Joseph Gies and Frances Gies

LIFE IN A MEDIEVAL CASTLE

К северу от современного подвесного моста через Северн, в Монмутшире, близ границы с Уэльсом, возвышается замок Чепстоу. Он стоит на вытянутом и узком холме, господствующем над рекой Уай, широкой и мелкой: вместе с Северном, подверженным действию приливов, она ежедневно превращается из судоходной реки в грязную низменность.

С противоположного берега Уая замок выглядит как суровая, почти нетронутая временем каменная крепость огромной длины (около двухсот метров), вытянутая с запада на восток. Зубчатые стены усилены несколькими башнями, круглыми и квадратными, которые сложены из разных пород камня – от серого известняка до желтого и темно-красного песчаника: ясно, что строительство велось в разные эпохи.

Входом служат Большие ворота в восточной оконечности замка. Через них посетители попадают в просторный, заросший травой внутренний двор площадью около восемнадцати квадратных метров. Южнее ворот тянется стена высотой в двенадцать метров, заканчивающаяся громадной башней в юго-восточном углу замка – плоской с одной стороны, полукруглой с другой. Сегодня последняя известна как башня Генри Мартена, по имени политического узника XVII века, проведшего здесь двадцать последних лет своей жизни. С севера, напротив башни Мартена, примыкая к стене, глядящей на реку, теснятся постройки XIII века – так называемая жилая часть. Если приглядеться к ней внимательнее, окажется, что она состоит из двух больших каменных залов, с комнатами, погребами, кладовыми, и расположенными прямо над рекой отхожими местами.

Этот восточный двор известен как нижний. За ним к западу лежит средний двор, также окруженный стенами; в него попадают через внутренние ворота с башней. В дальнем конце двора, вытянутого, как и весь замок, с запада на восток и занимающего почти целиком самую узкую часть холма, высится Большая башня. Сегодня от нее остались лишь стены без крыши и пола, с полуразрушенным верхним этажом. Это древнейшая часть Чепстоу, восходящая к XI веку: до сооружения жилой части она была центром жизни замка. Башня дважды перестраивалась, к первоначальным двум этажам добавился третий. Ее самые ранние элементы легко отличить по кладке и архитектурным деталям: большие глыбы желтого камня служат основанием для стен, тоже сложенных из желтого камня, но более грубого, причем куски становятся меньше. В стенах проделаны небольшие круглые (романские) окна и дверные проемы с арочными или горизонтальными перекрытиями. После первой перестройки – во второй четверти XIII века – появились кладка из грубого известняка и третий этаж над западной частью башни, были расширены сделанные ранее оконные и дверные проемы второго этажа: они стали стрельчатыми, готическими, и были украшены сложной резьбой. Наконец, последние две трети верхнего этажа были возведены в конце XIII века, что заметно по грубо обтесанным квадратным булыжникам и красному песчанику.

На северной стороне Большой башни имеется проход – галерея, некогда имевшая деревянную крышу; она зажата между Большой башней и стеной, выходящей на реку. Через не существующие теперь ворота из галереи когда-то попадали в третий и самый западный двор – верхний. В конце его стоит прямоугольная башня, прикрывающая западные ворота замка. Этот вход дополнительно защищен внешним укреплением – барбаканом, с собственным надвратным помещением, обозначающим западную оконечность замка.

Несмотря на исчезновение деревянных крыш, перекрытий, служебных построек и обрушение верхней части некоторых стен и башен, Чепстоу отлично сохранился. По своим размерам, мощи и расположению он является одним из наиболее внушительных средневековых замков Европы, еще более впечатляющим оттого, что он не обезображен современной реставрацией. Ансамбль создавался на протяжении трех веков; владельцами замка были четыре могущественные англо-нормандские семьи. Обветренные камни – уникальные свидетели эпохи, когда жизнь принадлежала смельчакам, была сурова и полна опасностей, когда Чепстоу и другие замки, от Скандинавии до Италии, переживали свой звездный час. Повсюду в Европе на протяжении раннего Средневековья замки играли первостепенную роль, шла ли речь о военном деле, политике, экономике или культуре. В Англии судьба замков сложилась особенно драматично. Сегодня Англия располагает одной из богатейших коллекций руин средневековых замков; по некоторым источникам, их насчитывается не менее полутора тысяч.

В этой книге мы рассмотрим, как строились замки, какое значение они имели в прошлом, но прежде всего обратимся к жизни, наполнявшей их в золотую эпоху – в XIII веке. Чепстоу обладает многими характерными для замков особенностями, связанными с архитектурой и расположением жилых помещений. Кроме того, его хозяева были виднейшими феодалами своего времени. Поэтому он будет находиться в центре нашего повествования. По мере необходимости мы обратимся и к другим замкам, в Англии и на континенте: рассказ лишь об одном из них, даже таком, как Чепстоу, не дает возможности полностью осветить жизнь внутри средневекового замка и в его окрестностях.

Утром 28 сентября 1066 года около тысячи драккаров, каждый с единственным квадратным парусом, внезапно появились у побережья Англии близ Певенси, примерно в шестидесяти пяти километрах к юго-западу от Дувра. Лодки приставали к берегу, из них выпрыгивали вооруженные люди – всего около семи тысяч. Войско герцога Вильгельма Нормандского, несколько недель ждавшее благоприятной погоды, пересекло стокилометровый пролив за одну ночь, чтобы подкрепить притязания их предводителя на английский престол. В его составе были не только нормандские вассалы Вильгельма, но также наемники и авантюристы со всей Северной Франции и даже из более отдаленных краев: для XI века – огромная и дисциплинированная сила, которая свидетельствовала о могуществе и финансовых возможностях герцога.

Англия видела много вторжений с моря, но такого грандиозного, пожалуй, никогда. В погруженном на суда войске герцога Вильгельма имелось кое-что новое – лошади. Не менее трех тысяч этих животных были успешно переправлены через Ла-Манш при помощи неких приспособлений – вероятно, своего рода ременной обвязки, – которые нормандские наемники, скорее всего, позаимствовали у византийцев. Флотилия везла также разборный форт – бревна были срублены, обтесаны и соединены друг с другом во Франции: затем их разобрали, связали и погрузили на суда. После высадки у Певенси нормандцы собрали форт уже к вечеру. Нормандский хронист Ордерик Виталий сделал чрезвычайно важное замечание: в саксонской Англии было «лишь несколько крепостей, которые нормандцы зовут замками». Вероятно, если брать всю Англию, в 1066 году их насчитывалось с полдюжины: один в Эссексе, у восточного побережья, три в Херефорде, неподалеку от границы с Уэльсом, по одному в Арунделе, в Суссексе, у Ла-Манша (все они были построены нормандскими рыцарями, которые перешли на службу к Эдуарду Исповеднику), и, наконец, один в Дувре – его возвел Гарольд Годвинсон, преемник Эдуарда и соперник Вильгельма. Большинство их были деревоземляными, как почти все замки на континенте. Жан де Кольмьё так описывал типичный «курганно-палисадный» замок в Северной Франции:

Сооружение таких курганно-палисадных замков не требовало квалифицированных специалистов, подобные крепости были дешевы и строились быстро. Еще одно преимущество: замки этого типа практически не зависят от условий местности, их можно возводить везде, где требуются укрепления. Холм с крутыми склонами иногда был естественным, а иногда искусственным, частично образованным за счет вынутой из рва земли. С плоским верхом, более или менее круглый – от тридцати до девяноста метров в диаметре у основания и от трех до тридцати метров высотой – холм был увенчан бревенчатым частоколом. «Главная цитадель или башня» была скромной постройкой, обычно – деревянным срубом, но там, где было много камня, порой использовали его. Совсем небольшая, она могла вместить разве что кастеляна (смотрителя замка) и его семью. Пространство на вершине холма было слишком тесным, гарнизон с животными и припасами размещался там только в экстренных случаях.

Поэтому у подножия замка расчищали значительно большую по размерам территорию, окруженную собственным рвом и палисадом и соединенную с верхним укреплением посредством наклонной эстакады и подъемного моста. Этот нижний двор имел приблизительно круглую или овальную форму; очертания его зависели от особенностей местности. Иногда дворов было два или даже три, перед рвом или по обе его стороны. Смысл заключался в том, чтобы гарнизон использовал все пространство замка в повседневном быту и мог отражать не самые сильные атаки. В случае серьезной опасности все поднимались на вершину холма.

Курганно-палисадные замки редко встречались в Англии, но их было много на континенте. Разумеется, фортификация – это древнее искусство, практиковавшееся в Европе еще до римлян. Король Гарольд построил замок в Дувре на месте римского форта, частично использовав его конструкции; тот, в свою очередь, возник на месте твердыни железного века. Римские легионы славились своим умением возводить укрепления – стены и рвы появлялись в считаные часы там, где разбивался лагерь. Если же легион долго оставался на одном месте, он превращал этот временный castrum в постоянную каменную крепость. По меньшей мере восемь римских крепостей на бывшем «саксонском берегу» в Восточной Англии служили в XIII и XIV веках для борьбы с пиратами. Римляне возводили большие каменные крепости повсюду, нередко используя руины железного века, как в Дувре. Еще один пример перестройки предшествующего сооружения – громадное укрепленное поселение Старый Сарум.

Однако римские постройки не являлись «замками» в позднейшем смысле этого слова. То были укрепления, рассчитанные на крупные гарнизоны из профессиональных солдат, и потому от них самих не требовалось большой оборонительной мощи. Как и Адрианов вал, крупнейшее фортификационное сооружение римских времен в Британии, они выполняли свои функции только тогда, когда были полностью укомплектованы людьми.

Бурги (burh), которые строили саксы, пришедшие на смену римлянам, тоже были укреплениями, но не замками. Они представляли собой находившиеся в общинной собственности стены, защищавшие город и заключавшие внутри себя куда большую площадь, чем стены замка; их оборонял значительный гарнизон. Прообраз настоящего замка, которому требовалось небольшое число защитников, появился у «восточных римлян» – византийцев. Особенно много таких сооружений было возведено во время кампаний Велизария в Северной Африке (VI век). Аин Тунга (современный Тунис) представляла собой многоугольник из стен толстой кладки, с высокими башнями по углам и воротной башней, прикрывавшей вход. Одна из угловых башен была приспособлена для того, чтобы служить последним убежищем гарнизона. Европейцы, которые следовали византийским образцам, позднее назовут ее донжоном. Мусульмане, перенявшие византийское искусство оборонного зодчества, построили в Испании (VIII–IX века) на вершинах холмов сотни замков, усиленных квадратной башней. Эту модель впоследствии, во время Реконкисты, заимствовали христиане.

Настоящие замки – укрепленные жилища – впервые стали появляться в Северо-Западной Европе в IX веке, поскольку именно тогда свои опустошительные набеги совершали викинги и сарацины. В 863 году, когда Карл Лысый, внук Карла Великого, приказал строить замки для защиты от захватчиков, этот процесс, вероятно, уже шел. Каролингское государство не было централизованным, а значит, новые твердыни предстояло возводить герцогам, графам и баронам, которые селились в них с семьями, слугами и вооруженной челядью. С учетом развития технологий и состояния экономики, замки строились из земли и дерева. Курганно-палисадные замки, сооруженные на скорую руку, стали вырастать во Франции, в Германии, Италии, Нидерландах.

Строительство замков сильно повлияло на европейский политический ландшафт. Замок не только препятствовал вторжению в тот или иной регион, но и позволял эффективно контролировать местное население. Обе эти особенности хорошо осознавались в Западной Европе, где обладатели замков вскоре стали обладателями власти, никем не оспариваемой.

Но когда Вильгельм вторгся в Англию, королю Гарольду, чьи замки были немногочисленными и рассеянными по всей стране, пришлось поставить судьбу королевства в зависимость от одного главного сражения. 14 октября, в кровавой битве при Гастингсе, его войско сражалось храбро, но потерпело поражение – видимо, из-за уловки нормандских конников: изобразив бегство, те выманили с холма часть защитников. Гарольд пал вместе со своими двумя братьями и большинством лучших воинов.

Такие яростные и решающие битвы были характерны для XI века. На севере только что закончились два других сражения, очень похожих на это: Гаральд Гардрад одержал победу над ярлами Мерсии и Нортумберленда при Фулфорде, затем, в свою очередь, был разбит Гарольдом Годвинсоном при Стэмфорд-Бридже. Относительная неэффективность метательного оружия заставляла армии XI века сходиться в ближнем бою. Поэтому неудивительно, что 15 октября Вильгельм, несмотря на большие потери, оказался во главе единственного боеспособного войска в Англии.

Кроме того, после гибели Гарольда и его братьев претензии Вильгельма на престол фактически никем не оспаривались. И все же поразительно, с какой легкостью он завершил покорение Англии. Во многом этому способствовала немногочисленность английских замков. Из существовавших в то время только Дуврский по своему расположению мог доставить неприятности Вильгельму, но гарнизон замка сдался при подходе нормандцев, – вероятно, входившие в него солдаты бились при Гастингсе и были побеждены.

Обеспечив безопасность со стороны моря, Вильгельм пошел на запад и, послав часть своей конницы прощупать оборону Лондона, двинулся по широкой дуге, чтобы отрезать столицу от внутренних областей. Ни один замок не преграждал ему путь, и нормандский герцог окружил Лондон, двигаясь с юго-востока на северо-запад, после чего город сдался. На Рождество Вильгельм был коронован. Короля представили его новым подданным архиепископ Йоркский, говоривший по-английски, и епископ Кутанский, который изъяснялся по-французски. Вскоре лондонцев заставили работать на строительстве замка. Этот первоначальный Тауэр, стоявший внутри римских городских стен, на берегу Темзы, между городом и морем, очевидно, был бревенчато-земляным. Через десяток лет его заменила квадратная каменная громада Белой башни.

В начале 1067 года уезжая из Англии в Нормандию, Вильгельм принял дополнительные меры предосторожности, завершив строительство замка в Винчестере, важнейшем городе Юго-Западной Англии, и вверив его попечению Уильяма Фиц-Осберна, которого Ордерик Виталий называл «лучшим начальником в его армии» и «храбрейшим среди нормандцев». Дуврский замок – сильно укрепленный после взятия – и графство Кент Вильгельм отдал своему единоутробному брату Одо, епископу Байё. Уильям Фиц-Осберн и Одо, правившие в его отсутствие, должны были сооружать новые замки за пределами треугольника Дувр – Лондон – Винчестер. Местное население безжалостно эксплуатировалось на обязательных работах. Соратники Вильгельма «строили повсюду замки и терзали несчастных людей»[1], мрачно повествует «Англосаксонская хроника».

Во время отсутствия Вильгельма на юго-востоке страны вспыхнуло восстание, поддержанное графом Юстасом Булонским, недовольным французским бароном. То была непредвиденная потенциальная опасность для властей. Мятежникам не удалось захватить Дуврский замок, и в результате внезапной вылазки гарнизона они были разбиты. К Рождеству 1067 года Вильгельм вернулся в Англию, но в следующие три года вспыхнули новые восстания, которые иногда поддерживались из-за границы – из Дании, Шотландии и Уэльса. Ответ Вильгельма был всегда одинаковым: подавить мятеж и возвести новый замок. «Он препоручал замки некоторым из своих храбрейших нормандцев, – пишет Ордерик, – раздавая им обширные владения и тем побуждая их бодро переносить тяготы и опасности, сопряженные с их защитой».

После Гастингса Вильгельм конфисковал земли англосаксов, павших в бою, чтобы вознаградить своих соратников. Однако большая часть владений английской знати оставалась нетронутой. Теперь же он отбирал английские земли направо и налево, «жалуя ничтожнейших из своих нормандских последователей богатством и властью», по замечанию Ордерика. Несколько тысяч землевладений, принадлежавших разным собственникам, были сведены менее чем в две сотни крупных поместий – «пожалований»; почти все они находились в руках нормандцев. Если же английский землевладелец сохранял свои угодья, он опускался на одну ступень в феодальной иерархии, попадая в подчинение нормандскому сеньору, который становился королевским ленником. Все графство Херефорд на границе с Уэльсом отошло Уильяму Фиц-Осберну, верному слуге герцога и его правой руке. Фиц-Осберн перенес свою главную резиденцию из Дувра в Чепстоу – или Стригуил, как его порой называли, от уэльского слова, означающего «излучина» (на реке Уай).

То ли из-за обилия камня, то ли из-за стратегического положения замка – а может, по обеим причинам – Фиц-Осберн решил сделать его каменным. Поэтому прямоугольный донжон, поднявшийся на узком гребне над Уаем, стал одним из самых мощных в нормандской Англии: угрожающая громада намекала на то, что она не только призвана сдерживать валлийцев, но и может стать плацдармом для завоевательного похода.

Чепстоу был одним из немногих англо-нормандских замков, который не господствовал над городом. Порой не город предшествовал замку, а наоборот; ремесленники и торговцы селились близ замка, чтобы иметь защиту и обслуживать его обитателей. В Англии примером такого города, порожденного замком, является Ньюкасл-апон-Тайн, выросший вокруг твердыни, которую возвел Роберт, сын Вильгельма Завоевателя, для контроля над переправой через Тайн. Таково же происхождение ряда крупнейших городов Фландрии: Гента, Брюгге, Ипра.

К 1086 году, когда по повелению Вильгельма была составлена «Книга Страшного суда» – подробная опись завоеванных им земель, – нормандцы, ставшие хозяевами страны, уже держали Англию железной хваткой. Во всей стране к югу от Йоркшира только двое урожденных англичан стали баронами, получив звание главного королевского ленника. Английский хронист Уильям Малмсберийский отмечал: «Пожалуй, поступкам короля, бывшего временами довольно суровым к англичанам, можно найти оправдание, ибо он мало кого из них считал преданным. Все это так досаждало ему, обладателю свирепого нрава, что он отнял у знатнейших из них сперва богатство, затем землю и наконец – кое у кого – жизнь».

Вильгельм скончался в следующем, 1087-м году, оставив старшему сыну Роберту свое старейшее и самое богатое владение – Нормандию, а младшему, Вильгельму Руфусу, – недавно завоеванную Англию. Что касается Англии, то, хотя она была усмирена при помощи узды из замков, сами замки стали играть теперь новую роль. Сделавшись центрами местной власти, которой никто не мог бросить вызов, они подрывали преданность королю своих хозяев-нормандцев: те пренебрегали феодальными обязанностями, стремясь утвердиться в качестве мелких суверенов. В 1071 году верного монарху Уильяма Фиц-Осберна убили во Фландрии, и его владения были поделены между сыновьями. Младший, Роджер де Бретёй, унаследовал английские владения отца, включая замок Чепстоу. В 1074 году Роджер и его зять Ральф де Гвадер, граф Норфолкский, родом из Бретани, подняли мятеж, «укрепляя свои замки, приготовляя оружие и собирая воинов». Король Вильгельм подавил это восстание нормандцев – как до того многие мятежи, поднимавшиеся англичанами, – и попытался задобрить вожаков. Плененному хозяину Чепстоу он прислал на Пасху ящик с дорогими одеяниями, но затаивший злобу Роджер бросил королевские дары в огонь. После этого Роджера обрекли на пожизненное заключение и отобрали у него Чепстоу.

Если на 1066 год в Англии имелось около полудюжины замков, то к XII веку их стало уже более пятисот. Большинство были деревянными, но в следующем столетии почти все их перестроили в камне: этому способствовала революция в инженерном деле, прокатившаяся по Европе. Новые методы ведения военных действий и рост богатства возрождавшегося Запада, благодаря которому короли и знать увеличили свои доходы от налогов, пошлин, рыночных сборов и аренды, привели к массовому строительству замков от Адриатики до Ирландского моря.

Усложнение устройства замков было вызвано исключительным событием, которое в конце XI века называли Крестовым походом, а позднее – Первым крестовым походом. Большинство крестьян и рыцарей, которые по суше или по морю добрались до Святой земли и не погибли в боях, вскоре вернулись домой. Защиту завоеванных территорий доверили горстке рыцарей, по большей части членам новых военно-религиозных орденов, тамплиерам и госпитальерам. Разумеется, они прибегли к тому же средству, что и Вильгельм Завоеватель, но их замки с самого начала были большими и сложными каменными сооружениями. Крестоносцы воспользовались строительными навыками своих недолговечных союзников-греков и своих противников-турок, добавив к этому собственный опыт. Результатом стал поразительный рывок вперед – к массивной, хитроумно распланированной крепости с прочной каменной кладкой. Замки нового образца мгновенно обрели популярность на западе Европы, включая Англию.

На континенте, где условия были более благоприятными, еще до Первого крестового похода порой возводили мощные каменные донжоны. Примерами служат замок Ланже на Луаре, построенный Фульком Неррой около 1000 года, замок Брионн в Нормандии (начало XI века), донжоны, сооруженные нормандцами в Южной Италии и на Сицилии в XI веке. Территории вокруг таких каменных донжонов, вероятно, обносились бревенчатым частоколом. В период между Нормандским завоеванием и Первым крестовым походом некоторое количество каменных замков появилось и в Англии.

Часть этих новых сооружений представляла собой плод эволюции курганно-палисадных замков, превращенных в шелл-кипы (shell-keep) путем возведения каменной стены, заменившей бревенчатый частокол на вершине холма. Внутри этой новой стены возникали жилые постройки, обычно деревянные: они либо примыкали к стене и выходили в центральный двор, либо представляли собой отдельно стоящие здания.

Во многих случаях холм оказывался слишком мягким и не мог выдержать вес каменной стены; приходилось возводить новое укрепление ниже, у подножия холма, где почва была тверже. Эти новые донжоны, как правило, были прямоугольными в плане. Иногда они воздвигались на возвышении или на каменистом грунте, но местоположение все еще не стало важным фактором. Новые прямоугольные донжоны, выраставшие в Северной Франции на протяжении XI века, строились как на возвышениях, так и в низинах, в Англии же, помимо Чепстоу, замка Уильяма Фиц-Осберна, появились лондонская Белая башня и донжоны в Кентербери и Колчестере. Старую деревянную ограду двора у подножия холма заменила прочная стена из тесаного камня с включением щебня. Стена была зубчатой, чередование выступов и промежутков между ними придавало ей характерный силуэт. Для ее усиления возводились башни.

В XII веке число прямоугольных каменных донжонов умножилось. В Англии такие твердыни выросли в Дувре, Кенилворте, Шерборне, Рочестере, Хедингеме, Норвиче, Ричмонде и в других местах; толстые стены поднимались на двадцать метров и даже выше. Вход обычно делался во втором этаже, к нему вела лестница, примыкавшая к донжону, – ее часто заключали внутрь пристройки, обеспечивавшей защиту. На этом же этаже располагалось главное помещение, большой зал, к которому примыкали другие комнаты; первый этаж, с узкими окнами или вовсе без окон, служил кладовой. Задние, или вторые, ворота, защищенные башнями, часто находились с другой стороны замковой стены. Донжон всегда снабжался колодцем, который нередко прорывали на большую глубину. Труба из колодца поднималась на два или три этажа, и на каждый из них подавалась вода.

Постепенно выявились недостатки прямоугольного донжона. Его углы были уязвимы для подрыва и плохо выдерживали удары тарана; кроме того, в распоряжении атакующих оказывалось необстреливаемое пространство. Византийцы и мусульмане первыми начали строить круглые и многоугольные башни, не дававшие врагу укрыться ни в одном месте. Но прямоугольная форма позволяла лучше организовать внутреннее пространство, поэтому отход от нее был постепенным. Некоторое время строители пробовали возводить башни, которые были круглыми снаружи и квадратными внутри, или обносили донжон высокой стеной – «рубашкой». От ворот «рубашки» отходила лестница, примыкавшая к ее внутренней стороне. По ней поднимались к проходу, который соединялся с донжоном при помощи мостика или насыпи с подъемной секцией. Мостик убирался на платформу перед входом либо снабжался петлями с внутренней стороны и цепями – с наружной: при подъеме он вставал вертикально перед воротами, образуя дополнительную преграду. Иногда он вращался в горизонтальной плоскости: внутренняя секция заходила в специальное углубление, а внешняя поднималась, закрывая ворота. Врагам надо было преодолеть ворота, взобраться по лестнице, воспользоваться проходом в стене и выйти на насыпь, так что они становились уязвимыми для атаки со всех сторон.

Башня Цезаря в Провене, к востоку от Парижа, была возведена в середине XII века на холме, где раньше возвышался курганно-палисадный замок. Ее донжон был квадратным в нижней части и круглым – в верхней; соединительным звеном между ними служил восьмиугольный второй этаж. По углам располагались четыре полукруглые башни. Зубчатая «рубашка» шла вдоль рва и спускалась во двор у подножия холма. Дугообразная лестница вела по холму к «рубашке», соединенной с донжоном при помощи насыпи и подъемного моста.

Появлялись и другие усовершенствования. Подъемные двери с дубовыми накладками, окованные железом, управлялись из помещения, находившегося выше, посредством системы канатов (или цепей) и шкивов, усиливая защиту входа. Возводились машикули – навесные бойницы в верхней части стены, откуда можно было метать снаряды или лить кипящую жидкость: поначалу они были деревянными, затем каменными. Куртины защищались при помощи башен, стоявших достаточно близко друг к другу, чтобы можно было контролировать соответствующий участок стены. Чуть ниже зубцов в куртинах прорезали узкие вертикальные бойницы, расширявшиеся внутрь. Это позволяло лучнику, оборонявшему замок, перемещаться в разные стороны, увеличивая таким образом сектор обстрела; снаружи в воина было трудно попасть из-за узости отверстия. Иногда устраивались ниши с внутренней стороны стены, чтобы защитник замка мог присесть.

В конце XII века старые замки начали перестраиваться с учетом развития военных технологий. Генрих II возвел в Дуврском замке большой внутренний донжон прямоугольной формы; стены его, высотой двадцать пять метров и толщиной пять-шесть метров, были снабжены сложными оборонительными сооружениями. Самый известный из владельцев Чепстоу Уильям Маршал воздвиг новую куртину с воротами и башнями вокруг восточного внешнего двора: это была одна из первых в Англии оборонительных построек с круглыми крепостными башнями и полноценными бойницами. Во второй половине XIII века сыновья Уильяма добавили к этому барбакан с западной стороны, окруженный рвом и прикрытый башней. С восточной стороны появился новый внешний двор большого размера: по обеим сторонам от подъемных ворот стояли башни и, кроме того, защиту входа обеспечивали две линии машикулей. Их наследник Роджер Биго соорудил для защиты барбакана западные ворота, работа над которыми завершилась около 1272 года, а также массивную башню Мартена (начата около 1283 года, закончена в 1290-е) в юго-восточном углу замковой стены. Усиление защиты позволило возвести новый комплекс жилых построек вдоль северной стены, включая просторный большой зал, полностью отделанный ко времени визита Эдуарда I в декабре 1285 года.

В XIII веке опыт Крестовых походов учитывался в еще большей степени. Замки по возможности строились на вершине холма, причем внутренний двор примыкал к крутому склону, а главные оборонительные сооружения выходили на пологий. Уязвимую сторону порой прикрывали две или три линии мощных укреплений: это позволяло жить не в донжоне, а в более удобных строениях вокруг надежно защищенного двора, как в Чепстоу. Здания часто сооружались из бревен, а донжон – теперь, как правило, круглый в плане и меньший по размерам, чем ранее, но лучше укрепленный – являлся последней линией обороны и служил во время осады командным пунктом для владельца замка или кастеляна. Лестницы и проходы, частью потайные, облегчали передвижения защитников. Иногда донжон был отделен еще одним рвом с подъемным мостом, окруженным «рубашкой».

В завершающий период, примерно с 1280 по 1320 год, при Эдуарде I, в Англии (главным образом в Уэльсе) строились замки, которые входят в число самых мощных за всю историю человечества. Эдуард увез от своего внучатого племянника, графа Филиппа Савойского, превосходного архитектора – Джеймса из Сент-Джорджа. Тот руководил группой мастеров-строителей, набранных по всей Европе, и рабочими, число которых временами доходило до полутора тысяч. Джеймс получал чрезвычайно высокую плату, кроме того, ему и его жене полагалась пожизненная пенсия.

Джеймс не отказывался от сильных передовых укреплений, но основное внимание уделял квадратному в плане замку, окруженному двойной линией стен, с солидной башней в каждом углу внутренней стены. Донжона не стало – в нем отпала необходимость благодаря хорошо продуманным стенам и воротным укреплениям, которые могли держаться, даже если враг занимал внутренний двор. Возможности для обороны еще больше расширялись благодаря многочисленным воротам, прикрытым оборонительными сооружениями. В Конвее Джеймс возвел стену и восемь башен вдоль высокой скалы, близ устья реки; ворота с каждой стороны защищались барбаканом. Внутри замок делился надвое стеной, с каждой ее стороны был устроен двор. Во внешнем дворе располагались большой зал и казармы гарнизона, во внутреннем – королевские апартаменты и жилые помещения. Чтобы оказаться внутри замка, надо было пройти по подъемному мосту, затем по крутой лестнице и миновать трое укрепленных ворот, которые могли обстреливаться со всех сторон – из башен и со стен. В Карнарвоне, Харлехе, Флинте, Бомарисе и Денби укрепления также были искусно приспособлены к рельефу местности. Все эти замки стояли в Северном Уэльсе, близ побережья, в местности, где упорные валлийцы оказывали самое сильное сопротивление. В Южном Уэльсе Гилберт де Клер, граф Глостер, чье семейство некогда владело Чепстоу, воздвиг великолепный замок Кайрфилли. Место было живописным и выгодным для обороны: остров посреди озера. Помимо двойных стен с четырьмя могучими башнями, был возведен барбакан с собственной – пятой – башней.

Таким образом, первые замки – частные дерево-земляные крепости – появились на Европейском континенте в Х веке. В Англии их первыми стали сооружать нормандцы. В XI и XII веках строились уже каменные замки с шелл-кипами и прямоугольными донжонами, техника строительства сделалась намного более изощренной благодаря опыту, полученному крестоносцами в Сирии. Наконец, в XIII веке на западном побережье Британии возникли лучшие образцы замков.

В англосаксонской Англии не было не только замков, но и социально-экономической системы, необходимой для их появления. «Феодализм» – термин, придуманный позднее для обозначения господствовавшей в Средние века формы общественного устройства, – к 1066 году еще не сложился в Британии. Напротив, в Нормандии, на родине завоевателей, уже были развиты все составляющие феодального строя. Это подразумевало принятие взаимных обязательств сеньором и его вассалом, подкрепленное совместным контролем над землей, основным богатством в то время. Сеньор, король или аристократ, был формальным владельцем земли, которую он давал в пользование вассалу и требовал от него службы, преимущественно военной. Вассал не обрабатывал землю сам, а предоставлял ее крестьянам на определенных условиях, которые в эпоху раннего Средневековья были закреплены официально.

Вильгельм и его нормандцы принесли феодализм в Англию – не только потому, что они привыкли к этой форме социально-политического устройства, но и потому, что он отвечал их потребностям в отношении завоеванной территории. Действительно, Вильгельм изъял всю землю – пашни, леса, болота – у светских владельцев, взял немалую часть (около одной пятой) для королевского домена, а остальное разделил между своими светскими вассалами в обмен на выставление определенного числа рыцарей. Владения церкви, поддержавшей завоевание, не тронули, хотя прелаты, как и светские феодалы, были обязаны выставлять рыцарей. Одиннадцать главнейших аристократов, служивших Вильгельму, получили около четверти всей Англии. Эти громадные пожалования – сотни квадратных километров – подразумевали последующую «субинфеодацию» (опять же позднейший термин) – передачу части вассального держания более мелким вассалам. Чтобы выполнять свои военные обязанности по отношению к королю, феодал раздавал своим вассалам рыцарские фьефы в обмен на службу. К моменту вступления на престол Генриха I (1100) этот процесс зашел довольно далеко, и Англия стала, пожалуй, более «феодальной», чем Нормандия.

Блестящие владельцы замка Чепстоу были типичными представителями нормандской знати XII века. После того как сын Уильяма Фиц-Осберна впал в немилость и подвергся заключению, замок отошел королю, но потом – не позднее 1119 года – Генрих I пожаловал Чепстоу, вместе с прилегавшими к нему обширными владениями, своему родственнику и верному стороннику Уолтеру де Клеру. Последний остался в народной памяти как основатель Тинтернского аббатства, одного из величайших монастырей средневековой Англии. Затем Чепстоу достался его племяннику Гилберту Фиц-Гилберту де Клеру, энергично расширявшему владения своего семейства в Уэльсе; в 1138 году он стал графом Пембруком. Гилберт, получивший прозвище Стронгбоу (Тугой Лук), устраивал заговоры и поднимал оружие против короля, но впоследствии совершил резкий разворот и примирился с ним, женившись на Изабелле Лестерской, любовнице Генриха. Их сын Ричард Фиц-Гилберт, также носивший прозвище Стронгбоу, стал одним из известнейших нормандских воинов-авантюристов своего времени. В 1170 году он завоевал большую часть Ирландии, занял Уотерфорд и Дублин и вернул трон Диармайту мак Мурхаде, королю Лейнстера, в обмен на руку его дочери и право наследования престола. После смерти Диармайта Стронгбоу сохранил свои завоевания, защитив Дублин в ходе двухмесячной осады, устроенной другим ирландским королем. Он также подал пример лояльности (и политической дальновидности), признав себя вассалом нового короля Англии Генриха II Плантагенета.

Единственный сын Ричарда умер ребенком, и его дочь Изабелла унаследовала громадные владения семейства Клер в западной Англии, Уэльсе и Ирландии. Выбор супруга для нее, разумеется, был чрезвычайно важен с точки зрения короля. Генрих II, как всегда, воспользовался своим правом сеньора с большим благоразумием, и Изабеллу обручили с безземельным, но видным сторонником короля Гийомом ле Марешалем (Уильямом Маршалом). Один из самых уважаемых рыцарей тех времен, он являл собой превосходный пример восхождения по социальной лестнице – характерного признака эпохи замков.

Дед Уильяма Маршала звался просто Гилберт, будучи главным конюхом (maréchal) королевского двора при Генрихе I, откуда и произошла вторая часть имени. Должность была достаточно прибыльной: Гилберту приходилось защищать ее в судах от соперников. Джон, его сын, продолжил эту борьбу и совершил следующий шаг, сделав должность наследственной. Одержав победу, он взял себе имя с аристократическим звучанием: Джон Фиц-Гилберт Маршал.

В хронике, описывающей войну за английский престол между Стефаном Блуаским (племянником Генриха I) и Матильдой Анжуйской (дочерью Генриха I), Джон Маршал именуется «исчадием ада и корнем зла». Внимание хронистов в особенности привлекли два примера его отважного поведения. Вставший на сторону Матильды Джон оказался в отчаянном положении: прикрывая отход ее войска, он заперся в церкви с горсткой своих приближенных. Воины Стефана подожгли здание, и Джон с одним из товарищей забрался на колокольню. Свинцовая крыша церкви расплавилась, горячий металл стал капать на лицо Джона, лишив его глаза. Враги решили, что он навсегда погребен среди дымящихся развалин, но Джону удалось выбраться.

Спустя несколько лет, пережив еще много приключений, Джон был вынужден отдать в заложники Стефану, ставшему королем, своего малолетнего сына Уильяма. Стефан хотел обезопасить себя от измены во время перемирия. Это не помешало Джону совершить предательство и начать укреплять замок, который осаждал король. Стефан пригрозил повесить Уильяма, если замок не будет сдан. Угроза не возымела действия – Джон холодно ответил, что у него «есть молот и наковальня, чтобы выковать сыновей лучше этого».

На следующий день маленького Уильяма привели к подножию дуба, но его жизнерадостный и невинный вид тронул Стефана, куда более мягкого по натуре, чем Джон Маршал. Король вернулся в свой лагерь вместе с мальчиком, не допустив, чтобы его повесили или (еще один совет людей из его окружения) перебросили через стены замка с помощью катапульты. Позже видели, как король с юным Уильямом играли в «рыцарей», взяв цветы подорожника, и оглушительно хохотали, когда Уильям снес голову королевскому подорожнику. Добросердечие монарха вызывало в то время почти так же мало восхищения, как жестокость Джона Маршала. В «Англосаксонской хронике» кратко сказано: «То был кроткий, мягкий и добрый человек, который не поступал по справедливости».

Благодаря тому, что Стефан не поступал по справедливости, Уильям Маршал вырос и стал одним из самых выдающихся владельцев замка Чепстоу и самым знаменитым рыцарем того времени. Столь же доблестный воин, как отец, но не унаследовавший его склонности к жульничеству, Уильям служил сперва Стефану, потом его преемнику Генриху II (сыну Матильды Анжуйской, потерпевшей поражение), от которого и получил Чепстоу вместе с Изабеллой де Клер, «девицей из Стригуила, доброй, красивой, учтивой и мудрой», как писал биограф Уильяма. Этот дар был подтвержден следующим королем, Ричардом Львиное Сердце, который великодушно (или дальновидно) позабыл о прошлом: Уильям сражался против Ричарда, когда тот поднял мятеж против своего отца. Будучи членом Королевского совета, Уильям служил Ричарду и его брату Иоанну много лет и сыграл чрезвычайно важную, а может быть, и решающую роль в принятии Великой хартии вольностей. После смерти Иоанна он сумел справиться с мятежной знатью, поддерживавшей принца Людовика Французского. За этим последовал период регентства, на которое Уильям согласился – хотя и с неохотой, – сознавая свою ответственность перед государством. Будучи регентом, он упрочил власть юного Генриха III.

После смерти Уильяма замок Чепстоу и титул графа Пембрука переходили по очереди к каждому из пяти его сыновей. Уильям Маршал II умер в 1231 году, ему наследовал его брат Ричард, убитый в Ирландии (1234) – возможно, по наущению Генриха III. Третий сын Гилберт погиб в 1241 году в результате несчастного случая на турнире в Хертфорде. Четыре года спустя скончался Уолтер Маршал, пятый брат Ансельм пережил его лишь на восемь дней. Так сбылось проклятие, произнесенное после смерти их отца епископом Фернса (Ирландия). Уильям присвоил два принадлежавших епископу поместья, и тот отлучил его от церкви. На Уильяма Маршала это не оказало никакого действия, но молодой король Генрих III был взволнован и пообещал вернуть поместья, если епископ посетит могилу Уильяма и снимет отлучение. Епископ отправился в церковь Темпла, где был похоронен Уильям, и в присутствии короля и придворных обратился к мертвецу – по словам Матвея Парижского – «как к живому». «Уильям, если владения, которых ты неправедно лишил мою церковь, будут возвращены… я отпущу тебе грехи; если же нет, я подтверждаю свой прежний приговор, так что, погрязнув в грехах, ты будешь проклят и навечно останешься в аду». Королю не очень понравилась речь епископа, но он велел Уильяму Маршалу II вернуть поместья. Тот отказался, и братья поддержали его. Молодой король не предпринимал больше попыток примирения, и епископ произнес проклятие: «Да изгладится имя их в следующем роде [слова из псалма], да обойдет его сыновей благословение Господа: „Плодитесь и размножайтесь!“ Некоторые из них умрут жалкой смертью, а наследство их будет рассеяно». И действительно, семейство Маршал утратило замок Чепстоу, так как после смерти Ансельма (1245) он отошел к Матильде, дочери Уильяма.

После смерти Матильды (1248) король уже не мог распоряжаться Чепстоу: Матильда была вдовой, а дети ее достигли совершеннолетия. Ее муж принадлежал к семейству Биго, занявшему видное положение после завоевания Англии нормандцами. Новым хозяином Чепстоу стал Роджер Биго, имевший также титулы графа Норфолка и графа-маршала Англии – единственный в своем роде: эта честь была оказана Уильяму Маршалу, затем титул официально стал наследственным. Таким образом, слово «маршал» совершило полный круг, вначале означая должность, затем фамилию и наконец дворянский титул.

Если бы король мог выбрать супруга Матильде, он, несомненно, не посмотрел бы на представителя семейства Биго, одного из самых строптивых во всем королевстве. Роджер Биго походил скорее на своих ближайших предков, чем на верного королю Уильяма Маршала. Он участвовал в мятеже Симона де Монфора против Генриха III, потом перешел на другую сторону и сражался против Монфора при Льюисе (1264). Роджеру наследовал племянник, носивший такое же имя, который, подобно ему, вел борьбу против короля в течение многих лет.

Индивидуализм – свойство всех Биго, которое заслуживает быть отмеченным: в этом смысле Уильям Маршал был не похож на них. Тем не менее хозяева Чепстоу имели много общего с другими крупными феодалами Англии времен раннего Средневековья – да и со всеми европейскими феодалами. Одной из этих общих черт, пусть и не самой важной, была «французскость»: Клеры, Маршалы, Биго, французы по происхождению, в течение нескольких поколений продолжали говорить на французском, языке знати. Они были французами и в других отношениях, как и фламандские, испанские, немецкие аристократы того времени. Франция дала дворянству не только язык, но и стиль жизни, элементами которого стали Крестовые походы, chanson de geste, поэзия труверов и трубадуров, рыцарские турниры, замки, архитектура соборов.

Гораздо более глубоко укорененным свойством хозяев замков была любовь к земле. Жизнь их определялась получением, сохранением и увеличением угодий куда больше, чем всемерно подчеркиваемой любовью к походам и битвам. Управление поместьем, даже не таким громадным, как Чепстоу, отнимало массу сил и времени. Даже сгорая от любви к сражениям, феодал не мог пренебрегать своими владеньями. В XII и XIII веках многие оставались в стороне от войн, порой чрезвычайно прибыльных, и, более того, упорно отказывались участвовать в них, поскольку это требовало длительной отлучки. Лишь немногие английские феодалы – с XIII века это касалось и феодалов континентальной Европы – отправлялись в Крестовые походы: Святую землю защищали в основном рыцари-тамплиеры и наемники. Английские аристократы нисколько не желали защищать даже французские владения своего короля. Роджер Биго, будущий хозяин Чепстоу, и другие представители знати с неохотой ехали во Францию вслед за Генрихом III (1242) и воспользовались первой же возможностью для протеста: король, по их словам, «неосмотрительно оторвал их от домашних очагов», к которым они тут же вернулись.

Земля определяла статус феодала; жизнь на земле, землей и для земли, без сомнения, оказывала влияние на его личность. Земли служили источником дохода, а те, которые не обрабатывались, использовались для охоты.

Разумеется, феодал интересовался политикой, но почти всегда лишь в той мере, в какой та была связана с экономикой землепользования. Если монарх начинал предъявлять чрезмерные требования или интересы феодала диктовали именно такой образ действий, последний почти всегда поднимал мятеж, несмотря на клятву верности. Он заседал в Королевском совете и в органе, который с XIII века стали называть парламентом: отчасти для того, чтобы помочь королю в принятии решений, но прежде всего – для защиты собственных интересов.

Дни феодала обычно были насыщенными, приходилось уделять внимание политике и управлению поместьями. Если он не воевал, то отнюдь не прохлаждался в собственном замке и едва находил время, чтобы справляться с многочисленными обязанностями. Возьмем Чепстоу: его первые хозяева, Фиц-Осберны и Клеры, были «пограничными графами» (marcher earls), получив полномочия, связанные с охраной границы, а Маршалы и Биго имели титул графов-маршалов. Владельцы этого замка выполняли важнейшие функции – правоохранительные, судебные и фискальные. Полномочия, которыми король наделил «пограничных графов», давали им независимость, во многом схожую с той, которой на континенте пользовались герцоги, графы и епископы, лишь номинально зависевшие от монарха и даже присваивавшие себе королевские права (например, право чеканки монеты).

В Англии большинство нормандских аристократов зависели от короны не в пример сильнее. В 1086 году – местом действия стал Старый Сарум, бывшая римская крепость, – Вильгельм Завоеватель принял оммаж и клятву верности от «всех владельцев земли, кем бы они ни были», то есть не только от двух сотен крупных феодалов, но и от их вассалов. Преемники Вильгельма продолжили наступление на привилегии знати. Крупные землевладельцы постепенно утратили право выносить решения по уголовным делам. При Генрихе II Королевский совет (Curia Regis) стал исполнять функции апелляционного суда. Жалобы принимали и королевские выездные суды (eyre), объезжавшие провинции и графства для урегулирования имущественных споров: эта практика была узаконена в конце правления Генриха II.

Последний также сыграл решающую роль в возникновении суда присяжных. После 1166 года эти суды на постоянной основе рассматривали уголовные и важнейшие гражданские дела, основываясь на старых кодексах саксонских королей, феодальных обычаях, принесенных из Нормандии, и новых указах. Приговоры были суровыми: воров вешали, предателей ослепляли, остальным наносили увечья. Порой преступника потрошили и четвертовали. Узника в ожидании выкупа или приговора могли поместить в башню или подвал замка, но заключение как таковое в Средние века редко применялось в качестве наказания. Английское слово «dungeon» (от donjon – башня) приобрело значение «тюрьма» позднее, когда многие замки стали использоваться в этом качестве.

Правосудие, хотя и скорое, вовсе не было непросвещенным. Пытки применялись редко даже для получения признаний от воров: в признании почти не было необходимости, если кого-нибудь поймали с краденым. Из материалов многих судебных дел, гражданских и уголовных, видно, что для установления истины прилагалось немало усилий, и часто к подсудимым относились мягко. В XIII веке худшие из варварских практик прошлого были оставлены. В 1215 году Латеранский собор осудил ордалии, во время которых ответчик должен был доказать свою правоту, держа в руках раскаленное железо и не получая ожогов или опускаясь на дно, будучи брошенным в воду. В 1219 году этот обычай был запрещен в Англии. Судебный поединок, в ходе которого ответчик или его представитель сражался с обвинителем, продержался дольше.

В континентальной Европе правосудие делилось на высшее и низшее. Высшее правосудие – разбор дел по таким преступлениям, как физическая расправа, поджог, изнасилование, похищение людей, измена, фальшивомонетничество и обмер, – вершили короли, герцоги, графы, епископы, аббаты и прочие крупные феодалы. Сложность феодальной системы приводила к появлению особых ситуаций, когда феодал мог оставить низшее правосудие за собой, или передать его другому феодалу, или сохранить за собой денежные штрафы, отказавшись от конфискации собственности. Крупные феодалы в Англии и на континенте, разумеется, не председательствовали в судах лично, их представляли прево и сенешали.

Лишившись немалой доли судебной власти, а следовательно, и крупных поступлений от штрафов и конфискаций, английские феодалы решили вознаградить себя, войдя в правительство. Самой важной была должность юстициария королевства: ее ввел Генрих I, а Генрих II сделал постоянной – юстициарий при нем стал кем-то вроде первого министра. В XIII веке она исчезла. Далее следовали канцлер, камергер, казначей, маршал и коннетабль, за ними – младшие юстициарии или заместители юстициария и множество второстепенных чиновников. Что касается местного уровня, то здесь у Вильгельма Завоевателя имелся идеальный полицейский инструмент в виде шерифов, представителей короны в графствах. На эту должность Вильгельм повсеместно назначал своих нормандцев.

Первоначально Вильгельм выбирал чиновников из числа виднейших представителей знати, таких как владелец Чепстоу Уильям Фиц-Осберн. Но многие из них, ставшие вдвойне могущественными благодаря земельным владениям и официальным должностям, стремились к политической независимости, и это привело к смене политики. Главным юстициарием при молодом Генрихе III был Хьюберт де Бург, выходец из рыцарской семьи среднего достатка, получивший почти диктаторские полномочия и громадное богатство, что, видимо, и привело к его падению в 1232 году. После этого должность юстициария стала вакантной, а его полномочия перешли к канцлеру.

Должность шерифа служила источником конфликтов в еще большей мере: непокорный феодал стремился занять ее сам или передать дружественному лицу, проживавшему в этой местности. В XIII веке она стала одним из самых желанных призов в борьбе короля и знати. Лояльный Уильям Маршал служил королю, будучи умелым и верным шерифом (а также маршалом, заместителем юстициария и регентом), но он был исключением. Более типичной фигурой выглядит амбициозный и мятежный Фалькес де Бреоте: будучи шерифом в нескольких графствах одновременно, он в конце концов лишился всех должностей. После победы аристократов в битве при Льюисе (1264) знатные феодалы и их люди везде заменили королевских шерифов, но в следующем году победу одержал уже король (при Ившеме), и феодалов прогнали. Как видно, английским феодалам приходилось прилагать много усилий, чтобы сохранить за собой должность шерифа или заполучить ее: она давала важные полицейские, финансовые и судебные полномочия на уровне графства.

На континенте в царствование Карла Великого (VIII век) местное управление осуществлялось в рамках единицы, очень напоминавшей английское графство – pagus, или comitatus. Как и графство, оно делилось на сотни (centenae), с собственной судебной и полицейской властью. В суде pagus’а председательствовал или императорский чиновник – граф, или его заместитель – виконт, исполнявший во Франции те же обязанности, что в Англии шериф. Но континентальная система развивалась совершенно иначе. В XII веке pagus’ы со своими судами почти полностью исчезли, а их территория и юрисдикция отошли к местным феодалам, которые часто были потомками императорских чиновников, чьи должности сделались наследственными. Эти феодалы имели собственные суды, где решалось большинство земельных споров, и являлись основными носителями полицейской и военной власти. В XIII веке французские монархи постепенно расширяли свой домен за счет владений крупных феодалов, но процесс был еще далек от завершения. Бароны и рыцари, куда менее высокопоставленные, занимали в административных органах короля и феодалов различные должности: виконта, судебного исполнителя, сенешаля, городского прево, смотрителя торговой ярмарки и многие другие.

Крупный феодал, даже если он не занимал официальных должностей, был чрезвычайно занят: ему приходилось постоянно объезжать свои владения и проверять, не обкрадывают ли его управляющие и прислуга.

Социальное, экономическое и политическое положение крупного феодала, будь то в Англии или на континенте, всегда определялось двумя понятиями, легшими в основу феодализма: вассалитет и фьеф. К XIII веку оба эти института стали вполне традиционными и даже начали вырождаться, уходя корнями в такое далекое прошлое, что лишь немногие феодалы могли вразумительно их объяснить.

Вассалитет представлял собой зависимость от сеньора – для всех крупных английских феодалов им был король. Фьеф – это земельное владение, пожалованное сеньором вассалу в обмен на службу, или, если давать более строгое определение, комплекс прав на землю, которая в теории по-прежнему принадлежала сеньору.

Феодальные отношения, к XIII веку обросшие множеством дополнительных элементов, изначально были простым экономическим соглашением, средством комплектования войска в те времена, когда денег не хватало. В позднеримскую эпоху возникла процедура коммендации: человек отдавал себя под покровительство вышестоящего лица, обещая нести военную службу в обмен на поддержку – часто это было земельное пожалование, называемое бенефицием. В VIII веке французские Каролинги быстро расширили сферу действия этого обычая, чтобы удовлетворить потребность в тяжеловооруженных конных воинах. Последняя, в свою очередь, возникла под влиянием новшеств в военном деле: исход битвы определялся схваткой всадников. Значение конного воина заметно возросло, повысился и его социальный статус, символом чего стали более близкие отношения между сеньором и вассалом. Это, в свою очередь, породило новый ритуал коммендации, отныне включавший клятву верности. Во время коммендации вассал вкладывал свои руки в ладони сеньора. Клятву приносили на какой-нибудь реликвии – кость святого, его волос или лоскут одежды – либо на Евангелии. Такой договор было нелегко расторгнуть.

Карл Великий дал подробные указания относительно того, в каких (исключительных) случаях вассалу позволительно преступить клятву: если сеньор попытался убить или ранить его, похитить или соблазнить его жену или дочь, отнять часть его земли, обратить его в крепостного и, наконец, если сеньор не смог его защитить. Сеньор не имел абсолютной власти над вассалом; если сеньор обвинял последнего в каких-либо правонарушениях, то был обязан провести открытое разбирательство, причем вассала судил суд равных.

Во времена Карла Великого вассалу, обязанному нести военную службу и являться на лошади, с полным снаряжением, был положен бенефиций размером от трехсот до шестисот акров. Для обработки этой земли требовалось около сотни крестьян. Земельное владение формально принадлежало сеньору, но на практике все чаще передавалось по наследству. Новый вассал совершал обряд коммендации и давал клятву, как и его отец. Вильгельм Длинный Меч, предок Вильгельма Завоевателя, став герцогом Нормандии в 927 году, «предал себя в руки короля», сообщает хронист Рихер Реймский, «обещал ему хранить верность и подтвердил это клятвой». Пример возобновления вассалитета после смерти сеньора, практиковавшегося в XII веке, мы находим у Гальберта из Брюгге. Речь идет о принятии Вильгельмом Клитоном титула графа Фландрии в 1127 году, когда местные рыцари и бароны принесли оммаж новому графу:

«Граф спросил будущего вассала, желает ли он безраздельно предаться ему, и тот ответил: „Я желаю этого“; тогда, соединив руки и вложив их в руки графа, он скрепил союз поцелуем. Затем вассал сказал: „Клянусь своей верой, что отныне буду предан графу Вильгельму и буду выполнять свое обязательство, принятое по отношению к нему, против кого угодно, добросовестно и без всякого уклонения“».

Гальберт заключает: «Во всем этом он поклялся на мощах святых. Наконец граф дал инвеституру при помощи палочки, которую держал в руке».

В Англии клятва всегда содержала оговорку о верности королю. Английский учебник права XIII века содержит такую формулировку:

Церемониальный поцелуй был широко распространен, но не имел такого же значения, как ритуал оммажа и клятва верности.

Вассал брал на себя пассивные и активные обязательства. Пассивные состояли в том, чтобы воздерживаться от причинения какого-либо ущерба сеньору (сдавать замки врагам, наносить урон его землям и другой собственности). Активные заключались в «помощи и совете». Под «помощью» подразумевалось не только несение военной службы, обычно сорокадневной, когда вассал являлся в полном вооружении, один или с рыцарями. Речь шла также о менее обременительной обязанности – шевоше (chevauchée); под этим подразумевались небольшие вылазки или попросту сопровождение сеньора верхом, например во время поездки из одного замка в другой. Часто к этому прибавлялись дозорная служба в замке сеньора и необходимость предоставлять свой замок в распоряжение сеньора, когда тот пожелает его посетить. Вассалы оказывали также услуги особого характера. Так, например, главные вассалы парижского епископа обязаны были нести его на плечах после рукоположения, во время торжественного входа в Нотр-Дам; одному из мелких кентских землевладельцев полагалось «держать голову короля, будучи в лодке», когда монарх пересекал неспокойный Ла-Манш.

В XII веке появилось еще одно обязательство, придавшее отношениям между сеньором и вассалом новый смысл: выплата так называемых щитовых денег (или скутагия, от латинского scutum – щит) взамен воинской службы. Видно, насколько усложнилась экономика Европы со времен Карла Великого. Новый обычай особенно широко распространился в Англии, где Вильгельм Завоеватель стал непосредственным владельцем всей земли, – поступок, невозможный для французского короля или германского императора, чьи домены были включены в систему старинных феодальных отношений. Призывая своих баронов воевать во Франции, Ричард Львиное Сердце предложил, чтобы каждый из них послал всего по семь рыцарей, а остальное восполнил деньгами. Бароны, не желавшие покидать свои замки, пошли на сделку. Ричард тоже остался в выигрыше: вместо вассалов, которые сражались неохотно и чей срок обязательной службы мог закончиться за день до сражения, он получил наемников, послушно выполнявших приказы и воевавших, пока им платили.

«Помощь» включала и финансовые обязательства, не имевшие никакого отношения к щитовым деньгам. Рельеф (relief) – так назывался платеж, который вносил вассал при получении феода. Рыцарь в Англии передавал своему сеньору сто шиллингов, крупный феодал – сумму, соответствовавшую размеру его владений (порой тысячу фунтов или даже больше).

Само слово «помощь» в конце концов стало обозначать денежные выплаты, которые в определенных случаях причитались всем крупным феодалам. Общепризнанными были три таких платежа: в случае выкупа сеньора, бракосочетания его старшей дочери и посвящения в рыцари его старшего сына. Все они перечислены в Великой хартии вольностей, причем сделано замечание, что король Англии не может больше ничего требовать от своих баронов. Через шестьдесят лет (1275) в Вестминстерском статуте были указаны размеры «помощи»: двадцать шиллингов за каждый участок земли стоимостью в двадцать фунтов, отданный в держание вассалу. В континентальной Европе получил распространение четвертый вид «помощи» – платежи, предназначенные для финансирования Крестовых походов. «Помощь» предоставляли не только вассалы, но и представители других сословий, включая богатых горожан: на них в этом смысле можно было рассчитывать больше, чем даже на крупных феодалов.

«Совет» подразумевал необходимость являться в замок сеньора по вызову последнего (для главного ленника – в королевский замок), так что вскоре это слово стало обозначать и само такое собрание. Предполагалось, что сеньор спрашивает у вассалов совета относительно главнейших вопросов, имеющих политическое значение: заключение важного брака, начало военной кампании и т. п. Но нередко речь шла о том, чтобы вершить правосудие. Иногда, разрешая спор между двумя тяжебщиками, монарх желал переложить на своего вассала ответственность за ущерб, нанесенный интересам одного из них. Чаще же все было наоборот: суверен, отстаивая свои интересы, лично судил баронов и, сочтя их виновными, взимал штрафы или конфисковывал земли. Злоупотребление этим правом со стороны короля Иоанна привело к мятежу, закончившемуся дарованием Великой хартии вольностей: последняя предусматривала, что обвиненный в чем-либо барон подлежит суду равных (традиция, уже тогда освященная временем).

Сеньора и его вассалов связывало важное взаимное обязательство: защищать друг друга, если против кого-либо выдвинул обвинение другой суд (например, церковный). Обе стороны были заинтересованы в его выполнении: любая угроза фьефу вассала, проистекающая из тяжбы, могла нанести финансовый урон сеньору.

Таким образом, вассалитет был многообразным понятием. Экономическую основу его составлял фьеф – вторая составляющая феодальных отношений. В XI веке этот термин, происходящий от латинского feodum, постепенно заменил прежний – «бенефиций»; оба обозначали собственность, которую сеньор отдал в распоряжение вассала. Фьеф мог быть тем, что дает доход: мельницей, доходным домом, рынком, приносящим сборы, мостом, за проезд по которому берут пошлину, и даже пригодным для продажи движимым имуществом. Аббатства и церкви во многих случаях являлись фьефами светских феодалов, которые присваивали себе десятину и различные пожертвования, а порой и приношения верующих. Но чаще всего фьефом служили земельные угодья. В XII–XIII веках Европа, включая Англию, была поделена на фьефы размером от нескольких тысяч акров – с усадьбой, пастбищем, лесом, деревней – до полудюжины акров.

К XIII веку феодальные отношения, благодаря наследованию и пожалованиям, настолько усложнились, что барон мог получить замок в качестве фьефа от одного сеньора, большую часть своих земель – от другого, какие-либо фьефы, приносящие доход, – от третьего, четвертого и так далее. В Англии, где Вильгельм Завоеватель присвоил себе всю землю, поначалу существовала стройная пирамида: король – единственный собственник земли, ниже его стоят главный ленник и другие крупнейшие феодалы, наподобие владельца Чепстоу: только они были прямыми держателями фьефов. Главный ленник передавал часть своих земель менее крупным феодалам и рыцарям, а те в свою очередь жаловали их кому-либо еще. Феодалы пользовались возможностью взимать рельеф с вассалов, получающих инвеституру; к концу XII века величина рельефа обычно соответствовала годовому доходу от фьефа. Согласно Великой хартии вольностей, размер баронского рельефа составлял 100 фунтов, а платежа, который вносил рыцарь, – не более пяти фунтов.

В Англии и Нормандии, если фьеф доставался по наследству несовершеннолетнему, сеньор получал доходы от него вплоть до совершеннолетия владельца, имея при этом единственную обязанность – защищать его. В других местах покровителем обычно становился старший родственник.

«Отчуждение», или продажа, фьефа противоречило смыслу феодальной системы с ее ролью наследственных связей, упором на рыцарскую верность и религиозными обычаями. И все же, как и следовало ожидать, возникла торговля фьефами. Человек мог унаследовать несколько фьефов и округлить свои владения за счет умелых приобретений. Небогатые рыцари часто продавали свою землю, нуждаясь в деньгах. В XII веке сделки с фьефами стали общепризнанным элементом системы – сеньор заботился лишь о включении своего имени в документ, чтобы его права не умалялись. В 1159 году Тьерри Эльзасский, граф Фландрии, выпустил грамоту, где речь шла об обмене надела одного из его вассалов на больший по площади участок, предположительно равный по стоимости и принадлежавший церкви Святого Николая в Верне:

Император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса в 1158 году выразил распространенное беспокойство по поводу трансформации феодальных отношений:

Но эта тенденция, возникшая в связи с возрождением европейской экономики, слишком укрепилась, чтобы ее можно было остановить. В XIII веке торговля ширилась, деньги лились рекой, скоробогачей становилось все больше, и фьефы покупались и продавались, сравнявшись – фактически, если не формально – с любой другой собственностью. Барон, чье семейство владело землей сотни лет, с наступлением трудных времен продавал ее, полностью или частично, горожанину, который сделал состояние на банковских услугах или торговле тканями и теперь хотел вложить деньги в землю, чтобы уберечь свой капитал и примкнуть к знати.

В позднее Средневековье феодальная система столкнулась еще с одной проблемой: человек, располагавший несколькими фьефами, приносил оммаж разным сеньорам, что подрывало идеологическую основу системы, скрепленную клятвой верности нижестоящего вышестоящему. Когда Генрих I, сын Вильгельма Завоевателя, сумел сделать своим вассалом графа Роберта Фландрского, тот изложил свой вероломный план, объяснив, как выполнит договоренность в ущерб своему истинному сеньору, королю Франции:

Если король Филипп задумает напасть на короля Генриха в Англии, граф Роберт, если сможет, уговорит короля Филиппа оставаться дома… Если же король Филипп вторгнется в Англию и возьмет с собой графа Роберта, граф приведет с собой так мало людей, как сможет, не нарушая клятву, данную королю Франции.

Иными словами, граф Роберт получал «денежный фьеф» в размере 500 фунтов в год, обязуясь взамен сражаться на стороне короля Генриха с тысячью рыцарей, а если бы его одновременно призвал к себе король Филипп, граф сражался бы на стороне того и другого, лично явившись к Филиппу, но всего с двадцатью рыцарями, а девятьсот восемьдесят рыцарей послал бы Генриху.

Граф Роберт Фландрский намеренно ставил себя в неудобное положение, чтобы получить круглую сумму, но многие сеньоры оказывались в такой же ситуации просто в результате наследования. В XIII веке Жан Тульский оказался вассалом четырех сеньоров и предвидел осложнения из-за того, что он старался быть верным всем четверым:

Важность дилемм, подобных тем, что встали перед Робертом Фландрским и Жаном Тульским, заключалась не в проблемах, которые создавала вассалу верность нескольким сеньорам, а в свободе выбора. Барон, служивший не одному сеньору, всегда мог найти выгодное для себя решение. Обычно барон, располагавший фьефом в виде хорошо укрепленного замка и обширных земельных владений, занимал достаточно сильную позицию, чтобы торговаться с кем угодно. Получая доход от штрафов, пошлин, налогов и сборов, он мог держаться в высшей степени независимо, как бы его положение ни выглядело с точки зрения закона.

Наиболее могущественные бароны, владельцы замков и фьефов, полученных от нескольких сеньоров, в XIII веке были серьезной силой и могли оказывать сопротивление королям и императорам. Даже могущественному королю Англии пришлось признать их права и закрепить это в Великой хартии вольностей.

Современники единодушно восхваляли Уильяма Маршала за «преданность», то есть безусловную верность обязательствам, связывавшим вассала и сеньора, даже когда это ставило под угрозу его отношения с королем. Уильям был рядом со своим сеньором, юным Генрихом, старшим сыном Генриха II, когда тот взбунтовался против отца, и отказался принести оммаж Ричарду Львиное Сердце, хотя получил от его брата Иоанна земли в Ирландии; в 1205 году он не стал сражаться на стороне Иоанна против Филиппа Августа, которому принес оммаж за земли в Нормандии. Однако старомодный феодальный кодекс, которого придерживался Маршал, входил в противоречие с новыми патриотическими веяниями. В 1217 году, будучи регентом при Генрихе III, он заключил не слишком выгодный мир с вторгшимся в Англию французским принцем Людовиком и мятежными английскими баронами и подвергся сильному давлению со стороны тех, кто хотел продолжать войну в надежде вернуть Нормандию английской короне. Конечно, Уильям с удовольствием возвратил бы Нормандию своему государю, однако ему, как барону, эта проблема представлялась отвлеченной: он не понимал, почему нельзя получать земли и от короля Англии, и от короля Франции. Несмотря на прославленную преданность Уильяма, власть государства была для него более слабой и менее реальной, чем власть феодала. Но уже наставали новые времена, смещались акценты. После смерти Уильяма Генрих критиковал его за осторожность, а в 1241 году, обращаясь к одному из его сыновей, даже назвал знаменитого рыцаря предателем.

В затянувшейся борьбе английских баронов с королем заметную роль играли экономические соображения. В этой области бароны добились немалых успехов – больше, чем в других, – извлекая выгоду из медленного, но неуклонного роста доходности поместий, наблюдавшегося в XII–XIII веках. Методы ведения сельского хозяйства и урожайность на протяжении раннего Средневековья оставались практически неизменными, но большинство феодалов смогли увеличить свой доход, вводя разнообразные усовершенствования, обычно за счет крестьян. Кроме того, развитие городов позволило многим из них найти рынок сбыта для излишков урожая и даже заняться товарным земледелием на постоянной основе. И все же рынок тогда был слишком слабым, чтобы давать достаточный стимул для резкого повышения эффективности сельского хозяйства, – это произошло значительно позднее.

Настоящую угрозу для барона и его привилегий представляла не столько королевская власть, сколько медленные, но неотвратимые экономические изменения. Торговцы тканями и другие коммерсанты, эксплуатировавшие своих рабочих, пожалуй, не менее жестоко, но более эффективно, чем бароны – своих крестьян, вырвались вперед в экономической гонке, сельские же феодалы, засевшие в своих гордых, но безжизненных в экономическом смысле замках, топтались на месте.

Некоторым не удавалось даже этого. Судьба Роджера Биго-младшего, унаследовавшего Чепстоу от своего дяди в 1270 году, служит хорошим примером того, что случалось с бароном, пренебрегавшим своими поместьями ради политики. После поражения баронов под Ившемом (1265) этот неисправимый мятежник отдал все, что имел, – всю свою собственность в Англии, Уэльсе и Ирландии – для свержения монарха. В конце концов ему пришлось бесславно капитулировать: в обмен на списание громадных долгов недальновидный Роджер отдал все имения королю и получил их обратно с условием, что после его смерти они отойдут короне. После смерти Роджера в 1302 году это случилось, в частности, с Чепстоу.

Так могущественный замок на реке Уай после двух с лишним столетий перестал быть баронской твердыней. В течение долгого расцвета феодализма он служил домом для могущественнейших аристократических семейств нормандской Англии.

Пока военные инженеры совершенствовали систему земляных сооружений, палисадов, стен, башен, ворот, барбаканов и бойниц, внутреннее устройство замка также изменялось: он становился более удобным для проживания, появлялось все больше возможностей уединиться.

До нас почти не дошло описаний древнейших курганно-палисадных замков, и только в одном тексте встречаются указания на устройство жилых помещений. Хронист Ламберт Ардрский описывает деревянный замок на холме, возведенный в Ардре (Фландрия) в начале XII века:

Такое сложное внутреннее устройство в курганно-палисадных замках встречалось крайне редко – обычно жилых помещений было куда меньше. Как правило, сеньор с семейством принимали пищу и спали в здании на вершине холма, а кухня, помещения для слуг и солдат, кузница, конюшни, амбары и склады располагались в постройках у подножия холма. Бывало и по-другому: хозяин с домочадцами проживали у подножия холма, а замок наверху служил лишь сторожевой башней и убежищем в случае опасности.

Где бы ни проживал сеньор – на вершине или у подножия холма, в шелл-кипе или большом толстостенном замке (начиная с XIII века), – в его резиденции всегда имелся большой зал, обширное помещение с высоким потолком. Иногда он находился на первом этаже, но чаще (например, в Большой башне Чепстоу, сооруженной при Фиц-Осберне) – на втором, для большей безопасности. В ранних залах имелись боковые приделы, как в церкви: деревянные столбы или каменные колонны поддерживали потолок из дерева. Вскоре средневековые плотники стали использовать для поддержки крыши треугольные стропильные фермы, что позволило отказаться от приделов, – зал стал единым большим пространством. На окнах имелись деревянные ставни с железными засовами; стекла в XI–XII веках встречались редко. В XIII веке король или могущественный барон мог вставить «белое [зеленое] стекло» в несколько окон, в XIV столетии остекление распространилось повсеместно.

Если зал располагался на первом этаже, пол был из утоптанной земли, камня или гипса, а на втором этаже пол почти всегда был деревянным и опирался либо на деревянные столбы (как в Большой башне Чепстоу), либо на каменные своды. Ковры вешали на стены, либо покрывали ими столы и скамейки, но на полу – если говорить об Англии и Северо-Восточной Европе – они появляются лишь в XIV веке. Хронист Матвей Парижский рассказывает, как повели себя лондонцы, когда в 1255 году для Элеоноры Кастильской, супруги будущего Эдуарда I, отвели помещение, «увешанное шелковыми пеленами и коврами, наподобие храма, и даже пол был устлан коврами. Это сделали испанцы согласно обычаю своей страны; но такая чрезмерная спесь вызвала у народа хохот и насмешки». Полы устилали камышом, а в позднее Средневековье в ход порой шли цветы и травы, такие как базилик, мелисса, ромашка, пижма, калужница, маргаритка, сладкий фенхель, дубровник, иссоп, лаванда, майоран, мята обыкновенная и болотная, роза, фиалка и чабер. Камыш время от времени меняли и подметали при этом пол, но Эразм замечает, – видимо, в предшествовавшую эпоху это было обычным делом, – что под ним часто обнаруживались «пролитое давным-давно пиво, жир, осколки, кости, плевки, испражнения собак и кошек – словом, всяческая мерзость».

Вход в главный зал, как правило, делали в боковой стене, в дальнем конце зала. Если зал располагался на верхнем этаже, в него обычно попадали по наружной лестнице, пристроенной к стене донжона. В некоторых замках (Дуврском, Рочестерском) эта лестница была закрытой со всех сторон и находилась в пристройке, защищавшей вход в донжон, но чаще лестница имела только крышу. В донжоне Чепстоу, сооруженном при Фиц-Осберне, лестница шла внутри стены, от двери на первом этаже до главного зала на втором.

Обитавшее в замке семейство восседало на помосте из дерева или камня в парадном конце зала, противоположном входу, вдали от сквозняков и посторонних глаз. Владелец (и, возможно, его супруга) занимал массивное кресло, иногда снабженное балдахином, что еще больше подчеркивало статус. Для остальных ставили скамейки. Обеденные столы в большинстве своем стояли на временных опорах, которые убирались между приемами пищи; стационарный стол был еще одним символом престижа, который могли позволить себе только виднейшие феодалы. Все столы, однако, покрывались широкими кусками чистой белой ткани.

Для освещения использовались лучины или свечи из воска либо топленого жира, которые насаживались на вертикальные шипы железного подсвечника на треноге, вставлялись в петли либо в держатели или железные канделябры, закрепленные на стене. Масляные лампы в форме чаши, установленные на подставке или в железном кольце на стене, давали более яркий свет; в такие же кольца иногда вставлялись и факелы.

В позднее Средневековье, по сравнению с предыдущими столетиями, освещение улучшилось лишь незначительно, зато было заметно усовершенствовано отопление: появился камин, который лишь кажется простым изобретением. Он давал не только прямое тепло, но и отраженное – от задней стенки и пола самого камина, а также от противоположной стены помещения. Последнюю стали утолщать, чтобы она поглощала тепло и обогревала комнату, когда камин потухнет. Предком камина был открытый центральный очаг, использовавшийся в помещениях первого этажа еще в англосаксонское время, а иногда и позже. Такой очаг мог обогревать два жилых зала XIII века в замке Чепстоу, где нет следов камина. Если так, он, вероятно, располагался рядом с высоким столом и помостом, вдали от того конца зала, где сновали слуги. Центральный очаг делали квадратным, круглым или многоугольным, обкладывали камнем или плитками. Иногда для него сооружали заднюю стенку из плиток, кирпичей или камня. Дым уходил через напоминавшую фонарь башенку на крыше, имевшую боковые отверстия с наклонными ставнями для защиты от снега и дождя; эти ставни открывались и закрывались при помощи шнуров, как жалюзи. В XIV веке стали появляться башенки, которые вращались в зависимости от направления ветра. Кроме того, для отвода дыма на крыше ставили глиняные фигуры, изображавшие рыцарей, королей или священников: дым выходил из их глаз, ртов и отверстий наверху головы. На ночь очаг прикрывали особой крышкой, керамической или фарфоровой, под названием couvre-feu («прикрытие для огня»).

Когда зал стали устраивать на втором этаже, камин в одной из стен вытеснил центральный очаг – тот мог привести к возгораниям наверху, особенно если пол был деревянным. Сперва очаг сместился к стене и стал снабжаться воронкой или колпаком для улавливания и регулирования отвода дыма, затем все, включая воронку, было встроено в стену. Эти ранние камины были сводчатыми, и там, где они находились, стена усиливалась при помощи контрфорса, служившего также дымоходом. К концу XII века на камин стали надевать специальный колпак-дымоуловитель из камня или гипса, который позволял делать каминную нишу не такой глубокой. От камина отходили вертикальные внутристенные дымоходы цилиндрической формы – открытые сверху или имевшие боковые вытяжные отверстия и защищенные конусообразным колпаком.

В Чепстоу, где два зала жилой части XIII века были построены на первом этаже, склон холма использовали, чтобы разместить служебные помещения более просторного Большого зала над служебными помещениями Малого зала. Нижнюю часть Большого зала, где был вход, разделили на две части, выгородив проход. Поначалу «выгородки» представляли собой две низкие деревянные стенки с входом по центру, прикрытым занавесом или переносной ширмой. Позднее там появилась дверь, открывавшаяся в обе стороны. Над этим выгороженным проходом обычно возвышалась галерея для музыкантов.

В дальнем конце прохода имелись три двери. Две вели в служебные помещения, разделенные коридором: одно использовалось как кладовая, где разливалось вино, другое – как кладовая для продуктов. Сразу после постройки замка это были примитивные каморки, но в XII веке они стали, как и в других местах, частью зала. Здесь стояли полки и скамьи, где сервировали принесенные с кухни кушанья. В Чепстоу кладовая для продуктов была снабжена сливом, выходившим к реке и, видимо, служившим для удаления отходов. Третья дверь, между двумя кладовыми, вела на лестницу, а та – к коридору, соединявшему два зала. В одном конце коридора располагались уборная для двух человек, чуланы и лестница, спускавшаяся в сводчатое подземное хранилище под Большим залом; в хранилище имелся проем для выгрузки провизии, которую доставляли по реке. Другой конец упирался в кухню, размещенную в отдельном здании на территории нижнего двора.

На протяжении XIII века кухни в замках по большей части все еще сооружались из дерева. В них оборудовали центральный очаг или несколько очагов для жарки мяса на вертеле либо варки в котле. Посудомойня располагалась отдельно, на улице. Неподалеку от кухни держали на привязи животных, предназначенных на убой. По случаю праздников устраивали временные кухни. Во время коронации Эдуарда I (1273), как писал современник, «бесчисленные кухни… [были] построены» в Вестминстерском дворце и «бесчисленные свинцовые котлы поставлены снаружи, чтобы готовить мясо». Лишь в XV веке кухня была перемещена в жилую часть.

В части двора, прилегавшей к кухне, обычно разбивали замковый сад с плодовыми деревьями и виноградниками, отдельными участками для трав и цветов, таких как розы, лилии, гелиотропы, фиалки, маки, нарциссы, ирисы, гладиолусы. Иногда был и рыбный пруд, куда пускали форель и щуку.

Каменные стены средневекового замка нередко белились внутри и снаружи. Внутренние помещения могли штукатуриться, закрываться деревянными панелями, украшаться росписями или драпировкой. Внутреннее убранство, как правило, начиналось в зоне помоста большого зала: часто это было единственное место с панелями и росписями. Распространенный прием заключался в том, чтобы нанести на стену линии, обычно красные, имитируя крупные каменные блоки; в каждом таком блоке изображался цветок. Комната королевы в лондонском Тауэре – речь идет о 1240 годе – была обшита и побелена, роспись воспроизводила каменную кладку, украшенную розами. Обшивка была самой простой – вертикальные деревянные панели, покрытые белой или другой краской. В Англии для этого использовалась главным образом ель, привозившаяся из Норвегии. В замках Генриха III залы часто были решены в зелено-золотой гамме или же за основу брался зеленый цвет с вкраплениями золота и серебра. Во многих комнатах имелись росписи: в зале Винчестерского замка была изображена карта мира, по нижней спальне Кларендонского замка шел фриз с головами королей и королев, в верхней спальне можно было видеть святую Маргариту и четырех евангелистов и, согласно указаниям, которые король дал строителям, «головы мужчин и женщин, превосходных и изысканных цветов». Драпировки из крашеной шерсти или льна стали предшественниками гобеленов, появившихся в XIV веке и служивших не только для украшения стен, но и для защиты от сквозняков.

В ранних замках семья владельца спала в дальнем конце парадной половины зала, за помостом; пространство для сна чаще всего отгораживалось занавесью или ширмой. Однако в Чепстоу при Фиц-Осберне уже появляется деревянная перегородка. В XIII столетии сыновья Уильяма Маршала убрали ее, и бывшая спальня стала частью зала. При них появилась каменная аркада, поддерживавшая новую комнату на третьем этаже, куда вела деревянная лестница. В последнее десятилетие XIII века эта комната была расширена и отныне занимала все пространство над залом.

На втором этаже жилой части замка Чепстоу, где находился Большой зал, также имелась спальня, а из Малого зала можно было попасть в три спальни, на трех уровнях. В замках, где зал располагался на первом этаже, спальню владельца и его супруги иногда устраивали в отдельном крыле, примыкавшем к парадной части зала, над хранилищем; из противоположного конца зала попадали в другую спальню, над кладовыми (продуктовой и винной), предназначенную для старшего сына с семейством, либо для гостей, либо для управляющего замком. Порой в этих спальнях второго этажа устраивали «глазки» – окошки, скрытые за отделкой, чтобы владелец или управляющий мог наблюдать за происходящим внизу.

Спальня владельца и его супруги на верхнем этаже называлась «солар», и впоследствии это слово стало обозначать любую комнату в личных покоях, независимо от ее расположения. Главным предметом мебели в ней была большая кровать с тяжелым деревянным каркасом и натянутыми переплетенными веревками или полосками кожи, на которые клали пуховый матрас, простыни, одеяла, меховые покрывала и подушки. Такую кровать можно было разобрать на части и взять с собой в другой замок или поместье – крупные феодалы часто объезжали свои владения. Кровать снабжалась льняными занавесками, которые отодвигались днем и задергивались на ночь, обеспечивая приватность и защиту от сквозняков. Слуги могли спать в одной комнате с хозяевами на соломе, выдвижной кровати или скамье. Остальная обстановка состояла из сундуков для носильных вещей, деревянных жердей, на которые вешали одежду, и одного-двух табуретов.

В замках крупнейших феодалов порой были отдельные спальни для хозяина и его жены, которая ночевала вместе со служанками. В 1238 году, сообщает Матвей Парижский, Генрих III едва избежал смерти: покушавшийся забрался к нему в спальню через окно и стал искать монарха с ножом в руке, но не нашел. «Король, по Божьему провидению, спал тогда с супругой». Одна из прислужниц королевы, не спавшая и «распевавшая псалмы при свете свечи», увидела незнакомца и подняла тревогу.

Бывало, что к спальне примыкала небольшая комната – «гардеробная», где стояли сундуки с предметами одежды, украшениями, пряностями, посудой; она служила также для одевания.

В XIII веке, когда увеличилось богатство сеньоров и появилась потребность в уединении, стали сооружать небольшие альковы – личное пространство для хозяина замка и его домочадцев. Альков, часто из дерева, располагался в парадной половине зала и имел выход в главную спальню. Он мог находиться на верхней площадке внешней лестницы, и тогда под ним, на первом этаже, помещалась маленькая клетушка. Как правило, в алькове было окно, а нередко и камин. В XIV веке альковы увеличились в размерах, превратившись в большие эркеры на верхнем этаже. Эркер, устроенный с особыми целями, мы находим в замке Стерлинг: во время осады, предпринятой в 1304 году Эдуардом I, он служил удобным наблюдательным постом для шотландской королевы и ее придворных дам.

В раннее Средневековье, когда лишь немногие замки располагали крупными постоянными гарнизонами, не только слуги, но также военные и различные распорядители спали в башне, подвалах, пристройках. Рыцари, охранявшие замок, ночевали на посту. Позже, когда гарнизоны увеличились и часто состояли из наемников, для солдат стали сооружать отдельные казармы, столовую и кухню.

У крупного феодала в замке обязательно была часовня, где он с семьей слушал заутреню. Нередко она помещалась в строении, примыкавшем к прямоугольному донжону, – на первом или втором этаже. В XIII веке часовня, как правило, находилась неподалеку от главного зала, чтобы из нее удобно было проходить к столу и в спальню, образуя либо Г-образную структуру с главным зданием, либо выступ напротив спальни. Очень часто часовню делали двухэтажной, при этом неф делился по горизонтали: хозяин с семейством восседал наверху, куда был доступ из спальни, слуги слушали мессу внизу.

Если не считать перегородок и проходов, которые вели в кухню, внутри жилой части средневекового замка не было никаких коридоров. Комнаты следовали одна за другой или соединялись винтовой лестницей, которая занимала мало места и могла вести в комнаты на нескольких этажах. Внешние переходы с односкатной крышей тянулись от спальни к часовне или гардеробной, в них могли быть окна, деревянные панели и даже камины.

Вода для умывания и питья имелась на каждом этаже в каком-либо одном месте. В дополнение к колодцу (внутри донжона или в непосредственной близости от него) на одном из верхних этажей иногда устанавливали цистерну или резервуар, откуда вода подавалась по трубам на нижние этажи. Руки мыли в умывальнике или раковине, устроенной в нише у входа в зал. Слуги наполняли водой резервуар наверху; грязная вода стекала по свинцовой трубе. Поступление и удаление воды регулировалось при помощи бронзовых или медных кранов.

Для мытья служила деревянная бадья с навесом или балдахином, обитая тканью. В теплые дни ее нередко ставили в саду, в холодные – в спальне, возле камина. Когда хозяин замка путешествовал, он брал с собой бадью и слугу, который отвечал за нее. В некоторых крупных замках и дворцах XIII века имелись помещения для принятия ванн; в Вестминстерском дворце при Генрихе III была даже проточная вода, холодная и горячая – последнюю подавали из резервуаров, куда выливали горшки, подогретые в особой печи. В ванной комнате Эдуарда II пол был выложен плиткой и устлан ковриками, чтобы ноги не чувствовали холода.

Отхожее место, или уборную, устраивали как можно ближе к спальне (и ставили туда вездесущий ночной горшок). В идеале уборная располагалась в конце короткого, изогнутого под прямым углом прохода, внутри стены или контрфорса. Если стены спальни были недостаточно толстыми, делали специальный выступ: он нависал надо рвом или рекой (как в жилых покоях замка Чепстоу) или был снабжен длинной трубой, почти доходившей до земли. Последний вариант часто оказывался опасным во время осады: через такую трубу осаждающие забрались в Шато-Гайар, замок Ричарда Львиное Сердце на Сене. Поэтому впоследствии трубу стали прикрывать каменной стеной. Отхожие места могли быть сосредоточены в одной башне, иногда многоярусной, со сточной канавой внизу для удобства очистки, в углу зала или солара. В некоторых замках труба промывалась дождевой водой из желобов или цистерны наверху либо грязной водой из кухни.

Генрих III, переезжая из одной резиденции в другую, заблаговременно отдавал распоряжения:

Перед приездом в Йорк на бракосочетание своей дочери Маргариты с Александром III Шотландским (1251) король указал, что необходимо соорудить уборную шести метров в длину, «с глубокой ямой», рядом с его комнатой в архиепископском дворце.

В качестве туалетной бумаги часто использовали сено. Как повествует Джоселин де Бракелонд, аббату Самсону из Бери-Сент-Эдмундс однажды ночью приснилось, что некий голос велит ему встать. Он проснулся и обнаружил, что свеча, неосторожно оставленная другим монахом в уборной, вот-вот упадет на сено.

К концу XIII века замок стал намного более комфортабельным и удобным, предоставлял больше возможностей для уединения. Хозяин замка с супругой, некогда евшие и спавшие в большом зале вместе со своими домочадцами, постепенно перебрались в личные покои. Епископ Роберт Гроссетест считал, что склонность к уединению зашла слишком далеко, и советовал графине Линкольнской: «Если болезнь или усталость не препятствует этому, старайтесь принимать пищу в зале, перед Вашими людьми, ибо это принесет Вам немалую пользу и честь… Запретите обедать и ужинать вне зала, в личных комнатах, ибо это ведет к ненужным тратам и не приносит никакой чести господину и госпоже».

Столетием позже Уильям Ленгленд в «Видении о Петре Пахаре» делал такие же предостережения, что и епископ. Ленгленд винил во всем технические усовершенствования – после появления камина с дымоходом обитатели дома перестали собираться вокруг центрального очага, как в старые времена:

Госпожа де Файель и Николет – героини двух популярных романов XIII века. Рено де Куси поклонялся своей прекрасной даме, «лучшей, благороднейшей и умнейшей в мире», носил с собой ее рукав, чтобы в бою ему сопутствовала удача, слагал в ее честь песни и выдержал мучительные испытания, прежде чем добиться ее благосклонности. Прекрасная, совершенная, обожаемая, она посвятила свою жизнь любви, презрев узы законного брака. Что до Николет, то ее внешность воплощала собой средневековый идеал: белокурая, хрупкая, светлокожая, с мальчишеской фигурой.

Подобные дамы завораживали влюбленных в них мужчин в многочисленных романах XII–XIII веков, но неясно, до какой степени реальные хозяйки замков соответствовали этому описанию. Мы мало что знаем о характере и личной жизни тех, кто жил рядом со своими мужьями в Чепстоу и других замках. Несомненно лишь одно: хозяйка замка обычно была пешкой в политических и экономических играх, которые велись мужчинами.

Женщина могла владеть землей, наследовать, продавать и дарить ее, судиться за нее. Но по большей части она проводила жизнь под крылом мужчины: до замужества – отца, потом – мужа, пока не становилась вдовой. Если отец умирал до того, как дочь вступала в брак, ее брал под опеку его сеньор, который проявлял законную обеспокоенность ее будущим браком: ведь муж сироты становился его вассалом. Когда речь шла о наследнице большого состояния, брак становился очень выгодной сделкой для сеньора – претендент мог заплатить большую сумму. Но и без этого опека была желанной целью: опекун получал весь доход с имения подопечной до ее замужества. Многие судебные разбирательства в Средние века касались богатых подопечных, и даже состояния среднего размера разжигали алчность. В 1185 году Генрих II повелел составить перечень всех вдов и наследниц в королевстве, чтобы корона в случае чего могла выдвинуть претензии. Все подверглось тщательной переписи: перечень содержал сведения о возрасте, детях, количестве земли и скота, арендной плате, сельскохозяйственных орудиях и другом имуществе вдов. Вот типичная запись:

Аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс решительно выступил против Ричарда Львиное Сердце, сына Генриха II. Предметом соперничества послужила опека над богатой сиротой трех месяцев от роду. В конце концов король уступил, получив от аббата несколько охотничьих собак и лошадей. Но планы Самсона сорвались – наследницу увез ее дед, и прелату пришлось продать свое право на опеку архиепископу Кентерберийскому за 100 фунтов. Повзрослев, девочка выросла в цене: архиепископ, в свою очередь, продал это право Томасу де Бергу, брату королевского постельничего и будущему юстициарию, за 500 марок (333 фунта).

Дочь крупного феодала обычно покидала дом, отправляясь в замок другого благородного семейства или в монастырь, где могла провести всю жизнь, если не была замужем. Образование девочек, по мнению современников, явно выигрывало по сравнению с образованием, которое получали их братья. Эти различия шутливо преувеличивались авторами романов: по их словам, мальчики учились «кормить птиц, охотиться с соколом, обращаться с охотничьими собаками, стрелять из лука, играть в шахматы и триктрак» или «фехтовать, ездить на коне и состязаться на турнире», девочки же – «работать иглой и веретеном… читать, писать и говорить на латыни» или «петь песни, рассказывать истории и вышивать». Знатные дамы покровительствовали поэтам и сами писали стихи, некоторые усердно учились. Как и их мужья, женщины занимались охотой, включая соколиную (на своих печатях они нередко держат сокола), играли в шахматы.

Девичество было недолгим. Брачный возраст для женщин наступал в двенадцать лет, замуж выходили обычно в четырнадцать. Наследницы порой формально вступали в брак, будучи пятилетними, а обручались еще раньше, правда такие союзы могли быть расторгнуты до консумации. К двадцати годам у женщины уже было несколько детей, к тридцати она могла – если выжила после всех родов – овдоветь и снова выйти замуж или иметь внуков.

Брак крестьянской девушки еще мог заключаться с учетом ее личного выбора и симпатий (на селе, как правило, он следовал за беременностью), но брак благородной дамы был слишком серьезным делом, и сердечная склонность в расчет не принималась. Случались и исключения. Элеонора, сестра Генриха III, вышедшая за владельца Чепстоу, графа Уильяма Маршала II, в девять лет и овдовевшая в шестнадцать, стала затем женой Симона де Монфора, графа Лестера, в 1238 году. Церемония проходила в личной капелле короля в Вестминстерском дворце, причем Генрих сам подвел невесту к алтарю. На следующий год король поссорился с Монфором – тот, как признался Генрих, «подло и тайно осквернил» Элеонору во время ухаживания. «Ты соблазнил мою сестру до брака, и когда я узнал об этом, то отдал ее тебе в жены против воли, чтобы избежать скандала», – передает Матвей Парижский слова короля.

Однако существуют свидетельства о том, что многие браки оказывались счастливыми. Жоффруа де ла Тур, дворянин, живший в XIV веке, так описывает свою покойную жену:

Законной возможности развестись не существовало, но запрет на близкородственные браки давал основание объявить союз недействительным, тем более что он распространялся на дальних родственников и являлся основанием для расторжения уже заключенных браков. Церковь не всегда поддерживала его. Когда в 1253 году граф Роджер Биго, владелец Чепстоу и внук первого Уильяма Маршала, расторг брак с дочерью короля Шотландии, так как предположительно был ее родственником, церковь постановила, что он должен принять ее обратно, и Роджер уступил: «Поскольку так считает церковь, я спокойно и охотно соглашаюсь на брак, который ранее считал сомнительным и подозрительным».

Невеста приносила приданое и получала взамен брачный дар, размер которого мог достигать одной трети стоимости всех поместий мужа – иногда определенные земли, перечислявшиеся у дверей церкви в день бракосочетания и отходившие вдове после смерти мужа. Но и без этих формальностей третья часть земель мужа по закону принадлежала ей, и, если наследник умершего не спешил передавать их, она могла обратиться в королевский суд. Поначалу считалось, что брачный дар полагается по умолчанию, но понемногу возобладала другая практика – в день бракосочетания заключалось соответствующее соглашение.

Выйдя замуж, женщина переходила «в подчинение» или «во власть» мужа и не могла «возражать» ему, даже если он продавал унаследованные ею земли, обращаться в суд без него или составлять завещание без его согласия.

Некоторые права возвращались к женщине, когда она становилась вдовой. Иногда вдове даже удавалось отсудить земли, проданные ее мужем, «которому при его жизни она не могла возражать». Но в Англии до принятия Великой хартии вольностей король мог обязать вдову своего главного ленника вступить в новый брак; если же она не желала этого или сама выбирала себе мужа, то вынуждена была платить крупный штраф. Великая хартия вольностей ограничила права короля в этом отношении, но подтвердила, что вдова не должна выходить замуж без согласия своего господина, будь то король или его вассал. В другой статье Хартии указывалось, что воспитанницы короля, вдовы или девицы, не должны быть «унижены», то есть не должны выходить замуж за человека ниже их по положению.

Согласие было одним из условий брака, требовавшихся по закону, и брак мог быть расторгнут на том основании, что его заключили против воли какой-либо стороны. В 1215 году король Иоанн выдал юную леди Маргарет, дочь своего постельничего и вдову графа Девона, за Фалькеса де Бреоте. В 1224 году Фалькес отправился в изгнание, и Маргарет явилась к королю и архиепископу с просьбой о расторжении брака, заявив, что никогда не давала на него согласия. После ее смерти (1252) Матвей Парижский – он отозвался об этом браке так: «благородство соединилось с подлостью, благочестие с нечестием, красота с растлением» – процитировал латинское стихотворение, которое неизвестный автор посвятил этому союзу:

Хронист не упомянул о том, что Маргарет, которая была замужем за Фалькесом девять лет и имела от него по крайней мере одного ребенка, ждала его падения, чтобы потребовать расторжения брака. Фалькес умер в Риме в 1226 году, обратившись перед этим к папе римскому с просьбой вернуть жену и ее наследство.

Притом что права хозяйки были во многом ущемлены, она играла важную, иногда ведущую роль в жизни замка. Когда хозяин отсутствовал, будучи при дворе, на войне, в Крестовом походе или паломничестве, она управляла поместьем, отдавала распоряжения, решала финансовые и юридические вопросы. Легкость, с которой хозяйки замков брали на себя эти обязанности, указывает на знакомство с ними, подразумевающее участие в делах, когда супруг находился дома. Дама не только надзирала за слугами и кормилицами, но также приветствовала и развлекала гостей замка – чиновников, рыцарей, прелатов и прочих. Епископ Роберт Гроссетест советовал графине Линкольнской занимать гостей «живо, учтиво и в хорошем настроении», проверять, чтобы их «учтиво принимали, размещали и угощали».

Юридическая неполноценность не превращала женщин в безмолвные тени. Тогдашние авторы сатирических произведений описывали их как сварливых и драчливых. Знаменитый парижский проповедник Яков де Витри однажды поведал прихожанам о некоем человеке и его жене:

Случай, произошедший в 1252 году, – мы знаем о нем от Матвея Парижского – свидетельствует о том, что средневековая дама могла настаивать на своем даже в присутствии такого грозного противника, как король. Изабелла, графиня Арундельская, явилась к Генриху III, протестуя против его претензий на опеку: малая часть права на нее принадлежала королю, а основная – ей. Графиня, «хоть и была женщиной» (по выражению Матвея Парижского), спросила: «Почему, мой господин король, вы поворачиваетесь спиной к справедливости? Ныне при вашем дворе никто не может получить ничего доброго и справедливого. Вы назначены посредником между Господом и нами, но не управляете как следует ни нами, ни собой… и, кроме того, угнетаете без стыда и страха всех благородных людей в королевстве». Король насмешливо спросил: «Что такое, моя госпожа графиня? Неужели благородные люди Англии… дали вам грамоту, позволяющую говорить за них и защищать их, поскольку вы так красноречивы?» Графиня ответила: «Вовсе нет, мой господин, благородные люди вашего королевства не давали мне грамоты, вы дали мне грамоту [имеется в виду Великая хартия вольностей], которую пожаловал мне ваш отец, а вы поклялись добросовестно соблюдать ее и не нарушать. ‹…› Я, хоть и женщина, и все мы, ваши естественные и верные подданные, выступаем против вас перед судом страшного судьи, к которому являются все; небо и земля будут нам свидетелями, ибо вы поступаете с нами несправедливо, хотя мы не виновны ни в каком преступлении против вас, – и пусть Господь, Бог отмщения, отомстит за меня». Если верить Матвею Парижскому, в ответ на эту речь король промолчал, «и графиня, не получив разрешения и даже не спрашивая его, возвратилась домой».

Несмотря на ограничения, налагаемые феодальным правом, женщины порой даже устраивали собственный брак. Изабелла Ангулемская, вдова короля Иоанна, обнаружила возможность заключить выгодный (или, во всяком случае, подходящий) второй брак и воспользовалась ею, оттеснив собственную десятилетнюю дочь Джоанну, которая была обручена с этим человеком в течение шести лет. Своему «дражайшему сыну» Генриху III она написала из Ангулема, куда отправилась, чтобы вступить во владение графством, такое письмо:

Однако Изабелле пришлось подождать и вдовьей доли, и наследства: Генрих не желал отказываться от них, пока Джоанна, которую тщательно стерегли, не вернется в Англию из графства Марш; Изабелла же не собиралась отпускать Джоанну, пока не получит земли и деньги. После вмешательства папы Изабелла и Гуго наконец отпустили Джоанну, вышедшую затем за шотландского короля Александра. Но Генрих, Изабелла и Гуго еще много лет препирались из-за этой вдовьей доли.

Хронист Ордерик Виталий рассказывает о другой женщине с пылким нравом:

Многие средневековые дамы обладали выдающимися политическими способностями. Графиня Матильда Тосканская руководила одним из важнейших феодальных государств Италии XI века, в ходе величайшей политической схватки того времени решительно выступила на стороне папы против императора Генриха IV: название ее замка – Каносса – стало нарицательным. Бланка Кастильская правила Францией в течение четверти века (дело было в XIII столетии). В Англии супруги Вильгельма Завоевателя, Генриха I и Генриха II выступали в роли регентш, когда их мужья были в отъезде.

Несмотря на свое невыгодное положение в военизированном обществе, женщины не только защищали замки во время осады, но и вели войска в бой. Задолго до Жанны д’Арк они облачались в доспехи и отправлялись на войну. Внучка Вильгельма Завоевателя Матильда – «императрица Матильда», как ее называли по титулу первого супруга, германского императора Генриха V, – лично возглавляла армию, действуя против своего кузена Стефана Блуаского в ходе гражданской войны в Англии (XII век). Одержав победу в одном из сражений, Матильда, по словам враждебного к ней автора «Gesta Stephani» («Деяния Стефана»), «стала вести себя заносчиво, вместо того чтобы держаться скромно, как подобает благородной женщине, и принялась ходить, говорить и делать все круто и надменно, более чем обычно… и стала самоуправствовать или, скорее, упорствовать во всех делах». В «Деяниях Стефана» описывается также, как вела себя Матильда в Винчестере, когда король Шотландии, епископ Винчестерский и его брат, граф Глостер, «главнейшие люди королевства», и кое-кто из ее постоянной свиты преклонили перед ней колени, чтобы обратиться к ней с просьбой. Вместо того чтобы почтительно подняться, поздороваться с ними и удовлетворить просьбу, она отослала всех и отказалась выслушать их мнение. Позже она двинулась на Лондон с большими силами, когда же горожане стали приветствовать ее, она, как пишет хронист, послала за самым богатым человеком города и потребовала от него «громадную сумму денег, не учтиво и смиренно, но властно». Лондонцы возмутились, и она вышла из себя.

Позднее удача изменила Матильде – ей пришлось выдерживать осаду в Оксфордском замке. И вновь она показала свой нрав:

В этой борьбе ей пришлось столкнуться с другой Матильдой, супругой Стефана, «хрупкой женщиной, решительной, как мужчина»: та повела свое войско на Лондон, приказав «яростно обрушиться на город со всех сторон и предать его грабежам и пожарам, насилию и мечу».

В XIII веке военным делами занималась Николь де Ла-Э, вдова линкольнского шерифа, «деятельная старая дама», как отзывается о ней хронист: она защищала Линкольнский замок, оплот сторонников короля, от французского принца Людовика и мятежных английских баронов в тот период, когда скончался король Иоанн. Ей удавалось отбивать все атаки вплоть до прибытия Уильяма Маршала со свежими силами.

Одной из самых отважных и независимых женщин была Алиенора, невестка императрицы Матильды, унаследовавшая обширную провинцию Аквитания на юго-западе Франции. Первый брак Алиеноры – с Людовиком VII Французским – распался из-за ее связи с Раймундом Антиохийским в Святой земле; но вместо того, чтобы удалиться в монастырь, она вышла за сына Матильды, двумя годами позднее вступившего на английский престол под именем Генриха II. Алиенора активно вмешивалась в политику, побуждая своих сыновей поднимать мятежи против отца, пока разгневанный Генрих не заточил ее в замке Солсбери. (В 1183 году туда послали Уильяма Маршала с извещением о том, что король освобождает ее.) После смерти Генриха она переезжала из города в город и из замка в замок, в Англии и во Франции, держа везде двор, а в восемьдесят лет сыграла решающую роль в борьбе за английскую корону, которая развернулась между ее внуком Артуром и ее сыном Иоанном.

Аквитания, родина Алиеноры, стала местом зарождения поэзии трубадуров, основателей западной поэтической традиции. Дед Алиеноры граф Гийом IX Аквитанский – первый трубадур, чьи стихи дошли до нас; некоторые считают, что благодаря Алиеноре поэзия трубадуров стала известна в Северной Франции и Англии. Ее дочь от первого брака Мария Шампанская покровительствовала поэтам, и, в частности, знаменитому Кретьену де Труа, из-под чьего пера вышел роман о Ланселоте и Гиневре. При дворе Марии в Труа (или при французском дворе) был создан труд, получивший широчайшую популярность среди знати, – «De Amore» («О любви»). Автор Андреас Капелланус (Андре Шаплен) без стеснения заимствовал у Овидия. Из этого трактата мы узнаем о манерах, нравах, разговорах и раздумьях благородных дам раннего Средневековья. Их изощренность и остроумие резко контрастируют с образом женщины как шестеренки в системе правосудия и объекта чувственных желаний куртуазных писателей.

Основной тезис трактата сформулирован в письме, посланном Марией Андреасу в ответ на вопрос, может ли быть в браке истинная любовь:

У одной дамы был любовник, но затем она, не по собственной вине, вышла замуж за почтенного человека и стала избегать своего любовника, отказывая ему в обычных утешениях. Но госпожа Эрменгарда из Нарбонны описала дурной нрав дамы в таких словах: «Принуждение, налагаемое брачным союзом, не исключает возникшей ранее любви, если только женщина не отвергает любовь всецело и полна решимости не любить больше никого…»

«Куртуазная любовь» (это выражение появилось позднее) оставалась в Средневековье литературным идеалом, но принципы, определявшие отношение к адюльтеру, были явно благоприятны для мужчин. Церковь осуждала прелюбодеяние независимо от пола, но, как правило, короли, графы, бароны и рыцари имели любовниц и множество незаконнорожденных детей (у Генриха I их было двадцать с лишним, у Иоанна – пять, если говорить о тех, кого мы знаем точно). Женская измена – дело другое: неверная жена часто бывала опозорена и отвергнута, а ее любовника калечили или убивали. Прелюбодеяние с женой сеньора рассматривалось как измена. Во Франции при Филиппе Красивом два дворянина, обвиненных в связи с женами королевских сыновей, были оскоплены, привязаны к лошадям, дотащившим их до виселиц, и повешены как «не только прелюбодеи, но и подлые изменники, предавшие своих сеньоров».

Самые чувствительные вопросы чести (как и тот факт, что принималась во внимание исключительно честь мужчины) иллюстрируются двумя случаями, о которых сообщает Матвей Парижский. Некий рыцарь по имени Годфруа де Милле вошел в дом другого рыцаря, «намереваясь возлечь с его дочерью», но был схвачен с ведома самой дочери, «устрашившейся, что ее сочтут любовницей женатого мужчины», избит и оскоплен. Вершителей этого наказания, включая отца девушки, приговорили к изгнанию, а их имущество забрали в казну. Трудно сказать, как именно обстояло дело, – возможно, девушка и вправду защищалась от посягательства, – но Матвей Парижский не колеблясь называет ее «потаскухой» и «прелюбодейкой», а наказание рыцаря счел «чрезвычайно жестоким деянием… бесчеловечным, безжалостным преступлением». Примерно в то же время «некий видный собою клирик, настоятель богатой церкви», известный тем, что далеко превосходил соседей-рыцарей гостеприимством и пышностью приемов – это всегда ценилось среди аристократов, – был подвергнут такому же обращению за такие же действия. Король, как и Матвей Парижский, был глубоко удручен несчастьем клирика, велел издать указ о том, что оскопить за прелюбодеяние может только муж-рогоносец, чья честь была священной, в отличие от чести отца дамы, семейства или самой дамы.

Напротив, мужчина, покорявший женщину, мог гордиться этим – примером тому служит Гийом IX, дед Алиеноры Аквитанской, сложивший стихи о том, как он притворялся глухонемым и навещал жен «сеньоров Гюарена и Бернара» (неизвестно, существовали ли они на самом деле). Дамы подвергли его испытанию и убедились, что он действительно «нем, подобно камню».

Средневековые люди были далеки от викторианского представления о том, что приличные женщины не должны испытывать сексуального удовольствия. В сексуальном плане мужчины и женщины считались равными – более того, как свидетельствуют стихотворные строки Вильгельма IX, предполагалось, что женщины более чувственны. В фаблио и сатирических произведениях средневековых моралистов женщины постоянно изображаются похотливыми и даже ненасытными. Автор «Причитаний Мэтью» (XIII век) жалуется, что жена настойчиво требует от него исполнения супружеского долга: «Если же я не исполняю его, ибо утратил былую силу, она таскает меня за волосы».

Возьмем отрывок из толкований на Аристотеля, составленных немецким ученым XIII века Альбертом Великим, – он имел широкое хождение под заглавием «О тайнах женщин». В нем задается вопрос: «Получают ли мужчины большее удовольствие от соития, нежели женщины?» Следует отрицательный ответ. Во-первых, как указывают мудрецы, материя должна обрести форму и женщина, несовершенное человеческое существо, желает обрести ее вместе с мужчиной, ведь несовершенное естественным образом желает стать совершенным. Итак, женщины получают больше удовольствия и проявляют больше пыла. Во-вторых, экстаз есть признак извержения женского семени во время соития. Двойное наслаждение лучше простого, и если мужчина наслаждается при извержении семени, то женщина – и при извержении, и при принятии. А потому считалось, что любая зачавшая женщина испытала наслаждение в ходе соития, и иск об изнасиловании отвергался, если женщина в итоге оказывалась беременной. Еще одна теория Альберта, также заимствованная у Аристотеля, гласила, что женское семя – menstruum – собирается в лоне, и чем больше его накапливается, тем сильнее удовольствие от сношения. Менструация, в которой видели аналог мужского семяизвержения, периодически приносит облегчение. Таким образом, мужское наслаждение является более острым, зато женское – более длительным. Во время беременности menstruum служит для возникновения и питания зародыша, и женщина, как рассуждали тогда, испытывает наивысшее доступное ей наслаждение. Сексуальные представления, изложенные Альбертом, отражали также презрительное отношение духовенства к женщинам; женское желание сильнее мужского не только по физиологическим причинам, но и из-за присущей женщине слабости в суждениях и ее несовершенства – низшее желает высшего.

Согласно рыцарским правилам – процитируем «Роман о розе» XIII столетия – мужчинам вменялось в обязанность «оказывать почет женщинам… Служите женщинам, если хотите, чтобы к вам относились уважительно». Мужчина должен был быть галантным, остроумным, воспитанным, говорить мягко и «не делать ничего такого, что может не понравиться» даме. Однако на деле сеньор мог дать пощечину своей жене или даже избить ее. Как рассказывает Жоффруа де ла Тур, один человек сломал жене нос, поскольку та заговорила с ним при незнакомцах, «так что всю жизнь она ходила со свернутым носом, и это настолько исказило и изуродовало ее лицо, что она стыдилась показывать его, таким безобразным оно стало».

В любом случае куртуазность не приводила к улучшению положения женщины, а, напротив, утверждала ее в роли пассивного объекта. В трактате «О любви» приводится диалог между рыцарем и дамой относительно женщины, которую любили сразу двое, так что она «разделила любовные утехи» для двоих, велев любовникам договориться о том, какую ее часть хочет тот и другой – верхнюю или нижнюю. Вопрос заключался в том, какая часть является наилучшей. Рыцарь настаивал, что удовольствия, доставляемые верхней частью, более возвышенны, ибо не относятся к животным и никогда не бывают утомительны, тогда как «удовольствия, доставляемые нижней частью, быстро утомляют и заставляют раскаиваться». Дама выражала несогласие: «Все, что делают любовники, имеет единственную цель – получить удовольствия от нижней части, ибо там сполна творится суть любви: к ней прежде всего стремятся любовники, без нее, как они считают, можно пройти лишь вступление к любви». Автор трактата встает на сторону рыцаря, но в другом труде, написанном на французском языке, – «Лэ развратника» – приводится иное мнение. Восемь бретонских придворных дам, «мудрых и ученых», задаются вопросом, почему рыцари так любят турниры, поединки и приключения:

Поэт дает ответ, несколько раз обыгрывая французское слово con – вульгарное обозначение средоточия «удовольствий от нижней части».

Как бы ни отражались идеи рыцарства и куртуазной любви на хозяйках замков, они немало повлияли, в хорошем и дурном смысле, на современный этикет, но главное – на понятие романтической любви.

Помимо хозяина, хозяйки и их детей, в замке обитал целый штат служащих. Число их зависело от богатства владельца, но обычно они делились на две группы. Во-первых, mesnie, или военная свита сеньора: рыцари, проживавшие или не проживавшие в замке, которые несли охрану, конюшие, солдаты, привратник, сторожа. Во-вторых, домашний обслуживающий персонал во главе с управляющим, они вели хозяйство, решали повседневные финансовые и юридические вопросы, отдавали приказания слугам.

Естественное разделение обязанностей привело к появлению основных должностей. Управляющий отвечал в первую очередь за главный зал, капеллан – за церковь (или ее алтарную часть), постельничий – за главную спальню, хранитель гардероба – за одежду, чашник – за винные погреба, где хранились напитки в бочонках и бутылках, привратник – за дверь главного зала, повар – за кухню, конюший – за конюшни. Значение некоторых должностей возрастало со временем: управляющий мог отвечать за все поместье, постельничий или хранитель гардероба становился казначеем, капеллан и его подручные составляли своего рода канцелярию.

При королевском дворе должности постепенно переходили в разряд почетных. Биограф Уильяма Маршала рассказывает, что однажды в Кане, накануне рождественских празднеств, слуга приготовил воду для омовения рук Генриха II и его сыновей. Нормандский барон Гийом де Танкарвиль, покровитель Маршала, ворвался в комнату, схватил тазики для омовения и сам подал их королю, на что имел право как наследственный постельничий Нормандии. Матвей Парижский описывает бракосочетание Генриха III, во время которого бароны выполняли самую простую работу, каждый согласно своей должности:

Обладатели этих должностей отдавали распоряжения многочисленным слугам. В 1265 году Элеонора де Монфор, графиня Лестер, сестра короля, располагала более чем шестьюдесятью слугами, а в 1270-е годы Бого де Клер, священнослужитель и родственник владельцев Чепстоу, от которого сохранились счета, имел двух рыцарей, «многочисленных» оруженосцев, тринадцать конюхов, повара, врача, разнообразных писцов и низших слуг.

Управляющий был важнейшим из замковых служителей. В XII веке он обычно следил и за имением, и за замком как таковым, но в следующем столетии часто бывало два управляющих: один – для присмотра за имениями, другой – для ведения хозяйства в замке. Первый, нередко с рыцарским званием, председательствовал в суде сеньора, возглавлял совет рыцарей и дворян, служивших советниками сеньора, иногда представлял своего хозяина при королевском дворе или же замещал его при необходимости. Он получал хорошее жалованье, носил дорогую одежду, отороченную мехом, порой имел собственный дом. Ричард де Хэверинг, управляющий Симона де Монфора, получал от него одну четвертую рыцарского рельефа, был одарен различными землями и арендами, включая участок с символической арендной платой – одна роза ежегодно. Во время великого восстания баронов, поднятого Симоном де Монфором в 1265 году, его доверенному управляющему был поручен замок Уоллингфорд.

С помощью счетоводов управляющий вел счета хозяина, касавшиеся земель и фьефов, составлял списки доходов, земельных площадей, произведенной продукции и скота для каждого поместья, занимался учетом налогов и прочих сумм к уплате, арендных платежей, поступлений от судебных процессов.

Руководство по управлению имением под названием «Seneschaucie» («Заведование»), составленное в XIII веке, содержит такие требования к управляющему, или сенешалю:

Управляющий обязан для начала явиться в поместья, дабы все земли господина были промерены надежными людьми… осмотреть их и выяснить, как они обрабатываются, каковы урожаи, какой корм и какой уход получают ломовые лошади и скот, быки, коровы, овцы и свиньи… Управляющий обязан убедиться, что каждое поместье имеет в достатке скота и что на пастбищах поедается не слишком много травы… если же ее поедается слишком много, следует отогнать часть скота в то поместье, где его меньше. Если же господину потребуются деньги, чтобы сделать необходимые выплаты, или совершить покупку к такому-то сроку, управляющий обязан, до срока и до того, как почувствуется нужда в этом, посмотреть, какие поместья могут принести деньги наиболее выгодным образом и с наименьшими потерями…

Управляющий обязан, являясь в поместья, справляться о том, как приказчик ведет себя, какие меры принимает, какие усовершенствования делает, каковы рост и прибыль в поместье, за которое он отвечает, проживая в нем. А также… обо всех прочих службах… Он обязан удалять всех, кто не нужен господину, и всех слуг, не делающих ничего…

Управляющий обязан, являясь в поместья, справляться об ущербе, нанесенном паркам, прудам, крольчатням и голубятням, и о незаконных проникновениях в них, и обо всем прочем, что наносит урон господину в его хозяйстве.

В отчете (1226) Симона де Санлиса, управляющего епископа Чичестерского, живописуется управляющий за работой:

Позже он пишет:

И наконец:

В других письмах Симон хлопочет о покупке железа и его перевозке в Глостер и далее в Винчестер; советует сеньору подумать о том, чтобы взять овец из аббатства Води в Йоркшире и отослать их в суссекские поместья, о двух женах священника из Мандехема, о нерасторопном служителе и о слуге в одном из поместий, которого хочет повысить.

Управляющий замком вел счета ежедневных расходов по хозяйству, если же оно было крупным, то отдельные счета для владельца и его супруги, а в королевском семействе – даже счета для детей. Каждый вечер, лично или через помощника, назначенного сеньором, он проверял расходы вместе с поваром, чашником и хлебодаром, конюшим и составлял списки поступивших припасов – мяса, рыбы, зерна. Мясо рубилось в его присутствии, куски подсчитывались по мере передачи повару. Управляющий должен был знать, сколько буханок выходит из квартера пшеницы, и следить за тем, чтобы пекарь вручил именно столько хлебодару, заведующему хлебной кладовой.

Домашние счета открывались на Михайлов день (29 сентября) и закрывались в тот же день следующего года. В них вносились – как правило, в одном и том же порядке – количество зерна или хлеба, вина и пива, кухонных принадлежностей, припасов для конюшен, лошадей, сена и овса, а также название поместья, которое поставило все это. Перечислялись и гости, которым не всегда были рады. В счетах принца Эдуарда (будущий Эдуард II) за июнь 1293 года упоминается следующее: «Прибыл к обеду Жан Брабантский [муж сестры принца Эдуарда], с 30 лошадьми и 24 слугами, и два сына лорда Эдмунда [младший брат принца Эдуарда], и они остались, получая от нас все, что требовалось по части сена, овса и денег». Четырьмя днями позднее в счетах появляется лаконичная запись: «Morantur [Они остаются]». И наконец: «Они все еще остаются, и этот день обременителен» – гости с несколькими иностранцами отправились на состязания в Фулхэм, и их пришлось развлекать по полной программе.

Счета Элеоноры де Монфор – самые ранние из сохранившихся – дают нам уникальную возможность узнать, как велось домашнее хозяйство в замке XIII века. Возьмем типичную неделю в мае 1265 года: нам сообщают мельчайшие подробности. (Чтобы читатель имел представление о порядке цен, сообщим, что среднее дневное жалованье искусного ремесленника в XIII веке составляло 4,5 пенса; 12 пенсов составляли шиллинг, а 20 шиллингов – фунт.)

Заведование поместьем требовало специальных навыков: умения составлять письма и вести документацию, знания юридических процедур и счетоводства. Начиная с царствования Генриха III, в Оксфорде читался постоянный курс по управлению поместьем – продолжительностью, как представляется, от полугода до года. Он предназначался для молодых людей, имевших возможность поступить на службу к феодалу.

Это был стоящий карьерный выбор. Управляющий имел превосходный набор законных привилегий, дополнявшихся, как считалось, другими, не столь законными. В книге о хороших манерах XIV века так говорится об управляющих: «Немногие правдивы, большинство же лживы», а моралист Роберт Мэннинг полагал, что нечестные управляющие и другие служители

Дворецкий Генриха III, рыцарь по имени Пойнц Пайпер, обогатился, будучи приближенным короля, «при помощи законных и незаконных средств», как пишет Матвей Парижский: собственник нескольких акров земли, он сделался «богатым, как граф». Одно из его поместий располагалось в Тедингтоне, где он возвел дворец, часовню и другие прекрасные постройки из камня со свинцовой крышей, разбил фруктовые сады, поставил оранжереи. Матвей Парижский с удовлетворением отмечает, что в 1251 году Пойнц «отправился путем всего земного» и его вдова вышла за «славного и видного собой рыцаря», ставшего наследником всех поместий, приобретенных покойным.

В кладовых для вина, мяса и прочих продуктов, а также на кухне имелись свои служители – подавальщики, чашники, фруктовщики, забойщик скота, пекарь, пивовар, человек, который следил за скатертями, изготовитель вафель, изготовитель свечей, повар, готовивший соусы, птичник, и у каждого были мальчики-помощники. В подчинении постельничего находился казначей, ведавший сундуками с деньгами и столовым серебром – чашками, блюдцами, ложками. Хранитель гардероба делал заказы портным, шившим одежду для хозяина и ливреи для челяди. Прачка стирала одежду, постельное белье, скатерти и полотенца (в замке Бого де Клера она также мыла хозяину голову).

При конюшне состояли конюхи, кузнецы, извозчики и приказчики. В их обязанности входили перевозка домашних вещей, доставка покупок, сделанных на ярмарках или у лондонских купцов, заключение соглашений о поставке отрубей, овса и сена для лошадей, а иногда – о закупке подков и гвоздей. Конюший и его приказчики приобретали и другие товары (повозки, мешки, дорожные сундуки для вьючных лошадей), платили конюхам и проверяли состояние лошадей и повозок. Слишком старых, неспособных больше к работе лошадей отдавали беднякам. Повозки чинили: заменяли железные части, смазывали оси, обновляли упряжь.

Крупный феодал, чьи владения были разбросаны по большой территории, не мог обойтись без гонцов на полном жалованье. Они перевозили расписки и товары, а также письма и в том, что касается статуса и оплаты труда, занимали место между конюхами, стоявшими ниже, и оруженосцами, стоявшими выше. Помимо жалованья, им ежегодно выдавали одежду и обувь. Это занятие было порой сопряжено с необычным профессиональным риском: Матвей Парижский рассказывает, что Уолтер де Клиффорд, уэльский барон, в 1250 году был осужден «за неуважительное отношение к королю и жестокое и неподобающее обращение с везшим королевские письма гонцом, которого заставил съесть их вместе с печатью». Клиффорда приговорили к уплате большой суммы – 1000 марок (667 фунтов). Позже служители Бого де Клера похожим образом обошлись с посланцем архиепископа Кентерберийского, прибывшим в лондонский дом Бого с повелением послужить высокородному прелату. Те «силой и против его воли заставили его съесть письма и наложенные на них печати, подвергли его заточению, били и жестоко обращались с ним». Ущерб, нанесенный гонцу, оценили в 20 фунтов стерлингов, а штраф за неуважение к церкви и королю определили в 1000 фунтов стерлингов, но Бого удалось уклониться от уплаты.

Большую роль играл также капеллан (исполнявший обязанности секретаря, если население замка было очень велико). Он руководил богослужением, являлся хранителем печати владельца, писал за него деловые и личные письма на латинском и французском языках. Его помощник отвечал за богослужебные сосуды и облачения, а если обитатели замка куда-либо выезжали – за перевозку походного алтаря, деревянного стола с каменной сердцевиной для помещения реликвий. Другие служители помогали вести счета, выполняли поручения, делали покупки.

Важным помощником капеллана был также альмонарий, занимавшийся помощью беднякам. Альмонарий собирал объедки и следил за тем, чтобы они достались нищим, а не слугам. Руководство XIII века выразительно описывает его обязанности:

Джон Скот, альмонарий графин Элеоноры де Монфор, получал в среднем четыре пенса в день для бедняков, помимо объедков, судя по ее счетам 1265 года; кроме того, неимущим давали иногда полноценный обед. Не все знатные особы славились такой щедростью. Особенной скупостью отличался Бого де Клер, охотно прибиравший к рукам приносящие выгоду владения. В 1285 году Бого устроил пир на внушительную сумму – восемь фунтов и шесть шиллингов; еще шесть шиллингов и восемь пенсов заплатили одному изготовителю вафель (кстати говоря, королевскому), четыре шиллинга – другому и пять шиллингов арфисту. В конце списка расходов за день значилось следующее: «В этот же день роздано милостыни на один пенни».

Помимо официальных хозяйственных служб, был и личный обслуживающий персонал: компаньонки хозяйки, стоявшие чуть ниже ее и не причислявшиеся к прислуге; цирюльник, который являлся одновременно хирургом, специалистом по кровопусканию и дантистом; наконец, врач.

Переезжая из замка в замок, феодал брал с собой большую свиту. Вьючные лошади везли домашние вещи: одна – разобранную постель, простыни, ковры, меха и матрас, другая – одежду, третья – продукты, остальные – кухонную мебель, свечи, переносной алтарь и церковную утварь. Двухколесные тележки и менее поворотливые, но более вместительные четырехколесные повозки из дерева, с деревянными же колесами, обитыми железом и утыканными гвоздями с выступающими головками для лучшего сцепления, перевозили самые тяжелые грузы: вино, ткани, доспехи. Иногда на них перевозили оконное стекло из одного замка в другой. Хозяин, хозяйка, их дети и гости ехали на боевых и парадных лошадях с расшитыми и позолоченными седлами. Матвей Парижский описал путешествие семейства Ричарда, графа Глостера, во время поездки во Францию в 1250 году: «Сорок рыцарей, с новым снаряжением, все как на подбор, на прекрасных конях с новой сбруей, сверкающей золотом, с пятью повозками и пятьюдесятью лошадьми».

К концу XIII века благородные дамы стали ездить не только верхом, но и в закрытых каретах. Лишенная рессор, эта новая повозка недалеко ушла от телеги. Только в конце XIV века появилась «качающаяся колесница» (chariot branlant), подвешиваемая на ремнях или на цепях. В XIII веке кареты были неудобными, что компенсировалось роскошным внешним видом: часто их расписывали или золотили и обтягивали кожей либо тонкой шерстяной тканью ярких цветов.

Путешествие было малоприятным для знатных господ и дам, но их людям приходилось еще хуже. Если в дороге их застигала ночь, лучшие – или единственные – жилища доставались членам семьи лорда и приближенным. Петр Блуаский, один из придворных Генриха II, обнаружил, что путешествие даже с королем было тяжелым испытанием. С другими придворными он блуждал в темноте на месте будущего ночлега, и было большим везением наткнуться на «какую-нибудь мерзкую и гнусную лачугу», за которую порой дрались на мечах.

Постоянная челядь, включая приближенных феодала, путешествовала с ним и его женой, но многих временных слуг, нанятых на месте, – таких как конюхи, егеря, кухонные мальчики, конюшие и псари – рассчитывали и вновь нанимали по возвращении хозяина замка. Появлялась возможность избавиться от нерадивых слуг, которые были постоянной головной болью каждого владельца замка. Епископ Роберт Гроссетест советовал графине Линкольнской следить за поведением слуг, чтобы носильщики, привратники и конюшие были вежливы с гостями, и за тем, чтобы ее рыцари одевались как следует и не носили «старых туник, грязных плащей и дрянных курток». Слуг следует держать на коротком поводке и нечасто отпускать их домой на выходной день. Гроссетест заключает: «Не следует держать в доме человека, если нет достаточных оснований полагать, что он верен, осмотрителен, усерден и честен, а также обладает хорошими манерами».

Обитатели замка пробуждались на рассвете. Слуги вставали со своих соломенных тюфяков на чердаках и в подвалах, зажигали огни на кухне и в главном зале. Рыцари и солдаты забирались на стены и башни, чтобы сменить ночную стражу. Хозяин с супругой просыпались в своей кровати с пологом, стоявшей в главной спальне.

Оба спали обнаженными и перед тем, как встать, надевали льняное исподнее: мужчина – подштанники, женщина – длинную рубашку. После умывания холодной водой надевали верхнюю одежду, более или менее одинаковую для обоих: рубаха с длинными рукавами, надевавшаяся через голову и скреплявшаяся у шеи застежкой; вторая рубаха (сюрко), короче первой, без рукавов или с широкими рукавами, часто подбитая мехом; наконец, накидка – почти круглый кусок ткани, отороченный мехом, с застежкой или цепочкой на шее. Одеяния владельца замка были короче, чем у его супруги, с более свободными рукавами. Оба носили пояс, завязанный на талии или застегнутый при помощи металлической пряжки. Мужской костюм дополняли длинные чулки-шоссы, крепившиеся к поясу подштанников; женские шоссы были короче и держались при помощи подколенных подвязок. И хозяин, и хозяйка носили домашние туфли в помещении, низкие сапожки вне его.

Рубахи, накидки, рукава и обувь были ярких цветов – голубые, желтые, малиновые, пурпурные, зеленые. Одежду обычно шили из шерстяной ткани, хотя иногда в ход шли шелка, такие как аксамит, тафта, дамаст (разновидность парчи). Для зимней одежды порой использовали камлот из верблюжьей или козьей шерсти, привозившийся с Кипра. На отделку и подкладку употребляли мех: беличий, овечий, кроличий, выдровый, куний, бобровый, лисий, горностаевый и соболиный. Рубахи и накидки украшались вышивкой, кистями, перьями или жемчугом. В торжественных случаях надевали шелковые пояса с золотыми или серебряными нитями либо драгоценными камнями. Как мужчины, так и женщины носили головные уборы и в помещении, и на открытом воздухе. Хозяин замка обычно носил льняной койф – головной убор, подвязанный под подбородком, иногда искусно расшитый или украшенный перьями и пуговицами; дама – льняной головной убор, белый или разноцветный, который прикрывал волосы и шею. На улице поверх койфа и головных уборов надевали капюшоны и чепцы. Одеяние довершали элегантные перчатки, порой на меху, и украшения – золотые кольца с камнями, булавки, ожерелья, ободки для волос, пряжки для обуви и браслеты.

Женщина могла причесываться перед зеркалом – дорогостоящим по тем временам предметом. Обычно оно было небольшим и круглым, из полированной стали или стекла с металлическим задником и вставлялось в деревянную или металлическую оправу. Несмотря на неодобрение со стороны проповедников и писателей-моралистов, женщины пользовались косметическими средствами – такими как овечий жир, румяна и пудра, чтобы придать лицу розовый или белый оттенок, – и пастами для удаления волос с тела.

Отстояв мессу в часовне, обитатели замка завтракали хлебом, смоченным в вине или эле. Утро посвящалось каждодневным заботам либо увеселениям, в зависимости от того, присутствовали ли в замке гости. Хозяин совещался с управляющими и приказчиками либо с членами своего совета; хозяйка беседовала с гостями, вышивала, занималась домашними делами. Рыцари и оруженосцы фехтовали и устраивали поединки, дети учились под руководством наставника, обычно капеллана или кого-нибудь из его писцов. После уроков они играли – девочки с куклами, мальчики с волчками и мячами, подковами, луками и стрелами.

Любимым времяпровождением мальчиков, независимо от возраста, была стрельба из лука. В XII веке сын хозяина замка Хэверфорд в Уэльсе вместе с двумя сверстниками, посланными туда для обучения, сдружились с заточенным в замке разбойником, который изготавливал стрелы для их луков. Однажды тот по недосмотру охранников захватил мальчиков и заперся с ними в своем узилище. «Тут же поднялся великий шум, – пишет хронист Джеральд Уэльский, – который производили как мальчики внутри, так и люди снаружи; тот беспрестанно угрожал жизни детей, занеся топор, пока ему не гарантировали прощение и безопасность».

Во дворе замка конюхи подметали конюшни и кормили лошадей; кузнец изготавливал подковы, гвозди, металлические части для повозок; домашние слуги опорожняли тазы и горшки и приносили тростник, чтобы устлать свежевыметенные полы. Прачка замачивала простыни, скатерти и полотенца в деревянном корыте, добавляя в воду древесную золу и едкий натр; затем она колотила их, полоскала и вешала сушиться. На кухне повар и его помощники нанизывали мясо – свинину, говядину, баранину, курятину, дичь – на вертел и готовили жаркое и супы в больших железных котлах, подвешенных над огнем на крюке и цепи: эти котлы можно было поднимать и опускать, чтобы менять температуру. Вареное мясо вынимали из кастрюли специальной длинной вилкой из железа, с деревянной ручкой и зубцами сбоку. Суп помешивали ложкой с отверстиями и длинной ручкой.

Чтобы сохранить мясо надолго, его солили или коптили, но чаще всего просто не забивали скот, пока не наставала необходимость. Существовало два способа засолки. Первым был сухой посол: мясо зарывали в соль, растолченную в порошок с помощью ступки. Вторым – погружение мяса в насыщенный соляной раствор. Перед готовкой соленое мясо следовало вымочить и промыть.

Помимо жарки и тушения, мясо толкли, доводя его до состояния пасты, и смешивали с другими ингредиентами: получалось нечто вроде заварного крема. Одним из таких блюд было бланманже – паста из курятины, смешанная с рисом, отваренным в миндальном молоке, и приправленная сахаром. Ее уваривали до очень плотной консистенции и украшали жареным миндалем и анисом. Для приготовления мортрю рыбу или мясо отбивали, смешивали с хлебными крошками, бульоном и яйцами и опускали в кипяток, получая некое подобие кнелей. Мясо и рыбу также клали в пироги, пирожки и оладьи.

Соусы готовились из трав, сорванных в замковом саду: они измельчались до состояния пасты и смешивались с вином, соком незрелого винограда, уксусом, луком, имбирем, перцем, шафраном, гвоздикой и корицей. Горчица, самый популярный ингредиент, расходовалась галлонами (один галлон составляет примерно 4,5 литра).

В Великий пост и в другие постные дни подавали свежую рыбу, выловленную в замковом пруду, ближайшей реке или море, почти всегда приправляя ее соусом. Постоянным же блюдом была соленая или копченая сельдь или треска (и вообще любая рыба, приготовленная таким способом). Иногда пекли пироги со свежей сельдью, приправленной имбирем, перцем и корицей. Упомянем другие виды рыбы, часто шедшие в пищу: кефаль, алоза, камбала, тюрбо, скат, скумбрия, лосось и форель. Осетр, кит и морская свинья были редкими лакомствами, причем первые две считались «королевской рыбой», достойной монархов. Любовью пользовались также щуки, крабы, раки, устрицы и угри. В 1230-х годах король приказывал шерифу Глостера:

Самыми распространенными овощами, помимо лука и чеснока, были горох и фасоль, основные продукты питания бедняков. К столу богатых они могли подаваться с луком и шафраном. Мед обычно использовался для подслащивания блюд, его давали ульи, стоявшие в замке или в одном из поместий сеньора. Фрукты из замковых садов – яблоки, груши, сливы и персики – дополнялись дикими плодами и орехами из принадлежавших феодалу лесов. Помимо этого, были привозные лакомства: сахар (в том числе особый сорт, изготовлявшийся с добавлением роз и фиалок), рис, миндаль, инжир, финики, изюм, апельсины и гранаты, которые покупали в городе или на ярмарках. Обычный сахар покупали целыми головами и затем раскалывали; сахарная пудра стоила дороже.

Во время трапезы слуги накрывали переносные столы, которые устанавливались на козлы, расстилали скатерти, раскладывали стальные ножи, серебряные ложки, блюда для соли, серебряные кубки и неглубокие деревянные чаши с серебряной каймой. Перед каждым обедающим лежал траншуар, толстый кусок хлеба, на который клали жареное мясо. О начале трапезы возвещал рог – сигнал к мытью рук. Слуги приносили для гостей кувшины, тазы и полотенца.

За столом все рассаживались в зависимости от положения: за столом на помосте сидели самые важные гости, причем лучшее место отводилось церковнослужителю, второе по значению – высокопоставленному лицу из мирян. После благодарственной молитвы слуги начинали разносить блюда. Первым шел хлебодар с хлебом и маслом, затем – чашник и его помощники с вином и пивом. Вино (в Англии XIII века его привозили из Бордо, принадлежавшего тогда англичанам) пили молодым – способов герметичной закупорки еще не существовало. Простоявшее год вино было невозможно пить. На год сбора урожая не обращали внимания, и даже на богатых столах вино нередко оказывалось низкосортным. Петр Блуаский в одном из писем так говорил о вине, подававшемся при дворе Генриха II: «Вино сделалось кислым или заплесневелым – густым, маслянистым, затхлым, безвкусным, пахнущим смолой. Временами я даже видел знатных сеньоров, у которых подавали настолько мутное вино, что вам приходилось, дрожа, с пересохшим ртом, закрыть глаза и стиснуть зубы – не столько пить, сколько цедить».

Вино покупалось бочками и разливалось в кувшины. Иногда его сдабривали пряностями и подслащивали, чтобы подавать с десертом. Эль, ячменный, пшеничный или овсяный (а порой и тот, и другой, и третий), пили в основном слуги. В замке варили собственный эль, используя зерно из замковых запасов: для этого специально нанимали женщину, знавшую толк в приготовлении эля. При королевском дворе, если верить Петру Блуаскому, эль был не лучше вина – «ужасным на вкус и омерзительным на вид».

Гостей обслуживали в соответствии с церемониалом. Для всего существовали правила, начиная с расстилания скатерти и заканчивая отрезанием траншуаров и разделкой мяса. Оруженосца, среди прочего, учили, как прислуживать своему господину во время трапезы: в каком порядке подавать блюда, как их расставлять, сколькими пальцами держать мясо, пока господин разделывает его, как резать траншуары и класть их на стол.

Твердые компоненты супов и рагу ели ложкой, бульон выпивали. Мясо резали ножом и брали пальцами. Каждое блюдо подавалось на двоих, при этом нижестоящий помогал вышестоящему, младший – старшему, мужчина – женщине. В каждом случае первый из них ломал хлеб, резал мясо и передавал кубок.

Руководства по этикету призывали не оставлять ложку в тарелке, не класть локти на стол, не рыгать, не пить и не есть с полным ртом, не набивать рот и не брать слишком большие порции. С учетом того, что ели пальцами и блюда делили на двоих, неудивительно, что столько внимания уделялось чистоте рук и ногтей, вытиранию ложки и ножа после использования, вытиранию рта перед тем, как сделать глоток, недопустимости ронять мясо в миску с солью.

Хозяин и хозяйка старались, чтобы гости вставали из-за стола сытыми. Епископ Роберт Гроссетест рекомендовал графине Линкольнской следить за размещением слуг в зале во время трапезы, за тем, чтобы они входили в определенном порядке и не устраивали перебранок. «Особенно же приглядывайте за слугами, пока блюда с мясом не окажутся в зале, а затем… велите как следует наполнить вашу тарелку, особенно когда дело дойдет до легких блюд, дабы вы могли учтиво делиться со всеми, кто сидит за столом на возвышении, и справа, и слева от вас». У самого Гроссетеста, напоминал он графине, гостям подавали два мясных блюда и два легких. Во время перемены блюд дворецкий должен был посылать слуг на кухню и наблюдать за тем, чтобы они приносили мясо без шума, соблюдая порядок.

Каждодневный обед подавался между десятью утра и полуднем и включал две-три перемены, состоявшие из нескольких блюд, готовившихся из одних и тех же продуктов, кроме последней, когда приносили фрукты, орехи, сыр, вафли и вино со специями.

Во время праздников и свадеб пища поглощалась в фантастических количествах. Когда дочь Генриха III выходила за короля Шотландии – дело было на Рождество 1252 года в Йорке, – то, по словам Матвея Парижского, «на первую и главную перемену пошло более шестидесяти голов скота… то был подарок архиепископа. Гости пировали то с одним королем, то с другим, и оба соревновались, кто приготовит блюдо подороже». И далее о развлечениях, числе и нарядах гостей, разнообразии блюд: «Если бы я взялся описывать [их] подробнее… рассказ показался бы преувеличенным тем, кто не был там, и дал бы повод к насмешливым замечаниям». На таких пиршествах можно было увидеть кабаньи головы, оленину, павлинов, лебедей, молочных поросят, журавлей, ржанок и жаворонков.

Даже в обычные дни обед мог сопровождаться музыкой, шутками, различными историями. Во многих замках были постоянные арфисты и менестрели. Бого де Клер держал у себя арфиста Адама, иногда у него появлялись ystriones (актеры) и по меньшей мере однажды – ioculator (шут) Уильям Пилк из Солсбери. По окончании трапезы кто-нибудь из гостей мог развлечь остальных пением; многие рыцари и бароны слагали песни в традициях труверов, поэтов-рыцарей, трубадуров Севера (правда, в некоторых случаях мелодии, по-видимому, принадлежали жонглерам, бродячим менестрелям). Временами пели под аккомпанемент арфы, лютни или виелы, предшественницы скрипки. Бывало, что аккомпаниатор играл аккорды в качестве прелюдии к песне и фона к той или иной фразе; иногда певец аккомпанировал себе на виеле и после пения проигрывал мелодию еще раз. Стихи – текст был всегда французским – отличались сложностью, а сюжеты – заметной стилизованностью, но обычно относились к одной из нескольких категорий: утренняя песня, прядильная песня, политическая сатира (sirventes), жалоба, спор, любовная песня. Были майские песни, наподобие приведенной здесь и широко известной в свое время, авторства Бернара Аквитанского, которому покровительствовала Алиенора Аквитанская (нотная запись современная; средневековая музыка обычно записывалась без деления на такты, ритм подсказывали слова – кроме многоголосного пения или полифонической музыки, где для синхронизации требовалась более точная разбивка по времени).

(«Когда цветок появляется рядом с зеленым листом, когда я вижу яркое солнце и безмятежность вокруг, слышу в лесу пение птиц, наполняющее сладостью мое сердце и радующее меня, то чем больше поют птицы, чтобы заслужить похвалу, тем больше радость в моем сердце, и я должен петь, так как все мои дни полны радости и пения, и я не думаю ни о чем другом».)

Пелись и песни крестоносцев, наподобие следующей (автор – Гийо Дижонский, трувер начала XIII века):

(«Я буду петь, чтобы развеселить свое сердце, боясь умереть от своей великой скорби или сойти с ума, увидев, что никто не возвращается из той дикой земли, где пребывает доставляющий утешение моему сердцу, когда я получаю весть о нем. О Боже, когда они кричат „Вперед“, помоги паломнику, за которого я так страшусь, ибо сарацины злы».)

Звучали также плутовские песни. Вот одна из них, сочиненная Коленом Мюзе, жившим, как и Гийо, в XIII веке:

(«Когда я увижу, как возвращается зима, то найду себе ночлег, если встретится щедрый хозяин, который не возьмет с меня ничего, у которого есть свинина, говядина и баранина, утки, фазаны и оленина, жирные куры и каплуны и добрые сыры в корзинах».)

Иногда у песен имелся рефрен, рассчитанный на пение хором. А в лэ каждая строфа была не похожа на остальные по своей структуре и пелась на собственную мелодию.

После трапезы столы убирали, все еще раз мыли руки и возвращались к каждодневным делам и развлечениям. «Дамы и молодые люди, готовившиеся стать рыцарями, танцевали и водили хороводы после трапезы», сообщается в «Романе о кастеляне из Куси» – дело происходило во время праздника. Такие хороводы сопровождались песнями. В числе забав были игры для помещений, например «горячая рука» – игрок становился на колени с завязанными глазами и должен был угадать, кто дотрагивается до него, – или разновидность жмурок, когда игрок надвигал на лицо капюшон и пытался поймать остальных. Вот что сказано в «Романе о кастеляне из Куси»: «После обеда принесли вино, яблоки, имбирь; одни играли в нарды и шахматы, другие же отправились на ловлю соколов». Шахматы были широко распространены, причем в двух вариантах: один напоминал современную игру, другой был проще и включал бросок костей. Как правило, при этом делались ставки – в домашних счетах Жана Брабантского есть упоминание о двух шиллингах, проигранных в шахматы. В кости играли представители всех сословий, и даже духовные лица были не чужды этому. В счетах Бого де Клера за 1285 год есть запись о трех шиллингах, врученных ему для игры в кости на Троицын день. Если забавы устраивались на открытом воздухе, часто играли в мяч, и по этому случаю также заключались пари.

Во время отдыха случались и шумные дурачества. Матвей Парижский неодобрительно пишет о том, как Генриха III, его сводного брата Жоффруа де Лузиньяна и других аристократов, прогуливавшихся в саду, закидали комьями земли, камнями и зелеными яблоками. Виновником оказался один из капелланов Жоффруа, «человек, служивший дураком и буффоном при короле… чьи слова, точно слова глупого шута… вызывали у них смех». В своем шутовстве он зашел так далеко, что принялся выдавливать «сок незрелого винограда им в глаза, будто лишился рассудка».

Ужин подавали ближе к вечеру. Роберт Гроссетест советовал включать в него «одно не слишком основательное блюдо, а также легкие блюда, затем сыр».

Иногда устраивались поздние ужины перед отходом ко сну, возбуждавшие подозрения у поборников нравственности вроде Роберта Мэннинга: по его мнению, «ужины» рыцарей, «когда их господа уже лежали в постели», давали повод для мотовства, обжорства и, конечно, любострастия.

В романе «L’Escoufle» («Воздушный змей») описывается вечер в замке после ужина: граф растянулся у камина в девичьей комнате, сняв рубашку, чтобы ему почесали спину, и положив голову на колени героини по имени Элис, меж тем как слуги тушат овощи в очаге.

Обитатели замка рано ложились спать. В руководствах по ведению замкового хозяйства так описываются обязанности постельничего, который прислуживает хозяину:

Снимите с него одежду, принесите ему накидку, чтобы уберечь от холода, затем отведите его к камину, снимите с него обувь и чулки… затем расчешите ему волосы, постелите ему постель, положите покрывало и подушки, а когда ваш господин окажется в постели, задерните полог… Затем выведите собаку или кошку, проверьте, стоят ли рядом с вашим господином тазик для умывания и ночной сосуд, затем церемонно распрощайтесь, чтобы ваш господин беззаботно предался отдыху.

На рассвете, летом, когда олени нагуляют достаточно жира, хозяин, его свита и гости с удовольствием выбирались в лес. Егерь, знаток своего дела, нередко состоявший на жалованье в замке, выслеживал зверя с собаками на привязи и псарями; охотники завтракали на поляне мясом, вином и хлебом.

Когда собаки находили оленьи следы, егерь прикидывал размер и возраст животного, измеряя его следы пальцами, изучая царапины от рогов на кустах, высоту отметин от бархата рогов, оставленных на деревьях, а также «дымы» (испражнения), часть которых он собирал в свой охотничий рог, чтобы показать хозяину. Тот решал, стоит ли охотиться на этого зверя. Иногда егерь бесшумно забирался на дерево, чтобы разглядеть оленя.

Собак вели окольным путем, чтобы они отрезали оленю пути отхода. Обычно с собой брали собак трех пород: ищеек, которых держали на поводке и выпускали, чтобы догнать оленя; браше, ищеек поменьше; наконец, борзых или гончих, более крупных, чем современные собаки этих пород, такие псы были способны убить оленя самостоятельно.

Егерь двигался пешком с парой ищеек, чтобы пригнать оленя к охотникам. Тем временем сеньор поднимал свой олифант, рог из слоновой кости, и издавал несколько однотонных звуков – сигнал для борзых. Погоня продолжалась до тех пор, пока собаки не настигали оленя, после чего одному из охотников давали право убить его ударом копья. Иногда в ход шли луки и стрелы. Затем оленя свежевали и делили тушу (не забывая гончих), куски мяса выкладывались на шкуру.

Самец оленя мог представлять опасность для человека, но куда более грозным выглядел дикий кабан, на которого обычно охотились зимой. Этот коварный враг выходил из укрытия, лишь как следует осмотревшись, прислушавшись и принюхавшись, и если бы он что-нибудь заподозрил, никакие крики и звуки рога не выманили бы его из тесного логова. Для охоты на кабана брали аланов – крупных собак, напоминавших выведенную позднее немецкую овчарку. Даже если собакам и охотникам удавалось окружить кабана на открытом месте, следовало помнить о его страшном оружии – огромных клыках. «Я видел, как они убивают добрых рыцарей, оруженосцев и слуг», – писал Гастон де ла Фуа в своей «Книге об охоте» (XIV век). Эдуард, герцог Йоркский, в трактате «Хозяин дичи» указывал: «Кабан приканчивает человека одним ударом, как бы действуя ножом. Некоторые видели, как он одним движением вспарывает человека от коленей до груди, и тот падает замертво». Старый кабан обычно стоял на месте и отчаянно бился, но молодые нередко делали стремительные броски, перед тем как нанести смертельный удар.

Псовому охотнику, как правило, хорошо платили. В большом замке им мог быть рыцарь. У Генриха I было не менее четырех псовых охотников, получавших по восемь пенсов в день; каждый возглавлял команду, в которую входили четыре рожечника, двадцать загонщиков, помощники псового охотника и псари, группа конных охотников на волков, несколько лучников, один из которых нес собственный лук короля. Королевский выезд на охоту напоминал небольшую военную экспедицию.

Но больше всего в средневековой Европе увлекались соколиной охотой. Только с помощью сокола можно было настичь птиц, недосягаемых для стрел. Соколы были у каждого короля, аристократа, барона и владельца имения. Любимая птица жила в спальне хозяина и ежедневно сопровождала его везде, сидя на запястье. Это гордая, надменная, темпераментная птица, с которой связаны легенды и особая мифология. Из многочисленных трактатов и руководств по соколиной охоте самым известным был исчерпывающий труд «De Arte Venandi cum Avibus» («Искусство охоты с птицами») императора-эрудита Фридриха II (из которого взята большая часть приведенных ниже сведений).

Птицы, использовавшиеся в средневековой соколиной охоте, делились на две основные группы. В первую входили настоящие, или длиннокрылые, соколы: кречет, сапсан, балобан и ланнер, которых выпускали против водоплавающих, а также дербник – для охоты на более мелких птиц. Вторую группу составляли короткокрылые ястребы: тетеревятник и перепелятник, пригодные для лесистой местности, где длиннокрылые соколы оказывались в невыгодном положении. Слово falcon (сокол) означало самку, более крупную и агрессивную, чем самец, которого называли tierce, – порой самцов брали на охоту, но считали их неполноценными птицами.

Одним из главных сооружений во дворе замка был птичник, где ястребы гнездились и укрывались в период линьки. Он был достаточно просторным, чтобы птицы могли летать, имел по крайней мере одно окно и дверь, достаточно большую, чтобы сокольничий мог пройти через нее с птицей на запястье. Пол посыпали гравием или крупным песком, регулярно меняя их.

Внутри птичника царил полумрак. Имелись насесты нескольких размеров для разных видов птиц: одни устанавливались высоко, подальше от стены, другие – на таком расстоянии от пола, чтобы птицы не касались его хвостом. Снаружи стояли низкие колоды, деревянные или каменные, обычно имевшие форму конуса и втыкавшиеся в землю острым железным острием. На них соколы «обветривались», то есть привыкали к миру за пределами птичника.

Хороший сокол стоил дорого, прежде всего потому, что его обучение требовало огромных запасов терпения и бесконечной заботы. В птичник приносили либо птенцов, снятых с дерева или с вершины скалы, либо молодых птиц, только что покинувших гнездо и пойманных в сети. Последних сажали в «носок» – плотно облегающий туловище птицы льняной мешок, открытый с обоих концов, так что с одного конца торчала голова, а с другого – лапы и хвост.

Джеральд Уэльский рассказывает, что однажды Генрих II был гостем в Пемброкском замке, принадлежавшем Клерам, и «забавлялся в окрестностях соколиной игрой». Увидев на утесе сокола, он выпустил против него свою птицу – большого, породистого норвежского сокола. Поначалу дикий сокол летел медленнее королевского, но затем поднялся над ним и яростно бросился на противника, и тот замертво упал к ногам короля. «С тех пор, как только наступало подходящее время года, король приказывал ловить молодых соколов, выросших на утесах Южного Уэльса, ибо во всех своих владениях не мог найти столь же превосходных и благородных».

Для начала сокольничий должен был подготовить птицу к обучению. Когти обрезались, глаза обычно «запечатывались» – временно зашивались, – к ногам прикрепляли путы в виде полосок кожи с кольцами на конце и привязывали маленькие бубенчики, чтобы сокольничий знал о передвижениях птицы. Затем ее привязывали к насесту с помощью длинного кожаного ремешка – «поводка». Обычно, независимо от того, была птица «запечатана» или нет, на нее надевали клобучок – кожаный колпак, закрывавший глаза, с отверстием для клюва. Лишенный возможности видеть, сокол должен был обучаться, полагаясь на вкус, слух и осязание.

Прежде всего сокола учили сидеть на запястье. Его осторожно носили внутри затемненной комнаты в течение одного дня и одной ночи и передавали из рук в руки, но при этом не кормили. На второй день сокольничий давал ему куриную ногу, разговаривая с ним или что-нибудь напевая, но всегда повторяя одну и ту же фразу или строчку из песни. Постепенно птицу «распечатывали» ночью или в затемненной комнате, так чтобы она не увидела лица человека, – предполагалось, что вид последнего невыносим для сокола. Потом ее снова носили на запястье в течение одного дня и одной ночи, давали немного пищи, нежно поглаживая, и постепенно увеличивали количество света. Когда сокол как следует привыкал к своему новому положению, его выносили на улицу до рассвета и вносили в дом, пока было еще темно. Наконец способность видеть полностью восстанавливалась, и сокол отныне жил при дневном свете.

На этом завершался начальный этап обучения: пленник частично приручен и приучен к обращению, которому будет подвергаться. Но сокольничему все еще приходилось оберегать чувствительное, возбудимое создание, чтобы сокол не забил тревогу и не причинил себе вреда. Если он становился беспокойным, пытался слететь с насеста или клевал путы и бубенчик и царапал свою голову, следовало успокоить его, ведя ласковые речи, поглаживая, давая пищу или обрызгивая водой, – иногда сокольничий опрыскивал птицу изо рта (тщательно прополоскав его перед этим). Как только птица полностью осваивалась на запястье хозяина, в том числе за пределами замка, ее начинали катать на лошади.

Затем сокола учили возвращаться к хозяину во время охоты с помощью приманки. Обычно ее делали из крыльев птицы, которая должна была стать добычей сокола, привязывая к ним кусок мяса. Кречета, крупную, изящную, быструю и ловкую птицу, брали для охоты на журавлей, и потому приманка состояла из пары журавлиных крыльев, связанных кожаным шнурком так, как если бы они были сложены на спине журавля. К приманке привязывали длинный ремешок. Чтобы сокол не улетел во время первых полетов, сокольничий прикреплял к концу поводка длинный тонкий шнур.

В поле разматывали шнур настолько, насколько это требовалось для полета птицы, и сажали ее на кулак сокольничего. Помощник передавал ему приманку, и он снимал с сокола клобучок, повторяя строчки из песни или фразы, которые использовались при кормлении. Сокольничий крепко держал сокола, пока тот пробовал мясо, прикрепленное к приманке. Затем его помощник брал приманку, удалялся, держа ее в поле зрения сокола, клал приманку на землю и уходил, а сокольничий отпускал птицу, свободной рукой разматывая веревку. Когда сокол садился на приманку, помощник медленно подходил к нему, показывая кусок мяса и повторяя ту же самую строчку из песни или фразу, а потом клал мясо перед птицей. Сокол хватал его, помощник брал птицу вместе с приманкой и затягивал путы.

Как только сокол начинал правильно реагировать на приманку, его учили подлетать к ней: помощник кружил ее в воздухе, издавая призывные звуки. Наставал момент, когда сокол охотно срывался с кулака при виде приманки и летел к ней. После этого шнур был уже не нужен: отныне птица летала свободно.

Теперь можно было учить ее охоте. Обучение кречетов, выпускавшихся против журавлей, часто начинали с зайцев – характер полета был одинаковым в обоих случаях, и, кроме того, заяц вряд ли мог отвлечь сокола во время охоты на журавлей: зайцев из их укрытий могли выгнать только собаки. Иногда перед соколом тащили чучело – кроличью шкурку, набитую мясом, – а сокольничий скакал по полям вслед за приманкой, выпуская сокола непосредственно перед атакой, чтобы научить его внезапно взмывать и снижаться. Затем сокольничий выводил собак, которые загоняли живых кроликов для сокола.

После этого сокола натаскивали на бекасов и куропаток. Научившись иметь дело с ними, он был готов к настоящей охоте, но и здесь все происходило постепенно. Сначала на лугу привязывали к колу живого журавля, выкалывали ему глаза, обрезали когти и завязывали клюв, чтобы он не мог поранить птицу. К спине журавля прикрепляли мясо. С сокола снимали клобучок и показывали ему журавля. Когда хищник приканчивал свою жертву, сокольничий вынимал ее сердце и скармливал его соколу. Процесс повторяли, увеличивая расстояние между сокольничим и журавлем, пока расстояние полета сокола не достигало дистанции выстрела из лука (300–400 метров). В то же время сокольничий обучал сокола распознавать журавлиный крик, разрезая гортань журавля и дуя в нее.

При обучении охоте на более крупных птиц использовали собак, обычно борзых. В этом случае как им, так и соколу требовалась особая подготовка, чтобы собака не отвлеклась от цели, погнавшись за кроликом. Собаку и сокола кормили вместе, чтобы укрепить их товарищество; собаку учили бежать вслед за соколом и помогать ему хватать добычу.

Еще один метод применялся в случае «прибрежного полета», когда охотились на уток с берега. Сокола учили кружить над головой сокольничего и «ждать», пока собаки не выгонят уток. Затем сокол набрасывался на них в воздухе.

Согласно Фридриху II, державшему в своих апулийских замках более полусотни мастеров соколиной охоты, хороший сокольничий должен быть среднего роста – ловким и одновременно сильным. Главным его достоинством считалось терпение, но следовало также обладать хорошим слухом, острым зрением, смелостью и даже ровным характером. Еще одним необходимым качеством был чуткий сон, чтобы услышать звон бубенчиков сокола в ночи. Разумеется, сокольничий должен был разбираться в кормлении и лечении птиц – знать лекарства от головной боли и простуды, уметь готовить мази от ран (смеси специй, уксуса, змеиного мяса, хряща и лекарств) и снадобья, почти такие же неприятные, как и те, что прописывали людям.

Охота была не только забавой, а лес – не только местом для физических упражнений. Олени и другая дичь составляли немалую часть мяса, оказывавшегося на столе обитателей замка; дополнением к этому служили орехи, ягоды, грибы и другие дикоросы. Дерево было основным строительным материалом и топливом для представителей всех сословий. В 1228 году Генрих III подарил десять дубов из леса Дин Уильяму Маршалу II для перестройки и укреплении Большой башни Фиц-Осберна, а позднее, уже Гилберту Маршалу, – новую партию дубов для завершения работ. Покрытая лесом земля была ценнейшим природным ресурсом, ее страстно желали заполучить и защищали, за нее бились. Вильгельм Завоеватель, любивший поохотиться, ввел в Англии французский «лесной закон», чтобы сохранить для себя местные леса. Вырубки лесов и выпас овец в Средние века оказали колоссальное воздействие на экологическую обстановку в Европе – примерно такое же, как сельскохозяйственное освоение территорий на Северную Америку в XIX веке. Ни Вильгельм, ни прочие европейские монархи, принимавшие законы об охране лесов, не заботились об экологии, тем не менее их действия помогли снизить темпы обезлесения.

Против браконьерства принимались суровые меры. Вот что говорится в «Англосаксонской хронике»:

Вильгельм создал королевский лес, или заповедник, – большие участки, где имелись деревни и пустоши, а также леса. Только король и те, кто получил от него разрешение, могли охотиться там на благородного оленя, лань, косулю и дикого кабана; даже бароны, владевшие этими землями, не имели такого права. Брать с собой гончих и луки запрещалось. Поскольку лисы, зайцы, барсуки, белки, дикие кошки, куницы и выдры считались вредными для оленей и кабанов, для охоты на этих мелких животных часто предоставлялись так называемые кроличьи права. Эти права распространялись и на птиц, которых добывали во время соколиной охоты, хотя те и не вредили оленям. Собак, содержавшихся в лесу, следовало «узаконить», для чего им срезали по три когтя с каждой передней лапы.

Хронист XII века Флоренс Вустерский считал, что смерть Вильгельма Руфуса, сына Вильгельма Завоевателя, наступила в результате несчастного случая на охоте. Дело было в Новом лесу к югу от Винчестера. Флоренс полагал, что причиной послужили строгие лесные законы Вильгельма Завоевателя:

Ордерик Виталий красочно изображает смерть Вильгельма Руфуса:

Еще одним заядлым охотником был Генрих II, внучатый племянник Вильгельма Руфуса. Согласно Джеральду Уэльскому,

В XIII веке лесное законодательство в Англии соблюдалось еще более строго, чем на континенте, где было меньше королевских лесов и выдавалось больше разрешений на охоту. Преемники Вильгельма I настойчиво пытались расширить площадь королевских лесов, хотя Ричард I и Иоанн, когда нуждались в деньгах, «перевели на положение обычных земель» обширные территории, предоставляя за плату право пользоваться ими местным феодалам. В 1217 году, вскоре после восшествия на престол Генриха III, при регентстве Уильяма Маршала, была издана Лесная хартия – своего рода дополнение к Великой хартии вольностей, новая уступка баронам. Таким образом, лесное законодательство было систематизировано, специальной комиссии поручалось совершить «обход» королевских лесов, чтобы пересмотреть приращения, сделанные при Генрихе II, Ричарде и Иоанне, и оставить только леса, относившиеся к королевскому домену. Десять лет спустя, достигнув совершеннолетия, Генрих призвал к себе рыцарей, которые делали «обход», и заставил их пересмотреть границы лесных массивов – в пользу короля. После этого положение не менялось до 1300 года, когда Эдуарду I снова пришлось «перевести на положение обычных земель» большие участки леса.

Лесная хартия указывала, какие суды будут разбирать нарушения лесного законодательства: местные суды, собиравшиеся на заседания каждые шесть недель, специальные лесные суды, созываемые в случае серьезных нарушений, и выездной королевский лесной суд (eyre), который выносил окончательные решения. Местные суды рассматривали мелкие дела, связанные с vert – порубками, расчистками, сбором валежника, меда и орехов, выпасом скота, кормлением свиней желудями и орехами. В случае более тяжкого правонарушения, связанного с vert, или с venison – правом охотиться на оленей, – созывался специальный суд, и дело слушалось в присутствии лесничих. В зависимости от тяжести преступления преступника либо подвергали заключению до следующего выездного суда, либо обязывали предстать перед ним. Любые улики – стрелы, рога, шкуры, собаки браконьеров – доставлялись лесничим для предъявления в суде (туши оленей обычно раздавали беднякам, больным или прокаженным). К заключению приговаривали только в отсутствие другой гарантии того, что обвиняемый предстанет перед судьей. Если обвиняемый добывал залог, его освобождали.

Выездной лесной суд, состоявший из четырех баронов и рыцарей, назначенных королем, собирался каждые семь лет и путешествовал из графства в графство, рассматривая накопившиеся дела. Нарушители приводились тюремными стражниками или шерифом; лесничие и другие чиновники представляли свои вещественные доказательства и протокол заседания суда. Такой протокол обычно считался достаточным доказательством, не требующим предъявления других, и обвиняемый приговаривался к заключению на год и один день, которое опять-таки могло быть заменено выкупом или штрафом. Последний, как правило, назначался сообразно состоянию заключенного. Иногда нарушителей прощали из-за их бедности. Если человек долго ждал суда в застенке, его отпускали на свободу: «И поскольку Роджер долго сидел в тюрьме, так что чуть не умер, решено отпустить его, и пусть он живет за пределами леса». «Поскольку он долгое время пребывает в тюрьме и не обладает имуществом, его отпускают». Тех же нарушителей, которые не представали перед судом, объявляли вне закона.

Каждые три года двенадцать рыцарей-смотрителей объезжали леса. На них возлагалась обязанность сообщать о любом ущербе королевским владениям – возведении мельницы, устройстве пруда, расширении вырубки, огораживании земли без разрешения, злоупотреблении правом на рубку леса.

Помимо смотрителей, лесом ведала целая армия чиновников под надзором судебных органов. Ниже судейских стояли охранники, они же – управляющие, бейлифы или главные лесничие, которые заведовали отдельными лесами или группами лесов; далее – так называемые вердереры, рыцари или дворяне-землевладельцы, формально отвечавшие за vert, но фактически выполнявшие разнообразные обязанности; кроме того, были лесничие, которые играли роль егерей, подчинялись смотрителям и назначались ими. Как правило, в каждом лесу имелось еще четыре агистера, назначаемые смотрителями: они собирали плату за выпас скота и свиней в королевских владениях, разрешенный в определенное время года. Агистеры считали свиней, когда те входили в лес, и собирали деньги во время выхода. Землевладельцы, которым принадлежали участки леса, тоже брали на службу собственных лесничих.

Многие бароны устраивали лесные охотничьи угодья в своих владениях, если те не подпадали под действие лесного законодательства либо если король даровал им право на vert и venison. При Эдуарде I в королевском лесу Дин (Глостершир, к северо-востоку от Чепстоу) располагались частные охотничьи угодья тридцати шести землевладельцев, в основном крупных магнатов, включая владельца Чепстоу графа Роджера Биго; аббата церкви Святого Петра в Глостере; епископа Херефорда; графа Ланкастера; графа Уорвика; барона Ричарда Толбота.

Когда король даровал лес кому-либо из подданных, действие королевского лесного закона приостанавливалось и права, до того принадлежавшие судебным органам, переходили к владельцу охотничьих угодий. Баронские лесничие могли задерживать нарушителей venison, но лишь тогда, когда те были схвачены с mainour, то есть на месте преступления и с добычей. Затем их препровождали в тюрьму и держали там до выплаты штрафа в пользу землевладельца.

Некоторые участки леса огораживались частоколом или рвом и становились парками. В более поздние времена на это требовалось разрешение короля, но при Генрихе III его не спрашивали, при условии что не происходило посягательства на королевский лес. Однако барон должен был огородить парк так, чтобы туда не проникали королевские звери. Некоторые владельцы парков, соседствовавших с королевскими лесами, обходили закон, сооружая особые рвы с подпорными стенками с тем расчетом, чтобы королевские олени перепрыгивали их и попадали в парк, но затем не могли выбраться из него. Суды по лесным делам часто распоряжались засыпать эти ограждения и даже признавали некоторые парки, расположенные рядом с лесом, «источником вреда» на законном основании, поскольку владелец мог стремиться заманить туда королевских оленей.

Как церковные, так и светские землевладельцы создавали собственные охотничьи резервации. Как пишет Джоселин де Бракелонд, в XII веке аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс «огородил множество парков, которые населил охотничьими зверями, и держал там егерей с собаками, а если приезжал кто-нибудь из знатных, сидел со своими монахами на лесной тропинке и иногда наблюдал за погоней, но я никогда не видел, чтобы он участвовал в этой забаве». Другие же прелаты присоединялись к охотникам.

Граф или барон, путешествовавший через королевский лес, не подпадал под действие лесного законодательства. Он мог – в присутствии лесника или же подав сигнал при помощи своего охотничьего рога, показывая, что это не браконьер, – застрелить одного-двух оленей для себя и своей свиты. Каждый такой случай тщательно заносился в особые лесные книги, под заголовком: «Убийство оленя, не требующее разрешения». Одна из записей, сделанная в Нортгемптоншире (1248), гласит:

Убитый таким образом олень назывался «олень, подаренный его величеством королем».

Анналы судов по лесным делам были полны драматических эпизодов.

Охотники, как духовные лица, так и миряне, часто оказывались не в ладах с законом или соседями. В 1236 году граф Арундел не смог присутствовать на коронации Элеоноры, так как архиепископ Кентерберийский отлучил его от церкви: граф отнял у прелата собак, когда тот охотился в его лесу.

В 1254 году браконьер, состоявший на службе у настоятеля Истонской церкви, был брошен в тюрьму за то, что присвоил «зверя», застрявшего в живой изгороди у Рокингемского замка. Освобожденный под залог, он вскоре скончался, но в суд были вызваны настоятель Роберт Бэкон, очевидно принимавший участие в охоте, и Гилберт, замковый привратник. Сэр Джон Ловет, лесной чиновник, возможно подкупленный обвиняемым, заявил, что «зверь» был не оленем, а овцой. Обвиняемых оправдали, но Джона Ловета лишили свободы за то, что он запутался в собственных показаниях, и выпустили только после уплаты штрафа в размере двенадцати марок.

Однажды ночью – дело было в 1250 году – лесники обнаружили капкан в Рокингемском лесу и услышали, что неподалеку кто-то рубит дерево. Затаившись в ожидании, они застали врасплох Роберта ле Нобла, капеллана Садборо, с покрытой листвой веткой дуба и топором. Утром, обыскав его дом, они нашли стрелы и капкан с клочьями оленьей шерсти. Капеллана сразу же посадили под замок, а его имущество, пшеницу, овес, бобы, дрова, посуду и лошадь изъяли в качестве залога, чтобы он предстал перед судом. Другой священнослужитель в 1272 году провел день в лесу в компании охотников, стреляя дичь; вместе они убили восемь оленей. Выбравшись на поляну, они отрезали одному из оленей голову, насадили на шест и вставили в рот веретено. Как сказано в протоколе суда, «они сделали так, чтобы открытый рот был обращен в сторону солнца, проявив величайшее неуважение к его величеству королю и его лесничим».

Иногда злоумышленники использовали привилегии духовенства, чтобы освободиться из заключения. Так, в 1255 году некий Жерве из Дена, слуга Джона Крейкхолла, архидиакона Бедфорда, а затем королевского казначея, был задержан за браконьерство и брошен в тюрьму Хантингдона. Викарий Хантингдона, несколько капелланов и слуга епископа Линкольна пришли в тюрьму с книгой и свечой, утверждая, что Жерве был клириком, и угрожая отлучить лесничих от церкви. С заключенного сняли шапку, под которой оказалась тонзура. Жерве бежал при попустительстве священнослужителей, хотя лесничие подозревали, что те побрили его прямо в тюрьме. Но в 1255 году выездной лесной суд Хантингдона назначил Джону Крейкхоллу десять марок штрафа за укрывательство Жерве: последнего вместе с викарием передали архидиакону Хантингдона, чтобы тот решил, как поступить с ними.

Лесничие обычно были сыновьями рыцарей или землевладельцев и часто злоупотребляли своими полномочиями в корыстных целях – рубили деревья, пасли в лесах свой скот, занимались хищениями, брали взятки, вымогали «снопы, кошек, зерно, ягнят и поросят» во время сбора урожая (хотя это было прямо запрещено Лесной хартией) и убивали тех самых оленей, которых должны были охранять. Страдали не только те, кто жил в королевских лесах, но и дворяне. Матвей Парижский жаловался, что рыцарь по имени Джеффри Лэнгли, королевский конюший, в 1250 году провел расследование в королевских лесах и

Жители деревень в лесных районах должны были поднимать «шум и крик», когда совершалось преступление, и выходить с оружием против злоумышленника, если нарушались лесные законы. Но их симпатии часто были на стороне браконьеров. В отчетах о судебных заседаниях постоянно встречаются заявления жителей соседних деревень относительно того, что они «ничего не знают», «никого не признали», «никого не подозревают», «не знают ни одного злоумышленника».

Лесничие снискали всеобщую ненависть. Во время расследования, проводившегося в Нортгемптоншире (1251), знакомый одного вердерера, встретив его в лесу, отказался здороваться с ним, объявив: «Ричард, лучше я буду ходить за своим плугом, чем исполнять службу, подобную твоей».

Во многих судебных отчетах чувствуется нечто робин-гудовское, и легенда о благородном разбойнике, что немаловажно, появилась как раз в XIII веке. В мае 1246 года лесничие Рокингемского леса прослышали о браконьерах «на Бинфилдском лугу, с борзыми, которые собирались нанести ущерб оленям его величества короля». Устроив засаду, они

Мэтью умер от ран, после чего расследование показало, что брат Мэтью и двое других лесничих видели тех же трех борзых в апреле, обедая у аббата Пайпвелла, и что собаки принадлежали некоему Саймону из Кивелсворти, которого после этого отослали в Нортгемптонскую тюрьму. Аббату Пайпвеллу предстояло ответить перед судом за укрывательство Саймона и его борзых. Позднее дело передали в Нортгемптонский лесной суд (1255), Саймон доказал, что его борзые «были приведены им туда в другое время, но не тогда», и был отпущен, заплатив штраф в полмарки. Настоящего виновника так и не нашли.

Многие замки по политическим и стратегическим соображениям строились в городах, но экономически замок был тесно связан с деревней и поместьем, важнейшими социально-экономическими единицами феодальной Европы. Деревня представляла собой общину, коллективное поселение с собственной системой связей, прав и обязанностей. Поместье принадлежало феодалу, сдававшему земли в аренду в обмен на денежную плату и услуги; эти отношения регулировались поместным судом. Поместье могло содержать одну или несколько деревень, деревня же, в свою очередь, могла включать в себя части поместий или несколько поместий.

Поместье обеспечивало замок всем необходимым. Английское слово для его обозначения – manor – появилось на острове вместе с Вильгельмом Завоевателем, но сама система была куда древнее. На континенте она позволяла снабжать жизненно важными припасами рыцаря и его приближенных во времена, когда звонкой монеты не хватало.

Большой замок вроде Чепстоу владел множеством поместий, часто разбросанных на большой территории, так что между ними располагались земли других собственников. Характер расселения и способы обработки земли зависели от расположения поместья. На большей части равнинных территорий Северной Европы и в Англии, в пределах полосы, тянущейся на юго-запад от Северного моря через Мидлендс до Ла-Манша, существовали обширные участки, занятые полями, которые отделялись друг от друга рощами и группами деревенских домов. То была «открытая равнина» (champion, от французского champagne). Противоположностью ей являлся «лесной край» (woodland) в Бретани и Нормандии, а также на западе, северо-западе и юго-востоке Англии: небольшие поля, разделенные изгородями и рвами, и крохотные деревни хуторского типа.

На «открытой равнине» деревни были крупными, с населением в несколько сотен человек. Окружающие поля делились на два или три сектора, в зависимости от того, применялось двуполье или трехполье. В каждом из секторов член общины владел длинными полосами земли, которые не образовывали единого участка и перемежались с владениями других жителей деревни и феодала. Земля обычно отходила к старшему сыну, но младшие братья и сестры могли оставаться и работать на наследника, при условии что они не женились или не выходили замуж. В деревнях на «открытой равнине» многие младшие сыновья покидали родной край, чтобы искать счастье в городе, или становились солдатами-наемниками.

В «лесном краю» у каждого было обособленное хозяйство. Земля делилась между всеми сыновьями, дожившими до взрослого возраста, они обрабатывали ее сообща, жили в одном большом доме или в отдельных домах, стоявших вплотную друг к другу. Держатели земли объединялись, чтобы вместе работать на хозяина, но существовавшая система наследования затрудняла назначение повинностей. Поэтому фермеры в «лесном краю» чаще платили денежную ренту, а на «открытой равнине» обычно сохранялась трудовая повинность.

Деревни на «открытой равнине», как правило, представляли собой скопления домов и хозяйственных построек, выросших вдоль существовавшей дороги, но иногда возникали и сами по себе: тропинки, которые вели к зданиям, полям, соседним деревням, со временем превращались в деревенские улицы. Если там была усадьба, ее главное здание, замок в миниатюре, господствовало над остальными вместе с приходской церковью, которая в разных обстоятельствах служила складом, зданием суда, тюрьмой и крепостью. Тех, кто работал в полях, церковный колокол предупреждал об опасности или созывал на службу. В церковном дворе жители деревни собирались, чтобы посплетничать, потанцевать, поиграть в игры, там же устраивались ярмарки и рынки.

Дома – кроме тех областей, где в изобилии имелся камень, – строились следующим образом: возводился деревянный каркас, на который клали дубовые или ивовые прутья, обмазанные смесью глины, измельченной соломы или коровьего волоса и коровьего навоза. В Англии на каркас чаще всего шел дуб. Крыши были соломенными. Дома строились быстро, их можно было легко передвинуть или разрушить; известно, что воры, желая забраться в дом, нередко проламывали стену. Самые крохотные хижины состояли из одной комнаты, но и в самых просторных домах большинство членов семьи ели и спали в главной комнате – некоем подобии замкового зала, с открытым очагом в центре и дымоходом в крыше. Пол – обычно из утрамбованной земли – покрывали камышом. Иногда имелась отдельная комната для владельца и даже для престарелых членов семьи; порой кто-нибудь из домочадцев спал на чердаке, куда попадали при помощи приставной лестницы. Как правило, скот держали в другом конце дома под той же крышей. Кухню нередко устраивали в отдельном здании или пристройке.

Крестьянское имущество состояло из трех-четырех скамеек и табуреток, стола, сундука, одного-двух железных или латунных горшков, глиняной посуды, деревянных мисок, чашек и ложек, льняных полотенец, шерстяных одеял, железных орудий труда. Но главной ценностью был домашний скот. Более или менее состоятельный житель деревни держал кур, гусей, несколько полудиких свиней, корову, а порой и две, в некоторых случаях – пару овец и пару волов для пахоты.

Снаружи, во дворе (toft или messuage), рылись куры. Здесь стояли одна-две хозяйственные постройки, а в задней части разбивали небольшой огород, где хозяин мог выращивать что хотел.

Вопреки распространенному мнению, селяне в XIII веке не жили только натуральным хозяйством. Они выращивали урожай для себя, для натуральных выплат феодалу, а иногда и для продажи на рынке. В Англии пшеница обычно была товарной культурой, ее продавали для уплаты денежной ренты и налогов, тогда как ячмень, овес и рожь выращивали в основном для домашнего потребления. Из зерна делали не только хлеб, из него также варили эль. Горох и фасоль обычно шли в суп. На хозяйственном дворе и в огороде росли и другие овощи – репчатый лук, капуста, лук-порей. Основные культуры сеяли два раза в год: пшеницу и рожь – осенью, ячмень, вику, овес, горох и бобы – ранней весной. Урожай собирали в августе и сентябре.

Сельскохозяйственные технологии, ограниченные и незамысловатые по более поздним меркам, все же не стояли на месте. В XIII веке существовало три способа восстановления и улучшения почвы: оставление под паром, удобрение мергелем, использованье коровьего или овечьего навоза. Но мергеля было мало, как и навоза, – нехватка кормов не позволяла держать значительное число животных. Кормить скот можно было только травой, которая росла на общинных пойменных лугах, и жнивьем с убранных полей. Преимущества, которые давал посев трав или репы, еще не были осознаны. В результате корма не хватало на всю зиму, и часть скота приходилось забивать осенью, что, в свою очередь, уменьшало количество навоза для удобрения земли весной. О выращивании клевера и люцерны, которые можно заделывать в землю в качестве удобрения, также ничего не знали.

Итак, основным средством сохранения плодородия почвы было оставление под паром, в рамках давно известного двуполья или более нового трехполья. При трехпольной системе одно из полей распахивалось осенью и засеивалось рожью и пшеницей. Каждый житель деревни засевал свою полосу земли теми же семенами, что и его соседи. Весной второе поле вспахивали и засевали овсом, горохом, бобами, ячменем и викой. Третье поле оставалось под паром от урожая до урожая. На следующий год поле с пшеницей и рожью засевали овсом, ячменем и бобовыми, а поле, находившееся под паром, – пшеницей и рожью; поле, где произрастали яровые культуры, оставалось под паром.

При более древнем, но все еще очень распространенном двуполье одно поле оставляли под паром, другое засевали наполовину озимыми культурами (пшеницей, рожью), наполовину яровыми. На следующий год второе поле лежало под паром, первое же засевали озимыми и яровыми.

Пахаря можно назвать простым человеком Средневековья. Петр Пахарь шел за своим тяжелым плугом с окованным железом сошником, иногда снабженным колесами для более ровного движения: лемех вспарывал землю, деревянный отвал переворачивал ее. Средневековый земледелец распахивал длинные, узкие полосы по так называемой гребневой системе: он начинал работу близ центральной линии участка, вспахивал полосу по всей длине, поворачивал, вновь шел вдоль длинной стороны полосы и так далее по кругу. В Северной Европе с ее влажной почвой такая вспашка помогала избавиться от стоячей воды, грозившей затопить зерно. Горох и бобы сажали в борозду, а зерно – в гребень. Следы этой древней схемы, «гребень и борозда», до сих пор можно видеть в Англии на полях, давно заброшенных и превращенных в пастбища.

Плуг тянула упряжка волов – число их долгое время было загадкой для ученых. Оставшиеся от поместий книги часто говорят об упряжках из восьми волов, но на рисунках почти всегда изображены два, иногда четыре: это выглядит более правдоподобным. За плугом шли двое мужчин, причем сам пахарь держался за рукоятки, а его напарник погонял волов, идя слева от них, и выкрикивал команды, подкрепляя их плетью или кнутом. Позади шагали мужчины и женщины, которые разбивали комья земли билами или занимались севом, когда наставало время.

Бывало, что площадь возделываемых земель увеличивали, засеивая часть поля, которая обычно оставалась под паром, или расчищая под пашню целину. Эти важные действия предпринимались только с согласия всех жителей деревни, и полученная таким образом земля делилась поровну.

Равенство фактически было руководящим принципом в деревне, притом что признавалось наличие двух основных классов: сравнительно зажиточных крестьян, чей надел позволял содержать семью, и батраков, которые нанимались в качестве поденщиков к более обеспеченным соседям. Зажиточные обычно владели «ярдлендом» или «полуярдлендом» (участком в тридцать или пятнадцать акров; в Северной Англии им соответствовали два оксганга или один оксганг). Помимо этого, каждому доставался кусок общинного луга: его расположение определялось на ежегодной жеребьевке. Батракам, которым принадлежало пять акров или меньше, приходилось брать волов у соседей или даже вскапывать землю лопатой. Около половины всей земли в деревне принадлежало батракам: неспособные прокормиться со своих небольших участков, они становились наемной рабочей силой. В некоторых поместьях владения феодала обрабатывали в основном – или исключительно – батраки.

Кроме того, жители деревни делились на две другие группы, на этот раз в зависимости от своего личного, а не экономического статуса: они могли быть свободными или несвободными. Большинство селян, зажиточных или батраков, являлись несвободными – вилланами (термин serf, «крепостной», был мало распространен в Англии). Вследствие этого они были обязаны нести тяжелую трудовую повинность в пользу господина, «недельную работу» (два-три дня отработки в неделю в течение года). В положении виллана были и другие минусы: он не находился под защитой королевских судов, подчиняясь воле господина, выраженной в решениях поместного суда; он не мог покидать свою землю или продавать свой скот без разрешения; когда его дочь выходила замуж, он уплачивал определенную сумму; наследуя владения своего отца, он платил рельеф, а также heriot – под этим обычно понимали лучшее животное, принадлежавшее покойному. Но самым главным в эпоху примитивных технологий, когда ценность представлял каждый час работы, была необходимость работать на господской земле: пахать, косить сено, жать, складывать и перевозить зерно, молотить и веять его, мыть и стричь господских овец. В XIII веке натуральные повинности часто заменялись денежными выплатами. Но, как бы то ни было, виллан отдавал хозяину примерно половину своего труда.

Денежные и натуральные повинности виллана перечислялись в сводах поместных постановлений, нередко в подробностях: сколько земли держатель должен вспахать и сколько волов при этом запрягать в плуг, должен ли он использовать свою лошадь и борону, должен ли он сам привезти семена из господского амбара. Обычно существовали особые платежи, соответствовавшие особым правам: курица, приносимая на Рождество (woodhen), в обмен на право собирать валежник в господском лесу или вспашка земли феодала в обмен на право пользоваться его пастбищами. В горячую пору сеньор мог призвать всех своих держателей, свободных и несвободных: те оставляли свои участки и принимались работать на него – пахали, косили сено, убирали урожай. Эти отработки (boons, benes) сохранялись дольше всего. Взамен хозяин предоставлял еду или питье, или платил деньги, или давал и то, и другое, и третье. Соответственно, benes делились на несколько категорий: alebidreap и waterbidreap, когда сеньор давал эль или воду; hungerbidreap, когда жители деревни приносили свою еду; dryreap, когда они не получали эля. Обычно хозяин щедро делился пищей, давая мясо или рыбу, гороховый или фасолевый суп, хлеб и сыр. Теоретически benes представляли собой бескорыстную помощь сеньору (loveboons), как любому односельчанину, нуждающемуся в помощи, например для постройки амбара или ульев, – и становились поводом для дружеских посиделок. Характерной их особенностью была игра «счастливый случай»: в конце рабочего дня владелец поместья давал каждому косцу столько сена, сколько тот мог унести на кончике своей косы, или в поле выпускали овцу, и если стригали ловили ее, то могли зажарить.

В каждом селении имелось сколько-то свободных держателей. Некоторые просто держали землю и не работали на сеньора; в числе их обязанностей были только денежная рента и suit, необходимость заседать в определенных судах. Другие были искусными ремесленниками – мельниками, кузнецами, плотниками, ткачами, кожевниками, сапожниками. Самым преуспевающим из них и самым нелюбимым был мельник, который платил феодалу за право пользоваться мельницей, – эта монополия строго соблюдалась. Жители деревни привозили туда свое зерно, внося за помол так называемую multure, от шестнадцатой до двадцать четвертой части зерна. Поскольку мельник сам отмерял зерно, его, разумеется, постоянно подозревали в обмане. Другим распространенным обвинением была замена доброго зерна на негодное. Была популярна загадка: «Что смелее всего в мире? – Мельникова рубашка, ведь она каждый день хватает вора за глотку». Некоторые селяне тайно мололи зерно ручными мельницами, рискуя быть застигнутыми и понести наказание.

У кузнеца были свои привилегии: жечь уголь из господского леса, пользоваться господским плугом для вспашки своего надела. Взамен он подковывал коней сеньора, точил ему косы и ножницы для стрижки овец – как и своим односельчанам. Такими же привилегиями обладал и плотник, чинивший плуги, телеги и бороны, возводивший и ремонтировавший постройки и чинивший мебель.

Беднейшие жители деревни, батраки, иногда тоже были свободными, хотя все их имущество составляли дом и несколько квадратных ярдов земли вокруг него. Если же они были несвободными, то выполняли мелкие повинности в пользу более состоятельных вилланов – не вспашку, а «ручную работу»: разбрасывали навоз, ремонтировали стены и изгороди, рыли канавы.

Если бы селянину предложили выбор между свободой и лишней землей, он выбрал бы землю. Земля давала настоящую свободу.

В теории хозяин имел неограниченную власть над державшими землю вилланами, которые составляли большую часть жителей деревни. Он мог по своему усмотрению увеличить ренту или объем повинностей, присвоить надел крестьянина. На практике, однако, права господина ограничивались традициями, имевшими силу закона. Обычаи имели большой вес, поскольку сеньор не мог обойтись без услуг держателей и редко оказывал на них настолько сильное давление, чтобы они убегали или даже сопротивлялись ему. Если держатель выполнял свои обязанности, он сохранял свои земли и мог передать их наследнику. Даже лес и пустоши, формально принадлежавшие феодалу, могли эксплуатироваться только в пределах, установленных обычаем.

Владелец поместья редко встречался с держателями лично – делами ведал управляющий или бейлиф. И все же связь между ними была взаимной и вполне ощутимой, а также постоянной. Вилланы были прикреплены к земле, но обычай постановлял, что они не могут быть лишены своих владений. Виллан мог покинуть поместье, сделав единовременную выплату и затем внося ежегодно некоторую сумму, пока он жил вдали от дома, – но это означало потерю надела.

Члены общины время от времени устраивали собрания, bylaw – слово, обозначавшее как само собрание, так и его постановления. На них решались все вопросы, которые не регулировались обычаем: выбор пастухов, проблемы, связанные с пастбищами и урожаем, ремонт заборов, чистка канав. Селяне определяли, кого следует нанимать для жатвы и подбирания колосьев, когда и как будет убираться урожай, в каком порядке следует пасти животных после этого. Каждый житель деревни имел право голоса. Голосования не было: все высказывали свое мнение, но, как только в ходе обсуждения достигалось согласие, считалось, что решение принято единодушно. Длительные разногласия не допускались, упрямцам и бунтарям грозил штраф.

Решение одного такого собрания (Оксфордшир, 1293) гласило: «В осеннее время никто не должен брать в сборщики колосьев тех, кто способен выполнять работу жнеца». Другими словами, трудоспособные мужчины, достаточно сильные, чтобы орудовать косой, не должны были заниматься уборкой колосьев после того, как жнецы заканчивали работу. Это было обязанностью стариков и женщин. Далее: «Никто не должен давать никому снопов в поле». Жнецы, которым выдавали вознаграждение в снопах, не должны были уносить их с поля; чтобы предотвратить воровство, снопы относил в дом работников хозяин земли и вручал уже там. И наконец: «Никто не должен отправляться в поля с телегой для зерна после захода солнца… никто не должен отправляться в поля иначе как через въезд в селение… все зерно… собранное в полях, следует проносить открыто, на виду у всех жителей, а не тайно, по задворкам». Таким образом, селяне могли наблюдать за всеми, кто приходил и уходил во время жатвы.

Постановление, принятое в 1329 году, гласило: «Никто не должен принимать чужаков или местных жителей, которые дурно ведут себя, там, где собирают или в других местах… Никто также не имеет права привязывать лошадей на полях, среди растущего и собранного зерна, там, где можно нанести ущерб. Никто также не должен прокладывать тропинки, шагая, правя телегой или перевозя зерно, по чужому зерну, во вред соседям когда бы то ни было». Поскольку наделы были разбросаны и перемешаны, прокладывание дорог и тропинок требовало строгого регулирования.

Вот еще одно постановление от начала XIV века: «Также, овцы не должны идти перед более крупными животными». На убранные поля следовало сперва пускать пахотных волов, чтобы они нашли пищу для себя, прежде чем там окажутся овцы, подъедающие все дочиста.

В таких постановлениях мы видим деревенских жителей с другой стороны – не как держателей земли феодала, а как членов демократического сообщества. Устанавливаемые ими правила касались не отношений общины с сеньором, а ее внутренней жизни и затрагивали сеньора лишь как одного из владельцев земель, заинтересованного наравне с остальными в уборке урожая и выпасе скота. В бумагах поместных судов сохранились кое-какие решения деревенских собраний, и сеньор в них упоминается редко; постановления выносились от имени «общины», «арендаторов», «держателей» или «соседей».

Характерным для поместья институтом был суд (в Англии – hallmote или halimote), где хозяин вершил правосудие в отношении своих держателей, взимая с них штрафы. То была низшая судебная инстанция в феодальной системе и одновременно – частный суд владельца поместья. Поместный суд разбирал все дела, касавшиеся жителей деревни, исключая убийства и другие тяжкие преступления, которые рассматривались королевскими судами. Английский термин для его обозначения состоит из слов hall (зал) и moot (суд), но обычно заседания проходили на воздухе, под особым деревом, или в церкви.

В суде председательствовал управляющий замком, который, однако, не исполнял обязанности судьи. Его присутствие придавало весомость решениям суда, но сами они основывались на обычаях поместья и выносились присяжными либо всеми участниками заседания (suitors). Последние обязаны были присутствовать (suit) на суде либо потому, что такая повинность перешла к ним по наследству, либо по условию арендного договора. Неявка каралась штрафом, если только заседатель не посылал вместо себя кого-либо другого, вместе с извинением, и протоколы судов обычно открывались списком присяжных, за которым следовал список извинений (essoins). Двенадцать присяжных выбирались из числа заседателей. Если перед судом представал свободный человек, то, по всей видимости, его дело разбирали свободные присяжные. В некоторых деревнях присяжными из раза в раз оказывались одни и те же люди, своего рода судебная аристократия.

Суд выполнял также различные функции, связанные с управлением поместьем: выбор и приведение к присяге должностных лиц, сбор платежей за право заключить брак, присоединиться к церкви, вступить во владение наследством. Когда кто-либо наследовал отцовский надел, в суде устраивалась церемония, подобная феодальной инвеституре. Человек получал право на обладание имуществом (seisin) «через палочку», которая, как в случае с королем или бароном, символизировала юридическую фикцию, лежавшую в основе отношений сеньора и держателя земли: первый получал обратно свои владения и присуждал их наследнику, притом что в действительности все регулировалось обычаем. Управляющий вручал палочку наследнику, и, как только последний брался за ее конец, seisin переходило к нему, так, будто бы передавалось через палочку.

Помимо этих официальных вопросов, суды рассматривали нарушения поместных обычаев, касавшихся сбора урожая, пастбищ, ремонта изгородей, а также споры между жителями деревни из-за клеветы, нарушений чужого права владения, границ, долгов и договоров. Обычные проступки наказывались штрафом – платежом или отработкой в пользу сеньора.

Адвокатов не было, дела представлялись должностными лицами поместья или истцами. При рассмотрении уголовного дела управляющий порой велел обвиняемому найти нескольких людей, готовых поклясться вместе с ним, что он невиновен в данном преступлении. Каждый был в курсе дел своих односельчан, и, если такие люди находились, обвиняемого отпускали.

Для гражданских дел требовалось выдвижение иска. Истец являлся в суд с жалобой на то, что ответчик нанес ему ущерб таким-то образом. Ответчик мог затягивать рассмотрение дела, находя всяческие отговорки, чтобы не являться в суд. Иногда истец отказывался от иска и в этом случае был обязан заплатить штраф – компенсацию членам суда за потраченное время. Если дело все-таки доходило до суда, истец излагал свое требование, пользуясь традиционными шаблонами; ответчик давал ответ на каждый пункт обвинения, слово в слово, причем большое внимание уделялось точности формулировок. После выступления обеих сторон выносилось решение – присяжными или всеми заседателями. Дело решалось в соответствии с представленными фактами и традициями: устанавливалось, какая из сторон, по всей видимости, говорит правду, принимались во внимание обычаи поместья. Иногда суд постановлял, что иск является просто выражением неприязни, и управляющий распоряжался провести «день любви» на другом судебном заседании: истец и ответчик улаживали свои разногласия и примирялись.

В некоторых английских графствах дважды в год проводились суды Смотра франкпледжа, или круговой поруки. В этих округах все мужчины от двенадцати лет и старше делились на группы по десять или двенадцать человек – франкпледжи, или титинги. Глава каждого франкпледжа обычно выбирался на год, но часто оставался в должности много лет. При такой системе вся группа несла ответственность за проступок кого-либо из ее членов. Последний в таком случае представал перед судом; если же этого не происходило, на франкпледж могли наложить штраф. Два раза в год проводилась проверка системы – Смотр франкпледжа: первоначально за нее отвечал шериф в качестве королевского чиновника, но позже многие сеньоры присвоили себе это право, получив тем самым дополнительный источник дохода. По этому поводу также созывался важнейший из поместных судов – так называемый Великий суд: на его заседании были обязаны присутствовать свободные собственники, избавленные от обычных судебных повинностей. Великий суд рассматривал вопросы охраны правопорядка и мелкие уголовные дела.

Повседневные отношения между деревней и замком регулировались старинными обычаями, конкретные же вопросы решались должностными лицами во главе с бейлифом, которого назначал сеньор. Обязанности бейлифа по управлению поместьем – они перечислены в «Seneschaucie» – были многообразными. Каждое утро он объезжал владения сеньора – леса, посевы, луга и пастбища, следил за тем, чтобы плуги были запряжены, велел вносить мергель и удобрения. Бейлиф ведал молотилками, пахарями, боронами и сеятелями, жатвой и вязкой снопов, стрижкой овец, продажей шерсти и шкур. Он должен был осматривать волов, коров, телок и овец, принадлежавших владельцу поместья, удалять старых и слабых, продавать скот, который нельзя было держать зимой.

Для деревенских бейлиф был сборщиком арендной платы и стражем порядка, а потому он, естественно, не пользовался любовью. В одной проповеди XIV века говорится о бейлифе, который направлялся в деревню за арендной платой и по пути встретил дьявола в человеческом обличье. Тот спросил его: «Куда идешь»? Бейлиф ответил: «В следующую деревню, по делам моего хозяина». Дьявол спросил, взял бы он то, что ему предложили бы безвозмездно. Бейлиф ответил утвердительно и поинтересовался, кто перед ним и чем он занимается. Незнакомец рассказал, что он – дьявол, ищет выгоды, как и бейлиф, но не собирается «брать все, что дадут ему люди, – лишь то, что они уступят радостно, от всей души: вот это он примет». – «Совершенно справедливо», – заметил бейлиф. У самой деревни им попался рассерженный пахарь, посылавший к дьяволу волов, так как те отклонялись от прямой линии. Бейлиф сказал: «Смотри, они твои!» – «Нет, – ответил дьявол, – это не дано от всей души». В деревне они встретили плачущего ребенка с матерью, которая посылала его к дьяволу. Бейлиф сказал: «Вот эти уж точно твои!» – «Вовсе нет, – возразил дьявол, – на самом деле она не хочет потерять ребенка». На другом конце деревни они увидели бедную вдову, чью единственную корову бейлиф отнял за день до того. Заметив его, она бросилась на колени и протянула к нему руки со словами: «Иди ко всем дьяволам ада!» Дьявол воскликнул: «Да, уж он-то мой! Ты вручаешь мне его от всей души, я забираю его». Он подхватил бейлифа и унес в преисподнюю.

Ниже бейлифа стояли селяне, выполнявшие различные должностные обязанности в интересах сеньора или же деревни. Был сторож, следивший за сохранностью изгородей, в частности за тем, чтобы после сева прорехи в изгороди (обычно «мертвой», из кольев и хвороста) были заделаны: тогда животные не проникали на поля, и те были «защищены». Иногда он выполнял судебные функции, участвовал в управлении хозяйством сеньора и отлавливал бродячий скот. У сторожа имелся рог, сигнал которого извещал, что скот зашел на засеянное поле. Господский лесничий также избирался жителями деревни из их числа. В некоторых деревнях имелись общинные пастухи для выпаса овец, свиней и коров, а часто пастухами обзаводились и отдельные семейства. Пастухи и сторожа были неграмотными, но свободно вели учет трудовых повинностей, запасов, выдач зерна и различных расходов – при помощи палки, на которой делались зарубки. Позднее на их основе староста общины или бейлиф делал записи в книгах.

Старостой, как правило, выбирали «лучшего из деревенских», если верить «Seneschaucie». Его обязанности охватывали все стороны экономики поместья: он следил за деятельностью жителей деревни и служителей сеньора, вызывал их в поместный суд, когда они не справлялись со своими обязанностями, следил за состоянием построек и за тем, чтобы господская скотина получала должный уход. Будучи тесно связан с деревней, староста хорошо знал своих соседей – в отличие от постороннего человека, управляющего или бейлифа. Эта связь, вероятно, затрудняла его положение: староста был одним из селян и одновременно служил феодалу. Как правило, он освобождался от обычных повинностей, получал жалованье, имел право выпускать свою лошадь на пастбище сеньора и есть за его столом во время сбора урожая. Тем не менее крестьяне часто старались уклониться от этой должности и даже платили соответствующий штраф. Когда деревня посылала своих представителей в Королевский суд, староста обыкновенно становился во главе делегации из четырех ее «лучших мужчин».

В Средние века сельские жители были членами прихода, чаще всего совпадавшего с деревней, а не с поместьем. Обычно церковь являлась единственным в деревне каменным зданием. В алтаре помещали изображение святого, в чью честь освятили церковь. Перед крестом над входом на хоры ставили свечи, которые приносили прихожане.

Приходской священник жил отчасти за счет десятины (каждый десятый сноп или урожай с каждого десятого акра), отчасти за счет приношений в дни церковных праздников, отчасти за счет glebe, принадлежавшей церкви земли, которую обрабатывали крестьяне или сам священник. Во многих областях континентальной Европы и в Англии священнику доставалась «вторая лучшая скотина» каждого умершего члена общины. По обычаю треть своих доходов он тратил на милостыню, попечение о бедных, починку церкви, выплаты капеллану или писцу – но злоупотребления совершались повсеместно. Часто эту должность занимал клирик, живший при университете или при дворе и нанимавший вместо себя викария. Если церковь была аббатской или монастырской, в нее также назначался викарий. Бедный викарий нередко был вилланом, отец которого заплатил сеньору, чтобы его сын стал священнослужителем. Таких малообразованных церковников иногда обвиняли в том, что они используют храм вместо амбара, молотят зерно внутри церкви и пасут свой скот на церковном дворе. В конце XIII века Джон Пекхем, архиепископ Кентерберийский, был вынужден отдать распоряжение о том, чтобы приходские священники читали проповедь не менее четырех раз в год.

Несмотря на все свои недостатки, церковь играла важную роль в жизни селянина: трудясь на полях, он слышал звуки колокола и регулярно посещал службу, хотя и не знал латыни. Церковные праздники обозначали поворотные моменты года, а церковные обряды – этапы жизненного пути человека: рождение, вступление в брак и смерть.

Деревенский общинный идеал – равенство возможностей для всех внутри каждого класса, совместный труд односельчан, уважение к статусу и семье – сохранялся в течение многих веков. В отличие от него идеал средневековых горожан, на воплощение которого была направлена деятельность средневековых гильдий, – каждый живет своим ремеслом, продавая то, что сделал сам, никто не обогащается и не беднеет сверх меры – был реализован лишь частично и ненадолго, перед подъемом торговли, приведшим к росту влияния крупных купцов и расширению пропасти, отделявшей богатых от бедных.

Стойкость деревенского идеала часто приписывают медленному проникновению денежных отношений в сельскую местность. Поместная система оставляла мало возможностей для занятий, быстро обогащавших наиболее успешных горожан. Фермеры капиталистического склада стали появляться в Англии лишь в XVI веке, когда в результате огораживаний пахотные земли сделались пастбищами, а крестьяне-землевладельцы – батраками. После этого, по выражению историка Ричарда Тони, «не стало вилланов, зато появились законы о бедных».

Именно так, согласно описанию хрониста Жана Турского, пятнадцатилетнего Жоффруа Анжуйского посвятил в рыцари (1128) его будущий тесть Генрих I. В конце XII века к светскому ритуалу добавили религиозный обряд. Неофит проводил ночь в замковой часовне, очищая свою душу, так же как ванна очищала его тело. На рассвете священник служил мессу, и юноша присоединялся к родным и друзьям во время завтрака. Затем он надевал новые одеяния, сшитые специально по этому случаю, – чаще всего безупречно белые, а не золотые и пурпурные, как у Жоффруа Анжуйского: белая шелковая рубаха, штаны, горностаевая мантия.

Посвящение обычно происходило под открытым небом, на помосте или ковре, среди трубачей и менестрелей. Отец юноши и другие рыцари – нередко включая того, чьим вассалом был отец, – помогали ему надеть доспехи и снаряжение, приносили меч, благословленный накануне священником; молодой человек почтительно целовал его рукоять, внутри которой иногда хранились святые мощи.

После этого наступала главная часть церемонии – удар, обозначавший посвящение (colée, акколада), который обычно наносил отец. Совсем не символический: он часто сбивал будущего рыцаря с ног, даже если тот был готов к этому. Согласно каталонскому автору Раймунду Луллию, colée наносился для того, чтобы вновь посвященный не забывал о только что данной им клятве.

«Вперед, прекрасный сын! Будь истинным рыцарем, мужественным при встрече с врагом», – говорит отец в одной из chanson de geste того времени. «Будь храбрым и честным, пусть Бог любит тебя – и помни, что ты из породы людей, которые никогда не могут лгать», – говорит отец в другой эпической поэме. Сын отвечает ему: «Буду, с Божьей помощью!»

По окончании церемонии новоиспеченный рыцарь иногда входил в церковь и клал меч на алтарь в знак своей преданности Святой Церкви.

Отныне он был рыцарем, членом рыцарского ордена. Ему подводили коня – подарок отца или сеньора – в полной упряжи. Юноша садился в седло, ему давали копье и щит, и он, пустив коня в галоп, отправлялся в атаку на чучело в кольчуге и с щитом, прибитое к столбу. Иногда ставили несколько таких столбов, чтобы испытание было более сложным и интересным. Как правило, все завершалось имитацией битвы, во время которой молодой человек действовал копьем и щитом.

Случалось, что рыцарями становились прямо на поле боя. Например, Уильям Маршал был посвящен в рыцари своим наставником и кузеном Гийомом де Танкарвилем, наследственным камергером Нормандии, в 1167 году, во время войны между Генрихом II и Людовиком VII Французским. Отправляясь на помощь графу Э в Дренкур, камергер пригласил на церемонию возглавляемых им нормандских баронов. Уильям Маршал в новом плаще предстал перед кузеном, который «опоясал его мечом» и нанес colée. Несколько лет спустя, в 1173 году, Уильям Маршал точно так же посвятил в рыцари юного Генриха, старшего сына Генриха II, готовясь к битве. Генрих протянул Уильяму меч со словами: «Я хочу, чтобы эту честь оказали мне Бог и ты», и тот перед членами свиты Генриха и собравшимися баронами и рыцарями «опоясал его мечом», заменив удар поцелуем. Биограф Уильяма заключает: «Так он был посвящен в рыцари». Более сорока лет спустя Уильям сделал рыцарем еще одну особу королевской крови, девятилетнего Генриха III, накануне его коронации.

Первоначально словом «рыцарь» в европейских языках (chevalier, caballero, cavaliere, Ritter, кроме английского, где knight означает «конник») называли любого воина, который сражался верхом. Но и тогда это говорило о высоком социальном положении: только у обеспеченного человека могла быть лошадь. Создание духовно-рыцарского ордена тамплиеров (XII век) способствовало становлению рыцарства как обособленной группы и укрепило его связь с христианством. Рыцарь-тамплиер носил характерный белый плащ и клялся жить по уставу, созданному по образцу правил августинских и бенедиктинских монастырей.

Таким образом, рыцарь принадлежал к благородному сословию и в социальном отношении (поскольку практиковал воинское ремесло), и в экономическом (как обладатель коня и доспехов), и официально, проходя через церемонию, полную религиозного смысла.

Происхождение рыцарского коня (destrier, charger) остается загадкой. Очевидно, среди его предков были арабские лошади. Крупный и сильный, он мог выдержать лобовое столкновение, что произвело революцию в военном деле. Не случайно северо-западные земли Франции, ставшие колыбелью феодализма, славились на всю Европу своими конными заводами. От рыцарского коня позднее произошли першероны и бельгийские тяжеловозы, а также суффолкская порода.

По мере увеличения числа вооруженных столкновений между конными рыцарями, а также в связи с распространением арбалета, пришедшего из Италии, возникла необходимость усовершенствования доспехов. В XII веке для этого сложилась благоприятная экономическая обстановка. Конический шлем времен Первого крестового похода, оставлявший лицо открытым, был заменен другим, массивным, в виде горшка, который закрывал голову, лицо и шею. Старомодный хауберг, льняная рубаха с нашитыми на нее металлическими дисками, превратился в железную кольчугу, весившую не менее сорока фунтов. (Пластинчатые доспехи все еще оставались делом далекого будущего.)

В течение XII века рыцари все больше проникались сознанием своей исключительности. Фридрих Барбаросса – как, вероятно, и другие монархи – запрещал крестьянам становиться рыцарями, а также иметь при себе мечи и копья. В XIII веке рыцарская аристократия теоретически превратилась в замкнутую касту, отделенную от остального общества. «Боже! Как скверно вознаграждают доброго рыцаря, который посвящает в рыцари сына виллана!» – предупреждает автор эпической поэмы «Жирар Руссильонский». Но предостережение поэта говорит нам о том, что в XII веке вилланы становились рыцарями, а в следующем веке эта практика стала едва ли не общепринятой. Главной причиной было растущее богатство купцов. Внук наследовал капитал, сколоченный дедом, который основал дело, и отцом, который его расширил. Он мог купить поместье, дававшее аристократическое имя, мог предлагать дорогие развлечения крупным феодалам и подкупать их – и при желании стать рыцарем. Затем рыцарское звание переходило к его потомкам. Крупные феодалы не проявляли рвения в борьбе с этим обычаем и, не обращая внимания на указы вроде тех, что издавал Барбаросса, разумно решили упорядочить эту практику, установив фиксированную плату за посвящение в рыцари.

Если мы обратим взгляд на нижние ступени экономической лестницы, то увидим, что, несмотря на все запреты, многие небогатые солдаты становились рыцарями, доблестно служа своему господину. Несмотря на эту открытость рыцарства для притока новых членов «сверху» и «снизу», оно отличалось кастовой жесткостью. Новоиспеченные рыцари – как это случалось во все времена с людьми, только что добившимися успеха, – были не менее, а может, и более высокомерны, чем представители старой аристократии.

Каким бы ни было происхождение его отца, сын рыцаря обычно становился рыцарем. Часто он начинал свое обучение в качестве оруженосца или кандидата в рыцари у сеньора своего отца, чистя конюшни, ухаживая за лошадьми, начищая доспехи, прислуживая за столом, осваивая верховую езду, овладевая мечом и копьем, вдоволь сражаясь со столбом. Уильям Маршал в течение восьми лет проходил обучение в доме Гийома де Танкарвиля.

Кроме этого, следовало изучить рыцарский кодекс. В XII и XIII веках на рыцарский идеал заметно влияли легенды о подвигах Карла Великого и Роланда, а в Англии – появившиеся позже сказания о короле Артуре. Артур действительно жил в VI веке, но о нем почти не сохранилось сведений, как и о Роланде (IX век). Важное место он впервые занимает в «Historia regum Britanniae» («Истории королей Британии»), написанной Гальфридом Монмутским в XII веке. Робер Вас, нормандский поэт с острова Джерси, прочитал этот труд и сделал Артура героем эпической поэмы, написанной им для Алиеноры Аквитанской. Он снабдил Артура прославленным впоследствии «круглым столом». Кретьен де Труа, придворный поэт Марии Шампанской, дочери Алиеноры, перенес двор Артура из Карлеона в Монмутшире в вымышленное (или неизвестно где находившееся) место под названием Камелот. Существенным изменением стало то, что Кретьен сосредоточил внимание не на самом Артуре, а на его рыцарях, особенно Ланселоте и Персевале. Наряду с другими поэтами, английскими, французскими и немецкими, Кретьен де Труа прославлял кодекс, по которому должны были жить рыцари, делая упор на такие качества, как честь, великодушие, верность, преданность Богу и церкви.

Владелец замка, посвятивший в рыцари Персеваля, – последний изображен неотесанным, простодушным валлийцем, – говорит ему:

Персевалю затем велят щадить поверженного врага, который просит о пощаде, помогать девицам и дамам, попавшим в беду, не забывать молиться в церкви и держать в узде язык – последнее явно свидетельствует о склонности рыцаря к хвастовству.

Многие рыцари XIII века, включая Уильяма Маршала, занимались стихосложением. Не умели читать или писать только бедняки. Герой одного романа, юноша благородного происхождения, даже изучал латынь и астрономию под руководством наставника, который «повсюду сопровождал своего воспитанника, водил его в школу, не давал ему слишком много есть, учил его вежливой речи и хорошим манерам и никогда не расставался с ним, даже когда тот одевался или ложился спать».

Несмотря на наставления, правила и увещевания церковников, жизнь рыцаря в целом была мало похожа на рыцарский идеал. У подавляющего большинства рыцарей не было ничего, кроме доспехов и коня. Поскольку наследство отходило старшему сыну, младшие, даже в знатных родах, оставались без земель и доходов. Их посылали в мир, обучив и экипировав только для войны, и ни для чего другого. Война была обычным занятием рыцарей, часто становившихся наемниками. К XII веку практика такого найма прочно укоренилась, и, хотя рыцарь служил своему сеньору и был обязан откликаться на его призыв, думал он прежде всего о наживе. Один из первых уроков, преподанных молодому Уильяму Маршалу сразу после его посвящения во время битвы при Дренкуре, касался умения соблюсти свой интерес. В тот вечер за ужином Уильям Мандевиль, граф Эссекс, командовавший войском вместе с камергером, насмешливо попросил Уильяма преподнести ему небольшой подарок из числа взятых тем трофеев: «Один лишь подхвостник или старый хомут… ведь вы, конечно, заполучили сегодня сорок или шестьдесят лошадей?» Смутившись, Уильям признался, что не воспользовался возможностью поживиться и даже потерял собственного коня. Через несколько дней состоялся турнир, в котором Уильям не мог участвовать без лошади. В последний момент его наставник все же дал ему коня. Юноша вышел победителем из трех схваток и не упустил случая оставить себе лошадей, оружие, доспехи и вещи, а также потребовать денежный выкуп.

Через много лет Уильям Маршал, в то время регент при молодом Генрихе III, разбил при Линкольне принца Людовика Французского и мятежных английских баронов. Хронист Роджер Вендоверский в своем труде «Flores Historiarum» («Цветы истории») рассказывает, что Уильям разрешал своим людям захватывать не только лошадей и сокровища врага:

Провансальский поэт Бертран де Борн написал лирические строки о войне, с ее блеском, возбуждением и богатой добычей:

Всю свою жизнь Бертран де Борн разжигал вражду между крупными феодалами, так что Данте отвел ему особое место в аду: он вынужден бродить с головой, отделенной от тела. Понятно, что он не «находил удовольствия в мире»:

И в другом месте:

Бертран де Борн лично предлагал свои услуги графу Пуатье: «Я могу вам помочь. У меня уже есть щит на шее и шлем на голове. ‹…› Но как я отправлюсь на войну без денег?»

Такой же воинский пыл мы обнаруживаем у принца Лливелина, о чьем походе повествует валлийский хронист: в 1220 году он взял и разрушил два замка, сжег город Хэверфорд и «за пять дней обошел Рос и Деугледдив, вырезав множество селян». Затем, «заключив перемирие… он вернулся домой, счастливый и радостный».

Главным же источником обогащения рыцарей был выкуп пленников, находившихся в добром здравии. В «Жираре Руссильонском» сам Жирар и его люди после битвы предают мечу всех безденежных пленников, но щадят оруженосцев. Если речь шла об известной особе, цифры могли быть астрономическими: за Ричарда I, захваченного Леопольдом Австрийским и переданного императору Генриху VI, запросили 150 тысяч марок (несколько миллионов долларов США по курсу середины XX века). Для этого в Англии и Нормандии пришлось ввести специальные налоги с рыцарей, мирян, духовенства, церквей и монастырей. Однако собрать эту сумму не удалось, и, когда Ричарда освободили, ему пришлось отправить заложников, пока не будет выплачена оставшаяся сумма.

Во Франции мир, установившийся в XIII веке при Людовике IX, оставил многих рыцарей без дела. Некоторые подались на Восток, присоединившись к одному из духовно-рыцарских орденов (тамплиеров или госпитальеров), кое-кто отправился в Испанию либо Португалию. Разумеется, они стремились сражаться с неверными сарацинами, но так получалось не всегда. Даже Сид, герой испанского рыцарского эпоса, немало послужил неверным, возглавляя войска эмира Сарагосы в сражениях против христиан. Для бедных рыцарей, добывавших средства к жизни при помощи меча, было все равно, к кому наняться. Автор «Жирара Руссильонского» рисует печальную картину: настал мир, рыцарь лишился источника доходов, его преследует заимодавец. Жирар с супругой, путешествуя по сельской местности, встречают торговцев, которые вновь обрели достаток благодаря миру – тому, что разорил Жирара. Оба считают, что лучше не открывать подлинного имени Жирара, и жена говорит торговцам, что Жирар мертв. «Слава Богу, – отвечает один из них, – он всегда воевал, и через него мы перенесли множество несчастий». Раздосадованный Жирар хочет разрубить его надвое своим добрым мечом, но оружия при нем больше нет.

В «тощие» мирные времена заняться привычным делом и при случае подзаработать можно было только на турнире. Ведущий свое происхождение от древних языческих игр и, как и многие другие обычаи времен язычества, дошедшие до Средних веков, получивший христианскую окраску, турнир к XIII столетию обзавелся своими правилами и традициями. Знатные сеньоры и монархи устраивали турниры, чтобы развлечь себя и друзей, а также продемонстрировать свое богатство. Центральным событием была «битва» между группами рыцарей из разных земель. По окрестным деревням рассылали глашатаев, извещавших о турнире. В назначенный день рыцари надевали доспехи, садились на коней и выстраивались на противоположных сторонах луга. По сигналу глашатая две группы всадников налетали друг на друга. Луг был открытым со всех сторон: когда одна группа терпела поражение и отступала, другая, совсем как на войне, преследовала ее через леса и долины, чтобы взять пленных. Когда все заканчивалось, побежденные и победители должны были договориться о выкупе: обычно он равнялся стоимости доспехов и коня и выплачивался звонкой монетой. Уильям Маршал и еще один рыцарь в течение двух лет ездили по турнирам во Франции, взяв в плен сто три рыцаря за десять месяцев и получив с них выкуп, чем заметно поправили свои дела.

Выдавались и призы, которые иногда ранжировались в зависимости от степени проявленной доблести. Уильям Маршал однажды выиграл необычайно крупную щуку. Принесшие ее рыцари нашли его в кузнице стоящим на коленях, с головой, лежавшей на наковальне: кузнец пытался снять с него шлем, покореженный копьем.

Индивидуальные поединки до конца XIV века почти не устраивались. Турнир был по преимуществу подготовкой к войне, и сшибка двух отрядов должна была напоминать настоящее сражение. Боевой пыл участников по своему накалу тоже приближался к настоящему, особенно когда речь шла о верности сеньору. Нередко наносились серьезные и даже смертельные раны. На одном из турниров Гилберт, сын Уильяма Маршала, демонстрировал искусство верховой езды, и у него порвалась уздечка. Гилберт вылетел из седла и зацепился одной ногой за стремя; конь протащил его по полю, причинив смертельные увечья. После этого турнир превратился в потасовку, несколько человек из свиты Гилберта были убиты, а многие рыцари и оруженосцы получили тяжелые ранения. Десять лет спустя турнир под Рочестером закончился тем, что английские оруженосцы стали избивать палками и дубинками побежденных французских рыцарей.

Первые турниры в Англии устраивались с разрешения короля, но Генрих III постоянно выступал против них. Уильям Маршал запретил один от своего имени в 1217 году. Впоследствии запреты множились, но совершенно не достигали цели, так что, согласно хронике монастыря Данстейбл, было велено «отлучать от церкви участников турниров, их помощников и сообщников, а также тех, кто перевозил товары или провизию для турниров, всех вместе, постоянно, каждое воскресенье».

Турнир, на котором расстался с жизнью Гилберт Маршал, был запрещен королем, и Генрих напомнил об этом Уолтеру Маршалу, когда тот потребовал наследство, оставшееся от брата: «И ты тоже, Уолтер, против моей воли, вопреки моему запрету и с неуважением ко мне, присутствовал на турнире… по какому праву ты требуешь свое наследство?» Уолтер возразил, что он не мог покинуть брата, но это не умерило королевского гнева, и мир между ними восстановился лишь благодаря епископу Даремскому.

Помимо опасения, высказанного королем по случаю отмены в 1247 году двух турниров – между рыцарями из принадлежавшей ему французской провинции Пуату и из его английского домена (по словам Матвея Парижского, он страшился того, что «стоит встрепенуться копьям, как будут вынуты кровавые мечи»), Генрих III считал, что под предлогом турнира бароны могут вступить в заговор против него. В некоторых случаях прослеживалась тесная связь между этими «сражениями» и восстаниями. Бароны, участвовавшие в неудачном мятеже, поднятом в Стэмфорде в 1229 году, – Генрих едва достиг возраста, когда мог править самостоятельно, – отправились в Чепстоу на турнир вместе с Уильямом Маршалом II и обнаружили, что юстициарий Хьюберт де Бург запретил его. За следующие три десятилетия было издано еще семьдесят три запрета. У некоторых рыцарей, участвовавших в турнирах вопреки запрету, отнимали земли. Однажды Уильям де Валенс, родной брат короля, призвал своих рыцарей нарушить королевское повеление и устроить турнир, которому помешал лишь снегопад. Позже Уильям все же провел его и тяжело ранил одного рыцаря.

Церковь, как и Генрих, осуждала турниры, и не только из-за жестких столкновений и опасности мятежа. Помимо невинных забав, таких как борьба, метание дротиков и копий, бросание камней, их участники предавались пьянству, чревоугодию и похоти. Яков де Витри, парижский проповедник, известный своими язвительными речами, часто приводил в пример турниры, говоря о семи смертных грехах. Но церковные строгости действовали слабо. Джоселин де Бракелонд рассказывает, что аббат Самсон из Бери-Сент-Эдмундс запретил компании молодых рыцарей проводить турнир и, более того, велел закрыть ворота, чтобы они не смогли покинуть город. На следующий день, когда отмечался праздник Петра и Павла, молодые рыцари заявили, что не будут сражаться, и отправились на обед к аббату. Однако после обеда они послали за вином, принялись петь, нарушив отдых аббата, а затем вышли на улицу, взломали городские ворота и устроили турнир. Аббат отлучил всех от церкви.

В середине XIII века распространился более щадящий вид турниров, получивший название «круглых столов» (заимствованное из артуровской легенды), который предвосхищал турниры XIV и XV веков: вместо массовых сражений – индивидуальные поединки, в которых использовалось затупленное оружие. Обычно им предшествовали пиры и различные игры. Но и на «круглом столе» можно было расстаться с жизнью. Матвей Парижский рассказывает о гибели Арнольда де Монтиньи (1252) во время поединка с Роже де Лембюрном. Возникли подозрения в предумышленном убийстве: оказалось, что железный наконечник копья, извлеченный из горла убитого, не был затуплен. Кроме того, Роже де Лембюрн ранил Арнольда и на предыдущем турнире. Матвей заключает: «Правду знает один лишь Бог, проникающий в тайны людских сердец».

На другом «круглом столе», состоявшемся в Блите (1256), семнадцатилетний принц Эдуард сражался в льняных доспехах и с легким оружием. Тем не менее все закончилось, как и групповые турниры, всеобщей потасовкой: дрались руками и ногами. По словам Матвея Парижского, несколько дворян, включая графа-маршала Роджера Биго из Чепстоу, «так и не восстановили свое здоровье». Принц, взойдя на трон под именем Эдуарда I, старался регулировать, а не запрещать турниры и «круглые столы». Его эдикт от 1267 года, направленный на предотвращение беспорядков, ограничивал число оруженосцев и устанавливал, какое оружие могут носить рыцари, оруженосцы, конюхи, лакеи, глашатаи и зрители. На турнирах, устраивавшихся королем, ни один человек ни разу не был ранен.

Во Франции к индивидуальным поединкам перешли еще раньше. Современники описывали эти турниры как красочные зрелища, участники которых блистали отвагой. В «Романе о кастеляне из Куси» глашатаи с раннего утра начинают будить многочисленных гостей, прибывших в замок:

Турнир породил одно из самых известных явлений, связанных с феодализмом и рыцарством, – искусство геральдики. Название произошло от слова «герольд» (глашатай на турнире) – объявляя рыцарей, они постепенно становились знатоками гербов. С XI века на знаменах и щитах повсеместно помещаются символы, чтобы отличать предводителей в пылу схватки. На гобелене из Байё изображены гербы Гарольда и Вильгельма. В XII веке гербы стали передаваться от отца к сыну, пример тому – щит с золотыми львами, который Жоффруа Анжуйский получил при посвящении в рыцари от своего тестя Генриха I. Эмблему унаследовал внук Жоффруа, Вильгельм Длинный Меч, граф Солсбери. Одними из первых гербом обзавелись Клеры, владельцы Чепстоу: около 1140 года Гилберт де Клер избрал своим отличительным знаком три шеврона, похожие на те, которые потом стали использоваться военными в качестве нарукавных нашивок. Герб Клеров появился на щите сеньора, и, когда он бывал в Чепстоу, над замком, вероятно, развевалось знамя. Гребни в виде объемных фигур – кабан, лев, ястреб – венчали шлемы с конца XII века.

В XIII веке значение гербов (coat of arms, как их стали называть, поскольку они помещались на сюрко – surcoats) возросло в связи с распространением рыцарской идеологии и расцветом декоративного искусства вследствие экономического подъема. Еще более важной была роль герба как признака благородного происхождения, визуально выделявшего его владельца из числа простолюдинов (хотя богатые буржуа продолжали становиться рыцарями и, соответственно, обзаводились гербами). Геральдика превратилась из искусства в науку, с жесткими правилами и своим языком. Щиты можно было делить только особым образом, например tierce en face (на три горизонтальные полосы) или en sautoir (на четыре части косым крестом). Использовались драконы, львы, леопарды, орлы, рыбы и многие другие животные, даже мифологические, а также звезды, луны, деревья, кусты, цветы и прочие природные и рукотворные объекты. В моду вошли девизы, у французских королей им был «Montjoye» – призывный клич Карла Великого в «Песни о Роланде». В конце концов все гербы были приведены к стандартному виду и стали включать гребень, шлем, щит и девиз.

У английских аристократов – возможно, в XIII веке – возник обычай вывешивать свои знамена перед гостиницами, где они останавливались на ночь. Так появились известные сегодня вывески: «Белый олень» происходит от герба Ричарда II, «Лебедь» – от герба графов Херефордов, «Роза и корона» – от герба Англии.

В XIII веке институт рыцарства, тесно связанный с жизнью замка, видимо, переживал расцвет. Но усложнение взгляда на мир уже предвещало близкий упадок. «Песнь о Роланде», созданная во времена Первого крестового похода, – в ней впервые появляется слово «рыцарство» – проникнута суровым христианским простодушием. Роланд обрек арьергард Карла Великого на гибель, отказавшись трубить в свой рог, чтобы известить Карла Великого о нападении сарацин. Призыв о помощи был бы трусостью: лучше смерть, чем бесчестье. Его стратегия проста: «Копьем дадите вы отпор врагу, – говорит он Оливье. – Я Дюрандаль, что Карл мне дал, возьму. Кто б ни владел им, если я паду, пусть скажет, что покойник был не трус»[8]. В рукояти Дюрандаля хранится, среди прочих реликвий, часть ризы Богородицы. После страшной битвы, в которой сарацины были порублены на куски, а французские рыцари пали один за другим, умирающий Роланд остается один на поле боя, усеянном мертвыми телами. Его последние мысли обращены к двум его повелителям, Карлу Великому и Богу, – уходя из жизни, он поднимает к небу свою перчатку в знак вассальной верности.

Рыцарский идеал «Песни о Роланде», подхваченный и воспетый поэтами XIII века, включал великодушие, честь, стремление к славе, презрение к лишениям, усталости, боли и смерти.

Но в XIII веке появилась возможность создать совершенно другую книгу о Крестовых походах. «Жизнь святого Людовика», написанная Жуанвилем, сенешалем Шампани, разительно контрастирует с «Песнью о Роланде». Эта хроника рокового похода Людовика IX в Египет, написанная сухим стилем, рассказывает историю, непохожую на историю Роланда: французские христианские рыцари храбро сражаются с судьбой и почти все погибают. Однако разница в тональности более чем очевидна: рыцари Жуанвиля реальны, они страдают от ран и болезней, а их смерть выглядит скорее жалкой, чем славной. Жуанвиль восхваляет святого Людовика и восхищается им, как Роланд Карлом Великим, но относится к нему совсем по-другому. Король обращается к Жуанвилю: «Хочу… спросить, что бы вы предпочли – стать прокаженным или совершить смертный грех?» «И я, никогда ему не лгавший, ответил, что предпочел бы совершить их тридцать, нежели стать прокаженным»[9]. Итак, рыцари начали проникаться здравым смыслом.

Война в Средние века велась в основном вокруг замков. Примитивные, плохо организованные феодальные ополчения, собираемые летом всего на несколько недель, редко вступали в полевые сражения. Полезнее всего было использовать их для осады, что полностью соответствовало громадному стратегическому значению замков.

Средневековые войны не были непрерывными, как их рисуют некоторые историки. Курганно-палисадные замки IX–X веков часто подвергались нападениям викингов, сарацин, венгров или соседей-баронов, но уже в XI веке с таким грабежом повели борьбу, и набеги стали понемногу уходить в прошлое. В Англии их запретил Вильгельм Завоеватель, а его преемники полностью положили конец этой практике. Зато как раз в это время начались Крестовые походы, в том числе против испанских мавров и альбигойцев; войны между государствами, включая те, которые вели во Франции Ричард Львиное Сердце, Иоанн и Генрих III; завоевательные войны англичан в Уэльсе, Шотландии и Ирландии; гражданские войны, например борьба за престол Стефана Блуаского с императрицей Матильдой, и восстания баронов против короля. Тем не менее в XII–XIII веках было много замков, нечасто подвергавшихся осаде. Обитатели Чепстоу – редкий, но вовсе не уникальный случай – на протяжении всего Средневековья ни разу не видели неприятеля у своих ворот.

Но когда военные действия все же вспыхивали, они неизбежно вращались вокруг замков. Взятие вражеского замка являлось политической и военной целью; немало твердынь было выстроено с тем расчетом, чтобы преградить путь захватчикам. Обычно замок стоял на возвышенном месте, у моста, у брода, у слияния рек, возле водного пути, гавани, перевала или другого стратегически важного места. Замок внутри города мог обороняться еще долго после взятия самого города; если враг уходил, солдаты замкового гарнизона могли вновь занять населенный пункт. Даже сельский замок нельзя было обойти просто так – его защитники могли отрезать пути снабжения наступавших. Благодаря высокой мобильности защитников замка – почти всегда имевших в своем распоряжении лошадей – стратегический радиус их действий был велик и позволял пересекать границу, снабжать наступающее войско, перекрывать движение по дороге или реке на большом расстоянии. С учетом всего этого средневековая военная наука была наукой о штурме замка и его обороне.

Основным оборонительным рубежом замка была стена с выступающими башнями. Пространство перед стеной оставалось открытым; если был ров, за ним также оставляли открытое пространство. Если местность затрудняла подход к замку – особенно тогда, когда к нему можно было приблизиться только с одной стороны, – уязвимую сторону усиливали при помощи стен, рвов и башен, прикрывавших главную стену. Восточная часть Чепстоу была защищена большой сторожевой башней с бойницами, подъемными воротами и машикулями. Барбакан, построенный Маршалами для защиты западной оконечности Чепстоу, состоял из периметра стен длиной около 30 метров и шириной около 15 метров, с мощной цилиндрической башней в юго-западном углу и укрепленными воротами в северо-западном углу. Барбакан был отделен от западной замковой стены широким сухим рвом, через который был перекинут мост с разводным пролетом; с другой стороны ров прикрывала мощная прямоугольная башня. Ров заканчивался у южной стены неприметной потерной – даже если враг брал ее, он оказывался в ловушке, под обстрелом, который велся из башен и со стен. Длинные стороны замка имели естественную защиту: река и высокий утес на севере, крутой склон на юге, там, где располагался город.

Такой замок, как Чепстоу, был практически неуязвим для лобовой атаки – благодаря его размерам в нем можно было хранить достаточное количество припасов. В некоторых замках имелась провизия на год или даже больше, и, поскольку гарнизоны в XIII веке были невелики, при продолжительной осаде с проблемами снабжения сталкивались в первую очередь осаждающие, а не осажденные. Шестьдесят человек могли отражать натиск вдесятеро больших сил; если у защитников имелись значительные запасы зерна плюс крупный скот, свиньи и куры, уведенные в замок при приближении врага, прокормиться им было намного легче, чем шестистам осаждавшим в местности, разоренной войной.

К концу XIII века схемы снабжения замков сделались довольно сложными, припасы нередко закупались у главных подрядчиков. Так, в июне 1266 года для Рочестерского замка, в котором укрепился Роджер Лейберн, военачальник Генриха III, у некоего Джона Хаттинга были закуплены: 251 селедка, 50 овец, 51 засоленная свинья, а также инжир, рис и виноград. Чаще всего определенный товар покупался у того или иного торговца либо у группы торговцев: для Рочестерского замка Роджер Лейберн покупал рыбу у купцов из Нортфлита и Струда, овес – в Мейдстоуне, Лидсе и Нессиндоне, рожь – у купца из Колчестера, вино – у Питера из Лондона и торговца Генри из Ситтингборна.

С водой дело зачастую обстояло хуже, чем с провизией. По идее, в замке должен был иметься хороший колодец, в донжоне или поблизости от него, но случалось, что по какой-либо причине вода в колодец переставала поступать, и тогда последствия были катастрофическими. Во время Первого крестового похода, когда турки осадили крестоносцев в замке Ксеригордон, неподалеку от Никеи, и перекрыли подачу воды, осажденные пили кровь лошадей и собственную мочу, а также зарывались в сырую землю, надеясь впитать влагу через кожу. Через восемь дней они сдались и были казнены или проданы в рабство. Двадцать лет спустя граф Фульк Анжуйский, осаждавший замок Генриха I в Алансоне, сумел найти и уничтожить подземную трубу, что вела к реке Сарта, и гарнизону пришлось сдаться. В 1136 году, когда король Стефан осаждал мятежного барона Болдуина де Редверса в Эксетерском замке, два колодца в замке внезапно пересохли. Пока не закончилось вино, защитники пили его, а также использовали для выпечки хлеба, приготовления пищи и тушения пожаров, которые вызывали нападавшие. В конце концов люди барона сдались, и, как пишет автор «Gesta Stephani», «когда они наконец вышли, их тела были ослаблены и измучены изнурительной жаждой, и когда они оказались снаружи, то бросились пить все что угодно, прежде чем заняться какими-либо другими делами».

Но если оставить в стороне голод и жажду, ни одно укрепление не было полностью защищено от штурма; любые, даже мощнейшие замки XII и XIII веков можно было взять приступом, что временами и происходило. У замка имелось не так много уязвимых мест, однако осаждавшие умело использовали их.

Слабым местом замка являлись, в частности, его подземелья. Если замок не стоял на скале, под стены можно было совершить подкоп. Как правило, для этого выбирали место, где стены сходились углом, или башню. В подземном ходе ставили прочные крепи. Когда подкопщики доходили до стены, крепи поджигали, так что земля обваливалась вместе с участком стены. Все это было не так просто, как кажется на первый взгляд. В 1215 году король Иоанн начал осаду Рочестерского замка, построенного в XII веке, с большим квадратным донжоном; гарнизон состоял из ста мятежных рыцарей и множества пеших воинов и лучников. Жителям близлежащего города Кентербери было велено изготавливать «как можно больше кирок, днем и ночью». Через шесть недель работы в подкопе продвинулись настолько, что Иоанн приказал юстициарию Хьюберту де Бургу «как можно быстрее посылать нам, днем и ночью, сорок самых крупных свиней, наименее пригодных для еды, чтобы поджечь башню». Сало дало достаточно сильное пламя, чтобы разрушить деревянные конструкции и вызвать обвал протяженного участка стены донжона.

Если же замок стоял на скале, как Чепстоу, для его штурма применяли два других важнейших приспособления, дошедших с античных времен: осадную башню и катапульту. Осадную башню иногда называли «кошкой», «медведем» или другим образным словом. Чаще всего ее собирали на месте из готовых компонентов. Какой бы ни была конструкция башни, цель всегда состояла в том, чтобы поместить осаждающих на достаточную высоту и в надежное укрытие, сведя на нет преимущества защитников. Башня могла применяться для взятия какого-либо участка укрепления, прикрытия подкопщиков или тарана. Громадные ворота мощных замков раннего Средневековья были почти неуязвимы для таранов, но для небольшого замка тяжелый брус или ствол дерева, окованный железом или медью (а иногда с бараньей головой на конце, откуда произошли английское и французское название тарана – ram, bélier), представлял серьезную угрозу. Осаждающие поднимали его на руках или посредством кожаных ремней. Перед началом приступа надо было преодолеть ров – обычно его заваливали землей и кустами. Затем осадную башню, внутри которой находились лучники и пешие воины (для рукопашной схватки), двигали к замковой стене. Если осаждающие располагали крупными силами, они могли построить несколько башен и атаковать с их помощью несколько участков стены, пользуясь численным превосходством. Поскольку башня была деревянной, защитники старались поджечь ее, бросая факелы или пуская горящие стрелы.

Средневековые инженеры применяли так называемые торсионные и тенсионные устройства, известные с древности. Простейшая торсионная машина представляла собой канат, натянутый при помощи рычага, ось которого располагалась параллельно штурмуемой стене. Дальнейшее натяжение канату обеспечивал другой рычаг, прикрепленный под прямым углом к раме устройства и оттягиваемый до земли. На один конец рычага, накопившего значительную кинетическую энергию, помещали метательный снаряд, после чего рычаг отпускали. Когда он оказывался в вертикальном положении, его останавливала перекладина, и снаряд летел вперед. Сведений о дальнобойности почти не сохранилось, но во время недавно проведенных опытов удалось метнуть камень весом свыше двадцати килограммов на расстояние около двухсот метров.

Существовало и другое приспособление – требюше, приводившийся в движение с помощью противовеса (последний применялся также в подъемных мостах). Арабы использовали катапульту, рычаг которой оттягивался группой людей и затем отпускался. Европейские военные инженеры внесли важнейшее усовершенствование: в требюше метательный рычаг вращался вокруг оси, расположенной примерно в четверти длины от его нижнего конца, обращенного к замку. К этому концу прикреплялся противовес – несколько гирь, масса которых соответствовала нужной дальности. На другом конце, оттягиваемом с помощью лебедки, помещался снаряд. При отпускании рычаг принимал вертикальное положение и выбрасывал снаряд; по силе и точности эта машина превосходила, как говорят, торсионные и тенсионные устройства. Впервые примененный в Италии в конце XII века, требюше широко использовался во время Крестовых походов против альбигойцев (первая треть XIII века). В Англии он упоминается с 1216 года, когда принц Людовик Французский начал осаду Дувра. В следующем году флот Людовика попытался войти в устье Темзы; на одном из кораблей был установлен требюше. Принц потерпел жестокое поражение в битве при Сэндвиче. Что же касается осадного орудия, то везший его корабль погрузился «так глубоко, что палуба почти ушла под воду», и требюше оказался скорее помехой, чем преимуществом. Однако при осаде он был очень эффективен благодаря способности многократно и с большой точностью поражать одну и ту же цель. В 1244 году епископ Дюран из Альби сконструировал для осады Монсегюра требюше, который днем и ночью посылал сорокакилограммовые снаряды в одно и то же место в стене с интервалом в двадцать минут, пока не было пробито отверстие.

Нападавшие использовали горючие вещества, чтобы поджечь деревянные строения во дворе замка. Действенность каменных снарядов зависела от высоты и толщины стен. В начале XII века проломить стены было не слишком трудно, и такие случаи происходили часто. По этой причине начали возводить более прочные стены – например, в Виндзорском замке толщина их достигала шести метров.

Защитники крупнейших замков располагали собственными метательными орудиями. Во время кампаний Эдуарда I в Уэльсе инженер по имени Реджинальд установил четыре катапульты (springalds) на башнях Чепстоу, в том числе на донжоне Уильяма Фиц-Осберна. Мангонели и требюше на башнях, а иногда и на стенах замка метали камни (нередко те, которые прилетали от осаждающих), при этом защитники имели преимущество в виде высоты.

Как у осаждающих, так и у осаждаемых имелись также устройства, сконструированные по принципу действия лука. Древнеримская баллиста, легко устанавливаемая на крепостных стенах, пускала гигантскую стрелу (quarrel, carreau). По тому же принципу действовал меньший по размерам арбалет, ставший в Средние века самым распространенным ручным метательным оружием. Арбалет был известен еще римлянам, которые, видимо, не оценили его по достоинству; затем он таинственно пропал на несколько столетий и вновь обнаружился в Европе – сначала, вероятно, в Италии в XI веке. Во время Первого крестового похода византийцы и турки восприняли его как нечто невиданное. Повторное появление арбалета, видимо, было связано с изобретением более мощного спускового механизма. В XII и XIII веках на одном его конце чаще всего укрепляли стремя. Арбалетчик упирал этот конец в землю, располагая оружие вертикально, ставил ногу в стремя, наклонялся, зацепляя тетиву поясным крюком, и разгибался, чтобы натянуть ее. Затем, отцепив тетиву от крюка, он поднимал оружие и стрелял, потянув за спусковой рычаг с нижней стороны. Дальность стрельбы составляла до 360 метров. Арбалет прекрасно подходил для обороны замка, в отличие от валлийско-английского «длинного лука» (longbow), эффективного в открытом бою. Лук стрелял на более короткое расстояние, выпускаемые из него стрелы были легче арбалетных, а такие качества лука, как удобство переноски и скорострельность, были не слишком важны для обороняющихся.

В хронике монастыря Данстейбл содержится красочное описание взятия Бедфордского замка, резиденции мятежного Фалькеса де Бреоте, силами Генриха III в 1224 году. Упорная осада длилась восемь недель. Главными сооружениями замка были две башни, старая и новая, разделенные внутренним двором и окруженные обширным внешним двором с воротами, которые прикрывал мощный барбакан.

Сам Фалькес возложил на себя крест, и ему позволили покинуть страну, чтобы отправиться в Рим. Замок был снесен, оставили только строения внутреннего двора, где поселилось семейство Бошана, герцога Бедфорда. Камни от башен и зданий внешнего двора передали местным церквям (символический знак восстановления справедливости – ранее на башни и другие постройки употребили камни двух церквей, разрушенных Фалькесом).

Как правило, с гарнизоном замка в случае сдачи обращались не так жестоко. Во время обычных конфликтов, не связанных с религиозной войной или мятежом, защитников нередко щадили. В некоторых случаях рыцарей оставляли в живых и требовали за них выкуп, рядовых же солдат калечили или убивали. Мятежный замок часто сдавали, не исчерпав всех возможностей сопротивления, в обмен на свободный выход обороняющихся.

Даже если замок стоял на скале, имел большие запасы провизии и воды и был хорошо защищен от метательных орудий, его могли взять хитростью. Обычно применяли некую разновидность троянского коня, средство, позволявшее небольшой группе людей скрытно проникнуть внутрь. Часто штурмующие карабкались ночью на стены, в том месте, где защита была слабой, – это называлось эскаладой. Еще одним способом было отвлечь внимание осажденных от второстепенного входа или плохо укрепленного места и молниеносно взять его приступом. Наконец, для проникновения в замок использовались подкопы, заброшенные колодцы, отхожие места (как при взятии в 1204 году Шато-Гайара, построенного Ричардом Львиное Сердце). Иногда гарнизон выманивали, чтобы атакующие могли проникнуть через ворота, когда защитники возвращались в замок.

Прибегали также к переодеванию. Штурмующие снимали осаду и демонстративно отступали, но недалеко, ровно настолько, чтобы скрыться из виду. В этом случае некоторые солдаты, переодетые крестьянами или купцами, могли попасть в замок, нуждавшийся в припасах, и занять караульное помещение. Бывало, что рыцари пробирались внутрь, спрятавшись в телегах с зерном. В 1123 году люди графа Болдуина Фландрского спасли своего сеньора из заточения в турецком замке, переодевшись торговцами и зарезав стражников у ворот.

Поскольку осада замков играла ведущую роль в войне, боевые действия велись с остановками. Противники договаривались о продолжительных перемириях таким образом, чтобы сохранять сообщение с внешним миром, но не подвергаться нападениям. Во время войны между принцем Людовиком Французским и Генрихом III, с октября 1216 года по февраль 1217-го, стороны заключили не менее пяти перемирий, и все они были связаны с осадами замков.

При достаточной изобретательности предводитель осаждавших мог воспользоваться перемирием, чтобы заслать в замок шпиона или подкупить кого-нибудь из солдат. Это позволяло получить ценную информацию – например, о запасах в замке – или договориться о том, чтобы ворота ночью оказались открытыми либо стена осталась без охраны. В 1265 году шпион, переодетый женщиной, доложил Эдуарду, сыну Генриха III (будущему Эдуарду I), что защитники замка Кенилворт, принадлежавшего Симону де Монфору, собираются ночью покинуть крепость, чтобы посетить городские бани. Согласно хронике монастыря Мелроз, люди короля застали рыцарей Симона спящими и безоружными: «Некоторые убегали совершенно обнаженными, на других были только штаны, на третьих – только рубашка и штаны».

Начальствовавший над ними сын Симона (Симон де Монфор III) доплыл до замка в ночной сорочке по искусственному озеру, на берегу которого тот стоял. Симона де Монфора-старшего убили тремя днями позднее в сражении при Ившеме, а на следующий год Симону-младшему пришлось защищать Кенилворт от королевских войск. Несмотря на ужасающую бомбардировку, осажденные выдержали все атаки, повалили гигантскую осадную башню с двумя сотнями лучников и уничтожили другую точным выстрелом из мангонеля. Даже вмешательство архиепископа Кентерберийского не возымело действия. Когда прелат появился перед замком, чтобы отлучить от церкви его защитников, один из них надел церковное облачение и стал насмехаться над ним со стены. Король предложил мягкие условия сдачи, но Симон отверг их. Провизия в замке заканчивалась, и накануне Рождества Симон вместе с братьями покинул его и бежал за границу, а его людям, страдавшим от голода и дизентерии, пришлось сдаться.

Боэмунд Отвильский (Тарентский) захватил хорошо укрепленную Антиохию, которая принадлежала мусульманам, при помощи подкупа и хитрости одновременно. Предложив Фирузу, эмиру, командовавшему тремя башнями, богатства, почести и крещение, он притворно отступил вместе со всем своим войском. Ночью крестоносцы тайно вернулись, несколько человек взобрались на стены, за которые отвечал Фируз, убили сопротивлявшихся стражников и открыли ворота. Наутро город был в руках Боэмунда. Верный рыцарской традиции даже в Крестовом походе, он заранее взял у баронов обещание, что Антиохия будет целиком принадлежать ему.

Автор «Gesta Stephani» с удовольствием повествует о том, как удалось обмануть Роберта Фиц-Хьюберта, одного из баронов, восставших против короля Стефана. По мнению небеспристрастного историка, Фиц-Хьюберт «не имел себе равных в порочности и злодействе». В результате ночной эскалады он захватил замок Девизес, принадлежавший Стефану, но отказался передать его графу Глостеру, на стороне которого должен был сражаться. Однако Фиц-Хьюберт потерпел полную неудачу в переговорах со своим соседом-бароном – не кем иным, как Джоном Фиц-Гилбертом Маршалом, отцом Уильяма, о котором хронист говорит так: «Человек столь же хитрый и вполне готовый осуществить великие замыслы посредством предательства». Джон взял Мальборо, хорошо защищенный королевский замок. Фиц-Хьюберт дал знать, что хочет заключить с ним соглашение о мире и дружбе и для этого провести переговоры в Мальборо. Джон согласился, но, впустив его, повел себя в свойственной ему манере: запер за Фиц-Хьюбертом двери, «бросил его в тесную темницу, где он страдал от голода и пыток», а затем выдал графу Глостеру, который отвез его в Девизес, чтобы повесить на виду у всего гарнизона. Получив от Глостера деньги, рыцари вернули ему замок.

На следующий год силы Стефана одержали окончательную победу, прибегнув к другой необычной тактике – осаде осаждающих. Соперница Стефана, императрица Матильда, и ее брат, граф Глостер, осадили замок епископа Винчестерского. Последний обратился за помощью к сторонникам Стефана – на тот момент пребывавшего в заключении – и, кроме того, нанял сколько-то рыцарей. Супруга Стефана, тоже Матильда, привела свое войско, в том числе около тысячи солдат, выставленных лондонскими городскими властями. Защитники епископского замка подожгли большую часть города, включая два аббатства, а войска Стефана охраняли дороги в город, чтобы пресечь доставку продовольствия, так что жители вскоре начали страдать от голода. Чтобы отвлечь внимание противника, граф Глостер начал укреплять аббатство Уэрвелл примерно в десяти километрах от города.

Императрица Матильда и граф Глостер решили снять осаду, чтобы спасти свое войско, но, когда осаждавшие стали выходить из Винчестера, королевские люди, не терявшие бдительности, напали на них с двух сторон и обратили их в бегство. Хронист пишет об этом так:

Как видно, оборонительная мощь замка позволяла нанести контрудар. Иногда осада предусматривала применение еще более сложной стратегической схемы. В 1203 году ее использовал король Иоанн (один из немногих его успехов в войне с Филиппом Августом). Французский король осаждал большой замок Арк к юго-востоку от Дьеппа, удерживаемый английским гарнизоном, а союзник Филиппа, Артур Бретонский, осаждал Мирабо, защитниками которого руководила Алиенора Аквитанская, его бабка и мать Иоанна. Уильям Маршал и еще два англо-нормандских графа пытались освободить Арк, когда Иоанн неожиданно нанес успешный удар по силам Артура, стоявшим перед Мирабо. После поражения Артура Филиппу грозила совместная атака армий короля Иоанна и Уильяма Маршала, и он снял осаду Арка до того, как была выпущена хоть одна стрела. Отступая, Филипп попытался ударить по небольшим силам Уильяма, но тому удалось уйти и укрыться в Руане. В следующем году неспособность Иоанна отвлечь Филиппа от длительной осады Шато-Гайара привела к падению этого замка, и вся долина Сены оказалась беззащитной перед французским королем, что привело к потере англичанами Руана и всей Нормандии.

Одни замки выдерживали осаду множество раз, другие – несколько раз, третьи, как Чепстоу, – ни разу. Тот факт, что Чепстоу остался нетронутым, подчеркивает еще одно важное предназначение замка в военной сфере: служить плацдармом для наступления. Чепстоу основывался как опорный пункт для вооруженного продвижения в Уэльс и использовался именно в этом качестве Уильямом Фиц-Осберном и его преемниками из рода Клеров. Порой Чепстоу оказывался базой для противодействия силам короля – например, в 1074 году, когда Роджер, сын Уильяма Фиц-Осберна, и граф Норфолк взбунтовались против Вильгельма Завоевателя.

Замок Пембрук, расположенный на юго-западной оконечности Уэльса, еще лучше иллюстрирует активную, «наступательную» роль замка. В 1093 году, при Вильгельме Руфусе, Арнульф де Монтгомери, нормандский барон, прибыл в Пембрук по морю, воздвиг курганно-палисадный замок на скалистом полуострове, где некогда стоял римский лагерь, и начал покорять его окрестности. В 1102 году Арнульф восстал против Генриха I, после чего король захватил замок. В 1138 году король Стефан подарил его Гилберту де Клеру по прозвищу Стронгбоу (Тугой Лук), и тот занялся укреплением твердыни. При его сыне Ричарде Стронгбоу замок стал плацдармом для завоевания Ирландии. Позже Уильям Маршал еще лучше укрепил замок, возведя донжон и большой зал. Сын последнего, Уильям Маршал II, совершил обратное тому, что сделал Ричард Стронгбоу, а именно привел войска из Ирландии, где был юстициарием, и избрал Пембрук базой для покорения мятежных валлийцев.

Зачастую именно наступательный потенциал замка становился причиной его осады, но военное значение замка определялось его несравненной оборонительной мощью. Всегда готовый выполнять свои функции, почти не нуждавшийся в починке и обслуживании – лишь в своевременном предупреждении о неминуемой атаке, – замок оставался основным источником могущества на протяжении всего Средневековья.

Для всех, кто жил в средневековом замке и поблизости от него, начало времен года совпадало с церковными праздниками, восходившими, однако, к далеким языческим временам. Четыре сезона – заметно отличавшиеся от нынешних – были отмечены античными сельскохозяйственными праздниками, принявшими христианское обличье.

Зима тянулась от Михайлова дня (29 сентября) до Рождества; в эти месяцы сеяли рожь и пшеницу. Период от окончания рождественских праздников до Пасхи был сезоном сева яровых культур: овса, гороха, бобов, ячменя и вики. Лето продолжалось от конца Пасхальной недели до Дня поклонения веригам апостола Петра (1 августа), когда наступала осень или сезон сбора урожая, длившийся до 29 сентября.

Рождество и Пасха были главными праздниками, обозначавшими начало времен года, но не меньшее значение имела Троица, которую отмечали в мае (седьмое воскресенье после Пасхи). За этими тремя главными праздниками, которые сопровождались церковными торжествами, следовал не менее чем недельный отдых, а за ним – еще один праздник, народный, в знак возвращения к работе. Менее торжественные праздники имели отчетливо сельскохозяйственное происхождение: Сретение (2 февраля), совпадавшее с началом пахоты; Понедельник и Вторник второй недели после Пасхи, возвещавшие начало лета; три майских праздника – Майский праздник, Молебственные дни и Вознесение; Иванов день (24 июня), День поклонения веригам апостола Петра; Михайлов день в конце сбора урожая.

Михайлов день обозначал начало не только зимы, но и финансового года в замке. Крестьяне открывали изгороди, чтобы скот мог пройти на убранные поля и пастись на стерне, начинали вспашку и боронование полей, лежавших под паром, а управляющий замком и служащие поместья подводили счета.

Ноябрь был временем забоя скота, «кровавым месяцем» в англосаксонском календаре. Корма не хватало, чтобы держать большинство животных в течение зимы, а копченое и соленое мясо было необходимо для выживания людей. Месяц начинался с древнего праздника Всех святых – язычники в этот день старались умилостивить духов умерших, – а на следующий день отмечали праздник Всех душ. День святого Мартина (11 ноября) был традиционным праздником пахарей, также включенным в церковный календарь. В этот день – по крайней мере, в позднейшие времена – пекли пирожные, печенья и делали frumenty, пудинг из вареной пшеницы с молоком, смородиной, изюмом и специями.

Мрачный двухнедельный период от сочельника до Богоявления, или Двенадцатого дня (6 января), когда поля были залиты дождем или скованы морозом, сделался самой длинной в году чередой праздников – четырнадцать или пятнадцать дней. Вилланы временно освобождались от повинностей, а работники поместья – сторож изгородей, пахарь, трудившийся для сеньора, пастухи, занимавшиеся выпасом овец, свиней и коров, – получали «вознаграждение», то есть еду, одежду, напитки и дрова, традиционные рождественские подарки.

Рождественские праздники несли с собой не только веселье, колядование и всяческие развлечения, но и освобождение от повседневных норм, связанных с поведением и статусом человека. Накануне Дня святого Николая (6 декабря) духовенство соборов выбирало «мальчиков-епископов», которые руководили службами в День невинных младенцев (28 декабря); им помогали школьники и мальчики-певчие. Первого января, в День дураков, священники и причетники надевали маски на мессу, пели «непристойные песни», превращали старые ботинки в кадила и ели сосиски у алтаря. Перед шумными рождественскими торжествами сеньор часто создавал особый отряд стражников в ожидании беспорядков. Арендаторы поместья, принадлежавшего лондонскому собору Святого Павла, были обязаны дежурить в поместье от Рождества до Двенадцатого дня за следующее жалованье: «Хороший огонь в большом зале, один белый каравай, одно приготовленное блюдо и один галлон эля [в день]».

В рождественские дни «дом каждого, как и приходская церковь, украшался падубом, плющом, лавром и всем, что было зеленого в это время года», сообщает Уильям Фицстивен, описывая Лондон XII века. В сочельник приносили рождественское полено, гигантский кусок древесного ствола, заполнявший очаг целиком и горевший все двенадцать ночей, пока продолжались празднества.

Рождество отмечали все обитатели замка, и самые могущественные, и самые незаметные. Держатели обязаны были делать особые подношения, но одновременно пользовались особыми привилегиями. Обычно они приносили сеньору хлеб, кур и собственноручно сваренный эль, а тот давал рождественский обед – в основном из доставленных ими же продуктов. Таким образом, сеньор устраивал праздничное пиршество без больших затрат для себя, держатели же часто предоставляли для него дрова, посуду, скатерти и полотенца. В начале XIV века три состоятельных виллана из поместья, принадлежавшего Уэльскому собору, получили «два белых каравая, столько пива, сколько они выпьют за день, по куску говядины и бекона с горчицей, одну тушеную курицу и сыр, дрова, чтобы готовить пищу… и чтобы жечь с обеда до заката и после этого, и две свечи». Другой виллан, арендовавший меньше земли, имел право присутствовать на рождественском ужине, но «должен был принести с собой… свою скатерть, свою чашку и свой траншуар и унести все, что осталось на его скатерти, и обязан был иметь для себя и своих соседей каравай, разрезанный на три части, чтобы играть со сказанным караваем в старинную рождественскую игру». «Старинная рождественская игра», возможно, была вариантом игры в «бобового короля»: в пироге или буханке хлеба запекали боб, и тот, кто его находил, становился королем празднества. Во многих поместьях, относившихся к аббатству Гластонбери, рождественский пир устраивался в главном зале, причем держатель приносил с собой дрова, тарелку, кружку и скатерть, «если он хотел есть на скатерти». Подавались хлеб, бульон, пиво, два вида мяса, и вилланы имели право остаться в зале и выпивать после обеда.

На другом конце социальной лестницы бароны и короли развлекали своих рыцарей и придворных, одаривая их «платьем» (рубаха, сюрко и плащ) и драгоценностями. В 1251 году Матвей Парижский жаловался, что Генрих III был скуп на рождественские дары и, более того, требовал приношений от подданных:

В эти двенадцать рождественских дней по улицам всех городов Европы разгуливали ряженые, которые стучались в двери домов и заходили, чтобы поплясать и поиграть в кости. Одна такая пантомима XIV века, данная в Лондоне для принца Ричарда (впоследствии Ричарда II), сына Эдуарда, Черного принца, описана Джоном Стоу:

В Англии лицедеи также исполняли «шутовские пьесы» (mummer’s plays) – древнейшая из тех, что нам известны, относится, видимо, к XVI столетию, но явно восходит к Средним векам. Существует множество вариантов пьес, некоторые включают такие эпизоды, как танец с мечами или битву святого Георгия с драконом. Но все имели общий сюжет – вероятно, ритуального происхождения, – напоминавший о смерти и рождении всего живого: борьба, в ходе которой герой гибнет и возвращается к жизни благодаря волшебному снадобью, полученному от лекаря. Основными персонажами были шут и мужчина, переодетый женщиной.

В Новый год, как и на Рождество, вручались подарки. Матвей Парижский отмечает, что в 1249 году Генрих III потребовал от жителей Лондона, «от каждого из них, первые подарки, которые люди по суеверному обычаю называли новогодними дарами». «Первые подарки» сулили успех в наступающем году. Точно так же первый, кто входил в дом после полуночи («первая нога»), определял благополучие семьи на год вперед. В одних местах считалось, что он должен быть мужчиной или мальчиком, но непременно темноволосым, в других хотели видеть светловолосого, в третьих – страдающего плоскостопием.

В поместьях возобновление работы после новогодних празднеств отмечалось особыми церемониями, прославлявшими плуг и веретено. В первый понедельник после Богоявления – «плужный понедельник» – устраивали соревнования в пахоте, начинавшиеся с восходом солнца. Каждый свободный крестьянин в деревне вспахивал часть общинного поля, которую предстояло обрабатывать в этом году, стараясь провести как можно больше борозд; после этого он получал право засеять все вспаханные им борозды. Существовал еще один обычай – вероятно, возникший задолго до Средневековья – под названием «безумный плуг»: молодые пахари впрягались в плуг и ходили от двери до двери, выпрашивая деньги. Если кто-то отказывал, ему вспахивали землю перед домом. Вожак пахарей был одет старухой по имени Бесси, из-под его платья торчал бычий хвост. Иногда в компании был человек в лисьей шкуре, а также шут с палкой и бычьим пузырем.

Настоящей же пахотой почти не занимались до Сретения (2 февраля), праздник, официально называвшийся Днем очищения Марии. Он был посвящен «очищению» Марии после рождения ребенка – церемонии, во время которой молодая мать надевала свадебное платье и входила в церковь с зажженной свечой. В деревнях устраивали шествие со свечами. За Сретением следовал «жирный вторник», мирской праздник с играми и забавами.

Во время Великого поста алтарные части замковой часовни и приходской церкви были завешены, а крест и священные изображения накрыты тканью. В Вербное воскресенье прихожане обходили церковь с ветвями тиса или ивы, перед процессией несли крест и просфору. В Страстную пятницу крест открывали и устанавливали на ступенях алтаря; верующие обнимали его, кланяясь и вставая на колени – «ползли к кресту». Затем крест и просфору помещали в особую «пасхальную усыпальницу» в часовне, вокруг нее ставили свечи. Накануне Пасхи все огни и свечи гасили и торжественно зажигали новый огонь, в церкви же на всенощной горела большая пасхальная свеча. Утром «усыпальницу» открывали, после чего крест и просфору несли к алтарю.

На Пасху, как и на Рождество, землевладелец и его держатели обменивались подарками. Крестьяне приносили яйца, сеньор устраивал обед для служащих в поместье. Пасхальная неделя была временем крестьянских празднеств с разнообразными играми. Фицстивен описывает турнир на Темзе, состоявшийся в XII веке на Пасхальной неделе: «На мосту, на пристанях и в до-мах на берегу реки собирается множество людей, желающих поглядеть на это и повеселиться».

Понедельник и вторник после Пасхальной недели был двухдневным праздником, во время которого кое-где, по давнему обычаю, жены хлестали своих мужей (в понедельник), а затем мужья – жен (во вторник).

Средневековое лето начиналось с Майского дня, праздника любви, когда ослаблялись нравственные запреты. Перед рассветом молодые – а иногда и не слишком молодые – мужчины, жившие в деревне, включая священнослужителей, «приводили май»: для этого они отправлялись в лес, чтобы срезать дикие цветы, зелень и ветки боярышника. Иногда они проводили ночь в лесу. В «Романе о розе» (XIII век) описывается празднование Майского дня в Майнце, «очень веселом городе», жители которого ночевали в лесу, а утром «приводили май», шествуя по городу с песнями и развешивая «май» на окнах и балконах. Для руководства танцами и играми среди молодежи избирались господин и госпожа Май.

Молебственные дни – понедельник, вторник и среда перед Вознесением (сороковой день после Пасхи) – получили в сельской местности название Gangdays (дни ватаг). Селяне собирались в группы, возглавляемые священником, и с крестами, знаменами, колоколами и фонарями обходили деревню, ударяя по ее границам ивовыми прутьями. Маленьких мальчиков окунали в ручьи и пруды, стукая задом о деревья и камни, чтобы те запомнили, где проходят границы. Шествие останавливалось в определенных местах, под главным деревенским дубом или ясенем; священник читал молитвы и благословлял посевы. Потом наступала Троица, третий и последний из майских праздников, а за ней – еще одна неделя торжеств, во время которой вилланы не работали на сеньора.

В июне, после стрижки овец, отмечался праздник летнего солнцестояния, он же Иванов день (24 июня). Молитвослов XIII века содержит рассказ о кануне Иванова дня: мальчики собирали кости и мусор и сжигали их, несли в поля горящие головни, чтобы отгонять выходивших в это время драконов, которые будто бы отравляли колодцы. Затем поджигалось колесо и пускалось по склону холма, в знак того, что солнце достигло высшей точки и отныне будет спускаться.

На Иванов день обычно начинали заготовлять сено, заканчивая ко Дню поклонения веригам апостола Петра (1 августа). Английское его название, Lammas, происходит от англосаксонского hlafmass (хлебная месса). То был праздник первого урожая, когда в церкви благословляли хлеб из новой пшеницы.

После 1 августа наступало время жатвы – крестьяне обязаны были трудиться на земле сеньора (bidreaps). В последний день жатвы группы работников соревновались между собой: речь шла о том, какая из них первой уберет колосья с гребня. Иногда оставляли последние несколько колосьев и устраивали церемонию, во время которой их срезала самая красивая девушка, или в них бросали серпы, пока колосья не падали. Последний сноп украшали и вносили в амбар под звуки музыки, в обстановке всеобщего веселья. Вечером устраивался ужин в честь сбора урожая, а в некоторых местах вилланы обязательно приходили на господский двор и воспевали «возвращение домой после уборки».

С Михайловым днем годовой цикл начинался заново.

Один праздник в разных местах отмечался по-разному: День бодрствования. В большинстве своем главные торжества проходили в канун праздничного дня, к радости и крестьян, и детей, которые не ложились спать допоздна. Но в День бодрствования (праздника в честь приходского святого), когда члены церковной общины, отделившейся от более древнего прихода, шествовали к материнской церкви, порой случались пьяные драки и даже кровопролитие, поскольку приходы боролись за первенство. В более поздние времена – и, вероятно, уже в XIII веке – люди не спали всю ночь, утром шли на мессу в честь святого покровителя, а день проводили в различных забавах, обычно во дворе церкви. Со временем ко Дню бодрствования кое-где стали приурочивать крупные ярмарки.

Таким был в XIII веке год крестьян и обитателей замка, чья жизнь зависела от деревни и сельскохозяйственного цикла.

Военное значение замков уменьшалось начиная с XIV века; в следующем столетии процесс заметно ускорился. Как и упадок рыцарства, это было связано с появлением огнестрельного оружия. На завершающем этапе Столетней войны (1446–1453) старые твердыни Западной Франции, выдержавшие столько осад, удивительно быстро сдавались после обстрела тяжелыми каменными ядрами из массивных железных бомбард, состоявших на вооружении французской королевской армии. Однако само по себе новое оружие не сделало замки вовсе бесполезными. Толстые каменные стены могли устоять против артиллерийского обстрела и, в свою очередь, послужить площадкой для размещения орудия, что даже давало обороняющимся некоторые преимущества. Несмотря на новый вид оружия, и замки, и рыцари принимали участие в войнах – вплоть до конца XVI века, а порой и позднее. Возьмем Чепстоу: в XVII веке зубцы некоторых башен переделали для стрельбы из пушек, толщину южной стены увеличили, а в парапете устроили бойницы для мушкетов. В стенах воротного укрепления замка Бодиам (Суссекс), воздвигнутого в 1386 году для обороны побережья, проделали амбразуры в форме замочной скважины, двух различных размеров. В XVI веке Генрих VIII построил на южном побережье несколько замков, где были поставлены пушки.

Во время Войны Алой и Белой розы в Англии (XV век), Религиозных войн во Франции (XVI век), английской гражданской войны (XVII век) доспехи и замковые стены играли важную роль, которая, однако, неуклонно снижалась. Подлинным их могильщиком стало не огнестрельное оружие, а центральная власть каждой из этих стран. Возникновение по всей Европе крупных территориальных образований, объединенных под властью монарха (или диктатора), было обусловлено быстрым ростом городов и класса богатых торговцев, чьи налоги позволили государствам создавать и содержать крупные профессиональные армии, вооруженные дорогостоящей артиллерией. Отдельный рыцарь все еще мог принести больше пользы на поле боя, чем пехотинец без доспехов, с неудобной аркебузой, – но десять таких пехотинцев действовали эффективнее и обходились дешевле. Экономически невыгодным становилось и строительство замков; кроме того, из-за политических перемен многие приграничные замки стали ненужными (например, на оспариваемых долгое время границах между Англией и Уэльсом или Францией, Нормандией и Бретанью).

Замки, исчезнувшие в эру огнестрельного оружия, как правило, сносились, а не разрушались в ходе сражений. Большинство английских замков, владельцы которых поддержали Карла I, были один за другим захвачены пуританами. Чепстоу, которому ничто не угрожало в Средние века, взяли штурмом, проломив стену. На восстановленной южной стене есть мемориальная доска в память о гибели на этом месте сэра Николаса Кимиса, командовавшего гарнизоном. Еще больше пострадал при осаде Арундельский замок, где на стенах барбакана до сих пор видны следы от ядер; повреждения были таковы, что потребовалась обширная реставрация. Более типична судьба Кенилворта, старинной, видавшей виды цитадели Симона де Монфора и его сына, выдержавшего памятную осаду в 1266 году. В 1649 году многие парламентарии стали высказываться за снос Кенилворта, чтобы он не стал центром сопротивления роялистов, наподобие Пемброкского замка, который годом ранее ожесточенно штурмовали войска Кромвеля. Лорд Монмут, чье семейство отныне управляло замком от имени короля (вместо Монфоров), уговорил власти «облегчить» замок, то есть сделать его бесполезным с военной точки зрения, проделав отверстия в замковой стене и снеся одну из стен донжона.

Точно так же – и примерно в то же время – «облегчал» замки во Франции кардинал Ришелье, снося навершие башен, а в особо тяжелых случаях (как с заговорщиком Сен-Маром) еще и «навершие» хозяина замка.

Замок устаревал не только из-за эволюции военного дела, но и по причине повышения качества жизни. Уже в Средние века желание иметь более комфортабельные и элегантные жилые комнаты привело к строительству замков нового типа, а в XVII веке оно вылилось в строительство дворцов для знати, выполнявших исключительно жилую функцию. Иногда старый замок или его часть полностью перестраивали, превращая в комфортабельное жилище с освещением, отоплением и другими удобствами, и им продолжали пользоваться члены семейства, которое им владело. Другие же замки превращались в живописные руины, рядом с которыми появлялись изящные многооконные дворцы. В таких резиденциях большой зал, некогда основное жилое помещение, начиная с эпохи курганно-палисадных замков, претерпел изменения: если в Средние века его расширяли и украшали, то отныне его размеры и значение уменьшились. Стремление к уединению требовало устраивать отдельные столовые и гостиные для обитателей дворца. В XVII веке большой зал XIII столетия превратился в общее помещение для слуг.

Замкам, ставшим непригодными для проживания, часто находилось другое применение. Башня Мартена в Чепстоу стала благоустроенной тюрьмой для единственного узника из числа пуритан, другие же, как лондонский Тауэр или парижская Бастилия, сделались застенками для нескольких поколений заключенных, многие из которых были политическими. Просвещение и пенитенциарные реформы в конце концов избавили замки от необходимости играть эту неблагодарную роль, и некоторые из них, особенно в столицах и крупных городах, приютили архивы и различные учреждения. Есть и такие, внутри которых разбиты публичные сады (Жизор в Нормандии). Многие стали музеями – Норвичский замок в Великобритании, где собрана ценная коллекция античных и доисторических предметов, найденных в Британии; Сомюрский замок во Франции, отведенный под Музей прикладных искусств и Музей коневодства; замок Сфорца в Милане, с его богатым археологическим и живописным собранием.

Но даже замкам, приспособленным под мирные цели, иногда приходилось вспоминать о своем героическом прошлом. Кое-где, например в Дуврском замке, в XIX и даже в XX веках имелись оружие и гарнизон. Во время обеих мировых войн замки по всей Европе вернулись на службу. Английские прибрежные замки, включая древний Гастингс, стали постами наблюдения и площадками для зенитной артиллерии. В Певенси, построенном нормандцами внутри стен древнеримского форта III века (одного из укреплений «саксонского берега»), были оборудованы две пулеметные позиции и долговременная огневая точка – их встроили в стены, замаскировав, в ожидании немецкого вторжения. Четырьмя годами позднее он сделался радиопеленгаторным центром американских ВВС. Во Франции, в Германии и Италии замки использовались как опорные пункты и укрытия, способные выдержать огонь из легкого и даже тяжелого оружия. Американские пехотинцы из 42-й дивизии, к примеру, успешно укрывались в Вюрцбургском замке от огня немецких 88-миллиметровых орудий, стоявших на другом берегу реки Майн (1945 год): выяснилось, что современные тонкостенные снаряды далеко не так губительны для стен, как каменные ядра бомбард XV века.

Но, как представляется, средневековые европейские замки обрели свое конечное предназначение, сделавшись туристическими достопримечательностями. В Великобритании, во Франции, в Германии, Испании, Италии и других странах можно при помощи путеводителя и воображения вновь заполнить источенные временем каменные стены и башни, а также исчезнувшие деревянные постройки лучниками, рыцарями, слугами, лошадями и возницами, хозяевами и их гостями, соколами и гончими, телятами и коровами, свиньями и курами – всеми, кто вел в XIII веке свойственную той эпохе жизнь, неряшливую, небезопасную, неприглядную, но бесконечно притягательную.

Замок Чепстоу. Большие (восточные) ворота и башня Мартена. Автохром начала XX в.

Лондонский Тауэр: Белая башня, прямоугольный в плане донжон, строительство которого начал около 1077 г. Вильгельм Завоеватель

Дуврский замок: слева высится прямоугольный в плане донжон, построенный в 1180-х гг.

Фужер, Бретань. Замковая стена XIII в. с зубцами и машикулями, на заднем плане – башни Мелузина и Гобелен (XIII и XIV вв.)

Замок Лонсестон, Корнуолл: Шелл-кип XII в. – каменная стена по периметру холма, насыпанного в XI в. Круглая внутренняя башня относится к XIII в.

Замок Кайрфилли, Уэльс. Построен во время завоевания Уэльса Эдуардом I, на острове посреди озера. Окружен двойным рядом стен с двумя мощными воротными укреплениями – на западе и востоке

Замок Пембрук, Уэльс. Круглый донжон, воздвигнутый Уильямом Маршалом около 1200 г.

Цилиндрические трубы замка Манорбир в Уэльсе

Изображение сцены оммажа из манускрипта «Капбреу де Клайра и де Миллас» 1292 г.: вассал вкладывает свои руки в ладони сеньора

Дама благословляет рыцаря на подвиг. Дама вручает рыцарю венок. Миниатюры начала XIV в. из Манесского кодекса. Cod. Pal. Germ. 848

Свадьба Людовика VII и Алиеноры Аквитанской. Миниатюра конца XIV в. из «Больших французских хроник». MS. Douce 217

Игра в шахматы. Купание. Миниатюры начала XIV в. из Манесского кодекса. Cod. Pal. Germ. 848

Влюбленные. Миниатюра начала XIV в. из Манесского кодекса. Cod. Pal. Germ. 848

Пара в постели. Иллюстрация середины XIV в. к «Роману о розе». Ms. fr. 178

Слуги за приготовлением дичи. Иллюстрация первой половины XIV в. к «Роману об Александре». MS. Bodl. 264

Слуги, выпекающие хлеб. Миниатюра из поваренной книги Ричарда II «Способы приготовления еды». Конец XIV в. GB 133 Eng MS 7

Кузнец. Миниатюра из Часослова XIV в. BL Harley MS 6563

Ткачиха. Миниатюра из «Псалтыри Изабеллы Английской». Начало XIV в. BSB Cod.gall. 16

Кровать с пологом. Иллюстрация конца XIII в. к роману «История Мерлина». BnF Francais 95 fol. 149v

Танцоры. Иллюстрация первой половины XIV в. к «Роману об Александре». MS. Bodl. 264

Детская игра. Миниатюра Бревиария конца XIV – начала XV в. Ms. Ludwig IX 2, fol. 142

Банные процедуры на миниатюре XIV в. из энциклопедии Omne bonum («Все полезное»). Royal MS 6 E VII, fol. 67v

Пир. Миниатюра из «Псалтыри Лутрелла» первой половины XIV в. BL Add MS 42130

Кукольное представление. Миниатюра конца XII в. из энциклопедии Hortus Deliciarum («Сад наслаждений»)

Музыканты и певец. Королевская охота. Миниатюры начала XIV в. из Манесского кодекса. Cod. Pal. Germ. 848

Крестьяне в поле. Миниатюра из «Феканской псалтыри» конца XII в. 76 F 13

Рыцарский турнир. Миниатюра начала XIV в. из Манесского кодекса. Cod. Pal. Germ. 848

Жатва (Август). Миниатюра из «Псалтыри королевы Марии» первой четверти XIV в. Royal MS 2 B VII

Лечение кровопусканием на миниатюре из «Псалтыри Лутрелла» первой половины XIV в. BL Add MS 42130

Коленопреклоненный рыцарь. Миниатюра из «Вестминстерской псалтыри» начала XIII в. MS Royal 2 A XXII

Осада замка на миниатюре из трактата Speculum historiale («Зерцало истории») XIV в. BNF NAF 15939

Женщины обороняют замок. Миниатюра из «Псалтыри Питерборо» первой четверти IV в. KBR Ms. 9961-62

Анжерский замок на реке Мэн близ ее впадения в Луару. Стена, воздвигнутая в XIII в. Людовиком IX. На вершинах башен полосы, образованные чередованием сланцевой породы и известняка. Первоначально башни возвышались над стеной и были снабжены машикулями и коническими крышами, но утратили последние при Генрихе III, во времена религиозных войн

Замок Фалез в Нормандии, где в 1028 г. родился Вильгельм Завоеватель. Круглый донжон выстроен в начале XIII в., выдается за пределы первоначальной крепости и связан с ней переходом

Здесь и далее «Англосаксонская хроника» цитируется в перев. З. Метлицкой.

Перевод из Ламберта Ардрского цитируется по кн.: Федотов Г. П. Феодальный быт в хронике Ламберта Ардрского // Средневековый быт: Сб. ст. / Под ред. О. А. Добиаш-Рождественской, А. И. Хоментовской, Г. П. Федотова. Л.: Время, 1925.

Перев. М. Ливеровской.

Перев. Д. Петрушевского.

Перев. Н. Забабуровой.

Перев. А. Блока.

Перев. А. Наймана.

Перев. Ю. Корнеева.

Перев. Г. Цыбулько.

Здесь и далее звездочкой помечены книги, уже встречавшиеся в библиографическом списке выше.