжбе по поводу неуплаты десятины. Брат-попечитель записал показания свидетелей по этому делу; каждый свидетель начинал с того, что кратко излагал собственную биографию. Именно тогда 67-летний Ричард Миссенден упомянул о пяти годах, проведенных в Оксфордском университете[155].

Ричард сказал всего лишь, что отправился туда в возрасте 25 или 26 лет, после того как провел четыре года в Сент-Олбансе. Немного, но о массе других монахов-студентов мы и этого не знаем. С момента основания университетов студенты были обязаны регистрироваться у ректора своего колледжа, но ни один из средневековых списков зачисленных не сохранился[156]. Мы можем довольно много рассказать о том, как и чему учились монахи-студенты, но что касается их личных данных, тут нам остается полагаться только на разрозненные ссылки. Мы знаем, например, что архидьякон Джон Хейворт, современник Вествика, учился в университете, только потому, что некий живший позже монах, размышляя над его мраморной усыпальницей, упомянул, что покойный был бакалавром канонического права[157].

Неудивительно, что мы не можем сказать наверняка, посещал ли Джон Вествик университет, – хотя тот факт, что в своих работах он опирается на серьезные научные труды, говорит в пользу такого предположения[158]. Нам точно известно, что в Оксфорде училось множество сент-олбанских монахов. Бенедиктинцам – в отличие от, скажем, францисканцев и доминиканцев – потребовалось больше времени, чтобы осознать, сколько пользы может принести братии учеба в университете. Но уже во времена Вествика бенедиктинцы с энтузиазмом устремились в Оксфорд. Желая повысить стандарты монастырского образования, папа римский в 1336 году призвал монастыри давать высшее образование каждому двадцатому из монахов. Сент-Олбанс с энтузиазмом откликнулся на призыв: в университеты поступало от 15 до 20 % братии[159]. Многие оставили учебу, так и не получив степени[160]. Но даже просто посещая университет, эти студенты сыграли свою роль в становлении одного из важнейших институтов в истории западной науки.

Университеты не появились из ниоткуда, они эволюционировали веками, постепенно вырастая из монастырских и соборных школ, а в XII веке активный перевод арабских и греческих философских и научных трудов только подстегнул этот процесс. Мы заглядывали в монастырскую школу, когда знакомились с трудами Беды и Германа. В этих школах монахи постигали семь свободных искусств.

Развивая греческие идеи классического образования, семь искусств оформились в отдельные дисциплины во времена поздней Римской империи[161]. Они назывались «свободными», потому что изучать их должны были свободные граждане и титулованная знать, а слово «искусство» не употреблялось в нынешнем узком смысле художественного творчества, но означало любое достойное изучения умение. В начале V века писатель Марциан Капелла, живший в римской провинции Карфаген, придумал яркую аллегорию, представлявшую искусства в виде семи подружек невесты на бракосочетании девы Филологии (олицетворявшей знание в широком смысле). Они были ярко одеты, и каждая наделена соответствующим атрибутом: у Риторики это оружие, которым она поражала своих оппонентов, у Геометрии – измерительные инструменты[162]. В 1520-х годах идею подхватил Боэций, и вскоре семь искусств разделились на две группы: тривий (троепутье) словесных наук – грамматика, риторика и логика – и квадривий (четверопутье) математических наук – арифметика, геометрия, музыка и астрономия. В следующем веке их распространению немало способствовал епископ Севильи Исидор. Свою энциклопедию «Этимологии» он начал с обзора свободных искусств, которые к тому времени уже окончательно оформились в качестве отдельных дисциплин. «Этимологии», амбициозная попытка суммировать все человеческое знание, была, вероятно, самой известной и важной после Библии книгой на протяжении всего Средневековья[163].

На основе приведенных к единому стандарту семи искусств строилось обучение в школах, создававшихся при кафедральных соборах, как, например, в Шартре, или при аббатствах вроде парижского Сен-Виктора. Геррада, аббатиса Хоэнбурга, которая изобрела математический инструментарий, облегчавший монахиням составление календарей, в свою энциклопедию, которую она назвала «Сад утех» (ок. 1180 г.), включила и руководство по свободным искусствам. На одной из миниатюр она изобразила семерых дев, расположив их по кругу, как будто бы под арками клуатра (рис. 3.1)[164]. В центре же поместила госпожу Философию, у ног которой сидят мудрые учителя Сократ и Платон. За пределами круга остались «поэты или колдуны», чьи сочинения, предостерегала Геррада, вредны и бесполезны.

Как и все лучшие образовательные программы, семь свободных искусств были достаточно четко определены, чтобы им находилось применение, но при этом достаточно гибки, чтобы подстраиваться под меняющиеся нужды студентов. Ученые мужи с энтузиазмом переопределяли их, выстраивали в порядке приоритетности, подразделяли на более узкие дисциплины. Испанский выкрест Петр Альфонси в своем сборнике басен «Учительная книга клирика» с уверенностью говорил только о шести: логике, арифметике, геометрии, физике, музыке и астрономии. Вероятным кандидатом на место седьмого искусства он называл «науку о естественных вещах», но признавал, что на эту роль претендуют и две совершенно иные дисциплины: некромантия и грамматика[165]. Несколько позже, около 1120 года, в письме парижским философам он особо подчеркивал значение астрономии – «самого полезного, самого приятного и самого важного из всех искусств»[166]. Он убеждал своих адресатов отказаться от устаревших текстов и учиться на опыте (experimentum), а в качестве учителя настойчиво предлагал самого себя.

Рис. 3.1. Свободные искусства. «Сады утех», рукопись Геррады Ландсбергской, аббатисы Хоэнбурга (написана в 1180 г., уничтожена в 1870 г.)

Мы не знаем, удалось ли ему привлечь новых клиентов с помощью такого маркетингового хода, но учителя парижских школ никоим образом не протестовали против предложенного им расширения образовательной программы. Они прекрасно знали, что на множество вопросов о сотворенном мире невозможно дать ответ с помощью одной лишь Библии, и были готовы не только учиться на других текстах, но и внимательно всматриваться в мир вокруг себя. Как писал в XII веке некий монах, преподававший в школе аббатства Сен-Виктор: «Весь этот видимый мир словно книга, написанная рукой Бога… являющая премудрость непостижимого Божьего творения». Согласно этой сильной средневековой метафоре, книга природы стоит в одном ряду со Священным Писанием. Черпать знания позволительно как из одной, так и из другой, и более того – это еще один способ восславить Господа[167].

К концу XII века читатели изучали эти «книги» в совершенно иных декорациях – в университетах. Города росли, и богатеющие горожане предъявляли к образованию новые требования. Соборные и монастырские школы этим требованиям более не отвечали, но некоторые учителя были достаточно хорошо подготовлены, чтобы заполнить новую нишу. К самым одаренным преподавателям отовсюду стекались толпы студентов, которые не только хотели изучать новейшую философию, но и стремились воспользоваться возможностями, открывавшимися перед образованными управленцами, правоведами и богословами как в Церкви, так и в светской власти[168]. Следуя примеру торговых гильдий, множившихся в процветающих европейских городах, учителя и их ученики начали объединяться в союзы. Это был способ завоевать признание и добиться поддержки со стороны гражданских властей. Латинское слово universitas означает ровно это – объединения студентов и их наставников, а отнюдь не архитектурные сооружения или официальные образовательные программы. Из таких союзов и выросли со временем первые европейские университеты.

В Болонье, чья юридическая школа обрела международное признание, студенты закрепили свои права, добившись в 1158 году автономии, подтвержденной хартией императора Священной Римской империи. Если членам учебной корпорации не нравилось, как к ним относятся местные власти, они могли проголосовать ногами – и в 1222 году некоторые так и сделали, основав в Падуе конкурирующий университет. В Париже, напротив, гильдию учредили учителя – чтобы сопротивляться власти епископа и ректора собора Парижской Богоматери (при котором действовала крупнейшая во Франции соборная школа). История основания университета в Оксфорде, который возник ближе к концу XII века, довольно туманна – еще в 1180 году крупнейшим образовательным центром в Англии был расположенный поблизости Нортгемптон, но можно предположить, что Оксфорд, непримечательный торговый городок, привлекал магистров как местный центр судебного производства. К тому же им наверняка показалось удобным, что епископ, который мог бы претендовать на власть над университетом, проживал в сотне миль оттуда, в Линкольне[169]. К 1209 году Оксфордский университет уже достаточно укрепился, чтобы пережить четырехлетнюю заброшенность: и студенты, и преподаватели покинули город, когда местные жители казнили двух студентов, имевших несчастье делить жилье с человеком, совершившим убийство. Некоторые затем обосновались в таком же скромном городке Кембридже.

При поддержке со стороны церкви и гражданских властей высшие школы возникали по всей Европе. К 1500 году университеты посещало уже не менее миллиона студентов[170]. Но с самого начала каждому такому учебному заведению были присущи отличительные черты, следствие особенностей происхождения. Высшие школы различались прежде всего специализацией: каждый из университетов уделял особое внимание преподаванию одной из дисциплин высшего цикла. Болонья, как мы уже знаем, славилась своей юридической школой, а Падуя и Монпелье быстро заслужили признание как центры медицинского образования, особенно после того, как утратила свой авторитет медицинская школа Салерно[171]. Парижский университет, верный своему происхождению от соборной школы, специализировался в третьем и наиважнейшем из предметов высшего цикла – в богословии. Богословие преподавали и в Оксфорде, но именно факультет свободных искусств там был сильнее, чем в других университетах. Это помогало привлекать в Оксфорд известнейших профессоров тривия, а также, что немаловажно, математического квадривия[172].

Все изменила волна переводов. Мы уже видели, как на рубеже тысячелетий ученые мужи в монастырях Риполя и Райхенау жадно читали арабские тексты, в которых рассказывалось об астролябии и новых индо-арабских цифрах. К концу следующего века ручеек рукописей превратился в поток переводов. Целая плеяда трудолюбивых лингвистов переводила на латынь греческие, еврейские и арабские научные труды. Этому способствовало и укрепление торговых связей между городами Северной Италии – в том числе Пизой и Венецией – и Восточным Средиземноморьем, где Крестовые походы превратили старые паломнические тропы в широкие торговые пути, по которым на Запад потекли знания, хранившиеся в библиотеках Антиохии и Византии. Знаменательное соприкосновение культур случилось и в Южной Италии, куда тунисский переводчик, известный как Константин Африканский, привез целую библиотеку медицинских книг: сначала в Салерно, а затем в аббатство святого Бенедикта в Монтекассино. В XII веке многие переводчики переехали в Испанию, где продолжающаяся христианская Реконкиста открывала новые возможности для взаимопроникновения культур. Активная рекламная кампания, развернутая Петром Альфонси, который в письме к парижским учителям превозносил Константина Африканского и хвастался собственными переводами трудов аль-Хорезми, тоже приковывала внимание к Пиренейскому полуострову[173].

Захваченный Кастилией в 1085 году Толедо к середине века превратился в столицу переводов. Позже могущественные покровители, в числе которых был и сам король Кастилии, станут оплачивать и координировать работу переводчиков, но в XII веке Толедо был переполнен переводчиками-энтузиастами, движимыми жаждой новых научных знаний. Самого плодовитого из них звали Герард; где-то в 1140 году он перебрался в Толедо из итальянской Кремоны в поисках великого астрономического труда Птолемея «Альмагест» (II век). Переводчики заимствовали не только у древних греков: они вскрывали богатые пласты исламского и иудейского знания, которое, в свою очередь, во многом опиралось на науку Древней Греции, а также на индийские источники, с которыми арабские ученые познакомились благодаря первым переводчикам-подвижникам, трудившимся в Багдаде в IX веке. Переводчики работали не только с письменными источниками: они перекладывали на латынь устные знания, полученные от арабских учителей, расшифровывали таблицы, перечерчивали графики и зарисовывали научные приборы. Сам Герард Кремонский, согласно короткой биографии, написанной его учениками, «видя изобилие книг на арабском по всякому предмету и сожалея о скудости латинских источников, выучил арабский язык, чтобы их переводить»[174]. За следующие 40 лет он перевел больше 70 научных трудов, принадлежавших перу таких светил науки, как Евклид и Птолемей, аль-Хорезми и его современник, основоположник оптики Якуб ибн Исхак аль-Кинди. Среди множества переведенных им медицинских книг были труды великого греческого врача Галена, а также персидского энциклопедиста Ибн Сины, на западе известного как Авиценна. А самое главное, Герард перевел несколько книг по логике и натурфилософии, написанных Аристотелем, величайшим из мыслителей Античности.

Трудно даже представить себе, каким откровением стали для средневековых ученых работы Аристотеля. В его трудах они отыскали ответы на все вопросы, которые перед собой ставили, – и на множество других, которыми даже не задавались. Дело было не только в широте его исследований – от расположения языка в пасти крокодила до фундаментальных вопросов познания, но в том, как он аналитически препарировал процесс размышления, приводящий к верному ответу[175]. Средневековые ученые так благоговели перед его достижениями, что не осмеливались даже называть имя Аристотеля. Они звали его просто Философ.

Конечно, читать Аристотеля – нелегкое занятие. Средневековые натурфилософы привыкли к «Тимею», написанному учителем Аристотеля Платоном. Первая половина этого блестящего описания космоса, созданного демиургом, была переведена на латынь в IV веке, и переводчик снабдил текст подробным комментарием[176]. Хотя в «Тимее» Платон не следовал легкой диалогической форме изложения, свойственной другим его трудам, это все же увлекательное чтение, где за легендой о гибели Атлантиды следуют размышления о таких предметах, как четыре стихии (огонь, воздух, вода и земля), природа времени, связь тела и души и принцип работы глаза. Труды Аристотеля были и обширнее, и туманнее. Во-первых, в отличие от диалогов Платона, это были не книги, специально написанные и отредактированные для публикации, но скорее конспекты лекций. Во-вторых, понимание усложнял перевод. Древнегреческие тексты многое теряли в процессе перевода на латынь с арабского, а иногда и с испанского. К тому же многие переводчики, не исключая и Герарда Кремонского, предпочитали переводить слово за словом, и из-под их пера выходил текст, про который – хотя он и точно следовал оригиналу – вряд ли можно было сказать, что он написан на удобочитаемой классической латыни.

Если студенты, которые часто поступали на факультет свободных искусств в нежном – 14 лет – возрасте, боялись даже подступиться к полкам с непостижимыми аристотелевскими текстами, они могли выбрать путь полегче. Как и у сегодняшних первокурсников, у них были учебники, сжато излагавшие идеи великих философов в доступном для понимания виде. Самые удачные пособия становились бестселлерами. Даже когда учебная программа факультета свободных искусств была полностью перестроена под влиянием идей Аристотеля, и «три философии»: натуральная, моральная философии и более фундаментальная метафизика – нашли свое место в ряду традиционных дисциплин тривия и квадривия, профессора использовали эти учебники в качестве основы для своих лекционных курсов[177].

Итак, прежде чем погрузиться в аристотелевскую «Физику», «Метеорологику», трактаты «О небе», «О возникновении и уничтожении», «О душе», «О частях животных» или в труды объемом поменьше, посвященные психологии, дыханию или старению (все это требовалось изучить в рамках курса натурфилософии), студенты начинали свои штудии с двух введений в астрономию и космологию: «О сфере» (De Sphera) и «Компута» (науки о составлении календарей). На изучение каждого из этих трактатов в оксфордском расписании выделялось по восемь дней. «Компут» включал в себя все календарные расчеты, которые мы испробовали в предыдущей главе. Книга известна в разных вариантах: она обновлялась по мере развития науки о космических циклах. Книг с названием «О сфере» тоже было немало, но одна из них намного опережала остальные как по ясности изложения, так и по популярности. Написал ее примерно в 1230 году Иоанн Сакробоско.

Больше нам об Иоанне ничего не известно. Через 40 лет после его смерти Роберт Английский, с которым мы уже знакомы благодаря его записям о новейших изобретениях часовых мастеров, написал расширенный комментарий к «Трактату о сфере» Сакробоско для студентов университета Монпелье, где преподавал. Во введении Роберт утверждает, что Сакробоско – англичанин, как и он сам, но ничем свое заявление не подтверждает. Странствующий антикварий Джон Лиланд (который в 1530-х годах, во время одной из своих исследовательских экспедиций, заглянул в Сент-Олбанс и оставил нам последнее из описаний знаменитых часов – вскоре они были уничтожены) пытался привязать имя Сакро-боско («священный лес») к местности. Не отыскав в Англии места с таким названием (хотя таковые имелись в Северной Ирландии и на юго-западе Шотландии), Лиланд решил связать имя Сакробоско с названием йоркширского города Галифакса – довольно безосновательно, поскольку «галифакс» значит «святой волос». Мы не знаем, где Сакробоско родился, но знаем, где он похоронен: в Университетской церкви Парижа. Его надгробие украшено астролябией[178]. Очевидно, к моменту смерти он был маститым профессором Парижского университета. Сакробоско написал краткое введение в «алгорисм», опираясь на «Арифметику» Боэция, а его «Компут» был основным учебником по составлению календарей. Но лучшая его работа – это, безусловно, «Трактат о сфере», который дошел до наших дней в сотнях средневековых рукописей. Студенты-монахи, поступавшие в университет, будучи старше и образованнее прочих первокурсников, часто освобождались от изучения вводного курса свободных искусств[179]. Но очевидно, что каноники и монахи вроде Джона Вествика в любом случае старательно изучали этот подробный учебник для начинающих, поскольку трактат часто встречается в монастырских манускриптах (он есть и в рукописи из Мертонского монастыря, в которую мы заглядывали в предыдущей главе).

В превосходном в своей простоте и ясности тексте, четыре главы которого как раз уместились бы в одну из глав этой книги, Сакробоско излагает основы средневекового представления о Вселенной[180]. Он опирается на самый широкий круг источников, но чаще всего на труды Птолемея и аль-Фергани – еще одного аббасидского астронома, которого переводил Герард Кремонский, – однако цитирует и античных поэтов, например Овидия и Вергилия. Сакробоско начинает с евклидовой геометрии, дает определение сфере, а затем описывает сферы небесные и земные. Талантливый педагог, он постепенно повышает уровень сложности, рассказывая о движении звезд и планет, объясняя, как длина дня и видимость звезд зависят от времени года и места наблюдения и отчего случаются затмения.

Студенты и профессора запоем читали «Трактат о сфере» Сакробоско еще сотни лет после того, как сам он сошел в могилу. В обшитых дубовыми панелями аудиториях Оксфорда лекторы старательно прорабатывали лаконичный учебник Сакробоско, подробно растолковывая его своим очарованным движением сфер ученикам (рис. 3.2). Некоторые даже превращали свои лекции в расширенные письменные комментарии к основному тексту, так что нам довольно хорошо известно, какие предметы охватывал курс. Давайте ненадолго притворимся средневековыми студентами и изучим одну из глав «Трактата о сфере», из которой мы узнаем, как Сакробоско объяснял шарообразность Земли.

Рис. 3.2. Фронтиспис «Ручного компута», учебника, написанного Чарльзом Кирфотом из Оксфорда в 1519–1520 годах. Обратите внимание на оборудование класса: там имеются механические и солнечные часы, армиллярная сфера и астролябия. Со времен Джона Вествика одеяния изменились, но учебная программа осталась примерно такой же

Сегодня чуть ли не все уверены, будто средневековые ученые считали Землю плоской, но это миф, придуманный в XIX столетии. Он так широко разошелся благодаря опубликованной в 1828 году книге Вашингтона Ирвинга, которую я бы великодушно назвал «воображаемой» историей: «История жизни и путешествий Христофора Колумба». Ирвинг изображает своего героя «гением-одиночкой», который утверждает, что, отправившись на запад, сможет доплыть до Индии, и сталкивается с яростным противодействием невежественных церковников, подвизавшихся при испанском дворе[181]. Измышления Ирвинга с радостью подхватили антиклерикальные авторы, сделав их символом глобального конфликта науки с религией, в ходе которого выступавшая на стороне науки горстка смельчаков боролась против удушающей власти Церкви[182]. Но конфликта в таком примитивном виде никогда не существовало. На самом деле представления Колумба о географии основывались на работе современника Джона Вествика, парижского профессора, а позже и кардинала Пьера д'Альи, который многое позаимствовал у Сакробоско[183].

Сакробоско пишет, что небосвод – это огромная сфера, а планеты расположены на сферах поменьше, которые вложены одна в другую (подобно русской матрешке). Кроме сфер семи планет, к которым, как вы помните, относили и Луну с Солнцем, были еще две внешние сферы: сфера «неподвижных звезд» и «перводвигатель», запускающий суточное вращение небес. Ближайшая к Земле планетная сфера с самым коротким периодом обращения – это сфера Луны. Следуя аристотелевской «Метеорологике», Сакробоско помещает внутрь лунной сферы четыре сферы элементов: огня, воздуха, воды и, наконец, в центре всего сущего, самого тяжелого элемента – земли (рис. 3.3).

Рис. 3.3. Небесная и земная сферы, от перводвигателя (primum mobile) до сферы воздуха (spera aeris), воды (aqua) и земли (terra). Сакробоско, «Компут» (объединенный в этой рукописи с его же «Трактатом о сфере»)

В доказательство шарообразности Земли Сакробоско приводит факт, что на западе и на востоке звезды восходят в разные часы, а затмения случаются в разное время. А если вы отправитесь на юг или на север, добавляет он, то увидите другие звезды. Если бы Земля была плоской, объясняет Сакробоско, для любого наблюдателя звезды восходили бы в одно и то же время независимо от того, где он находится. Земля только кажется плоской, пишет он, «благодаря ее огромному размеру». Но по сравнению с небосводом она, должно быть, бесконечно мала, потому что над горизонтом видна ровно половина неба и звезд. Море, как и земля, тоже, должно быть, закругляется, потому что впередсмотрящий на корабельной мачте видит дальше, чем тот, кто стоит на палубе. Сакробоско логично предположил, что подобно тому, как вода образует бусины росы на листьях, так и моря «естественным образом стремятся принять округлую форму». У Аристотеля был еще один аргумент, который Сакробоско не использовал: когда бы мы ни наблюдали затмение Луны, тень Земли, в которую она погружается, всегда круглая[184].

Следующий вывод для превосходного геометра, каким был Сакробоско, очевиден: если Земля – это сфера, мы легко можем вычислить ее размер. Самая ранняя приблизительная оценка размера Земли приводилась в трактате Аристотеля «О небе», написанном в IV веке до н. э. Философ замечает, что «те математики, которые берутся вычислять величину [земной] окружности, говорят, что она составляет около четырехсот тысяч [стадиев]»[185][186]. Аристотель упоминает длину окружности Земли исключительно в доказательство того, что Земля круглая – иначе у нее вовсе не было бы никакой окружности – и что она мала относительно звезд. Стадий – это длина стадиона (нынешние журналисты тоже измеряют площади в футбольных полях), но она может варьироваться от 1/8 до 1/10 мили. Таким образом, Аристотель считал, что длина окружности Земли составляет от 40 000 до 50 000 миль. Истинная длина окружности нашей планеты примерно 25 000 миль [40 030 км. – Прим. ред.], так что данные Аристотеля в целом соответствовали порядку величин, хотя точными их не назовешь.

Аристотеля вообще мало интересовали цифры – областью его исследований были причинно-следственные связи и поиски ответов на вопросы «как» и «почему». Поэтому неудивительно, что он не поведал нам, каким образом «те математики» пришли к такому заключению. Вместо него это сделал греческий философ по имени Эратосфен, живший на 100 лет позже. Сакробоско, объясняя в свойственной ему сжатой манере, как любой студент может провести такие же измерения ясной звездной ночью, цитирует Эратосфена в доказательство верности своей собственной оценки в 252 000 стадиев.

252 000 стадиев – это очень близко к истине. Откуда взялось такое число? Это не результат точного измерения, но вывод из цепи обоснованных предположений – греческим астрономам этого было достаточно. Эратосфен отметил, что в старом египетском городе Сиене, на среднем течении Нила, Солнце в полдень в день летнего солнцестояния находится точно над головой. Другими словами, Сиена расположена на тропике Рака. А вот в Александрии в тот же самый день и час Солнце отклоняется от вертикали. Если, глядя в небо в Сиене, он представлял себе вертикал – огромный круг, который проходит через зенит, пересекает южный горизонт, проходит через точку, расположенную с другой стороны земного шара прямо под наблюдателем, появляется из-за северного горизонта и возвращается к точке зенита, – то мог подметить, что в Александрии Солнце отклоняется от идеальной вертикали на угол, равный 1/50 этого огромного круга. Земля – это шар, а следовательно, расстояние от Сиены до Александрии должно быть равно 1/50 длины окружности Земли. Здесь Эратосфен допускает, что Александрия, где разливающийся Нил впадает в Средиземное море, находится строго на север от Сиены. Он принимает расстояние между двумя городами равным 5000 стадиев. Если 1/50 окружности Земли равна 5000 стадиев, следовательно, вся окружность должна составлять примерно 250 000 стадиев[187]. Последующие поколения астрономов для удобства решили считать, что длина окружности Земли равна 252 000 стадиев – просто потому, что 252 000 легко делится на 60 и 360. Учитывая все вышеизложенное, Сакробоско мог сказать, что на каждый градус окружности Земли приходится расстояние, равное 252 000/360 = 700 стадиев. (Несколько меньшую – и уступающую в точности – оценку в 500 стадиев давали Птолемей и аль-Фергани, и именно за нее ухватился Колумб, обосновывая возможность достичь Индии западным путем[188].)

Ни Эратосфен, ни Сакробоско не видели необходимости подтверждать свои вычисления измерениями. Цифры Эратосфена – 1/50 доля круга (угловое расстояние Солнца от зенита в Александрии) и 5000 стадиев до Сиены – со всей очевидностью просто удобные для вычислений круглые числа. Он совершенно точно не нанимал никого, чтобы измерить расстояние шаг за шагом, как рассказывается в далеких от истины версиях этой истории[189]. Его довод, подхваченный Сакробоско, заключался лишь в том, что Землю в принципе можно измерить – если знать о ее шарообразности и владеть базовыми геометрическими приемами.

Тем не менее та же шарообразность, которая сделала возможной удачную догадку о размерах Земли, ставила перед учеными новую проблему. Если и земля, и вода формируют сферы, если земля – самый тяжелый элемент и ее естественное место – внутри сферы водной (рис. 3.3), то почему же Земля не покрыта водой? Почему же, вопрошали студенты в безопасности своих оксфордских классов на удалении в 60 миль от моря, мы еще не утонули? Вопрос основывался на неверном понимании аристотелевской космологии, и у Философа было наготове несколько ответов. Самый простой звучал так: из того, что естественное место Земли – под водой, еще не следует, что она находится под ней все время и целиком. Потоки воды с гор увлекают за собой камешки, со временем прорезая ущелья, но, чтобы унести в море всю гору, времени потребуется намного больше. В любом случае считалось, что горы и сами содержат воду: без нее они превратились бы в пыль и рассыпались, как это происходит с высохшей грязью. Даже если – как предположил Аристотель – Вселенная существует вечно, бесконечного времени не хватило бы, чтобы развести элементы по разным сферам, потому что они постоянно превращаются друг в друга[190].

Ответ Сакробоско был еще проще: да какая разница! Вот здесь нам нужно осознать одно важное отличие средневекового деления знания на учебные дисциплины, которое может показаться нам таким же странным, как наше разделение музыки и математики показалось бы странным средневековому ученому. Для них астрономия и космология были совершенно разными науками. Астрономия как часть квадривия была наукой количественной и математической: она изучала движение и положение небесных тел. Космология же была частью натурфилософии и отвечала на вопросы качественные: скорее «что» и «как», чем «когда» и «где». Поэтому перед астрономами вопрос о сферах первичных элементов даже не стоял. Их наука была прежде всего инструментальной: если в силу шарообразности Земли Полярная звезда располагается в 40° над горизонтом в Толедо и в 52° в Оксфорде, кого волнует какая-то вода? Критиковать Сакробоско, который не дает обстоятельного ответа на этот вопрос, то же самое, что ругать иллюстратора учебника анатомии за то, что он не пририсовывает телам шляпы или маникюр.

Для Сакробоско астрономия была инструментальной наукой в буквальном смысле слова. Его «Трактат о сфере» повествовал не только о сферах, составляющих небеса. В первую очередь он была посвящен медным сферам, которые использовались для моделирования небесных: этот своего рода каркас небесного глобуса называли армиллярной сферой[191]. Учитывая, что Сакробоско был больше озабочен тем, как при помощи этой подвижной модели объяснить студентам работу вселенского механизма, чем философскими выводами аристотелевской космологии, неудивительно, что он отказывался думать о сфере водной.

Не сказать, чтобы Сакробоско полностью игнорировал этот вопрос, но он действительно ограничился слабым аргументом, будто «твердая земля блокирует течение воды, чтобы защитить все живое». Некоторые из его читателей поняли это так, будто сфера воды смещена и не окружает Землю полностью, оставляя ее макушку сухой. Когда эти читатели рисовали сферы, они изображали сферу воды со смещенным центром, так чтобы земля касалась сферы воздуха (см. рис. 3.3, где «земля» касается «сферы воздуха»). Предположение, что земля одним боком торчит из воды, влекло за собой очевидный вывод, касающийся обитаемости прочих частей Земли, особенно в Южном полушарии. Другие читатели рассматривали альтернативные вероятности. Наш старый друг Роберт Английский коснулся этого вопроса в тщательно структурированном курсе из 15 подробных лекций на основе «Трактата о сфере», который он читал своим прилежным студентам в Монпелье. Он предположил, что божественная воля или же астрологическое влияние какой-нибудь звезды могли частично высушить Землю. Кроме того, он указывал, что земля могла впитать воду. Поздние философы развили эту идею и предположили, что вес Земли распределен неравномерно: ее центр тяжести остается в центре Вселенной, а вот геометрический центр смещен[192].

Было и другое объяснение: как писал Аристотель в трактате «О возникновении и уничтожении», элементы постоянно превращаются друг в друга. В результате сферы земли и воды слились и перемешались[193]. Аристотель не объяснял, как вода может превратиться в землю, хотя, как мы увидим далее, некоторые из влиятельных средневековых мыслителей пытались решить эту загадку.

Как бы то ни было, это удобное объяснение; оно работало, даже если принять, что земля и вода были сотворены как отдельные сферы: процесс непрерывного превращения все равно мог их перемешать. К тому же оно абсолютно не противоречило библейскому повествованию о творении, в котором Господь в третий день отделил сушу от моря[194].

К сожалению, один из доводов Аристотеля не стыковался с библейской историей творения: Философ верил, что Вселенная существовала вечно. Однако христианские философы привыкли иметь дело с теориями, противоречащими постулатам веры, задолго до того, как открыли для себя Аристотеля. Отцы Церкви сравнивали языческую философию с египетскими золотом и серебром, которые сыны Израилевы унесли с собой, уходя из рабства: может, сокровища и запятнаны связью с фараонами, но ценности их это не умаляет. Даже спорные и противоречивые доктрины, говорили они, могут содержать крупицы полезного знания. Блаженный Августин в начале V века прибег к такому же сравнению. Он предостерегал против погони за знаниями из одной только гордыни, но признавал, что подходы и наработки языческих естественных наук могут послужить богословию. Он же подчеркивал, что, если христиане станут манипулировать Писанием, обосновывая им абсурдные представления о природе, это дискредитирует святую веру[195].

Используя метафору, подобную той, что пришла на ум его североафриканскому современнику Марциану Капелле, представившему свободные искусства в виде подружек невесты, Августин предложил считать языческие науки служанками религии. Науки подчинены религии, но при этом необходимы ей – и наделены значительной автономией. Итальянский поэт Данте, описывая в своей «Божественной комедии» путешествие из Ада в Рай, признает, что философы-нехристиане вряд ли могут попасть в рай, но при этом помещает их в лучшем из оставшихся мест – на зеленых лугах Чистилища:

На зеленеющей финифти трав Предстали взорам доблестные тени, И я ликую сердцем, их видав. … Потом, взглянув на невысокий склон, Я увидал: учитель тех, кто знает, Семьей мудролюбивой окружен. К нему Сократ всех ближе восседает И с ним Платон; весь сонм всеведца чтит; Здесь тот, кто мир случайным полагает… … Там – геометр Эвклид, там – Птолемей, Там – Гиппократ, Гален и Авиценна, Аверроис, толковник новых дней. Я всех назвать не в силах поименно; Мне нужно быстро молвить обо всем, И часто речь моя несовершенна[196].

Выше всех, ближе всех к Раю сидит человек, которого Данте называет «учителем тех, кто знает». Он не произносит его имени, да это и не нужно. Отсылки к Аристотелю в «Божественной комедии» встречаются намного чаще любых других, за исключением самой Библии. Языческая наука Аристотеля явно не представляла угрозы богословию.

Однако в XIII веке церковные власти столкнулись с чем-то для них непривычным. Дело было не только в том, что широта тем, поднятых в свежепереведенных сочинениях Аристотеля, а также сила оказанного ими воздействия не шли ни в какое сравнение с прежними знаниями, а скорее в том, что всю структуру учебной программы нужно было привести в соответствие с ними. Да и подоспели эти переводы в неудобный момент. Епископов все больше волновала растущая независимость университетов. Клирики опасались, что автономия, за которую бились магистры и студенты, ограничит власть Церкви диктовать, каким образом должно освещать вопросы веры в классных комнатах. Властям всегда есть дело до того, чему и как учат подрастающее поколение, но в эпоху беспрецедентных системных изменений у церковных властей появилась действительно серьезная причина для беспокойства. Университеты были новыми и потенциально опасными заведениями.

Вдобавок непростые времена настали и в самой Церкви. Начиная с реформ 1050-х и 1080-х годов, в результате которых она обрела независимость от светских властителей, а духовенство укрепилось в роли нравственного авторитета, папы поощряли простых людей вести активную религиозную жизнь. Их призыв был услышан. Паломничество росло как на дрожжах, от нечистоплотных священников отворачивалась паства, а тысячи христиан готовы были умереть за веру в Крестовых походах. Но массовые движения плохо поддаются контролю. Папа сочувствовал людям, недовольным быстро меняющимися социальными условиями (особенно в растущих городах), и одобрял стремление вести более простую жизнь. Но результат не всегда оправдывал его ожидания. В XII веке по всей Европе множились религиозные движения. Зачастую они не имели жесткой организации; к тому же отличить святых от болтунов было порой непросто. Отказ от мирской суеты и приверженность апостольской жизни, воспетая Франциском Ассизским, – это была, конечно, дерзость, но дерзость еще приемлемая. А вот отрицание авторитета Церкви и ее монополии на толкование Писания, на чем настаивало вальденсианство, представляло реальную угрозу. Катары же дошли до чистой ереси, утверждая, что мир и христианская Церковь – творение Сатаны.

В такой напряженной ситуации разумно было с опаской встречать новые книги, знакомившие паству с неведомыми доселе способами познания мира. В 1209 году папа лично одобрил деятельность первой небольшой группы бродячих проповедников-францисканцев. И в том же году он начал Альбигойский крестовый поход против еретиков-катаров, живших в Южной Франции. На следующий год архиепископ Санса, к чьей епархии принадлежал и Париж, запретил магистрам читать натурфилософские книги Аристотеля[197]. Пять лет спустя запрет был подтвержден папским легатом.

Большого эффекта это не возымело. Во-первых, запрет 1215 года касался только факультета искусств. Студенты богословского факультета могли свободно изучать аристотелевскую натурфилософию – так же как и любой человек, читающий Аристотеля частным образом. Многие магистры негласно игнорировали этот запрет, а в некоторых университетах, в частности в Оксфорде, он и вовсе не имел силы[198].

Ученые мужи знали свое дело и прекрасно понимали, что труды Аристотеля слишком ценны, чтобы от них отказываться. К тому же, если сочинение не еретическое, его можно использовать в качестве оружия против еретиков – как и францисканцев, к которым Церковь тоже поначалу отнеслась с подозрением. Стройное, убедительное объяснение природы, представленное Аристотелем, могло бы помочь Церкви перетянуть колеблющихся на свою сторону. В 1216 году, через год после второго запрета, папа римский учредил новый миссионерский орден, чьей основной задачей стала борьба с ересью. Доминиканцы, получившие имя в честь своего испанского основателя, вошли в число самых горячих поклонников и последователей аристотелевской научной теории в средневековых университетах.

В 1228 году новый папа Григорий IX продлил действие запрета, распространявшегося на парижских магистров. Однако изучение трудов Аристотеля всячески поощрялось в университете, который был на следующий год основан в Тулузе. Тулузский университет учредили в рамках Парижского мирного договора, положившего конец Альбигойскому крестовому походу, а для борьбы с альбигойской ересью папа был готов использовать все доступное ему «египетское золото».

В Чистый четверг 1229 года папа Григорий IX подписывал Парижский договор, а Парижский университет бастовал. Конфликт между студентами и гражданскими властями обострился. Пьяные студенты разгромили таверну. Будучи клириками, они подлежали церковному суду, но горожане требовали, чтобы их наказала королева-регент, Бланка Кастильская. Жестокая городская стража убила нескольких студентов, Церковь вмешиваться отказалась, и профессора присоединились к протесту. Это была международная новость: брат Матвей Парижский в далеком Сент-Олбансе записал все события в деталях и обвинил Бланку в «женской импульсивности и горячности возбужденного ума». Король Генрих III Английский обнародовал открытое письмо, приглашая профессоров и студентов продолжить занятия под его защитой. Многие действительно оставили Париж и отправились учиться в другие места, в том числе в Оксфорд, Кембридж и новый университет в Тулузе[199]. Не всем в Англии понравился наплыв иностранцев: местные студенты были недовольны ростом арендной платы: оксфордские арендодатели приготовились погреть руки на парижанах. Не оценили англичане и новой, более жесткой университетской дисциплины, введенной королем Генрихом в ответ на беспорядки, в которых винили новоприбывших. Как бы то ни было, Оксфорд только выиграл от вливания свежей крови – студентов, магистров, их книг и идей[200].

Парижская забастовка продлилась два года – пока Григорий IX не уступил требованиям магистров. Он взял университет под свою личную защиту, гарантировал ему право бастовать и в будущем, а также позволил не прекращать занятия во время летних каникул (которые были сокращены до одного месяца). Но вот что было важнее всего: несмотря на то что Григорий настаивал на запрещении книг по натурфилософии до тех пор, пока из них не будут вымараны все теологические ошибки, он пообещал, что продлевать запрет не станет. Скорее всего тогда же, в 1231 году, Сакробоско и написал свой «Трактат о сфере», где цитировал Аристотеля, не опасаясь последствий[201].

К середине века все эти перипетии забылись. В 1255 году факультет свободных искусств утвердил новый учебный план, включавший в себя все известные труды Аристотеля. Студенты с интересом читали их, часто вместе с пояснениями Мухаммада ибн Рушда (Аверроэса), философа, жившего в конце XII века в Испании. Но между постулатами натурфилософии и основными догмами богословия по-прежнему существовали удручающие противоречия. Однако парижские профессора без опаски обсуждали идеи Аристотеля и Аверроэса и делали смелые заявления о могуществе философии, навлекая тем самым на себя неприятности.

Факультет свободных искусств задумывался как школа первой ступени. Преподаватели работали там буквально пару лет, а потом переводились на высшие факультеты, например на богословский. Но со временем факультет искусств трансформировался в философский (в первую очередь под влиянием идей Аристотеля), и некоторые преподаватели были уже не против провести тут всю свою профессиональную жизнь. Они писали трактаты, пытаясь разрешить непростые проблемы, поставленные в сочинениях Аристотеля. Эти так называемые quaestiones («вопросы») повторяли структуру диспутов, которые первоначально велись на факультете богословия, а позже распространились и на другие факультеты, превратившись в обычный учебный прием. Первые такие тексты представляли собой отчеты о дискуссиях, следовавших установленному формату: аргумент, контраргумент и затем окончательное решение, вынесенное магистром. Теперь же магистры все чаще редактировали свои записи для публикаций. Это позволяло им излагать радикальные теории под предлогом изучения различных вариантов интерпретации заданных текстов с последующим разрешением противоречий между ними. Но это же вело к тому, что наука развивалась в узких рамках схоластической логики.

Теологи с сомнением наблюдали за происходящим. Они видели, как самые амбициозные магистры искусств выходили за рамки своих компетенций и углублялись в проблемы богословия, обсуждая, например, животрепещущий вопрос о возможности обрести универсальное знание – знание о вещах в целом, опираясь на ограниченный человеческий опыт познания конкретных вещей. Проблема может показаться надуманной философской абстракцией, но если ее игнорировать, как тогда обосновать научные теории, описывающие общие закономерности природных процессов? Как, например, вы можете утверждать что-то о деревьях в целом, если видели только ограниченное и, возможно, нерепрезентативное количество деревьев? В своем комментарии к аристотелевскому трактату «О душе» Аверроэс писал, что все человеческие существа, должно быть, наделены неким общим разумом – именно он позволяет нам апеллировать к универсальному знанию. Теория надличностного интеллекта влекла за собой те же сомнительные следствия в том, что касается отдельных человеческих душ, как и идея, что мир существует вечно.

Крупнейшие парижские богословы, включая доминиканца Фому Аквинского, резко критиковали эти «аверроистские» представления. В 1270 году в их спор вмешался епископ Парижа Этьен Тампье, осудивший 13 утверждений аверроистов и отлучивший от церкви всех, кто учил им студентов[202]. Если раньше Церковь запрещала книги целиком, то в этот раз клирики выступили с осуждением конкретных идей. Епископ не назвал имен магистров, которых обвинял в распространении еретических постулатов, но все и без того знали, кого он имел в виду. Самым скандально известным из так называемых аверроистов был магистр из Брабанта (территория современной Бельгии) по имени Сигер. В своих сочинениях Сигер действительно отстаивал постулаты о едином разуме и вечности мира, однако высказывался он очень осторожно. Сигер писал, что его цель – всего лишь разъяснить смысл учения ранних философов, и подчеркивал, что, если вера противоречит разуму, полагаться стоит на веру. В конце концов, вера дарована Богом, а разум опирается на ненадежные человеческие ощущения[203]. К тому же обсуждение ложных идей не считалось преступлением – еще не считалось. Ведь и сам Фома Аквинский, этот авторитетнейший богослов, провел годы за чтением трудов Аристотеля и Аверроэса, отделяя «египетское золото» от еретического шлака.

Но Фома Аквинский был магистром факультета богословия, а Сигер вторгался на чужую территорию. Под давлением сверху в 1272 году магистры факультетов свободных искусств приняли новые правила, ограничивающие их свободу обсуждать богословские проблемы. Но и этого было мало. В 1277 году епископ Тампье пошел еще дальше и осудил уже 219 неприемлемых тезисов. Среди прочих список включал и известную ересь о вечности Земли, однако многие другие осужденные им идеи представляли собой теории из области физики, грозившие умалить могущество Бога. Было бы ошибкой думать, утверждал Тампье, будто Господь не способен сотворить больше одной вселенной или создать вакуум, выстроив небеса в прямую линию. Тампье не пытался выступить в защиту каких-то определенных концепций – что на самом деле существует две или три вселенные, к примеру. Он хотел лишь подчеркнуть, что Господь мог бы сотворить мир любым, каким только пожелает. Были в списке и тезисы, которые Тампье осудил, желая дать отпор гордыне магистров, которые – намекал Тампье – возмутительным образом заявляют, будто «нет более превосходного состояния, нежели посвятить себя философии», и внушают ученикам тлетворную мысль, «что богословие основывается на баснях»[204].

Список из 219 тезисов составлял комитет из 16 магистров богословия, и составлял его явно в спешке. Сам Тампье, скорее всего, действовал по указке папы римского или же отреагировал таким образом на вызов Сигера к главному инквизитору Франции. Но список неприемлемых тезисов вмещал больше написанного Сигером – к тому же обвинения в ереси с него уже сняли. С одной стороны, Тампье осуждал идеи, в которые не поверил бы ни один философ, будь он в здравом уме, – в частности, пресловутое учение о «двойственной истине», гласившее, что два противоречащих друг другу утверждения – например, что мир был сотворен и существовал всегда, – оба могут быть истинны. Однако в число неприемлемых попали и теории, которых придерживались многие уважаемые богословы, включая самого Фому Аквинского. Фомы к тому времени уже не было в живых: он скончался в 1274 году. Но тот факт, что Тампье выступил со своим осуждением в третью годовщину его смерти, говорит о желании недоброжелателей из числа членов комитета заколотить еще один гвоздь в крышку его гроба[205].

В отличие от предыдущих декретов, которые запрещали только преподавание лжеучений, в 1277 году даже их обсуждение попало под полный запрет. Однако есть историки, убежденные, что осуждение Церковью неприемлемых тезисов пошло только на пользу средневековой науке. Они считают, что магистры искусств слишком зациклились на Аристотеле. Вынужденная необходимость отойти от его принципов могла открыть философам глаза на другие способы познания мира. Не ставя под сомнение могущество Бога, они без предубеждения обдумывали вещи, которые до того полагали невозможными, – например, существование вакуума. Вместе с тем для большинства юных астрономов, читавших Сакробоско или допытывавшихся, из чего состоят горы, ничего не изменилось. Они стремились объяснить результаты своих непосредственных наблюдений или научиться их предсказывать, а до гипотетических предположений им дела не было[206].

Через 11 дней после заявления Тампье архиепископ Кентерберийский тоже выступил с осуждением 30 теорий, которым будто бы учили в Оксфорде. Причиной были те же неразрешимые противоречия между греко-арабской философией и библейскими источниками, но доктрины, запрещенные для преподавания в Оксфорде, затрагивали в основном вопросы логики и грамматики, а также касались вечной проблемы связи души и тела[207]. В любом случае магистры по большей части игнорировали этот запрет. Что в Оксфорде, что в Париже – где запреты были частично аннулированы, когда Фому Аквинского в 1323 году канонизировали, – студентам, желавшим лишь вникнуть в классические тексты квадривия и не посягавшим на теологию, пока не получат соответствующую степень, никто не запрещал продолжать свои штудии.

Докатились ли эти волны осуждения до крупных бенедиктинских аббатств: Гластонбери и Дарема, Вестминстера и Сент-Олбанса? Вопросы теоретической космологии не входили в круг их забот, однако они явно чувствовали, что что-то упускают. Бенедиктинцы позже других орденов осознали потенциал университетского образования и теперь теряли покровителей, теряли талантливейших новобранцев, теряли шанс дать достойное образование братьям, которых все же удавалось привлечь в монастыри[208]. В сентябре 1277 года, через полгода после того, как архиепископ Кентерберийский вмешался в обсуждение оксфордской учебной программы, бенедиктинцы Южной Англии договорились учредить в Оксфорде колледж. «Пусть учение вновь процветает», – провозгласили они, таким образом недвусмысленно заявив: орден понимает, что ему пора наверстывать упущенное[209].

На реализацию идеи ушло немало времени, и прежде всего потому, что непокорные аббаты яростно протестовали, не желая принимать на себя новые расходы, возложенные на монастыри генеральным капитулом ордена. Новый Оксфордский колледж открылся только в 1283 году – поначалу лишь для 15 монахов Глостерского аббатства (рис. 3.4). Но дела пошли настолько хорошо, что уже в 1291 году бенедиктинские аббаты договорились открыть Глостерский колледж для всех монахов Кентерберийской епархии, к которой принадлежала бóльшая часть Англии. Дарем-колледж, в котором училась братия с севера страны, был основан в том же году.

Рис. 3.4. Глостер-холл (Оксфорд), каким он был в 1675 году. Ряд зданий сохранился со времен Глостерского колледжа (геральдический щит Сент-Олбанса вырезан над правыми воротами, которые сейчас выходят на Уолтон-стрит)

Отправить монаха в Оксфорд стоило недешево. В 1277 году аббаты договорились поддержать новое предприятие двумя пенсами с каждой марки, что составляло 1,25 % дохода за текущий год, а в дальнейшем ежегодно выделять половину этой доли. Этого было недостаточно, особенно после того, как в 1336 году папа приказал посылать в университет каждого двадцатого монаха. Кроме стоимости собственно обучения, студентам требовалась одежда, нужны были деньги на проезд, свечи и книги, еду и, естественно, питье. Отдельную статью расходов составляла стоимость выпускных церемоний и подарков[210]. В 1360-х годах капитул епархии, который тогда возглавлял Томас де ла Мар, постановил, что на каждого студента нужно выделять как минимум 15 фунтов, не считая расходов на дорогу. Сумма была эквивалентна годовому жалованью высококвалифицированного ремесленника или стряпчего. Почти все монастыри, за исключением разве что самых богатых, с трудом наскребали денег на содержание своих студентов, привлекая средства из самых разных источников: облагая поборами старших монахов, обеспечивая учащихся свечами и книгами из монастырских запасов и обращаясь за помощью к спонсорам. Сент-Олбанс, в отличие от многих других монастырей, мог довольно щедро финансировать своих студентов – не в последнюю очередь за счет пожертвований зависимых приоратов, которыми будущим магистрам предстояло управлять. И все равно аббатам постоянно приходилось изыскивать новые источники средств на содержание студентов. Когда в 1428 году Ричард Миссенден заколотил двери приората Бидлоу, аббат Сент-Олбанса тут же воспользовался возможностью направить часть дохода обители на оплату нужд оксфордских студентов[211].

Понятно, что время, проведенное в Глостерском колледже, ценилось чрезвычайно высоко. Многие студенты бросали учебу, не сдав экзаменов на степень магистра, в первую очередь потому, что оставаться в университете так долго было просто нецелесообразно. Полный цикл обучения, необходимый для получения докторской степени, длился 17 лет. Ричард Миссенден провел в Глостерском колледже пять лет – обычный для монахов срок; многим приходилось довольствоваться меньшим. Зачастую монахов отпускали в Оксфорд на короткие промежутки времени в течение года, то ли потому, что они нужны были в монастыре, то ли потому, что мест в колледже хватало не всем[212].

Предполагалось, что все имеющееся в их распоряжении время студенты посвятят тому, чтобы стать полезными монастырю. Следовательно, они должны были изучать либо теологию, либо такие необходимые управленцу предметы, как юриспруденция. Аббат-часовщик Ричард Уоллингфордский, например, провел в Глостерском колледже девять лет, прежде чем получил разрешение читать лекции по «Сентенциям», стандартному учебнику богословия, по которому раньше учили в старых соборных школах. Случай Ричарда был нетипичным: прежде чем в возрасте 22 лет принести монашеские обеты, он шесть лет проучился на факультете искусств. Сначала его учебу оплачивал родной приорат, дочерняя обитель Сент-Олбанса, но приор Уоллингфорда, по всей видимости, не мог содержать его и далее без каких-либо гарантий с его стороны[213]. Ричарду пришлось прервать обучение и провести в Сент-Олбансе три года, после чего его рукоположили во священство и отпустили обратно в Глостерский колледж.

Колледж стоял посреди зеленого луга, выделенного глостерширским бароном. Построенный у северных ворот Оксфорда, за городскими стенами, он располагался на достаточном удалении от соблазнов и опасностей города, зато недалеко от петляющей Темзы, которая снабжала колледж чистой водой. По распорядку и укладу жизни он представлял собой нечто среднее между университетским колледжем и бенедиктинским монастырем[214]. Студенты полагались прежде всего на образовательные ресурсы колледжа, учиться у светских профессоров они, как правило, не могли. Монахи посещали лекции и учебные диспуты, но при этом не освобождались от участия в богослужениях и от сочинения учебных проповедей как на латыни, так и на английском языке. Несмотря на плотную занятость, они старательно учились и вели активную социальную жизнь. Ричард Уоллингфордский, например, готовясь к получению степени магистра богословия, написал пять трактатов по астрономии. Ричард, конечно, был единственным в своем роде, но и другие монахи определенно были не против обогатить свои проповеди «египетским золотом» науки. Например, беглые заметки о теологических следствиях идей Аристотеля о сотворении материи обнаруживаются на полях одного комментария к трактату Философа «О возникновении и уничтожении», которым пользовались сент-олбанские студенты[215].

Что же касается социальной жизни, некоторые братья явно не упускали возможностей, которые мог предложить им университетский город. За несколько лет до эпохи Джона Вествика францисканский монах из Корнуолла по имени Ричард Тревитлам написал оду «Во славу Оксфордского университета», которая на самом деле была скорее претензией, чем похвалой. Он сравнивал университет с Афинами и Парижем (не в пользу последних), но осуждал падение оксфордских нравов, и прежде всего поведение студентов-монахов. Вырвавшись из-под надзора святой обители, писал он, монахи принимаются пировать и охотиться, читать запрещенные книги и задирать членов нищенствующих орденов оскорбительными проповедями. Ричард особо остановился на трех нечестивцах. Один из них, монах из аббатства Гластонбери, регулярно напивался так, что не мог ни стоять, ни говорить, но, едва проспавшись, принимался обличать грехи других:

Взгляд его мутен, походка шатка, Язык заплетается у остряка… Но только окрасится небо румянцем, Просохнув едва от вчерашнего пьянства, Клеймит он грехи бедняка-францисканца[216].

Стихотворение было написано в период, когда в стенах университета бушевала вражда между нищенствующими братьями и обычными монахами. Но свидетельства, сохранившиеся в самом аббатстве Гластонбери, доказывают, что жалобы Тревитлама не пустое злословие. В 1360-х годах – примерно тогда же, когда Тревитлам сочинил свою оду, – один распорядительный аббат отправил несколько писем студентам-монахам Глостерского колледжа, а копии сохранил у себя[217].

В первом он просит монаха из числа старшекурсников приглядывать за двумя новичками, Джоном Люкомбом и Робертом Самбурном. Затем, когда парочку уличили в охоте, рыбалке и нарушении границ чужих владений, их вызвали в Гластонбери для объяснений. (Похоже, охота, которой, как вы помните, увлекался и жирный чосеровский прелат, была распространенной среди монахов слабостью[218].) Четыре года спустя аббат писал уже самому Самбурну, который растратил все свои деньги, побуждая его к бережливости и советуя подрабатывать учителем, чтобы самостоятельно себя обеспечивать. Совет, видимо, помог, потому что на следующий год уже Самбурна попросили присматривать за студентами-новичками. А вот его товарищ Джон Люкомб навлек на себя неприятности. В 1366 году аббат Гластонбери получил письменную жалобу от самого аббата-президента Томаса де ла Мара, вынужденного отреагировать на рапорт из Глостерского колледжа. Подробности дурного поведения Люкомба не уточняются – хотя слово, использованное Томасом (incontinentia), содержит некую сексуальную подоплеку, – но ясно, что даже добросовестный аббат не всегда мог поддерживать порядок на расстоянии[219].

Очень частым проступком была утрата ценных книг, выданных монаху аббатством. Так случилось и с сент-олбанской книгой комментариев к трактату «О возникновении и уничтожении», которую канонику-августинцу удалось сторговать за бесценок немного позже эпохи Джона Вествика[220]. Даже купленные по дешевке, книги были ценным приобретением. Сделанный из тщательно выскобленных шкур овец и телят, исписанный чернилами, приготовленными из чернильных орешков, найденных на дубовых ветках, где осы откладывают яйца, самый обычный учебник представлял собой впечатляющий образец искусного ручного труда. Монахи Сент-Олбанса, как правило, ехали на учебу со своими книгами, взятыми из монастырской библиотеки сроком на год. Кстати, рукопись из Мертонского приората, которая познакомила нас с «Трактатом о сфере» Сакробоско, цилиндрическими солнечными часами и календарной мнемоникой, тоже была некогда выдана оксфордскому студенту. В университете студенты могли разжиться собственными книгами, в основном бывшими в употреблении, но иногда им приходилось лично переписывать необходимый текст[221]. Оксфордские книготорговцы давали книги напрокат, чтобы студенты могли их копировать, но эта система работала не так эффективно, как принятая в Париже, где книги выдавали по частям (которые назывались peciae) по фиксированной прокатной цене, так что несколько студентов могли копировать один и тот же том одновременно[222]. Копии оформляли в переплет, но не все и без спешки. Грязные первые страницы множества уцелевших книг говорят о том, что они долгое время хранились без обложки. Если же разрозненные брошюры все же переплетали, их могли просто вшивать в толстые листы пергамента, а не в твердую обложку. Зачастую вместе брошюровались тексты, написанные в разное время и совершенно не связанные друг с другом по содержанию.

Все ответственные лица, начиная с папы римского, устанавливали строгие правила обращения с книгами. Сама частота таких указов, а также угрозы предать анафеме любого, кто украдет или испортит книги, записанные на страницах множества сент-олбанских манускриптов, показывают, что за книгами не всегда хорошо следили[223]. В популярном сочинении «Филобиблон» (любовь к книгам) епископ Дарема Ричард де Бери описывает картину, которую он часто наблюдал, когда учился в Оксфорде:

«Некий упрямый юноша бездельничает над своим учением, а когда зимний мороз крепок и нос течет от щиплющего холода, он и не подумает вытереть его носовым платком, и отвратительная жидкость капает на лежащую перед ним книгу … Он без зазрения совести ест над открытой книгой фрукты и сыр или беспечно проносит над нею кружку ко рту и ото рта, а так как ничего у него под рукой нет, объедки валятся в книгу»[224].

Книги страдали не только от такого небрежного отношения: их часто отдавали в залог под обеспечение ссуды. Книги были твердой валютой. Студенты, которые, подобно Роберту Самбурну, испытывали финансовые трудности, могли заложить книгу в обмен на деньги в одной из университетских ссудных лавок. Если долг не возвращался в течение года, книгу продавали, и, вероятно, именно так комментарий к труду Аристотеля из Сент-Олбанской библиотеки попал в руки предприимчивого августинца.

Так как студенты самостоятельно обеспечивали себя книгами, а первые университеты были свободными союзами, библиотеки в университетах появились не сразу и не автоматически. Учителя делились книгами с коллегами, монахи-студенты свободно ими обменивались, и благодаря этому довольно быстро при университетах возникали книжные фонды общего пользования[225]. Поначалу книги – и некоторые научные инструменты – держали в запертых шкафах: их открывали единожды в год, чтобы желающие могли вернуть сочинения, которые были им больше не нужны, и взять новые. Позже колледжи стали строить отдельные помещения для библиотек, и там справочная литература уже хранилась на открытых полках. Нередко книги приковывали к полкам цепями: во-первых, чтобы подчеркнуть, что это общественная собственность, а во-вторых, чтобы предотвратить хищения. В 1420-х годах аббат Сент-Олбанса оплатил строительство не только новой часовни Глостерского колледжа, но и новой библиотеки, которую укомплектовал книгами за счет монастыря. О том, насколько сильно было влияние аббатства Сент-Олбанс в колледже во времена Джона Вествика и в последующие несколько десятилетий, недвусмысленно заявляет герб Сент-Олбанса, вырезанный над главными воротами учебного заведения. Хотя Глостерский колледж прекратил свое существование в период роспуска монастырей и принадлежавшие ему здания перешли в собственность Вустер-колледжа, сами средневековые ворота сохранились до наших дней: они выходят на оксфордскую Уолтон-стрит (см. рис. 3.4).

Понятно, что аббатов Сент-Олбанса не смущали стоимость и дисциплинарные риски, связанные с отправкой монахов в университет. Они считали, что эти инвестиции не только окупаются косвенно, повышая престиж монастыря, но и приносят прямую выгоду, поскольку братия становится образованнее. Постоянный поток монахов, курсирующих по пятидесятимильной дороге через Чилтернские холмы, подключал монастырь к огромной сети знаний, а возвращающиеся студенты приносили из большого мира новые идеи и новые книги. Университеты были действительно международными учреждениями. Владея первым всеевропейским языком науки – латынью, магистры могли преподавать где угодно: в Париже и в Падуе, в Кембридже и в Кельне. Благодаря не знающей границ сети религиозных орденов и общей для всех образовательной программе монахи без труда перемещались между факультетами богословия – вроде того, как сегодня сотрудник международной корпорации может переехать из Нью-Йорка в Шанхай.

Прославленные ученые, такие как доминиканский монах, итальянец Фома Аквинский, и его наставник, немец Альберт Великий, не раз переезжали из университета в университет. В странствиях они знакомились с новыми идеями и новыми текстами, посредничая в бойкой торговле знаниями. Альберт, например, старался пролить свет на остававшиеся без ответов вопросы, ведя собственные наблюдения в области металлургии, горного дела и алхимии и черпая знания из самых разных книг[226]. С одним из таких вопросов, завещанных Аристотелем, мы уже встречались: если сфера земли не покрыта сферой воды, потому что два элемента постоянно превращаются один в другой, как происходит эта трансформация элементов? Аристотель утверждал, что твердые тела сухие (камни не текут), но при этом замечал: если из комка земли удалить влагу, он рассыплется в пыль. Так почему не рассыпаются горы? Авиценна (Ибн Сина) ответил на этот вопрос так: влага, которая не дает рассыпаться куску глины, даже если его обжечь и превратить в кирпич, больше похожа на масло, чем на воду. Когда глина затвердевает и превращается в камень, предположил Авиценна, вся влага, похожая на воду, из нее испаряется – но маслянистая жидкость остается. Затем эти отвердевшие камни с запертой внутри них влагой или собираются в горы посредством землетрясений, или же остаются в гордом одиночестве, когда ветер и вода разрушают почву вокруг них. В 1250-х годах Альберт подтвердил выводы Авиценны и добавил к ним свои наблюдения изобилующих окаменелостями отложений, которые он видел под Парижем (Альберт подозревал, что моллюски, оставившие отпечатки в камне, вернулись к жизни, когда камень затвердел)[227].

Благодаря невероятно широкому кругу интересов Альберт получил прозвище Doctor universalis, «Всеобъемлющий доктор». О чем он только не писал: геометрия и медицина, логика и соколиная охота. Он методично описывал и симптомы отравления свинцом, и морфологию бесчисленного множества растений. Неудивительно, что в 1930-х годах римские папы, протестуя против гнетущей атмосферы фашистского антиинтеллектуализма, сначала канонизировали Альберта, а затем сделали его святым покровителем ученых[228].

Альберта называли Великим еще при жизни, но с этой оценкой соглашались не все его современники, и не все одобряли его поверхностность и эклектичность. Самым резким его критиком и противником был францисканец Роджер Бэкон. Возможно, они даже встречались в 1240-х годах в Париже. В глазах Бэкона, писавшего для папы объемные сочинения, посвященные реформе образования, Альберт символизировал все недостатки современной ему науки. Бэкон признавал, что Альберт неустанно трудится и многое наблюдает своими глазами. Но это не искупало его слабой философской подготовки, отсутствия опыта преподавания искусств и незнания языков. И самое главное, Альберт совершенно не разбирался в двух науках, который Бэкон полагал наиважнейшими: «перспективе» и «опытной науке». «Его сочинения бесполезны, – кривился Бэкон, – он лишь вредит изучению философии». Но, к недоумению и негодованию Бэкона, парижские студенты считали Альберта авторитетным источником знаний, стоящим в одном ряду с Аристотелем, Авиценной и Аверроэсом[229].

Даже если не принимать всерьез язвительных нападок Бэкона, нам стоит остановиться и кратко рассмотреть некоторые из его претензий. Во-первых, Бэкон обвинял Альберта в незнании языков. В какой-то степени это было правдой: Альберт, например, изучал геологию персидского энциклопедиста Авиценны не по книге «Китаб аш-шифа» в арабском оригинале, но по отрывочному латинскому переводу, выполненному английским ученым Альфредом из Шаресхилла (который, вероятно, трудился в Оксфорде)[230]. Но это лишь еще одно доказательство громадного значения переводческого движения XII и XIII веков.

Бэкон был страстным поборником усиленного изучения языков и считал его краеугольным камнем образования и науки. Он яростно, постоянно – и совершенно несправедливо – критиковал коллег, которые сами переводили книги или пользовались чужими переводами. Он не привел никаких доказательств ни изобилия ошибок, якобы обнаруженных им в переводах, ни хвастливых заявлений о собственных языковых компетенциях. Он дошел до того, что объявил перевод Аристотеля на латынь таким неясным и неверным, источником стольких ошибок и заблуждений, что лучше бы его вообще не переводили. «Если бы я мог распорядиться [переведенными] книгами Аристотеля, – бушевал он, – я сжег бы их все без остатка»[231]. Несмотря на то что Бэкон недооценивал как качество, так и количество имеющихся переводов, он транслировал широко распространенную озабоченность. С тех самых пор, как святой Иероним перевел Библию, подробно растолковав, почему решил переводить каждую из фраз по смыслу, а не буквально, ученые знали, что перевод – дело ненадежное. Смысловой перевод, которому отдавали предпочтение Иероним, а до него Цицерон, сопровождался опасностью исказить замысел автора, пропустив текст через себя. Дословный же перевод по примеру Боэция сохранял оригинальный текст, но излагал его на неестественной, еле понятной латыни. Тем не менее большинство переводчиков – включая плодовитого Герарда Кремонского – избирали для себя второй путь. Они примиряли непримиримое, заполняя поля рукописей толкованиями и комментариями в стремлении прояснить смысл текста. Но Бэкон предпочитал путь Иеронима. Основная проблема, язвил он, заключается в том, что переводчики не только плохо знают языки, но и не имеют необходимой научной подготовки[232].

Неприкосновенным для огульной критики Бэкона был лишь один человек – его кумир Роберт Гроссетест, который самостоятельно выучил греческий, чтобы читать и переводить книги по теологии и космологии[233]. В начале 1230-х годов Гроссетест читал францисканцам лекции в Оксфорде, а в 1235 году стал епископом Линкольна. Это было до того, как сам Бэкон присоединился к ордену, но они, вероятно, пересекались в Оксфорде, и Гроссетест произвел неизгладимое впечатление на младшего товарища. Гроссетест написал собственный «Трактат о сфере», в котором высказался в пользу теории, что сферы земли и воды представляют собой одно целое, а кроме того, был автором ряда коротких заумных трактатов, посвященных отвлеченным вопросам натуральной философии[234]. В них он соединил космологические идеи Платона, пересмотренные в свете сочинений святого Августина, с только что пришедшими на Запад философскими подходами, предложенными в свое время Аристотелем и Авиценной.

Платоновский «Тимей» познакомил мир с математической теорией света и зрения, а Гроссетест пролил свет на самую суть этого учения. С его помощью он объяснял способность человека к познанию, взаимоотношения тела и души и даже структуру Вселенной. До этого Гроссетест уже доказал, что Вселенная не может быть вечной, опровергнув аргументы аристотелевской «Физики», а теперь объяснил, что создавалась она посредством света. Его теория в значительной степени опиралась на геометрическую оптику аль-Кинди, еще одного аббасидского энциклопедиста, которого с энтузиазмом переводил Герард Кремонский. В отличие от Аристотеля, который вообще не считал, что свет движется, аль-Кинди учил, что свет расходится от источника прямыми лучами. Короткий, но визионерский трактат Гроссетеста «О свете» описывает вспышку света в начале времен, которая до странности напоминает Большой взрыв. Согласно Гроссетесту, после первичной вспышки свет распространялся во все стороны и тянул за собой материю. Гроссетест математически доказывал, что свет способен приумножаться до бесконечности, но материя конечна. Она не может нескончаемо растягиваться, не создав где-нибудь вакуума. Поэтому, когда материя максимально растянулась, сформировалась внешняя, звездная сфера небесной тверди. Затем, поскольку свет рассеивался не только вовне, но и внутрь, возникли остальные небесные сферы и сфера земная[235].

Легко понять, почему Бэкон считал «перспективу» – науку о свете и видении – важнейшей областью исследований. Его взгляды на эту науку сформировались под сильным влиянием мыслителя-новатора, с работами которого Гроссетест познакомиться не успел. Уроженец Басры Ибн аль-Хайсам был известен в Европе под именем Альхазен. Ибн аль-Хайсам, творивший на рубеже тысячелетий в Египте, успешно объединил математический подход к изучению света с казуальными и медицинскими подходами других теоретиков, исследовавших этот вопрос. Альхазен, что немаловажно, опроверг теорию экстрамиссии, которой придерживались Платон, Евклид и аль-Кинди. Согласно этой теории, глаз излучает зрительные лучи, собирающие информацию об объектах, с которыми встречаются. Противоположная ей теория интрамиссии наталкивалась на следующую проблему: если свет распространяется во всех направлениях из каждой точки объекта, то все эти лучи, достигнув глаза, безнадежно перепутаются – как глаз сможет их разобрать? Ибн аль-Хайсам разрешил этот вопрос с помощью блестящих геометрических построений. Он предположил, что беспрепятственно попасть в глаз и возбудить зрительный нерв способны только лучи, достигающие глазного яблока под определенным углом. Все прочие лучи либо отразятся, либо будут слишком слабы, либо глаз их не воспримет.

Понимание законов оптики имело реальный практический потенциал. И Гроссетест, и Бэкон с энтузиазмом писали, насколько полезным может быть оптическое увеличение. Оно позволит нам разобрать самые крохотные буквы, радовались они, и даже сосчитать отдельные песчинки. Бэкона также весьма вдохновляла идея задействовать стратегически расположенные зеркала на полях сражений. К концу XIII века предприимчивые ученые Cеверной Италии, где было развито производство стекла, облегчали себе чтение и письмо с помощью тщательно отполированных линз особой формы. Братья с гордостью объявляли с кафедр, что это хитроумное новое искусство позволяет им продолжать работать даже в глубокой старости. Так на свет появились первые очки[236].

Если судить по широте научных интересов того времени, это были, без сомнения, светлые века. Францисканцы активно интересовались оптикой и изучали свет – инструмент Господа, которым он воздействует на вещественный мир[237]. Но монахи в монастырях также следили за научными достижениями в этой сфере. Наука о перспективе могла помочь понять смысл загадочного начала Евангелия от Иоанна, где говорится, что в Господе была жизнь, «и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Когда монахи читали там же, что Иоанн Креститель сам не был светом (lux на латыни), но был послан, чтобы свидетельствовать о свете (lumen), они, наверное, дивились разнице между двумя видами света (lux и lumen). Большинство философов вслед за Авиценной словом lux называли источник света и свечение в общем, а словом lumen – свет, разливающийся в пространстве, и его воздействие. Бэкон обычно использовал эти два термина попеременно, как синонимы. Но в теории Гроссетеста два вида света были неотъемлемой частью различных фаз творения. Нематериальный божественный свет первого Большого взрыва, бесконечно распространяющийся вовне, он называл lux, но свет вещественный, создавший внутренние сферы небес и Земли, – это lumen. Два вида света различались по происхождению и свойствам, что несколько напоминает постулаты современной физики, которая рассматривает свет как волну и как частицу одновременно[238].

Еще важнее то, что большинство читавших Евангелие от Иоанна понимали lux hominum, «свет человеков», как отсылку к человеческому разуму. В Священном Писании идеи видения и мышления, света и разума неразрывно связаны, например, в послании святого Павла: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» – или в псалме, где откровение слов Божиих «просвещает», то есть проливает свет[239]. Некоторые философы видели во взаимосвязи света и зрения ключ к вопросу о том, как разум человека обретает знание о вещах, которые невозможно увидеть, в том числе о Боге. Неудивительно, что монахи копировали самый популярный учебник по «перспективе» – даже несмотря на то, что он был написан францисканцем, который в 1280-х годах, будучи архиепископом Кентерберийским, жестко конфликтовал с бенедиктинскими аббатами[240]. Книга Иоанна Пэкхэма «Основы перспективы» знакомила с математическими аспектами света и видения и мало касалась общих философских вопросов, но привлекала она прежде всего кратким (одна десятая от объема текста) изложением сочинения Ибн аль-Хайсама «Перспектива». Доступ к такого рода знаниям монахи не могли получить вне университетских стен.

Не будем забывать и о другой науке, которой придавал большое значение Бэкон, в отличие от монахов, которые, похоже, интересовались ею меньше. Бэкон называл ее scientia experimentalis – «наука опыта и эксперимента». Здесь на Бэкона повлиял тот же Роберт Гроссетест. Аристотель называл основным источником знания чувства (хотя Гроссетест прекрасно знал, что чувства ненадежны – в отличие от знания, полученного благодаря божественному просвещению). В чистой «высокой» науке вроде арифметики и геометрии причинно-следственную связь можно убедительно доказать с помощью логических выкладок. Но низшие, прикладные науки вроде оптики и астрономии могли говорить только о корреляции, а не о наличии причинно-следственной связи. Астроном наблюдает, как растет и убывает Луна, но только геометр может объяснить, почему так происходит: потому что Луна – это сфера. Но даже тогда высшая наука может лишь обеспечить низшую доказательствами, не более: геометр не способен объяснить, почему Луна шарообразна. Философам неизбежно приходилось полагаться на чувства как в определении основополагающих принципов науки, так и в проверке истинности ее доказательств и выводов[241].

Пока что все так, как учил Аристотель. Но Гроссетест пошел дальше и объяснил, как философы могут выводить общие законы из неоднократных наблюдений за единичными событиями[242]. Схожим образом и Ибн аль-Хайсам считал, что научное умозаключение должно быть подтверждено опытным путем в строго контролируемых испытаниях (он использовал здесь арабское слово الاعتبار, что значит «тщательное рассмотрение»). Бэкон поддержал и развил эту мысль. Он предлагал взять практику эксперимента, принятую в таких оккультных науках, как алхимия и натуральная магия, очистить ее от «обмана» и «заблуждения» и применять в традиционных аристотелевских науках. Философы, говорил он, должны брать на вооружение такие приборы, как воспламеняющие зеркала, которые фокусируют лучи света, концентрируя тепло. Он утверждал, что experimenta – от обыденного опыта до спланированных экспериментов, в том числе мысленных, – поможет обретению новых истин, которые лежат за пределами существующей науки. Философия Аристотеля не может объяснить, какая сила притягивает магниты друг к другу, не способна пролить свет на природную магическую силу некоторых камней и растений, но теоретическая эмпирическая наука способна, по крайней мере, классифицировать эти феномены. Она может изобрести новые технологии, способные решить задачу, которую Бэкон считал первоочередной: защитить христианский мир от грядущего Антихриста. В ряду таких технологий он называл и летающие машины, «в которых будет сидеть человек, вращая механизм, благодаря которому искусственные крылья машут подобно птичьим». «Я этих машин не видал, – признавался он, – но знаю о мудреце, который построил одну такую». Скорее всего, он говорил о рискованной авантюре Элмера из Малмсбери, жившего на 250 лет раньше[243].

Чтобы доказать, что эмпирическая наука благотворно скажется на развитии наиважнейшей науки о перспективе, Бэкон в 1260 году организовал изучение радуги. Он заставил экспериментаторов рассматривать ее цвета в сверкающих кристаллах из Ирландии и Индии, в каплях росы, в потоках воды, стекающих с колес водяной мельницы. Наблюдая радугу небесную, он первым установил, что ее максимальная высота над горизонтом составляет 42°. Он отверг теорию Гроссетеста, утверждавшего, что радуга возникает в результате тройного преломления лучей в слоях облаков, а вместо нее предложил теорию отражения. С этой теорией тоже не все было гладко, но внимание Бэкона к отдельным каплям воды уже стало шагом в правильном направлении. Полвека спустя другой монах, обучавшийся в Париже доминиканец из Германии по имени Теодорик (Дитрих) Фрайбергский, поймет, что появление радуги лучше всего можно объяснить преломлением и отражением света в отдельной капле воды[244].

Полистав книги, которые монахи приносили с собой из университетов, мы увидим, что к такой отвлеченной науке они испытывали мало интереса. Монахи понимали, что не смогут много времени посвятить учебе. Их интересовали конкретные практические вопросы, касающиеся астрономии и составления календарей. И тем не менее некоторые монахи оставили свой след в разрешении острых научных проблем своего времени. Одного из них звали Роджер Суайнсхед. Кстати, именно этого студента из аббатства Гластонбери ехидный францисканец Ричард Тревитлам вывел в своих стихах в качестве редкого примера монаха, достойно ведущего себя в университете. В 1330-е годы, когда Суайнсхед учился в Оксфорде, самой острой проблемой натуральной философии был вопрос о том, как измерять характеристики, которые традиционно считались не количественными, а качественными, например теплоту или скорость. Здесь совет Бэкона обратить внимание на алхимию пришелся как нельзя кстати.

Алхимия изучала минералы, в частности металлы, и процессы, с помощью которых их можно очистить или как-то изменить. Алхимики плавили и перегоняли, нагревали и смешивали, кристаллизовали и фильтровали. Обнаруживая скрытые свойства химических веществ, они надеялись научиться продлять жизнь и получать драгоценные металлы. А по ходу дела они узнали очень многое об элементах, из которых состоит материя. Аристотель определял каждый из четырех первичных элементов как комбинацию двух качеств: теплоты или холода, сухости или влажности. Земля, например, считалась холодной и сухой, а воздух – горячим и влажным. (Вы сами можете догадаться, какие качества приписывались огню и воде.) Аристотель признавал, что эти качества могут встречаться в разных пропорциях, но измерить их не представлялось возможным. Если вы кладете в один и тот же огонь два комка глины разного размера, почему они достигнут одной и той же температуры в разное время? И если – предположим, они еще не превратились в кирпичи – вы слепите вместе два куска одинаковой температуры, почему температура не вырастет? Ответ предложил монах по имени Уолтер Одингтон. Он объяснил разницу между интенсивностью, или уровнем, нагрева объекта (температурой) и его расширением (общим количеством тепла, которое мы измеряем в калориях). Исходя из этого и из представления о металлах как о составном веществе, он попытался измерить их теплоту, влажность и так далее. Если вы соединяете любое число веществ с различными уровнями противоположных качеств, то сможете предсказать свойства получившегося соединения[245].

Идею придать числовое значение качествам позаимствовали из медицинской практики, потому что врачи, как мы узнаем в шестой главе, смешивая лекарство, должны были уметь прогнозировать, какое воздействие оно окажет: разогревающее или охлаждающее[246]. Но эта мысль импонировала и оксфордским студентам, изучавшим логику, особенно в Мертон-колледже, который тогда был самым богатым и независимым. Они искали новые ответы на основополагающие вопросы философии, например такие: насколько далеко можно зайти в изменении вещества, чтобы не превратить его в какое-нибудь другое? Если моя огромная черная гончая превратится в маленького рыжего терьера, будет ли это все еще моя собака? Подобные вопросы имели огромное теологическое значение, потому что могли помочь объяснить, как в таинстве евхаристии хлеб и вино превращаются в плоть и кровь Христову, не меняя своего внешнего вида.

Группа оксфордских исследователей использовала представления алхимиков о сочетании противоположных качеств и в более узком смысле, пытаясь математически объяснить, как противоборствующие силы инициируют или прекращают движение. Если петли садовых ворот ослабли и нижний их край скребет по земле, то с какой скоростью будут двигаться ворота, когда вы попытаетесь их открыть? Аристотель предположил, что скорость такого объекта должна быть пропорциональна воздействующей на него силе, поделенной на сопротивление. Но, как подчеркивал Томас Брадвардин, математик из Мертон-колледжа, тогда никакое, даже самое сильное сопротивление не остановит ворота. (Если делить на любое сколь угодно большое целое число, частное всегда будет больше нуля, а значит, ворота продолжат двигаться[247].) Брадвардин предположил, что предложенная Аристотелем формула будет верна, если принять, что отношение движущей силы к сопротивлению среды связано со скоростью тела показательной зависимостью. Другими словами, чтобы удвоить скорость, необходимо возвести в квадрат отношение силы к сопротивлению. Эта формула выглядела уже лучше, но и она не могла объяснить, что случится, если сопротивления не будет вовсе. Поэтому Роджер Суайнсхед, благовоспитанный монах из Гластонбери, предложил свою модель, согласно которой скорость была пропорциональна разности движущей силы и сопротивления[248].

Это лишь самая простая часть трактата Роджера «О естественном движении». В нем он сформулировал – хоть и не дал на него ответа – новый вопрос: как можно сравнивать или складывать постоянные качества с переменными? Интеллектуалы, трудившиеся в Мертон-колледже около 1340 года, немногим позднее Брадвардина, отдали немало сил решению этой проблемы и добились такого успеха, что их нарекли «оксфордскими вычислителями». Первый ответ на этот вопрос предложил Уильям Хейтсбери в учебнике, написанном им для первокурсников, изучающих логику[249]. Он заявил, что если вы движетесь равноускоренно, то пройдете то же расстояние, что и человек, который движется с постоянной скоростью, если его постоянная скорость равна среднему от вашей начальной и конечной скоростей. Эта «теорема о средней скорости» стала большим шагом вперед. Сейчас мы не задумываясь определяем мгновенную скорость как воображаемую дистанцию, пройденную за определенное время, и не представляем, как может быть иначе, – подтверждением служит любой спидометр. Но формулирование теоремы о средней скорости с ее концепцией мгновенной скорости было отнюдь не предопределено.

Ричард Суайнсхед, еще один товарищ Хейтсбери по Мертон-колледжу (вероятно, он родился в той же линкольнширской деревне, что и Роджер), вскоре доказал теорему о средней скорости. Шестнадцатитомную «Книгу вычислений» Роджера переписывали по всей Европе. Она была настолько прогрессивной, что позднейшие авторы называли его «Вычислитель». Однако его математический инструментарий был так сложен, что мало кто из читателей осилил все 16 трактатов. Более того, итальянские ученые начала XVI века использовали его имя в качестве обидной метафоры беспредметной абстрактности, которую они ассоциировали с английской философией. Тем не менее потомки – в том числе немецкий математик Готфрид Лейбниц – по достоинству оценили идеи Суайнсхеда[250].

Но продолжить работу оксфордских вычислителей было некому, и отчасти причиной тому стала черная смерть[251]. Пандемия чумы убила только одного из мертонских математиков, Брадвардина, скончавшегося в 1349 году, всего через месяц после избрания архиепископом Кентерберийским. Однако в следующие десятилетия в Оксфорде писалось заметно меньше научных работ, и причина, вероятно, в том, что множество талантливых юношей просто не дожили до поступления на факультет искусств. Эстафету подхватил Париж, который меньше пострадал от чумы, потому что туда съезжались студенты со всей Европы. Затем, в 1340-е и 1350-е годы, два философа серьезно продвинули вперед математическую физику. Жан Буридан разработал теорию импетуса, объясняющую, почему брошенный мяч продолжает движение после того, как вы выпустили его из рук (Аристотель эту проблему решить не смог), а его ученик Николай Орем графически доказал теорему Хейтсбери о средней скорости: разработанный им метод позволял вычислять расстояние и среднюю скорость, даже если тело движется не равноускоренно. Спустя почти три столетия теории импетуса и средней скорости существенно повлияют на взгляды Галилея.

Нельзя сказать, что все монахи, подобно Роджеру Суайнсхеду и Уолтеру Одингтону, занимались натуральной философией такого высокого уровня, однако многие, обучаясь в Оксфорде, увлекались астрономией[252]. И именно астрономические книги монахи забирали с собой, возвращаясь в монастыри. Они не только изучали знакомые нам трактаты о сферах и составлении календарей, но и с энтузиазмом встречали новые астрономические инструменты, которые незамедлительно попадали в Оксфорд из Испании и Парижа. Доказательством тому – астрономическая антология Адама Истона, того самого приора Глостерского колледжа, который жаловался главе епархии на недостойное поведение монаха из Гластонбери. Адам, принадлежавший к академической элите, покинул Оксфорд, чтобы стать кардиналом при папском дворе, но в конце жизни передал свои книги, сшитые в два тома, родному приорату в Норидже. Один, попавший в итоге в университетскую библиотеку Кембриджа, представляет собой набор недорогих в исполнении, но аккуратно переписанных трактатов (и стишков, шельмующих «порочную братию»)[253]. Там есть инструкции к астрономическим и математическим инструментам, учебники по тригонометрии и методам измерения, усовершенствованные таблицы для вычисления положения планет, таблицы широт и долгот английских городов. Трактаты, повествующие об астрологическом влиянии Луны в разных созвездиях и объясняющие, как предсказать пол будущего ребенка и узнать, не ждет ли женщина двойню, дополнены «Трактатом о сфере» Роберта Гроссетеста и инструкцией к астрономической вычислительной таблице, которая по сей день хранится в библиотеке Мертон-колледжа. Великий каталогизатор рукописей Монтегю Родс Джеймс, который всем, кроме историков, больше известен как автор захватывающих рассказов о привидениях, назвал антологию Истона «книгой-лабиринтом»[254]. Джеймс повидал немало таких книг, но манускрипт Истона всего лишь отражает эклектичные астрономические интересы монахов-интеллектуалов.

Как долго сохраняли они интерес к наукам после того, как заканчивалось их краткое пребывание в Оксфорде? Бывало по-разному: все зависело не только от личной заинтересованности каждого, но и от терпимости аббатов к научным изысканиям монахов, а также от доступности книг – ведь они были нужны следующему поколению студентов. Хотя, конечно, некоторые книги из монастырских библиотек выглядят так, будто их никто никогда не читал[255]. Пусть не все, но как минимум некоторые монахи поддерживали связь с бывшими товарищами и старались не растерять приобретенных навыков. В 1370 году выпускник Мертон-колледжа Уильям Рид переплел вместе ряд сочинений по астрономии, часть которых он купил у душеприказчиков умершего от чумы Томаса Брадвардина. Среди трактатов и таблиц там обнаружились два письма от некоего Реджинальда Ламборна. Ламборн в них называет себя «простым монахом из Эйншема». Первое письмо, адресованное «дорогому и многоуважаемому господину», посвящено астрологическому – и метеорологическому – значению положения Юпитера и Венеры во время двух лунных затмений 1363 года. Во втором письме, которое Ламборн написал лично Риду и которое начинается с почтительного обращения «многоуважаемый лорд», он, опираясь на астрономические данные, дает долгосрочный прогноз погоды с 1368 по 1374 год. В 1350-х, прежде чем посвятить себя религиозному служению в аббатстве Эйншем, Ламборн был студентом Мертон-колледжа. Он не желал, чтобы его астрономические познания пропадали втуне, и пользовался удобным расположением аббатства – всего 10 миль от Оксфорда вверх по течению, чтобы поддерживать связь с бывшими коллегами[256].

Другим монахам не было нужды проявлять такую личную инициативу. В Сент-Олбансе, где поколения образованных аббатов культивировали атмосферу широких научных исследований, монахи собрали богатейшую библиотеку научных книг, которые они жадно читали и перечитывали. Выпускники Оксфорда пользовались особыми привилегиями, в том числе доступом к личной библиотеке аббата. Джон Вествик, скорее всего, был одним из них. Как мы узнаем из следующей главы, он внимательно прочел и снабдил примечаниями две работы, поступившие из Оксфорда. Это может говорить о том, что он использовал привилегию читать книги аббата, чтобы развивать и углублять знания, полученные в Глостерском колледже. И хотя мы никогда не узнаем наверняка, посещал ли Вествик Оксфорд, мы с уверенностью можем сказать, что на него и на его современников глубоко повлияло возникновение университетов, благодаря которым плоды трудов международного научного братства иудеев и мусульман, итальянцев и немцев занимали почетное место в английских монастырях. В любом случае, судя по примечаниям, оставленным Джоном Вествиком в этих книгах, он продолжал обучаться. А это значит, что и нам пора возвращаться в Сент-Олбанс – посмотреть, как монахи применяли на практике свое увлечение астрономическими инструментами.

Кто-то возвращался с докторской степенью, а кто-то – проведя в колледже лишь короткое лето, но рано или поздно вернуться в обитель должны были все без исключения студенты-монахи. Это был крутой жизненный поворот. Ричард Уоллингфордский, став в 1330-х годах аббатом Сент-Олбанса, выразил сожаление, что его в таком юном возрасте отправили в университет и отвлекли от теологии уроками математики. Но и он понимал, что образование, милостию Божией, которая «из брения возвышает нищего, посаждая с вельможами», позволило ему подняться над своим скромным происхождением сына кузнеца[257].

Нет сомнений, что такое раздвоение чувств одолевало многих. Монахам, оставившим веселую студенческую жизнь, приходилось заново привыкать к аскетическому уставу святого Бенедикта, который превыше всего ставил смирение и послушание. Они возвращались на ту же ступень иерархической лестницы, на которую взошли в день, когда принесли свои монашеские обеты. Однако в Сент-Олбансе выпускникам полагались особые привилегии: им разрешали не посещать полуденную мессу, давали возможность продолжать учение, к тому же им полагалось жилье лучшего качества. Такие поблажки могли вызвать недовольство других монахов и даже подорвать авторитет аббата; видимо, поэтому выпускников Оксфорда так часто усылали за тридевять земель управлять каким-нибудь дочерним монастырем. Ожидалось, что оставшиеся возьмут на себя дополнительные обязательства: станут проповедовать или займутся обучением следующего поколения монахов[258]. Кроме того, они должны были применять полученные знания, создавая новые книги.

Для работы над самыми важными религиозными текстами и для делопроизводства аббатство нанимало профессиональных писцов, но львиную долю рукописей братья копировали самостоятельно. Аббат Томас де ла Мар считал, что это поможет образованным монахам избежать греха праздности. «Пусть они будут заняты, каждый сообразно его талантам, – призывал он, – изучением, чтением и написанием книг; комментированием, исправлением, иллюстрированием и переплетным делом»[259]. Именно в процессе этих занятий Джон Вествик примерно в 1379 году оставил свой первый надежный след в исторических документах. Пока возводился новый скрипторий, Джон работал в тесном старом помещении для письма. Здесь, где бóльшую часть года пальцы сводило холодом так, что трудно было удержать перо, он при свете дорогих восковых свечей трудился над двумя книгами[260]. То, какие тексты он выбрал, многое может нам поведать, и не только об интересах самого Джона, но и о научных находках той эпохи. Обе книги были посвящены научным инструментам.

Они содержат два трактата об инструментах, которые аббат Ричард Уоллингфордский написал в 1326–1327 годах, уже завершая учебу в Оксфорде. Несколько уцелевших копий этих двух работ были сделаны в Сент-Олбанском аббатстве – и этому есть объяснение. Кропотливо переписывая труды Ричарда, монахи распространяли содержащиеся в них знания по сети дочерних монастырей Сент-Олбанса. Кроме того, так они могли почтить память своего выдающегося аббата. Да и для самого переписчика это была ценная возможность приобрести новые знания[261].

По рукописям, с которыми мы уже знакомы, понятно, что двух одинаковых манускриптов быть не может. Дело не только в том, что перечень научных трактатов в книге отражает личный выбор переписчика и почти никогда не повторяется, но и в том, что копии отдельных трактатов, каждый из которых мог быть не длиннее двух страниц, тоже уникальны. Выделка пергамента и компоновка листа, размер букв и их написание, стиль – или отсутствие – украшений, количество и аккуратность чертежей, полнота текста и даже название – все это сильно отличается от рукописи к рукописи. Вдобавок книги не застывали в неизменности. Читатели раскрашивали, комментировали, исправляли ошибки, добавляли чертежей там, где их не хватало, по-новому озаглавливали текст, подписывали имя (предполагаемого) автора или просто рисовали какие-нибудь каракули на полях. Поэтому переписывание рукописи всегда было длительным процессом, в котором размывались границы между чтением, копированием и редактурой. Именно в роли такого активного читателя мы впервые встречаем Джона Вествика: он добавил несколько чертежей к трактату Ричарда Уоллингфордского под названием «Ректангулус».

Ректангулус – это максимально упрощенный астрономический инструмент. В предыдущей главе мы узнали, что Сакробоско воспроизводил строение небес с помощью модели, которая напоминала сферическую клетку, – такая сделанная из медных колец конструкция называлась армиллярной сферой. Эти сферы, вплоть до XVI века висевшие в лекционных залах Оксфорда (см. рис. 3.2), служили двум практическим целям. С их помощью можно было смотреть на небо, измеряя положение звезд согласно нанесенным на кольца шкалам, как учил великий Птолемей[262]. Или же их можно было использовать в качестве наглядного пособия в обучении – в частности, для демонстрации трех основных астрономических плоскостей: горизонта, экватора и эклиптики (рис. 4.1а). Каждая из них представляет собой окружность, описанную вокруг центра небесной сферы, подобно шву на крикетном мяче, и у каждой есть свои полюса – вообразите линию, идущую вертикально вверх и вниз из центра круга, проведенную под прямым углом к его плоскости: полюса будут там, где эта линия пересекается с небесной сферой. Мы уже знакомы со всеми тремя плоскостями. Мы наблюдали восход и заход небесного экватора и всей небесной сферы, несущей звезды по кругу вокруг Полярной звезды и заставляющей работать солнечные часы. Мы уже знаем, что по высоте Полярной звезды – углу между направлением на Полярную звезду и плоскостью горизонта – можно узнать широту, на которой находится наблюдатель. Плоскость горизонта имеет собственный «полюс» – зенит, расположенный прямо над головой наблюдателя. Третья плоскость – это эклиптика, по которой Солнце совершает годичное путешествие по созвездиям, и она расположена под углом 23,5° к экватору. Планеты следуют по тому же маршруту, хотя немного отклоняются в обе стороны от эклиптики, причем иногда мы видим, что они меняют направление движения.

Рис. 4.1а. Три небесные плоскости: горизонт, экватор и эклиптика

К каждой из плоскостей привязана своя пара координат для определения положения светил (рис. 4.1б). Можно измерить высоту звезды над – или под – горизонтом, а также азимут (угол в плоскости горизонта между направлением на север и направлением на звезду, так же как мы ориентируемся по компасу). Для определения эклиптических координат нужно измерить эклиптическую широту звезды – угол к северу или к югу от эклиптики – и эклиптическую долготу, которая отсчитывается от точки равноденствия, расположенной там, где эклиптика пересекает экватор. А еще можно определить экваториальные координаты, узнав положение звезды относительно небесного экватора: для этого нужно измерить ее склонение к северу или югу от него и прямое восхождение вдоль экватора, которое также отсчитывается от точки равноденствия. Все эти координаты важны для конкретных целей. Мы уже не раз говорили о высоте небесных тел, наблюдали, как растет долгота Солнца, когда оно путешествует по зодиакальным созвездиям, и изучали, как со сменой времен года изменяется его расположение относительно экватора.

Рис. 4.1б. Эклиптическая и экваториальная системы координат (см. также рис. 2.10)

Если последние два абзаца показались вам сложными, вы не одиноки. Людям всегда было непросто мыслить в трех измерениях. Вот почему армиллярные сферы были так полезны. Беда в том, что они были еще и крайне сложны и дороги в изготовлении. Только самым умелым ремесленникам удавалось выковывать кольца и наносить на них разметку с точностью, позволявшей производить качественные измерения и переводить данные из одной системы небесных координат в другую. На практике для перехода между системами координат было найдено решение: отказаться от сферы и рассматривать каждую из плоскостей как диск (рис. 4.2). То, что эти диски закреплялись на расстоянии друг от друга, не имело особого значения, поскольку с их помощью измерялись углы между объектами, удаленными на практически бесконечное расстояние. Главное, чтобы диски находились под нужным углом друг к другу. Сложенные в стопку один над другим, они превращались в прибор под названием «торкветум» (или «туркетум»). Сама идея была известна в мусульманской Севилье уже в начале XII века, а в конце столетия два астронома – один жил на северо-востоке Франции, другой в Польше – написали на латыни руководства, в которых изложили те же принципы. Одна из этих рукописей была скопирована в учебник, который каноник из Мертонского приората взял с собой в Оксфорд[263].

Рис. 4.2. Торкветум. Из книги Петра Апиана «Введение в географию»

Если трехмерную сферу можно упростить до системы двумерных дисков, почему бы не пойти на шаг дальше и не свести систему дисков к парам поворотных планок? Аббат Ричард Уоллингфордский так и поступил.

«Я сконструировал ректангулус, – писал он, – чтобы сделать ненужной трудную и кропотливую работу по изготовлению армиллярной сферы… как средство определить путь и положение планет и неподвижных звезд… и для всех задач, которые можно решить с помощью армиллярной сферы, астролябии или туркетума»[264].

Планки ректангулуса двигались в трех измерениях, а наверху имелся визир. С верхних планок спускались отвесы, что позволяло измерять углы по разметке, нанесенной на нижние. В каком-то смысле это было простое устройство: сравнительно легкое и дешевое в исполнении (особенно если заменить медные планки на деревянные), а определять по нему положение звезд в любой системе координат было проще простого. Однако концептуально устройство было довольно сложным, поскольку ничем не напоминало сферу. Чтобы понять, каким образом каждая пара планок соотносится со строением небес, нужны были чертежи. Однако переписчики не всегда брали на себя труд рисования. Джон Вествик, дополнив чертежами хранившуюся в Сент-Олбансе копию «Ректангулуса», тем самым значительно облегчил жизнь собратьям-астрономам.

Переписчик, копировавший труд Уоллингфорда, предусмотрел место для чертежей. Справа вверху страницы он оставил широкое поле; затем, записав восемь строк, сделал отступ и слева тоже (рис. 4.3). Теперь места для рисунков было достаточно. Задумка состояла в том, что он – или, может быть, кто-то более сведущий в технических чертежах – когда-нибудь вернется к тексту с подходящим пером и чернилами и доведет дело до конца. Так случалось не всегда, но что касается этой рукописи, Джон Вествик действительно заполнил пустые места – как говорится, лучше на несколько десятилетий позже, чем никогда. Это первая из сохранившихся записей, сделанных Вествиком собственноручно: прекрасное дополнение к манускрипту, подписанному его именем. Бросается в глаза уверенность, с которой сделаны рисунки. Чертежи, которые он, скорее всего, взял из какой-то другой рукописи, выполнены с замечательной аккуратностью и дают представление не только о геометрии инструмента, но и о его внешнем виде. Вествик зарисовал вьющиеся нити свисающих отвесов, детали узлов, соединяющих прочные медные планки, и даже несколько простых украшений вверху и внизу опорной колонны, а также дополнил рисунок собственными пояснениями. В правом верхнем углу страницы он подписал, какие из планок зафиксированы в нужном положении, и уточнил, что измерительные шкалы прибора необходимо размечать согласно линейке, которую он зарисовал ниже.

Рис. 4.3. Подписанный Вествиком чертеж ректангулуса (1326), изобретенного Ричардом Уоллингфордским

Весьма символично, что Вествик попробовал перо, прокомментировав труд, посвященный астрономическому инструменту. Эти приборы играли чрезвычайно важную роль в средневековой науке. Один французский изобретатель в прологе, сохранившемся в астрономическом сборнике Адама Истона, писал, что «благородной наукой астрономией невозможно овладеть по-настоящему без соответствующих инструментов». В средневековых библиотеках такие инструменты имелись в изобилии и, так же как и книги, выдавались напрокат[265]. Их значение не сводилось к узкопрактической функции облегчить наблюдение или упростить вычисления. Мы уже знаем, что «Трактат о сфере» Сакробоско знакомил студентов со строением Вселенной с помощью астрономического инструмента. Джеффри Чосер пошел еще дальше. Задавшись целью написать исчерпывающее введение в астрономию в пяти частях – по всей видимости, для своего десятилетнего сына, он построил все повествование вокруг одного-единственного инструмента – астролябии.

Позже Джон Вествик прочтет и изучит это сочинение, но задолго до 1390 года, когда Чосер его написал, Вествик уже умел пользоваться астролябией. Он углубил свои знания, когда трудился в библиотеке Сент-Олбанса над второй из избранных им книг и создавал новые копии трактатов «Ректангулус» и «Альбион». Ричард Уоллингфордский назвал альбионом свое самое перспективное изобретение – прибор, рядом с которым и ректангулус кажется детской игрушкой и который превосходит по сложности даже легендарные часы Сент-Олбанса. Чуть позже мы поближе рассмотрим этот планетный суперкомпьютер, но сначала, как и Джон Вествик, должны вплотную заняться астролябией.

Портативная, многофункциональная и изящная, технически совершенная, символ высокого статуса своего обладателя, астролябия представляет собой великолепный образец средневекового научного инструмента. По тем временам она воплощала в себе передовое научное знание со всеми его волнующими – и тревожащими – последствиями. Средневековые писатели и художники вкладывали астролябию в руки колдунам, студентам и даже библейскому мудрецу Соломону. Она справлялась как со сложными астрономическими вычислениями, так и с простым определением времени. Давайте же, взяв пример с маленького сына Чосера, для начала научимся узнавать при помощи астролябии время[266].

Первое и главное, что нужно запомнить: астролябия – это мобильное устройство. Это легко упустить из виду, поскольку мы привыкли видеть астролябии в витринах, где все их движущиеся части застыли в одном положении. Но астролябию постоянно носили с собой, а все ее детали замысливались подвижными. Они были рассчитаны на постоянное движение, повторяющее движение небесных сфер. Инструмент моделировал два самых важных небесных цикла: суточный цикл дня и ночи и годовое путешествие Солнца по эклиптике. Астролябия на фото перед вами (рис. 4.4) не очень далеко переместилась за те семь веков, что прошли со времени, когда она была собрана. Сейчас она хранится в Музее истории науки Уиппла в Кембридже, но изготовлена была, скорее всего, для изучения небосвода над Нориджем, процветающим торговым городом, расположенным в 60 милях пути по лесам и болотам Восточной Англии, к северо-востоку от Кембриджа. На ее донышке выгравирована сетка, воспроизводящая небесную сферу (рис. 4.5, 4.6). Линии азимута и равных высот перекрещиваются, образуя опорные точки, подобно координатной сетке на карте. На фоне этой системы координат движутся звезды, которые никогда не смещаются относительно друг друга (рис. 4.7). Звезды могут опускаться за горизонт, но на астролябии выделено место и для скрытой от глаз области неба. Тут нам ни к чему ни кривые азимута, ни круги равных высот, называемые альмукантаратами (что напоминает об арабском происхождении инструмента). Поэтому в нижней части прибора больше свободного места. Многие мастера, включая и того, кто изготовил нашу астролябию, гравировали здесь кривые, позволяющие переводить равные часы в неравные и наоборот.

Рис. 4.4. Английская астролябия (ок. 1340 г., диаметр 295 мм), закрепленная на подставке из плексигласа

Рис. 4.5. «Тарелка» астролябии, сделанной для широты 52°. К некоторому удивлению современных пользователей, юг расположен сверху, а восток – слева. Многие астролябии комплектовались дополнительными сменными пластинками – тимпанами (шип, расположенный сверху, помогает прочно зафиксировать пластинку). У астролябии из музея Уиппла сменных тимпанов нет: все линии выгравированы непосредственно на основной части прибора

Рис. 4.6. Сетка азимута и равных высот для широты 52° (подходит для Нориджа), выгравированная непосредственно на «тарелке» астролябии. Отверстие в центре – Северный полюс мира. Немного выше кривые азимута сходятся к зениту (расположенному прямо над головой наблюдателя). От зенита расходятся не совсем концентрические круги высот (альмукантараты). На этой астролябии шаг альмукантаратов составляет два градуса, а каждый шестой градус выделен жирной линией. Дальнее от центра полукружие – 0°, т. е. горизонт. В пустом пространстве под линией горизонта расположены кривые для определения времени в неравных часах. Они расходятся в разные стороны от тропика Рака и пересекают небесный экватор

Фигурная решетка, изображенная на рисунке 4.7, называется пауком, и названа она так потому, что движется поверх паутины координатной сетки. Каждый хитро загнутый указатель символизирует видимую звезду. Теперь нам нужно взять эту тонкую, искусно сделанную решетку и поместить ее на тарелку. Заметьте, как точно совмещаются центры деталей. В отверстие вставляется плотно прилегающий штифт, и теперь зафиксированный на месте паук плавно поворачивается вокруг своей оси – точно так же, как вращаются звезды вокруг Северного полюса мира, а свинцовое утяжеление в нужных местах помогает равномерно распределить вес паука. Теперь поверните его по часовой стрелке. Не бойтесь: эти инструменты делали, чтобы активно ими пользоваться, – «ты можешь двигать его вверх и вниз, как хочешь», – писал Чосер[267]. Эта астролябия на несколько десятилетий старше Джона Вествика, и если с начала XIV века она так хорошо сохранилась, что ей требуется только мелкий ремонт, должно быть, она довольно прочная. Выберите звезду – пусть это будет указатель, который заворачивается почти в колечко, рядом с недремлющей птичкой справа от нее (рис. 4.8). Ее название выгравировано аккуратным ломбардским шрифтом: «Альгораб». Это арабское слово означает «ворон», и находится эта звезда в созвездии Ворон, хоть птичка и смотрит в другую сторону. На рисунке 4.4 Альгораб расположен немного ниже горизонта, там, где частая решетка альмукантаратов сменяется пустым пространством, и, если вы повернете решетку паука, звезда опустится еще ниже. Продолжайте поворачивать паука по часовой стрелке до тех пор, пока звезда не взойдет над горизонтом с левой стороны. Эта левая сторона – восток, потому что все звезды – и Солнце не исключение – встают на востоке. Поэтому юг оказывается сверху, что запутывает некоторых наших современников, впервые взявших в руки астролябию; но средневековые пользователи явно без особого труда меняли угол зрения.

Рис. 4.7. Паук (сетка) астролябии Уиппла. Каждое изогнутое острие обозначает видимую звезду. Отверстие в центре – Северный полюс мира. Верхнее кольцо со смещенным центром изображает эклиптику, а дуга в 90°, расположенная ниже, – это часть небесного экватора. За прошедшие 700 лет отломился один-единственный указатель: средний из трех, выступающих с правой стороны кольца эклиптики

Рис. 4.8. Скрученный в кольцо указатель «Альгораб» рядом с симпатичной птичкой, указывающей куда-то в сторону от созвездия Ворон. Сверху виден участок дуги эклиптики с созвездиями Дева и Весы

Поворот паука, который мы только что проделали, охватывает больше 12 часов, прошедших до первого появления Альгораба над горизонтом. Полный поворот паука вмещает 24 часа (в два раза больше, чем циферблат современных часов) и демонстрирует полный оборот небесной сферы, или, если говорить так, как принято сегодня, полный оборот Земли вокруг своей оси. Но на практике нет разницы, с какой стороны на это смотреть. Астролябия работает одинаково хорошо, обращается ли Солнце вокруг Земли или Земля вокруг Солнца, потому что она всего лишь измеряет углы.

Как бы то ни было, в отличие от монахов, которые в предрассветном холоде вглядывались в небо над обителью, ожидая появления опорных созвездий, мы не привыкли так долго наблюдать за звездами. Пока мы следили за движением Альгораба, незаметно для нас взошли и зашли другие звезды. Острие у края внешнего круга, например, помечено словом «Альакраб». В дни Джона Вествика эта звезда была известна под именем Cor Scorpionis, Сердце Скорпиона. Но мастер, сделавший астролябию, которая сегодня хранится в музее Уиппла, предпочел арабскую транскрипцию: Qalb al-Aqrab. Это Антарес, пятнадцатая из ярчайших звезд земного неба. Мы могли заметить, как она исчезает из поля зрения с западной стороны астролябии. Чуть позже мы могли увидеть восход самой яркой звезды из всех – Сириуса, альфы Большого Пса. Ее указатель находится в самом низу решетки и сделан в форме собачьей головы (рис. 4.9). Длинный высунутый язык указывает точное положение Песьей звезды. И снова мастер, сработавший астролябию из музея Уиппла, использовал арабское имя «Альхабор».

Рис. 4.9. Голова и язык Песьей звезды Альхабор (Сириус). Решетка здесь повернута так, что Сириус остановился в самом низу астролябии (на рисунке слева); обратите внимание на отметки 180° и 12 часов пополуночи на бортике (лимбе) тарелки

Сорок одну звезду, изображенную на этой астролябии, должен был знать любой астроном. Джон Вествик и сам составил почти такой же список звезд через полвека после того, как была сделана астролябия из музея Уиппла. Он привел и арабские названия, и латинские: «Альгораб» и «Ворон», «Кальбалакраб» и «Сердце Скорпиона». Несмотря на то что Птолемей перечислил в «Альмагесте» больше тысячи звезд, во всех кратких перечнях и на инструментах, подобных этому, снова и снова с минимальными вариациями повторяются все те же несколько десятков[268].

Перемещая паука поверх перекрещивающихся линий высот и азимутов, мы можем определить, в каком месте над горизонтом взойдет та или иная звезда и на какую высоту она поднимется. В момент кульминации звезда пересекает вертикальную линию небесного меридиана в верхней части астролябии, а затем спускается по ступенькам альмукантаратов с правой – западной – стороны.

Звезды, восходящие с востока на юг, заходящие по правую руку от наблюдателя… В основе действия этого прибора лежит уже знакомая нам идея: сферу можно «сплющить», спроецировав на плоскую поверхность. И правда, один сирийский ученый в 1270-х годах написал, что, как раз расплющив таким образом сферу, некогда изобрели астролябию: однажды Птолемей ехал на осле и уронил на землю армиллярную сферу. Ослик наступил на нее и раздавил: так и появилась астролябия[269].

В этой забавной истории есть толика правды: Птолемей действительно придумал новые методы проецирования. В своем труде «География» он проанализировал и обобщил старые способы проецирования шарообразной Земли – или как минимум той ее части, что считалась обитаемой, – на двумерную карту. В трактате «О планисфере» он проделал то же самое с небосводом, объяснив принципы стереографической проекции, выведенные астрономами древности, в том числе Гиппархом[270]. С точки зрения астрономов и изготовителей инструментов, у стереографического метода есть два огромных плюса. Первый, важный в изготовлении: если расплющить сферу, все ее окружности остаются окружностями, и их можно без труда выгравировать на астролябии. И второй, важный для астрономов: наблюдаемые на небе углы, будучи спроецированы на плоскость астролябии, не изменяются.

Рис. 4.10. Стереографическая проекция. Круги на сфере остаются кругами и на астролябии. Эклиптика – окружность, проходящая через точки равноденствий и солнцестояний

В чем суть стереографической проекции? Представьте себе наблюдательницу, каким-то чудом оказавшуюся на Южном полюсе мира и смотрящую «вверх», на Полярную звезду, расположенную на Северном полюсе мира (рис. 4.10). Ее взору открыты небеса целиком. Ее не волнует, насколько близко или далеко расположен каждый из объектов, ей важны только углы между ними и то, насколько эти объекты близки – с ее точки зрения – к вертикальной линии, протянувшейся к Северному полюсу мира. Глядя вверх, она наносит все принципиально важные кривые на горизонтально расположенный лист стекла, простирающийся через все поле ее зрения. Этот стеклянный потолок и есть плоскость проекции. В данном случае она будет совпадать с плоскостью небесного экватора. Все небесные круги, расположенные между наблюдательницей и небесным экватором, будут казаться ей больше, поэтому она изобразит их за кругом экватора. Все небесные круги, что севернее экватора, покажутся ей меньше, поэтому она зарисует их внутри круга экватора. Свой чертеж она решила ограничить Южным тропиком – тропиком Козерога. Это и будет самый большой, внешний круг. Два круга тропиков и экватор расположены перпендикулярно направлению взгляда наблюдательницы, и их центр совпадает с Северным полюсом мира. А вот центр эклиптики, расположенной под углом к экватору, на чертеже будет смещен в сторону. Эклиптику она изобразит в виде окружности, расположенной между двумя тропиками. Точки, где линия эклиптики пересекает небесный экватор, – это точки весеннего и осеннего равноденствия. Еще она может нарисовать альмукантараты, расходящиеся кругами от зенита до горизонта (см. рис. 4.5). Подобно центру эклиптики, центры альмукантаратов и дуги горизонта будут смещены, потому что эти окружности расположены под углом к экватору. Именно благодаря такому смещению Солнце поднимается выше, находясь на летней стороне эклиптики, но скользит вдоль горизонта на зимней.

Движение решетки астролябии по гравированной тарелке – это движение звезд на фоне видимого горизонта. Звезды движутся синхронно, не меняя положения относительно друг друга, но Солнце, обходя зодиак, скользит мимо них. Значит, решетка должна моделировать и годовой путь Солнца по созвездиям. Единственный замкнутый круг паука астролябии из музея Уиппла (и большинства других) – это эклиптика, «вдоль линии которой, – напоминает нам Чосер, – неизменно лежит путь Солнца» (см. рис. 4.7)[271]. Если мы хотим узнать, который час, нам прежде всего нужно определить, где находится Солнце на этой замкнутой кривой. Для этого нам нужно развернуть астролябию от себя.

Рис. 4.11. Оборотная сторона астролябии. Внешний круг – знаки зодиака. Внутренний – календарные месяцы: центр этого круга смещен в сторону знака Близнецов (наверху), отражая неравномерность движения Солнца; обратите внимание, что внизу промежуток, разделяющий два календаря, шире. Во внутреннем круге находится еле заметный квадрат теней, необходимый для дополнительных измерений. На этом рисунке алидада указывает на высоту почти 24° над горизонтом

На обороте мы увидим двойной календарь (рис. 4.11). Внешний круг составляют знаки зодиака – обратите внимание на Стрельца и Козерога внизу. Внутренний круг расписан привычными нам месяцами юлианского календаря от января до декабря. Расстояние, разделяющее круги календарей, рассказывает нам, как мастер, изготовивший астролябию, обошел тот неудобный факт, что Солнце скользит среди звезд с разной скоростью. Как мы уже знаем из третьей главы, сегодня его объясняют тем, что Земля движется вокруг Солнца по эллиптической орбите. Однако астрономы еще до Птолемея добивались отличных результатов, рассматривая эклиптику Солнца как смещенный круг – круг, центр которого не совпадает с центром Земли. В июне Земля находится дальше всего от Солнца, и мастер, сделавший нашу астролябию, приняв, что в это время Солнце движется вдоль звездного занавеса чуть медленнее, выгравировал название месяцев на смещенной окружности, центр которой сдвинут к 25-му градусу знака Близнецов. Здесь, вверху, два круга расположены ближе всего друг к другу, обозначая апогей Солнца. На противоположной стороне, где в знаке Стрельца расположен его перигей, мастер оставил гораздо больший промежуток между кругами. Теперь, если вы повернете указатель, который называется «алидада» – я думаю, мне уже не нужно сообщать вам об арабском происхождении названия, – вы заметите, что Солнцу потребуется больше месяца, чтобы пройти знак Рака, но гораздо меньше месяца, чтобы покинуть знак Стрельца. Вот почему лето в Северном полушарии – ну, или промежуток времени между весенним и осенним равноденствиями – длиннее зимы.

Рис. 4.12. Детали календаря астролябии. Над названием месяца (март) выгравированы дни трех праздников: 'cedde' (день поминовения святого Чеда) – 2 марта; его недельная буква Е расположена прямо над первой буквой названия месяца (Marcius); день Григория [Великого] – буква А подписана над 12 марта; и Благовещение Пресвятой Богородицы (G), отмечаемое 25 марта (не удивляйтесь, именно так в Средние века писали цифру «5»). Ниже мы видим начало знака Овна. Оно совпадает с 12 марта, днем весеннего равноденствия в эпоху, когда была сделана наша астролябия

Названия месяцев юлианского календаря отлично нам знакомы. Но для Джона Вествика они были не так уж важны. Вспомните крошечную записную книжку с инструкциями для дозорного: монахи предпочитали размечать календарь днями поминовения святых. Неудивительно, что каждый месяц на астролябии подписан тремя – пятью религиозными праздниками (рис. 4.12). С их помощью мастеровой мог придать своей астролябии неповторимую индивидуальность. Как мы уже говорили, звезды на решетке брались из стандартного перечня. Какие-то праздники – например, Богоявление или Благовещение, когда Марии явился Гавриил, и – ровно девять месяцев спустя – Рождество – были обязательны для резца гравера. Но было у него место и для личных предпочтений – или предпочтений заказчика. Марина Антиохийская или Климент Римский, например, не относятся к числу широко известных святых. Однако в Восточной Англии, где была сделана наша астролябия, их глубоко почитали. Им были посвящены местные церкви, нашлось этим святым место и на астролябии. Мастер, вероятно, выражая свои патриотические чувства, вписал в круг имя святого Георгия, которого Эдуард III как раз в этот период сделал святым покровителем Англии. Не забыл он и архиепископа Кентерберийского, мученика Томаса Бекета, и некоторых других английских святых, например жившего в VII веке Чеда, епископа Мерсии, день поминовения которого приходится на 2 марта. Над названием каждого из праздников мы видим дату и букву от А до G, что позволяет нам узнать, на какой день недели он приходился.

С помощью этого двойного календаря мы легко определим положение Солнца в его медленном путешествии по эклиптике. Для этого нужно только повернуть алидаду так, чтобы ее указатель совпал с сегодняшней датой, и прочесть небесную долготу Солнца на внешнем, зодиакальном календаре. Например, в праздник Благовещения (25 марта) Солнце как раз вступало в 12-й градус Овна.

Теперь мы знаем, где искать Солнце на круге эклиптики на пауке. Джон Вествик мог как-то его отметить – например, нанести чернилами черточку в нужном месте или же взять каплю пчелиного воска с одной из свечей в комнате для письма, скатать ее замерзшими пальцами в маленький шарик и приклеить к эклиптике в том месте, где должно находиться Солнце. Солнце сдвигается на один градус в день, поэтому до завтра метку менять не придется. А завтра можно будет стереть или соскрести старую и нанести новую[272].

Прежде чем мы развернем астролябию обратно, нам нужно сделать еще кое-что. Чтобы узнать время, необходимо выставить прибор так, чтобы он соответствовал состоянию неба в данный конкретный момент. Для этого мы должны определить высоту какого-нибудь небесного светила – подойдет любая звезда из тех, что представлены на пауке. Теперь наконец пришло время взять астролябию в руки. Обычно эти приборы делались портативными, но наша несколько больше обычной – около 12 дюймов (30 см) в диаметре, размером примерно с книжный разворот, так что вам потребуются обе руки. (Или вы можете подвесить ее к треноге, как делали некоторые средневековые астрономы.) Одной рукой крепко держите астролябию за подвесное кольцо, чтобы она висела вертикально, другой придерживайте, чтобы она не качалась. Почувствуйте тяжесть инструмента, ощутите его характерный металлический запах. Поверните астролябию ребром к Солнцу и начинайте медленно двигать алидаду, пока она не укажет на дневное светило. К алидаде приделана пара визиров. Отрегулируйте алидаду миллиметр за миллиметром. Двигайте ее «вверх и вниз, – пишет Чосер, – пока солнечный свет не польется из обоих отверстий»; или, иначе, пока неровная тень верхнего визира в точности не совпадет с нижним[273]. (Наблюдая за ночной звездой, вы можете поднять астролябию повыше и смотреть прямо сквозь визиры, но, если вы используете для своих вычислений Солнце, это будет и затруднительно, и вредно для глаз.) Точно выставив алидаду, вы сможете прочесть высоту светила на лимбе астролябии. На рисунке 4.11 видно, что алидада указывает на высоту 24° над горизонтом.

Все, что нам осталось сделать, – это повернуть астролябию лицом к себе и выставить текущее положение Солнца. Если бы сегодня был день Благовещения, нам нужно было бы поворачивать решетку паука, пока 12-й градус знака Овна, помеченный восковым шариком, не остановится у альмукантарата 24° (на круге равных высот). Это может случиться в двух точках: с левой, восточной стороны прибора, где Солнце встает навстречу небесному меридиану, и с правой, западной стороны, где Солнце садится. Чтобы выбрать правильную сторону, нам нужно всего лишь знать, утро сейчас или вечер. В этой части инструкции Чосера сегодня предельно понятны – так же как в тот день, когда их читал Джон Вествик: «Выставь градус Солнца: если день не достиг своей середины, то по тем альмукантаратам, что с восточной стороны твоей астролябии. А если день перевалил за половину, установи градус Солнца по западной стороне»[274].

Перед нами расположение небосвода в данный момент времени. Все звезды на своих местах, а знак Девы – в астрологически значимой господствующей (асцендентной) позиции. Видно, что Денебола только что взошла, а Бетельгейзе (на нашей астролябии она называется Эльгейзе) вот-вот пересечет небесный меридиан. Определить время можно по любой из этих звезд – для этого достаточно измерить высоту звезды и соответственно отрегулировать положение паука. Но какую бы звезду мы ни выбрали, в конце нам нужно будет выставить фронтальную линейку согласно положению Солнца на эклиптике. Теперь наконец мы можем прочесть время – там, где линейка, подобно часовой стрелке, указывает на край астролябии. Он, кстати, называется «лимб». Чтобы облегчить процесс определения времени, изготовители астролябий гравировали на лимбе числа, обозначающие часы, почти как на нынешних циферблатах. Лимб нашей астролябии разбит на 360 делений. На каждом 15-м градусе мастер любезно выбил маленькую круглую метку – как напоминание, что за час Солнце проделывает путь в 15 градусов. Увидев, что линейка указывает на 60° – четвертый кружочек сверху, мы понимаем, что сейчас четыре часа пополудни.

Насколько точно можно определить время таким способом? Корректность данных ограничивалась тремя факторами. Во-первых, упрощения, принятые в базовой конструкции: изготовители астролябии редко учитывали високосные годы, и по мере того, как благодаря предварению равноденствий звезды меняли свое положение на небе, точность прибора снижалась. Во-вторых, существовали факторы, ограничивающие точность измерений. Сюда относится не только умение гравера аккуратно разметить шкалы, сетки и линейки; нужно помнить, что астролябия работала хуже, если использовалась не на той широте, для которой была изготовлена. И третий фактор, конечно же, ошибка пользователя. Первый из названных факторов влиял на результат не слишком сильно – и изготовители астролябий о нем почти не задумывались. Что касается качества изготовления инструмента, на хорошей астролябии вроде нашей данные легко прочесть с точностью до градуса. Учитывая, что мастер разделил круговую шкалу на почти равные промежутки, время с помощью этого инструмента можно определить с точностью до пяти минут. Если использовать его на немного другой широте, ошибка составит от пяти до десяти минут. Ошибка пользователя, однако, может быть гораздо существеннее. Допустите неточность в определении высоты Солнца или другой звезды всего в несколько градусов – и погрешность превысит четверть часа и вырастет еще, если звезда находится недалеко от небесного меридиана: в этот момент ее высота меняется медленнее всего. «Я заклинаю тебя на веки вечные, – увещевал Чосер, – никогда не рискуй определять асцендент с помощью астролябии или же корректировать показания часов, когда любое небесное тело [положение которого ты определяешь] находится недалеко от южной линии. Иначе ты сделаешь ошибку»[275].

Научившись узнавать время с помощью астролябии, мы познакомились со всеми ее основными деталями и получили представление о множестве ее функций. Фигурная решетка неподвижных звезд, круг эклиптики, сетка альмукантаратов, шкала для определения времени, подвесное колечко, двойной календарь месяцев и знаков зодиака, алидада с визирами для определения высот – астролябию можно применять десятками разных способов. Чосер упоминал, что с ее помощью можно выставить часы, которые в то время сильно уступали астролябиям в точности, или установить астрологический асцендент. Можно было найти север, измерить высоту здания, длительность светового дня и многое другое. Все детали астролябии и все способы ее использования наверняка были отлично известны Джону Вествику. И все они сосредоточились в приборе, который удобно крепился к поясу его черной сутаны (рясы монахов, увы, не предусматривали карманов, и астролябии часто хранили в кожаных чехлах или матерчатых мешочках). Ничто не ново под Луной – и мобильные устройства не исключение.

В рамках базовой конфигурации планисферы – небесной сферы, спроецированной для удобства на плоскость, – встречаются астролябии самого разнообразного дизайна. Инструмент можно было настраивать под себя, что, безусловно, добавляло ему популярности. Изменения, которые вносили в его конструкцию мастера-изготовители, могут поведать нам о целях, которые перед ними стояли, и о том, как на протяжении более чем тысячи лет в разных уголках мира менялась роль инструментов, применявшихся для исчисления времени и решения астрономических задач.

Понятие планисферы ввел Птолемей, живший в Александрии в II веке, но его астролябия лишь моделировала небесные циклы, а в качестве измерительного устройства не применялась. Она имела большое символическое значение и служила образовательным целям. Лет через 200 мастера приделали к астролябии алидаду для определения высоты, и инструмент приобрел свой окончательный вид. Таким его и описал в конце IV века еще один александрийский астроном, Теон. От его рукописи осталось лишь оглавление, но вскоре руководства по изготовлению и использованию астролябии начали плодиться в изобилии. С греческого их переводили на сирийский и арабский, а позже, когда инструмент широко распространился, на латынь и санскрит.

В 1420-х годах индиец Рамачандра Вайджапеин, писавший на санскрите, ставил астролябию превыше всех прочих приборов. «Если вы хорошо знаете астролябию, – восторгался он, – Вселенная покажется вам яблоком на ладони»[276]. За 40 лет до этого в противоположной части света Джеффри Чосер выражал те же чувства по-английски. Его «Трактат об астролябии» был таким же всеобъемлющим введением в математику небес, как «Трактат о сфере» Сакробоско. Чосер утверждал, что написал свой труд для десятилетнего мальчика, которому не терпелось заполучить это устройство и проникнуть в его тайны. «Малыш Льюис, сынок, – начинает Чосер, – я понимаю, как тебе хочется постичь науку пользования астролябией»[277]. Однако «малыш Льюис» мог быть просто маркетинговым ходом. «Трактат об астролябии» – современное название; первоначальный заголовок, придуманный то ли самим Чосером, то ли одним из первых переписчиков, звучит как «Хлеб и молоко для детей» – что равносильно надписи «Для чайников» на обложках современных книг. Многофункциональность астролябии превращала ее в идеальный отправной пункт для погружения в тайны науки, и трактат Чосера копировали повсеместно, в том числе в монастырях[278].

Символическое значение инструмента было почти так же велико, как и практическая польза от него. Руми, персидский поэт XIII века, писал: «Любовь – это астролябия тайн Божиих». Астролябия служила ключом к познанию – Бога и самого себя. Если Природа – это книга, которая, подобно Священному Писанию, содержит ключ к пониманию Божественного замысла, если мировая сфера, как писал Сакробоско, это механизм, тогда в прихотливом движении деталей рукотворной небесной машины можно отыскать ключи к механизму Творения – заглянуть в Божественный замысел. Более того, изучение астролябии помогало человеку определить и собственное место в мире – не только в географическом, но и в экзистенциальном смысле. Чосер завершает пролог к своему трактату намеком на нравственный долг человека определить свое место в общественном устройстве. «Боже, храни короля, – пишет он, – и всех, кто ему повинуется, сообразно положению каждого». Это политическое заявление – не случайная метафора. Не стоит забывать, что средневековая наука не была искусственно отделена от сферы нравственных проблем. Градусы высоты светил и ступени социального ранга плавно переходили друг в друга. Трактат Чосера – это не только руководство по эксплуатации конкретного инструмента и не обычный учебник астрономии. Он служил целям всестороннего образования[279].

В разные времена и в разных странах образовательные стандарты различались, соответственно менялась и конфигурация астролябии. К примеру, мастера, интересовавшиеся астрологией, наносили на инструмент специальную разметку, облегчавшую астрологические расчеты[280]. Если определение времени не входило в круг интересов пользователя, мастер мог собрать астролябию без фронтальной линейки. Определять время без нее было затруднительно, но все-таки возможно, зато линейка не заслоняла паука и облегчала фиксацию положения звезд. В исламских странах мастера снабжали астролябию набором кривых, позволяющих определить время для намаза в соответствии с предписаниями Корана. Существуют астролябии, указывающие направление на Мекку из разных городов. Мастера латинской Европы обычно заполняли пустое пространство в центре календаря квадратом теней, с помощью которого без труда можно вычислить высоту здания, если известно расстояние до него, – или наоборот (см. рис. 4.11).

Но чаще всего астролябии комплектовали добавочными сетками альмукантаратов, чтобы прибором можно было пользоваться и в других широтах. Из первой главы мы знаем, что высота Полярной звезды над горизонтом равна широте, на которой находится наблюдатель. Полюс мира, вокруг которого вращаются все звезды, должен совпадать с центром астролябии, и, если мы хотим переместить астролябию на другую широту, нам необходимо снабдить ее новым горизонтом. Астролябия из музея Уиппла – редкость в своем роде: у нее один-единственный набор альмукантаратов, выгравированный прямо на донышке инструмента. Возможно, первый владелец этой астролябии не планировал брать ее с собой в поездки, тем более что она значительно больше обычной. Но у подавляющего большинства сохранившихся астролябий свободное пространство внутри тарелки заполнено как минимум парой дополнительных медных пластинок-тимпанов – как правило, их было три-четыре. Именно поэтому основание астролябии стали называть mater – «матерью», сосудом, «который во чреве своем носит тонкие пластинки», как объяснял Чосер юному Льюису[281]. На каждый из тимпанов с обеих сторон наносилась сетка высот и азимутов для разных широт, чтобы переезжавшие с места на место средневековые ученые могли использовать свои портативные вычислители везде, куда бы ни отправились. Все, что им нужно было сделать, – вытащить центральный шпенек, снять линейку и паука, поменять местами тимпаны и заново собрать инструмент.

Кроме того, что все эти астролябии имели массу полезных функций, они еще и давали мастерам шанс продемонстрировать свое искусство. Один из известнейших мастеров – изготовителей астролябий был на поколение младше Джона Вествика. Парижский каноник Жан Фузорис гордился своим умением делать астролябии, которые не только учитывали отклонения внутри четырехлетнего високосного цикла, но и компенсировали излишки самого юлианского календаря. Благодаря своему коммерческому таланту он заполучил в клиенты самого короля Англии Генриха V, но сношениями с врагом Франции во времена Столетней войны навлек на себя беду, о чем мы еще узнаем в шестой главе. Однако даже если другие мастера – а ни один из них не мог сравниться с Фузорисом ни в дерзости, ни в успешности – в такие неприятности не попадали, им все равно приходилось преодолевать серьезные трудности, если они хотели делать инструменты достаточной точности. Возьмем для примера одну из простейших задач: как поделить один календарь и на 360°, и на 365 дней так, чтобы все деления были одинаковы? Этот вопрос занимал умы производителей инструментов вплоть до индустриальной революции[282]. Самое популярное средневековое руководство советовало мастерам для начала разметить 15 дней между началом декабря и зимним солнцестоянием. Оставалось 350 дней, которые нужно было разделить на семь дуг по 50 дней, а затем каждую такую дугу следовало разбить на пять сегментов по 10 дней, а каждый такой сегмент разделить пополам. Это было нелегко. Неудивительно, что мастеровые стремились упростить задачу. Бывало, что календарь делили на 12 равных месяцев, при необходимости втискивая 31 день в тот же интервал, что и 30, и растягивая февраль, чтобы заполнить им такой же промежуток. В любом случае, как подчеркивает Чосер, обращаясь к «малышу Льюису», астролябия никогда не сможет давать прогнозы той же точности, что вычисления на основе таблиц, которыми все астрономы должны уметь пользоваться[283]. Она задумывалась не как инструмент, позволяющий делать научные открытия или проверять гипотезы, но как устройство для моделирования и упрощения, для удобства и экономии труда.

Кроме того, она являла собой еще и образец дизайна. Создатели астролябий следовали новейшим тенденциям в архитектуре и декоративном искусстве, украшая свои творения готическими мотивами и тюльпанами. Кстати, четырехлистник в центре нашей астролябии – широко распространенный символ. Христианский крест, стилизованный под символ удачи, часто рисовали в рукописях или встраивали в рамы церковных окон. Астролябия, которой пользовался Джон Вествик, не обязательно была так же красива: не стоит думать, будто все средневековые артефакты выглядели столь впечатляюще, как те, что мы видим в музеях. Музейные астролябии, может, и сохранились-то только потому, что были очень дорогими, их берегли и не пользовались ими постоянно. Несмотря на то что до нашего времени дошли сотни прекрасных экземпляров (первый полный список составил Дерек Прайс в 1955 году), наверняка астролябии – произведения искусства – сильно уступали в численности утилитарным устройствам, сделанным из пергамента или дерева[284]. И тем не менее число сохранившихся орнаментальных латунных астролябий подтверждает, что очень многие из таких инструментов были затейливо украшены. Они должны были свидетельствовать об уровне образованности владельца, его хорошем вкусе и высоком общественном положении.

Тем не менее даже у лучших устройств были свои ограничения. Астролябия измеряла высоту Луны и планет, но не могла точно определить их небесную широту и долготу или предсказать затмения. Дело в том, что на пауке представлены только неподвижные звезды; паук, который мог бы отразить путь планет, рыскающих из стороны в сторону вдоль линии эклиптики, был бы слишком громоздким. Однако в Средние века существовали приборы, способные и на это. Заглянув в Сент-Олбанс, в комнату для письма, мы увидим один из них в руках Джона Вествика: он ощущает его тяжесть, оценивает диаметр и восхищается талантом его изобретателя.

Аббат Сент-Олбанса, представитель уже следующего за Джоном Вествиком поколения, написал краткую историю изобретений. Джон Уитхемстед, известный покровитель наук, подарил Глостерскому колледжу библиотеку и заказал для монастырского клуатра витражные окна с портретами прославленных ученых мужей. Написанная им история изобретений входила в четырехтомную, организованную в алфавитном порядке энциклопедию, повествующую о достижениях великих людей во всех сферах деятельности. Он назвал ее «Житница» – явно подшучивая над собственной фамилией (первый ее слог – Wheat – означает «пшеничное зерно»)[285].

Порой можно услышать, будто Средневековье с подозрением относилось ко всему новому, но по «Житнице» этого не скажешь. В разделе «Изобретения» Уитхемстед рассказывает о появлении самых разных вещей – от шароваров до огня. Шаровары, пишет он, изобрела легендарная ассирийская царица Семирамида, когда ей нужно было скрыть свой пол[286]. Работая над рукописью, Уитхемстед не только черпал знания у таких признанных авторов энциклопедий, как Исидор Севильский, которого тогда читали все подряд, но и опирался на результаты собственных изысканий. Это очевиднее всего в разделе, посвященном научным приборам. Здесь Уитхемстед высмеивает популярный миф, будто астролябию изобрел египетский фараон Птолемей, подчеркивая, что автор «Альмагеста», астроном Птолемей, – это совершенно другой человек. Упоминает он и более поздние изобретения мусульманских астрономов аль-Баттани и аз-Заркали (которых он знал под именами Альбатений и Арзахель), провансальского иудея Профация (Якова бен Махира ибн Тиббона) и других интеллектуалов из Франции и Италии.

Не забывая о земляках, он подчеркивает успехи некоего монаха из Гластонбери, который, по его словам, смастерил солнечные часы в виде корабля. А еще он рассказывает о настенных часах, которые отмеряли время равными долями: их собрал монах из Сент-Олбанса (современник Джона Вествика) по имени Роберт Стикфорд. Уитхемстед мог слышать об астрономических разработках Стикфорда от своего дяди, который в те времена бывал в аббатстве[287].

Но даже в окружении таких славных имен одно сияет ярче всех прочих: «Человек, настолько сведущий в искусстве астрономии, – признает Уитхемстед, – что с его времен и до наших дней не родился англичанин, который мог бы с ним сравниться». Это Ричард Уоллингфордский. Но что же автор считал величайшим достижением Уоллингфорда? Отнюдь не его астрономические часы, хотя Уитхемстед мельком упоминает о них наряду с ректангулусом. Это альбион, пишет он, «который объединяет в себе функции всех других инструментов». Уитхемстед пользуется описанием прибора, сделанным за 100 лет до того самим Ричардом Уоллингфордским, цитируя его практически слово в слово[288].

Название инструмента «альбион» – шедевр нейминга. Даже если монахи ничего не понимали в изобретении Уоллингфорда и не осилили сложного трактата, само это название убедило бы их в многофункциональности прибора. Сент-олбанский хронист разъясняет: это сокращение от all-by-one – «все в одном»[289]. И, конечно, это отсылка к первомученику Альбану, а еще щедрая дань патриотизму. Каждый образованный англичанин того времени знал древний миф о беженцах из Трои, которые отправились в путь, следуя пророческому видению о прекрасном и плодородном острове Альбион. Победив предводителя местного племени великанов, беженцы дали острову новое имя – Британия – в честь своего лидера, Брута. В Сент-Олбанской библиотеке хранилась замусоленная копия этой легенды в классическом пересказе Гальфрида Монмутского[290]. Гальфрид не объяснял, почему остров раньше назывался Альбионом, но это сделала другая легенда, которая обрела популярность как раз во времена Ричарда Уоллингфордского. В ней рассказывалось, как некая греческая – или сирийская – принцесса по имени Альбина сговорилась со своими 29 младшими сестрами убить мужей, за которых их насильно выдали замуж. Когда самая младшая из сестер, которая, в отличие от прочих, искренне любила своего супруга, выдала заговорщиц, преступниц схватили и отправили в море на корабле без руля и ветрил. Корабль по воле волн причалил к необитаемому острову, который принцессы в честь старшей сестры назвали Альбионом. Сестры вели счастливую жизнь в исключительно женском обществе, но во сне вступали в связь с призраками, и плодом этой связи стала раса великанов, которые правили Альбионом до прибытия Брута[291].

Сент-олбанские монахи с интересом читали такие истории, пронизанные библейскими аллюзиями и аллегориями. Эта, например, приводила на ум сюжет из книги Бытия, где рассказывается, как падшие ангелы, вступая в связь с земными женщинами, породили расу гигантов, которых Бог стер с лица земли посредством потопа. Монахи видели этих синекожих гигантов на полях рукописей, хранившихся в монастырской библиотеке. И они, должно быть, оценили, что, по версии Гальфрида, последнего великана Альбиона звали Гогмагогом: так же (Гог и Магог) назывались народности, составлявшие армию Сатаны в Откровении Иоанна Богослова[292].

Ричард Уоллингфордский, вероятно, вспоминал о великанах, когда писал свой трактат об альбионе. Источники, на которые он опирался, тоже попали в Англию из Греции и Сирии: труды Евклида, Птолемея и аль-Баттани. Вскоре после того, как в 1327 году Ричард завершил свой трактат, скончался Хью, аббат Сент-Олбанса. В это время Ричард был в аббатстве, и некоторые монахи шептались, будто он составил астрологический прогноз, где предсказал кончину Хью. 29 октября, в день избрания нового аббата, монахи служили мессу в честь святого Альбана. Ричарда попросили прочесть проповедь. Он посвятил ее вызову, брошенному израильтянам великаном Голиафом: «Выберите у себя человека». Ричард явно видел себя в роли библейского героя Давида, принявшего вызов гиганта. Он уже ответил на гигантский научный вызов, попытавшись усовершенствовать приборы, изобретенные его великими предшественниками. Теперь же Ричард чувствовал, что ему по зубам и более серьезная задача: вернуть былую славу и процветание обедневшему и погрязшему в долгах аббатству[293].

Как было заведено, нового аббата избирал совет старших монахов. Согласно обычаю, избранный кандидат должен был продемонстрировать сомнения – пусть и неискренние – перед тем, как принять на себя огромную ответственность, возлагаемую на аббата уставом святого Бенедикта. Но Ричард согласился моментально. Хотя он утверждал, что ошеломлен результатами голосования, некоторые монахи скептически предполагали, что даже краткое его колебание было «скорее притворным, чем неподдельным». Аббатский хронист вспоминает, как Ричард, нимало не смутившись, объяснил свою спешку:

«Брат Ричард Уоллингфордский сам часто говорил, что в тот день, когда он – не без слез – служил мессу в честь святого Альбана, им овладело чувство уверенности в мирном исходе выборов ко славе Господа и его Церкви. Он укрепился в сердце своем и решил, что кто бы в этот день ни стал избранником – избранником Господа нашего и его Церкви, он не ропща примет кого угодно (насколько это в его власти). И поскольку он ощущал такую веру, то, когда выбрали его самого, он поскорее согласился, боясь нанести оскорбление Духу Святому»[294].

Прежде всего Ричард должен был явиться к папскому двору в Авиньоне для утверждения своей кандидатуры. Но едва завершив этот многотрудный – и затратный – процесс, он принялся за финансы монастыря и моральные устои братии. Его предшественник, 18 лет занимавший пост аббата, пустил сбор ренты на самотек, не ремонтировал разрушающиеся монастырские строения и закрывал глаза на недостойное поведение монахов. Однажды, когда аббатство навещала королева Изабелла, женщины Сент-Олбанса устроили акцию протеста: держа у груди младенцев, они пожаловались королеве на насиловавших их монахов. Только то, что королева не понимала по-английски, позволило святой братии замять скандал. Ричард наложил взыскание на монахов, уличенных в «плотском грехе». Но приговор, который он вынес старшим монахам, задолжавшим монастырской казне десятину, был гораздо суровее. Их сместили с высоких постов, пересадили с почетных мест в церкви и трапезной, письменно предали анафеме, приговорили к вечному молчанию и порке дважды в неделю. Впрочем, Ричард, вероятно, не собирался приводить столь жестокое наказание в исполнение и вскоре пошел на мировую с братьями. Он отказался от драконовских мер и наложил на нарушителей тайную епитимью, но отношениям внутри общины уже был нанесен урон. «С этого дня, – пишет хронист, – некоторые лицемерные братья начали сговариваться – точнее будет сказать, злоумышлять – против аббата». Заговорщики планировали сместить Уоллингфорда с поста на основании его слабого здоровья – проказа аббата была уже очевидна[295].

Может показаться странным, что клеймо прокаженного не поставило крест на карьере Ричарда. Действительно, в Средние века прокаженных часто изолировали от общества, боясь заразы, но к больным при этом относились с искренним состраданием. В конце концов, Христос не чурался прокаженных. Следуя его примеру, Сент-Олбанское аббатство содержало две богадельни: для мужчин и для женщин – в основном местных монахов и монашек, пораженных проказой (или другими заболеваниями с похожими симптомами). И хотя эту болезнь часто считали наказанием за грехи, бытовало и иное мнение: на нее смотрели как на прижизненное хождение по мукам, позволяющее самым истово верующим после смерти миновать чистилище и попасть прямиком на небеса. Как бы то ни было, никто не предлагал поместить в лепрозорий Уоллингфорда. «Таковы были святость его и ученость, – пишет хронист Томас Уолсингем, – что никто, ни гость, ни насельник, не сторонился ни стола его, ни компании»[296]. Употребленное Уолсингемом латинское слово scientia (ученость) может относиться к самым разным областям знания, но наибольшее восхищение окружающих, несомненно, вызывали математические таланты Уоллингфорда.

Джон Вествик вполне мог быть в курсе историй, которые ходили среди монахов, живших на полвека раньше. Уолсингем работал над своей хроникой в новом скриптории уже после того, как Вествик покинул аббатство, но материалы для своего труда он, скорее всего, собирал, сидя рядом с Вествиком в тесной старой комнате для письма. Вествик мог услышать, как Уоллингфорд продал запас принадлежавших монастырю ценных книг библиофилу епископу Ричарду де Бери, приобретя таким образом поддержку при дворе. Он мог узнать, как навестивший аббатство король Эдуард III высказал недовольство тем, что Уоллингфорд тратит кучу денег на постройку своих часов, в то время как стены клуатра осыпаются, и как Уоллингфорд находчиво ответил ему («с должным уважением», заверяет нас хронист), что с восстановлением стен монастыря справятся и аббаты, которые придут ему на смену, но никто из них не сможет завершить начатый им проект. Однако самое главное, Вествик был наслышан о научных трудах Ричарда, который снабдил комментариями Устав Святого Бенедикта, свел воедино бенедиктинские конституции епархии, «написал, составил, изучил и изобрел» множество книг и новых научных приборов. Вествик знал, как часто Ричард выражал благочестивое сожаление по поводу того, что научные изыскания отвлекали его от богословских, но от Джона вряд ли ускользнуло, что быстрым продвижением на пост аббата, так же как и своей известностью, Ричард был обязан именно своим научным достижениям. Портрет, помещенный на страницах аббатской хроники, изображает изуродованного проказой Ричарда, сына кузнеца, за работой: аббатская митра засунута под стол, а сам он гравирует инструмент, похожий на альбион. Листая страницы трактата об альбионе, Джон проникался искренней надеждой Ричарда, что «его создание может направить умы многих к возвышенному»[297].

Хронист с гордостью писал, что изобретения Ричарда «до него известны не были», но, как прекрасно знал Вествик, важнейшая цель, которую ставил перед собой создатель альбиона, – усовершенствовать свойства уже существующих инструментов и соединить их в одном. Об этом, в конце концов, говорило и название, которое он ему дал: аll by one – «все в одном». Улучшить инструменты, довести их до совершенства и сделать астрономические вычисления проще – такую задачу ставили перед собой средневековые мыслители, подобные Ричарду. Они хотели повысить вычислительную мощность своих изобретений, но этим их стремления не ограничивались: они мечтали создать наилучшую из возможных моделей Божьего творения. Если мир в принципе предсказуем и постижим, тогда совершенствовать инструменты, моделирующие его работу, значит идти стопами Бога. Конечно, Господь творил мировой механизм в одиночку, а изобретатели вроде Ричарда стояли на плечах гигантов (если прибегнуть к метафоре, придуманной в соборных школах XII века) и воздавали должное своим предшественникам[298].

Поэтому, приступая к созданию новой копии трактата об альбионе, Джон добавил к тексту две страницы своих собственных комментариев, раскрывающих связь изобретения Ричарда с рядом уже известных инструментов, встроенных в новый прибор. Первым из них была «Cафея» Арзахеля – или, если называть их обоих полными именами, «сафиха аль-шакказийя» Абу Ицхака Ибрахима аз-Заркали. Аз-Заркали («голубоглазый») жил в мусульманской Андалусии в конце XI века: сначала в Толедо, а потом, когда городу стала угрожать христианская Кастилия, в Кордове. Он был выдающимся астрономом, составил простые в использовании таблицы, разрабатывал новые теории, описывающие долговременные изменения в движении Солнца и звезд. Аббат Джон Уитхемстед в своей «Житнице» ошибочно приписывает ему честь создания цилиндрических солнечных часов. Это не так, но Арзахель действительно изобрел несколько новых инструментов. Его «сафея» существовала в двух вариантах: и тот и другой были сделаны на основе универсальной тарелки астролябии. Почему простейшая из двух называлась «шакказийя» – загадка, но вероятно, это искаженное слово «травник» – в честь аптекаря из Толедо, который якобы придумал универсальную проекцию[299].

Астролябия аз-Заркали была универсальной, поскольку – в отличие от обычных астролябий – ею можно было пользоваться на любой широте. На ее тарелку наносилась как экваториальная, так и эклиптическая координатная сетка, что позволяло переводить данные из одной системы координат в другую. Несмотря на такую гибкость, «сафея» не сравнялась в популярности с обычной планисферной астролябией. Она казалась слишком сложной большинству пользователей и мастеров – но не Ричарду Уоллингфордскому, который позаимствовал технические решения аз-Заркали, конструируя свой альбион. Рассчитывая, что читать его будут люди высокообразованные, он не потрудился подробно охарактеризовать эту часть своего прибора. «Любой желающий изучить искусство создания сафеи легко может это сделать, – бросает он мимоходом, – так что не вижу смысла тратить время на описание подобных вещей». Что же касается ее применения, небрежно замечает Ричард, «сафее посвящен отдельный трактат»[300].

А вот Джон Вествик не считал механизм действия сафеи не требующим объяснений. Демонстрируя ту же готовность помочь ближнему, что побудила его довершить чертеж ректангулуса, он попытался заполнить оставленный Ричардом пробел. На пустой странице в конце трактата «Об альбионе» он объясняет принцип работы прибора простой, но понятной латынью. "Quantum ad sapheam" («что касается сафеи»), начинает он и выделяет большую заглавную «Q» красными чернилами; хвостик ее прихотливо вьется по полям на восемь строк вниз. Далее он описывает разметку тарелки сафеи, встроенной в альбион, замечая, что ее внешний круг представляет собой меридиан (в отличие от обычной астролябии, где меридиан – это вертикальная прямая линия в центре), и уточняя, что две точки равноденствий, расположенные в Овне и Весах, в проекции Арзахеля занимают одно и то же место в центре. Затем, начав с очередной затейливой «Q», он так же подробно описывает и астролябию и отмечает различия между обычной тарелкой астролябии и той, что использована в альбионе. Некоторые из них очевидны: в альбионе, например, круг зодиака выгравирован прямо на тарелке, а в обычной астролябии он находится на фигурной решетке. Другие усовершенствования не столь бросаются в глаза. «Заметьте, – восторгается Джон, – названия знаков зодиака написаны так, что каждый знак начинается там, где кончается его имя, и насколько теперь удобнее их читать»[301].

Безусловно, альбион представлял собой нечто большее, чем просто усовершенствованная астролябия или сафея. Он был задуман, как объяснял сам Ричард Уоллингфордский, в качестве некоего геометрического справочника, планетного вычислителя. Его движущиеся части можно было запрограммировать: нанести на них алгоритмы, и, будучи выставлены в верную позицию, они способны были облегчить решение сотен астрономических задач. То есть, несмотря на то что по внешнему виду альбион напоминал астролябию и, как подчеркивал Вествик, астролябия могла даже входить в число его медных дисков, на этом сходство альбиона и астролябии заканчивалось. В отличие от астролябии, которая воспроизводит движение небосвода на плоском диске наглядным и интуитивно понятным способом, альбион представляет собой крайне сложный механический калькулятор. Ричард не стал множить диски, представляющие путь каждой из планет по небу; вместо этого он нанес на инструмент шкалы, описывающие абстрактные слагающие их движения, просчитанные и уточненные Птолемеем и его последователями. Повернуть пластинки в нужное положение и протянуть через них шнур было не сложнее, чем отыскать нужное число в справочной таблице и подставить его в свои вычисления. Овладев 70 с лишним шкалами альбиона, можно было вычислять положение и скорость планет, время затмений и сближения светил – да практически все, что нужно астроному.

Альбион с его не идеально круглыми, нестандартными, порой даже спиралевидными шкалами представлял собой сложный для понимания инструмент. Описания, сделанные Ричардом, мало помогали делу. Заметно, с каким трудом продирается Джон Вествик сквозь объяснения автора, застревая на каждой странице трактата. Дело в том, что Джон не копировал его слово в слово: он компилировал оригинальный текст и его обновленную версию, написанную францисканским монахом из Оксфорда по имени Саймон Танстед. Вествик поставил перед собой непростую задачу. Читая, он постоянно сопоставлял оба текста с медным альбионом, который держал в руках. На первой странице рукописи он оговаривает свою дидактическую задачу:

«Магистр Ричард, аббат монастыря Сент-Олбанс, сочинил эту книгу, в которой описывает, как задумал и сделал этот удивительный инструмент под названием "альбион". Позднее некто Саймон Танстед, профессор священной теологии, поменял кое-что не только в тексте, но и в самом инструменте, как могут заметить читатели этой книги. Помимо этого, он еще и кое-что добавил»[302].

Сделать книгу «понятной читателю» для добросовестного Вествика значило осветить все расхождения между двумя версиями текста и прибора. Иногда все, что от него требовалось, – это подчеркнуть вставленный пассаж. Так он поступает, например, там, где Ричард пишет, что исчисление года начинается с 1 марта – по обычаю астрономов, которым было удобно помещать февраль с его лишним днем в конце календаря. Танстед с этим был не согласен и настаивал, что в качестве исходных лучше использовать данные, рассчитанные для января. Он, скорее всего, опирался на более поздние «Альфонсовы таблицы», составленные астрономами короля Альфонсо Кастильского и попавшие в Оксфорд из Парижа уже после того, как был написан «Трактат об альбионе».

В этом месте Вествик всего лишь подчеркнул вставку Танстеда красными чернилами. В иных случаях Джону приходилось прилагать гораздо больше усилий. Труднее всего ему пришлось, когда он скрупулезно – и почти безукоризненно – переписал 17 таблиц астрономических данных, приложенных к трактату, а потом с ужасом обнаружил, что одна из них в результате внесенных Танстедом изменений стала неверна! Таблица содержала важнейшие аспекты положения Луны, вычисленные по отношению к точке равноденствия. Танстед решил, что может упростить расчеты, вычислив этот параметр относительно Солнца. Вествику не оставалось ничего другого, как целиком скопировать таблицу Танстеда. Он изобразил цепочку из точек и ромбиков, чтобы показать, куда – на 11 страниц назад – необходимо ее вставить. Рядом с ней он (с легким намеком на раздражение) написал:

«Господин аббат поместил на свою спираль среднюю широту Луны, но мастер Саймон отложил на ней расстояние от Луны до Солнца… так что я записал эту таблицу, чтобы каждый мог выбрать тот вариант, который ему по душе»[303].

Джону не повезло вдвойне: добавленная им таблица кишела ошибками. Переписывание таблиц, полных разрозненных данных, было важным, но крайне утомительным делом. Конечно, копировать – при условии, что под рукой у вас есть образец, – проще, чем считать все заново, но переписчики должны были в совершенстве владеть похвальными для монаха навыками концентрироваться и не допускать ошибок. Однако даже лучшие из них могли неверно прочесть число, случайно пропустить или продублировать строку. Надо сказать, что Вествик был в этом деле особенно хорош. Он скопировал таблицы «Альбиона» из того самого манускрипта, который дополнил чертежом ректангулуса (судя по повторяющемуся не совсем обычному написанию одного и того же слова, этот манускрипт действительно написан его рукой), и сделал это с минимальным количеством ошибок. Но дополнительной таблицы, необходимой по версии Танстеда, в этой рукописи нет. Вествику пришлось искать ее в другом астрономическом сборнике, и, судя по числу ошибок в ней, ему попалась таблица, из рук вон плохо скопированная из первоисточника[304].

Не зная этого источника, мы не можем сказать наверняка, кто в этих ошибках повинен. Возможно, конечно, что, несмотря на выдающиеся способности Вествика, ошибки – следствие утраты им концентрации. К 88-й странице трактата он уже наверняка вымотался. Там, дав себе волю, он написал, что не имеет никакого отношения к тому, что только что скопировал. Объясняя, какую шкалу использовал Ричард для вычисления уравнения времени – разницы между средним и истинным солнечным временем, он устало заметил, что «Саймон [на этот раз никакого "мастера". – Прим. авт.] делал по-другому, как было показано в приложении 18, а также в других местах, многие из которых кажутся противоречивыми»[305]. Как бы завуалированно ни выражался Вествик на своей изящной латыни, перед нами момент откровенности: редактирование его утомило.

И он нашел возможность несколько облегчить себе работу. Сделанные им рисунки шкал альбиона заметно более небрежны, чем в том манускрипте, откуда он их копировал. Ричард Уоллингфордский подробно объясняет, как разметить шкалы с помощью циркуля и линейки, – здесь 24 равных промежутка, там диаметр, – но чертежи Вествика кажутся несколько торопливыми. В одном месте он выкинул чертеж целиком и предложил читателям «представить, что здесь должен быть рисунок шкалы первого лимба на лицевой стороне, но она очень четко начертана на инструменте, поэтому здесь пропущена»[306]. Незачем зарисовывать то, что имеется под рукой.

Инструмент, лежавший перед Вествиком, вполне возможно, принадлежал лично Ричарду, а может, сам сын кузнеца его и сделал. В одном месте в тексте Вествик назвал тот же диаметр инструмента, а описывая шкалу астролябии, упомянул несколько характерных деталей: например, что линии азимута размечены у линии горизонта. Он явно живо интересовался как самим инструментом, так и теоретическими выкладками Ричарда и на последней странице своего комментария перешел от одного к другому в потоке связного, хоть и несколько непоследовательного размышления. Он восхитился тем, как удачно в конструкции Ричарда метки затмений изолированы от основных шкал инструмента, чтобы не запутать пользователя, а затем отвлекся на обсуждение теории затмений аль-Баттани. В последнем примечании Джон внезапно прервал описание разметки спиральной шкалы, вспомнив, видимо, что Саймон Танстед ее изменил. Середину этой страницы он оставил пустой. Вероятно, он не довел дело до конца, потому что его подгоняла необходимость передать книгу предполагаемому адресату[307]. Но кем был этот адресат? И зачем Вествик взял на себя нелегкий труд столь тщательной компиляции?

В 1320-е и 1330-е годы правление аббата Ричарда Уоллингфордского вызывало недовольство не только в стенах монастыря. У него возникли серьезные трудности и в отношениях с городом. Очевидно, что обитель невозможно было полностью изолировать от внешнего мира. Монахи регулярно контактировали с мирянами: как минимум закупали еду и привечали паломников. Даже медь для изготовления научных инструментов монастырю поставляли ремесленники, мастерившие кухонную утварь. А самое главное, бóльшую часть дохода аббатства составляли рента, местные сборы и плата, которую монахи взимали за использование своих водяных мельниц. Предшественники Ричарда не сумели отстоять финансовых интересов монастыря, судебные тяжбы затягивались на десятки лет. Даже Ричард, своей первоочередной заботой считавший моральный облик монашества, вскоре понял: чтобы разобраться с долгами аббатства, нужно прежде всего утвердить его власть в городе.

За несколько месяцев до избрания Ричарда горожане Сент-Олбанса уговорили только что коронованного Эдуарда III даровать им хартию привилегий. Это, считали горожане, давало им право молоть зерно и валять шерсть с помощью собственных ручных мельниц. Ричард же считал, что монополия на столь прибыльные технологии принадлежит аббатству. Препирательства быстро переросли во встречные судебные иски. Когда по приказу аббата констебль попытался арестовать главу горожан, тот оказал сопротивление, и во вспыхнувших беспорядках оба были убиты. Судебное дело поначалу обернулось не в пользу Ричарда, но, оказывая давление на местных лордов, оспаривая состав судебной коллегии и оказывая судьям щедрые знаки внимания, он сумел склонить ход дела в свою пользу. Горожане немедленно нарушили достигнутое соглашение, но вскоре Ричард окончательно подмял их под себя. Жители города отказались от своей драгоценной хартии и передали аббатству все ручные мельницы[308].

Празднуя победу, Ричард вымостил жерновами конфискованных мельниц полы перед своей приемной. Может, горожане видели их и нечасто, но это был урок и для монахов тоже. Аббат прекрасно знал, что кое-кто из братии – семейными узами или же регулярными контактами – был связан с жителями города и, следовательно, опасно близок к неповиновению. Что касается самых неблагонадежных, ему не оставалось ничего другого, как, последовав освященному веками примеру прежних аббатов Сент-Олбанса, отправить их в ссылку в захолустные монастыри[309].

Самая дальняя из дочерних обителей Сент-Олбанса располагалась в Тайнмуте, на севере Англии. Именно туда аббаты чаще всего отправляли возмутителей спокойствия, и, согласно хронисту Матвею Парижскому, с одной стороны, хватало одной только угрозы ссылки в этот монастырь на голой скале, чтобы упорствующий монах ударялся в слезы и молил о прощении. С другой стороны, такая ссылка давала самым честолюбивым из монахов отличный шанс проявить себя. Примас ордена бенедиктинцев Томас де ла Мар девять лет прослужил в Тайнмуте приором и, показав там себя с наилучшей стороны, в разгар эпидемии черной смерти занял пост аббата Сент-Олбанса. Когда через полвека после Ричарда Уоллингфордского отношения между аббатством и горожанами вновь испортились, аббат Томас, вероятно, вспомнил о Тайнмуте[310].

В 1370-е годы жители Англии страдали под бременем постоянно растущих налогов: война с Францией требовала все больше денег. В 1377 года была введена подушная подать: все граждане старше 14 лет должны были уплатить в казну по четыре пенса. Юному королю Ричарду II эти деньги не принесли ни финансовой стабильности, ни военной удачи, и в 1379 году королевские советники приказали обложить страну еще одним подушным налогом. В 1381 году попытка собрать налог в третий раз спровоцировала крестьянское восстание. Жители Сент-Олбанса с энтузиазмом к нему присоединились: разъяренные горожане ворвались в аббатство. Они выпустили узников монастырской тюрьмы, заставили аббата подписать хартию прав и не отказали себе в удовольствии расколотить старые жернова, конфискованные у них Ричардом Уоллингфордским. Они раздавали черепки как символы своей победы, сообщает ошеломленный хронист Томас Уолсингем, как освященные просфоры. Кое-кто из монахов, предупрежденных о подходе бунтовщиков, успел бежать в относительную безопасность Тайнмута. Джона Вествика, однако, среди них не было: в то время он уже жил на севере[311].

Тайнмутские монахи заплатили подушный налог. В сравнении с другими английскими монастырями Тайнмут считался богатым приоратом, поэтому по скользящей шкале налога 1379 года с тайнмутских монахов взяли больше, чем с братии монастырей поменьше. Список с именами 17 монахов, каждый из который внес сумму, превышающую 40 пенсов, – единственная дошедшая до нас перепись насельников монастыря за всю историю приората. Как отлично известно историкам, изучающим Средние века, финансовые записи – надежнейший источник информации не только о деньгах. Но имени Вествика в этом списке нет. Летом 1379 года, когда он был составлен, Джон еще не добрался до Тайнмута. Но он определенно покинул Сент-Олбанс до того, как в 1380 году Томас Уолсингем поименно перечислил сент-олбанских монахов при составлении роскошной книги покровителей аббатства. Как мы вскоре узнаем, к 1383 году Вествик пробыл в Тайнмуте достаточно долго, чтобы лелеять мечту покинуть обитель самым эффектным образом[312].

Вествик по-прежнему неуловим: лишь его ускользающая тень мелькает на пути в Нортумбрию в 1379 или 1380 году. Тот факт, что он отправился в это путешествие в период обострения отношений между городом и аббатством, позволяет предположить, что Вествик пополнил собой длинный список братьев, отправленных в Тайнмут в ссылку. Была ли эта ссылка наказанием, отправили ли его туда обучать монахов, или же он должен был доказать, что в будущем достоин занять пост приора, об этом – как и о многом другом в богатой событиями жизни этого монаха – мы не знаем.

Зато мы знаем, что он взял с собой, – книгу. Трактаты, посвященные альбиону и ретангулусу, он переписал на отменного качества пергаменте кремового цвета. Книга насчитывала 160 листов одинакового размера, 50 из которых были пустыми. Джон наверняка позаимствовал их из обильных запасов главного монастыря. На первой странице Вествик уточняет свою цель: сравнить две разновидности альбиона, затем называет себя и выражает надежду на спасение своей души. Это посвящение позволило Кэри Энн Рэнд, пролиставшей сотни похожих рукописей, решить загадку авторства «чосеровского» манускрипта «Экваториум» – через 60 лет после того дня в 1951 году, когда его обнаружил Дерек Прайс:

«Мастер Джон из Вествика передал эту книгу в Тайнмут, Господу, Пресвятой Деве Марии и святому Освину, королю и мученику, а также монахам, которые служат здесь Господу. Пусть душа упомянутого Джона и души всех верных милостью Божьей покоятся в мире. Аминь»[313].

Книга стала подарком Джона Тайнмуту. Он дополнил ее астрономической таблицей, адаптированной к широте, на которой расположен приорат. Вероятно, ссылка не стала для Джона неожиданностью, и свое посвящение он записал, еще будучи в Сент-Олбансе, – а может, он написал его позже, уже прибыв в приорат на скалистом мысу. Нельзя исключить и того, что и весь «Трактат об альбионе» он целиком переписал под северным небом, заполнив пустые листы пергамента, которые принес с собой. Его экземпляр этой работы, рукопись, которую он снабдил отсутствующим чертежом ректангулуса, тоже попала в Тайнмут в какой-то момент до 1450 года.

Точно описать перемещения Вествика и его пера не представляется возможным. Ясно одно: именно в Сент-Олбансе ему открылась роль научных инструментов. Там он их изучал, использовал, обдумывал возможные усовершенствования. Посвящая свое время познанию, он, очевидно, отдавал дань уважения своим предшественникам-монахам и самому Господу Богу.

Осенью 1095 года граф Нортумберленд занял последний рубеж обороны. Отпрыск владетельной нормандской семьи, Роберт де Мобрей получил графство благодаря своему дяде, епископу Кутанса, советнику Вильгельма Завоевателя. Согласно одному нормандскому летописцу, то был «человек огромного роста», «сильный, темноволосый и косматый, бесстрашный и коварный, с пугающими и грубыми манерами; он чаще молчал, чем говорил, а когда говорил, то почти никогда не улыбался»[314]. После смерти Завоевателя в 1087 году Роберт неоднократно восставал против нового короля, Вильгельма Рыжего. Мобрей разорвал отношения со своим бывшим союзником, епископом Дарема, и принялся сеять хаос: он нападал на мирных торговцев и плел заговоры, замышляя убийство короля. Вильгельм Рыжий вызвал графа в королевский суд, но Роберт отказался явиться. Вильгельм собрал армию и вторгся в Нортумберленд, заставив графа укрыться в Бамбурге, самом дальнем из его укреплений. Темной ночью Роберту удалось бежать из осажденной крепости. Он вышел в море на единственном корабле, в сопровождении всего 30 человек, надеясь застать врасплох гарнизон в Ньюкасле. Однако там его уже ждали, и графу пришлось бежать в последнюю из оставшихся у него крепостей, расположенную в десяти милях вниз по реке, на голой скале, нависающей над устьем Тайна. Здесь он еще шесть дней оказывал яростное сопротивление. В конце концов, когда все его люди были пленены или убиты, а сам он был ранен в ногу, графа схватили в церкви на высоком утесе[315].

Этот открытый всем ветрам утес, обращенный к Северному морю, был свидетелем множества конфликтов. Адрианов вал, самый северный предел Римской империи, заканчивается всего в нескольких милях отсюда, у форта Сегедунум. Средневековые правители понимали всю стратегическую важность мыса у юго-восточной оконечности Нортумберленда: мыса, соединенного с большой землей лишь узким перешейком из валунов и с трех сторон окруженного утесами и крутыми обрывами. В 1290 году король Эдуард I сделал Тайнмут своей опорной крепостью в Шотландских войнах, а его преемники продолжали ее укреплять. Во времена Джона Вествика оборонительное значение цитадели достигло максимума. Ричард II называл Тайнмут «твердыней и убежищем для всей страны в военное время». В 1390 году он выделил 500 фунтов на модернизацию укреплений Тайнмута, заставив раскошелиться сборщиков таможенных пошлин в богатых портовых городах Ньюкасле и Гулле, процветавших благодаря торговле шерстью[316]. Деньги пошли на строительство укрепленных сторожевых ворот на узком перешейке. Это сооружение, гораздо более милитаристское по стилю, чем то, что построили в Сент-Олбансе четвертью века раньше, сделало крепость неприступной (рис. 5.1). В XVI веке, когда Генрих VIII столкнулся с угрозой французского вторжения в поддержку непокорной Шотландии, на мысу установили пушки. В XIX веке возросло значение Тайнмутских верфей, и береговые укрепления в очередной раз модернизировали, обеспечив средствами противовоздушной обороны. Детский писатель Роберт Вестолл вспоминает, как в годы Второй мировой войны рос в тени «великого утеса Пен-бол-крэг», рядом «с крепостью, где, как в былые времена, стояла на страже армия, с развалинами приората, серой бетонной коробкой нового поста береговой обороны, с высокой радиомачтой и, наконец, с огромными пушками, охраняющими гавань»[317].

Рис. 5.1. План сохранившихся строений Тайнмутского приората. Утесы с севера и с востока, крутой обрыв с юга: попасть туда можно было только через укрепленные западные ворота. Пространство между церковью и «гостевым домом» (а точнее, жилищем приора) было занято другими строениями, в том числе зданием капитула, трапезной и дормиторием. Сельскохозяйственные постройки располагались в северной части мыса

Тайнмут был крепостью очень долго, но еще дольше его почитали как святое место. В VIII веке историк (а также астроном и математик, искусный в счете на пальцах) Беда Достопочтенный описал чудо, совершенное за пару поколений до него святым Кутбертом у подножия утеса. Монахи, обживавшие новую обитель в Саут-Шилдсе, на противоположном берегу Тайна, сплавляли по реке бревна, заготавливая древесину для строительных нужд. Отлив смыл их в открытое море, сильный западный ветер не давал приблизиться к берегу, и казалось, для них все было кончено. Монахи, отданные на волю волн, спаслись лишь молитвами юного святого. К изумлению толпы нечестивцев, глумившихся над несчастными с вершины утеса, ветер чудесным образом стих, и плоты благополучно пристали к берегу недалеко от монастыря[318].

В рассказе Беды прослеживаются два ключевых в истории Тайнмута мотива. Первый – это значение региона как центра раннего английского христианства. Монастырь самого Беды, Джарроу, находился всего в паре миль оттуда, и первый женский монастырь, основанный аббатисой Хильдой, тоже располагался неподалеку. Беда вспоминает, как в VII веке, в эпоху обращения страны в христианство, благочестивый местный король Освин был предан в руки врага и убит[319]. Только 400 лет спустя его тело было обнаружено под полом церкви в Тайнмуте, и приорат стал местом поклонения святому. Бесчисленные отшельники искали прибежища в скалах, которыми усеяна 50-мильная береговая линия, протянувшаяся в направлении святого острова Линдисфарн.

Непростые отношения монашеских общин с морем – это вторая тема, которая красной нитью проходит и через другие средневековые хроники. Море было не только источником пропитания и средством сообщения, оно служило постоянным напоминанием о могуществе и – время от времени – о милосердии Бога. По Северному морю путешествовали миссионеры, рыбаки и торговцы, но там же рыскали пираты и грабители. В 875 году армия викингов заняла Тайнмут, сожгла маленькую церковь вместе с прятавшимися там монахами и превратила мыс в плацдарм для завоевания всей Нортумбрии. Монашеству не удавалось пустить прочные корни на утесе вплоть до 1070-х годов, когда были обнаружены мощи святого Освина. Мятежный граф Роберт де Мобрей отнял приорат у своего соперника, епископа Дарема, выгнал из обители даремскую братию и поселил там монахов Сент-Олбанса, передав приорат влиятельному южному аббатству. Преисполненный благодарности сент-олбанский хронист писал, что и сам Роберт после долгого заточения закончил свои дни истовым богомольцем в аббатстве[320].

Этот-то аванпост и ожидал Джона Вествика в конце долгого пути из Сент-Олбанского аббатства в Тайнмутский приорат. Чтобы пройти расстояние в 250 миль, ненадолго остановившись на отдых в Белвуаре, расположенном на полпути дочернем монастыре Сент-Олбанс, ему должно было потребоваться около двух недель[321]. Хотя монахи довольно часто совершали такие путешествия, это было опасное предприятие. По мере продвижения на север пейзаж менялся: местность отличалась от пологих холмов Хертфордшира сильнее, чем Джон мог себе представить. Закон в этих краях был бессилен: в приграничных районах рыскали лихие люди, рыцари-разбойники. На Тайнмутском утесе размещался военный гарнизон; там время от времени держали шотландских военнопленных. О приорах Тайнмута было известно, что они беспрестанно пытаются добиться независимости от Сент-Олбанса и так же беспрестанно жалуются на осыпающиеся стены приората. В те времена, надо признать, эти жалобы были необоснованны: английские короли считали приорат достаточно комфортабельным и в 1300-х годах надолго там останавливались. К тому же приор, управлявший Тайнмутом во времена Ричарда Уоллингфордского, пристроил к и без того впечатляющей церкви новый придел Пречистой Девы Марии. За считаные месяцы до прибытия Вествика приор Тайнмута писал королю Ричарду II:

«Море заливает и подмывает стены, обрушивая большие участки, а доходов упомянутого приората совершенно недостаточно для ремонта… потому что бóльшая часть отданных в ренту земель расположена близ шотландской границы и разорена врагом. Посему вышеназванный приорат и монастырь умоляют господина нашего короля и его совет оказать им посильную денежную помощь»[322].

Вествик едва ли надеялся продолжить в Тайнмуте свои научные занятия. Но его ждал приятный сюрприз: несмотря на все приграничные неурядицы, времени для занятий наукой в северном приорате оставалось достаточно.

Джон понимал, что с каждым его шагом в сторону Северного полюса данные одной из астрономических таблиц, которые он так аккуратно переписывал, постепенно утрачивают точность. Речь шла о таблице, в которой сведены данные о времени восхода градусов эклиптики над горизонтом. Движение небесного экватора в некотором смысле можно сравнить с течением времени. Небесный экватор (или, если вам так удобнее, Земля) вращается с постоянной скоростью: каждые 15 градусов экватора поднимаются над горизонтом за один час. Но эклиптика расположена под углом к экватору, поэтому дуга эклиптики и такого же размера дуга экватора поднимаются над горизонтом за разное время. Экватор не меняет своего положения относительно восточного горизонта, а линия эклиптики сдвигается (рис. 5.2). Пятнадцать градусов – 1/24 небесного экватора – встают за час; но тем же 15 градусам эклиптики требуется на это то больше, то меньше часа. Напомню, что именно эклиптика несет на себе Солнце и знаки зодиака, к ней же привязано и движение планет. Поэтому таблица восхождений выполняет примерно ту же задачу, что и капля воска, которой мы помечали актуальное положение Солнца на астролябии. За время между восходом и заходом на небо успевают взойти шесть знаков зодиака – или половина эклиптики. Если вы знаете, в каком знаке располагается Солнце, и знаете, с какой скоростью восходит дуга эклиптики, вы сумеете вычислить длину светового дня.

Рис. 5.2. Горизонт в Тайнмуте. По мере вращения небосвода за одно и то же время над горизонтом поднимаются неравные друг другу дуги эклиптики и экватора. На рисунке видно, что на восход 30° экватора потребовалось два часа; за те же два часа над горизонтом поднялись более 60° эклиптики (два знака)

Время появления на небе знаков зодиака – крайне важная для средневековых астрономов информация. В частности, как мы скоро узнаем, эти данные активно использовались в астрологических расчетах. Но мысли Джона Вествика занимала проблема более личная и неотложная. Он должен был решить ее – ради Ричарда Уоллингфордского.

В слове «альбион» (всё-в-одном) Уоллингфорд со всей ответственностью отнесся к к его первой части «всё», all: он задумывал этот прибор настолько самодостаточным, насколько это вообще было возможно. В отличие от других планетных вычислителей, которыми нельзя было пользоваться, не обращаясь к справочным таблицам, на дисках альбиона бóльшая часть необходимых данных была выгравирована заблаговременно: серьезное подспорье для любого, кому раньше приходилось сперва отыскивать конкретную таблицу в толстом астрономическом справочнике, находить в ней нужное число, а затем располагать шкалы и нити инструмента в соответствии с состоянием небосвода. Метод Ричарда освобождал пользователя от поиска и изучения сомнительных таблиц, которые, как мы узнали в предыдущей главе, часто копировали с ошибками. На оборотную сторону астролябии нанесены круговые таблицы календарных месяцев и знаков зодиака; на альбионе, детище Ричарда, подобным же образом были выгравированы периодические данные, описывающие все доступные наблюдению перемещения небесных объектов. Чтобы предсказать затмения или узнать позицию любой из планет, пользователю нужно было всего лишь определить исходное положение для определенного времени – например, для начала года, а затем выставить инструмент на интересующее его время.

Тем не менее Ричард все же дополнил таблицами четвертую и заключительную часть своего трактата об альбионе. К этим таблицам нужно было обращаться только один раз – при изготовлении инструмента. Ричард, в конце концов, вырос у открытого огня в кузнице Уоллингфордов: он прекрасно знал, что мастера допускают ошибки – особенно если изготовленные ими медные пластины получаются не идеально ровными. Таблицы в конце трактата должны были помочь мастеру разметить 70 круговых шкал альбиона, а пользователю – удостовериться, что все деления нанесены с безупречной точностью[323].

Альбион был снабжен шкалой, которая позволяла следить за появлением на небе знаков зодиака по мере подъема эклиптики над горизонтом. Если астрономы уезжали на юг или на север, линия горизонта, естественно, менялась. Полюс поднимался и опускался, день удлинялся и укорачивался – изменялось и время появления на небе знаков зодиака. Чтобы использовать на новой широте астролябию, нужно было установить подходящий для нового горизонта тимпан. Но у альбиона такой функции не было. Ричард советовал размечать инструмент «для использования в городе или на широте, где мы намереваемся остаться на длительное время и произвести множество наблюдений»[324]. Он объяснял, как неравномерные деления шкалы можно рассчитать при помощи таблицы восхождений для конкретной широты. Сам он использовал таблицу с данными, вычисленными для широты Оксфорда: 51° 50´ (50 минут – это 50/60 градуса: точно так же как минута – это 1/60 часа). Ричард определенно не догадывался, как далеко ему придется уезжать по делам аббатства: на юг в Авиньон за благословением папы и на север с инспекцией дочерних обителей Сент-Олбанса. Как бы то ни было, в Сент-Олбансе, который находится почти на одной широте с Оксфордом, его таблицы работали прекрасно.

Тайнмут, однако, расположен на три градуса севернее, на 55-й параллели. Если Джон Вествик действительно хотел передать северному приорату наследие Ричарда Уоллингфордского, ему нужны были другие таблицы. И в этот раз он не мог их просто переписать. Таблицу для 55-й параллели, где астрономы были так же редки, как миролюбивые пираты в Северном море, невозможно было отыскать ни в одном из старых справочников. Джону не оставалось ничего другого, как составить новую, отражающую движение знаков зодиака вдоль эклиптики.

К счастью для Джона, непосредственно в описании таблицы Ричард оставил ему подсказку – пусть и довольно ненадежную, – с чего следует начинать. «Эта таблица, – писал Ричард, – была вычислена и составлена согласно инструкциям второй книги "Альмагеста"»[325].

«Альмагест» – это не настоящее название. Оригинальный заголовок на греческом был прост и непримечателен: «Математическое сочинение». Однако труд настолько впечатлил средневековых арабских ученых, что они назвали его «величайшим»: аль-мегисте. Их мнение разделяли и астрономы следующего тысячелетия, вплоть до Коперника, который свой эпохальный труд «О вращениях небесных сфер» (1543) построил по образцу «Альмагеста». Автор «Альмагеста», великий Птолемей, написал его в Александрии примерно в 150 году. На этом позднем этапе греческой истории Александрия входила в состав Римской империи, вот почему первое имя Птолемея – Клавдий – определенно римское. Писал он по-гречески, но мы не знаем, кем были его предки: греками или египтянами. Имя Птолемей может быть связано с названием одного из предместий Александрии и намекать на то, что его семья жила в этом городе как минимум на протяжении нескольких поколений.

Во второй книге «Альмагеста» Птолемей приводит таблицы восходов для ряда широт: от экватора до широты великой русской реки Дона[326]. На одном конце этого диапазона, на экваторе, самый длинный световой день (собственно, каждый день) равен 12 часам, на другом он длится 17 часов. Но даже 17 часов, что соответствует широте 54° 1´, для Тайнмута недостаточно. Поэтому Джону нужно было понять, как александрийский астроном осуществлял свои вычисления, и попытаться их воспроизвести.

Птолемей понимал, что его читателям задача может показаться сложной. Он излагал свои математические выкладки поэтапно, развивая идеи геометрии сферических треугольников, сформулированные его предшественниками. Вы, скорее всего, имеете представление о школьной тригонометрии. Но если вы посещали школу не в 1950-е годы, когда сферическая тригонометрия еще входила в программу, то все треугольники, которые вы аккуратно чертили с помощью карандаша и линейки, были плоскими. Геометрия Птолемея тоже строится на идее плоского треугольника, но углы и длины, которые действительно имели для него значение, располагались на кривой поверхности небесной сферы. Здесь сумма углов треугольника уже не равна 180°, и это только начало.

Основой геометрии Птолемея была таблица хорд. Несмотря на общее название (chords), геометрические хорды не имеют никакого отношения к музыкальным аккордам – однако сам этот термин напоминает, что в рамках средневекового квадривиума геометрические соотношения и гармония тональных интервалов – близкие понятия. Хорда – это прямая линия, соединяющая два конца дуги (рис. 5.3). В самой первой книге своего капитального труда Птолемей приводит таблицу отношения длины хорды к дуге и к противолежащему углу в центре окружности. Это соотношение похоже на функцию синуса, которую вы, вероятно, помните со школы, но, конечно, у Птолемея не было под рукой карманного калькулятора: свои табличные данные он выводил, опираясь на геометрические принципы, изложенные в трудах Евклида[327].

Птолемеева таблица хорд – самая ранняя из известных нам тригонометрических таблиц. Этот невероятно полезный инструмент выдает значения длин хорд на промежутке от ½ до 180° с шагом в полградуса. Птолемей постоянно ссылался на эту таблицу в тексте «Альмагеста». Используя ряд хитрых приемов, с ее помощью он мог ответить почти на любой вопрос математической астрономии: например, вычислить продолжительность самого длинного дня в какой-нибудь экзотической стране, где и не мечтал побывать, – и это только для начала. Обращаться к функциям синуса, косинуса и тангенса, которыми мы пользуемся сегодня, не было необходимости (хотя квадрат теней на обратной стороне астролябии представляет собой удобную таблицу тангенсов).

Рис. 5.3. Одна из первых хорд, вычисленных Птолемеем. Дуга – часть окружности с радиусом 60. Хорда – пунктирная линия, соединяющая два конца дуги. Ее длина приведена в стандартной шестидесятеричной записи, которую мы вместе с Джоном Вествиком изучали в главе 2. Целая часть отделяется точкой с запятой, а последующие – просто запятой. (Так как эта дуга противолежит углу в 36°, ее длина составляет одну десятую длины всей окружности, или 12π = 37;41,57°.)

Идеи Птолемея подхватили и существенно развили геометры Индии и исламского мира. Английские астрономы в век Джона Вествика еще только знакомились с их достижениями. Начиная свою научную карьеру, Ричард Уоллингфордский написал трактат из четырех частей, посвященный тригонометрии, в котором суммировал все, что читал о хордах, синусах и прочих функциях. Позже, незадолго до того, как его доконала проказа, Ричард переписал этот трактат, включив в него труды Джабира ибн Афлаха, мусульманина, жившего в XII веке в Севилье[328]. Но обычно, решая стоявшие перед ним астрономические задачи, Ричард обходился не столь современными идеями Птолемея.

Самой полезной из них была удивительно функциональная теорема из двух частей, которую обычно приписывают Менелаю Александрийскому, жившему за 100 лет до Птолемея. Ее называют теоремой Менелая, но сформулировал ее, скорее всего, не он. Теорема позволяла математикам вычислять длину дуг, пересекающихся на кривой поверхности сферы. Птолемей, похоже, пользовался ранней версией теоремы, поскольку, излагая ее, он не упоминал Менелая, хотя повсюду в «Альмагесте» воздает тому должное за педантичные наблюдения Луны и звезд на широте Рима. Но кто бы ни был автором теоремы – чего мы, скорее всего, никогда не узнаем наверняка, – без нее не мог обойтись ни один астроном, желавший предсказывать и измерять движение светил[329].

Птолемей сперва доказал теорему Менелая, а затем применил ее для измерений в простейшем случае вращения небесной сферы – на экваторе Земли. На этой уникальной широте Северный небесный полюс располагается на горизонте, а все звезды встают вертикально (см. рис. 1.3). Именно благодаря тому что звезды здесь восходят под прямым углом к горизонту, расстояние, измеряемое по небесному экватору, называется прямым восхождением. На этой единственной широте, где небесный экватор пересекает горизонт под прямым углом, несложно определить, какая часть экватора взойдет за то же время, что и определенная часть эклиптики. Чтобы узнать, когда поднимется та или иная звезда, или вычислить точную длину светового дня, нам потребуются только два числа. Первое – расстояние между экватором и точкой эклиптики, которая восходит в нужный нам момент. Оно называется склонением. Склонение Солнца меняется от сезона к сезону, когда оно, двигаясь по эклиптике, пересекает экватор. Второе – это угол между экватором и эклиптикой – наклонение.

Птолемей освещает эти вопросы в первой книге «Альмагеста». Там он приводит таблицу склонений и объясняет, как измерить наклонение эклиптики к экватору с помощью двух крупных инструментов. Во второй книге он делает следующий шаг. В очередной раз применив теорему Менелая, он показывает, как перейти от времени восхождения знаков зодиака на широте экватора – это прямое восхождение – ко времени восхода в любой точке мира. В этом случае знаки зодиака встают из-за горизонта не под прямым углом, и такое восхождение называется уже не прямым, а наклонным (рис. 5.4)[330]. Здесь нужны дополнительные вычисления, учитывающие этот наклон относительно горизонта на разных широтах.

Рис. 5.4 Общая теория восхождений на сфере. Небесный экватор и эклиптика пересекаются в точке Е (равноденствие), а угол между ними – это наклонение (ε). Оно равно 23½°. Наклонение эклиптики одинаково в любой точке мира, но угол между горизонтом и небесным экватором меняется по мере продвижения с севера на юг. Если вы стоите на экваторе (Земли), Северный небесный полюс находится на горизонте; RA, сторона треугольника, совпадает с горизонтом, а небесный экватор поднимается вертикально (представьте, как все, кроме горизонта, поворачивается по часовой стрелке вокруг точки А до тех пор, пока отрезок RAР не разместится горизонтально, а ETR – вертикально). Так как Р в этот момент окажется на горизонте, отрезки ER и ET совпадут. В этом случае легко вычислить восхождение ET = ER (время, необходимое для восхода сегмента эклиптики ЕА) как длину стороны прямоугольного сферического треугольника EАR, зная ε и склонение AR. Но если вы находитесь не на экваторе, так что R не совпадает с T, наклонное восхождение ET нужно искать, вычитая TR (разность восхождений) из прямого восхождения ER. Разность восхождений – это функция от широты, на которой находится наблюдатель (φ), поскольку угол АTR равен 90° – φ (не забывайте, что высота Полярной звезды показывает, на какой широте вы находитесь)

Сидя в Сент-Олбанском скриптории, Джон Вествик, осторожно следуя по стопам Птолемея, должно быть, представлял себе Полярную звезду, сияющую высоко в небе Нортумбрии. У него была возможность облегчить себе задачу, поскольку таблиц прямого восхождения он мог найти сколько угодно. Даже Ричард Уоллингфордский предусмотрительно добавил две таблицы прямого восхождения в свой трактат об альбионе и внес туда значения для различных исходных положений. То есть этими данными Джон уже располагал. Он пользовался таблицей, которую скопировал так аккуратно, что смог заметить и исправить в своем экземпляре рукописи всего одну-единственную ошибку[331]. Но чтобы вывести данные для 55-й параллели, на которой находится Тайнмут, – адаптировать цифры прямого восхождения к конкретному наклонному восхождению, – ему нужно было обратиться к «Альмагесту».

В XIV веке отыскать в Англии копию этого монументального труда было не так-то просто. Несмотря на славу «Альмагеста», постичь его сложную науку мог далеко не каждый астроном. Кроме того, чтобы скопировать все 13 книг, требовалось как минимум 120 листов дорогого пергамента, не говоря уже о чернилах и затраченных усилиях. Неудивительно, что многие астрономы – и порой даже сам Уоллингфорд – пользовались выдержками или кратким пересказом книги Птолемея, например принадлежавшим перу неизвестного автора «Малым Альмагестом», который был в ходу с середины XIII века[332]. Джон, скорее всего, тоже обходился такими сокращенными пособиями.

К счастью для него, в Сент-Олбанской библиотеке имелось достаточно трудов по астрономии, чтобы обеспечить его необходимым справочным материалом. Он просчитал 360 значений наклонного восхождения одно за другим, внимательно сверяясь с необходимыми данными в таблицах хорд и склонений. Результатом его усилий стала аккуратная таблица, с точностью до минуты выдающая длину дуги экватора, которая поднимается над горизонтом Северного моря вместе с каждым градусом эклиптики (рис. 5.5). Таблица была серьезным подспорьем астроному. Длину любого дня, например, легко можно было определить, зная положение Солнца на эклиптике. В самый длинный день, когда Солнце переходило в знак Рака, Джон просто вычитал соответствующее табличное значение из того, что соответствовало положению Солнца на противоположной стороне неба, т. е. через 180°.

Рис. 5.5. Tabula ascensionum signorum in circulo obliquo in latitudine 55 graduum (Таблица восхождений знаков зодиака для наклонной окружности на широте 55°): Тайнмут

Если перевести длину дуги экватора в часы из расчета 15°/час, мы получим продолжительность самого длинного светового дня равной 17 часам и 13 минутам. После этого пересчитать косые сезонные часы в равные часы по часам – минутное дело. Но несмотря на всю практичность таблицы, современные читатели пролистнули бы эту страницу рукописи не задумываясь. Ничто – кроме, может быть, слова «Тайнмут», вписанного в последний момент под шапкой таблицы, – не выдает, сколько сил в нее вложено.

Лишь дотошно разобрав таблицу, мы сможем в полной мере оценить, сколько усилий приложил Джон. Мы знаем, что он составлял ее, адаптировав таблицу прямых восхождений к широте Тайнмута. К счастью, данные в той, первоначальной, таблице организованы симметрично. Поскольку эклиптика и горизонт, как и экватор, проходят по небу и, замыкая круг, возвращаются в исходную точку, таблица прямого восхождения будет симметричной и значение для 1° будет совпадать со значением для 179°, 181° и 359°. Кроме того, таблица поправок на широту – т. е. таблица разности восхождений – тоже будет симметричной. Но – и это важно – ее симметрия иного рода. С помощью простой арифметики мы можем разъять каждое число в таблице Джона на две составные части[333].

Такая деконструкция выявляет два важных момента. Во-первых, мы обнаруживаем, что Джон Вествик действительно, как мы и предполагали, при составлении своей таблицы использовал таблицу прямых восхождений, вычисленную Ричардом Уоллингфордским. Цифры почти полностью совпадают. Но вот вторая и гораздо более примечательная деталь откроется нам, когда мы выделим величину наклонения эклиптики. Угол между экватором и эклиптикой, как вы помните, равен примерно 23½°. Птолемей высчитал его с точностью до секунды. Если точнее, птолемеева величина этого угла ближе к 24° – 23;51,20°, или, в привычной нам десятичной системе, 23,86. Позже астрономы соревновались друг с другом, уточняя и обновляя значение этого параметра, который – и они это понимали – медленно изменяется с течением столетий. Далее нам нужно уяснить, что в таблице Джона для вычисления как прямого восхождения, так и разности восхождений используется величина наклонения. Но, что интересно, это не обязательно одна и та же величина! Если мы внимательно посмотрим на таблицу, составленную Ричардом Уоллингфордским для широты Оксфорда, то увидим, что Ричард подставлял в свои формулы два разных значения, и ни одно из них не совпадает с данными Птолемея. А если мы проанализируем таблицу Джона, то убедимся, что для вычисления прямого восхождения он применял ту же величину наклонения, что и Ричард (23;35°). Ее, как и многое другое, аббат взял у сирийского астронома аль-Баттани. А как обстоят дела с таблицей разности восхождений, которую Джон собственноручно составлял для широты Тайнмута? Джон обратился к трудам Птолемея и произвел вычисления, добросовестно используя выведенную им величину наклонения. Другими словами, когда Ричард писал, предваряя свою таблицу, что наклонное восхождение вычисляется согласно формулам «Альмагеста», он сказал не всю правду. Но Вествик поверил Уоллингфорду на слово. Аббат был не до конца верен великому александрийскому астроному. Однако Джону Вествику удалось почтить обоих[334].

Джон Вествик, должно быть, спрашивал себя, стоят ли все эти вычисления затраченных на них усилий. Ожидая парома, который должен был доставить его на противоположный берег Тайна, поставив тем самым точку в долгом путешествии на север, он, вероятно, задавался вопросом, станут ли братья его новой общины пользоваться книгой, написанной им для библиотеки приората. Хроники Сент-Олбанса не давали ему повода для оптимизма. Матвей Парижский писал, что некоему высокопоставленному монаху, изгнанному из Сент-Олбанса в Тайнмут, не разрешили взять с собой книги[335]. Список мятежников, сосланных в приорат, был длинным. Одного из них Матвей Парижский называл «Люцифером среди ангелов, Иудой среди апостолов и никчемным фарисеем среди монахов», и звали его Уильям Пайган. Пайгана изобличили как двойного агента, когда выяснилось, что он снабдил поддельной хартией местного барона, вовлеченного в судебную тяжбу с аббатством. Изгнанный в Тайнмут, Уильям неустанно проклинал аббата. Справедливость восторжествовала темной ночью, рассказывает Матвей Парижский, когда объевшийся и в стельку пьяный Пайган пошел в уборную при дормитории:

«Кивая головой, он начал засыпать, а заснув, захрапел, издавая страшный шум. И так он постепенно перешел от опьянения ко сну, а ото сна – к внезапной смерти. Может, он замерз насмерть, но я думаю, что его настигло божественное возмездие. Потому что, когда издаваемый его горлом храп стих, из уборной, где он умирал, отчетливо донеслось: "Забирай его, Сатана"»[336].

За столетие, что прошло со времени написания этой хроники, в Тайнмуте многое изменилось к лучшему. Томас де ла Мар, который был на поколение старше Вествика, девять лет прослужил там приором. Он посвятил немало усилий возведению новых зданий, в том числе новой пивоварни и дормитория для монахов. В дормитории появились и удобные туалеты со смывом и канализационной трубой, выходящей в море. Такие улучшения стали возможны благодаря росту доходов от ренты, угольных шахт и рыбных рынков, которые приорат организовывал в соседнем Норт-Шилдсе.

Но вот погоду нельзя было улучшить никаким ремонтом. Вероятно, как раз в годы пребывания де ла Мара на посту приора некий монах написал жалобное письмо своему товарищу, оставшемуся в Сент-Олбансе. Его пространное велеречивое послание переполнено аллюзиями на классическую и современную ему поэзию, на отцов церкви и Библию, но от того не менее прочувствовано:

«Так как тебе, дорогой брат, было любопытно узнать больше об этом месте и о здешних обычаях и ты просил меня рассказывать о морском побережье и его обитателях все, не утаивая ни хорошего, ни плохого, я с радостью повинуюсь.

…

Наша обитель теснится на голом утесе, со всех сторон окруженном морем, за исключением единственного прохода, прорезанного в скале, где и повозка пройдет с трудом… Дни и ночи напролет ярятся волны, настойчиво вгрызаясь в камень и подтачивая основание нависающей над водой скалы… С моря приходят густые сумрачные туманы, подобные черному дыму из пещеры Вулкана. От них мутнеет взгляд, грубеет голос и сжимается горло, а воздух, стесненный в груди, не может входить и выходить свободно…

Весна с ее цветами чужда этому месту, летнее тепло изгнано, и только северный ветер и его товарищи пребывают тут вечно, как если бы повелитель [ветров] Эол объявил эту землю своей столицей и принялся изводить страну смертельным холодом и сковывать снежными оковами. Злой северный ветер гонит волны: они кипят и грохочут… они мечут горькую пену, которая, взбитая ветром, проникает в наши дома и оседает на замок клочьями, похожими на куски пемзы».

К местным жителям он испытывал нечто среднее между сочувствием и брезгливостью:

«Величайшая печаль видеть бедствия попавших в кораблекрушение моряков: их суда разбиты, мачты шатаются, и они болтаются между рифами и скалами, не имея ни единого гвоздя, чтобы укрепить доски. Моряки, чьи руки и ноги онемели от холода, камнем идут ко дну в жестоких водах, и никакая человеческая сила не может спасти их от смерти: как сказал один поэт, "если мой корабль разобьется о скалы, мне останется лишь прошептать [Господи Боже, смилуйся над нами]". Так и все, что нам остается, – лишь наблюдать за этими бедствиями полными слез глазами.

Пения горлиц в наших местах не услышишь. Соловей и не подумает нас навестить: на голых ветвях не найдет он подходящего места для своих рулад, да и ветер недостаточно легок, чтобы птичье горлышко могло испускать гармоничные трели… на камнях гнездятся только серые птицы, которые жадно расклевывают тела утопленников. Их грубые, пугающие крики – зловещее пророчество будущих штормов…

Мужчины, живущие на побережье, похожи на мавров, а женщины – на эфиопок, девицы чумазы, а парни смуглы, как евреи… Они едят морские водоросли, которые чернее чернил. Эта трава, произрастающая на камнях, не отличается ни приятным вкусом, ни запахом, она скорее раздражает, чем питает желудок… Женщины этой земли используют ее в качестве ароматической травки, и оттого сами они становятся такого же цвета, как и это растение.

Фруктовые деревья здесь низкорослы и не осмеливаются раскинуть ветки, потому что море обрывает и губит их цветы и листья… Плодов они почти не дают. Сладкое красное яблоко увидишь не чаще, чем – мог бы воскликнуть поэт – "черного лебедя". Если же, вопреки всем ожиданиям, плоды и завяжутся, то вырастут они сухими и сморщенными, безо всякого вкуса и запаха. От их невозможной горечи только зубы сводит.

Опасайся, мой драгоценный брат, попасть в это место, лишенное всякого комфорта, утешения и радости»[337].

Предающийся унынию автор письма похвалил только две вещи: красоту недавно расширенной церкви и изобилие рыбы. Но и тут нашел он повод для жалобы, заметив, что монахам надоедает есть одну и ту же пищу каждый день. (Поэтому две королевы, которые одна за другой останавливались в Тайнмутском монастыре в начале XIV века, не особо радовались, когда их мужья – сначала Эдуард I, а за ним и Эдуард II – заботливо посылали им в подарок рыбу. Роскошные щуки, лещи, угри и осетры вряд ли были приняты с той признательностью, на которую дарители рассчитывали.)[338]

Конечно, были монахи, приезжавшие в Тайнмут как раз ради трудностей. Если жизнь на ветреном утесе казалась им недостаточно суровой, то приорат мог предложить им прибрежные скиты, где братья были вольны подвергать себя дальнейшим испытаниям. В частности, остров Коке, расположенный в 20 милях вверх по побережью, давал великолепную возможность подражать жизни апостолов. Но жили в Тайнмуте и братья, которые превыше всего ценили гибкие правила обители, оставлявшие им больше свободы, чем те, что действовали в Сент-Олбансе. Аббат головного монастыря, представитель следующего за Джоном Вествиком поколения, однажды с тревогой узнал, что монахи превратили Тайнмутскую церковь в театр. Возмущенный, он запретил им устраивать для местных мирян представления в ознаменование праздника святого Кутберта[339].

То немногое, что известно нам о жизни Вествика в Тайнмуте, позволяет предположить: такая свобода была ему только на руку. Книг в монастырской библиотеке насчитывалось едва ли с дюжину – никакого сравнения с библиотекой Сент-Олбанса, – но Джон определенно нашел им применение. В одну из них – в список труда Беды «Церковная история народа англов», который был переплетен с еще несколькими, более краткими историями церкви, он вписал свое имя. Манускрипт открывается перечислением епископов Линдисфарна, написанным аккуратным шрифтом XII века (рис. 5.6). Сразу под ним, посредине первой страницы, Джон синими чернилами попробовал написать пару слов в старом стиле. Смелая, крупная заглавная «T» начинает фразу на латыни: "Trine de[us] da ne dicar tua gr[ati]a vane Joh[ann]es de Westwyk" («Триединый Боже, смилуйся надо мною: пусть не говорят обо мне лжи. Иоанн из Уэствика»). Имитация шрифта, который был в ходу 250 лет назад, поначалу удавалась ему неплохо, но к концу строчки Джон вернулся к своему обычному почерку, и его имя «Johannes de Westwyk» (Иоанн из Уэствика) вполне узнаваемо. Этой написанной ради развлечения и в то же время исполненной мольбы фразой Джон дает нам понять, что стал – или подозревал, что станет, – жертвой некой несправедливости[340].

Рис. 5.6. Первая страница рукописи из Тайнмута. Крупная заглавная «T» стоит в начале фразы "Trine de[us] da ne dicar tua gr[ati]a vane Joh[ann]es de Westwyk" («Триединый Боже, смилуйся надо мною: пусть не говорят обо мне лжи. Иоанн из Уэствика».) Видно, что это попытка подражать стилю письма, принятому в XII веке. В верхнем правом углу недостает части пергамента, соответствующей буквице, с которой начинался текст на другой стороне

Ветреный климат Северного моря, на который так сетовала братия, не особо препятствовал научным занятиям. Астрономические расчеты не всегда требуют наблюдений звезд. Но если монахи Тайнмута намеревались составить прогноз на ближайшую ясную ночь и не считали хрипло клекочущих серых чаек достаточно надежными авгурами или если они хотели узнать, когда резкий ветер в очередной раз поднимет морскую пену, на помощь им приходила наука о небесах. Астрономия, как и ее сестра астрология, умела предсказывать погоду. Для составления таких прогнозов были весьма полезны таблицы, которые Джон Вествик так тщательно пересчитывал и переписывал.

Предсказание погоды – древняя наука. Джон Вествик, как мы уже знаем из второй главы, еще в детстве был знаком с зачатками метеорологии, зарифмованными в деревенских стишках. Земледельцы подстраивались к климатическим циклам и определяли время таких сезонных занятий, как пахота и сбор урожая, ориентируясь на длительность светового дня и появление на небе определенных звезд. Весьма полезны были и народные приметы. Бытовало, например, убеждение, что красный закат предсказывает прекрасную погоду на завтра. Монахам Сент-Олбанса эта примета была известна как минимум из Евангелия от Матфея, где сам Иисус цитирует ее как пример прописной истины. Могли они наткнуться на нее и в «Естественной истории» Плиния, написанной примерно в то же время, в конце I века. Первые 19 книг этого 37-томного памятника римской натуральной философии в монастырской библиотеке имелись. В 18-й книге следом за описанием природы и особенностей выращивания самых разнообразных растений Плиний перечисляет приметы, предсказывающие ту или иную погоду на основе наблюдений за Солнцем, Луной, облаками, животными и растениями[341].

Но средневековые астрономы претендовали на большее. Темные облака на востоке могли, как писал Плиний, грозить дождем, но истинные причины изменчивости стихий лежали глубже. Аристотель, пытаясь объяснить постоянные изменения в природе, искал их причину в небесах, потому что только круговорот небес был так же постоянен. В начале своей «Метеорологии» он принимает за аксиому, что первопричиной изменений в природе являются перемены в состоянии небес. Нет сомнений, пишет он, что именно круговращение Солнца дает начало жизни на Земле. В другом месте он предполагает, что менструации у женщин, хоть и не идеально регулярные, следуют за фазами Луны. Птолемей, в свою очередь, заметил, что Луна управляет приливами[342]. На основе таких фактов сформировалось общепризнанное представление о том, что события земные отражают события небесные, реагируя на движение звезд и планет. Но как именно звезды влияют на Землю, еще предстояло выяснить, и вопрос, насколько глубоко разум человека способен постичь и насколько точно предсказать их воздействие, порождал неумолчные споры.

За решение этих вопросов взялась астрология. Из смутного ощущения, что небо каким-то образом влияет на жизнь человека, выросла мудреная наука предсказаний. Сегодня мы считаем ее псевдонаукой, но высокие интеллектуалы прилежно изучали астрологию на протяжении всего Средневековья и вплоть до начала Нового времени. Теории и критерии ее постоянно обновлялись и уточнялись, но основополагающие принципы не менялись с тех пор, как Птолемей изложил их в своем «Четверокнижии». Этот труд, посвященный астрономическим прогнозам, был известен средневековым астрономам под латинским названием «Квадрипартитум». Птолемей писал его как приложение к «Альмагесту», поскольку астрология считалась младшей сестрой астрономии. Он изначально признавал ее менее самостоятельной и советовал ученым «никогда не проводить параллель между эмпирикой этого метода и надежностью первой, неизменной области знания», т. е. астрономии. Некоторые люди считают эту вторую науку бесполезной, заявлял он, только потому, что кое-какие самонадеянные хвастуны преувеличивают ее возможности. Однако добросовестные астрономы не должны воздерживаться от проведения такого исследования, которое находится в пределах возможного, когда совершенно очевидно, что причины большинства событий общего характера кроются в небесах[343].

Базовые принципы астрологии просты. Все планеты (в том числе, естественно, Солнце и Луна) имеют свои зоны влияния. Сатурн, например, холодная сухая планета, которая, кроме прочего, управляет земледелием и возрастным периодом, относящимся к старости. Горячий влажный Юпитер – планета благородства и урегулирования конфликтов, небесный покровитель судей и высшего духовенства. Причины земных перемен кроются в движении планет – поскольку, как говорил Аристотель, всякое изменение есть движение, но, чтобы проследить и предсказать такие перемены, следует наблюдать положение планет в нужный момент[344]. В некоторых положениях планеты обретают особую власть: прежде всего на меридиане, потому что в полдень Солнце стоит выше всего и светит ярче всего; но их влияние усиливается и в момент появления над горизонтом. Неподвижные звезды тоже обладают некоторой властью, но так как они перемещаются по одному и тому же маршруту, их влияние ощущается сильнее всего, когда рядом находится планета. Звезды способны усиливать и ослаблять ее воздействие. Планеты, сближаясь или встречаясь в небесах, также могут усилить или же отменить влияние друг друга.

Если вы умеете точно рассчитывать воздействие всех этих комплексных факторов, то можете предсказывать будущее. Когда безопаснее отправляться в путь? Где искать пропавшие ценности? Какая смерть мне уготована? Чтобы ответить на такие вопросы, астрологи выдумывали головоломные теории, и самой авторитетной из них была та, которую разработал в IX веке мусульманин Абу Машар, которого латиняне называли Альбумазаром. Объединив физику Аристотеля и принципы астрологии, сформулированные Птолемеем, с представлениями индийцев и персов – например, о необходимости изучать протяженные многотысячелетние временные циклы с целью отыскать повторяющиеся паттерны взаимного расположения планет на небе, – он создал целостную и убедительную синтетическую дисциплину. Астрология и все более точная астрономия, которая стала доступна ученым Латинской Европы в XII веке, составляли неотразимую по убедительности комбинацию. Между прочим, именно астрологические труды Абу Машара впервые познакомили латинян с натуральной философией Аристотеля[345]. Краткий перевод пространного сочинения Абу Машара, известный на Западе как «Цветы астрологии», во многом сформировал астрологию такой, какой ее знал Джон Вествик.

Текст Ричарда Уоллингфордского «Экзафренон [шеститомник] о предсказании погоды» наверняка входил в число работ, изученных Джоном Вествиком. Несмотря на заглавие, «Экзафренон» повествовал не только о прогнозах погоды. (Как это нередко случалось со средневековыми трактатами, заголовок ему вполне мог дать какой-нибудь живший позже переписчик или каталогизатор.) Примеры задач с решениями, приведенные в шестой и заключительной части трактата, безусловно, касались исключительно метеорологии; к тому же Ричард завершил свой труд избитой историей о Фалесе, греке, который продемонстрировал важность прикладной философии, предсказав невиданный урожай оливок. Фалес арендовал все масляные прессы в округе и тем нажил себе состояние. Остальная часть трактата тем не менее представляла собой теоретическое введение в процесс составления астрологического прогноза. Здесь, в отличие от большинства авторов астрологических трудов, Ричард дал волю своей страсти к точным вычислениям и привел четкие математические алгоритмы. Особое значение он придавал идее Абу Машара о Владыке года. Суть ее в том, что одна из планет, определенная на основании ее положения в момент весеннего равноденствия, когда Солнце переходит из знака Рыб в знак Овна, целый год будет сильнее всех прочих. Но что же это за планета? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо было разделить небосвод на так называемые дома. Планета, пребывающая в первом доме, скорее всего и окажется Владыкой года. Вот здесь как раз и находили свое применение таблицы восхождений, над которыми так упорно трудился Джон Вествик[346].

Теория домов решала важнейшую проблему астрологии: в какой момент планеты особенно сильны и какое влияние оказывает каждая из них? Ответ, предложенный Птолемеем, гласил: все дело в знаке зодиака. Знак Льва, например, 30-градусный сегмент эклиптики, в котором Солнце находится в самые жаркие дни лета, считался его настоящим домом, или «жилищем». Поэтому знак Льва ассоциировался с теми первичными качествами, что приписывались и Солнцу: он был горячим и сухим. Рак, соседний знак, принадлежал следующему по яркости небесному телу – Луне – и поэтому считался холодным и влажным, как и сама Луна (которая, помимо прочего, управляет приливами)[347]. Находясь в своем доме – Солнце во Льве, Марс в Овне, планета доминирует, а в противоположном знаке она слабеет. Кроме того, каждый знак делили еще на три и на пять частей или даже поградусно: в каких-то позициях планета усиливалась, а в каких-то – слабела. На основе этих данных астрологи вычисляли совокупную силу, или достоинства, каждой из планет.

Но и этого недостаточно: необходимо было еще учитывать положение планет по отношению к горизонту. Где они находятся: высоко на небесном меридиане или же только начинают свое восхождение? Для ответа на этот вопрос небо делили на дополнительные дома соответственно двум ключевым позициям: зенит и асцендент. Три из двенадцати домов лежат в секторе между асцендентом и зенитом – между восходящим градусом эклиптики и тем, что в тот же самый момент пересекает меридиан. Еще три – между зенитом и градусом эклиптики, который в это мгновение скрывается за горизонтом, и оставшиеся шесть распределяются по противоположной стороне эклиптики.

Преимуществом такой системы было то, что дома смещались вместе с горизонтом. Если вы заметно сдвигались к югу или же к северу, горизонт менялся, а с ним и границы домов. Если планета при этом перемещалась из одного дома в другой, это могло значительно повлиять на астрологический прогноз. Как указывал Ричард Уоллингфорд, планета в первом доме была основным кандидатом на звание Владыки года, а этот показатель мог изменить годовой прогноз погоды для всего региона. Если годом правит Сатурн, писал Ричард, «он сделает зиму на севере такой холодной, что почти все твари земные погибнут, а почки погубит сухой мороз». Но благодаря еле заметному смещению домов Владыкой года мог сделаться Марс, который «смягчит северную зиму», – хорошие новости для замерзающей братии Тайнмута[348].

С точки зрения геометрически мыслящего астронома, дома обладали важным преимуществом перед традиционными знаками: их размеры зависели от скорости восхода. Соответственно каждому из домов присваивался четко определенный период влияния. Неоценимым подспорьем в расчетах границ влияния оказывались таблицы восхождения светил. Чтобы определить границы трех домов, помещающихся между асцендентом и зенитом, нужно учесть, что всем им требуется равное время для восхождения над горизонтом (рис. 5.7). Следовательно, эти три дома будут представлять собой равные сегменты экватора, но неравные сегменты эклиптики. Астрономы применяли таблицы восхождений, чтобы переключаться между двумя системами координат. Разрезав небо, словно торт, линиями, пересекающимися в центре, мы увидим, что противолежащие сектора равны: взгляните на первый и седьмой дома, например. Оставшиеся шесть домов также восходят за одинаковое время, составляя равные противолежащие пары.

Рис. 5.7. Астрологические дома и их расположение относительно эклиптики на тимпане астролябии для широты Тайнмута (55°). Дома от I до III, а также от VII до IX по прямому восхождению (по дуге экватора) равны друг другу, так же как и оставшиеся шесть домов. Противолежащие дома (например, I и VII) также равны по долготе (дуге эклиптики)

На практике процедура была проста. Труднее всего было установить точный момент вхождения Солнца в знак Овна, потому что год на 11 минут короче, чем 365¼ дня. Средневековые астрономы, которым это было хорошо известно, составляли справочные таблицы, чтобы проследить сдвиг календарного года относительно тропического (который длится от одного весеннего равноденствия до другого)[349]. Если вам известно, для какого момента времени необходимо рассчитать дома, остальное просто, особенно если вы располагаете таблицами вроде тех, что составлял и переписывал Джон Вествик. Определяя границы домов, Джон следовал алгоритму из девяти шагов: ему нужно было лишь свериться с таблицами и произвести некоторые расчеты.

Рис. 5.8. Шаги, которые необходимо выполнить, чтобы разделить небосвод на астрологические дома с помощью таблиц прямых и наклонных восхождений для широты, на которой вы находитесь

Астрологи любили изображать дома как диаграмму – геометрически правильным, приятным на вид сочетанием квадратов и треугольников. Джон не был исключением. Один из гороскопов, выполненный им, надо сказать, не очень аккуратно, сохранился до наших дней. На чертеже отмечены границы каждого дома и позиции планет (рис. 5.9). Видимо, это было какое-то астрологическое упражнение, потому что, несмотря на то что Джон лично вычислил границы домов для широты 51°, планетные данные и сопроводительный текст он тщательно скопировал с готового образца. Оригинальный же гороскоп был составлен в VIII веке астрологом Машаллахом ибн Асари, иудеем, жившим в эпоху Аббасидов в Багдаде[350].

Рис. 5.9. Гороскоп, составленный Джоном Вествиком на основе примера, взятого у Машаллаха. Первый дом расположен в левом верхнем углу внутреннего квадрата. Он заканчивается на 5° Близнецов – Ge[mini], а остальные распределяются против часовой стрелки (четвертый дом отмечен в нижнем левом углу внутреннего квадрата у 2° Льва, а следующий дом начинается на 12° Девы, в самом низу диаграммы)

Если подобные астрологические выкладки кажутся вам слишком трудоемкими, то можно воспользоваться другими методами. Джон Вествик был с ними знаком. В той части трактата об альбионе, что почти полностью посвящена астрологии, его автор объясняет, как вычислить границы всех 12 домов с помощью этого инструмента. Взявшись переписывать трактат, Джон не смог устоять перед соблазном добавить пару строк от себя лично. Те же дома, пишет он, можно определить с помощью астролябии[351].

В распоряжении монахов, не питавших такого пристрастия к приборам, были и другие возможности. Проще всего было воспользоваться готовыми таблицами. Один монах из Тайнмута, живший несколько позже Джона, считал, видимо, что вычисления необходимо упростить. Он взял книгу, которую Джон принес с собой в северный приорат, и заполнил полдюжины ее драгоценных пустых страниц готовыми таблицами астрологических домов. Имея под рукой такую таблицу, можно было обойтись почти без расчетов: достаточно было определить границы одного дома, как правило, асцендентного – как в первых двух шагах алгоритма, которым пользовался Джон, а границы всех прочих домов попросту взять из таблицы[352].

Пользоваться таблицами домов нетрудно, но вот составлять их – дело непростое. И уж наверняка тайнмутские монахи в своих сырых, продуваемых всеми ветрами кельях не утруждали себя такими вычислениями. Начать с того, что упомянутая таблица и скопирована-то была со множеством ошибок. Переписчик посреди первой же страницы сдался и вынужден был начать с самого начала. На другой странице он случайно продублировал строку; там же, копируя колонку, он, видимо, отвлекся, совершенно запутался в последовательности чисел и заполнил ячейки цифрами, взятыми с потолка. Тот факт, что границы домов в таблице вычислены для широты Оксфорда – 51;50°, тоже свидетельствует о том, что составляли ее не в Тайнмуте. В заголовке таблицы ни слова об этой неточности, и узнать о ней можно лишь копнув исходные данные – так что монахи, видимо, ничего не подозревали. А может, они и не догадывались, насколько это важно. Не все были такими знатоками, как Джон.

Тем более удивительно, что как минимум один из тайнмутских монахов счел, что на такую таблицу домов не жаль потратить семь из пятидесяти чистых листов пергамента, подшитых к трактатам Ричарда Уоллингфордского о ректангулусе и альбионе. Таблицы домов существовали во множестве удобных в применении вариантов – оксфордский монах Николас Линн, например, включил одну такую в свой астрономический календарь. Они были так популярны прежде всего потому, что на основе домов строились чуть ли не все астрологические прогнозы. Абу Машар, как и большинство других астрологов, приписывал каждому из домов определенное значение. Второй дом, расположенный непосредственно за горизонтом, отвечал за здоровье, а пятый – за детей. Если во втором доме находится щедрый Юпитер, последствия для сферы финансов будут совершенно иными, чем если бы там пребывал Марс, который связывали с воровством и мошенничеством[353].

Так что астрология не ограничивалась прогнозами погоды, она претендовала на большее. Вы же помните, какие слухи ходили о Ричарде Уоллингфорде – будто он предсказал кончину своего предшественника на посту аббата Сент-Олбанса? Если, как все были уверены, планеты оказывают влияние на первичные элементы, тогда все из них состоящее будет этому влиянию подвержено. Все сущее здесь, на Земле, отзывается на движение небес – по крайней мере, до некоторой степени.

Мысль, что человек, состоящий из первичной материи, представляет собой Вселенную в миниатюре, ярче всего проявлялась в теории медицины. Каждой частью тела от головы до стоп управлял свой знак зодиака – от Овна до Рыб. «Доктор не может лечить, – писал Роберт Английский в своем комментарии к «Трактату о сфере» Сакробоско, – если ему неизвестна причина болезни. А причину эту невозможно определить, не понимая движения и положений небесных тел. Они – причина всех состояний всех вещей, что находятся здесь внизу». Такая теория помогала не только объяснить происхождение болезней. Предполагалось, что мудрый врач будет применять ее при планировании медицинского вмешательства любого рода, определяя самое подходящее время для лечения той или иной части тела[354].

Некоторые астрологи шли еще дальше. Если жизнью человека правят небеса, то момент рождения или зачатия приобретает ключевое значение. Натальные карты, повторяющие конфигурацию небес в момент рождения, могли многое поведать о человеке. Астрологи, практиковавшие «юдициарную», или предсказательную, астрологию, помогали клиенту сделать выбор или давали ответ на животрепещущие вопросы, отыскивая его в состоянии небес.

Однако представление, будто нашу судьбу можно предсказать по звездам, казалось противоречивым. Каким образом звезды могут ограничить свободу воли, дарованную человеку Богом? Современник Джона Вествика Джон Гауэр посчитал, что эта дилемма достойна освещения в поэме, написанной на среднеанглийском языке:

Землею, что под небесами, И сущим всем на ней (Так говорят ученые мужи) Повелевает то, что наверху: Тела, которые планетами зовутся. Холодная иль теплая погода И те события, что в мире происходят, Которые считаем мы судьбою Людских народов, – Причиною всего движение светил. Вот почему одни живут в богатстве, Другим же бесконечно не везет В любви, да и во всех других делах. Стезя царей земных и царств Во времена войны, а также мира Подвержена влиянью этих звезд: Так скажет вам любой натурфилософ, Который с астрономией знаком. Но богословы говорят иначе: Мол, были б мы добрее и мудрее И Богу бы желали угодить, Не нужно было б нам бояться звезд[355].

Серьезные мыслители тоже уделяли этому вопросу немало внимания. Сам святой Августин признавал, что звезды влияют на множество земных явлений, от дождя до дождевого червя. Но с тем, что небесные тела могут воздействовать на мысли человека и на его свободную волю, он был категорически не согласен. В конце концов, подчеркивал Августин, разнополые двойняшки зачинаются в один и тот же миг, в одном и том же месте и под теми же звездами. Если звезды недостаточно сильны, чтобы определить хотя бы такую базовую физическую характеристику, как пол близнецов, спрашивал он скептически, как же они могут повлиять на их жизненные выборы? При этом современников Августина не смущала астрологическая символика христианских проповедей. Они представляли себе священный цикл, начинающийся с Овна, агнца Божия, и заканчивающийся Рыбами, теми самыми двумя рыбами, что символизируют два народа: иудеев и язычников, обретших новую жизнь при крещении водой[356]. Астрология, даже если опустить предсказание будущего, могла помочь осмыслению Вселенной, где все чудесным образом взаимосвязано.

Корифей теологии более позднего времени, Фома Аквинский, придерживался несколько иного взгляда. Как и Августин, он верил, что засуху или дождь можно предсказать, наблюдая за звездами, и в то же время признавал, что пытаться проникнуть в будущее и предсказать поступки человека – суеверие и даже дьявольщина. Однако и тут присутствовала неопределенность. Если, писал Фома, небесные тела влияют на тела людские, а воля человека подчиняется нуждам и желаниям тела, получается, небеса способны воздействовать на мысли и поведение людей. Если я ворчу, когда голоден, то, вероятно, потому, что первичные элементы под влиянием звезд подчинили себе мою свободную волю[357].

Такие аргументы не впечатлили епископа Парижа Этьена Тампье. В числе 219 философских утверждений, осужденных им в 1277 году, был и ряд астрологических идей, в том числе предположение, что болезнь и здравие, жизнь и смерть раздаются по указке звезд или что свободная воля человека подчиняется власти небесных тел. Но самым сокрушительным для астрологии стало осуждение постулата, гласившего (в формулировке Тампье), что состояние небес и, соответственно, их воздействие повторяются каждые 36 000 лет. Что ни говори, а 36 000 лет – это явно намного больше, чем могут охватить исторические записи, так что никто не может узнать, что случится в следующий раз, когда небеса вернутся к такому же состоянию. Николай Орем, работавший в Париже в 1360-е годы, разбил это представление в пух и прах. В трактате, направленном против «астрологов, которые считают себя умными людьми, но выходят дураками», он математически доказал, что движение небесных тел несоизмеримо. Расположение планет относительно друг друга никогда не повторяется в точности. Поэтому астрологи, не имеющие точного образца в прошлом, не имеют и надежного основания для прогнозов[358].

В серии полемических памфлетов, направленных против астрологов и написанных в 1350-х годах и позже, Орем приводит и другие логические обоснования своего тезиса. Даже если круговращение небес действительно повторяется с точностью достаточной, чтобы строить на нем прогнозы, пишет он, расчеты астрологов все равно безнадежно неточны. Другие парижские ученые присоединились к его нападкам. Младший коллега Орема, опытный астроном из Германии по имени Генрих Сельдер, сосредоточился на таблицах, из которых астрологи брали свои данные. С особым усердием он высмеивал доктрину о Владыке года. Сама идея, будто Солнце, переходя в очередной звездный знак, способно кардинально изменить влияние другой планеты, – это полнейшая чушь, фыркал он. Сельдер развил аргумент Августина о непохожих судьбах двойняшек, рассказав историю о паре сросшихся близнецов. Они не только были зачаты, но и появились на свет в один и тот же миг, однако были совершенно непохожи друг на друга по характеру, к тому же один из них прожил немного дольше другого. Сельдер сделал вывод, что единственное, на что небеса действительно влияют, так это погода[359].

Эти напряженные дебаты опровергают стереотип, будто Средневековье было временем академического догматизма. Но даже скептики, подобные Орему и Сельдеру, не заходили так далеко, чтобы полностью отрицать влияние небес. Без ответа оставался вопрос: как же, в конце концов, осуществляется это небесное влияние? Надо понимать, что это был не единственный пример необъяснимого воздействия на расстоянии. Некоторые ученые предполагали, что тот же механизм лежит в основе загадочных свойств магнитов. При этом неоспоримое влияние небес на погоду, казалось, подразумевало, что здесь каким-то образом замешаны тепло и свет. Может, планеты влияют на дела земные с помощью тех же свойств, которые делают их видимыми?

Одна из теорий зрения предполагала, что планеты передают глазу крошечные образы самих себя. Альтернативная теория говорила о лучах, распространяющихся по прямой: с точки зрения геометрии подкупающая концепция, которая легко укладывалась в стройные диаграммы оксфордских учебников. Оксфордский магистр и епископ Линкольна Роберт Гроссетест позаимствовал учение о лучах у аль-Кинди, разрабатывавшего оптическую теорию в IX веке. Аль-Кинди написал трактат об астрологическом предсказании погоды, который был в ходу у математиков европейских университетов. Но для Гроссетеста искать какие-либо ответы у звезд – не считая признаков близкой перемены погоды – было занятием «тщетным и лукавым». «Юдициарные астрологи, – возмущался он, – сами обманываются и обманывают других. Их доктрины… дьявольское наущение, а их книги нужно сжечь». Это не мешало Гроссетесту с помощью своей теории лучей объяснять, почему в течение суток происходят прилив и отлив. Лучи, исходящие от Луны, утверждал он, отражаются от небес на дальнюю сторону Земли, поэтому воды стягиваются в двух направлениях одновременно[360].

Его ученик Роджер Бэкон вторил своему кумиру, но углублялся в детали и приходил к несколько иным выводам. Из третьей главы мы узнали, как геометрия объясняет, почему лучи, падающие под разными углами, формируют в глазу цельное изображение: дело в том, что лучи, падающие почти под прямым углом, оказываются мощнее всех прочих. Эта же теория, как считал Бэкон, объясняет и различные астрологические влияния. Бэкон представлял себе лучи, сходящиеся в заостренный конус. «На каждую точку земли, – объясняет он, – приходится вершина одного конуса, и каждая такая точка есть центр собственного горизонта». «Поэтому, – продолжает Бэкон, – близнецы в утробе приобретают разные черты, позже будут различаться по характеру, иметь разные склонности и заниматься в течение жизни разным ремеслом». Аналогия Бэкона между светом и влиянием небес с ее математически рассчитанными конусами лучей убедительно объясняла даже проблему сиамских близнецов. Но оставались вопросы, на которые пока не было ответа. Почему, вопрошали скептически настроенные философы, одни планеты горячи, а другие насылают холод?[361]

Бурно обсуждался и вопрос, как связаны сила воздействия планет и расстояние, на которое они отстоят от Земли. Птолемей предполагал, что действие планет в основном заключается в регулировании влияния Солнца и Луны. Фома Аквинский, напротив, доказывал, что чем ближе планета к высшей точке неба, тем она сильнее. Считалось, что сферы планет, которые двигаются по зодиаку медленнее Солнца, – такие, кому требуется больше года, чтобы вернуться в ту же точку орбиты, – располагаются за сферой Солнца. «Высшие» планеты (или внешние относительно Земли в современном представлении о Солнечной системе) Марс, Юпитер и Сатурн несли ответственность за долговременные и, вероятно, далеко идущие изменения. И, конечно, на погоду они тоже влияли. Джеффри Чосер высмеял юдициарную астрологию сразу после того, как кратко рассказал о ней «малышу Льюису». Но он же прибег к ливню космической силы, устраивая героям трагедии «Троил и Крессида» романтическую встречу:

В ту ночь стояла юная Луна В созвездье Рака и вблизи Сатурна С Юпитером; вдруг ливня пелена, Обрушась наземь, зашумела бурно, И дамам от испуга стало дурно[362][363].

Кроме того что планеты непосредственно управляли погодой, они могли спровоцировать события величайшей важности – особенно если две или даже все три высшие планеты сближались друг с другом. Одно такое тройное соединение случилось весной 1345 года. Как английские, так и французские астрологи предупреждали о нем заранее. Они заметили, что все три идущие одна за другой встречи: Марса с Юпитером, Марса с Сатурном и так называемое «великое соединение» Юпитера и Сатурна – должны произойти как раз перед весенним равноденствием, когда определяется характер грядущего года. В тех же числах ожидалось и лунное затмение. В качестве вероятных последствий астрологи называли голод и крупные политические перемены, серьезные и долговременные[364].

Тремя годами позже на Европу обрушилась черная смерть. Астрологи, естественно, тут же вспомнили о своих предсказаниях, словно самокритичные экономисты по итогам обрушения фондового рынка, – спрашивая себя, насколько успешно им удалось предвидеть это бедствие и все ли возможное они сделали. Один оксфордский профессор размышлял, вызвана ли пандемия звездами или же стала наказанием за грехи человечества. Он пришел к выводу, что «существуют серьезные свидетельства того, что мор наслал в первую очередь Господь, прибегнув к лунному затмению и великому соединению в качестве природного средства. Это моровое поветрие и иные последствия, – настаивал он, – были предсказаны заранее. И предсказание полностью основывалось на астрономических книгах»[365].

Персидский астролог Абу Машар, авторитетнейший специалист в вопросе великих соединений, был одним из тех, кого монахи Сент-Олбанса решили запечатлеть на окнах своего клуатра. Определенно служители церкви питали живой интерес к астрологии. Сент-олбанский летописец Матвей Парижский написал пособие по предсказанию будущего, которым пользовались и которое копировали его преемники. К книге прилагался вольвелл, маркированный вращающийся диск, который нужно было крутить, как колесо рулетки, чтобы получить случайное число. Это число на протяжении всей книги использовалось для получения ответов на самые разные будничные вопросы: о деньгах, путешествиях, вступлении в брак и так далее. Матвей отдавал себе отчет в том, что такой материал сомнителен с теологической точки зрения, но его это не особенно беспокоило. Безусловно, христиане обязаны следить за целостностью и непротиворечивостью своей веры, подчеркивал он. Но предсказание будущего не отрицает свободы воли, потому что «нет ничего неизбежного, если человеческая предусмотрительность способна это предотвратить». Гнев Божий, напоминал он своим читателям, можно отвести. Покоряться воле Божией в смиренной молитве – обязанность монахов[366].

Монахи других обителей заходили еще дальше: рискуя навлечь на себя гнев Божий, они практиковали магию. Астрологию от нее отделяла нечеткая граница. Сама по себе магия была неоднородной категорией: уже в Средние века слова вроде «магический» и «некромантия» служили собирательными терминами для ряда не связанных друг с другом практик. На одном конце спектра находилась «натуральная» (или естественная) магия, исследующая загадочные свойства природы. В одном учебнике говорилось, что жир, взятый у льва, отпугивает волков, а купание в ослином молоке придает коже сияние. На другом конце располагались практики, адепты которых пытались обуздать силу космоса с помощью предметов – оберегов или амулетов. Такая магия называлась магией подобия. Популярное средневековое введение в астрологию, автор которого скрыл свое имя (есть все основания полагать, что это был доминиканский монах Альберт Великий), разделил магию подобия на три вида. Первый – который он назвал «недопустимым» – вкладывал силу в предметы, призывая духов или используя воскурения. Второй вид – «несколько менее неприемлемый, но все же отвратительный» – добивался того же эффекта могущественными заклинаниями. Анонимный автор предупреждает своих читателей, что подобная магия часто прикрывается респектабельной астрологией[367].

Однако третий вид магии подобия, согласно тому же руководству, «устраняет мерзость двух других». Ее приверженцы создают талисманы, напрямую вкладывая в них силу небес. В конце концов, если вы способны предсказать влияние звезд, вы можете изменить свое поведение так, чтобы предотвратить одни события и приблизить другие. Никто не сомневался, что определенные звезды сильнее воздействуют на определенные элементы, поскольку все, что пребывает на Земле, – это микрокосм, наделенный свойствами конкретного небесного тела. Неудивительно, что чародеи пытались использовать земную материю, чтобы притянуть или отвести небесную энергию. Поэт Джон Гауэр, рассказывая в «Исповеди влюбленного», как злой колдун обучал Александра Великого, приводит список 15 камней и растений, обладающих такой силой:

…и Нектанебус, Не только астроном, Но чародей известный, Взял на себя задачу эту. Он, Александра наставляя, О магии естественной поведал И все ему подробно рассказал О звездах и о том, что предвещают Они, коих всего пятнадцать, О том, какой звезде какие Принадлежат растения и камни, Посредством коих чудеса творят Мужи, что управлять стихиями умеют. Начну и я, как начал он: Вот первая из звезд, Альдебаран, Ярчайшая и величайшая из всех (И люди так зовут ее по праву). Звезда подобна по своей природе Марсу, а по оттенку приближается К Венере, и самоцвет ее Считается рубин. Трава ее зовется молочай И обладает силою могучей[368].

Тот факт, что Гауэр говорит здесь о «естественной магии», а не о магии подобия, можно принять за свидетельство его неопытности в оккультных науках. Но на самом деле это напоминание, что практики, цель которых – изучить небо и Землю или поставить их себе на службу, не так-то легко классифицировать. В конце концов, у адептов магии могли быть уважительные личные или коммерческие причины держать свои знания в тайне. Гауэр черпал познания о магии из текста, который иногда приписывают мифической фигуре Гермеса Трисмегиста («Гермеса Трижды величайшего»), а иногда библейскому патриарху Еноху (некоторые из изучавших магию считали, что это был один и тот же человек). Текст копировали наряду с популярными трудами Ричарда Уоллингфордского и Роберта Гроссетеста. Гауэр мог читать их в августинском монастыре в Саутуарке, где жил в старости. Бенедиктинские монахи аббатства Святого Августина в Кентербери собрали коллекцию из более чем 30 книг, освещающих самый широкий круг вопросов «научной» магии – некоторые вперемешку с христианскими ритуалами. Они были уверены, что изучение магии послужит интересам монастырской общины, и, судя по всему, такое увлечение не грозило навлечь на них гнев Бога или настоятеля[369].

Несмотря на популярность магических практик в других бенедиктинских домах, мы не можем утверждать, что монахи Тайнмута переступили грань между астрологией и магией. Самого Джона Вествика уж точно больше всего интересовала математика. Его слава как знатока математической астрономии вышла за пределы внушительных стен Тайнмутского монастыря. В 75 милях вверх по побережью, на границе с Шотландией, стоял приорат Колдингем. До наших дней сохранилось главное его сокровище – великолепный часослов: богослужебная книга, содержащая тексты псалмов, адаптированный под нужды монастыря литургический календарь и прочие справочные материалы. На иллюстрации, полностью занимающей одну из страниц, изображен бенедиктинский монах, возносящий молитву Деве Марии и Младенцу (рис. 5.10). Но если мы на секунду оторвем взгляд от этой потрясающей картинки, нас ждет еще одно потрясение: прямо под ней мы увидим надпись, сделанную рукой, очень похожей на руку Джона Вествика. Здесь Джон – если это действительно был он – втиснул краткое объяснение, отрывок из развернутого руководства, в нескольких словах рассказав, как вычислить новолуние, используя данные дополнительных столбцов с цифрами в календаре часослова: «…если точка стоит после числа, то этот час после полудня есть соединение. Если вы во втором цикле, используйте число, написанное слева внизу; и так далее для новолуний в других циклах…» Эти точки и столбцы, вычисленные на основе Золотых чисел, с которыми мы познакомились в третьей главе, указывают время каждого новолуния для четырех девятнадцатилетних циклов. Сама же инструкция написана на французском языке[370].

Рис. 5.10. Колдингемский часослов. Бенедиктинский монах преклоняет колена перед Девой Марией с Младенцем. В тексте, написанном, вероятно, Джоном Вествиком, объясняется, как вычислять время новолуний

Эта лаконичная дописка ставит перед нами ряд интригующих вопросов. Джон, конечно, мог поехать на север в Колдингем, чтобы поделиться своими астрономическими знаниями. Даже учитывая риск кораблекрушения, он вполне мог бы отправиться в плавание вдоль побережья – путь пролегал мимо острова Коке, прибежища отшельников. Но, может, Джону и не пришлось выходить в море, может, часослов приехал к нему сам. Приорат Колдингем находился в подчинении у Даремского монастыря, где часослов, скорее всего, и создавался, а приграничный Колдингем был вечным яблоком раздора между английской епархией и шотландским королем. В 1378 году, за два года до приезда Джона в Тайнмут, король Роберт II выгнал из Колдингема даремских монахов, а на их место переселил братьев из шотландского аббатства Данфермлин[371]. Часть изгнанников бежали на юг, в главный монастырь. Наверняка они не хотели оставлять такую ценную книгу чужакам. Известно, что 150 лет спустя часослов находился в Дареме, так что вполне вероятно, что попал он туда как раз в описываемый период. Если это так, покинувшие обитель монахи могли принести манускрипт в Тайнмут – а может быть, Джон трудился над ним в Дареме: со времен Роберта де Мобрея отношения между этими двумя приоратами успели измениться к лучшему.

Этот великолепный часослов – напоминание о том, что монахи и их книги были и мобильнее, и многоязычнее, чем принято думать. Манускрипты перемещались из монастыря в монастырь – этот, кстати, и в Оксфорд тоже съездил, – и поколения монахов листали их и оставляли в них пометки. Если монах натыкался на полезный текст – религиозный или научный, он копировал его куда придется, и неважно, на каком языке этот текст был написан.

Джон Вествик мог посчитать для себя полезным сам язык этого руководства, написанного на нормандском диалекте французского. Вероятно, как делала и норфолкская духовидица Марджери Кемпе поколение спустя, Джон упражнялся во французском языке, готовясь к долгому путешествию[372]. Мы сопроводили нашего героя от поместья Уэствик до Сент-Олбанса и дальше, до Тайнмута, но теперь стоим у развилки, не зная наверняка, куда завели его научные интересы – на север, в Шотландию, или на юг, в библиотеку Даремского монастыря. Одно мы знаем точно: на этом приключения Джона не закончатся, его ждут далекие заморские страны. Знойным летом 1383 года Джон Вествик отправится в Крестовый поход.

В 1383 году Джон Вествик встал под знамена Креста Господня. К тому времени Крестовые походы уже стали почтенной традицией. В 1095 году папа римский впервые призвал христиан к оружию, объединив ревностных паломников, безземельных юных принцев и честолюбивых искателей приключений в искупительном военном походе с целью завоевать Святую землю и помешать расширению исламских империй Ближнего Востока. Как массовое движение Крестовые походы оказались крайне успешными. Величайшие проповедники эпохи десятками тысяч вербовали ревностных христиан, желавших поучаствовать в новой священной войне. Но 1095 год отстоял от Джона Вествика на срок больший, чем тот, что отделяет Французскую и Американскую революции от нас с вами. К тому же республики, основанные в эпоху революций, и два с половиной столетия спустя сохраняют свое культурное и политическое влияние, а Крестовые походы во времена Джона в значительной степени утратили победоносную силу. В 1099 году крестоносцы взяли Иерусалим, устроив в городе массовую резню, но в 1187 году Саладин отвоевал его. Последний оплот крестоносцев в Палестине пал в 1291 году. Однако наследие диковинного союза военного искусства и страстной веры выстояло. Оно сохранилось не только в средневековых институтах рыцарства и рыцарских орденов, но и в структуре церковной власти, и в системе, финансирующей волны вооруженного паломничества. Цель вернуть себе Святой город, может, и потеряла свою актуальность, но папы по-прежнему отправляли крестоносцев воевать с мусульманами Испании, язычниками Прибалтики и еретиками Европы. Все эти военные кампании объединял основополагающий принцип движения крестоносцев – индульгенция. Все, кто принимал участие – и уж точно кто сложил голову – в санкционированных папой военных походах, получали отпущение всех грехов разом.

По мере того как идеология Крестовых походов эволюционировала, ее стали эксплуатировать для достижения других целей, используя соответствующие настроения. В Англии позднего Средневековья она питала формирующуюся национальную идентичность. Короли собирали армии против шотландцев и французов под развевающимися красно-белыми стягами святого Георгия. Джон Вествик жил во времена Столетней войны, когда английские монархи один за другим пытались силой оружия реализовать свои территориальные притязания на французские земли. В тот же период, в 1378 году, западная церковь раскололась надвое, разрываясь между двумя соперничающими папами: римским Урбаном VI и Климентом VII, сидевшим в Авиньоне, в Южной Франции. Короли и принцы Европы поддерживали кто Урбана, кто Климента, а политические и религиозные разногласия переплетались, разжигая войны.

Не прошло и нескольких недель с начала Великого раскола, как Урбан обратился к своим английским сторонникам. Он предложил отпущение грехов каждому, кто готов целый год воевать против антипапы Климента и его сторонников[373]. Фландрия, историческое графство, занимающее половину современной Бельгии, а также часть Франции и Нидерландов, нередко становилась ареной боевых действий. Графа Фландрии Людовика Мальского поддерживала Франция. Людовик и французы встали на сторону авиньонского антипапы Климента. Но фламандские города, прежде всего Гент и Брюгге, сказочно разбогатели на производстве тканей из шерсти, которую возили из Англии. Граждане этих городов присоединились к Англии и поддержали Урбана, отказавшись подчиняться власти Людовика. Во главе Гента встал Филипп ван Артевелде, который вырос в Англии и был верен английской короне. Он заявил о готовности признать Ричарда II графом Фландрии и королем Франции, если Англия отправит на материк армию и флот и поможет графству избавиться от Людовика, за спиной которого стояла Франция.

В 1382 году, пока юный король Ричард и его советники пребывали в нерешительности, французы подавили бунт в Генте и наложили жесткое эмбарго на торговлю шерстью. Депутаты Вестминстерского парламента к тому времени горели желанием вступить в войну, не в последнюю очередь потому, что эмбарго подрывало английскую внешнюю торговлю. Но после крестьянского бунта прошлого года правительственные финансы были в полном упадке. С апреля по сентябрь 1382 года доход правительства, которому пришлось продать кое-какие королевские драгоценности и занять денег у итальянских банкиров, не превысил жалких 22 000 фунтов. Парламент просто не мог собрать армию[374].

И тут на первый план вышел епископ Нориджский. Генри Деспенсер, младший представитель благородной фамилии, обладал всеми качествами, необходимыми, чтобы добиться успеха на поприще служения Церкви. Прежде чем отправиться к папскому двору, он изучал юриспруденцию в Оксфорде. На службе у папы он выказал полководческий талант, возглавив Крестовый поход против Милана, сопротивлявшегося власти понтифика. Благодарный папа немедленно назначил Деспенсера епископом Нориджа. Но и на этом посту Генри не считал нужным действовать миром. Хронист Сент-Олбанса пишет, что он лично водил кавалерию в атаку на крестьян во время бунта 1381 года. В полном доспехе, в шлеме, кирасе и с обоюдоострым мечом, верхом на коне он врывался в ряды крестьян, рубил и колол направо и налево и «скрежетал зубами, как вепрь»[375]. Энергии Деспенсеру было не занимать, но политиком он не был. В ситуацию во Фландрии епископ вмешался с подачи своего честолюбивого капеллана (который позже дослужится до поста архиепископа Йорка). Королевский совет был абсолютно беспомощен, парламент – парализован, и Деспенсер не упустил шанса воспользоваться полномочиями, которыми его наделил Урбан, и объявил Крестовый поход.

21 декабря 1382 года Деспенсер воздвиг огромный крест посреди собора Святого Павла в Лондоне. Там, на ступенях алтаря, он принес клятву крестоносца епископу Лондона. Как проводить церемонию принятия «Обета креста», к тому времени не помнил уже никто: по свидетельству одного хрониста, епископ сбился с ног, пока нашел описание ритуала, которое, по счастью, сохранилось в Вестминстерском аббатстве[376].

В новом году пропаганда заработала на полную мощь. Проповедники разъезжали по королевству, обещая невероятные духовные блага каждому, кто отправится в поход или сделает пожертвование на его подготовку. Они обещали, что дополнительный взнос спасет не только самого жертвователя, но и души его близких – причем даже тех, кто уже отошел в мир иной. Один монах скептически вспоминал, как проповедники клялись призвать ангелов с небес, чтобы они забрали души из чистилища и переправили их в рай. Женщины, писал монах, отличались особой щедростью. «Многие люди отдали больше, чем могли себе позволить, – сетовал он, – лишь бы обрести прощение для себя и близких. Все припрятанные богатства королевства – хранившиеся в руках женщин – оказались под угрозой»[377].

Не без опасений Вестминстерский парламент одобрил-таки предприятие. Хотя самым подкупающим пунктом предложения Деспенсера было заявление, что Крестовый поход обойдется собственными средствами, парламентарии решили передать ему 30 с лишним тысяч фунтов, полученные от последнего сбора налогов. Они явно были под впечатлением от обещания епископа собрать армию в 2500 всадников и 2500 лучников, которая будет биться с французами на протяжении целого года. Несколько меньше оптимизма им внушали полководческие таланты священнослужителя. С явной неохотой Деспенсер согласился подчиниться королевскому полководцу, который будет принимать все ключевые стратегические решения. Своего обещания он не сдержал[378].

Вербовочная кампания увенчалась потрясающим успехом. В войско записывались все подряд: оружейники и шорники, рыботорговцы и портные, лавочники и писари. Деспенсер, который стремился собрать максимально боеспособную армию, приказал вербовать только опытных воинов, а если новобранец таковым не является, пусть заплатит солдату, который будет сражаться за него. Частных пожертвований и денег, полученных от парламента, хватило, чтобы собрать внушительную профессиональную армию и нанять пять опытных командиров. Но значительную часть войска составляли духовные лица. Списки личного состава полнились капелланами и канониками, пасторами и пребендариями[379]. Отринув клятву верности обители, в вооруженные силы подалось и множество монахов.

Такое рвение одобряли не все их товарищи. Люди, принявшие крест, ввергают в неразбериху тихие благочестивые обители, жаловался хронист Мальсберийского аббатства. «Они оставили церковную службу, – возмущался он, – заявив, что отправляются воевать с антипапой. Но на самом деле воевали они лишь с добродетелью». Сент-олбанский историк Томас Уолсингем был согласен с ним:

На полях манускрипта другой монах приписал к этому позорному списку еще одно имя: Роджер Рус[380].

Официально Крестовый поход был объявлен в Вестминстере 17 апреля 1383 года. Епископ водрузил в церкви знамя с крестом. (В заявлении, пролившем свет на его националистические приоритеты, Деспенсер заверил парламентариев, заседавших в Вестминстерском дворце поблизости, что, даже если приверженцы Климента перейдут на сторону «истинного папы», он продолжит войну, отстаивая интересы короля.) Сопровождаемый толпой народа, Деспенсер прошествовал по берегу Темзы до расположенного в двух милях кафедрального собора Святого Павла, где отслужил мессу. Оттуда он выступил к южному побережью, к назначенному месту сбора армии. В ожидании подхода войск епископ воспользовался гостеприимством аббатства Святого Августина в Кентербери и жил в одном из принадлежавших аббатству поместий, граничившем с Дильским портом[381].

Джона Вествика и его братьев по оружию ожидало нелегкое путешествие. Джон прекрасно знал, каким бурным может быть Северное море (не говоря уже обо всех тяготах войны), и едва ли недооценивал опасности пути. Поневоле подумаешь, что он стремился любой ценой покинуть Тайнмут. Но мы не должны поддаваться соблазну столь простых объяснений. Во-первых, это не дает ответа на вопрос, зачем участвовать в походе приору небольшой монашеской общины в Хатфилд Певерел, чья должность уже обеспечивала ему сравнительную свободу. Или почему Джон из Бокдена, уважаемый человек, чей талант каменщика высоко ценили в Сент-Олбансе, захотел оставить безопасное аббатство[382]. Мы можем только гадать, что подтолкнуло Джона к принятию обета: религиозное рвение, национальная гордость или жажда приключений. Все, что нам остается, – это погрузиться вместе с ним на корабль и отплыть в Кале.

Такие путешествия по суше и морю совершались тысячелетиями. Они требовали минимальных навигационных средств и умений. Но развитие науки могло сделать поездки безопаснее, торговлю – выгоднее, а военные вторжения – успешнее. В Средние века активно развивались картография и навигация, появилось представление об океанических явлениях приливов и течений. Все эти новшества сыграют свою роль в путешествии Джона.

На первый взгляд средневековые карты кажутся чудовищно неточными. Береговые линии имеют мало общего с реальностью, наполнение карт неочевидно. Но если говорить о «точности», такой подход, мягко говоря, необъективен. Карта отвечает на вопросы в рамках выстроенной системы приоритетов. Что важнее – полнота или понятность? Если вы беретесь за невыполнимую задачу отобразить трехмерную Землю на двумерной поверхности, что будет для вас важнее: длина, площадь или направление? Подробности нужны не всегда: вряд ли вам понравился бы атлас автомобильных дорог, напичканный топологическими деталями, обычными для карт туристических. Иногда это только мешает: пассажиры подземки привыкли пользоваться картами метро, на которых очертания города искажены до неузнаваемости в угоду простоте и понятности. Средневековые карты значительно различаются по масштабу и задачам, точности и подробности в силу различного их назначения и различных художественных талантов исполнителей. На одном конце этого широкого диапазона находятся лаконичные изображения, которые часто встречаются в учебниках вроде «Трактата о сфере» Сакробоско: на них линии восток – запад делят землю на климатические зоны. На другом конце – громоздкие, подробнейшие наглядные пособия вроде «Mappamundi» (карты мира), которая хранится в Херефордском соборе на западе Англии.

Изготовленная около 1300 года на цельном куске телячьей кожи величиной с две простыни, Херефордская карта мира была украшением собора. Ее убористые надписи, выполненные буквами в три миллиметра высотой, требовали пристального изучения. Эта карта чем-то напоминает средневековые схематические карты, составленные по принципу «Т – О», где водные потоки, расположенные в виде буквы «Т», делят ограниченный кольцом океана обитаемый мир на Азию, Африку и Европу; восток на таких картах расположен сверху (рис. 6.1). Но, в отличие от них, Херефордская карта усеяна мелкими деталями, взятыми из самых разных классических источников, не в последнюю очередь из Библии. Так, наряду с данными о размерах Африки и числе островов, входящих в Оркнейский архипелаг, мы можем отыскать на ней Вавилонскую башню, Эдемский сад и распятого Христа. В центре карты располагается Иерусалим – «пуп земли», как называл его папа, призывая христиан отправиться в Первый крестовый поход и завоевать город[383]. Для такого рода графических энциклопедий география была всего лишь каркасом, на который нанизывалась история. Эти средневековые карты искусно выполнены и пробуждают воображение, они напоминают современные обучающие атласы, где показаны животный мир страны, ее достопримечательности и блюда национальной кухни. Картографы придавали им самую причудливую форму. Где-то в 1330 году бенедиктинский монах Ранульф из Хигдена, создавая свою карту, поместил Землю в рамку миндалевидной формы.

Рис. 6.1. Карта типа «Т – О», получившего известность в том числе благодаря Исидору Севильскому

Неудивительно, что монахи ценили такие чудесные изображения сотворенного Богом мира. Но их географические интересы были гораздо шире. Когда Генри Деспенсер зарылся в архивы Вестминстерского аббатства в поисках обряда принятия «Обета креста», он наверняка обратился за помощью к брату Ричарду Эксетеру, который недавно оставил пост приора и ушел на покой. В личной библиотеке Эксетера хранилась историко-географическая энциклопедия Ранульфа из Хигдена, переплетенная вместе с латинским переводом «Книги чудес света» Марко Поло. После смерти Эксетера зимой 1396/1397 года его имущество отошло аббатству. Кроме шахматной доски с фигурами и дорогой столовой посуды, он завещал своей обители карты Англии и Шотландии, а также мореходную карту[384].

Сент-олбанский монах Матвей Парижский в 1250-х годах составил собственные карты Британии, Палестины и мира. Британия, какой он ее себе представлял, была помещена внутрь рамки, на которую монах нанес названия окружающих земель, в том числе Фландрии на востоке (рис. 6.2). Но если присмотреться, становится ясно, что карта представляет собой иллюстрированный путеводитель. Ниже стен Антонина и Адриана Англия Матвея держится на цепи городов от Ньюкасла до Дувра. Главная дорога, конечно же, пролегает через Сент-Олбанское аббатство и его дочерний монастырь Белвуар. Дороги к подчиненным Сент-Олбансу монастырям Бинхэм, Уаймондхэм и Тайнмут изображены как ответвления от основного маршрута. Матвей нанес на карту главные реки и обозначал города, горы и кафедральные соборы типовыми символами. Но почти все отмеченные им места так или иначе имеют отношение к монастырям. Такая карта была отличной подмогой путешественнику вроде Джона Вествика, путеводителем, который стоило изучить, прежде чем отправиться в долгий путь. Карта показывала все места, где он мог остановиться на отдых по пути из Тайнмута к южному побережью.

Рис. 6.2. Карта Британии, составленная Матвеем Парижским (ок. 1255 г.). В прямоугольнике рядом с Линкольнширом (второй снизу справа) написано: «hec parts respicit flandriam ab oriente» («эта часть обращена на восток к Фландрии»). Шотландия изображена почти как отдельный остров, соединенный с Англией только Стерлингским мостом

Первое, что бросается в глаза, – на этой карте нет линий широты и долготы. И не потому, что такая разверстка была в ту эпоху неизвестна: из предыдущей главы мы знаем, что Джон Вествик и его современники умели пользоваться этими средствами математической географии. Таблицы широт и долгот крупных городов в избытке имеются в средневековых манускриптах, в том числе в рукописях, хранившихся в Сент-Олбансе. Но картографы не видели необходимости наносить эти данные на карту. Их карты были путеводителями для настоящих или же мысленных путешествий и прежде всего должны были отражать взаимное расположение объектов. Одну из таких путевых карт Матвей Парижский снабдил масштабной линейкой для оценки размера Британии, но на других его картах эту задачу выполняют названия окружающих земель[385].

Однако в следующие 100 лет карты покрылись густой сеткой линий. Мореходы Средиземноморья, которые поколениями делали наброски лоцманских карт и зарисовывали входы в порты, в конце XIII века начали составлять из них большие навигационные карты. Для прокладывания маршрута в открытом море, вне прямой видимости берега, они наносили на чертежи радиальные линии, или румбы, создавая карты, получившие название портуланы. Береговые линии на них плотно исписаны названиями гаваней, слова наползают на побережье, зато внутренние территории почти пусты.

Процветающая в Западном Средиземноморье торговля способствовала превращению Майорки, а также итальянских городов Венеции и Генуи в признанные центры картографии. Такие мастера-картографы, как каталонский иудей Элиша бен Авраам Крескес, создавали подробные атласы, соединяя утилитарные портуланы балеарских купцов, античные карты мира и новейшие сообщения европейцев, посещавших Азию (рис. 6.3). Когда в XIV веке мореплаватели исследовали острова Атлантики, а в XV продвинулись на юг вдоль побережья Западной Африки, эти земли тоже появились на картах.

Элиша Крескес и его сын Иехуда во времена Джона Вествика состояли на службе у королевской семьи Арагона. Каталонский атлас 1375 года изготовлен, скорее всего, в их мастерской[386]. Эта карта представляет собой восемь скрепленных вместе деревянных панелей общей длиной два метра и охватывает территорию от Атлантического океана до Китая. К ней прилагались астрологические диаграммы и таблицы приливов. Карта прекрасно сохранилась до наших дней, потому что никогда не была в употреблении: это демонстрационный образец. Но карты попроще, безусловно, подвергались опасностям морских путешествий. Суда прибрежного мореходства вполне могли обходиться и без портуланов: опытные лоцманы знали привычные маршруты как свои пять пальцев. Но когда купцы в погоне за прибылью отважились на длительные переходы за пределами видимости берегов, карты оказались им очень полезны. В Средиземном море, где приливные течения слабы и не могут сбить судно с курса, такие переходы вполне осуществимы.

Почему в XIV веке так резко возросла популярность портуланов с их перекрещивающимися линиями румбов? Прежде всего из-за распространения и систематического использования магнитного компаса. На Каталонском атласе уже есть роза ветров: линии румбов сбегаются к изображенному на карте декоративному компасу. Это одна из первых попыток интегрировать компас и карту, и далеко не все румбы действительно проходят сквозь центр розы. Но довольно быстро картографы научились сопрягать картушку компаса с сеткой румбов, что серьезно облегчило штурманам задачу прокладки курса от пункта отправления до пункта назначения.

Рис. 6.3. Западная Европа, часть Каталонского атласа (изготовленного, вероятно, Элишей бен Авраамом Крескесом, 1375 г.). Это великолепное произведение создано под сильным влиянием карт-портуланов с их пересекающимися линиями румбов и береговыми линиями с названиями портов, но здесь мы видим уже и множество деталей на суше. В левой части карты – роза ветров, самая старая из всех известных. Остров Майорка расчерчен красно-золотыми полосками Каталонии и Арагона

Популярность карт-портуланов буквально скакнула вверх, но магнитный компас появился в результате довольно медленного прогресса. Способность магнитного железняка притягивать железо была описана еще в Древней Греции и Древнем Риме. Святой Августин рассказывает, как его товарищ, епископ из Северной Африки, стал свидетелем демонстрации удивительных свойств магнита прямо за обеденным столом. Хозяин, губернатор одной из римских провинций, поместил кусок железа на серебряное блюдо и снизу поднес к нему магнетит. Гости зачарованно смотрели, как перемещалось железо по неподвижному блюду. Философы Античности экспериментировали с различными эффектами магнитов, но никакого практического применения им не придумали. А вот в Китае, напротив, жидкостный компас – намагниченная игла, плавающая в чаше с водой, – использовался уже в VIII веке (а появился, скорее всего, еще несколькими столетиями раньше). В 1088 году правительственный чиновник и ученый-энциклопедист Шень Куа объяснил, что магнитное возмущение заставляет стрелку жидкостного компаса отклоняться к западу от истинного севера. Сухой компас, игла которого вращается на тонком стержне, был описан несколькими десятилетиями позже, но в Китае он особого распространения не получил[387].

Никаких свидетельств тому, что Европа познакомилась с компасом в этот же период, у нас нет, несмотря на всякие сомнительные истории, будто еще в Х веке им пользовались папа римский или мореплаватели из Салерно[388]. Скорее всего, европейцы изобрели компас самостоятельно, поскольку в ранних арабских источниках о нем нет ни слова. Впервые в латинской литературе компас упоминается в конце XII века в двух книгах, написанных школьным учителем из Сент-Олбанса.

Александр Неккам родился в Сент-Олбансе в ту же ночь 1157 года, что и будущий король Ричард I. Рассказывали, что его мать, кормилица, кормила принца правой грудью, а сына – левой[389]. Когда Ричард возглавлял Третий крестовый поход против набравшего силу Саладина, Неккам преподавал в Оксфорде. Позже он вступил в орден каноников-августинцев, а со временем стал аббатом Сайренсестера, что на западе Англии. Именно там, году примерно в 1200-м, он написал свой самый важный научный труд – «О природе вещей».

Впервые Неккам упоминает о компасе, приводя его в качестве примера, в учебнике латинской грамматики. Он написал эту книгу в двадцать с небольшим, когда жил в Париже, после чего вернулся на родину и преподавал сначала в грамматических школах Данстейбла и Сент-Олбанса, а затем и в Оксфорде. Написанный им учебник должен был знакомить студентов с латинской грамматикой на примере активной бытовой лексики. Был там и раздел, посвященный оснащению судов: видимо, Неккам включил его в текст в память о путешествии через Ла-Манш. Кроме килевой качки и провианта, весел и якоря, он запомнил штаги и ванты, которыми крепятся мачты, а также топор, который, предположил он, нужен, чтобы рубить мачты, если надвигается шторм. А на тот случай, когда непогода скрывает от взгляда звезды, написал он, на судне обычно имеется «игла, закрепленная на оси: она вертится и крутится… и моряки знают, куда править, когда Малая Медведица не видна»[390].

Очевидно, что в 1180-е годы сухой компас уже широко использовался в мореходстве. Двадцать лет спустя Неккам решил описать его более детально. К тому времени в его распоряжении были некоторые из недавно переведенных трудов Аристотеля – Неккам был горячим поклонником Философа и его научных методов. Однако свой труд «О природе вещей» он писал прежде всего как нравоучительный трактат. Неккам, подражая святому Августину, ставил перед собой четкую задачу: подкрепить религиозные постулаты разнообразными примерами из жизни. Поэтому в разделе, посвященном морю, он мельком упоминает, что все реки текут к побережьям, схематично дает некоторые теории приливов, но подробно распространяется о силе волн и о самонадеянности любого моряка, который надеется подчинить их себе. Завершается раздел рассказом, который Неккам, как он заверяет читателя, услышал из уст надежного очевидца, – о мореходе, который регулярно пересекал Ла-Манш в компании одного только своего пса. Хотя собака была обучена по команде хозяина тянуть веревки, Неккам считал это непродуманной авантюрой[391].

Подробное описание морского компаса, которое приводит Неккам, также выливается в назидание высшему духовенству: «Прелат должен направлять своих подданных в этом море [жизни]», руководствуясь разумными соображениями. Однако, прежде чем прийти к такому поучительному выводу, Неккам выдвигает теорию, которой объясняет странное поведение магнитов: они всегда притягивают железо, замечает он, но другие магниты могут и отталкивать. Он утверждает, что сила притяжения магнетита активнее всего в отношении подобных ему предметов, к которым относится железо. Но, пишет Неккам, действует эта сила только в случае, когда более сильный объект притягивает более слабый. Поэтому, несмотря на бесспорное подобие двух кусков магнитного железняка, в этом случае сила притяжения одного сводит на нет силу притяжения другого. Далее Неккам рассказывает о железном саркофаге пророка Мухаммеда, который, по слухам, левитирует, не касаясь земли. Неккам подчеркивает, что это чудо можно объяснить действием множества магнитов, которые тянут саркофаг в разных направлениях[392].

История о левитирующем саркофаге похожа на ту, что за 600 лет до Неккама рассказывал Исидор Севильский, а до него Плиний. Как часто бывает со средневековыми научными трудами, трудно сказать наверняка, какая доля этих рассказов – результат непосредственного наблюдения, а какая взята из авторитетных источников прошлого. Неккам не особенно разбирался в практической навигации, и кажется наиболее вероятным, что его, несомненно, прогрессивные представления о свойствах магнитов были получены из вторых рук, а не в результате собственных экспериментов. Тем не менее в позднем Средневековье благодаря научному интересу к свойствам магнитов и активному использованию компаса этому предмету стали посвящать все больше сочинений. Жак де Витри, еще один каноник-августинец, живший поколением позже, утверждал, что магнетит «незаменим в морских путешествиях». Некоторый опыт в этой области у него имелся: он покинул родную Францию, чтобы стать епископом Акры, последнего оплота Иерусалимского королевства, а также ездил в Египет, чтобы принять участие в провальном Пятом крестовом походе[393].

Свойства магнетита интересовали и врачей; некоторые авторы считали, что его действие можно ослабить (а в некоторых случаях, напротив, усилить) с помощью чеснока, лука или козлиной крови. Одним из немногих, кто, видимо, проводил собственные эксперименты, был Жан де Сент-Аман из города Турне, некогда принадлежавшего Фландрии, а ныне находящегося на территории Бельгии. Жан написал длинный комментарий к одному из самых популярных медицинских учебников, руководству по лекарственным средствам, известному как «Антидотарий Николая». В самом конце он анализирует рекомендацию лечить отравления мясом змеи тайрус, которая, как утверждал Жак де Витри, водится недалеко от Акры, в районе Иерихона, и якобы способна нейтрализовать яд. Как, спрашивает Жан, змеиная плоть вытягивает яд из пациента? Каким образом плоть змеи препятствует накоплению в теле отравляющего вещества, но яд самой змеи при этом внутрь не попадает? Чтобы ответить на эти заковыристые вопросы, Жан проводит аналогию со способностью магнетита притягивать железо, а далее углубляется в рассуждение о полярности магнитов, основываясь на опыте, в котором магнит помещается в крутящуюся яичную скорлупу, наполненную водой. Жан заметил, что северный полюс магнита притягивается к южному, и подчеркнул, что полярность иглы компаса можно поменять, определенным способом потерев ее о магнит. Он предположил, что «в магните отразился весь мир», имея в виду, что в основе этого феномена может лежать какое-то из свойств Земли[394]. Однако общепринятым оставалось мнение, будто игла компаса указывает на Северный небесный полюс.

К середине XIII века магнитные свойства стали горячей темой для обсуждения в трудах по натуральной философии, о них писали, в частности, и Фома Аквинский, и Альберт Великий. Магниты все чаще фигурировали в поэзии тех лет. Рассказывались истории не только об удивительной способности магнитов указывать путь морякам, но и, напротив, о том, что магниты могут потопить судно, вытянув из него все гвозди, которыми скреплены доски. К тому времени как Пьер де Марикур, или Пьер Паломник, ученый и воин из Северной Франции, в 1269 году взялся за трактат о магнитных свойствах, к его услугам был уже обширный свод знаний. Пьер дополнил его новыми содержательными экспериментами по изучению полярности, описав использование как жидкостного, так и сухого компаса и предположив, что с помощью магнитов можно построить вечный двигатель. Кроме того, Пьер описал качества, какими должен обладать хороший экспериментатор. Одного только внимательного изучения книг, считал Пьер, явно недостаточно:

«Мастеру этого дела надлежит знать природу вещей, быть осведомленным о небесных движениях, и вместе с тем надлежит ему прилежно заниматься ручным трудом, чтобы посредством своего труда продемонстрировать чудесные действия, ибо благодаря такому прилежному занятию ему ничего не будет стоить исправить ошибку, которую он во веки не исправил бы при посредстве одной физики и математики, сам не владея ручным трудом. Ведь в делах тайных нам весьма нужна ручная сноровка… так как много есть такого, что подвластно разуму, но что нельзя осуществить иначе как при помощи наших рук»[395].

Сжатое, структурированное «Послание о магните», написанное Пьером, пользовалось заслуженной популярностью и до конца Средних веков не имело себе равных. Наряду с трудами по математике, оптике и астрологии мы обнаруживаем его в библиотеках самых разных университетов и монастырей, есть оно и в манускрипте из приората Мертон, с которым мы познакомились в предыдущих главах[396].

Как всем известно, Джеффри Чосер был проницательным наблюдателем и оставил нам достоверное описание обыденной жизни, какой она была в дни Джона Вествика. К тому же в годы Епископского крестового похода он служил в Лондонскому порту таможенным надсмотрщиком по шерсти, коже и мехам и ежедневно встречался со многими купцами и мореходами. Однако, описывая своих паломников в общем прологе к «Кентерберийским рассказам», Чосер снабжает умного и благородного Рыцаря кольчугой, образованного Студента – книгами, но суровому, выдубленному ветрами Шкиперу Чосер не дает ни компаса, ни карты:

Был Шкипер там из западного графства. На кляче тощей, как умел, верхом Он восседал; и до колен на нем Висел, запачканный дорожной глиной, Кафтан просторный грубой парусины; Он на шнурке под мышкою кинжал На всякий случай при себе держал. … И, в ремесле своем большой мастак, Знал все течения, любой маяк Мог различить, и отмель, и утес. Еще ни разу с курса не отнес Отлив его… … Корабль он вел без карт и без промера От Готланда до мыса Финистера, Все камни знал бретонских берегов, Все входы бухт испанских и портов; … От Гулля и до самой Картахены Все знали капитана «Маделены».

Может, конечно, этот умелый шкипер оставил свой компас на корабле, но, как бы то ни было, отличали его, по мысли Чосера, два качества: осведомленность о приливах и знание местных реалий. Александр Неккам признавал, что причины приливов «еще не установлены окончательно». Этот вопрос и древних ставил в тупик, оправдывался он. Загадка приливов не давала покоя философам даже во времена Галилея: сам выдающийся астроном XVII века думал, что приливы происходят из-за вращения Земли и подобны волнам, которые поднимает в ванне плещущийся ребенок. Но, как замечает сам Неккам, связь приливов с Луной простым людям была очевидна во все времена. Да и ученые, хоть и терялись в догадках относительно конкретного механизма, безошибочно предсказывали время приливов и отливов в зависимости от дня лунного цикла. Около 1250 года сент-олбанский монах Матвей Парижский составил простую таблицу, которая позволяла определять время верхней точки прилива у Лондонского моста в каждый из лунных дней. В ее основе лежал следующий принцип: время прилива ежедневно сдвигается на 48 минут вперед. Минует столетие, и этой информации найдется место на циферблате легендарного изобретения Ричарда Уоллингфордского[397].

Опытные мореходы, как и чосеровский Шкипер, в первую очередь полагались на знание местных особенностей. Персонаж «Кентерберийских рассказов» обладал огромным багажом профессиональных знаний и навыков, другого такого знатока в целом мире не сыскать – ни в древней морской державе Карфагене (Картахене), ни в процветающем торговом порту Гулля, однако Чосер дает читателю понять, что какие-то места были известны Шкиперу лучше прочих. Он мог зайти в «любую речушку» на побережье у родного Дартмура на западе Англии, но на широких морских просторах от ганзейского порта Готланд в Балтийском море до Финистерре на атлантическом побережье Испании ему были известны только самые крупные гавани. Поэтому вполне вероятно, что такой шкипер, не полагаясь на собственную память, должен был бы иметь при себе какие-то руководства, позволявшие ориентироваться в малознакомых водах. В таких памятках содержались важные детали, взятые из рисованных карт, а карты, в свою очередь, дополнялись подробностями из записей путешественников. Памятки не предназначались для длительного использования – порты развивались и приходили в упадок, а прибрежные пески перемещались с места на место, но некоторые из них все же сохранились. Один такой путеводитель, созданный современником Александра Неккама, описывает все порты и препятствия, поджидающие моряка на пути из города Йорка в Восточное Средиземноморье, начиная от спуска по реке Уз, выхода в море через эстуарий Хамбер и далее, через пролив Гибралтар. Мы можем прочесть, например, что у Орфорда на восточном побережье Англии стоит «хороший город и хороший замок, но войти в порт трудно, потому что посредине находится песчаная отмель под названием Шинхилл». Автор – вероятно, йоркширский священник по имени Роджер из Ховедена, совершавший паломничество в Иерусалим, – подробно описывает множество гаваней, встретившихся на пути. У Рибадео на северном побережье Испании, вспоминает он, «хороший, глубокий порт и грунт, который надежно держит [якорь], но лучше двигаться по левой стороне». Чем дальше от дома, тем меньше подробностей. От Сицилии до Александрии, сообщает автор, восемь дней пути при попутном ветре. Но чтобы покрыть в десять раз меньшее расстояние по суше от Александрии до Каира, требуется целых пять дней. Пеший путь от Дамаска до Багдада – половина расстояния, пройденного по Средиземному морю, – занимает 26 дней. Очевидно, что средневековым купцам и паломникам было проще и быстрее путешествовать по воде, чем по суше, с этой точки зрения море скорее скоростная магистраль, чем преграда на пути[398].

Передавая накопленные знания следующим поколениям, моряки не забывали поведать им о приливах, поэтому такие памятки при планировании морских переходов оказывались полезнее карт. Важные подробности касательно приливов имеются на самой ранней из английских лоций, написанной в начале 1400-х годов, всего через несколько десятилетий после того, как Джон Вествик вышел в море. Готовясь пересечь Английский канал по маршруту из Кента в Кале, как это проделал Вествик, лучше прислушаться к неизвестному автору лоции, который сообщает, в какое время нужно отчаливать, каким курсом идти и, самое главное, как избежать коварных отмелей, которые моряки издавна называли «поглотителями кораблей»:

«Если вы направляетесь в гавань Кале и стоите на якоре у Даунса, а ветер дует с запада-юго-запада, вы должны сняться с якоря на северо-северо-восточной луне. Нацельте флюгер на колокольню и ложитесь на курс восток-юго-восток, тогда и ветер, и приливное течение будут попутными. В гавань Кале лучше заходить на юго-юго-восточной Луне… Разворачиваясь в Даунсе, не подходите к мелям Гудуин ближе IX саженей»[399].

Эти ссылки на Луну могут сбить с толку современных шкиперов, привыкших к точным таблицам приливов, но в Средние века это было общепринятой практикой. Время высшей точки прилива где бы то ни было определялось относительно момента, когда молодая Луна пересекает меридиан. Поэтому в Кале, например, высшая точка прилива приходилась на «юго-юго-восточную Луну» – то есть незадолго до того, как молодая Луна окажется на юге. (Каталонский атлас указывает этот параметр для 14 портов на берегах Англии и Франции. Слабыми приливами Средиземного моря можно было пренебречь.) В другие дни месяца моряки могли прикинуть примерное время прилива, каждый день прибавляя по 45 минут – или отступая на одно деление 32-румбового компаса. Вот почему чосеровскому Шкиперу так важно было знать, где находится Луна. Для определения времени приливов существовал и особый метод счета на пальцах, похожий на тот, с которым мы уже знакомы. Предположим, вы хотите покинуть защищенную якорную стоянку Даунса в акватории Дильского порта на двухдневной Луне. Учитывая день лунного цикла, вы должны поднять якорь, когда увидите Луну на два деления компаса правее северо-северо-востока, то есть на северо-востоке. Кроме компаса, проложить курс на восток-юго-восток вам поможет колокольня церкви, расположенной прямо у вас за спиной: просто выровняйте по ней установленный на корме флюгер и держитесь курса[400].

Как вы, несомненно, заметили, опытные мореплаватели на привычных маршрутах прекрасно обходились без астролябий. Необходимость определять широту появилась только в XV веке, когда португальские первооткрыватели начали колонизировать острова Атлантического океана. Берег неделями оставался вне видимости, и мореплаватели, покоряющие неизведанные моря, прибегали к надежным методам измерения угловой высоты Солнца или Полярной звезды. Моряки изобретали особые инструменты, такие как поперечный жезл и морская астролябия: основанные на хорошо известных принципах астрономии, они были лучше приспособлены для использования при ветре и качке. Изучали мореплаватели и появляющиеся в Европе географические труды, прежде всего «Географию» Птолемея. Его точные карты, расчерченные линиями широт и долгот, были известны мусульманским картографам еще в IX веке, но до европейских читателей добрались только к XV столетию. И даже тогда латиняне проявили больше интереса к Птолемееву перечню античных топонимов, чем к его проекциям. В любом случае Джону Вествику, плывшему в Кале, точно не пришлось использовать какие бы то ни было приборы: на его корабле, скорее всего, даже карты не было.

Если Джон был подвержен морской болезни, он мог последовать рекомендациям одного миланского врача и подготовиться к плаванию, за несколько дней до него начав выпивать по паре глотков морской воды. Ибн Сина (Авиценна), не мудрствуя лукаво, советовал склонным к тошноте путешественникам, пытающимся успокоить желудок в неспокойном море, попробовать гранат, айву или кислый виноградный сок. Но самое лучшее, что можно сделать, писал персидский ученый-энциклопедист, просто смириться с неприятными ощущениями, пока вы не привыкнете к качке[401].

Епископ Нориджа, должно быть, потратил львиную долю полученных от парламента денег на переброску войск через Английский канал, из Кента в Кале. В начале Столетней войны английские полководцы могли реквизировать для таких целей торговые корабли, но судовладельцы активно протестовали против безвозмездного присвоения их собственности. Моряки тоже жаловались, что платят им мало, к тому же им постоянно приходилось месяцами торчать в портах в ожидании приказа. В любом случае одномачтовые торговые когги были не приспособлены для перевозки войск. Их глубокие трюмы были рассчитаны на транспортировку грузов внавал, но солдатам и их лошадям – по три на каждого всадника – требовалось место на палубе. Для всех морских переходов, кроме разве что самых коротких, английскому правительству приходилось за большие деньги фрахтовать баржи, галеры и оснащенные четырехугольными парусами галеоны в Германии и Португалии, в Генуе и Гаскони – в зависимости от того, купцы каких европейских стран соглашались иметь с ними дело. Что касается перехода через Ла-Манш, занимавшего от силы полдня, тут удобнее всего было переправлять крестоносцев на небольших судах по очереди. Так что Джон Вествик, видимо, совершил малоприятное путешествие на каком-нибудь грузовом или рыболовном судне[402].

К середине мая 1383 года Генри Деспенсер свез в Кале 8000 солдат и был готов начать военную кампанию. Началась она с потрясающего успеха. Армия, двигаясь вдоль побережья, добралась до Гравлина. «Перед глазами наших людей было знамя Святого Креста, – изливает чувства хронист из Сент-Олбанса. – Не переставая думать о цели похода и об отпущении грехов, они надеялись, что победа овеет их славой, но считали, что ради такой цели и погибнуть не жалко». Крестоносцы стремительно овладели Гравлином, убив множество мирных жителей и захватив большие запасы вина, соленого мяса, хлеба, множество грузовых судов и рыбацких лодок. В городе было столько лошадей, что крестоносцы покупали и продавали их по шиллингу, «и множество пехотинцев неожиданно стали кавалеристами»[403]. Затем они отправились в Дюнкерк, который тут же сдался на милость победителей.

Основная часть французской армии во Фландрии была распущена еще в прошлом декабре, когда закончилась длительная кампания против гентских бунтовщиков. Король Карл VI вернул оставшиеся войска в Париж, чтобы подавить протесты против повышения налогов. Он был предупрежден об английском вторжении, но сбором новой армии не озаботился. Оборонять Фландрию поручили опытным войскам, верным графу Мальскому, а также нескольким французским гарнизонам и необстрелянным местным рекрутам. Через пару часов после того, как крестоносцы взяли Дюнкерк, с юга подошла разношерстная фламандская армия. Под нависающими грозовыми облаками встревоженные крестоносцы выдвинулись им навстречу:

«И вот тут-то священники и викарии, соблазнившиеся обещаниями отпущения грехов, перед лицом настоящей опасности осознали, как хорошо дома, монахи и каноники поняли, как мил им обет послушания, а странствующие монахи увидели, насколько легче молить о подаянии на родине».

Однако, когда в небесах сверкнула молния, уступающие в численности крестоносцы показали себя неожиданно стойкими – и опасными:

«Мужи, не имевшие опыта сражений, получившие прекрасное образование, выросшие в мире и покое, наверняка потеряли бы самообладание, если бы Дух Господень не ниспослал им храбрость… Как стало известно, некоторые из монахов убили в той битве до шестнадцати человек. Похоже, чем дольше предавались они праздности в своих кельях, там более превосходили других в храбрости».

Сент-олбанский хронист, похоже, изменил свое отношение к Крестовому походу. Если раньше он критиковал Джона Вествика и других братьев, оставивших свои монастыри, то теперь пришел к выводу, что сам Господь благословил крестоносцев папы. День славной победы, подчеркивает он, пришелся на день святого Урбана[404].

И этот же день стал вершиной экспедиции. Через два дня французы приступили к созыву новой армии. Тем временем, когда новости – и трофеи – достигли Англии, к походу поспешили присоединиться толпы необученных и плохо вооруженных людей. Крестьяне, городские подмастерья и опять монахи: они надевали белые капюшоны, нашивали на одежду красные кресты, но не брали с собой ни оружия, ни провизии. Эти новые рекруты присоединились к Деспенсеру, когда он осадил Ипр, город большой стратегической важности (то, что его обитатели и так были на стороне Урбана, Деспенсера не остановило). На помощь крестоносцам пришло подкрепление из Гента, но сломить оборону города им так и не удалось. Осада растянулась на июнь и июль, запасы продовольствия и пресной воды подходили к концу, и осаждающим пришлось затянуть пояса. Страдающие от летней жары солдаты пили грязную, вонючую воду, вследствие чего, как пишет сент-олбанский хронист, «смертоносная зараза распространилась среди людей, и каждый день множество умирало от дизентерии»[405].

Из Мальмсберийского аббатства события выглядели несколько иначе. Первоначальный успех Крестового похода не притупил подозрительности местного хрониста, с какой он относился к «воинственному епископу» и сопровождавшим его «вооруженным священнослужителям и фальшивым богомольцам». «Он осадил Ипр, – сухо замечает хронист, – но горожане храбро защищались и убили много людей. А Господь ударил сзади, и они теперь помирали от кровавого поноса»[406]. Бенедиктинские историки сходятся в одном: крестоносцы страдали от кишечного заболевания. Но что стало причиной болезни – окружающие условия или же кара Господня? Кто погубил крестоносцев – зараженная вода или Бог?

Короткий ответ: может быть, и то и другое. В предыдущей главе мы узнали, как астрологи пытались разобраться, чем была вызвана черная смерть: стечением звезд или людскими грехами. Читали мы, как Матвей Парижский раздумывал, от чего умер пьяный брат Уильям Пайган в тайнмутской уборной – от холода или от десницы Божьей? Средневековые мыслители давно задавались такими вопросами. Если Господь насылает болезни, то кого и за что он наказывает: отдельных людей за их ошибки или же целые страны и все человечество за первородный грех, совершенный в райском саду? Иисус не раз отказывался винить отдельных людей в их несчастьях, но игнорировать вероятность божественного возмездия было непросто, особенно если болезнь поражала абсолютно здорового человека и моментально сводила его в могилу[407].

Люди Средневековья никогда не воспринимали болезни однобоко. В 1250 году французский король Людовик VII, принимавший участие в Седьмом крестовом походе, страдал от таких ужасных приступов дизентерии, что ему пришлось проделать сзади дырку в штанах. Его биограф пишет, какому унижению подвергся король, когда он ехал домой на маленькой вьючной лошади в сопровождении одного-единственного рыцаря и в итоге попал в руки египтян, в то время как вся его армия отправилась восвояси морем. С точки зрения биографа, то, что король оказался не властен над своим телом, неразрывно было связано с тем, что он позорно утратил власть над армией[408]. Но даже если болезнь была воздаянием за грехи, это не мешало окружающим относиться к хворым с состраданием. Так поступали и монахи Сент-Олбанса, которые содержали два дома призрения для больных проказой. Моля Бога о чудесном исцелении и надеясь на божественное вмешательство, почему бы не испробовать лечение, которое предлагает медицина?

Такие взгляды на болезнь способствовали развитию различных методов врачевания. В Средние века словом «дизентерия» описывали широкий спектр симптомов, которые могли быть вызваны самыми разными причинами – современные микробиологи подразделяют их на бактериальные, вирусные и паразитические. (Недавно проведенный ферментный анализ выгребных ям времен крестоносцев в левантийском городе Акре подтвердил, что армии латинян поразила амеба, которая часто вызывает подобные состояния.) В те времена дизентерию обычно лечили вытяжкой из желудка зайца, заплесневелым сыром и освященной родниковой водой. Но знания о кишечных болезнях, как и медицинские знания в целом, в XIV веке стремительно накапливались. Неудивительно, что в век, когда вокруг бушевала чума, врачи заинтересовались внешними причинами болезней. В то же время некоторые специалисты все чаще высказывали опасения, что сильные лекарства в неподходящих дозах сами по себе способны навредить пищеварительному тракту. Они винили некомпетентных аптекарей и невежественных лекарей, которые, казалось, безнадежно отстали от жизни в эпоху, когда медицинское образование в университетах становилось все более структурированным и профессиональным[409].

Красочный портрет такого передового по тем временам доктора мы встречаем в «Кентерберийских рассказах». Позвольте представить вам еще одного из чосеровских пилигримов:

Был с нами также Доктор медицины. С ним в ремесле врачебном ни единый Врач лондонский соперничать не мог; К тому ж он был искусный астролог; Он, лишь когда звезда была в зените, Лечил больного; и, связав все нити Его судеб, что гороскоп дает, Болезней он предсказывал исход, Выздоровления иль смерти сроки. Прекрасно знал болезней он истоки: Горяч иль холоден, мокр или сух Больного нрав, а значит, и недуг. … Был осмотрителен, во всем умерен, Раз навсегда своей диете верен: Питательный, но легкий рацион. В писании не очень был силен. Носил малиновый и синий цвет, И шелковый был плащ на нем надет.

Плащ ярких цветов безошибочно выдает настоящего профессионала. Чосер величает его титулами на древних языках: первый из них, doctor, в переводе с латыни означает «учитель», следовательно, наш Доктор имеет право читать лекции на факультете медицины; греческий термин physis («врач») – отсылка к Аристотелевой науке об изменениях в природе. Избегая старого английского слова leech («лекарь»), которым обычно называли практикующего врача, Чосер подчеркивает академическую подготовку доктора, в основе которой лежит астрологическое образование. Наш Доктор разбирается в естественной магии, а также в астрономическом времени, о котором мы читали во второй главе. Он может вычислить асцендент и составить гороскоп. Доктор знает, что такое ymages, то есть «образы»: это может значить, что он разбирается в расположении звезд, а кроме того, слово приводит на ум волшебные обереги Гермеса Трисмегиста. Но самое главное, он осведомлен о теории четырех телесных жидкостей – гуморов.

По мысли философов Средневековья, планеты и звезды, сияющие над Землей, обладали первичными качествами в их первозданной чистоте: Лев считался горячим и сухим, а Луна – холодной и влажной. Но ниже, в подлунном мире, все сущее представляет собой смесь первичных элементов, и человеческое тело – не исключение. Влияние разных звезд усиливается и ослабевает, люди дышат, едят, спят и передвигаются, взаимодействуя с окружающей средой, и в силу этого соотношение тепла и влажности в их телах меняется. Задачей врача было поддерживать здоровый баланс.

Греческая медицина чуть ли не с момента зарождения считала, что этот баланс достигается равновесием четырех жидкостей: крови, флегмы (слизи), красной или желтой желчи («холе») и черной желчи («меланхоле»). Каждый из четырех гуморов был связан с определенной телесной жидкостью, но его локализация, функция и сложность ею не ограничивались. Кровь, например, считали горячим и влажным гумором, но так как чистых элементов в нашем мире не существует, то кровь, текущая по венам, обязательно должна была содержать малую толику трех других гуморов. Им тоже было определено свое место в организме: флегма помещалась в холодном и влажном мозге; желтая желчь – в желчном пузыре, черная желчь – в селезенке. Считалось, что каждому человеку свойственно собственное внутреннее соотношение – или сочетание – гуморов, которое определяет не только его внешность и уровень энергии, но и темперамент. В современном языке сохранились термины гуморальной теории, например «меланхолик» и «флегматик», описывающие связанные с гуморами темпераменты.

Гуморы были чрезвычайно важны для правильного питания и поддержания телесного здоровья. При этом велись горячие споры о том, какие конкретно функции они выполняют, а также о том, как они связаны с тремя энергиями, или силами организма. Первая энергия, психическая, контролировала разум и чувства, то есть мозг и нервную систему. Естественная сила посредством пищеварительной системы, и в особенности печени, управляла питанием и ростом. Жизненная сила контролировала органы грудной клетки, заставляя пульс биться, а легкие – наполняться воздухом. Но кому принадлежит главная роль – мозгу или сердцу? Как обстоят дела с разумом и чувствами: можно ли их связать с какой-то определенной частью тела? Такие вопросы требовали от врачей, подобных увековеченному Чосером Доктору, самого широкого образования:

Ученостью и знаньем был богат он. Он Эскулапа знал и Гиппократа, Диоскорида, Цельса, Гильбертина, Знал Руфа, Аверройса, Константина, Дамаскина, Гали и Галиена. Знал Авиценну, также Гатисдена.

Этим обширным списком авторов Чосер иллюстрирует путь, который прошла медицина до его – и Джона Вествика – дней. Упоминая Эскулапа – Асклепия, греческого бога врачевания, которого изображали с посохом, обвитым змеей, Чосер подчеркивает уважение доктора к древним авторитетам. Знание широкого свода текстов, объединенных именем древнего грека Гиппократа, было Доктору необходимо так же, как и верность идеям величайшего из античных врачей, Галена из Пергама. Гален пользовался таким авторитетом, что средневековые авторы часто обозначали его одной только начальной «G»[410]. Но изучать наследие этих прославленных авторов в отрыве от не менее важных трудов врачей исламского мира было невозможно. Доктора-латиняне испытывали глубокое уважение к жившему в Х веке персу Абу Бакру Мухаммаду ибн Закарии ар-Рази (Разесу) и андалузцу Мухаммаду ибн Рушду (Аверроэсу), а Ибн Сину (Авиценну) почитали почти так же, как Галена. Его книгу «Канон врачебной науки» в переводе Герарда Кремонского в обязательном порядке изучали на медицинских факультетах всех университетов Европы.

На медицинские представления Средневековья серьезное влияние оказали переводы и толкования, сделанные Константином Африканским. В главе 3 упоминалось, что в 1060-х или 1070-х годах Константин привез из Туниса в монастыри Южной Италии целую библиотеку книг по медицине. Бенедиктинцы приняли их с огромным энтузиазмом. Сент-олбанские монахи запечатлели Гиппократа и Галена, а вместе с ними и двух итальянских хирургов XIII века на тех окнах клуатра, что были посвящены искусству врачевания. Поколения монастырских врачей, обучавшихся в итальянских школах, ставили на службу монастырю достижения персидских медиков. Брат Уорин из Кембриджа, получивший образование в Салерно, в 1183 году стал аббатом. Именно он пригласил Александра Неккама управлять Сент-Олбанской школой, а кроме того, полностью изменил принятый в аббатстве порядок ухода за больными и престарелыми. Он построил отдельный лепрозорий для пораженных этим недугом монашек, которым прежде приходилось ютиться вместе с мужчинами в больнице Святого Юлиана. Он ввел новые правила кровопускания, которое считалось лучшим способом восстановить баланс гуморов, но отнимало у монахов много сил. После кровопускания братья освобождались от полуночной службы на два дня, а кроме того, им разрешалось раньше приступать к приему пищи. Понимая важность сна для здоровья, аббат Уорин выделил в постные дни дополнительное время для отдыха монахов[411].

Наследие Уорина укрепил его преемник, Иоанн Уоллингфордский, который обучался в Париже и «в медицине сравнялся с Галеном». Хронист аббатства пишет, что «он разбирался в моче как никто другой». Это важно, потому что анализ мочи, как и измерение пульса, был основным методом диагностики и, что еще важнее, основанием для прогнозов: выздоровеет пациент или нет. Доктора внимательно изучали цвет, количество, консистенцию мочи, выискивая признаки нарушений тех функций организма, что отвечают за это самое обильное из человеческих выделений. В 1214 году престарелый аббат Иоанн, смертельно больной, вознамерился провести анализ собственной мочи. Прикованный к постели, почти ослепший, сам он уже не мог сделать этого как следует и поэтому попросил другого монаха-медика рассказать ему, что тот видит. Выслушав детали, Иоанн немедленно объявил, что жить ему осталось три дня. Предсказание сбылось в точности[412].

В XIII веке искусством врачевания занимались не одни только монахи-бенедиктинцы. Через два года после смерти Иоанна Уоллингфордского к смертному ложу другого Иоанна, короля Англии Иоанна Безземельного, призвали одного аббата из ордена премонстрантов. Король страдал от тяжелой дизентерии (хотя сент-олбанский историк Матвей Парижский винит в его болезни обжорство: якобы король съел слишком много персиков и выпил слишком много сидра). Советники Иоанна вызвали аббата из монастыря, расположенного в 20 милях от замка Ньюарк. Он исповедовал короля и облегчил его страдания. Когда Иоанн скончался, аббат провел вскрытие, удалив внутренние органы, чтобы тело выдержало длительное путешествие в Вустер, где его должны были похоронить согласно последней воле короля. Отделенные внутренности аббат обильно посыпал солью для сохранности и забрал с собой в аббатство, где торжественно предал земле. За упокоение души Иоанна, в буквальном смысле поделенного между двумя церквями, молились в обоих храмах. Церкви же, в свою очередь, извлекали выгоду из высокой чести служить королевской усыпальницей[413].

Тем не менее уже в начале XIII века монахи все реже занимались врачеванием. Монастыри еще строили лазареты и содержали лепрозории, но лечили они теперь только больных и престарелых членов своей общины. Так случилось отчасти потому, что медицинские исследования – и деньги, которые на этом можно было заработать, – отвлекали братьев от богословских штудий. Но основной причиной стало появление новых медиков, многие из которых получали образование в университетах. Подобно чосеровскому Доктору, они демонстрировали свою квалификацию с помощью особого костюма. Кое-где врачи даже создавали гильдии, которые должны были представлять их интересы. Местные власти начали выдавать лицензии, регулирующие медицинскую деятельность, а также нанимать на службу городу врачей и строить общественные больницы: в частности, так делали в богатых городах Северной Италии. Именно итальянская школа медицины была тогда самой передовой: в 1300 году профессора уже вскрывали трупы, обучая студентов анатомии, более того, аутопсия все чаще выполнялась во время судебных расследований[414].

В то же самое время начала складываться профессиональная иерархия. Ее следы до сих пор заметны в отдельных областях современной медицины. Если не вдаваться в детали, верхнюю ступень занимали обучавшиеся в университетах доктора, следом шли практикующие хирурги. Ниже располагались цирюльники, которые могли производить мелкие хирургические вмешательства вроде кровопускания, лечения грыж и зубов, – вот почему у входа в современные парикмахерские до сих пор можно увидеть полосатый красно-белый шест. Довершали картину аптекари, которые изготавливали и продавали лекарства. Но на самом деле рынок медицинских услуг отличался гораздо большей пестротой, что доказывает чосеровский врач, разглагольствующий как о лекарствах, так и о хирургии. Некоторые начинающие доктора поступали в обучение к практикующим врачам; безусловно, существовали хирурги-ученые, и во всех отраслях медицины трудились не только мужчины, но и женщины, несмотря на ряд законодательных ограничений. Жители мест, удаленных от университетских центров, в большинстве своем пользовались услугами нелицензированных «знахарей», которые занимались врачеванием наряду со своим основным ремеслом[415].

Городские монахи странствующих орденов, не отказывавшиеся от контактов с внешним миром и жившие среди людей, которым они служили, считали заботу о больных своим призванием. Через несколько лет после того, как армия епископа подхватила дизентерию у стен Ипра, некая леди Трассел из Лондона искала средства от той же болезни. Она обратилась к францисканскому монаху, которого звали Уильям Холм. Тот был известен как доктор богатых и знаменитых: он врачевал герцога Йорка и излечил придворного рыцаря от заболевания яичек. Его коллеги-францисканцы описали применяемые Холмом успешные методы лечения в учебнике медицины, который стал плодом их общего труда: книга называлась «Врачебная скрижаль» и представляла собой впечатляющий проект в стиле современной Википедии. Его составители даже выделили на страницах свободное место для будущих дополнений и исправлений. Холм выписал леди Трассел следующий рецепт:

Шкурка желтого миробалана, ½ унции

Также индийского и кабульского [миробалана], по 2 драхмы [1/8 унции] каждого

Сушеного ревеня 1½ унции

Смешать, залить 1 драхму смеси тремя ложками розовой воды и оставить на ночь.

Процедить и выпить[416].

Удивительный фрукт миробалан был неизвестен античным знатокам целебных микстур: о нем не упоминает даже очень авторитетный греческий автор Диоскорид. Миробалан обрел невероятную популярность, проникнув в Средиземноморье из Индии в VII веке, после арабских завоеваний. (Его до сих пор ценят в традиционной индийской медицине за высокое содержание танинов и вяжущие свойства.) В средневековой медицинской практике в каирской иудейской общине миробалан встречался гораздо чаще всех других лечебных растений, в том числе шафрана, перца и лакрицы. Географ XII века Мухаммад аль-Идриси, мусульманин из Марокко, служивший норманнскому королю Рожеру II Сицилийскому (по заказу которого изготовил новаторскую карту мира, где юг располагался сверху), сообщает, что миробаланом торговали в йеменском порту Аден. Черная его разновидность, кабульская, пишет он, растет в горах под Кабулом, поэтому так и называется[417].

Самой лучшей и дорогой разновидностью миробалана считался желтый (Terminalia citrina), который везли в основном из Юго-Восточной Азии. Но, как пишет доминиканец Генри Дэниел, применение находилось всем его подвидам. Дэниел оценил силу первичных качеств миробалана в своем «Травнике», написанном в 1370-х годах на среднеанглийском языке. Он отмечал, что все они, независимо от цвета, «холодны в первой степени и сухи во второй». Дэниел называл миробалан «господином дизентерии», но этим его действие не ограничивалось. «Иногда мы применяем его вместе с кассией и тамариндом для очистки крови и желчи». Кровь считалась горячим и влажным гумором, а желчь – горячим и сухим. Дэниел подробно пишет, как готовить лекарства, смешивая фруктовые порошки с теплой водой и молочной сывороткой[418].

Описывая средство, исцелившее леди Трассел, составители «Врачебной скрижали» замечают, что такое лечение рекомендовал не только Уильям Холм, но и Гилберт (Гильбертин), английский врач, тоже упомянутый в списке рекомендованной Чосером литературы. Но другой доктор, которого Чосер также не забыл назвать, изучил дизентерию намного глубже; это французский ученый по имени Бернар из Гордона. Бернар завершил свой монументальный труд, «Лилия медицины», в 1305 году: к тому времени он уже 22 года читал лекции на ведущем на тот момент факультете медицины в Монпелье. Книга предназначалась прежде всего его младшим коллегам: Бернар подробно излагает основы и не касается методов, применить которые мог только опытный врач. Сжатое и удобно скомпонованное повествование охватывает все мыслимые недуги человека с головы до ног. «Лилия медицины» пользовалась невероятной популярностью и к концу Средневековья была переведена на дюжину языков[419].

Бернар горел желанием разобраться в путанице гастроэнтерологических симптомов и хворей, в которой дизентерию не отличали от других разновидностей кишечных расстройств. Он выделил и описал 17 видов патологических истечений, классифицировав их по пораженной части брюшной полости, причине – внешней или внутренней, роли гуморов, связи с другими органами и так далее. Глава начинается с классификации причин болезни, в число которых, признает Бернар, может попасть и само лекарство:

«Дизентерия – это кровавое истечение с воспалением и изъязвлением кишечника. Причины дизентерии и других истечений могут быть как внешними, так и внутренними. К внешним относится плохой воздух, или грубая, острая пища вроде чеснока, лука, уксуса и так далее, или лекарства вроде скаммония, алоэ, мякоти горькой тыквы и тому подобное.

Если болезнь вызвана внутренними причинами, они могут быть либо непосредственными, либо отдаленными. Из непосредственных это может быть едкая, вызывающая воспаление желчь, которая колет и щиплет, или соленая флегма… но если причины отдаленные и кроются в болезнях других органов, то они могут проистекать от головы, принимая форму ревматизма, или же от желудка…»

Далее Бернар подробно обсуждает, как определить, какая часть кишечника поражена. Он анализирует интенсивность и локализацию боли, а также консистенцию, цвет и запах стула пациента. От этих диагностических симптомов он переходит к наиважнейшему – к прогнозу:

«Все брюшные расстройства и любой стул, возникающий вследствие слишком горячей желтой или черной желчи, который, будучи вылит на землю, пенится, как уксус, или если мухи на него не садятся: если такое наблюдается с самого начала болезни, то она смертельна… Все расстройства, при которых пульс неровный или слабый, а прием пищи или снадобий не облегчает состояния, смертельны…»

Но ситуация не безнадежна, поскольку далее Бернар переходит к полному списку терапевтических воздействий:

«Во-первых, если состояние пациента позволяет, выпустите кровь; затем очистите организм согласно состоянию гуморов. Если причина болезни – желчь, очищение следует проводить желтым миробаланом; если соленая флегма – кабульским миробаланом, а если черная желчь – индийским. Приготовьте его на дождевой воде, добавьте трагакантовую и аравийскую камедь, а также изюм. Если [причина] – соленая флегма, дайте больному очень горячий уксус, в других случаях давайте холодный. Затем успокойте язвы овсяным отваром, гороховым супом, водой из-под соленой рыбы, медом или розовым маслом…

Если причина болезни кроется в верхней части кишечника, лекарство нужно принимать через рот и прикладывать снаружи к пораженной области. Если же проблема ниже, сделайте клизму с несоленым почечным жиром козленка или чем-то подобным…»

Перечислением списка назначений Бернар не ограничивается, его заботит и общее благополучие пациента. Все побочные факторы, способные повлиять на здоровье, считались «неестественными». Их подразделяли на шесть категорий: сон, воздух, еда и питье; физические упражнения и реабилитация; насыщения и выделения, а также чувства. Они были «неестественными» в том смысле, что не относились к основным функциям организма. Добросовестные врачи заботились о самочувствии пациента, поддерживая в равновесии все эти составляющие здорового образа жизни. Поэтому Бернар рекомендует применять при лечении дизентерии средства, способствующие сну, такие как шафран, опиум и белки яиц. Понимая, что больные могут принимать пищу только малыми порциями, он рекомендует им «еду, которая питает и в малых количествах, такую как яички петуха, жирная куриная печень, полужидкие жареные яичные желтки, дрожжевой белый хлеб, жареный рис со снятым молоком; нефильтрованное вяжущее горькое вино с холодной дождевой водой»[420].

Мы привыкли относить лекарства и еду к двум совершенно разным, непересекающимся категориям. Таблетки в блистерной упаковке с инструкцией по применению, которые выдает вам фармацевт в аптеке, ничем не напоминают свежие зеленые яблоки, сияющие глянцем на полках супермаркета. Но эта граница не всегда была такой четкой. Вспомните чосеровского Доктора, который был «раз навсегда своей диете верен», избегал крайностей и предпочитал легкоусвояемую пищу. В тех же «Кентерберийских рассказах» есть история о молодом причетнике, который, надеясь на взаимность, жевал корицу, чтобы освежить дыхание. Многие продукты питания ценились не только за вкус, но и за вклад в здоровый образ жизни. Обычная соль, писал Исидор Севильский, раскрывает аромат блюда, возбуждает аппетит и, повышая удовольствие от пищи, делает человека счастливее. Исидор даже предполагал, что и само слово «здоровье» (salus) как-то связано с солью. Консервированный имбирь применяли в качестве приправы, но врачи ценили его за свойства тепла и сухости, а также за способность разжигать сексуальное желание. Монахов в их тихих трапезных одолевали другие диетические заботы: злоупотреблять мирскими удовольствиями им запрещалось, но и чрезмерное постничество не шло на пользу ни душе, ни телу[421].

Естественно, не все лечебные средства можно было приготовить из доступных пищевых продуктов. Поведав читателям рецепт лекарства из чечевицы, сваренной в дождевой воде с молоком и чуточкой уксуса, Бернар из Гордона не забывает упомянуть и о легендарной панацее – средстве от всех болезней. «Надо сказать, – пишет он, – что териак очень хорош при чрезмерных выделениях и особенно эффективен в случаях, когда причина болезни кроется в холоде». Териаком называли сложную смесь, составленную из нескольких десятков ингредиентов, список которых менялся от рецепта к рецепту. Первоначально его применяли как антидот при отравлении ядами или при укусах животных. Основным его компонентом, как сообщает нам Бернар, было мясо змеи – той самой иерихонской змеи тирус, что подвигла Жана де Сент-Амана на изучение магнитных свойств. Считалось, что этот специфический состав обладал силой, превосходящей суммарную силу его компонентов. Со временем териаку стали приписывать самые разнообразные свойства; память о его почти безграничных возможностях сохранилась в английском языке. Выражение snake oil («змеиное масло») сегодня означает «шарлатанское зелье» – средство от всех болезней, а слово treacle («патока»), производное от «териак», первоначально значило нечто более многокомпонентное и близкое к медицине, чем простой сахарный сироп[422].

За такими сложными лекарственными составами врач мог обратиться к фармацевту – или даже вступить с ним во взаимовыгодное сотрудничество.

Как только он болезнь определял, Он тотчас же лекарство назначал, А друг аптекарь эту рецептуру Вмиг обращал в пилюли и микстуру. Они давно тем делом занимались И с помощью взаимной наживались. … А впрочем, тратился он неохотно, Со дней чумы сберег мешочек плотный; И золото – медикамент целебный – Хранил, должно быть, как припас лечебный[423].

Этим ироническим намеком на связь алхимии и медицины Чосер дает нам понять, что мотивы Доктора не всегда бывали чисты и благородны. При этом поэт упоминает и о терниях на стезе врача, сообщая, что деньги свои он заработал в дни чумы. Доктора, конечно, можно попрекнуть тем, что он наживается на несчастьях пациентов, но, пользуя заразных больных, он серьезно рисковал собственным здоровьем. Альтернатива – бежать из зараженной местности – была, вероятно, соблазнительна, но в таком случае его наверняка обвинили бы в пренебрежении долгом[424].

Чосер не единственный автор XIV века, подозревавший, что врачи сговариваются с аптекарями и обманывают страдающих пациентов. Его друг Джон Гауэр в написанной на французском языке всего за несколько лет до Крестового похода Деспенсера поэме «Зерцало человеческое» предъявил медикам развернутое 60-строчное обвинение. Вот его начало:

Кого понять не в силах я, так это Мошенника аптекаря, который Дурит народ, в своей засевши лавке. А коли он врача в помощники возьмет, Вот тут-то дело у него пойдет на лад: Теперь не одного, а сотню он обманет: Составит доктор назначенье, А он снадобье приготовит И то, что стоит сущие гроши, Втридорога за флорин сбудет. Засунув нос вам в капюшон, Так сладко врет аптекарь-жулик[425].

Должны ли мы, учитывая все вышесказанное, подозревать в жульничестве брата Уильяма Холма, который в качестве основного ингредиента средства от дизентерии указал в своем рецепте желтый миробалан – самую дорогую его разновидность? Может, и так, но ведь лекарство, похоже, действительно помогло леди Трассел. В конце концов, главное – чтобы пациент был доволен.

Вопрос, как связана удовлетворенность пациента с результатами его лечения, встал в полный рост в эпоху позднего Средневековья, когда властям пришлось всерьез взяться за регулирование быстро развивающейся медицины. Порой возникала необходимость и в независимой экспертизе, как в 1437 году, когда два парижских доктора разошлись во мнениях относительно благоприятных дат для кровопусканий и назначения слабительного. Хотя ни один из них не оспаривал принципов Птолемея и Али Абенрагеля, запутанные астрологические толкования оставляли достаточно места для разногласий в вопросе, какие дни считать более благоприятными с медицинской точки зрения. Руководство университета, заинтересованное в повышении качества медицинских вмешательств, выбрало двух экспертов, которым поручило рассудить спорящих: один из них был магистром теологии, другой – приором бенедиктинского монастыря. Эти два богослова изучили медицинский альманах, написанный магистром Лораном, и на 50 страницах заключения дали оценку резкой критике, с которой магистр Роланд на упомянутый альманах обрушился. День за днем они проверяли положение Луны в зодиаке, а также ее расположение относительно других планет, подтверждая свои суждения ссылками на Альбумазара и его иракского последователя Аль-Кабиси (Алькабития). Они, в частности, пришли к выводу, что 3 октября – день для медицинских манипуляций неподходящий, потому что в этот день Луна, хоть и находилась в благоприятном знаке Стрельца, стояла в неблагоприятном аспекте с Меркурием и Сатурном. Судьи заняли максимально взвешенную позицию по отношению к пререкающимся магистрам, объясняя, почему придерживаются той или иной точки зрения, или сообщая, что имеющиеся данные не позволяют им прийти к какому-то определенному выводу. Но в одном судьи были настроены решительно. Медики, заявили они, должны приспосабливать свои методы лечения к характеру пациента и первичным качествам болезни. Эксперты постановили:

«…каждый врач и хирург должен иметь полный альманах, где указано, когда и в каком знаке стоит Луна и под каким влиянием – благоприятным или неблагоприятным – какой из планет она находится. Кроме того, все они должны иметь астролябию, чтобы выбирать – в любой день, час и долю часа – асцендентный знак, соответствующий знаку, в котором находится Луна в час, определенный для кровопускания или дачи слабительного»[426].

Многие специалисты в то время уже пользовались альманахами. До наших дней дошло несколько складных книжек со справочными таблицами, которые подвешивали к поясу. С их помощью было удобно не только проверять конфигурацию небес, но и подтверждать статус врача: они служили таким же убедительным символом профессии, как современный стетоскоп. Но судьи в 1437 году не согласились удовлетвориться маленьким складным пособием и настаивали на том, чтобы каждый практикующий врач обзавелся полным альманахом.

Второе требование судей – приобрести астролябию – немало порадовало парижских ремесленников. Они без труда могли удовлетворить этот спрос, потому что на начало XV века пришелся звездный час городских мастерских по производству астролябий. Основатель самой успешной и известной из них, Жан Фузорис, скончался годом ранее, прожив более 70 лет. Каноник Нотр-Дама и магистр медицины, Фузорис оставил врачебную практику ради изготовления научных инструментов (его псевдоним на латыни означает «литейщик»). В деле производства астролябий Фузорис достиг невероятного мастерства и при этом обладал как научной проницательностью, так и деловой хваткой, и эта уникальная комбинация талантов принесла ему быстрый успех. Не ограничиваясь изготовлением превосходнейших астролябий высочайшего качества (как минимум дюжина из них дошла до наших дней), он писал трактаты, посвященные инструментам и астрологии, составлял математические таблицы и собрал астрономические часы для кафедрального собора в Бурже. В числе его клиентов были герцог Орлеанский, король Арагона и даже сам папа римский.

Кстати, поговаривали, что Фузорис был еще и шпионом. 30 августа 1415 года гарнизон маленького прибрежного городка в Нормандии арестовал некоего священника. Столетняя война разгорелась с новой силой, английская армия осаждала порт Арфлер, а у священника были при себе письма из английского лагеря. Одно из них, написанное ближайшим соратником Генриха V, еще одним епископом Нориджа, Ричардом Куртене, было адресовано Жану Фузорису. В письме епископ называл Фузориса «мой самый драгоценный друг… мой дражайший товарищ и друг», извещал его о состоянии английских войск и интересовался военными приготовлениями французов. Пятидесятилетнего каноника, находившегося в Париже, немедленно арестовали и обвинили в измене. Но подробные записи судебного заседания и показания многочисленных свидетелей со всей ясностью показывают, что медик-астроном, вступавший в сношения с врагом в военное время, виновен был самое большее в потрясающей наивности[427].

Каноник и епископ, который был его много младше, впервые встретились за год до описываемых событий, когда Куртене пытался устроить брак Генриха V и Екатерины, дочери французского короля. Куртене, трижды канцлер Оксфордского университета, безусловно, имел превосходное математическое образование, явно был наслышан об астрологических талантах Фузориса и попросил каноника о консультации. Они начали регулярно встречаться и совершать совместные прогулки. В то время Фузорис только завершил работу над инновационным планетным вычислителем, и епископ предложил ему за прибор 400 золотых монет – значительная сумма, учитывая, что астролябии Фузориса продавались в лучшем случае за 30 золотых. Куртене уплатил половину суммы вперед, и Фузорис обещал ему написать инструкцию к этому сложному устройству.

Вновь они встретились в январе 1415 года, когда Куртене вернулся в Париж, возобновив свою миссию. Тогда, согласно показаниям свидетелей, епископ с удовольствием обсуждал с Фузорисом медицинские вопросы. Куртене был очень тучен и жаловался на головокружение, которое особенно мучало его, когда он вставал с постели. Фузорис посоветовал ему завтракать поджаренным кусочком хлеба, запивая его вином со специями. Куртене заметил, что юный король Генрих тоже нездоров, и пожаловался, что в Англии нет хороших врачей. А еще он сообщил, что у него нет с собой нужной суммы, чтобы заплатить Фузорису те две сотни монет, которые он ему задолжал, и стал уговаривать обеспокоенного мастера приехать в Англию и забрать свои деньги. Если брак Генриха и Екатерины состоится, говорил он, у Фузориса есть шанс занять высокий пост королевского доктора. Далее последовало испытание: «Насколько высока вероятность этого брака?» – спросил Куртене астролога. Воспользовавшись альманахом и астролябией епископа, Фузорис ответил: «Да, брак будет благоприятным и для короля, и для страны; и нет, в этот раз договоренности достичь не удастся». Под конец Куртене спросил Фузориса, видел ли он натальную карту короля. Фузорис ответил отрицательно. Тогда, согласно протоколу судебного заседания,

«…названный епископ немедленно повел свидетеля [то есть Фузориса] в свои палаты, и показал ему натальную карту короля, и спросил свидетеля, может ли он сказать из нее, не заболеет ли король в ближайшем будущем и не затянется ли процесс выздоровления. На это названный свидетель ответил епископу, что он недостаточно опытен и недостаточно подготовлен, чтобы это узнать, и не сможет ответить на этот вопрос раньше чем через год»[428].

Воздержавшись от прогнозов, каноник поступил благоразумно: браться за предсказание болезней короля было рискованно как с богословской, так и с политической точки зрения. Как и советовал ему Куртене, Фузорис хотел присоединиться к следующему французскому посольству в Англию, однако его прошение дважды отвергли. Возглавлявшим делегацию епископам не нравилось, что в тлеющей гражданской войне между двумя ветвями французской королевской семьи Фузорис симпатизировал бургундской фракции. В июне того же года мастер отправился к английскому двору в Винчестер за свой счет. Архиепископ и епископ, которые давали показания в суде, вспоминали, что не единожды видели, как Фузорис разговаривал с англичанами у зала заседаний совета. Более того, они заявили, что он часто опаздывал на обеды или даже совсем пропускал их[429]. Как свидетельствовал сам Фузорис, он пытался отыскать Куртене, но признавал, что действительно несколько раз вступал в разговоры о перспективах брачного союза и вероятных исходах возобновившейся войны. В какой-то момент Куртене все же представил каноника Генриху: Фузорис преподнес королю астролябию и несколько книг о приборах и об их использовании. Король, который астрологам не доверял, беседовать с ним не стал, лишь вежливо поблагодарил его на латыни и французском. В последний день посольской миссии Фузорис получил наконец бóльшую часть денег, которые задолжал ему Куртене, и отправился в долгий путь обратно в Париж.

Через полтора месяца его арестовали. Несколько месяцев Фузорис провел в тюрьме, а после освобождения ему было запрещено возвращаться в столицу. Действительно ли он шпионил в пользу англичан, или его просто некстати занесло из медицинской астрономии в политику, скандал в любом случае положил конец его парижской карьере. Другие лица, попавшие под подозрение в шпионаже и представшие перед судом одновременно с Фузорисом, были освобождены без предъявления обвинений. Но всем им повезло больше, чем Ричарду Куртене. В сентябре 1415 года, всего через две недели после ареста Фузориса, Куртене пал жертвой дизентерии, которая свирепствовала в английской армии, осаждавшей Арфлер. Ему было всего 35 лет. Генрих V лично закрыл епископу глаза и приказал похоронить его тело в королевской усыпальнице в Вестминстерском аббатстве. Когда в 1422 году скончался сам Генрих, ноги Куртене пришлось отрубить и поместить ему же под мышки, чтобы освободить место для гроба его друга и господина.

Только один из знакомых нам монахов-крестоносцев 1383 года умер во Фландрии – это был приор Хатфилда. Остальные переболели дизентерией и отступили в составе армии Деспенсера, когда к городу подошло французское подкрепление и стало ясно, что осада Ипра провалилась. Англичане сперва укрылись в крепостях, захваченных в начале кампании, но вскоре в обмен на скромные выплаты сдали и их. Новость об отступлении потрясла юного короля Ричарда II. В панике он немедленно вскочил на коня и проскакал 75 миль, отделявшие Давентри от Лондона. Посреди ночи он заявился в Сент-Олбанс и реквизировал лошадь аббата – «как будто собирался прикончить короля Франции той же ночью», иронизировал монастырский хронист[430].

Общественность, которая аплодировала Деспенсеру и горячо приветствовала его авантюру, разделила ярость короля. Милитаристские течения в Церкви давно вызывали беспокойство: «Петр проповедовал, но нынешние папы воюют», – саркастически замечает Джон Гауэр в поэме, написанной на латыни несколькими годами ранее. Недовольство затянувшейся Столетней войной высказывали и одиозный церковный реформатор Джон Уиклиф, и его сторонники. Виклифиты осуждали прелатов за то, что те «треплют языком, распространяя эдикты Антихриста и посылая христиан воевать друг с другом». Особую ненависть они питали к проповедникам, убеждавшим прихожан финансировать Крестовый поход:

«Они не дают прихожанам Святых Даров – не позволяют им причаститься Тела Христова, пока те не выплатят десятину и пожертвования, пока не дадут удалившимся в мир священникам денег на убийство христиан. И если люди сомневаются, пусть они узнают правду о том, как епископ Нориджа отправился во Фландрию, убил там много тысяч христиан и превратил их в наших врагов»[431].

Самого епископа низложили в октябре, когда армия добралась до дому, а парламент собрался в очередной раз. На заседании царила такая суматоха, епископ был так взбудоражен и сбит с толку сыплющимися на него упреками, что умолял парламентариев назначить дополнительное слушание, надеясь, что тогда сможет лучше ответить на их обвинения. Несмотря на протесты и возражения Деспенсера, его признали виновным по всем четырем пунктам обвинения: в том, что он так и не собрал армию обещанного размера; в том, что ему не удалось продержать войско в поле ровно год, как он обещал; в том, что он не сообщил королю имен своих командиров; и в том, что он отказался разделить командование с достойным полководцем[432]. Лишившись всех своих мирских активов, Деспенсер убрался в Норидж и бóльшую часть следующего десятилетия занимался исключительно делами епархии.

Джон Вествик тоже пропал из виду на десять лет. Хронист Томас Уолсингем писал, что все монахи Сент-Олбанса – кроме бедняги приора Хатфилда – вернулись в свои обители, где их милостиво приняли. «Никогда уже не обрели они прежнего здоровья, – рассказывал Уолсингем, – но все они пользовались неожиданной благосклонностью аббата»[433]. Двое из монахов-крестоносцев, Джон из Бокдена и Уильям Шеппи, по-видимому, вошли во вкус путешествий, потому что вскоре снова пустились в путь, став папскими капелланами, когда нуждающийся в деньгах Урбан VI выставил должности на продажу. Но если бы наш Джон к ним присоединился, аббатский историк непременно бы это отметил. Скорее всего, Вествик, благодарный судьбе, которая сберегла его и позволила вернуться в Сент-Олбанс, провел следующие десять лет – подобно большинству монахов – не совершая ничего, что могло бы привлечь внимание летописца. Но в этой безвестности он наверняка продолжал свои научные изыскания. Потому что, когда мы встречаем его в следующий раз – в 1393 году, через десять лет после Крестового похода, он занят инструментом, который и увековечил его имя в астрономии, – уникальным вычислителем его собственной конструкции. Находясь, что неожиданно, в Лондоне, он пишет на новомодном английском языке простую, понятную и удобную инструкцию к своему удивительному экваториуму.

«Я назову этот круг лимбом моего экваториума, созданного в год от Рождества Христова 1392-й, в последний полдень декабря» (рис. 7.1). Четкий, доносящийся сквозь века голос, сообщающий о свершении, потряс Дерека Прайса тем холодным утром 1951 года в Кембридже. Прайса пленила мысль, что это может быть голос и почерк Джеффри Чосера. Но теперь нам известно, что автор этих строк – монах по имени Джон Вествик. Мы следовали за его ускользающей тенью по всей Англии и даже отправились вслед за ним за море. Теперь наконец он явился из десятилетней безвестности и с гордостью представляет нам свое изобретение.

Рис. 7.1. Первая страница рукописи Джона Вествика об экваториуме. «Я назову этот круг лимбом моего экваториума, созданного в год от Рождества Христова 1392-й, в последний полдень декабря»

На соседней странице Джон, окунув перо в темно-коричневые чернила, своим аккуратным, разборчивым почерком сообщает нам, где находится. «Год от Рождества Христова 1392-й полный, апогей Сатурна был в последний полдень декабря в Лондоне – я имею в виду, что апогей Сатурна в девятой сфере находился в четвертом двойном знаке, на 12 градусах 7 минутах 3 секундах и так далее»[434]. Эта несогласованная, можно даже сказать, разговорная фраза многое сообщает о научном проекте Вествика. Он собрал экваториум – устройство для решения уравнений, вычислитель – и настраивал его, добиваясь, чтобы тот выдавал точное местоположение планет. Разумеется, он не мог сконструировать такой сложный инструмент всего за пару часов в канун Нового года – упомянутый Джоном последний полдень был лишь исходной точкой для упрощения вычислений. Но то, что Джон настраивал свой экваториум, находясь в шумной английской столице, несомненно. Теперь, в 1393 году, он пишет руководство по использованию инструмента, и пишет его на английском, который в тот период быстро развивался в качестве делового письменного языка. Вествик все еще редактировал текст: между строками конкретно этого предложения он вставил слово «последний», чтобы прояснить, какой декабрьский полдень имеет в виду, и слово «полный», чтобы подчеркнуть, что говорит о полных годах. (Я, например, пишу этот текст в июне 2019 года; средневековый ученый мог бы сказать, что сейчас 2019-й неполный год или же 2018-й полный.) Термином «двойной знак» Вествик подчеркивает, что использует самые современные на тот момент астрономические таблицы, созданные столетием ранее испанскими новаторами и не так давно усовершенствованные парижскими учеными.

Таблицы, как нам уже известно, были востребованным рабочим инструментом астрономов. Джон Вествик включил в свою рукопись набор таблиц, которые он самостоятельно и обстоятельно рассчитал для географических координат Лондона. Манускрипт необычно велик – 37 сантиметров в высоту – и больше похож на альбом, чем на один из компактных научных сборников, которых не счесть в средневековых библиотеках. Восемьдесят листов пергамента, хоть и среднего качества, едва ли обошлись Джону дешево – он отдал за них не меньше двух шиллингов, сумму, равную среднему недельному заработку рабочего. Но достать пергамент в Лондоне было нетрудно. С северной стороны собора Святого Павла шла Патерностер-роу, узкая улочка, полная лавок писчих принадлежностей и мастерских писцов, иллюстраторов и переплетчиков[435]. Сюда Вествик ходил за пергаментом. Некоторые страницы уже были заполнены готовыми таблицами, но другие, чистые, оставляли ему простор для творчества.

Лондон 1390-х годов был шумным, кипучим городом, с населением около 40 000 человек. С начала века число его жителей сократилось вполовину, в основном из-за регулярных вспышек чумы и других болезней. При всем при этом сокращение населения способствовало росту оплаты труда и повышению уровня жизни, и в Лондон потекли иммигранты со всей Европы. Город в целом, как и прежде, умещался в границах старых римских стен на северном берегу Темзы. На противоположном берегу реки шумел оживленный Саутуарк. Пространство между Лондоном и Вестминстером, дворцовый ансамбль которого возвышался в двух милях вверх по реке, постепенно застраивалось, но сам город еще не был перенаселен. Повсюду цвели сады, а горожане пили чистую воду, которая поступала из источников, расположенных к северо-западу от Лондона, в водосборник близ собора Святого Павла. В нескольких минутах ходьбы по Брод-стрит, в центре города, на западном склоне Корнхилла, располагался постоялый двор Сент-Олбанса – своего рода городское представительство аббатства. В лавке по соседству торговала свечами семья по фамилии Вествик. Мы не знаем, приходились ли эти Вествики родней нашему герою, но одно нам известно наверняка: именно в этом районе Лондона он производил вычисления и наблюдения, рисовал чертежи, резал металл и гравировал свой удивительный вычислитель[436].

Экваториум Вествика должен был моделировать движение планет и определять их положение. Вскоре мы узнаем, как он работал. Но для начала нам стоит разобраться, зачем Джону нужны были сведенные в таблицы астрономические данные. Таблицы занимают бóльшую часть рукописи Джона: он тщательно переписывал их на огромные листы пергамента, сделанного из овечьей и телячьей кожи. В них содержатся данные о суточном и годичном изменении долготы планет и о траектории их движения по зодиаку.

Форма таблиц совершенствовалась веками: астрономы стремились сделать их проще и удобнее. В «Альмагесте» Птолемея астрономических таблиц немало, но они рассеяны по всему объемному трактату. В поисках нужной астрономам приходилось пролистывать страницы бесконечных теоретических выкладок и доказательств. Понимая это, Птолемей написал сокращенный труд под названием «Подручные таблицы». Впоследствии этот формат вдохновил мусульманских астрономов, которые, ориентируясь и на индийские образцы, создавали собственные таблицы, известные как зиджи[437]. В свою очередь, таблицы, составленные мусульманами Востока, среди которых надо назвать аль-Хорезми и аль-Баттани, оказали влияние на их испанских коллег. Самым известным из исламских астрономов Запада был «голубоглазый» аз-Заркали (Арзахель). Аз-Заркали, который вместе с другими астрономами трудился в Толедо в 1060-х и 1070-х годах, свел воедино сырой, требовавший доработки материал, и этот труд получил известность как «Толедские таблицы». Он не менее многословных трактатов способствовал проникновению идей исламских астрономов в Европу и вызывал уважение христиан к исламской науке в самом широком смысле. Неудивительно, что Джон Вествик прямо цитирует Арзахеля в своей компиляции[438].

В XIV веке «Толедские таблицы» пользовались настолько широкой известностью, что Чосер даже упоминает их в «Кентерберийских рассказах». В «Рассказе Франклина» он рисует портрет французского астролога:

Исправленных таблиц толедских том, Как и всегда, был и теперь при нем. Там, расположены в столбцы, стояли Года, их суммы, корни и так дале…[439]

Правда, в дни Чосера «Толедские таблицы» уже считались устаревшими, и Чосер наверняка это знал, а потому, вероятно, намеренно изобразил астролога старомодным. А может, это был камешек в огород рассказчика, средней руки землевладельца Франклина, демонстрировавшего свое незнание терминологии. Как бы то ни было, в 1270-х годах группа астрономов, служившая королю Кастилии Альфонсо X и возглавляемая двумя евреями, усовершенствовала труд Арзахеля. Ученые писали на родном для их покровителя кастильском, но в 1320-х годах в Париже составленные ими таблицы были с небольшими изменениями переведены на латынь. Пересмотренные «Парижские Альфонсовы таблицы» быстро разлетелись по всей Европе. Представление об активной международной научной сети, по которой они распространялись, дает нам такой, например, факт: одна из популярных разновидностей этих иудео-испанских таблиц, написанная на латыни астрономом из Амьена в Северной Франции, была посвящена итальянскому священнику, который служил в шотландском городе Глазго[440]. Даже Коперник, разрабатывавший свои революционные теории больше двух столетий спустя, все еще пользовался этими таблицами.

Составители «Парижских Альфонсовых таблиц» отказались от многотабличного формата, описанного чосеровским Франклином. В традиционных таблицах данные о движении планет раскладывались по отдельным «развернутым» годам и годам, собранным в группы по 20 и 24, а кроме того, по месяцам, дням и часам. Таблицы нового стиля показывали движение небес исключительно по дням, от 1 до 60. Такое упрощенное представление позволяло астрономам работать не только с христианским календарем, который отсчитывал годы по 365¼ дня от Рождества Христова, но и с исламским календарем, который начинается с Хиджры – переселения пророка Мухаммеда в Медину в 622 году – и насчитывает 354 дня в году, и даже с персидским календарем Йездегерда III. Новый вид таблиц показывал только дни, это требовало множество трудоемких операций умножения и деления, в то время как старый набор таблиц требовал лишь сложения.

В помощь пользователю составители внесли в таблицы небольшое, но важное изменение. Они разделили 360° зодиака на шесть знаков по 60°, отказавшись от традиционных двенадцати знаков по 30°. Джон Вествик, указавший точку апогея Сатурна в «двойном знаке», тем самым подчеркнул, что для своих вычислений использовал сегменты, равные 60°. В результате этой простой модификации цифры в каждой из колонок можно было получить, умножив цифры предыдущей колонки на 60: один знак составлял теперь 60°, точно так же как 1° – это 60 минут, а одна минута – 60 секунд. Теперь астрономы могли умножать и делить большие числа, просто переключаясь между шестидесятеричными разрядами. Если, например, вам известно, что среднее Солнце сдвинулось на 0;59,8° – чуть меньше чем на градус – за день, то за 1/60 дня, то есть за 24 минуты, оно пройдет путь, равный 0;0,59,8°[441]. Чтобы подсчитать, какой путь пройдет Солнце за несколько часов, нужно всего лишь отыскать необходимое произведение в таблицах умножения, которые часто шли в комплекте с планетными вычислителями. Среди готовых таблиц, которые Джон Вествик включил в свой манускрипт, были и таблицы произведений всех чисел вплоть до 60 х 60. Они выдавали результат в шестидесятеричном формате, избавляя пользователя от лишних усилий[442].

На рисунке 7.2 изображена таблица, выполненная по образцу парижских и написанная рукой Джона Вествика. В левой части приведены значения для дней от 1 до 30, в правой – от 31 до 59. Значение для 60 дней Джон Вествик указывать не стал, поскольку очевидно, что оно будет равно значению для одного дня, только с шагом на один шестидесятеричный разряд влево. Нам стоит внимательнее изучить эту страницу, потому что она позволяет проникнуть не только в запутанные математические методы средневековой науки, но также и в склад ума практиков, подобных Джону Вествику. Давайте подробнее изучим результат придирчивого копирования и вычислений, которым посвящал свои лондонские дни Джон Вествик.

Рис. 7.2. Таблица среднего суточного движения апогеев и неподвижных звезд. Столбцы дней от 1 до 60. Столбцы знаков (S), градусов (D), минут (M), секунд (2nds) и так далее до девятого шестидесятеричного разряда. Значение для одного дня равно 0,0;0,0,4,20,41,17,12,26,37° (см. ниже, почему это чуть больше, чем должно быть)

Таблицы позволяют получить астрономические данные для любого момента времени в прошлом, настоящем или будущем. Необходимо всего лишь умножить – или разделить – суточное движение на нужное число и прибавить результат к исходной отметке. Франклин ясно понимал важность этих основных – «корневых» – значений. Джону Вествику они были известны под латинским названием «радикс». Альфонсовы таблицы содержали исходные значения для всех основных движений планет на промежутке от Всемирного потопа (в четверг, 17 февраля 3102 года до н. э.) и до 1252 года, когда был коронован Альфонсо Кастильский, включая ключевые даты времен Александра Македонского, Хиджры и христианской эпохи. Как мы уже знаем, Джон недвусмысленно заявил, что в качестве исходной точки взял первый год от Р. Х., «год Христа». Следовательно, если ему нужно было найти среднее Солнце в канун нового, 1392 года, сначала ему требовалось сосчитать число дней в 1392 годах. Далее он должен был умножить это число на среднее суточное движение Солнца и, наконец, прибавить результат к исходному радиксу для 1 января 1 года н. э.

Однако в результате всех этих вычислений вы получите только среднее Солнце, но не его истинное положение: ведь, как нам известно из главы 4, Солнце движется по зодиаку с непостоянной скоростью. Центр календаря, нанесенного на астролябию из музея Уиппла, смещен, потому что принято было считать, будто Солнце движется по окружности, центр которой смещен относительно Земли. Точка, в которой Солнце находится от нас на максимальном удалении, называется апогеем: здесь, по летним знакам, светило движется медленнее. Зимой, в перигее, Солнце к нам ближе всего.

Каждая из планет движется по собственной орбите с центром, смещенным в направлении апогея (рис. 7.3). (Это довольно удачное первое приближение к идее эллиптических орбит, принятой в современной астрономии.) Направление на апогей имело большое значение для любых планетных вычислений. Вот почему Джон Вествик сообщает нам о долготе апогея Сатурна. Создавая свой экваториум, он отметил центр неправильной орбиты Сатурна на линии, соединяющей Солнце с указанной долготой. То же самое он сделал для всех других планет, включая Солнце.

Рис. 7.3. Эксцентрическая орбита Солнца с центром (D), удаленным от Земли (T) вдоль линии апсид. Когда Солнце в апогее, кажется, что оно движется медленнее. Линия апсид тоже медленно поворачивается. Ее положение отсчитывается от весеннего равноденствия, или «Головы Овна» . Каждая планета движется по собственной эксцентрической орбите с центром, смещенным относительно Земли в определенном направлении. Для моделирования движения всех других планет, кроме Солнца, требуется как минимум еще одна дополнительная окружность

Надо понимать, что направление на апогей, которое Джон аккуратно прочертил «острым инструментом», невозможно провести раз и навсегда. Потому что, как четко заявляет Джон, апогеи планет и сами сдвигаются со временем. Так происходит в результате прецессии – медленного дрейфа созвездий по отношению к небесному экватору и эклиптике. Чосеровский Франклин хвастается своей осведомленностью о прецессии, когда замечает, что французский астролог умел

…рассчитать, Как далеко Альнат удалена От головы подвижного Овна.

Этот дрейф звезд практически невозможно заметить, потому что для того, чтобы неподвижные звезды, а вместе с ними и апогеи сместились всего на один градус, требуется почти 100 лет. Неудивительно, что астрономы расходились во взглядах на истинную природу этого смещения (которое сегодня понимается как результат того, что ось Земли при ее вращении раскачивается, подобно ручке юлы). Птолемей считал прецессию простым равномерным движением, но наблюдения астрономов впоследствии показали, что оно замедляется и может даже полностью поменять направление[443].

Отличительной чертой Альфонсовых таблиц было то, что модернизировавшие их парижские астрономы соединили в своей модели прецессии оба вида движения: медленный дрейф в восточном направлении и чуть более быстрые маятниковые колебания туда и обратно. Было принято считать, что благодаря прямолинейному движению на восток зодиак совершает полный оборот за 49 000 лет, – отсюда его суточное движение составляет 0,00002°. Если записать это число в системе счисления с основанием 60, с которой вы уже знакомы, мы получим примерно 0;0,0,4° – а именно 4 ÷ (60 х 60 х 60) градуса в день. И действительно, на рисунке 7.2 в первой строке таблицы Вествика в третьей шестидесятеричной колонке стоит 4, в четвертой – 20 (20 ÷ 12960000) и так далее, до девятого разряда дробной части. Значения первых четырех разрядов этого «очень медленного движения апогеев» – знаки, градусы, минуты и секунды – почти везде нулевые. Мы не будем укорять Джона за то, что он не стал записывать эти нули в каждой строке[444].

Как бы медленно ни перемещались апогеи, к ним привязаны все прочие движения планет. А само медленное смещение апогеев, как и все другие движения, отсчитывается от исходных корневых значений. Вот почему под главной таблицей Джон втиснул табличку поменьше. В ней указаны те самые исходные значения – радиксы (рис. 7.4). Джон записал ее заглавие, как и заглавия всех остальных своих таблиц, на латыни: «Средние апогеи во времена Христа в Лондоне». Альфонсовы таблицы, что неудивительно, приводят исходные радиксы для христианского летоисчисления, но составлены они были для Толедо[445]. А полдень в Толедо не то же самое, что полдень в Лондоне.

Рис. 7.4 (увеличенный фрагмент рисунка 7.2). «Auges medie ad tempus Christi London». Радиксы средних апогеев Сатурна, Юпитера, Марса, Солнца, Венеры и Меркурия

Разницу во времени между Лондоном и Толедо измерить не так-то просто. Согласно документу из библиотеки Сент-Олбанса, в котором содержалась информация о координатах почти двух сотен городов по всему обитаемому миру, разница в долготе между Лондоном и Толедо составляет 5°, но средневековые оценки варьируются от 4 (фактическое значение) до 10°. Кто бы ни вычислял радиксы для маленькой таблички Джона, он опирался на стандартные данные для Толедо, равные 8°26´ долготы. Это эквивалентно разнице во времени в 33 минуты 44 секунды. Так как полдень в Лондоне наступает за полчаса до полудня в Толедо, радиксы соответственно уменьшили на долю суточного движения, равную 8;26 ÷ 360. Среднее суточное движение апогеев указано в верхней строчке таблицы и равно 0;0,0,4,20,41,17,12,26,37°. Довольно трудоемкое вычисление 8;26° от этого дает 0;0,0,0,6,6,24,41,51,9°[446].

Запаситесь терпением, сейчас все станет понятно. Что произойдет, когда мы развернем требуемое вычитание?

Эти-то значения мы и видим в первой строке маленькой таблички Джона Вествика напротив слова «Сатурн». Далее: с первого взгляда на рисунок 7.4 видно, что цифры в правой части таблицы абсолютно одинаковы для всех планет. Давайте разберемся, как это произошло. Данные для Толедо были округлены до третьего разряда дробной части, а значащая часть поправки для Лондона начинается с четвертого разряда дробной части. Вычитая одни и те же крошечные количества из гораздо бóльших (округленных) чисел, добросовестный средневековый ученый фактически вычитал нули в каждом из разрядов. Получасовая поправка на разницу во времени между Толедо и Лондоном не имела никакого смысла[447].

Вы спросите, зачем астрономы вообще вычисляли данные до девятого дробного разряда: это же совершенно незначительные доли. Число 37, которое стоит в девятом разряде дробной части в таблице суточного движения апогеев (рис. 7.2, верхняя строчка), равно одной 98 000 000 000 000 000-й доле окружности. Потребуется приблизительно 750 миллиардов лет, чтобы сумма этих крошечных суточных сдвигов составила разницу хотя бы в 1 градус между долготами апогеев. Такое приближение, очевидно, не влияет на точность наблюдений, зато эти вычисления выполняются стандартными методами в соответствии с теорией Птолемея. Астроному нужно было быть отчаянным смельчаком, чтобы отвергнуть результаты кропотливого труда предшественников. Требовалось быть весьма искушенным в математике, чтобы осмелиться пренебречь точностью. Признаюсь, мне порой тоже не хватает искушенности: когда я пеку пирог, я взвешиваю сахар с точностью до грамма, хоть мне и известно, что двух одинаковых яиц все равно не найдешь. Вот и Джон Вествик не решился избавиться от маленькой таблички апогеев, которая была очень подробна, но не так чтобы очень точна.

Маниакальные вычисления, которым зачастую предавались монахи, были не только арифметическими упражнениями, но и своего рода медитацией. В данном случае, однако, подсчеты Джон выполнял не сам. Внизу колонки восьмого разряда – второй справа – вместо восьмерок стоят две четверки. Это явная ошибка копирования: признак, что Джон взял эту таблицу из стороннего источника. Может, ошибка содержалась уже и там: в таком случае Вествик ее не заметил.

Пролистнув несколько страниц назад, мы увидим цифры, которые Джон выводил самостоятельно. Здесь он работал над еще одной таблицей среднего движения апогеев, только не годового движения, а суточного. Компоновка таблицы необычна (рис. 7.5). Астроном, который ее составил, вычислил данные для первого, второго, третьего и четвертого годов, затем переключился на интервалы по четыре года, а после 56-го года вернулся к годичным интервалам. Внимательно изучив таблицу, мы поймем, почему он так сделал. Первые три года состоят из 365 дней каждый, а остальные, включая последние три, – это годы по 365¼ дня. Такая хитрая раскладка позволяет пользователю учесть верное число високосных лет, неважно, какими они идут по счету.

Рис. 7.5. Среднее движение апогеев по годам. Годы (в самой левой колонке) в последовательности 1, 2, 3 (по 365 дней), 4, 8, 12, …, 56, 1, 2, 3 (по 365¼ дня)

В этой таблице есть одна привлекающая внимание деталь: две колонки в ее середине практически пусты. Дело в том, что значения годовой таблицы апогеев вычислялись путем умножения суточного движения (указанного в большой таблице, которую мы только что изучили) на 365 или, если нужно, на 365¼. Все логично, скажете вы. Но постойте: оказывается, эти суточные значения, так точно вычисленные до девятого разряда дробной части, не совпадают с данными, приведенными в других манускриптах. Они несколько больше, чем должны быть. Причина в том, что сами они – результат округления годичного значения. Если мы изучим табличное значение для одного года, состоящего из 365¼ дня (помеченного стрелкой на рисунке 7.5), мы обнаружим, что, если разделить округленное число 0;0,26,26,56,20° на 365¼ с точностью до девятого шестидесятеричного разряда и затем умножить его обратно без округления, получится число 0;0,26,26,56,20,0,0,1,44°, которое Джон и записал[448].

Это редкая находка, потому что черновики средневековых арифметических подсчетов почти не сохранились. Пергамент был дорог, поэтому вычисления и наброски писали мелом на грифельной доске и тут же стирали. Редкий шанс проникнуть в практические приемы средневековой науки выпал нам лишь потому, что эти таблицы были вычислены с точностью до девятого дробного разряда.

В эту таблицу Джон тоже, вероятно, скопировал результаты вычислений, сделанных другим астрономом. Но на этом он не остановился. Переписав таблицу, Вествик нашел ошибку. Сидя в шумной лондонской гостинице, он обводил таблицу ярко-красными чернилами, когда заметил, что последняя колонка не сходится. Значение для четырех лет, указанное в верхней части таблицы, заканчивается на 57, но значение для одного года (в нижней ее части) заканчивается на 44. Джона тут же осенило, что произведение 44 и 4 должно заканчиваться на 56, а не на 57[449]. К счастью, разобраться с этим было несложно: он быстро разбил разницу на четверти и втиснул числа 15, 30 и 45 в нижний правый угол таблицы: этой спешной припиской ему удалось сделать таблицу внутренне непротиворечивой – и между делом повысить ее точность до десятого шестидесятеричного разряда дробной части. Нам такая средневековая точность может показаться бессмысленной, но мы не станем винить Джона Вествика за внимание к деталям.

Рис. 7.6. Зашифрованный текст: «Если вам нужно узнать истинный апогей планет по годам, месяцам или дням, прибавьте значения среднего движения к исходным значениям истинных апогеев для 1392 года, и вы получите истинный апогей нужной вам планеты. Прибавляйте годы к годам и дни к дням»

Работая над таблицами, Джон занимался не одной только математикой. На соседней странице напротив таблицы суточного движения апогеев начерчена еще одна таблица, представляющая ту же информацию в другом формате. А рядом с ней – строчки странных значков и символов (рис. 7.6). Дерек Прайс, вспомнив похожую организацию знаков и пробелов, мгновенно понял, что текст закодирован. Каждую букву алфавита Джон заменил символом из придуманного им шифра. Здесь – и еще на четырех страницах рукописи – он оставил зашифрованные послания, каждое не длиннее 50 слов. Шифр был не очень сложным. Как только Прайс заметил повторяющийся символ U60 и догадался, что это может быть артикль THE, расшифровка текста заняла у него считаные минуты[450].

Оказалось, что зашифрованная фраза, написанная на среднеанглийском языке, означает: «Если вам нужно узнать истинный апогей планет по годам, месяцам или дням, прибавьте значения среднего движения к исходным значениям истинных апогеев для 1392 года, и вы получите истинный апогей нужной вам планеты. Прибавляйте годы к годам и дни к дням». Джон объясняет, как пользоваться таблицами движения и радиксами, не более того. Однако, как мы увидим дальше, он и сам не до конца в этом разобрался. Как бы то ни было, непонятно, зачем нужно было шифровать это элементарное правило. Да уж, если вы рассчитывали разгадать какую-нибудь средневековую тайну, вас, увы, ждет разочарование. Но средневековые книжники любили пользоваться подобными шифрами. Как любая головоломка, закодированные тексты были своего рода упражнением на сообразительность и для того, кто шифровал, и для того, кто дешифровывал, – и тренировка, и развлечение для астрономов, подобных Джону Вествику.

По сравнению со сложными математическими выкладками и прочей тайнописью задача подсчитать число дней в полных 1392 годах кажется несложной. Это число (в шестидесятеричной системе) указано на каждой странице рукописи. Дерек Прайс, уговоривший библиотекаря Петерхауза разрезать переплет, заметил рядом приписку: «radix Chaucer» – «основание Чосера». Обнаружение этого имени побудило Прайса заявить, что существует некая связь между созданным в 1392 году экваториумом и поэтом, в 1391 году написавшим «Трактат об астролябии». Джон Норт, своим новаторским исследованием вернувший Ричарду Уоллингфорду заслуженное место в пантеоне средневековой науки, поначалу не согласился с Прайсом. Но приписка «основание Чосера» заставила Норта передумать. Он не сомневался, что подсчитать число дней в 1392 полных годах – «пустяковая задачка» для любого астронома, умеющего пользоваться таблицами. Зачем, вопрошал Норт, кто-то стал бы указывать источник таких элементарных данных? В этом есть смысл, утверждал он, только в случае если бы автором манускрипта был сам Чосер или кто-то, кто работал с ним в тесном сотрудничестве. Если верно последнее, то этот человек, скорее всего, «неплохо разбирался в астрономии», но вряд ли был университетским астрономом высокого ранга. Так как никто из известных историкам лондонцев того периода под это описание не подходил, Норт пришел к выводу, что работа принадлежит перу самого Чосера[451].

В этом вопросе Норт – вопреки обыкновению – ошибся. Во-первых, эти таблицы полны самых разных цитат. Кроме ссылки на толедского астронома аз-Заркали, автор манускрипта воздает должное Профацию Иудею из Прованса, английскому монаху Джону Сомеру и реформатору науки Роджеру Бэкону[452]. Более того, в таблицах достаточно ошибок, чтобы понять, что нашему астроному задачка не казалась такой уж «пустяковой». Только в этой главе мы наткнулись на элементарную ошибку, которую он сделал (ну или не заметил) при копировании таблицы, и наблюдали, как он без толку, хоть и совершенно сознательно тратил время, вычисляя ничтожные доли. Более того, его хитро зашифрованные инструкции по использованию таблицы апогеев неверны. На самом деле одной этой таблицы недостаточно, чтобы вычислить истинные апогеи: таблица содержит только линейный компонент прецессии и не учитывает другую ее составляющую, а именно нутационные колебания апогеев и неподвижных звезд. Как мы увидим вскоре, этим ошибки в рукописи не исчерпываются.

Вернемся ко второму предположению Норта, решившего, что манускрипт принадлежит перу астронома, которого связывали с Чосером какие-то деловые отношения. Но и в этом случае есть два варианта: либо 1392 год должен каким-то образом отсылать нас к Чосеру, либо у автора рукописи была другая причина ассоциировать себя со средневековым поэтом. Нам известно, что манускрипт принадлежит перу Джона Вествика. Можно предположить, что Чосер, который примерно в то же время писал трактат об астролябии, снабдил Джона теми самыми таблицами, которые мы тут изучали, и благодарный Вествик указал его в качестве источника. Но я склоняюсь к мысли, что Вествик упомянул Чосера прежде всего потому, что чосеровское пособие по астролябии пользовалось большим успехом, и потому, что Чосер был одним из первых, кто начал писать научные труды на английском языке. В своей рукописи, которая к сентябрю 1393 года уже была закончена, Джон Вествик пользовался данными Чосера, а также, как мы увидим далее, заимствовал его научную английскую лексику. Похоже, Вествик считал себя учеником известного лондонского писателя.

Нет ничего невероятного в мысли, что наш монах был знаком с великим поэтом. Бóльшую часть жизни Чосер провел в Лондоне, где служил инспектором таможни Лондонского порта, а позже на должности надзирателя королевских работ руководил крупными строительными проектами. С 1389 по 1391 год он был занят на строительстве новой верфи для лондонского Тауэра. Параллельно в 1390 году он контролировал производство работ на проекте помельче, надзирая за строительством арены для больших рыцарских турниров в Смитфилде, неподалеку от городских стен. Любопытно, что в своих стихах Чосер о Лондоне не пишет. Но он наверняка вращался в широких интеллектуальных кругах и общался с адвокатами, рыцарями, государственными служащими и другими писателями. В этой среде ученость ценилась и культивировалась.

Одним из литературных последователей Чосера был поэт Томас Хоклев, правительственный чиновник и завсегдатай лондонских таверн. В остроумном стихотворении он признается, что любит выпить и закусить, а также пофлиртовать с женщинами, которые…

…частенько зовут меня в «Голову Павла» [у кафедрального собора]

Для веселых бесед, для игр и забав[453].

В другом месте Хоклев жалуется на больную спину и глаза, утомленные годами, которые он провел, согнувшись над пергаментом из овечьих шкур. Однако преданность изнурительной работе секретаря Малой государственной печати не помешала ему написать руководство по приличествующему принцу поведению, адресованное будущему королю Генриху V. В первых его строках автор описывает бессонную ночь, проведенную им в гостинице епископа Честерского, которая стояла в прекрасном месте на берегу реки между Лондоном и Вестминстером:

Размышляя о вечных проблемах, Что мир неспокойный дарит. Мир, который, по опыту знаю, Кроме горьких плодов ничего не родит. Как-то ночью лежал я в кровати В Честер-Инне, по соседству со Стрендом, И тревога уснуть мне мешала[454].

Поэма Хоклева принадлежит к жанру «зерцал государя» – жанру, который в тот период пользовался огромной популярностью. Наставление государя было целью и «Исповеди влюбленного» Джона Гауэра: зарифмованное им учение об астрономии и магии, как заявлял сам Гауэр, соответствовало образовательной программе, составленной для Александра Македонского, и было записано автором специально для Ричарда II. Гауэр считал, что обучение короля делится на три части: во-первых, теория, во-вторых, риторика, «чтобы изъясняться здраво, / как никто другой не смог бы, в-третьих, практика. Практика важнее всего: правитель, пишет Гауэр, должен проявлять честность, щедрость, справедливость, милосердие и сдержанность. Но такое поведение монарха должно быть подкреплено обширной теоретической подготовкой, начиная с теологии и заканчивая астрологией. Средневековые короли подходили к таким вопросам со всей серьезностью. Карл Великий, например, вел переписку с учеными советниками, монахами из Англии и Ирландии. Они исправно отвечали на вопросы императора, искренне интересовавшегося затмениями и другими небесными явлениями, которые он наблюдал в мирное время при дворе и во время военных кампаний на рубеже VIII–IX веков[455].

Позже, в Средние века, королевское образование зачастую опиралось на все более популярный жанр энциклопедической литературы с общим названием «зерцало». Эти тексты содержали обзор накопленных человечеством знаний и не в последнюю очередь свод нравоучительных наставлений. Даже сегодня самый престижный журнал, посвященный истории Средних веков, называется Speculum, что в переводе с латыни означает «зеркало». В первом номере журнала, вышедшем в 1926 году, редактор писал, что название «отсылает нас к бессчетным зерцалам, в которые люди Средневековья любили смотреть на себя и других, – зерцалам истории, религиозных догматов и моральных устоев, зерцалам государей, влюбленных и дураков». Уравнивая видение и понимание, опираясь на метафору луча света как инструмента просвещения, средневековые зерцала отражали почти бесконечное разнообразие толкований. Ваш разум можно считать зеркалом, отражающим беспорядочные ощущения, поступающие от органов чувств; монахи могли сверять свои поступки с зеркалом, которое представлял для них Устав Святого Бенедикта. Сама Природа была зеркалом, отражавшим замысел Творца и место человечества в нем. Французский богослов-мистик XII века, поэт Алан Лилльский, как и его современник Александр Неккам, верил, что у природы припасены для нас ясные послания:

В мире нашем все творенья Нам дают отображенье, Как стекло зеркальное, Нашей жизни и кончины, Нашей участи, судьбины Верное, печальное.

Далее Алан пишет о розе, которая увядает, едва успев расцвести, отражая, таким образом, мимолетность жизни рода человеческого[456].

Аристотель посвящал описанию животного и растительного мира объемные труды, но эти книги не привлекали к себе большого внимания студентов и магистров средневековых университетов. Однако во времена Джона Вествика образованные читатели живо интересовались естествознанием, считая его в какой-то мере зеркалом человечества. Сокращенные переводы латинских энциклопедий обеспечивали доступное образование и развлечение для аристократических семей. Читая иллюстрированные бестиарии или рассматривая их миниатюры, знатные люди узнавали об удивительных свойствах и о необычном поведении животных со всего мира. Одни описания довольно точны, другие – плод бурной фантазии, но все они преподают читателю некий моральный урок. По этой причине бестиарии были популярны и среди проповедников. Поведение бобра, например, служило примером добродетели целомудрия. Это редкое животное, согласно бестиарию, имеет мех, как у выдры, и рыбий хвост, а его тестикулы вырабатывают маслянистое вещество большой лечебной силы. Бобер, который каким-то образом инстинктивно понимает, что ради этого-то вещества охотники за ним и гоняются, попав в безвыходную ситуацию, отгрызает тестикулы, бросает их охотнику и убегает. Если же его загонят в угол еще раз, бобер поднимается на задние лапки и показывает охотнику, что ловить тут уже нечего. Похоже, что благодаря этой легендарной способности к самокастрации бобер и получил свое латинское имя "castor". В одном бестиарии, выполненном по заказу доминиканцев, перед изумленным читателем предстает живописное изображение удивительного зверя, который калечит себя, спасаясь от дующего в рожок охотника в ярко-зеленом костюме с огромной дубиной в руках. Под миниатюрой написан совет: «Каждый, желающий подчиняться воле Божьей и жить целомудренно, должен отринуть все пороки и непристойные деяния и бросить их в лицо дьяволу»[457].

В книгу Томаса Хоклева «Руководство для государей» тоже входит ряд подобных наставлений и учебных сведений, хоть автор частенько отклоняется от основной темы – не в последнюю очередь для того, чтобы несколько раз рассыпаться в восторгах в адрес Чосера. Хоклев провозглашает своего усопшего кумира «цветком красноречия», «отцом всех наук» и «наследником философии Аристотеля на нашем языке». Поэзия Чосера, Гауэра и Хоклева открывает перед нами бьющую через край интеллектуальную жизнь Лондона, мир, в котором интересное и полезное знание циркулирует свободно, а у простого служащего есть возможность общаться с аристократами.

Монахи тоже были частью этого мира. Сент-Олбанс издавна укреплял связи с влиятельными друзьями и покровителями, в том числе с членами королевской семьи. Ричард Уоллингфордский примерно в 1330 году написал краткий учебник астрологии специально для королевы, а юный Джон Вествик вполне мог видеть пышную похоронную процессию Бланки, герцогини Ланкастерской, которая в 1369 году по пути в Лондон останавливалась в Сент-Олбанском аббатстве для проведения большой заупокойной мессы. Томас де ла Мар, аббат, принимавший почетный королевский кортеж, немало усилий посвятил укреплению связей аббатства, создав своего рода союз сподвижников из числа влиятельных мирян – интеллектуалов и меценатов. Многие из них были завсегдатаями постоялого двора на Брод-стрит[458].

Эта гостиница была не просто удобным местом, где аббат мог провести ночь, приезжая в Лондон по делам парламента или монастыря. Это была контора, склад и выставка товаров, произведенных в принадлежавших аббатству поместьях. Более того, гостиница была лакомым кусочком городской недвижимости и приносила доход за счет ренты и продукции собственного сада. А еще это был общественный, культурный и развлекательный центр. В начале XIII века аббатство заплатило 100 марок, чтобы купить эту недвижимость, и еще половину этой суммы, чтобы перестроить и огородить здания. «Она раскинулась подобно дворцу», – писал о гостинице хронист Матвей Парижский. Аббат «и все его преемники и все монахи, которые того желали, могли остановиться здесь в комфорте и уединении». Кроме спален и кухонь, при гостинице имелись часовня, сад и огород, внутренний двор, колодец и – что немаловажно – конюшня: в те времена найти в городе место для лошади было не проще, чем сегодня отыскать парковку для автомобиля. Позже аббаты расширили и обновили гостиницу, выкупили окружающие ее строения и повысили ренту, благодаря чему Сент-Олбанс распространил свою власть и влияние в экономическом сердце Англии. Но, как обнаружил в 1430 году аббат Джон Уитхемпстед, власть эта была не безгранична. Когда он попытался заложить три окна чужого здания, выходящие на гостиницу, это вызвало знатную соседскую свару[459].

Если Томаса Хоклева ночь, проведенная в гостинице епископа Честерского, подвигла на размышления о жизни, то Джону Вествику проживание в гостинице, принадлежавшей аббату Сент-Олбанса, могло подарить встречу с Чосером. В 1390 году Корнхилл был интеллектуальным центром, предоставлявшим широкие образовательные возможности для детей обоих полов[460]. Это было место как раз такого рода, где Чосер мог найти читателей для своего детского учебника об астролябии – и где у Джона Вествика был шанс его прочитать.

Трактат об астролябии в том виде, в котором он дошел до нас, состоит из двух частей: описание инструмента и инструкция по его использованию. Но в прологе к трактату Чосер говорит о трех других его частях. Он обещает «малышу Льюису» «разные таблицы», а также «теорию, объясняющую движение небесных тел». В конце книги он планировал поместить введение в астрологию.

Между замыслом Чосера и рукописью Джона Вествика существуют удивительные параллели. Таблицы, которые приводит в своем трактате Вествик, не совсем те, что обещал поэт, хотя оба они ссылаются на кармелитского монаха Джона Сомера как на авторитетного составителя таблиц. И тем не менее «Экваториум» Вествика вполне соответствует описанию «теории» (theoric), обещанной Чосером. Если это слово вам незнакомо, пусть вас утешит факт, что и читатели Чосера его тоже не знали: это первое зафиксированное употребление слова theoric в английском языке. Исходное латинское слово theorica означало «модель» в обоих смыслах: и в смысле теоретического описания, и в смысле материального воплощения. (Для сравнения подумайте об «экономической модели» и игрушечной «модели самолетика».) Что именно имел в виду автор – ясно не вполне. Когда средневековые астрономы писали учебники теории (theoricae) – а это они делали нередко, то иногда излагали чисто геометрические теории, хоть и с чертежами трехмерного движения небес, иногда описывали реально существующие инструменты из дерева и меди, а иногда это было нечто среднее. В средневековых манускриптах часто встречаются очень убедительные описания и даже рисунки вроде бы существующих инструментов, которые на поверку оказываются исключительно мысленными экспериментами. Их авторы изобретали инструменты, но изготавливать их не планировали.

Джон Вествик, однако, определенно хотел, чтобы его инструмент воплотился в реальность – он его уже собрал. Кстати, если слово theoric на английском языке впервые появляется в чосеровском «Трактате об астролябии», то второе его упоминание мы встречаем в трактате Вествика. И это только один пример влияния языка Чосера на труд Джона. Вествик прямо цитирует «Трактат об астролябии» в качестве источника названия одной из частей своего экваториума. Но чтобы разобраться, кто еще оказывал влияние на Вествика, и понять, как именно работал его экваториум, нам нужно вернуться назад и выяснить, чего он хотел добиться с помощью своей «теории небесных тел».

Собственно описание экваториума занимает всего 14 страниц и появляется только в самом конце рукописи Вествика, спустя 140 с лишним страниц с таблицами. Последняя из этих таблиц – незавершенный список звезд. Над столбцом, в котором дана высота светил на широте Лондона, Джон успокаивает читателя, обращаясь к нему на латыни: «Это я проверил». Не все астрономы давали себе труд проверять табличные данные. Джон явно гордился тем, что он это сделал, хоть и указал высоту на широте Лондона только для семи из сорока трех звезд. Для первой из них, Альдебарана, он записал точную максимальную высоту, равную 56°36´. Рядом с ее арабским именем он уточнил: «Сердце или глаз быка». Альдебаран – яркая красная звезда, которая, согласно поэтическому описанию Джона Гауэра, магически связана с рубином. Ее нетрудно отыскать на небе: она мерцает у правой щеки Быка, под вытянутыми рогами созвездия. Но если Джон наблюдал за небом в конце июля 1392 года, когда Альдебаран был видим несколько часов перед рассветом, он должен был заметить еще одну красную звезду, которая, в отличие от Альдебарана, не мерцала. Затмевая своим светом глаз быка и становясь ярче с каждой неделей, на фоне неподвижных звезд плыл Марс (рис. 7.7)[461].

Рис. 7.7. Движение Марса с июля 1392 по май 1393 года. Расстояние между двумя соседними точками равно одной неделе; там, где точки крупнее, планета на небе выглядит больше

Задолго до Птолемея астрономов неотступно преследовала проблема – загадочное движение планет. Нетрудно понять, почему эта небесная аномалия притягивала к себе столько внимания. Как нам уже хорошо известно, Солнце медленно движется вдоль эклиптики, завершая круг за год. Но планеты ведут себя иначе. Они не только отклоняются от эклиптики в разные стороны, иногда они будто бы стоят на месте или движутся назад – на протяжении недель или даже месяцев. Когда 29 июля 1392 года Марс прошел на несколько градусов севернее Альдебарана, планета двигалась, как ей и положено, каждую неделю увеличивая свою долготу немногим более чем на 4 градуса: примерно на ширину трех пальцев. Но когда она пересекла эклиптику и вошла в знак Близнецов, ее траектория повернула круче к северу, а скорость начала замедляться. Всю первую неделю ноября Марс стоял неподвижно около звезды на боку более южного из двух братьев Близнецов[462]. Затем он медленно начал двигаться в обратном направлении. В середине декабря, когда Марс стоял точно напротив Солнца в самой удаленной от светила точке эклиптики, он был ярче и крупнее всего. Затем, в конце января 1393 года, он снова остановился. А потом возобновил движение по своей обычной траектории на запад, повторив свой проход по Близнецам и постепенно смещаясь на юг все ближе к линии эклиптики.

Древние астрономы прилагали массу усилий, придумывая геометрические модели, объясняющие такие удивительные противоречия, контрастирующие с обычной ясностью небесной гармонии. Аристотель выделял объяснение, разработанное его современником Евдоксом[463]. Евдокс предположил, что каждая из планет движется в системе из четырех концентрических сфер, расположенных одна внутри другой (подобно русской матрешке), которые под разными углами вращаются вокруг Земли. Для объяснения движения таких планет, как Марс, принималось, что первая их сфера каждый день восходит и заходит вместе с остальными небесами; вторая сфера обеспечивает движение по эклиптике вместе с Солнцем и другими планетами; третья отвечает за возвратно-поступательные колебания к северу и югу от эклиптики; а четвертая создает характерное попятное движение.

Это был соблазнительный выход. Философам пришлось по нраву, как четко Евдоксу удалось воссоздать прямое и попятное движение с помощью всего-навсего гомоцентрических сфер. Но у этой модели были и очевидные недостатки. Она не объясняла, например, резкого изменения видимых размеров планет. Видимый диаметр как Марса, так и Венеры в особенности мог увеличиваться более чем в четыре раза во время попятной фазы их циклов[464].

Смоделировать такие изменения в размерах можно, если использовать окружность, центр которой скользит по другой окружности, – эпицикл. Греческий астроном Аполлоний, живший в III веке до н. э., доказал, что с помощью эпицикла можно так же успешно объяснить изменения в размерах и скорости, как и используя круг со смещенным центром. О работе Аполлония нам известно исключительно из текста, написанного Птолемеем почти 400 лет спустя. Но и этого достаточно, чтобы утверждать, что Аполлонию удалось показать: движение планеты по эпициклу, который обращается вокруг Земли, способно создать попятное движение. Планета движется по малому кругу – эпициклу, а центр эпицикла движется по большему «несущему» кругу (деференту) (рис. 7.8). От относительных размеров эпицикла и деферента зависит размер петель попятного движения.

Рис. 7.8. Модель деферент-эпицикл-эквант, описывающая движение отдельной планеты. С точки зрения наблюдателя, который находится на Земле (Т), планета движется попятно и кажется больше, когда находится на внутренней («нижней») части эпицикла. Эпицикл движется вдоль деферента с постоянной скоростью относительно точки экванта (Е). Точка экванта и центр деферента (D) удалены от Земли по направлению к апогею (А), т. е. вдоль линии апсид. Так как «голова Овна» расположена на практически бесконечном удалении, она находится под одним и тем же углом как к Е, так и к Т. (Чтобы создать попятное движение, эпицикл должен быть подходящего размера: у Луны тоже есть эпицикл, но она никогда не движется попятно.)

Но и тут отыскалась загвоздка: петли попятного движения планет, очевидно, неодинаковы! Они не только различаются по длительности, но и случаются в разных местах зодиака. Если сделать круг деферента эксцентрическим (со смещенным центром), можно объяснить что-то одно: либо изменчивость размера петель, либо их расположение в зодиаке, но не то и другое одновременно. Греков в то время это не сильно заботило. Пока их модели воссоздавали схемы и траектории движения планет в общем виде, это их вполне устраивало. Но астрономы II века до н. э. во главе с Гиппархом не готовы были удовлетвориться старыми теориями и требовали новых, которые были бы не только геометрически убедительными, но и математически точными. Такой требовательностью мы отчасти обязаны развитию астрологии. Добросовестным и амбициозным астрологам нужно было точно предсказывать положение планет в знаках и домах. Но хотя Гиппарх настойчиво указывал на проблемы с существующими теориями движения планет, усовершенствовать их он не смог.

Последний крупный шаг в этой области сделал Птолемей примерно в 150 году. Он добавил еще одну деталь к модели деферента-эпицикла, благодаря чему она теперь с удивительной точностью помогала определять положение планет. Планета движется по эпициклу с постоянной скоростью; сам эпицикл тоже движется вдоль деферента с постоянной скоростью. Но эта «постоянная» скорость дает нам лишь равномерное изменение угла, наблюдаемого с определенной точки, – подобно тому как Солнце, находясь вблизи апогея, для наблюдателя движется медленнее. Птолемей гениально предположил, что скорость эпицикла, движущегося по деференту, не равномерна с точки зрения наблюдателя, который находится на Земле либо в центре деферента; равномерна она, только если наблюдать ее с третьей точки. Эту точку назвали эквантом. С помощью этого последнего уточнения Птолемей создал надежную и устойчивую модель планетного движения. Астрологу, желающему определить истинную долготу любой планеты в конкретный момент времени, больше не приходилось волноваться о мудреных петлях, описываемых планетами. Ему нужно было лишь знать два параметра, каждый из которых изменялся равномерно: угловое положение планеты на эпицикле (известное как средняя аномалия) и угловое положение центра эпицикла на деференте (обычно его называют средней долготой в зависимости от исходной точки, от которой его отсчитывают).

Птолемей понимал, что, вводя в модель новую точку – эквант, он может услышать обвинения в нарушении древних принципов. Платон и Аристотель настаивали, что движение небес должно быть равномерным и круговым, и все астрономы с этим согласились, по крайней мере в принципе. Эквант, казалось, сломал всю систему. В «Альмагесте» Птолемей отвлекается от сухих математических выкладок, чтобы защитить себя от подобных обвинений. «Но когда мы, – оправдывается он, – где-нибудь по самому существу дела вынуждены пользоваться при доказательствах чем-нибудь, не вполне отвечающим истине… или когда мы делаем какие-нибудь предположения, не исходя просто из наблюдаемых данных, а пользуясь понятиями, полученными из постоянных проб и прилаживаний», мы можем на это пойти, пишет далее Птолемей, в случае полного согласия этих предположений с явлениями[465]. В дальнейшем недостаток доказательств существования экванта бросит тень на теорию Птолемея. Но на протяжении веков лучшим из доказательств было то, что его теория попросту работала. Астрономы не задумывались об эстетической привлекательности модели. Они предпочитали работать над уточнением таких параметров, как относительные размеры деферентов и эпициклов, и применять теорию на практике, составляя свои астрологические прогнозы. А заодно они создавали материальные модели, оживляющие диаграммы Птолемея[466].

Когда Джон Вествик приступил к вырезанию кругов прототипа своего экваториума, он не только вдохновлялся идеями Чосера: он развивал принципы, изложенные поколениями астрономов-практиков. Пытаясь превратить эпицикл и деферент в откалиброванный геометрический вычислитель, они сталкивались с двумя большими трудностями. Во-первых, теория движения каждой из планет несколько отличалась от всех прочих. И дело было не только в том, что все круги были разными по размеру: в некоторых случаях приходилось вводить дополнительные поправки. Меркурий и Луну пришлось снабдить еще одним дополнительным кругом, описывающим особенности их движения. Вторую трудность представлял тот факт, что движение эпицикла отсчитывалось от экванта; но реальное положение планеты в зодиаке – ее небесная долгота – отсчитывалось от Земли. А это означало необходимость введения дополнительной шкалы – и, возможно, для каждой планеты в отдельности, потому что все экванты оказывались сдвинуты в разных направлениях.

Очевидным решением казалось создать отдельный инструмент для каждой планеты. Этим путем пошли несколько изобретателей, работавших в мавританской Испании, в том числе толедский составитель таблиц аз-Заркали (ему удалось втиснуть их все на две стороны одной пластинки). Первым христианским ученым латинского мира, писавшим на эту тему, стал итальянский каноник по имени Джованни Кампано из Новары, подобным же образом создавший набор из семи отдельных приборов. Его труд «Теория планет», в котором он описал свой семисоставной экваториум, а также тщательно рассчитал расстояние до каждой из планетных орбит, оказал значительное влияние на других ученых. Роджер Бэкон, который был известен своей недоброжелательностью к современникам, – однажды он даже заявил, что ученые латинского мира не создали ни единого оригинального труда ни в богословии, ни в естественной науке, – превозносил Кампано как выдающегося математика наряду с Пьером де Марикуром, экспериментировавшим с магнитами[467].

Однако не все отнеслись к изысканиям Кампано с равным энтузиазмом. Жан де Линьер, амьенский астроном, посвятивший свои «Альфонсовы таблицы» декану Глазго, симпатизировал Кампано, но к итальянскому экваториуму отнесся сдержанно:

«Недавно один добрый и одаренный Господом человек по имени Кампано изобрел некий весьма полезный инструмент. С его помощью можно узнать истинное положение планет – и точки их стояния, и прямое движение, и попятное. Но собрать его крайне трудно, поскольку инструмент состоит из множества пластин самой разной формы. И к тому же инструмент этот такого размера, что его нелегко перевозить с места на место»[468].

Жан сделал то, о чем мечтал каждый амбициозный средневековый астроном, – использовал свой талант для создания нового, лучшего инструмента. Его усовершенствованная модель представляла собой упрощенную версию изобретения аз-Заркали. Все деференты располагались на одной стороне основной пластины. Но для планет по-прежнему требовались дополнительные маленькие пластинки, и, кто бы ни захотел собрать этот инструмент, следуя инструкциям Жана, он должен был бы произвести довольно много утомительной гравировки и трудоемкой разбивки круговых шкал.

И вот здесь-то Джон Вествик увидел шанс отличиться. Ни один средневековый текст нельзя назвать полностью оригинальным: как «Трактат об астролябии» Чосера был адаптацией латинского текста, основанного на трудах арабских предшественников, так и написанное Джоном на английском языке руководство к экваториуму, скорее всего, частично представляло собой перевод. При этом, даже отдавая должное своим предшественникам, автор располагал массой возможностей проявить собственную креативность. Начал он, как полагается, процитировав некоего «Леика». Идентифицировать этого человека никому не удалось, но это может быть Джон Лукин, сент-олбанский помощник ризничего, ответственный в то время за поддержание в рабочем состоянии часов Ричарда Уоллингфордского. Вествик ссылается на авторитет этого «Леика», чтобы дать отпор ремесленникам, ценившим портативность. «Чем больше вы сделаете ваш инструмент, – подчеркивает он, – тем крупнее будут деления шкалы». Крупные деления означали более точные данные, вплоть до долей градуса. «А чем меньше доли, тем ближе к истине будут ваши вычисления». Подражая стилю Чосера, который в своем трактате обращался напрямую к читателю, Джон сообщает, какой размер необходимо придать его изобретению, чтобы сделать измерения достаточно точными. «Возьмите металлическую пластину или же доску, зачищенную, выровненную и гладко отполированную… полный диаметр которой должен составлять 72 дюйма или 6 футов». Это вам не переносная астролябия. Но если, по совету Джона, диск шести футов в диаметре следовало «оковать железом подобно колесу повозки», Лондон был самым подходящим для этого местом[469].

Средневековый город полнился лязгом и грохотом кузнечных мастерских. Большинство мастеровых располагали свои кузницы подальше от центра города, но и те немногие, кто предпочел остаться в его стенах, причиняли немало неудобств жителям. Один лишенный сна горожанин, живший несколько позже Джона Вествика, даже посвятил этой теме стихи, полные взрывных аллитераций:

Закопченные кузнецы, черные от сажи, В гроб меня загонят перестуком молотков. Еще никто так не страдал от шума по ночам, От мерзких воплей, бряцанья и лязга, От крика курносых поганцев: «Угля, угля!» Раздувают они мехи, пока башка не лопнет[470].

Однако шумные городские кузницы плодили не только неудобства. Иногда они вдохновляли средневековых ученых. Вспомните парижские события 1277 года, осуждение неприемлемых тезисов и конфликт между богословами и натурфилософами по вопросу, под силу ли даже самому Господу Богу сотворить вакуум. Магистр Парижского университета Жан Буридан применил свое понимание принципа работы гигантских кузнечных мехов, чтобы нанести решающий удар в этом споре. Он показал, что раздвинуть меха, когда сопло заблокировано, невозможно. Это, считал Буридан, доказывает невозможность существования вакуума. Меха помогли ему развить мысль и дальше. Несмотря на то что горячий воздух кузницы невозможно сжать еще сильнее, когда меха уже остановились, Буридан знал, что, остывая, воздух займет меньше пространства, что демонстрировало (как минимум в его глазах), что материя воздуха, его субстанция, – это нечто иное, чем его количественный показатель или объем. Даже если Буридан сам не был покрыт сажей – а он не единственный парижский философ, использовавший этот пример, – он явно был достаточно хорошо знаком с кузнечным ремеслом, чтобы строить на этом знании сложные и убедительные научные аргументы[471].

Монахи тоже с удовольствием работали с деревом и металлом. Ричард Уоллингфордский, в конце концов, вырос в кузнице, и построенные им часы доказывают, что аббат не окончательно позабыл жар горна и вес молота. Да и первый вариант экваториума Джона Вествика был сделан не кем иным, как Джоном лично. Его инструкции полны не только грустных упоминаний об ошибках, которые он допустил при первой попытке, но и советов, которые помогли бы читателю не повторить их. Главным новаторским решением созданного Вествиком прибора было то, что деференты всех планет были сведены в нем воедино – мы скоро увидим, как это работает, – но для начала все части прибора нужно было тщательно откалибровать. «Я советую вам, – предупреждает Вествик, – не писать имена знаков, пока вы не удостоверитесь, что ваш общий центр деферентов правильно и точно размещен» (рис. 7.9). На случай ошибки у Джона было наготове решение. «Если вы тут промахнулись, я научу вас, как это исправить: подгоните ваш центр деферентов так, чтобы он попал точно на… лимб экваториума»[472].

Первая собранная Джоном модель экваториума представляла собой всего лишь мини-макет. Он не указал его точных размеров, но пожаловался, что дополнительный круг для Меркурия «потребовал 24 отверстий в моем инструменте». Это, видимо, был тот максимум, который в принципе мог там уместиться, потому что до этого Джон писал, что «этот небольшой круг должен быть полностью испещрен маленькими отверстиями… если поместится, пусть их будет 360, ну или как минимум 180 или 90». Джон не указал, из какого материала сделал свой макет. Он вполне мог использовать дерево или даже пергамент. Сейчас, после того как Дерек Прайс в 1950-х разрезал старый переплет, манускрипт Вествика вшит в деревянную, обтянутую коричневой кожей обложку, но первоначально он был обернут в толстый пергамент. Часть его сохранилась; на нем до сих пор видны шершавые царапины и отпечатки алых чернил, которыми были выведены кривые экспериментальной проекции астролябии[473].

Рис. 7.9. Экваториум Джона Вествика. Обратите внимание на общий центр деферентов, отмеченный красной точкой на верхнем рисунке. Рядом записан мультиязычный совет автора мастеровому: «Я советую вам не писать имена знаков, пока вы не удостоверитесь, что ваш общий центр деферентов правильно и точно размещен»

Джон Вествик писал свое пособие отнюдь не на международном языке науки – латинском, но на среднеанглийском, на котором разговаривали мастеровые. В те годы английский язык активно развивался, беспрепятственно смешиваясь с латынью и французским. Изучая научные труды этого периода, мы видим, что они созданы на смеси английского и латыни (а иногда еще и французского), причем такие рукописи встречаются гораздо чаще книг, написанных на каком-то одном из этих языков. Иногда даже не сразу можно определить, какому языку принадлежит то или иное слово, с такой гибкостью слова переходили из одного в другой, приобретая в процессе новые значения. Например, когда в сентябре 1392 года лондонский ювелир по имени Джон Пинчон составлял завещание, он изложил свое намерение раздать деньги бедным пафосной фразой на смеси языков: «Ieo volle que la moneye soit despendu… to the pore men» – «Хочу, чтобы деньги раздали… беднякам». Но в условиях упорно не затухавшей Столетней войны политики, охваченные патриотическими чувствами, поощряли развитие простонародного английского языка в качестве символа национального единства. Начался период постепенного упадка грамотности на латыни и французском. Джеффри Чосер избрал национальный язык для своего «Трактата об астролябии» не только потому, что его десятилетний сын еще не овладел латынью (хотя поэт действительно довольно резко напоминает «малышу Льюису» об этом его пробеле в знаниях). Он писал свой труд на английском еще и для «Короля, повелителя всех, говорящих на нем». Чосер восхищался ясностью смысла английских «откровенных слов», противопоставляя их мутной казуистике латинской грамматики. Английский, доказывал он, так же пригоден для науки, как греческий, арабский, еврейский или латинский, «точно так же, как разные дороги ведут разных людей в один и тот же Рим». Написанное на английском языке пособие Чосера обучало его неискушенных читателей всего лишь пользоваться астролябией, но Джон Вествик в своем руководстве описывал и процесс изготовления своего инструмента. Английский ремесленник мог прочесть эти инструкции – или кто-то другой мог прочесть их ему – и воспроизвести их шаг за шагом, вырезав шестифутовое кольцо из блестящей меди и прикрепив шелковые нити к гладкой древесине, чтобы в результате получить новый экваториум[474].

Новаторское использование Чосером английского языка для астрономического учебника вдохновило Джона Вествика последовать примеру поэта, но это еще не все: оно также снабдило его запасом технических терминов. Внимательно изучив рукопись Джона, мы найдем там как минимум семь слов, которые впервые в истории появляются в чосеровском «Трактате об астролябии», но до того момента нигде не встречаются. В их числе названия деталей инструмента, например riet («решетка, паук») и label («вращающаяся фронтальная линейка»). Однако Вествик писал не об астролябии; для описания придуманного им прибора ему нужны были собственные слова. Он много внимания уделяет объяснению и определению смысла этих слов. «Это крошечное отверстие не шире кончика иглы, – пишет он, – нужно называть общим центром деферентов планет». Таким образом Вествик удостоверяется, что мы обратили внимание на этот общий элемент, отличительную черту его изобретения[475].

Больше 20 слов и фраз вошло в английский язык благодаря Джону Вествику, который своей рукой записал их в этом удивительном манускрипте. Основная их часть – астрономические термины или названия деталей инструмента, и Джон изо всех сил старался дать им максимально точное определение. Некоторые из использованных им выражений принадлежат скорее к области чистой науки, например drawe out, что значит «вычесть», или remnaunt – остаток, полученный в результате вычитания. Какими-то из них мы практически без изменений пользуемся и сегодня, например geometrical – «геометрический». Отыскивая нужные слова, Джон мог творчески изменить значение уже существовавшего английского выражения или же просто позаимствовать подходящий латинский термин[476].

Случалось ему заимствовать и в языках более далеких. Например, слова aryn или alhudda имеют арабское происхождение, но Джон и тут несколько изменил их значение, приспособив под свои нужды. Словом аrim средневековые астрономы называли центр обитаемого мира, располагали который, как правило, на нулевом меридиане или на долготе 90 градусов. Нетрудно понять, почему Джон выбрал это название для центральной точки своего экваториума – позиции, в которой находится наблюдатель, обозревающий бесконечное вращение планет по кругу. Линию, проведенную из этой центральной точки к верхнему краю инструмента, Джон назвал аlhudda. Это слово уникально и встречается только в трактате об экваториуме, но похожим термином арабского происхождения, alucha, очень часто называли аналогичную деталь астролябии. История Джона, отыскивавшего нужные арабские термины и придававшего им новый смысл, иллюстрирует, как средневековая наука помогала языкам перемешиваться и развиваться. Это, конечно, не значит, что Джон владел арабским. Вся эта терминология уже давно закрепилась в латинском языке. Читая пособия, подобные трактату Вествика, мы ощущаем некую экзотическую притягательность такого технического жаргона. Может, именно поэтому трактат об экваториуме начинается словами «Во имя Бога, всемилостивого, всемилосердного» – это непосредственный перевод фразы, часто встречающейся на арабском: [бисмилляхи-р-рахмáни-р-рахúм]. Мусульманская молитва, предваряющая чтение Корана, обращение к Богу или любое действие, требующее его благословения, обрела большую популярность в среде христианских астрономов – так велик был престиж исламской науки.

Но Джон не хотел, чтобы его пристрастие к заимствованиям сбивало читателей с толку. Снова и снова он обстоятельно растолковывает каждый термин. В большей степени, чем лексикон, его писательский стиль отличает то, как он напрямую к нам обращается. Его речь доносится с каждой страницы, он вступает с читателем в прямой контакт словами «Я советую вам», «Я повторяю – учтите», «Делайте, как я учу вас». Когда читаешь «Экваториум», кажется, будто присутствуешь на уроке астрономии и слышишь, как учитель обращается к своим ученикам. Временами мы встречаемся с самоиронией: в одном отступлении Джон извиняется за вполне удобочитаемую схему инструмента словами «Я знаю, что она неаккуратно начерчена». Самоирония в те времена была популярным литературным приемом, но она действительно заставляет ощутить искренние личные отношения между монахом и его читателями – столь же правдоподобные, как отношения Чосера и его предполагаемого сына Льюиса. Джон Вествик трансформировал язык, чтобы тот доносил информацию и помогал ее усвоить, предупреждал и рекомендовал, рассказывал историю и мотивировал читателей. Короче говоря, он наставлял учеников.

Но чему же именно он учил? Экваториум использовался в качестве наглядного пособия при овладении астрономическими концепциями, но в первую очередь он применялся для определения положений планет. Ни один астролог или даже доктор не приступил бы к работе, не зная точного расположения планет на небосводе. Основной трудностью, стоявшей перед любым изобретателем, – мы видели это на примере ректангулуса, о котором рассказывается в главе 4, – была задача уравновесить два требования к инструменту: дешевизну в изготовлении и простоту в использовании. В попытках удовлетворить каждое из них Джону приходилось принимать непростые решения. Если сосредоточиться на первой цели и внести в конструкцию изменения, удешевляющие стоимость материалов, возрастут требования к квалификации ремесленников. Если же посвятить все усилия облегчению задачи определения долготы, то инструмент не сможет с такой наглядностью демонстрировать Птолемееву схему деферента и эпицикла. Такие взаимоисключающие требования бросали вызов средневековым астрономам, но и открывали перед ними массу возможностей экспериментировать с геометрией. Нам стоит присмотреться к их находкам, чтобы оценить всю их изобретательность.

Новатор, желавший усовершенствовать экваториум Кампано, должен был придумать, как разместить круги деферентов всех планет на одной-единственной пластине или же на лицевой стороне инструмента. Проблема в том, что круги деферентов различаются по размеру, и не потому, что сферы планет разные, хотя, конечно, так оно и есть, поскольку, согласно бытовавшим представлениям, Луна, например, примыкает к сфере огня, а Сатурн располагается на таком удалении, что почти соприкасается со сферой неподвижных звезд. Но астрономов беспокоила прежде всего угловая геометрия планетной теории, согласно которой для верного моделирования орбиты планет, длины и частоты их попятных петель необходимо было соблюдать размеры деферента и эпицикла. При этом проницательные средневековые астрономы понимали, что речь идет об относительных размерах. Деферент может быть любым – если подогнать размер эпицикла так, чтобы его отношение к деференту не изменилось.

Кампано и сам понимал, что размеры эпициклов можно варьировать. Однако его больше волновала другая практическая задача: эпициклы Юпитера и Сатурна были настолько малы, что на их лимбах невозможно было разместить сколько-нибудь полезную градусную шкалу. Тогда он решил сделать по два концентрических круга для каждой из этих планет. Не меняя размера самих эпициклов, он просто не стал наносить на них разметку, а вместо этого выгравировал ее на добавочном большом круге. Теперь он мог считывать данные, закрепив в центре прибора нить и протянув ее к градусной шкале большого круга. Там, где нить пересекала меньшую окружность, и было истинное положение планеты на эпицикле[477]. Позже другие астрономы, в числе которых был и Жан де Линьер, заметили, что, используя эту хитрость, можно обойтись одним-единственным эпициклом, общим для всех планет. Избавившись от необходимости выкраивать отдельные круги для каждого эпицикла, Жан просто-напросто нанес на центральный указатель радиусы эпициклов планет. Вращаясь, указатель описывал эпициклы (рис. 7.10).

Рис. 7.10. Универсальный эпицикл. Указатель, на который нанесены радиусы эпициклов, при вращении описывает эпициклы планет. Среднюю аномалию читали по внешней шкале

Порядок планет на этом указателе соответствует размеру их эпициклов относительно установленного размера деферента. Если сделать следующий шаг и привести круги деферентов всех планет к стандартному размеру, от них тоже можно полностью избавиться. Это понял один неизвестный астроном XIV века. Центр эпицикла должен обращаться вокруг центра деферента на определенном расстоянии. Так почему бы не изменить форму деферента, представив его не окружностью, а прямой линией? Ремесленнику не составит труда изготовить прямую металлическую планку. Один ее конец нужно закрепить в центре деферента, а другой будет вращаться вокруг него вместе с прикрепленным к нему эпициклом (рис. 7.11а). Теперь конец планки движется как часовая стрелка и описывает круг деферента. Такой «хвост эпицикла» (как называл его один астроном, живший на поколение позже Джона Вествика) заменял круг деферента в нескольких экваториумах различного схематического устройства. Один большой медный инструмент, сделанный согласно такой спецификации примерно в 1350 году, сохранился в библиотеке Мертон-колледжа в Оксфорде, хотя эпицикл его до наших дней не дошел[478].

Рис. 7.11а. Модель экваториума с «хвостом эпицикла». Жирная линия представляет собой радиус деферента. Он вращается вокруг его центра (D). Радиус фиксирует центр эпицикла (С) на постоянном расстоянии от D, на окружности исключенного из модели деферента. Расположение центра эпицикла относительно точки экванта (Е) определяется согласно угловому расстоянию от апогея (А). Долгота планеты определяется из точки Т (Земля)

Следующее усовершенствование, однако, характерно исключительно для конструкции Джона Вествика. Видимо, он понял, что «хвост» будет не нужен универсальному эпициклу, если он придаст ему тот же радиус, что и деференту (рис. 7.11б). Теперь астроном мог просто насадить обод универсального эпицикла на центр деферента на медной пластине. Если закрепить его достаточно свободно, эпицикл можно будет повернуть таким образом, чтобы его центр расположился в верном направлении относительно экванта. В одной точке обода Джон проделал отверстие «не шире кончика иглы» – как раз для шпенька. Это отверстие и было общим центром деферентов.

Рис. 7.11б. Схема экваториума Джона Вествика. Универсальному эпициклу придан тот же радиус, что и стандартному деференту. Общий центр деферентов (на окружности эпицикла) зафиксирован в точке D. Положение центра эпицикла (С) определяется согласно угловому расстоянию (средней долготе) от головы Овна . Так как круговая шкала средней долготы имеет своим центром Землю (Т), нужный угол переносят на эквант (Е) с помощью параллельных нитей. Положение планеты на эпицикле совпадает с концом дуги (равной величине средней аномалии), проведенной от нити, которая пересекает С

Может показаться, что общий центр деферентов ничем не лучше «хвоста эпицикла». Во-первых, если эпицикл зафиксирован в конкретной точке лимба, любая шкала, которую вы на лимб нанесете, становится практически бесполезной, поскольку вы больше не сможете повернуть эпицикл так, чтобы выставить на ноль. К тому же на увеличенный эпицикл ушло бы намного больше металла, чем требовалось для производства эпицикла старого образца. Но Джон был уверен, что его изобретение обладает двумя преимуществами, ради которых можно смириться со всеми недостатками конструкции. Во-первых, подчеркивал он, больший эпицикл позволяет измерять среднюю аномалию с высокой точностью. Но, во-вторых, что еще важнее, универсальный эпицикл теперь был ровно того же размера, что и лицевая сторона инструмента: шести футов в диаметре. Это радикально упрощало самый сложный этап производства – градуировку двух шестифутовых колец. Разбиение лимба на 360 равных частей ставило перед изготовителями инструментов довольно сложную задачу. Джон хорошо понимал, что, если благодаря новой конструкции эту работу придется выполнять лишь единожды, расходы на металл, необходимый для изготовления большого эпицикла, окупятся сторицей.

Когда мы, следуя объяснениям Джона, разбили обе окружности на градусы и минуты и отметили на лицевой поверхности инструмента точку экванта и центр деферента планет, можно приступать к делу. Сначала – с помощью ассистента, потому что прибор слишком громоздкий и в одиночку его не поднимешь, – нам нужно положить деревянный корпус экваториума на стол. Полюбуемся некоторое время текстурой полированного дерева и блестящей медной пластиной в центре, где выгравированы точки отсчета. Но, прежде чем начать, мы должны определить среднюю долготу и среднюю аномалию по тем самым таблицам, которые Вествик скопировал, адаптировал и предусмотрительно включил в свой трактат. Долгота измеряется по зодиаку и отсчитывается от точки равноденствия (головы Овна), где эклиптика пересекает небесный экватор. Итак, начав с этой нулевой отметки на правой половине массивного деревянного диска экваториума, мы отсчитываем нужное число знаков зодиака и градусов. Затем берем черную шелковую нить и протягиваем ее от центра диска (aryn) к найденной точке эклиптики. Это первый из пяти простых шагов (рис. 7.12).

Рис. 7.12. Процесс определения долготы планеты с помощью экваториума Джона Вествика. Маленькую круглую пластинку в центре (на рисунке она темно-серого цвета) можно поворачивать, чтобы отрегулировать положение центра деферента и точки экванта с учетом прецессии. Средняя долгота откладывается от головы Овна , а средняя аномалия  – от белой нити. Истинная долгота (λ) определяется в точке, где черная нить, протянутая к отметке планеты на вращающемся указателе, пересекает шкалу, выгравированную на лимбе экваториума

Затем, втолковывает Джон, нам нужно протянуть белую нить из точки экванта так, чтобы она легла параллельно черной нити. «С помощью циркуля убедитесь, – пишет Вествик, – что эти нити равноудалены». Использовать циркуль, чтобы в двух точках измерить расстояние между нитями, – эффективный способ убедиться, что они действительно параллельны. Теперь, когда мы перенесли долготу планеты с Земли (Т) на точку экванта (Е), настал момент пустить в ход универсальный эпицикл. Осторожно, стараясь не сместить нити, мы поднимаем большое медное кольцо над деревянной лицевой стороной (это третий шаг). Хотя само кольцо шести футов в диаметре, сделано оно из металла всего двух дюймов шириной. Джон подчеркивал, что «эпицикл должен быть достаточной толщины, чтобы выдержать свой вес», но любая медная деталь таких размеров может согнуться, если не обращаться с ней с осторожностью. Мы начнем с того, что зафиксируем общий центр деферентов (на кольце эпицикла) в центре деферента планет (на медной пластине), а затем станем аккуратно поворачивать эпицикл, пока общий центр не окажется точно над белой нитью. Затем обратимся к средней аномалии, которую, по совету Джона, записали «на своей дощечке». Начав оттуда, где белая нить пересекает дальний край эпицикла, и двигаясь против часовой стрелки, мы отложим необходимое число градусов средней аномалии (ᾱ) и передвинем к найденной точке вращающийся указатель. Длинный указатель может проворачиваться со скрипом, но мы должны следить за тем, чтобы эпицикл оставался точно над белой нитью. И наконец, мы снова берем в руки черную нить и протягиваем ее от «центра aryn» к той точке на указателе, где отмечена нужная нам планета. Там, где черная нить пересечет лимб основного диска, мы и прочтем долготу планеты (λ)[479].

Чтобы составить полноценный гороскоп, нам потребуется повторить процедуру для каждой планеты в отдельности, причем истинную долготу Солнца вычислить проще всего, а запутанные модели движения Меркурия и Луны потребуют ряда дополнительных шагов. (Все шаги процесса вычисления воссозданы в виртуальной модели экваториума Вествика, и вы можете самостоятельно опробовать ее онлайн[480].) Но этим функции его изобретения не ограничивались. В верхней части экваториума имеется приспособление для определения эклиптической широты Луны. От эклиптики отклоняются все планеты, но широта Луны особенно интересовала астрономов, потому что затмения случаются только в те моменты, когда она равна нулю. Но и это еще не все: в нижней части экваториума помещался инструмент, предназначенный для вычисления колебательного компонента прецессии. Джон не дал себе труда подробно объяснить, как он работает, – в отличие от приспособления, определяющего лунную широту, действие которого он проиллюстрировал на трех примерах, – вероятно, по той причине, что этот второй инструмент выдавал только приблизительный результат. Возможно, позже, когда следующие поколения астрономов догадались бы сдвигать центральную медную пластинку, меняя положение эквантов и центров деферентов, это устройство могло бы стать полезным и даже необходимым. Но главная цель, которую ставил перед собой в 1393 году Джон, – создать инструмент, способный определять положение планет, а это его массивный прибор проделывал быстро и ловко, выдавая долготу небесных тел с высокой степенью точности: погрешность составляла не более двух угловых минут.

Похоже, Джон Вествик так и не собрал экваториум задуманного размера. Он понимал, что выковать медную деталь таких габаритов – непростая задачка для самого искусного мастера. Однако это не мешало ему вдохновенно экспериментировать: мастерить уменьшенную копию прибора, пробовать различные таблицы, способные заменить ряд процедур, и уточнять руководство. В процессе экспертизы рукописи обнаружилось, что ее автор постоянно перечеркивал или вымарывал слова, исправлял и редактировал текст. Где-то он добавил пометку на латыни, поясняющую английский термин, где-то поменял «черную нить» на «белую», а где-то изменил габариты устройства. На двух страницах он вычеркнул по целому абзацу. «Это положение ошибочно», – раздраженно приписал он сверху[481]. Нет сомнений, что, работая над рукописью, автор все еще додумывал конструкцию своего изобретения – и, к его разочарованию, модель порой отказывалась работать так, как он хотел.

Давайте попробуем представить его за работой в гостинице Сент-Олбанса. Аббаты, скупавшие окружающие гостиницу строения, жаждали тишины и покоя, но ничто не могло заглушить гула Брод-стрит. Неудобство причиняли не только ремесленники, но и животные. Сразу за гостиницей располагалась больница Святого Антония – странноприимный дом, предлагавший приют двум священникам, одному школьному учителю и двенадцати беднякам. В городе действовал закон, согласно которому свиньям, что принадлежали больнице Святого Антония, в виде исключения было позволено разгуливать на свободе. Свиньи представляли опасность: иногда они даже убивали маленьких детей, поэтому власти оставляли за собой право резать свиней, найденных вне загонов. Их недобросовестным хозяевам грозил штраф в размере четырех пенсов в день. Но на свиней Святого Антония это не распространялось. Согласно местной традиции, поросят, которые были так малы, что на них не нашлось покупателя, передавали в дар больнице. Животные бродили по улицам, а лондонцы откармливали их, превращая заморышей в ценный скот: с их стороны это был своего рода небольшой, но регулярный благотворительный взнос. Госпиталь помечал своих поросят колокольчиками, чтобы никто их не украл и не конфисковал. Однако доносившееся с улицы хрюканье и перезвон вряд ли помогали Вествику вникнуть в планетную теорию Птолемея[482].

Нас не должно удивлять, что Джон, который учил читателей, как сделать экваториум и как им пользоваться, и сам все еще учился. В современных школах укоренилось убеждение, что приобретение и передача знаний неразрывно связаны, но сама эта мысль уходит корнями в глубь веков. Вествик мог обнаружить ее в трудах Сенеки, модного в те времена автора. Хорошо известно высказывание этого философа-стоика: "Homines dum docent discunt" – «Когда мы учим, мы учимся»[483]. Надо понимать, что экваториумы не были сугубо утилитарными приборами. Конечно, их ценили за способность сберечь усилия пользователя и сократить время, потраченное на утомительные вычисления и поиски нужных данных в бесконечных – и не всегда верных – таблицах. Но при всем этом экваториумы выполняли и обучающую функцию. Именно поэтому мы встречаем их в учебниках астрономии, написанных много позже Средних веков. Новые технологии книгопечатания позволили поставить на поток изготовление вращающихся вольвеллов, которые в рукописных книгах встречаются нечасто. Книгоиздатели печатали учебники с бумажными деталями: вырезав их, читатель мог собрать рабочую модель инструмента – ему нужно было лишь раздобыть шелковые нити. Существовали даже очень дорогие печатные книги, которые продавались в комплекте с готовыми, раскрашенными вручную приборами: по их шелковым нитям в качестве бегунков скользили маленькие жемчужины. С помощью таких действующих моделей высокородные читатели овладевали практическими навыками[484].

Но ни украшенные драгоценностями указатели, ни искусно вырезанные драконы, символизирующие лунные узлы, не помогали преодолеть недостатки планетной теории Птолемея. Даже отдавая должное удивительной предсказательной силе моделей, астрономы жаловались на всяческие неувязки. В частности, они хотели знать, например, каким образом апогеи планет могут медленно качаться вперед и назад и не влиять при этом на наклонение эклиптики. Но существовали и вопросы более общего характера. Если Господь создал небеса без пустот и наслоений, могут ли все деференты и эпициклы умещаться друг внутри друга так, чтобы не противоречить эмпирическим данным, полученным в результате наблюдений Солнца и Луны? И самое главное: действительно ли планеты движутся по идеальным окружностям, если учитывать, что центры этих окружностей смещены?

Разочарование средневековых ученых красноречиво выразил Моисей Маймонид. Великий еврейский философ, которого наряду с Аристотелем, Галеном и святым Павлом почтили портретом на окне клуатра Сент-Олбанского аббатства, написал свой труд «Путеводитель растерянных» в Египте в 1185–1190 годах. В нем автор бьется над некоторыми из самых острых проблем юриспруденции, науки и богословия. Вопрос, вечна Вселенная или же сотворена, заставляет его задуматься, как примирить воззрения Аристотеля с идеями «Альмагеста».

«Если то, что утверждал Аристотель относительно естественной науки, истинно, то никаких эпициклов или эксцентрических окружностей нет, и все вращается вокруг центра Земли. Но отчего тогда возникают изменчивые движения звезд? Возможно ли, что, с одной стороны, движение должно быть круговым, всеобщим и идеальным, а с другой стороны, вещи, доступные наблюдению… объясняются одним из двух этих принципов (т. е. эпициклами и эксцентрами) или и тем и другим сразу? Это соображение лишь подтверждается фактом, что, если некто примет все, что говорит Птолемей относительно эпицикла Луны… окажется, что рассчитанное согласно гипотезе двух принципов не содержит ошибки даже в одну угловую минуту. Истинность этой гипотезы подтверждается верностью вычислений…

Кроме того, как постичь попятное движение звезды наряду со всеми другими ее движениями, не предполагая существования эпицикла? С другой стороны, как представить себе вращательное движение небес или движение вокруг центра, который и сам не неподвижен? Вот где истинная сложность»[485].

Маймонид уклонился от решения вопроса, указав, что модели (которые он называет гипотезами) не обязаны быть истинными в буквальном смысле. Астрономов заботило одно: способны ли они выдавать корректные результаты. Здесь он повторяет оговорку Птолемея, к которой тот прибег при введении экванта. Однако сам Птолемей действительно верил, что его планетная модель истинна и отражает существующую реальность. Это очевидно, например, из его рассуждения о порядке расположения планет. Считалось, что планеты должны выстраиваться согласно периоду их обращения, следовательно, самые медленные планеты, например Сатурн, движутся по самым большим сферам. Аристотель даже дал этому феномену физическое объяснение: удаленные планеты движутся медленнее, потому что расположены ближе других к сфере неподвижных звезд. Он предположил, что суточное вращение небосвода в противоположном направлении тормозит медленное продвижение планет на восток вдоль эклиптики. Но каков тогда порядок расположения ближайших к Солнцу Венеры и Меркурия, которые оба совершают свой путь по небу ровно за год? Казалось, имеет смысл поместить Солнце за ними, и тогда светило окажется в выгодной центральной позиции среди семи планет. (В этом положении Солнце отделяло бы внешние планеты Марс, Юпитер и Сатурн, попятное движение которых следует одной и той же схеме, от всех остальных, которые ведут себя иначе.) Птолемей в этом вопросе последовал примеру Аристотеля и прибег к аргументам из области физики. Он решил, что более сложный рисунок движения Меркурия доказывает, что его сфера расположена ниже сферы Венеры. Как и на Луну, расположенную еще на ступень ниже, пишет Птолемей, на Меркурий оказывают влияние близкорасположенные сферы огня и воздуха[486]. В этой модели дополнительные круги и подвижные центры деферентов Меркурия и Луны были не абстрактными теоретическими приспособлениями, но реальными физическими феноменами.

Астрономы позднего Средневековья уделяли массу внимания физическим теориям, сформулированным Птолемеем в труде «Планетные гипотезы». Когда в 1450-х годах австрийский ученый Георг фон Пурбах переписывал стандартный университетский учебник планетной астрономии, он сопроводил свои «Новые теории планет» (Theoricae Novae Planetarum) рельефными, чуть ли не трехмерными схемами деферентов и эпициклов. Деревянные кольца сидели внутри двойного – черного и белого – корпуса и двигались, словно санки по узкой ледяной трассе (рис. 7.13). Ученик Пурбаха, немец Иоганн Региомонтан, продолжил труд учителя, завершив в 1463 году подробный комментарий к Птолемею, известный как «Краткое изложение Альмагеста». Тексты обоих астрономов отличались предельной ясностью. Приведя труды Птолемея в соответствие с представлениями своей эпохи, Пурбах и Региомонтан объяснили его сложные теории понятнее, чем кто-либо до них.

Рис. 7.13. Теория движения трех верхних планет и Венеры; из книги Георга фон Пурбаха «Новые теории планет». Издано под одной обложкой с «Трактатом о сфере» Сакробоско, отпечатано немецким печатником Эрхартом Ратдольтом в Венеции 6 июля 1482 года

Но своим потрясающим успехом эти учебники были обязаны прежде всего развитию книгопечатания в конце XV века. В 1471 году Региомонтан переехал в Нюрнберг, европейский центр торговли. Здесь он собрал собственный печатный пресс, основав первое в истории научное издательство. Первой напечатанной им книгой стал труд его усопшего учителя «Новые теории планет». Примерно в то же время в итальянском университетском городе Феррара вышло первое печатное издание «Трактата о сфере» Сакробоско. С появлением книгопечатания научные труды стали издавать и читать в несравнимо бóльших объемах, благодаря чему идеи распространялись быстрее; к тому же новая технология позволяла точно воспроизводить сложные диаграммы и серийно выпускать недорогие астрономические альманахи. Справедливости ради следует отметить, что задолго до наступления эры книгопечатания Джон Вествик заполнял чертежами пустые места, оставленные в рукописях; да и печатные издания были не застрахованы от ошибок. Более того, отдельные рукописные труды по астрономии выходили в свет и какое-то время после Региомонтана[487]. Но книгопечатание распространяло научные идеи и данные гораздо эффективнее, чем мог себе представить Вествик. Заметив ошибку в трактате, читатель мог – по крайней мере, теоретически – написать издателю, чтобы тот исправил ее в следующем выпуске. А все, что оставалось Джону Вествику, приходившему в расстройство при виде явной ошибки, так это изливать свое раздражение на полях рукописи.

Труд Пурбаха и Региомонтана не только сделал астрономическую теорию «Альмагеста» понятной и доступной самой широкой читательской аудитории, но еще и высветил физические нестыковки сложных планетных моделей. На рубеже XV–XVI веков одна за другой издавались книги, указывавшие на недостатки существующих теорий. Вскоре к хору недовольных присоединился Николай Коперник. В письме к папе римскому, которое предваряет его эпохальный труд «О вращениях небесных сфер» (1543), Коперник посетовал, что астрономы «так и не смогли определить главное – форму мира и точную соразмерность его частей. Таким образом с ними получилось то же самое, как если бы кто-нибудь набрал из различных мест руки, ноги, голову и другие члены, нарисованные хотя и отлично, но не в масштабе одного и того же тела; ввиду полного несоответствия друг с другом из них, конечно, скорее составилось бы чудовище, а не человек»[488][489].

Что натолкнуло Коперника на мысль в качестве выхода поместить в центр мира Солнце – до сих пор предмет горячих споров среди историков. Безусловно, многие современники считали его выводы научно не обоснованными (хотя ряд средневековых философов, в том числе Жан Буридан, обсуждали вероятность того, что и сама Земля тоже вращается). Коперник – как он сам писал папе – вдохновлялся идеями древних философов-пифагорейцев, которые верили, что Земля движется. Серьезно повлиял на него и римский теоретик педагогики Марциан Капелла, предполагавший, что Венера и Меркурий обращаются вокруг Солнца. Но, что важнее всего, Коперник вряд ли смог бы создать свою стройную теорию без геометрии, разработанной средневековыми астрономами, многие из которых исповедовали ислам. У Коперника, выходца из богатой польской семьи, была возможность познакомиться с самыми разными идеями и теориями в университетах Кракова, Болоньи, Падуи и Феррары. Бурный рост университетов и появление важных текстов и таблиц в печатном виде подарили Копернику возможность сравнивать эти идеи и теории и в конечном итоге сформулировать собственную[490].

Коперник стремился избавиться от сомнительного экванта и восстановить платоновский принцип всеобщего кругового движения. К счастью для него, исламские астрономы, начиная с Ибн аль-Хайсама в 1020-х годах, экспериментировали с различными геометрическими средствами, пытаясь решить проблемы, созданные Птолемеем. Как и грека Евдокса, их привлекали гомоцентрические модели[491]. Они надеялись, что правильная комбинация кругов, под разными углами вращающихся вокруг общего центра, сможет обеспечить прогнозы той же точности, что и традиционные инструменты, созданные на основе представлений об эксцентрических окружностях, но будет при этом более физически правдоподобной. Геометрические принципы, которые легли в основу гелиоцентрической системы Коперника, разрабатывались рядом выдающихся ученых, но самым важным оказался вклад персидского энциклопедиста Насира ад-Дина ат-Туси.

Ат-Туси родился в уважаемой семье шиитских имамов в провинции Хорасан, сегодня это северо-восток Ирана. Там он изучал и законы шариата, и математические науки, а позже продолжил образование в иракском городе Мосуле. Примерно в 1235 году, когда ему было тридцать с небольшим, он добился расположения правителя-исмаилита, который покровительствовал работе ученого сначала в его родной провинции, а затем и на севере, на Иранском нагорье. Мы не знаем, по собственному ли желанию принял ат-Туси эзотерическую доктрину исмаилитов, или, как он позже заявлял, «подчинился власти еретиков», но при их содействии его карьера астронома быстро пошла в гору[492]. На следующие 20 лет пришлась бóльшая часть его научных свершений. Однако если бы в 1256 году монголы не взяли штурмом Аламут, горную крепость исмаилитов, ат-Туси так и остался бы никому не известным провинциальным ученым. Монгольский хан Хулагу, внук Чингисхана, покровительствовал наукам и, видимо, хорошо разбирался в людях. Он немедленно сделал ат-Туси своим астрологом. Ат-Туси быстро убедил хана выделить средства на строительство крупной обсерватории в Мараге, далеко на северо-западе Ирана.

Марагинская обсерватория была не первой в исламском мире, но никакая другая не могла сравниться с ней по масштабам и размаху. С самого начала ат-Туси предупреждал своего патрона, что это будет дорогостоящий проект. Первоначально стройке мешали денежные затруднения, но позже Хулагу предоставил ат-Туси доступ к вакфу (финансированию на благотворительные цели), и астроном направил средства на возведение своего передового исследовательского комплекса, комплектацию его оборудованием и персоналом[493]. Работы начались в 1259 году: под строительство подготовили площадку около 400 метров длиной и 150 шириной, срыв для этой цели верхушку холма. Кроме огромного главного здания с библиотекой, содержавшей тысячи книг, там возвели куполообразную обсерваторию, мечеть и резиденцию для Хулагу. Комплекс поражал посетителей с первого взгляда. Один современник так вдохновился, что выразил свое восхищение в стихах, написанных на арабском:

Жизнью клянусь! Это строение, как и его строитель, не имеет себе равных. Оно притягивает взгляды и услаждает душу. Он, что возвел столь величественное здание, взойдет по небесным тропам И будет шептаться с рассыпанными по зодиаку яркими звездами, подобными игральным костям. Слабы мои слова – но это здание само есть суть молитва! Ни один из царей земных еще не возводил такого дворца, что выстроил он![494]

Ат-Туси привлек к работе международную команду астрономов и архитекторов. Из сирийской пустыни прибыл инженер Муайяд ад-дин аль-Урди, из цветущего южного города Шираза – юный геометр и страстный шахматист Кутб ад-дин аш-Ширази. Как минимум один сотрудник обсерватории, Фао Мунцзи, был китайцем. Многие другие приезжали учиться и вести исследования в богатейшей библиотеке, а также, конечно, наблюдать за звездами. К их услугам был широкий выбор приборов, многие из которых были поистине огромного размера, что позволяло проводить максимально точные измерения.

Величайшим достижением этой обсерватории стал полностью пересмотренный набор таблиц, известный как «Ильханский зидж», названный так в честь великого хана Хулагу. Сам Хулагу не дожил до 1272 года, когда работы были завершены, но обсерватория уже так прочно стояла на ногах, что пережила и его, и еще пятерых монгольских ханов. Марагинская обсерватория уже несколько десятилетий лежала в руинах, когда ее посетил хан-астроном Улугбек из династии Тимуридов. Вдохновленный увиденным, в 1420-х годах он построил в Самарканде обсерваторию, что превзошла своими размерами Марагинскую.

Труды ат-Туси и его последователей оказали огромное влияние на ученых последующих веков. Их творческий подход к геометрии, обеспечивший убедительную альтернативу планетной модели Птолемея, переняли и те астрономы, которым не довелось побывать в горной обсерватории, в том числе Ибн аш-Шатир, служивший официальным хранителем времени в великой омейядской мечети в Дамаске в те времена, когда Джон Вествик был еще ребенком. Еще одного звали Али аль-Кушчи, его отец служил у Улугбека сокольничим, но сам он в 1440-х годах возглавил Самаркандскую обсерваторию, а позже работал в Стамбуле.

Когда Коперник приступил к выведению математических формул гелиоцентрической астрономической системы, он многое позаимствовал у представителей и последователей Марагинской школы. Созданные им модели определения астрономической широты планет, отклоняющихся на своем пути к северу и югу от эклиптики, основывались на моделях аль-Урди и аш-Ширази, а модели сложного движения Луны были очень похожи на модели Ибн аш-Шатира. Чтобы избавиться от философски сомнительного экванта и показать, что планеты могут двигаться вокруг Солнца по эксцентрическим орбитам, он применил теоремы ат-Туси и аль-Кушчи[495]. Новая система Коперника в итоге была не проще, чем та, которую он пытался заменить. Но он верил, что она истинна, и добился успеха.

Вопрос, откуда Коперник узнал об идеях этих мусульманских ученых, долго ставил историков в тупик. Безусловно, научные достижения Центральной Азии пользовались заслуженной славой: уже через несколько лет после основания обсерватории в Мараге английский монах Роджер Бэкон воспевал тягу монголов к астрономии. К каким-то из необходимых ему теорий Коперник мог получить доступ благодаря широкой сети контактов еврейских ученых, которые на рубеже XVI века свободно обменивались знаниями как с исламскими, так и с христианскими обществами Средиземноморья. Известно, что в Падуе, где Коперник изучал астрономию, межкультурный обмен процветал. Однако бóльшую часть фундаментальных геометрических идей он почерпнул из книг Региомонтана[496].

И Региомонтану, и его учителю Пурбаху покровительствовал влиятельный кардинал и ученый родом из Византии Виссарион Никейский. Его можно назвать центральной фигурой начинавшегося Ренессанса. Если основной целью этого движения, как о том заявляли его лидеры, был возврат к стандартам классического образования, опираться следовало на труды античных философов. В XV веке в пиетете перед классическим образованием и в изучении древних текстов не было ничего нового – это, по сути, отличительная особенность Средневековья. Вся биография Джона Вествика тому подтверждение. Но, кроме смены перспективы, характерной черты Возрождения в области искусства, этой эпохе были свойственны активные поиски трудов древних греков и римлян, которые внимательно изучались и переводились на европейские языки. И тут без связей с Константинополем было не обойтись. Еще до того, как в 1453 году этот исторический центр и оазис греческой культуры захватили турки-османы, образованные византийцы вроде Виссариона посещали Италию, привозя с собой греческие тексты, ранее неизвестные западным философам. Сам Виссарион прилагал все усилия, чтобы поддержать греческих беженцев и познакомить владеющих латынью ученых вроде Региомонтана со знанием, добытым древними греками. Перед смертью кардинал завещал сенату Венецианской республики свою библиотеку, состоявшую из более чем восьмисот рукописей – в основном греческих. Виссарион был не единственным посредником между культурами. Благодаря таким дарам, переводам и внимательному изучению достижения исламской астрономии легли в основу современной европейской науки. Коперника, без всяких сомнений, можно назвать человеком Возрождения – его главный труд «О вращениях небесных сфер» был написан в форме искреннего и откровенного диалога с «Альмагестом» Птолемея. Но одновременно его называли и «самым выдающимся последователем Марагинской школы»[497].

В этой многонациональной череде астрономов скромный Джон Вествик, сидящий за книгами в лондонской гостинице, может показаться фигурой незначительной. Но и его голос вплетается в шумный разговор, посредством которого распространялись, критиковались и уточнялись астрономические теории. Испытывая различные версии «Альфонсовых таблиц», вычисляя почти незаметные колебания апогеев, он выполнял черновую работу астрономической науки. Он конструировал модели, показывал их возможности и просвещал. Он учил, переводил и учился сам – и распространял научное знание на нескольких языках. Может быть, Джон излишне увлекся астрологией, но он, несомненно, внес свой скромный вклад в то, чтобы придать этой науке новый вид. Джон придумал свой экваториум, чтобы определять положение планет, но самое главное, что этот удивительный прибор помогал человеку найти свое место во Вселенной.

В один из ветреных четвергов 2012 года в половине четвертого пополудни я подошел к задней двери Музея истории науки Уиппла в Кембридже. Позвонил в дверной звонок и немного подождал около заставленной велосипедной стойки и гудящих холодильных установок Нового музея Кембриджского университета. Новый музей – квартал, занимающий шесть акров земли в центре города, – хранит историю учебного заведения, основанного в 1209 году. В Средние века здесь обитали монахи-августинцы, а в 1760-х годах был разбит великолепный ботанический сад. Сто лет спустя, в эпоху, когда область научной специализации Кембриджа быстро расширялась, при университете был основан Новый (тогда) музей. В те времена музеи были настоящими исследовательскими центрами, где ученые систематически изучали зоологические и геологические образцы, поступавшие из всех уголков мира. Со временем, когда для научной деятельности потребовались специализированные исследовательские лаборатории, таковые здесь тоже появились. В стенах зданий, расположенных на пологом склоне Пизхилла, было сделано немало серьезных научных открытий. Достаточно упомянуть хотя бы открытие электрона и нейтрона, а также структуры ДНК – научные прорывы, совершенные в легендарной Кавендишской лаборатории. По мере того как современная наука неуклонно продолжала свое развитие, лаборатории переезжали в просторные здания подальше от городского центра. Освободившиеся помещения вполне отвечали растущим нуждам современного университета, обеспечивая его просторными лекционными залами и библиотеками, аудиовизуальными средствами и прочей необходимой инфраструктурой. Музей Уиппла был основан вскоре после Второй мировой войны, когда убедительная демонстрация возможностей науки пробудила интерес к ее истории. Музей уютно расположился в своем нынешнем здании в 1959 году, хотя над входом в массивное каменное строение по-прежнему вырезано название бывшего арендатора: «Лаборатория физической химии».

Тем осенним днем я пришел в Музей Уиппла, чтобы разгадать еще одну тайну: в этот раз не манускрипта, но модели. Дерек Прайс, изучая посвященную экваториуму рукопись, автором которой он считал Чосера, оказывал только что основанному музею помощь в комплектовании коллекции. Через много лет тогдашний научный руководитель Прайса написал о тех достопамятных временах и упомянул огромную копию экваториума, которая якобы висела на стене музея[498]. Ничего подобного в музейном каталоге не числилось, но я решил попытать счастья лично в надежде отыскать хоть какие-то следы инструмента.

В тесном кабинете за выставочными залами я посвятил в свои трудности двух терпеливых музейных кураторов. Я рассказал им, что такое экваториум и как могла бы выглядеть его копия: шестифутовый деревянный круг с прикрепленным к нему медным кольцом такого же размера. В молчании они обменялись многозначительными взглядами. «Как вы думаете, – спросил тот, что сидел за компьютером, – вот это похоже?» Он вывел на монитор запись из музейной базы данных. На крошечной фотографии я разглядел объект, которого никогда прежде не видел, но узнал с первого взгляда.

Мы тут же отправились в хранилище, чтобы взглянуть на экспонат. Выкатив его из-за большого шкафа, где он все эти годы стоял, я наконец увидел копию, сделанную Прайсом: пыльная и немного потертая, это точно была она. Места в выставочных залах всегда не хватает, и громоздкий экваториум много лет простаивал в запасниках. Ко времени, когда инструмент внесли в базу данных музея, никто уже не помнил, откуда он взялся. Поэтому в 1990-х, когда работники Музея Уиппла составляли новый электронный каталог, где каждому экспонату требовалось присвоить имя, кто-то из них окрестил большой деревянный диск «столом короля Артура».

Экваториум Джона Вествика воплотился в реальность в Кавендишской лаборатории. Очень энергичный и хорошо знакомый с точными науками, Дерек Прайс снискал расположение самого Лоуренса Брэгга, выдающегося физика, профессора, нобелевского лауреата. Когда после Второй мировой войны Брэгг реорганизовал Кавендишскую лабораторию, он оснастил ее мастерскими с запасом, потому как уж лучше пусть какие-то приборы простаивают, чем ученые будут выстраиваться в очередь к экспериментальным установкам. И вот в марте 1952 года, вскоре после того, как Прайс обнаружил свой загадочный манускрипт, кавендишские техники приступили к работе над необычным проектом. Репортер радио ВВС видел все своими глазами. Тот факт, что «этот инструмент, придуманный более 500 лет тому назад, будет впервые собран в лаборатории, известной своими ядерными исследованиями», поражает воображение, писал он[499]. Прошло больше пяти веков со дня, когда Вествик составил свое руководство, но следовать его инструкциям оказалось несложно, а это красноречиво свидетельствует о его необыкновенных коммуникативных навыках. Возможно, именно по этой причине так и не переписанный набело черновик сохранился в библиотеке старейшего Кембриджского колледжа в одном переплете с римским учебником военной стратегии и комментарием на Блаженного Августина – там, где Прайс его и обнаружил. Всего 11 месяцев спустя в одной из тех же лабораторий Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон собрали свою знаменитую модель ДНК.

Из Средних веков тянется линия к современной науке. Не сказать, чтобы она никогда не прерывалась, и уж точно она не была прямой. Но если вы с трудом продирались сквозь тригонометрию первых глав, то согласитесь, что люди Средневековья, которые производили такие утомительные вычисления без всякой помощи электроники, были не глупее нас с вами. По ходу повествования мы узнавали, чем обязаны средневековым монахам и ученым. Именно в Средние века велась систематическая работа по переводу античных и арабских научных трудов и появлялись университеты, где их целенаправленно изучали. Именно в Средние века страстный интерес к астрономии – и, безусловно, к астрологии – побуждал людей всматриваться в небеса, проверять предположения, составлять таблицы и совершенствовать теории, что в итоге привело к пересмотру представлений об устройстве Вселенной. Именно в Средние века монахи создали механические часы, чтобы упорядочить богослужение, и пересматривали традиционный календарь. Именно в Средние века христиане перешли на индо-арабскую запись чисел, европейцы экспериментировали с удивительными лекарственными средствами со всего мира и пытались с помощью противоречащих друг другу теорий света и зрения объяснить человеческий разум, алхимики изобретали практические приемы, которыми пользуется и современная химия, а математика вдохновлялась таинством Евхаристии.

Именно в Средние века европейцы, вооружившись магнитным компасом и новыми картами, отважились отправиться за океан. Именно в Средние века они изобретали сложные приборы, воссоздающие в миниатюре божественно упорядоченный космос. Когда Исаак Ньютон, герой научной революции, с притворной скромностью писал, что «стоит на плечах гигантов», в этом было больше правды, чем он сам осознавал, ведь Ньютон еще и употребил средневековую метафору[500].

Мы убедились, что религия не препятствовала развитию науки. Снова и снова мы видели, как средневековые христиане воздавали должное знаниям иных религий и без всяких предубеждений их заимствовали. Искренняя вера побуждала изучать мир природы, да и сами религиозные институты – как отдельные монастыри, так и высокий папский престол – поддерживали науку и способствовали ее развитию. Конечно, с распространением новых представлений о тварном мире расхождений во взглядах было не избежать. Но если они и перерастали в конфликт, в его основе лежали либо политика, либо особенности характера действующих лиц. Пример тому – полемика магистров в Париже XIII века. Случаи Джордано Бруно и Галилео Галилея, которые часто приводят как пример абсолютной несовместимости веры и разума, не относятся к Средним векам, а объяснения стоит искать прежде всего в конкретных убеждениях и жизненных обстоятельствах этих двух великих упрямцев, а также в насильственном расчленении Священной Римской империи в результате Реформации и Контрреформации[501].

Почему же тогда мы так упрямо обесцениваем Средневековье? Отчасти – чтобы преувеличить собственные достоинства. Когда выдающиеся современные ученые заявляют, что Коперник «сбросил» Землю с пьедестала в центре Вселенной, они косвенным образом превозносят скромность людей Нового времени[502]. Кстати говоря, средневековые мыслители часто изображали Землю в самом низу общей картины, не в центре огромного мира, так далеко от высших сфер, что это место едва ли можно назвать завидным. Вот почему в галилеевском «Диалоге о двух главнейших системах мира, птолемеевой и коперниковой» флорентийский астроном заставляет говорящего от его имени Сальвати утверждать, что «мы стараемся облагородить Землю и сделать более совершенной… и в известном смысле поместить ее на небо, откуда ваши философы ее изгнали»[503].

Тем не менее история «низложения» Земли часто подается как разоблачение средневекового чванства. Новое время, напротив, якобы добивается успехов благодаря просвещенной скромности своих ученых. Астрофизик Нил Деграсс Тайсон, самопровозглашенный преемник Карла Сагана, писал, что, когда он смотрит на крошечную Землю во время показа в планетарии, его обуревают такие чувства: «Мне радостно оттого, что работа человеческого мозга в три фунта весом позволила нам найти наше место во Вселенной»[504].

Да, Средневековье не раз забредало в научные тупики. Но и мы от этого не застрахованы. Уже римский земледелец Палладий знал, что свинец ядовит, но мы, несмотря ни на что, вплоть до конца ХХ века прокачивали его через свои автомобили и выпускали в воздух, которым дышим. Уже Бернард Гордонский понимал, что немалая часть болезней возникает из-за медицинских вмешательств, но и мы эту проблему не решили. Конечно, современная наука позволяет нам жить дольше и с таким комфортом, о котором люди Средневековья и помыслить не могли. Но наше самодовольство может стать главным препятствием на пути дальнейшего прогресса. Доктрина «сциентизма», убежденность, что непогрешимые научные методы – единственный путь к надежному знанию, по-своему так же опасна, как и слепая религиозная вера. Пока наукой занимаются люди, она будет страдать от человеческих недостатков. С этой точки зрения ошибки Средних веков могли бы преподать нам урок смирения и заставить искать возможности изменить жизнь к лучшему. Я убежден, что изучение заблуждений и блистательных достижений Средневековья поможет нам по достоинству оценить свершения человечества во всей их невероятной сложности.

По большому счету критерий побед и поражений совершенно неуместен. Тот факт, что мыслительный процесс – и научные компетенции – средневековых ученых не настолько отличны от наших, как мы себе, возможно, представляли, может побудить нас мерить прошлое сегодняшней меркой. Но мы не должны ставить Средним векам плюсики, оценивая, насколько людям той эпохи удалось уподобиться нам, – и тому есть две очевидные причины. Во-первых, они не стремились быть похожими на нас. Средневековых ученых не интересовало устройство мира с чисто механической точки зрения, они стремились постичь живой космос, в котором есть Бог. Даже если они рассматривали Вселенную как предсказуемо функционирующий механизм, они больше интересовались не тем, как она работает, но почему. Мы, не задумываясь, повторяем, что наука объясняет, почему природа такова, какова она есть, но мы часто путаем «почему» и «как». Все родители знают, что за каждым «почему» их малыша последует еще одно «почему». Люди Средневековья надеялись проследить эту цепочку вопросов до самого чуда Творения и определить, какое место в нем отведено человечеству. Мы-то не считаем себя отсталыми, хотя – как и люди Средневековья – прекрасно знаем, что существуют вопросы, на которые у нас пока нет ответа. И нам бы не понравилось, если бы будущие поколения не принимали нас всерьез из-за того, что мы не ответили на вопросы, которые перед собой не ставили, – да, вероятно, и не могли поставить.

Но даже если бы средневековые ученые вообще не набрали плюсов, даже если бы им совершенно не удалось стать похожими на нас, даже если бы они действительно считали мир плоским, – они интересовали бы нас не меньше. Цель этой книги – рассказать историю средневековой науки, рисуя ее не столько эпизодом в долгой истории познания с древности до наших дней, сколько неотъемлемой частью жизни и культуры Средних веков. Мы узнали, какое место занимала наука в литературе и искусстве, в музыке и религии. Раз за разом люди Средневековья давали понять, что не выделяют свою науку в особую сферу, как это принято сегодня. В те дни наука тесно сплеталась с другими видами мышления и деятельности. Наблюдая за монахом, который следит, как звезды в ночной тиши поднимаются над плавной аркой романского окна, за городским ремесленником, который выковывает из меди изогнутый язычок Сириуса, мы видим, какое место занимала наука в повседневности Средневековья. Вот почему им так важны были мельчайшие детали: от цвета мочи пациента до девятого знака дробной части шестидесятеричной дроби в таблице апогеев. Листая прекрасно иллюстрированный бестиарий и рассматривая миниатюру со слонихой, рожающей в воде, чтобы слоненок не попал в лапы дракона, мы можем прочесть, что эта сценка символизирует Еву, спасающуюся от соблазняющего ее змея, – а можем просто восхититься силой средневекового воображения и талантом средневековых авторов и художников. В любом случае деятельный интерес к миру природы был неотъемлемой частью средневековой жизни (что запросто можно упустить из виду, если читать только истории о королях и битвах). Даже монахам, уединившимся в кельях, чтобы помедитировать над священными текстами, нужно было начинать с чего-то конкретного. Заземлиться, найти свое место во времени и пространстве – неплохая отправная точка для выхода за пределы чувственного опыта.

Но вернемся к нашему монаху. Похоже, когда Джон Вествик писал инструкции к своему экваториуму, его жизненный путь близился к концу. В попытках отыскать последний из оставленных им следов мы отправимся в закрытый читальный зал Ватиканского архива. (Или заполним формуляр, внесем небольшую плату и получим по электронной почте несколько отсканированных страниц.) За два дня до майских ид 1397 года регистратор собора Святого Петра сделал запись в папском реестре. Он вписал свое имя, Никола из Беневенто, и подтвердил получение тридцати grossi, мелких серебряных монет достоинством в четыре пенса, названных так из-за их большого размера. Папа Бонифаций, написал Никола, шлет официальное приветствие «своему возлюбленному сыну Джону Вествику, монаху монастыря Святого Альбана, ордена Святого Бенедикта в Линкольнском диоцезе». Строка, где упомянут Джон, разместилась среди помеченных той же датой записей с именами других сент-олбанских монахов: одна из более чем 500 записей с упоминанием священнослужителей и мирян, мужчин и женщин со всех уголков Англии – за год их набралось на 90 с лишним страниц. Всех их папа наделил правом получить – при условии должного раскаяния – полное отпущение грехов у исповедника по собственному выбору. Кто-то мог воспользоваться этой привилегией лишь единожды, в свой смертный час, а кто-то, как Джон Вествик, – «так часто, как будет угодно». Впрочем, обычно такие разрешения выдавались людям, чья жизнь подходила к концу, и нельзя исключать, что в случае Джона дело обстояло именно так[505].

Годом ранее скончался выдающийся аббат Томас де ла Мар, и монахи собрались, чтобы выбрать ему преемника. Летописец аббатства составил список монахов, присутствовавших на выборах, которые состоялись осенью 1396 года. Имени Джона там нет. Возможно, он вернулся в аббатство где-то между октябрем этого года и маем следующего, но, когда братья в очередной раз выбирали аббата в 1401 году, Джона среди них тоже не было[506]. Разумеется, если он умирал, в Сент-Олбансе ему обеспечили бы превосходный уход. Монахи крупных монастырей на склоне лет обычно удалялись в оснащенные всем необходимым лазареты, где получали поддерживающее силы питание и соответствующее лечение. Когда приближался последний час, компанию умирающему составлял специально назначенный молодой монах; да и где, как не в монастыре, удобнее совершать соборование[507]. Традиции, записанные в уставах, и рассказы очевидцев дают слабое представление о том, что чувствовала монашеская община, когда один из ее членов отходил ко Господу, но очевидно, что, вознося молитвы об усопшем и надеясь на спасение его души, они ощущали горечь от потери возлюбленного брата. Эмоциональная сила скорби переплавлялась в череду благодарственных молитв, похоронных обрядов и заупокойных служб.

Записи о таких обрядах велись лишь в особых случаях, когда братия с должной торжественностью провожала в вечную жизнь монахов самого высокого ранга. Однако никаких записей о кончине Джона Вествика не найдено. В смерти, как и на почти всем протяжении жизни, он от нас ускользает. Возможно, несмотря на папскую милость, Джон решил не покидать суматошного постоялого двора в Лондоне. Но скорее всего свои последние дни он все-таки провел в Сент-Олбансе. Папское разрешение лично выбрать себе исповедника монахи порой использовали, чтобы не иметь дела с аббатом или с кем-то из старших монахов своего монастыря[508]. После всех злоключений Тайнмута и Крестового похода Джон, вероятно, предпочел бы держаться подальше от сент-олбанского начальства. За 30 монет он мог сохранить эту ничтожную долю независимости и в то же время получать уход и заботу в лазарете, наслаждаясь близостью к родному Уэствику.

Уэствику (или Горэмбери – в честь аббата XII века, который отдал поместье другому собственнику) суждено было войти в историю науки: во времена короля Якова I здесь жил Фрэнсис Бэкон – государственный деятель и философ, основоположник научного метода. Но в эпоху Бэкона средневекового аббатства Сент-Олбанс больше не существовало. Во время роспуска монастырей знаменитый клуатр и часы были уничтожены, а великолепная библиотека разграблена. Церковь аббатства – ныне кафедральный собор – стоит по сей день.

Величественные соборы, возвышающиеся над множеством европейских городов, – зримое свидетельство свершений Средневековья. Мелодичный бой башенных часов оповещает о том, что пришло время придать новый смысл слову «средневековый». Вместо того чтобы служить синонимом отсталости, оно должно символизировать всестороннее университетское образование, вдумчивое аналитическое чтение самых разнообразных источников, открытость идеям со всего мира, почтительное отношение к загадочному и неизвестному.

И конечно, оно должно символизировать скромность. Джон Вествик не требовал наград за свои астрономические – во всех смыслах – усилия, он почти нигде не оставил своего имени. Но зато он оставил нам свой анонимный труд. Можно предположить, что черновик рукописи с описанием экваториума сохранился в веках лишь благодаря ясному и живому слогу его автора. Это настоящий дар Средневековья, и решение поставить в центр исследования средневековой науки обычного, ничем не примечательного монаха, а не какую-нибудь прославленную фигуру больше отвечает духу той эпохи. А вот оксфордский ученый и королевский чиновник Ричард де Бери, с которым мы познакомились в третьей главе, прославился, став епископом Дарема. Но в прочувствованном гимне «Любовь к книгам», который он завершил в 1344 году, в свой 58-й день рождения, де Бери признает ограниченность своих свершений:

Птолемей такого не говорил. Но в прологе к «Альмагесту» он действительно писал, что изучение и распространение знаний об идеальной красоте и симметрии упорядоченной Вселенной – лучший способ прикоснуться к божественному[510]. Что ж, тогда внимательным изучением занятий, которым Джон Вествик посвятил всю свою жизнь, мы почтили его память именно тем способом, который понравился бы средневековому монаху.

Это краткая, избранная библиография. Она рассчитана на самый широкий круг читателей, поэтому в ней преобладают общедоступные (и недорогие) книги и веб-сайты на английском языке. Однако я включил в этот список и академические труды, если счел их особенно важными или если, как часто случается, ничего другого по данной теме не написано, и особенно если они есть в бесплатном доступе на интернет-ресурсах. Прочие источники, к которым я обращался, и их полные библиографические данные приведены в сносках. Веб-адреса верны по состоянию на ноябрь 2019 года.

Сегодня получить доступ к оригинальным материалам по истории средневековой науки намного проще, чем когда-либо прежде. Средневековые инструменты экспонируются в музеях, и любой может увидеть астролябии и экваториумы своими глазами. Астролябия, подробно описанная в главе 4, хранится в Музее истории науки Уиппла в Кембридже. Там же находится и так называемый «стол короля Артура». Замечательные коллекции средневековых приборов выставлены в Музее истории науки в Оксфорде, в планетарии Адлера в Чикаго и в Музее Галилея во Флоренции. Но при должной внимательности вы отыщете астролябии в выставочных залах множества общенациональных и региональных музеев.

Средневековые рукописи достать труднее, но немалую их часть можно изучать онлайн. Я советую вам так и сделать: рассматривая аккуратно прошитый пергамент и беглый почерк переписчиков, можно мысленно перенестись в освещенные горящими свечами средневековые скриптории. Обширными фондами, причем в значительной мере оцифрованными, могут похвастаться:

Многие из упомянутых в тексте манускриптов выложены на перечисленных выше веб-сайтах; чтобы взглянуть на них, достаточно пройти по ссылке, указанной в концевой сноске. Естественно, другие библиотеки и архивы тоже оцифровывают свои коллекции. Там, где я приводил цитаты, я добавлял ссылку в концевую сноску.

Множество античных и средневековых текстов, которые читали монахи, подобные Джону Вествику, доступны онлайн, часто в переводе, например латинский текст «Этимологий» Исидора Севильского (http://penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Roman/Texts/Isidore) и сделанный в 1855 году английский перевод «Естественной истории» Плиния[511] (http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus: text:1999.02.0137).

Переводы «Утешения философией» Боэция[512] выложены в интернете (и доступны в печатном виде). Эта книга отражает образ мыслей человека Средневековья, но и сегодня производит сильное впечатление на читателя. Онлайн-издания легко найти быстрым поиском или же через раздел «Ссылки» или «Внешние ссылки» на страницах «Википедии» (https://wikipedia.org). При всех ее недостатках «Википедия» – весьма полезный ресурс. Кроме того, книги, опубликованные более 70 лет назад, можно загрузить через Интернет-архив (https://archive.org/). Среди них – ранние печатные издания средневековых текстов, в том числе «Альфонсовы таблицы» и «Лилия медицины» Бернарда Гордонского, а также ранние переводы на английский. И «Википедия», и Интернет-архив – некоммерческие организации; если вы пользуетесь этими ресурсами, я призываю вас поддержать их финансово.

Выдержки из самых разных научных текстов Средневековья собраны в книге «Источники по истории средневековой науки» (A Source Book in Medieval Science) под редакцией Эдварда Гранта (Cambridge, MA, 1974). В ней содержится ряд материалов, впервые переведенных на английский язык, но достать это издание непросто. Многие памятники средневековой литературы доступны онлайн, в том числе сочинения Джона Гауэра и Томаса Хоклева (https://d.lib.rochester.edu/teams/text-online). Книги Джеффри Чосера можно читать с подстрочным переводом на современный английский язык (http://sites.fas.harvard.edu/~chaucer).

ОБЩИЕ РАБОТЫ

Общее представление о зарождении науки дает академическая, но вполне читабельная работа Дэвида Линдберга «Начало западной науки: европейская научная традиция в контексте философии, религии и институтов до 1450 г.» (The Beginnings of Western Science: The European Scientific Tradition in Philosophical, Religious, and Institutional Context, Prehistory to A.D. 1450; Chicago, 2007). Более эксцентричную историю рассказывает Джеймс Ханнам в книге «Божьи философы: как средневековый мир заложил основы современной науки» (God's Philosophers: How the Medieval World Laid the Foundations of Modern Science; London, 2009). Книга Джима аль-Халили «Первопроходцы: золотой век арабской науки» (Pathfinders: The Golden Age of Arabic Science; London, 2010) – выразительный рассказ о науке мусульманского мира в Средние века. Желающим углубиться в детали рекомендую важный сборник очерков «Кембриджская история науки, том 2: наука в Средние века» (The Cambridge History of Science, volume 2: Medieval Science) под редакцией Дэвида Линдберга и Майкла Шэнка. Линн Торндайк в работе «История магии и экспериментальной науки» (History of Magic and Experimental Science; New York, 1923–1934) рассматривает античную и средневековую науку в свойственном ей контексте чудес и волшебства – труд, уникальный по объему информации и изобилию деталей. В работе над книгой мне очень пригодились следующие справочные издания: «Полный биографический словарь деятелей науки» (Complete Dictionary of Scientific Biography), «Биографический словарь астрономов» (Biographical Encyclopedia of Astronomers) и «Оксфордский национальный биографический словарь» (Oxford Dictionary of National Biography).

Увлекательное знакомство с Англией времен Джона Вествика ждет вас в книге Мири Рубин «Пустая корона: история Британии эпохи позднего Средневековья» (The Hollow Crown: A History of Britain in the Late Middle Ages; London, 2005), которая замечательна не только подробным списком дополнительной литературы, но и вниманием, которое автор уделяет всем слоям общества. Книга Яна Мортимера «Средневековая Англия: Путеводитель путешественника во времени» (The Time Traveller's Guide to Medieval England: A Handbook for Visitors to the Fourteenth Century; London, 2009[513]) – это занимательное повествование обо всех сторонах будничной жизни в Средние века. Более широкую картину пестрого европейского Средневековья предлагает Крис Уикхем в книге «Средневековая Европа» (Medieval Europe; New Haven, 2016[514]).

С первой публикации книги Клайва Стейплза Льюиса «Отброшенный образ. Введение в литературу Средневековья и Ренессанса» (The Discarded Image: An Introduction to Medieval and Renaissance Literature; Cambridge, 1964[515]) прошло полвека, но она по-прежнему остается единственным в своем роде исследованием средневековых представлений о природе и мире. К тому же периоду относится и неизменно впечатляющая и содержательная работа Линна Уайта «Средневековые технологии и социальные изменения» (Medieval Technology and Social Change; Oxford, 1962). Книга Умберто Эко «Имя розы» – художественное произведение, но передает атмосферу средневековой монастырской науки лучше любой научно-популярной книги.

Великолепный пример «микроистории» XIV века – книга, погружающая в культуру прошлого через восстановленный в деталях исторический эпизод, – Роберт Барлетт «Повешенный: история о чудесах, памяти и колониализме в Средние века» (The Hanged Man: A Story of Miracle, Memory, and Colonialism in the Middle Ages; Princeton, 2004). Эйлин Пауэр стояла у истоков популярной социальной истории; в книге «Люди Средневековья» (Medieval People; London, 1924[516]) она рисует выпуклые портреты шести средневековых персонажей. Оригинальная биографическая микроистория – работа Карло Гинзбурга «Сыр и черви» (The Cheese and the Worms, 1976, tr. John and Anne Tedeschi, Baltimore, 1980[517]).

«ТЕМНЫЕ ВЕКА» И ДЕРЕК ПРАЙС

Источником вдохновения для этой книги во многих отношениях стал Дерек Прайс. В смелой, как свойственно этому ученому, работе «Наука со времен Вавилона» (Science Since Babylon; New Haven, 1975) он рассказал историю обнаружения «чосеровского» манускрипта об экваториуме. Текст книги и аудиозапись курса лекций, прочитанного Прайсом в Йельском университете в 1976 году, выложены на веб-сайте, созданном его семьей: http://derekdesollaprice.org. Не менее важна была для моей работы превосходная статья Кари Энн Рэнд «К вопросу об авторстве рукописи "Экваториум планет"» (The Authorship of The Equatorie of the Planetis Revisited, Studia Neophilologica 87 (2015): 15–35). О работе Прайса в Кембридже и о том, как был сделан «стол короля Артура», рассказывается в статье Себа Фалька «Исследователь как ремесленник: Дерек де Солла Прайс и реконструкция средневекового инструмента» (The Scholar as Craftsman: Derek de Solla Price and the Reconstruction of a Medieval Instrument, Notes and Records of the Royal Society 68 (2014): 111–34; бесплатный доступ: https://doi.org/10.1098/rsnr.2013.0062).

Представления о Средних веках, бытующие как в академической среде, так и в массовой культуре, анализирует Дэвид Мэтьюс в книге «Медиевализм: критическая история» (Medievalism: A Critical History; Woodbridge, 2015). Термин «Темные века» недавно обсуждался в статье Джанет Нельсон «Темные века» (The Dark Ages) в журнале History Workshop Journal (63 (2007): 191–201). В книге «Территории науки и религии» (The Territories of Science and Religion; Chicago, 2015) ее автор, Питер Харрисон, развенчивает миф о вечном противостоянии науки и религии. Книга «Галилей за решеткой и другие мифы о науке и религии» (Galileo Goes to Jail, and other Myths about Science and Religion) под редакцией Рональда Намберса (Cambridge, MA, 2009) и ее продолжение «Яблоко Ньютона и другие мифы о науке» (Newton's Apple, and Other Myths about Science) под редакцией Намберса и Костаса Кампуракиса (Cambridge, MA, 2015) занимательно и убедительно опровергают множество неверных представлений об истории науки.

ВЕСТВИК, ОБУЧЕНИЕ И АРИФМЕТИКА

Книга Дэвида Нила, Анджелы Уардл и Джонатана Ханна «Раскопки поселений Железного века, периода римского владычества и Средних веков в Горэмбери, Сент-Олбанс» (Excavation of the Iron Age, Roman, and Medieval Settlement at Gorhambury, St. Albans; London, 1990) – прекрасный пример того, как археология может дополнить наши знания о жизни в Средние века, в данном случае о сельскохозяйственных угодьях и рыбных прудах на малой родине Джона Вествика. Получить представление об образовании Джона поможет книга Николаса Орма «Английские школы в Средние века» (English Schools in the Middle Ages; London, 1973), а также статья Роджера Боуэрса «Благотворительные школы при английских монастырях, 1265–1540 гг.» (The Almonry Schools of the English Monasteries, c. 1265–1540), напечатанная в сборнике «Монастыри и общество в Средневековой Британии» (Monasteries and Society in Medieval Britain, Harlaxton Medieval Studies NS 6 (Stamford, 1999): 177–222). Работа Мэри Карразерс «Книга памяти: исследование роли запоминания в культуре Средневековья» (The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture; Cambridge, 2008) – важный источник сведений о методах запоминания и о месте, которое оно занимало в обучении (в книге описан ряд средневековых мнемотехник, которые прекрасно работают и сегодня).

Народные представления о восходах, временах года и созвездиях блестяще изложены в книге Стивена Маккласки «Астрономия и культура Европы эпохи раннего Средневековья» (Astronomies and Cultures in Early Medieval Europe; Сambridge, 1998). В овладении астрономией незаменимым подспорьем для меня стали бесплатные компьютерные программы Planetary, Lunar, and Stellar Visibility (http://www.alcyone.de) и Stellarium (http://stellarium.org). Книга Отто Нейгебауэра «Точные науки в древности» (The Exact Sciences in Antiquity; New York, 1962[518]) – краткое введение в древнюю математику и астрономию. Революционный труд, посвященный основам этих наук, заложенным в Вавилоне, написала Элеонора Робсон – «Математика в древнем Ираке: социальная история» (Mathematics in Ancient Iraq: A Social History; Princeton, 2009). Любому исследователю будет полезно ознакомиться с книгой Чарльза Бернетта, посвященной практическим аспектам средневековой науки, – «Числа и арифметика в Средние века» (Numerals and Arithmetic in the Middle Ages; Farnham, 2010); это интересный и познавательный сборник очерков. Тони Кристи ведет информативный научно-популярный блог, посвященный всем аспектам математики и астрономии в Средние века и на заре Нового времени. Блог называется The Renaissance Mathematicus, и по ссылке https://thonyc.wordpress.com/2018/05/03/as-easy-as-123 вы найдете выпуск, посвященный индо-арабским цифрам. Математическим занятиям монахов, математике календарей и применению математики в науке в широком смысле посвящен великолепный веб-сайт The Calendar and the Cloister (http://digital.library.mcgill.ca/ms-17): там выложены изображения манускриптов XII века в высоком разрешении с комментариями Фэйс Уоллис.

СЕНТ-ОЛБАНС, ВРЕМЯ И КАЛЕНДАРЬ

Книга Марка Фримена «Сент-Олбанс: история» (St Albans: a History; Lancaster, 2008) – великолепно иллюстрированный путеводитель по городу и его богатой истории. Книга Эйлин Робертс «Холм мученика: архитектурная история Сент-Олбанского аббатства» (The Hill of the Martyr: An Architectural History of St. Albans Abbey; Dunstable, 1993) полна ценных сведений. Россыпи археологических сокровищ обнаруживаются в журнале Transactions of the St Albans & Hertfordshire Architectural and Archaeological Society, первые выпуски которого выложены в свободный доступ: https://www.stalbanshistory.org; см., например, заметку Эрнеста Вули «Деревянная наблюдательная галерея церкви Сент-Олбанского аббатства» (The Wooden Watching Loft in St. Albans Abbey Church, 1929: 246–254). Книга Мишель Стил «Аббат и устав: религиозная жизнь в Сент-Олбансе, 1290–1349» (The Abbot and the Rule: Religious Life at St Alban's, 1290–1349; Aldershot, 2002) – настоящий кладезь сведений, извлеченных из аббатских хроник. Новый перевод хроники Томаса Уолсингема «Деяния аббатов Сент-Олбанского монастыря» (The Deeds of the Abbots of St Albans; Woodbridge, 2019) в переводе Дэвида Прииста был опубликован, когда я уже заканчивал работу над этой книгой. Перевод редактировал Джеймс Кларк, написавший «Монашеский Ренессанс в Сент-Олбансе: Томас Уолсингем и его окружение, 1350–1440 гг.» (A Monastic Renaissance at St. Albans: Thomas Walsingham and His Circle, c. 1350–1440; Oxford, 2004) – содержательный труд, посвященный интеллектуальной жизни аббатства. Книга Дэвида Ноулза «Религиозные ордена Англии» (The Religious Orders in England, тт. 1 и 2; Cambridge, 1948–1955) – подробный справочник, не устаревший и в наши дни. Работа Джоан Грейтрекс «Английские бенедиктинские епархиальные монастыри: устав и обычай, ок. 1270 – ок. 1420» (The English Benedictine Cathedral Priories: Rule and Practice, c. 1270 – c. 1420; Oxford, 2011) конкретно Сент-Олбанса не касается, но в деталях рассказывает о жизни богатейших и влиятельнейших монастырей страны. Если вам интересно, как была устроена жизнь в монастыре, советую прочесть «Устав святого Бенедикта» – на современный английский он переводился неоднократно[519].

Издание «Время и пространство в эпоху Древней Греции и Рима» (Time and Cosmos in Greco-Roman Antiquity; Princeton, 2017) под редакцией Александра Джонса посвящено исчислению времени в древности. Этот великолепно иллюстрированный каталог выставки содержит массу познавательных статей. Книга Джона Норта «Часовщик Господень: Ричард Уоллингфордский и изобретение времени» (God's Clockmaker: Richard of Wallingford and the Invention of Time; London, 2005) увлекательно рассказывает не только о часах Уоллингфорда (и других приборах), но и о том, как совершенствовалось исчисление времени в Средние века. Жан Гимпель в своей книге «Средневековый механизм: индустриальная революция Средних веков» (The Medieval Machine: The Industrial Revolution of the Middle Ages; London, 1988) знакомит читателя с самыми разными средневековыми технологиями, в том числе с часовым делом. Книга Э. Р. Труитт «Средневековые роботы: механизмы, магия, природа и искусство» (Medieval Robots: Mechanism, Magic, Nature, and Art; Philadelphia, 2015) ярко и выразительно повествует о том, какое место в культуре Средневековья занимали технические ремесла.

Филипп Нотафт перевернул наше представление о том, как люди Средних веков понимали время и использовали календари. Каждому, кто интересуется этой темой, обязательно нужно прочесть его работу «Скандальная ошибка: реформа календаря и календарная астрономия в средневековой Европе» (Scandalous Error: Calendar Reform and Calendrical Astronomy in Medieval Europe; Oxford, 2018). Книга Даниэль Джойнер «Рисуя Сад Утех: женщины Средневековья, знание и время» (Painting the Hortus deliciarum: Medieval Women, Wisdom and Time; University Park, PA, 2016) – завораживающий, прекрасно иллюстрированный труд, посвященный Герраде Ландсбергской и средневековым представлениям о времени. Содержательный сборник статей о григорианской реформе календаря (Gregorian Reform of the Calendar: Proceedings of the Vatican Conference to Commemorate Its 400th Anniversary (1582–1982), Vatican City, 1983) под редакцией Г. Койна, М. Хоскина и О. Педерсена находится в бесплатном доступе на сайте archive.org. Труд Бонни Блэкберн и Леофранка Холфорд-Стревенса «Оксфордский ежегодник: изучение календарных обычаев и времяисчисления» (The Oxford Companion to the Year: An exploration of calendar customs and time-reckoning; Oxford, 1999) – незаменимое справочное издание и книга, которую читаешь с удовольствием.

ОКСФОРД, СРЕДНЕВЕКОВЫЕ УНИВЕРСИТЕТЫ И НАТУРФИЛОСОФИЯ

Становление средневековых университетов в целом и Оксфорда в частности регулярно становилось предметом исследований. «История Оксфордского университета» (The History of the University of Oxford), том 1, под редакцией Джереми Катто, и том 2, под редакцией Джереми Катто и Ральфа Эванса (Oxford, 1984–1992), – лучший сборник очерков по этой теме. Чтобы получить представление о картине в целом, обратитесь к книге «История европейских университетов» (A History of the University in Europe), том 1, под редакцией Хильды де Риддер-Симоэнс (Cambridge, 1992). В центре повествования книги Эдварда Гранта «Зарождение современной науки в Средние века: религиозный, институциональный и интеллектуальный контекст» (The Foundations of Modern Science in the Middle Ages: Their Religious, institutional, and intellectual contexts; Cambridge, 1996) – предметы, преподававшиеся в университетах. Основной вклад в изучение этого вопроса внес Джеймс Вейшейпл; см., например, статью «Учебный план факультета свободных искусств в Оксфорде в начале XIV века» (Curriculum of the Faculty of Arts at Oxford in the Early Fourteenth Century; Mediaeval Studies 26 (1964): 143–185) и ее продолжение в выпуске № 28 (с. 151–175) того же журнала. Вейшейпл также редактировал сборник статей «Альберт Великий и науки» (Albertus Magnus and the Sciences; Toronto, 1980). Похожая работа, «Роджер Бэкон и науки: памятные очерки» (Roger Bacon and the Sciences: Commemorative Essays) под редакцией Джеремии Хакетта (Leiden, 1997), тоже заслуживает внимательного прочтения. Роберту Гроссетесту никто пока не посвятил похожей книги, но проект Ordered Universe (https://ordered-universe.com) немало сделал, чтобы подробнее осветить его труд. Разнице научных подходов францисканцев и доминиканцев посвящена книга Роджера Френча и Эндрю Каннингема «Прежде науки: натурфилософия странствующих монахов» (Before Science: The Invention of the Friars' Natural Philosophy; Aldershot, 1996). Книга Карла Бойера «Радуга: от мифа к математике» (The Rainbow: From Myth to Mathematics; Princeton, 1987) – увлекательное чтение, повествующее о попытках разгадать эту тайну природы.

«Бенедиктинцы в Оксфорде» (Benedictines in Oxford; London, 1997) под редакцией Генри Вансбрауна и Энтони Маретт-Кросби – интересный сборник коротких очерков о жизни монахов в университетах. Книга Рэймонда Клеменса и Тимоти Грэхэма «Введение в кодикологию» (Introduction to Manuscript Studies; Ithaca, NY, 2007) – обстоятельное и хорошо иллюстрированное руководство для студентов. Кристофер де Хамель в книге «Знакомство с замечательными рукописями» (Meetings with Remarkable Manuscripts; London, 2016) увлекательно рассказывает о нескольких дюжинах средневековых книг и приводит удивительные подробности их истории. На сайте Британской библиотеки выложены короткие онлайн-видео о том, как создавались такие манускрипты (https://www.bl.uk/medieval-english-french-manuscripts/videos).

Некоторые из философов, во множестве трудившихся в средневековых университетах, названы в книге «Философский справочник. Средние века» (Companion to Philosophy in the Middle Ages; Oxford, 2006) под редакцией Хорхе Дж. Э. Гарсия и Тимоти В. Нуна. В ней же рассказывается о схоластике и «Парижском осуждении». В качестве действительно легкого для понимания и увлекательного введения в средневековую философию (в самом широком смысле) я рекомендовал бы подкаст Питера Адамсона History of Philosophy (https://historyofphilosophy.net). Выпуски, посвященные Средним векам, недавно вышли в свет в виде книги (Oxford, 2019).

Текст невероятно популярного учебника Сакробоско «Трактат о сфере» в переводе Линна Торндайка можно найти в книге «"Сфера" Сакробоско и ее комментаторы» (The Sphere of Sacrobosco and its Commentators; Chicago, 1949) или на веб-сайте http://www.esotericarchives.com/solomon/sphere.htm. Статья Олафа Педерсена «По следам Сакробоско» (In Quest of Sacrobosco) в журнале Journal for the History of Astronomy (16 (1985): 175–220) выложена на сайте https://ui.adsabs.harvard.edu. Она посвящена загадочной личности самого автора. В книге «Изобретение плоской Земли: Колумб и современные историки» (Inventing the Flat Earth: Columbus and Modern Historians; New York, 1991) Джеффри Бертон Рассел рассказывает, откуда взялся этот миф. Книга Джеймса Эванса «История и практика античной астрономии» (The History and Practice of Ancient Astronomy; New York, 1998) простым языком объясняет методы Эратосфена, да и в целом это прекрасное, впечатляющее практическое введение в предмет.

АСТРОНОМИЧЕСКИЕ ИНСТРУМЕНТЫ

Принципы работы астролябии лучше всего объясняет Дж. Д. Норт в книге «Вселенная Чосера» (Chaucer's Universe; Oxford, 1988). Это увлекательное полное исследование астрономических и астрологических мотивов в текстах Джеффри Чосера. Чертежи для сборки астролябии можно найти на множестве веб-сайтов. Чосеровский «Трактат об астролябии» в сопровождении неплохого подстрочного перевода на современный английский язык выложен на сайте http://www.chirurgeon.org/treatise.html. Что касается стереографической проекции и других вопросов птолемеевой астрономии, еще не написано книги лучше, чем «История математической астрономии древних» (A History of Ancient Mathematical Astronomy; Heidelberg, 1975) Отто Нойгебауэра;, но имейте в виду, она не для слабых духом. Краткие, отлично иллюстрированные статьи в сборнике «Астрономия до изобретения телескопа» (Astronomy Before the Telescope; London, 1996) под редакцией Кристофера Уокера помогут получить общее представление о предмете.

Многие музеи издают иллюстрированные каталоги имеющихся у них средневековых научных инструментов и все чаще выкладывают их в интернет. В их числе стоит назвать каталоги «Астролябии Запада» (Western Astrolabes; Chicago, 1998) под редакцией Родерика Вебстера и Марджори Вебстер и «Астролябии Востока» (Eastern Astrolabes; Chicago, 2009) под редакцией Дэвида Пингри – превосходные путеводители по фондам планетария Адлера. Великолепный онлайн-каталог Оксфордского музея истории науки (http://www.mhs.ox.ac.uk/astrolabe) позволяет просмотреть и изучить крупнейшую в мире коллекцию астролябий. С. Р. Сарма недавно составил исчерпывающий каталог индийских астрономических приборов (Catalogue of Indian Astronomical Instruments), который имеется в свободном доступе на сайте https://srsarma.in.

«Музей истории науки Уиппла: объекты и исследования; к ознаменованию 75-й годовщины дара Р. С. Уиппла университету Кембриджа (The Whipple Museum of the History of Science: objects and investigations, to celebrate the 75th anniversary of R. S. Whipple's gift to the University of Cambridge; Cambridge, 2019) под редакцией Джошуа Налла, Либы Тауб и Фрэнсис Уиллмот – свежий сборник статей, охватывающий период от эпохи медных инструментов до эпохи кремниевых процессоров. В него включена и моя статья о той самой астролябии, с которой мы познакомились в главе 4, о средневековых солнечных часах и об их современных подделках. Находится в свободном доступе на сайте https://www.cambridge.org/core.

Жизни и изобретениям Ричарда Уоллингфордского посвящена книга Дж. Д. Норта «Часовщик Господень», упомянутая выше. Полное издание, переводы и техническое объяснение трудов Уоллингфорда есть в книге Норта «Ричард Уоллингфордский» (Richard of Wallingford; Oxford, 1976). Историю Джеффри Монмутского и миф о принцессе Альбине читайте в книге Джеффри Джерома Коэна «О великанах: секс, монстры и Средневековье» (Of Giants: Sex, Monsters, and the Middle Ages; Minneapolis, 1999).

ТАЙНМУТ, ТРИГОНОМЕТРИЯ, АСТРОЛОГИЯ И МАГИЯ

Важнейшие материалы по истории Тайнмутского приората собраны у Х. Х. Крастера в книге «История Нортумберленда, том VIII: приход Тайнмут» (A History of Northumberland, Volume VIII: The Parish of Tynemouth; Newcastle, 1907). Читателям, интересующимся археологией и архитектурой приората, советую заглянуть в старые номера журнала Общества антикваров Ньюкасла, Archaeologia Aeliana, который доступен онлайн на сайте интернет-архива Archaeology Data Service (https://doi.org/10.5284/1053682). Выпуски 4:13 и 4:14 (1936–1937) содержат подробные описания монастырских строений. О статусе подобных приоратов писал Мартин Хил в книге «Дочерние приораты средневековых английских монастырей» (The Dependent Priories of Medieval English Monasteries; Woodbridge, 2004).

«Альмагест» Птолемея существует в английском переводе (под редакцией Дж. Дж. Тумера, London, 1984), но текст известен своей сложностью. Олаф Педерсен сделал его несколько доступнее для восприятия в книге «Изучая "Альмагест"» (A Survey of the Almagest; New York, 2011). Книга Глена ван Бруммелена «Математика небес: забытое искусство сферической тригонометрии» (Heavenly Mathematics: The Forgotten Art of Spherical Trigonometry; Princeton, 2013) – практическое введение в сферическую тригонометрию в контексте исторического развития, а книга того же автора «Математика неба и Земли» (The Mathematics of the Heavens and the Earth; Princeton, 2009) рассматривает математические теории на широком историческом фоне. Книга Джеймса Эванса «История и практика античной астрономии» (The History and Practice of Ancient Astronomy; New York, 1998) научит свободно оперировать наклонными восхождениями.

Сегодня средневековая астрология с новой силой притягивает к себе внимание ученых. Книга Софи Пейдж «Астрология в средневековых манускриптах» (Astrology in Medieval Manuscripts; London, 2002) – краткое, богато иллюстрированное введение в тему. Книга Николаса Кэмпиона «История западной астрологии», том II: «Средневековье и современность» (A History of Western Astrology, volume II: The Medieval and Modern Worlds; London, 2009), повествует о месте астрологии в жизни общества. Книга Дж. Норта «Гороскопы и история» (Horoscopes and History; London, 1986) тщательно препарирует математические аспекты средневековой астрологии. Чарльз Бернетт, который переводил и редактировал не издававшиеся ранее материалы, а также поддерживал и координировал усилия других исследователей, внес неоценимый вклад в науку; сборник «От Машаллаха до Кеплера: теория и практика астрологии Средних веков и эпохи Возрождения» (From Māshāʼallāh to Kepler: Theory and Practice in Medieval and Renaissance Astrology) под редакцией Бернетта и Дориан Гизелер-Гринбаум (Ceredigion, 2015) содержит массу полезных научных статей. Даррел Руткин в своей работе (Sapientia Astrologica: Astrology, Magic and Natural Knowledge, ca. 1250–1800, vol. 1: Medieval Structures; Cham) рассказывает, как новые исследования позволили уточнить авторство целого ряда средневековых текстов. Очерк Дж. Норта «Влияние неба – первооснова астрологии» (Celestial Influence – the Major Premiss of Astrology) в числе других его содержательных и оригинальных статей входит в сборник «Звезды, умы и судьбы: статьи об античной и средневековой космологии» (Stars, Minds and Fate: Essays in Ancient and Medieval Cosmology; London, 1989). Работа Хилари Кэри «Бедствие: астрология в судах и университетах Англии эпохи позднего Средневековья» (Disaster: Astrology at the English Court and University in the Later Middle Ages; Basingstoke, 1992) – редкая находка: сжатый академический текст, который читается с удовольствием.

«Рутледжская история средневековой магии» (The Routledge History of Medieval Magic; London, 2019) под редакцией Софи Пейдж и Кэтрин Райдер – великолепный сборник коротких статей авторства ведущих исследователей в этой области. Также Софи Пейдж превосходно описала магические практики монахов в книге «Магия в монастырях: благочестивые мотивы, тайные интересы и оккультный взгляд на мироздание в Средневековье» (Magic in the Cloister: Pious Motives, Illicit Interests, and Occult Approaches to the Medieval Universe; University Park, 2013).

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ, ПУТЕШЕСТВИЯ И МЕДИЦИНА

Интерес к Крестовым походам никогда не ослабевал; но исторические трактовки событий часто изменялись. Книга Кристофера Тайермана «Священная война: новая история Крестовых походов» (God's War: A New History of the Crusades; London, 2006) – легкая для восприятия, но при этом серьезная попытка понять эту эксцентричную главу истории человечества. Столетней войне посвящена серия работ Джонатана Самптона (London, 1990–2015); из пяти запланированных томов к настоящему моменту издано четыре: колоссальный труд и прекрасный пример первоклассного академического сочинения. Третий том, «Разделенные дома» (Divided Houses; 2009) посвящен Крестовому походу Деспенсера 1383 года.

«История картографии» (The History of Cartography; Chicago, 1991–2015) – грандиозный проект. Первый его том, посвященный Античности и средневековой Европе (под редакцией Дж. Харли и Дэвида Вудворда), а также третий том, посвященный Европе эпохи Возрождения (под редакцией Дэвида Вудворда), стали неоценимым подспорьем в работе над этой книгой. Оба тома прекрасно иллюстрированы и находятся в открытом доступе на сайте https://www.press.uchicago.edu/books/HOC. Книга Кеннета Небензаля «Картографирование Великого Шелкового пути и не только: 2000 лет исследования Востока» (Mapping the Silk Road and Beyond: 2,000 Years of Exploring the East; London, 2004) – прекрасно иллюстрированное введение в историю европейской картографии. Статья Джулии Смит «Предшественники Перегрина: ранняя история магнетизма и морского компаса в Европе» (Precursors to Peregrinus: The Early History of Magnetism and the Mariner's Compass in Europe), напечатанная в Journal of Medieval History (18 (1992): 21–74), – превосходный обзор первых европейских текстов, посвященных магнитному компасу. Книга Фелипе Фернандес-Арместо «Первопроходцы: всемирная история географических открытий» (Pathfinders: A Global History of Exploration; Oxford, 2006) – масштабный, но легкий в прочтении ознакомительный труд.

Созданные Чосером портреты Шкипера и Доктора (а также монаха, о котором мы говорили во второй главе) подвергнуты глубокому анализу в сборнике статей «Историки о Чосере: общий пролог к "Кентерберийским рассказам"» (Historians on Chaucer: The 'General Prologue' to the Canterbury Tales; Oxford, 2014), под редакцией С. Х. Риджби и Э. Дж. Минниса. Средневековой медицине посвящено множество отличных работ: книги Нэнси Сираиси «Медицина Средневековья и раннего Возрождения: введение в теорию и практику» (Medieval and Early Renaissance Medicine: An Introduction to Knowledge and Practice; Chicago, 1990) и Кэрол Роклифф «Медицина и общество в Англии позднего Средневековья» (Medicine & Society in Later Medieval England; Stroud, 1995) особенно информативны. Книга Люка Деметра «Средневековая медицина: искусство врачевания от головы до пят» (Medieval Medicine: The Art of Healing, from Head to Toe; Santa Barbara, CA, 2013) – прекрасное свежее исследование автора, известного своим неослабевающим интересом к трудам Бернарда Гордонского; глава, посвященная заболеваниям желудочно-кишечного тракта, особенно впечатляет. «Практическая медицина от Салерно до Черной смерти» (Practical Medicine from Salerno to the Black Death; Cambridge, 1994) под редакцией Луиса Гарсия Боллестера и др. – актуальный сборник академических статей по теме. Прекрасная, вдохновляющая новая книга Джека Хартнета «Средневековые тела: жизнь, смерть и искусство в Средние века» (Medieval Bodies: Life, Death and Art in the Middle Ages; London, 2018) отталкивается от человеческого тела, начиная свое завораживающее широкомасштабное исследование культуры Средних веков.

ЛОНДОН, ЭКВАТОРИУМ, БЕСТИАРИИ И АСТРОНОМИЯ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Жизнь города в эпоху позднего Средневековья изучает Кэролайн Баррон в своей книге «Лондон в позднее Средневековье: правительство и народ, 1200–1500» (London in the Later Middle Ages: Government and People, 1200–1500; Oxford, 2004). Интересны работы Марты Карлин, посвященные средневековому Саутуарку. Чтобы погрузиться в атмосферу средневекового города, блестяще воссозданную ученым-историком, прочтите художественное произведение Брюса Холсингера «Опасная книга» (A Burnable Book; London, 2014).

Исчерпывающее описание «Альфонсовых таблиц» дано в работе Хосе Чабаса и Бернарда Голдстейна «Альфонсовы толедские таблицы» (The Alfonsine Tables of Toledo; Dordrecht, 2003). Своей новой работой эти два исследователя значительно обогатили наше представление об астрономических таблицах и их применении. О значении таблиц рассказывает и Джон Норт в своем масштабном научном труде «Космос. Иллюстрированная история астрономии и космологии» (Cosmos: An Illustrated History of Astronomy and Cosmology; Chicago, 2008[520]).

Знакомство с экваториумом Джона Вествика лучше начинать с книги Дерека Прайса «Вычислитель планет» (The Equatorie of the Planetis; Cambridge, 1955, 2012). Мои тезисы к докторской диссертации, посвященной экваториуму, – «Совершенствуя приборы: экваториумы, астролябии и практическая монастырская астрономия в Англии позднего Средневековья» (Improving Instruments: Equatoria, Astrolabes, and the Practices of Monastic Astronomy in Late Medieval England: Cambridge, 2016) – можно загрузить по ссылке https://doi.org/10.17863/CAM.87. Рукопись Джона Вествика есть в цифровой библиотеке Кембриджского университета: https://cudl.lib.cam.ac.uk/view/MS-PETERHOUSE-00075–00001. Здесь вы найдете изображения в высоком разрешении, полную расшифровку и перевод текста, а кроме того, сможете испытать виртуальную модель планетного вычислителя Вествика. Специалистам, которые хотели бы глубже разобраться в устройстве подобных инструментов, стоит изучить труд Эммануэля Пулля «Инструменты птолемеевой теории планет: экваториумы и модели планетных движений с XIII по XVI в.» (Les instruments de la théorie des planètes selon Ptolémée: équatoires et horlogerie planétaire du XIIIe au XVIe siècle; Geneva, 1980).

Бестиарии и чудеса большого мира блистательно описаны Лорейн Дастон и Катариной Парк в книге «Чудеса и законы природы» (Wonders and the Order of Nature, 1150–1750; New York, 1998). Лиза Жардин в занимательной книге «Земные блага: новая история Ренессанса» (Worldly Goods: A New History of the Renaissance; London, 1996) уделяет массу внимания шедеврам искусства, а также изменению научных представлений и способов коммуникации в описываемую эпоху. Книга Элизабет Эйзенштейн «Революция книгопечатания в начале Нового времени» (The Printing Revolution in Early Modern Europe; Cambridge, 2005, 2-е издание) – фундаментальный труд, повествующий о переходе от рукописей к книгопечатанию.

Книга Майкла Кроу «Представления о мире от Античности до Коперника» (Theories of the World from Antiquity to the Copernican Revolution; Mineola, 2001, 2-е издание) – краткий учебник, изобилующий цитатами из ключевых текстов в истории астрономии. Работа Оуэна Гингерича «Книга, которую никто не читал» (The Book Nobody Read; New York, 2004) повествует об удивительных приключениях автора в поисках всех сохранившихся копий первых двух изданий «О вращениях небесных сфер» Коперника. Из книги читатель узнает много интересного об этом капитальном труде, созданном в 1543 году, и о накаленной атмосфере, что царила в астрономической науке в XVI веке. В блоге Тони Кристи (The Renaissance Mathematics: https://thonyc.wordpress.com/the-emergence-of-modern-astronomy-a-complex-mosaic) есть серия подробных постов, посвященных этому предмету. Сборник статей «До Коперника: культурная традиция и контексты научного образования в XV веке» (Before Copernicus: The Cultures and Contexts of Scientific Learning in the Fifteenth Century; Montreal, 2017) под редакцией Ривки Фельдхау и Ф. Джамиля Раджепа посвящен мультикультурным основаниям гелиоцентрической революции. Книга «Знание в переводе: особенности глобального научного обмена» (Knowledge in Translation: Global Patterns of Scientific Exchange, 1000–1800 CE; Pittsburgh, 2018) под редакцией Патрика Мэннинга и Абигайль Оуэн содержит яркие примеры передачи научных знаний в Средние века, в том числе очерки, посвященные ат-Туси и Каталонскому атласу.

Из поэмы «Исповедь влюбленного». Пер. Г. Зельдовича.

Эти слова нобелевского лауреата Лоуренса Брагга (процитированные его женой Алисой) взяты из письма к профессору Невиллу Мотту от 4 мая 1962 года (Royal Institution MS WLB 55F/89). Другому коллеге Брэгг писал, что «дело не в самом молодом человеке; дело в его происхождении» (письмо к К. Сингеру от 15/12/1955, RI MS WLB 55F/47).

Заявление Прайса на зачисление хранится в его личном деле в Кембридже: CU Archives, Records of the Board of Graduate Studies, 1, 1953–1954, Price D. J.; S. Falk, "The Scholar as Craftsman: Derek de Solla Price and the Reconstruction of a Medieval Instrument," Notes and Records of the Royal Society 68 (2014), 111–134.

M.R. James, A Descriptive Catalogue of the Manuscripts in the Library of Peterhouse (Cambridge, 1899), 94.

D. de S. Price, Science Since Babylon, enlarged edition (New Haven, 1975), 26–27.

D.J. Price, 'In Quest of Chaucer – Astronomer', The Cambridge Review, 30 October 1954, 123–124.

'Chaucer Holograph Found in Library', Varsity, 23 February 1952; 'Possible Chaucer Manuscript: Discovery at Cambridge, The Times, 28 February 1952; e. g. 'Skrev Chaucer Bog om Astronomisk Regnemetode?', B.T. (Copenhagen), 27 February 1952; 'Was Chaucer a Scientist Too?', The Hindu (Madras), 6 April 1952.

Саган К. Космос. – М.: Альпина нон-фикшн, 2022. С. 607.

C. Sagan, Cosmos (New York, 1980), 335 (Саган К. Космос. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020).

D. Wootton, The Invention of Science: a New History of the Scientific Revolution (London, 2015). (Вуттон Д. Изобретение науки: Новая история научной революции. – М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2018.) Первое предложение впечатляющего труда Вуттона уточняет мысль, вынесенную в заглавие: «Современная наука была изобретена между 1572… и 1704 годами» (курсив мой. – Прим. авт.); но, отстаивая важность научной революции, автор со всей определенностью заявляет, что не считает науку предыдущих веков заслуживающей своего названия (см. с. 573–575).

J. Gribbin, Science: A History (London, 2002).

W. Camden, 'Certaine Poemes, or Poesies, Epigrammes, Rythmes, and Epitaphs of the English Nation in former Times', in Remaines of a Greater Worke (London, 1605), 2.

Более того, даже в те самые Темные века ученые использовали очень похожую метафору, противопоставляя свое время предшествующему упадку. В прологе к написанной Эйнхардом «Жизни Карла Великого» (742–814) германский монах Валафрид Страбон писал: «Карл Великий возродил в отсталом и, я бы сказал, почти полностью невежественном царстве, доверенном ему Богом, энтузиазм в отношении всего человеческого познания. В прежнем состоянии варварства его царство было почти не тронуто таким рвением, но при нем оно открылось Божьему озарению. В наши же времена жажда знаний вновь ослабевает: свет мудрости все меньше и меньше востребован и опять становится редкостью для большинства умов» (Einhard the Frank, The Life of Charlemagne, tr. L. Thorpe (London, 1970), 23).

E. Gibbon, The History of the Decline and Fall of the Roman Empire, vol. 6 (London, 1788), 519.

К примеру, вице-премьер Великобритании Ник Клегг говорил об «этих варварах, средневековых типах из ИГИЛ», A. Chakelian, 'Nick Clegg: "It's not obvious" what the UK can do legally on new terror powers', New Statesman, 2 Sept. 2014, https://www.newstatesman.com/politics/2014/09/nick-clegg-it-s-not-obvious-what-uk-can-do-legallynew-terror-powers; S. Javid, Twitter, 8 March 2019, https://twitter.com/sajidjavid/status/1104054288064675840; Б. Мур, «Жители недовольны "средневековым" уровнем сотового покрытия на севере», Stuff, 29/8/2018, https://www.stuff.co.nz/auckland/local-news/northland/106654790/residents-frustrated-at-medieval-cellphonecoverage-in-the-far-north.

Фразу можно перевести как «Я с тобой разберусь по-средневековому». – Прим. пер.

J. Swan, 'White House review nears end: Officials expect Bannon firing', Axios, 18/8/2017, https://www.axios.com/white-house-review-nears-end-officials-expect-bannon-firing-1513304936-a38d90a8–131a-4198–9e77–5a28042b5c58.html; D. Snow, tweets at 9:47 and 10:31 a. m., 19/8/2017, https://twitter.com/thehistoryguy/status/898828840197345280and898839891949256704.

I. Newton, Philosophiae naturalis principia mathematica, 3rd edition (London, 1726), 529. Послесловие под названием «Общее поучение» было написано для второго издания в 1713 году, в нем Ньютон использует выражение «экспериментальная философия» ('philosophiam experimentalem'). Tr. A. Motte, 1729 (The Mathematical Principles of Natural Philosophy, 2 vols, 2:391–392). См. также A. Cunningham, 'How the "Principia" Got Its Name: Or, Taking Natural Philosophy Seriously', History of Science 29 (1991), 377–392, и последовавший обмен мнениями между Каннингемом и еще одним историком, Эдуардом Грантом, в выпуске Early Science and Medicine 5:3 (2000); M. H. Shank and D. C. Lindberg, "Introduction," in The Cambridge History of Science, Volume 2: Medieval Science, ed. D. C. Lindberg and M. H. Shank (Cambridge, 2013), 1–26.

D.J. Price, The Equatorie of the Planetis (Cambridge, 1955), 149; Chaucer, 'A Treatise on the Astrolabe', II.4; См, например, F. N. Robinson, Preface to 2nd ed. of The Works of Geoffrey Chaucer (London, 1957), ix; D. Pearsall, The Life of Geoffrey Chaucer: A Critical Biography (Oxford, 1992), 218–219. Экваториум включен в The Complete Poetry and Prose of Geoffrey Chaucer под редакцией Дж. Х. Фишера (New York, 1977 и более поздние издания).

C.J. Singer, letters to R. F. Holmes (8 May 1959) and A. W. Skempton (27/3/1959), London, Wellcome Collection PP/CJS/A.47; D.J. de S. Price, letter to C. J. Singer, 22/12/1959, London, Wellcome Collection PP/CJS/A.47.

A. Liversidge, 'Interview: Derek de Solla Price', OMNI (Dec. 1982), 89–102 and 136, at 89.

K.A. Rand Schmidt, The Authorship of the Equatorie of the Planetis (Cambridge, 1993); K. A. Rand, 'The Authorship of The Equatorie of the Planetis Revisited,' Studia Neophilologica 87 (2015), 15–35.

John Gower, Confessio Amantis VII. 625–632.

L.P. Hartley, The Go-Between (London, 1953), 5.

St Albans Book of Benefactors, London, British Library MS Cotton Nero D.VII, ff. 81v-83v. Ed. W. Dugdale, Monasticon Anglicanum, New Ed. ed. J. Caley, H. Ellis and B. Bandinel (London, 1819), 2:209n.

D. Knowles, The Religious Orders in England, volume II: The End of the Middle Ages (Cambridge, 1955), 231–232; R. B. Dobson, Durham Priory, 1400–1450 (Cambridge, 1973), 56–57.

Book of Benefactors (прим. 1), f. 83r.

E. Woolley, 'The Wooden Watching Loft in St. Albans Abbey Church', Transactions of St. Albans and Herts Architectural and Archaeological Society (1929), 246–254.

Matthew Paris, Chronica Majora, ed. H. Luard, Rolls Series (London, 1880), 5:669.

British Library MS Cotton Tiberius E.VI, f. 236v; Inquisition post mortem Alphonsus de Veer (1328), National Archives C 135/10/12; D. S. Neal, A. Wardle and J. Hunn, Excavation of the Iron Age, Roman, and Medieval Settlement at Gorhambury, St. Albans (London, 1990), 102–103.

Dobson, Durham Priory (прим. 2), 57–59; N. Orme, English Schools in the Middle Ages (London, 1973), 50–51; A. E. Levett, Studies in Manorial History, ed. H. M. Cam, M. Coate and L. S. Sutherland (Oxford, 1938), 292–293.

Ислам мог остановить свой выбор на сугубо лунном календаре, чтобы отличаться от иудаизма и христианства. C.L.N. Ruggles and N. J. Saunders, 'The Study of Cultural Astronomy', in Astronomies and Cultures, ed. Ruggles and Saunders (Niwot, 1993), 1–31; J. North, Cosmos: An Illustrated History of Astronomy and Cosmology (Chicago, 2008), 185 (Норт Дж. Космос: иллюстрированная история астрономии и космологии. – М.: НЛО, 2020. С. 265–266).

Женские бенедиктинские монастыри: St Mary de Pre priory, St Albans', in A History of the County of Hertford: Volume 4, ed. W. Page (London, 1971), 428–432; Ver Valley Society, 'Mills', http://www.riverver.co.uk/mills/.

S.C. McCluskey, Astronomies and Cultures in Early Medieval Europe (Cambridge, 1998), 13; North, Cosmos (прим. 8), 11–12 (Норт Дж. Космос (см. прим. 8). С. 33–34).

Pembroke College Cambridge MS 180; Trinity College Cambridge MS B.2.19; London, British Library Royal MS 2 A X. See T. A.M. Bishop, 'Notes on Cambridge Manuscripts', Transactions of the Cambridge Bibliographical Society 1, (1953), 432–441, at 435.

Emmanuel College Cambridge MS 244. Перевод: Rutilius Taurus Aemilianus Palladius, The Work of Farming (Opus Agriculturae) and Poem on Grafting, tr. J. G. Fitch (Totnes, 2013), 177. Латинский текст: J. C. Schmitt (Leipzig, 1898), http://www.forumromanum.org/literature/palladius/agr.html.

John 11:9; J. D. North, 'Monastic Time', in The Culture of Medieval English Monasticism, ed. J. G. Clark (Woodbridge, 2007), 203–211, at 208.

Peterhouse, Cambridge MS 75.I, f. 64r.

J.R. Harris, 'On the Locality to Which the Treatise of Palladius De Agricultura Must Be Assigned', The American Journal of Philology 3 (1882): 411–421.

См., например, The Kalendarium of Nicholas of Lynn, ed. S. Eisner (Athens, GA, 1980); J. D. North, Chaucer's Universe (Oxford, 1988), 104–109.

Вплоть до XVIII века солнечные часы различных конструкций использовались как непосредственно для измерения времени, так и для корректировки показаний механических часов, в частности башенных, которые уже во времена Джона Вествика можно было встретить на центральных площадях крупнейших европейских городов. – Прим. науч. ред.

Trinity College Cambridge MS O.3.43; Oxford, Bodleian Library MS Auct F.5.23; D. Wakelin, Humanism, Reading, and English Literature 1430–1530 (Oxford, 2007), 43–45.

Palladius, De re rustica / On Husbondrie, VII.60–63. Две редакции, основанные на двух разных копиях перевода XV века: The Middle-English Translation of Palladius De re rustica, ed. M. Liddell (Berlin, 1896), 181, and Palladius On Husbondrie, from the unique ms. of about 1420 A.D. in Colchester castle, ed. B. Lodge.

См., например, Corpus Christi College Cambridge MS 297, ff. 23r-91v.

Здесь и далее: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. с лат. С. В. Шервинского. – М.: Художественная литература, 1979.

Virgil, The Georgics, I. 208–211.

Virgil, The Georgics, I. 220–221.

В русском языке также сохранена эта древнеримская традиция. Мы называем эти дни каникулами – от латинского названия Canicula («собачка») Сириуса, ярчайшей звезды созвездия Большой Пес. – Прим. науч. ред.

Сообщения о точном определении «собачьих дней» разнятся, и, так как из-за «предварения равноденствий» восход Сириуса запаздывал, связь понятия «собачьих дней» с самым жарким периодом лета ослабла. См. B. Blackburn and L. Holford-Strevens, The Oxford Companion to the Year (Oxford, 1999), 595–596.

N. Sivin, Granting the Seasons: The Chinese Astronomical Reform of 1280 (New York, 2008).

Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 1: 73–95.

C.B.C. Thomas, 'The Miracle Play at Dunstable', Modern Language Прим. s 32 (1917): 337–344.

GASA (см. прим. 24), 1: 73.

Cambridge University Library MS Ee.4.20, f. 68v; J. G. Clark, The Benedictines in the Middle Ages (Woodbridge, 2011), 70–71; M. T. Clanchy, From Memory to Written Record: England 1066–1307, 2nd ed. (Oxford, 1993), 13; Orme, English Schools in the Middle Ages (см. прим. 7), 49–50.

GASA (прим. 24), 1: 196. R. Bowers, 'The Almonry Schools of the English Monasteries, c. 1265–1540', in Monasteries and Society in Medieval Britain: Proceedings of the 1994 Harlaxton Symposium, ed. B. Thompson (Stamford, 1999): 177–222, at 191–192.

Statutes in British Library MS Lansdowne 375, ff. 97–105, edited in Registrum Abbatiae Johannis Whethamstede (London, 1873), 2: 305–315.

См., например: Carmen de Algorismo of Alexander Villedieu. Edited in J. O. Halliwell, Rara Mathematica (London, 1841), 73–83. О десятичной системе счисления в Индии V–VII веков, в особенности о решающем вкладе Брахмагупты (598–668), см.: K. Plofker, 'Mathematics in India', in The Mathematics of Egypt, Mesopotamia, China, India, and Islam: A Sourcebook, ed. V. J. Katz (Princeton, 2007), 385–514.

Cambridge, University Library MS Ii.6.5, fol. 104r. Факсимиле и транскрипция: K. Vogel, Mohammed ibn Musa Alchwarizmi's Algorismus: das früheste Lehrbuch zum Rechnen mit indischen Ziffern (Aalen, 1963); перевод на английский: J. N. Crossley and A.S Henry, 'Thus Spake Al-Khwārizmī: A Translation of the Text of Cambridge University Library Ms. Ii.vi.5', Historia Mathematica 17 (1990): 103–131.

J.N. Crossley, 'Old-Fashioned versus Newfangled: Reading and Writing Numbers, 1200–1500', Studies in Medieval and Renaissance History 10 (2013): 79–109.

Древние греки, а вслед за ними и арабы в Средние века обозначали цифры буквами алфавита: 27 букв расширенного алфавита представляли числа от 1 до 9, от 10 до 90 и от 100 до 900.

University of Aberdeen MS 123, ff. 66r-67v.

Cambridge, Corpus Christi College, MS 7, f. 98r. Edited in GASA (см. прим. 24), 3: 399–400, 454–457. F. Madden, B. Bandinel and J. G. Nichols, eds., Collectanea Topographica et Genealogica (London, 1838), 5: 194–197.

Bede, The Reckoning of Time, ed. and tr. F. Wallis (Liverpool, 2004), 9.

См., например, The Crafte of Nombryng, from British Library MS Egerton 2622, ed. R. Steele, The Earliest Arithmetics in English, EETS ES 118 (London: 1922): 3–32, at 5.

Например: Oxford, St John's College MS 17, ff. 41v-42r (Thorney, 12th century), http://digital.library.mcgill.ca/ms-17.

Вклад (если таковой был) Альфреда в приписываемый ему перевод подвергается сомнению; см. J. Bately, 'Did King Alfred Actually Translate Anything? The Integrity of the Alfredian Canon Revisited,' Medium Ævum 78 (2009): 189–215. Перевод, сделанный Елизаветой в 1593 году, сохранился в ее собственноручной записи (Kew, National Archives SP 12/289).

T. Kojima, The Japanese Abacus: Its Use and Theory, quoted in L. Fernandes, 'The Abacus vs. the Electric Calculator', https://www.ee.ryerson.ca/~elf/abacus/abacus-contest.html.

Мы оставляем только ряды с нечетными числами в колонке деления, потому что именно здесь мы «теряем» остаток, который нужно было бы прибавить в конце. Если вы умножаете на число, которое представляет собой степень двойки (например, 8), остатки не теряются: вы вычеркнете все строки, кроме последней, поскольку умножение на 8 представляет собой простую серию удвоений.

Например, St John's College MS 17 (см. прим. 36), ff. 41v-42r http://digital.library.mcgill.ca/ms-17.

D. Knowles, The Religious Orders in England (Cambridge, 1957), 1: 285.

Из поэмы «Исповедь влюбленного». Пер. Г. Зельдовича.

John Gower, Confessio Amantis, Prologue, ll. 27–30 (Kalamazoo, 2006), http://d.lib.rochester.edu/teams/publication/peck-confessio-amantis-volume-1.

Если Вествик пользовался латинским переводом Библии (Вульгатой), последние два псалма в ней были пронумерованы как 135-й и 146-й соответственно. Великолепный пример иллюстрированного псалтыря – псалтырь, сделанный по заказу аббата Джеффри Горэма около 1125 года (Hildesheim, Dombibliothek MS St Godehard 1). Восьмой псалом можно посмотреть здесь: https://www.abdn.ac.uk/stalbanspsalter/english/commentary/page083.shtml.

G. Chaucer, The Canterbury Tales: Prologue to the Monk's Tale, VII.1929–1930, in The Riverside Chaucer, ed. L. D. Benson (Oxford, 1987), 240.

J. Greatrex, The English Benedictine Cathedral Priories: Rule and Practice, c. 1270–1420 (Oxford, 2011), 67.

Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 2: 370, 3: 393.

Распорядок и строй богослужений несколько различались в разных монастырях, но подчинялись общему шаблону, изложенному в Уставе (главы 8–18) и обновленному в «Монастырских установлениях», принятых в 1077 году архиепископом Ланфранком. Подробнее см. The Monastic Constitutions of Lanfranc, ed. D. Knowles, rev. ed. by C.N.L. Brooke (Oxford, 2008), xx – xxv. Расписание богослужений см. D. Knowles, The Monastic Order in England: A History of Its Development from the Times of St. Dunstan to the Fourth Lateran Council, 940–1216, (Cambridge, 2nd ed. 1963), 450–451.

GASA (см. прим. 3), 2: 428, 451.

The Monastic Constitutions of Lanfranc (см. прим. 4), ch. 87, pp. 122–127.

Oxford, Bodleian MS Bodley 38, ff. 19v-23v. Ed. G. Constable, 'Horologium Stellare Monasticum,' in Consuetudines Benedictinae Variae, Corpus Consuetudinum Monasticarum 6 (Siegburg, 1975), 1–18.

Gregory of Tours, De Cursu Stellarum, ed. B. Krusch, Monumenta Germaniae Historica I.2 (Hanover, 1969), 404–22; S. C. McCluskey, 'Gregory of Tours, Monastic Timekeeping, and Early Christian Attitudes to Astronomy,' Isis 81 (1990): 8–22. Самый ранний из сохранившихся манускриптов (Bamberg Staatsbibliothek MS Patres 61 (8th century), ff. 75v-82v) оцифрован: http:// DeCursuStellarum. 'Matters Arising', Nature 325 (1 January 1987): 87–89.

B. Brady, D. Gunzburg and F. Silva, 'The Orientation of Cistercian Churches in Wales: A Cultural Astronomy Case Study,' Cîteaux – Commentarii cistercienses 67 (2016): 275–302.

J.L. Heilbron, The Sun in the Church: Cathedrals as Solar Observatories, (Cambridge, MA, 2001).

Список постельных принадлежностей и других личных вещей, выдаваемых монахам в различных монастырях: Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (см. прим. 2), 58–60.

C.B. Drover, 'A Medieval Monastic Water-Clock,' Antiquarian Horology 1 (1954): 54–58 & 63.

Сейчас хранится в Архивах королевства Арагон в Барселоне. MS Ripoll 225, ff. 87r-93r, http://pares.mcu.es/ (Signatura: ACA, COLECCIONES, Manuscritos, Ripoll, 225). Text ed. J. M. Millás Vallicrosa, Assaig d'història de les idees físiques i matemàtiques a la Catalunya medieval, Estudis Universitaris Catalans: Sèrie monogràfica 1 (Barcelona, 1931), 316–318; tr. F. Maddison, B. Scott and A. Kent, 'An Early Medieval Water-Clock,' Antiquarian Horology 3 (1962): 348–353.

См., например, описание Страстной пятницы 1333 года, сделанное францисканским монахом: Cambridge University Library MS Hh.6.8, f. 124r; R. Bartlett, The Hanged Man: A Story of Miracle, Memory, and Colonialism in the Middle Ages (Princeton, 2006), 63–64.

'De utilitatibus astrolabii', MS Ripoll 225 (см. прим. 13), ff. 13v-14r, ed. N. Bubnov in Gerbert, Opera Mathematica (Berolini, 1899), 114–147, at 129–130. Хотя манускрипт из Риполя немного отличается от текстов, использованных Бубновым. Может, хотя это и маловероятно, автором был Герберт Орильякский, позже – папа Сильвестр II: см. C. Burnett, 'King Ptolemy and Alchandreus the Philosopher: The Earliest Texts on the Astrolabe and Arabic Astrology at Fleury, Micy and Chartres,' Annals of Science 55 (1998): 329–368, at 330.

Burnett, 'King Ptolemy and Alchandreus' (см. прим. 15).

Cambridge, Corpus Christi College MS 111, pp. 47–48; ed. in J. Handschin, 'Hermannus Contractus-Legenden – nur Legenden?' Zeitschrift für deutsches Altertum und deutsche Literatur 72 (1935): 1–7; tr. in L. Ellinwood, ed., The Musica of Hermannus Contractus, rev. J. L. Snyder (Rochester, 2015), 166–167; W. Berschin, 'Ego Herimannus: Drei Fragen zur Biographie des Hermannus Contractus,' in Hermann der Lahme: Reichenauer Mönch und Universalgelehrter des 11. Jahrhunderts, ed. F. Heinzer and T. L. Zotz (Stuttgart, 2016), 19–24.

Копия XII века: Durham Cathedral Library MS C.III.24, https://iiif.durham.ac.uk/index.html?manifest=t2mw0892992f.

D. Juste, 'Hermann der Lahme und das Astrolab im Spiegel der neuesten Forschung,' in Hermann der Lahme: Reichenauer Mönch und Universalgelehrter des 11. Jahrhunderts, ed. F. Heinzer and T. L. Zotz (Stuttgart, 2016), 273–284.

Oxford, Bodl. MS Ashmole 304, f. 2v, http:// Ashmole304. See A. Iafrate, 'Of Stars and Men: Matthew Paris and the Illustrations of MS Ashmole 304,' Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 76 (2013): 139–177.

C. Eagleton, 'John Whethamsteade, Abbot of St. Albans, on the Discovery of the Liberal Arts and Their Tools: Or, Why Were Astronomical Instruments in Late-Medieval Libraries?' Mediaevalia 29 (2008): 109–136.

M. Arnaldi and K. Schaldach, 'A Roman Cylinder Dial: Witness to a Forgotten Tradition,' Journal for the History of Astronomy 28 (1997): 107–131; Juste, 'Hermann der Lahme und das Astrolab' (см. прим. 19), 278–82. C. Kren, 'The Traveler's Dial in the Late Middle Ages: The Chilinder,' Technology and Culture 18 (1977): 419–435.

Пер. И. Кашкина.

Chaucer, The Canterbury Tales: The Shipman's Tale, VII. 201–206.

The Rule of St Benedict, ed. T. Fry as RB 1980 (Collegeville, 1982), 41.1, p. 63.

Robertus Anglicus, commentary on Sacrobosco's De Sphera, XII. In L. Thorndike, ed., The Sphere of Sacrobosco and Its Commentators (Chicago, 1949), 185–186, 235–236.

A.A. Mills, 'Altitude Sundials for Seasonal and Equal Hours,' Annals of Science 53 (1996): 75–84.

Пер. И. Кашкина.

Palladius, On Husbondrie, VI. 225–228.

Chaucer, The Canterbury Tales: The Nun's Priest's Tale, VII. 2853–2857, 3187–3199. J. D. North, Chaucer's Universe (Oxford, 1988), 117–120.

GASA (см. прим. 3) 2: 280–281, 385.

Paris, Bibliothèque nationale de France, MS Français 19093, f. 5r, https://c.bnf.fr/xHR.

Роберт Английский, комментарий к тексту Сакробоско De Sphera, XI. Thorndike, The Sphere of Sacrobosco (см. прим. 25), 180, 230. L. White, Medieval Technology and Social Change (Oxford, 1962), 132–133; A. J. Cárdenas, 'A Learned King Enthralls Himself: Escapement and the Clock Mechanisms in Alfonso X's Libro del saber de astrologia,' in Constructions of time in the late Middle Ages, ed. C. Poster and R. Utz, Disputatio 2 (Evanston, 1997), 71–87.

Norwich Cathedral Priory, Camera Prioris, Roll no. 3, cited in J. D. North, Richard of Wallingford: An Edition of His Writings (Oxford, 1976), 2: 316. J. North, God's Clockmaker: Richard of Wallingford and the Invention of Time (London, 2005), 153; C.F.C Beeson, English Church Clocks, 1280–1850 (London, 1971), 13–15.

Norfolk Record Office DCN 1/4/23 and 29; Beeson, English Church Clocks (см. прим. 32), 16–18, 104–105; Victoria County History of Norfolk (London, 1906), 2: 318.

J. Needham, Wang L. and D.J. de S. Price, Heavenly Clockwork: The Great Astronomical Clocks of Medieval China (Cambridge, 2nd ed. 1986).

North, God's Clockmaker (см. прим. 32), 175–181.

Cambridge, Gonville and Caius College MS 230 (116), ff. 116v, 11v-14v; D. J. Price, 'Two Medieval Texts on Astronomical Clocks', Antiquarian Horology 1 (1956), 156.

S.A. Bedini and F. R. Maddison, 'Mechanical Universe: The Astrarium of Giovanni de' Dondi,' Transactions of the American Philosophical Society 56, no. 5 (1966): 1–69, at 8.

Oxford, Bodl. MS Ashmole 1796, ff. 130r, 160r. The list of St Albans monks in 1380 is in the Book of Benefactors, London, BL MS Cotton Nero D.VII, ff. 81v-83v; edited in W. Dugdale, Monasticon Anglicanum, New Ed. ed. J. Caley, H. Ellis, and B. Bandinel (London, 1819), 2: 209n. See E. M. Thompson (ed.), Customary of the Benedictine Monasteries of St. Augustine, Canterbury and St. Peter, Westminster (London, 1902), 1: 117.

Leonardo da Vinci, Codex Madrid I, f. 12r, http://leonardo.bne.es/index.html; North, God's Clockmaker (см. прим. 32), 182–190.

Изменения скорости Солнца во время его движения по зодиакальному кругу сегодня понимается как следствие эллиптической орбиты Земли.

Часы, не уступающие в сложности, были сделаны в Падуе (Италия) в 1360-х годах. Они назывались Астрариум. См. Giovanni Dondi dall'Orologio, Tractatus astrarii, ed. and tr. E. Poulle (Geneva, 2003).

L. Watson, K. McCann, and H. Horton, 'Big Ben: Why Has Westminster's Great Bell Been Silenced – and for How Long?' The Telegraph, August 21, 2017, https://www.telegraph.co.uk/news/2017/08/21/big-ben-roweverything-need-know-westminsters-great-bell-silenced/.

Rule of Benedict (см. прим. 24), 11.13, p. 41.

Knowles, The Monastic Order in England (см. прим. 4), 462–464, 455–456; GASA (см. прим. 3), 2: 441–442, 1: 194, 207–209; North, Richard of Wallingford (см. прим. 32), 2: 532–538.

University of Aberdeen MS 123, f. 84r.

R.M. Kully, 'Cisiojanus: comment savoir le calendrier par coeur,' in Jeux de mémoire: aspects de la mnémotechnie médiévale (Montreal, 1985), 149–156.

Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (см. прим. 2), 66.

Hugh of St Victor, 'The Three Best Memory-Aids for Learning History', ed. W. M. Green, 'Hugo of St. Victor: De Tribus Maximis Circumstantiis Gestorum,' Speculum 18 (1943): 484–493; tr. in M. Carruthers, The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture (Cambridge, 2nd ed. 2008), 339–344. Языковая школа Linguisticator явно использует средневековые техники запоминания (https://linguisticator.com).

Carruthers, The Book of Memory (см. прим. 47), 1–4.

J.G. Clark, A Monastic Renaissance at St. Albans: Thomas Walsingham and His Circle, c. 1350–1440 (Oxford, 2004), 54–55; British Library MS Lansdowne 763, ff. 97v-104r, http://www.bl.uk/manuscripts/Viewer.aspx?ref=lansdowne_ms_763_f098v; GASA (см. прим. 3), 2: 106.

Alexander of Villedieu, Massa Compoti, in W. E. Van Wijk (ed.), Le nombre d'or: étude de chronologie technique suivie du texte de la Massa compoti d'Alexandre de Villedieu (La Haye, 1936), 55. See also L. Means, ''Ffor as Moche as Yche Man May Not Haue Þe Astrolabe': Popular Middle English Variations on the Computus,' Speculum 67 (1992): 595–623, at 606; L. Thorndike, 'Unde Versus,' Traditio 11 (1955): 163–193, at 168–171.

Oxford, Bodleian Library MS Ashmole 1522, f. 190r.

Bede, The Reckoning of Time, ch. 40, ed. and tr. F. Wallis (Liverpool, 2004), 109–110; C.P.E. Nothaft, Scandalous Error: Calendar Reform and Calendrical Astronomy in Medieval Europe (Oxford, 2018), 25–26.

Nothaft, Scandalous Error (см. прим. 52), 57–58.

Oxford, St John's College MS 17 (Thorney, 12th century), http://digital.library.mcgill.ca/ms-17. Сент-Олбанский манускрипт того же периода хранится в Лондоне, в Британской библиотеке под номером MS 12 F II.

Основная хронологическая таблица, составленная скифским монахом Дионисием Малым, была основана на более ранних пасхальных таблицах; C.P.E. Nothaft, Dating the Passion: The Life of Jesus and the Emergence of Scientific Chronology (200–1600) (Leiden, 2011), 75–76.

Bede, The Reckoning of Time (см. прим. 52), ch. 43, p. 115; Nothaft, Scandalous Error, 61–64.

Hermann of Reichenau, Abbreviatio compoti, ch. xxv, edited in N. Germann, De temporum ratione: Quadrivium und Gotteserkenntnis am Beispiel Abbos von Fleury und Hermanns von Reichenau (Leiden, 2006), 326.

Herrad of Hohenburg, Hortus Deliciarum, ff. 318v-321v; R. Green et al. (London, 1979), 496–502. O. Pedersen, 'The Ecclesiastical Calendar and the Life of the Church,' in Gregorian Reform of the Calendar ed. G. V. Coyne, M. A. Hoskin, and O. Pedersen (Vatican City, 1983): 75–113, at 60–61.

L. White, 'Eilmer of Malmesbury, an Eleventh Century Aviator', Technology and Culture 2 (1961): 97–111; J. Paz, 'Human Flight in Early Medieval England: Reality, Reliability, and Mythmaking (or Science and Fiction)', New Medieval Literatures 15 (2013): 1–28; Leonardo da Vinci, Codex Madrid I, Biblioteca Nacional de España Ms. 8937, f. 64r, http://leonardo.bne.es/index.html.

Walcher of Malvern, De lunationibus and De dracone, ed. C.P.E. Nothaft (Turnhout, 2017).

Cambridge University Library MS Ii.6.11, f. 99r. See J. Tolan, Petrus Alfonsi and His Medieval Readers (Gainesville, 1993), 74–82, 182–204.

Walcher, De dracone 2.2 (см. прим. 59), 199.

Oxford, Corpus Christi College MSS 157 (http://image.ox.ac.uk/show-allopenings?collection=corpus&manuscript=ms157) and 283, and Bodl. MS Auct. F.1.9. Таблицы Аль-Хорезми: O. Neugebauer, ed., The Astronomical Tables of Al-Khwārizmi (Copenhagen, 1962); and R. Mercier, 'Astronomical Tables in the Twelfth Century,' in Adelard of Bath: An English Scientist and Arabist of the Early Twelfth Century, ed. C. Burnett (London, 1987): 87–118.

Roger Bacon, Opus Tertium, ch. 67, in Opera Quaedam Hactenus Inedita, ed. J. S. Brewer (London, 1859), 1: 272; J. D. North, 'The Western Calendar – "Intolerabilis, Horribilis, et Derisibilis"; Four Centuries of Discontent,' in Gregorian Reform of the Calendar (прим. 58): 75–113, North, The Universal Frame: Historical Essays in Astronomy, Natural Philosophy and Scientific Method (London, 1989): 39–77, at 46–48.

Chantilly, Musée Condé MS 65, ff. 1v-13r, http://bitly.com/TRHeures; столбец, помеченный 'Nombre d'or nouvel' содержит новые числа, выделенные золотом; C.P.E. Nothaft, 'The Astronomical Data in the Très Riches Heures and Their Fourteenth-Century Source,' Journal for the History of Astronomy 46 (2015): 113–129; C.P.E. Nothaft, 'Science at the Papal Palace: Clement VI and the Calendar Reform Project of 1344/45,' Viator 46 (2015): 277–302.

Пер. Н. Любимова.

François Rabelais, Pantagruel, ch. 1 (Paris, 1988), 43–45.

The Kalendarium of Nicholas of Lynn, ed. S. Eisner (Athens, GA, 1980).

Bede, The Reckoning of Time (прим. 52), ch. 55, pp. 137–139.

The Hand of Guido', in J. E. Murdoch, Album of Science: Antiquity and the Middle Ages (New York, 1984), 81. C. Burnett, 'The Instruments Which Are the Proper Delights of the Quadrivium: Rhythmomachy and Chess in the Teaching of Arithmetic in Twelfth-Century England,' Viator 28 (1997): 175–201. Доска для игры в ритмомахию из францисканского монастыря в Ковентри хранится в Тринити-колледже в Кембридже: MS R.15.16, f. 60r, http://trin-sitespub.trin.cam.ac.uk/james/viewpage.php?index=1168.

GASA (см. прим. 3), 2: 306, 302.

Описано в: Oxford, Bodl. MS Laud Misc. 697, ff. 27v-28r. Ed. in M. R. James, 'On the Glass in the Windows of the Library at St Albans Abbey,' Proceedings of the Cambridge Antiquarian Society 8 (1895): 213–220.

GASA (см. прим. 3), 3: 392–393; Clark, Monastic Renaissance (см. прим. 49), 84–99.

Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (см. прим. 2), 83–99.

Rule of Benedict (см. прим. 24), 58.17–20, pp. 79–80.

Register of Robert Braybrooke, London Metropolitan Archives DL/A/A/004/MS09531/003, ff. 2v, 5r, 7v.

Registers of the Bishops of London, 1304–1660 (Brighton, 1984). V. Davis, Clergy in London in the Late Middle Ages: A Register of Clergy Ordained in the Diocese of London, Based on Episcopal Ordination Lists, 1361–1539 (London, 2000). Я благодарен профессору Дэвису за то, что он дал мне возможность взглянуть на книги учета рукоположенных.

Incomprehensibilis (5 February 1156) and Religiosam vitam elegentibus (14 May 1157), papal bulls ed. in W. Holtzmann, Papsturkunden in England (Gottingen, 1952), 3: 234–238 and 258–261, процитировано в M. Still, The Abbot and the Rule (Aldershot, 2002), 22–23.

Register of R. Braybrooke, Metropolitan Archives DL/A/A/004/MS09531/003, f. 5r.

Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 3: 425, 486, 447; Annales Monasterii S. Albani A. D. 1421–1440, A Johanne Amundesham, monacho, ut videtur, conscripti, ed. H. Riley (London, 1870), 1: 30; J. D. North, Richard of Wallingford (Oxford, 1976), 2: 532–538; British Library MS Lansdowne 375, ff. 26v-27r.

J.I. Catto, 'Citizens, Scholars and Masters,' in The History of the University of Oxford, Volume I: The Early Oxford Schools, ed. Catto (Oxford, 1984): 151–92, at 188.

London, British Library MS Harley 3775, ff. 129r-137r, 'De Altaribus, Monumentis, et locis Sepulcrorum, in Ecclesia Monasterii Sancti Albani', printed in Amundesham (см. прим. 2), 1: 437.

Дж. Кларк утверждает, что Вествик учился в Оксфорде ('University Monks in Late Medieval England,' in Medieval Monastic Education, ed. G. Ferzoco and C. Muessig (London, 2000): 56–71, at 62). К. Ранд не так в этом уверена ('The Authorship of The Equatorie of the Planetis Revisited,' Studia Neophilologica 87 (2015): 15–35, at 20).

D. Wilkins, ed., Concilia Magnae Britanniae et Hiberniae (London, 1737), 2: 595; J. G. Clark, A Monastic Renaissance at St. Albans: Thomas Walsingham and His Circle, c. 1350–1440 (Oxford, 2004), 65.

До получения степени бакалавра добиралось, вероятно, меньше 50 процентов. J. Greatrex, The English Benedictine Cathedral Priories: Rule and Practice, c. 1270–1420 (Oxford, 2011), 128–129; J. Greatrex, 'From Cathedral Cloister to Gloucester College,' in Benedictines in Oxford, ed. H. Wansbrough and A. Marett-Crosby (London, 1997): 48–60, at 54–55; cf. J. G. Clark, Monastic Renaissance (см. прим. 6), 69.

G.E.M. Gasper et al., 'The Liberal Arts: Inheritances and Conceptual Frameworks,' in The Scientific Works of Robert Grosseteste, Volume 1: Knowing and Speaking, ed. Gasper et al. (Oxford, 2019), 45–55.

W.H. Stahl and R. Johnson, Martianus Capella and the Seven Liberal Arts (New York, 1971).

The Etymologies of Isidore of Seville, tr. S. A. Barney et al. (Cambridge, 2006), 3. В интернете можно наткнуться на информацию, будто папа Иоанн Павел II номинировал Исидора на звание святого покровителя интернета, но официально такая номинация подтверждена не была. Если принять, что Исидор – подходящий для интернета патрон, было бы уместно, если бы эта номинация оказалась неподтвержденным слухом. L. Antequera, '¿Pero es o no es, San Isidoro de Sevilla, el santo patrono de la red?', 27/4/2014, https://www.religionenlibertad.com/blog/35241/pero-es-o-no-es-san-isidoro-desevilla-el-santo.html.

Уникальный манускрипт XII века сгорел при осаде Страсбурга во время Франко-прусской войны 1870 года, но был частично восстановлен по копии, сделанной в XIX веке.

Petrus Alfonsi, Die Disciplina clericalis des Petrus Alfonsi, ed. A. Hilka and W. Söderhjelm (Heidelberg, 1911), 10–11; The Scholar's Guide, tr. J. R. Jones and J. E. Keller (Toronto, 1969).

Petrus Alfonsi, Epistola ad peripateticos, in J. Tolan, Petrus Alfonsi and His Medieval Readers (Gainesville, 1993), 166–167, 174–175; C. Burnett, 'Advertising the New Science of the Stars circa 1120–1150,' in Le XIIe siècle: mutations et renouveau en France dans la première moitié du XIIe siècle, ed. F. Gasparri (Paris, 1994): 147–157.

Hugh of St Victor, De tribus diebus 4, printed as book 7 of Didascalicon in Migne, Patrologia latina 176, col. 814B, http://pld.chadwyck.co.uk/; Psalm 92; G. Tanzella-Nitti, 'The Two Books prior to the Scientific Revolution', Annales Theologici 18 (2004): 51–83.

W. Rüegg, 'Themes,' in A History of the University in Europe, Volume I: Universities in the Middle Ages, ed. H. de Ridder-Symoens (Cambridge, 1992): 3–34, esp. 9–12.

R.W. Southern, 'From Schools to University,' in The University of Oxford, Vol. I, ed. Catto (см. прим. 3): 1–36.

R.C. Schwinges, 'Admission,' in The University in Europe, Vol. I, ed. Ridder-Symoens (см. прим. 13): 171–194, at 188.

N. Siraisi, 'The Faculty of Medicine,' in The University in Europe (см. прим. 13): 360–387, at 364–365.

J.M. Fletcher, 'The Faculty of Arts,' in The University in Europe (см. прим. 13): 369–399, at 370–372.

Petrus Alfonsi, Epistola ad peripateticos (см. прим. 11), 166–168, 174–176.

Библиография Герарда Кремонского присовокуплена к его переводу труда Галена «Ars parva», tr. M. McVaugh in A Source Book in Medieval Science, ed. E. Grant (Cambridge, MA, 1974), 35.

Язык крокодила описан в трактате «О частях животных» II.17 (660b); познанию и принципам научного доказательства больше всего внимания уделено в труде «Вторая аналитика».

Calcidius, On Plato's Timaeus, tr. J. Magee (Cambridge, MA, 2016). Сделанная в XII веке копия перевода Халкидия (Bodl. MS Digby 23, ff. 3r-54v) хранилась в аббатстве Озни неподалеку от Оксфорда; сейчас она есть в интернете: http:// Digby23.

J.A. Weisheipl, 'Curriculum of the Faculty of Arts at Oxford in the Early Fourteenth Century,' Mediaeval Studies 26 (1964): 143–185.

Robertus Anglicus, Commentary (1271) on the Sphere, Lectio I, in L. Thorndike, ed., The Sphere of Sacrobosco and Its Commentators (Chicago, 1949), 143; O. Pedersen, 'In Quest of Sacrobosco,' Journal for the History of Astronomy 16 (1985): 175–220.

Greatrex, 'From Cathedral Cloister to Gloucester College', 55.

Ed. and tr. L. Thorndike, Sphere of Sacrobosco (см. прим. 23).

W. Irving, A History of the Life and Voyages of Christopher Columbus, vol. 1 (New York, 1828), 73–78; J. B. Russell, Inventing the Flat Earth: Columbus and Modern Historians (New York, 1991).

A.D. White, A History of the Warfare of Science with Theology in Christendom (New York, 1896), 1: 89–109.

Thorndike, Sphere of Sacrobosco (см. прим. 23), 38–40; Grant (ed.), Source Book in Medieval Science (прим. 19), 630–639.

Sacrobosco, The Sphere (см. прим. 23), ch. 1, 83; Aristotle, On the Heavens, II.14 (297b).

Аристотель. О небе / Пер. А. В. Лебедева // Аристотель. Сочинения. Т. 3. – М., 1981.

Aristotle, On the Heavens, II.14 (298a), tr. J. Barnes, The Complete Works of Aristotle (Princeton, 1984), 1: 489.

Публичное наблюдение, выполненное Эратосфеном в день солнцестояния в Александрии, описано Плинием Старшим (имени Эратосфена он не называл): Natural History II.75, tr. H. Rackham (Cambridge, MA, 1967), 1: 316–317; Cleomedes, De motu circulari corporum caelestium, in T. L. Heath, ed., Greek Astronomy (Cambridge, 1932), 109–112. Согласно другим сообщениям, публичное наблюдение имело место где-то между Сиеной и Мероэ, и не в день солнцестояния, а в день равноденствия.

Ptolemy, Geographia 1.7.1, ed. K. Müller (Paris, 1883), 1: 17; Columbus, прим. на полях в Imago Mundi of Pierre d'Ailly, printed in Cristóbal Colón, Textos y documentos completos, ed. C. Varela (Madrid, 1997), 10–11; G. E. Nunn, The Geographical Conceptions of Columbus (New York, 1924), 1–2, 9–10.

Carl Sagan, Cosmos (London, 1981), 14–15.

Aristotle, Physics, IV.1 (208b); On the Heavens, II.14 (297b), I.10–II.1 (279b-284a); On Generation and Corruption, II.10 (337a); Meteorology I.3 (339b-340a). Жан Буридан развил идею Аристотеля о постоянных изменениях в теорию динамического равновесия между морем и сушей: J. Kaye, A History of Balance, 1250–1375: The Emergence of a New Model of Equilibrium and Its Impact on Thought (Cambridge, 2014), 445–448.

K.A. Vogel, 'Sphaera terrae – das mittelalterliche Bild der Erde und die kosmographische Revolution' (PhD Thesis, University of Göttingen, 1995), 154.

Sacrobosco, The Sphere (см. прим. 23), ch. 1, 78–79; Robertus Anglicus, Commentary (1271) on the Sphere, II, in Thorndike, Sphere of Sacrobosco (см. прим. 23), 150, 205; D. Wootton, The Invention of Science: A New History of the Scientific Revolution (London, 2015), 110–137.

Aristotle, On Generation and Corruption, II.10 (337a). Комментарий (ок. 1230) приписывается Майклу Скоту, III, in Thorndike, Sphere of Sacrobosco (см. прим. 23), 277; Robert Grosseteste, De Sphera, ch. 4, in Moti, virtù e motori celesti nella cosmologia di Roberto Grossatesta, ed. C. Panti (Florence, 2001), 290.

Aristotle, On the Heavens, II.14 (297b); Genesis 1: 9–10.

Исход 12: 35–36; Origen, Letter to Gregory; M. Pereira, 'From the Spoils of Egypt: An Analysis of Origen's Letter to Gregory', in Origeniana Decima: Origen as Writer, ed. S. Kaczmarek and H. Pietras, (Leuven, 2011), 221–48. Augustine, On Christian Doctrine II.40.60; D. C. Lindberg, 'The Medieval Church Encounters the Classical Tradition: Saint Augustine, Roger Bacon, and the Handmaiden Metaphor,' in When Science & Christianity Meet, ed. Lindberg and R. L. Numbers (Chicago, 2003), 7–32.

Перевод М. Лозинского.

H. Denifle and E. Chatelaine, eds., Chartularium Universitatis Parisiensis (Paris, 1889), 1: 70.

G. Leff, 'The Trivium and the Three Philosophies,' in The University in Europe, Vol. I, ed. Ridder-Symoens (прим. 13): 307–336, at 319–322.

F. Duncalf and A. C. Krey, Parallel Source Problems in Medieval History (New York, 1912), 137–174; Matthew Paris, Chronica Majora, ed. H. Luard (London, 1880), 3:166–69; N. Gorochov, 'The Great Dispersion of the University of Paris and the Rise of European Universities (1229–1231)', CIAN-Revista de Historia de las Universidades 21 (2018): 99–119.

C.H. Lawrence, 'The University in State and Church,' in The University of Oxford, Vol. I, ed. Catto (прим. 3): 97–150, at 126–127, 139.

Parens scientiarum Parisius', in Chartularium (прим. 41), 1:136–9; I. P. Wei, Intellectual Culture in Medieval Paris: Theologians and the University, c. 1100–1330 (Cambridge, 2012), 109; Pedersen, 'In Quest of Sacrobosco' (см. прим. 23), 192.

Chartularium (см. прим. 41), 1: 486–487.

B.C. Bazán, 'Siger of Brabant,' in A Companion to Philosophy in the Middle Ages, ed. J.J.E. Gracia and T. B. Noone, (Malden, MA, 2006), 632–640.

Chartularium (см. прим. 41), 1: 499–500, 543–555; E. Grant, 'The Condemnation of 1277, God's Absolute Power, and Physical Thought in the Late Middle Ages,' Viator 10 (1979): 211–244.

B.C. Bazán, 'Boethius of Dacia,' in Philosophy in the Middle Ages (прим. 47): 227–32; J. F. Wippel, 'The Parisian Condemnations of 1270 and 1277', in Philosophy in the Middle Ages: 65–73; J.M.M.H. Thijssen, 'What Really Happened on 7 March 1277? Bishop Tempier's Condemnation and Its Institutional Context,' in Texts and Contexts in Ancient and Medieval Science, ed. E. Sylla and M. McVaugh (Leiden, 1997): 84–114; cf Thijssen, Censure and Heresy at the University of Paris, 1200–1400 (Philadelphia, 1998), 52–56.

J.E. Murdoch, 'Pierre Duhem and the History of Late Medieval Science and Philosophy in the Latin West,' in Glistudi di filosofia medievale fra otto e novecento, ed. R. Imbach and A. Maierù (Rome, 1991): 253–302; J. D. North, 'Eternity and Infinity in Late Medieval Thought,' in Infinity in Science, ed. G. Toraldo di Francia (Rome, 1987): 245–256; repr. Stars, Minds and Fate: Essays in Ancient and Medieval Cosmology (London, 1989): 233–243.

Lawrence, 'University in State and Church' (см. прим. 44), 116–117; P. O. Lewry, 'Grammar, Logic and Rhetoric,' in The University of Oxford, Vol. I, ed. Catto (см. прим. 3): 401–433, at 419–426.

M.W. Sheehan, 'The Religious Orders 1220–1370,' in The University of Oxford, Vol. I, ed. Catto (прим. 3): 193–221, at 220; J. Campbell, 'Gloucester College,' in Benedictines in Oxford (см. прим. 7): 37–47, at 37.

W.A. Pantin, ed., Documents Illustrating the Activities of the General and Provincial Chapters of the English Black Monks, 1215–1540: vol. 1, Camden Third Series vol. 45 (London, 1931), 75.

Pantin, Chapters (см. прим. 53), 1: 75; Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (см. прим. 7), 130.

Mortimer, The Time Traveller's Guide to Medieval England: A Handbook for Visitors to the Fourteenth Century (London, 2009), 100; Amundesham (прим. 2), 2: 105–108; Clark, Monastic Renaissance (см. прим. 6), 71; M.R.V. Heale, 'Dependant Priories and the Closure of Monasteries in the Late Medieval England, 1400–1535,' English Historical Review 119 (2004): 1–26, at 19–20.

Campbell, 'Gloucester College,' (см. прим. 52), 40; Clark, Monastic Renaissance (прим. 6), 68; Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (см. прим. 7), 129.

GASA (см. прим. 2), 2: 182; J. North, God's Clockmaker: Richard of Wallingford and the Invention of Time (London, 2005), 51.

Sheehan, 'The Religious Orders', p. 216.

Lambeth Palace Library MS 111; Clark, Monastic Renaissance (см. прим. 6), 67.

Richard Trevytlam, 'De laude universitatis Oxoniae', in a Glastonbury Abbey manuscript: Trinity College Cambridge MS O.9.38, ff. 49v-54r, at 52v, http://trin-sites-pub.trin.cam.ac.uk/james/viewpage.php?index=985; printed in Collectanea, ed. M. Burrows (Oxford, 1896), 188–209, at 203; tr A. G. Rigg, A History of Anglo-Latin Literature, 1066–1422 (Cambridge, 1992), 274.

Этот аббат, Уолтер Монингтон, явно был высокого мнения о Джоне Сине, монахе-пьянице, которого Тревитлам поносил в своей поэме. Син частенько представлял Монингтона официально, в том числе в епархиальном капитуле; A. G. Rigg, 'An Edition of a Fifteenth-Century Commonplace Book (Trinity College, Cambridge, MS O.9.38)' (D. Phil. Thesis, University of Oxford, 1966), 337–338; Pantin, Chapters (прим. 53), vol. 3, Camden Third Series vol. 54 (London, 1937), 29–30, 201–202.

Ричард Уоллингфордский запретил охоту монахам, живущим в Редборне; GASA (см. прим. 2), 204; tr. M. Still, The Abbot and the Rule: Religious Life at St Alban's, 1290–1349 (Aldershot, 2002), 268–270.

Pantin, Chapters (прим. 61), 3: 31–32, 53–54, 60; D. Knowles, The Religious Orders in England (Cambridge, 1957), 2: 22–23.

K. Bennett, 'The Book Collections of Llanthony Priory from Foundation until Dissolution (c. 1100–1538)' (PhD Thesis, University of Kent, 2006), 182–187.

M.B. Parkes, 'The Provision of Books,' in The History of the University of Oxford, Volume II: Late Medieval Oxford, ed. J. I. Catto and R. Evans (Oxford, 1992), 407–483, at 421–424.

A.J. Ray, 'The Pecia System and Its Use in the Cultural Milieu of Paris, c1250–1330' (PhD Thesis, UCL, 2015), 24–26, 225–227.

Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (прим. 7), 131; e. g. Oxford, Bodleian Library Selden Supra 24, f. 3v.

The Philobiblon of Richard de Bury, ch. 17, ed. and tr. E. C. Thomas (London, 1888), 237–238.

Parkes, 'The Provision of Books' (прим. 65), 431–432, 449–451.

Albertus Magnus, Book of Minerals, tr. D. Wyckhoff (Oxford, 1967), III.i.1, p. 153. Albertus Magnus and the Sciences: Commemorative Essays 1980, ed. J. A. Weisheipl (Toronto, 1980), esp. essays by Kibre and Riddle/Mulholland.

Aristotle, On Generation and Corruption, II.2 (329b), II.8 (335a); Avicenna, Avicennae de Congelatione et Conglutinatione Lapidum, ed. E. J. Holmyard and D. C. Mandeville (Paris, 1927), 18–19, 26–28, 35–36; Albertus Magnus, Book of Minerals (см. прим. 70), I.i.2, p. 13–14; G. Freudenthal, '(Al-)Chemical Foundations for Cosmological Ideas: Ibn Sînâ on the Geology of an Eternal World,' in Physics, Cosmology and Astronomy, 1300–1700: Tension and Accommodation, ed. S. Unguru (Dordrecht, 1991): 47–73, repr. Science in the Medieval Hebrew and Arabic Traditions (Aldershot, 2005): XII.

E.A. Synan, 'Introduction' in Albertus Magnus and the Sciences (прим. 70), 1–12, at 2–4.

Roger Bacon, Opus Minus and Opus Tertium, in Opera Quaedam Hactenus Inedita, ed. J. S. Brewer (London, 1859), 30–31, 37–38, 327–338. Бэкон никогда напрямую не называл имени Альберта, но большинство историков сходятся на том, что именно он и был мишенью рассерженного францисканца; J.M.G. Hackett, 'The Attitude of Roger Bacon to the Scientia of Albertus Magnus,' in Albertus Magnus and the Sciences (прим. 70), 53–72.

C. Burnett, 'Shareshill [Sareshel], Alfred of', Oxford Dictionary of National Biography (2004); D. A. Callus, 'Introduction of Aristotelian Learning to Oxford,' Proceedings of the British Academy 29 (1943): 229–281, at 236–238.

Roger Bacon, Compendium studii philosophiae, in Opera Quaedam Hactenus Inedita, ed. Brewer (прим. 73), 469; R. Lemay, 'Roger Bacon's Attitude Toward the Latin Translations and Translators of the Twelfth and Thirteenth Centuries,' in Roger Bacon and the Sciences: Commemorative Essays, ed. J. Hackett, (Leiden, 1997), 25–48.

Roger Bacon, Opus Maius, ed. J. H. Bridges (Oxford, 1897), 1: 66–67; Opus Tertium (см. прим. 73), 33–34.

A.C. Dionisotti, 'On the Greek Studies of Robert Grosseteste,' in The Uses of Greek and Latin: Historical Essays, ed. Dionisotti, A. Grafton and J. Kraye, (London, 1988), 19–39.

Robert Grosseteste, De sphera (прим. 37), 289–319.

J.A. Weisheipl, 'Science in the Thirteenth Century,' in University of Oxford, Vol. I, ed. Catto (прим. 3): 435–469, at 452; Robert Grosseteste, De Luce, in N. Lewis, 'Robert Grosseteste's On Light: An English Translation,' in Robert Grosseteste and His Intellectual Milieu, ed. J. Flood, J. R. Ginther, and J. W. Goering (Toronto, 2013), 239–247.

Robert Grosseteste, De iride, ed. L. Baur, Die Philosophischen Werke des Robert Grosseteste, Bischofs von Lincoln (Münster, 1912), 74; Bacon, Opus Maius V.3.3.3–4, (см. прим. 76) 2: 164–166, ed. and tr. D. C. Lindberg, Roger Bacon and the Origins of Perspectiva in the Middle Ages (Oxford, 1996), 330–335; V. Ilardi, Renaissance Vision from Spectacles to Telescopes (Philadelphia, 2007), 3–10.

R. French and A. Cunningham, Before Science: The Invention of the Friars' Natural Philosophy (Aldershot, 1996).

John 1: 4–8, and Aquinas' commentary (https://aquinas.cc/188/190/~268); Lindberg, Origins of Perspectiva (прим. 80), lxviii, 355n163; Roger Bacon's Philosophy of Nature: De Multiplicatione Specierum and De Speculis Comburentibus, ed. D. C. Lindberg (Oxford, 1983), 2–5, 365n10; Weisheipl, 'Science in the Thirteenth Century' (см. прим. 79), 444.

Первое послание к коринфянам 13: 12; Псалом 119: 130.

John Pecham, Perspectiva communis, ed. D. C. Lindberg, John Pecham and the Science of Optics (Madison, 1970); Bodl. MS Ashmole 341 (St Augustine's Canterbury), ff. 115r-120r.

Aristotle, Posterior Analytics, I.13 (78b); Robert Grosseteste, Commentary on the Posterior Analytics I.12, ed. P. Rossi, Commentarius in posteriorum analyticorum libros (Florence, 1981), 189–192; Weisheipl, 'Science in the Thirteenth Century' (см. прим. 79), 446–451; W. R. Laird, 'Robert Grosseteste On The Subalternate Sciences,' Traditio 43 (1987): 147–169.

J. Hackett, 'Scientia Experimentalis: From Robert Grosseteste to Roger Bacon,' in Robert Grosseteste: New Perspectives on His Thought and Scholarship, ed. J. McEvoy, (Turnhout, 1995): 89–119, at 103–107.

Bacon, Opus Maius (см. прим. 76), 2: 167–222, esp. 172, 214, 221; Lindberg, Roger Bacon and the Origins of Perspectiva (прим. 81), lii – lvii; J. Hackett, 'Roger Bacon on Scientia Experimentalis,' in Roger Bacon and the Sciences (см. прим. 75): 277–316; A. Power, Roger Bacon and the Defence of Christendom, (Cambridge, 2013), 166–178. Bacon, 'Epistola de secretis operibus artis et naturae et de nullitate magiae' in Opera Quaedam Hactenus Inedita, ed. Brewer (см. прим. 73), 533.

Bacon, Opus Maius (см. прим. 76), 2: 172–178; C. B. Boyer, The Rainbow: From Myth to Mathematics (Princeton, 2nd ed. 1987), 88–119; D. C. Lindberg, 'Roger Bacon's Theory of the Rainbow: Progress or Regress?' Isis 57 (1966): 235–248.

Aristotle, On Generation and Corruption, II.3 (330a); D. Skabelund and P. Thomas, 'Walter of Odington's Mathematical Treatment of the Primary Qualities,' Isis 60 (1969): 331–350; J. D. North, 'Natural Philosophy in Late Medieval Oxford,' in The University of Oxford, Vol. II, ed. Catto and Evans (прим. 65): 65–102, at 74–77.

North, 'Natural Philosophy' (прим. 89), 82–85; M. McVaugh, 'Arnald of Villanova and Bradwardine's Law,' Isis 58 (1967): 56–64.

Thomas Bradwardine, Tractatus de Proportionibus, ed. and tr. H. L. Crosby (Madison, 1955).

J.A. Weisheipl, 'Roger Swyneshed, O.S.B., Logician, Natural Philosopher, and Theologian,' in Oxford Studies Presented to Daniel Callus (Oxford, 1964), 231–252; North, 'Natural Philosophy' (см. прим. 88), 80n44.

North, 'Natural Philosophy' (см. прим. 89), 85.

North, 'Natural Philosophy' (см. прим. 89), pp. 92–93; J. E. Murdoch and E. D. Sylla, 'Swineshead, Richard,' in Complete Dictionary of Scientific Biography, vol. 13 (Detroit, 2008), 184–213.

W.J. Courtenay, 'The Effect of the Black Death on English Higher Education,' Speculum 55 (1980): 696–714; J. D. North, '1348 and All That: Oxford Science and the Black Death,' in Stars, Minds and Fate: Essays in Ancient and Medieval Cosmology (London): 361–371.

Уолтер также писал об астрономии и календарях: North, Richard of Wallingford (см. прим. 2), 3: 238–270.

Cambridge University Library MS Gg.6.3, f. 164v; P. Zutshi, 'An Urbanist Cardinal and His Books: The Library and Writings of Adam Easton,' in Der Papst Und Das Buch Im Spätmittelalter (1350–1500), ed. R. Berndt (Münster, 2018): 24–46; S. Falk, 'A Merton College Equatorium: Text, Translation, Commentary,' SCIAMVS 17 (2016): 121–159, at 130–131.

M.R. James, Unpublished catalogue description for Cambridge UL MS Gg.6.3

W.R. Knorr, 'Two Medieval Monks and Their Astronomy Books: MSS. Bodley 464 and Rawlinson C.117,' Bodleian Library Record 14 (1993): 269–284.

Oxford, Bodl. MS Digby 176, ff. 40r-41v, 50r-53v; K. Snedegar, 'John Ashenden and the Scientia Astrorum Mertonensis' (D. Phil. Thesis, University of Oxford, 1988), 55–59, 265–270.

Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 2: 182, 296.

J.G. Clark, A Monastic Renaissance at St. Albans: Thomas Walsingham and His Circle, c. 1350–1440 (Oxford, 2004), 71–72; J. Greatrex, The English Benedictine Cathedral Priories: Rule and Practice, c. 1270–1420 (Oxford, 2011), 145–147.

Clark, Monastic Renaissance (см. прим. 2), 111–123; GASA (см. прим. 1), 2: 433.

GASA (см. прим. 1), 3: 393; Greatrex, English Benedictine Cathedral Priories (см. прим. 2), 181.

J.D. North, Richard of Wallingford (Oxford, 1976), 2: 127–130, 287; S. Falk, '"I found this written in the other book": Learning Astronomy in Late Medieval Monasteries', in Churches and Education, ed. M. Ludlow, C. Methuen and A. Spicer, Studies in Church History vol. 55 (2019): 129–144.

Ptolemy, Almagest V.1, tr. G. J. Toomer (London, 1984), 217–219. Надо заметить, что сферы, которые использовал Птолемей и его современники, были гораздо больше тех, с помощью которых учились средневековые студенты.

Непонятно, можно ли проследить идею латинского торкветума до Джабира ибн Афлаха, жившего в XII веке в Севилье; см. North, Richard of Wallingford (см. прим. 5), 2: 297–300; R. P. Lorch, 'The Astronomical Instruments of Jābir Ibn Aflah and the Torquetum,' Centaurus 20 (1976): 11–35; E. Poulle, 'Bernard de Verdun et Le Turquet,' Isis 55 (1964): 200–208; L. Thorndike, 'Franco de Polonia and the Turquet,' Isis 36 (1945): 6–7.

Richard of Wallingford, 'Rectangulus' I, ed. North, Richard of Wallingford (см. прим. 5), 1: 407.

Jean de Lignières, 'Quia nobilissima scientia astronomie', in Cambridge UL MS Gg.6.3, f. 217v. Здесь пролог, написанный Жаном, предваряет трактат, к которому он не имеет никакого отношения. Ed. and tr. S. Falk, 'A Merton College Equatorium: Text, Translation, Commentary,' SCIAMVS 17 (2016): 121–159; C. Eagleton, 'John Whethamstede, Abbot of St. Albans, on the Discovery of the Liberal Arts and Their Tools: Or, Why Were Astronomical Instruments in Late – Medieval Libraries?' Mediaevalia 29 (2008): 109–136.

G. Chaucer, The Canterbury Tales: The Miller's Tale, I.3209, in The Riverside Chaucer, ed. L. D. Benson (Oxford, 1987), 68; J. Gower, Confessio Amantis, VI.1890, ed. R. A. Peck (Kalamazoo, 2004), 251; Paris, Bibliothèque nationale de France, MS Latin 19093, f. 108r, https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b8510021r/f223.item.

Chaucer, 'A Treatise on the Astrolabe', I.21, in The Riverside Chaucer (см. прим. 10), 667.

Peterhouse, Cambridge MS 75.I, f. 71r. Еще один почти идентичный список, поступивший из монастыря в Бери-Сент-Эдмундс, хранится в университетской библиотеке Кембриджа: MS Add. 6860, fol. 70v-71r. Образцовое исследование средневековых списков звезд: P. Kunitzsch, Typen von Sternverzeichnissen in astronomischen Handschriften des zehnten bis vierzehnten Jahrhunderts (Wiesbaden, 1966). S. Falk, 'Sacred astronomy? Beyond the stars on a Whipple astrolabe', in The Whipple Museum of the History of Science: Instruments and Interpretations, ed. L. Taub, J. Nall and F. Willmoth (Cambridge, 2019): 11–31; об этой астролябии: J. Davis and M. Lowne, 'An Early English Astrolabe at Gonville & Caius College, Cambridge, and Walter of Elveden's Kalendarium,' Journal for the History of Astronomy 46 (2015): 257–290.

D.A. King, In Synchrony With The Heavens: Studies In Astronomical Timekeeping and Instrumentation In Medieval Islamic Civilization. Volume Two: Instruments of Mass Calculation (Leiden, 2005), XIIIe, 595.

O. Neugebauer, A History of Ancient Mathematical Astronomy (Berlin, 1975), 868–870.

Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), I.21, 668.

Сам Чосер использовал воск, см: 'Astrolabe' (прим. 11), II.40, p. 680.

Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), II.1, 669.

Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), II.3, 669–670.

Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), II.3, 670.

Процитировано в S. R. Sarma, A Descriptive Catalogue of Indian Astronomical Instruments, Revised edition, 2019, www.srsarma.in, p. 17. См. также Sarma, 'On the Life and Works of Rāmacandra Vājapeyin,' in Śrutimahatī: Glory of Sanskrit Tradition: Professor Ram Karan Sharma Felicitation Volume, ed. R. Tripathi (New Delhi, 2008), 2: 645–661.

Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), Prol.1, 662.

Chaucer, A Treatise on the Astrolabe, ed. S. Eisner (Norman, OK, 2002), 12–15, 103; S. Horobin, 'The Scribe of Bodleian Library MS Bodley 619 and the Circulation of Chaucer's Treatise on the Astrolabe,' Studies in the Age of Chaucer 31 (2009): 109–124.

Jalal ad – Din Rumi, Masnavi 1:110, http://www.masnavi.net; Sacrobosco, The Sphere I, in L. Thorndike, ed., The Sphere of Sacrobosco and Its Commentators (Chicago, 1949), 78; Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), Prol. 56–58, 662; S. Lerer, 'Chaucer's Sons,' University of Toronto Quarterly 73 (2004): 906–915.

P.G. Schmidl, 'Using Astrolabes for Astrological Purposes: The Earliest Evidence Revisited,' in Heaven and Earth United: Instruments in Astrological Contexts, ed. R. Dunn, S. Ackermann, and G. Strano (Leiden, 2018), 4–23; S. Falk, 'What's on the Back of an Astrolabe? Astrolabes as Supports for Planetary Calculators,' in Heaven and Earth United, 24–41.

Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), I.3, 663; J. A. Mitchell, 'Transmedial Technics in Chaucer's Treatise on the Astrolabe: Translation, Instrumentation, and Scientific Imagination,' Studies in the Age of Chaucer 40 (2018): 1–41.

A. Chapman, 'A Study of the Accuracy of Scale Graduations on a Group of European Astrolabes,' Annals of Science 40 (1983): 473–488.

(pseudo-)Masha'allah, De compositio astrolabii I.2, ed. and tr. R. T. Gunther, Early Science in Oxford, vol. 5: Chaucer and Messahalla on the Astrolabe (Oxford, 1929), 197–198; History of Science Museum, Oxford 49359 (#4755 in the International Checklist of Astrolabes); Chaucer, 'Astrolabe' (см. прим. 11), Prol.73–76, 663.

D.J. Price, 'An International Checklist of Astrolabes,' Archives internationales d'histoire des sciences 32/33 (1955): 243–263, 363–381.

London, BL MS Cotton Nero C.VI, ff. 147r-156v; A. Hiatt, 'The Reference Work in the Fifteenth Century: John Whethamstede's Granarium,' in Makers and Users of Medieval Books: Essays in Honour of A.S.G. Edwards, ed. C. M. Meale and D. Pearsall (Woodbridge, 2014): 13–33; North, Richard of Wallingford (см. прим. 5), 3: 112–114; C. Eagleton, 'Instruments in Context: Telling the Time in England, 1350–1500' (PhD Thesis, University of Cambridge, 2004), 11–21, 241–260.

BL MS Cotton Nero C.VI, f. 154v; что касается средневековых источников, повествующих о Семирамиде, см: J. Parr, 'Chaucer's Semiramis', Chaucer Review 5 (1970): 57–61.

Registra quorundam Abbatum Monasterii S. Albani, Vol. 1: Registrum Abbatiae Johannis Whethamstede, ed. H. T. Riley, (London, 1872), 311–312; W. Dugdale, Monasticon Anglicanum, ed. J. Caley, H. Ellis, and B. Bandinel, (London, 1819), 2: 209–210. Стикфорд был посвящен во диаконы в 1368 году: Register of Robert Braybrooke, London Metropolitan Archives DL/A/A/004/MS09531/003, f. 5r.

BL MS Cotton Nero C VI, f. 149r; Richard of Wallingford, 'Tractatus albionis' III, ed. North (см. прим. 5), 1: 340.

GASA (прим. 1), 2: 207.

Clare College, Cambridge, MS 27. Беда замечает, что Британия была «прежде известна как Альбион», в первой же строчке своей книги Ecclesiastical History of the English People.

A. Bernau, 'Beginning with Albina: Remembering the Nation,' Exemplaria 21 (2009): 247–273; J. J. Cohen, Of Giants: Sex, Monsters, and the Middle Ages (Minneapolis, 1999), 29–55; Hardyng's Chronicle, ed. J. Simpson and S. Peverley (Kalamazoo, 2015), I.1–322.

Книга Бытия 6: 1–7; Апокалипсис 20: 7–8. См. также Книгу пророка Иезекииля 38: 2; Два Сент-Олбанских манускрипта MSS (Cambridge UL MS Dd.6.7 and Bodl. MS Rawlinson B.189) содержат латинскую версию истории Альбины/Альбиона в качестве пролога к легенде о Бруте; L. Johnson, 'Return to Albion', and J. P. Carley and J. Crick, 'Constructing Albion's Past: An Annotated Edition of De Origine Gigantum,' в Arthurian Literature XIII, ed. Carley and F. Riddy (Cambridge, 1995), 19–40 и 41–114. В число Сент-Олбанских манускриптов с изображениями людей с голубой кожей, вероятно, великанов, входят следующие: Cambridge, Trinity College MS O.5.8, f. 148v, и Cambridge, Corpus Christi College MS 48, f. 263v.

1-я Книга царств 17: 4–9; GASA (см. прим. 1), 2: 183–184.

GASA (см. прим. 1), 2: 184–185. Ричард сам входил в число выборщиков, но включать в избирательный комитет вероятных кандидатов на должность аббата было общепринятой практикой. Knowles, The Religious Orders in England, volume II: The End of the Middle Ages (Cambridge, 1955), 248–250.

GASA (см. прим. 1), 2: 127–129, 199; 3: 367–368; North, Richard of Wallingford (см. прим. 5) 5–8.

GASA (см. прим. 1), 2: 208; см. статуты 1344 года, регулирующие деятельность Сент-Олбанского лепрозория, tr. in M. Still, The Abbot and the Rule: Religious Life at St Alban's, 1290–1349 (Aldershot, 2002), 281–291; C. Rawcliffe, Medicine & Society in Later Medieval England (London, 1999), 14–17.

GASA (см. прим. 1), 2: 200–201, 281–282; Wallingford, 'Tractatus Albionis' (прим. 31), III, 1: 340.

Приписывается Бернару Шартрскому; C. Burnett, 'The Twelfth-Century Renaissance,' in The Cambridge History of Science, Vol. 2: Medieval Science, ed. D. C. Lindberg and M. H. Shank (New York, 2013): 365–384, at 371.

D.A. King, 'On the Early History of the Universal Astrolabe in Islamic Astronomy, and the Origin of the Term 'Shakkaziyya' in Medieval Scientific Arabic,' Journal for the History of Arabic Science 3 (1979): 244–257; R. Puig, 'Concerning the Safīḥa Shakkāziyya,' Zeitschrift für Geschichte der arabisch – islamischen Wissenschaften 2 (1985): 123–139.

Wallingford, 'Tractatus Albionis' (см. прим. 31), II.24, III.36, 1: 332, 380; см. также Appendix 28, 3:165–167. Trinity College Dublin MS 444, вероятно, приобретенный Ричардом для библиотеки аббатства, содержит таблицы, составленные Арзахелем.

Oxford, Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 43r. Как описано в 'Tractatus Albionis' (см. прим. 31), II.22, 1: 328.

Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 1v.

Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 45r.

Сравните 'Altayir' в Oxford, Corpus Christi College MS 144, f. 76v, с 'Altayn' в MS Laud Misc. 657, f. 37v. Вествик также частично скопировал диаграмму (f. 17r), согласно которой лимб лицевой стороны второго диска делится на 18 частей; из всех сохранившихся копий трактата «Об альбионе» эта диаграмма есть только в манускрипте Corpus Christi MS 144 (f. 59v). Переписанная с ошибками таблица есть в рукописи MS Laud Misc. 657, ff. 44v-45r.

Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 45r.

Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 11r.

Bodl. MS Laud Misc. 657, ff. 43r-44r. ссылка на «альбион аббата» есть в рукописи Corpus Christi MS 144, f. 59v, созданной в Сент-Олбансе на несколько десятилетий ранее.

GASA (см. прим. 1), 2: 237–257; J. North, God's Clockmaker: Richard of Wallingford and the Invention of Time (London, 2005), 115–36; M. Freeman, St Albans: A History (Lancaster, 2008), 95–100.

Thomas Walsingham, The St Albans Chronicle: The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, ed. L. Watkiss, W. R. Childs, and J. Taylor (Oxford, 2003), 1: 456–459; GASA (см. прим. 1), 2: 202.

GASA (прим. 1), 1: 222–223, 255–258.

Walsingham, Chronica Maiora (см. прим. 53), 1: 442–449, 456–459.

F.P. Mackie, 'The Clerical Population of the Province of York: An Edition of the Clerical Poll Tax Enrolments 1377–1381' (D. Phil. Thesis, University of York, 1998), 1: 9–14, 2: 152–153; K. A. Rand, 'The Authorship of The Equatorie of the Planetis Revisited,' Studia Neophilologica 87 (2015): 15–35, at 19–23; Book of Benefactors, London, BL MS Cotton Nero D.VII, ff. 81v-83r, ed. in Dugdale, Monasticon Anglicanum (см. прим. 30), 2: 209–210.

Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 1v.

Orderic Vitalis, The Ecclesiastical History VIII.23, ed. M. Chibnall (Oxford, 1973), 4: 278.

Основной источник информации об этих событиях – хроники Ордерика Витаолия (ссылка 1), Флоренса Вустерского и Симеона Даремского: в переводе и под редакцией J. Stevenson в The Church Historians of England (London, 1853–1855), 2: 317–318, 3: 577 and 603. См. H.H.E. Craster, A History of Northumberland, Volume VIII: The Parish of Tynemouth (Newcastle, 1907), 45–54, and F. Barlow, William Rufus (London, 1983).

National Archives, Patent Rolls, C66/329, Membrane 8 (13 Richard II), 23/02/1390. Ed. Craster, Parish of Tynemouth (см. прим. 2), 100n1; Calendar of the Patent Rolls preserved in the Public Record Office, 1388–1392 (1902), 194; Calendar of the Close Rolls [CCR] preserved in the Public Record Office, 1389–1392 (1922), 194–195, 401; CCR 1392–1396 (1925), 31–32.

R. Westall, A Time of Fire (London, 1994), 30.

Bede, Life and Miracles of St. Cuthbert, ed. and tr. J. A. Giles, Ecclesiastical History of the English Nation (London, 1910), 286–349.

H.E. Savage, 'Abbess Hilda's First Religious House,' Archaeologia Aeliana, 2nd series, 19 (1898): 47–75. Bede, Ecclesiastical History of the English People, III.14.

Matthew Paris, Chronica Majora volume 6: Additamenta, ed. H. R. Luard (London, 1882), 372.

Записи о церковных податях Линкольнской епархии, National Archives E179/35/16 (1381). Многие аббаты, в том числе Ричард Уоллингфордский и Томас де ла Мар, посещали приорат, обычно проезжая через Белвуар; см., например, Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 2: 208, 394.

National Archives SC 8/144/7157 (1380). Ed. in Craster, Parish of Tynemouth, 97n2.

Richard of Wallingford, 'Tractatus albionis' IV, ed. J. D. North, Richard of Wallingford (Oxford, 1976), 1: 388.

Wallingford, 'Tractatus albionis' (см. прим. 10) II.19, 1: 324. Использованное Уоллингфордом слово clima относится к зоне или поясу широты; он также применяет это слово для обозначения тимпана астролябии для определенной широты (III.37, at 1: 382).

Wallingford, 'Tractatus albionis' (см. прим. 10), IV.17, 1: 400.

Об отождествлении «Устья Танаиса» 17-часовой параллели с рекой Дон см. G. J. Toomer, Review of O. Pedersen, A Survey of the Almagest, Archives internationales d'histoire des sciences 27 (1977): 137–150, at 148.

Отношение хорды к синусу: crd α = 2 sin (α/2), or sin α = ½ crd 2α. О Птолемеевой таблице хорд (Almagest I.11) и о том, что ее автор позаимствовал у таких ученых прошлого, как Гиппарх, см. G. Van Brummelen, The Mathematics of the Heavens and the Earth: The Early History of Trigonometry (Princeton, 2009), 33–93; O. Pedersen, A Survey of the Almagest, rev. ed. by A. Jones (New York, 2011), 94–121.

Richard of Wallingford, 'Quadripartitum' и 'De sectore', ed. North, Richard of Wallingford (см. прим. 10), 1: 21–178, 2: 23–82. Cf H. Zepeda, 'The Medieval Latin Transmission of the Menelaus Theorem' (Ph. D. Diss., University of Oklahoma, 2013), 260–281.

Van Brummelen, Mathematics of the Heavens and the Earth (см. прим. 14), 56–68; G. J. Toomer, редакция и перевод, Ptolemy's Almagest (London, 1984), 69–84, 336, 338. Вероятно, в Сент-Олбансе имелась и копия «Сферики» Менелая: R. Sharpe, English Benedictine Libraries: The Shorter Catalogues, Corpus of British Medieval Library Catalogues vol. 4 (London, 1996), B87: 48, p. 561.

Обращаем внимание читателя на то, что современная экваториальная координата «прямое восхождение», фиксирующая положение светила на небесной сфере и представленная на рисунке 1.4б, и исторические восхождения, прямые и наклонные, привязанные к горизонту и демонстрируемые на рисунке 5.4, а также упоминаемые далее в тексте, хоть и называются одинаково, но, по сути, являются разными астрономическими параметрами. – Прим. науч. ред.

Cf Oxford, Corpus Christi College MS 144, f. 77v, '9;31' at λ = 5,8°, and Oxford, Bodleian Library MS Laud Misc. 657, f. 41r, '9;41'.

Например, в рукописи начала XIV века из Ориел-колледжа (сегодня разделенной на Bodl. MSS Digby 190 и 191) содержалось взятое в «Альмагесте» описание географических параллелей и таблица наклонных восхождений (II.6 и II.8) наряду с трактатом Роберта Гроссетеста о радуге. О том, как Ричард Уоллингфордский пользовался Almagestum parvum (так называемым «Малым Альмагестом»), см.: North, Richard of Wallingford (см. прим. 10), 2: 140; Zepeda, 'Medieval Latin Transmission' (см. прим. 15), 166–171, 444–492; H. Zepeda, The First Latin Treatise on Ptolemy's Astronomy: The Almagesti minor (c. 1200) (Turnhout, 2018).

B. van Dalen, 'Ancient and Mediaeval Astronomical Tables: Mathematical Structure and Parameter Values' (PhD Diss., University of Utrecht, 1993), 67, 185.

J. Chabás and B. R. Goldstein, A Survey of European Astronomical Tables in the Late Middle Ages (Leiden, 2012), 23; S. Falk, 'Copying and computing tables in late medieval monasteries', in Editing and Analysing Numerical Tables: Towards a Digital Information System for the History of Astral Sciences, ed. M. Husson, C. Montelle and B. van Dalen (forthcoming).

GASA (см. прим. 8), 1: 258.

GASA (см. прим. 8), 1: 221–224.

Недатированное письмо; копия XV века: Cambridge UL MS Ee.4.20. Отредактировано и обобщено в Craster, Parish of Tynemouth, 71–73. Автор цитирует поэта XII века Примаса Орлеанского (а сам ссылается на литургию повечерия), стих 4, строка 15, и Ювеналия «Сатиры», VI; замечание о зубах, скорее всего, аллюзия на Книгу пророка Иеремии, 31: 29–30. Среди прочего автор письма ссылается на наставления Григория Великого и тексты Овидия.

Edward I Close Rolls 31, m. 3 (19/09/1303). Calendar of Close Rolls, vol. 5 (1302–1307); описание гардероба Эдуарда II: London, BL MS Stowe 553, pp. 45, 124–125, процитировано в M. Saaler, Edward II (London, 1997), 116.

Annales Monasterii S. Albani A. D. 1421–1440, A Johanne Amundesham, monacho, ut videtur, conscripti, ed. H. Riley (London, 1870), 1: 214.

Cambridge, Pembroke College MS 82, f. 1r; K. A. Rand, 'The Authorship of The Equatorie of the Planetis Revisited,' Studia Neophilologica 87 (2015): 15–35, 34–35; Sharpe, Shorter Catalogues (см. прим. 16), B93 p. 588; cf B85, p. 538–539; R. H. Rouse and M. A. Rouse, eds., Registrum Anglie de libris doctorum et auctorum veterum (London, 1991), 310–311.

Matthew 16: 2; Pliny, Natural History, 18.78. Oxford, New College MS 274.

Aristotle, On Generation and Corruption II.10 (336a-337a); Meteorology I.2–3 (339a-341a); Generation of Animals II.4 (738a); Ptolemy, Tetrabiblos I.2.

Ptolemy, Tetrabiblos I.1–2, tr. F. E. Robbins (Cambridge, MA, 1980), 3–15.

Aristotle, Physics III.1 (200b).

R. Lemay, Abu Maʻshar and Latin Aristotelianism in the Twelfth Century: The Recovery of Aristotle's Natural Philosophy through Arabic Astrology (Beirut, 1962).

Richard of Wallingford, 'Exafrenon pronosticacionum temporis', ed. North, Richard of Wallingford (прим. 10), 1: 182–243 (240–243 – рассказ о Фалесе, позаимствованный из «Политики» Аристотеля, 1: 10), 2: 83–126. Латинское слово tempus здесь значит скорее «погода», чем «время» (французское temps), но может обозначать понятия более широкие, чем погода.

Ptolemy, Tetrabiblos (см. прим. 29) I.17.

Wallingford, 'Exafrenon' (см. прим. 32), 5, 1: 232; A. Bouché–Leclercq, L'astrologie grecque (Paris, 1899), 256–288.

e. g. Wallingford, 'Exafrenon' (см. прим. 32), 1, 1: 190.

J.D. North, Chaucer's Universe (Oxford, 1988), 190; E. S. Kennedy, 'A Horoscope of Messehalla in the Chaucer Equatorium Manuscript,' Speculum 34 (1959): 629–630.

Bodl. MS Laud Misc. 657, f. 30r. Метод совершенно тот же, что описан в приписываемом Машаллаху трактате об астролябии, в части, позже с некоторыми изменениями переведенной Джеффри Чосером (Treatise on the Astrolabe II.36). Ср. Wallingford, 'Tractatus albionis' (см. прим. 10), III.39, 1: 382–384.

Bodl. MS Laud Misc. 657, ff. 53bv-56v. Это необычное представление использует в качестве отправного пункта зенит. Там есть и дополнительная колонка времени, позволяющая границы домов, вычисленных для полудня, подгонять под любое другое время дня. Подробнее см. J. D. North, Horoscopes and History (London, 1986).

Abū Maʻšar, The Abbreviation of The Introduction to Astrology, ed. C. Burnett, K. Yamamoto and M. Yano (Leiden, 1994), 28–31, 61–63; The Kalendarium of Nicholas of Lynn, ed. S. Eisner (Athens, GA, 1980).

Robertus Anglicus, Commentary on the Sphere, Lectio I, in L. Thorndike (ed.), The Sphere of Sacrobosco and Its Commentators (Chicago, 1949), 143–144.

John Gower, Confessio Amantis, VII.633–654, ed. R. A. Peck (Kalamazoo, 2004), 3: 279.

Augustine, The City of God against the Pagans V.6, tr. R. W. Dyson (Cambridge, 1998), 194–195; Zeno of Verona (d. 371), Tractatus 1.38, ed. B. Löfstedt, Corpus Christianorum 22 (Turnhout, 1971) 105–106; S. C. McCluskey, Astronomies and Cultures in Early Medieval Europe (Cambridge, 1998), 38–40.

Thomas Aquinas, Summa Theologiae, 2.2.95.5, 1.115.4, ed. Fundación Tomás de Aquino, http://www.corpusthomisticum.org. Подробное обсуждение темы Фомой Аквинским см. в T. Litt, Les corps célestes dans l'univers de saint Thomas d'Aquin (Louvain, 1963).

Nos. 206, 162, 6, in H. Denifle and E. Chatelaine, eds., Chartularium Universitatis Parisiensis (Paris, 1889), 1:544–55; C.P.E. Nothaft, 'Glorious Science or 'Dead Dog'? Jean de Jandun and the Quarrel over Astrology in Fourteenth-Century Paris,' Vivarium 57 (2019): 51–101; Nicole Oresme, 'Ad pauca respicientes', in De proportionibus proportionum and Ad pauca respicientes, ed. E. Grant (Madison, 1966), 382.

C.P.E. Nothaft, 'Vanitas Vanitatum et Super Omnia Vanitas: The Astronomer Heinrich Selder and A Newly Discovered Fourteenth – Century Critique of Astrology,' Erudition and the Republic of Letters 1 (2016): 261–304, 295–298. О сросшихся близнецах см. Albertus Magnus, De Animalibus 18.2.3.

G. Bos and C. Burnett, eds., Scientific Weather Forecasting in the Middle Ages: The Writings of Al – Kindī (London, 2000); Robert Grosseteste, Hexaëmeron, ed. R. C. Dales and S. Gieben (London, 1982), V.viii – xi, pp. 165, 170; Grosseteste, 'De natura locorum', ed. in Die philosophischen Werke des Robert Grosseteste, ed. L. Baur (Münster, 1912), 70.

The Opus Maius of Roger Bacon, ed. J. H. Bridges (Oxford, 1897), 1:138; J. D. North, 'Celestial Influence – the Major Premiss of Astrology,' in 'Astrologi Hallucinati': Stars and the End of the World in Luther's Time, ed. P. Zambelli, (Berlin, 1986), перепечатано в North, Stars, Minds and Fate: Essays in Ancient and Medieval Cosmology (London, 1989): 243–298.

Чосер Дж. Троил и Крессида. Пер. М. Бородицкой.

G. Chaucer, Troilus and Criseyde III. 624–628, in The Riverside Chaucer, ed. L. D. Benson (Oxford, 1987), 522.

Ptolemy, Tetrabiblos I.2; Thomas Aquinas, De caelo II.18, ed. Fundación Tomás de Aquino (прим. 44); см. также Summa contra Gentiles III.82; G. Bezza, 'Saturn – Jupiter Conjunctions and General Astrology: Ptolemy, Abu Ma'shar and Their Commentators,' в From Māshāʼallāh to Kepler: Theory and Practice in Medieval and Renaissance Astrology, ed. C. Burnett and D. G. Greenbaum (Ceredigion, 2015): 5–48. Предварительные прогнозы были сделаны Иоанном де Мурисом в Париже и Джоном Эшенденом в Оксфорде; см. J-P. Boudet, 'Jean Des Murs, Astrologer,' Erudition and the Republic of Letters 4 (2019): 123–145; L. Thorndike, A History of Magic and Experimental Science (New York, 1934), 3: 326–337.

John Ashenden, Summa iudicialis de accidentibus mundi (ed. Santritter, 1489), II.12.3, f. D (2).5v. Цитата из Oxford, Oriel College MS 23 f. 225v у Thorndike, History of Magic (см. прим. 51), 3:332n12.

Matthew Paris, in Bodl. MS Ashmole 304, f. 40v; процитировано в A. Iafrate, 'The Workshop of Fortune: St Albans and the Sortes Manuscripts,' Scriptorium 66 (2012): 55–87, at 82; K. Yamamoto and C. Burnett, eds., Abū Maʻšar On Historical Astrology: The Book of Religions and Dynasties (on the Great Conjunctions) (Leiden, 2000), 1.1.12–15 и 2.8.3, vol. 1 pp. 11, 123; подробнее об окнах клуатра см. главу 3, прим. 70. Крутящиеся колесики прикреплены к внутренней стороне обложки манускрипта под номером Oxford, Bodl. MS Digby 46, созданного, скорее всего, в Сент-Олбансе; Thorndike, History of Magic (прим. 51), 2: 110–118; C. Burnett, 'What is the Experimentarius of Bernardus Silvestris? A Preliminary Survey of the Material,' Archives d'histoire doctrinale et littéraire du Moyen Âge 44 (1977): 79–125.

Speculum astronomiae ch. 11, ed. in P. Zambelli, The Speculum astronomiae and Its Enigma: Astrology, Theology, and Science in Albertus Magnus and His Contemporaries, (Dordrecht, 1992), 208–273, at 240–251; R. Kieckhefer, 'Rethinking How to Define Magic' and C. Burnett, 'Arabic Magic: The impetus for translating texts and their reception', The Routledge History of Medieval Magic, ed. S. Page and C. Rider (London, 2019): 15–25, 71–84; S. Page, Magic in the Cloister: Pious Motives, Illicit Interests, and Occult Approaches to the Medieval Universe (University Park, PA, 2013), 43–45.

Gower, Confessio Amantis (см. прим. 42), VII.1296–1318, 3: 293–294.

См., например, British Library MS Harley 1612. Источник, которым пользовался Гауэр, трактат Еноха, сохранился как минимум в 11 манускриптах, изданных под редакцией L. Delatte в Textes latins et vieux français relatifs aux Cyranides (Paris, 1942), 276–89. P. Lucentini и V. Perrone Compagni приводят список этих манускриптов в I testi e i codici di Ermete nel Medioevo (Florence, 2001), no. 14, pp. 47–48; S. Falk, 'Natural Sciences', in Historians on John Gower: Society, Religion and Politics, ed. S. H. Rigby (Woodbridge, 2019); Page, Magic in the Cloister (см. прим. 54), 112–129 (о магически-религиозной Ars notoria), 1–4.

British Library MS Harley 4664 (The Coldingham Breviary), f. 125v; R. W. Pfaff, The Liturgy in Medieval England: A History (Cambridge, 2009), 223–224. Более полная версия этого руководства, написанного на нормандском варианте французского языка, есть в Британской библиотеке: MS Arundel 220, f. 314v; C.P.E. Nothaft, Scandalous Error: Calendar Reform and Calendrical Astronomy in Medieval Europe (Oxford, 2018), 169.

I.B. Cowan and D. E. Easson, Medieval Religious Houses: Scotland, 2nd ed. (London, 1976), 55–56.

J. Hsy, 'Lingua Franca: Overseas Travel and Language Contact in The Book of Margery Kempe,' in The Sea and Englishness in the Middle Ages, ed. S. I. Sobecki (Cambridge, 2011): 159–178, at 173–174.

The St Albans Chronicle: The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, ed. J. Taylor, W. R. Childs and L. Watkiss (Oxford, 2003), 636.

J. Sumption, The Hundred Years War, Volume III: Divided Houses (London, 2009), 452–460.

St Albans Chronicle (см. прим. 1), 492–494.

The Westminster Chronicle, 1381–1394, ed. L. C. Hector and B. F. Harvey (Oxford, 1982), 33.

Knighton's Chronicle 1337–1396, ed. G. H. Martin (Oxford, 1995), 324.

Parliamentary Rolls, 6–7 Richard II (Feb/Oct 1383), iii.147–148, 153–154, http://www.sdeditions.com/PROME/home.html.

National Archives C76/67 m.18–16, https://www.medievalsoldier.org/; Knighton's Chronicle (см. прим. 5), 332.

Eulogium (historiarum sive temporis): Chronicon ab orbe condito usque ad MCCCLXVI, ed. F. S. Haydon (London: 1863), continuation, 3: 357; Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 2: 416. Дополнения на полях (в печатной версии их нет): British Library MS Cotton Claudius E.IV, f. 239v.

Parl. Rolls, 6 Richard II (Feb 1383), iii.148 (см. прим. 6); Westminster Chronicle (см. прим. 4), 39; St Albans Chronicle (см. прим. 1), 670.

British Library MS Cotton Nero D.VII, f. 83r; ed. in W. Dugdale, Monasticon Anglicanum, New Ed. ed. J. Caley, H. Ellis, and B. Bandinel (London, 1819), 2: 209n.

Robert the Monk, Historia Hierosolymitana, in Recueil des historiens des croisades: historiens occidentaux (Paris, 1866), 3: 729.

R. Sharpe, ed., English Benedictine Libraries: The Shorter Catalogues (London, 1996), B107, 627–629.

Oxford, Bodleian MS Ashmole 1796, ff. 58r-59r. Также Bodl. MS Laud Misc. 674, ff. 73r-74ar, Cambridge UL MS Hh.6.8, f. 184r. Cambridge, Corpus Christi MS 16I, f. ivv; J. B. Mitchell, 'The Matthew Paris Maps,' Geographical Journal 81 (1933): 27–34.

Paris, Bibliothèque Nationale MS Esp. 30; копия: Mapamundi, the Catalan Atlas of the Year 1375, ed. G. Grosjean (Dietikon – Zurich, 1978); обзор T. Campbell в Imago Mundi 33 (1981), 115–6; K. Kogman – Appel, 'The Geographical Concept of the Catalan mappamundi,' in Knowledge in Translation: Global Patterns of Scientific Exchange, 1000–1800 CE, ed. P. Manning and A. Owen (Pittsburgh, 2018), 19–40.

M.R. Cohen and I. E. Drabkin, A Source Book in Greek Science (New York, 1948), 310–4, вкл. выдержки из Плиния, Платона, Лукреция и Галена; Augustine, The City of God against the Pagans XXI.4, tr. R. W. Dyson (Cambridge, 1998), 1051; J. Needham, Science and Civilisation in China, vol. 4.1 (Cambridge, 1962), 229–334, esp. 249–250.

J.A. Smith, 'Precursors to Peregrinus: The Early History of Magnetism and the Mariner's Compass in Europe,' Journal of Medieval History 18 (1992): 21–74, at 25–27.

London, College of Arms MS Arundel 6, f. 135v, cited in R. W. Hunt, The Schools and the Cloister: The Life and Writings of Alexander Nequam (1157–1217) (Oxford, 1984), 1.

Alexander Neckam, De nominibus utensilium, ed. T. Wright, A Volume of Vocabularies (1857), 96–119, at 114.

Alexander Neckam, De naturis rerum, ed. T. Wright (Cambridge, 1863), 1–3; II.16–20: 136–41; Hunt, Schools and the Cloister (см. прим. 17), 67–82.

Neckam, De naturis rerum (см. прим. 19) II.98: 182–183.

Jacques de Vitry, Historia Orientalis seu Hierosolymitana ch. 91, процитировано в Smith, 'Precursors' (см. прим. 16), 41; Isidore, Etymologies 16.21.3, tr. S. A. Barney et al. (Cambridge, 2006), 331. Исидор не уточнил, что это была за статуя; по версии Плиния (Natural History 34: 42), это была статуя Арсинои II, соправительницы Птолемея II Филадельфа.

Jean de St-Amand, комментарий к Antidotarium Nicolai, ed. in Pseudo – Mesuë, Opera omnia cum exposition mondini super canones vniuersales (Venice, 1502), 294–331, at 330v-331r; выдержки (не касающиеся змей и яда) под редакцией и в переводе L. Thorndike, 'John of St. Amand on the Magnet,' Isis 36 (1946): 156–157; J. Rubin, 'The Use of the 'Jericho Tyrus' in Theriac' Medium Aevum 83 (2014): 234–253.

Пер. В. П. Зубова. Текст воспроизведен по изданию: Марикур Пьер де. Послание о магните (1269) // Труды института истории естествознания и техники. 1959. № 22.

Petrus Peregrinus de Maricourt, 'Epistula de Magnete', ed. L. Sturlese in Opera (Pisa, 1995), 63–89, at 65–66; Bodl. MS Ashmole 1522, ff. 181v-187v.

Neckam, De naturis rerum (см. прим. 19) II.17: 138; British Library MS Cotton Julius D.7, f. 45v; ed. in Rara Mathematica, ed. J. O. Halliwell (London, 1839), 55; E.G.R. Taylor, The Haven – Finding Art: A History of Navigation from Odysseus to Captain Cook (London, 1956), 136.

De viis maris, ed. P. Gautier Dalché, Du Yorkshire à l'Inde: une 'géographie' urbaine et maritime de la fin du XIIe siècle (Geneva, 2005), 173–229, at 177, 184, 215.

Я немного осовременил его среднеанглийский. G. A. Lester, 'The Earliest English Sailing Directions', in Popular and Practical Science of Medieval England, ed. L. M. Matheson (East Lansing, 1994), 331–367, at 342–343.

John Tapp, The Seamans Kalender (London, 1622), B7r; BNF MS Esp. 30 (прим. 14), sheet 1a; M. E. Schotte, Sailing School: Navigating Science and Skill, 1550–1800 (Baltimore, 2019), 35–37.

Avicenna, Canon of Medicine 1.3.5.8 (Venice, 1489), f. g1v; tr. O. C. Gruner, A Treatise on the Canon of Medicine (London, 1930), § 903, p. 456; P. Horden, 'Travel Sickness: Medicine and Mobility in the Mediterranean from Antiquity to the Renaissance', in Rethinking the Mediterranean, ed. W. V. Harris (Oxford, 2005): 179–199, at 193–194.

Sumption, Divided Houses (см. прим. 2), 131–140, 582–585, 890n28.

St Albans Chronicle (см. прим. 1), 672, 676.

St Albans Chronicle (см. прим. 1), 678–682.

St Albans Chronicle (см. прим. 1), 687, 693; GASA (см. прим. 8), 2: 416.

Eulogium (см. прим. 8), 3: 356–357.

Luke 13: 2–5; John 9: 1–3.

Жан де Жуанвиль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. Гл. 306, 310 / Пер. А. Ю. Карачинского. СПб., 2007. С. 75–76. J. Phillips, 'The Experience of Sickness and Health during Crusader Campaigns to the Eastern Mediterranean, 1095–1274' (PhD Thesis, University of Leeds, 2017), 241–242.

P.D. Mitchell, E. Stern, and Yotam Tepper, 'Dysentery in the Crusader Kingdom of Jerusalem: An ELISA Analysis of Two Medieval Latrines in the City of Acre (Israel),' Journal of Archaeological Science 35 (2008): 1849–1853; L. Demaitre, Medieval Medicine: The Art of Healing, from Head to Toe (Santa Barbara, 2013), 261–265.

Например, British Library MS Harley 3698, f. 69r (Bernard of Gordon, Lilium medicine).

Окна: см. Глава 3 (прим. 70); GASA (прим. 8), 1: 194–212; Dugdale, Monasticon (прим. 10), 3: 355–356.

GASA (прим. 8), 1: 217, 246–249.

Ralph of Coggeshall, Radulphi de Coggeshall chronicon anglicanum, ed. J. Stevenson (Rolls Series, 1875), 183–184; Matthew Paris, Chronica maiora, ed. H. R. Luard (Rolls Series, 1874), 2: 667–668; K. Park, 'The Life of the Corpse: Division and Dissection in Late Medieval Europe', Journal of the History of Medicine 50 (1995): 111–132.

Park, 'Life of the Corpse' (см. прим. 43), 114.

K. Park, 'Medical Practice', in The Cambridge History of Science, Vol. 2: Medieval Science, ed. D. C. Lindberg and M. H. Shank (Cambridge, 2013), 611–629, at 617–620.

Cambridge, Jesus College MS 60 (Q.G.12), f. 45r; P. M. Jones, 'Mediating Collective Experience: the Tabula Medicine (1416–1425) as a Handbook for Medical Practice,' in Between Text and Patient: the Medical Enterprise in Medieval & Early Modern Europe, ed. F. E. Glaze and B. K. Nance (Florence, 2011), 279–307.

Muhammad al – Idrisi, Géographie d'Édrisi, French tr. by P. A. Jaubert (Paris, 1836), 1.51, 182.

London, British Library MS Arundel 22, f. 202r.

L.E. Demaitre, Doctor Bernard de Gordon: Professor and Practitioner (Toronto, 1980), 51–54.

Bernard of Gordon, Lilium Medicine V.14 (Lyon, 1574), 476–480; исправленное по British Library Harley MS 3698, ff. 69v-70r; Demaitre, Medieval Medicine (см. прим. 37), 261.

Chaucer, 'The Miller's Tale', I.3690–3691; Isidore, Etymologies (прим. 22), XVI.ii.6, 318; G.E.M. Gasper and F. Wallis, 'Salsamenta Pictavensium: Gastronomy and Medicine in Twelfth – Century England,' English Historical Review 131 (2016): 1353–1385, at 1377–1378.

Bernard, Lilium Medicine (см. прим. 49), V.14, 480 (70r); I.14, 59 (8r); Rubin, 'Jericho Tyrus' (см. прим. 22); Demaitre, Medieval Medicine (см. прим. 37), 72; M. McVaugh, 'Theriac at Montpellier', Sudhoffs Archiv 56 (1972): 113–144.

Chaucer, The Canterbury Tales, I. 423–444, in The Riverside Chaucer (см. прим. 24), 30.

C. Rawcliffe, 'The Doctor of Physic,' in Historians on Chaucer: The 'General Prologue' to the Canterbury Tales, ed. S. H. Rigby and A. J. Minnis (Oxford, 2014), 297–318, at 316.

John Gower, Mirour de l'Omme 25621–25632, The Complete Works, ed. G. C. Macaulay (Oxford, 1899), 3.283–284.

Paris, BNF MS Lat. 7443, ff. 184r-211v, at 186v. Описано у L. Thorndike, A History of Magic and Experimental Science (New York, 1934), 4.139–142.

Paris, Archives Nationales LL//85, ed. in L. Mirot, 'Le Procès de Maître Jean Fusoris,' Mémoires de La Société de l'histoire de Paris et de l'Ile – de – France 27 (1900): 137–287, at 213. См. также E. Poulle, Un Constructeur d'instruments Astronomiques Au XVe Siècle: Jean Fusoris (Paris, 1963); J. H. Wylie, The Reign of Henry the Fifth (Cambridge, 1914–1929) 1: 498–510, 2: 42–43.

Mirot, 'Le Procès' (см. прим. 56), 245–246, 236.

Mirot, 'Le Procès' (см. прим. 56), 223.

St Albans Chronicle (см. прим. 1), 702.

John Gower, Vox Clamantis III.6.343, The Complete Works (прим. 54), 4.116; John Wyclif, 'Of Prelates' 9, и ''The Office of Curates' 16, The English Works of Wyclif, ed. F. D. Matthew, EETS 74 (London, 1880), 73, 152.

Parliamentary Rolls (см. прим. 6), 7 Richard II (Oct 1383), iii.153–158.

GASA (см. прим. 8), 2: 416.

Peterhouse, Cambridge MS 75.I, f. 72r, https://cudl.lib.cam.ac.uk/view/MS – PETERHOUSE-00075–00001.

C.P. Christianson, A Directory of London Stationers and Book Artisans, 1300–1500 (New York, 1990), 31.

C.M. Barron, London in the Later Middle Ages: Government and People, 1200–1500 (Oxford, 2004), 241; London Metropolitan Archives, Hustings Rolls 1373–1374, CLA/023/DW/01/100 (160).

Арабское слово zīj (множественное число – azyāj) заимствовано из персидского языка. Первоначально оно означало «нить»: пересекающиеся столбцы и строки напоминали переплетение нитей в ткани. Позже название распространилось сперва на отдельные таблицы, а затем и на наборы таблиц.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 64r.

Geoffrey Chaucer, The Canterbury Tales, V. 1274–1276, The Riverside Chaucer, ed. L. D. Benson (Oxford, 1987), 185.

Jean de Lignières, Tabule magne, посвящено Роберту из Флоренции, декану Глазго. Cambridge, Gonville & Caius College MS 110 (179), 1.

Напоминание о принятой у историков шестидесятеричной записи: целая часть отделяется точкой с запятой, все остальные разряды – запятой.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), ff. 38v-44v.

Птолемей был прав, а эта идея – колебательного движения точек равноденствий – была по большей части основана на желании мусульманских астрономов примирить свои результаты измерений периода прецессии, близкие к современному его значению, с весьма ошибочной величиной, принятой Птолемеем, который пользовался на средневековом Востоке огромным авторитетом и результаты которого, по крайней мере в этом вопросе, не подвергались сомнению. – Прим. науч. ред.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 72r; Chaucer, The Canterbury Tales, V.1281–1282, in The Riverside Chaucer (см. прим. 5), 185.

Alfontii regis castelle illustrissimi celestium motuum tabule (Venice, 1483), ff. c4r – d1r.

Oxford, Bodleian Library MS Ashmole 1796, 58v-59r (5°). См. также Bodl. MS Laud Misc. 674, ff. 73v-74ar (5;30° and 8;26° – таблицы, авторство которых приписывают оксфордским астрономам Джону Модиту, Джону Уолтеру и Уильяму Вустеру), CUL MS Hh.6.8, f. 184r (4°), Ptolemy, Cosmographia II (Ulm, 1482), b4r, b7r (10°).

Создатели «Парижских Альфонсовых таблиц» сделали то же самое: все радиксы для 1 года н. э. для апогеев заканчиваются на четвертом разряде.

Все подробности см. у S. Falk, 'Learning Medieval Astronomy through Tables: The Case of the Equatorie of the Planetis', Centaurus 58 (2016): 6–25.

176 в шестидесятеричной системе счисления пишется как 2,56.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 14r; D. J. Price, The Equatorie of the Planetis (Cambridge, 1955), 182–187.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 5v; J. D. North, Chaucer's Universe (Oxford, 1988), 173–174.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), ff. 64r, 70r, 63v; o том, что 'R.B.' означает «Роджер Бэкон», см. L. E. Voigts, 'The "Sloane Group": Related Scientific and Medical Manuscripts from the Fifteenth Century in the Sloane Collection', British Library Journal 16 (1990): 26–57.

Thomas Hoccleve, La Male Regle, 143–144, в Chaucer to Spenser: an Anthology, ed. D. Pearsall (Oxford, 1999), 320.

Thomas Hoccleve, The Regiment of Princes, ed. C.R Blyth (Kalamazoo, 1999), ll. 1–7.

John Gower, Confessio Amantis VII.38–9, ed. R. A. Peck (Kalamazoo, 2004), 3: 265; S. C. McCluskey, Astronomies and Cultures in Early Medieval Europe (Cambridge, 1998), 131–134.

E.K. Rand, 'Editor's Preface', Speculum 1 (1926): 3–4, at 4; R. Bradley, 'Backgrounds of the Title Speculum in Mediaeval Literature', Speculum 29 (1954): 100–115; Алан Лилльский. О бренном и непрочном естестве человека / пер. Ф. А. Петровского // Памятники средневековой латинской литературы X–XII веков / отв. ред. М. Е. Грабарь – Пассек, М. Л. Гаспаров. М., 1972. С. 333.

British Library MS Harley 3244, ff. 40r – v. Средневековые источники информации о бобрах приведены у D. Badke, The Medieval Bestiary, http://bestiary.ca/beasts/beast152.htm.

Hoccleve, Regiment of Princes (см. прим. 16), ll. 1962, 1964, 2087–2088; J. D. North, God's Clockmaker: Richard of Wallingford and the Invention of Time (London, 2005), 131–132; Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 3: 274–275; J. G. Clark, A Monastic Renaissance at St. Albans: Thomas Walsingham and His Circle, c. 1350–1440 (Oxford, 2004), 40.

GASA (прим. 20), 1: 289, 322, 471–472; 2: 281; Annales Monasterii S. Albani A. D. 1421–1440, A Johanne Amundesham, monacho, ut videtur, conscripti, ed. H. Riley (London, 1870), 1: 47; C. M. Barron, 'Centres of Conspicuous Consumption: The Aristocratic Town House in London, 1200–1550', The London Journal 20 (1995): 1–16.

C.M. Barron, 'The Expansion of Education in Fifteenth – Century London', in The Cloister and the World: Essays in Medieval History in Honour of Barbara Harvey, ed. J. Blair and B. Golding (Oxford, 1996), 219–245.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 71r. Данные об астрономических координатах взяты в Stellarium (www.stellarium.org).

Речь идет о девятой звезде Близнецов в каталоге Птолемея, которую автор «Альмагеста», а вслед за ним ас-Суфи (и другие мусульманские астрономы) описали так: «Звезда на левом боку у заднего близнеца». – Прим. науч. ред.

Aristotle, Metaphysics XII.8, 1073b-1074a.

Сегодня мы знаем, что попятное движение возникает, когда планета, расположенная ближе к Солнцу, обгоняет ту, чья орбита находится дальше, и проходит вблизи нее с внутренней стороны. Вот почему планеты, чьи орбиты больше земной, например Марс, движутся попятно, когда расположены напротив Солнца; нам кажется, что планета движется в обратном направлении, когда Земля проходит между нею и Солнцем.

Птолемей Клавдий. Альмагест, или Математическое сочинение в 13 книгах / Пер. с др.-греч. И. Н. Веселовского. – М.: Наука, 1998. С. 279.

Plato, Timaeus, 34; Aristotle, On the Heavens II.6 (288a-289a); Ptolemy's Almagest IX.2, tr. G. J. Toomer (London, 1984), 422. Понятие экванта вводится в части IX.5.

Campanus of Novara and Medieval Planetary Theory: Theorica Planetarum, ed. F. S. Benjamin and G. J. Toomer (Madison, 1971); Roger Bacon, Compendium studii philosophiae VIII and Opus Tertium XI, и то, и другое есть в Opera quaedam hactenus inedita, ed. J. S. Brewer (London, 1859), 1: 465, 35.

Jean de Lignières, 'Quia nobilissima scientia astronomie', Bodl. MS Digby 168, f. 64v, ed. Price, Equatorie of the Planetis (см. прим. 12), 188–196.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 71v. Автором текста о конструкции и эксплуатации астролябии, который был – наряду с «Трактатом о сфере» Сакробоско – основным источником Чосера, принято считать астролога VIII века Машаллаха ибн Асари (известного латинянам под именем Мессалла); ed. and tr. in R. T. Gunther, Early Science in Oxford, vol. 5: Chaucer and Messahalla on the Astrolabe (Oxford, 1929), 137–231.

BL MS Arundel 292, f. 72v, ed. in T. Wright and J. O. Halliwell, Reliquae antiquae (London, 1845), 1: 240.

John Buridan, Questions on the Eight Books of the Physics of Aristotle IV.8, tr. in E. Grant, A Source Book of Medieval Science (Cambridge, MA, 1974), 326; I.8, ed. M. Streijger and P.J.J.M. Bakker Quaestiones super octo libros Physicorum Aristotelis, Books I–II (Leiden, 2015), 87–89.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), ff. 74r, 73v.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), ff. 76r, 72v, 79r.

L.E. Voigts, 'What's the Word? Bilingualism in Late – Medieval England', Speculum (1996): 813–826; P. Pahta and I. Taavitsainen, 'Vernacularisation of Scientific and Medical Writing in Its Sociohistorical Context', in Medical and Scientific Writing in Late Medieval English, ed. Taavitsainen and Pahta (Cambridge, 2004), 1–22; The Fifty Earliest English Wills, ed. F. J. Furnivall, EETS 78 (London, 1882), 3; Geoffrey Chaucer, 'A Treatise on the Astrolabe', prologue, in The Riverside Chaucer (см. прим. 5), 662; Barron, 'Expansion of Education' (см. прим. 22), 221–222.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), f. 73r; S. Partridge, 'The Vocabulary of the Equatorie of the Planetis and the Question of Authorship', in English Manuscript Studies 1100–1700, vol. 3, ed. P. Beal and J. Griffiths (London, 1992), 29–37.

S. Falk, 'Vernacular Craft and Science in The Equatorie of the Planetis', Medium Ævum 88 (2019), 329–360, at 350–351.

Campanus of Novara, 'Theorica planetarum' VI, ed. Benjamin and Toomer (см. прим. 26), 347, 353.

E. Poulle, Les instruments de la théorie des planètes selon Ptolémée: équatoires et horlogerie planétaire du XIIIe au XVIe siècle (Geneva, 1980), 158, 204; Merton College, Oxford, SC/OB/AST/2; S. Falk, 'A Merton College Equatorium: Text, Translation, Commentary', SCIAMVS 17 (2016): 121–159.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), ff. 73r, 75r.

Peterhouse: Equatorie of the Planetis', University of Cambridge Digital Library, https://cudl.lib.cam.ac.uk/view/MSPETERHOUSE-00075–00001. См. также http://cudl.lib.cam.ac.uk/models/equatorie.

Peterhouse MS 75.I (см. прим. 1), ff. 77r, 75v, 71v, 76r, 77r.

D.W. Robertson, Chaucer's London (New York, 1968), 59; Barron, London in the Later Middle Ages (см. прим. 3), 254.

On Crowds, VII.8, in Seneca, Epistles, Volume I: Epistles 1–65, tr. R. M. Gummere (Cambridge, MA, 1917), 34; G. G. Wilson, '"Amonges Othere Wordes Wyse": The Medieval Seneca and the "Canterbury Tales"', The Chaucer Review 28: 135–145.

Экваториум Джамшида аль-Каши, с помощью которого можно было вычислять широту планет, появился значительно позже; E. S. Kennedy, The Planetary Equatorium of Jamshīd Ghīyāth al-Dīn al-Kāshī (Princeton, 1960); H. Bohloul, 'Kāshānī's Equatorium: Employing Different Plates for Determining Planetary Longitudes', Scientific Instruments between East and West, ed N. Brown, S. Ackermann and F. Günergun (Leiden, 2019): 122–141. В 1521 году Иоганн Шёнер сделал вырезную модель экваториума 'Æquatorium astronomicum'; она была напечатана в книге Opera mathematica (Nuremberg, 1561); см. J. Evans, The History and Practice of Ancient Astronomy (Oxford, 1998), 405–410. Пример самого роскошного из них – Astronomicum Caesareum (1540) Петера Апиана, выполненный для императора Карла V; O. Gingerich, 'Apianus's Astronomicum Caesareum and its Leipzig Facsimile', Journal for the History of Astronomy 2 (1971): 168–177.

Moses Maimonides, The Guide of the Perplexed II.24, tr. S. Pines (Chicago, 1963), 325–326.

Aristotle, On the Heavens II.10, 291a – b; Ptolemy, Planetary Hypotheses 1.2.3, ed. B. R. Goldstein, 'The Arabic Version of Ptolemy's Planetary Hypotheses', Transactions of the American Philosophical Society 57: 4 (1967): 3–55, at 7; L. Taub, Ptolemy's Universe (Chicago, 1993), 111–112.

Потрясающий, уникальный пример рукотворного астрономического издания в век печатных книг – огромный компендиум на петлях (полиптих), созданный в 1489 году мастером из Кракова Маркусом Шинангелем (он редактировал и печатные альманахи): R. L. Kremer, 'Marcus Schinnagel's Winged Polyptych of 1489: Astronomical Computation in a Liturgical Format', Journal for the History of Astronomy 43 (2012): 321–345; Landesmuseum Württemberg 1995–323, https://bawue.museum – digital.de/index.php?t=objekt&oges=2758.

Коперник Николай. О вращениях небесных сфер. Малый комментарий. Послание против Вернера. Упсальская запись / Пер. И. Н. Веселовского. – М.: Наука, 1964.

Nicolaus Copernicus, De revolutionibus orbium caelestium (Nuremberg, 1543), f. iiiv.

Jean Buridan, Quaestiones super libris quattuor De caelo et mundo II.22, ed. E. A. Moody (Cambridge, MA, 1942), 226–233; Copernicus, De revolutionibus (см. прим. 47), I.10, f. 8v.

F.J. Ragep, 'Ibn Al – Haytham and Eudoxus: The Revival of Homocentric Modeling in Islam', Studies in the History of the Exact Sciences in Honour of David Pingree, ed. C. Burnett et al. (Leiden, 2004), 786–809.

Насир ад-дин ат-Туси, предисловие к Ильханским таблицам, в переводе Э. Дж. Арберри, Classical Persian Literature (London, 1958), 182, процитировано: F. J. Ragep, ed., Naṣīr Al – Dīn al–Ṭūsī's Memoir on Astronomy (New York, 1993), 10.

A. Sayılı, The Observatory in Islam and Its Place in the General History of the Observatory (Ankara, 1960), 189–223.

Nizam al-Din al-Isfahani, 'Fi madh Nasir al-Din al-Tusi wa fi wasf al-rasd' (Во славу Насира ад-дин ат-Туси и экфрасис астрономии), в редакции A. Sayılı, 'Khwaja Nasir – i Tusi wa Rasadkhana – i Maragha', Ankara Üniversitesi Dil ve Tarih – Coğrafya Fakültesi Dergisi 14 (1956), 1–13, at 13; перевел Мэтью Киган с помощью Джеймса Монтгомери, Джамиля Раджепа и Герта Ян ван Гелдера. Фраза «Яркие звезды подобны игральным костям» – аллюзия на арабскую игру в астрономические шашки и намекает на то, что ат-Туси повелевал звездами.

F.J. Ragep, 'Alī Qushjī and Regiomontanus: Eccentric Transformations and Copernican Revolutions', Journal for the History of Astronomy 36 (2005): 359–71; J. North, Cosmos: An Illustrated History of Astronomy and Cosmology (Chicago, 2008), 204–9 (Норт Дж. Космос (см. прим. 8). С. 291–297).

Roger Bacon, Opus Maius IV.4.16, ed. J. H. Bridges (Oxford, 1897), 1: 399–400; R. Morrison, 'A Scholarly Intermediary between the Ottoman Empire and Renaissance Europe', Isis 105 (2014): 32–57.

N.M. Swerdlow and O. Neugebauer, Mathematical Astronomy in Copernicus's De Revolutionibus (New York, 1984), 295; D. M. Nicol, Byzantium and Venice: A Study in Diplomatic and Cultural Relations (Cambridge, 1992), 419.

A.R. Hall, 'The First Decade of the Whipple Museum', in The Whipple Museum of the History of Science: Instruments and Interpretations, ed. L. Taub and F. Willmoth (Cambridge, 2006).

Radio Newsreel', BBC Light Programme [теперь BBC Radio 3], 1 March 1952; с великодушного разрешения наследников Прайса. Создание Прайсом копии инструмента описано в книге Себа Фалька 'The Scholar as Craftsman: Derek de Solla Price and the Reconstruction of a Medieval Instrument', Прим. s and Records of the Royal Society 68 (2014), 111–134. Инвентарный номер копии – Wh.3271.

R.K. Merton, On the Shoulders of Giants: A Shandean Postscript (New York, 1965).

D.M. Miller, 'The Thirty Years War and the Galileo Affair', History of Science 46 (2008): 49–74.

M. Rees, Before the Beginning: Our Universe and Others (London, 1997), 100.

Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира – птолемеевой и коперниковой / Пер. А. И. Долгова. М. – Л., 1948. Ср.: Алан Лилльский. Плач Природы. Гл. VI / пер. Р. Л. Шмаракова // Шартрская школа / Изд. подг. О. С. Воскобойников. М., 2018. 246–247; D. R. Danielson, 'The Great Copernican Cliché', American Journal of Physics 69 (2001), 1029–1035.

N. de G. Tyson, 'The Cosmic Perspective', Natural History (April 2007), https://www.naturalhistorymag.com/universe/201367/cosmic-perspective.

Archivum Secretum Vaticanum, Lateran Regesta 45 (1396–1397), f. 174v; W. H. Bliss and J. A. Twemlow, eds, Calendar of Papal Registers Relating to Great Britain and Ireland, vol. 5: 1398–1404 (London, 1904), https://www.britishhistory.ac.uk/cal-papal-registers/brit-ie/vol5/pp23–64. Имена таких монахов, получивших подобные разрешения (и проживших после этого еще несколько лет), названы в книге Дж. Грейтрекс Biographical Register of the English Cathedral Priories of the Province of Canterbury, c.1066 to 1540 (Oxford, 1997), 806, 843, 900.

Gesta Abbatum monasterii Sancti Albani (GASA), ed. H. Riley (London, 1867), 3: 425–426, 480–481.

J. Greatrex, The English Benedictine Cathedral Priories: Rule and Practice, c. 1270–1420 (Oxford, 2011), 302.

Дж. Грейтрекс, личная переписка, 10 августа 2019 г.

The Philobiblon of Richard de Bury, ch. 1, ed. E. C. Thomas (London, 1888), 11.

L.C. Taub, Ptolemy's Universe: The Natural Philosophical and Ethical Foundations of Ptolemy's Astronomy (Chicago, 1993), 31–37.

Плиний Старший. Естественная история. Том I. Кн. I–II. – М.: Русский фонд содействия образованию и науке; Изд-во Университета Дмитрия Пожарского, 2021.

Боэций. Утешение Философией и другие трактаты. – М.: Наука, 1990.

Мортимер Я. Средневековая Англия: Путеводитель путешественника во времени. – М.: Бомбора, 2018.

Уикхем К. Средневековая Европа: От падения Рима до Реформации. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Льюис К. С. Отброшенный образ: введение в литературу Средневековья и Ренессанса // Избранные работы по истории культуры. – М.: НЛО, 2015. – С. 633–839.

Пауэр Э. Люди Средневековья. – М.: Центрполиграф, 2010.

Гинзбург К. Сыр и черви. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2000.

Нейгебауэр О. Точные науки в древности. – М.: Едиториал УРСС, 2011.

С русским переводом можно ознакомиться здесь: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Ordena/Benediktinser/Ustav/text.phtml?id=4386. – Прим. пер.

Норт Дж. Космос: иллюстрированная история астрономии и космологии. – М.: НЛО, 2020.