— Все происходит в деревне. Она появляется однажды зимним утром.

— Вам знакомы те места?

— Нет. Я всегда жила в Берлине и терпеть не могу выезжать из города.

— Опишите мне эту девочку.

— На ней форма Союза немецких девушек: черный галстук, длинная юбка, нашивка с орлом рейха. Я вижу, как она приближается в тумане. Она говорит мне: «Я от Гитлера».

— Вот так прямо?

— Да. Будто Гитлер — какой-то из ее родственников или близких, ну, не знаю. Полный абсурд. И так на протяжении всего сна, в каждой детали всегда что-то странное, необъяснимое.

— Но ведь в снах всегда так, верно?

Симон Краус послал понимающую улыбку, обычно располагающую к доверию. Женщина не улыбнулась в ответ. Красивая, элегантная, дорого одетая. Как и все прочие.

— Продолжайте, прошу вас.

— Она подходит ближе, и я вижу ее лицо. У нее очень бледная кожа в оспинках. Волосы светлые. С таким… неприятным желтым оттенком. Мне не хочется на них смотреть.

— Неприятным: что вы имеете в виду?

— У них цвет… мочи. Я так и подумала во сне: «У этой девочки волосы цвета мочи». Меня от них чуть не стошнило.

Симон никогда не вел записей. А вот скрытый под столешницей микрофон записывал каждый сеанс. Зато Симон любил тайком набрасывать карандашом портреты своих пациенток.

Эта была новенькой. Настоящий вызов для рисовальщика-любителя, каким он и был. Высокие брови (фальшивые, настоящие выщипаны) напоминали два домика, маленький ротик бантиком, задорный носик, длинные тонкие руки… Не будем отвлекаться.

— Пока она говорит со мной, я замечаю множество деталей. Во-первых, у нее в руке лопата. А еще рядом с ней тачка. Наверно, она ее прикатила…

Он по-прежнему чиркал карандашом, повернув блокнот так, чтобы нельзя было разглядеть, чем он там занят. Он привык к таким рассказам. В его кабинет приходили поделиться, рассказать о своих проблемах и неврозах, а главное — описать сны.

Симон Краус был психиатром, и, без сомнения, одним из лучших в своем поколении, но предпочитал представляться психоаналитиком — даже само слово теперь таило опасность, но выслушивать этих дам, расписывающих свои тревоги, было гораздо прибыльнее.

— Вы меня слушаете, доктор?

Она уставилась на него своими серыми глазами, которые, несмотря на живость, казались поблекшими, расплывчатыми, как галька на дне реки. Наверняка усталость. В августе 1939 года в Берлине вряд ли кто спал безмятежным сном.

— Я вас слушаю, фрау… — он бросил взгляд на карточку, — …Фельдман.

Несколько секунд она разглядывала обстановку. Симон все придумал сам, именно с целью расслабить пациенток (он принимал только женщин). Кремовые стены, глубокое коричневое кожаное кресло «Elephant», а вместо дивана — кушетка-меридиен с изголовьем; на полу плотный шерстяной ковер с узорами в стиле Кандинского, вызывающими ощущение, будто ступаешь по облакам; застекленный книжный шкаф с аккуратно расставленной справочной литературой, а главное — предмет его особой гордости, письменный стол с ящиками в стиле ар-деко, под прикрытием которого он привык украдкой стаскивать башмаки.

— Я замечаю в тачке кучу пепла. В свете занимающейся зари эта масса образует бледное пятно, напоминающее лицо девочки… Несмотря на туман, все вокруг выглядит высохшим: пепел, подернутая изморозью земля, кожа девчушки… Даже ее голос — будто скрежет проржавевшего механизма…

Симон почти закончил портрет. Неплохо. Он поднял глаза:

— Вернемся к лопате. Что делает девочка с этим… инструментом?

— Она протягивает лопату мне и велит копать.

В этой сцене Симон не видел ничего, кроме банального страха, овладевшего всеми берлинцами. С приходом нацизма, конечно же, и даже еще раньше, при Веймарской республике…

Особый интерес психиатра вызывало подспудное воздействие, оказываемое диктатурой на человеческое сознание. НСДАП, нацистская партия, не довольствовалась контролем над думающими мозгами, она еще и проникала в мир снов как неприкрытый ужас.

— И что вы делаете?

— Копаю. Как ни странно, я не сразу осознаю, что речь идет о моей собственной могиле.

— А дальше?

— Когда яма становится достаточно глубокой, я понимаю, что будет дальше. Эта девчушка выстрелит мне в затылок и высыплет содержимое своей тачки на мой труп. И там вовсе не пепел, а негашеная известь. Именно в этот момент девочка смеется, вынимая из кобуры пистолет, и говорит: «Преимущество окиси кальция в том, что она не действует на металлы. У вас ведь есть украшения, да? И золотые зубы?» Я хочу убежать, но ноги одеревенели, как черенок ее лопаты.

Симон отвлекся от своего блокнота. Сейчас ему нужно быть рядом с новой пациенткой, вытащить ее из ямы — в буквальном смысле.

— Вы ведь не хуже меня понимаете, что это всего лишь сон, фрау Фельдман.

Она словно не услышала. Почти задыхаясь, она произнесла:

— Сейчас девочка выстрелит и убьет меня, а я тут, в яме. Я… продолжаю копать, будто хочу показать ей, что я еще не закончила, что нужно дать мне еще несколько секунд жизни, чтобы я доделала свою работу… Это ужасно… Я…

Она умолкла, вытащив из сумочки носовой платок. Вытерла глаза, шмыгнула носом. Симон дал ей перевести дух.

— Неожиданно, — продолжила она, — я отбрасываю лопату и пытаюсь выкарабкаться из ямы. И тут мое тело раскалывается.

— Что вы хотите сказать?

— Мой позвоночник ломается пополам. Я отчетливо слышу хруст и оказываюсь лицом в земле с полным ощущением, что две части моего тела движутся независимо друг от друга, как у разрубленного земляного червя. Я поднимаю глаза и вижу, как она наводит на меня свой люгер (я узнаю пистолет, у моего мужа такой же). Она прищуривает один глаз, чтобы лучше прицелиться, а другой, открытый глаз тоже желтый. — У женщины сквозь рыдания прорывается смешок. — Цвета мочи!

В апогее сна любая деталь может оказаться решающей — значимой.

— О чем вы думаете в тот момент?

— О моих золотых зубах.

Сдержав крик, она глухо рыдает. Симон отмечает, что на ней костюм, на который он и сам обратил внимание в «Kaufhaus des Westerns»[1]. Все это добрый знак. На следующем сеансе он расспросит ее о муже — о его карьере, взглядах, точной цифре доходов…

— Вы еврейка, фрау Фельдман?

Она выпрямилась, словно ее пронзило током:

— Но… никоим образом!

— Коммунистка?

— Совершенно нет! Мой муж руководит «Рейхсверке Герман Геринг»![2]

Он вскинул брови в знак удивления, приправленного долей восхищения. На самом деле ему уже об этом сообщили — приятель, рекомендовавший фрау Фельдман, выразился вполне однозначно: в руках ее мужа сосредоточена бо́льшая часть немецкой стали.

Симон послал ей самую благожелательную улыбку:

— Что ж, успокойтесь, фрау Фельдман, ваш сон всего лишь отражение смутного беспокойства, связанного, скажем так, с теперешним положением вещей.

— Но что это означает?

Это означает, что все мы скоро сдохнем с люгером у виска, едва не ляпнул он, но натянул на лицо специальное выражение «intra-muros»[3]: все, сказанное в этом кабинете, никогда не покинет этих стен.

— Фрау Фельдман, ваше сознание подвергается серьезному давлению. Ночью оно высвобождает свои тревоги через эти странные видения.

— Мне кажется, я плохая немка.

— Как раз наоборот. Ваши сны отражают стремление жить счастливо в Берлине, несмотря ни на что. Повторю, вы таким образом выплескиваете свои страхи. Ночной сон — это физический отдых. А сновидения — отдых души, ее передышка, если угодно. Не беспокойтесь.

Говоря это, он подумал: «Уж ты-то свое получишь». Теперь он сосредоточился на ее выщипанных бровях. Он ненавидел подобное кокетство. В этой полоске, оставшейся на лысой надбровной дуге, было что-то и непристойное, и фальшивое. Симон ценил естественную красоту. В этом смысле он был истинным немцем и не так уж далеко ушел от нацистов, которые любили только спортивных, пышущих здоровьем девиц с косами.

— Простите… что вы сказали? — спохватился он, выпрямляясь в кресле.

— Я спросила, закончен ли сеанс?

Он бросил быстрый взгляд на часы:

— Безусловно.

Он быстро обулся, получил свои марки и проводил женщину до двери. Сказав несколько ободряющих слов — они увидятся на следующей неделе, — он расстался на лестничной площадке с супругой сталелитейной махины «Герман Геринг». В голове, словно пуля, пронеслась картинка: клещи, вырывающие золотые зубы фрау Фельдман.

Он провел рукой по лицу и вернулся в кабинет. Порывшись в кармане, нащупал маленький ключ, который всегда носил при себе, на жилетной цепочке, как карманные часы.

С осторожностью (и, как всегда, с наслаждением) открыл дверь комнатушки, примыкающей к кабинету. Дверь его тайного королевства.

Обитая деревянными панелями, узкая и без единого окна, каморка была не больше пяти квадратных метров. Освещенная только висящей матовой лампой, она походила на огромную коробку для сигар — или кабину лифта.

На маленьком круглом столике возвышался граммофон-регистратор, который Симон включал перед каждым сеансом. Вокруг по стенам шли полки, на которых он держал полученные записи. Сотни испещренных бороздками пластинок, хранящих все тайны его клиентуры. Годы прослушивания, профессиональных советов, шантажа…

Он взял только что записанный ацетатный диск[4], сунул его в бумажный конверт, который надписал, проставив имя пациентки, день и час сеанса. Потом поставил диск на выбранное для него место и отступил на шаг, чтобы полюбоваться своими сокровищами: три стены, плотно заставленные зарегистрированными снами.

Сновидения были страстью Симона. Свою диссертацию он посвятил биологической природе сна, потом ушел в психоанализ. Он прочел все посвященные этому вопросу книги, какие только смог найти, — нацисты еще не начали их жечь. Позже, в тридцать четвертом году, он поехал в Париж, чтобы встретиться с лучшими специалистами в области онейрологии[5].

Симона завораживала сложность снов, проявляющаяся в них мощь воображения и способность реконструирования, все, что эти запутанные лабиринты рассказывают о вас самих и о мире. У него была своя теория: ночью мозг, освобожденный от цензуры и страхов, мог увидеть реальность такой, какой она была на самом деле, и обретал необычайную прозорливость. В некотором смысле в снах было нечто магическое: они всегда являли худшее, преодолевая наши хрупкие защитные барьеры.

Кто знает? Возможно, Ильзе Фельдман закончит в могиле, которую сама себе выроет, с пулей в затылке…

В первые годы нацизма Краус отважился опубликовать несколько научных статей на эту тему — в то время он даже числился в Институте Геринга[6], пристанище для психиатров, которые не были ни евреями, ни фрейдистами. Потом он ушел в тень, стараясь вести себя как можно незаметнее ввиду надвигающейся коричневой волны. Отныне он оказывал помощь нервическим дамам, которые в сновидениях выдавали свои стойкие антигитлеровские, а значит, антипатриотические чувства.

Ирония ситуации: рейх всегда стремился узнать, что у вас в голове, контролировать вашу психику, но именно Краус в своем кабинете рядом с Staatsbibliothek[7] собирал секреты жен — а часто, пусть и косвенно, их мужей. Ха-ха-ха! Еще одно, чего Гитлеру не заполучить!

С годами он отточил свою теорию. Для Фрейда сны несли в себе исключительно сексуальное послание. Краус был не согласен. Как говорил Отто Гросс, гениальный психиатр, ставший бродягой и позволивший себе умереть от голода в 1920 году: «Фрейд видит повсюду секс просто потому, что недостаточно трахается!»

Сны были политическими. Они раскрывали наше отношение к другим людям, к власти, к притеснению. Во всяком случае, его собственные только вокруг этого и вертелись, а если точнее — унижения в прошлом (и видит Бог, их было немало!) претворялись в абсурдные, символичные, нездоровые сюжеты. Каждую ночь Симон испытывал муки мученические, заново проживая полученные когда-то травмы, но такова была цена его душевного равновесия.

Нарыв следовало вскрыть. Изрыгнуть во сне те обиды, которые душили его до сих пор.

В глубине души Симон был всего лишь злопамятным мстительным подростком. Что с того, что он стал блестящим специалистом, с увлечением и даже преданностью относящимся и к пациентам, и к своим исследованиям сновидений; все равно он оставался существом циничным и желчным, мечтающим свести счеты с окружающими.

Доказательство? Хотя он был вполне обеспечен благодаря гонорарам практикующего врача и беззаботно пользовался дарами нацистской системы, расположившись в прекрасной квартире, ранее принадлежавшей еврейской семье, он шантажировал своих пациентов.

Кстати, задумавшись об этом, он заодно вспомнил о свидании с Гретой Филиц. Опаздывать в таких случаях нельзя.

Пунктуальность — вежливость шантажистов.

Симон был красив. Даже очень.

Но он был маленького роста. Ужасно маленького.

Задрав подбородок и привстав на цыпочки, он упрямо утверждал, что в нем метр семьдесят, но не желал знать, на сколько смухлевал. Он забыл все последние разы, когда действительно становился под планку ростомера. Он нарочно стер цифры из памяти.

Ущербный рост придал ему иную силу — силу воли. В школе, когда его товарищи тянулись вверх как на дрожжах, а он оставался коротышкой, Симон почувствовал, что его сила растет по-другому, словно внутри прибывает некая энергия, готовая выплеснуться.

Случались эпические баталии, вызванные насмешками над его физической недоразвитостью. Особенно в тот раз, когда в школьном туалете под открытым небом он получил королевскую взбучку, но и сейчас помнил это чувство освобождения, ветер, гуляющий по цементным коридорам, хруст собственного носа, расплющенного о деревянную дверь… Он был счастлив драться, счастлив оценить дорогу, которую предстоит пройти, чтобы самоутвердиться…

У Симона было маленькое тело, но много ума. Очень скоро нападать на него стало опасно. Ему больше не били морду, потому что боялись его интеллекта. Да, ему досталось несколько ударов, зато его обидчики обзавелись прозвищами, которые никогда от них не отклеятся. Синяки проходят, оскорбительные ярлыки впечатываются навсегда.

Его случай отягощало еще одно обстоятельство: он был беден. А значит, опять-таки недомерок. Но в этом был дополнительный стимул разжечь в себе честолюбие. Он часто думал об одном актере, который смешил весь мир, хотя родился в нищете, — о Чарли Чаплине. Симон изображал его перед зеркалом (как и у того, у него была танцующая походка) и говорил себе, поигрывая тростью, что однажды тоже взлетит на самый верх.

Все годы учебы он оставался первым учеником, причем особо не напрягаясь, не прикладывая усилий и вкалывая не больше, чем другие. Таким образом на протяжении многих лет он ходил в гениях. И все равно в нем накрепко засело убеждение, что главную роль в его жизни играл этот чертов рост. «Стань тем, кто ты есть», — писал Ницше. Наверняка он был выше Симона, потому что когда постоянно подкладываешь подпяточники в башмаки и получаешь по носу плечом на каждой остановке трамвая, приходится скорее быть тем, кем ты стал… невзирая на рост.

Симон Краус покинул Германию на два с лишним года, отправившись в тридцать четвертом учиться во Францию, а потом вернулся в Берлин. На его глазах в феврале тридцать третьего горел Рейхстаг, месяц спустя власть перешла к Гитлеру, затем последовали костры из книг, Ночь длинных ножей[8] в тридцать четвертом и Хрустальная ночь[9] в ноябре тридцать восьмого… Единственным событием, которое он пропустил, были Олимпийские игры. Так вот, этот поток дерьма он пережил с полнейшим безразличием. Даже сегодня, когда на следующем листке календаря значилась война, ему было в высшей степени плевать. Он твердо намеревался пережить потоп.

Одно воспоминание исчерпывающе описывает личность Симона. Однажды днем в апреле тридцать третьего он работал в библиотеке, когда в коридорах раздался сильный шум. Хлопанье дверей, грохот сапог, приглушенные крики: «Они выбрасывают вон евреев!» А у него в голове пронеслась единственная мысль: «Хорошо хоть на коротышек пока не наезжают…»

Вот во что превращает человека такого рода ущербность — в монстра. Маленького, конечно, но все же монстра.

Ладно. Симон решил проинспектировать свой гардероб. Должен же он пристойно выглядеть в глазах Греты Филиц. Так-так-так… Он быстро глянул налево, оценивая коллекцию пальто: коричневое из альпаки с воротником-стойкой, черное двубортное из крученой шерсти, габардиновый макинтош… Не по сезону. Потом перешел к костюмам: все с отстроченными лацканами, шерстяные, фланелевые, льняные… Разумеется, только костюмы-тройки с жилетами в обтяжку и брюками с высокой посадкой — но не слишком высокой, иначе он смахивал на ребенка в штанишках на помочах.

Их крой был намного замысловатее обычного: он сохранил купленные во Франции костюмы и отдавал их копировать талантливым портным — все как один были евреи, так что найти такого в последнее время становилось все сложнее.

В конце концов он выбрал твидовый пиджак и оксфордскую рубашку с воротником на пуговичках. Классические брюки, ботинки «дерби» на шнуровке, и готово дело. Унизительная деталь: в ботинках имелась небольшая хитрость, они были на платформе. Симон, который давно понял, что лучший способ контролировать шуточки в свой адрес — самому их подкидывать, придумал одну, когда был интерном в больнице «Шарите»: «Какая разница между Йозефом Геббельсом и Симоном Краусом? У Геббельса одна нога коротковата, а у Симона обе».

Он еще раз оглядел себя в зеркало шкафа и подумал, что тона пиджака — мох, кора, вереск шотландских пустошей — напоминают цвета нацистской формы. Вот и хорошо, тем незаметнее он будет на общем фоне.

Бросил взгляд на часы и понял, что явится раньше времени. Направился по коридору на кухню, чтобы приготовить себе чашечку кофе.

Квартира была больше шестидесяти квадратных метров — и рабочая зона, и личное пространство. На самом деле, поскольку под кабинет и приемную он отвел две комнаты, собственно жилое пространство ограничивалось кухней, ванной и просторной спальней. Вполне достаточно.

К выбору обстановки Симон относился не менее внимательно, чем к одежде. В приемной он умудрился разместить палисандровый стол на гнутых ножках, два коричневых кожаных кресла и квадратный потолочный светильник матового стекла. В спальне главным предметом была ширма, подписанная Жаном Люрса[10], ни больше ни меньше…

Как он смог позволить себе подобную роскошь? Очень просто: одна из его пациенток, Лени Лоренц, была женой банкира, который специализировался на «арийской зачистке» Берлина. Забавное выбрали словосочетание, чтобы обозначить откровенную экспроприацию, то есть конфискацию имущества евреев, часть которого Ганс Лоренц рекомендовал «правильным немцам» купить по бросовой цене.

Именно так Симон стал владельцем этой квартиры, за которую даже не платил. Потом Лени сопроводила его на склады, куда нацисты свозили трофеи своих налетов, и Лени помогла ему выбрать мебель, чтобы обустроить гнездышко. Они даже исхитрились заняться любовью за ширмой Люрса, которая приглянулась Симону. Сладкое воспоминание.

Психиатра могла бы смутить собственная продажность (Лени устроила ему квартирку, как какой-нибудь буржуа своей содержанке), но ему было начхать. Даже приятно. В душе он был жиголо.

Всю свою учебу он оплатил, подрабатывая наемным партнером по танцам — и не только по танцам, смотря как пойдет.

Перед тем как выйти из дома, он не удержался и еще раз оглядел себя в зеркало в прихожей. Он и правда красив. Высокий лоб, зачесанная назад каштановая шевелюра. Немного прилизанный, на чей-то вкус, но прилизанный с некоторой небрежностью, на манер прирученного дикаря. Иногда непокорная прядь падала на лоб подобно проблеску гениальности, осенившему носителя.

Вскинутые брови вносили неспокойную черточку. Добавьте к этому темно-синий взгляд, подчеркнутый поэтическими тенями под глазами, еще несколько взмахов кисти, выписывающей прямой нос и чувственные губы, — и перед вами чертовски соблазнительный красавчик.

Симон с большим тщанием выбрал головной убор. Его гардероб был истинной сокровищницей, а коллекция шляп — шедевром. У него имелся набор фетровых трильби с узкими полями, приподнятыми в задней части. Немецкие хомбурги с их знаменитым «заломом» наверху. Он питал к ним особенную слабость, потому что их полужесткая тулья делала его немного выше. Но сегодня он выбрал модель «федора» из кроличьего фетра, которую иногда ошибочно именовали «борсалино».

Последний быстрый жест, смахивающий ворсинки с плеча, и andiamo![11]

Симон Краус не был коренным бранденбуржцем: родом он был из-под Мюнхена. Однако сам он всегда считал себя берлинцем. Каждый день, выходя из кабинета и снова оказываясь в «своем» Берлине, он всеми нервными окончаниями проникался очарованием этого города и его столь своеобразной атмосферы.

Он некоторое время жил в Париже, бывал в Лондоне, и Берлин в плане архитектурной красоты или гармонии пространств не выдерживал сравнения. Но было в нем нечто другое… Этот тяжелый, плоский, темный город таил в себе особую энергию. Говорили, что он был построен на почве, источающей щелочные испарения — особые токсичные эманации, способные обострять человеческие страсти. В свете последних двадцати лет в эти слухи охотно верилось.

После Большой войны[12] Берлин прошел через все излишества и крайности, какие только можно представить; что касается политики — государственные перевороты, революции, покушения; с человеческой точки зрения — нищета, растущие как грибы состояния, разгул. На сегодняшний день нацистский порядок немного поубавил прыти, но город по-прежнему бурлил.

Пройдя по Альте-Потсдамерштрассе, Симон оказался на Потсдамской площади. Все то же потрясение. Огромное, открытое небу пространство, изрезанное рельсами строящейся подземки и бесчисленными электрическими проводами, снующие туда-сюда машины и лошади… Окружающие площадь здания походили на скалы, нависшие над озером металла. В центре подобие черного обелиска гордо выставляло напоказ башенные часы и первый в городе светофор. Купол стоящего в глубине здания «Фатерлянда» напоминал дешевую подделку под итальянскую базилику — там располагались залы для театрализованных зрелищ, кинотеатр и рестораны, где к взрослым относились как к детям: между столами ездили электрические поезда и пролетали миниатюрные самолеты.

В этот солнечный день Симон трепетал, глядя на толпу — скопище черных костюмов и легких маленьких платьев (они доставляли ему особое удовольствие), а еще старых добрых полицейских в кепи с лакированными козырьками. Он блаженно окунулся в окружающий грохот: перестук башмаков, завывание со скрежетом пробирающихся между грудами кирпичей трамваев, рев машин…

Как обычно, он дал себе несколько секунд полюбоваться на Колумбус-Хаус, колоссальное девятиэтажное строение из стекла и стали, лишь недавно возведенное и резко выделяющееся на фоне старых зданий. Бог знает, по какой причине, но он мечтал разместить свой кабинет именно там. Симон считал себя человеком, который идет в ногу со временем, и хотел бы принимать пациентов в этой стеклянной футуристической громадине, причем его не смущала перспектива, что каких-то еврейских коммерсантов выкинут вон, позволив ему тем самым перебраться в желанное место почти задаром.

Перейдя на другую сторону площади, он погрузился в более спокойную атмосферу и с наслаждением вдохнул мягкий воздух. Сейчас, в конце лета, достаточно было сделать несколько шагов по широким тротуарам в тени столетних деревьев, чтобы убедиться: существует нечто куда более могущественное, нежели нацистский гнет или угроза новой войны. Ласка теплого ветра, тихий шелест листьев, благостные проблески солнца… и легкие тени, вальсирующие на асфальте.

Он прошел мимо попрошаек с крестами боевых наград (еще оставались такие, осколки последнего военного конфликта) и толстого мужика в баварском национальном костюме — кожаных штанах и шляпе с пером. Симон улыбнулся. Такого рода фигуры лишний раз доказывали ему, что Фрейд был прав. Немецкая культура была культурой регрессивной, некой скаутской грезой, в которой все мечтали скакать по горам в коротких штанишках.

Он двинулся по красивой (следовало любить прямоугольную планировку) широкой Вильгельмштрассе и почувствовал, как сгущается атмосфера. Если в суете Потсдамской площади еще можно было представить себя в обычном городе, то в квартале Вильгельм[13], с его министерствами, официальными зданиями и многочисленными правительственными учреждениями, сразу вспоминалось, что нынешняя власть шутить не любит.

Расположенный между Принц-Альбрехтштрассе и Анхальтерштрассе, этот квартал представлял собой территорию чистого ужаса, вобрав в себя все самые грозные силы рейха. Повсюду на флагах и колоннах виднелись руны СС[14], орлы и эти треклятые свастики, которые так и лезли в глаза.

Настроение у него испортилось. Здесь особо не размечтаешься. Суровая реальность быстро вернет на землю. Война была всего лишь вопросом дней. Германо-советский пакт сбил последние запоры, мешавшие вторжению в Польшу. Газеты — все купленные или проданные, как вам больше нравится, — могли сколько угодно распинаться, уверяя, что Гитлер стремится любой ценой избежать войны; никого им было не обмануть. Он расправился с Австрией, потом с Судетами, с чего ему останавливаться на таком верном пути?

Симон двинулся через квартал, вздернув плечи и сжав ягодицы. У дома 8 по Принц-Альбрехтштрассе он даже перешел на другой тротуар: это был адрес гестапо.

Наконец на Вильгельмплац он перевел дух. Здесь уже все было по-другому. Ничего общего ни с сумятицей Потсдамской площади, ни с гнетущей атмосферой квартала Вильгельм: много зелени, неба и свободных пространств, обрамленных большими зданиями, которые дышали спокойствием.

Станция «Кайзерхоф» со своими двумя фонарями, коваными решетками и забавной колоннадой, окружающей вход в метро, напоминала мавзолей.

В ста метрах от станции, по адресу Вильгельмплац, 3/5 раскинулся отель с тем же названием, и можете мне поверить, со своими четырьмя массивными этажами, бесчисленными окнами, изукрашенными балконами и итальянской крышей-террасой это здание достойно несло высокое звание дворца.

Именно там Симон назначил встречу Грете Филиц.

Холл гостиницы по роскоши ничем не уступал внешнему фасаду. Его высокие вертикальные окна, истинные вестовые света, щедро открывали дорогу потоку солнечных лучей. В центре, между столиками и эстрадой, возвышались, подобно Геркулесовым столбам, два огромных зеленых растения. Здесь вы вступали в мир приглушенный, богатый, изысканный.

И беспокойный.

Под хрустальным водопадом люстр кипела работа. Разодетые портье, ярко-красные посыльные, лакеи во фраках носились во все стороны под льющуюся меж столиками и креслами тихую музыку и ритмичный перестук чашечек, звон бокалов и гул разговоров.

Симон не торопясь оглядел наличествующий контингент.

Представители старой прусской гвардии при монокле и с гордо вздернутым подбородком. Бизнесмены в черном, нервные, улыбчивые, наэлектризованные (с недавних пор бизнес в Германии набирал силу). И конечно же, нацисты в форме цвета поноса с ремнями, которые постоянно скрипели, словно затягивающаяся вокруг вашей шеи гаррота.

К счастью, имелись еще и женщины.

Они были настолько же гибкими, насколько их мужья закостенелыми, настолько же улыбчивыми, насколько те застывшими, настолько же легкими, насколько те тяжеловесными. Женщины буквально были жизнью, а их мужья — смертью.

Симон прошел через холл и поднялся на веранду, где находился бар. Устраиваясь за столиком, он подумал, что попал в перегретый виварий с несколькими достаточно зеленоватыми нацистскими офицерами, чтобы они сошли за крокодилов.

Через застекленные проемы можно было наблюдать за прохожими на имперской площади, и, если повезет, он увидит, как идет Грета Филиц, и полюбуется на ее ноги, просвечивающие сквозь напитанное светом летнее платье.

Такие моменты составляли смысл его жизни. Самые насыщенные, самые мощные мгновения его существования. Желание было лучшим наркотиком. Он заказал мартини, достал свой портсигар (суперплоский, с золотыми и серебряными полосками, фирмы «Картье»: подарок близкой подруги) и прикурил сигарету «Муратти».

Медленно выдыхая дым, он снова оглядел окружающие его форменные мундиры. Господи, ну у кого может возникнуть желание так одеваться? Особенно в эту жару… У нацистов начисто отсутствует чувство реальности. Со своими нашивками, медалями и золоченой мишурой они выглядели так же несолидно, как посыльные и портье в холле.

Симон поднял глаза и проследил, как тает завиток дыма в солнечном свете. Он по-прежнему пребывал в недоумении. Если бы те, кто толкал их в пропасть, были по крайней мере выдающимися и харизматичными личностями… А тут художник-неудачник, наркоман, хромой, куровод… хорошенькая подобралась компания. И это еще самая верхушка. Как кто-то сказал (он уже не помнил, кто именно) еще до того, как коричневая чума разлилась по всей Германии, словно опрокинули чернильницу: «Пьянство является одним из фундаментальных элементов нацистской идеологии». В определенном смысле этот захват власти вызывал невольное восхищение. Ну как такое сборище клоунов умудрилось добиться успеха?

Грета опаздывала. Второй мартини. Жар алкоголя вкупе с жаром, проникающим сквозь стеклянную крышу, начал затуманивать голову. Чем Симон лучше других? Конечно, ничем. Он сумел отыскать себе местечко в этом обществе террора, изображая ловкача и фанфарона, хотя прекрасно знал, что его защищают лишь жены этих скотов. Ох, какое уязвимое положение…

Сколько времени он еще продержится?

Недолго. Сама его деятельность навевала подозрения. По нынешним временам в Берлине быть психиатром уже не говорило в вашу пользу, а уж психоаналитиком… Во время аутодафе 1933 года все сочинения Фрейда полетели в огонь. Нацисты ненавидели саму идею, что можно откинуть покровы человеческого сознания, как раздвигают бархатный занавес, и выудить оттуда все спрятанные секреты.

Да ладно, сказал себе Симон, прикуривая новую «Муратти», хватит черных мыслей. Во всяком случае, не этим солнечным днем, потягивая мартини в ожидании одной из самых красивых женщин Берлина, которая принесет ему в сумочке конверт, набитый деньгами.

Он залпом допил свой бокал и заказал следующий. Господи, три мартини на полдник… многовато получается.

— Guten Tag[15], маленький мужчина!

Перед ним стояла Грета Филиц. Задумавшись, он не заметил ее сквозь стекло. Досадно. Как ему и представлялось, на ней было цельнокройное платье с пояском на талии из ткани, которую он определил с первого взгляда: люстав, вискоза. Платье было… лазурным. Цвет, который ей подходил, как солнце подходит морю.

Гитлер, который повсюду совал свой нос и считал высокую моду одним из бесчисленных еврейских заговоров, призывал немок носить косы и жуткие традиционные платья. Но он мог сколько угодно нападать на Чехию, Францию или Россию, женщин ему было не победить. Никогда уроженка Берлина не согласится носить Dirndl[16].

— Садись, прошу тебя, — проговорил он, вставая и отодвигая стул напротив.

Грета повиновалась с шелковистым шелестом. Она была в буквальном смысле обворожительна. В этот момент он подумал, что и сам «обворожен».

Игра слов, мания психоаналитиков.

Едва присев, она открыла отделанную жемчужинами сумочку, достала конверт и кинула его на стол.

— Ты просто маленький поганец.

— Прекрати повторять свое «маленький».

Она закинула ногу на ногу. Симон ясно расслышал, как шуршат под синим платьем ее чулки, и ощутил настоящий взрыв внизу живота.

Пальчик за пальчиком Грета стянула свои белые перчатки, уступчиво согласившись:

— Ладно, получи повышение: ты большой поганец!

— Так лучше. Что будешь пить?

Он мягко взял ее за руку. Открыто ласкать супругу саксонского аристократа в отеле «Кайзерхоф», оставив валяться на столе конверт с двумя тысячами марок, полученных в результате шантажа той же супруги, — это была уже не наглость, а самоубийство.

— Мартини, — ответила она, не отнимая руки. — Ты не станешь пересчитывать?

— Я тебе доверяю.

— Мне следовало бы рассказать обо всем мужу.

Симон ограничился улыбкой. Изначально Грета пришла к нему на сеанс из-за признаков (весьма легких) депрессии. Подавленность, бессонница, приступы тревоги… Как обычно, он попросил ее рассказать свои сны.

Она тут же все выложила, описав свои повторяющиеся кошмары.

Опять-таки антинацистские. В своей дневной жизни Грета доблестно играла роль супруги со свастикой, но в подпольном мире снов ее страхи высвобождались и порождали невыносимые сцены, где нацисты были еще более жестоки (если такое возможно), чем в реальности.

Все это не давало ни малейших оснований для шантажа молодой женщины. Вот только Грета так расслабилась, что рассказала, что ее муж, прусский граф, близкий к партии, от всей души презирает Адольфа Гитлера и, говоря о нем, всегда использует прозвище, которым наградил того Гинденбург: Цыганский Капрал[17].

Симон пригрозил ей, что отправится в гестапо с записями под мышкой. Грета оказалась перед дилеммой. Или она признается мужу, что обращалась к психоаналитику, или заплатит, позаимствовав деньги из секретных фондов мужа.

Вот уже шесть месяцев, как она выбрала второе.

— Спасибо, — сдержанно сказал он.

И с самым естественным видом убрал конверт в карман. Ирония ситуации: получить деньги за шантаж нацистской супруги в тот самый момент, когда его окружают эти отвратительные мундиры.

— Я тебе уже объяснял, что такова часть терапии, — продолжил он самым мягким голосом. — Это вознаграждение — ключ к твоему выздоровлению. Зигмунд Фрейд сказал…

— Schnauze![18] Ты просто грязный шантажист.

— Думай что хочешь, — с притворно оскорбленным видом отозвался он. — Я это делаю для твоего же блага.

— Деньги даже не мои, а мужа.

— Еще лучше!

— Ты несешь чепуху.

Он снова наклонился к ней и взял за руку.

— Грета, я ведь лечу тебя от кошмаров, верно?

— Да, — с надутым видом признала она.

— А откуда берутся твои кошмары?

Она подняла голову и испуганно огляделась.

— Замолчи.

Он наклонился еще ниже и прошептал:

— Они берутся из НСДАП, моя милая.

— Говорю же, замолчи!

— А откуда берутся деньги твоего мужа?

Она зарыдала, прижав к лицу ладони. Сквозь пальцы потекли слезы. Совершенно та же реакция, что у фрау Фельдман. К счастью, в гуле, стоявшем на террасе, никто не обратил на них внимания.

— Так что в определенном смысле, — шелковым голосом продолжил Симон, — это Гитлер мне платит. Он всего лишь возмещает ущерб, который нанес твоему мозгу.

Она вытерла глаза.

— Вечная твоя дерьмовая логика.

— Не строй из себя ребенка, — бросил он, доставая новую «Муратти». — Эти деньги послужат науке. Все лучше, чем дать им сгореть в войне, которая станет самым большим фиаско века. И унесет миллионы жизней!

Грета отодвинулась вместе со стулом. На лице теперь читалась не грусть, а скорее живейшее любопытство.

— Я не могу понять, каким чудом ты еще жив.

— Благодаря моему росту. Проскальзываю между дождевыми каплями и в результате выхожу сухим из воды.

— Капли скоро превратятся в снаряды.

— Наберемся терпения. Еще мартини?

Она закивала — как кукушка в швейцарских часах. Грета обожала изображать из себя ребенка, да, в сущности, она недалеко ушла от детства…

Он подозвал официанта и сделал новый заказ. Мысли в голове начали странным образом расплываться.

— Как дела у мужа? — вдруг спросил он, словно упорно хотел вывести ее из себя.

— Он в страшном волнении, — бросила она. — Эта история с Польшей здорово его возбудила.

Симон сделал еще глоток мартини и ощутил на языке горький кофейный привкус. И тут же к горлу поднялась волна желчи.

— Наконец-то у него встанет.

— Я бы тебя попросила, — оскорбилась она. — Дай мне сигарету.

Симон протянул ей портсигар, и Грета нервным движением вытянула «Муратти».

— Почему ты больше не приходишь на консультации? — спросил он, давая ей прикурить (зажигалка тоже была отделана золотом — еще один подарок, но от другой подруги).

— Твои сеансы мне слишком дорого стоят.

По крайней мере, Грете нельзя было отказать в чувстве юмора. Она опять скрестила ноги, и снова послышался чулочный шорох. На этот раз у Симона чуть не треснул лобок. Алкоголь обострил его восприятие.

Молодая женщина не старалась выглядеть чувственной. Сексуальный магнетизм исходил от нее как бы помимо воли… Секрет заключался в пропорциях ее тела и роста: в ней было нечто тяжеловесное, вызывающее необоримое влечение, такое же естественное, как земное притяжение.

Симон разом позабыл и про нацизм, и про две тысячи марок, и про то, где они находятся и в какое время… В нескольких сантиметрах от ее ляжек он думал только о том, как бы в них погрузиться, ощутить их, погладить. Господи, одна только мысль о том месте, где они сходятся, о младенческой коже, которую он когда-то распробовал, сводила его с ума.

— Вернись в кабинет, — не допускающим возражения тоном потребовал он.

— Чтобы переспать с тобой?

— Не важно, тебе это пойдет на пользу.

Он чувствовал, что поплыл, — выпитые мартини затуманили сознание, и он начал проглатывать согласные звуки.

— Кто ты на самом деле?

— Врач, который старается всеми способами помочь пациенту. — Говоря это, он заметил, что не шутит.

— Врач и шантажист.

— Скажем, у меня две профессии. Или же работа и хобби.

— Интересно, что именно ты принимаешь за хобби?..

Он не ответил. Невольно он бросил взгляд в сторону рейхсканцелярии на другой стороне площади. В это мгновение диктатура показалась ему почти благотворной. Нечто вроде постоянного давления, наподобие того, какое испытываешь, ныряя в глубину моря; оно делает каждую секунду более ценной, более насыщенной… В голове у него все смешалось. Черт бы побрал эти мартини…

— Ты меня слушаешь или нет?

— Прости?

— Ты еще не понял, что все твои циничные манеры, игры в соблазнителя и опереточного хулигана — они больше не ко времени? — Она протянула руку и ласково потрепала его по затылку, как котенка. — Очнись, Симон, пока все твои козыри не превратились в свою противоположность. В концлагере ты окажешься всего лишь человечком ростом аккурат до приклада. И получишь им прямо в морду.

Симон вздрогнул. Грета была права: со всем этим умничаньем тонкий лед под его ногами скоро треснет. Интеллект вышел из моды. А что до пресловутой защиты… Рассчитывать на женщин, которых он шантажировал и с которыми спал, — в смысле неприкосновенности можно бы придумать и что-нибудь получше. Рано или поздно рогоносцы обнаружат, где собака зарыта.

— А не отправиться ли нам в гостиницу «Зара», как в старые добрые времена?

Грета улыбнулась:

— Мне жаль, милый. Ты и тут отстал от моды.

Он издал покорное «а-а», больше похожее на отрыжку.

— Лучше встретимся в «Байернхофе»[19], — неожиданно игриво сказала она. — Давненько я не ела их Kartoffelsalat[20].

На ее лицо вернулась улыбка, и он снова ею залюбовался. В высшем берлинском обществе ее кукольная головка производила эффект разрушительного урагана, а в это мгновение ее щечки напоминали две маленькие жаровни — подобные тем, которые она разжигала в штанах любого мужчины.

— Согласен на «Байернхоф», — капитулировал он. — В пятницу, в половине первого?

— Отлично, в полпервого.

Она поднялась с новым небесным шелестом.

— И ты дашь мне хоть слово вставить, — предупредила она. — Чуть меньше обычной белиберды, от тебя не убудет. Auf wiedersehen[21].

Симон без особого сожаления смотрел, как она уходит. Сказал себе, что он, в конце концов, интеллектуал. И ему приятнее ласкать не ее бедра, а «образ» ее бедер.

На обратном пути он слегка протрезвел. Но настроение осталось приподнятым. Он чувствовал в кармане конверт Греты, и его маленькая махинация казалась ему беспроигрышной. Он зарабатывал на жизнь, заставляя этих женщин разговориться, а потом получал еще больше денег, обещая им молчать. Reden ist Silber, schweigen ist Gold. Слово — серебро, а молчание — золото.

Чтобы окончательно выветрить хмель, он остановился у лотка уличного торговца и купил две Wiener Würtschen[22]. Берлинские острые радости цвета плоти… Держа сосиски в одной руке, он легким шагом двинулся по Вильгельмштрассе. Таким же легким, как в детстве, когда он придумал себе игру: не наступать на швы между тротуарными плитами. Наступишь на черту — и умрешь на месте…

Он снова пересек Потсдамскую площадь, на ходу бросив сальную бумажку в урну. На этот раз ревущая площадь показалась ему невыносимой. Переполненная трамваями, двухэтажными автобусами, двуколками, она выплескивала еще и волну шляп и канотье, колыхавшихся, как прилив мельтешащих пятнышек, — пуантилизм[23], навязанный стаккато. Ток-ток-ток…

Его радостный настрой постепенно оборачивался мигренью. Солнце заваливалось куда-то за дома, звуки чиркали по мозгу, как лезвия коньков по льду катка…

Уже шагая по Альте-Потсдамерштрассе, он вдруг ощутил, как на него нахлынуло дурное предчувствие. Грета права: с этим хождением по канату пора заканчивать. Реальность скоро сметет его со всего маху, как летящий на полном ходу Kriegslokomotive[24].

Когда в поле зрения появился его дом, он чуть не подавился смехом. Ведь мог бы сделать неплохую карьеру как медиум… Перед зданием его ждало то, чего любой немец боялся больше всего на свете.

У подъезда стоял великолепный «мерседес». Прислонившись к автомобилю, шофер в форме СС курил сигарету. В нескольких шагах от него возвышался гигант в черной форме и блестящей фуражке, словно вросший каблуками в асфальт.

Ха-ха-ха! Вот вам и малыш Симон, бегающий между дождевыми каплями! А ну пошевеливайся! В концлагерь, как все прочие!

Он отвлекся от машины и шофера, сосредоточив все внимание на гиганте в нарукавной повязке со свастикой. Образ был столь совершенен, что мог бы послужить иллюстрацией в пропагандистских изданиях. Китель, перепоясанный идущими через грудь ремнями. Галифе. Мягкие сапоги, начищенные до зеркального блеска. Спортивная медаль штурмовиков на груди. И конечно же, орлы повсюду — на фуражке, воротнике, пряжке ремня…

— Доктор Симон Краус?

— Это я, — откликнулся Симон, не в силах отвести взгляд от двух рунических знаков, обозначающих СС, на воротнике.

— Гауптштурмфюрер Франц Бивен, — бросил гигант, щелкнув каблуками.

Чувствовалось, что приветствие отрабатывалось перед зеркалом. Симон приготовился услышать: «Следуйте за мной», но мужчина добавил почти примирительно:

— Мы можем поговорить в вашем кабинете?

Офицер протянул ему овальную бляху из черненого металла с символом орла, сидящего на свастике. Внизу номер. Гестапо, неужели? Учитывая облик предъявителя, жетон был явно лишним.

— Разумеется, — ответил Симон, исполнив в свою очередь короткий поклон скорее в манере Чарли Чаплина, нежели Гитлера.

Зайдя в свой подъезд, он невольно испытал чувство нелепой гордости. Дом из тесаного камня, решетка кованого металла… Что ни говори, это придает солидность.

Они молча поднимались по лестнице. В очередной раз Симон тщеславно оглядывал окружающую роскошь, изысканную отделку лестничных пролетов. Дурень несчастный, ты наверняка видишь все это в последний раз.

Добравшись до четвертого этажа, он отпер дверь, бросив взгляд на гостя. И спросил себя, так ли тот высок, как ему кажется. Рядом с Симоном легко выглядеть титаном.

Они задержались на несколько секунд в небольшой прихожей с бежевыми стенами и гармонирующим светлым паркетом из габонской древесины. Единственным украшением была серия эскизов Пауля Клее[25].

Гауптштурмфюрер некоторое время рассматривал их с неодобрительным видом. Симон воспользовался этим, чтобы рассмотреть его самого. Тот был не только высок, но и исполнен совершенства. Истинно арийская физиономия, прямиком из коробки с набором конструктора «Meccano»[26]. Чеканные черты, твердая челюсть, светлые глаза, презрительный рот… С такой мордой он мог отправить вас в концлагерь простым движением подбородка.

И все же был у Зигфрида[27] один изъян. По всей видимости, он страдал птозом — недоразвитостью мускула, поднимающего верхнее веко, а потому правый глаз у него был полуприкрыт. Когда он смотрел на вас, возникало ощущение, что он держит вас на прицеле своего люгера.

— Сюда, пожалуйста.

Они вошли в кабинет. Отвращение, проступившее на лице гестаповца при виде обстановки в стиле ар-деко, красноречиво говорило о его, скажем так, культурных предпочтениях. Еще один, кто наверняка сжег немало книг 10 мая 1933 года перед зданием Оперы в Берлине.

— Чем могу быть вам полезен, гауптштурмфюрер? — спросил Симон, располагаясь за письменным столом.

Он не положил ноги на столешницу, но вел себя достаточно развязно. Оправившись от первого испуга, окруженный своими книгами и привычными предметами, Симон снова почувствовал себя сильным и неуязвимым. Не говоря уже о мартини, который по-прежнему бурлил в его венах и продолжал внушать, что он обладает сверхспособностями.

Не отвечая, человек в черном сделал несколько шагов, разглядывая каждую деталь. Гестапо никуда не спешило.

Когда он подошел к потайной двери, ведущей в комнатушку, где хранились записи, Симон кашлянул, отвлекая его внимание.

— Садитесь, — настойчиво повторил он, — прошу вас.

Кожа кресла болезненно заскрипела под весом гиганта.

— Вам знакома Маргарет Поль?

Симон Краус почувствовал, как внутри что-то отпустило. Маргарет была одной из первых его пациенток, она страдала хронической депрессией и до сих пор время от времени его посещала. Миниатюрная блондинка с плоским задом и маленькими упрямыми грудками; с ней он тоже спал, но было это года два назад.

— Вы наверняка очень занятой человек, гауптштурмфюрер, — заметил он, воспрянув духом. — Да и меня поджимает время. Давайте сразу отбросим вопросы, ответы на которые вы уже знаете.

Симон увидел в глазах офицера — скажем, в полутора глазах — два чувства. Во-первых, глубочайшее изумление тем, что кто-то смеет отвечать подобным образом офицеру СС. Во-вторых, понимание. Его наверняка предупредили: Симон Краус личный психиатр супруг высокопоставленных лиц. А значит, неприкосновенен.

Мысль, что женщины могут служить защитой, должна была казаться отвратительной такому человеку, как Франц Бивен.

— Отвечайте на мой вопрос.

— Да, она была моей пациенткой.

— С каких пор?

— Если мне не изменяет память, где-то с мая-июня тридцать седьмого года.

— Она ходит к вам… регулярно?

— Теперь уже нет. Она в фазе ремиссии. Сигарету?

Франц Бивен отказался, коротко мотнув головой. Он с интересом наблюдал за Симоном. Беспечность и непринужденность психиатра не могли не произвести на него впечатление, особенно по нынешним временам.

В самой глубине его зеленых, как стоячая вода, глаз таилось даже некоторое удовлетворение. Симон, неплохо разбиравшийся в женщинах, но и в мужчинах тоже, чувствовал за карнавальным мундиром и дурацкими побрякушками настоящего бойца. Бивену нравилось, когда ему противостоят.

Симон также догадывался, что перед ним отнюдь не рядовой сотрудник, а кто-то повыше. Один из элиты Geheime Staatspolizei[28]. Но почему к нему прислали этот танк? Что такого важного случилось?

Гестаповец, словно прочтя эти мысли, разом ввел Симона в курс дела:

— Маргарет Поль убита.

Симон Краус чуть не свалился с кресла. В Берлине могли убить любого: это называлось «политика». Но никогда женщина вроде Маргарет Поль не попала бы на линию огня: стопроцентная арийка, стопроцентно преданная Тысячелетнему рейху, жена группенфюрера СС, старого соратника Геринга.

Внезапно перед глазами Симона предстала эта блондинка всего чуть-чуть выше его самого, в одном шелковом нижнем белье, с заливистым хохотом танцующая на кровати на манер Аниты Бербер[29]. К глазам подступили слезы. Злые, едкие слезы, словно ему впрыснули под веки соляной раствор.

— Убита? — глупо повторил он. — Но… когда?

— Я не могу разглашать никакие подробности.

Отказавшись от позы «особой непринужденности», Симон облокотился на стол:

— А вы знаете… Ну, известно, кто это сделал?

Впервые на лице Франца Бивена мелькнула улыбка — гримаса, больше похожая на перекатывание шариков в подшипнике, чем на проявление какого-либо человеческого чувства. Он снял фуражку. Светлые волосы, подстриженные так коротко, что напоминали шкуру бычка, вызывали желание их погладить.

— Расследование только началось.

Симон окончательно протрезвел. Он с великим трудом пытался собраться с мыслями.

— Но… как она была убита?

— Повторяю, я ничего не могу сказать.

У него мелькнула мысль о преступлении по страсти. Маргарет не отличалась ни верностью, ни целомудрием, но ее муж, вечно пропадающий на каких-то учениях генерал, плевал на нее как на прошлогодний снег. Вот уж кто не годился на роль ревнивого рогоносца.

Новый любовник?

Бивен, перекинув ногу на ногу, теперь обводил насмешливым взглядом кабинет Симона, изысканную обстановку. Казалось, он наслаждался тем, что огорошил этого человечка в его ботинках «дерби» с перфорированными мысами. Вотчина Симона — трепотня психиатра, дегенеративное искусство, бесполезные книги. А его, Бивена, вотчина — смерть, жестокость, власть. Конкретный мир. Сегодняшний мир.

— Маргарет Поль приходила к вам регулярно?

— Я вам уже сказал. В последнее время наши сеансы стали реже. Я видел ее пару недель назад.

— В чем заключалось лечение?

Симон мог сослаться на врачебную тайну, но это означало риск оказаться в подвалах дома 8 по Принц-Альбрехтштрассе. Уж лучше избежать такого переезда.

— В словах, — уклончиво ответил он. — Она описывала мне свои тревоги, а я давал ей советы.

— И что это были за тревоги?

Симон достал очередную «Муратти». Прикурил, чтобы выиграть несколько секунд на размышление.

— Она страдала приступами беспокойства, — обронил он, нервно постукивая по краю пепельницы.

— Какого рода беспокойство?

В конце концов, там, где она сейчас, бояться ей нечего…

— Нацистский режим внушал ей страх.

— Странная мысль.

— Вы тоже так полагаете? Я в лепешку разбивался, повторяя ей это.

Замечание вырвалось само собой. Крупное тело, затянутое в черную ткань, внезапно напряглось, словно под мундиром застопорился какой-то механизм.

— Упоминала ли она отношения с мужем?

— Конечно.

— И что она об этом рассказывала?

Перед глазами Симона вновь вспыхнула картинка. В соседней комнате Маргарет слушает граммофонную пластинку со своей любимой песней «Heute Nacht oder nie»[30], кружась босая по паркету.

— Его поведение мучило ее. У него не хватало времени на жену. Всегда на армейских учениях…

— Выражайтесь точнее. Что у нее была за болезнь?

— Ее чувство покинутости выражалось в потере аппетита, лихорадочной дрожи, потере сознания, приступах страха…

Гестаповец погрузил свой странный взгляд в глаза Симона. Как ни удивительно, асимметрия век придавала ему особое, почти романтическое своеобразие. Нечто завуалированное, подспудное, наводящее на мысль об одноглазом пирате.

— Говорила ли она с вами о каком-нибудь любовнике?

Симон вздрогнул: возможно, ловушка. Он представления не имел, насколько продвинулось расследование. И даже не знал, когда именно была убита Маргарет.

— Ни разу, — ответил он.

И добавил безапелляционным тоном:

— Это было не в ее духе.

Нацистский офицер коротко кивнул в ответ. Невозможно было догадаться, что он при этом думал. Этот парень мог потерять мать сегодня утром, и взгляд его оставался бы таким же непроницаемым над челюстью-наковальней.

— Знаете ли вы, как она проводила свои дни?

— Нет. Спросите лучше у мужа.

Бивен наклонился вперед и оперся о стол, вызвав скрип и кожи, и дерева. Никогда еще лакированная столешница не казалась Симону такой маленькой.

— Но она же должна была рассказывать вам о своих повседневных делах?

Симон раздавил сигарету и встал открыть окно. Выветрить запах табака. А еще лучше — вместе с царившим в комнате напряжением.

— Мне не хотелось бы чернить ушедшего человека, — произнес он якобы в затруднении, — но Маргарет вела праздную и пустую жизнь супруги состоятельного человека.

— То есть?

Симон вернулся к столу и сел:

— Парикмахер, походы по магазинам, косметические процедуры… Она также часто встречалась с подругами и пила с ними чай.

— Мне говорили о клубе…

— Верно, она была членом «Вильгельм-клуба». Нечто вроде литературного салона или, скорее, светского. Его члены собирались каждый день после полудня в отеле «Адлон».

Бивен снова откинулся в кресле.

— Во время ваших последних встреч фрау Поль не показалась вам нервной или испуганной?

— Я уже сказал вам, что это и было предметом наших сеансов.

— Не стройте из себя дурака. Не показалось ли вам, что она боится какой-то конкретной опасности? Получала ли она угрозы?

— Насколько мне известно, нет, но…

Этот односторонний допрос начал действовать Симону на нервы. Обычно вопросы задавал он.

— Не могли бы вы уточнить обстоятельства ее кончины? Если бы я знал, что именно случилось, то смог бы полнее вам ответить…

— В мои обязанности не входит снабжать вас какой бы то ни было информацией.

Гауптштурмфюрер обхватил сцепленными пальцами колени. У него были широкие костлявые ладони со множеством старых порезов. Руки крестьянина, но еще и штурмовика, который бил морды и стекла, ломал руки и все, до чего могли дотянуться его кулаки, прежде чем получил это зловещее повышение — поступил в гестапо.

Симон также заметил, что мужчина говорит без акцента. Яблоко от яблони недалеко падает. Да, он родом из деревни, но где-то в окрестностях Берлина. А сам Симон потратил годы, чтобы избавиться от своего дурацкого баварского говора.

— Если я правильно понял, — снова заговорил посетитель, — жертва регулярно посещала вас на протяжении почти двух лет. Она рассказывала вам о личных проблемах, о своих тревогах, сомнениях и уж не знаю о чем еще. Если кто-то в Берлине и знает всю ее подноготную, то именно вы.

— Повторяю еще раз: Маргарет страдала от неприспособленности к жизни в нашем обществе… это постоянно ее угнетало. Я никогда не слышал от нее об угрозах или о каком-то человеке, которого она считала бы опасным.

— Подумайте хорошенько.

Симон выудил новую «Муратти» и прикурил ее, задрав нос, что должно было обозначать усиленное копание в памяти. По другую сторону тонкой перегородки находились полки с дисками, где были записаны все их сеансы с Маргарет начиная с мая 1937 года.

— Мне правда очень жаль. Ничего не приходит в голову.

Бо́льшая часть «проблем» фрау Поль едва дотягивала до статуса неврозов, а перепады душевного состояния не выходили за рамки экзистенциальных мучений заброшенной жены. Ее единственным врагом была скука — и оружием в борьбе с ней служили непрестанные покупки, крепкие коктейли, поглощаемые с четырех часов дня, а еще любовники, в том числе и он сам, которым удавалось более-менее ее развлечь.

Симон вернулся к первой мысли — вернее, ко второй. Раз уж она развлекалась напропалую, отправляясь в берлинские трущобы и якшаясь со всяким сбродом, то, возможно, в конце концов нарвалась на неприятности.

— А она никогда не говорила с вами о мраморном человеке?

— Простите?

— О мраморном человеке.

— Что вы имеете в виду? Статую?

Франц Бивен устало выдохнул. Впервые он позволил себе человеческую реакцию. Его лицо сразу переменилось, став менее жестким, более… живым.

— Это единственная имеющаяся у нас наводка. Несколько раз она говорила с мужем о мраморном человеке. Кажется, она его опасалась…

— И больше она ничего не сказала?

Бивен не ответил: похоже, он оценивал своего собеседника. Даже его пиратский взгляд стал не таким непроницаемым.

— Нет, она никогда не вдавалась в подробности, — добавил он. — Только повторяла, что боится. Очень боится. Но чего именно, неизвестно…

Симон не стал настаивать. Он надеялся, что цербер наконец исчезнет. Ему хотелось остаться одному. Протанцевать последний вальс со своими воспоминаниями. Потягивать старый коньяк, воскрешая образ Маргарет под звуки песен Миши Сполянского[31].

Будто подсоединившись непосредственно к мозгу Симона, Бивен неожиданно встал. Психиатр не очень верил в свои телепатические способности, по крайней мере не до такой степени. Скорее, это один из примеров синхроничности, о которой так любил рассуждать Карл Густав Юнг.

Вроде бы слегка смягчившийся гауптштурмфюрер взял перьевую ручку Симона и написал на визитке свое имя и номер телефона.

— Подумайте, герр Краус. Перечитайте свои записи и свяжитесь со мной.

Психиатру оставалось только кивнуть. Веки жгло, и не только от дыма «Муратти».

— Не беспокойтесь. Я знаю дорогу.

Симон смотрел, как внушительная фигура переступает порог, сотрясая кабинет. Здесь никогда еще не было подобных типов. Обычно мелькали тонкая шерсть, меховые боа и шелковые чулки.

Симон подождал, пока хлопнет дверь, потом встал и закрыл окно. Гигант садился в свой «мерседес» — точнее будет сказать, втискивался. Симон проводил глазами отъезжающую машину и позволил себе улыбнуться. В очередной раз он оказался на шаг впереди. С козырем в рукаве.

Мраморный человек, слыхали про такого? Еще бы ему не слыхать. Маргарет часто о нем говорила. Но Франц Бивен мог хоть весь Берлин перевернуть в своих поисках — Мраморного человека он никогда не найдет. Единственное место, где обреталось это каменное создание, был разум Маргарет. Мраморный человек являлся ей только в снах… Он был кем-то вроде Голема, населяющего ее сновидения.

В распоряжении Крауса имелся еще один элемент, возможно представляющий особую важность. Маргарет Поль была не единственной, страдающей этим синдромом. Многие другие пациентки переживали тот же кошмар. Симон расценивал этот факт как периодически возникающий символ нацистской власти или даже Адольфа Гитлера. Но почему скульптура? И мраморная? Симон склонялся к некоему образу или выражению, которое эти дамочки запомнили и постоянно использовали в своих снах.

Он сомневался, что этот психический феномен хоть как-то связан с убийством малютки Поль, но все же имело смысл покопаться.

Хоть это он обязан сделать для своей молодой любовницы. Той, которая напевала «Heute Nacht oder nie» своим высоким дрожащим голоском.

Франц Бивен ненавидел таких мелких паскудников. Паразит. Жиголо. Дегенеративный врач.

Красивая морда, конечно, но на кукольном теле — и этот недоносок смел поглядывать на него свысока? Счесть его деревенщиной? Будь его воля, Бивен прибил бы мозгляка прямо там, сразу же, в его буржуйской квартире, набитой непонятными штуками (полное впечатление, что опять угодил на выставку дегенеративного искусства[32], где он следил за порядком в 1937 году).

Нет, подобным паразитам нет места в Тысячелетнем рейхе. Такого рода извращенцы толкают лишь к распутству и пороку. Гадкий интеллигентишка. Это проказа нового общества. Слишком много думают, искажая тем самым смысл жизни: они больше не чувствуют подспудной, природной и основополагающей пульсации самой земли…

Коротышка не все ему сказал, — например, совершенно очевидно, что он уже слышал о Мраморном человеке. Ничего, за этим дело не станет, Бивен еще вернется. И повторит вопросы, возьмет в оборот этого мозгоправа, выдавит из него все соки, как из подгнивших фруктов. И не забудет обыскать его кабинет сверху донизу, когда того не будет дома.

А если не выйдет по-хорошему, что ж, он получит дубинкой по почкам. Хоть Бивен и продвинулся по службе, сноровки он не потерял.

— Едем в Брангбо, гауптштурмфюрер?

Он даже не глянул на водителя.

— Да, в Брангбо.

В первый раз сев в собственный «мерседес-бенц 170», он чуть не кончил в штаны. Его успех, возвышение и власть, воплощенные в коже и металле.

Теперь он даже не обращал внимания на машину. Человек ко всему привыкает, даже к тому, что мечты сбылись. Мечты, к которым он рвался, стиснув зубы и кулаки, с яростью в сердце.

Ему оставался всего один шаг до цели. И тут на него свалилось это расследование.

Маленький прилизанный мудак даже не подозревал истинного масштаба бедствия. Потому что Маргарет Поль была не первой. В пятницу, 4 августа на Музейном острове обнаружили тело Сюзанны Бонштенгель, двадцати семи лет. Со вспоротым животом. Искромсанную. Без обуви.

Сначала дело было поручено Крипо (Kriminalpolizei[33]), но в силу отсутствия результатов и появления нового трупа полицейских из уголовки отстранили, а дело передали в гестапо.

И выбор пал на него, Франца Бивена, хотя он не имел никакого опыта в этой области. В гестапо не искали преступников — их целиком и полностью придумывали. Досье расследования фабриковалось спокойно, за письменным столом, а затем арестовывали виновного, который больше всех удивлялся, узнав о своей виновности.

Но на этот раз все было по-другому. По улицам Берлина разгуливал настоящий убийца и нападал на жен представителей высших нацистских кругов, а Бивену было поручено этого убийцу отловить. Scheiße![34]

Дорога до Брангбо займет не меньше получаса. Он поглубже уместился на сиденье и прокрутил в голове все обстоятельства дела.

Итак, 4 августа на северной оконечности Музейного острова, в Кёльнском квартале, на берегу Шпрее был обнаружен труп молодой женщины. Тело лежало на улице Ам-Купферграбен, на набережной напротив музея Боде, расположенного на западном берегу реки.

Никаких проблем с установлением личности жертвы не возникло: на ней по-прежнему была ее одежда, а сумочка лежала рядом. Сюзанна Бонштенгель, урожденная Шейдт, родилась в 1912 году в Ансбахе, Средняя Франкония, Бавария. Супруга Вернера Бонштенгеля, очень близкого к руководству СС поставщика запчастей для немецкой армии, то есть для вермахта[35].

Макс Винер, гауптман из уголовки, первым взявшийся за это дело, действовал по накатанным рельсам: его люди прочесали квартал в поисках свидетелей, перетрясли освободившихся из тюрем (хотя по нынешним временам попасть туда было куда проще, чем оттуда выйти), переворошили весь уголовный мир города…

Параллельно с этим вскрытие показало, что молодая женщина была жестоко изувечена. На ее шее зияла рана. Орудие убийства (нож или кинжал) рассекло яремную вену и наружную сонную артерию, а также сосуды гортани и щитовидки.

Жертва скончалась от этой раны, вызвавшей обильное кровотечение. Но на теле имелись следы и других ударов. Серия порезов на левом боку позволяла предположить, что женщина отбивалась и пыталась защититься в тот самый момент, когда убийца удерживал ее руки над головой — раны шли до подмышек. Внутренняя поверхность пальцев обеих рук была глубоко рассечена. Некоторые фаланги держались буквально на ниточке. Женщина хваталась за лезвие, которое ее кромсало.

С особым ожесточением убийца набросился на живот. Широкий косой разрез шел от диафрагмы слева, спускаясь до подвздошной ямки справа. Две менее глубокие раны шли в том же направлении, доказывая, что убийца принимался за дело несколько раз, пока ему не удалось погрузить оружие по самую рукоять и буквально вскрыть живот жертвы.

Судебно-медицинская экспертиза также засвидетельствовала, что преступник нанес еще более странное увечье: он разрезал область лобка и извлек генитальные органы, причем никаких их следов рядом с трупом обнаружено не было. Убийца украл яичники, матку вместе с шейкой, а также целиком вагину и прилегающие к ней ткани.

В подобных обстоятельствах не представлялось возможным определить, была ли жертва изнасилована, но Винер склонялся к сценарию без изнасилования. Убийца получал удовольствие, действуя ножом, а не членом. В бытность свою в СА[36] или в Unterwelt — преступном мире — Бивен знавал таких парней.

Странная деталь: преступник также унес обувь Сюзанны. Значит, он любил играться с органами и башмаками жертв. Вот уж и впрямь псих.

Винер взялся за расследование засучив рукава. Он очень рассчитывал на новейшую берлинскую лабораторию судмедэкспертизы, на Государственный институт химии, на Департамент судебно-медицинской экспертизы и криминальной статистики, который сокращенно называли korpus delikti или просто КТИ[37]. В программе значились: исследования дактилографических отпечатков, антропометрические фотографии, фотороботы, поведенческий анализ, баллистика, идентификация использованного при убийстве оружия, идентификация волокон и различных проб (с использованием микроскопа), анализ крови и спермы, токсикология, обнаружение невидимых чернил…

Винер остался с носом. Весь набор анализов не дал ничего. Как и поиск возможных очевидцев. Очень скоро гауптман увидел, как сужается поле его действий. Запрет на допрос близких жертвы. Запрет разглашать факт убийства. Запрет обсуждать это дело с собственными коллегами… Не считалось возможным признать, что подобное убийство вообще имело место и рейх оказался задет столь непосредственно.

Винеру удалось восстановить лишь распорядок дня жертвы накануне убийства. Утром Сюзанна играла в теннис, потом отправилась на обед с одной из подруг. Потом в одиночку гуляла по Курфюрстендамм, разглядывала витрины и… исчезла.

Винер по-прежнему топтался на месте, когда в субботу, 19 августа было обнаружено еще одно тело в Кёльнском парке, рядом с медвежьим вольером, недалеко от Музейного острова. Маргарет Поль. Двадцать восемь лет. Урожденная Шмитц, из Вюртемберга. Тот же образ действий. Перерезано горло. Вспорот живот. Украдены репродуктивные органы и вся область вагины. Нет обуви.

Крипо продвинулась не дальше прежнего — кроме одного пункта: жертвы были знакомы. Обе входили в «Вильгельм-клуб», светский салон, располагавшийся в отеле «Адлон». По собранным сведениям, этот «салон» был всего лишь курятником, где молодые жены промышленников-миллионеров и нацистских сановников собирались поговорить о тряпках и посплетничать. Кстати, этих женщин прозвали Адлонские Дамы.

Винер перелопатил весь огромный отель, опросил персонал, постоянных клиентов ресторана, а также тех постояльцев, кто проживал в означенные даты, причем он ни разу не проговорился про убийства. У него также не было права лезть с вопросами к другим дамам — слишком рискованно. Как и в прошлый раз, ему удалось лишь восстановить последний день Маргарет Поль. Ничего интересного.

Отчеты Винера становились все более расплывчатыми, сводясь к умозрительным рассуждениям о психологическом профиле преступника. Например, он предполагал, что убийца каннибал или же нападает на своих жертв, переодевшись. Сплошная хрень.

Коричневый дом[38] отреагировал.

Следовало передать дело тем, кто ежедневно контролировал улицы Берлина и души жителей: гестапо. 26 августа дело было официально поручено гауптштурмфюреру Францу Бивену, тридцати пяти лет. Он представления не имел, почему выбрали именно его. У него был блестящий послужной список (с нацистской точки зрения), но он ничего не понимал в криминальных расследованиях. Гестапо было политической полицией: оно арестовывало жертв, а не виновных.

Его единственным козырем была осведомительская сеть Geheime Staatspolizei[39]. Начиная с 1933 года Германия представляла собой не страну, а паутину. Она была разбита на Gaue (административные округа). Каждый Gaue в свою очередь подразделялся на Kreise (круги). Каждый Kreise на Ortsgruppen (местные группы). Каждая Ortsgruppen на Zellen (ячейки). Каждая Zellen на Blocks (блоки).

Краеугольным камнем сети был Blockleiter — блокляйтер. Он отвечал за шестьдесят домашних хозяйств и ежедневно шпионил за всем, что происходит. Функционер низшего звена, чьи донесения были самыми ценными.

Как в этой хитросплетенной сети надзора могли произойти два убийства? Как убийца мог проскользнуть сквозь столь частый невод? Не говоря уж о том, что весь Берлин прослушивался, все публикации в прессе ежедневно отфильтровывались, а на каждого работника в доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе имелось досье. За последнюю неделю Бивен перерыл всю свою картотеку, вытряс душу из всех осведомителей и стукачей, поставил на ноги всех своих блокляйтеров — и совершенно безрезультатно.

Этот убийца был человеком-невидимкой.

Бивена ждал еще один сюрприз: когда он решил переговорить с Максом Винером, то обнаружил, что гауптман исчез. Уволен? Сослан? Убит? Никакой возможности узнать, но это было недобрым знаком.

Бивен впрягся всерьез. Он заново опросил мужей жертв, промышленника Вернера Бонштенгеля и группенфюрера СС Германа Поля. Ничего особенного это не дало, кроме одной детали: генерал поведал, что его супруга боялась Мраморного человека. Что еще за вздор?

Зарывшись поглубже, Бивен накопал еще одну информацию: Маргарет Поль, которая вечно недомогала, в конце концов призналась мужу, что консультировалась у психиатра. Франц без труда отыскал Симона Крауса и оказался нос к носу с этим мелким засранцем.

Хотя Бивен и сам был преступником, тут он впал в полную растерянность и не мог нащупать ориентиры. Он имел дело с убийцей-психопатом, который нападал на этих женщин и, очевидно, наслаждался тем, что кромсал их. Ничего общего с самим Бивеном: тот скорее был убийцей прагматичным, профессиональным, без всякого умопомешательства или душевных порывов…

Он поднял глаза и заметил, что они давно уже выехали за город. День клонился к закату, и поля вокруг заливал оранжевый, слегка тошнотворный свет.

— Остановись здесь, — велел Бивен.

Прежде чем прибыть в Брангбо, гауптштурмфюрер всегда совершал один и тот же ритуал.

Стоя посреди картофельного поля, Франц Бивен начал раздеваться. Он расстегнул ремень и снял китель. Потом стянул сапоги и избавился от брюк. Тщательно сложил одежду, прежде чем убрать ее в багажник «мерседеса». Освобождаясь от одежды со всеми погонами, нашивками и свастиками, он будто возвращался вспять во времени, снова становясь тем, кем был когда-то.

Движущей силой Франца Бивена всегда было единственное топливо: ненависть. Только благодаря этой внутренней ярости, этому желанию прикончить всех и вся он сумел подняться по служебной лестнице и стать тем, кем являлся сегодня.

Но не будем торопиться. Сначала даты и место. Родился в 1904 году, в маленьком городке под названием Цоссен, в сорока километрах к югу от Берлина. В семье полунищих крестьян. Унылая ферма, почти разоренная прокатившимися над ней политическими катаклизмами, и, однако, в глубине курятника всегда можно было найти кое-что для пропитания.

Первые свои десять лет он был обычным мальцом с фермы, пещерным ребенком из тех, что делают домашние задания под коровье мычание, сидя на перевернутом цинковом ведре среди навоза.

Успеваемость средняя, зато страсть к приключенческим романам. 1914 год. Начало Большой войны. Отца мобилизовали, Францу с матерью пришлось самим заниматься фермой. Сначала его затянуло в беспросветную рутину пахоты и непонимания, когда сам он стоил не больше, чем ломовая скотина, на которую он орал целыми днями.

1917 год. Отец пережил газовую атаку. Поездка в военный госпиталь в Эссенхайм, недалеко от Майнца. Франц возвращается оттуда потрясенный, оглушенный горем, вне себя от ненависти. На ферме ничего не изменилось, кроме его уверенности: придет день, когда он отомстит за отца.

В то время у Франца было единственное развлечение. В десяти километрах от фермы, рядом с Цоссеном, располагался лагерь военнопленных, который прозвали «лагерем полумесяца», потому что там было много арабов, негров и турок. Когда у него находилось немного времени, Франц брал велосипед и отправлялся туда — просто посмотреть, как враг медленно подыхает. Не единожды он пробирался под колючей проволокой и пытался поджечь палатки пленных. Безуспешно.

1919 год. Возвращение к нормальной жизни, или почти. Отец по-прежнему в госпитале, ферма заложена (чтобы оплатить уход за отцом), в хозяйство наняли батрака. Mutter[40] теперь хочет, чтобы Франц получил Abitur[41], и отсылает сына в интернат при потсдамском лицее. Новые горизонты.

Прежде всего, спорт.

Работа на ферме выковала тело. До сих пор это было лишь знаком его рабства. Теперь же мускулы становятся символом силы, победы.

Соответственно, Франц меняет и свой внешний вид. Он, чья шевелюра всегда походила на спутанные землистые корни, сейчас решительно становится на сторону дисциплины. Волосы гладко зачесаны назад, затылок выбрит.

Франц тренируется. Он думает о Большой войне. Он думает об отравленном отце. Разрабатывает каждый мускул, каждую клеточку своего тела, чтобы стать боевой машиной. Настоящим орудием мести.

Он слышит разговоры об арийцах, о расе господ. Ему это нравится. Высший народ. Мистическое происхождение. Селянин или нет, он понимает, что принадлежит к Volk[42].

1923 год. Получив, против всяких ожиданий, свой Abitur, он возвращается к себе. Дела Германии идут все хуже. Французы, не довольствуясь тем, что унизили и выжали немцев, вернулись оккупировать рейх, конфискуя промышленные центры и воруя уголь.

По всей стране голод и холод. Ферма Бивенов загибается под гнетом долгов. Мать и работник надрываются почем зря. Но опять-таки у них, по крайней мере, есть еда. И дрова, чтобы согреться.

Вскоре оголодавшие берлинцы собираются в шайки и начинают совершать набеги на деревни. Франц встречает их выстрелами из ружья. Убивает многих. Эти столкновения научили его одному: он рожден для стрельбища. Для битвы. Для войны. Ему девятнадцать лет. Пора переходить к действию.

Он записывается в НСДАП под номером 24336, оставляет ферму и идет в СА, штурмовые отряды. Вспомогательная полиция, которая колотит всех, кто попадется под руку, во имя неких идей, столь примитивных, что вызвали бы хохот на школьном дворе. Не важно. Он слышит зов судьбы. Мундир, дисциплина, приказы — все это тоже ему нравится. К тому же это вгоняет его ярость в рамки.

Он открывает для себя Берлин, круша все на своем пути. Штурмовики накатывают волной, и он во главе. Франц бьет морды не ради удовольствия: он тренируется, готовясь к войне. Он знает, он чувствует, что однажды получит шанс сражаться против врага.

Мать уговаривает остаться на ферме, помочь ей, защитить их достояние. Пытаясь его урезонить, она открывает правду о том, как отец отравился газами. Французы тут ни при чем: это ветер в тот день переменил направление и направил на немцев их собственный газ. «Если хочешь отомстить, — кричит она, — мсти ветру!»

Услышав это, Франц плюет на Библию матери, забирает свои вещи и исчезает. Поначалу в Берлине ему приходится туго. Штурмовики — сборище скотов, ни к чему не пригодных, но, как ни парадоксально, годных на что угодно. Не солдаты, не полицейские, не хоть кто-то. Ополчение из алкашей, слуги порядка, которые больше нападают, чем защищают. А он особо не пьет, не смеется над шуточками коллег, не получает никакого удовольствия от мордобоя. Как ни крути, странный парень.

Франц недолго остается в СА. В ноябре их глава Гитлер организует государственный переворот — неудачный, за несколько часов все летит в тартарары. Гитлер арестован, штурмовики распущены, Франц оказывается там, откуда начинал. Он без предупреждения возвращается на ферму и застает мать в объятиях работника. Хватает ружье и пристреливает любовничка, а потом скармливает его свиньям. С Mutter они приходят к соглашению: если начнется расследование, она расскажет, что работник вернулся в родные места, и все же Франц не может оставаться на ферме.

Некоторое время он живет в лесу, как зверь. Потом уезжает обратно в Берлин и попадает в Unterwelt. Кем он только не был — вышибалой, охранником, вором, даже убийцей; кем угодно, лишь бы за это платили.

1926 год. Францу двадцать два года. По-прежнему крепкий, с теми же прилизанными волосами, вот только его фантазии на тему чистой тевтонской расы приказали долго жить. Среди уголовников он заработал серьезную репутацию. Жестокий, опасный, неуправляемый. Ему не очень доверяют: он не гангстер, но и не нацист. Так кто же он?

Стиснув зубы, он держит себя в руках. Регулярно навещает отца, гниющего в психлечебнице, — его мозги сгорели вместе с легкими. Бывает у матери, которая наняла нового работника.

Год спустя она умирает. Франц притаскивает на похороны отца, который и на церемонии постоянно слышит свист газа и гул французских самолетов. Затем он начинает танцевать у вырытой могилы, потому что немцы выиграли войну. Когда он решает помочиться на гроб, Франц вырубает его и возвращает в психушку.

Ни семьи, ни опоры, денег едва хватает, чтобы пожрать, и ни малейших перспектив. Тут он узнает, что Гитлера выпустили из каталажки, а штурмовики получили право переформироваться. Он возвращается к ним. Начальство отмечает его за ум, боевые качества и преданность делу — Франц отдается СА душой и телом, ему больше ничего не остается. К тому же у него идеальная биография: сам от сохи, отец — герой войны. Его посылают в Вену пройти подготовку по методам партийной пропаганды и организации войск. Он схватывает все на лету.

Весной двадцать восьмого штурмовики снова получают разрешение носить форму. Эта деталь меняет жизнь Франца. Он марширует, ходит в ногу, командует собственным подразделением — образец для всех. На самом деле он ни на секунду не верит, что подобное сборище придурков способно добиться политического влияния. Власть захватывают через избирательные урны, а не дубинкой или винтовками.

Личность Гитлера вызывает у него недоумение. Этот рыгающий псих, рассказывающий невесть что, со своим дергающимся кадыком и ужимками оперной дивы вроде бы не может вызвать ничего, кроме смеха. Но при этом он заводит толпу. Франц может в этом поклясться: он сам обеспечивает порядок на митингах.

Бивену поручают отдельную миссию: перед поджогом Рейхстага он должен вынести оттуда одно кресло — любимое кресло Германа Геринга. Он все исполняет, но до этого фотографирует мебель in situ[43] в языках пламени. На следующий день он лично доставляет кресло по частному адресу Геринга и тайком делает новую фотографию. Он даже помещает в кадр свежий выпуск газеты «Völkischer Beobachter» с заголовком о пожаре. Достаточно положить рядом два снимка, чтобы все понять.

Он, не колеблясь, приходит к Эрнсту Рёму, главе СА, и показывает обе фотографии, предупредив, что если с ним что-либо случится, то снимки будут отосланы в газеты. «Вся пресса в наших руках», — отвечает Рём. «Я говорю об иностранных газетах». Продолжения истории не последовало. Его даже продвигают по службе.

Но его инстинкт уже подсказывает нечто иное: назначенному канцлером Гитлеру штурмовики больше не нужны. Более того, эта армия скотов, которую становится все труднее держать под контролем, ему мешает. И главным образом ее руководитель Рём — тот слишком много болтает и плюс ко всему еще и педик до мозга костей.

Бивен уходит из СА и поступает в распоряжение полиции. Геринг заменяет дубинки полицейских пистолетами. «Лучше убить невиновного, чем упустить виновного», — предупреждает он. Бивен в полиции как дома.

Годом позже наступает Ночь длинных ножей, с руководством СА покончено. Бивена снова не подвело чутье. Он делает успехи в полиции — бывший убийца из СА, бывший уголовник, он решительно обладает всеми нужными качествами, но предчувствует новый тупик.

Власть принадлежит не полиции. Она принадлежит СС.

Он подает прошение. Безукоризненное личное дело. Вскоре его принимают в Schutzstaffel[44], в гестапо. Он быстро поднимается по служебной лестнице — благодаря своим достоинствам, но не только. Бивен по натуре вожак. Он умело управляет своими людьми, не боится сам поработать «в поле» и не имеет ничего общего с чиновниками, из которых в основном и состоят ряды гестапо. В серьезных случаях на него можно положиться.

Вот почему ему и поручили это сраное дело.

Всем было известно, что Бивен хочет попасть в войска СС или же в вермахт. Во всяком случае, пойти на фронт, как только начнется война. Франц солдат и желает сражаться.

Чтобы подогреть энтузиазм подчиненного, его начальник, обергруппенфюрер Отто Пернинкен заявил:

— Разберитесь с этим расследованием, и я поддержу ваш перевод.

Бивен кивнул, щелкнул каблуками и вскинул руку, рявкнув: «Хайль Гитлер!» Но ему было сильно не по себе. Теперь его судьба зависела от психопата-убийцы, который кромсает в парках ни в чем не повинных женщин. Твою ж мать, но Францу-то какое до него дело?

Через несколько дней Германия захватит Польшу, что повлечет за собой начало Второй мировой войны, а он застрял в Берлине и вынужден разыскивать маньяка, который и убил-то всего двоих. Смехотворная цифра. В нацистском Берлине любой убийца, достойный такого именования, имел на своем счету десятки смертей…

— Герр гауптштурмфюрер…

Бивен встряхнулся, отбрасывая ненужные мысли. День клонился к закату, и все вокруг заливал алый, как море крови, свет. До него дошло, что он уже переоделся.

Франц убрал форму в багажник и снова уселся на заднее сиденье машины. Теперь на нем были серые брюки со стрелками, рубашка с коротким рукавом и полотняная куртка. Это все, что он смог найти в кладовке гестапо, где хранилась одежда расстрелянных или приведенных на допрос.

На сей раз ни на куртке, ни на рубашке не было никаких следов крови или дырок от пуль. Он был вполне готов к встрече с отцом.

Всякий раз, приближаясь к психиатрической больнице в Брангбо, он испытывал одно и то же физическое ощущение. Нечто вроде обонятельной галлюцинации: горчичный газ, иприт.

Он чувствовал запах смерти, проникающий сквозь резину противогаза и кожу сапог, просачивающийся под гимнастерки и шинели; газ растекался по траншеям 1914–1918 годов и убивал его отца.

На протяжении всех лет войны отсутствие Vater[45] было как затишье перед бурей. Франц постоянно вкалывал бок о бок с матерью. Он ничего не видел, ничего не слышал, ни с кем не разговаривал. Он ждал отца, вот и все. Даже дурные новости, доходившие до деревни (траншеи, газы, убитые), не проникали в его сознание. В его глазах «папа» был Риенци, Лоэнгрином, Парсифалем[46]. Он был непобедим. Он смеялся над пулями и снарядами. Он был выше жестокости окопов.

В двенадцать лет увидев отца в госпитале в Эссенхайме, Франц его не узнал. Глаза обожжены. Отец ничего не видел. Легкие обожжены. Отец не мог дышать. Слизистые оболочки обожжены. Этот незнакомец на кровати был пожарищем плоти.

Под настойчивые уговоры матери в хаосе криков и стонов госпиталя Франц заставил себя поверить, что лежащая перед ним жалкая человеческая развалина действительно его родитель, его герой. Эта капитуляция определила всю его последующую жизнь. Прижав ко рту носовой платок, он стоял в изножье отцовской кровати и видел странные вещи. Прежде всего, реки крови: попавшим под газовую атаку делали кровопускание, чтобы понизить артериальное давление. Содовый раствор для промывания глаз, рта, ран. Раствор Дакена для мытья полов, испачканных ранеными, от которого несло испарениями хлорки… Мир жертв газовых атак был жидкостным — никакой твердой пищи, на переваривание которой уходило слишком много кислорода…

Были еще калеки, сожранные блохами и клещами, без рук, без ног, без лица. Эти воняли сильнее. Их повязки сочились, раны воспалялись. Кое-кто из них бродил по палате, заполненной дымом печей. Перепуганный Франц упорно разглядывал пол, лишь бы их не видеть. Он запомнил только человека-мумию с головой, полностью замотанной бинтами: тот перерывал все ящики в поисках своих ушей.

А еще были трусы, которые отрезали себе палец или наглотались пороха, чтобы вызвать желтуху. Этим ничего хорошего не светило. Их лечили, только чтобы расстрелять или отправить обратно на фронт.

И наконец, были безумцы. Те, кто не выдержал ужаса окопной жизни. Они дрожали, жестикулировали, орали. Они все еще оставались на войне. Это называлось «наваждением боев», «shell shock»[47], а еще иногда контузией. Некоторые выздоравливали через несколько недель, другие же, как его отец, скатывались в слабоумие.

— Мы приехали.

В затерянной глуши, в пустоте безвременья институт Брангбо казался кирпичными руинами в чистом поле. Забытое здание в мрачном деревенском захолустье. Само его окружение отражало суть ситуации: душевнобольных здесь бросили подыхать, никто и не думал оказывать им помощь.

Учитывая позицию партии по отношению к душевнобольным, Бивен не питал никаких иллюзий: от психов стремились избавиться. Вырожденцы, слабое звено, лишние рты, слишком дорого обходящиеся государству. Достаточно пройтись по улице и глянуть на плакаты, пестрящие такого рода призывами, или же отправиться поразвлечься в кино и посмотреть перед фильмом пропагандистскую короткометражку, демонстрирующую истерически хохочущих или гримасничающих безумцев… А в субтитрах подчеркивалось, каких денег стоит прокормить этих монстров. Денег, недополученных добропорядочными немецкими семьями…

Франц перепробовал все, пытаясь найти лучший госпиталь. Ему попадались только вечно спешащие презрительные психиатры, ненавидящие своих пациентов. Тогда он попытался отыскать частную клинику, но зарплата гестаповца была слишком скудной, чтобы оплачивать такое заведение.

Вот и получился Брангбо…

Единственным лучиком света в этой дыре была ее директриса Минна фон Хассель, хорошенькая брюнетка, которая заботилась о пациентах как о собственных детях. Вначале Бивен решил, что она очень религиозна или что-то в этом роде, но оказалось — ничего подобного. В гестапо на нее имелось досье: ее семья была одной из самых богатых в Берлине. Аристократы, своевременно переключившиеся на производство асфальта, строившие для страны автострады. Имевшая от рождения титул баронессы, Минна отвернулась от такого счастья, чтобы стать психиатром и посвятить себя «лишним людям». Достойно уважения.

В то же время он не доверял этой женщине, она слишком много думала — и считала себя сильнее режима. А главное, была слишком красива: когда он сталкивался с ней, это узкое лицо и черные, почти восточные глаза буквально выбивали его из колеи. Куда только девались его жесткость и сдержанность, он слабел…

На самом деле он переодевался, перед тем как появиться в Брангбо, вовсе не из-за отца, впадавшего в ужас от вида военной формы, а из-за Минны фон Хассель, открыто ненавидевшей СС.

«Мерседес» въехал в ворота — одна из дыр в кирпичной ограде — и остановился во дворе. Бивен вылез из машины и оглядел в сумерках знакомую картину. То, что называлось «огородом», было лишь заброшенным пустырем, где росли одни сорняки, но не исключено, что какой-нибудь парочке психов удалось там что-нибудь посадить. Что до сумасшедших, их здесь как раз было много, даже очень, прямо вокруг него. Завернувшись в грязные простыни или развязанные смирительные рубашки, они бродили подобно призракам.

Франц снова почувствовал запах горчичного газа, запах безумия. Или собственного страха при мысли, что сейчас он увидит отца. Этого незнакомца с осунувшимся лицом, кожа да кости, который всякий раз осыпал его руганью и нес ни с чем не сообразную чушь.

Но самым страшным было то, что в отце, как в зеркале, он видел себя: ведь написано же в книгах, что безумие часто бывает наследственным…

— Как он сегодня?

— Стабилен.

Он только что задал вопрос санитару, которого хорошо знал, — Альберту, единственному нацисту среди обслуживающего персонала Брангбо.

— Но вчера у него был серьезный приступ…

Бивен пожал плечами: этих серьезных приступов он навидался тысячами после Большой войны, и отца они вроде бы даже как-то поддерживали.

Не добавив ни слова, он пошел вслед за бугаем (Альберт был ростом почти с самого Бивена и весил наверняка сто двадцать с гаком); тот направился в левое крыло, отведенное под отдельные палаты. Бивен так до конца и не разобрался, было ли наличие собственной палаты привилегией или наказанием.

Внутри они прошли по длинному цементному коридору с валявшимся на полу строительным мусором. По правой стене располагались небольшие металлические двери. Не так уж отличается от внутренней тюрьмы гестапо. Он часто говорил себе, что между этими двумя заведениями существует причинно-следственная связь, и в Брангбо он расплачивается за преступления, совершаемые в гестапо…

Альберт шел перед ним в своем грязном халате, позвякивая тяжелой связкой ключей. За железными створками вопили сумасшедшие. Другие, сидя на полу, рыдали в пыли.

Внезапно — непонятно, с какой стати, — у него в голове мелькнула картина. Один из редких случаев, когда они всей семьей «выехали» в Берлин. Чудесный летний день на Унтер-ден-Линден, Липовой аллее. Без пиджака, в штанах, натянутых выше пупка, отец улыбался в лучах солнца. У его ног трепетала тень листвы, словно чуть заметно пульсировало само время. Слепящий свет.

Франц бежал к отцу, заливаясь хохотом, — себя он не видел, но по смеху дал бы лет восемь-девять. Он хорошо это помнил. Такие вылазки были очень редкими. В эти моменты счастье становилось чисто физическим ощущением, вне контроля сознания.

— Вот.

Альберт наконец-то отыскал нужный ключ. Ржавая дверь заскребла по полу. Бивен подумал о кабинете Симона Крауса: как далеко эти мягкие ковры и кожаные кресла.

— А ты кто такой?

Вот уже многие годы как отец перестал его узнавать. И это не было следствием умственной деградации — скорее признаком проигранного сражения, которое сознание вело против разъедающей язвы безумия. Его деменция беспрерывно воспроизводила саму себя, размножая больные клетки в мозгу.

— Папа, это я, Франц, твой сын.

— Брешешь.

Петер Бивен сидел на койке, забившись в угол. Полинявшее, не пойми когда сделанное одеяло скомкалось в ногах. На нем была только длинная сероватая рубаха, заскорузлая от экскрементов.

Франц зашел. Альберт закрыл за ним дверь. Палата была площадью не больше десяти метров. Цементные крашеные стены и пол. Койка вмурована в стену. Зарешеченное окошко. Углы обиты стекловатой. Обычная среда обитания отца последние двадцать лет.

Бивен осторожно приблизился. Отец еще был способен врезать ему ногой по яйцам. Сейчас он свернулся на своей подстилке, испуганный и уязвимый, совсем как те придурки, которых Бивен запирал в камерах гестапо.

Как ни странно, несмотря на разрушительное действие газа и годы, проведенные в психбольнице, отец по-прежнему был красив. Удлиненные правильные черты, ясные глаза, навевающие мысль о крошечном прозрачном морском гроте, такого густого синего цвета, будто в них плеснули чистую лазурь. А еще Vater сохранил густую белую шевелюру, которая делала его похожим на короля викингов.

Но все портила худоба. Казалось, это красивое лицо при каждой смене выражения выставляет напоказ всю свою механику: морщины, мускулы, кости — все было на виду, будто с него содрали кожу.

— Не подходи ко мне!

Петер Бивен скорчился на койке. Он был так же высок, как Франц, но весил, наверно, вдвое меньше, если не втрое. Он напоминал какую-то сложную конструкцию из костей, обтянутую очень тонким слоем плоти.

— Папа, ну будь же благоразумен.

— Говорю, не подходи. Mistkerl![48] Это ты меня сюда засадил.

— Папа…

— Заткнись! Вы все против меня сговорились…

Его навязчивые идеи оставались неизменными с некоторыми вариациями: сюда его заточили, чтобы заставить молчать, потому что он знает важнейшие секреты Большой войны, например кто нанес тот пресловутый «Dolchstoß» («удар кинжалом в спину»), из-за которого немцы проиграли войну.

Как ни парадоксально, Франц видел, что сами доказательства слабоумия отца в то же время свидетельствуют о его здоровье. Он нес свой бред с такой энергией, что наверняка был в форме… Другая странность заключалась в том, что этот крест был частью жизни Бивена. И даже ее краеугольным камнем. Любовь гестаповца сумела на ком-то сконцентрироваться, пусть даже на этом полном ненависти отребье.

— В траншеях, — снова заговорил больной, — я видел людей, которые больше не могли выдержать взрывов, свиста снарядов, они затыкали себе уши, сжимая кулаки, вот так…

Он показал, прижав ладони к ушам и вытаращив глаза.

— Но коли приглядеться, видно было, что этих парней разрезало пополам. — Он закатился в хохоте. — Уши-то они берегли, а вот ног у них больше и не было!

Еще один любимый припев Vater: зверства в окопах, которые казались совершенно абсурдными. И однако, тут он говорил правду.

— Я видел расплавленные трупы в лужах человеческого жира, обезглавленных детей, а рядом кружились на месте обезумевшие матери, видел товарищей, превратившихся в кровавое месиво…

Франц рассеянно слушал. Что он здесь делает, черт побери? Разве он не должен быть в Берлине и разыскивать убийцу?

Петер вдруг умолк. Под кустистыми бровями его глаза пылали синим огнем, как сварочная горелка, готовая прожечь стекловату.

— Ты мой сын, так?

— Так.

— Как себя чувствует мать?

— Она умерла, папа. Почти пятнадцать лет назад.

— Конечно. Они ее убили, это ж ясно. Но она получила по заслугам.

— Папа…

Старый хрен выпрямился. Это продолговатое королевское лицо, словно увенчанное собольей шапкой, хорошо бы смотрелось на театральной сцене.

— Что? Ведь она-то и засадила меня сюда.

У матери не было никакого выбора. Когда здоровье отца улучшилось в том, что касалось легких, пришлось признать, что с мозгом дело швах. Началась долгая эпопея Бивенов. Крошечная пенсия, едва позволявшая выжить, целыми днями трястись в автобусе, чтобы добраться до психушки…

— Но вам меня не одолеть!

Франц приступил к привычному ритуалу. Опустившись на одно колено, он взял отца за руку.

— Папа, никто не желает тебе зла. Ты здесь, потому что… — каждый раз в этом месте он запинался, — так было нужно, понимаешь?

Внезапно отец жестом заставил его замолчать:

— Тихо. Ты слышишь?

— Нет.

— Слушай!

Бивен не шевельнулся.

— Теперь слышишь?

— Что?

— Шум… шум в трубах.

Франца всегда удивляло богатство и разнообразие его бреда. Петер Бивен провел бо́льшую часть своей крестьянской жизни, перепахивая землю и засевая ее, но слабоумие пробудило такие зоны его мозга, о существовании которых никто не подозревал. Он воображал невероятные картины, сплетал сложные истории, демонстрируя недюжинный творческий потенциал.

— Они снова его пустили, — прокомментировал он. — Правильно, сейчас ведь ночь.

— О чем ты говоришь?

— Это газ свистит… Они нас потихоньку отравляют. Ночью, когда все спят, они пускают газ… Сейчас тебе покажу. — Он в два шага пересек палату (босые ноги в солдатских сапогах) и ткнул в трубы, вмонтированные в стены. — Гляди… — (Его длинные пальцы походили на мертвые ветки в нескончаемую зиму.) — Видишь, они пускают газ по этим трубам, трубы-то все пористые… И убивают нас, пока мы спим…

Как всегда, его бред отличался строгой логикой: в него почти можно было поверить.

— Папа, не беспокойся. Просто трубы в плохом состоянии, это всего лишь центральное отопление.

— Ну что ты за кретин! — Отец внезапно вскочил — ростом он не уступал сыну. — Да нет, это я кретин! — клоунским тоном воскликнул он. — Ты же один из них. Ты из армии сволочей, которые решили уничтожить победителей, сжечь бесполезных, из тех, кто продал душу дьяволу якобы во имя родины!

— Германия очень переменилась, папа. Она встала с колен, она…

Старик расхохотался: несгибаемость действительно была его сильной стороной.

— Германия пляшет на наших костях, сынок! И твои сапоги топчут мой рот. Я умру, задушенный газами твоих командиров.

— Папа…

Старик плюнул на пол: беседа была закончена.

Как всегда, Франц вышел из палаты в шоковом состоянии. В горле сухо, глаза щиплет от слез. И как обычно, вернул себе силы, поклявшись отомстить за отца. Пойти на фронт. Убивать французов…

Наконец-то обстоятельства складывались удачно: Германия вот-вот нападет на Польшу. Франция и Англия не смогут остаться в стороне. Начнется Вторая мировая война, и он будет в первых рядах.

Но оставалось еще это расследование и…

— Как он вам сегодня?

Франц обернулся. Перед ним стояла Минна фон Хассель, скрестив руки на груди, в накинутой на плечи замшевой куртке. В изящных пальчиках дымилась тонкая сигарета. Картина идеально вписывалась в обстановку: кирпичные стены, мягко отсвечивающие свернувшейся кровью в лучах алого заката.

В то же мгновение Бивен понял, что приезжает сюда, в Брангбо, только чтобы ее увидеть.

Бивен перечитал досье Минны фон Хассель тысячу раз, не меньше. Родители аристократы и коммунисты (и миллионеры), сбежавшие в Штаты. Блистательная студентка. Временная работа в разных психиатрических клиниках Берлина, а затем — отравленный дар: руководство клиникой в Брангбо. Приняв этот пост, баронесса Минна фон Хассель стала первой немкой, возглавившей лечебное заведение, и самым молодым руководителем такого ранга в истории. Не замужем, детей нет, законченная алкоголичка.

— Ну что я могу вам сказать? — бросил он, скрывая волнение. — Вот уже двадцать лет, как я раз в неделю приезжаю повидать его, где бы он ни находился, и никогда не замечал ни малейшего улучшения. Хуже, конечно, иногда становилось, а вот лучше ни разу.

Минна задумчиво затянулась сигаретой. Розовые завитки дыма, казалось, вбирали в себя ее размышления.

— Это проклятие нашей профессии, — заметила она смирившимся и в то же время беспечным тоном. — Мы не вылечиваем наших пациентов. Мы лишь облегчаем их состояние. И то…

— По крайней мере, вы не морочите голову.

В уголке ее губ мелькнула легкая улыбка, похожая на запятую.

— Идемте, сменим обстановку.

Они направились к воротам. По саду бродили пациенты, словно выбравшиеся из собственных могил. Некоторые так и не сняли смирительных рубашек, и длинные рукава волочились по земле; другие, жертвы Большой войны, несли на себе нескрываемые увечья.

Франц никогда не видел столь мрачного места, а уж он навидался кошмарных закоулков. И все же, выйдя за ворота, он почувствовал себя счастливым.

Он исподтишка глянул на Минну, которая курила, как девочка-подросток, зажав сигарету прямыми пальцами. Ее куртка кое-что ему напомнила — костюмы из вестернов, с бахромой, к которой она питала явную слабость. Эта необычная одежка воскресила в памяти романы Карла Мая, которыми он зачитывался в детстве.

У Минны фон Хассель была специфическая манера одеваться. Так, сегодня на ней были брюки из денима — странной американской ткани — и кукольные башмачки с ремешком в форме буквы Т на подъеме.

Бивен не интересовался женщинами. Зря время терять. Но Минна фон Хассель — особый случай. Посреди этих развалин, именуемых «институтом психиатрии», на фоне пустыря, называющегося «огородом», она представала единственной надежной личностью, достойной доверия.

Физически она была совершенно не в его вкусе. В своих фантазмах Франц видел фрау из родных краев, пышную блондинку с аппетитной грудью и — раз уж на то пошло — с кружкой пива в руке. Его мысли — и желания — блуждали по проторенным путям, таким же унылым и скучным, как пресловутые автострады Третьего рейха.

А у баронессы фон Хассель была хрупкая фигурка и рост не более метра шестидесяти. А еще короткие, очень темные волосы, и от вида этой компактной головки у него всегда сжималось сердце. Ее лицо действовало на него гипнотически. Вытянутый овал, мучнисто-бледный, с плавными очертаниями, на котором черные глаза казались двумя чернильными кляксами, расплывающимися во все стороны на промокашке, а промокашкой был он сам.

— Для вашего отца мы делаем все, что можем, — продолжила она. — Но в наших силах только облегчить его страдания. Высвободить из тисков, сжимающих его психику.

Он терпеть не мог ее манеру говорить. Речь интеллектуалки, которая словно берет каждую вещь пинцетом, не желая пачкать руки. Его отец сошел с ума, и его безумие — это болезнь. Тут не о чем книги писать.

— Сегодня он рассказывал о газе…

— Да, это у него новая навязчивая идея. Мы отравляем пациентов, пуская ночью газ по трубам.

— Что вы об этом думаете?

— Вы хотите сказать, об этом техническом приеме?

Франц не знал, что ответить.

— Простите, я пошутила. И неуместно. Если учесть историю вашего отца, вполне нормально, что одержимость газом постоянно всплывает в той или иной форме.

Они шагали по пыльной тропинке через сухие поля. Франц незаметно насыщал легкие этим рыжеватым воздухом, пропитанным глиной и удобрениями. Поля расстилались насколько хватало глаз, уводя к горизонту, который где-то там, далеко-далеко, опрокидывался в золотое свечение неба. Бивен оглядывал эту красоту с пренебрежением: в нем был жив снобизм крестьян.

Баронесса остановилась, чтобы прикурить новую сигарету от предыдущей, потом подняла глаза к небу. Там кружились перелетные птицы — Бивен был слишком далеко, чтобы различить, какие именно, но склонялся к тому, что это аисты. Их парящий концентрическими кругами полет трудно с чем-то спутать.

— Вы знаете, когда они посыплются нам на головы? — спросила Минна, проследив за его взглядом.

— О чем вы говорите?

— О бомбах.

— Я в самом низу служебной лестницы. И новости узнаю вместе со всеми.

— Но должны же ходить слухи. Никто в точности не знает, какое решение принял фюрер.

Последовало молчание. Золото. Птицы. Восточный профиль…

— Вы знаете психоаналитика по имени Симон Краус?

— Очень хорошо. Мы вместе учились в университете.

— Что вы о нем думаете?

— Он гений.

Ответ подействовал ему на нервы.

— А что еще?

— И настоящая сволочь.

— Он вас обидел?

Минна улыбнулась — в ее улыбке сквозили долгие века аристократического превосходства. Бивену захотелось влепить ей пощечину.

— Вовсе нет. Но когда человек так одарен, как он, у него нет права растрачивать свой талант, став психоаналитиком всяких дамочек. Однако себя не переделаешь: он жиголо и к тому же прохвост. В свое время он изготавливал амфетамины, которые продавал другим студентам.

Выпустив большой клуб дыма, она мечтательно продолжила:

— Симон Краус… Я, когда прочла его диссертацию, испытала настоящий шок. Никогда не читала столь блестящего и так хорошо написанного текста…

В Бивене нарастало раздражение: ему была невыносима мысль, что этот прилизанный коротышка на самом деле великий ум.

— А его диссертация, — выдавил он, — о чем она?

— О сне и сновидениях. В своем психоаналитическом подходе Краус использует онейрический анализ.

Опять непонятные слова…

— А вы? — повинуясь внезапному порыву, спросил он. — О чем была ваша диссертация?

— Об убийцах-рецидивистах.

— Простите?

— Я работала над связью между экспертами-психиатрами и компульсивными убийцами.

— Вы хотите сказать… убийцами-немцами?

— Ну да. Теми, кто действовал в последние десятилетия. Петер Кюртен. Фриц Хаарман. Карл Денке. Эрнст Вагнер[49]. И еще несколько других, менее известных. — Она по-девчоночьи хихикнула. — В то время я чуть ли не жила в тюрьмах.

Бивен отложил эту информацию в закрома мозга. Кто знает? Минна фон Хассель может однажды оказаться ему полезна. В любом случае она куда лучше его разбирается в возможных мотивах потрошителя…

— А как давно была написана ваша диссертация?

— Боюсь, больше десяти лет назад.

— Когда вы проводили свои исследования, вам не встречался тип, который коллекционировал бы обувь своих жертв?

— Нет. Даже не слышала о таком. А что?

Бивен не ответил. Хоть он и был в штатском, но чувствовал себя одеревенелым, как столб.

— Это тайна гестапо? — продолжала настаивать она.

Он глянул на нее, попытавшись улыбнуться, но губы, чуть вздрогнув, застыли. В глубине души ей было плевать и на выражение его физиономии, и на него самого, тупую скотину и нацистскую сволочь.

— Хватит задираться, — примирительно сказал он. — Мы здесь на нейтральной полосе.

— Вы правы. Прошу меня простить.

Минна уже привела их по тропинке обратно. Время, которое она могла ему уделить, закончилось.

Когда он снова увидел кирпичные развалины психбольницы, его покинуло всякое вдохновение, необходимое для поддержания разговора, — оно и так-то дышало на ладан. Говорун — это точно не про него. Не всем же быть как Симон Краус.

Они расстались в молчании у пыльного портика ворот под рокот уже заведенного мотора «мерседеса». Наступила ночь.

Глядя, как она идет через огород в наброшенной на плечи куртке вроде тех, которые наверняка носил Дэви Крокетт[50], он вдруг спросил себя, а даст ли она ему шанс. Ну конечно, ему с его прошлым в СА, полуприкрытым правым глазом и группой крови, вытатуированной под мышкой, как раз по силам покорить одну из самых богатых наследниц Берлина.

Прежде чем войти в главное здание психбольницы, Минна бросила взгляд на часы. Почти восемь. Пациенты уже поужинали и готовятся отойти ко сну. У нее был выбор: заняться бумагами, которые ей безостановочно присылали нацисты, или предаться грезам в огороде, попивая коньяк. Она сунула руку в карман куртки, достала фляжку и сделала первый глоток. Она всегда умела принимать быстрые решения.

Повернув обратно, она устроилась в своем любимом садовом кресле — деревянной тачке, брошенной здесь много лет назад. Именно тут она предпочитала пить и курить, погружаясь в свои мысли.

Ей никак не удавалось составить представление о Бивене. Он, без сомнения, был не таким тупым, каким выглядел, и, без сомнения, настолько жестоким, насколько внушал весь его вид. Ее трогало то, что он не забывал переодеться в штатское, появляясь в Брангбо, — она знала, что он это делает, чтобы не вызывать у нее аллергической реакции. А еще ей нравился его прикрытый глаз, как трещина в броне, и его стрижка, похожая на прическу Адольфа Гитлера — тьфу, — но у Бивена она выглядела скорее по-детски.

Никогда она не стала бы спать с таким бугаем. Ее период нимфомании давно закончился, и она больше не испытывала неуместных порывов. Однако приходилось признать, что она иногда думала об этом гиганте, перед тем как заснуть, о его обнаженном теле, о тяжелых бычьих яйцах…

Она сделала еще один длинный глоток и посмотрела на строения в форме буквы U, замыкающие пространство сада. Приняв этот пост, она дала волю непозволительному энтузиазму. Она спасет клинику, она все здесь переменит… Четыре года спустя переменилась она сама. Стала циничной, разочарованной алкоголичкой.

Для Брангбо сделать ничего невозможно, и нацисты напрасно на нее наседают. Институт закроется сам по себе, исчерпав личный состав. Пациенты мрут как мухи, и часто их уносит голод. Когда она заговаривала о проблемах со снабжением, все думали, что она имеет в виду медикаменты, а речь шла просто-напросто о еде…

Иногда она вспоминала о своих иллюзиях во время учебы на факультете. Безумие казалось открытым окном в сферы искусства, рассудка, воображения. Для нее душевные болезни представали в образах Роберта Шумана, Ги де Мопассана, Винсента Ван Гога, Фридриха Ницше… Она будет спасать гениев (ну и других тоже) и сделает внятной речь безумия…

Никто не объяснил ей, что профессия психиатра сродни ремеслу тюремщика. В Германии душевнобольных держали взаперти, и никакого лечения им не полагалось — так понималась защита общества от опасных аномальных явлений. И ничем нельзя было помочь этим бедолагам, пребывающим в плену своего бреда, а уж тем более в Брангбо, где свирепствовали диарея, голод и всевозможные болезни, не имевшие ничего общего с душевными расстройствами.

Новый глоток. Господи, как она дошла до такого? Она, дочь миллионеров-коммунистов, что само по себе звучит как анекдот. Но анекдот этим не исчерпывался, если учесть, что ее родители-ленинцы бежали с младшим братом в Америку, этот Вавилон капитализма.

Минна осталась, причем в ее ощущении эмоциональной заброшенности мало что изменилось. Родители мечтали о светлом будущем для всех, но никогда не целовали собственную дочь. Они оплакивали нищету в мире, но не помнили, когда у Минны день рождения. Счастье для них было исключительно глобальным понятием. Тем временем Минна выросла с нянями, которые ее обожали и душили этим обожанием, как бархатными подушками. Рождение брата многими годами позже ничем не помогло: теперь родители если и обращали на кого внимание, то на младшего. Тем лучше для него.

Все совершенно ошибочно предполагали, что у нее денег куры не клюют. Некоторые даже намекали, что неплохо бы ей вложиться в институт в качестве благотворителя. Но все они ошибались: родители отбыли, не оставив ей ключи от сейфа. Они просто вручили доверенность дворецкому виллы, чтобы тот приглядывал за Минной. В очередной раз они отнеслись к ней как к двенадцатилетнему подростку.

Надо заметить, что она собирала коллекцию. За оскорбительные письма Маттиасу Герингу, кузену знаменитого сподвижника Гитлера и директору берлинского Института психиатрии, или же Герберту Линдену, отвечающему в Министерстве внутренних дел рейха за государственные психиатрические лечебницы, ее должны были уже давно отправить в концлагерь. Но всякий раз «дядя Герхард», старший брат отца, тот, кого прозвали «асфальтовым королем», прекращал любое преследование.

Ее лишили даже этого опереточного мятежа…

Что ей оставалось в подобных обстоятельствах? Коньяк и Брангбо. С алкоголем проблем не было: Эдуард, дворецкий, безотказно снабжал ее. Что касается клиники, там обреталось около ста пятидесяти пациентов, дюжина санитаров, двадцать монахинь и несколько служащих, в каждом из которых Минна видела шпиона СС. Этот маленький мирок кое-как перебивался, получая время от времени продовольствие, а то и медикаменты.

Если быть честным, главным образом аптеку опустошала она сама. Эфир, хлороформ, опиум, кокаин, морфин… все какое-то разнообразие по сравнению с коньяком «Хеннесси».

Позади раздались шаги. По тяжелой поступи она узнала Альберта, этого жирного монстра, который, кажется, и спал в своем халате. Она обернулась: действительно он. Нацист, полудебил, но надежный. Она несколько раз переспала с ним.

— Их доставили.

— Сколько?

— На глаз несколько тысяч.

— Яйца тоже?

— Да.

— Чем ты расплатился?

— Оставшимся морфином.

Минна выкинула окурок, убрала фляжку и выбралась из тачки, где обычно пускала корни.

Ее снова ждала работа.

Она направилась к зданию в глубине. Правое называли Schlangengrube, «змеиный ров» — большое замкнутое пространство, где больных содержали всех вместе. Оно вполне заслуживало свое наименование.

Слева располагалось крыло отдельных палат, которое можно было бы назвать тюрьмой или застенком, раз уж туда засаживали на долгие годы, оставляя заключенных вариться в собственном бреду и гадить в ведро.

Но на взгляд Минны, настоящим кошмаром был центральный корпус, то есть лечебный. В сущности, «ее» корпус, который немногим отличался от камеры пыток.

Список проводимых в Брангбо экспериментов был длинным: курс лечения ледяной водой, пиявки на лоб, превращающие кожу в сплошные, крайне болезненные язвы, вращающиеся кровати (гестаповцы вполне могли бы позаимствовать эти методы), прижигание каленым железом (страдания считались благотворными)… Для «дергунчиков» разработали отдельную радикальную процедуру: их полностью загипсовывали или помещали в путы, препятствующие любым конвульсиям. Считалось, что это должно помочь.

Получив назначение, Минна сразу положила конец подобным варварским методам, кроме одного: гидротерапии. Раз на раз не приходился, но этот метод давал кое-какие результаты. Она кинула быстрый взгляд в смотровое окошко. Шесть крошечных ванн, по три с каждой стороны, друг против друга. Больные проводили в них минимум по шесть часов, а то и целый день. Температуру воды старались поддерживать постоянной, и на безумцев это действовало успокаивающе. К несчастью, вода в Брангбо не была проточной, а пациенты постоянно мочились и испражнялись в свои ванны. На выходе получали несчастных, дрожащих в своем мерзком рассоле.

Она зашла в раздевалку. Альберт уже снимал одежду. Она слышала, как он что-то бормотал. Мало ему быть нацистской скотиной, он еще заделался поэтом. Во времена их любовных утех он посвящал ей вирши вроде: «Я твой факел, ты мое пламя». Ха-ха-ха! С Альбертом не соскучишься.

Она тоже разделась.

Несколько лет назад появилась новая терапия. Минна пыталась испробовать все, что можно, даже когда нововведения опять-таки походили на пыточные приемы, — следовало любым способом «сломать барьер» безумия.

Сначала она поверила в метод Сакеля. Он предлагал инъекциями инсулина погрузить пациента в гипогликемическую кому. Затем больного реанимировали, постепенно «подсахаривая» кровь, и смотрели, каков будет результат. Ничего сногсшибательного.

Еще она вызывала у больных приступы эпилепсии, вкалывая им кардиазол. Тоже с нулевым эффектом. Ей рассказали о новой операции, заключающейся в просверливании черепа дренажным фитилем и иссечении коллагеновых волокон в лобных долях. Не будучи хирургом, она не могла пойти на такой риск.

Если бы у нее были средства, она скорее выбрала бы итальянскую методику — электрошок. Она уже наблюдала благотворный эффект этой терапии, когда проходила стажировку в госпитале «Шарите». Врачи применяли ее к тем, чья полученная на войне травма проявлялась в постоянной дрожи. Да, пациент под воздействием электрошока ломал себе зуб или два, прикусывал язык или же иногда вывихивал плечо, но результат все же достигался. После жестоких разрядов некоторые солдаты обретали спокойствие…

Раздевшись догола, она натянула рабочий комбинезон из непромокаемой ткани. Дядя Герхард соблаговолил прислать ей нужную экипировку: шоферские комбезы, десятки пар перчаток, сотни рулонов клейкой ленты.

Ныне она сосредоточила все свои усилия на терапии малярией. Предназначенный для лечения больных, пораженных деменцией сифилитического происхождения, курс состоял в прививании пациентам малярии с целью спровоцировать высокую температуру (она могла подниматься до 41 градуса). Затем их лечили хинином. Предполагалось, что жар на своем пике заставит отступить приступы деменции.

Пока ей не удалось добиться никакого результата, но она не теряла надежды. Лечение, срабатывающее один раз из десяти, было лучше, чем вообще никакого лечения. Психиатрия в Брангбо была этакой немецкой рулеткой.

Минна надела перчатки и прикрепила их пластырем к рукавам. Главное — не оставить никакого зазора. Потом взяла лицевую сетку пчеловода, которую купила на пчелиной ферме в Михендорфе.

Она была готова.

Альберт законопачивал стекловатой последние отверстия в помещении. Другой санитар расставлял вдоль стен банки, в которые наливал смесь воды и предварительно разогретого коричневого сахара. Когда эта бурда немного остывала, он добавлял туда щепотку дрожжей. Бок о бок с ним еще один санитар выставлял рядом с каждой банкой масляную лампу, с которой сняли стеклянную колбу, оставив открытым горящий рожок. Всего в комнате расположили двадцать банок и столько же ламп.

Минне, подыхавшей от жары в своем комбинезоне, было страшно до тошноты. И в то же время она вынуждена была признать, что это пустое помещение, освещенное только красноватым пламенем стоящих на полу ламп, производит завораживающее впечатление. Все вместе походило на часовню или святилище, где готовились провести эзотерический обряд.

В некотором смысле так оно и было.

Минна, держа под мышкой лицевую сетку, спросила:

— Все готово?

Санитары, расставлявшие банки и лампы, закивали. Она велела им выйти. Вопросительно посмотрела на Альберта: он тоже закончил.

— Ступай за ним.

Совокупность симптомов, проявляющихся на третичной стадии сифилиса и поражающих центральную нервную систему, — изменение личности, нарушение зрения, менингит, деменция — называли «прогрессивным параличом». В Брангбо поступало довольно много подобных пациентов, и все, что оставалось, — это смотреть, как они гниют.

Терапия малярией могла стать альтернативой.

Минна услышала перестук каталки. Альберт втолкнул тележку в комнату. Она еще не надела свою маску, чтобы не пугать пациента, но мужчина, привязанный к лежаку, был не в состоянии испытывать что бы то ни было. Совершенно голый под ремнями, которые его обездвиживали, с уставленными в потолок глазами и вытянутыми вдоль тела руками, он, казалось, впал в каталепсию.

Чтобы лишний раз убедить себя в целесообразности лечения, Минна прокрутила в голове историю болезни пациента: Ганс Нойманн, сорок два года, крайне продвинутая третичная стадия. Жить ему осталось год или два максимум. На лице следы последней стадии спирохетоза. Гуммы[51] изъели кости и слизистые. Язвы источили нос (остался только крошечный крючочек) и вызвали прободение мягкого нёба (голос шел непосредственно из этого отверстия, заменявшего нос). И разумеется, совершенно безумен.

Минна заставила его семью подписать все мыслимые бумаги — разрешения, освобождение от ответственности и даже право на захоронение, если дело обернется плохо.

— Начинаем. Закрой дверь.

Альберт повиновался, проверив заодно, плотно ли законопачена дверная рама. Комната внезапно погрузилась в странные сумерки: медно-красное пламя ламп испускало танцующий свет, словно они двигались под водой.

Санитар надел головной убор с сеткой. Минна молча взяла лейкопластырь и несколько раз обмотала ему шею. Потом надела свою сетку, и Альберт проделал с ней ту же процедуру.

Их дыхание медленно колыхало сетку на лицах.

— Передай мне флакон.

Альберт протянул ей сосуд, в котором роились многие тысячи комаров. В берлинском Институте тропической медицины один из сотрудников подсел на морфин. Он менял зараженных насекомых (и их яйца) на дозы наркотика.

Минна отвинтила крышку, мгновенно выпустив черную тучу. В долю секунды стены и потолок покрылись черными точками, как полотна пуантилиста Жоржа Сёра. Комары (исключительно самки, кусают только они) носились во все стороны, выписывая жуткие мельтешащие фигуры.

Минна отступила. Альберт тоже отошел в сторону. Они собирались дать взбешенным насекомым искусать пациента. Сеанс продлится минут десять, прежде чем все комары поджарятся в огне масляных ламп — забродивший при контакте с дрожжами сахар выделял углекислый газ, который приманивал комаров.

Нойманн словно покрылся сажей. В это мгновение он повернул голову, и его взгляд потряс Минну. В расширившихся зрачках плескался чистый ужас. По логике ему следовало бы дать анестезию, но у них почти не осталось седативных препаратов, кроме маленького запаса для пациентов, требующих срочной помощи.

Он начал орать, и комары забились ему в рот. Минна замахала руками, пытаясь отогнать их.

— Помоги мне! — закричала она Альберту, и тот кинулся закрывать рот больному.

Им остро не хватало мухобойки. Не будь происходящее так трагично, было бы над чем посмеяться. Um Himmels willen![52] В молодости, когда она мечтала лечить Фридриха Ницше или помогать Карлу Густаву Юнгу, ей и в голову не могло прийти, что она окажется в подобной ситуации. Значит, вот так и выглядит путешествие по изнанке сознания?

Теперь комары налипли и на ее маску — они чувствовали сквозь сетку выходящий из ее рта углекислый газ. Она больше ничего не видела, и ей хотелось все послать к черту, в том числе и себя саму.

Другие насекомые устремились к банкам с сахаром, и их крылышки сгорали в огне ламп. Настоящий фейерверк. Пациент вопил не переставая. Альберту пришлось ослабить нажим из страха придушить его.

Но комары уже отступали. Или самки уже напились крови, или перебродивший сахар притягивал их сильнее, чем дыхание Нойманна. На какое-то мгновение она решила, что пациент умер. Наклонилась над ним и увидела, что его губы дрожат — оттуда, как черные брызги, выползали насекомые, отяжелевшие от слюны.

Она опустила глаза и посмотрела на его покрасневшее от укусов тело. Еще видны были сотни комаров, присосавшихся к его плоти. Что-то вроде проступившей черной крапивницы. Если он при всем этом умудрился не подхватить малярию…

— Я пошла, — сказала она сквозь маску.

— Но…

— Просто очень осторожно выйду. Потом обработаешь комнату известью.

— А парня вытащить сначала или потом?

Вот такие перлы мог выдавать Альберт. Хороший показатель интеллектуального уровня подчиненных ей санитаров.

В раздевалке она сорвала комбинезон и кинула его в топку — не только чтобы сжечь застрявших в складках комаров, но и чтобы уничтожить связанные с ним воспоминания.

Через несколько минут она уже была в больничной аптеке, вымытая, надушенная, в одном белье под свежим белым халатом. Аптека — слишком громкое слово для нескольких шкафчиков, запертых на висячий замок и по большей части пустых. Но от одного из них ключ был только у нее.

Она открыла его и оглядела свои припасы: негусто. Морфин ушел на обмен, кокаин давно потреблен, осталось немного амфетамина… Недолго раздумывая, Минна потянулась к бутылке с эфиром.

Наркотик — вот то единственное, что было у нее общего с нацистами. Вдобавок к своим гигантским пушкам, секретным подводным лодкам и новехонькой авиации они собирались выиграть войну благодаря амфетамину. Среди психиатров даже ходили разговоры, что Гитлер ежедневно получал свой неизменный укольчик. Ну и на здоровье…

Минна откупорила флакон, и резкий запах пахнул на нее дыханием старого друга. Она взяла ватный тампон, пропитала его и сделала глубокий вдох, словно разом проглотила целое яйцо.

Она была убеждена, что будущее психиатрии за химическими исследованиями. Скоро откроют молекулы, реально воздействующие на человеческий мозг. Их будут усовершенствовать, пока не смогут выборочно лечить определенный психоз или болезнь…

Она часто писала в немецкий химический концерн «IG Farben», чтобы подсказать новые направления исследований и поделиться подсказками, основанными на ее собственных наблюдениях. Ответа она ни разу не получила. Эти лаборатории были слишком заняты поисками молекул, способных многократно увеличить силу и энергию — чтобы не сказать «вогнать в транс» — арийских солдат.

Без сомнения, после войны эти фирмы примутся за работу. Вот тогда мы и получим анксиолитики[53], достойные этого названия.

Но сначала нужно все смести с лица земли.

Она встала и взяла бутылку эфира. Последняя понюшка на дорожку.

Ей почти не терпелось дождаться начала войны. Чтобы с этим было покончено.

Раз и навсегда.

Всю ночь Симон заново прослушивал свои записи. Но не все подряд. Только тех пациенток, которым снился Мраморный человек.

Сюзанна Бонштенгель, понедельник, 27 июля:

Маргарет Поль, пятница, 11 августа:

Или вот еще Лени Лоренц, пятница, 25 августа:

Симон Краус в своем чуланчике выкурил целую пачку сигарет и накачался кофе — он не принимал ни наркотики, ни таблетки, памятуя об отце, которого ни разу не видел трезвым.

Откуда эти одинаковые сны? И на протяжении всего одного месяца? Он делал заметки, размышлял, так и этак крутя в голове рассказы трех женщин.

И ничего не нашел…

У пациенток было кое-что общее. Все три принадлежали к высшему берлинскому обществу и, насколько он помнил, состояли в «Вильгельм-клубе», ежедневно собиравшемся в отеле «Адлон».

Вдобавок все они спали с ним, Краусом. Из разных соображений и с весьма различным энтузиазмом.

Сюзанна Бонштенгель была великосветской дамой с высокими скулами и зелеными глазами. Роковая властная красота. Страдала навязчивыми идеями и клептоманией. Замужем за промышленником, снабжавшим вермахт запчастями. Сюзанна, скажем так, «опробовала» Симона. Она оказалась чувственной и без комплексов, но повторять опыт не стала. Разочаровалась?

Он вытряс из нее немного денег, угрожая рассказать о ее клептомании мужу, но потом сам остановился: он опасался этой богачки, слишком умной, чтобы покориться.

Маргарет Поль страдала хронической депрессией (по крайней мере, она так полагала). Ее муж был группенфюрером СС, соратником самого Геринга. Малышка Маргарет поддалась на заигрывания Симона от чистого безделья. Но это не помешало им пережить приятные моменты. Земля ей пухом.

Ее он тоже заставил заплатить — супруг всей душой презирал Гитлера, и хотя генерал был лицом неприкосновенным, обнародование его высказываний вызвало бы массу неудобств. Маргарет раскошелилась с улыбкой, Маргарет все делала с улыбкой…

С Лени Лоренц все обстояло иначе. Прежде чем войти в берлинскую элиту, она жила совсем иной жизнью. Родившись в бедности, она прошла через годы голода, занималась проституцией, потом благодаря невероятному стечению обстоятельств сумела пробиться на самый верх. В итоге, разведясь со своим сутенером-гомосексуалом, она вышла замуж за очень богатого (и очень старого) банкира с моноклем. С точки зрения школы жизни это было настоящим уроком.

Лени с Симоном были одного поля ягоды. Два настоящих рвача, что прекрасно срабатывало в мирное время (неясно, что у них получится в военное). Ни о какой морали они слышать не хотели и признавали единственную цель — наслаждаться жизнью. Можно сказать, вместе они здорово повеселились. Это было как минимум пару лет назад, потом Лени решила осваивать новые охотничьи угодья. Она продолжала обращаться к нему по поводу своих легких неврозов, но про прежнюю «клубничку» пришлось забыть.

Лени приходила к Симону на прием неделю назад, и он решил, что она в прекрасной форме, невзирая на дурные сны…

Он никогда ее не шантажировал — не срут там, где жрут, или, изящнее выражаясь, не следует смешивать дела с чувствами.

В конечном счете эти женщины были очень наивны, потому что маленькие игры Симона грозили опасностью прежде всего ему самому. Если бы он передал свои записи в гестапо (чего он на самом деле никогда бы не сделал), то первым загремел бы в концлагерь…

В восемь утра он пошел на кухню приготовить себе еще кофе. В памяти крутились обрывки записей.

Сюзанна Бонштенгель, вторник, 1 августа:

Он давненько не видел Сюзанну: она уехала отдохнуть в свой дом на взморье, на острове Зюльт[54].

Кофе был готов — он заказывал обжаренные зерна из Пьемонта, смесь арабики и робусты, и пользовался итальянской кофеваркой. На его взгляд, маленькие радости жизни стоили того, чтобы превращать их в нектар.

Другая запись. Несколькими днями ранее, Лени Лоренц:

Необязательно зваться Фрейдом, чтобы уловить значение символа. Этот Мраморный человек — Гитлер, нацизм или же просто то ощущение гнета, которое этот режим вызывает у каждого гражданина Германии:

«Тебе нет места среди нас».

Симон работал со снами вот уже более пятнадцати лет. Он знал, что человеческое сознание стремится камуфлировать свои страхи и желания, преобразовывать их, делая, так сказать, более приемлемыми для собственного разума, — Фрейд давно сформулировал это.

Все три женщины боялись нацизма. Кто бы мог их за это порицать? Даже на вершине власти они тряслись от страха — человек с усиками не был образцом стабильности.

Но подсознание Сюзанны, Маргарет и Лени прибегло к одному и тому же символу, Мраморному человеку. У Симона были свои соображения на этот счет. Он давно уже заметил, что спящий использует в ночных видениях детали, увиденные днем, предметы, на несколько секунд привлекшие его внимание.

Без сомнения, эти три представительницы высшей буржуазии, перед тем как заснуть, видели одну и ту же скульптуру, образ или же фильм. Что неудивительно: они бывали в одних и тех же местах и тратили время на один и тот же вздор.

Именно к такому выводу и пришел в свое время Симон, не уделив, по правде говоря, этому факту особого внимания. Следует заметить, что с кошмарами, вызванными нацизмом, он сталкивался каждый божий день — его хранилище записей было ими переполнено.

Роберт Лей, руководитель Германского трудового фронта, однажды сказал: «Мы овладеем сознанием немцев до такой степени, что свободными у них останутся только сны». Реальность превзошла его надежды, поскольку даже сны — и Симон мог это засвидетельствовать — оказались полностью заражены нацизмом.

Но существует ли связь между Мраморным человеком и убийством Маргарет? Ответить он не мог, ничего не зная о самом убийстве. Полезной информацией мог служить только тот факт, что Маргарет, возможно, обратила внимание на некий предмет или образ в том месте, где также бывали Сюзанна и Лени.

Одно было точно: он ничего не скажет Бивену. Начнем с того, что Симон из принципа не разговаривал с нацистами. А еще он предпочитал сохранить эту деталь для личного пользования. Как бы оставаться на шаг впереди. А собственно, впереди чего?

В девять утра он принял решение. Он отменит все сегодняшние встречи и начнет собственное небольшое расследование. Как минимум это он должен сделать для Маргарет.

Он решил поспать несколько часов, прежде чем приняться за дело. После полудня он заглянет в «Вильгельм-клуб». Его там любили.

Это не новость: все женщины любили маленького Симона.

— Никогда даже не слышал.

— Ты уверен? Ее имя Маргарет Поль.

— Ни сном ни духом.

С тех пор как Гитлер пришел к власти, немцам оставалось одно право: заткнуться. Журналистам в первую очередь. Отныне только Йозеф Геббельс, министр народного просвещения и пропаганды (никто вроде бы не обратил внимания на противоречие в самом наименовании), определял, какие статьи можно допустить к публикации.

Однако некоторые газеты умудрялись протащить кое-какие намеки или использовать эзопов язык, донося до понимающего читателя нечто в корне отличающееся от того, что лежало на поверхности. Если читать между строк, всплывал скрытый смысл и даже определенная ирония, которую оставалось расшифровать…

К счастью, Симон был знаком с редактором, который работал на одно из таких изданий, неким Морицем Блохом. Он назначил ему встречу в «Ашингере» на Александерплац, в одном из самых дешевых ресторанов Берлина. Симону отнюдь не приходилось экономить каждую марку, но он обожал разглядывать молоденьких секретарш, обедавших там на скорую руку, — он так и пялился на их стройные икры, только-только оформившийся изгиб бедер, их мордашки, когда они пожирали сосиски, а главное, только им присущую манеру погружать вилку в салат, высоко задирая запястье с кокетством, которое будоражило его до мурашек.

— Наверняка какая-то политика.

— Не думаю, нет.

— А кто этим занимается?

— Гестапо.

— Ну понятно. Что и требовалось доказать.

Мориц был прав. Обычно уголовщиной занималась Крипо. Вмешательство гестапо свидетельствовало, что речь идет о государственных интересах. А может, наверху решили, что убийство супруги генерала может оказаться покушением или же косвенно целит в рейх?

— Ты можешь разузнать?

— Постараюсь.

Мориц Блох был довольно неприятным типом. Болтун с вечно пустыми карманами и настолько язвительный по натуре, что у него вечно кривился рот. Рыжий, бледнокожий, плохо выбритый, волосы ежиком, очень черные глаза. Помесь белки и крысы.

Он всегда ел торопливо, словно только этим утром нарыл сенсацию, комментировал все на свете, придираясь к каждой мелочи, а потом истолковывая ее то в одну сторону, то в другую. А главное, он вечно делал вид, что принадлежит к кругу посвященных, с кем Гитлер советуется, прежде чем принять любое решение.

— С Польшей, — заговорил он (история Поль его явно не заинтересовала), — скоро будет покончено.

— Все знают, что «скоро».

Блох наклонился над своей тарелкой.

— Нет, я хочу сказать, прямо на днях.

— И что?

Симон нажал не на ту кнопку. Мориц тут же пустился в нескончаемые объяснения, касающиеся подноготной, целей, задач и интересов предстоящего вторжения. Полное впечатление, что он расположился за столом переговоров.

Симон не слушал. В большом зале стоял шум, и голос Блоха терялся в общем гуле. Не прерывая лекции, тот чередовал сосиски и «Лёвенброй», едва переводя дух между словами и глотками.

Чистая потеря времени.

И все же этот разговор кое-что принес: если уж Блоху ничего не известно, значит никто не в курсе. Или преступление только-только произошло, или, как он сам полагал, гестапо замяло дело.

Симон отодвинул тарелку. Он проспал всего три часа, есть совсем не хотелось. И уже спрашивал себя, как бы подсократить эту бесполезную встречу, когда сотрапезник резко окликнул его:

— Эй, кончай пялиться!

Окрик заставил Симона вздрогнуть. Пусть бессознательно, его взгляд наверняка был по-прежнему устремлен под юбки.

— В них наше единственное утешение.

— Сразу видно, что ты не женат.

Симон не ответил. Мориц, словно догадавшись о его разочаровании, достал блокнот:

— Хорошо. Как, говоришь, зовут ту тетку? Можешь продиктовать по буквам?

Краус послушно продиктовал.

— А ее мужа?

— Герман Поль, группенфюрер СС.

Блох присвистнул.

— Точняк политика.

— Ты выяснишь?

— Я же обещал, — заверил тот, пряча блокнот.

Симон опасался, что журналист закажет десерт, но тот посмотрел на часы: у него была назначена следующая встреча.

— Ладно, я угощаю, — подвел итог Блох, доставая из кармана розовую карточку, испещренную цифрами и пунктирными линиями.

— Это что?

Искренне удивленный, журналист поднял глаза:

— Ты бы вылезал почаще из своего кабинета, старина. С двадцать седьмого августа всем выдают талоны на питание. Можешь получить свои семьсот граммов мяса и двести восемьдесят граммов сахара!

Не отвечая, Симон смотрел на розовый листок с заранее перфорированными купонами. Похоже на лотерейный билет или на медицинскую анкету.

— А я тебе что говорил? — выпятил грудь Мориц, помахивая талонами. — Война уже на пороге!

От Александерплац до отеля «Адлон» на Унтер-ден-Линден около трех километров. Несмотря на жару, Симон решил пройтись пешком. Он будет там около трех — лучшее время для охоты на дамочек.

Недосып вогнал его в пасмурное настроение, и бесполезный обед дела не улучшил. Он зря отменил сегодняшние сеансы. Scheiße![55] Берлин сегодня казался ему тяжелым, чопорным, некрасивым. Вильгельм II взялся за строительство, не жалея сил, и, похоже, с прицелом на «нео». А потому к концу XIX века Берлин заполонили здания в неороманском, неоготическом и необарокко стилях… Даже самые обычные дома кичливо украшались чем только в голову взбредет, демонстрируя смесь эпох и стилей.

Противная сторона, то есть беднота, тоже ответила на зов трубы. Промышленная революция вызвала такой приток народа в столицу, что пришлось чуть ли не повсюду строить отдельные кварталы, способные вместить деревенский люд, явившийся попытать счастья в столице.

А теперь нацисты разыгрывали третий тур. Никто не знал в точности, каковы планы Гитлера в отношении Берлина, но без них точно не обошлось. Весь город был в строительных лесах. Для начала сносилось все, что можно; вскоре будет видно, каков результат.

Симон в жизни не признался бы в этом публично, но ему нравилась нацистская архитектура. Было в ней ощущение чего-то колоссального, гигантского, а еще некая брутальная чистота, и это его очаровывало. Чтобы так строить, надо быть на «ты» с богами…

И как раз сейчас он спускался по Унтер-ден-Линден. Когда-то вся улица купалась в тени сотен величественных лип, вздымавших асфальт и вызывавших трепет в сердце. Гитлер все смел. Вместо пышных крон он насадил белые колонны, увенчанные золочеными орлами и свастиками в обрамлении лавровых ветвей. Теперь перспектива была словно прорублена в леднике, чьи прямоугольные тени готовы были разрезать вас пополам. Неплохо.

Симон снова вспомнил язвительные разглагольствования Блоха по поводу Польши и путей развития Третьего рейха. Уже давно он перестал интересоваться политикой. Не то чтобы он решил спрятать голову в песок, просто происходящее вызывало в нем глубокое отвращение, и он был сыт по горло всем, что касалось НСДАП.

Он родился в 1903 году в Швабахе, в Баварии, недалеко от Нюрнберга, и можно сказать, что нацизм был его колыбелью. Для начала этими пакостными идеями его с самого рождения пичкали дома. Патриот, антисемит, опьяненный утраченным германским величием, его отец представлял собой сгусток злобы. Вспыльчивый алкоголик, снедаемый желчью и жестокостью… от него лучше было держаться подальше.

Симон вырос в постоянном страхе перед его приступами. В то время он еще ничего не понимал в том бреде, который нес отец, — он запомнил только горловые звуки, скрежет зубов, нервную дрожь и, конечно же, удары кулака в лицо матери. Вот каким предстал перед ним великий германский дух.

Когда отец вознамерился прикончить мать совком для угля, одиннадцатилетний Симон вмешался и получил удар в лоб. Надбровная дуга была рассечена. Сквозь алую пелену он видел, как сыпались удары на валявшуюся на полу мать, пока она не превратилась в истерзанное тело, в груду развороченной плоти. В конце концов отец убежал — и никогда больше не вернулся. На самом деле, хотя ни Симон, ни мать об этом не знали, у мерзавца в кармане уже лежал приказ о мобилизации. Добро пожаловать в окопы… И чтоб ты сдох с раззявленным ртом от газа и снарядов.

Молитвы юного Симона были услышаны. Петер Краус погиб, живьем засыпанный в траншее. Ребенок и мать благословляли Большую войну, избавившую их от монстра.

Они перебрались в Нюрнберг и благодаря маленькой пенсии, к которой прибавлялись доходы матери, подрабатывавшей шитьем, выжили. Очень рано Симон тоже начал работать, в основном в пивных.

Вот там он и наблюдал зарождение нацизма, самого настоящего.

На сегодняшний день официально считалось, что причиной рождения Коричневого дома стала немецкая капитуляция, гнусный Версальский договор, унижение германского народа. Возможно. Но нацизм родился в основном из пива. В затхлых испарениях хмеля и алкогольных парах, пропитывающих мозги. В прокуренных пивных, воняющих отрыжкой и мочой, которые по вечерам в свете колеблющихся свечей походили на огромные кровоточащие человеческие органы, где прорастают эти чертовы антисемитские идеи, это желание всех поставить на колени и раздавить народы Европы…

Работая сверхурочно в Мюнхене, Симон даже видел собственными глазами Гитлера, который тогда только начинал. В то время он выглядел скорее бродягой, которому бросали монетку, чтобы тот показал свой коронный номер. Люди смеялись, некоторым нравилось, но Симон уже тогда понял: этот человек был раковой опухолью, и она начнет распространяться чудовищными метастазами…

Дома он не был счастлив. Мать обращалась с ним так, словно он чудом уцелел на Большой войне. Он был выжившим. Он был принцем. Но Симон не желал ни такой любви, ни привилегированного положения. Принц — да, тут он был согласен. Но только для матери. Симон Краус еще покажет миру, на что он способен. Вот только придется поторапливаться, потому что нацизм собирается заняться тем же самым.

В его маленькой, на редкость красивой голове дальнейший путь всегда представал бегом наперегонки с национал-социализмом. Двадцать лет спустя можно было сказать, что он эту гонку выиграл, — во всяком случае, он заполучил свое место под солнцем раньше, чем фюрер все разрушил.

Благодаря блестящей учебе, продуманному выбору, с кем спать, и весьма сомнительным махинациям ему удалось пробраться на самую вершину. Из-за войны все пойдет прахом? Не стоит беспокоиться, он сумеет выйти сухим из воды. Сбежит в Америку или женится на богатой вдове. А может, и то и другое.

Одно неоспоримо: он видел, как зарождался нацизм, и увидит, как тот умрет. Вся штука в том, чтобы его пережить.

Симон был всего в паре сотен метров от отеля «Адлон» — уже показались Бранденбургские ворота, — но пот лил с него градом. Он проклял себя за то, что не зашел после обеда домой: встреча с Адлонскими Дамами требовала полной боевой готовности.

В конце концов он нашел скамейку в теньке, чтобы немного подсохнуть, присел и мгновенно заснул, как какой-нибудь бродяга.

— Дорогой, а как тебе вечернее платье и шелковый трикотаж?

— Белое или черное?

— Белое.

— А время года?

— Весна. Может, градусов двадцать к вечеру. Что накинуть поверх?

— Вязаное болеро. Я бы сказал, из ангорской шерсти, розовое или белое.

— Именно! — воскликнула Магда, поднимаясь с подлокотника кресла Симона. — А что я тебе говорила!

Она уставила указательный пальчик на другую женщину, которую Симон не знал; ее глаза торжествующе блеснули.

— И с огромным бантом вдобавок!

Она снова повернулась к Симону, опустилась на одно колено и пристроила подбородок на его скрещенные руки.

— Лапочка, — проворковала она медовым голосом, — ты и впрямь самый лучший!

Симон принял комплимент с должной скромностью, лишь согласно кивнув. Он повсюду рассказывал, что бывал в Париже на показах Коко Шанель, Жанны Пакен и Люсьена Лелонга, что было чистым враньем. Он тогда жил в грязной каморке для прислуги, и, сказать по правде, в 1936 году в Париже немецкое происхождение служило не лучшей визитной карточкой. Ему еле-еле удалось переспать с несколькими пожилыми дамами, встреченными в дансинге в «Куполь», чтобы было чем заплатить за угол.

Сейчас уже начало пятого. Симон проспал на скамейке больше часа. Следователь из тебя… И все же он застал «Вильгельм-клуб» в полном расцвете, что и требовалось.

Если атмосфера «Кайзерхофа» с его огромным холлом, растениями в горшках и стеклянными потолками — так и казалось, что вот-вот грянет большой вальс, — была скорее венской, то в «Адлоне» царил куда более немецкий дух. Его высокие своды, германские гербы, мраморные колонны и канделябры напоминали помпезную гигантскую таверну. Флорентийские статуи и мраморные лестницы вносили итальянскую нотку в стиле Возрождения.

«Вильгельм-клуб» собирался в глубине гостиничного бара, в маленьком зале, где дамы любили пощебетать за бокалом шампанского. Симон бывал и в других салонах — у графини фон Ностиц, коллекционирующей фашиствующих артистов, или у баронессы фон Дирксен, которая принимала старых пруссаков вперемешку с нуворишами, — но мало что могло сравниться с «Вильгельм-клубом». Почему? Тут собирались самые красивые женщины Берлина, вот и все. Без малейших интеллектуальных или артистических претензий, без всяких позывов к благотворительности. Только красота, смех и пузырьки шампанского. Остальное поищите в другом месте.

Среди двадцати собравшихся женщин Симон знал только четверых или пятерых. Тех, кого он хотел повидать, — Сюзанны и Лени — сейчас здесь не было. Ничего страшного, он все же сможет наскрести кое-какую информацию. Первое, что было очевидно: никто не в курсе убийства Маргарет Поль.

Дамы приняли его, как стайка кур в курятнике, куда давно не заглядывал петух. Каждая распиналась как могла, восхищаясь его костюмом, шляпой и воркуя на ушко ласковые слова. Великодушный Симон покорно все сносил, хотя от этого кудахтанья у него началось легкое головокружение.

Магда, та, которая спрашивала совета по поводу своего весеннего туалета, теперь ораторствовала, обсуждая достоинства новой коллекции «Дженсен», знаменитой американской марки купальников. Он мимоходом заметил, что большинство дам щеголяют загаром. Они только что вернулись с отдыха и, война там или не война, не замедлят отправиться обратно.

Симон улыбнулся и поднес к губам бокал шампанского. Он устроился, как паша, в глубоком кожаном кресле. Ему нравилась Магда. Родом из Польши, не больше тридцати; поговаривали, что она одна из богатейших женщин Берлина. Выйдя замуж за престарелого польского князя, перебравшегося в Германию, она в двадцать пять лет овдовела и оказалась наследницей огромного состояния.

Она была самой красивой, с личиком невинного ангела под светлыми, чутко подвижными бровками и губами настолько чувственными, что приходилось опускать глаза. Волосы, уложенные мелкими завитушками на висках, были не светлыми, а белыми. Ее красота поражала. Желая поиграть на контрастах, она любила носить маленькие черные очки, которые на ее призрачном личике походили на монеты в два пфеннига, какие кладут на глаза покойника.

Симон мечтал бы завести с ней интрижку. Увы, она никогда не обращалась к нему за консультацией. Никаких тревог или плохих снов на горизонте. Напротив, она явно пребывала в великолепной форме — по слухам, она была заядлой спортсменкой и ее чуть не взяли в национальную сборную по плаванию.

— Оставь ты этих истеричек, — неожиданно произнес укоризненный голос. — Они сейчас изнасилуют тебя, не сходя с места.

Симон поднял глаза: Соня Лов, президент клуба, взяла его за руку, чтобы отвести в более спокойный уголок. Он не заставил себя просить. Эти муслиновые платья, шелковые креповые юбки и кружевные блузки в конце концов просто вогнали его в транс. Здесь можно было забыть о призывах Геринга к самоограничению — «Пушки вместо масла!» — и о талонах на питание Блоха.

Симон и Соня расположились в алькове, в распростертых объятиях бархатных кресел.

— Давненько мы не виделись.

— Все работа. У психиатров отпуска не бывает. А вот праздность, напротив, способствует неврозам.

— Что ты здесь делаешь? Ищешь новую любовницу?

— Нет. Мне вас не хватало, вот и все. А где Сюзанна?

— Вероятно, по-прежнему на Зюльте.

— А Лени?

— Тоже где-то на отдыхе. Ты, случайно, не маешься ностальгией?

Здесь все в курсе, что у Симона был роман с этими двумя женщинами. Он выглядел как тип, который роется в своем прошлом, надеясь отыскать что-то новенькое.

Соня скользнула рукой под его ладонь и положила голову ему на плечо.

— Знаешь, в нашей коллекции прибыло! Гертруда, вон та, должна тебе понравиться…

Она указала на молодую женщину в платье в морском стиле с белой каймой на воротнике и маленьким вышитым якорем между грудей. Каре черных, коротко стриженных волос обрамляло тонкое, как у Греты Гарбо, лицо с маленьким, но твердым, словно швартовочный трос, ротиком.

— Действительно хороша.

— А есть еще Элизабет…

Та была высокой, со скульптурными формами — широкие плечи и плотные округлости. С непокрытой головой и волосами, будто осыпанными золотыми блестками, она походила на бронзовую с позолотой статую Афины, которую он видел в Париже.

Симон не мог отдать должное им всем; к тому же он не для того сюда пришел. Он мягко высвободился из объятий Сони и напрямую спросил:

— От Маргарет у тебя тоже нет известий?

Вопрос был рискованный, но ему важно было увидеть ее реакцию. Патронесса клуба не дрогнула.

— Честное слово, похоже, ты и впрямь зациклился на своих бывших. Или что? Мы для тебя недостаточно хороши?

— Ты права, — натужно засмеялся он. — Меня стала мучить ностальгия.

— Я уже довольно давно не получала от нее известий, — удостоила его ответом Соня. — Наверно, тоже уехала отдыхать…

Симон несколько секунд вглядывался в чуть суровое лицо Сони — шляпу она носила сдвинутой на правый глаз, что еще больше подчеркивало ее властность. Она явно ничего не знала.

Он не очень представлял, как поддержать разговор, но одна из дам выручила его, поставив на граммофон пластинку, старый добрый свинг, категорически запрещенный нацистским режимом.

Симон мгновенно вскочил на ноги. Он прекрасно разбирался и в моде, и в анекдотах, но где он был действительно силен, так это в танцах. Прежде всего он оставался Eintänzer, наемным танцором. Вальс, танго, чарльстон, фокстрот, но также бальбоа, буги-вуги, линди-хоп… Как раз «Tar Paper Stomp»[56] сейчас и зазвучала; он схватил за руку Соню и увлек ее в размашистый, гибкий линди-хоп.

Ритм был как раз такой, чтобы бедра мадам мелькали с самой неприкрытой дерзостью. Соня заходилась в хохоте, в то время как другие Дамы окружили их, хлопая в ладоши. Тут было чем наслаждаться: прекрасная женщина, повинующаяся движениям его рук, ритм, уносящий подобно мягко волнующемуся морю, музыка, запрещенная рейхом и звучащая в глубине бара «Адлон» как провокация. Господи, какой же кайф оказаться по правильную сторону баррикад!

Он чередовал отдельные па с текучей плавностью рептилии. Маленький рост давал ему преимущество, потому что он с легкостью мог опрокинуть партнершу себе на спину — ну вы понимаете. И наконец он закончил свой номер дьявольским кульбитом, позволившим нескольким везучим лакеям разглядеть трусики супруги одного из самых зловещих генералов вермахта.

Когда музыка закончилась, Симон сказал себе, что выиграл партию. Он ничего не узнал, но, по крайней мере, Соня не заподозрит, что он ведет расследование.

За аплодисментами последовал смех, в бокалах засверкало шампанское. С улыбкой на губах Симон подошел к своей партнерше, как бы смакуя победу.

Соня Лов покровительственно улыбнулась ему:

— А ты ведь от меня что-то скрываешь.

Оказавшись на Вильгельмштрассе (он снова решил пройтись пешком), Симон испытал момент просветления: вести в одиночку такое расследование невозможно. Он по-прежнему не имел представления, как и когда была убита Маргарет. Он не знал, есть ли подозреваемый и имеется ли вообще хоть какой-нибудь след. И у него не было ни единого шанса самому докопаться до фактов.

Если он хотел продвинуться, оставалась единственная возможность: снова связаться с гигантом, то есть с гауптштурмфюрером Францем Бивеном. В качестве жеста доброй воли Симон расскажет ему все, что знает, — Мраморный человек был всего лишь сном. Может, в ответ гестаповец поделится с ним какой-нибудь информацией…

Тут он сообразил, что находится всего в нескольких кварталах от дома 8 по Принц-Альбрехтштрассе — а вдруг вот он, удобный случай нанести визит господам из гестапо? Кончай нести чушь. Он никогда не посмеет. Об этом проклятом месте ходило множество слухов, но все они сводились к одному — сюда легко войти, но невозможно выйти.

Он благоразумно продолжил прогулку и испытал радостное облегчение, оказавшись на Потсдамской площади. Его квартал. Его дом. Его периметр безопасности. Оставалось только перейти через площадь. И тут его во второй раз осенило.

Потрясение было столь сильным, что у него перехватило дыхание и пришлось присесть на скамейку рядом с киоском.

Сюзанна и Лени тоже мертвы. Все три убийства скрыли сознательно — куда уж проще, всего лишь намекнуть, что три богачки уехали отдохнуть на остров Зюльт?

Симон обхватил голову руками, уронив шляпу. Когда он ее подобрал, истина расколола его как стекло.

Всем этим женщинам снился Мраморный человек. И они были убиты.

Симон решил снять последние предохранительные гайки с собственного рассудка и сформулировал следующее: убийца и есть тот самый Мраморный человек, явившийся из мира снов, чтобы совершать свои преступления.

В таком случае никто, кроме него, Симона, «онейролога», специалиста по сновидениям, конфидента этих дам, не сможет определить, кто убийца.

Scheiße! Scheiße! Scheiße!

Франц Бивен не мог поверить в такое невезение.

— Кто обнаружил тело?

Унтершарфюрер Гюнтер Хёлм, которого все звали Динамо, подошел, сжимая в своих ладонях-экскаваторах крошечный блокнот:

— Гуляющая парочка. Они заблудились в окрестностях замка Бельвю около трех часов дня. Есть же люди, которые так и ищут приключений на свою задницу.

Тонкий намек на репутацию Тиргартена: с наступлением ночи «одноразовые партнеры» устраивали там групповухи в густых зарослях.

Бивен бросил на Хёлма самый презрительный и властный взгляд, на какой только был способен. Напрасный труд. Динамо (никто не знал, откуда взялось это прозвище) был как разболтанная деталь, гвоздь в сапоге, пятно яичного желтка на прекрасной черной форме. Но Бивен с самого начала таскал его за собой. И в штурмовые отряды, и в берлинскую полицию, и, наконец, в гестапо. Тот был его коллегой, другом, козлом отпущения, талисманом.

— Проводи меня.

Они находились на северо-западе Тиргартена, недалеко от Шпрее. Бивен терпеть не мог этот парк. Его мрачный лес, глухие закоулки, дикие животные слишком напоминали родной Цоссен.

Он все сделал, чтобы сбежать от этой дерьмовой природы, а тут она опять липла к подошвам в самом центре столицы. Он по-прежнему надеялся, что Гитлер в своем навязчивом стремлении все перекроить заменит эти зеленые пространства на казармы и блокгаузы. И чтоб повсюду руны, орлы, свастики!

Бивен шел, склонив голову и глядя, как сапоги зарываются в хрусткую листву. Он думал об огне, который можно развести с охапками такого валежника. О вечернем запахе на ферме. О матери, которую убила земля, и об отце, которого война превратила в безумца.

Третье убийство. Verdammt![57] На деле вместо польского фронта он скоро окажется в Ораниенбурге-Заксенхаузене, да-да, и будет махать кайлом и дробить камни. Нужно любым способом спихнуть с себя это расследование. И срочно подкинуть начальству какой-нибудь повод для размышлений. Иначе ему светит концлагерь.

Они дошли до оцепленной эсэсовцами лужайки, совсем рядом со Шпрее. От реки доносился тяжелый плеск воды. На одном краю поляны спиной к ним в позе покаяния лежал труп, уткнувшись лицом в основание огромного дуба.

Как и предыдущих, женщину не раздели: на ней оставалось летнее платье, легкий пиджак. Изорванная одежда застыла в свернувшейся крови. Убийца не поленился задрать заскорузлые от гемоглобина лохмотья, чтобы обнажить белые ягодицы в непристойной и унизительной позе.

И конечно, никакой обуви.

Приблизительно на метр вокруг землю устилали почерневшие фрагменты плоти. Органы, застывшие в собственной жидкости. Убийца распотрошил жертву и разбросал куски, как бросают собакам остатки дичи.

— Шуцманы[58] сразу вызвали нас, — пояснил Динамо.

— Почему нас?

— Все полицейские службы в курсе. Убийца-псих, как в старые добрые времена Петера Кюртена? И все это на нашу голову.

Франц хранил молчание. Давление на мозг ощущалось физически, как будто ему зажали виски в стальных тисках.

— Мы ничего не трогали, — уточнил Хёлм.

— И правильно сделали.

— Мы знали, что ты захочешь сам этим заняться, — ухмыльнулся тот. — У тебя всегда были шаловливые ручонки.

Бивен не был уверен, что сегодня выдержит ернические подколки Динамо. Он снова бросил на него взгляд. Хёлм представлял собой целый зоопарк: большое красное лицо, похожее на задницу бабуина, бегающие серебристые глазки, все время ускользающие подобно вытащенным из воды пескарям, бычья шея, кряжистые плечи, мощные руки и ноги. И ко всему этому волосат, как горилла.

Каблуком сапога Бивен перевернул тело. В шорохе листьев оно явило широкую чернеющую рану на горле. Низ живота зиял пустотой, не вызывающей желания разглядеть ее поближе.

Зато лицо, несмотря на землю и слипшиеся волосы, было на редкость тонким. Такая красота ранит мужчин, напоминая им, до какой степени сами они посредственны и как безнадежны их желания.

Убийца остервенело кромсал женщину: на животе видны были многочисленные разрезы. Как и у двух предыдущих жертв, имелись также раны, полученные при попытке обороняться, — на пальцах, руках, торсе.

Бивен заметил и следы укусов. Тиргартен славился дикой фауной: лисы, куницы, кабаны… Весь этот животный мирок пытался выжить под сенью Колонны Победы, подальше от праздношатающихся гуляк.

Бивен не был медиком, но отлично представлял, как все происходит в природе: на глаз он прикинул, что женщину убили утром. Звери не успели дать волю зубам.

— Известно, кто она?

Динамо протянул ему дамскую сумочку. Бивен взял ее, отметив качество кожи, инкрустированной жемчугом, — опять из богачек. Наверняка жена какой-нибудь шишки. А может, и член «Вильгельм-клуба». Scheiße!

Отыскал удостоверяющие личность документы в кавардаке из пудрениц, тюбиков с помадой и банкнот. Убийца явно не был вором.

Лени Лоренц. Родилась в девятьсот восьмом. Девичья фамилия — Клинк. Проживает в квартале Грюневальд. Ему уже где-то встречалось это имя. Она была близкой подругой Сюзанны Бонштенгель и Маргарет Поль. И фигурировала в его списке «свидетелей, не подлежащих допросу».

Убийца точно знал этих женщин. И даже посещал их салон. Надо копать в этом направлении. Но Бивен для таких дел не годится. Ему не по силам изображать легкомысленного волокиту или незаметно проникнуть в клуб…

Все, что он может, — это выполнять стандартную полицейскую работу. Вытрясти душу из мужа. Из шофера. Из прислуги. Однако новый труп предоставлял ему неожиданную возможность провести расследование на свой лад, а не тащиться по стопам Макса Винера, дознавателя из Крипо. Прежде всего нужна качественная аутопсия, проведенная по всем правилам.

Он посмотрел на дело шире. Арестовать всех недавно выпущенных преступников, всех фетишистов, зациклившихся на обуви, всех служащих отеля «Адлон», всех гулявших в Тиргартене, всех, кто в последние месяцы разговаривал с Сюзанной Бонштенгель, Маргарет Поль и Лени Лоренц, всех, кто их близко или не очень близко знал или же просто встречался с ними в «Адлоне», на теннисе, в модных магазинах, в ресторане… Он заполнит под завязку внутреннюю тюрьму гестапо в доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе, а также тюрьмы Плётцензее, Шпандау, лагерь Ораниенбург-Заксенхаузен, Дахау…

Он мог это сделать.

Он мог все — это же гестапо, мать вашу.

— Ладно, увозим ее или как?

Красная рожа Динамо привела его в чувство. Он не сделает ничего подобного. Напротив, следует действовать тонко, а с такими парнями, как Хёлм, ни о какой тонкости и речи быть не может.

И все же он был несправедлив. Динамо нравился девицам куда больше, чем, например, он сам. Хёлм не скупился на шутки и всегда находил верный тон, чтобы завязать доверительные отношения. Прямая противоположность Бивену.

Такова жизнь. Динамо, страшный, как обезьянья задница, легко снимал фройляйн, а он, Франц Бивен, красивый, как скульптура Арно Брекера[59], внушал им страх и презрение. Эти девицы, так любившие жизнь, чувствовали исходивший от него запах смерти, разрушения, кровопролития. Мужественность приветствуется. Зверство нет.

— Ну? Решай уже.

Бивен коротко кивнул:

— И скажешь Кёнигу, что на этот раз будем действовать по-другому.

Вальтер Кёниг был судебным медиком в госпитале «Шарите», самом большом медицинском заведении Берлина. Обычно Бивен или Динамо просто диктовали ему, что писать в отчете о вскрытии.

— Что ты хочешь сказать?

— На этот раз он должен провести настоящую аутопсию, усек?

Динамо ухмыльнулся:

— Куда катится наше ремесло.

Бивену пришла в голову еще одна мысль:

— И скажи также парням из КТИ, чтобы явились сюда и посмотрели, не найдут ли чего…

— Каким парням?

— Ты сам прекрасно знаешь, парням из новой лаборатории, ну…

Хёлм почесал затылок:

— Н-да, пора мне на пенсию…

Франц глянул, как эсэсовцы бодро расхаживают по лужайке: мало шансов, что специалистам удастся обнаружить какой-нибудь след на этой затоптанной земле.

Сейчас парни поднимали тело, чтобы переложить его на носилки. Он отвернулся. За пятнадцать лет в СА и СС он навидался жути, и немало, да и сам принимал участие в куче жутких дел, но видеть, как эту женщину с разверстым животом уносят на носилках, было невыносимо.

— Свидетели есть?

— Никого, кроме гулявшей парочки. Но мы еще поищем. Наверняка найдутся какие-нибудь бомжи или извращенцы. Хотя местечко здесь действительно глухое.

Бивен повернулся к реке:

— Посмотри, что там с баржами. Кто знает…

В горле стоял терпкий привкус. Как могли произойти такие убийства? Почему намертво забуксовало расследование? Три исчезновения в Берлине, кишащем мундирами и осведомителями, работающими на СС…

Разве что убийца совершенно не похож на обычного преступника — и хорошо знал жертв. В эту ловушку Бивену не стоит соваться: глупо искать записного злодея вроде «Дюссельдорфского вампира» или «Ганноверского мясника»… Нет, человек, который им нужен, наверняка денди, покоритель сердец, соблазнитель. Мужчина, который сумел вскружить голову этим бездельничающим женам и завлечь их на свою территорию.

Он снова подумал о Симоне Краусе. По многим показателям психиатр вполне подходил на эту роль. Следует проверить, были ли Сюзанна Бонштенгель и Лени Лоренц также его пациентками. И этот карлик точно вхож в «Вильгельм-клуб», он как раз с ними одного поля ягода. Но предположить, что он убийца? Что за бред! Такого недоростка жертва прихлопнула бы в два счета. Чтобы убивать, нужно быть сильным и безжалостным — уж кому-кому, а Бивену это хорошо известно.

Он подумал о более простом варианте: преступник вращается в высших сферах НСДАП. Элита СС кишела пришедшими к власти серийными убийцами. Это было почти необходимым условием, чтобы заполучить пост. Но вот так пачкать руки? Кромсать утробу каких-то теток? Бивен плохо себе это представлял: убийцы от рейха предпочитали массовость. Их больше интересовало количество, а не качество. И скоро они оторвутся по полной в Польше…

Динамо, прекрасно знавший Бивена, пихнул его в бок:

— Не дергайся ты. Мы его возьмем. Просто мы не привыкли искать настоящих виновников.

Хёлм прав: они не полицейские и не следователи. Они каратели, палачи-самоучки, умеющие лишь взламывать двери и вытаскивать за волосы подозреваемых, которых им подносили на блюдечке.

На этот раз все складывалось по-другому. Они имели дело с настоящим преступником. С хищником, который сам охотился и умел уходить от преследования.

Сквозь просветы между деревьями Бивен наблюдал за своими людьми — воротники кителей и фуражки поблескивали в лучах послеполуденного солнца. Словно чья-то кисть нанесла медовые мазки на каждую нашивку, каждый козырек.

Куча никчемных болванов бродила по оцепленному участку, не зная ни что делать, ни хотя бы чего не делать. Один из них фотографировал, но, кажется, не очень уверенно обращался со своим аппаратом. Почувствовав, что за ним наблюдают, он бросил взгляд на Бивена и уверился в одном: если он обделается со снимками, у него будет куча времени повысить свою квалификацию в концлагере.

Бивен ушел, не дожидаясь Динамо, и решительным шагом направился к широкой магистрали, пересекавшей Тиргартен с востока на запад. Он уже собирался сесть в свой «мерседес», когда увидел, как подъезжают несколько фургонов и машин гестапо. Что до скрытности, им еще учиться и учиться.

«Мерседес» тронулся с места, и Бивен поразился крайнему убожеству пейзажа. Широкая прямая трасса, по обеим сторонам сплошной лес. Удручающее зрелище, даже в это время дня, когда послеполуденное солнце изливало золотые потоки.

Скрытность, повторил себе он. Он и сам был охотником. И умел подобраться к добыче совсем близко. Но ему придется забыть все, чему он выучился за последние пятнадцать лет, этих грохочущих лет в СА и СС, чтобы вновь стать тем мальчишкой, каким он был когда-то, — непревзойденным охотником в лесу своих предков.

— Я разочарован, гауптштурмфюрер. Весьма разочарован.

Едва вернувшись в гестапо, Бивен был вызван на ковер к непосредственному начальству, обергруппенфюреру Отто Пернинкену, который, по всей видимости, был осведомлен не хуже его самого об убийстве Лени Лоренц. Как минимум одно достоинство за гестапо следовало признать: информация тут передавалась молниеносно.

— Сколько времени вы уже работаете над этим делом?

— Шесть дней, обергруппенфюрер.

— И каковы результаты? — Шеф не дал ему времени ответить. — Никаких. Ноль. Полное отсутствие и зацепок, и подозреваемых. А теперь еще и новое убийство.

Пернинкен сложил руки на кожаном бюваре, лежащем на его письменном столе. Обергруппенфюрер представлял собой стопроцентно чистый продукт национал-социализма, без малейшей накипи или примесей. Этот офицер родился не из лона женщины, а из окопов Соммы[60]. Его околоплодными жидкостями были кровь поражения и пот побежденных.

Но то же самое можно было сказать и о Бивене.

Пернинкен всеми фибрами души одобрял все постулаты гитлеровского режима. И делал это не слепо, а потому, что каждой своей клеточкой разделял его идеи и ценности.

— В Тиргартене действовал тот же убийца, верно?

— Безусловно тот же. По предварительным данным…

— Я прочту ваш рапорт. — Пернинкен повысил голос. — Вы отдаете себе отчет в общественном положении жертв?

— Полностью, обергруппенфюрер.

— А вы отдаете себе отчет в историческом моменте, который мы сейчас переживаем?

— Я прекрасно все понимаю, обергруппенфюрер.

— Вы думаете, это подходящий момент, чтобы выказывать слабость? Чтобы позволить говорить, будто рейх не может защитить жен представителей своей элиты?

— Нет, обергруппенфюрер.

Что касается внешности, Пернинкен был величественно лыс — как королевский гриф. Розовый, блестящий, абсолютно голый череп. Под этим монументальным куполом его черты выражали жесткую властность, нечто, что гнет подковы и сворачивает в бараний рог все прочее. Как ни странно, эта розоватая кожа напоминала младенческую и прекрасно гармонировала с черным мундиром из плотной ткани, похожей на сукно солдатских одеял.

— Так чем вы тогда занимаетесь, мать вашу?

— Обергруппенфюрер, позвольте напомнить, что обстоятельства весьма непростые.

— Будь дело простым, его бы оставили Крипо.

— Необходимость скрывать факт произошедшего затрудняет расследование. Мы не можем ни напрямую опрашивать наиболее близких жертве свидетелей, ни взаимодействовать с другими полицейскими службами.

— Гестапо ни в ком не нуждается.

— Я вас понимаю, обергруппенфюрер, но и вы поймите, насколько эти ограничения тормозят ход дознания.

Пернинкен встал и, заложив руки за спину, подошел к окну. Все начальники полиции на всех широтах и во все времена разыгрывали эту сцену. Законы жанра.

— Что у вас на самом деле есть?

Бивен чуть не ляпнул «ничего», но в последний момент опомнился:

— У жертв много точек соприкосновения. Например, все они бывали в «Вильгельм-клубе», светском салоне, где…

— Я в курсе. Что еще?

Больше у Бивена ничего примечательного не было, но разговор с маленьким психиатром и историю с Мраморным человеком он предпочел оставить при себе. На всякий случай.

— Короче, — уклончиво заметил он, — они были знакомы друг с другом и часто участвовали в престижных светских мероприятиях, связанных с жизнью нашего рейха.

Пернинкен обернулся. Он был не так высок, как Бивен, но тоже весьма внушителен.

— Не вздумайте взять под подозрение кого-то из наших.

Полный назад.

— Я не это хотел сказать, обергруппенфюрер. На самом деле я склоняюсь к версии убийцы-психопата, выбирающего очень красивых женщин, чтобы утолить свои кровожадные побуждения.

— Вы сами к этому пришли?

Пернинкен снова развернулся к окну. В лучах послеполуденного солнца его голый череп, обычно выглядевший угрожающе, теперь походил на детский воздушный шарик, готовый улететь.

У генерала была одна особенность: он верил в проклятия, порчу и человеческий магнетизм. Чтобы защититься от любой невидимой напасти, он рассовал по всему кабинету свинцовые плашки, источавшие тяжелый горький запах. Запах стоматологической лечебницы.

— Вначале, — продолжил Франц, будто не услышав, — я считал приоритетным политический след.

— Что вы хотите сказать?

Еще одно раздражающее слово. Он снова сдал назад:

— Но вскоре я понял, что ошибся.

— Объяснитесь.

— Ну… я сказал себе, что, возможно, мотивом преступлений были ответственные посты супругов жертв. Посредством этих убийств кто-то пытался добраться до элиты нации.

— Смешно.

— И я пришел к такому же выводу.

— И что?

— На данный момент я склоняюсь к версии убийцы, действующего без внешних побудительных мотивов, только в силу собственных преступных наклонностей. Он приметил этих женщин, проследил за ними или заманил в ловушку, а потом дал волю своим варварским инстинктам.

— Расскажите мне что-то, чего я не знаю.

Франц перевел дыхание. На самом деле он рассуждал вслух:

— Этот убийца знаком со своими жертвами. Или, по крайней мере, он знает, как завоевать их доверие.

— И что?

— Возможно, речь идет о ком-то из персонала отеля «Адлон», или о шофере, или о слуге. Все эти люди действуют в тени и вроде бы на короткой ноге с такими женщинами, как Сюзанна Бонштенгель или Маргарет Поль.

Обергруппенфюрер сделал несколько шагов:

— Думаю, вы правы, Бивен.

Франц почувствовал, как воздух покидает его грудную клетку. Сам того не замечая, он некоторое время задерживал дыхание.

— Убийца — какое-то ничтожество и наверняка унтерменш. Может, еврей.

— Я думал об этом, обергруппенфюрер.

Полное вранье, эта мысль даже не приходила ему в голову. На его взгляд, евреям сейчас хватает забот с собственным выживанием, чтобы нападать на кого бы то ни было.

— Но среди персонала больших гостиниц, дорогих ресторанов и прочих престижных заведений евреев больше нет, — продолжил он. — Мы трудились не покладая рук, и нам удалось очистить улицы Берлина от этих паразитов!

Легкое прищелкивание каблуками было не лишним. Пернинкен кивнул. Такого рода иносказательные обороты всегда встречали благосклонный прием в штаб-квартире.

— А конкретно, на каком вы этапе?

— Я восстановил распорядок дня каждой жертвы и послал людей в те места, где они часто бывали. Также опросил домашний персонал, дворецких и водителей каждой из жертв. Что касается гостиниц и ресторанов, я прибегнул к помощи детективов и местных управляющих.

Пернинкен снова кивнул. Единственный способ его успокоить: дать понять, что дело движется, все кипит, но с соблюдением полной секретности.

— Кольцо сжимается, обергруппенфюрер, — добавил Франц, тоже включаясь в игру (он заговорил, как в фильме). — Скоро убийца попадется в сети.

Пернинкен расхаживал перед Францем, по-прежнему стоявшим по стойке смирно.

— Усилия, потраченные на слежку, себя окупят, — уверенно заявил Бивен. — Преступник один, а нас сотни. Берлин в наших руках. Наша полиция организована лучше, чем где-либо в Европе. Ему от нас не уйти.

Пернинкен покачал головой.

— Кто-то из низов, — повторил он тихо. Он по-прежнему держал руки за спиной, и когда проходил перед Францем, тот мог заметить, как начальник нервно крутит пальцами. — Псих, выродок. Может, и не еврей, но порченая кровь, отродье. — Он устремил взгляд на Бивена. — Вы подготовили досье на всех, о ком шла речь?

— Уже делается. Кстати, на случай, если мы остановимся на версии безумца, я начал поиск по немецким психиатрическим клиникам.

— Почему бы и нет, правильно.

Начальник ответил машинально, но Бивен почувствовал, что мысль ему не понравилась. Для чистокровного нациста вроде него сам факт, что на немецкой территории еще остаются калеки, психи и душевнобольные, был невыносим.

— В конце концов, — заметил Бивен, — Германия уже сталкивалась с такого рода выродками.

В тридцать девятом году все в Берлине еще помнили имена серийных убийц, мелькавшие на первых страницах.

— Нет, гауптштурмфюрер, — неожиданно прервал его Пернинкен. — Вы говорите о том, что уже кануло в прошлое. Сегодня Германия под контролем. Даже мысль, что какой-то монстр может творить, что ему заблагорассудится, в самом центре рейха, совершенно недопустима. Мы сильная, совершенная нация. У нас нет права на ошибку. Следует разобраться с этой проблемой, пока она не взорвалась… в общественном пространстве.

На этот раз Франц щелкнул каблуками в знак полного согласия — за пятнадцать лет упорной добросовестной службы он все-таки обзавелся полезными инстинктами. Однако он продолжил, возможно опять ступая по лезвию.

— Еще одно, — рискнул он, — мне было бы безусловно полезно встретиться с полицейским офицером Максом Винером, который…

— Исключено. Я ведь вам уже объяснял, Бивен. В этом деле Винер оказался не на высоте. О нем следует забыть.

— Слушаюсь, обергруппенфюрер.

— Я даю вам три дня и ни одного больше, чтобы найти виновного. С надежными доказательствами его вины. И я не желаю больше ни единой жертвы, понятно? Не вынуждайте меня отстранять вас от расследования.

Франц владел языком гестапо. Перевод: Не вынуждайте меня отправлять вас в концлагерь. Или ликвидировать.

Разговор был окончен. Бивен отсалютовал вышестоящему офицеру, вскинув правую руку и так гаркнув «Хайль Гитлер!», что его было слышно за три кабинета. Он уже взялся за дверную ручку, когда Пернинкен снова заговорил:

— И последнее. Когда вы точно установите личность виновного, я требую, чтобы вы представили мне как можно более подробный рапорт.

— Разумеется.

— Я хочу сказать: до того, как вы его арестуете.

— Простите?

— Я хочу узнать, кто это, до его ареста, понятно? — Видя, что Бивен молчит, Пернинкен добавил: — В этом деле необходимо принять максимум мер предосторожности. Повторяю, вы и не представляете всей важности этого расследования. Рейхсфюрер СС Гиммлер не спускает с нас глаз!

С 1933 года гестапо размещалось в здании Школы декоративно-прикладного искусства на Принц-Альбрехтштрассе. Великолепные помещения; в главном холле шла анфилада сводов, достойная кафедрального собора. Лестница из тесаного камня, увенчанная перилами с балясинами в духе Ренессанса, вела на верхние этажи. Бывшие мастерские живописи и скульптуры отныне были отданы на откуп мелким старательным чиновникам, в чьи служебные обязанности входили доносы, пытки и смерть.

Шагая по коридорам третьего этажа, Бивен слышал за дверями перестук пишущих машинок. Контора трудилась вовсю, как любое обычное учреждение.

В рядах гестапо встречались разные типы: тупицы (много), садисты (меньше, чем можно было ожидать), ленивцы (большинство), а также немало чистосердечных служак. Эти нашли себе пастуха и с блеяньем следовали за ним, образуя черное, тупое и опасное стадо.

Но у этих людей было нечто общее: они смаковали власть. Все они наслаждались, хватая невиновного или просто требуя документы у прохожих. Еще несколько лет назад эти парни подыхали с голоду и пили из водосточных труб. Теперь они безраздельно царили. Они были хозяевами. И ради этого вполне можно было спустить в унитаз любые угрызения совести.

Бивен не был исключением из правила. Наоборот, как бывший головорез и ныне действующий убийца, он отлично себя чувствовал в доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе. Здесь образовался отдельный мир, недоступный голосу человечности, жалости или сочувствия. Мир жестокости, где бандиты были лучшими учениками.

— У тебя еще в уголке губ осталось.

Бивен поднял голову: его заклятый враг Филип Грюнвальд стоял на пороге своего кабинета. Настоящий привратник с усами как у кайзера, похожий на фехтовальщика или любителя французского бокса начала века.

— Что?

— Разве ты только что не отсосал Пернинкену?

— Да пошел ты.

Бивен прошел мимо придурка, чувствуя, что тот провожает его взглядом, как дулом «Маузера K98». В гестапо все были врагами. Этого требовала сама система: атмосфера всеобщей подозрительности распространялась и внутри их собственных стен. Каждый следил за коллегами, как и они за ним. Здесь царил дух соперничества и гнетущего недоверия.

Среди обычных врагов всегда находились один-два, которых следовало особенно опасаться. Так, целью жизни Грюнвальда, альтер эго Бивена, занимавшего соседний кабинет, было убрать конкурента. Он наверняка даже завидовал, что тому поручили это расследование. Что за мудак.

Разговор с Пернинкеном подтвердил его опасения. Это дело таило в себе опасность. Помимо убийств и личности жертв, было еще что-то, категорически не подлежащее обнародованию.

Бивен не был уверен, что ему достанет ловкости канатоходца для такого рода подвигов. Например, чтобы вычислить преступника, не имея представления о его мотивах. Или же составить портрет жертв, не возбудив подозрений у их ближайшего окружения.

Все это отдавало глубоко ему претившей изощренностью. Но он безусловно выполнит свою задачу. Он принесет Пернинкену имя убийцы на блюде, как принесли голову Иоанна Крестителя царю Ироду.

И все это было лишь проходным этапом, предварительной ступенью. В счет шло только последующее, его награда. Перевод в вермахт или в войска СС. Война, фронт, Франция…

Номер его кабинета был 56 — он так и не понял почему. Светлый паркет, лакированные картотеки, двухтумбовый письменный стол: комфорт бюрократа. Это помещение каждый день напоминало ему, что основная часть его работы — составлять отчеты, в чем он был не очень силен. Что до Динамо, с ним все проще: он был практически безграмотным. К счастью, у них имелся молодой секретарь Альфред, немного более продвинутый: на него и взвалили грязную бумажную работу.

Бивен уже собрался усесться за стол, когда услышал за перегородкой глухие звуки и взрывы смеха. Он тут же вышел и без стука открыл дверь в кабинет, который делили двое его подручных.

Динамо дурачился, изображая бег с корзиной для бумаг на голове и вытянув одну руку вперед, как слепой.

— Чем ты тут занимаешься?

Динамо не торопясь снял свой головной убор. Альфред, который изо всех сил старался выглядеть солидным членом команды, прыскал в кулак.

— Я рассказывал про чемпионат СА. Как я бежал стометровку в противогазе, из-за которого не видел дорожку.

Одна из его любимых баек. Спортивные соревнования СА: забег на скорость в противогазах, бросание гранат… Когда Хёлм начинал паясничать на эту тему, он всегда добавлял, что самым тяжелым испытанием был вечерний пивной конкурс.

— Думаешь, у нас больше дел нет? — оборвал его Бивен. — Ступай за мной. — Едва за ними закрылась дверь, он заметил: — Быстро же ты вернулся.

— Оставил других разбираться с этим дерьмом. Парни из «Шарите» приехали. Сейчас, наверно, вскрытие уже идет.

Динамо был не создан для кабинетной жизни. Его стихией были митинги, потасовки, облавы. Бить морды, а потом надираться пивом, или в обратном порядке. Исторически Гюнтер Хёлм был из тех, кого называли «стейками», — из бывших большевиков, перебежавших во вражеский лагерь, в НСДАП. «Черный снаружи, красный внутри». На самом же деле у него вообще не было никаких политических убеждений. Лишь бы ему обеспечили пропитание, несколько добрых потасовок и гарантию, что у него будет навалом всего светленького (пива и женщин), а там и ладно.

— А поиск свидетелей?

— Я отправил парней все прошерстить, но, честно говоря, с какой стати кто-то попрется в эту парковую глухомань? Нет, меня другое удивляет: ведь наш убийца после такой резни должен был весь изгваздаться в крови. Как же он вернулся к себе? Переоделся на месте?

Бивен подумал о реке, протекающей совсем рядом. Первое убийство произошло на Музейном острове. Второе — в Кёльнском парке, в квартале от Шпрее. А теперь Тиргартен, несколько метров до берега… Может, наличие воды играло определенную роль в безумии убийцы — или же в его ритуале. Какой-то символ или еще что-то. А может, он просто скрывался вплавь…

Пока Бивен усаживался, Хёлм бросил ему на стол папку цвета крафтовой бумаги — цвета, прекрасно знакомого Бивену: он означал донесения, слежку, клеймо гестапо.

— Это что?

— Лени Лоренц, в девичестве Клинк. И вовсе не дитя из церковного хора, если понимаешь, что я имею в виду.

Бивен открыл папку, не слушая комментарии Динамо.

Оказывается, Лени была из бродяжек. Родилась в 1908 году в скромной семье в Рейнской области, в десять лет потеряла обоих родителей — туберкулез. Проведя три года в сиротском приюте недалеко от Кёльна, она сбегает в Берлин. Новый ее след обнаруживается в 1922 году в маленьких кабаре. В четырнадцать лет она принимает участие в эстрадных представлениях. В последующие годы ее неоднократно задерживают за приставание к прохожим, то есть за проституцию. Не оригинально. Тогда говорили: «Кило хлеба стоит миллион марок, а девушка — одну сигарету».

Куда удивительнее другое — ее брак в 1929-м с Вилли Беккером. Вот это имя было ему знакомо. Опасный тип, с которым он сталкивался во времена своего пребывания в Unterwelt. Сутенер-гомосексуал, полуартист, полумошенник. Вилли Педик, Вилли Содомит, Вилли Карп. Как Лени Лоренц умудрилась превратиться во фрау Беккер?

Они разводятся в 1934-м. Год спустя Лени выходит за Ганса Лоренца, самого богатого банкира Берлина. Бивен догадывался, что развод двух ночных бабочек произошел по взаимной договоренности, имевшей целью освободить место Лоренцу — столь блестящая партия два раза в жизни таким, как Лени, не подворачивается.

Поглощенный чтением, Франц не сразу обратил внимание, что Хёлм продолжает говорить.

— Ты меня слушаешь или нет?

— Извини. Так что ты сказал?

— Сказал, что из Вилли Беккера получится железный подозреваемый, надежней крупповской стали.

Покачав головой, Бивен отмел версию:

— Невозможно.

— А почему бы нет? Беккер отребье и…

— Не его стиль. Никогда он не станет пачкать руки, убивая женщину. На крайняк мужчину. И кстати, зачем бы ему это делать?

— Из ревности.

Бивен улыбнулся:

— Не думаю, что у Вилли и Лени были отношения такого рода.

— Может, она больше не хотела делиться баблом с бывшим сутенером.

Типичная для Динамо логическая ошибка. Бивен у Лени и Вилли под кроватью не сидел, но был уверен, что здесь не было связи эксплуататор/эксплуатируемая. Они были партнерами — вот в чем разница.

— Предположим, это дело рук Вилли, — допустил он. — С чего ему тогда так зверствовать? И зачем убивать двух других?

Хёлм устроился на стуле напротив стола Бивена. На месте обвиняемых. Взял бутылочку чернил и начал перебрасывать ее из руки в руку.

— Может, их он и не убивал. Просто подражал почерку убийцы, когда приканчивал Лени.

— Никто не знает про эти убийства.

— Типы вроде Вилли в курсе всего.

— Ладно, — уступил Бивен. — Я допрошу его сегодня вечером. У него клуб для педиков на Ноллендорфплац.

— А я?

— А ты разузнаешь про двух Лени. Про фрау Беккер и фрау Лоренц. Ее прежние связи и теперешние.

— Это ж надо опросить кучу народу… И что мне им говорить?

— Полагаюсь на твое природное психологическое чутье. Но ни слова об убийстве.

Бивен встал и направился к двери.

— Куда ты идешь? — спросил Динамо.

— Сообщить о смерти супруги Гансу Лоренцу.

Хёлм от всей души рассмеялся:

— Иногда я задаюсь вопросом, понимаешь ли ты, в каком мире мы живем. Ты правда думаешь, что Лоренц еще не в курсе? Да как только тело опознали, первым делом его и предупредили. Все идет поверх твоей головы, Франц.

Бивен согласно кивнул. Наперекор всему и всем в нем еще сохранилась крестьянская наивность. Но ничего страшного: если ему нечего сообщить Лоренцу, то у Лоренца безусловно есть что рассказать ему…

Особняк четы Лоренц был расположен на возвышенности Тельтов, в районе Грюневальд. Бо́льшую часть этого округа занимал величественный лес, и лишь редкие островки жилищ возносили свои крыши среди моря зелени.

Вилла, построенная на вершине холма, нависала над озером. Вроде в стиле модерн (Бивен относил к «модерну» все, что отличалось от вкусов времен императора Вильгельма). Офицер СС не мог понять этих денежных мешков, которые предпочитали бункеры прекрасным домам с кучей завитушек. По его мнению, черепичные крыши, лепнина и скульптуры — вот что облагораживает фасад и внушает доверие.

Он нажал на звонок на воротах парка. Открыл кто-то из прислуги, пухленькая молодуха в черном платье и белом фартуке: как раз в его вкусе, но сейчас ему было не до этого. Она провела его по длинной, посыпанной гравием аллее. Вокруг виднелись все оттенки зеленого, от самых темных до светлых, от холодных до самых теплых.

Грубые бетонные стены, плоская, как плита, крыша, застекленные проемы, выглядевшие недостроенными: на его взгляд, вся конструкция была идеальным примером пресловутого Entartete Kunst — дегенеративного искусства.

Внутреннее убранство не имело ничего общего с модерном фасада. Чисто тевтонский дух, во здравие Вильгельма II. Комнаты не слишком большие, набитые безделушками одна замысловатее другой, красивые обои с золотыми и серебряными узорами. Вот это настоящий шик.

Горничная провела его в ближайший зал справа, наверняка гостиную или, скорее, столовую, которая в свою очередь вела в обширное пространство с красными кожаными креслами. Бивен сделал всего пару шагов. Стоящий перед ним огромный стол черного дерева казался мокрым, так он блестел.

Справа на мраморной каминной доске возвышались позолоченные часы, чье тиканье напоминало звон крошечного треугольника. Повсюду переливался мейсенский фарфор, цветные стеклянные фигурки, резные подсвечники, а также коллекция пивных кружек с эмблемами знаменитых пивных.

Если бы у его матери были деньги, она наверняка именно так обставила бы свою ферму. В его голове никак не увязывался этот «колоритный» стиль и банкир Ганс Лоренц, несомненно рафинированный и образованный.

Наконец он заметил хозяина, сидящего против света на другом конце стола. Его легко было принять за еще одну фигурку среди прочих. Лицо, одежда, поза — все напоминало глиняную статуэтку из рождественского вертепа.

Пенсне. Усы. Крахмальный воротничок. Черный пиджак с жесткими лацканами. Бивен не мог разглядеть его башмаки, но готов был поспорить, что тот в гетрах. Он так и видел банкира за письменным столом — раздает советы, подписывает прошения о кредитах. Бювар, ведомости, таблицы, перьевая ручка. Все разложено по местам — вот только операции Лоренца были противозаконными.

Бивен представился, но никакой реакции не последовало. Господин Крахмальный Воротничок остался сидеть неподвижно, положив руки на стол.

Наконец он заговорил:

— Я знаю, почему вы здесь. Садитесь.

В добрый час. Ему не придется бормотать приличествующие выражения соболезнования, которые он, кстати, плохо себе представлял. Можно перейти сразу к делу.

Бивен выбрал стул со своей стороны стола и осторожно опустился. Ему казалось, что их разделяет лед катка.

С очевидной неловкостью он начал выспрашивать у маленького человечка, не было ли у Лени врагов.

— Вы шутите, — прервал его тот. — Учитывая ее образ жизни, Лени вряд ли представился случай вызвать чью-то ненависть.

Бивен кашлянул:

— А в прошлом?

Лоренц хмыкнул, будто курица кудахтнула.

— Я не вчера родился и прекрасно знаю, откуда взялась Лени. Злые языки сказали бы «из сточной канавы». Я выражусь благожелательнее: из кризиса двадцать третьего или двадцать девятого года, точнее не вспомню, что для банкира не слишком профессионально.

— Вы знаете, что она уже была замужем?

— Да, за Вилли Беккером.

— Она по-прежнему поддерживала с ним отношения?

— Думаю, да. Они остались друзьями.

Что ж, господин в пенсне был из снисходительных мужей.

— Она никогда не говорила вам о человеке, которого боится? Человеке из того… окружения.

— Я сказал, что она продолжала видеться с Вилли. Я не говорил, что она продолжала посещать ночной мир.

Лоренц изъяснялся короткими сухими фразами, словно хлопал выдвижным ящиком кассы.

Бивен позволил себе вернуться к прежней теме:

— Выйдя за вас замуж, Лени могла возбудить в ком-то ревность или зависть.

— Выйти замуж за старика вроде меня… — снова хмыкнул банкир. — Не уверен, что я такой уж завидный жених.

— Я имел в виду… материальный аспект.

— Я так и понял. Но Лени была так мила и умна, что умела найти подход к любому завистнику. Как бы сказать? Она их обезоруживала…

Бивен начал различать под этой застывшей маской признаки горя.

Попробуем действовать напрямую.

— А у вас есть враги?

— У банкира они всегда есть.

Однако нацистский банкир может раздавить их гестаповским сапогом, чуть было не заметил Бивен, но воздержался. Не та атмосфера.

— В чем заключается ваша деятельность?

— Бросьте, — улыбнулся Лоренц, — вы же наверняка навели справки.

— У вас ведь частный банк, так?

— Совершенно верно.

— И вы предоставляете займы в рамках программы расовой гигиены?

— Мы всегда предоставляли займы, такова роль банкиров, но, поскольку сегодняшнее положение дел таково, каково оно есть, основная часть нашей деятельности сосредоточена на этом типе выкупов компаний и недвижимости.

— То есть вы спекулируете на конфискациях и экспроприациях?

— Да, можно и так сказать.

— Вы не думаете, что могли нажить себе врагов, занимаясь подобной деятельностью? Например, тех, кто лишился всего, отчаявшихся, решивших отомстить…

Лоренц пожал плечами: первое заметное движение с самого начала разговора.

— Называя вещи своими именами, такими врагами могли бы стать евреи, чью собственность мы скупаем за гроши. Но, честно говоря, я плохо представляю себе еврея в сегодняшнем Берлине, который смог бы приблизиться к Лени Лоренц. И уж тем более завлечь ее в ловушку.

Франц был согласен — они снова упирались в прежний вывод: убийца был знаком с жертвой. Он принадлежал к тому же кругу. Не еврей.

— Вы занимаете какой-нибудь… ответственный политический пост, герр Лоренц?

— Вы хотите сказать, в партии? Вовсе нет. Вы думаете о покушении? Учитывая, в каком виде нашли Лени, мне кажется, эту версию можно исключить.

— Вы видели тело?

— Да, в Тиргартене.

Ганс Лоренц занимал в нацистском созвездии особое место. Он дергал за ниточки биржи — ну, по крайней мере одну из бирж. Хёлм оказался прав: банкира известили первым. Он даже приехал посмотреть на труп супруги — раньше, чем был вызван Бивен. В Третьем рейхе все определялось раскладом влияний. Мундиры служили лишь для парада.

— В любом случае, — продолжил банкир, — мне думается, на сегодняшний день в Берлине осталось не так много террористов. Вы согласны?

За произнесенными словами Бивен уловил посланный сигнал. Такого рода высказывания подразумевали единственно возможный ответ.

— Мы работаем не покладая рук, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе не сквозила ирония.

— Замечу, что во главе партии стоят сотни людей куда более значительных, чем я. Если бы удар решили нанести по рейху, выбрали бы другую мишень. Или нацелились непосредственно на меня.

Выброси из головы эту дерьмовую версию политического убийства.

Он предпочел вернуться на твердую почву:

— Вы знаете, как у вашей жены складывался вчерашний день?

— Думаю, она обедала с подругами в «Бауэрнхофе».

«Бауэрнхоф» был шикарным рестораном, куда Бивен ни разу не совал нос.

— А потом?

— Она должна была отправиться в отель «Адлон». Как мне кажется, вы в курсе, что Лени состояла в клубе, верно?

Бивен кивком подтвердил.

— Убийства… — заговорил он. — Я хочу сказать, убийство…

Промашка вышла. Даже с мужем было запрещено говорить об остальных преступлениях.

— Я уже все знаю. — Под усами проскользнула улыбка. — Гиммлер мне все лично объяснил, — тихо проговорил он.

В сущности, это ничего не меняло в ходе допроса.

— Лени когда-нибудь говорила с вами о Мраморном человеке?

— О Мраморном человеке? О статуе, вы хотите сказать?

— Я не знаю. Его упоминала другая жертва.

— Нет… Никогда. Это одна из ваших зацепок?

Бивен уклонился от ответа. В любом случае он уже закончил. И ничего не узнал, не считая того, что господин Крахмальный Воротничок не склонен выставлять свой траур напоказ.

— Могу ли я взглянуть на вашу спальню?

— Вы хотите сказать, на спальню Лени? У нас были раздельные.

Франц скрыл свое удивление. Он не понимал, как супруги, женатые меньше четырех лет, могли не иметь общего супружеского ложа, как контракт между мужчиной, внесшим деньги, и женщиной, внесшей красоту, мог не обретать каждую ночь материальную форму, как мужчина, который вроде бы любил (и понимал) свою жену, не желал разделить с ней высшую близость, близость снов и отдыха.

— Не стоит напускать на себя такой шокированный вид, — заметил Лоренц. — У всех раздельные спальни. По крайней мере, в голове. В конечном счете сон — это самая личная вещь, какая только может быть. Неотъемлемое благо.

Одним движением он снял пенсне. Его глаза словно сузились, и все лицо вполовину уменьшилось. Обнаженные черты теперь не могли скрыть его горе и печаль.

— С определенного возраста, — продолжил банкир, — брак основывается на негласном уговоре. Каждая сторона видит, что другая может ей дать, и решает, имеет ли такой союз смысл, да или нет. Я принес Лени богатство, защиту, комфортабельную жизнь. Она принесла мне красоту, молодость, юмор — знаете, Лени была очень веселой, очень забавной.

Бивен, который больше не боялся выставить себя простаком, спросил:

— Но… вы любили ее?

— Гауптштурмфюрер, вы зря питаете иллюзии. В нацистской Германии нет больше места любви. Вы ведь из гестапо, верно?

— Именно.

— Кому, как не вам, знать, что Германия больше не страна в привычном смысле этого слова. Это военная машина, отлаженный механизм, который будет неотступно двигаться вперед до самой своей погибели. Даже удивительно, что такие… скажем, неуравновешенные умы, как Гитлер или Геринг, сумели создать столь эффективную систему шестеренок.

Бивен был никак не готов к подобному разговору. Он отправлял в концлагерь и за меньшее. Господин в пенсне был действительно странным созданием, под личиной чиновника скрывался философ.

Заодно Бивен понял, почему Лени вышла замуж за этого человечка. Он разрешил квадратуру круга: богат, как нацист, умен, как политзаключенный. Вот уж редкая птица.

— Спальня Лени на втором этаже, сразу справа от лестницы.

Франц поднялся, стараясь не скрипеть кожей обмундирования. Не так-то просто.

Он уже направлялся к двери, когда Лоренц его окликнул:

— Гауптштурмфюрер…

Бивен обернулся. Тот уже нацепил свое пенсне, но стекла были влажными.

— Найдите его, пожалуйста. Найдите этого мерзавца и примените к нему, на сей раз с полным основанием, ваши пресловутые методы.

Зайдя в спальню Лени, Бивен понял, что именно она обставляла весь дом. Фигурки из цветного стекла, пивные кружки, салфетки — все это она. Старый банкир когда-то выстроил себе особняк, наверняка пригласив архитектора, у которого голова была забита новомодными идеями, а потом уступил обожаемой Лени, позволив жене изничтожить его эстетскую мечту своими дешевыми безделушками и выставкой поделок, как в магазине сувениров.

Спальня напоминала бонбоньерку, забитую сиреневыми пастилками. Потаскушка, которая, конечно же, познала изнанку жизни во всех ее проявлениях, в душе все равно оставалась маленькой провинциалкой с сердцем, похожим на розовую бархатную подушечку.

Хрустальная люстра, кровать под балдахином с пышными занавесями и фестонами, обои в лиловую полоску, лампы под абажурами цвета фуксии — все напоминало волшебную сказку для секретарш. И, словно этого было мало, в спальне было просто не продохнуть от тяжелого аромата жимолости.

Глядя на ее спальню, где плохой вкус бил все рекорды, Франц Бивен почувствовал, как у него от волнения сжимается горло. При виде этого любовного гнездышка поневоле всплывали картины Тиргартена: женщина, лежащая в липких лужах свернувшейся крови с разверстым, как мешок, животом.

При мысли, что придется рыться в этом шелковом коконе, гестаповец почувствовал прилив стыдливости, робкого смущения. И все же натянул кожаные перчатки.

Сначала он осмотрелся. На стенах Лени развесила афиши. Ревю тех кабаре, где она, наверно, исполняла маленькие роли. На комоде стояли фотографии. Лени в летнем платье. Лени в соломенной шляпе, сидящая в лодке. Хохочущая Лени в лыжном костюме, наверняка где-нибудь в Гармиш-Партенкирхене или в Шварцвальде…

Похоже, она очень любила себя, и Францу пришлось признать, что было за что. Он затруднился бы определить, чем именно так брала за живое ее красота, но взгляд, линия бровей и сияние обрамленных ресницами зрачков точно стояли во главе списка. Остальное естественным образом соответствовало: идеальный носик, прелестный рот… Он узнал испачканное лицо из Тиргартена — даже мертвая Лени оставалась красивой.

Бивен открыл ящики комода. Забитые шелковым бельем, воздушными кружевами, вещицами, в которых он даже не мог отличить верх от низа и изнанку от лицевой стороны. И все же он запустил руку в белье — ощущение, будто окунулся в бассейн с розовыми и серебристыми карпами, живыми и неуловимыми.

Он не нашел ничего.

В шкафу тоже ничего. Он проверил все закутки, перетряс каждый предмет, не пропустил ни одного глухого уголка. Голяк. Отправился в ванную. Мраморные перегородки, фарфоровые раковины и ванна, мозаичный пол… Все в модном стиле, то ли ар-нуво, то ли ар-деко, он их в упор не различал.

Его интересовали не эти изыски, а нечто иное: заглянуть за облицовку, простучать кафель, пошарить пальцами за массивной печью. Подход скорее сантехника, чем архитектора, рабочего, а не декоратора. И по-прежнему нулевой результат.

Он вернулся в спальню и глянул на себя в зеркало на туалетном столике. Весь красный и в поту. Он так и не снял китель и теперь подыхал от жары в этой слишком надушенной комнате. Скотина в нежном мирке…

Только сейчас он заметил у окна маленький камин, полуприкрытый занавесками. Подошел ближе: как обычно летом, очаг был закрыт чугунной дверцей. Он опустился на колени и попробовал ее сдвинуть.

Та легко поддалась: очевидно, ее нередко открывали. Ноздрей коснулся запах холодной сажи. Под решеткой для поленьев среди пепла он заметил что-то цветное, выделявшееся на фоне серого шлака. Сначала он подумал, что Лени впопыхах сожгла какой-то предмет, но тот не до конца сгорел.

Он ошибся. Это была коробка из-под шоколадных конфет от Эриха Хаманна, из знаменитой кондитерской на Курфюрстенштрассе. Бивен осторожно вытащил жестяную шкатулку, подул на нее и с еще большей осторожностью открыл.

Там лежали письма и фотографии.

На снимках была Лени в самом простом наряде — сценическом, то есть с перьями на голове и в чулках, доходящих до середины бедер, или же без затей — очень голая, очень белая, словно подносящая себя, как на блюде, на своей королевской постели.

Бивен вынужден был признать, что фигура соответствовала лицу: совершенная, шокирующая, истинный вызов для простого смертного.

Он полистал письма, которые — удивительно! — не были любовными. Все написаны Вилли Беккером, и их тон свидетельствовал скорее о прекрасной искренней дружбе.

Стриптизерша Лени и петушок Вилли никогда не были парой в супружеском смысле этого слова. Зато они были сообщниками, и это сквозило в каждой строчке. Там еще были колонки цифр и запутанные расчеты. Он прочтет все это на свежую голову, потому что сейчас не мог разобраться, кто кому был должен деньги и в каком направлении перемещалась наличность.

Франц сунул письма в карман и после некоторого колебания решил присоединить к ним и фотографии. Прежде чем они исчезли у него за пазухой, он еще раз просмотрел их и заметил одну, на которую в первый раз не обратил внимания.

Ну надо же…

Лени, по-прежнему в костюме Евы, но на этот раз не одна. Ее любовник, тоже голый, лежал рядом с ней (они поставили фотоаппарат на автоспуск с задержкой), нацепив лорнет мужа, а смеющаяся Лени водрузила на голову мужской котелок.

Бивен без труда узнал Симона Крауса и место, где был сделан снимок: лиловая комната, в которой он на данный момент находился.

Значит, эти два гаденыша трахались днем в особняке Лоренца, пока банкир, такой же простофиля, как все рогоносцы, вкалывал в конторе, чтобы принести в клювике деньги для мадам.

Едкий выплеск ненависти обжег ему горло. Этот гномик, разыгрывающий из себя крутышку, злил его все больше и больше. Самое что ни на есть гнилье, лишенное всякого чувства уважения. Может, и блестящий специалист (как говорила Минна), но продажный вырожденец и полное ничтожество.

И в то же время он испытал удовлетворение. Теперь этот мелкий поганец отлично вписывался в картину.

— Погоди, засранец, — пробормотал Бивен, — скажу я тебе пару ласковых…

Вскрытие — это момент голой истины. Ни одежды, ни крови, ни мертвой листвы, ничего, что скрывало бы чудовищные увечья и зияющие раны. Черно-белая ясность. Холодная прямолинейность скотобойни.

В лежащей на столе амфитеатра Лени Лоренц не осталось ничего человеческого. В ней больше не было ни крупицы чего-то интимного или загадочного. Отныне она стала куском органики, словно вырубленным в карьере из замороженной плоти. Четкой и точной формой. Минеральной.

Франц в аутопсии не разбирался. Вообще-то, если он и являлся в морг госпиталя «Шарите», то чтобы прикрыть убийство, совершенное одним из его людей. Он ничего не понимал в медицинском жаргоне, и его это совершенно не интересовало.

Он даже ни разу не был в этом овальном зале, одну часть которого занимали поднимающиеся вверх ступенчатые скамьи, а другую — оконные проемы, выходившие в больничный сад или, скорее уж, в плотные заросли кустов и близко посаженных деревьев, закрывающих весь обзор. Несомненно, в этом амфитеатре студенты слушали профессорские лекции. Что здесь делало тело Лени? Или труп станет предметом отдельного урока? Быть такого не может. Данное тело являлось государственным секретом. Останки, которые под властной пятой Третьего рейха просто не существовали.

Первой бросившейся ему в глаза раной была та, которая перерезала горло от уха до уха. Она была промыта, вычищена и теперь представляла собой странный рифленый обвод (как улыбка огородных чучел, которых мастерил отец, когда Франц был совсем мальчишкой).

Ниже от бедра к бедру шла еще одна рана минимум тридцать сантиметров шириной. Обвисшая кожа живота позволяла предположить, что теперь под ней мало что осталось.

И наконец, около двадцати ран на грудной клетке и руках. Бивен не разглядел их под платьем, потому что они были нанесены post mortem[61] и не кровоточили. Теперь же они походили на больших черных пиявок. От горла до живота все тело Лени было покрыто пятнами, как шкура рыси.

Бивен почувствовал, что это явный перебор. Хоть он и знал толк в убийствах, пытках и увечьях, но он был уличным убийцей, бандитом в силу общественной необходимости. Тем или иным образом он всегда находил в глубине души оправдание своей жестокости.

— Впечатляет, верно?

Нескладный в своем белом халате, Вальтер Кёниг, казалось, был доволен этим трупом, как скульптор своим новым творением. Он возглавлял Institut für Rechtsmedizin госпиталя «Шарите», то есть возглавлял службу судебной медицины. По крайней мере, так значилось черными тиснеными буквами на его визитной карточке.

В действительности его работа лежала в иной плоскости.

Даже мертвый, человек еще может многое рассказать. И в обязанности Вальтера Кёнига входило заставить его замолчать. Находясь практически на содержании гестапо, он получал мзду за то, что писал свои отчеты под диктовку тайной полиции.

За несколько сотен марок медик забывал о клятве Гиппократа и превращал человека в домашнем халате, приконченного двумя пулями в затылок, в преступника, «убитого при попытке к бегству», или же человека со следами пыток, на теле которого еще оставались отметины от раскаленного утюга, в «утонувшего в результате несчастного случая».

Скорой помощью в «Шарите» на самом деле была служба, выдававшая разрешение на захоронение. Едва отчет был подписан, крышку гроба торопливо заколачивали — а еще лучше, если предполагалась кремация.

Главный чистильщик Вальтер Кёниг был человеком любезным и симпатичным. Всегда пошутит, осведомится о вашем здоровье и о семье — и ни намека на его мрачное ремесло чиновника похоронных дел.

Он начал излагать факты, словно читал лекцию; у него была маленькая птичья голова на длинной изогнутой шее.

— Причиной смерти явилась рана на горле. Убийца напал на жертву сзади, схватил ее за волосы (он был выше ростом) и запрокинул ей голову. Он рассек гортань и трахею, перерезав шею, — так обычно забивают скот. — Кёниг подошел к трупу. — Что касается области таза, он сначала срезал большой кусок кожи, потом погрузил руки в полость…

Двумя пальцами в перчатках он приподнял плоть живота. Бивен отвел глаза, но успел заметить фиолетовые мускулы, почерневшие волокна и бледные кости. Даже неофит понял бы, что убийца в прямом смысле слова «опустошил» рану.

— Он извлек целиком репродуктивные органы, но также печень, часть кишечника и желудок…

— Он профессионал? Я хочу сказать: медик?

— Или мясник. Или охотник. Он знаком с анатомией млекопитающих. По способу нанесения разреза…

— Почему он это делает?

Вопрос вырвался у Бивена невольно.

— Представления не имею. — Кёниг наставил на Бивена окровавленный указательный палец. — Это твоя работа. В конце концов, именно этим вы отчасти и занимаетесь в гестапо — психологией.

Бивен не отреагировал на сарказм.

— Что ты можешь сказать об орудии убийства?

Медик принялся расхаживать у тела, как совершающий обход часовой.

— Тонкое лезвие. Тридцать сантиметров длиной, девять шириной. Наш убийца правша.

— Оружие всякий раз одно и то же?

— Без сомнения.

— Можешь описать тип ножа?

— Могу сделать куда лучше. Ты позволишь?

Протянув руку над трупом, он взялся за рукоять кинжала, висящего на поясе Бивена. Эсэсовец не успел ему помешать.

Едва вытащив кинжал, судмедэксперт омерзительным жестом погрузил его в одну из ран на груди. Лезвие вошло так гладко, что Бивену привиделась мурена, скользнувшая в свою каменную нору.

— Это еще что за…

Кёниг вытащил кинжал и вернул его Бивену рукоятью вперед. Нацист устремился к раковине, чтобы ополоснуть оружие. Он был весь в поту и в полной растерянности. Даже плеснул холодной водой в лицо.

— Твое лезвие идеально соответствует глубине и форме раны, — продолжил Кёниг, когда Бивен вернулся к нему. — Есть нечто еще более поразительное. Посмотри сюда…

Согнувшись пополам над трупом, медик пригласил Бивена последовать его примеру.

— Ты можешь заметить, что в каждой ране с одной и с другой стороны есть две маленькие вертикальные отметины, перпендикулярные разрезу.

Любой, кто видел вблизи эсэсовский кинжал, знал, что на внутренней стороне гарды по обеим сторонам лезвия нанесены две зарубки. Кстати, Бивен никогда не понимал, для чего они предназначены.

Подавив отвращение, он тоже наклонился. Бесспорно, на каждой ране Лени имелись эти отметины: две справа, две слева.

Эсэсовский кортик в качестве оружия убийства — это серьезно. Бивен до сих пор помнил ритуал посвящения в члены СС, когда он получил свой кинжал. Тогда при свете факелов он принес клятву: «Клянусь тебе, Адольф Гитлер, фюрер и канцлер рейха, быть верным и мужественным. Торжественно клянусь беспрекословно повиноваться тебе и назначенным тобой начальникам вплоть до самой смерти. Да поможет мне Бог!»

— Когда я делал вскрытие первого тела, — продолжил Кёниг, — я еще не был уверен. И, честно говоря, не испытывал ни малейшего желания увериться в своей правоте… Но когда сюда доставили Маргарет Поль, я провел практическое тестирование. Сомнений не оставалось. Ширина и длина лезвия, четыре отметины вокруг раны доказывали, что убийца этих женщин использовал эсэсовский кинжал.

Невозможно представить, чтобы у офицера СС украли кинжал или же он его потерял. Это не просто оружие, это… литургический предмет. «Сие есть тело мое, сие есть кровь моя».

— Я уже говорил об этом Винеру.

— После первого убийства?

— Нет, после вскрытия Маргарет Поль.

— Я ничего такого в твоем отчете не читал.

Кёниг рассмеялся:

— Не строй из себя идиота, Бивен. Это не та информация, которую разглашают, тем более письменно. Кстати, я и Винеру посоветовал быть осторожнее. По-моему, он не прислушался к моему совету, потому что в один прекрасный день исчез.

— Ты сфотографировал эти раны?

— Нет еще.

— Сделай немедленно и передай мне снимки в запечатанном конверте. Как только будет готово, предупреди Динамо.

Несмотря на холод в помещении, Бивен истекал потом в своем мундире. Убийца из СС. Срань господня. Тут тебя или повысят, или закопают. Все зависит от того, как подать информацию.

— Твой отчет мне нужен как можно скорее. И никому ни слова.

— Ты имеешь в виду про кинжал?

— Про все. Никто не должен знать, что Лени Лоренц убита.

— У меня были те же указания относительно двух других.

Бивен снял перчатку, порылся в кармане, достал пачку марок и засунул ее в нагрудный карман халата Кёнига.

— Что ж, и дальше держи рот на замке — останешься в живых.

Шагнув в больничный парк, Бивен глубоко вдохнул запах лип и каштанов, который, казалось, томно струился из всех уголков центрального двора.

Убийца из СС.

Эти слова не шли у него из головы. Добрый совет, которым он одарил Кёнига, в неменьшей степени относился к нему самому. Это открытие следовало держать за семью печатями до тех пор, пока он не будет уверен, что сумеет совладать с последствиями.

Он выбрал скамейку и уселся, внимательно оглядевшись вокруг: в саду ни души. Еще раз вдохнул насыщенный ароматами воздух и посмотрел на здания комплекса «Шарите». Крепость из красного кирпича с башенками и зубцами обманчиво напоминала старинные фламандские постройки с их узорной кладкой. Он вспомнил, что ее возвели в XVIII веке для защиты от чумы…

В голове всплыли слова Пернинкена: «Когда вы точно установите личность виновного, я требую, чтобы вы представили мне как можно более подробный рапорт… Я хочу узнать, кто это, до его ареста».

Обергруппенфюрер уже знал, что убийца принадлежит к СС. Это Пернинкен утаил выводы Кёнига относительно Маргарет Поль. И он же ликвидировал Макса Винера. Он не знал, кто убийца, но подобная информация априори становилась табу. Вот почему привлекли гестапо: можно было положиться на то, что там сохранят секретность. А также на то, что гестапо представит дело в нужном свете, post mortem.

Тот, кто раскроет личность убийцы, может быть уверен: его уберут. У черного ордена не было иных методов сохранения тайны.

Но Бивен их перехитрит. Во-первых, потому, что хорошо знает систему. А еще потому, что он больше пятнадцати лет принимал участие в грязных делах СА и СС. Он сумеет правильно обойтись с этим смертельно ядовитым материалом.

Подведем итоги…

Убийца — наверняка высокопоставленный тип — выбирал этих женщин на каком-нибудь ужине, вечеринке или даже на одном из собраний их клуба в отеле «Адлон». И убирал одну за другой. Пользуясь своим положением и званием, он завоевывал доверие жертвы и заманивал ее в ловушку…

Слишком рано строить догадки о его побудительных причинах — у Бивена на это не хватало воображения, но отныне у него была конкретная зацепка: орудие преступления или, по крайней мере, его разновидность.

Благодаря этому он сумеет добраться до владельца…

В конечном счете новая информация была не проблемой, а решением. Когда он увидел, как кинжал погружается в черную рану, то сразу же понял, что этот образ полностью соответствует его собственному положению — улика, которая подходит ему, как перчатка, а искомый виновник ему поможет.

Прежде всего, вычислить преступника и держать это в тайне. Никаких арестов, никаких отчетов, ничего. Потом со всей осторожностью шепнуть имя убийцы на ухо Пернинкену и в качестве премии получить право уладить это дело как можно деликатнее.

Что останется? Только незаметно убрать виновного… Бивен мог взять это на себя, и он уже знал, как будет действовать. Предложит заняться преступником лично — и закроет, можно сказать, дело в одиночку.

Он зажмурился и потянулся на скамье.

Может, так ему наконец удастся выбраться из этой западни.

Уютно устроившись в своей любимой тачке, Минна фон Хассель видела жизнь в розовом свете. Таков был цвет сумерек на сухих землях вокруг Брангбо (она выкатила свое импровизированное кресло за пределы ограды) и цвет коньяка, который она потягивала вот уже больше часа.

Немного похолодало, и Минна завернулась в шотландский плед. Волшебный час. Час передышки. Пациенты поужинали, скоро заснут. Безумие тоже немного отступило. И право слово, день был не такой уж ужасный…

Во всяком случае, не больше обычного.

Она чуть не охрипла, убалтывая приехавших к больным растерянных родственников: война приближается, скоро посыплются бомбы, что будет с пациентами? Что до Ганса Нойманна, он оправлялся от укусов и дожидался в своей камере, пока вылупятся комариные яйца. «Змеиный ров» тоже вел себя более-менее спокойно. А отец Бивена желал непременно видеть сына, чтобы в очередной раз изложить свою историю про газ в трубах. Короче, рутина…

Минна была довольна еще и тем, что прибыли новые партии морфина и снотворных. Истинное чудо. А еще тем, что кое-кто из местных крестьян решил продать ей плоды нынешнего урожая. Может, ей и удастся наладить работу Брангбо как нормальной клиники…

Сейчас она сидела здесь, и ей было хорошо; ноздри заполнял запах земли и скошенной травы, она смотрела на свежесжатые поля с их черной землей, усеянной снопами соломы. Конечно, сквозь бойницы в крепостной стене и решетку ворот ее разглядывали несколько больных, отпуская сальные шутки или бормоча что-то непонятное, но к этому она привыкла: это была часть повседневной жизни. Они оставались ее пациентами, ее детьми, ее опорой.

Внезапно одна деталь нарушила благостность момента: на горизонте клубилось облако пыли. Или приближающийся дилижанс, или орда кровожадных шайеннов[62]. Очень вовремя: на Минне все еще была ее ковбойская куртка.

Клубы дыма принимали все более отчетливые очертания. Она вылезла из тачки, спрятав бутылку коньяка в складках пледа. Сложив руку козырьком, она вглядывалась в даль, ожидая, что́ же вынырнет из облака.

С удивлением увидела мотоцикл с коляской, «БМВ R12», военная модель, уже не первой молодости. Сначала она запаниковала: нагрянуло гестапо. Но, вглядевшись получше, поняла, что ни на водителе, ни на пассажире нет военных касок. Наконец они оказались в нескольких десятках метров, надвигаясь в грохоте мотора и дыме.

Один выключил двигатель, другой с трудом выкарабкался из коляски мотоцикла. Это был коренастый человек, ростом не более метра шестидесяти пяти. Он снял мотоциклетные очки и кожаный шлем. Как и на водителе, на нем был длинный черный плащ, что явно не предвещало ничего хорошего, — один из любимых прикидов гестапо.

Пока опадала пыль, человек стянул свою кожаную сбрую, сложил ее и запихал поглубже на пассажирское сиденье. На нем был военный китель, не сходившийся на животе, брюки для верховой езды и побелевшие от пыли сапоги. Он осторожно нацепил маленькие очки с диоптриями и направился к ней.

Мужчина шагал как бычок — косолапя, ссутулившись и опустив голову, словно тащил ярмо. Лет пятидесяти, с животиком, наетым свининкой с капустой, он был рыжим и выглядел непробиваемо жизнерадостным.

В своих круглых, как стеклянные пузырьки, очочках он напоминал персонаж детских книжек. Морковного цвета веселая пухлощекая физиономия, обрамленная широкими бакенбардами, а посередине — шишковатый нос, заканчивающийся забавной бульбочкой более темного, почти фиолетового цвета.

Он замахал ей, будто они были хорошо знакомы, и расплылся в улыбке от уха до уха:

— Фройляйн фон Хассель!

Она двинулась вперед нетвердым шагом — с коньяком она явно переборщила.

— Это я.

Он выбрал крепкое долгое рукопожатие, странный жест для военного, пусть даже расхристанного. По нынешним временам обычно приветствовали, вскидывая руку так, что едва не выворачивали плечо.

— Я профессор Эрнст Менгерхаузен.

— Чем могу быть полезна?

Ее вялая рука была зажата в лапе зверя. Теперь этот тип стоял всего в нескольких сантиметрах от нее. За стеклами очков его черные быстрые глазки напоминали арбузные зернышки.

— Я руковожу комиссией по гигиене и этике госпиталей рейха.

— Я не знаю, что это за комиссия.

Мужчина отступил и, подобно Минне за минуту до этого, сложил ладонь козырьком, словно чтобы лучше разглядеть ту груду развалин, которую она упорно именовала «институтом».

— Нам поручили проверить санитарные условия в госпиталях Бранденбурга.

— Вы… психиатр?

— Вовсе нет, — прыснул он. — Гинеколог и акушер!

— Не вижу связи с…

— Все очень просто. Мы начали с акушерских служб в государственных больницах и частных роддомах. Теперь власти рейха доверили нам инспекцию других заведений.

Минна совершенно протрезвела. Она всегда страшилась подобных визитов. Было немыслимо, чтобы ей позволили делать в этой дыре все, что она пожелает. Они закроют Брангбо.

Рефлекторно она бросила взгляд на водителя мотоцикла, который курил, прислонившись к своему агрегату. Настоящий амбал, вроде телохранителя, но с интеллигентным лицом, в прозрачных очках и с аккуратно зачесанной набок прядью. Оба гостя были странными.

— Вы… вы хотите войти?

— Благодарю вас, нет. Полученные нами отчеты вполне исчерпывающи.

— Отчеты?

— В основном от родственников душевнобольных.

Минна сдержала ругательство: ее, которая из кожи вон лезла, чтобы обеспечить пациентам достойное существование, и каждый день принимала хнычущих родственников, в качестве благодарности заложили, как вульгарную торговку сигаретами на черном рынке.

Менгерхаузен по-прежнему улыбался. Его густая шевелюра и внушительные бакенбарды пенились вокруг его физиономии, как светлое пиво.

— Не стоит разочаровываться в людях, — самым добродушным тоном утешил ее он. — Родственники всегда неблагодарны. Они никогда не видят, что стакан наполовину пуст.

В ее случае стакан давным-давно разбился, и этот человек прибыл объявить ей, что у нее осталось несколько дней, чтобы подмести осколки.

— Я привез вам фотографии, — добавил он, доставая из-под мышки пыльный портфель.

Сначала он тщательно отряхнул клапан, потом подул. По мере того как проступал натуральный цвет кожи, Минна поразилась его сходству с шевелюрой прибывшего. Маленький кожаный человечек.

Он запустил руку внутрь и вытащил из портфеля пачку снимков. На них было величественное здание в барочном стиле где-то в пустынной сельской местности.

— Замок Графенек! — пояснил он. — Недалеко от Гомадингена, в Верхней Швабии.

— И что? — холодно поинтересовалась она.

— Меня к вам послало само Провидение, Минна. Я ведь могу вас так называть, правда? Вначале замок использовался как центр приема инвалидов, но мы его целиком перестроили, чтобы он мог принять новых пациентов.

— Каких именно пациентов?

Менгерхаузен подбородком указал на обветшалую стену, все проемы которой были словно украшены живыми гаргульями — сумасшедшими, которые тянули шею, пытаясь разглядеть через решетки, что происходит.

— Душевнобольных!

Минна не ответила. У нее кружилась голова. Она чувствовала, как внутри разливается тоска, мало-помалу пропитывая ее целиком. Этот человечек был посланцем смерти.

— Я решил все-таки принять ваше приглашение.

— Мое приглашение?

— Войдем внутрь.

Он властным движением забрал у нее снимки и направился к стене. Минна двинулась следом. Она надеялась, что большинство пациентов уже в кроватях и огород не будет, как обычно, выглядеть будто Двор Чудес[63]. Увы, многие больные были еще там и бродили между плохо подстриженными кустами и заброшенными растениями.

Менгерхаузен их будто не видел. Он нацелился на садовый стол из белого крашеного металла, чьи покосившиеся ножки наполовину зарылись в рыхлую землю. Опустился на металлический стул. Минна последовала его примеру.

— Хотите кофе или еще чего-нибудь? — неуверенно предложила она.

— Благодарю вас, все хорошо.

Он уже разложил фотографии перед собой на столе. Краем глаза Минна заметила двух больных, разгуливающих с голым торсом.

— Мы ждем поступления новых халатов, — осторожно пояснила она.

Но Менгерхаузена это вроде бы совершенно не интересовало. То, что Брангбо представлял собой отвратительную клоаку, годную разве что для содержания животных, было само собой разумеющимся фактом. Этот мрачный фарс уже принадлежал прошлому. А он приехал поговорить о будущем.

— Я привез вам список, — подтвердил он, доставая из портфеля скрепленные листы.

Двумя пальцами она взяла у него документ и глянула, тут же узнав несколько имен.

— В ближайшее время мы организуем переброску первой партии. Через несколько дней мы пришлем за этими больными специально оборудованные для таких целей автобусы.

— Вы перевезете их в… — она ткнула пальцем в лежащие на столе снимки, — этот ваш замок?

— Именно. Мы живем сейчас в особенное время, Минна, это ни для кого не секрет. Если война будет объявлена, нам придется принять меры к защите наших пациентов. Таков наш врачебный долг. Вы же не забыли, надеюсь, клятву Гиппократа!

Вся сцена была на грани гротеска. Нацистского гротеска, где каждое слово означало нечто прямо противоположное, а любой жест и мимика были достойны великого комика, вот только сюжет спектакля оставался всегда неизменным: смерть.

— Им будет намного лучше в Графенеке. Посмотрите. Комфортабельные палаты. Отличные ванные. Улыбающиеся медсестры. И не забудьте про здоровую и вкусную пищу!

— Вы их убьете?

Слова вырвались сами собой. В памяти всплыли худшие слухи. Нацисты ненавидели душевнобольных. С их точки зрения, существовало единственное решение этой проблемы, и решение кардинальное.

Менгерхаузен изобразил искреннее удивление — отработанное выражение лица: высоко вздетые, как мостики, брови и рот, будто произносящий звук «о». Потом от души расхохотался, покачивая головой с таким видом, словно хотел сказать: «Ну и ну, такого я еще не слыхал».

Похлопав по карманам жилета, он извлек длинную пожелтевшую костяную трубку и кисет, потом терпеливыми мягкими движениями принялся ее набивать.

— Вы курите?

— Иногда.

— А не следовало бы. — Он раскурил трубку, выпуская тяжелые клубы дыма, затем бодро продолжил: — Что вы себе напридумали, фройляйн фон Хассель? Просто невероятно, какие мысли крутятся в вашей хорошенькой головке.

Казалось, от первых затяжек табака его лицо приобрело еще более морковный оттенок. Пару секунд он разглядывал свою трубку, зажатую в младенчески пухлых пальцах.

— Красивая вещица, верно? — Он наставил черные зрачки на Минну. — Я сам ее вырезал из берцовой кости французского солдата. Надо же было чем-то занять себя в траншеях между двумя атаками…

Минна онемела, не зная, что сказать. Этот человек производил эффект быстродействующего яда. С каждой секундой его токсичность возрастала.

Он снова прыснул и хлопнул себя по ляжке в знак искреннего веселья:

— Я шучу, конечно.

Перестав смеяться, он вдруг перешел на серьезный тон:

— И тем не менее ваше замечание представляет интерес. Существует прекрасный постулат, гласящий, что все жизни равноценны. Красиво, но ложно. Чего стоит, например, бесцельное и бесплодное существование? Или, хуже того, жизнь, полная страданий, без малейшей надежды на улучшение? Она не стоит ничего, Минна. Больше того, она дорого обходится… Она дорого обходится другим, тем, кто работает, кто заводит семью. Разве общество не должно стараться сократить такую бесполезность, такую боль?

Они убьют их. Все слухи были верными…

— Только Бог может решать, когда посылать смерть человеческим существам, — ответила она. — Мы здесь, чтобы сохранять жизнь, поддерживать ее и улучшать. Вы сами упомянули клятву Гиппократа. Таков наш непререкаемый долг, совпадающий с посланием любви Священного Писания.

— Ваши христианские убеждения делают вам честь, Минна. Я и не ждал меньшего от фон Хассель. Но должен поймать вас на слове. Разве не сказано в Евангелии от Матфея: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…»? Разве не наш долг уменьшить их страдания на земле, ускорить освобождение этих несчастных? Их ждет блаженная вечность…

Минна чувствовала себя отяжелевшей, будто впавшей в оцепенение. Так бывает, когда много выпьешь за обедом. На нее накатилась вторая волна, но уже не опьянения, а утомления тела и души. Ей хотелось одного — заснуть, прямо здесь и сейчас, может, даже под столом.

— Посмотрите эти материалы, — продолжил Менгерхаузен, словно почувствовав, что теряет собеседницу. — Обратите внимание на фотографии. Прочтите брошюру. — Он обвел взглядом окружающие их унылые огороды. — Думаю, вашим пациентам будет лучше там, чем здесь.

Как идеально отлаженный метроном, за стеной затарахтел мотоцикл. Менгерхаузен встал и закрыл портфель. Ни слова о числе пациентов или о болезнях, от которых лечили в этих стенах. Ни малейшего интереса к методам Минны или полученным результатам.

Он приехал предупредить ее, и точка.

— Я дам вам знать, — подтвердил он. — Мы сейчас занимаемся арендой автобусов. Все пройдет так, как мы умеем. Без сучка и задоринки!

Она смотрела, как он уходит, сутулясь и косолапя, помахивая рукой, будто прощался с детьми на вокзальном перроне.

Она снова увидела его сквозь решетку ворот, исчезающего в облаке пыли — его самого, его мотоцикл, его загадочного водителя и его зловещие планы.

Она огляделась вокруг и заметила, что в саду полно больных. Это называлось «вечерней прогулкой». Вскоре Альберт с подручными дадут сигнал к отбою.

Одним днем больше, одним днем меньше в госпитале Брангбо.

Она посмотрела на список, который по-прежнему держала в руках.

И разрыдалась.

МИРИАМ ВИНТЕР

ВЕРНЕР ШТАЙН

ГАНС ШУБЕРТ

КОНРАД ГРОТ

КАТРИН ДИССЕН

АЛЕКСАНДЕР ХОФМАН

РУДОЛЬФ ГЁТТЕР

СЕБАСТЬЯН РИЧ

ЛЮДВИГ ВЕРНИНГЕР…

— Привет, малыш.

Симон Краус, сидевший в переполненном баре клуба «Нахтигаль», обернулся: перед ним высился Вилли Беккер, кости да блестки. Метр восемьдесят роста и максимум пятьдесят кило веса, длинный и жесткий, как шест. На нем был приталенный смокинг из винно-красной тафты с черным шалевым воротником. Веки подведены карандашом до самых бровей.

— Не мог бы ты прекратить так меня называть.

Вилли положил свою длинную клешню ему на плечо:

— Твой вечный комплекс лилипута. Что ты заказал?

— «Космополитен».

Вилли наклонился — пахнуло сильным ароматом сандала и еще каким-то неопределимым, но очень мужским запахом.

— Брат, не хотелось бы тебе говорить, но это питье для пидовок.

— Поэтому его здесь и подают, верно?

Вилли выпятил свою хилую туберкулезную грудь:

— Ты что выдумываешь? Я люблю мужчин, но настоящих, крутых, с тату!

Симон рассмеялся. Этот поэт вместо гвоздики вдел в петличку орхидею. На блестящей бордовой ткани чувственный цветок смотрелся как нечто смертоносное.

— Я схожу принесу тебе, — бросил он, прокладывая дорогу сквозь толпу.

В двадцатых годах Берлин был европейской столицей искусств, мюзик-холла и распутства. Нигде больше не скопилось столько гениев, кабаре и борделей. И все это несмотря на нищету и царивший хаос. Государственные перевороты и голод сыпались градом, но стоило наступить ночи, и город заходился в конвульсиях, попутно пренебрегая всеми нормами морали.

В свои студенческие годы Симон еще застал конец той эпохи. Сегодня все смел национал-социализм, и ночные герои вернулись в свои логова.

Но затушенные очаги еще тлели…

А потому на Ноллендорфплац, в квартале Шёнеберг, еще таились несколько темных искорок. Например, гомосексуальный клуб «Нахтигаль» держался на плаву (один дьявол знает как), укрывшись в тени линии метро, идущей над площадью.

Его хозяин, Вилли Беккер, достоин отдельного рассказа. Танцовщик, актер, писатель, он также был гомосексуалом, наркоманом, сутенером и мошенником. Когда-то он познал успех в литературных кабаре, играл в фильмах ужасов, танцевал в куче спектаклей, публиковал стихи в заумных журналах, прежде чем стать импресарио Аниты Бербер, знаменитой артистки, которая любила танцевать голой везде, где ей только приходило в голову, и кончила тем, что умерла в нищете, пропитавшись до мозга костей алкоголем и кокаином.

Легенда гласит, что Вилли, пьяный, как свинья, и чахоточный, как поэт, явился на ее похороны полуголым и рыдал под дождем с цветком в зубах. В те времена Берлин умел произвести впечатление…

Но зачем малыш Симон притащил нынче свою бледную смазливую мордашку в это сумеречное кабаре? Потому что после смерти Аниты Бербер Вилли нашел себе новую компаньонку в лице Лени, тоже танцовщицы-малолетки, но не менее раскованной. На пару они наверняка общипали немало богатеньких обывателей, пока Лени не сорвала крупный куш — банкира Ганса Лоренца.

По сей день эти две ночные птицы оставались напарниками, и к гадалке не ходи, именно старый банкир финансировал клуб чахоточного.

— Вот, ваше величество, — шаркнул Вилли, ставя перед Симоном стакан. — «Космо», приготовленный с особым старанием для нашего почетного гостя!

Его большие совиные глаза впились в Симона, который инстинктивно втянул голову в плечи.

— Спасибо.

— Каким ветром тебя занесло, моя птичка? Решил сменить ориентацию?

— Хотел узнать, как Лени.

— Я ее давно не видел, мы поругались.

— Из-за чего?

— Из-за мужика с минетом, то есть с лорнетом.

— А ты будь выше этого, — посоветовал Симон. — В Берлине каждый выживает, как может, и Лени еще не так плохо выкрутилась.

— И все же этот банкир… У него пиписька наверняка не больше потертого пфеннига.

— Может, Лени такие и нравятся.

Симон отпил глоток. Джин, «Куантро», лимонный сок, клубничный сироп… В итоге та еще бурда.

На сцене появились музыканты. Саксофон, контрабас, гитара, тарелки. Артисты — всем за сорок — были в форме гитлерюгенда. Коричневые рубашки, красные нарукавные повязки со свастикой, пояс с орлом на пряжке, короткие штаны и высокие гольфы.

Ничего не скажешь, Вилли не из пугливых. По нынешним временам такие шутки могли поставить вас прямиком перед расстрельной командой.

— Побереги нервы, — улыбнулся хозяин заведения, заметив тревожное выражение на лице Симона. — Половина warme Brüder[66] здесь нацисты. Это их давняя традиция еще со времен СА. Если Гитлеру понадобятся несколько здоровых членов для защиты своего жизненного пространства, пусть заглядывает сюда.

«Нахтигаль» действительно был одним из редких мест в Берлине, где можно было забыть о море свастик и бандитских мордах эсэсовцев.

— Значит, от нее никаких новостей? — вернулся к прежней теме Симон.

— Нет.

— Как давно?

— Примерно с неделю. — Вилли вдруг нахмурился — что было трудно заметить под слоем черной карандашной подводки. — Мне пора беспокоиться?

— Вовсе нет. Просто она не пришла на последний сеанс.

Симон снова пригубил розовую жидкость. Вилли был совершенно прав: бабское питье. Слишком сладкое, а под конец и вовсе отвратительное.

— Ей наверняка надоело рассказывать тебе скабрезные истории, да еще и платить под занавес. Что-то неладно с психоанализом. Когда идут в театр, то раскошеливается зритель, а не актер.

Симон добродушно покачал головой — если бы он записывал все нападки, которым подвергался при нем метод Фрейда, у него уже скопилась бы целая библиотека.

— В любом случае я все же хотел бы ее повидать. Как друг.

— Надо же. Легки на помине…

Вилли заметил новых клиентов, только что откинувших тяжелую черную бархатную занавесь, перекрывавшую входную дверь.

— Извини меня. Я должен заняться Коричневым домом.

Симон проследил взглядом за Вилли и узнал — или ему так показалось — важных шишек нынешнего режима. Физиономии, которым регулярно отводились страницы таких газетенок, как Völkischer Beobachter[67] или Der Stürmer[68]. Но имен он вспомнить не мог. Их столько было…

Вилли крикнул ему, перекрывая шум:

— Оторвись за мое здоровье!

В это мгновение гитлерюгендцы на сцене затянули «It Don’t Mean a Thing If It Ain’t Got That Swing»[69] вопреки всему, что дозволялось играть в эти времена в Берлине. Учитывая послеполуденный «Tar Paper Stomp», сегодняшний день прошел у Симона под знаком джаза.

И тут же денди в костюмах, дамы с мускулистыми икрами, моряки с отложными матросскими воротниками и красными помпонами, двуполые существа с выщипанными бровями и черной помадой образовали между столами крошечный танцпол, двигаясь в такт. Радостные выкрики смешивались с пронзительными звуками саксофона.

Симон достаточно давно захаживал в подобные места, чтобы различить несколько сложившихся каст: «коридорные», которые тусовались компанией в барах гостиниц, снимая клиентов, bad boys[70], одетые в кричащие цвета, с карманами, набитыми афродизиаками, «дикие мальчишки» без гроша и крыши над головой, слонявшиеся вокруг Музея анатомии недалеко от Липовой аллеи, которых можно было поиметь за несколько сигарет…

Он незаметно ускользнул, направляясь к лестнице, ведущей к туалетам, и двигаясь против течения: посетители сомкнутыми рядами устремлялись к танцполу.

Беккер не поскупился на обстановку. Он соединил отдельные элементы типичных кабаре двадцатых годов и попытался добиться гармоничного сочетания этих фрагментов чистого китча. Ярко освещенные синими или фиолетовыми прожекторами стены, усеянные блестками, напоминали Млечный Путь, за мавританскими балконами скрывались отдельные кабинеты, над столиками нависали купола или минареты из искусственного мрамора, по всему залу стояли расшитые золотом банкетки и лежали горы подушек. «Нахтигаль» желал выглядеть мавританским, или турецким, или арабским — в любом случае сладострастным и экзотическим…

Симон спустился в подвал. Опасная зона для красивых мальчиков. По обеим сторонам затянутого алым атласом коридора шли едва освещенные комнаты с альковами, матрасами и переплетенными телами мужчин…

— Ты-то что здесь делаешь? — рыкнул голос, в то время как горилья лапа прижала его к стене.

Симону потребовалась какая-то секунда, чтобы узнать гауптштурмфюрера Франца Бивена собственной персоной. Гигант сменил мундир с рунами СС на великолепно сшитый черный переливчатый смокинг, явно уведенный у какого-то еврея. Он также соорудил себе прическу с позолоченными кончиками волос и светлой прядью, на укладку которой ушли тонны бриолина.

— Отвечай! — прорычал ярмарочный геракл, вздымая кулак.

Симону удалось если не втянуть воздух, то по крайней мере выдавить улыбку:

— Знаешь, что говорил Фрейд? «Агрессивность — признак недостаточного словарного запаса».

Сильнее страха, сильнее разума, его маниакальное стремление доказать свое умственное превосходство в очередной раз взяло верх. Кулак Бивена пришел в движение. Симон закрыл глаза. Звук удара раздался рядом с его ухом. Он приоткрыл веки. Нацист скривился от боли, залепив кулаком в стену.

Одноглазый ослабил хватку — так отпускают рыбу обратно в ведро.

— Что ты здесь делаешь? — повторил он. — Ты педик?

Симон оправил пиджак.

— Да нет, не слишком. По-моему, мы оба здесь по одной и той же причине.

— То есть?

— Лени Лоренц.

— Лени Лоренц мертва, придурок.

Краус достойно принял удар. Он это уже заподозрил ближе к полудню, но новость вызвала острую боль где-то в области печени.

— Убита?

Франц Бивен подтвердил, намертво сжав челюсти. Такое впечатление, что он раздробил зубами свое «да», как орех.

— Сюзанна Бонштенгель тоже? — спросил Симон.

Глаз Циклопа зажегся свирепым огнем.

— Думаю, нам с тобой есть что сказать друг другу.

Разувшись, они устроились в одном из погруженных в полумрак альковов, идущих вдоль стен большой секс-арены — круглого зала. Расположенный в центре танцпол был окружен отдельными закутками с маленькими керосиновыми лампами, похожими на навязчивых злобных светлячков.

Симон и Бивен, не сговариваясь, развернулись спиной к танцполу и к соседним альковам. Там взасос целовались парни, брали друг друга, пристроившись цепочкой, или же смаковали по очереди член за членом, как лижут леденцы на сельской ярмарке.

Краус предпочитал не думать, как они выглядят вместе: карлик и титан, оба в вечернем прикиде, но в одних носках, оба одеревенелые, как канделябры, в окружении гомосексуалов, весело трахающихся в ароматах общественного писсуара.

— Почему ты назвал имя Сюзанны Бонштенгель? — первым вступил в бой Бивен.

— Потому что ей тоже снился Мраморный человек.

— Что?

— Я сказал: ей тоже снился Мраморный человек.

Симон объяснился. Чтобы действительно продвинуться в расследовании, ему необходима помощь, и эту помощь мог оказать только гестаповец.

Где-то в отдалении граммофон играл песни Марлен Дитрих. Между этими привязчивыми мелодиями, которые исполняла женщина с мужским голосом, и гомосексуальной меланхолией всегда существовала связь. Симон не смог бы объяснить, в чем тут дело.

Когда Симон закончил свои объяснения, он был весь в поту. Вокруг царила удушливая жара, наполненная миазмами и поскуливаниями. Он догадывался, что до Бивена не очень дошла суть его гипотезы: получалось, что человек, являвшийся жертвам в снах, затем убивал их в реальности.

Это была явная бессмыслица. Но как можно поверить в подобное совпадение? Во всяком случае, Краус выложил все, теперь очередь Бивена. Рискнет ли он? Гестаповцы были помешаны на секретности.

Симон решил, что надо его подтолкнуть:

— Тебе тоже нужна помощь. Ты годишься для этого расследования не больше, чем я для прогулок в нацистской форме.

Губы Бивена искривились: то ли эта картина вызвала в нем отвращение, то ли рассмешила — трудно было сказать.

Наконец он решился и в свою очередь выложил все, что знал об этой серии убийств. Имена. Даты. Образ действий. А главное — ключевая улика: орудием преступления был нацистский кинжал.

Симон впал в крайнее возбуждение. Он был уверен: на пару им удастся вычислить убийцу. Бивен располагал всеми материально-техническими средствами, какие только были в распоряжении лучшей полиции в мире. А он сам чувствовал себя как рыба в воде в мире жертв (и, без сомнения, убийцы).

Вот только их версии были несовместимы. Бивен считал, что убийца нацистский офицер, выбиравший жертв на каком-нибудь официальном приеме. По мысли Симона, все совершало наполовину фантастическое существо, явившееся из мира снов, дабы свершить кару.

С одной стороны, сугубый практик.

С другой — толкователь снов.

Но у Симона имелся весомый аргумент, позволявший прийти к согласию.

— Мраморный человек может нам рассказать о твоем нацистском офицере.

— Как?

Конечно, то место, где они находились, менее всего на свете подходило для пространного психоаналитического объяснения механизма снов, но Симон не дрогнул.

— Днем твой мозг почти не задерживается на какой-то детали. Эта деталь хранится в кратковременной памяти, там, куда ты помещаешь всякие несущественные элементы. Однако ночью сон использует именно такие воспоминания, чтобы развить свой сценарий. Этот фрагмент становится вектором для выражения твоего страха. Понимаешь?

— Нет, не очень. Приведи пример.

— Конец зимы. Ты гуляешь по Берлину и замечаешь, что петуньи в этом году рано расцвели. Эта мысль занимает твой мозг десятую долю секунды. Но на протяжении этой десятой доли она полностью царит в твоем мозгу и идет вразрез с твоими обычными заботами, что и придает ей особую значимость.

— Ну и что?

— Следующей ночью тебе снится, что тебе четырнадцать лет. Ты член гитлерюгенда и умираешь от страха, потому что фюрер должен провести смотр твоего отделения. По этому случаю тебе поручено вручить ему букет цветов, букет петуний. На протяжении всего сна твоя тревога будет передаваться через это растение. Оно элемент-носитель.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Образ Мраморного человека в нашей истории играет ту же роль. Жертвы заметили где-то эту фигуру — скульптуру, гравюру или же человека, который чем-то ассоциируется с камнем.

— Какое это имеет значение для расследования?

Хлюпанье плоти, хрипы и стоны доносились до них, как сумрачное бульканье болота.

— Согласно датам моих сеансов, всем Адлонским Дамам за неделю до смерти снился Мраморный человек. Это означает, что каждая из них в свою очередь видела деталь, вызвавшую этот сон.

— Никак не пойму, куда ты клонишь.

— Нужно подробно восстановить все их времяпрепровождение в течение недели, предшествующей убийству, нужно осмотреть места, где они бывали: убийца скрывается в каком-то из них. Возможно, это церковь, или музей, или просто модный магазин…

Казалось, Бивена его речи не убедили. Конечно, он рассчитывал, что Симон будет служить его глазами и ушами в «Вильгельм-клубе», а не направлять расследование, руководствуясь своими измышлениями.

— У тебя слишком богатое воображение, — в конце концов подвел итог он.

— Значит, у меня есть нечто общее с убийцей.

Симон встал. Воротничок его рубашки промок насквозь, вонь подвала забила ноздри. Он больше не мог оставаться в этой клоаке.

— Я предупрежу тебя, если узнаю хоть что-то, — в свою очередь заключил он. — И прими совет: продолжай ходить в штатском, пока будешь вести это расследование. Эсэсовская форма не лучшее прикрытие, если хочешь действовать скрытно.

Циклоп ухватил его за запястье:

— Отлично, но не забывай одну вещь.

— Какую?

— Для меня ты остаешься одним из подозреваемых.

— Можешь провести у меня обыск. Нацистского кинжала у меня нет.

— Да, но ты единственный, кто спал со всеми тремя жертвами.

Симон застыл.

— Откуда ты знаешь?

— Простая интуиция.

Психоаналитик решил перевести угрозу в шутку:

— Ты прав. Кто знает? Может, я и есть человек с каменным членом.

— И правда, всегда говорили, что у карликов он огромный.

Выйдя из клуба «Нахтигаль», Франц Бивен решил отправиться к проституткам. Дело не терпело отлагательств: ему срочно требовалось избавиться от всех мужских запахов, липнущих к коже.

Он нашел свою машину — шофера он отпустил — и двинулся на юго-запад, в Нойкёльн, где располагался «Клара-Хаус», хорошо известный офицерам СС. Не бордель в прямом смысле, а бар, где царила такая мания всего нацистского, что девицы не требовали ни денег, ни чувств, если на вас был мундир.

У Бивена кружилась голова, но не от алкоголя, а от откровений Крауса, который больше запутал его, чем помог. Только-только он обнаружил серьезную улику, как этот коротышка начал морочить ему голову снами и бессознательным…

После ухода Симона он задал несколько вопросов Вилли Беккеру. Скользкий тип, и даже очень скользкий, но он никак не мог убить этих несчастных девиц и уж тем более изувечить Лени Лоренц, которая, судя по всему, была его лучшей подругой.

По поводу его писем к Лени и содержащихся в них расчетах Беккер был весьма уклончив — наверняка речь шла о каких-нибудь темных финансовых махинациях, не представляющих интереса для расследования, и Бивену оставалось только удивляться, зачем это могло понадобиться весьма обеспеченной женщине. Вот о таких и говорят, что «горбатого могила исправит».

Бивену понравилась их краткая беседа. Вилли — педик, но крепкий орешек, напомнил ему времена СА. Он бы понравился Рёму и его клике извращенцев и налетчиков. Мир праху их…

Бивен ушел с тяжестью на сердце: он так и не сказал Вилли о смерти Лени. Секретность превыше всего.

От Ноллендорфплац до Нойкёльна — не ближний свет, плестись и плестись. Но берлинская ночь была тиха и пустынна. На своем «мерседесе» он долетел быстро. Вскоре уже показался бар «Клара-Хаус».

Он терпеть не мог это место, но у него не было ни любовницы, ни свободного времени, чтобы решить насущную проблему. Так или иначе придется лезть в эту дыру.

Паркуясь, он опять подумал о «Нахтигале», о месиве переплетенных мужских тел, вызвавших у него такое отвращение. Ему рассказывали, что во времена античных греков — а значит, на вершине культуры — все поголовно были содомитами. Привет, цивилизация.

Он свернул на Рикештрассе, потом на маленькую перпендикулярную улочку, где разместилась Клара со своими девочками. Вход в дом — кстати, не бросавшийся в глаза — охранялся часовыми в форме. Действительно очень закрытый клуб.

Ему пришлось показать свой значок, чтобы войти, — он же по-прежнему был в штатском. Оказавшись внутри, он сказал себе, что Симон Краус прав: он, Бивен, совершенно запутался в этом деле. И цеплялся за историю с кинжалом только потому, что это была единственная материальная зацепка. Он даже не пытался разобраться в побудительных причинах убийцы, так как был на это не способен. Он оставался всего лишь мужланом, попавшим в золотопогонники. Чтобы понять такого убийцу и почуять его след, нужно быть как Краус. Закомплексованным, порочным, на «ты» с психозами.

Зайдя в главный зал, Бивен произвел немалый эффект. Он был единственным в смокинге. Это могло бы стать преимуществом, но только не в дешевой дыре, где девицы текли исключительно от фуражек и дубовых листьев. К счастью, его физиономия была выразительней любого мундира.

Прежде это местечко не казалось ему до такой степени отвратным. Большое помещение с серыми стенами, слева бар, в центре танцпол, вокруг столики. Густой застоявшийся дым стлался по потолку, и все пропиталось запахом пива, слившимся с вонью мочи. Мебель дешевая, окна задернуты сальными занавесками, на полу мокрые пятна. В глубине лестница, ведущая в номера.

Бивен направился к бару, пытаясь продышаться в этом смраде. Дым стоял такой плотный, что за три метра ничего нельзя разглядеть. Он заказал шнапс и, опершись о стойку, обернулся, оглядывая театр действий.

Натуральная жуть. Надравшийся офицер приставал к маленькой блондинке, желая выяснить, пукает ли она, когда писает, другой расхристанный тип шарил между ногами подружки, пытаясь другой рукой вытащить свой прибор, — и, кажется, не мог выбрать между ширинкой и кобурой. Несколько полуголых парочек танцевали, вернее, пошатывались под звуки игривой песенки. Речь в ней шла об охотниках и ласках (скорее всего, имелись в виду зверьки), но граммофон был таким паршивым, что толком разобрать слова не представлялось возможным.

Ему вспомнилось замечание Лоренца, маленького банкира в пенсне: в теперешней Германии любви больше нет места. Когда вдовец произнес эти слова, гестаповец чуть не рассмеялся над такой наивностью. А ведь тот сказал истинную правду. Даже ненависть, его собственная ненависть, которую Бивен лелеял, как сокровище, утратила свою силу. Все чувства, и добрые, и злые, отныне были покрыты слоем омерзительной грязи.

Он положил на стойку монету и направился к выходу. Ничто здесь не стоило и одной минуты потерянного сна. В тот момент, когда он откидывал занавеску у входной двери, на него налетел вновь прибывший.

— А ты здесь откуда взялся? — воскликнул Бивен, узнав Динамо.

— За тобой пришел.

— А как ты узнал, что я здесь?

— Шпионить за шефом — профессиональный рефлекс любого гестаповца.

— Чего тебе надо?

— Нашелся гауптман Макс Винер.

— Где?

— На картофельном поле. Его закопали не очень глубоко.

Два трупа за один день — это перебор даже для гестаповца.

Они ехали уже полчаса, направляясь строго на юг, и наконец очутились в чистом поле.

Бивену были хорошо знакомы циклы обработки земли. Выходя из машины, он не удивился встретившему его зловонию. Лущение[72] шло полным ходом. После сбора урожая остатки соломы закапывали, чтобы ускорить их разложение. Также проводили вспашку, чтобы проветрить почву, потом насыщали ее удобрениями — отсюда и стоявший смрад.

— Не знаю, как местные выносят такую вонищу, — заметил Динамо.

— Где тело? — оборвал его Бивен.

Хёлм ткнул пальцем, и они пустились в путь, увязая в рыхлой земле. Команда гестапо приложила все усилия для сохранения секретности. У обочины стоял один-единственный фургон и тот с погашенными фарами. Рядом томились ожиданием несколько мужчин в штатском. Они были похожи на горожан, решивших поживиться дармовыми овощами…

Динамо говорил о картофельном поле, но он ничего в этом не понимал. Здесь собрали урожай ржи или пшеницы, а никакого не картофеля. Хотя это мало что меняло.

— Почему гестапо, а не Крипо? — неожиданно спросил Бивен.

— Повезло. Какой-то крестьянин нашел тело ближе к вечеру, когда заканчивал вспашку. Он тут же оповестил агента гестапо в деревне. Тот не очень понимал, кого вызывать. Они посоветовались со старостой, нацистом, у которого двоюродный брат из наших, в гестапо. В результате связались с ним, так и получилось.

Они шагали все так же тяжело, и само это усилие теперь приносило Бивену тайное удовлетворение. Вместе с вывороченной глиной всплывало на поверхность его детство. И еще мысль: ему все-таки удалось выбраться из этого. В бога душу мать. Он оставил позади и всю эту срань, и рабскую жизнь.

— Вон там, — бросил Динамо.

Метрах в ста слева виднелась серая дерюга, лежавшая между двумя бороздами. Сыщики положили камни по четырем углам полотна, чтобы его не сдул ветер. Примитивно, но эффективно.

Динамо отогнул край дерюги и включил свой электрический фонарик — армейский «Daimon Telko Trio», которым он очень гордился. В зеленоватом свете показалось голое тело. Бивен мгновенно заметил следы пыток. Он взял фонарик из рук Хёлма и встал на колени, чтобы разглядеть получше.

Ногти на руках и ногах вырваны. Большие пальцы ног обожжены — наверняка между пальцами вставляли вату и поджигали. Следы сигаретных ожогов на шее и вокруг сосков. Следы электрошока на гениталиях. Множественные синяки. Все кости лица, кажется, раздроблены.

— С чего взяли, что это Винер?

— Один из людей, прибывших на место, раньше работал в Крипо. Он его узнал.

Бивен поднялся и направил луч фонарика на раздувшееся лицо.

— У твоего парня глаз-алмаз. Учитывая, как его уделали…

— В любом случае немало шансов, что это он и есть, верно?

— Причина смерти известна?

Хёлм забрал фонарик и каблуком перевернул тело. Две дыры от пуль в затылке.

— Профессионал работал.

Наверняка хотел добавить «кто-то из наших», но воздержался.

Кстати, им и говорить-то было необязательно. Такие пытки они знали досконально. Как и саму технику ликвидации. Методы гестапо — те самые, что они применяли на протяжении долгих лет, на пару и в подвале.

На краю поля мелькнули фары, высветив глинистую поверхность. Присмотревшись, Бивен узнал черный «мерс» Пернинкена.

— Scheiße. Кто ему уже настучал?

Хёлм только хмыкнул в ответ, пнув комок земли.

У Бивена решительно складывалось впечатление, что он узнает обо всем последним, как рогоносцы. В гестапо любое расследование сопровождалось параллельным процессом, объектом которого становились сами следователи. Тайная полиция представляла собой сеть доносчиков, осведомителей, стукачей. Змеиное гнездо, где все пожирали друг друга.

Хёлм достал из кармана флягу.

— Глоточек шнапса перед сеансом орального секса?

— Спасибо, обойдусь.

Он поднял глаза к небу и вдохнул испарения сумерек. Конечно, запах дерьма, но такой знакомый. Над ним в иссиня-черном небе сверкали звезды. Любой восхитился бы величественным зрелищем. Но не Бивен. Когда он был ребенком, небесный свод давил на него, вызывал головокружение и даже панику.

Он всегда воспринимал звезды как сигналы бедствия, пришедшие из другого мира. Из вселенной, которую невозможно не только рассмотреть, но и осмыслить. Из бездны, в которую рано или поздно канет и он сам.

В такие моменты он обещал себе, что вернется в церковь, поговорит со священником — единственное утешение для ограниченных умов вроде него. Он засмеялся в воротник крахмальной вечерней рубашки. Он — к священнику? Каждый день, скорее всего, приближал его к геенне огненной…

Пернинкен шел к ним; в час ночи он был одет так, будто собрался на парад на Олимпийском стадионе.

— Оставь меня, — шепнул Бивен.

Не говоря ни слова, Хёлм положил на место камни, которые придерживали дерюгу, скрывавшую тело Макса Винера, и удалился.

Увидев наряд Бивена, Пернинкен саркастически присвистнул. Сухая ирония офицеров гестапо.

— Рассказывайте, — приказал он.

Обергруппенфюрер был уже полностью в курсе и, возможно, знал обо всем больше подчиненного, но Франц покорился велению долга. Он вкратце изложил информацию, только что полученную от Хёлма.

Пернинкен не стал смотреть на тело. Фуражка на голове лишала его доброй половины персональной харизмы: величественно голого черепа.

Бивен, решив его спровоцировать, описал образ действий при убийстве — ведь речь шла именно об убийстве — и подробно остановился на пытках, которым подвергся несчастный детектив.

Обергруппенфюрер промолчал. Он стоял всего в метре от Бивена, опустив голову, и черты его лица было не различить. Зато погоны, нашивки и медали блестели под луной.

— Как вы объясните, что офицер Крипо оказался закопанным здесь, убитый двумя пулями в затылок после пыток?

Это я вас должен спросить, чуть не ответил Бивен, но такая дерзость ни к чему бы не привела.

— Слишком рано судить, обергруппенфюрер, но расследование…

— Расследования не будет, — спокойно прервал его шеф.

Он прикурил сигарету и стал, по всегдашнему обыкновению, расхаживать туда-сюда — по вспаханной земле это было не так-то легко. Увидев, как он споткнулся, Бивен посмотрел на начальника другими глазами. Никогда еще тот не казался таким реальным… и таким пустопорожним.

— Главный вопрос в другом: кто это сделал?

— Да, кто? — невольно повторил Бивен театральным тоном.

— Это могли быть вы, это мог быть я, — не моргнув глазом бросил Пернинкен. — Или же эти сволочи из СД[73]. Или даже, почему бы нет, сама Крипо.

— Расследование…

— Повторяю, его не будет. Никто не станет терять время на дело, которое так или иначе замнут. Если Винер лежит здесь, у наших ног, значит сам виноват. Пути фюрера… неисповедимы.

В этом замечании не было и следа иронии. С точки зрения эсэсовцев все было решено раз и навсегда: Адольф Гитлер бог.

Бивен предпочел сменить тему:

— Я видел этим вечером герра Кёнига.

— Я знаю. Он мне звонил.

— Почему вы разрешили ему поделиться со мной информацией о кинжале?

— Я не понимаю, как вы могли бы продолжить расследование, не владея всей информацией по делу.

На этот раз Бивен чуть было не заорал: «Не держите меня за полного идиота!» Но снова выбрал униженный, почти вкрадчивый тон:

— Однако я впервые слышу об этом важнейшем обстоятельстве. О нем не упоминается ни в одном…

— Сначала мы должны были увериться, что вам можно доверять.

— В каком смысле?

— Бивен, за вами следили в последние дни. Теперь мы считаем, что, прежде чем задержать преступника, вы сумеете поступить должным образом.

— Позволив вам убить его?

Бивен высказался слишком прямолинейно. Даже в гестапо следовало выбирать выражения.

— Если я арестую этого человека, — сдал он назад, — то никто не будет заинтересован в том, чтобы его судили и приговорили. Подобная история может сильно запятнать репутацию рейха, не говоря уже об иностранной прессе.

Пернинкен не отпустил ни единого комментария. В его молчании сквозило одобрение.

— Разумеется, можно было бы уладить дело максимально деликатно, не вынося сор из избы, — продолжил Бивен, — но это также наделает шума. Исчезновение высокопоставленного чина СС не останется незамеченным. Пойдут слухи…

— Ближе к делу, гауптштурмфюрер.

Бивен набрал в грудь воздуха и кинулся в неизвестность:

— Существует территория, на которой офицер СС может исчезнуть самым естественным образом.

— Какая именно?

— Война, польский фронт.

— Что именно вы задумали, на самом-то деле?

Бивен выложил все разом:

— Я нахожу убийцу, сообщаю вам его имя, и вы посылаете его на фронт. Там он может незаметно… погибнуть. Что может быть естественней, чем смерть на поле боя?

— И кто возьмет на себя эту… казнь? Вы?

— Именно.

Пернинкен улыбнулся в полумраке:

— Ваша вечная навязчивая мечта об отправке на фронт.

— Мы об этом уже говорили, обергруппенфюрер, мы…

— Я передам наверх, — оборвал его Пернинкен. — Но в вашем плане не хватает главного: имени убийцы.

— Я скоро его добуду, обергруппенфюрер.

— Надеюсь, ради вас же. — Отто Пернинкен снова принялся расхаживать по рыхлым глинистым комьям. Он, конечно же, не осознал иронии своих слов, когда добавил: — Но внимательно смотрите себе под ноги, Бивен.

— Я буду осторожен.

— Вы мне напоминаете одного эсэсовского офицера, которого я когда-то знал. Он думал, что может использовать нацистский режим… скажем так, в личных целях.

— Что с ним стало?

Генерал оглядел погруженные в сумерки поля:

— Если мне не изменяет память, он зарыт где-то неподалеку отсюда.

Беседа с Эрнстом Менгерхаузеном не принесла ничего хорошего, продолжение тоже. Выплакав весь алкоголь в мечтах о том, как она увезет своих «детей» куда-нибудь за моря, где нет нацизма, Минна фон Хассель заснула, как последняя пьянчужка, в своей тачке. Проснулась она только около одиннадцати вечера, чтобы как следует проблеваться — с коньяком это был обычный исход: нокаут с острой тошнотой и желчной отрыжкой.

И тогда против всех ожиданий зазвонил больничный телефон…

Квартал Моабит, расположенный в западной части Берлин-Митте[74], был известен когда-то двумя равно важными вещами: тюрьмой и прокоммунистическими настроениями. К исходу шести лет национал-социализма расстановка сил поменялась: на дух ничего коммунистического, зато камеры переполнены политзаключенными.

Моабит был большим островом, окруженным Шпрее с юга, Шарлоттенбургским каналом с запада, Вестхафенским каналом на северо-западе и судоходным каналом Берлин-Шпандау на северо-востоке и востоке. Нечто вроде отдельного мира, родившегося из индустриализации XIX века, чье рабочее население, и без того теснившееся как сельди в бочке, еще и подыскивало дополнительных постояльцев на ночь — по несколько марок за соломенный тюфяк.

Можно не уточнять, что в час ночи в северной части Моабита, рядом с речным портом Вестхафен, не горело ни единого фонаря, а улицы как вымерли. Рабочие спали сном праведным.

Итак, ей позвонила Рут Сенестье. Уже почти два года о ней не было ни слуху ни духу. Художница, скульптор, лесбиянка, придерживавшаяся левых взглядов: совершенно непонятно, как она умудрилась выжить при национал-социализме.

— Как твои дела?

Женщина не ответила. Она просто попросила приехать к ней в «Гинекей», сапфический[75] клуб на берегу одного из водоемов Вестхафена. Это срочно.

Недолго думая, Минна приняла душ, оделась и села за руль своего старенького «мерседеса-мангейм». Через час она добралась до цивилизации, то есть доехала до Берлин-Митте, потом по набережным Шпрее до тепловой электростанции Моабита.

Припарковавшись у подножия внушительного комплекса с его башней в форме колокольни и похожими на гигантские гаубицы трубами, она двинулась по кривым улочкам, пока не вышла на широкий проспект, который и искала. По обеим сторонам стояли кирпичные дома, как ломти нарезанной коврижки. Никаких фонарей, грунтовое покрытие: стрела, пустынная и отточенная, как мачете.

Минна здорово дрейфила. Она молилась, чтобы издалека ее можно было принять за мужчину. Широкие брюки, вельветовая куртка, поверх которой она накинула плащ, стянув его поясом. И не забыла про пресловутый берет художника, à la française…[76] В целом могло сойти.

Наконец показался пакгауз, где приютился «Гинекей». Окна были занавешены, никакой вывески у входа. Только фонарь — вроде ночника — подмигивал вам издали. Мысль разместить подобный клуб рядом с доками была поистине гениальной. Никому не пришло бы в голову искать сливки лесбийского сообщества Берлина среди деревянных ящиков и покрытых татуировками портовых грузчиков.

На самом деле в Третьем рейхе лесбиянок не преследовали так, как гомосексуалов. В те времена статья 175 германского уголовного кодекса осуждала только сексуальные отношения между мужчинами. Такого преступления, как лесбиянство, просто не существовало. Но лишняя осторожность никогда не повредит…

Минна постучала. В окошке мелькнул чей-то глаз, замок щелкнул, занавеска поднялась, и она очутилась внутри. Место было еще живописнее, чем ей запомнилось. Кирпичные стены покрыты белой блестящей краской, столы освещены подвесными лампами на светильном газе. Пламя рожков, казалось, резвилось в дымном воздухе, как блуждающие огоньки. В дополнение на столах горели маленькие свечи…

В первом зале Рут не было. Художница ничего не стала ей объяснять. Ни слова о причинах этого загадочного свидания, никаких объяснений по поводу «срочности». Но Минна достаточно хорошо ее знала, чтобы понять, что дело не в капризе.

Второй зал, поменьше, был разделен на альковы, скрытые за белыми занавесями, и находящиеся внутри посетительницы отбрасывали на них завораживающие китайские тени. Казалось, в помещении витают призраки.

Внезапно одна из занавесок откинулась, и появилась Рут Сенестье с широкой улыбкой на личике стареющей куклы. На ней был такой же берет, как на Минне.

— Здравствуй, фройляйн! — сердечно сказала она.

Минна скользнула за стол и со смехом заявила:

— Как же я рада тебя видеть!

— Надо же, целая вечность прошла. Ты по-прежнему сидишь в деревенской глуши со своими психами?

Минна не ответила, но выражение лица свидетельствовало, что удар попал в цель.

— Ладно, — бросила Рут, вставая, — принесу-ка я нам абсент.

Она испарилась в шуршании занавесей. Сквозь приоткрытую штору Минна оглядела обычную клиентуру «Гинекея»: женщины в смокингах, апаши с намасленными челками, полуголые создания в птичьих или лисьих масках, и прочая экзотика вроде дам, которые целовались друг с другом взасос.

— Madame est servie![77] — сказала Рут по-французски.

Она внесла серебряный поднос с бутылкой абсента, графином ледяной воды, а также двумя ложечками, сахарницей и двумя резными рюмочками.

«Гинекей» гордился тем, что подает лучший абсент во всем Берлине, но, насколько было известно Минне, клуб оставался единственным местом, где его вообще еще можно было найти.

Она наблюдала, как Рут приступила к пресловутому ритуалу. Сначала по порции алкоголя в рюмки, поверх которых она пристроила ажурные «лопаточки» для абсента. На них она положила по кусочку сахара, а затем стала медленно лить ледяную воду. По мере того как таял сахар, абсент на дне мутнел.

Глядя, как в зеленом алкоголе образуются непрозрачные облачка, Минна думала о судьбе Рут. Она познакомилась с ней в двадцатые годы в госпитале «Шарите», в самом начале своей учебы, когда художница еще изготавливала медные маски для изувеченных на Большой войне. Минна немедленно влюбилась — и в ее искусство, и в нее как личность.

Для Минны Рут, которая была старше на добрый десяток лет, стала образцом для подражания. Исполненная творческой энергии и в то же время альтруизма, она была прямой противоположностью художнику-одиночке, затворившемуся в башне из слоновой кости. Заработка ради она долгое время публиковала свои рисунки в таких журналах, как «Die Dame» или «Симплициссимус»[78]. Помимо этого, в своей мастерской она лепила забавных зверьков, которые начали пользоваться успехом за границей.

Рут Сенестье словно шла в обратном направлении по сравнению с декадентским Берлином. Когда город был средоточием всех извращений и задыхался под тяжестью грехов, Рут вела монашеский образ жизни, полностью посвятив себя искусству. Потом, когда нацизм постриг всех под одну гребенку, она осознала собственные склонности и выбрала лесбийскую любовь. На сегодняшний день Рут коллекционировала романы с женщинами. Таков был ее персональный способ обозначить протест и поставить подпись художника.

Она протянула Минне рюмку, от которой исходил резкий запах аниса.

— Na zdarovie! — воскликнула она по-русски. — За нас!

Минна кивнула и отпила глоток, откинув голову назад. Она не была большой любительницей этой ликерной выпивки, но всякий раз, когда приходилось мериться силами с зеленой феей, у нее возникало ощущение, что она переносится в Париж конца прошлого века, в город ее любимых поэтов — Бодлера, Верлена, Рембо…

Она аккуратно поставила рюмку на стол, держа ее большим и указательным пальцами, и спросила:

— Так к чему такая срочность? Расскажи мне все.

Рут Сенестье не успела открыть рот, как занавеска снова откинулась. Появилась женская голова с большими ушами и встрепанной шевелюрой песочного цвета. Человек — простите, женщина — сжимала в зубах трубку на манер Попая[79]. Она была так пьяна, что носогрейка казалась единственным, за что она цеплялась, чтобы сохранить равновесие.

— Тебя уже обыскались! — проворчала незваная гостья с сильным славянским акцентом.

— Катись отсюда.

И не подумав послушаться, женщина, спотыкаясь, протиснулась в кабинку.

— Не познакомишь меня со своей подружкой?

Протянув руку, чтобы помешать пришедшей рухнуть на столик, Рут вполголоса бросила Минне:

— Ивана Куоккала, русская художница.

Соломенная женщина ухмыльнулась; на ней была куртка с поднятым воротом.

— А тебя как зовут?

— Минна фон Хассель.

У нее был большой опыт в том, что касалось умалишенных и их непредсказуемого поведения. Между прочим, и она сама половину времени была или вдупель пьяна, или под наркотой. Несмотря на это, тесное общение с очень нетрезвым человеком всегда вызывало у нее чувство неловкости.

— А чем занимаешься по жизни?

— Я руковожу клиникой для душевнобольных.

Она ответила со всей серьезностью. Сталкиваясь с пьянчужками, она испытывала глухой стыд за них, за себя, за человечество. Это спонтанное пренебрежение всеми условностями не имело ничего общего ни со свободой, ни с победой, а походило на вываливание внутренностей, на выплеск сточных вод.

— Как вы их убиваете?

— Простите?

— Своих пациентов, как вы их убиваете?

Минна побелела.

— Катись отсюда, — повторила Рут.

— Газ или радиация?

— Я же велела тебе убираться!

Пинком Рут вытолкнула художницу из алькова. Минне стало плохо: значит, планы по уничтожению — уже достояние общественности. Визит Менгерхаузена был не предвестником событий, а подтверждением.

— Сначала безумцы, — ухмыльнулась художница, закрыв занавесь. — Потом художники!

— Забудь про эту дуру, — бросила Рут. — Она не злая, только пить не умеет.

Минна кивнула и сделала еще глоток. У нее возникло ощущение, что она проглотила фосфоресцирующую жидкость. Не время давать волю собственным печалям, и, кстати, она не для того сюда приехала.

— Ну так что, — с усилием повторила она, — зачем ты меня вызвала среди ночи?

— Мне нужно было поговорить.

— О чем?

Рут замялась. Она посмотрела в свою рюмку, словно желая почерпнуть там решимость. У нее было круглое лицо, раньше создававшее видимость вечной молодости. Однако теперь яблоко пожухло, а кожа пожелтела, как мозговая кость.

— Я сделала глупость.

— Какого рода?

— Снова встретилась с тем, с кем не должна была больше встречаться.

Минна попыталась пошутить:

— О-хо-хо, новая берлинская любовь?

— Нет. Не о том речь. Совсем не о том.

— А о чем тогда?

Рут повела плечами, словно встряхиваясь под дождем.

— На самом деле я не могу об этом говорить.

— Почему?

— Слишком опасно.

— Это связано с гитлеровской кликой?

— Если бы только это…

Минна по-настоящему встревожилась: она не понимала, что может быть хуже эсэсовской угрозы.

Рут снова налила себе. На этот раз церемониал проходил в ускоренном темпе. Следовало выпить — и как можно быстрее.

— Не знаю, зачем я заставила тебя приехать. Это чистый эгоизм. Но мне так нужно было поделиться…

Минна взяла ее за руку:

— Я всегда буду рядом, только позови.

Рут попыталась улыбнуться, но механизм, как остановленный маятник часов, внезапно засбоил. Минна обратила внимание, что они одеты совершенно одинаково. Не только береты и короткая стрижка, но и мужские брюки и куртки. На дерматиновой банкетке она заметила плащ, довершавший сходство.

Минна подумала, что в их алькове одна является отражением другой. Она снова взялась за рюмку и позволила абсенту растечься в груди. Казалось, сам ее мозг разжижается.

— Я взяла один заказ… — пробормотала Рут хриплым от алкоголя голосом. — Это было ошибкой.

— Скульптура?

— Да, что-то вроде.

— А кто заказчик?

Рут улыбнулась — так выплескивают из ванночки вместе с водой и мыло, и полотенце, и самого ребенка.

— Дьявол.

Когда Минна выбралась из заведения, она была снова пьяна. Два раза за одну ночь… она била собственные рекорды. Но она не жалела о своей ночной вылазке. Рут позвала ее на помощь, а в результате это Минна выходила из клуба утешенной. Она так до конца и не поняла, в чем проблема подруги, но, не без помощи травянистых испарений абсента, вместе им обеим в конце концов удалось обрести хорошее расположение духа. За два часа они переговорили обо всем на свете, не обращая внимания на эстрадные номера, которыми «Гинекей» перемежал отдых своих посетительниц.

Теперь главное — отыскать машину. Насколько она помнила, достаточно пройти по грунтовой дороге с кроваво-кирпичными домами по сторонам — в конце на фоне неба должна нарисоваться башня тепловой электростанции. Без проблем.

Минне эти места были знакомы. Моабит поставлял немалое количество душевнобольных и впавших в депрессию: рабочие с конвейера, лишившиеся последних сил или всякого смысла жизни, нацисты, слишком хорошо усвоившие уроки тейлоризма[80]. Люди-машины, у которых от бесконечного свинчивания гаек начинали развинчиваться их собственные в голове. Игра слов ее рассмешила. Смех в одиночестве — верный признак, что она здорово надралась.

Неотличимые друг от друга дома рабочих шли чередой унылых фасадов, лишь изредка перемежаясь маленьким темным садиком, больше похожим на братскую могилу. На всех окнах плотно закрытые ставни. Казалось, жителей в этой ночи не существует. Оставался лишь запах, затхлый смрад, усиленный летней жарой. Мало-помалу на нее начал накатывать страх. Ее шаги, поглощаемые жирной землей, словно растворялись сразу за спиной.

Внезапно она обернулась. Дрожь или, скорее, напряжение послужили сигналом: за ней кто-то идет. Никого. Она ускорила шаг. Учитывая, как кружилась голова, как шатко ступали ее кукольные туфельки, результат не обнадеживал. Башня приближалась. Еще пара сотен метров, и она найдет свою колымагу.

И снова тревожный звоночек. На этот раз она заметила мелькнувшую тень. Три часа ночи. Она подумала о жуткой русской художнице, которая оскорбила ее, но та была слишком пьяна, чтобы пуститься следом за кем бы то ни было…

Давай быстрее. Добравшись до окрестностей электростанции, она свернула направо, потом налево, без всякой уверенности, что приближается к цели. Крыши домов сходились все теснее, перекрывая обзор. Невозможно понять, где же Kraftwerk[81]. Слепые стены, закрытые ставни, черные двери…

Двигай дальше и выходи на набережную. Тогда останется только обогнуть водоем. Она снова свернула, чисто инстинктивно. Никогда еще почва под ногами не казалась ей такой твердой и плоской.

Внезапно, снова подчинившись интуиции, она бросила взгляд назад и увидела его. Стянутый поясом плащ, руки в карманах, надвинутая на глаза шляпа. Он шагал по прямой, надвигаясь на нее.

Минна сдержала крик и сняла туфли. Засунула их в карман и побежала босиком по грунтовой дороге. От холодного прикосновения стало легче. Она наддала, чувствуя, как вместе с адреналином возвращается ясность сознания.

Рванулась вперед и вдруг остановилась. Путь ей пересекали рельсы. Они уходили за горизонт, сплетаясь и расплетаясь, как стая угрей под луной. Где-то вдали — темная масса сортировочных перронов, складов, пакгаузов. Водоемы находятся по ту сторону путей. Она не раздумывая бросилась вперед. Каждый шаг отдавался болью в ступнях — уже не грунт, а щебень, перекатывающиеся под ногами острые камешки.

Она проскользнула между двумя вагонами и рискнула снова оглянуться. Человек по-прежнему двигался за ней следом. Засунув руки в карманы, он шел очень быстро, порывистым шагом. Широкоплечий, неутомимый.

Она снова надела туфли и устремилась к черной массе ангаров. Она спотыкалась на камнях, но, по крайней мере, больше не ранила ступни. На бегу она увидела себя как бы сверху. Маленькая раскачивающаяся фигурка в плаще и берете, спотыкающаяся в лабиринте железнодорожных путей.

На краткое мгновение она перестала видеть что бы то ни было. Черная дыра с привкусом ржавчины. Scheiße! Она ударилась лицом. Минна выпрямилась и сплюнула кровь. А может, кусочек губы. Давай вставай. Он по-прежнему здесь, еще ближе, словно ничто не может замедлить его продвижение. Через несколько секунд он настигнет ее и, без сомнения, перережет горло, раз уж он так решил.

Она хотела закричать, но не смогла. Хотела собраться с мыслями, но это тем более не удалось. Хромая, сплевывая, постанывая, потащилась к пакгаузам. В любую секунду нож мог вонзиться ей в спину или пройтись по горлу, как шарф, превратившийся в бритву.

Земля затряслась. Рельсы завибрировали, щебень задрожал под ногами. Приближался поезд. Железнодорожные пути должны находиться в нескольких метрах перед ней. Или позади нее. Еще можно пересечь нагромождение рельсов. Призрачный шанс, но нельзя его упустить. Грохочущая и свистящая масса состава перекроет путь убийце.

Она пустилась бежать. Лодыжки подворачивались, грудь разрывало… Молочная кислота затопила все тело, разъедая плоть. Кислорода не хватало, клетки поглощали слишком много сахара. Она не зря была врачом. Она знала, что ее тело сейчас сворачивается, как закисающее молоко.

Она снова упала. Одно из двух: умереть под ножом убийцы или под колесами поезда. Облако, вернее, дымная конвульсия перекрыла блеск луны. Теперь само небо, казалось, пошло трещинами и раскололось в выхлопах пара. И перестук колес, отбивающих оглушительный ритм…

Она потеряла одну туфельку. Пошарила вслепую по щебню, увидев в этой потере знак своей погибели… Рука нащупала кожаный задник, когда ее глаза наконец оторвались от локомотива и обратились направо. Человек был в нескольких десятках метров, руки по-прежнему в карманах. Она увидела поля его шляпы, рассекающие пар и свет, как округлое лезвие, проходящее сквозь все препятствия, все преграды…

Поезд совсем рядом. Все, что ей удается сделать, — это перекатиться на бок и зажмурить глаза. Чудовищный трехтактный ритм сотрясает землю, безумное шипение перекрывает все — и пространство, и время. В этот момент не остается ничего, кроме мерного пульсирования, дробящего мир на выбросы пара, тяжелые выдохи и металлический лязг…

Человек не успел перебежать. Она цела. Скачет на одной ноге, пытаясь натянуть туфлю. Наконец-то насыпь у паровозного депо. Наверняка водоемы где-то за ним.

Она находит проход и понимает, что оказалась права. Вода. Набережные. Свет. Прожектора с лампами накаливания высвечивают каждую деталь: передвижные погрузчики, лебедки, подъемные крюки, баржи. Несмотря на панику, она не забывает о конечной цели, Kraftwerk.

Никакой башни на горизонте. Налево? Направо? Пан или пропал: водоем одной из своих оконечностей должен выходить в судоходный канал, который приведет ее к электростанции. Она сворачивает направо и замедляет шаг, пытаясь перевести дыхание. Не думать о том, что едва не случилось. Не раньше, чем окажется в своем «мерсе». Не раньше, чем выедет на дорогу.

Внезапно перед ней возникает силуэт у подножия одного из погрузчиков. Плащ. Шляпа-федора[82], теперь она ясно видит. Она не успевает ни закричать, ни принять осознанное решение, лишь разворачивается и мчится в противоположном направлении. Ее убьет усталость. Она готова сдаться — ей не хватает ни крови, ни сил. Проиграла, сошла с дистанции.

Она почти смирилась и ждет лезвия палача как облегчения, когда замечает машину. Не свою, а «Мерседес-170». Машина полицейских, или солдат, или еще кого-то при погонах.

Она хотела бы заорать, но голосовые связки свело от усилий. Человек в мундире стоял, прислонившись к капоту, и курил, словно жил в другом мире, беззаботном и безопасном. Казалось, он наблюдал за чем-то сквозь пролом в изгороди.

— Герр офицер! — завопила она наконец. — Герр офицер!

Мужчина отбросил окурок. Фуражки на нем не было, что показалось ей странным. И цвет мундира невозможно различить — то ли зеленый, то ли черный, то ли серый. Полиция, СС, вермахт… В любом случае она их всегда путала.

Она по-прежнему двигалась вперед. В ангаре два солдата приканчивали мужчину в рубашке. Весь в крови, он стоял на коленях, и его нижняя челюсть казалась вывихнутой. Осколки очков блестели в его глазах как слюда.

Шофер уже вытаскивал оружие из кобуры. Как в ночном кошмаре, она развернулась и кинулась обратно.

— Стой! — заорал он. — Стой!

Она заметила какую-то башню, увидела приоткрытую дверь и бросилась внутрь. Винтовая лестница, зловоние. Это была печь. Вскарабкавшись на несколько ступенек, она глянула вниз. Нацист уже стоял там с люгером в руке, оглядываясь вокруг, прежде чем продолжить погоню.

Затаив дыхание, она смотрела, как он направляется к лестнице. Рефлекторно вскинула глаза, но не увидела ничего, кроме уходящих в темноту ступеней. Поднявшись наверх, она окажется перед выбором: прыгнуть в пустоту или получить пулю в живот.

И все же она продолжила подъем, вжимаясь в округлую стену, словно могла просочиться в нее и исчезнуть. Едкий запах усилился. Она приближалась к балансиру, к машине. Тик-так-тик-так… Как в башенных часах, только очень мощных, созданных с единственной целью — пробить час ее смерти.

Она снова наклонилась и увидела руку, сжимавшую перила. Пойти ва-банк и кинуться вниз по лестнице головой вперед, словно живой таран? У нациста хватит времени нажать на спуск.

Пятясь, она поднималась все выше, пока в черепе отдавалось щелканье механизма, превратившееся в обратный отсчет. 10, 9, 8, 7… Внезапно стена за спиной исчезла, и она чуть не упала навзничь. Повернулась, поняв, что опиралась на края ниши — вентиляционной трубы или чего-то в этом роде. Она заползла внутрь и скорчилась в отверстии.

Сапоги приближались, не в такт с нарастающим щелканьем. Разумное существо дало бы нацисту пройти, молясь, чтобы он ее не заметил. Но Минна не была разумным существом. Когда она увидела мундир, так близко, что различила блестевший в темноте ремень, то с силой выбросила вперед обе ноги, отталкивая преследователя к перилам. Он не опрокинулся вниз, как она надеялась. Ей только хватило времени выскочить из своей ниши, упасть на колени и ухватить его за щиколотки намертво сомкнувшимися руками и толкнуть.

Она заорала, поднимаясь, но не так громко, как падающий в пустоту человек. Она даже не потрудилась оценить масштаб катастрофы — парень свалился минимум с десяти метров, подняв густую тучу щелочной пыли. Перепрыгивая через три ступеньки, она скатилась с лестницы, цепляясь за перила как на ярмарочном аттракционе.

Не взглянула на тело. Не оглянулась. На набережной с эйфорическим наслаждением втянула в себя воздух, все-таки проверив, не бросились ли остальные за ней следом. Никого.

Она побежала куда глаза глядят, даже не думая, куда именно. Главным было отдалиться на максимальное расстояние от убийц. Несколько секунд она неслась, не разбирая дороги, как вдруг чья-то рука грубо схватила ее и втиснула в закуток какой-то металлической конструкции.

Это был не нацист, а первый убийца, с лицом, по-прежнему скрытым шляпой. Как ни глупо, Минна подумала: «Это не федора, а хомбург»[83]. Он поднял голову и поднес кинжал к горлу Минны. В некотором смысле эта секунда для психиатра была захватывающе интересна. О чем думают за мгновение до смерти? Никакие картины из жизни не пронеслись перед ее глазами, как не мелькнуло ни одной мысли о дорогих ей существах — о ком вы говорите? Только слепящая пустота ожидания, словно уже свершившаяся смерть, но зависшая в обратном отсчете.

И тут случилось нечто невероятное. Человек остановил замах, опустил нож, ослабил хватку. В следующую секунду он исчез. Минна сползла по металлической стене, осев на мокрые камни. Она рыдала. От радости, от облегчения, от унижения. Она ничего не понимала.

И однако, даже сквозь слезы всплывала одна деталь. Деталь настолько поразительная, что почти затмевала кошмар преследования.

Лицо человека.

Конечно, она плохо его рассмотрела, было темно, и все же сомнений не оставалось: это лицо было мраморным.

Его разбудил дождь. Ни малейшего представления о том, как он вернулся домой, но, по крайней мере, он лежал в своей кровати. Ни следа снов тоже — и это ему не понравилось. Он заснул, как погружаются головой в бочку с жидким цементом, который вскоре «схватится» на ваших висках…

«Нахтигаль», алкоголь, Бивен… Симон слишком много всего наслушался накануне, чтобы сейчас помнить хоть что-то. На данный момент все сливалось в бессвязную мешанину. Он сел в кровати, протянул руку и умудрился открыть окно.

Дождь над Берлином.

Летний дождь, легкий, воздушный, душистый, нежданный гость, притягивающий все взгляды, с неподражаемым шармом сгребающий выигрыш со стола. Он прислушался, различая отрывистый стук капель по мостовой, более долгий отзвук тех, что падали на крыши, или же более глухие и низкие удары тех, что отскакивали от капотов припаркованных на улице машин. А еще он купался в тонком, трепещущем шуме дождя в кронах: зеленый шелест, глянцевый, радостный, словно убегающий в небо.

Наконец память вернулась. Три убийства. Сюзанна Бонштенгель. Маргарет Поль. Лени Лоренц. Три его пациентки. Три его подруги. Три любовницы… Они приходили в его кабинет, ложились на его диван, чтобы поделиться самым потаенным. Всем трем снился Мраморный человек…

Симон встал и пошел на кухню. Он представления не имел, который час. Стенные часы над газовой плитой ввели его в курс. Одиннадцать утра. Ничего страшного. Сегодня не было назначенных визитов, а насильственная смерть имела одну особенную власть: она отодвигала в тень все другие события в жизни.

Кофе. Мельница. Кофеварка. Рассеянным жестом он включил маленькое радио, отделанное бакелитом, — модель «VE 301» (Volksempfänger[84]), самая дешевая из серии, запущенной в широкую продажу Йозефом Геббельсом, которую в конце концов прозвали «Геббельсовой глоткой».

Внезапно зерна кофе посыпались на пол.

Мельница выпала у него из рук, когда он услышал новость. Этим утром, на рассвете 1 сентября 1939 года, Германия напала на Польшу. Или, вернее, ответила на агрессию, совершенную против радиотрансляционной станции в Глайвице[85]. В ответ на эту провокацию вермахт развернул широкомасштабную операцию, дав отпор на северном, южном и западном направлениях и уже продвигаясь к Варшаве. Только и всего.

Никто никогда не поверит в эту историю с радиостанцией, безусловно от начала и до конца выдуманную Гиммлером и его кликой. Но это детали. Главным было то, что Германия вступила в войну…

Симон как загипнотизированный уставился на рассыпавшиеся по кафелю зерна. Монотонный голос продолжал вещать про «недопустимый акт агрессии со стороны Польши» и «законное право Германии на ответные действия».

Война. Он вспомнил, что Франция и Англия обещали Польше свою поддержку, а значит, обе эти страны также вскоре будут втянуты в военный конфликт.

Господи боже, этим утром, 1 сентября началась Вторая мировая война, ни больше ни меньше.

Он снова открыл окно. Свежесть ливня, серо-голубая картина омытого города, отсвечивающего, как грифельная доска, его успокоили. Он собрал с пола зерна кофе, запустил мельницу и приготовил свой утренний нектар в кофеварке «Bialetti Moka Express».

Внезапно он вспомнил, что у него сегодня встреча за обедом. Грета Филиц. «Бауэрнхоф». В половине первого. Об отмене и речи быть не может. Наоборот, эта встреча станет началом его расследования: Грета хорошо знала жертв.

Он залпом допил чашечку и отправился под душ.

Ливень уже прекратился. Только теперь летняя жара дала о себе знать. В еще пропитанном дождем воздухе чувствовалось приближение тяжелой влажной волны, которая надвигалась на Берлин, словно желая удушить его.

Едва Симон вышел из дома, как небо прорезали ревущие самолеты. Война. Господи. Забыть про нее невозможно. На Потсдамской площади он увидел, как движутся войска, направляющиеся на Восток, — бронетранспортеры, крытые грузовики с оборудованием, тягачи с платформами… Все реквизировано для переброски солдат в Польшу.

Под небом, где еще не разошлись грозовые тучи, этот караван выглядел великолепно. Будто нарочно, как раз в этот момент сквозь тучи проглянуло солнце, залив лучами вереницу блестящих от дождя машин. Перст Божий…

Он ждал, что на улицах его встретит настоящий шквал — паники или энтузиазма. Ни того ни другого. Никто не читал газету, застыв посредине мостовой. Никаких стихийно образовавшихся толп, где голоса звучали бы громче, а горячие головы приходили бы в возбуждение. И уж конечно, никаких манифестаций перед вражескими посольствами. Или берлинцы еще не поверили, или поверили уже давно и их реакцией стала усталость.

Ровно в половине первого маленький Краус переступил порог «Бауэрнхофа». Несмотря ни на что, он не пожалел времени, со всей тщательностью подойдя к своему внешнему виду, и на этот раз его выбор пал на хомбург, украшенный Gamsbart[86], «бородой серны», которую традиционно носили на своих шляпах баварцы. Самое время выглядеть как можно патриотичнее.

«Бауэрнхоф», занимающий дома 10–11 по Потсдамерштрассе, был построен в начале века. Этот огромный ресторан уже вышел из моды и превратился скорее в историческую диковинку, нежели в достойный внимания гастрономический адрес. Сады с каменными фонтанами, просторные, как на вокзале, залы, колоссальные люстры, мозаика на потолке, представляющая менестрелей и прочих трубадуров при германских дворах…

Грета Филиц была уже здесь. Симон заметил ее: она, выпрямившись, сидела на стуле в тени камина. Он пошел вдоль одного из трех рядов столиков, выстроенных как фишки для игры в нарды. Все они были заняты, и поднимающийся гул голосов напоминал звук фанфар, оттененный перестуком вилок.

У Греты был недовольный вид. Ее мордашка аппетитной ягодки хмурилась, словно эта вишня уже отцвела. Круглый ротик — эти знаменитые губки, сводившие с ума весь Берлин, — был мрачно поджат, глаза затуманены, и — какое святотатство! — в уголках век наметились морщинки. Еще на подходе Симон подметил пудру, скопившуюся в этих складочках. Он подумал (и тут же обругал себя) о пыли на египетских масках.

— Вид у тебя неважнецкий, — заметил он, усаживаясь.

— Ты слышал новости?

— Этого следовало ждать, не так ли?

— И все же… Что теперь будет?

Молодая женщина достала из сумочки пудреницу и открыла ее движением большого пальца. Посмотрела на себя в зеркальце, потом принялась нервно прижимать пуховку к лицу, как промокают от крови рану.

Симон был не готов пуститься в туманные геополитические рассуждения, да и собирался поговорить за обедом не об этом. Поглядывая на Грету краешком глаза, он спрашивал себя, в каких она была отношениях с Сюзанной, Маргарет, Лени… Все члены «Вильгельм-клуба» считались подругами, но их истинные связи были куда сложнее. Каждая из них не раз намекала на это, расположившись на его кушетке. Смесь ревности, соперничества, восхищения и… желания.

Он подумал, что Грета будет потрясена, если узнает об их смерти… И смерти куда более жестокой, чем во всех сегодняшних новостях, можешь мне поверить. В горле у него пересохло. Он взял бутылку «Адельхольценера», любимой берлинцами минеральной воды, налил себе в стакан и сделал большой глоток с кучей пузырьков.

Симон начал со своего коронного номера — смеси шуток, сплетен и лести, — который обычно всегда срабатывал. Но не сегодня. Грета так и не повеселела. Он понял, что у нее есть особая причина для мрачного настроения. Она прежде всего оставалась Адлонской Дамой, для которой политика лишь фон для забавных историй.

Подошел официант. Грета заказала свой Kartoffelsalat, как и собиралась, и Симон последовал ее примеру умеренности.

— Что происходит? — в конце концов спросил он самым благожелательным тоном. — Ты можешь все мне рассказать. Я остаюсь твоим психоаналитиком.

— Только не начинай!

Симон замолчал. Она уже созрела. Оставалось только подождать, пока спелый плод упадет.

— Вот уже две ночи, — начала она, — мне снится… жуткий сон.

Симон вздрогнул.

— Я вижу палача… Я стою, дрожащая, со своим свидетельством о чистоте арийской расы в руке. Человек смотрит на меня. Он не двигается, ничего не говорит, но я чувствую его власть…

Симон наклонился, нечаянно толкнув тарелку и опрокинув свой бокал.

— Этот человек, — спросил он, водрузив бокал на место, — как он выглядит?

— Мне не хочется… об этом говорить.

— Постарайся вспомнить. Это важно.

Она подняла глаза. Ее изящно выщипанные брови, такие же светлые, как волосы, образовали две дуги на фарфоровом лобике.

— Что ты хочешь сказать?

— Опиши мне его.

Она снова наклонилась к тарелке и упрямо мотнула головой, надувшись, словно хотела сказать «не буду», но через силу процедила:

— На нем была маска. Маска… ужасная.

Симон сжал кулаки. Бога ради, как такое возможно?.. В ее зрачках он различил очень тоненькие серебряные вкрапления. При желании их можно было принять за эсэсовские руны.

— Мраморная маска, — продолжила она. — С такими белыми и черными прожилками и…

— Подожди меня минутку. — Симон уже поднялся. — Я сейчас вернусь.

Он быстро прошел через зал — эта роскошная едальня, где люди набивали утробу в день, когда разразилась война, показалась ему отвратительной.

У входа он спросил, откуда можно позвонить. Ему указали кабину. Он назвал номер и зашел внутрь.

— И что? — только и ответил Бивен, когда Симон описал ему ситуацию.

— Приезжай. Мы в «Бауэрнхофе». Нельзя терять ни секунды.

— Лучше вы приезжайте сюда.

— В гестапо? Исключено. Она больше не скажет ни слова.

Бивен, кажется, размышлял. Симон представил себе физиономию этого верзилы с его полузакрытым веком, столкнувшегося с расследованием, на которое ему не хватает ни ума, ни воображения.

— Еду, — бросил тот наконец.

— Только надень штатское, — добавил Симон. — От тебя и без того шарахаются.

Вернувшись за стол, Симон беззаботно защебетал, лишь бы не пробудить в Грете подозрения.

Оставалось потянуть время, а главное — не дать ей больше говорить. Бивен должен услышать каждое слово ее свидетельства. Сам не представляя, как ему это удалось, он умудрился занять полчаса всяким small talk[87] и прочей пустопорожней болтовней.

Внезапно Грета напряглась:

— Ты вызвал шпиков?

Ее глаза были прикованы ко входу в зал. Симон обернулся и заметил Бивена, который искал их взглядом. Тот надел летний костюм, что никого не могло ввести в заблуждение. У него словно на лбу было написано: «ГЕСТАПО». Причем светящимися буквами.

Симон взял Грету за руку:

— Не беспокойся. Все будет хорошо.

Симон поднял руку, и гестаповец наконец их заметил. Его путь был отмечен шлейфом перешептываний и едва уловимыми волнами трепета. Бивен был из тех парней, которые не вызывали ничего, кроме страха. А в Берлине в сентябре 1939 года эта мрачная власть, казалось, десятикратно усилилась.

Грета уже встала:

— Что это значит? Как ты мог так со мной поступить?

Она протянула руку к сумочке, но Симон перехватил ее и продолжил самым естественным тоном:

— Позволь представить тебе моего друга Франца Бивена. Тебе нечего бояться.

Грета не сводила с гиганта глаз. Страх придал ей неожиданной дерзости.

— Вы из СС? — спросила она, будто плюнула ему в лицо.

Симон обвел взглядом ресторан — все глаза были обращены на них. Он отодвинул стул от соседнего стола и предложил Бивену присесть.

— Я из гестапо, — подтвердил Бивен, устраиваясь, — но я пришел как друг.

— Тебе нечего бояться, — повторил Симон.

Грета с измученным видом рухнула на стул. Она вся порозовела, а ее маленькая завитая прядка, казалось, подрагивала на лбу.

— Мне бы хотелось, — самым теплым тоном продолжил Франц, — чтобы мы поговорили здесь и сейчас, в неформальной обстановке.

— О чем?

— О вашем сне. О Мраморном человеке.

Грета попыталась встретиться взглядом с Симоном.

— Я не понимаю.

Симон тоже заговорил, всячески пытаясь ее успокоить:

— Все очень просто. Нас интересует этот сон. Не проси объяснений, но этот Мраморный человек играет определенную роль в расследовании, к которому меня привлекли.

— Какую роль?

— Грета, расслабься. И просто опиши его…

Теперь она нервно крутила вилку, опустив глаза. Каждая проходящая секунда словно вспыхивала, попав в высокое напряжение царившей за столом атмосферы.

— Для начала, — предложил Симон, не давая ей долго раздумывать, — скажи нам, когда именно он начал тебе сниться.

— Позавчера. В тот день, когда мы с тобой виделись.

— И вчера снова?

— Да. Сегодня ночью.

— Его лицо было из мрамора, так?

— Нет. Я тебе уже говорила, на нем была маска. Что-то вроде обрезанной полумаски, оставлявшей открытой нижнюю часть лица… Из гладкого зеленоватого камня…

— А как же он может что-то видеть?

— Там такие прорези для глаз…

— Он говорит тебе что-нибудь?

— Нет. Он похож на простого чиновника. Он… безразличный.

— Ты мне рассказывала о кабинете. Помнишь детали обстановки?

— Рядом с ним топка.

— Ты хочешь сказать, печка?

— Нет, чугунная топка, как в паровозе. Ее дверца открыта, и видно, как извиваются, потрескивая, языки пламени. В моем сне этот огонь не для обогрева, а для сжигания мусора. Может, тот человек собирается бросить туда мое свидетельство или же меня саму, если решит, что я плохая немка…

Короткая пауза. Подошел официант и вопросительно глянул на Симона: ни один не прикоснулся к своей тарелке. Психиатр знаком велел ему все убрать.

— А потом? — настойчиво продолжил Симон, когда официант удалился.

— Это все. Сцена повторяется, я прихожу, Мраморный человек спрашивает у меня сертификат об арийской принадлежности, и во сне больше ничего не происходит. Я не знаю, правильный у меня документ или нет и правильная ли я сама. Я смотрю на топку и представляю, как буду гореть заживо…

Краус бросил взгляд на Бивена. Невозмутимый, даже непроницаемый, тот вроде бы с любопытством разглядывал Грету: наверняка ему не часто приходилось сталкиваться с такими красивыми женщинами, как фрау Филиц.

— Ты имеешь хоть какое-то представление, откуда мог взяться этот Мраморный человек?

— Что ты хочешь сказать?

Симон выдал одно из коротких объяснений, на которые был мастер:

— Не думаю, что этот персонаж целиком плод твоего подсознания. Просто твой страх, твоя тревога отвели ему главную роль в сценарии. Но по моему мнению, его образ отталкивается от воспоминания. Ты недавно видела скульптуру или картину…

— Я не помню.

— Подумай. Где тебе мог попасться такой странный тип? В книге? Музее? Гостинице?

— Я не хожу по гостиницам, — с оскорбленным видом возразила она.

— В галерее?

— Говорю же, я не знаю.

Симон сунул руку во внутренний карман пиджака и достал поршневую ручку «Dia». Одним движением отодвинул бокалы, бутылку с водой, салфетки.

— Начнем сначала. Опиши нам подробно этого человека, а я его нарисую.

Его с души воротило от этого расследования. Черт возьми, он это расследование просто ненавидел. Еще этим утром, когда он проснулся, все вроде неплохо складывалось. Хоть и с третьим убийством на руках и трупом полицейского, про который следовало немедленно забыть.

Но наконец-то было определено орудие преступления. И начал вырисовываться портрет преступника. Убийца из СС — не самая хорошая новость, но проблему можно уладить. Бивен даже нашел верный ход, и Пернинкен вроде бы не стал возражать.

Но карлик снова выкинул одну из своих штучек, вытащив из шляпы новую «сновидицу», которая тоже по всем параметрам подходила на роль потенциальной жертвы. Грета Филиц. Тридцать один год. Замужем за Гюнтером Филицем, саксонским аристократом, придерживающимся нацистских взглядов. И разумеется, она состоит в «Вильгельм-клубе».

Трясясь в своем «мерседесе», он опустил глаза на рисунок, который держал в руках. Бивену приходилось признать: Симон Краус был классным рисовальщиком. У этого недоноска обнаружилась куча талантов.

Сосредоточься. На голове у сидящего за письменным столом человека в строгом костюме было что-то вроде каски, напоминавшей средневековый шлем, с забралом, опускавшимся на лицо и образовывавшим нечто вроде клюва. В шлеме не было специальных отверстий для глаз, только горизонтальная прорезь вдоль всей верхней части.

Абсурд. И тем больший абсурд, что Симон, следуя указаниям Греты, придал маске фактуру, изобразив на ее поверхности темные и белые прожилки, характерные для мрамора…

Бивену очень хотелось выбросить это поганство в окно. Значит, вот каков их подозреваемый — или, по крайней мере, персонаж снов, предвещающий жертве ее скорую казнь…

Ладно, выбирать особо не из чего. Или, если забыть про рациональное мышление, этот тип действительно являлся из сна, чтобы выпотрошить своих жертв, или, если следовать теории Крауса, женщины видели Мраморного человека где-нибудь в музее, на приеме, в фильме или на прогулке с подругами.

Он выбрал второй вариант, но и тот ничего не давал. Даже если допустить, что Сюзанна, Маргарет, Лени и Грета побывали в одном и том же месте, вместе или порознь, и увидели одного и того же типа, о котором вспомнили, воспроизведя его в своих снах, что это говорит об убийце? Абсолютно ничего.

— Мы на месте, герр гауптштурмфюрер…

Бивен решил завернуть домой. После своей мрачной ночной вылазки он направился прямо в гестапо, влез в мундир и погрузился в изучение дела, пытаясь прочесть между строк, что же такого сумел нарыть Винер, чтобы получить две пули в затылок.

— Подожди меня. Я минут на десять.

Бивен направился к старому зданию, служившему ему домом. Он всегда отказывался жить в казарме — ему нужна была независимость, собственное пространство. В результате со своей тощей зарплатой он мог позволить себе только комнату в этом ветхом пансионе в Пренцлауэр-Берге. Неподалеку была расположена пивоварня, чьи бродильные чаны день и ночь отравляли округу своими испарениями. Вонь немало способствовала снижению арендной платы… А летом, видит бог, обитатели заслуживали дармового жилья за то, что терпели эти удушающие миазмы…

Бивен на мгновение забыл про расследование, сосредоточившись на новости дня, настоящей новости: война объявлена. И он был совершенно готов. Скоро он сможет уйти в армию и сменить свои гестаповские погоны на погоны вермахта. Сначала польский фронт, потом Франция. Наконец-то!

Однако он не испытывал никакой радости, ни даже интереса к этому судьбоносному событию. Mein Gott[88]. Тысячу раз он представлял себе эту войну. В воображении он терпеливо прокручивал ее в мельчайших деталях. Он ковал ее, как плавящийся металл, разогретый до тысячи градусов. Он изучил ее тончайшие пружины, малейшие возможности… И вот теперь ему было плевать, ну или почти. Это расследование стало его наваждением. Дело следовало срочно закрыть. Войной он займется позже.

Бивен делил ванную комнату с другими жильцами на этаже, но сейчас, в это время — около трех дня — путь был свободен. В туалетной комнате имелась фаянсовая ванна, раковина, душевая кабина и даже биде… Но ничего не работало, пол был ледяным, а влажность сочилась отовсюду, кроме кранов и душевой насадки.

Сегодня ответом на его упования стала тоненькая солоноватая струйка. Под ней он смог помыться, проигрывая в голове послеполуденную встречу с Гретой Филиц. На выходе из «Бауэрнхофа» им с шофером удалось запихнуть женщину в его машину, пытаясь одновременно успокоить, — Бивен твердо решил обеспечить ей охрану, прицепив к ее юбке нескольких парней из гестапо.

Перед тем как расстаться, он спросил у Крауса:

— Ты знаешь психиатра по имени Минна фон Хассель?

— Конечно. Мы вместе учились на факультете.

— Что ты о ней думаешь?

— Ничего.

— Ты так говоришь, словно тебе что-то не в то горло попало.

— Я не люблю богачек, разыгрывающих из себя святых.

— Предпочитаешь жен нацистских банкиров?

Краус хмуро на него глянул:

— Может, Лени или Маргарет и не ухаживают за безумцами в полуразвалившейся лечебнице, но они боролись, чтобы получить то, что имели. А Минна фон Хассель родилась с серебряной ложкой во рту и теперь изображает из себя страдалицу.

— Она тобой очень восхищается.

Симон нахмурился:

— Ты с ней знаком?

— Она лечит моего отца.

Бивен и сам не знал, зачем выдал эту информацию. Он всегда считал болезнь отца помехой на своем пути, стыдным секретом.

Симон был слишком умен, чтобы задавать вопросы.

— Ты знал, что она написала диссертацию об убийцах-рецидивистах? — продолжил Бивен.

— Говорят, ее работа стала классикой в этой области, но я ее не читал. Меня интересует совсем другое. Насколько я помню, она работала с одним психиатром, который изучал поведение многих серийных убийц и даже лично расспрашивал кое-кого из них.

— А где мне найти этого психиатра?

— Нигде. Он еврей. И наверняка уже мертв.

Он хорошо себя чувствовал в мундире, он хорошо себя чувствовал в штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Это большое здание из тесаного камня — почти музей — стало его настоящим домом. Защитной оболочкой, внутри которой он нашел пристанище. Родительский дом не выбирают, и Бивен принял эту истину с должным фатализмом: он оказался в лагере плохих парней.

Всякий раз, приходя сюда, он думал о том, что́ было в этом здании, пока его не забрали нацисты: мастерские, учебные классы, библиотека… Все здесь было пропитано произведениями искусства, эстетическими теориями и надеждами художников. Это был мир Крауса и Минны, сдавший свои позиции Бивену. Дорогу молодым! Ха-ха-ха!

В отличие от бытующих представлений, подозреваемых допрашивали в кабинетах, а не в камерах подвала. Поэтому, пока он поднимался наверх, становились слышны крики, стоны, глухие удары и мольба… Бивен уже давно не обращал на это внимания. Подобно ему самому, большинство его коллег были из СА, и любой из них привык к этим зловещим звукам — как к скрипу снастей и хлопанью парусов на корабле.

Восхищенный присвист вырвал его из задумчивости. Он даже не заметил, что уже дошел до своего этажа; Грюнвальд, этот завистливый эсэсовский говнюк, как всегда, стоял на пороге своего кабинета, заложив руки за спину, и делал вид, что впечатлен мундиром Бивена:

— А ты принарядилась, красотка.

— Не всем же ходить с дерьмом на заднице.

Грюнвальд и его группа славились своей неряшливостью и расхристанным видом. Бивен так и видел их на фронте, как они бродят, обряженные словно пугала. Они растворятся там, далеко-далеко, среди холода и бомб…

— Следи за языком.

Бивен улыбнулся. Может, имеет смысл раз и навсегда свести счеты где-нибудь во дворе, сойдясь на кулаках и дубинках, а не задираться вечно в коридорах, как робким чинушам. Он уже сделал шаг к усачу, но плюнул, устало махнув рукой. У него имелись более срочные дела.

В кабинете под номером 56 в личном кресле Бивена развалился Динамо, пристроив какой-то грязный мешок рядом с пишущей машинкой шефа.

— Это еще что?

Хёлм поднялся, картинно испустив усталый вздох, обхватил обеими руками мешковину и дернул вверх: на стол вывалилась куча кинжалов, сметая на пол досье, печати и ручки.

— Э-э-э, уймись! — закричал Бивен, пытаясь остановить разгром.

— Но ты ж этого хотел, не так ли? — ухмыльнулся тот. — Я притащил чертову уйму наших кинжалов, но только ради того, чтобы доставить тебе удовольствие. Искать тут нечего.

— Говори яснее.

— Я связался с Reichszeugmesterei, ну, с RZM, контрольным ведомством, отвечающим за снабжение наших войск.

— Спасибо, я в курсе.

— Хоть ты в это и не верил, довольно часто случается, что наши парни ломают свои кинжалы, портят их или теряют, а то и продают, но не стоит говорить об этом громко. Ведомство берет на себя выполнение заказов и доставку, а также делает вид, что разыскивает виновных. Но проще найти иголку в стоге сена.

Бивен посмотрел на кучу ножей, валяющихся на кожаном бюваре. Каких тут только не было: рукояти, гарды, лезвия, ножны, крепления, цепочки и вообще все детали самых различных форм.

— Здесь кинжалы СС, модели тридцать три и тридцать шесть, экземпляры из СА, из вермахта, из «Мертвой головы», почетные клинки, коллекционные экземпляры, некоторые подписаны лично Эрнстом Рёмом или Генрихом Гиммлером… Только нам все это пофиг. Для нас имеет значение одно — форма клинка и отметины на гарде. А с этой точки зрения у всех кинжалов совершенно одинаковые характеристики.

Бивен оглядел смертоносные орудия, претендующие на художественную ценность, но теперь видел в них лишь крушение всех надежд на свою единственную улику: оказалось, что отследить убийцу, исходя из характера ран, нанесенных жертвам, решительно невозможно.

— Я связался с разными мастерскими в Золингене. Якобс, Карл Эйкхорн, Карл Беккер… Все они в один голос заверили, что не существует способа определить, какой именно кинжал оставил след в ране. Все клинки идентичны, за исключением микроскопических деталей.

Теперь, при взгляде со стороны, сама улика представала слишком очевидной, слишком театральной. И жест судмедэксперта, когда тот погрузил собственный кинжал Бивена в одну из ран… Все это было чистой липой. Убийца, которого не видел ни один свидетель, который не оставил никакого следа и словно мог по желанию растворяться в воздухе, никогда не поднес бы ему такую улику на блюдечке.

Возвращаемся в исходную точку.

Протянув руку, Бивен сгреб все барахло обратно в мешок.

— У меня для тебя задание, — бросил он, распрямляясь. — Нужно послать парней, чтоб они глаз не спускали с одной женщины, Греты Филиц. На нее наверняка есть досье.

— Подозреваемая?

— Нет, ей грозит опасность. Нужно обеспечить защиту.

— Откуда ты знаешь, что она в опасности?

— Если я тебе скажу, ты все равно не поверишь…

Альфред просунул голову в приотворенную дверь, правда предварительно постучав:

— Для вас сообщение, гауптштурмфюрер.

— Посмотрю потом.

— Это личное, от женщины.

Динамо хмыкнул, Бивен напрягся.

— От женщины?

По-прежнему стоя на пороге, Альфред прочел запись на листочке — он носил очки в очень тонкой оправе, похожей на усики кузнечика.

— Минна фон Хассель. Она сказала, что это по поводу вашего отца.

С эстрады неслась развеселая музыка. Столики под воздушными шариками, белые стулья и тенты образовали круг. В центре его с беззаботной легкостью, затмевающей все заботы, вальсировали пары. В воздухе разливалось летнее опьянение, полное аромата цветов и запаха пива.

Вот уже многие годы Бивен ногой не ступал ни в один Biergarten: эти пивные ресторанчики на открытом воздухе никогда ему особо не нравились. На его вкус, смесь солнца, музыки, пива и сосисок получалась не самой удачной. Природа не имела никакого отношения к ритмам вальса и запахам фламекюша, эльзасской пиццы со шпиком. Ему казалось, что высокие величественные деревья с их пышной листвой презрительно поглядывают на суету мелких людишек, дергающихся на танцполе, как насекомые, или же обжирающихся на углу стола.

Этот Biergarten, расположенный на севере Тиргартена, не был исключением из правил, но Франца поразило скопление народа и всеобщее веселье. Только что началась война, апокалипсис набирал ход, но в тени каштанов люди кружились, подпрыгивали и неслись вскачь под «раз-два-три — раз-два-три» Йозефа Ланнера.

Бивен злился, что Минна назначила ему встречу именно здесь. Конечно, это был знак внимания с ее стороны — ему не придется тащиться в Брангбо, — но столпотворение вокруг наводило на мысль о людном месте, которое выбирают, когда не хотят остаться с собеседником с глазу на глаз.

Он заметил ее, одиноко сидящую за столом и так же неуместную здесь в своей замшевой куртке и берете, как пятно горчицы на белой скатерти.

Отпихивая воздушные шарики, раздвигая официантов и рвущихся к танцплощадке плясунов, Бивен направился к ней. Его черный мундир, грудь в медалях и позвякивающий кинжал тоже, по правде говоря, не очень вписывались в маленький сельский праздник.

— Что еще за хрень? — спросил он вместо приветствия.

Минна так нервно крутила ложечкой в чашке с кофе, что жидкость выплескивалась. Глаза у нее были стеклянные, а кожа серой. И весь вид совершенно обколотый.

— Садитесь, — приказала она.

— Вы считаете, это подходящее место для разговора о моем больном отце?

— Ваш отец прекрасно себя чувствует.

— Что? Ваше сообщение…

— Это чтобы вы пришли.

Бивена разрывали противоположные чувства. Он бы с удовольствием засадил ее в камеру, просто чтобы поучить жизни. В то же время ему полегчало от ее признания, что она соврала, — по крайней мере, отец в порядке. В глубине души он восхищался смелостью этой женщины, которая использовала все «доступные и необходимые средства», чтобы добиться своей цели.

— Вы думаете, что мне делать больше нечего, — начал он, неохотно усаживаясь, — кроме как пить кофе в Biergarten в разгар рабочего дня?

— Мне надо поговорить с вами о многих вещах, и это срочно.

Бивен посмотрел на часы.

— Слушаю вас, но клянусь, если вы вытащили меня ради каких-нибудь…

— Закон от четырнадцатого июля тридцать третьего года — это вам о чем-то говорит?

— И перестаньте загадывать загадки.

— Закон о насильственной стерилизации.

— Стерилизации кого?

— Инвалидов, неизлечимых пациентов, имеющих наследственные заболевания, слабоумных, безумцев…

Он бросил взгляд вокруг: танцоры не собирались сдаваться. Музыканты — духовой оркестр — теперь грянули галоп. Под деревьями бодро задвигалась вереница в ритме взрывных аккордов и медных взвизгов. Напоминало пляску смерти под саркастическое хихиканье.

— Вы вызвали меня, чтобы поговорить об этом?

— Нет. Я хотела узнать, слышали ли вы о другой программе.

— Какой именно?

— О программе… более радикальной, имеющей целью ликвидацию душевнобольных.

Разумеется, он слышал. Пустые слухи вроде тех, что ходили про намерения нацистов уничтожить всех евреев или утопить цыган в Кильской бухте.

— Сортирные пересуды.

— Вам знаком некий Эрнст Менгерхаузен?

Имя он где-то слышал, но не смог бы сказать ни когда, ни при каких обстоятельствах.

— Нет, — предпочел он ответить. — А кто это?

— Гинеколог. Он вчера приезжал ко мне, со списком.

— Со списком?

— Больных, которых нацистская власть решила перевести в образцовый госпиталь в Верхней Швабии. В замок Графенек.

Подошел официант. Бивен заказал кофе. Гарсон кивнул и аккуратно поставил перед Минной тарелку с Mohrenköpfe[89].

Она набросилась на них, как будто несколько дней не ела. Было что-то тошнотворное в том, как она терзала ложечкой эти бисквитные кругляшки с заварным кремом.

Франц отослал официанта движением подбородка и продолжил:

— Вы остановились на замке Графенек. Но это же хорошая новость, разве нет?

— Для человека из гестапо вы слишком наивны. Пациентам там будет лучше, потому что они задержатся там ненадолго.

— Как это?

— Их уничтожат.

Бивен поерзал на стуле — он думал о расследовании, об уходящем времени. Чего ради он застрял здесь и выслушивает всякие россказни дамы-психиатра в костюме ковбоя?

— У вас есть доказательства ваших утверждений?

— Нет. Поэтому я и попросила вас прийти. Вы могли бы все выяснить.

Она по-прежнему пожирала свои Mohrenköpfe, но не как девчонка-лакомка, а скорее как наркоманка, неврастеничка, которая слишком часто забывает поесть, но время от времени испытывает волчий голод.

— Очень жаль. У меня нет времени.

— Это важно.

— Поверьте, на данный момент есть масса вещей, которые важны.

— Я хочу сказать, для вас.

— Для меня?

— Ваш отец в списке.

Бивен замолчал. Новость его не удивила. Что́ Третьему рейху делать с бредящей развалиной вроде его отца? Уничтожить, конечно же.

Петер Бивен не может рассчитывать на особое отношение: вот уже двадцать лет он стоит больших денег государству, которое, со своей стороны, давно уже полностью возместило свой долг за Большую войну. А теперь пришло время закрыть лавочку.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал он, поднимаясь.

В некотором смысле он давно уже ждал подобного оборота дел. Орден, которому он служил, скоро станет его врагом. Или же, что будет точнее, он сам станет врагом родины. Потому что он никогда не позволит своим коллегам увезти отца, чтобы сделать ему смертельную инъекцию где-то в Верхней Швабии.

Он уже отворачивался, когда Минна схватила его за рукав:

— Вы все выясните?

— Я же сказал вам…

— Следует поторопиться. Менгерхаузен говорил об автобусах, о перевозке. Вы должны этому помешать!

Бивен опустил глаза: Минна не отпускала его рукав.

— Сядьте, — повторила она. — Пожалуйста. Я еще не закончила.

Он подчинился.

— Что еще?

— На меня сегодня ночью напали.

— В Брангбо?

— Нет. В Моабите, рядом с клубом, который называется «Гинекей».

— Знаю такой.

Минна не смогла скрыть замешательства. Бивен чуть не добавил: «Гестапо знает все», но воздержался. Тот факт, что Минна фон Хассель лесбиянка, его не удивил.

— Я встречалась с подругой.

— Ну конечно.

— У меня нет таких склонностей, если вы об этом.

— Я ничего не спрашивал.

— Значит, я что-то не так расслышала.

— И что произошло?

— Было около трех часов ночи, какой-то человек пошел за мной следом…

— Вор?

— Нет. Убийца.

Вообще-то, Бивен не жаловался ни на скорость реакции, ни на свою способность применяться к обстоятельствам, но тут вынужден был признать, что обстоятельства взяли верх. Как эта попытка убийства вписывается в общую картину?

— Он ждал меня на выходе из клуба и преследовал до набережных Вестхафенского канала.

— Вы от него оторвались?

— Нет. Он поймал меня в доках, но в последний момент пощадил.

— Почему?

— Я думаю, что…

— Ну?

— Он спутал меня с кем-то другим. Когда мы оказались лицом к лицу, он понял свою ошибку.

— С кем он мог вас спутать?

— С подругой, к которой я приходила в «Гинекей». Мы были одеты совершенно одинаково.

— У вас есть еще какие-нибудь причины думать, что целью была именно она?

Минна замялась. Она прикончила свои бисквиты и допила кофе. Однако продолжала крутить ложечкой в чашке. Ее нервозность могла объясняться пережитым нападением, но все ее поведение выдавало скорее ломку — в ее карточке значилось, что она алкоголичка, но не исключено, что она употребляет и иные вещества.

— Не знаю. Рут… моя подруга… она мне позвонила и сказала, что у нее проблема, но в результате так ничего конкретного и не объяснила. Но она показалась мне очень встревоженной. Будто чувствовала угрозу…

Бивен такого совершенно не ожидал. Если нацистский режим и был самым опасным в мире для тех, кто сворачивал с пути истинного, то обычная уголовщина с берлинских улиц почти исчезла. Когда к власти приходят убийцы, у шпаны, можно сказать, пропадает смысл существования.

— Вы видели этого типа вблизи? Можете его описать?

Она обхватила голову руками. В своем маленьком берете она походила на утлую лодчонку — серую и пустую.

— Вот это самое безумное…

— Что именно?

— Его лицо… Его лицо было мраморным.

Бивен, единственный человек в траурно-черном среди веселого сборища беззаботных людей, чуть не сделал сальто, оторвавшись от стула.

— ЧТО?!

— Я клянусь вам. На нем была маска, которая казалась мраморной. Это было… как в дурном сне.

Неловкой рукой (две первые попытки провалились, и в конце концов ему пришлось снять перчатки) Бивен выудил из кармана рисунок Симона Крауса.

Он развернул листок перед носом Минны:

— Ваш преследователь — он был похож на это?

Лицо Минны из пепельно-серого стало стерильно-белым.

— Откуда у вас этот рисунок? Уже ведется расследование?

— Он похож на это, да или нет?

— Да. Это в точности он.

Минна такого даже не ожидала. Без всяких объяснений Бивен немедленно усадил ее в свой «мерседес» и приказал отвезти его к Рут Сенестье. Минна воображала, что нацист впадет в панику при известии, что его отец в черном списке, а историю с нападением выслушает вполуха. Получилось нечто прямо противоположное.

Бивен уже был в курсе существования мраморного убийцы — у него в кармане даже имелся его портрет! Минна засыпала его вопросами, но он ни на один не ответил.

А правильно ли тащить этого заплечных дел мастера к непокорной Рут, которая только и делает, что нарывается на неприятности с властями? Да. В первую очередь необходимо ее защитить. И не от нацистов, привычного зла, а от убийцы, который безусловно хотел этой ночью ее прикончить…

— Расскажите мне о вашей подруге, — велел Бивен.

Они объехали Тиргартен со стороны зоопарка, потом двинулись прямо на юг мимо Мемориальной церкви императора Вильгельма и наконец выехали на Курфюрстендамм, которую все называли просто Ку’дам.

В былые времена эта улица длиной в три километра была синонимом радости и элегантности, но теперь, после Хрустальной ночи и всех нападений, которым подверглись здешние коммерсанты-евреи, она стала лишь местом позора и человеческой мерзости. Можно по-прежнему глазеть на витрины, но только если вам нравится вид проступающей на них крови.

— Расскажите мне о Рут Сенестье, — нетерпеливо повторил эсэсовец.

— Мы познакомились в конце двадцатых годов. Я тогда была еще студенткой. Мы встретились в госпитале «Шарите». Я стажировалась в отделении для Kriegstraumas, солдат Большой войны, страдавших психическими расстройствами. Рут работала в соседнем отделении.

— Разве вы не говорили, что она художник?

— Говорила, но в то время Рут сотрудничала с Красным Крестом. Она помогала делать лицевые протезы для изуродованных солдат.

— Вы близкие подруги?

Минна ответила без колебаний — она была счастлива поговорить о Рут. Художница была и оставалась до сих пор кем-то вроде ее духовной крестной.

— Очень близкие. Это она приобщила меня к духу Берлина.

— Какому духу?

— Не брать в голову.

— Она коммунистка?

— Нет, непохоже.

— А чем она зарабатывает на жизнь?

— Вообще-то, не своим искусством, по крайней мере не картинами и не скульптурами. Она долгое время сотрудничала с журналами, делая для них зарисовки модных силуэтов, карикатуры, но ей пришлось с этим завязать…

— Почему?

— Почему? — презрительно повторила Минна. — Потому что издательство «Die Dame» основано евреями и после тридцать третьего года на него постоянно оказывали давление. Потому что «Симплициссимус» был вынужден приспособиться к нацистской идеологии, а Рут такого не терпела.

— Цельный характер, — иронично прокомментировал Бивен.

Минна хотела было ответить, но сдержалась: только время терять. Кстати, Бивен придерживался того же мнения.

— Почему у нее французская фамилия?

— Это фамилия мужа. Она училась в Париже, а если точнее, в Академии Жюлиана[90].

— Не знаю такой.

— Это одна из лучших художественных школ в Европе. Там учились такие живописцы, как Пьер Боннар, Эмиль Нольде.

— Тоже не знаю.

Минна вздохнула:

— Такое чувство, будто вы этим гордитесь. Короче, Рут вышла замуж за одного из преподавателей рисунка, Андре Сенестье. Конечно, у них ничего не получилось.

— Почему «конечно»?

— Рут предпочитает женщин.

— Понимаю.

Минна сдержала раздраженное фырканье. Бивен со своими глубокомысленными намеками начал серьезно действовать ей на нервы. Он строил из себя большого знатока берлинской жизни, но с его ремеслом головореза и клоунским мундиром постоянно попадал пальцем в небо.

— А что конкретно она говорила об угрозе?

— Я вам все уже рассказала. Она сожалела, что взяла какой-то заказ.

— На картину? Или скульптуру?

— Я так сначала и подумала, но мне кажется, что речь шла о другом.

— О чем?

— Я не знаю.

— Она ничего больше не уточнила?

— Она только сказала, что заказчик был… дьявол.

— Н-да, не очень…

Минна повернулась к Бивену и выпалила громче, чем собиралась:

— Вы тупите или что? Я уверена, что Рут в опасности!

Злясь на себя за то, что поддалась гневу, она вжалась в угол сиденья, пробормотав «извините» так тихо, что Бивен не мог ее расслышать. На самом деле Минна здорово набралась. После нападения она отыскала свою машину и вернулась в родительский особняк. И заснула там неспокойным сном.

Проснувшись, она вспомнила, что, как белка в лесу, рассовала по всему дому разные заначки: тут эфир, там морфин… Она накачалась всем, что попалось под руку, а потом снова вырубилась и пришла в себя на одном из диванов в гостиной уже после двух дня…

— Минна, — твердо заговорил Бивен, не глядя на нее, — если вы действительно хотите, чтобы я вам помог, прекратите меня провоцировать и забудьте этот тон революционерки из хорошей семьи. Вы, кажется, не в курсе, но в Германии такого рода вольности более недопустимы. И поверьте, ни ваше имя, ни ваши деньги не смогут защищать вас до бесконечности.

— Вы мне угрожаете?

Он только улыбнулся:

— Мы уже приехали, верно?

Минна вылезла на солнце и глубоко вдохнула воздух, насыщенный запахом деревьев и автомобильными выхлопами. Закрыла глаза от удовольствия. Это счастье стоило поездки в нацистском «мерседесе», да еще в сопровождении тупоумного эсэсовца.

Ей пришлось признать: Ку’дам сохранила свое очарование, несмотря на все гнусности, сценой которых она стала. Этот шум машин, прохожих, листвы — сама жизнь вливалась в вены. Несколько миллиграммов Ку’дам в день, и уже можно было забыть (или почти забыть) про нацистов.

Рут получила эту квартиру в наследство от дальней родственницы. Воистину негаданная удача. Ку’дам — это не абы где! Помещение в хорошем состоянии, площадью как минимум пятьдесят квадратных метров, разделенных на гостиную и мастерскую — Рут в спальне не нуждалась, она спала на полу у ног своих скульптур.

Проходя через двор вместе с гигантом, неизменно следовавшим по пятам, Минна радовалась, что вновь оказалась в этом чудесном месте, где не была уже больше двух лет. По сути заточенная в Брангбо, она вообще забыла, что такое радости Берлина.

Лестница вилась вокруг светового столба. С каждой ступенькой возникало ощущение, будто тебя все плотнее окутывает сотканный из солнца плащ. Греза жизни, жизнь грезы, богемное существование с минимумом потребностей и максимумом желаний. Такова была жизнь художника, какой ее представляла себе папенькина дочка, а на деле совсем недавно это было повседневной жизнью Рут.

Квартира находилась на шестом этаже, прямо под крышей.

— Вы уверены, что она дома?

— Уверена. Я знаю ее распорядок дня. После полудня она работает для себя.

— Вы так и не сказали мне, что она рисует и что лепит.

— Сейчас сами увидите.

Они двинулись по узкому коридору. Да уж, комфортом здесь и не пахло. Уборные на лестничной площадке, а еще Минна вспомнила, что кухня Рут такая тесная, что там невозможно ничего приготовить, кроме блинов. Настоящая роскошь заключалась в другом: жить над Ку’дам, свободно заниматься своим искусством, наблюдать в окно за берлинцами, видеть с высоты суету толпы у себя под ногами…

Они несколько раз постучали. Никакого ответа.

— Придется подождать ее. Я уверена, что она скоро появится. Или я спущусь и спрошу у консьержки. Мы…

Бивен достал из кармана своего роскошного мундира связку отмычек. Не говоря ни слова, он склонился над замочной скважиной, как простой домушник.

В этой картине Минне открылась истинная сущность всех этих ряженых нацистов. Шайка мелких хулиганов, укравших власть и теперь грабивших страну, хозяевами которой стали.

— Прошу, — бросил Бивен, не сумев сдержать удовлетворенной улыбки.

Нацист шагнул было в квартиру, но Минна, охваченная необъяснимым чувством стыдливости, оттолкнула его и первой переступила порог. Рут Сенестье всегда говорила: «Когда преступна сама полиция, чем ты невиновнее, тем больше твоя вина».

Она зашла в маленькую гостиную и застыла на месте. По стене напротив — той, где Рут повесила несколько окантованных карикатур, которыми особенно гордилась, — шла вертикальная кровавая полоса, доходящая до самого потолка.

На полу у журнального столика — скорчившееся тело Рут. Горло перерезано. Располосованная плоть — как чудовищная смеющаяся пасть, где вместо зубов — видневшиеся в глубине раны шейные позвонки. Почти отделенная голова соединялась с остальным телом только тканями затылка.

Рут словно замерла в конвульсии: ноги поджаты к торсу, правая рука вывернута раскрытой ладонью вверх, другая протянута перпендикулярно телу в луже крови, растекшейся почти на метр вокруг.

— Ничего не трогайте, — приказал Бивен.

На этот счет можно было не беспокоиться: Минну парализовало. Обводя взглядом гостиную словно в поисках поддержки — или подтверждения, что все увиденное лишь кошмарный сон, — она заметила на вешалке плащ и берет. Да, прошлой ночью Мраморный человек хотел убить именно Рут. И пришел сюда закончить то, что не удалось накануне.

Минна рухнула на пол.

— Возьмите себя в руки, черт подери. Это точно Рут Сенестье?

Она смогла только кивнуть. Бивен схватил ее за руку и одним рывком поставил на ноги.

— Сядьте и не двигайтесь. Я принесу вам воды.

Она увидела, как он достает оружие, и бессильно оплыла на стуле. В глубине души она еще до конца не понимала, что произошло вчера и чего она избежала. Лежащий перед ней труп Рут наглядно призывал к ясности.

Вернувшись со стаканом, Бивен замер на месте:

— А это что?

Офицер смотрел прямо перед собой на приоткрытую дверь.

— Ее мастерская.

— Я говорю о стене.

Он сунул ей стакан и подошел ближе. Минна отпила большой глоток и двинулась следом. Оба остановились на пороге. Комната была не очень большой и вся загромождена более-менее законченными произведениями, расставленными по полу среди тряпок и тазов.

На мольбертах картины, вернее, рисунки, легкими штрихами изображавшие бледных, чуть ли не прозрачных женщин. Скульптуры не имели к этому отношения: маленькие животные из гипса, бронзы и раскрашенного дерева, водруженные на свои подставки и словно оцепеневшие от головокружения.

Но Бивен смотрел на другое: на стене висела серия гипсовых масок. Обезображенные мужские лица, продырявленная, растрескавшаяся, разъеденная плоть. Чудовищная мешанина из кожи, мускулов и раздробленных, перемолотых, сплавленных костей.

— Я же говорила вам, что Рут работала в Красном Кресте, — повторила Минна. — Это муляжи обезображенных солдат.

— Вы говорили о протезах…

— Именно. С помощью этих муляжей она изготавливала кожаные маски, чтобы…

— Вернуть им человеческий облик?

— Ну да.

Минна прямо-таки воочию видела, словно это отпечатывалось у него на лбу, как в голове у Бивена с молниеносной скоростью одна мысль сменялась другой. Она догадывалась, что при слове «протез» нацист представил себе систему резиновых стяжек и металлических передач, то есть сложные механизмы, позволяющие калекам снова двигать челюстями или просто удерживать выражение лица.

— Вы можете идти? — вдруг спросил он.

— Думаю, да.

— Тогда поможете мне.

— В чем?

— Сейчас объясню, — выдохнул он, протягивая ей пару перчаток.

— Что вы здесь делаете?

На пороге его двери стояли Бивен и малышка фон Хассель, по-прежнему прелестная, несмотря на свои шмотки уличного художника.

— У тебя пациентка? — спросил нацист.

— Конечно. А что?

Офицер отстранил его и зашел.

— Отправь ее. Нужно поговорить.

Симон посмотрел, как Минна послушно следует за гестаповцем. Она казалась оглушенной, будто ей на голову свалился кирпич с Рейхстага. Бивен вроде тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Чего от него хотят эти два вестника бедствий в шесть часов вечера?

— Пройдите в приемную, — приказал он.

Он выпроводил пациентку, истеричку из Шарлоттенбурга, беседу с которой он даже не записывал, — одно это показывало, какой интерес она представляла.

Вернувшись, он потупился и некоторое время разглядывал, как грубые сапоги гестаповца попирают его кубистский ковер, а кукольные туфли Минны елозят по симметричным узорам.

— Что случилось? — спросил он.

Симон не был настроен предлагать им кофе или что бы то ни было. Оба промолчали, так и не ответив.

— Ступайте за мной.

Они пришли в кабинет. Бивен с ходу устроился в кресле, Минна легко, как перышко, опустилась на диван. Она выбрала скромную позу: ноги сдвинуты, руки зажаты между коленями. Постарела, но не слишком. На самом деле ее нежная кожа несла следы не столько возраста, сколько разрушительного действия алкоголя и наркотиков.

Симон не устоял перед желанием немного ее подколоть:

— Как поживает наш изувер из Брангбо?

— Спасибо, отлично. А жиголо этих дам?

— Не могу понять, как твои пациенты умудряются выжить после твоих варварских процедур.

— Я, по крайней мере, пытаюсь их лечить. Я не вымогаю у них деньги.

— Эй! — остановил их Бивен. — Вам сколько лет, в конце-то концов? Уж поверьте, у нас есть дела поважнее.

Усевшись за свой письменный стол, Симон прикурил сигарету и водрузил ноги на столешницу — ему хотелось подчеркнуть, что он у себя дома и ситуация под его контролем. Хотя, возможно, он слегка переигрывал.

Десять минут спустя его ноги сами собой опустились на пол, а забытая «Муратти» одиноко потухла в пепельнице.

Бивен только что изложил ему невероятную историю, где переплетались покушение на убийство Минны фон Хассель, убийца с мраморной головой (вполне реальный), другое убийство (на этот раз удавшееся), отправившее на тот свет некую Рут Сенестье, художницу по профессии, которая когда-то изготавливала лицевые протезы для физиономий солдат, изувеченных на Большой войне.

Если добавить к этому полученные несколькими часами раньше показания Греты Филиц, четвертой потенциальной жертвы, то день, можно сказать, получился весьма насыщенный.

— Вчера вечером, — продолжил Бивен, словно размышляя вслух, — Рут рассказала Минне, что сожалеет о том, что приняла какой-то заказ. «Нечто вроде скульптуры». А может, маска, почему бы нет?

— Она что, вылепила маску для убийцы?

— Рут добавила, что заказчиком был дьявол.

Заговорила Минна:

— Возможно, этот «дьявол» — изуродованный человек, которого Рут знала в те времена, когда изготавливала протезы. Возможно, он вернулся и попросил ее сделать маску «под мрамор».

— Возможно, Гитлер носит накладные усы и вообще он женщина.

Бивен испепелил Симона взглядом. Психиатр прикурил другую «Муратти» и оглядел собеседников: гиганта в черной форме (тот, очевидно, так и не смог изменить своим порочным вкусам) и маленькую докторшу, такую красивую, такую блистательную, но сегодня почему-то напялившую на себя костюм канадского траппера.

— Какие будут соображения? — спросил он наконец. — Наш убийца действительно солдат, изувеченный на той войне?..

— Допустимая версия.

— А почему он убил Рут?

— Потому что она готова была заговорить. Она чуть было не рассказала все Минне…

Симон выдохнул дым, казалось опаливший не только горло, но и мозг.

— Вы нашли в мастерской Рут следы этой работы? — снова заговорил он. — Я хочу сказать, какие-нибудь детали, которые свидетельствовали бы, что она снова начала делать маски?

— Нет.

— Протезы изготавливались в особом месте, — уточнила Минна.

— А тебе откуда известно?

— Я знала Рут еще по госпиталю «Шарите», в двадцатых годах.

— В двадцатых годах мы только начали нашу учебу на медицинском.

— Я уже тогда старалась приносить пользу.

— Конечно. Вечный синдром сенбернара-спасателя.

— А ты в то время гнал амфетамин, чтобы продавать нам, а еще спал со старыми графинями, которые…

— Не начинайте по новой! — заорал Бивен, вскакивая.

В молчании он сделал несколько шагов.

— Рут тогда работала в «Studio Gesicht»[91], — заговорила Минна. — Не знаю, существует ли эта студия до сих пор, но можно выяснить в Красном Кресте.

— А в чем конкретно заключалась ее работа?

Бивен уселся, как усаживается обратно на свое место школьный учитель, предоставляя слово ученику.

— Чтобы разработать такой протез, — начала Минна, — прежде всего нужно снять слепок с изуродованного лица. Затем его черты восстанавливают по фотографиям или исходя из того, что можно понять по «остаткам». Используя специальный пластилин, Рут добавляла кости, мышцы, недостающую плоть. На следующем этапе она делала новый восковой муляж, а затем приступала к гальванопластике.

— Что это такое? — спросил Симон.

По-прежнему не вставая с дивана, Минна высвободила пальцы и потрясла ладонями — такими тонкими, что больше походили на крылышки.

Симон предпочитал не слишком ее рассматривать. Ее красота ранила ему сердце. Прежде всего, потому, что она с ним так и не переспала. А еще потому, что он всегда чувствовал в ней глухое к себе презрение, взгляд сверху вниз, который глубоко его уязвлял. Юная баронесса никогда не поддавалась на его манипуляции. Никогда не слушала его речей будущего великого гения. Никогда не покупала его наркоту, хотя уже была явной наркоманкой. И конечно же, никогда не видела в нем серьезного претендента.

Он был карликом, маргиналом, клоуном.

— Чтобы сделать покрытие маски, ее погружают в проточную ванну с медным купоросом. Под воздействием электрического тока частицы меди налипают на поверхность. По завершении этого процесса получается эпитез, то есть лицевой протез. Тебе понятно?

— Я не такой уж недоумок. И парень должен был носить эту штуку ad vitam æternam?[92]

— А у него что, был выбор? Рут очень тщательно расписывала материал. Подбирала точный оттенок, добавляла детали, например поры на коже или волоски щетины. Иллюзия была потрясающей. Ресницы вырезались из тончайшей металлической проволоки, глаза делались из дерева или из стекла. В завершение она часто добавляла усы или накладную бородку. И наконец, она закрепляла протез незаметными металлическими нитями или же дужками очков, которые являлись частью маски. В те времена она их делала десятками.

Повисло молчание. Симон медленно выдыхал дым сигареты в потолок. От всех этих историй у него мутилось в голове. Для начала, он не привык, чтобы вокруг него множились трупы, даже при нацистском режиме. И потом, те следы, которые всплывали сейчас, вели в еще большее безумие, чем сами убийства. А что до возникшей из прошлого маленькой баронессы фон Хассель, рассевшейся в данный момент на его кушетке, и игр в детектива-любителя, то об этом и говорить не приходится…

— Итак, — саркастически подытожил он, — по Берлину бродит изуродованный убийца. Некоторое время назад он отыскал ту, которая после войны изготовила ему маску, Рут Сенестье. По неизвестным нам причинам он заказал ей новую маску, на этот раз расписанную под мрамор.

— Это всего лишь версия, — заметил Бивен.

— Зачем ему это понадобилось?

— Каприз убийцы.

Вообще-то, Симону представлялось, что гестаповец должен неловко себя чувствовать в подобном мире. Но тот вроде бы нашел свое место. И Краус чувствовал потайные мотивы: гиганта-нациста возбуждала мысль оказаться в одной команде с Минной фон Хассель.

— А почему Рут Сенестье согласилась?

— Тут многое можно себе представить, — бросила Минна, поднимаясь.

Эта парочка словно наглоталась амфетаминов. А может, так сработал адреналин. Вообще-то, они только что нашли труп. Нагромождение событий погрузило их в состояние, близкое к трансу.

Минна подошла к письменному столу, одним движением открыла портсигар Симона. Вытащила сигарету, прикурила от собственной зажигалки и таким же манером вернулась на кушетку.

Симон скрестил руки.

— Все это не объясняет, зачем вы явились сюда и забиваете мне голову своими историями.

Бивен и Минна переглянулись. Симон прочел в их взглядах взаимопонимание, сговор, и это вызвало в нем прилив ожесточения. Он несколько лет не видел Минну фон Хассель, и вот сегодня она прямо у него под носом строит глазки какому-то нацистскому мужлану.

— Мы хотим, чтобы ты присоединился к нашей следственной группе, — выложила Минна.

Он снова оглядел двух нежданных гостей. Почти одноглазый гигант-нацист, словно вросший в кресло, нервозная папенькина дочка, расхаживающая позади него. Чтобы выследить серийного убийцу в Берлине, им только и не хватало мошенника-психиатра, предпочитающего ботинки с подпяточниками, чтобы казаться повыше.

— В таком деле, — словно оправдываясь, пояснил Бивен, — бесполезно использовать моих парней.

— Да уж, эта история им точно не по зубам. Выше фуражки не прыгнешь.

— Так ты с нами или нет? — спросила Минна.

Перед его глазами снова предстали Сюзанна, Маргарет, Лени. Он подумал о Грете, которой тоже грозит опасность. Его пациентки, его любовницы, его жертвы: он был обязан им успехом, комфортом, лучшими моментами в Берлине. Он был обязан им за молчание — ни одна так его и не выдала.

— Почему я? — только и сказал он в ответ.

— Ты вхож к Адлонским Дамам. Ты специалист по снам.

— Не вижу связи.

— Мы ее найдем. Это один из ключевых моментов в расследовании.

Симон ломал себе голову, как не отказать слишком резко:

— Я не сыщик.

— Как и Минна. Вы мне нужны в качестве консультантов. В остальном положитесь на меня. Гестапо располагает всеми необходимыми средствами.

Какое-то мгновение Симон смотрел на Минну, которая с серьезной миной делала вид, что разглядывает корешки книг на его полках. Заметив это, он ощутил ком в желудке. Она наверняка читала все эти книги. Оба они обладали одними и теми же познаниями, оба разделяли увлеченность безумием и страсть к исследованию патологий разума. Почему же они так и не смогли найти общий язык? Почему им ни разу не удалось хотя бы мирно поговорить, без хлестких оскорблений и язвительных замечаний?

Классовая борьба, пришла ему в голову дурацкая мысль. А ведь это он сам своими жалкими махинациями, а главное, вечно задиристым поведением вырыл между ними пропасть. Комплекс малорослости. Комплекс происхождения…

Эти размышления привели его в ярость.

— А ты, — спросил он Минну, — что же станет с твоими оборванцами из Брангбо?

— Они подождут. Ты сам всегда утверждал, что они неизлечимы. В данный момент я хочу найти убийцу Рут. Это для меня на первом месте.

Симон принял решение. В час нацистской диктатуры и несправедливости на каждом углу, в час, когда война вот-вот затопит всю Европу, он больше не должен думать только о выборе шляпы или о том, как вытянуть деньги из пациенток.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Какой у вас план?

— Прямо этим вечером, — ответил Бивен, — я отправлюсь в Красный Крест, чтобы просмотреть архивы «Studio Gesicht» и списки пациентов, с которыми работала Рут Сенестье.

— А почему не Минна?

— Они ее и внутрь-то не впустят. Со времен Большой войны в немецком Красном Кресте многое переменилось.

— Ты хочешь сказать, они все нацисты?

— Да, за малым исключением.

Симон обратился к Минне, вернувшейся на кушетку:

— А ты? Ты могла бы встретиться с кем-нибудь из увечных. Неизлечимые — твой конек.

— Я начну с того, что пороюсь в собственных архивах, — ровным голосом ответила она, пропустив мимо ушей иронию Крауса.

— В архивах Брангбо?

— В материалах к моей диссертации. Ты, наверно, не помнишь, но я работала над…

— Помню. Но это не делает тебя специалистом по такого рода убийцам.

— Не делает. Но за время подготовки я изучила множество психологических профилей, говорила с психиатрами, следователями, тюремщиками. Я даже составила тогда список убийц-психопатов, действовавших в Германии с начала века. Вдруг кого-то из них освободили. Имеет смысл проверить.

Симон достал очередную сигарету и, поглубже устроившись в кресле, обвел обоих взглядом:

— Ну а мне что делать?

Минна успела ответить первой:

— На тебе вся светская часть расследования.

Ему захотелось отвесить ей пощечину. Но он не из тех, кто способен ударить женщину.

— Мы рассчитываем на тебя, чтобы выследить убийцу в окружении дамочек из «Вильгельма», — пояснил Бивен. — По непостижимым для меня причинам все исходит оттуда. Наш парень знает этих женщин и без проблем может к любой приблизиться.

— Что само по себе невероятно, — добавила Минна, — если допустить, что он изуродован.

Симон отключился. Он уже был сыт по горло и их теориями, и их советами: слишком много слов, слишком много предположений. Если уж они решили доверить ему задание, пусть теперь позволят действовать на свое усмотрение.

Он встал, показывая, что передышка — извините, конференция — закончилась. Он достаточно наслушался.

На пороге кабинета он предупредил Бивена:

— И последнее: я и пальцем не шевельну, пока не прочту полное досье расследования.

Вынести из здания отчеты по делу, чтобы ознакомить с ними штатского, было истинным оскорблением суверенной власти Дома СС. Святотатством, в религиозном смысле слова. Или же, если угодно, табу, во фрейдистском смысле.

— Ты получишь его завтра утром.

Оставшись один, Симон пошел приготовить себе кофе. Следовало подумать. Он позволил им нести всякий бред об электрической маске, убитой заказчиком художнице и изуродованном солдате, способном просочиться в общество самых красивых женщин Берлина, подобно заколдованному принцу.

Все это не выдерживало никакой критики.

На самом деле они упускали из виду самый захватывающий аспект всей истории: почему этот Мраморный человек появлялся в снах? Пока эсэсовец и дама-психиатр умствовали по поводу Рут Сенестье и гальванопластики, ему пришла в голову другая мысль. Если подвести итог, на сегодняшний день оставалось два пути расследования: с одной стороны, офицер СС и его смертоносный кинжал (но Бивен вроде бы плюнул на этот след), с другой — обезображенный убийца и его маска.

Симона же заинтересовал третий путь: убийца, способный появляться в снах. Он сказал себе, что, как ни дико это звучит, есть ничтожная вероятность, что Мраморный человек может присниться и ему самому. В конце концов, сновидения являются общественным достоянием…

Выцедив очень черный нектар, он отправился в кладовку, где хранил свои сокровища — разумеется, диски, но также, под нижней полкой, прибор, которым особенно дорожил. Он называл его «машиной для чтения снов», что было крайне самоуверенно, потому что аппарат всего лишь записывал электроэнцефалограмму мозга во время сна.

Устройство изобрел в двадцатые годы немецкий психиатр по имени Ганс Бергер, и Симону посчастливилось встретиться с ним во время учебы. К несчастью, Бергер впоследствии стал förderndes Mitglied der SS, или FM-SS, то есть благотворителем СС, кем-то вроде мецената, уделяющего свое время и деньги НСДАП.

Ладно, хватит об этом. С тридцатого года Симон работал над идеей использования этого аппарата, способного записывать электрическую активность мозга (благодаря электродам, прикрепленным к многочисленным точкам на своде черепа) спящих людей. Он даже усовершенствовал прибор, чтобы тот мог фиксировать движения лицевых мышц и глазных яблок, а также ритм дыхания и сердечных сокращений.

Благодаря своим экспериментам Симон получил возможность наблюдать за сном пациентов почти изнутри. Он выделил несколько фаз. Сразу после засыпания объект погружался в легкий сон, становящийся все более глубоким, для которого характерны медленные волны и десинхронизация мозга. Затем наступало то, что он назвал «трансверсальным сном», который и являлся пространством сновидений[93]. Приблизительно каждые девяносто минут человеку снится сон: активность его мозга усиливается, глазные яблоки движутся, голосовые связки напрягаются, температура тела, артериальное давление, дыхание — все подвергается встряске… далее следует возврат к покою и следующий цикл…

Он настроил аппарат и прикрепил датчики, прежде чем лечь в кровать. Спать с электродами на голове ему было комфортно — он чувствовал себя под наблюдением, почти под защитой. Если Мраморный человек вдруг его посетит, то оставит следы своего визита на миллиметровой бумаге…

Он вытянулся на постели и погасил свет, продолжая думать о двух своих посетителях. Да уж, парочка получилась на славу. Пусть отправляются на охоту за своим изуродованным преступником. А он возьмет на себя шпионскую миссию в «Вильгельм-клубе», как и обещал.

Но он был уверен, и так подсказывала интуиция ученого, что открытие ждет его в глубине ночи.

Он встретит Мраморного человека. По ту сторону сна…

Существовало два Красных Креста. Один, основанный в Швейцарии, — МККК (Международный комитет Красного Креста), и немецкий Красный Крест, который после прихода Гитлера к власти стал рассадником нацизма под личным патронажем фюрера. Обе организации не доверяли друг другу, а с того момента, как швейцарцы попросили допустить их в немецкие концлагеря, стали откровенными врагами. Преступное недоверие к верховному представителю власти. Оскорбление величества.

Прибыв в Deutsches Rotes Kreuz[94], Бивен почувствовал себя как дома. Организация выбрала своим местопребыванием здание в вильгельмовском стиле, где вполне могло бы расположиться какое-нибудь министерство рейха, а то и само гестапо. А главное, в окружавшем строение мощеном дворе, обнесенном глухой стеной, стояли грузовики с платформами, прикрытыми брезентом, явно военного вида. Мужчины в серых гимнастерках грузили на них металлические сундуки, деревянные ящики и мешки.

Отправка в Польшу. Немецкий Красный Крест стал всего лишь отделением медицинской службы вермахта — маловероятно, что польские солдаты получат хоть тень помощи от этого Deutsches Kreuz.

Внутри все тоже было «как дома»: нетрудно представить, что находишься в вестибюле штаба СД или департамента рейхсфюрера СС. Такое же величественное пространство, которое когда-то являлось местом достойной деятельности, а теперь было вынуждено давать приют шайке варваров.

Версия, ведущая к изуродованному солдату, не внушала Францу особой уверенности. Правда, с самого начала этого расследования он не мог быть уверен ни в чем. Или он пошел на поводу у дамы-психиатра? Но она ведь не выдумала нападение на нее накануне, и они действительно нашли труп Рут Сенестье. Адлонские Дамы. Мраморная маска. Убийца скульпторши. Надо копать…

Францу не пришлось предъявлять свой значок — его форма внушала доверие. Звучное «Хайль Гитлер!» дало ему понять, что он на знакомой территории. Он спросил, где архивы, и ему попросту указали на подвал. Черные ступеньки, запах плесени, потом просторное помещение без перегородок; неоновые светильники, казалось, наклоняются, пытаясь прочесть тысячи скоросшивателей и папок, выстроившихся на шатких стеллажах.

Все выглядело как положено. И даже архивариус в поношенном халате дремал в уголке. Ни единого листочка на его письменном столе, еще меньше мусора в корзине для бумаг. По всей видимости, страж храма собирался отправиться восвояси, так за весь день и не вынув руки из карманов.

Бивен представился и понял, что столкнулся с первым препятствием. Мужчина лет шестидесяти лишь приподнял бровь, а черная форма вроде совершенно его не впечатлила.

Сморчок явно принадлежал к пацифистам первого разлива. И наверняка был также ветераном войны. Эти старые клячи — того же замеса, что его собственный отец, — оставались единственными, кого не смог одурачить новый режим. Пролитая ими кровь или полученный железный крест обеспечивали им иммунитет от нацистской проказы.

— Я ищу архивы «Studio Gesicht», — заявил Бивен.

— Давняя история.

— Они здесь или нет?

— Здесь.

Бивен вздохнул:

— Где именно?

— Сейчас тебе все покажу.

Этот переход на «ты» демонстрировал отсутствие страха. Однако сморчок не шелохнулся. Его скрещенные ступни торчали из-под стола и, казалось, насмехались над начищенными сапогами Бивена.

— Чего мы ждем?

— Зачем они тебе понадобились?

Бивен был не в том настроении. Однако этот серый (от халата до усов) мужичонка вызывал симпатию. Его отец, не потеряй он рассудок, мог бы стать таким изворотливым чинушей.

— Я ищу преступника, — пояснил он. — Он был изуродован во время Большой войны, и «Studio Gesicht» изготовила ему медную маску.

— Ты говоришь о настоящем преступнике или об одном из тех, кого вы называете «врагом партии»?

— Он только что убил четвертую женщину.

Человек присвистнул с деланым восхищением:

— У вас появился конкурент.

Гестаповец ограничился улыбкой. Архивариус наконец соизволил подняться. Они медленно пошли друг за другом по проходам — между стеллажами оставалось мало места.

Только тогда старик заговорил. Как Франц и предполагал, он оказался настоящем кладезем памяти, из тех, кто досконально знал историю немецкого Красного Креста и был пропитан этой историей до кончиков своих измазанных чернилами пальцев.

— Ребята из «Studio Gesicht» отлично поработали, — соблаговолил пояснить он. — С двадцатого по двадцать девятый год они сделали сотни масок. Мастерской руководил выдающийся хирург, настоящий гений родом из Литвы, наполовину ученый, наполовину художник, по имени Ицхок Киршенбаум.

— Вы знаете, что с ним стало?

Архивариус рассеянно провел пальцами по корешкам красных с золотистым отливом папок, издав легкое пощелкивание, словно где-то затарахтел мотор.

— Он исчез. Он был евреем. Сейчас многие евреи исчезают. Ты не заметил?

— Рут Сенестье — тебе знакомо это имя?

— Конечно. Лесба, которая помогала ему делать маски.

Бивен остановился посреди прохода.

— Откуда ты все это знаешь?

— В те времена я был рассыльным. Так что это я мотался между офисом и мастерской. Доставлял досье этих бедолаг, чьи лица остались в траншеях. Студия находилась в доме одиннадцать по Линденштрассе, в районе Кройцберг. Могу сказать, наездился я тогда на своем велосипеде.

Они дошли до конца прохода. Бивен уже собирался свернуть в следующий, когда хозяин здешних мест стукнул ногой по стоящему на полу жестяному ящику.

— Все здесь.

— Поможешь дотащить?

— Эй, отсюда ничего нельзя выносить.

— Я имел в виду, дотащить до твоего стола.

Пять минут спустя Бивен погрузился в пыльные досье. На глаз их было несколько сотен. Даже в самых оптимистичных мечтах ему не могли привидеться более упорядоченные архивы. А главное, все досье были распределены по именам скульпторов, которые работали с пациентами.

Три альбома с обтянутыми тканью обложками содержали данные о подопечных Рут Сенестье. На левой странице находилась фотография солдата, справа были обозначены его имя, возраст, а также место, дата и обстоятельства получения ранения. Там же содержался краткий диагноз, очевидно выписанный из медицинской карты. Наконец, несколько строк посвящались мерам предосторожности при изготовлении маски (формовка, примерки).

Почерк Рут — она писала перьевой ручкой с фиолетовыми чернилами — был четким, твердым, очень разборчивым, что понравилось Бивену. Он не торопясь пролистал один из альбомов, разглядывая фотографии. Никогда в жизни он не видел ничего отвратительнее. Что-то вроде перепаханной плоти, безумного замеса из мягких тканей и твердых костей, нечто, не имеющее названия. Осколки снарядов или близкие взрывы обнажили мускулы и ткани подобно лемеху плуга, все перевернувшего, перемешавшего и разрыхлившего. Вот только отныне ничто не произрастет из этих ликов ужаса.

Когда Бивен навещал отца в госпитале, ему встречалось множество изуродованных пациентов, но их черты были скрыты повязками. Он только помнил, что у большинства под подбородком висели мешки для сбора слюны. Франц, еще мальчишка, был поражен сходством с лошадьми на ферме, которые ели овес из подвешенной на шее торбы.

С тех пор он прочел множество книг о той войне и понял, как появились такие раны. Тот конфликт был окопной войной, когда наиболее уязвимой частью тела являлась голова, то есть лица солдат. Нечто вроде ярмарочного тира, только растянутого на восемьсот километров. Прогресс артиллерии довершил остальное.

Франц вдруг вспомнил, что эта сволочь Клемансо потребовал, чтобы при подписании Версальского договора присутствовали пятеро французов с изуродованными физиономиями, как будто такие раны получали исключительно лягушатники. Говнюки французы. Ему не терпелось попасть на фронт, там он им покажет…

Бивен закрыл альбомы. Он заберет эти папки. С Хёлмом и Альфредом они составят список всех раненых, с которыми работала Рут, и проверят для начала, не имел ли кто-то из них проблем с правосудием. Или просто досье в гестапо. Весьма неопределенно, конечно, но надо же с чего-то начинать.

Он ушел украдкой, чтобы не попасться на глаза архивариусу, с папками под мышкой. В очередной раз подумал, что предложенная Минной версия весьма сомнительна. Но после разочарования с нацистскими кинжалами этот вариант оставался единственным.

Вечером вестибюль гестапо был едва освещен. Только камень, тишина и тени перил на плитах. Возвращалось ощущение таинства пустой церкви или же заброшенного замка, в котором любят играть дети, пробираясь вдоль стен, вдыхая запах влажного известняка и чувствуя под подошвой неустойчивость плиты…

В эти секунды Бивен забывал о про́клятой сущности этого места. Ему казалось, что он у себя, что он владетельный сеньор (ну или епископ, если угодно) и в одиночестве командора обдумывает важные тайны.

Обычно как раз в такой момент вваливались два гестаповца, волоча за собой окровавленного человека, тяжело хлопала дверь или же где-то на этажах раздавался душераздирающий крик — короче, случалась одна из тех мелочей, которые вправляют мозги на место. Не сеньор и не командор, а всего лишь инквизитор, если уж продолжать в том же духе.

Он поднялся к себе на этаж. Из-под дверей пробивался свет. Пыточных дел мастера не знали отдыха. В гестапо вкалывали вовсю. Можно было во многом упрекнуть маленьких солдат Третьего рейха, но только не в отсутствии усердия.

Бивен невольно пошел на цыпочках, чтобы не скрипеть паркетом у порога берлоги Грюнвальда и не видеть его тупую рыбью морду. Открыл свой кабинет, забросил фуражку на вешалку (ему нравился этот жест, очень по-американски) и пнул ногой сапоги Динамо, который дрых в его собственном кресле, забросив разутые копыта на стол.

Хёлм заворчал. Бивен смахнул его ноги и положил на кожаную поверхность покоробившиеся альбомы Рут Сенестье.

— Что это?

— Архивы Красного Креста.

— С какой стати?

— Возможно, там наш убийца.

Динамо осторожно, одним пальцем открыл верхнюю тетрадь и глянул на страницы.

— Фу! Что это за страхолюдство?

— Солдаты, обезображенные на Большой войне.

— Да, физиономии у них как раз подходящие.

— Не говори так. Они жертвы, и ты это знаешь.

— Герои! — хмыкнул Хёлм.

— Именно.

Динамо поднял руки в знак раскаяния — он знал, что с Бивеном на эту тему шутить не стоит.

— И наш клиент должен быть среди этих освежеванных окороков?

— Возможно.

Хёлм шумно вздохнул и потянулся.

— Понять не могу, что ты творишь в этом расследовании.

Франц невольно засмеялся:

— Я тоже. Ты собрал сведения о трупе на Ку’дам?

По дороге в кабинет Крауса Бивен успел позвонить Динамо и изложить ему подробности. Верный помощник взял на себя анонимный звонок в Крипо, чтобы эти господа «обнаружили» труп, который им поднесли на блюдечке.

Францу не хотелось, чтобы была установлена связь между этой смертью и адлонскими убийствами. С помощью Минны он стер все их отпечатки и обыскал мастерскую, проверяя, чтобы ничто, абсолютно ничто не могло связать покойницу с Минной фон Хассель или какой-нибудь женщиной из «Вильгельм-клуба». Он ничего не нашел. Тем лучше. Тем хуже.

Но он не терял надежды, что в Крипо сумет найти какую-то деталь, которая может быть ему полезна. Поэтому и попросил Хёлма приглядывать за расследованием — Динамо знал всех.

— Ты позвонил своим приятелям в Крипо?

— У них пусто. Но эти парни ни на что не годятся.

Бивен был не согласен. Полицейских офицеров просто отставили в сторону. В таком государстве, как рейх, где сама мысль о гражданском убийстве не имела права на существование, не было нужды в уголовной полиции, которая, кстати, теперь стала лишь тенью того, чем была. Начиная с 1933 года ее ряды наводнили нацисты и теперь занимались только тем, что преследовали невиновных.

Бивен оставил два альбома себе, а один отдал Хёлму, объяснив, о чем идет речь, прежде чем отправить подручного в соседний кабинет сверять имена солдат с теми, которые найдутся в архивах intra-muros. Если в гестапо действительно имелись досье на всех, будет что-то и на этих парней.

Оставшись один, Франц рухнул в свое кресло, совершенно измотанный. Вторая половина дня промелькнула так быстро, что у него не хватило времени, чтобы задуматься о невероятном стечении обстоятельств, которым сегодня было отмечено расследование. Минна фон Хассель, докторша, занимавшаяся его отцом, дала ему новый след. Это было поразительно, и Бивен, по натуре суеверный, видел тут нечто большее, чем совпадение: руку судьбы.

Прав ли он, решив работать в связке с двумя психиатрами, которые терпеть не могут друг друга? Время покажет. Эта часть расследования была подпольной, и в любом случае никто никогда не узнает, что он обратился за помощью к кому-то вне стен гестапо.

Его мысли на несколько секунд задержались на Минне, неожиданно оказавшейся деятельной и блистательной. Его это не удивляло, но он склонялся к точке зрения Крауса: с какой стати богачке и баронессе, умной и получившей прекрасное медицинское образование, хоронить себя в такой гиблой дыре, как Брангбо?

Последняя мысль напомнила ему об отце и списке, о котором говорила Минна. Эрнст Менгерхаузен. Замок Графенек. Он совершенно забыл про первую проблему. Что он за паршивый сын…

Бивен вытянул ногу и несколько раз ударил каблуком в перегородку. Через несколько секунд на пороге кабинета материализовался Динамо.

— Что случилось?

— Ты что-нибудь выяснил про Эрнста Менгерхаузена?

— Кто это?

— Медик, про которого я говорил тебе сегодня днем. Гинеколог.

— Времени не было.

— Займись этим немедленно! У нас наверняка на него что-нибудь есть.

Хёлм заворчал:

— Ты уж определись, мне заниматься твоими уродами или твоим медиком?

— Динамо, открою тебе тайну: у мозга два полушария.

— Точно, а у меня еще и парочка в штанах.

Родители Минны построили себе особняк в квартале Далем, в округе Целендорф, на западе Берлина. Район и университетский, и жилой, где с 1933 года повеял мощный ветер перемен: все богатые евреи оттуда были изгнаны, а их место заняли известные деятели нацистского мира. Мартин Борман, Генрих Гиммлер, Лени Рифеншталь…[95]

Фон Хассели, не дожидаясь перемен, построили в двадцатых годах свой «храм» согласно заповедям Баухауса[96]. Как настоящие интеллектуалы-революционеры, они очень рано заинтересовались этими гениальными архитекторами, решившими покончить с фигурными тортами в вильгельмовском стиле.

Фон Хассели не сумели заполучить самих «мэтров», Вальтера Гропиуса или Людвига Мис ван дер Роэ, слишком занятых развитием своей школы, зато наняли одного из их учеников. Архитектор воздвиг среди сосен и берез здание из армированного бетона. Кирпичная отделка, огромные оконные проемы, заасфальтированные крыши-террасы: великолепие и чистота линий.

Таким образом Минна оказалась обитательницей виллы в entartet стиле (дегенеративном) и теперь одиноко бродила в обстановке, больше подходящей для призраков: вся мебель — шедевры, принадлежащие Мис ван дер Роэ или Вильгельму Вагенфельду, — была закрыта белыми чехлами, узоры тканей, придуманных Анни Альберс, покрывались плесенью, а окна с геометрическими формами Йозефа Альберса теперь напоминали тюремные решетки.

Здесь неукоснительно следовали принципам Баухауса, а потому стены из железобетона были оставлены в их натуральном виде. Кстати, линии отличались бесхитростной простотой. Прощайте, флористические извивы. Забыты и ар-деко, и ар-нуво. Важны только форма, материал и цвет…

В юности Минна боялась этого дома, но теперь чувствовала себя здесь хорошо, укрывшись в своем блиндаже, как соболь в дупле.

Прежде чем отправиться в Новый Свет, родители дали ей строгие указания относительно содержания дома и даже оставили отдельный банковский счет на оплату прислуги. Минна поторопилась растратить эти деньги на различные наркотики и коньяк. Она рассчитала весь персонал и спокойно наблюдала, как все затягивается паутиной. Только Эдуард, дворецкий, еще боролся с подступающей разрухой.

В любом случае Минна считала, что пребывает здесь временно. В один прекрасный день господа национал-социалисты обратят внимание, что вполне достойное пространство — более четырехсот квадратных метров жилой площади — в одном из самых роскошных кварталов Берлина практически свободно. Они разместят здесь какое-нибудь министерство или же администрацию. Пошла вон, пьянчужка!

Выйдя из машины, Минна вздрогнула: в тени гаража неподвижно стоял высокий бледный человек.

— Эдуард? Ты меня испугал.

— Рад вас видеть, госпожа баронесса.

Эдуард состоял на службе у фон Хасселей со времен царствования Вильгельма II, то есть являлся частью меблировки. С тех пор как вилла опустела, он все равно приходил каждый день, взяв на себя снабжение и хозяйство.

— Я тоже, — сухо ответила она (его молчаливое присутствие сильно ее раздражало).

Эдуард, всегда строго придерживающийся протокола, был облачен в белый пиджак с бабочкой на крахмальном воротнике — он напоминал ей официантов в шикарных барах, где она тусовалась столько вечеров, пока не начала новую жизнь, приняв назначение в Брангбо.

Он держал в руках что-то вроде черных сеток, выглядевших на фоне его белого пиджака как скопление мух.

— Что это? — спросила она.

— Марля, госпожа баронесса, для ваших фар. Ее выдают в мэрии. Вы, конечно же, в курсе, что Германия этой ночью напала на Польшу. Объявлен комендантский час и затемнение. Отныне в Берлине больше не должно быть открытого света. И все фары должны быть приглушены.

Эта простая деталь позволила ей осознать ситуацию: вполне возможно, что на голову Берлина посыплются бомбы с французских или английских самолетов. Она совершенно забыла про эту новость. Ну надо же!

Минна оглядела дюжину канистр с бензином по двадцать литров каждая.

— Горючее также нормировано, госпожа баронесса, — похоронно продолжил Эдуард. — В Берлине остались открытыми всего дюжина заправок, не больше. Я подумал, что следует иметь запас горючего.

— Ты правильно сделал, — сказала она, чтобы доставить ему удовольствие.

— Я также закупил электрические фонари и…

— Хорошо, Эдуард, расскажешь мне об этом позже.

Выходя из гаража, она заметила несколько противогазов, висящих на специальной стойке. И обратилась в бегство. Ей не хотелось, чтобы Эдуард, с его физиономией призрака и вещанием Кассандры, двинулся за ней по пятам.

Не зажигая света, она прошла через гостиную и отправилась на кухню. Приготовила себе чай — коньяк еще немного подождет — в знаменитом круглом чайнике из жаростойкого стекла, произведении Вильгельма Вагенфельда.

С этим огромным домом у нее было связано мало воспоминаний. Когда семья сюда въехала, Минна только-только начала учебу на медицинском факультете и бо́льшую часть времени проводила у себя в комнате за книгами. Только сейчас она открывала для себя эти необитаемые пространства, где эхо немного смягчалось пылью и все напоминало об ожидавшем ее мрачном будущем. С некоторыми шансами она умрет в этом святилище — или под бомбами, или от передоза эфира, или в этиловой коме.

Когда чай заварился, она взяла прозрачный стеклянный шар и уселась на пол рядом (какая ирония!) с шезлонгом работы Мис ван дер Роэ — стоил, кажется, целое состояние, но нацисты с легким сердцем соорудили бы из него небольшой костер.

Держа чашку обеими руками, словно пытаясь согреться, она изо всех сил призывала чудо, и оно почти сразу свершилось: ливень. Как раз то, что она любила в этом огромном доме больше всего: слушать, как по всему пространству растекается звук дождя, меняя ритмы и тональность, но всегда выдерживая главный мотив — жизни, плодородия, очищения.

Она закрыла глаза. Дождь над Берлином… В такие моменты в ней возрождалась надежда. Сила жизни никуда не денется, давая новую энергию тем, кто выжил в это жуткое время, и сметая нацистский сброд. Это она и видела под закрытыми веками, на это и надеялась.

Внезапно она осознала, что смерть Рут уже отдалилась как реальное событие, превратившись в один из элементов расследования среди прочих. Приходилось признаться хотя бы самой себе: это дознание возбуждало ее. Оно почти заслонило опасность, нависшую над Брангбо…

Она отпила новый глоток — чай английский, то есть индийский, собранный на отрогах Гималаев, по нынешним временам стоивший дороже, чем французское вино. Опять-таки запоздало поняла, что была рада снова увидеть Симона Крауса. Маленького человечка, для которого рост стал таким наваждением, что он готов был отбросить все доводы разума, лишь бы стать повыше. Из тех, кто предпочтет носить подпяточники, вместо того чтобы написать фундаментальную книгу, хотя мог бы сделать это одной левой. Напомаженный недоносок, саркастичный и претенциозный, куривший одну за другой «Муратти» и носивший костюмы такого класса, какими не мог похвастаться и десяток берлинцев…

Да, ее грела мысль искать убийцу бок о бок с ним, раз уж не получилось вместе вести психиатрические исследования. В сущности, выходило почти одно и то же, и она с радостью предвкушала работу на пару с этим блестящим умом. Конечно, она хотела найти убийцу Рут, но не меньше стремилась оказаться на высоте своего напарника, клоуна, который был не юродивым при короле, а королем юродивых.

Она поднялась, сказав себе, что нужно встряхнуться. Как и всякий раз при наступлении ночи, она стояла на перепутье: работа или отключка, сосредоточение или дрейф по волнам… Коньяк еще подождет: на этот вечер у нее была другая программа.

Поднимаясь на второй этаж, она натолкнулась на свое отражение в зеркале. Ну и видок у нее… Вытянувшееся лицо, глаза, обведенные кругами чернее туши, а кожа, боже мой! Бледно-розовая, переходящая в серую, как пепел в щупальцах сумерек…

Она поднялась в кладовку, заменявшую чердак. Без труда нашла ящики, где хранился ее личный архив — от первых девчачьих дневников до университетских конспектов. Нашла материалы по немецким убийцам, которые собрала для диссертации. Она тогда не вылезала из зданий суда, рылась в газетных подписках и психиатрических отчетах.

Она достала странный обзор, относящийся к первым десятилетиям ХХ века в Германии. В тени Большой войны, считавшей трупы миллионами, существовало и немало других преступлений. Конечно, нападения и ограбления, но также и нечто вроде черных самородков: убийства, совершенные исключительно ради удовольствия или же в состоянии неодолимого порыва, — злодеяния психопатов.

Среди них были свои звезды: Петер Кюртен, «Дюссельдорфский вампир», который в двадцатые годы убивал и насиловал детей и взрослых. Приговоренный к смерти (и казненный) в 1931 году, после того как признался в восьмидесяти убийствах и в том, что пил кровь своих жертв, он остался в памяти потомков благодаря вышедшему в том же году фильму Фрица Ланга «Господин Проклятый»[97], вдохновленного его преступлениями.

Фриц Хаарман, «Ганноверский мясник» (немцы любили давать прозвища этим монстрам), между 1918-м и 1924 годами убил около тридцати мужчин, по большей части проститутов. Почему «мясник»? Утверждалось, что он продавал на черном рынке куски человеческой плоти. Гильотинирован в 1925-м.

Карл Денке тоже неплох. Прозванный «Папашей Денке», он охотно предлагал бомжам горячую еду. Правда, несчастные не подозревали, что их собственная плоть станет основным блюдом его следующей трапезы. Во время обысков в его доме обнаружили огромное количество зубов и костей, а также консервы из человеческих останков. Повесившийся в камере почти сразу после ареста, в 1924 году, он не оставил себе возможности объяснить свои каннибальские вкусы.

Были и другие… Извлекая один за другим старые материалы, Минна заново удивлялась, сколько же в Германии на протяжении последних трех десятилетий было преступников, которые убивали, увечили, пожирали своих жертв. А еще ее удивил — и тронул — собственный почерк примерной ученицы. Полное ощущение, что это личный дневник девочки-подростка, в то время как речь там шла о смертоносных монстрах — тема, которая, следовало признать, всегда ее увлекала. Особенно те, кого она называла «чистыми убийцами», — люди, подменившие любовь смертью, а сексуальное стремление стремлением убивать…

Перелистывая старые газетные вырезки, она напала на интересный случай. Альберт Хоффман, родился в октябре 1894-го, убил двух женщин в 1911–1912 годах в Берлине. Характерная особенность: он забрал их обувь.

Ранее несовершеннолетнего парня уже дважды сажали в тюрьму за сексуальную агрессию и попытку изнасилования (собственной матери). Освободившись в 1910-м, он сначала убивает Марту Вебер, двадцати семи лет, модистку. Он душит ее, вспарывает живот и забирает обувь; все это в Тиргартене. Поскольку он заодно украл у нее деньги, следователи не обратили внимания на босые ноги покойницы. В следующем году у Хоффмана случается рецидив: он убивает Елену Кох, двадцати двух лет, портниху, на берегу Шпрее, на северной оконечности Музейного острова. Тот же modus operandi[98], но на этот раз он не прикоснулся к деньгам жертвы.

Несмотря на сходные детали двух убийств — вспарывание живота, кража обуви, — полиция так и не смогла напасть на след. И только чистое везение позволило в 1913-м поймать убийцу. В июле месяце мужчину застали в морге католического госпиталя Святой Ядвиги, в квартале Шпандау, в тот момент, когда он вскрывал живот женского трупа.

Арестованный Хоффман признается в убийстве Марты Вебер и Елены Кох. Он сообщает детали, которые известны только полиции, или те, которых полиция не знала, например точные обстоятельства, при которых он настиг жертв.

Война еще не началась. Немецкая административная машина мелкой трусцой продвигается вперед. Хоффмана судят. Ему девятнадцать лет. Его не приговаривают к смерти. Двадцать лет тюрьмы. Дело закрыто.

Минна не имела никаких дополнительных сведений об этом жалком субъекте. Этот случай затерялся в ее заметках, в той массе информации, которую она собрала в начале своего исследования и в результате так и не использовала. Она опросила множество убийц, побывала в тюрьмах Берлина и даже всей Пруссии. Но ей не попадался Альберт Хоффман, который на тот момент отбывал срок в тюрьме Моабит.

Минна снова перечитала газетные статьи. Потом еще раз и еще. Обувь. Потрошение трупа. Места убийств — Тиргартен, Музейный остров… Если ее подсчеты верны, Альберта Хоффмана должны были освободить в 1933-м. Вроде сходилось. Одна неувязка, зато серьезная: как убийца мог быть ранен на фронте, если сидел в берлинской тюрьме?

Она глянула на часы: десять. Мурашки в ногах и искры в голове. Неужели она уже нашла их убийцу? Притормози, моя милая!

Она подумала о единственном месте, которое этой ночью еще открыто, — как ни парадоксально, именно потому, что закрыто всегда. Тюрьма на Лертерштрассе. На северо-западе Берлина, в квартале Моабит. Там и терялся след Альберта Хоффмана. Оттуда и нужно начинать.

Эдуард был прав: в Берлине ввели комендантский час. Ни единого лучика света во всем городе. Фонари, неоновые вывески ресторанов, обычно подсвеченные памятники — все было погружено во мрак. Машин на улицах оставалось совсем немного, да и те с затемненными фарами и почти невидимы. Автобусы для ориентирования пользовались единственным синеватым подфарником, а огни трамваев тоже затянули черной марлей. Что до окон домов, все они были занавешены тканью или закрыты ставнями.

Пешеходы, а их было много (никто еще не верил в бомбардировки), использовали фонарики с синими лампочками. Результатом стало нечто вроде Млечного Пути сапфирового цвета: мириады драгоценных камней, рассыпанные повсюду у изножий берлинских зданий, кружились, подобно светлячкам.

Минна направилась в район Моабит.

После вчерашнего преследования и смерти подруги мысль вернуться туда вызывала у нее отвращение. Но Лертерштрассе находилась довольно далеко от Вестхафенских доков, а день выдался такой нервный, что она только мельком вспомнила о нападении накануне.

Она аккуратно вела машину. Днем были приняты меры предосторожности: края тротуаров и углы покрасили белой краской, чтобы машины и пешеходы различали направление. У Минны возникало ощущение, будто она движется по лабиринту, нарисованному мелом на черной доске.

Тюрем в Берлине хватало: Колумбия-Хаус, тюрьма в Шпандау, казармы в Лихтерфельде и большая часть водонапорных башен, которые СА в каждом квартале превратило в свои центры для допросов. Не считая таких заведений, как гестапо или СД, располагавших собственными камерами…

Тюрьма Моабит занимала особое место. Образец прогресса, она была единственной, где имелись индивидуальные камеры — пусть даже сегодня любая из них была забита под завязку политическими заключенными.

Шесть слившихся в единое целое гектаров всего в нескольких шагах от центрального вокзала Берлина, разделенных на пять «паноптических»[99] секторов. Идея заключалась в создании кругообразного замкнутого пространства, в центре которого стояла башня, позволяющая тюремщикам наблюдать за всеми камерами разом. А лучше всего (или хуже) было то, что заключенные никогда не знали, в какой момент за ними наблюдают. Английский принцип «передоверить наблюдение наблюдаемым», то есть внушить заключенным, что за ними постоянно шпионят.

И хотя тюрьма была построена уже около века назад, ее дух и логика как нельзя лучше соответствовали заповедям нацистского режима, который в определенном смысле и сам был государством «паноптическим». Именно в этом и заключалась цель Гитлера, Геринга, Гиммлера и иже с ними — создать у граждан великого рейха ощущение, что за ними постоянно следят.

Минна припарковалась недалеко от здания и могла полюбоваться его частью. С внешней стороны тюрьма напоминала огромную кирпичную крепость, образованную множеством открытых небу венчиков, внутри которых бесконечными рядами шли тюремные камеры. В центре каждого круга маяк возносил свой прожектор, но не для того, чтобы направлять затерявшихся моряков, а чтобы поддерживать в заключенных навязчивую паранойю.

Благодаря своему врачебному удостоверению она без труда проникла внутрь тюрьмы. После того как ее впустили в первую дверь, ей пришлось ждать в предбаннике с крашеными цементными стенами, где выстроились несколько стульев и стол, облицованный потрескавшимся пластиком. Стены были непристойно телесного цвета. У них была необычная текстура: нечто вроде очень плотной штукатурки, покрывающей и стены, и пол, и потолок. Это вещество создавало ощущение, что вы находитесь в полости, обтянутой человеческой кожей.

— Хайль Гитлер!

На пороге пещеры стоял человек в мундире СС. Его черная форма четко выделялась на бежевом фоне стен.

— Минна фон Хассель, — представилась она, протягивая свои бумаги.

— Кто именно вас вызвал? — спросил эсэсовец, внимательно просмотрев ее удостоверение личности и профессиональную карточку медика.

— Себастьян Либерман.

Перед приходом она выучила несколько имен.

— Очень сомневаюсь. Он вышел на пенсию три года назад.

Ее тактика потерпела поражение. Все тюремщики, с которыми она в свое время сталкивалась, наверняка были заменены фашиствующими молодчиками вроде этого типа. Тридцатилетние, вскормленные гитлерюгендом и поклявшиеся в верности фюреру на пятьдесят лет вперед.

— Простите, я, наверно, спутала. Карл Яновиц?

Человек нахмурился и двумя кулаками уперся в свой ремень. Наверняка научился этому в офицерской школе.

— Он с вами сегодня связывался?

Повезло. Надзиратель не только все еще здесь работал, но и был на дежурстве этим вечером. А поскольку везенье никогда не приходит одно, то, произнося его имя, она вспомнила и его самого: невысокий толстячок со светлыми волосами, которые вечно топорщились на макушке.

— Он позвонил в мою клинику. Хотел, чтобы я заехала по поводу одного из ваших… заключенных.

— У нас есть собственные врачи.

— Я психиатр. Его интересовало мое мнение об одном арестованном…

— Как того зовут?

— Он не уточнил. Он просто сказал, что это срочно. Но мне пришлось ехать из Брангбо и…

— Подождите здесь.

Теперь она совершенно отчетливо вспомнила того тюремщика: битый жизнью ветеран, заработавший в траншеях Железный крест и все же сохранивший на лице улыбку. Одна надежда, что любопытство возьмет в нем верх и он выйдет к ней, чтобы выяснить, чего же от него хочет эта дамочка-психиатр…

— Минна фон Хассель.

Перед ней стоял Карл Яновиц. Немногие оставшиеся волосы по-прежнему облачком вились у него над головой, напоминая сахарную вату. Из светлых они стали седыми, но вид имели тот же: легкая дымка над шишковатым черепом. Ниже — округлые черты, перечеркнутые густыми властными усами.

Он не двигался, сдвинув ноги и заложив руки за спину. Форма казалась ему тесной, словно осталась с былых времен, когда он весил на несколько килограммов меньше. Со своими позолоченными пуговицами и лакированными сапогами он походил на оловянного солдатика, которому дали молотком по голове.

— Вы… вы помните меня?

Его улыбка больше смахивала на задравшийся ремешок от фуражки.

— Здесь не часто видишь женщин. Что за история с заключенным, которому понадобился психиатр?

— Мне срочно надо было вас увидеть. Вот я ее и выдумала.

— Да ну, срочно? — повторил он сухо, но задумчиво.

Мужчина казался сплющенным. И не только своей одеждой, но и дисциплиной, тюрьмой, годами надзирательства. Такое впечатление, что он превратился в собственного тюремщика.

— Кофе? — предложил он, вытаскивая наконец руки из-за спины.

В руках у него были пивная фарфоровая кружка с оловянной крышкой и два стаканчика для рома. Разнородный набор наводил на мысли об обысках, которые надзиратели обычно устраивают в камерах.

— С удовольствием.

Они дружно уселись, и Яновиц разлил кофе. На фарфоровой кружке были изображены мужчина в коротких штанах и женщина в фольклорном костюме, ее большие груди вываливались из лифа. Парочка отплясывала лихой Schuhplattler[100].

Они молча сделали по глотку кофе, очень вкусного, но густого, как деготь.

— Минна фон Хассель, — повторил он все тем же мечтательным тоном. — Малышка-студентка… — Он поднял глаза, как будто только сейчас осознал, что воспоминание в данный момент сидит прямо напротив него. — И кем вы стали?

— Я теперь психиатр, руковожу клиникой для душевнобольных в Брангбо.

Он издал смешок, затерявшийся в густых усах.

— Я знал, что у вас все получится.

— А вы? — спросила она из вежливости.

— Ну, я… Я по-прежнему здесь, в этой гигантской каталажке. Стены-то остались на месте, а вот внутри все перевернулось с ног на голову.

— Что вы хотите сказать?

Он снова плеснул ей кофе.

— Когда-то плохие парни сидели за решеткой, а хорошие за ними надзирали. А сегодня все наоборот.

Яновиц явно считал себя неуязвимым для любых нацистских наездов. Свою вакцину он прикрепил себе на грудь. Железный крест, ярко блестевший как одинокая звезда на темной ткани кителя.

— Юная дама, — заговорил он после недолгой паузы, — время уже за полночь. Вы же не потащились в такую даль, только чтобы узнать, как у меня дела. Так чего вы хотите?

— Я приехала узнать про одного из ваших заключенных. Про Альберта Хоффмана.

— Я знаю минимум двоих с таким именем, и только в этом секторе.

— Он был приговорен в тысяча девятьсот тринадцатом за убийство.

— В тысяча девятьсот тринадцатом? Мафусаиловы времена! Я здесь еще даже не работал.

Да, история, с которой приехала Минна, имела место двадцать шесть лет назад, а с тех пор случилась Большая война, Веймарская республика, национал-социализм…

— Я говорю об очень опасном преступнике. Тогда его арестовали за убийство двух молодых женщин.

— И не приговорили к смерти?

— Он был несовершеннолетним. И получил двадцать лет.

Она наклонилась к нему. Начало было не самым удачным, но этот покрытый пластиком стол и витающий в воздухе запах мастики вдруг показались ей теплыми, успокоительными — и вестниками надежды.

— Послушайте, герр Яновиц. У меня есть основания полагать, что Хоффман убил снова. Совсем недавно. И в то же время он, кажется, участвовал в Большой войне.

— Как это?

Она откинулась на стуле и развела руками:

— Я рассчитывала, что это вы мне объясните.

Яновиц опустил голову. Его подбородок, упершись в ворот, пошел складками, как шелковая драпировка. Вся поза выдавала глубокое раздумье, но еще, следует признать, привычную дремоту старого доброго тюремщика.

— Подождите меня здесь, — наконец сказал он, поднимаясь.

Он удалился подпрыгивающей походкой, и Минна опять осталась одна в голой холодной коробке. Ожидая стойкого солдатика, она снова оглядела обстановку и заметила, что здесь чисто, даже безукоризненно чисто. Сам этот факт наполнил ее грустью: даже узники нацизма жили в лучших условиях, чем ее собственные пациенты.

— Вы были правы, — подтвердил быстро вернувшийся тюремщик.

Он держал на согнутых руках картонную папку, поверх которой лежал небольшой холщовый мешок. Снова устроился напротив Минны, и она сделала над собой гигантское усилие, чтобы не наброситься на папку и не открыть ее одним махом.

— Ваш Альберт Хоффман был мобилизован в тысяча девятьсот семнадцатом, — бросил он, развязывая тесемки дела.

— Как такое возможно?

Яновиц послюнявил пальцы и принялся листать страницы.

— В тот год немецким войскам не хватало людей. Они призывали мальчишек, комиссованных, душевнобольных. Чистое пушечное мясо. Зэкам тоже предложили отправиться на фронт в обмен на сокращение срока. А почему бы и нет? С какой стати им тут прохлаждаться, пока французские снаряды сносят головы нашим ребятам.

— Альберт Хоффман так и поступил?

Яновиц уставил указательный палец в одну из рукописных страниц.

— Да, десятого марта девятьсот семнадцатого. Его отправили на фронт, но ему не повезло. Он погиб в битве при Аррасе двадцать второго апреля того же года. Я там был. Фугасы и шрапнель так и сыпались. Настоящая мясорубка. Парни дохли как мухи.

Минна чувствовала, что эта информация и подтверждала, и опровергала ее гипотезу. Она не сомневалась: Хоффман жив.

— Как он погиб? — спросила она.

— Тут про это ничего не написано, — признал тюремщик. — По большей части оставалось неизвестно, как именно парни перекинулись. Вот и про Хоффмана нет никаких уточнений, ни места смерти, ни где похоронен. Но следует понимать, что́ тогда творилось. Тысячи трупов в день…

— А что в этом мешочке?

Она не могла отвести глаз от полотняной котомки, которую Яновиц положил рядом с папкой.

— Его личные вещи. Семьи у него не было. Вот нам и прислали их сюда, в Моабит.

— Можно?

Яновиц кивнул, Минна взяла мешок и открыла. Вывалила содержимое на стол: зажигалка, медальон с Девой Марией, номерной знак убийцы, погибшего в бою.

Четко выбитые на цинке знаки легко читались:

ALBERT HOFFMANN

BERLIN

15-9-1898

1067543914

Ersatzdivision[101], IX. A. K.

Reservekorps[102]: R. K.

Минна держала в дрожащих пальцах маленькую овальную бляху. В глубине мозга что-то забрезжило…

Яновиц подтолкнул к ней папку, мешок и его содержимое.

— Подарок, — весело бросил он.

— Вы хотите сказать…

— Забирайте все это. Если парень вас заинтересовал, вам это нужнее, чем нам.

— Спасибо, герр Яновиц. Не знаю, как и…

— Ну так не говорите ничего и отпустите меня подремать. Рад был снова вас повидать, фройляйн!

— Ты так и спишь с напомаженной головой?

— Это не то.

На пороге своей двери стоял Симон, с волосами одновременно и липкими, и всклоченными. Глаза на едва проснувшемся лице глубоко запали в орбиты, как две заклепки.

— А что это? — спросила Минна.

— Гель для электродов.

— Гель для электродов?

— Сейчас два часа ночи. Чего ты хочешь?

— Мне кажется, я вычислила убийцу.

Она зашла, не дожидаясь позволения. В полутьме заметила эскизы Пауля Клее, кубистский ковер. Ей нравилась эта квартира. Сочетание вкуса и дерзости. Последний бастион искусства завтрашнего дня.

— Бивен едет. Сделаешь нам кофе?

Час спустя все трое сидели в кабинете. Тот же расклад: Симон за своим письменным столом, Бивен в кресле и Минна на диване — руки в карманах, сама сдержанность, хотя открытия этой ночи принадлежали ей.

Найти Бивена не составило труда: он так и не покидал гестапо. Она даже задалась вопросом, есть ли у него настоящее жилье.

Симону понадобилось несколько минут, чтобы одеться и привести в порядок прическу: волосы прилизаны, как на расписной кегле, яхтсменский ярко-голубой пуловер и парусиновые штаны — полное впечатление, что его парусник качается на волнах где-то неподалеку.

В нескольких словах Минна изложила результаты своих изысканий. Альберт Хоффман. Его профиль, совпадающий с профилем их убийцы. Как его мобилизовали. И как он исчез.

— К чему ты ведешь? — с раздражением бросил Симон. Кофе он им приготовил, но без всякого энтузиазма. — Если твой парень погиб, то что это нам дает?

— В том-то все и дело. Я думаю, он не погиб.

— С чего ты взяла?

— Хоффман исчез во время битвы при Аррасе. Там были горы трупов. Он легко мог подменить свою бляху, сняв другую с мертвеца.

— Тебе не кажется, что ты слегка увлеклась?

— Дай ей договорить, — приказал Бивен, на которого гипотеза Минны, похоже, произвела куда большее впечатление, чем на Симона.

Минна в конце концов встала и начала расхаживать за спиной Бивена. Ей казалось, что она разгуливает в тени холма.

— Я представляю себе эту сцену, — заговорила она тоном, который даже ей самой казался слегка напыщенным. — Снаряд сносит лицо Хоффмана. Он выживает после взрыва. Весь день валяется в грязи.

— Почему «весь день»? — спросил Симон, прикуривая «Муратти».

— Потому что санитары могли подобрать раненых только ночью, — вмешался Бивен. — Днем бы их перестреляли как кроликов.

Симон приподнял брови: то ли «я не знал», то ли «это еще надо доказать».

— Итак, — продолжила Минна, — он агонизирует в грязи и холоде. И вот что он себе говорит: если он выкарабкается, у него будет новое лицо. В любом случае другая внешность. Между тем, что его ждет после окончания войны? Тюрьма. Конечно, ему скостят срок за оказанные родине услуги, но так или иначе ему придется еще несколько лет гнить за решеткой. Не считая его печальной славы убийцы женщин. И что он тогда делает? Берет номерной знак у кого-то из лежащих рядом убитых солдат, а в карман тому запихивает свой. Эта бойня — нежданная возможность сменить личность. И существование.

Бивен вмешался. Судя по его настрою, он готов был любой ценой поддержать Минну.

— По-моему, такое не раз случалось. В хаосе боя многие дезертировали или устраивали так, чтобы их считали погибшими. Когда ты в аду, терять тебе нечего.

Симон глянул на гестаповца с некоторым удивлением: подобные рассуждения, да еще с долей сочувствия в голосе, не очень вязались с тем несгибаемым офицером, которого он знал.

Минна порозовела: теперь у нее появился союзник. Бивен поддержал ее, хотя она и чувствовала, что он не совсем объективен.

— Короче, — продолжила она, — он выбрал кого-то приблизительно своих габаритов или же немного похожего на него и поменялся солдатскими жетонами. Комар носа не подточит. Он стал кем-то другим, конечно, изуродованным, но с чистым полицейским досье.

— И что? — спросил куривший с каким-то остервенением Симон.

— А то, что Альберт Хоффман на сегодняшний день разгуливает по Берлину с другим лицом и новым именем.

Симон огрызнулся:

— Это все сплошные россказни. У тебя нет ни единого доказательства, что так оно и было.

— Доказательств у меня нет, но кое-что мы можем выяснить.

Минна встала, порылась у себя в кармане и выложила на стол овальную цинковую бляху.

— Номерной жетон Альберта Хоффмана. С его регистрационным номером и указанием батальона.

— И что?

— А то, что Франц сегодня достал список раненых, с которыми работала Рут Сенестье.

— Все равно ничего не понимаю.

— Нужно сравнить его со списками батальона Хоффмана. Если найдем какое-нибудь общее имя, сомнений нет: это и будет то, которое взял Хоффман, чтобы сменить личность.

Последовало молчание. Минна не была уверена, что мужчины действительно поняли, какую ловкую подмену провернул Хоффман. Он присвоил личность погибшего солдата и был госпитализирован под новым именем. В конце концов он оказался в «Studio Gesicht», где Рут Сенестье в двадцатые годы изготовила для него маску.

Новое имя. Новая физиономия.

— Ладно, — уступил Симон. — Давай делись дальше своими теориями.

— Я не знаю, чем занимался Альберт Хоффман все эти годы, но его стремление убивать проснулось, и ему снова захотелось нанести удар, но в особой маске. В маске Мраморного человека. Вот почему Рут сказала мне, что взяла «опасный» заказ и что ее заказчиком был «дьявол». Альберт Хоффман под новым именем и с переделанным лицом оставался грозным убийцей.

— По-прежнему высосано из пальца, — заключил Симон.

Бивен резко поднялся с кресла:

— Минна права, есть очень простой способ проверить. Возьмем список солдат батальона Хоффмана и сравним с теми, чьи лица «моделировала» Рут. Если всплывет идентичное имя, это наш человек. Парень, погибший рядом с Хоффманом, личность которого тот присвоил…

Минна улыбнулась: она и сама бы лучше не сформулировала. Она не испытывала ни гордости оттого, что откопала этот след, ни раздражения на Симона, который тормозил всеми четырьмя копытами. Она хотела только одного — прищучить эту сволочь. И не важно, кто и как этому поспособствует. Не важно, как потом представят всю историю.

Бивен разглядывал ее своим открытым глазом — второй, казалось, еще спал в ночи.

— Минна, из вас бы получилась устрашающая гестаповка.

— Упаси меня господь. Но ты можешь обращаться ко мне на «ты».

Свидетель этого обмена любезностями Симон Краус возвел очи к небу.

— Ступайте спать, Минна, — еще мягче заключил Бивен. — Вы это вполне заслужили. А мы отправимся в архивы.

Краус, казалось, вынырнул из оцепенения:

— Мы? В какие еще архивы?

— В архивы Deutsches Heer![103]

Симон Краус переживал кошмар наяву. Сначала эта гордячка подняла его в два часа ночи, взвинченная, как электрон. Потом явился гигант, казалось упивавшийся каждым словом баронессы. Затем бредовая история про серийного убийцу, посаженного в тюрьму, выпущенного, убитого и воскресшего. Черт знает что.

Но кошмар продолжался. Теперь он катился в «мерседесе» Бивена, стопроцентно нацистском транспорте, с понатыканными повсюду орлами и свастиками, в направлении округа Кройцберг, где располагался, по словам гестаповца, NSKOV, Национал-социалистический союз помощи жертвам войны. От одной только этой аббревиатуры начиналась мигрень.

Сказать, что он был в плохом настроении, было бы явным эвфемизмом. Когда Минна позвонила в дверь, ему пришлось содрать электроды, датчики пульса и движений глаз, и он даже не успел глянуть на диаграммы. Теперь он не знал, в какой фазе сна она его разбудила, но не помнил ни тени сновидений. Scheiße!

Потом ему пришлось выслушивать их разглагольствования, затягиваясь сигаретой будто кислородом в маске. Что-то в этом расследовании пошло наперекосяк. Мало того, что Минна и он сам захотели принести пользу. Но чтобы Бивен, гауптштурмфюрер гестапо, не нашел себе в помощники никого лучше двух психиатров-маргиналов, без малейшего опыта уголовных расследований, — вот это уже полнейший абсурд. Офицер что-то от них скрывал. Симон был уверен: втихаря Бивен преследует собственные цели…

— Приехали, — бросил тот, постучав в стекло затянутой в перчатку рукой.

Они оказались у совершенно темного здания с большой лужайкой перед входом. Когда глаза привыкли к темноте, их ждал сюрприз: сотни деревянных ящиков, контейнеров, сундуков выстроились на земле, оставив лишь узкий проход к подъезду. Все это охранялось двумя сонными часовыми.

— У них переезд в самом разгаре, — пояснил эсэсовец, вылезая из машины и включая фонарик.

Два миллиона погибших, да, это занимает много места. Имена, даты, обстоятельства гибели — ими были заполнены километры стеллажей, картотек, исчирканных, подписанных и проштампованных бумаг. Сюда же добавлялись четыре миллиона раненых, каждый из которых также имел право на собственную медкарту, описание обстоятельств ранения и выводы. Вся эта гора бумаг должна бы занимать многие этажи, но на данный момент «погибшие за родину», как и выжившие в те годы, лежали на дворе в виде наспех наваленных друг на друга ящиков, как в доках Вестхафена.

Бивен нашел дежурного архивариуса, с которым и заговорил на кодовом языке, состоящем из цифр, дат, названий полков, батальонов и эскадронов. Симон ничего не понимал, и ему было плевать. Он просто уселся на один из ящиков, как ребенок, который глазеет на проходящие поезда.

Пока эсэсовец и его новый товарищ по играм бороздили импровизированные проходы (видно было, как перекрещиваются лучи их фонариков), Симон чувствовал, что на него начинают давить эти бесчисленные мертвецы, собранные под деревянными досками. Он представлял себе траншеи, заполненные кровью, глиной и страданиями, кишащие крысами и комарами, воду, оскверненную кусками плоти, воздух, зараженный тифом и туберкулезом. Он видел грязные лица со свисающими прядями волос, где, как и на бровях, копошились вши, лица, снесенные осколками снарядов, лица, лежащие ничком и захлебывающиеся в грязи…

Ему казалось, что он даже слышит свист бомб, грохот разрывов, мерные ритмы автоматического огня… И эхо всего этого гуляло между ящиками и контейнерами, как в глубине туннеля.

Он не увлекался историей, но знал то, что знали все. За помпезным наименованием «позиционная война» стояли лишь парни, бросавшие гранаты или взрывчатку в консервных банках, привязанных веревкой к простой палке. Звучало бы смешно, если бы в результате именно этих бедолаг, никого ни о чем не просивших, не разрывало бы на куски или их лица не разносило бы вдребезги очередным взрывом.

— Нашел!

Между двумя штабелями контейнеров Бивен размахивал папкой, которая ему в этот момент казалась ценнее любого Грааля.

— Все погибшие и раненые с двадцать второго апреля семнадцатого года только в батальоне Хоффмана! — заорал он, приближаясь.

Он вроде радовался такому количеству крови на столь немногих страницах. Зажав папку в затянутом перчаткой кулаке, он размахивал ею перед носом Симона, совершенно не склонного разделять его энтузиазм.

— Мы сможем сравнить с именами тех изуродованных, с которыми работала Рут, и…

— Я уже понял.

У гестаповца изменилось лицо (в другой руке он по-прежнему держал фонарик, подсвечивая себя снизу, как в немых экспрессионистских фильмах).

— Ты в это не веришь?

— Верю, как ребенок в Деда Мороза. Это красивая история или, точнее, мрачная, но, откровенно говоря, нужно быть довольно простодушным, чтобы ее проглотить.

Бивен сделал еще шаг к нему. По-прежнему сидя, Симон на всякий случай чуть отпрянул.

— Я перепроверил все следы. Я перепробовал все методы поиска, а до меня то же самое проделала Крипо. А КТИ, лучшая научная криминальная лаборатория Европы, все прочесала мелким гребнем. Никто ничего не нашел. Минна первый человек, который предложил что-то новое.

— Минна… — повторил Симон с легкой улыбкой.

— А что такого?

— Ничего.

Бивен засунул папку под мышку и направил фонарь прямо в лицо Симону — довольно агрессивный прием, наверняка практикуемый в гестапо.

Симон уже готов был получить удар по голове, когда Бивен вдруг робко спросил:

— Думаешь, у меня есть шансы?

— Что?

Бивен погасил фонарик.

— С Минной — думаешь, у меня есть шансы?

Несколько секунд Симон так и сидел, ушам своим не веря. И не сдержался, это было выше его сил: вместо ответа он разразился гомерическим смехом.

Когда зазвонил телефон, Симону показалось, что он так и не спал. На самом деле было уже семь утра. А значит, он покемарил пару часов…

— Алло?

Раскаленный добела голос Бивена. Голос наркомана — Симон спросил себя, не принимает ли Бивен что-то совсем уж особенное. Он был как раз из тех, кто вызвался бы добровольцем, чтобы опробовать какой-нибудь новый амфетамин made in Germany[104].

— Что случилось?

— Что случилось? — еще громче повторил Бивен. — Случилось, что я нашел убийцу! Я его вычислил и засек!

Симон с горьким привкусом во рту подумал о своих снах. На этот раз он их помнил. У него хватило времени пройти все фазы — засыпание, легкий сон, глубокий сон… Звонок прервал сновидение в самом разгаре.

Разумеется, ни тени Мраморного человека.

— Даю тебе адрес. Подъезжай.

— Что?

— Это Мейерс-Хоф, дом сто тридцать два по Аккерштрассе, в квартале Веддинг.

Симон не понимал, с чего Бивен так навязчиво стремился подключать его к каждому этапу расследования. Возможно, он мог бы помочь опросить Адлонских Дам или изучить психологический профиль убийцы, но уж точно не арестовывать обезображенного парня, да еще под дождем — по стеклам хлестал ливень.

Может, таков командный дух, унаследованный от гитлерюгенда, хотя Бивен был слишком стар, чтобы сидеть за одной партой с этими жуткими скаутами.

— Я буду ждать тебя на тротуаре напротив.

— Но… мы там что, только вдвоем будем?

— Еще мой заместитель, Динамо, и помощник Альфред.

Никакого смысла спорить. Невозможно остановить несущийся на всех парах Kriegslokomotive. Симон оделся торопливо — как не поступал никогда, — накинул плащ, взял первую попавшуюся федору, и — тореадор, смелее в бой!

Берлин в конце лета любил дождь. Или наоборот. Так или иначе, Симон дождь обожал. Но этим утром, в мерзком настроении и измученный, он был не в состоянии полностью насладиться радостью ливня.

Под зонтом он добежал до Альте-Потсдамерштрассе в надежде найти такси, но ни одной машины видно не было — со вчерашнего дня ввиду начавшейся войны такси стали редкостью.

Вдруг он заметил двуколку, которую тащила лошадь с понуренной головой, не обращавшая внимания ни на хляби небесные, ни на машины, ни на прохожих. Он сделал знак сонному кучеру.

Повозка остановилась: козлы под брезентовым тентом, под которыми пыльной кучей громоздилась то ли картошка, то ли репа. Симон попросил довезти его за несколько марок до Веддинга. Чуть больше четырех километров трусцой — минут за сорок доедут.

Мужик, чуть говорливее своей лошади, согласился, и Симон взгромоздился к нему под бок, укрытый от потопа. И не знал, смеяться ему или плакать. Под ливнем, в землистом запахе овощей, под мирный перестук копыт он направлялся на первый в жизни арест. Однако под брезентовым навесом, о который со стуком бились капли, в нем зародилось странное чувство благости. Колдобины мостовой, встряски на выбоинах, неотвязный ритм мелкой трусцы… его окончательно сморило. Веки неодолимо опускались.

Он предложил крестьянину «Муратти», и они молча закурили, глядя, как перед ними подрагивает длинная Бельвюштрассе. Симон размышлял о сне, увиденном под утро, фрагменты которого еще плавали в сознании, как шлак в воде. Его сны всегда были неспокойными, сложными, болезненными. Он просыпался измученным, даже выжатым, спрашивая себя, как после подобных испытаний его рассудок сумеет войти в рабочий ритм.

Сегодняшние два часа сна не стали исключением из правила — он увидел, как его кожа белеет, начинает блестеть, подобно перламутру, и сквозь нее прорастают чешуйки. Между пальцами появились связывающие фаланги перепонки. Не зная ни как, ни почему, он оказался на операционном столе, ослепленный мощной хирургической лампой. Он не различал ни врачей, ни медсестер, но слышал позвякивание инструментов…

Опустив глаза, он увидел, как руки в перчатках осторожно снимают с него несколько чешуек. Ему стало больно, но в то же время щекотно. А главное, он чувствовал себя униженным, словно какой-то его постыдный секрет вдруг оказался выставленным на всеобщее обозрение.

Он был голым, уязвимым, чудовищным. Он видел, как пинцет отрывает от него белые пластинки, покрытые лаком, как ногти, потом выкладывает их в лоток «для анализа». Самым ужасным было то, что эти отделенные частицы продолжали причинять ему боль, когда их трогали, даже на расстоянии.

— С вами все в порядке?

Симон вздрогнул. Ему снова снился сон. Он дрожал и чувствовал, как по спине сбегают струйки пота, — несмотря на грозу, было уже очень жарко. Он предложил еще одну сигарету возчику. Какое облегчение чувствовать себя живым. Невольно глянул на руки: никаких чешуек…

— Приехали.

Симон расплатился с крестьянином и выпрыгнул под дождь.

Mietskaserne[105] были домами, построенными в конце ХIХ века для размещения бедняцких семей, которые тысячами стягивались в столицу. В этих «жилых казармах» и речи не шло о каком бы то ни было комфорте или соблюдении санитарных норм. Спекуляция недвижимостью в чистом виде, основанная на простом принципе: разместить максимум людей в минимуме пространства. Отсюда и эти бетонные ряды домов, которые в свою очередь выстраивались вокруг прямоугольных патио — Höfe[106], — напоминавших бесконечные Дворы чудес, разгороженные и похожие на лабиринты.

Если проникнуться марксистским духом, можно сказать, что эти кроличьи садки с их бесчисленными окнами и переплетающимися мостовыми, где стоки вливались в отдушины жилых подвалов, были творением Минотавра по имени капитализм. Недолго было рехнуться, пытаясь в спешке найти дорогу в этой путанице блоков, идущих друг за другом дворов и череде одинаковых подъездов…

Мейерс-Хоф был, без сомнения, одной из самых известных «казарм» среди берлинских Mietskaserne. И одной из самых обширных. Более двух тысяч человек, скученных в двухстах пятидесяти квартирах, то есть в среднем восемь обитателей на жилище. Неплохо.

Бивена еще не было. Как тот и велел, Симон встал под зонтиком на тротуаре напротив и прикурил «Муратти». Что он здесь делает, мать вашу?

Он смотрел на медленно тлеющую в пальцах сигарету и думал о своей судьбе и карьере. Такой огромный пройденный путь — и лишь для того, чтобы оказаться здесь, обеими ногами в луже, по доброй воле дожидаясь, пока шайка гестаповцев вылезет из своих застенков… Как все это далеко от его процветающего кабинета, его изысканий на тему «снов и человеческой психики», от его отъезда в Соединенные Штаты…

Бивен прибыл. Его сопровождал здоровяк на коротких ножках и дылда в огромных очках. Все в штатском. Относительно в штатском… Длинные кожаные плащи и мягкие шляпы — стандартная маскировка, ничем не отличавшаяся от гестаповских мундиров.

Эсэсовец торопливо представил свою команду: человек-шкаф звался Динамо, а тощий — Альфредом. Короткое рукопожатие под струями потопа.

— Иди за нами и молчи, — приказал Бивен.

Симон машинально кивнул.

— Оружие есть?

— Но… нет, конечно.

Бивен бросил взгляд на Динамо, у которого к портупее был прицеплен ягдташ, куда влезло бы несколько убитых зайцев. Тот вытащил оттуда пистолет, «Люгер PO8». Симону была знакома эта модель — когда-то он спал с графиней, у которой их была целая коллекция.

— Я не хочу оружия.

— Не будь мудаком, — приказал нацист.

Он взял ствол из рук Динамо и властно сунул его Симону.

— Стрелять умеешь?

— Нет.

— Отлично. Если возникнут проблемы, достань оружие и помаши им. Этого будет вполне достаточно.

Симон чувствовал деревянную рифленую рукоять в своей ладони. Предмет был тяжелым и успокоительным. Его дуло напоминало маленькую заводскую трубу, полную зловещей энергии.

— Нашего паренька зовут Йозеф Крапп.

— Откуда ты знаешь?

Бивен глянул на часы. Он выглядел как офицер, который должен дать последние инструкции своим войскам перед началом операции.

— Йозеф Крапп был ранен в ночь на двадцать второе апреля семнадцатого года в битве при Аррасе. В ту же ночь, когда, как считается, погиб Альберт Хоффман. Они были из одного батальона.

— И что?

Эсэсовец вздохнул, нервным движением засунув руки в карманы.

— А то, что это Крапп погиб в ту ночь. Раненый в лицо Хоффман забрал его номерной значок и стал Йозефом Краппом. Verstanden?[107]

— Ты хоть осознаешь, что вся твоя история вилами по воде писана? Всего лишь теория папенькиной дочки, начитавшейся романов.

— Заткнись. Йозеф Крапп живет в этой Mietskaserne. Мы его арестуем и допросим. В гестапо это умеют.

Симон опять кивнул без всякой иронии. Возбуждение, которое пульсировало в трех молодчиках, постепенно добиралось и до него.

— Он живет в здании справа в третьем дворе, прямо перед нами. На третьем этаже. — Бивен отступил на шаг и обратился к троим слушателям: — Мы с Симоном поднимаемся. Динамо и Альфред, вы остаетесь внизу, чтобы перехватить птичку, если она вдруг выпрыгнет в окно.

Гестаповец изъяснялся, как герой романа Карла Мая, как ковбой, в жизни не видавший берегов Рейна.

— Симон, ты бы все-таки взял оружие на изготовку.

Краусу не пришлось просить более точных указаний — достаточно было повторить короткое движение нациста, тоже державшего пистолет в руке. Резко передернуть затвор, который странным образом поднялся и сложился, как механическая рука, и дело сделано: пуля скользнула в ствол.

Двое остальных повторили движение, и Симон, услышав щелчки, задрожал. Теперь ему действительно не терпелось перейти к делу.

С дождем им повезло — бросив взгляд в глубину цепочки дворов, они удостоверились, что там никого нет. Обычно Mietskaserne была городом в городе. Тут жили, ели, спали и работали тоже. Бо́льшую часть времени снаружи, во дворах. Ремесленники, торговцы, поставщики и разносчики всех мастей оккупировали двор, перетаскивая затем свои орудия труда и товар в квартиры. Настоящая клоака, воняющая разогретым добела металлом и гнилыми овощами. Прибавьте к этому орды детишек и крыс…

Но сегодня — nichts[108].

Местные попрятались от ливня. Они пересекли первый двор, потом второй. Дождь хлестал с невероятным шумом, глухим и низким под козырьками подъездов, звонким и рассыпчатым на открытых пространствах. Каждый двор был не больше тридцати квадратных метров. Симон вспомнил, что таково минимальное пространство, чтобы развернуть пожарный шланг…

На входе в третий Hof Бивен остановился, и его команда тоже. Ноги уже промокли по самую щиколотку. Посмотрев в лужу, Симон заметил их отражение: три человека в кожаных плащах и еще один в макинтоше, все четверо в шляпах — весьма впечатляюще.

Бивен оглядел фасады, окна, закрытые мастерские и лавочки. По-прежнему ни одной крысы, рискнувшей намочить себе хвост. Кивком он приказал Симону следовать за собой. Двое других остались в укрытии.

Они наискосок пересекли двор и нырнули в подъезд. Их остановил запах. Вонь мочи, отбросов, разложения встала стеной, не давая пройти. Симону потребовалось несколько секунд, чтобы зрение приспособилось к полутьме. Их молча разглядывали десятки пар глаз. Малолетки, сидящие на ступеньках или на полу или просто прислонившиеся к перилам. Крошечные лица, вытянувшиеся от голода и скуки, бледные, как у чахоточных.

Ударом ноги Бивен отпихнул нескольких с прохода — старые добрые рефлексы СА — и двинулся наверх. Симон сказал себе, что эта лестница ни за что не выдержит сто двадцать килограммов гестаповского веса, но конструкция устояла. Симон пошел следом.

Еще несколько пролетов, и призрачная ребятня была забыта. Новым препятствием стала темнота. В этой трущобе не было ни единого источника света. Только беспрестанный стук дождя, бьющего по стенам, окнам и, казалось, проникающего внутрь здания. На ощупь они стали подниматься на верхние этажи. У Симона возникло ощущение, что он ползет по перевернутому колодцу.

Второй этаж. Они даже не взглянули на коридор, ведущий направо и налево. Снова ступеньки. Симон со своим люгером двигался в кильватере у нациста, не веря в происходящее.

Третий этаж. В этот момент он увидел перед собой башмаки Бивена — светло-коричневые туфли на шнуровке, категорически не подходящие к его черным брюкам. Образ этого неотесанного мужлана, совершенно не умеющего одеваться и в то же время обладающего властью над жизнью и смертью множества берлинцев, вызвал у него нервный смешок.

Бивен подал выразительный знак: направо. Они скользнули в коридор и на мгновение невольно застопорились. Ожидавшее их зрелище не вязалось ни с чем знакомым, если только ты не троглодит, закопавшийся в городе под бомбами.

Штукатурка лохмотьями сползала со стен, дыры были прикрыты картонками, а сам коридор, забитый остовами велосипедов и горшками с мертвыми растениями, был усеян ведрами, собиравшими влагу небесную.

Бивен переступил через первое ведро и двинулся дальше. Симон не отставал.

— Крапп живет в глубине, — процедил Бивен, держа в левой руке нечто вроде размокшего плана.

Они миновали первые квартиры. Двери были открыты. Местное население копошилось там, собравшись по пять, шесть, восемь, десять… со своими кроватями, мебелью, воспоминаниями и ночными горшками…

Выстрел застал их врасплох. Бивен метнулся налево, в какую-то комнату. Симон замахал своим оружием, зажмурился и выстрелил. Невероятная реакция, пришедшая из ниоткуда и полыхнувшая как забытый рефлекс, переданный его предками, воинами или охотниками.

И тогда он его увидел: с наставленным люгером, в эсэсовской форме, две трети верхней части лица закрыты чем-то вроде черного тюля, наподобие траурной вуалетки, из-под которой выглядывал только один глаз. Глаз кошмара, смотревший на вас из траншей, из отложенной смерти, из перепаханной плоти. Симон выстрелил снова.

Крапп исчез.

Ошарашенный, вернее, оглушенный стремительностью происходящего, Симон кинулся вперед в тот самый момент, когда Бивен выскочил из своей дыры. Они столкнулись. Психиатра отбросило направо, в комнату, где он не успел ничего разглядеть. Грохот кастрюль, сетчатое сиденье стула, падающее ему на голову, и маленькие башмачки — дети, которые порскнули в стороны, пытаясь увернуться от взрослого дяди в макинтоше, влетевшего в их дом.

— Scheiße! — взревел Симон, поднимаясь.

Одна нога у него застряла в коляске, младенец вопил, старик казался мертвым в своей кровати-ящике, а дети кишели повсюду, как крысы в глубине трюма.

Симон выбрался из этого хаоса и кинулся бегом в конец коридора — Бивен опередил его, первым оказавшись в каморке убийцы. Единственное, что он обнаружил, — открытое окно, косо висевшее на раме, хлопающие занавески и все тот же дождь, врывающийся внутрь как волна в каюту.

Симон рванулся вперед и вцепился в закраину подоконника.

Бивен только что прыгнул в пустоту, на цинковую крышу сарая. В момент соприкосновения его ноги согнулись так резко, что колени чуть не въехали в подбородок. Крапп уже исчезал в проходе.

— Бивен! — заорал Симон в тот момент, когда ноги нациста, среагировав чисто механически, распрямились и выбросили того вперед.

Исполнив великолепное сальто, он приземлился на спину в чью-то прикрытую брезентом ручную тачку. Альфред с пушкой в руке, казалось, впал в ступор. Динамо уже мчался вслед за беглецом по узкому проходу, ведущему в соседний двор.

Симон выскочил из комнаты, споткнулся о ведро, ринулся в противоположном направлении: выстрелы сработали, как удар ногой в муравейник, повсюду носились дети, кричали женщины и толкались мужчины, вооруженные палками и ножами.

Симон снова выстрелил в воздух, рискуя обвалить и без того пропитанный влагой потолок, и добрался до лестницы. Он потерял равновесие, поскользнулся, проехал пролет на спине. Пришел в себя на лестничной площадке, умудрился встать на ноги — кости вроде были целы, люгер по-прежнему в правой руке. Он переложил оружие в левую и взялся за перила, чтобы завершить спуск.

Под дождем Альфред пытался высвободить отчаянно ругающегося Бивена. Все окна были облеплены зрителями. Не каждый день увидишь такое зрелище: говнюк из гестапо, застрявший в тачке.

Симон не чувствовал ни страха, ни боли, да и вообще ничего. Его распирало от выплеска адреналина, и в этот момент он спрашивал себя, за кем именно он гнался. За убийцей Хоффманом или же за самим собой, за тем Симоном Краусом, который оказался не такой сволочью, как обычно, за смелым маленьким человеком, который принял решение и доведет дело до конца.

И он устремился за Динамо. По стенам прохода хлестали потоки. Позади он слышал зов Бивена: «Симон!» Но голос казался ему далеким, нереальным, а вот переливы дождя вдруг стали близкими, как залог истины.

Симон пересек один двор, потом другой. Теперь у каждой двери стайка ребятишек высовывала носы, словно маленькие любопытные зверьки. Он по-прежнему не видел Динамо и уж тем более Краппа/Хоффмана. Они зашли в здание? Спустились в подвал?

Хлопнул выстрел. Симон снова перешел на бег, вызвав перед собой маленький водопад — выплеснулась вода, скопившаяся на полях шляпы.

Патио. И снова он сразу не понял, что видит: прикрепленный к фасаду грузовой подъемник. На конце подъемника — веревка, а на конце веревки — Динамо с лицом в крови, безуспешно пытающийся разжать убивающие его тиски.

Справа убийца заканчивал наматывать веревку на одно из креплений, ввинченных в стену. Первая реакция Симона: выстрел в убийцу. Промах. В ответ Йозеф Крапп, для близких Альберт Хоффман, прицелился в него, и по тому, как тот держал пистолет, Симон легко догадался, что в этом Крапп отнюдь не новичок. Он отступил в проход и, как назло, шлепнулся в водосточный желоб, тут же почувствовав, как вода хлынула под одежду.

Симон с трудом поднялся. Он не думал о Динамо, который в данный момент испускал дух. Ни о Бивене, который звал его откуда-то из глубин лабиринта. Он не думал ни о чем. Он видел. Око — око Монстра, Зла, окруженное черным покровом. Тело этого человека, его раздробленное лицо, его распавшаяся душа — все принадлежало этому оку. Это оно определяло и сосредоточивало в себе всю жестокость происходящего, как громоотвод притягивает молнию.

Человек еще мог открыть огонь, но развернулся и исчез в следующем проходе. Симон рванулся вперед. Динамо еще дергался. Симон заметил бочку и подкатил к нему. Одним толчком поставил ее на попа прямо под повешенным, который сразу обрел равновесие. Он был спасен.

Симон подобрал свой люгер и двинулся дальше — оставался лишь один двор. Краппу некуда деваться. Но все, что Симон там обнаружил, — три омываемых ливнем фасада, входные двери, черные, как кротовые норы, и внешнюю стену, за которой наверняка скрывались другие пространства, другие дома…

Симон упал на колени: они упустили зверя. И не только сегодня, но окончательно, потому что отныне хищник будет начеку.

Объяснения Динамо были невнятными: убийца ждал его в засаде во дворе, ударил какой-то обшивочной доской, потом подтащил к веревке и… Бивен не дослушал. Он был слишком занят обыском в комнате Йозефа Краппа.

Двадцать квадратных метров с потолком, почерневшим от дыма печки, возвышающейся в центре. Кровать, стол, шкаф, комод, и все. На королевские покои не тянет. И уж тем более на любовное гнездышко. Убежище изуродованного холостяка, выживающего только благодаря эсэсовской пенсии…

Но так было до визита гауптштурмфюрера Франца Бивена. Теперь комната вообще ни на что не была похожа. Обезумевший от ярости офицер вывернул все ящики, сбросил на пол содержимое каждой полки, перевернул и вспорол матрас. Он разломал перегородку и теперь принялся за маленькую раковину, которая играла роль кухонной. Отодрал ее от стены и разнес на кусочки, оставив сочиться струйку воды из зияющей канализации. Измочалил ударами кинжала книги, которые нашел, разодрал бумаги, фотографии, брошюры…

Ударами ног и кулаков он простучал стены в поисках возможного тайника. В результате все предметы, осколки посуды и обрывки ткани, устилавшие пол, теперь были покрыты гипсовой пылью словно инеем.

Возможно, на языке нацистов это называлось обыском, но, с точки зрения обычного гражданина, это больше походило на приступ безумия. Симон, едва оправившись от пережитого, смотрел, как бушует животное. Сколько квартир он вот так разнес? Скольким супружеским парам, разбуженным среди ночи, светили фонарем в глаза? Сколько родителей, избитых на глазах у детей? Женщин, которых тащили за волосы по их же квартирам?

Теперь нацистский офицер набросился на паркет, голыми руками вырывая плашки и обнажая несущие балки. Следуя за ним по пятам, Динамо и Альфред складывали паркетины вдоль стен.

Внезапно Бивен издал торжествующий рык. Он только что обнаружил женские туфли, спрятанные под балкой, поддерживающей паркет. Удовлетворенно потявкивая, он принялся вытаскивать обувь из тайника, кидая ее себе за спину, словно в приступе истерического ликования.

Чего тут только не было: ботиночки, лодочки, сандалии, балетки, черные, красные, кожаные, замшевые, парусиновые, тканевые…

После оказанного им приема с люгером наготове эта находка полностью подтверждала истинную личность Йозефа Краппа. Но все-таки был ли он Мраморным человеком?

В любом случае по Францу Бивену плакала смирительная рубашка.

Поднимаясь по главной лестнице здания гестапо, он чувствовал себя всходящим на эшафот. Десять утра, но взгляды коллег красноречиво свидетельствовали: все уже были в курсе. И «Хайль Гитлер!», которым его приветствовали, звучало как прощание, и не всегда сочувственное.

Он прошел по коридору быстрым шагом, чтобы избежать новых осуждающих взглядов, а то и саркастических замечаний от его всегдашних соперников с Грюнвальдом во главе, и добрался до своего кабинета без неприятных встреч.

Внезапно позади него возник Хёлм, втолкнул его внутрь и неслышно прикрыл дверь.

— Разве ты не должен был остаться в Мейерс-Хофе? — удивился Бивен.

Динамо, с повязкой на виске, отмел замечание взмахом клешни:

— Я послал замену. Обойдутся и без меня, сами опросят лоботрясов, которые ничего не видели и ничего не слышали. — Он продолжил, не переводя дыхания: — У нас свистнули дело.

— Какое?

— А как ты думаешь?

— Альфред вернулся с тобой? Может, это он…

— Альфред забился под собственный стол. Он боится за себя и за семью. Нам всем хана, Франц, и все из-за твоих гениальных идей.

— Успокойся, не такое переживали.

— Этот раз будет последним.

Динамо попал в точку: его команда не переживет подобного фиаско. Решиться на импровизированный арест, не предупредив вышестоящих. К тому же задействовать при этом штатского. Упустить объект задержания. Прегрешений Бивена было не счесть…

— Не беспокойся, — заверил он. — Я все возьму на себя.

— Не мели языком. Мы все влипли и уже не отмажемся.

— Подожди меня здесь.

Бивен вышел из кабинета и в несколько шагов оказался у кабинета Пернинкена.

Рявкнув «Хайль Гитлер!», больше походившее на боевой клич, он сразу взял быка за рога:

— Обергруппенфюрер, где мои документы по расследованию?

Даже здесь, в этом дурдоме, нападение могло стать лучшей защитой. Пернинкен встал, не выказывая никаких эмоций. Ни удивления, ни недовольства… ничего.

— Я передал их в другие руки.

— Куда?

— Могу вас успокоить. Недалеко.

— Вы отстраняете меня от дела?

Обергруппенфюрер не торопясь обошел стол и встал, заложив руки за спину, перед Францем. Казалось, его совершенно не задела дерзость нижестоящего офицера. Иногда можно позволить себе великодушие по отношению к обреченному.

— Лучше расскажите мне, что произошло сегодня утром в Мейерс-Хофе.

Бивен попытался сглотнуть: ему показалось, что горло издало странный звук, будто лезвием провели по точильному камню. В нескольких словах он описал произошедшее. Несколько важнейших фактов он не упомянул: ни слова об убийстве Рут Сенестье, о Мраморном человеке и его маске, о подмене личностей, об участии в расследовании двух штатских.

— Это все? — поинтересовался обергруппенфюрер после пятиминутного монолога Бивена.

Пернинкен умел распознавать несуразицу, когда ее совали ему под нос.

— Нет, — поспешил Бивен. — Мы обнаружили у Йозефа Краппа женскую обувь.

— И вам этого достаточно, чтобы считать его убийцей?

— Он сбежал при нашем появлении, обергруппенфюрер.

— Все бегут при вашем появлении.

— Он был вооружен, обергруппенфюрер. Он офицер СС. Он использует свой клинок, чтобы убивать жертв.

Пернинкен принялся расхаживать перед Бивеном, прямой, как древко от знамени. Его привычные уловки. Франц чувствовал свинцовые испарения. Вечные его штучки с магнетизмом. Вечный запах, как у дантиста.

— Итак, вы этим утром отправились арестовать Краппа?

— Именно так.

— Не предупредив меня.

— Я решил действовать без промедления и был не прав.

— И взяли с собой минимум людей.

— Я хотел провести арест как можно более скрытно.

— При задержании столь опасного убийцы? Вам следовало взять батальон!

Бивен резким движением склонил голову. На языке нацистов это означало раскаяние.

— Повторяю: это была ошибка. — Он решил рискнуть и попробовать оправдаться: — Но в этом расследовании нам изначально было приказано проявлять крайнюю сдержанность.

— И в результате подозреваемый от вас ушел. Сколько вас было?

— Я, мой заместитель Гюнтер Хёлм и мой помощник Альфред Марк.

— Мне говорили о штатском…

Кто за ним шпионил? Его собственный шофер? Или за ним пустили хвост из других гестаповцев? Хотя Бивен готов был поспорить, что донес блокляйтер Мейерс-Хофа.

— Не понимаю, о ком вы говорите, — уверенно солгал он.

— Оставим это. Вы знаете, где теперь ваш подозреваемый?

— Нет.

— И как вы собираетесь его найти?

Бивен решил сыграть в открытую. В его нынешнем положении…

— Проблема в его лице, обергруппенфюрер. Йозеф Крапп обезображен.

— Тем легче будет его обнаружить.

— Он носит маску.

— Маску?

Франц предпочел не вдаваться в подробности:

— Некоторые получившие ранение лица воспользовались услугами Красного Креста: им изготовили медный протез, чтобы сделать внешний вид более удобоваримым.

— Так в чем суть проблемы?

— Мы не знаем, на что похожа эта маска.

Бивен ожидал, что сейчас упадет нож гильотины, но Пернинкен лишь обронил:

— Йозеф Крапп офицер СС, его наверняка не так уж сложно отыскать.

В этом замечании брезжила надежда: Бивен по-прежнему оставался в игре.

— Согласен с вами, обергруппенфюрер. Но после этой… неудачной операции Крапп спрячется и…

— Никто не может уйти от гестапо.

Бивен щелкнул каблуками и едва не гаркнул «Хайль Гитлер!», чтобы выразить свое полное согласие.

— Но вы правы, расследование теперь усложняется, потому что вы так глупо лишили нас эффекта неожиданности. Вот почему я решил подсоединить к вам другую команду. И руководить ею будет гауптштурмфюрер Грюнвальд.

Бивен чуть не завопил. Из всех возможных плохих новостей эта была наихудшей.

— Я знаю ваше мнение о Грюнвальде, — продолжил Пернинкен почти насмешливо.

За его спесью проглядывала улыбочка ребенка, который развлекается тем, что машет красной тряпкой перед носом быка — стоя по другую сторону ограды, разумеется.

— Однако он ответственный и добросовестный офицер. Он внесет в расследование четкость, которой вам недостает.

— Так точно, обергруппенфюрер!

— Пока мы с вами беседуем, он изучает досье. Я жду вас обоих здесь в полдень, чтобы подвести итоги и принять решение о дальнейших действиях.

— Так точно, обергруппенфюрер.

Бивен постарался отвечать как можно энергичнее. На самом деле он чувствовал, как по спине ползут струйки холодного пота. В досье не было ничего, абсолютно ничего, указывающего на причины, по которым подозрения пали на Йозефа Краппа.

И пяти минут не пройдет, как Грюнвальду станет ясно: существует и другое расследование — скрытое, проводимое вместе со штатскими, к тому же психиатрами.

— Я даю вам еще сорок восемь часов, — заключил Пернинкен. — Возьмите столько людей, сколько вам нужно, передайте информацию во все наши инстанции, расспросите блокляйтеров, а главное, будьте совершенно откровенны с Грюнвальдом. Я хочу, чтобы обе команды работали в духе солидарности.

— Обергруппенфюрер, значит ли это, что каждый будет в курсе…

Пернинкен ударил кулаком по столешнице — вообще-то, он всегда был так спокоен и холоден, что казался куском розоватого льда, но всем было известно, что он способен на взрывы гнева, граничащие с трансом.

— Вы не понимаете, что уже слишком поздно, гауптштурмфюрер? Если Грюнвальд подтвердит серьезность ваших доводов, тогда мы начнем большую игру.

Перед глазами Бивена вновь встала фигура в мундире с занавешенным черной вуалью лицом. Тень, призрак.

— Вы пересекли черту, — добил его Пернинкен. — Если дело получит огласку, то по вашей вине. Будем надеяться, что нам удастся удержать скандал в наших стенах. Возьмите людей, задействуйте своих информаторов, переверните весь Берлин, но доставьте этого монстра сюда, в мой кабинет. И не забудьте: он мне нужен живым.

— А… «Вильгельм-клуб», обергруппенфюрер?

Тот непонимающе на него посмотрел.

— Вы знаете, эти женщины организовали клуб, в отеле «Адлон». Убийца вроде бы выбирает своих жертв среди них и…

— Не говорите им ничего. Мужья жертв в курсе, и уже это слишком. Не хватало еще паники в дамском курятнике!

Бивен подумал о Грете Филиц. Он уже велел Хёлму организовать ей личную охрану. Новая жертва стала бы худшим, что может случиться.

К Пернинкену вернулось обычное спокойствие.

— Сосредоточьтесь на Краппе, mein Gott! Охота на человека в Берлине — вам же это должно быть по вкусу!

Франц Бивен не стал ждать, пока Грюнвальд закончит «изучать» досье и явится задавать ему ядовитые вопросы. Он объяснил ситуацию Динамо и велел разыгрывать из себя идиота до его возвращения. Потом сбежал по одной из служебных лестниц — незаметной, пыльной и темной, ровно то, что требовалось, — быстрым шагом пересек двор, даже не бросая своих обычных «Хайль Гитлер!».

Забрался в свой «мерседес» — за неимением выбора он решил, что шоферу можно доверять, — и дал адрес казармы унтерштурмфюрера СС Йозефа Краппа, в квартале Фридрихсхайн.

Он велел принести его дело из архива и теперь с головой погрузился в досье. Ему следовало сделать это намного раньше: проверить подноготную субъекта, выяснить, что тот эсэсовец, а значит, вооружен, получше узнать его прошлое и так далее. Крапп, настоящий, родился в 1895 году в Лейпциге. Из семьи чиновников. Женился в 1914-м. Мобилизован в 1915-м. Ранен в 1917-м. Весь его опыт взрослой жизни сводился к окопам. Затем эстафета перешла к Хоффману. Он выжил, и шрамы зарубцевались еще до «Studio Gesicht» и маски Рут Сенестье…

Несколько лет Крапп/Хоффман провел в дрезденском госпитале, в отделении для инвалидов. Потом он вернулся в Берлин и поступил на сверхсрочную службу в SS-Verfügungstruppe[109]. Боевого духа парню было не занимать: чтобы пойти в СС после всего, что ему пришлось пережить в семнадцатом году, нужно иметь железные яйца. Стоит начаться войне, и его первым отправят на фронт, с изуродованной мордой или без. И не посмотрят, что он ветеран. Будь он Крапп или Хоффман, ему так и так перевалило за сорок, а значит, по эсэсовским меркам он был стариком.

— Подъезжаем, герр гауптштурмфюрер.

Будучи унтерштурмфюрером, Крапп должен был жить в казарме, но из-за его увечья для него, очевидно, сделали исключение. Со своей пенсией по инвалидности и солдатским жалованьем он мог оплатить то жалкое жилье, где они и побывали сегодня. Бивен рассчитывал допросить непосредственного командира Краппа, гауптштурмфюрера Германа Фукса, и вытрясти из него все подробности. Нет сомнений, тот должен был хорошо знать своего лейтенанта.

Бивен закрыл папку: среди содержащихся в ней страниц не имелось ни единой фотографии. Это было не по уставу, но опять-таки, по всей вероятности, к Краппу, несчастному изувеченному солдату, решили проявить сочувствие.

В таком «мерседесе», как у него, их беспрепятственно пропустили на территорию казармы. Строения, подковообразно окружавшие большой плац, были сплошь черными.

Несмотря на все усилия нацизма, здания Берлина несли на себе отпечаток двух предыдущих десятилетий. Годы нищеты, голода, когда в перенаселенных квартирах жгли дрянной уголь и все подыхали от недоедания и холода. Казармы не были исключением. Черные, как терриконы, с фасадами, испещренными бесчисленными окнами, они, казалось, были выстроены из вулканических скал.

Что было лучше — жить в Mietskaserne вроде той, которую они посетили утром, или в таком траурном гарнизоне? Бивен свой выбор давно уже сделал. Он и помыслить не мог присоединиться к солдатам Schutzstaffel, обязанным жить сообща.

Для него мир СС не был ни корпорацией, ни армией. Скорее уж скотным двором.

Генрих Гиммлер, начинавший с разведения кур, таким этот мир и задумал: его овец полагалось кормить, обучать и воспроизводить, строго следуя одной и той же неизменной модели, которую он сам же придумал. Целью было воспроизводство не людей, а сверхлюдей.

Способ их формирования был отработан как по нотам: для самых младших гитлерюгенд, для тех, кто постарше, — строевая подготовка, тренировки, семинары. Курсы, которые претендовали на универсальное образование, а на самом деле лишь мусолили расистский бред «Майн кампф».

Основой основ были физические тренировки. Гестапо, конечно же, проповедовало спорт и следовало пословице «В здоровом теле здоровый дух». Одна незадача: нацистские идеи сами по себе были нездоровыми и большинство этих бравых вояк уже сидело на амфетаминах. Не будем об этом говорить громко.

Еда была еще одной проблемой. Никакого кофе по утрам, в казармах вернулись к старым добрым германским завтракам — молоко и каша из зерновых. Меню обедов и ужинов составляли специалисты по евгенике[110], и самое малое, что можно о них сказать: они не были экспертами в гастрономии.

И последняя препона — женщины. Мэтр Гиммлер желал также контролировать брачные союзы своих подопечных. Никаких свадеб без одобрения Hauptamt, то есть главного управления. Будущая супруга должна подтвердить свое арийское происхождение и пройти медицинское обследование, доказывающее, что она спортивна и в прекрасной физической форме — с прицелом на будущих маленьких арийцев, которых она принесет эсэсовцу-мужу. И наконец, она обязана была получить «философскую» подготовку, основанную на расизме и мании величия, а с другой стороны, пройти множество курсов по уходу за младенцами, кухне и ведению хозяйства. Хорошая жена вяжет, готовит и раздвигает ноги — точка.

Эсэсовцы были подопытными свинками в человеческом обличье, а самое невероятное — они этим гордились.

По всем вышеизложенным причинам Бивен, более всего мечтавший оказаться на фронте, предпочел Allgemeine SS[111], а не SS-Verfügungstruppe, хотя непосредственным предназначением последних и была война на передовой.

Он не хотел быть фермерским петухом на зерновом откорме. А еще меньше — петухом, которому навязывают его курочек.

— Герр гауптштурмфюрер, герр гауптштурмфюрер ждет вас.

Мир военных не боится повторов… Бивен двинулся вслед за солдатом по узкой лестнице — тоже черной — на второй этаж. Знакомая обстановка: он оказался в той же безликой и вычурной атмосфере, что и в гестапо. Скрипучий паркет, тесные кабинеты, столешницы в пятнах, маленькие тусклые лампы. В тени величественных орлов и гигантских свастик скрывался все тот же мелочный расклад, та же дешевая мебель, тот же злотворный дух чинуш, которые только и делают, что подписывают и штампуют.

Наконец он добрался до кабинета Германа Фукса. Они представились друг другу и жизнерадостно щелкнули каблуками. Зато гитлеровского приветствия Бивен так и не дождался: у гауптштурмфюрера была только одна рука.

Фукс ему сразу понравился. Лет пятидесяти, выглядит не как эсэсовец, а скорее как воин. Квадратный череп, пепельные короткие волосы, похожие на металлический скребок, под ними полно морщин и изогнутые тонкие губы, напоминающие перевернутую улыбку. По непонятной причине от Фукса несло уксусом.

— Я хорошо знаю Краппа, — начал он, не задав ни единого вопроса о расследовании, которое привело сюда Бивена (по всей видимости, он еще не был в курсе утреннего переполоха в Мейерс-Хофе). — Он из тех, у кого любой день если не паршивый, то невезучий.

Фукс предложил гестаповцу стул: закончат они явно не скоро. Франц уселся и решил забыть про Грюнвальда, Пернинкена и их совместное совещание в полдень. Пусть обойдутся без него.

— Крапп был ранен при Аррасе. Он получил минимум четыре осколка прямо в лицо. Вы слишком молоды и не знали той войны.

Не так уж и молод, подумал Бивен.

— Санитары не стали его подбирать, потому что решили, что ему оторвало голову. Ее не было видно в месиве.

Фукс подождал несколько секунд, чтобы его слова произвели должное впечатление. Но Бивена было не удивить такой жутью, он и сам по этой части мог дать фору.

— Кричать Крапп не мог. Со ртом, набитым грязью, с оторванным носом и лицом в лоскутах он нашел в себе силы доползти до траншей, придерживая окровавленные ошметки.

И украсть номерной жетон у соседа, чуть не добавил Бивен.

Фукс продолжил рассказ, но Бивен едва его слушал. Его заворожил другой факт: без сомнения, офицер потерял руку в бою и теперь описывал историю солдата, оставившего там свое лицо, но ничто не меняло дела. Чувствовалось, что Фукс все равно любит войну. Он говорил о ней как о мощной силе, требующей уважения и преклонения.

В его светлых глазах, словно отлитых из того же металла, что и волосы, отражался ужас, но и неодолимая притягательность боя, разрушения, злоупотребления жизнью, которые и есть война.

Инстинктивно Бивен догадался, что Альберт Хоффман, он же Йозеф Крапп, был того же розлива. Ему не терпелось вернуться на фронт — а в ожидании он кромсал Адлонских Дам.

— Я читал, что Крапп в тысяча девятьсот четырнадцатом женился…

— Когда жена приехала навестить его в госпитале, она убежала. На следующий год они развелись. После войны была куча подобных случаев. Женщины и слышать больше не хотели о монстрах, в которых превратились их мужья.

Бивен продолжал считывать субтитры: для Хоффмана это растерзанное лицо стало лучшей из маскировок. Ему действительно выпал шанс начать жизнь с чистого листа.

— А какие у него здесь обязанности?

— В основном административные поручения. Но когда нас отправят в Польшу, можете мне поверить, он будет не из последних.

— Какой он? Я хочу сказать: как личность?

— Одиночка. Избегает контактов, но ответственный офицер.

— У вас никогда не возникало с ним проблем?

Молчание Фукса было началом ответа. Бивен ждал.

— К нам поступали жалобы, — неохотно признал наконец гауптштурмфюрер.

— Какого рода?

— Женщины… Или, вернее, их мужья. Крапп, можно сказать, нападал на женщин.

— Каким образом?

Фукс вдруг показался усталым. Черты лица осунулись, морщины углубились.

— Формальных доказательств никогда не было…

— В чем заключались эти нападения?

— Лапал, приставал… Но тут трудно разобраться. Когда у человека такая физиономия, его норовят обвинить в худшем…

— Вы подавали рапорт?

— Мы предпочли уладить все по-тихому, отчитали его, но не стали гнать волну.

— Как он отреагировал?

— Все отрицал, конечно, ссылаясь на то, что и шага не может ступить на улице, не вызвав панику.

— Я не понимаю. Йозеф Крапп носит маску, ведь так?

— Вы никогда его не видели?

Силуэт в мундире, глаз, уставившийся сквозь черную вуалетку. Настоящий ангел смерти.

— Нет, — солгал он.

— Его маска может создать иллюзию на расстоянии, но вблизи… Один глаз у него деревянный, маска из раскрашенной меди, очки служат креплением, и все это совершенно застывшее.

— У вас есть его фотография?

— Нет. Мы всегда с уважением относились к его отказам фотографироваться.

Эта полная сочувствия речь была трогательной, но Бивен знал истинное положение вещей в мире СС: нацисты всегда защищали своих. Во времена СА Франц счет потерял изнасилованиям, вымогательствам и убийствам, которые ему приходилось покрывать. Все руководители СС уже побывали в тюрьме. А потому их представления о законе были весьма специфичными…

— А еще эта история на катке.

— Расскажите.

— Краппа застали в женской раздевалке, когда он воровал обувь.

Бивен почувствовал, как по жилам прошла волна жара. Вот как Крапп добыл свою коллекцию. Раздевалки. Катки, бассейны, спортивные центры…

Внезапно он решил действовать в лоб:

— Мы попытались задержать его сегодня утром.

— По какой причине?

— Вы же знаете правила: я не могу ничего сказать.

Фукс понимающе кивнул. Для таких вояк «секрет» и «респект» были синонимами.

— Он ушел от вас?

— Да.

— Я не удивлен. Несмотря на увечье и возраст, Крапп остается отличным эсэсовцем. Быстрый, с развитой интуицией, всегда начеку. Его трудно застать врасплох.

Будешь всегда начеку, когда убил четырех женщин.

— Вы имеете представление о том, где мы можем его найти? Друзья, у которых он мог бы прятаться? Коллеги?

Фукс встал. Правый рукав, сложенный и пристегнутый английской булавкой, свисал, как шарф с вешалки.

— Повторяю, он одиночка. Ни друзей, ни семьи. И денег тоже нет. Государственная пенсия, которую он получает, сущие гроши, да и офицерское жалованье немногим больше. На самом деле у Краппа нет никого, кроме нас. SS-Verfügungstruppe.

— Думаете, он придет прятаться сюда?

— Сомневаюсь. Еще раз говорю: он не рядовой эсэсовец. Он опытный, умный. К тому же из-за своего лица ему множество раз приходилось прятаться, изобретать уловки, чтобы остаться незаметным.

— Из-за своего лица и из-за своих пороков.

— Если угодно.

— Вы правда ничем не можете помочь?

— Могу.

Бивен задал вопрос наудачу. Он и не надеялся на положительный ответ.

— Завтра, в воскресенье, в Виттенау состоится марш ветеранов. Демонстрация солидарности с нашими парнями в Польше.

— Вы думаете, Крапп там будет?

— Без сомнения. Сколько я его знаю, он никогда не пропускал таких маршей.

— Он не пойдет на такой риск.

— У вас есть его описание?

— Нет.

— Тогда он примет участие в марше.

— Там к тебе дамочка.

— Кто?

— Не знаю. Думаю, это та девица, которой ты вчера звонил.

Бивен схватил Динамо за руку и впихнул в первый попавшийся кабинет.

— Ты что несешь?

— Чес-слово. Она явилась полчаса назад. Уж не знаю, что она наплела парням внизу, но ей удалось подняться сюда. Я ее устроил у тебя в кабинете. Все летит в тартарары, Франц. Грюнвальд приходил три раза и…

Бивен пулей вылетел из чужого кабинета и ворвался в собственный.

— Ты что здесь делаешь? — заорал он.

Он перешел на «ты», даже не задумавшись. Минна вскочила со стула, в глазах плеснула паника. Несмотря на свой гнев, Бивен уловил противоречивые сигналы: на ней было плиссированное легкое платье с мелким узором из зигзагов и губная помада цвета то ли крови, то ли вишни. В то же время лицо выглядело изможденным, будто она плакала несколько часов подряд.

— Они увезли их, Франц.

— Кто?

— Они увезли их, а меня там не было.

— О ком ты говоришь, черт тебя возьми?

— О списке! Списке моих пациентов! Они приехали за ними этим утром в специальных автобусах!

Бивену пришлось сделать усилие, чтобы прокрутить фильм назад. Брангбо. Список. Менгерхаузен. Графенек.

— Моего отца тоже?

Она стояла прямо перед ним, и принаряженная, и опустошенная, и не доставала ему даже до середины груди.

— Я соврала тебе, Франц, — сказала она, опуская глаза.

— То есть?

— Твоего отца никогда не было в списке.

У Бивена больше не было сил орать.

— Зачем ты так поступила?

— Чтобы побудить тебя что-то сделать. — Она ухватила его за лацканы кителя. — Их надо остановить, ты понимаешь?

Гестаповец высвободился из ее рук и мягко усадил Минну на стул. Под легкой тканью летнего платья ее щуплое тело, казалось, сейчас рассыплется.

Бивен прошел к себе за стол и спросил:

— Ты знаешь, куда они направились?

— Думаю, в Графенек.

Он мог кое-кому позвонить. Возможно, замедлить ход машины, но никоим образом не остановить. Он сам был одним из ее винтиков.

— Я посмотрю, что могу сделать.

— Ты мне однажды уже это говорил. Удалось что-нибудь узнать о Менгерхаузене?

— Пока нет.

— Сволочь.

— Дело двигается. Я запросил его досье. Мы найдем способ…

— Ты лжешь.

Бивен замолчал. Его гнев уже утих. На Минне была шляпка, на которую он только сейчас обратил внимание: что-то вроде колпака из тонкой ткани, может, из льна, с богатой вышивкой. Это привлекало внимание, но лишь для того, чтобы взгляд спустился ниже, на тонкое лицо, состоящее из одних глаз. Томное изнеможение гарема…

— Я могу предложить тебе обмен, — неожиданно сказала она.

— Обмен?

— Я позвонила Краусу. Он рассказал мне про вашу утреннюю вылазку.

— И что?

— А то, что тип от вас ушел и вы не знаете, как он выглядит.

— Точно.

— У меня есть способ узнать, какое у него лицо.

— Какой способ?

— Муляжи в мастерской Рут. Я уверена, что можно найти ее журнал регистраций и определить слепок Краппа среди тех, которые висят на стене.

Новый приступ гнева.

— Ну и плевать! — прорычал он. — Это слепок с его изуродованной физиономии! А нам нужна его маска!

— Я знаю человека, способного по муляжу воспроизвести протез, который он носит сегодня.

— Кто?

Минна не ответила. Решимость стерла с ее лица следы слез и тревоги. Она была так же ослепительна, как любая Адлонская Дама.

— Обещай, что ты встретишься с Менгерхаузеном.

— Минна, не играй со мной в эти игры.

— Обещай мне.

Франц подумал об уходящем времени: Пернинкен вот-вот отстранит его, Грюнвальд с минуты на минуту свалится ему на голову, завтра Veteranenparade, и Крапп, который пройдет маршем у него под носом среди тысяч искалеченных и изуродованных…

— Клянусь.

— Сегодня?

— Минна, ты не можешь…

Она встала и взяла сумочку.

— Сегодня, — бросил он, — клянусь.

Она снова села и перехватила его взгляд.

— В свое время в «Studio Gesicht» Рут Сенестье работала под руководством одного очень талантливого хирурга, который тоже когда-то был скульптором.

Бивен понял, что Минна говорит о том «гении», которого упоминал архивариус из Красного Креста. Она поднесла ему выход на блюдечке.

— Ты знаешь, где он?

— Да.

Он посмотрел на часы:

— И он сможет восстановить маску меньше чем за двадцать четыре часа?

— Не знаю. Надо у него спросить.

— Где он, Минна?

— Ты мне даешь слово насчет Менгерхаузена?

Он сжал кулаки: уже очень давно никто из штатских не смел говорить с ним в подобном тоне. А может, и вообще никогда.

— Даю.

Она открыла сумочку, как будто хотела достать пудреницу. Вместо этого вытащила сложенный вчетверо листок бумаги и подтолкнула его по столу к Бивену.

Он развернул бумажку и прочел. Это был адрес человека, который ему нужен.

— Это шутка?

— Нет.

Он встал.

— Мне надо переодеться. Подожди здесь.

Это был мир меновой торговли и скидок. Что-то вроде блошиного рынка, где продавали всегда себе в убыток. За последние годы в Берлине образовалось несколько еврейских гетто. Все, что касалось Juden[112], отодвигалось подальше, их загоняли в зоны, отрезанные от арийского мира. Все стены у подножия этих домов были обклеены объявлениями, извещениями об импровизированных аукционах, срочных распродажах… Там всегда стояли лотки, навесы, лежали расстеленные на земле ковры со всяким добром, которое эти невольные маргиналы пытались распродать хоть за гроши, чтобы попытаться бежать из Германии.

На сегодняшний день эти барахолки производили тем более щемящее впечатление, что у евреев не оставалось ни единого шанса покинуть Германию — начиная с первого сентября границы страны были закрыты.

Профессор Ицхок Киршенбаум жил не в самом Шойненфиртеле («квартале хижин») рядом с предместьем Шпандау, а рядом, в нескольких улицах от него. Минна и Бивен сначала зашли в мастерскую Рут Сенестье и без труда нашли нужный слепок — каждый протез имел свой номер, указанный в журнале рядом с именем раненого.

Минна была удивлена состоянием квартиры Рут. Все было на своих местах. Интересно, провела ли Крипо, забрав тело Рут, хоть какой-то обыск. Уж лучше бы здесь все перевернули — это бы свидетельствовало хоть о каком-то интересе со стороны полиции. Но на самом деле всем было плевать.

По дороге в Шпандау Минна вспомнила все, что знала о профессоре, гениальном, по словам Рут, пластическом хирурге, способном восстановить лицо в глине, а потом изготовить невероятный лицевой протез. Ей не пришлось долго его искать: у нее было множество друзей-евреев, и некоторые из них вели что-то вроде параллельных реестров, отмечая новые адреса каждой семьи, каждого коммерсанта и каждого врача… Записи, на которые гестапо мечтало бы наложить руку.

А еще она думала о своих увезенных пациентах. Сколько времени они останутся в живых? К какому способу умерщвления прибегнут палачи? И мало того, Ганс Нойманн, тот пациент, которого она попыталась лечить высокой температурой, в конце концов умер от малярии. Душевнобольные, перепуганные появлением автобусов СС, разбежались, и их до сих пор не нашли. Без сомнения, это был конец Брангбо.

И все это время она прохлаждалась в Берлине в платье с узором зигзаг (французская модель), выслеживая убийцу на пару с одноглазым палачом. Абсурд. Собственная жизнь выходила из-под ее власти. Поначалу перспектива отыскать убийцу Рут Сенестье казалась ей долгом, моральным обязательством. Но теперь… Она уже и сама не была уверена в своей теории о подмене личностей и опасалась, что направила Бивена по ложному следу. Со своей стороны эсэсовец делал ошибку за ошибкой и, казалось, увязал в этом расследовании как муха в клею.

— Это здесь.

Здание оказалось не развалиной, как она поначалу предположила, а вроде довольно крепким доходным домом, чьи белые камни еще поблескивали на солнце. Его очертания четко выделялись на фоне небесной синевы.

А вот внутри начиналась совсем иная история. В вестибюле все было разворовано или вырвано и распотрошено. Штукатурки на стенах больше не было. Гипсовая пыль скапливалась на полу, с которого содрали мраморные плиты. Никакого света на лестничных площадках, как и никаких перил, украшений или орнаментов.

Больше ничего, зато повсюду чемоданы. На полу, вдоль стен, на ступеньках. Само здание, казалось, состояло из железных коробов, кожаных кофров, деревянных сундуков… В темноте поблескивали серебряные застежки, ремни отбрасывали замшевые тени, пузатые сумки словно дремали в уголках. Сбившиеся в кучи жизни, воспоминания, стиснутые, как куски угля в джутовом мешке…

И конечно же, к этому прилагались мужчины, женщины, дети. Исхудалые лица, осунувшиеся черты, вытаращенные глаза. Эти существа принадлежали Исходу, ведущему в тупик, без цели и горизонтов. Дома в гетто походили на пристань, но без единого корабля у причала.

Знаком Минна велела Бивену оставаться там, где он есть. Его вид и выправка и так наверняка уже вызвали смятение в вестибюле. Она задала пару вопросов, заодно показав свое медицинское удостоверение: Ицхок Киршенбаум жил на четвертом этаже, квартира 34.

Они начали пробираться по лестнице. Она проклинала себя за то, что надела платье: любой из этих горемык мог увидеть ее трусики. Но никто не поднимал глаз. Усталость давила, как плита. На всех этажах царили отчаяние и отрешенность.

Добравшись до третьего этажа, Минна оглянулась через плечо. Бивен шел за ней. То, что она прочла в его глазах, удивило ее: ни малейших угрызений совести или сочувствия. Скорее нечто вроде подспудного страха. Как если бы он боялся, что его узнают или что тяжесть собственных грехов погребет его здесь, среди пассажиров, которые никуда не ехали, хотя он или кто-то из ему подобных подписал приказ об отъезде.

В этот момент ее отношение к Францу Бивену смягчилось. В колоссе было что-то трогательное, некая внутренняя неприкаянность, делающая его неожиданно уязвимым. Но невозможно забыть про его жестокость, слепоту, безразличие. Как все эсэсовцы, Франц Бивен оставался порождением зла.

На четвертом этаже та же картина: призраки плечом к плечу, груды чемоданов, горы вещей. Она свернула направо, пытаясь продвигаться, никого особо не побеспокоив. За собой она слышала тяжелые шаги Бивена, от которых дрожали половицы.

Наконец номер 34. Она собиралась постучать, когда дверь открылась. Из нее друг за другом вышли старик, двое детей и девочка-подросток. Минна посторонилась, пропуская их, и посмотрела, как они пробираются среди остальных. Она уже поняла, что обитателей в этой квартире как прищепок на веревке.

Не взглянув на Бивена, она шагнула внутрь.

После мира чемоданов ее ждал мир простыней.

В квартире было, наверно, четыре или пять комнат — старое жилье богатой семьи, — но каждую из них разделили на три-четыре отсека при помощи натянутых простыней. Получился лабиринт из белой ткани, иногда из одеял, который разграничивал маленькие убежища с колышущимися стенами, скрывающими каждая свой особый мир: семью, мебель, безделушки.

— Профессор Киршенбаум? — крикнула она в никуда.

Никакого ответа. Они дошли до коридора и снова наткнулись на лица, чемоданы, обувь.

— Профессор Киршенбаум?

— Я здесь.

Голос исходил из закутка справа. Минна пробралась между эфемерными перегородками и кожаными баулами, по-прежнему слыша шаги следующего за ней Бивена, чьи широкие плечи сметали этот хрупкий, как карточный домик, мирок.

Она приподняла залатанную простыню и обнаружила сидящего человека в светло-голубой рубашке, который готовил себе чай на плитке. Она помнила профессора, а главное, его красоту.

Он был по-прежнему великолепен, может, даже еще больше, с седыми волосами и морщинами, подчеркивающими безупречную правильность черт. По ее воспоминаниям, хирург был высоким, худощавым и… лукавым. На его губах всегда играла насмешливая улыбка, как бы говорящая: «Я прошел через ужасы войны, через ампутации под открытым небом, через кошмар фронтовых госпиталей, меня не проведешь».

Привилегия ветерана здешних мест: ему удалось пристроить свою подстилку рядом с печкой. Летом от этого толку было мало. Напротив, ему приходилось спать в запахе холодного пепла и миазмах угля. А вот зимой эта позиция станет стратегическим преимуществом. Если только он еще будет здесь, чтобы им воспользоваться.

— Здравствуйте, профессор. Я Минна фон Хассель, вы меня помните?

Его улыбка потеплела.

— Конечно, Минна… Как мило, что вы меня навестили в моем новом пристанище. Немного перенаселенное для скита, но что делать, надо уметь приспосабливаться… Столько всего произошло со времен нашей последней встречи! Чем я обязан удовольствием видеть вас?

Голос врача удивительно сочетался с мягкостью его черт. В Киршенбауме все скользило и таяло, как мед в горле.

У Минны не было времени на преамбулы и прочие расшаркивания. Она даже не дала себе труда представить Франца, запутавшегося в простыне, — тот ворочался в веревках, как морж в сети.

В нескольких словах она описала ситуацию и всю ее неотложность. Достала из сумочки тщательно обернутый слепок. Киршенбаум взглядом специалиста осмотрел изуродованную голову.

— Короче говоря, — заключил он, — вы хотите, чтобы я помог вам установить личность убийцы нацистских женщин?

— Именно.

— А вы, — спросил он, обращаясь к наконец-то освободившемуся Бивену, — что вы собираетесь сделать, чтобы арестовать убийц еврейских женщин и детей?

Франц не удостоил профессора ответом. У него был ошеломленный вид палача, с которым из корзины внезапно заговорила только что отрубленная голова. Минне категорически не следовало приводить его сюда. Отрицательный результат гарантирован.

— Вы просите у меня помощи, — снова заговорил хирург. — А что я получу взамен?

— Ничего, — вмешался Бивен.

Гигант сделал шаг вперед. Его колено уже упиралось в печку, и он был в паре десятков сантиметров от хирурга.

— Мы ничего вам не предлагаем, потому что любое наше предложение было бы ложью.

Киршенбаум чуть наклонил свою прекрасную седовласую голову:

— В таком случае, боюсь, я не сумею вам помочь.

— Зато я могу ускорить ход вещей, — продолжил Бивен, повышая голос. — Не знаю, сколько времени вам еще удастся оставаться здесь, но я могу решить этот вопрос прямо завтра. Одно мое слово, и…

— Угрозы? — Киршенбаум от души рассмеялся. — Дорогой мой господин, угрозы действуют на того, кому еще есть что терять. А не на живых мертвецов вроде нас. Вы думаете нас напугать, но мы уже мертвы, и мир, в который мы верили, умер вместе с нами.

Минна взяла разговор в свои руки — крутые методы Бивена были совершенно неуместны, — найдя новый аргумент:

— Профессор, убийца, которого мы ищем, расправился с Рут Сенестье. А еще она изготовила для него новую маску. Ту, которую он надевает, нападая на своих жертв. Он убил Рут, чтобы не дать ей заговорить.

Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, но теперь застывшая, отстраненная, сухая.

Минна развила достигнутый успех:

— Вы меня не очень хорошо знаете, профессор, но я вас знаю давным-давно. Когда я работала в госпитале «Шарите», я видела вас в деле, как вы спасали сотни пациентов и лиц. Я проникалась вашим сочувствием, вашим великодушием. Какой бы ни была сегодняшняя ситуация, вы не можете отказать нам в помощи. Вы наша единственная надежда.

Киршенбаум задумался. Взял слепок и снова его осмотрел.

— У меня больше нет мастерской.

— Вы можете воспользоваться мастерской Рут.

Мысль мелькнула у нее неожиданно.

— Мне нужна неделя. Как минимум.

— У вас одна ночь.

— Простите, что?

— Завтра в полдень этот человек примет участие в марше ветеранов. До того мы должны иметь представление о его лице. Только при этом условии мы сумеем его задержать.

Хирург оперся руками о свои узловатые колени и поднялся на ноги. Он был так же высок, как Бивен.

— Отведите меня к Рут. И чтобы меня не беспокоили ни под каким предлогом.

Чтобы не сидеть без дела (была суббота, и никаких пациентов не намечалось), Симон Краус решил поиграть в телохранителя Греты Филиц.

После гонки с преследованием в Мейерс-Хофе и истерики Бивена в квартире Краппа Симон вернулся домой. Его неотступно преследовал образ убийцы в нацистской форме с черной вуалью на лице.

Он принял душ, потом еще раз и еще… Все утро он пытался избавиться от этих картин. Преступник с изуродованным лицом, болтающийся на виселице Динамо, он сам, размахивающий люгером, готовый сеять вокруг себя смерть и разрушение…

В одиннадцать утра Симон вернулся к любимой версии: даже если Альберт Хоффман/Йозеф Крапп действительно был тем самым убийцей, что делать с загадкой снов? Как объяснить, что убийца являлся своим жертвам в сновидениях?

Вспомним о первой теории: Мраморный человек «отложился» в сознании Адлонских Дам, после того как те увидели похожий на него предмет или образ. Уже слишком поздно, чтобы спросить у Сюзанны, Маргарет или Лени, но Грета еще может вспомнить.

А главное, она может провести его по Берлину и тем местам, где бывала, в поисках какой-нибудь указующей детали. Но Симон упустил одно существенное обстоятельство: Грета больше не выходила из дому. Еще накануне им с Бивеном удалось убедить ее, что она в смертельной опасности, вследствие чего молодая женщина решила забаррикадироваться у себя на вилле. В то же время Бивен приставил к ней двух церберов, которые рыскали у нее под окнами.

Первый отказ Симон получил по телефону. Но не сдался и отправился к ней домой, в особняк недалеко от Ку’дам.

— Пройтись по магазинам, — завопила Грета, — когда за мной охотится убийца? Я же уже сказала тебе «нет»!

— Нас будут защищать два твоих телохранителя. Ты ничем не рискуешь.

— Зачем тебе это надо?

Симон взял ее руки, они были очень горячими. Температура, наверное.

— Я уверен, что, прежде чем он тебе приснился, ты где-то увидела Мраморного человека в действительности.

— Ну и что?

— Чтобы отыскать его, мы должны пройтись по тем местам, где ты обычно бываешь, и…

— Mein Gott…

Она поднесла руки к лицу, как будто слов Симона было достаточно, чтобы напомнить ей об ужасе происходящего.

— Тебе это пойдет на пользу, — продолжал настаивать он. — Не можешь же ты целыми днями сидеть здесь взаперти.

— Мой муж никогда этого не позволит.

— А твой муж вдруг получил право голоса?

Грета невольно рассмеялась:

— Подожди меня минутку.

Симон прождал добрых полчаса, но оно того стоило.

Грета переменилась с головы до пят. Платье из розового крепа для послеполуденных выходов в город, креп-жоржетовый вышитый ажурный воротничок, открытые парусиновые туфельки с завязками на щиколотке. Для потенциальной жертвы она выглядела сногсшибательно.

В машине молодая женщина тихо проговорила:

— Я всю ночь не спала. Вчера вечером мне позвонил Гиммлер.

— Генрих Гиммлер?

— А ты знаешь каких-нибудь других? Он друг моего мужа.

— И что он тебе сказал?

— Он звонил, чтобы меня успокоить. По его словам, дело под контролем. Задействованы все полицейские службы рейха. Но он тоже посоветовал мне проявлять осторожность.

Если Симон нуждался в подтверждении, то этот звонок им и был: адлонским делом были крайне обеспокоены на самом высоком государственном уровне. Как ни парадоксально, но именно поэтому Бивен вел свое расследование на самом низшем уровне из всех возможных: привлекая штатских, не имеющих никакого звания.

— Куда мы едем? — спросил Симон.

— К парикмахеру.

Он не скрыл удивления.

— Ты же хотел объехать места, где я побывала, разве не так?

После парикмахерского салона они отправились по большим магазинам, потом к продавцу брецелей. Они исколесили весь центр Берлина, Симон все внимательно осматривал, не пропуская ни одной витрины, ни одного закоулка торговой галереи, ни одной афишной тумбы… Ни картинки, ни силуэта, хоть отдаленно напоминающего Мраморного человека…

— Что теперь?

— Маникюр.

Симон и не ожидал культурной программы, но все же… Он хорошо изучил Грету. Она была его пациенткой вот уже четыре года, и он с ней время от времени спал под предлогом необходимости «разрубить последние гордиевы узлы ее неврозов». По крайней мере, под таким соусом он ей это подносил.

Он знал, что молодая женщина умна, но животным умом, применяемым к мелочам, из которых состоят повседневная жизнь и человеческие взаимоотношения. Грета бывала очень проницательна, когда требовалось вывести кого-то на чистую воду. В остальном она была почти безграмотна.

За это он ее и любил. Интеллектуалы вроде него часто устают от самих себя и собственных разглагольствований. Встречая зверушку вроде Греты, идеально вписавшуюся в свою среду обитания, он смаковал ее простоту и непосредственность, не нуждавшиеся в многословных рассуждениях.

— Тебе нравится? — Она протягивала ему ладони с изящными коготками, покрытыми лаком.

— Великолепно.

Он был искренен. Грета ухаживала за своей красотой, как солдат готовит оружие к бою, и была права. Вообще-то, Бивен тоже наверняка каждый вечер разбирает свой люгер и чистит каждую деталь.

Они вместе сели в машину, и водитель, молчаливый, как «бардачок», тронулся с места.

— Что у нас следующее?

И впрямь взбодрившаяся Грета сделала вид, что задумалась.

— Хм… Мой день подходит к концу.

— Где обычно ты делаешь последнюю остановку?

— Кафе «Кранцлер».

Расположенное на углу Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе, кафе «Кранцлер» было одним из самых популярных в Берлине, и Симона удивило, что Грете оно нравится, — слишком заурядное для члена «Вильгельм-клуба».

А вот Симон любил это место — за светящуюся вывеску, за округлые буквы на фоне вертикальных полосок. Ему виделось в этом обещание радости и легкости, несмотря на развевающиеся поверх вечные стяги со свастикой.

Они устроились на террасе, и Симон умиротворенно наблюдал, как по проспекту катятся прохожие, будто камешки по дну реки. Логично было бы предположить, что в тени всех этих орлов, свастик и колонн в форме виселиц берлинцы будут красться вдоль стен с бескровными лицами.

Ничуть не бывало.

Вокруг все горланили, в сумерках раздавались взрывы хохота под стук чокающихся тяжелых кружек и беззаботные выкрики Prost![113] Казалось, вся терраса пьет лето долгими глотками света.

Солдаты расхаживали туда-сюда, проезжали груженные военным скарбом фургоны, но вместо того, чтобы вгонять в тоску этот маленький мирок, знаки войны вроде бы успокаивали берлинцев. Ведь порядок-то установлен. И все эти винтовки, равно как и черные, зеленые, серые мундиры их защищают. А дальше будь что будет.

— Уж лучше сидеть дома, чем таскать с собой такую похоронную физиономию, — бросила Грета.

— Прости?

— Из тебя и слова не выдавишь.

— Извини.

— О чем ты думаешь?

— О том, что я только время потерял.

Она с надменным видом глянула на свои ногти.

— Мило.

— Я хотел сказать, с точки зрения расследования.

— А ты теперь следователь? И чего ты ждал? Что из какой-нибудь подворотни вынырнет парень из моего сна?

— Ты уверена, что за последние недели нигде больше не бывала?

— Сожалею, что так мало развлекалась.

— Подумай хорошенько. Парикмахерские, магазины — ты уверена, что вы все туда ходили?

— Более-менее. У нас общие привычки, но у каждой есть свои предпочтения. Я тебя водила в обязательные места.

Она отпила глоток «Лёвенброй» — прогулка подняла ей настроение, она вроде больше не боялась убийцы и даже не вспоминала об убитых подругах.

— Мне пора. Гюнтер не любит, когда он возвращается, а меня нет дома.

Симон без возражений поднялся, бросив на стол несколько марок.

— Я тебя здесь оставлю, — устало предупредил он. — Вернусь домой пешком.

— Хочешь, пройдемся по Липовой аллее?

— С какой стати?

— Потому что мы всегда так возвращаемся.

Психиатр пожал плечами:

— Если хочешь.

Они двинулись в путь вместе с телохранителями, идущими следом, — в конце концов оба просто про них забыли.

Липовая аллея была неузнаваема. Когда-то это была пыльная улица с кучей грязных витрин по обеим сторонам, обшарпанными столбами и лепниной в духе псевдо-Возрождения. Местечко производило впечатление подозрительного, как будто вы попали в поддельную пещеру Али-Бабы.

Все подверглось полному обновлению. Застекленные проемы сияли безукоризненной чистотой. Мраморная отделка давала глазу отдохнуть от слишком яркого освещения витрин. Бульвар стал чем-то вроде сверкающего Зеркального дворца, испускающего бесчисленные отблески.

Вдруг он ее увидел.

В витрине какой-то лавочки, где продавались киноафиши, Симон заметил одну, к научно-фантастическому фильму «Der Geist des Weltraums» («Космический призрак») с Куртом Штайнхоффом[114] в главной роли. Профиль знаменитого актера красовался на фоне монстра в зеленоватом шлеме, похожем на нарисованную Симоном маску.

Он был уверен, что не ошибся. Адлонские Дамы проходили здесь, и им тоже попался на глаза «космический призрак». Его шлем, выпуклый, как у летчика, с горизонтальной щелью, казался вырезанным из ценного мрамора, а низ лица, насколько можно было разглядеть, представлял собой нечто малопривлекательное: черные губы, широкие и толстые, как темный фрукт, и похожая на клещи челюсть, своей жесткостью словно продолжающая минеральную твердость шлема.

Симон схватил Грету за руку:

— Посмотри на эту афишу. Ничего не напоминает?

— Mein Gott… — прошептала та. — Это он… человек из моего сна!

— Ты не помнишь, видела ли ты его раньше?

— Нет.

Симон огляделся вокруг. Мужской портной. Зоомагазин, где торгуют птицами. Продавец трубок. Чуть дальше вход в Музей анатомии, ставший несколько лет назад Музеем сверхчеловека. Кафешка, предлагающая сосиски и пиво в розлив. Книжный магазин, кажется специализирующийся на старинных изданиях…

Может, убийца работает в одном из этих заведений? Курьер? Охранник? Нацистский офицер, чья контора где-то неподалеку? В любом случае он тоже видел эту афишу. И конечно же, видел, что адлонские красотки тоже ее видели… Неужели Йозеф Крапп?

— Подожди меня, — приказал он Грете.

Он зашел в лавочку и купил афишу, с невинным видом расспрашивая продавца. Это единственный экземпляр? А много других таких продали? Кто-нибудь интересовался этим фильмом или этой картинкой? Торговец рассеянно отвечал — и его ответы были еще рассеяннее. «Der Geist des Weltraums» был фильмом категории «Б», вышедшим в 1932-м. Не имевшая продолжения попытка немецкого кино вторгнуться в область научной фантастики. Он, продавец, выставил эту афишу, потому что, на его вкус, она лучше, чем сам полнометражный фильм, — она по крайней мере действительно будит воображение.

Симон был согласен. Она, можно сказать, «разбудила воображение» сверх всякого ожидания. Пока продавец сворачивал маленькую копию (сантиметров семьдесят на сорок), Симон беспрестанно озирался. У него было ощущение, будто он крадет священный предмет, похищает золотое руно.

Позади деревянного прилавка висело большое зеркало. Симон видел в нем Грету, ожидавшую его снаружи, безразличных зевак… Он искал какой-нибудь силуэт, взгляд. Представлял себе настороженного убийцу, с ужасом наблюдающего, как уносят его фетиш.

Вдруг он заметил прислонившегося к отделанной искусственным мрамором колонне мужчину, следящего за ним из-под надвинутой шляпы. На том был длинный кожаный плащ, что служило опознавательным знаком: гестапо. Бивен посадил на хвост Грете еще одного телохранителя? Нет, человек не интересовался красавицей-берлинкой, стоявшей всего в нескольких метрах от него.

Он не моргая уставился на Симона в его фланелевом костюме.

Слежка велась за ним.

— Я ничего не понял в твоем досье.

С волнистой челкой, закрученными усами и сутулой спиной Грюнвальд принадлежал другой эпохе. К тому же он любил принимать позу прусского офицера, закладывая руки за спину, опираясь на правую ногу и согнув другую. В высоких лакированных сапогах он напоминал кавалериста времен Франко-прусской войны, оставившего свою лошадь снаружи, чтобы покрасоваться при дворе Вильгельма II.

Внешне гауптштурмфюрер ничем не походил на нациста. Преступное безумие буйно цвело только у него в голове. А вот там — да, он, без сомнений, душой и сердцем принадлежал Коричневому дому.

Он был одним из самых жестоких офицеров гестапо — а за такой знак отличия шла суровая борьба. Это ему, например, гестапо было обязано первыми экспериментальными пытками с применением электричества. А еще он любил во время своих сеансов ставить шлягеры кабаре.

— Потрудись-ка объяснить.

Напрасный труд. Начать с того, что интеллект Грюнвальда куда ниже плинтуса. И потом, само досье представляло собой малоубедительную подборку разрозненных деталей: фрагменты из расследования Макса Винера, стандартные перепроверки гестапо, секретные сообщения блокляйтеров, свидетельские показания, не представляющие никакого интереса.

Главного там не было.

Главным втихую занимались Бивен, Минна и Симон. Главным было все то, чего Бивен не мог сказать и что привело его со товарищи этим утром в Мейерс-Хоф.

— А ты меня спроси, — примирительно бросил он. — И я тебе объясню.

Грюнвальд соизволил взять двумя пальцами папку за тканевый корешок и презрительно уронить ее на стол.

— У меня только один вопрос: с чего ты взял, что Йозеф Крапп наш убийца?

Это «наш» не оставляло сомнений: Грюнвальд поднялся на борт. И даже, не исключено, устроился за штурвалом. Бивен терпеливо объяснил — или попытался объяснить, — что вел параллельное расследование, связанное с фетишистами обуви. И Йозеф Крапп оказался во главе взвода.

— Да ну? А я ничего про это не читал.

— Я держу важные улики в надежном месте.

— Ты что несешь? Ничего надежнее штаб-квартиры гестапо быть не может.

Чтобы покончить с этой тягомотиной, Бивен решил его припугнуть:

— А ты задавался вопросом, что случилось с Максом Винером, тем Kriminalinspektor[115], которому сначала поручили расследование?

— Его уволили. Парни из Крипо сплошь ничтожества.

— Винер был одним из лучших сотрудников. Его не уволили. Он исчез.

Усы Грюнвальда дрогнули.

— Мне сказали, что его перевели.

— Да, на шесть футов под землю.

Гауптштурмфюрер выдержал удар. В гестапо все сидели даже не в катапультируемом кресле, а скорее на собственной могиле.

— Винер умер, потому что завалил расследование. Рейх не любит просерщиков.

— А мне кажется, что все было как раз наоборот.

Грюнвальд, который точно не изобретал шнапса, поежился, словно форма вдруг стала ему тесна. Он не любил такой способ выражаться. Всякие парадоксы, загадки…

— Винер умер, потому что докопался до того, до чего не следовало.

— Ты хочешь сказать, что, если мы преуспеем, нас тоже пустят на удобрения?

— Именно такого исхода мне и хотелось бы избежать, но эта игра что так что этак в одни ворота. Если провалим дело, нас ждет концлагерь. А если раскроем — картофельное поле.

Грюнвальд молчал. Его усы описали надо ртом полумесяц, как рога молодой коровы. Ему не хватало только монокля.

— А ты хоть догадываешься, в чем именно вся опасность?

— Нет. Но где-то там кроется настоящий скандал. Скандал, который мы не должны вызвать.

— Но вряд ли весь сыр-бор только из-за того, что Крапп один из наших.

Бивен был согласен: нацист, убивающий женщин, — это, конечно, погано. Но еще не конец света.

Грюнвальд сделал пару шагов, опустив голову и положив правую руку на гарду своего кинжала. Удачное подражание Пернинкену, который, в свою очередь, вдохновлялся примером обожаемого фюрера.

— И каков твой план? — наконец спросил он.

— Мы должны объявить его в розыск. Подключить всех наших людей. Предупредить блокляйтеров. Крапп не должен выскользнуть из сетей Черного ордена.

Грюнвальда это, кажется, не убедило. Бивен зародил сомнения в его голове.

— Если мы его возьмем, — спросил он, — что ты собираешься делать?

— Передать его правосудию, чтобы он должным образом предстал перед судом.

— Я серьезно говорю.

Бивену совершенно не хотелось раскрывать свой план ликвидации на польском фронте. Личное дело.

— Прикончить как собаку и молиться, чтобы с нами не поступили так же.

Грюнвальд продолжал расхаживать с озадаченным видом. Паркет поскрипывал под его сапогами.

— И с самого начала расследования этого дела ты так и не докопался, где там собака зарыта?

— Нет. Если только не окажется, что Крапп вовсе не наш убийца.

— Что?

Озадаченный Грюнвальд вскинул голову. Потом спохватился и снова нахмурился.

— И такое возможно, — признал он. — Я сам отрабатываю другие версии.

Пришел черед Бивена удивляться:

— Какие?

— Ты скоро узнаешь.

Бивен не мог пропустить мимо ушей такой намек:

— Ты только что прочел досье и рассчитываешь отработать другие направления? Вот просто так, за чтением, тебе пришли в голову новые идеи?

Улыбка мокрицы стала шире.

— А что ты думал? Что мы только сейчас заинтересовались этим делом? Что никто за тобой не приглядывал с тех пор, как ты над ним работаешь?

Бивен иногда страдал тугодумием. Ну конечно, с самого начала Грюнвальд и был его Doppelgänger[116] — тень, ходящая за ним по пятам.

Бивен сглотнул желчь, обжегшую пищевод. Он подумал о Минне, о Симоне. Что на самом деле было известно этому окопному отребью?

— И что у тебя за версии? — решил не сдаваться он. — Мы же должны работать над делом единой командой. Этого ждет от нас Пернинкен.

— Я сообщу тебе в нужное время, — загадочно заверил Грюнвальд.

Бивен глянул на часы: он терял время с этим кретином. Пусть делает, что хочет…

— Я пошел к себе в кабинет, — бросил он, щелкнув каблуками. — Если решишь высказаться яснее, ты знаешь, где меня найти.

Бивен дал Минне слово и должен был его сдержать. Поэтому он надавил на Динамо, чтобы тот добыл досье «Эрнст Менгерхаузен».

— Из самых первых нацистов, — пустился в объяснения Хёлм. — Он всем демонстрирует свой партийный билет за номером шестнадцать. Сечешь, что за тип.

— Он практикует как врач?

— Нет. Он скорее исследователь. И если я правильно понял, совершенно блистательный.

— Расскажи больше.

Хёлм, сидя по другую сторону стола Бивена, хлопнул пачкой листов.

— Ему пятьдесят два года. Настоящий Volksdeutsch[117]. Уроженец Карлсруэ, изучал медицину в университете Гейдельберга. Изначально получил специальность гинеколога-акушера, но больше не работает ни в одном из госпиталей. Преподавал в университете при «Шарите» и вел исследования по гормонам в сотрудничестве с фармацевтической компанией «Шеринг-Кальбаум» в начале тридцатых годов. В результате этих исследований появились… — Динамо был вынужден остановиться и прочитать, водя пальцем по буквам, — «Прогинон» и «Пролютон».

— Что это такое?

— Средства для борьбы с женским бесплодием. Кажется, зарекомендовали себя как очень эффективные. Эти ребята стали пионерами в своем деле.

Значит, Менгерхаузен, так спешащий избавиться от «лишних ртов», сначала работал над тем, чтобы давать жизнь. В этом не было такого уж противоречия: все зависит от того, о какой жизни речь.

— На сегодняшний день он вроде призрака в мире СС. Появляется то тут, то там на своей мотоциклетке, но никто не знает, чем именно он занят.

— К какому отделу он приписан?

— Скорее всего, к KdF[118], но даже это неточно.

— Какое у него сейчас звание?

— Опять-таки никто понятия не имеет. Говорят, он стоял у истоков программы Gnadentod.

— А это что такое?

— «Смерть из жалости» или «Милосердная смерть». Нацисты хотят покончить с инвалидами и душевнобольными.

Бивен застыл. Минна. Список. Замок Графенек. Значит, все это уже было (или вот-вот станет) общеизвестно.

— Существует официальная программа?

— Ты же знаешь СС. Кое-какие имена негласно упоминаются, но Эрнст Менгерхаузен, без сомнения, задействован в проекте.

— Это все, что ты о нем собрал?

— Нет. Еще до этой истории с милосердной смертью он много работал над стерилизацией душевнобольных и цыган. Он настоящий псих. После принятия Нюрнбергских законов он провел множество операций… — Динамо снова уткнулся в свои записи. — Перевязка труб, вазэктомия, кастрация, удаление матки… Но любимая его штука — это, похоже, радиация. Воздействовать на неудачные экземпляры гамма-лучами, радием и выжечь им все опасные генитальные органы. Говорю ж, он чокнутый.

Очередной безумец в общем пейзаже, не из-за чего огород городить и выщипывать перышки у эсэсовского орла, но данный маньяк рыщет вокруг Минны, вокруг отца…

— У него есть какая-нибудь контора?

Динамо выудил из кармана сложенный листок:

— Держи адрес. Какой-то консультативный комитет, хрень, короче. Как всегда, с трескучим названием: Комитет рейха по научному учету серьезных наследственных и врожденных заболеваний. Но для близких просто Комитет рейха. На самом деле официально его вроде бы и не существует, но штаб-квартира по этому адресу. Говорят, у него там кабинет.

Бивен развернул листок и прочел: 13, Энкирхерштрассе, Фронау. Северный пригород Берлина. Чуть больше двенадцати километров. У него уйдет минимум два часа на поездку туда-обратно, но делать нечего — обещание есть обещание.

Он сунул адрес в карман.

— Оставляю хозяйство на тебя. Глянь, что еще найдется о Краппе и его привычках.

— Без проблем.

— У тебя есть приятели в команде Грюнвальда?

— Такие приятели, какими только могут быть два гестаповца.

— Он идет по какому-то следу в адлонском деле. Постарайся выяснить, о чем речь.

Бивен уже открывал дверь, когда Хёлм его окликнул:

— И еще одно.

— Что?

— У Менгерхаузена есть телохранитель, Ганс Вирт. Здоровенный бугай с мордой школьного учителя.

— И что?

— Парень из Штутгарта. Раньше работал в Крипо. На самом деле настоящий фанатик, холодный, как рукопожатие Гитлера.

— Ну, мы и не таких видали, верно?

— Я просто хотел тебя предупредить. Я знаю этого парня. Он действительно опасен.

Вообще-то, Динамо никогда не был склонен драматизировать, но Бивен тут же выбросил из головы новую угрозу. Он немного встряхнет Менгерхаузена и быстренько вернется в родные пенаты.

Чтобы добраться до Фронау, самой северной оконечности Берлина, Бивен предпочел поезд. Никакого водителя, никакого шпика. И сама мысль одеться в штатское и раствориться в мире обычных берлинцев, возвращающихся с прогулки домой, ему понравилась. Он даже уделил особое внимание костюму: бриджи до колен, белая рубашка, короткий галстук и твидовая куртка.

И вот он ехал по северной линии, той, что ведет к Балтийскому морю и вызывает приятный озноб, стоит вам сесть в вагон. С самого детства Бивен любил поезда. Вагонная тряска, деревянные скамьи (которые, как ни странно, казались ему шикарными), перестук колес… В глубине души его охватывало возбуждение путешественника — тем более парадоксальное, что он никогда не путешествовал.

По мере того как одна станция сменяла другую, его мысли становились все мрачнее. Он лично являлся олицетворением той ненависти, которую нацисты испытывали ко всему, что не соответствовало норме. Ко всяким инвалидам, сумасшедшим, асоциальным элементам… Однако он сам, с его безумным отцом и, возможно, порченой кровью, не многого стоил на весах НСДАП. Может, и он уже значится в каком-нибудь списке…

Фронау было зеленым местечком в северной части Райниккендорфа, к застройке которого приступили в начале века. Затем война, государственные перевороты, политические кризисы, и проект ушел в небытие, оставив после себя только большой лес, усеянный частными виллами, и высокую башню, назначения которой Бивен не знал.

Одно было неоспоримо: этим вечером сумерки превратили маленькую деревню в нечто сказочное. Берлин, казалось, остался очень далеко, а вы очутились в Шварцвальде или в Баварии. Было около восьми вечера, суббота, и Бивен сомневался, что застанет кого-то в кабинетах Комитета рейха.

Номер 13 по Энкирхерштрассе, естественно, оказался виллой с белыми стенами и красной крышей — славная тевтонская физиономия с бледной кожей и налитыми кровью щеками. Не кукольный домик, а домик-кукла…

Он заметил стоящий перед садом мотоцикл с коляской. Хороший знак. Никаких часовых. Даже нет нацистского флага. Менгерхаузен предпочитал держаться в тени. Он был человеком-невидимкой, неким духом, чье имя не фигурирует ни в одном штатном расписании. Понадобился весь талант Динамо, его редкий нюх ищейки, способной выследить любую дичь, чтобы раздобыть нужную информацию.

Он позвонил в дверь, показал свою карточку и прошел в небольшую приемную, как у врача. Спросил себя, сколько семей являлись сюда, чтобы обсудить устранение их дефективного ребенка, — их вызывали или они предвосхищали вызов, не в силах вынести мысль о том, чтобы растить ребенка-инвалида под осуждающим оком рейха?

— Гауптштурмфюрер! — раздался вдруг голос, напоминающий то ли автомобильный гудок, то ли звук горна.

В комнате возник маленький рыжеволосый человек, почти одинаковый в высоту и в ширину. На нем был белый халат, накинутый поверх военного кителя, заношенного чуть ли не до дыр.

— В некотором смысле я вас ждал. Идемте.

Менгерхаузен выглядел как персонаж из детской сказки. Очень густая рыжая шевелюра разлеталась непослушными волнами и перетекала в не менее густые бакенбарды, спускавшиеся ниже подбородка. В чертах краснолицего типа было что-то веселое, дружеское.

Бивен двинулся за человечком по коридору, минуя кабинеты, где до сих пор кипела работа. На данный момент там находилось не больше десятка конторских служащих. Вскоре их будут насчитываться сотни. Потом служба разрастется, как спрут, отвечая за смерть тысяч, а то и миллионов человек. Его невольно заворожила эта прилежная, методичная бюрократия, которая подменила вопящее варварство безмятежной жестокостью в нарукавниках и маленьких очках на носу.

Они устроились в комнате, представлявшей собой странное сочетание медицинского кабинета и конторы нотариуса. Смотровой стол, хирургическая лампа, застекленный шкаф, заполненный хромированными инструментами, — врачебная ипостась. Стопки папок, огромная пишущая машинка и книжный шкаф с литературой по юриспруденции (на некоторых корешках были даже названия на латыни) — мирок законника.

Менгерхаузен уселся за письменный стол и вытащил из нагрудного кармана длинную трубку слоновой кости. Бивен уже отказался от мысли запугать этого бесноватого, который был на «ты» с Гейдрихом или Гиммлером, а то и с самим Гитлером.

Доктор положил свои маленькие пухлые ручки на пишущую машинку, похожую на шарманку.

— Чему обязан удовольствием видеть вас, герр Бивен?

— Я слышал о различных планах по переправке больных…

— Хо-хо-хо, вижу, что новости быстро расходятся.

— Герр Менгерхаузен, я из гестапо. Моя роль…

Рыжий человечек остановил его, подняв лапку:

— Сомневаюсь, что переправка, о которой идет речь, касается вашей службы.

— В Германии не существует ничего, что не касается гестапо.

— Кроме случаев, когда приказы отдаются, как бы сказать, на более высоком уровне.

Этим было все сказано: Менгерхаузен не собирался терять время, оправдываясь перед нижестоящим офицером.

Он набил свою трубку и послал Бивену улыбку, чтобы немного смягчить скрытую угрозу, прозвучавшую в его замечании.

— Поймите меня правильно, — продолжил он, раскуривая трубку. — Мы сейчас готовимся к крупномасштабной операции, проводимой по приказу высших государственных инстанций. И конечно же, совершенно секретной. Поэтому, как вы сами понимаете, я не могу распространяться на эту тему…

Бивен подумал, что напрасно приехал. Что он скажет Минне?

— Однако, — заметил Менгерхаузен, вставая, — я постараюсь кое-что для вас сделать.

Клуб дыма.

— Почему? — заинтересовался Бивен.

— Из-за вашего отца.

Франц с трудом сглотнул. Личные досье. Проклятые личные досье гестапо, которые стали невидимой основой основ повседневной жизни немецкого народа. Его посетило фантастическое видение: мир, где люди отбрасывают не тени на тротуары, а шуршание бумаги и дактилографические отпечатки, отмечающие каждый их шаг.

Что бы он ни сказал и что бы ни сделал, гауптштурмфюрер Франц Бивен навсегда останется сыном Петера Бивена — конечно, заслужившего боевые награды солдата, но также и душевнобольного, гниющего в психушке.

— Вам не о чем беспокоиться, — заговорил медик, заметив выражение лица Бивена. — Вашего отца никогда не будет в наших списках. Мы умеем делать исключения, когда речь идет о высших интересах.

— Значит, вы убьете всех остальных?

У Менгерхаузена мелькнула улыбка, напоминающая сработавший механизм золотых часиков.

— Я уже беседовал на эту тему с вашей подругой, Минной фон Хассель.

Бивен покачал головой. Приходилось признать: гестапо не его снабжало информацией о Менгерхаузене, оно снабжало Менгерхаузена информацией о нем.

Клуб дыма.

— Пора покончить с вечной христианской жалостливостью и идеей о необходимости любви к ближнему, — продолжил медик, вставая. Он обошел письменный стол и прислонился к нему задом, сложив маленькие ручки на пузе. — Куда разумнее признать, что Господь в Его бесконечном творении мог допустить некоторые промахи. В конце концов, не может же Он думать обо всем. Между прочим, разве Книга Бытия не гласит, что Он создал человека по своему подобию? Если подобие не соответствует образцу, разве не похвально устранить его? Положить конец его страданиям?

— Пресловутая «милосердная смерть»…

Бивен перешел на саркастический тон и тут же пожалел об этом. Смеяться было не над чем.

— Следует восстановить законы Создателя и принять естественный отбор, — поставил точку Менгерхаузен. — Именно в этом отборе выражается дух Господень, а не в каждом отдельном создании. Вот мы и должны немного помочь ему. — По-прежнему попыхивая своей трубкой, он указал на почтовые мешки, грудой наваленные в углу кабинета. — Что, по-вашему, в этих письмах? Просьбы об эвтаназии, обращенные к нашему фюреру. Мы ежедневно получаем их сотнями. Родители, которые будут счастливы освободиться от бремени, которым является ненормальный ребенок. Семьи, умоляющие, чтобы этому «бесполезному грузу» обеспечили «смерть без страданий»…

Франц посмотрел на парусиновые мешки и сказал себе, что Германия окончательно свихнулась. Стремление к чистоте крови пропитало все мозги, как самый токсичный яд.

Менгерхаузен выпрямился и обошел кресло своего собеседника.

— Дух völkisch[119], Бивен. Граждане рейха знают, что превыше их чувств, превыше привязанности к своему потомству существует иной замысел, и он сейчас осуществляется. — Он наклонился над плечом Бивена, словно собирался сказать ему что-то на ухо: — Евгеника — это наука, друг мой. Улучшить новое поколение, устранить отходы… Мы рассматриваем государство как человеческое тело, нежелательные элементы которого представляют собой истинную опасность. Мы начали со стерилизации. Сейчас мы должны действовать более радикально. В теле нации живут паразиты. Мы противоядие. Мы лекарство!

Бивен вскочил и встал с ним лицом к лицу:

— И какова ваша роль во всем этом?

Менгерхаузен невольно отступил — его макушка не доходила и до узла галстука гестаповца.

— У меня нет никакого звания, никакого… официального поста. Я скорее инициатор… — он замахал ручонками, — поэт, источник вдохновения…

Франц ухватил его за отвороты халата и поднял в воздух, будто тот весил не больше сахарной ваты на палочке. Трубка упала на пол, выбросив искры.

— Не приближайся больше ни к Брангбо, ни к Минне фон Хассель.

— Хо-хо-хо, — кудахтнул тот, багровея. — Подозреваю, тут иррациональная привязанность…

— Уверен, ты в курсе моей служебной характеристики.

Болтая ножками в пустоте, Менгерхаузен все еще хорохорился:

— Конечно. Чистой воды убийца. Настоящее животное. В обычном обществе вы уже давно гнили бы в тюрьме!

Бивен притиснул рыжего человечка к стене и выпалил одним духом:

— Мы из одной системы, ты и я. Диктатура дала нам на ограниченное время исключительную власть. Я не могу с тобой тягаться, но ты знаешь, что если я так решу, то найду способ свести счеты, один на один. И рейх ничего не сможет поделать.

Лицо Менгерхаузена приобрело свекольный оттенок.

— Чего… чего вы хотите?

— Ты вычеркнешь Брангбо из своего списка и забудешь Минну фон Хассель.

— Повторяю, ваш отец…

Отпустив его одной рукой, Франц дал ему в нос и снова впечатал в книжный шкаф скромного нотариуса.

— Я сейчас говорю не о своем отце. Я говорю обо всех пациентах Брангбо. Ты просто переключишься на другое учреждение.

У Менгерхаузена из носа шла кровь. Ее цвет напомнил Францу Минну и ее алые губы. «То ли кровь, то ли вишня», — подумал он, потом швырнул Менгерхаузена на его пишущую машинку и папки, которые рассыпались под его головой.

Бивен подобрал несколько листков — без сомнения, списки будущих постояльцев замка Графенек — и вытер ими руки. Менгерхаузен скорчился в углу кабинета.

— И не забудь вернуть в Брангбо его пациентов!

Бивен вышел, не обернувшись. В коридоре столкнулся с бежавшими на шум чиновниками, сразу расступившимися, стоило ему появиться.

Его действия были чистым безумием. Хуже, чем безумием, — смертным приговором. Черный орден не сможет помешать ему свести счеты? Ха-ха! Хорошая шутка! Завтра его арестуют и расстреляют.

Оказавшись снаружи, он глубоко вдохнул темно-красный воздух. Жизнь, настоящая жизнь по-прежнему царила здесь, безразличная к нацистской Германии, сменяя времена года над этим нагромождением нечистот.

Единственным шансом заслужить прощение было арестовать убийцу Адлонских Дам и вручить его шкуру фюреру.

На улице мотоцикл с коляской стоял на месте. Верхом на машине сидел мужчина и курил сигарету. Громила вроде самого Бивена, но с лицом интеллектуала, смотревшимся довольно странно. Квадратные черты, маленькие очки в тонкой золотой оправе, светлая, словно намасленная, прядь, прилипшая к черепу, и обезоруживающе мягкая улыбка. Улыбка безмятежной мощи, убийственного безразличия.

Бивен узнал его, хотя видел впервые. Ганс Вирт, бывший полицейский из Крипо, телохранитель родом из Штутгарта.

Франц уловил послание. Если он задумает убить Менгерхаузена, сначала придется пройти через Вирта. И хотя Бивен мог придушить гинеколога одной левой, ему будет куда сложнее с этим громилой с золотыми ободочками очков. Они приветствовали друг друга, и Бивен, направляясь к вокзалу, чувствовал, как тот провожает его взглядом, словно прицелом маузера.

Он подумал о завтрашнем марше ветеранов.

Арест Йозефа Краппа.

Или смерть.

Около десяти вечера в ее дверь снова позвонили.

«Снова», потому что двумя часами ранее к ней уже ввалился Франц Бивен. В бриджах и твидовой куртке — не хватало только глиняной трубки и легавой собаки для долгой прогулки по Шварцвальду.

— Можешь больше не беспокоиться о Менгерхаузене, — заявил он.

— То есть?

— Он больше близко не подойдет к Брангбо.

— Но… а другие заведения? Ведь программа эвтаназии осталась?

— Да.

— Надо это остановить, надо…

— Ты меня достала.

Они выпили шнапса. Он, в высоких гетрах и в упадническом настроении, она, уже немного пьяная, — после того как она нагрянула в гестапо, у нее не хватило духу отправиться обратно в Брангбо.

Бивен очень скоро заснул на диване. Она укрыла его одеялом (клетчатым, под стать его твидовой куртке) и, потягивая свой шнапс, смотрела, как он спит.

И вот теперь на пороге возник в свой черед Симон Краус, сияя, как новенькая монета.

— Как ты нашел мой адрес? — спросила она.

— Всем известно, что коммунистическая ветвь семейства фон Хассель живет на вилле «Баухаус» в Далеме.

— Заходи.

— Я помешал? — спросил он, заметив на диване Бивена.

— Кончай шутить. Чего тебе надо?

— Может, того же, что и ему, — подмигнув, бросил он.

Минна предпочла промолчать.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Всегда.

Она плеснула в бокал жидкость бледного янтарного цвета.

— Бивен весь день пытался с тобой связаться.

— Я был на прогулке.

— Мы, возможно, нашли способ поймать Йозефа Краппа.

Она вкратце пересказала события после полудня. Марш ветеранов. Киршенбаум. Возможность заполучить лицо Краппа вовремя, чтобы опознать его. Симон восхищенно присвистнул. Правда, восхищение было щедро приправлено иронией.

— Это что? — поинтересовалась она, заметив картонную тубу у него под мышкой.

Симон сделал новый глоток и потряс головой, как фыркающая лошадь. Он был восхитителен. Она всегда запрещала себе слишком заглядываться на его физическую красоту — она, святая Минна-всех-Чокнутых. И все же это лицо… Изысканная пропорциональность черт, глаза, мягко пылающие в тени загнутых ресниц, как завитки японской каллиграфии…

Ни слова не говоря, он открыл тубу и развернул цветную афишу научно-фантастического фильма тридцатых годов. «Der Geist des Weltraums».

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять. На первом плане — идеальный профиль Курта Штайнхоффа, величайшей звезды современного немецкого кинематографа, а за ним высился зеленоватый инопланетянин, словно грозя всему миру молниями своей планеты.

Мраморный человек.

Совершенно та же маска, наискось закрывающая верхнюю часть лица, с белыми и черными прожилками. Как у того, кто напал на нее в Вестхафене.

— Господи…

— Я был уверен! — воскликнул Симон, громко хлопая в ладоши.

Минна сделала ему знак не шуметь: она не хотела будить Бивена. Во-первых, чтобы дать ему отдохнуть. А во-вторых, чтобы он не вмешался в объяснения Симона, обещавшие быть непростыми.

И действительно: он пересказал весь день, проведенный с Гретой, потом обрисовал, как он обнаружил афишу, и изложил свою гипотезу, согласно которой каждая жертва видела эту зловещую голову, а затем воспроизвела ее в своих снах…

— А убийца?

— Он наверняка тоже видел эту рекламу.

— В торговой галерее?

— Или еще где-нибудь. Под влиянием фильма он и придумал себе внешность.

— А ты не горячишься?

— Заметь, это не на меня напала каменная морда.

— Значит, сновидение жертв никак не связано с убийцей?

— Никак, кроме маски, конечно, а она может быть чистым совпадением.

История Симона не выдерживала критики, но, как всегда, его ум, красноречие и живость делали ее вполне удобоваримой и даже убедительной.

— А как же тогда Йозеф Крапп?

Симон отпил новый глоток коньяка.

— С ним проблема. Если принять мою теорию, но еще добавить к ней изуродованного солдата, получается перебор. Явный перебор, на самом-то деле…

— Получается, Крапп не убийца?

— Я не знаю… В конечном счете все началось с твоего двойного предположения, что наш убийца — это Хоффман и что он присвоил личность Йозефа Краппа. Но, в сущности, у нас нет ни одного прямого доказательства, что это соответствует действительности.

— Крапп — нацистский офицер, у него есть кинжал.

— Как у всех нацистских офицеров.

— А обувь?

— Возможно, Крапп и Хоффман — один человек, согласен, но отсюда вовсе не следует, что он убийца Адлонских Дам. Кстати, с такой физиономией я не очень представляю, как он сумел бы к ним приблизиться. Я хорошо их знал. Они совсем не из тех, кто пойдет в лес с первым встречным.

— Крапп сбежал при вашем появлении.

— Сбежать, когда тип вроде Бивена стучит в твою дверь? Это просто здравый смысл.

— Он пытался убить Динамо.

— Законная самозащита.

Ей бы следовало выйти из себя, слушая, как сидящий напротив человечек с прилизанными волосами последовательно разрушает все ее умозаключения. А она, наоборот, была счастлива, что нашла, с кем поговорить. Человека с мощным интеллектом, который всегда опережает вас на шаг в рассуждениях и обладает врожденной способностью понимать любую человеческую личность.

Сегодня вечером, когда появился Бивен, ее восхитила его физическая сила, и она почувствовала магнетическое влечение к этой неотесанной глыбе сырой руды. А сейчас она осознала, что маленький Симон на самом деле куда сильнее эсэсовца. Что бы она ни делала и ни говорила, как бы ни изображала из себя порочную девчонку, падкую на животную мощь, она всегда останется существом рассудочным. В ее глазах нет ничего притягательнее виртуозного ума. И ничего более чарующего, чем интеллектуальное превосходство.

— В любом случае, — заключил Симон, разглядывая свою афишу, — завтра мы получим ответ.

— Ты хочешь сказать… когда поймаем Краппа?

— Ты в это не веришь?

— Бивен ничего не сказал своему начальству, — задумчиво ответила она. — Он хочет снова провести операцию силами коммандос.

Симон бросил взгляд на нациста, который похрапывал под клетчатым одеялом.

— Не могу я понять этого типа… Зачем ему понадобилось втравливать нас в это дело по самые уши? Почему бы не вызвать своих дружков из гестапо? Он едва нас знает…

— Представления не имею, но я целиком на его стороне. Рут убита, и я хочу заполучить шкуру убийцы.

— Разумеется. Но иногда маленькой богачке недостаточно помахать кулачками, чтобы добиться своего.

Минна с любопытством на него посмотрела:

— Тебя я тоже никогда не могла понять… На факультете ты был лучшим из нас. В тебе были все задатки будущего руководителя психиатрической службы.

— Ты забыла, как в Германии относятся к психиатрам.

— Ты мог бы двигать науку, помочь тысячам…

Он остановил ее взглядом. В глубине его зрачков вихрилась серебристая пыль.

— Слишком поздно менять ход вещей, моя милая. Все, что ты можешь сегодня в Германии, — это плыть по течению. Желание защитить тех, кто уже обречен, — роскошь, которой я не могу себе позволить.

— И что тогда? Опустить руки?

Симон вздохнул. Под напомаженными волосами его лицо походило на кукольное — изящное, утонченное. Но неспокойная тень в глазах вызывала дрожь. В голове у Минны мелькнули слова «кошачья повадка». Бессмыслица.

— Ты родилась на стороне власть имущих, аристократка, богачка. Ты никогда ни за что не боролась, и твои боевые способности в определенном смысле остались невостребованными. Но парни вроде меня и Бивена были вынуждены выкладываться по полной, чтобы взобраться наверх.

— И это сделало вас безразличными, циничными, бесчувственными? В этом ваше оправдание?

— Когда бедняк борется, чтобы выбраться из нужды, то это нормально, он в своем праве — праве бедности, справедливости, праве униженных.

— Уверена, именно так и говорит себе Гитлер.

Симон улыбнулся, и она почувствовала, что тает, как конфетка под языком.

— Я и забыл, как ты умеешь отбрить.

— Это потому, что ты слушаешь только себя.

Он поднял свой стакан:

— Выпьем за наше гиблое дело!

— Хочешь поспать здесь?

— С тобой?

Она ответила лишь нервной неловкой улыбкой, но догадывалась, что он шутил лишь наполовину, да и ее внутренняя дрожь была непритворной. Она нырнула в алкоголь, в призывную легкость, где больше ничто не имеет значения, а желания ширятся, пока не затопят все остальное.

— Лучше возвращайся к себе, — удалось ей выговорить. — Пойдешь завтра на марш?

— Я никогда не пропускаю интересных вечеринок.

Она пошла перед ним к входной двери и поспешила ее открыть. Своей подпрыгивающей, почти танцующей походкой он канул в ночь с афишей под мышкой.

Минна закрыла дверь и выдохнула воздух, который невольно на долгие секунды задержала в легких. Краус или Бивен: и в том, и в другом случае это очень плохая мысль…

Два часа спустя она все еще не спала.

Накинула пальто — пора было прогреть «мерседес» и нанести визит одному из немногих людей, которые, как и она, еще не ложились спать. Она направилась в сторону Ку’дам, сменяя один пустой проспект на другой. Никаких затемненных фар или синеватых огней. На небе цвета индиго выделялись только орлы и свастики, подобно плотным теням, грозным знакам, дожидающимся своего часа.

Даже Курфюрстендамм в этот час как вымерла. Комендантский час был лишь предвестником того, чем станет вскоре существование берлинцев: жизни в отголосках сражений и бойни, прокатившейся по всей Европе, и так до тех пор, пока эта смертоубийственная волна, вернувшись к источнику, не сметет в свой черед и их самих.

Минна не чувствовала себя в безопасности. Все знали, что затемнение способствует кражам, изнасилованиям и убийствам. Если на нее нападут, никто не придет ей на помощь — с этим она уже сталкивалась, и опыт был ужасающим.

На проспекте она все же заметила нескольких проституток, чьи синие фонарики выписывали в темноте траектории падучих звезд. Это зрелище ее успокоило. Она была не одна в Берлине.

Все окна в здании были темными, но Минна знала, что как минимум в одной квартире свет еще горит. Она припарковалась и поднялась на шестой этаж.

Она тихонько постучала в дверь Рут Сенестье и стала ждать. Через несколько секунд ей открыл Ицхок Киршенбаум, не выказав никакого удивления. Он был в халате, но не медицинском, а в блузе художника, чем-то вроде широкой серой накидки, завязанной галстуком в форме банта. Минне он напомнил адвоката в суде. Защитника человеческого достоинства и восстановленных лиц.

— Я еще не закончил, — предупредил он.

— Я просто пришла вас подбодрить.

Он посторонился, давая ей пройти. Окна он занавесил тяжелыми одеялами, чтобы никто снаружи не заметил света. Минна пошла вслед за ним в мастерскую, стараясь не наступить на высохшую лужу крови на ковре в гостиной.

Лицо Краппа было почти закончено. На гипсовом муляже Киршенбаум восстановил орбиту правого глаза, но не налепив глиняную массу, а скрупулезно, слой за слоем нанеся мускулы, связки и наверняка кости, которые было уже не разглядеть. Затем он поместил в орбиты два ярко блестящих глаза. В их пристальном сиянии было что-то смущающее, как во взгляде чучел животных, вроде бы и застывших и в то же время словно готовых на вас броситься.

Он также добавил объема щекам, восстановил нос, сформировал скулы. На некотором расстоянии иллюзия просто поражала, вот только лицо было двуцветным, бело-красным (глина и гипс), как у больного, подхватившего кожную заразу.

Усевшись, Киршенбаум продолжил работу. В стоявшем у его ног бауле громоздились парики, бороды, очки… Значит, художник-хирург сохранил старые рабочие материалы.

— Я справился быстрее, чем думал, — пояснил он, — помогли и опыт, и память. Я не забыл те работы, которые Рут когда-то выполняла для нас. Она столкнулась с тяжелой задачей, потому что место, обычно называемое лицом, практически отсутствовало…

Минна разглядывала голову, которая словно бросала ей вызов в ответ: лицо казалось таким же спокойным и неподвижным, как у раненых солдат, когда они позировали скульпторам.

— На самом деле я восстановил не лицо Краппа, а маску, которую слепила Рут. Ведь это и требовалось, так?

— Именно.

— Значит, я на верном пути. Рут подходила к своей задаче… поэтически. Когда она восстанавливала лицо, то выражала и душу.

Что за душа скрывалась за больным мозгом Крап- па/Хоффмана?

Хирург, ссутулившись на табурете, завершил свой труд несколькими взмахами шпателя. Завороженная Минна смотрела на него, как в восхищении смотрят на виртуозного музыканта или совершающего невероятный прыжок акробата. А он уже открыл баночку с бежевой краской и начал наносить тон на свое творение, придавая тому вид человеческой плоти.

— Достоинство этой краски в том, что она сохнет за несколько секунд и…

— Извините меня, — внезапно прервала его Минна.

Ничего не объясняя, она выскочила вон и принялась искать туалет. Это не заняло много времени: туалета здесь не было. Пошатываясь, она выбралась на лестничную площадку, чувствуя, как желудок поднимается к горлу черной ледяной массой.

Даже для нее сегодняшняя доза спиртного оказалась чрезмерной.

В конце коридора она обнаружила то, что служило всему этажу уборной. Старый добрый сортир без унитаза, с поддоном из растрескавшейся эмали, обнесенный тремя цементными стенами. Вонь выбивала из головы все мысли и соображения.

Минна закрыла глаза, наклонила голову и подогнула ноги, упершись руками в колени. Она извергла весь сегодняшний вечер с его разговорами, откровениями и лишним алкоголем — коньячные бокалы все еще со звоном сталкивались в ее мозгу. Под горящими веками она, казалось, изгоняла демона.

Когда Минна вернулась в мастерскую, она была трезва как стеклышко.

И случилось чудо. Перед ней был Йозеф Крапп, брови и очки завершили муляж.

— Вы не хотите добавить ему бороду?

— Не думаю, что он ее носил. Низ лица не пострадал: ему не нужно было его прятать.

Минна была в замешательстве. Без маски у Краппа не было лица. Но и с ней лицо не возникло. Его обличье было таким банальным, таким обычным, что он мог мелькнуть совершенно незамеченным в толпе, в кабинете, в ночи…

— Это потрясающе, — пробормотала она, имея в виду работу художника.

Киршенбаум не смог скрыть законной гордости.

— Я еще не утратил навык! — бросил он, вытирая пальцы о халат. — Вы, кажется, говорили о фотографиях?

Минна принесла сумку и вытащила оттуда складную фотокамеру «Voigtlander Avus 9×12». Второе свое сокровище после «мерседеса». Они направили светильники на голову и выбрали лучший ракурс.

Она сделала несколько снимков. Продолжая нажимать на затвор, Минна не могла не чувствовать тонкую иронию ситуации. Она делала фотографии маски, чтобы получить возможность отыскать человека, который под ней скрывается.

На родительской вилле у нее была фотолаборатория. Там еще оставалось несколько канистр проявителя и уксусной кислоты. Она также сохранила черно-серебряную фотобумагу. Меньше чем за час ей удалось снова вдохнуть жизнь в лабораторию, подготовить ванночки с проявителем и фиксажем. Тайной ее целью было вернуться на виллу и успеть распечатать снимки до того, как проснется Бивен…

Когда она закончила снимать, Киршенбаум тоже уже собрал свой багаж: халат, накладные волосы, шпатели — все уместилось в его баул. Теперь он заворачивал вылепленную голову в тряпицу.

— Подарок, — сказал он, протягивая Минне странный предмет.

Минна не знала, что ответить. На его лицо вернулась насмешливая улыбка, и она уже поняла, что краткий момент, который арийка и еврей разделили в сердце ночи, миновал.

— Сохраните ее на память, — настойчиво предложил Киршенбаум. — Может, однажды, когда все это закончится, вы над ней посмеетесь.

Она взяла голову; та оказалась не такой уж тяжелой.

— Слабо верится.

— Мне тоже, — улыбнулся он. — Во всяком случае, здесь наши дороги расходятся. Надеюсь, вы поймаете своего убийцу.

Ей хотелось найти какие-то слова поддержки, но при всем старании ничего не приходило в голову.

Он снова улыбнулся и дружески сжал ее руку:

— Возвращайтесь в ваш кошмар. А я вернусь в свой.

Перед ратушей округа Райниккендорф, у парка Ратхаус, недалеко от квартала Виттенау был воздвигнут памятник погибшим в войне 1914–1918 годов. По традиции бывшие фронтовики выбирали это место для своего марша с благословения нацистов, которые тоже использовали мемориал для своей воинствующей пропаганды.

Памятник представлял собой нечто вроде кирпичной арки, в которой стоял кряжистый солдат, олицетворяющий внушительную силу и боевой дух, — ничего общего с плаксивым надгробным изваянием. В целом ансамбль производил впечатление отчасти восточного, эзотерического, как если бы этот чугунный солдат в каске и при оружии был индийским божеством или древнеперсидским оракулом, способным предсказать будущее фюрера и победу.

Наступил полдень, и солнце заливало весь квартал с равной беспощадностью: никому мало не казалось. Как обычно, Симон Краус спрашивал себя, что он тут делает. Бивен впал в прежний грех, организовав новую операцию силами собственной команды: его заместитель Динамо, его талисман Симон и на этот раз Минна в роли его вдохновительницы.

Они заехали за Симоном в десять утра, после чего покатили на север, пока не оказались в этом квартале фабрик и пустырей, унылом районе, где тем не менее возвышалось роскошное новое здание ратуши и этот странный памятник павшим.

В такой солнечный день и даже несмотря на то, что война шла полным ходом, множество берлинцев наверняка уже гуляли в Тиргартене или же купались в окрестных озерах, но только не они. Они ждали еженедельного марша ветеранов, который в это воскресенье грозил стать особенно впечатляющим, дабы достойно поддержать активные силы нации, идущие маршем на Варшаву.

В очередной раз Минна оказалась проворнее и хитроумнее своих компаньонов. Этим утром каждый член команды имел в кармане портрет убийцы, а значит, возможность засечь его в веренице искореженных физиономий.

Собралась толпа, и Бивен, Симон, Минна и Динамо встали по обе стороны той линии, по которой двинутся бывшие солдаты, чтобы не упустить Краппа, едва он появится.

Вскоре раздалась музыка. Медные духовые, флейты в мерном сопровождении глухих навязчивых басов. В своих исследованиях сновидений Симон Краус уделил особое место музыке. Был ли мир снов звуковым? Да, в некоторых кошмарах слышалась нестройная, извращенная музыка. Приблизительно такая же, как та, что надвигалась на них… Труба играла фальшиво и плохо, периодически издавая лязгающие звуки под ритмичное бум-бум, которое вообще не подлежало обсуждению.

Симон узнал «Эрику», военный марш Третьего рейха. Хоть какое-то разнообразие по сравнению с «Horst-Wessel-Lied»[120], переложенным на музыку стихотворением Хорста Весселя, убитого мелкого сутенера, которого рейх упорно представлял политическим мучеником.

Под буйным колыханием черных знамен и хищных орлов шествовала одна из природных стихий — и стихия больная. Сначала Симон узнал людей из NSKOV: синяя форма, коричневые рубашки, черные галстуки, фуражки со знаком Nationalsozialistische Kriegsopferversorgung, Союза помощи ветеранам войны, короткий меч на ремне…

В пропагандистских фильмах нацистские марши выглядели всегда одинаково: красивые блондины мощного телосложения — казалось, каждого участника отбирала лично Лени Рифеншталь. В реальности все было по-другому. Симон видел только тщедушные фигуры, анемичные силуэты, лица, отмеченные отвратительным уродством. Не в обиду Гитлеру будет сказано, такова была молодая гвардия СС: подростки, рожденные в голоде, с хилыми телами и тупым взглядом. Редкие красавцы эти арийцы…

Но вот и бывшие фронтовики…

Восемьсот тысяч калек — это полно народу. К счастью, не все они были тут. Однако те, кто сейчас продвигался вперед, тоже представляли собой внушительное сборище. Толпу, даже волну, которая несла с собой одно — страдание.

Вначале ехали колясочники. Двухколесные кресла-каталки, трехколесные, что угодно, лишь бы катилось… Люди-обрубки, полутело-полуповозка, и одеты они сейчас были не в современную форму, знаменитые подборы костюмов от Хуго Босса[121], а в мундиры Большой войны цвета грязи и поражения.

По другую сторону этой мельтешни скрипучих колес, грязных сцеплений и болтающихся культей Симон заметил Минну, скрывающуюся под темными очками и неизменным беретом. Чуть подальше — Бивен в штатском с подергивающимся единственным открытым глазом. Краус прикусил щеку: на этот раз у них не было права на ошибку.

После колес — протезы; эти стояли на ногах, но все равно были обрубками. За ними вставала картина оторванных, иссеченных, ампутированных конечностей… Симону пришла на память картина Отто Дикса «Игроки в скат», изображающая слепленных из разнородных кусочков убогих созданий, играющих в карты пальцами ног.

И наконец появились «лицевики». Симон помнил фотографии, которые видел в архивах NSKOV, но в натуре это было нечто иное. Большинство скрывало свои раны. Повязки, бинты, платки, иногда белые, часто черные, перечеркивали лица, пряча непереносимое для взора.

Другие носили маски, как Йозеф Крапп, и выглядели вроде получше. Но уже через несколько секунд первое впечатление сменялось дурнотой. Лица были застывшими. Плоть сухой. Глаза не мигали… Симон подумал об афише «Der Geist des Weltraums». В некотором смысле они тоже были инопланетянами.

Вдруг музыка смолкла, и вместо нее из громкоговорителей зазвучали последние новости. Англия только что объявила войну Германии, и Франция не замедлит последовать ее примеру. Все переговоры провалились. Любимый фюрер прямо сегодня отправляется на фронт…

В этот момент появился Крапп.

Ни к чему было доставать фотографию из кармана: она отпечаталась в мозгу Симона. Врач-скульптор ошибся ненамного: это было то самое лицо. До боли заурядная физиономия и в то же время застывшая, как посмертная маска. Его неприметные, но чуть искаженные черты (стеклянный глаз слишком ярко блестел за квадратной оправой очков, брови походили на конский волос) могли обмануть, только если не присматриваться вблизи.

Рефлекторно Симон бросил взгляд на Минну и Бивена: они тоже увидели. Он физически, собственными нервами чувствовал их возбуждение — и наверняка то же самое происходило с Динамо, который стоял на его стороне, хотя Симон потерял его из виду.

Как раз в этот момент Крапп поравнялся с ними. Бивен, казалось, задавался вопросом: кинуться на него прямо сейчас, сию же минуту? Симон готов был взорваться. Ну почему этот идиот явился в штатском? В мундире он имел бы право вмешаться. Его нашивки сделали бы свое дело. Или, по крайней мере, дали бы ему время объясниться. Но в штатском? Охранники мгновенно накинутся на него, а может, и убьют — в нынешнем 1939 году за этим дело не станет…

Бивен прыгнул, но Йозеф Крапп уже исчез, словно растворившись среди монстров и полуроботов марша. Не раздумывая, Симон тоже кинулся вперед, рассекая ряды калек. Маски отлетали в сторону, открывая лица без челюстей и подбородков. Психиатр хотел закричать, но от вида вынырнувшей морды с фиолетовыми вздутыми рубцами у него перехватило дух. Он упал. Одним коленом на земле, с опущенной головой, он видел, как вокруг него падают застывшие физиономии, а деревянные глаза катятся в пыли.

Вдруг мощная рука схватила его за ворот, подняла в воздух как кролика, и все вокруг завертелось. Ему потребовалась секунда, чтобы разглядеть, что кто-то перед ним размахивает, как факелом, жетоном гестапо, прокладывая себе дорогу. И еще через секунду он понял, что это Динамо собственной персоной, красный как кирпич, тащит его сквозь ряды перепуганного сборища, измученного солнцем.

Еще несколько секунд, и они выбрались из столпотворения и кинулись за Бивеном и Минной, которые преследовали Йозефа Краппа.

В это мгновение в пронизанном солнцем воздухе зазвучал голос. Завывающий голос фюрера, разнесенный громкоговорителями по всей площади: «МЫ ВСЕ ИСПРОБОВАЛИ, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ ВОЙНЫ…»

Крапп бежал по пустырю к машинам, припаркованным по другую сторону площади, — у него что, есть свой автомобиль? Его нагонял Бивен. Позади мышкой поспешала Минна. Оставались аутсайдеры: Динамо и Симон, оба не слишком близко, несущиеся вперед опустив голову, один как кабан, другой больше походил на теннисиста.

Над ними, подобно каркающей птице, предрекающей беду, витал голос фюрера: «АНГЛИЯ ОТВЕРГЛА ВСЕ НАШИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ…»

Симон был всего в нескольких метрах от дороги. Крапп уже миновал ряды машин. Бивен и Минна продирались сквозь бамперы. Когда до них добрались наконец Краус и Хёлм, все четверо пребывали в одинаковом состоянии: задыхающиеся, чуть не сварившиеся на жаре, залитые потом.

Внезапно в туче пыли прямо на них вылетела «скорая помощь». Они едва успели увернуться. Подняв глаза, Симон заметил за ветровым стеклом застывшее лицо — Йозеф Крапп без вуалетки.

«ГЕРМАНИЯ НЕ ПОТЕРПИТ ТАКИХ УНИЖЕНИЙ!»

— В мою машину! — завопила Минна.

Остальные переглянулись — согнувшийся пополам Бивен, пытающийся на ощупь засунуть свой люгер в кобуру, Динамо, приземлившийся задом на асфальт в попытке перевести дух, Симон, вопрошающий небо, свет и ускользающий момент, какое же решение принять. Не сговариваясь, они развернулись и бросились вслед за Минной.

Пока они бежали вдоль машин, их остановили солдаты — никому не позволительно подобным образом срывать парад ветеранов. Размахивая своим гестаповским значком, Бивен развопился, щедро раздавая то ли приказы, то ли оскорбления, Симон так и не понял. Он абсолютно не разбирался в этом военизированном немецком, для него это было как готический шрифт, набранный для незрячих по Брайлю. Рядовые сдали назад, и они смогли продолжить забег.

«ГЕРМАНИЯ НИКОГДА НЕ ДОПУСТИТ, ЧТОБЫ ИНОСТРАННЫЕ ГОСУДАРСТВА ДИКТОВАЛИ ЕЙ СВОИ ЗАКОНЫ!»

Все тот же горловой голос Гитлера, который скорее плевался, чем говорил, изрыгая больше, чем намеревался…

Когда они присоединились к Минне, та уже запустила мотор. Они впрыгнули внутрь и увидели, как мелькнула ратуша Райниккендорфа со своей башней под серо-зеленой крышей, пристроившейся сбоку.

— Кажется, я что-то пропустил, — выдохнул сидящий позади Симон. — Куда мы едем?

— Представления не имею, — откликнулся Бивен.

— Зато я знаю, — оборвала их Минна, резко тормозя перед вокзалом Виттенау.

«Скорая помощь» Краппа была косо припаркована рядом. От перрона отъезжал поезд.

— Он в поезде, — уверенно заявила молодая женщина. — Эта линия идет напрямую к товарной станции на Эберсвальдерштрассе, рядом с Гезундбрунненом. Если немного повезет и он не выпрыгнет по дороге, мы сможем перехватить его по прибытии.

«МЫ ОБЛАДАЕМ ГРОЗНОЙ УДАРНОЙ СИЛОЙ, НИКТО НЕ МОЖЕТ…»

Конечно, это их не убедило, но никто не мог предложить ничего лучшего. Минна рванула с места. И они помчались, цепляясь кто как может, под аккомпанемент визга шин и отчаянных гудков, которые Минна извлекала из клаксона. Иногда она выезжала на тротуар, иногда на встречную, но ни разу не сбросила скорость.

У каждого из сидящих в машине крутилась одна и та же мысль: третьего шанса не будет. Они упустили его в Мейерс-Хофе. Они дали ему уйти в Виттенау. Товарная станция станет полем последней битвы, полем чести.

Они влетели на дребезжащий металлический мост. Железнодорожная станция «Берлин-Нордбанхоф» представляла собой исполосованное пространство, простиравшееся от Бернауэрштрассе до Рингбана, другой линии, окружавшей город подобно кольцу Сатурна.

— Поезд подходит, — предупредила Минна, остановив машину на мосту.

Четыре пары глаз устремились на огромную сеть рельсов и вагонов — по ней в самом левом углу картины тяжело и неторопливо двигался единственный состав. Это и был поезд, ушедший у них из-под носа в Виттенау; некоторые вагоны были выкрашены в красный цвет, на других, автоцистернах, стояли буквы КАТ.

Минна снова рванула с места. На съезде с моста она свернула направо и заскакала по брусчатке, круто уходящей вниз, прямо к сортировочной станции. В «мерсе» все вцепились кто во что мог. По дорожным ухабам их трясло, как игральные кости в стаканчике.

Минна по-прежнему не снижала скорость. Симон и не знал, что малышка фон Хассель мнит себя Берндом Роземайером[122]. Выписывая невероятные зигзаги между машинами и повозками и не снимая пальца с клаксона, она неслась вперед. Теперь главным стало выжить в этой гонке, все больше напоминавшей бег с препятствиями. Железнодорожники с криком кидались в стороны, лошади с истошным ржанием вставали на дыбы, Минна выворачивала руль то в одну сторону, то в другую, жала на газ, и все это в чудовищном облаке пыли.

Симону потребовалось время, чтобы понять ее замысел — в просветы между стоящими на приколе платформами и локомотивами она следила за продвигающейся вперед цепочкой красных вагонов. Если ей удастся удержаться на той же траектории, они сумеют перехватить Краппа, когда он будет выходить из поезда.

Минна даже не искала больше переездов, а просто перескакивала через рельсы, едва замечала свободное пространство между вагонами, тяжело прыгая по путям и периодически приземляясь на щебень, когда машину заносило.

Наконец они сравнялись с составом, замедлявшим ход при приближении к тупиковому упору. Прозвучал свисток — невидимый начальник станции контролировал маневр. Минна ударила по тормозам. В едином порыве четверо членов команды выскочили из машины. Над ними нависал локомотив — черный, огромный, весь окутанный длинными струями белого пара.

Знаком Бивен приказал Симону и Динамо перейти на другую сторону и следить за противоположным боком вагона. Они бегом двинулись вдоль поезда с пистолетами наготове, подстерегая убийцу.

Симон в очередной раз подумал, что все это полная бессмыслица. Крапп мог соскочить на ходу еще до станции или вообще на въезде, за несколько километров. Или же затаиться в одном из вагонов — а их по меньшей мере штук тридцать. А может, он даже не садился в этот поезд.

Вдруг облака пара прорезала желтоватая вспышка. И сразу же за ней раздался хлопок выстрела. Или до нее. Ощущения были такими острыми, что мозг Симона за ними не поспевал. Он окликнул Хёлма. Ноль ответа. Он ничего не видел. Пар. Слезы. Шоковое состояние.

Он споткнулся о тело. Хёлм, сложившись пополам, скорчился между шпалами, прижав руки к животу. Пуля попала ему в правый бок. Симон стащил с себя пиджак и прижал его к ране.

— Серьезно задело?

Между двумя вагонами возник Бивен.

— Нужно вызвать «скорую».

— Где эта сволочь?

Симон машинально повернул голову в сторону открывшегося слева пустыря. Там со всех ног бежал человек в мундире. Издалека он походил на перекати-поле, эти сухие растения, которые ветер без конца носит по пустыне.

К ним присоединилась Минна. Она хотела помочь Симону, но Бивен не дал ей времени.

— Возвращайся в машину, — приказал он, сунув ей в руки гестаповский жетон. — Обогни станцию, по дороге предупреди полицейских и жди меня на станции Эберсвальдерштрассе. На этот раз он от нас не уйдет.

Симон увидел, как Минна исчезает между буферами и сцепками вагонов, в то время как Бивен уже кинулся в противоположную сторону. Он опустил глаза на Динамо, взглядом спрашивая, что делать.

— Давай за ним! — прошептал гестаповец.

Симон поднялся и бросился вслед за Бивеном. Он понял его приказы, только добравшись до станции. Линия метро U-Bahn-2 была наземной и выглядела как гигантская система арок. Железобетонную ферму было видно из любой точки квартала, и Минна без труда засечет Краппа… если он действительно двинется туда.

Он нагнал Бивена у подножия колонн виадука. Над их головами с грохотом землетрясения проносились поезда метро. Желтые вагоны мелькали как плотные спрессованные кусочки солнца, как расплавленный звездный поток, уносимый собственным порывом.

— А что теперь? Что будем делать?

— Вниз.

Симон повернул голову и увидел Йозефа Краппа при полном параде, взбегавшего по лестницам, ведущим к платформе. Его лицо — его маска — видна была во всей своей неподвижности. Симон и Бивен знали, каким было настоящее лицо этого солдата — вернее, то, что оставила от него война. Маска создавала иной облик, но не менее ужасающий. Застывший, надменный, нечеловеческий лик.

Они побежали ко входу на станцию — Минна пропустит все самое интересное. А поскольку Бивен отдал ей свой жетон, ему пришлось объясняться с контролерами. Собственная физиономия была его лучшим козырем, и парни с U-Bahn-2 их пропустили.

— А теперь без глупостей, — приказал он сквозь сжатые губы, чуть втянутые внутрь в гримасе ярости. — За тобой левая платформа, за мной правая. Он мне нужен живым, я…

Грохот над их головами объявил о прибытии нового поезда. Перескакивая через ступеньки, они кинулись каждый на свою сторону. Симон чувствовал, как люгер в кармане бьет его по ляжке. А еще в голове звучали последние слова Бивена: «Он мне нужен живым». Ну и шуточки у него…

Под скрепленным крупными болтами сводом станции берлинцы входили и выходили из вагонов. Многие в форме: этим погожим воскресеньем Берлин кишел офицерами в парадных мундирах. Симон заметил Краппа, заходящего в поезд метрах в двухстах перед ним. Ему хватило времени только нырнуть в первый попавшийся вагон. Где Бивен?

В это мгновение у него перехватило дух от сцены, разыгравшейся за окнами вагона. На противоположной платформе, несмотря на приближающийся поезд в другую сторону, гестаповец только что спрыгнул на пути, перебираясь через рельсы. В проникающем сквозь стеклянный потолок свете картина словно застыла, повиснув в ирреальной белизне.

Симон стоял, приклеившись лицом к стеклу. Его поезд уже тронулся. Он ничего больше не видел, кроме встречного состава, въезжающего на станцию. Неужто Бивен попал под поезд? Или он успел вцепиться в последний вагон? Симон должен был найти Краппа, и точка. Может, ему удастся проследить за убийцей на расстоянии так, чтобы тот его заметил.

Он двинулся вдоль сидений, расталкивая пассажиров. Его лицо натыкалось на спины и плечи, в ноздри лез запах подмышек всех, кто, подняв руки, держался за перекладины. Будь проклят мир недоростков…

Добравшись до другого конца вагона, он ухватил железную ручку, открыл переходный тамбур, и ему в лицо ударил наружный рев. Грохот несущихся на полной скорости, едва скрепленных между собой конструкций оглушал. Он прошел и закрыл за собой дверь.

И снова начал проталкиваться вперед через более или менее плотную толпу, более или менее вонючую. Он уже почти дотащился до конца вагона, когда поезд остановился, издав яростный свист. Надписи на перроне сориентировали его: «Шёнхаузераллее».

Сиденья опустели, и Симон прошел через новый тамбур. Двери поезда уже закрывались. По его подсчетам, Крапп был в следующем вагоне. Придется удвоить осторожность. Он двинулся вперед, стараясь сохранить равновесие, цепляясь за ручки и сосредоточившись на окне в глубине. Еще один переход и…

Дверь распахнулась, заставив Симона застыть в последнем рывке. Йозеф Крапп стоял перед ним с неподвижным лицом, но с задыхающимся ртом, из которого текла слюна. Значит, Бивену удалось заскочить в поезд. Он оказался быстрее Симона и прошел по вагонам, пока не наткнулся на беглеца.

Крапп держал люгер дулом в пол, но мгновенно вскинул его, узнав Симона. И без колебаний выстрелил, не обращая внимания на пассажиров и их крики. Симон упал — он рухнул чисто рефлекторно, его не задело. Пополз под деревянными скамьями и умудрился достать свое оружие. Вспомнил, как срабатывает механизм люгера и дослал пулю в ствол.

Пока спусковой рычаг клацал, отправляя заряд, его накрыла тень. Он поднял глаза: Крапп стоял над ним, готовый нанести последний удар. Симон закрыл глаза. Выстрела не было. Вместо него — звериный вопль. Нечто пронзительное, утробное, ужасающее.

Ему пришлось несколько раз сморгнуть, чтобы увериться, что он видит то, что видит: Бивен расплющил лицо Краппа о стекло и пытался его обезоружить. В схватке маска убийцы слетела, обнажив на месте плоти кратер с разбегающимися по краям неровными рубцами.

Но худшее, что понял Симон, или только подумал, что понял: Крапп вопил не ртом, а дырой посреди лица. Рев исходил из обнаженных хрящей, из темного провала над его губами.

Крапп выстрелил. Пуля ушла в потолок. Пассажиры расползались, прячась под сиденьями и вереща, как перепуганные кролики. Симон спрашивал себя, должен ли он вмешаться, но дуэль между гигантом и монстром приобретала размах, ему недоступный, — Тезей против Минотавра, Персей против Медузы… Между ними и мизинца было не просунуть.

Новый выстрел. На этот раз к Бивену вернулись силы или дыхание, и он начал колотить изуродованной головой Краппа о стекло. Он словно намеревался выбить окно его лбом, и ему это удалось.

Стекло разлетелось, лицо исчезло, сноп света и мощный фонтан крови завершили действо в сопровождении волны грохота и ветра.

В тот момент, когда голова Краппа высунулась в раму выбитого окна, несущийся на полной скорости встречный поезд, идущий в Панков, обезглавил убийцу и, как лезвие гильотины, положил конец расследованию дела Адлонских Дам.

Оказавшись дома, Симон Краус понял, что он весь в крови.

Он понятия не имел, каким образом ему удалось вернуться, — на такси, скорее всего. Он только помнил, как Бивен буквально выбросил его из вагона на следующей станции, прошипев: «Исчезни». Добрый гестаповец решил единолично ответить за утреннюю бойню. Флаг ему в руки.

В состоянии, близком к трансу, Симон добрался до своего кабинета. Механическим шагом, как рабочие из фильма «Метрополис»[123] Фрица Ланга, он направился в туалетную комнату, скорчился в ванне и включил душ. Ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что он забыл раздеться.

Он встал прямо под бегущей водой и с огромным трудом стащил с себя костюм — окончательно загубленный льняной шедевр, сшитый по лондонским лекалам. Голый, он снова забрался в ванну, понимая, что ничуть не лучше тех несчастных безумцев, которых целыми днями вымачивали в тепловатой грязной водице.

Он вылез, только когда кончилась вода.

Покинул свой саркофаг и завернулся в халат. Им владело единственное желание — спать. Без снов и электродов. Просто забыться на несколько часов в коме. Кто знает, может, эта черная бездна сотрет или хотя бы смягчит жестокость всего, что ему пришлось сегодня пережить.

Только закрыв глаза, он понял, что веки горят. Нет, не веки: мозг, мысли. Они словно всплывали, поднимаясь к глазам, подогретые лихорадкой и страхом. Он держался. Ему часто приходилось прибегать к самовнушению. Еще один приемчик от мэтра Зигмунда.

В конце концов он заснул, и даже быстро, но тут раздался звонок в дверь. Он открыл глаза, охваченный тем странным ступором, который случается при внезапном пробуждении. На краткое мгновение он все забыл — расследование, Адлонских Дам, обезглавленного Краппа, — но, пока поднимался, жуткие воспоминания вернулись.

Он завязал пояс халата и поплелся к двери. Он никого не ждал. Еще несколько шагов — и возникла куча поводов для беспокойства. Единственное, что он увидел, — черный мундир. Отличная прусская ткань, темная, как гуашь, непроницаемая, как бархат. Симон Краус вздохнул — Бивен его уже приучил к такому, но сейчас Симон был не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы.

Человек в сопровождении двух здоровяков тех же ста́тей протянул свой жетон. Симон на него даже не глянул.

— Гауптштурмфюрер Грюнвальд, — объявил посетитель. — Geheime Staatspolizei. Вы арестованы.

— Простите, что?

— И давайте без глупостей. Одевайтесь.

Только тогда Симон посмотрел в лицо мужчины. Вытянутая, как точильный камень, физиономия, закрученные усы, словно две запятые, доходящие до самых скул. Совершенно не похож на гестаповца. Скорее уж на наемного танцора времен Прекрасной эпохи[124].

— Можете хотя бы сказать, что я сделал?

— Переоденься. У нас нет времени.

— Но это мое право и…

— Тебя обвиняют в убийстве Сюзанны Бонштенгель, Маргарет Поль и Лени Лоренц. Устраивает?

— Что? Но…

Грюнвальд со всей силы отвесил ему оплеуху, отбросившую Симона на эскизы Пауля Клее. С разбитыми в кровь губами он отправился в спальню и послушно оделся. Мысли разбегались, и собрать их не представлялось возможным. Он сказал себе, что имя Бивена произведет должное впечатление. Он объяснит им их ошибку, он…

У двери его ждала гестаповская троица; шеф, заложив руки за спину, казалось, любовался этюдами Клее. На знатока он был не похож, скорее уж на хищника, радующегося будущей добыче.

— Гауптштурмфюрер Бивен все вам объяснит, — пролепетал Симон.

Гестаповец расхохотался.

— Что в этом смешного?

— Ты. Он. Да уж, благодаря вам мой день сегодня задался, герр Симон Краус!

— Около двух десятков раненых — причем среди инвалидов войны, это ж надо умудриться. Пострадали различные магазины и коммерческие точки — я о немецких магазинах, а не о еврейских. Также повреждено общественное достояние, имущество рейха. Не говоря уже о разрушенном оборудовании U-Bahn.

Обергруппенфюрер Пернинкен перевел дыхание. Со своей розовой кожей, словно углем нарисованными бровями и голым черепом, он напоминал физиономию с детской картинки. Стоящий навытяжку перед его столом Бивен походил на обвиняемого в клетке для подсудимых.

— И кто же, оказывается, стоит за этой длинной чередой проблем? Вы.

— Обергруппенфюрер…

— Заткнитесь. Мы — та сила, которая находится над законами, над народом, над экономикой. Мы — порядок и власть. Если мы уверены в том, что выполняем свое дело и защищаем партию, то можем позволить себе все. Но о каком деле речь идет в данном случае?

Бивен сглотнул и рискнул ответить на вопрос:

— Убийца Адлонских Дам был нейтрализован.

— А я слышал только о калеке, об изувеченном бедолаге, жертве Большой войны, которому вы снесли голову, вытолкнув его на рельсы U-Bahn.

— Обергруппенфюрер…

— На меня наседают парни из NSKOV, которые утверждают, что вы набросились на бывших фронтовиков, на инвалидов, на увечных. А еще руководители СА, которым была поручена охрана порядка на марше, — вы избили членов их отряда. Не отстает и дорожная полиция — ваша гонка с преследованием создала серьезные проблемы в движении транспорта, — а также железнодорожная полиция, которая полагает, что вы не единожды нарушили закон на ее территории. Мне продолжать? Даже частные лица осмелились заявить о своих правах и потребовать возмещения ущерба. У гестапо!

Пернинкен вздохнул и засунул большие пальцы за ремень.

— Можете гордиться тем, что добились всеобщего единодушия. Они хором требуют вашу голову.

На данный момент ни единого упоминания о Симоне и Минне. Хоть это в плюс.

— Обергруппенфюрер, — перешел он в нападение, — все свидетельствует о том, что Йозеф Крапп и есть наш человек. На самом деле его имя Альберт Хоффман и…

— Где ваши доказательства? Когда убийства следуют одно за другим и устраивается бардак вроде сегодняшнего, нужно предъявить что-то конкретное, неоспоримое…

— У меня имеется все необходимое и даже больше, обергруппенфюрер.

Блеф оставался единственным выходом.

— Очень надеюсь, ради вас же. Как Хёлм?

— Ранение поверхностное. По словам медиков, он быстро оправится.

Короткая, довольно угрожающая пауза. Бивен чувствовал, что на этом экзекуция не закончилась, придется подставлять и вторую щеку.

— Кто эта женщина?

— Какая женщина?

— Не стройте из себя идиота, Бивен. Кто вел «мерседес»?

— Консультант.

— Консультант? — повторил Пернинкен, вставая. На него снова накатил гнев, горяча кровь. Розовое лицо приобрело сочный свекольный оттенок. — Вы думаете, здесь что? Экспертная комиссия?

— Она врач. Консультировала меня в рамках расследования.

— И вы сообщаете мне об этом сейчас?

— Ее советы принесли свои плоды только в последние дни.

— Какого рода она врач?

— Психиатр.

Пернинкен поморщился.

— Мне еще говорили о мужчине маленького роста.

— Еще один консультант, тоже психиатр.

— Что это еще за цирк?

Бивен видел, что перед Пернинкеном лежит досье Адлонских Дам. В подобной ситуации единственным выходом была атака.

— Обергруппенфюрер, — тихо проговорил он, наклоняясь к столу, — подобных убийц не арестовывают при помощи СА и нескольких ржавых пистолетов.

Пернинкен поднял глаза:

— Жду ваш отчет завтра с самого утра.

Бивен вызвал водителя и поехал в госпиталь «Шарите», куда доставили Хёлма. Нескольких слов в белоснежном коридоре было достаточно, чтобы его успокоить. Динамо прооперировали, и он еще без сознания. Но врач был настроен оптимистично — этот старый боров выкарабкается. Бивен прокрутил несколько идей в голове, как крупье крутит рулетку, и примирился с очевидностью: ни красное, ни черное, ни чет, ни нечет, его день заканчивался полной пустотой. Единственной перспективой оставалось вернуться в кабинет, запереться и измарать кучу бумаги, пытаясь объяснить, каким образом хаос сегодняшнего утра можно считать успехом.

Его мутило от одной мысли об этом.

И речи не могло быть засесть за пишущую машинку, как какой-то пустоголовый бюрократ — какими они все, в сущности, и были. Лучше он передоверит эту задачу Альфреду, но только когда у него достаточно прояснится в голове, чтобы все объяснить парню.

Он вернулся к своему «мерседесу», отослал шофера хорошим пинком под зад (теперь он был уверен, что этот холуй — один из стукачей Пернинкена) и взял курс на виллу фон Хасселей. В конечном счете Минна казалась ему лучшим напарником, чтобы выпить по стаканчику и посмотреть прямо в лицо бесчисленным вопросам, которые так и остались нерешенными.

Он звонил, стучал, обошел вокруг всего дома. Минна уехала, и наверняка в Брангбо. Туда он и направился в весьма приподнятом настроении. Заходящее солнце погрузило его путь в озеро теплой крови. Он оставил верх «мерседеса» откинутым. Ветер, жара… Эта одинокая езда (по автостраде, построенной семейством фон Хассель) напоминала ему длинный взмах ножниц, взрезающих алое полотно, когда нити ткани поддаются напору металла. Он был серебристым лезвием. Вспышкой в пурпурной магме.

Летний вечер в бивеновском духе, опять с кровью на руках, с остановкой в поле, чтобы переодеться, отбросить проклятую форму и вновь обрести человеческое лицо. Он запихал военные шмотки и оружие в багажник, испытывая странное облегчение.

Вдохнул полной грудью окружающий его запах земли, удобрений и получил от этого — что случалось редко — истинное удовольствие. Но не от воспоминаний, вот уж нет, а от чувства свободы, просто от вольного воздуха. Было хорошо чувствовать себя крошечным, звеном цепи, сути которой он не понимал, а не винтиком жуткой системы, которую понимал слишком хорошо.

Он снова тронулся с места в облаке пыли. По дороге он купил бутылку коньяка — постыдная уступка пороку Минны, но без малейшей задней мысли. Во-первых, в этой маленькой игре она могла дать ему фору, и первым под стол свалился бы он сам. А во-вторых, если у них однажды что-нибудь и получится, то уж точно не в этом ужасном заведении и не поблизости от палаты его отца.

Когда он доехал до окрестностей Брангбо, ему в нос ударил другой знакомый запах — горелой растительности. В конце лета крестьяне обычно выдергивали сухие травы и сжигали их, чтобы этим же пеплом подпитать землю.

Бивен любил этот запах — не разрушения, а, напротив, будущего плодородия. Каждый раз у него по телу пробегал легкий озноб. Он воспринимал его как некое средоточие разнообразных ощущений, какие только могла дать ему природа, собранных и обостренных в очистительном пламени. Это проникало в кровь, сжимало горло и вызывало желание вопить от облегчения. Воистину праздничный костер.

Очень скоро он различил в этом запахе, усиленном скоростью (он хлестал в лицо, кружил голову, словно понюшка эфира), душок, которого там быть не должно. Расплавленный гудрон, обуглившийся камень, керосин и даже вонь горелой плоти…

Он нажал на акселератор, заметив, что сумерки сгущаются — их алый цвет становился темнее и плотнее. Когда он выехал на маленькую дорогу, ведущую к институту, сомнений не оставалось: горел Брангбо.

Здания практически выгорели. Крыши потемнели, проемы вылетевших окон и стены словно оплыли, как волны асфальта. Последние потрескивания внутри наводили на мысли о междоусобных схватках, о чем-то жестоком и крайне личном, скрытом от посторонних глаз.

Уже в ста метрах от стен невозможно было дышать. Густые, изрезанные темными складками облака медленно вздымались в воздух, вызывая ощущение, что весь больничный сад превратился в гигантский чугунок с тошнотворным варевом, исходящим ядовитыми пара́ми. Черная туманность устремлялась на приступ алого неба, и это было… потрясающе.

Про огонь Бивен знал все. Жилища подозреваемых, дома евреев, синагоги — он спалил их кучу. Начиная с самого рейхстага, который он поджег недрогнувшей рукой. И он чувствовал, что пожар в Брангбо не был несчастным случаем. Здесь виднелось несколько очагов возгорания, одновременного и продуманного, которое не оставило ни единого шанса ни зданиям, ни их обитателям.

Не говоря уж об отце (у него не осталось никакой надежды увидеть его живым); он представлял себе этих несчастных, которых успел узнать и даже к ним привязаться, корчащихся в пламени, горящих в своих смирительных рубашках, вопящих за решетками. Верх гнусности. Напасть на самых слабых лишь потому, что они были бракованными элементами общества.

Уткнувшись ртом и носом в рукав, он вошел во двор. То, что он там увидел, потрясло его. Покрытые с головы до ног копотью медсестры бегали с ведрами, шатающиеся санитары исходили рвотой, задыхаясь от миазмов. Ни следа хоть одного больного в обуглившемся огороде. Сцена не нуждалась в комментариях. Оставались только остовы зданий, готовые рухнуть и кипящие дымом. И вечерний воздух, пропитанный запахом жареной свинины…

Он заметил Альберта, лежащего на ступенях теплицы с вылетевшими стеклами.

— Что здесь произошло?

Санитар повернулся к нему, вроде бы не узнавая. Обведенные сажей глаза делали его похожим на актера немого кино.

— Твою мать, скажи мне, что произошло!

Последняя стена теплицы рухнула, присоединившись к сверкающей россыпи стекла, устилавшего все вокруг.

— Они приехали сразу после полудня… Человек тридцать… Грузовики с платформами, машины, мотоциклы, собаки… Много собак… Они заперли всех больных… У них были огнеметы…

— Как выглядели солдаты?

— Как вы.

Бивен хотел было одернуть его, но порыв дыма попал ему в горло, и он просто закашлялся.

— Они были в штатском?

Тот кивнул трясущейся головой:

— Морды как в форме… только без формы.

Бивен опустил глаза на собственную одежду, жалкий маскарад, призванный скрыть то, кем он был на самом деле. Одним из тех, кто приехал сегодня после полудня, тех, кто способен поливать из огнеметов людей в смирительных рубашках или засунутых в облупившиеся ванны.

— А потом?

— И все. Они не давали больным выйти, пока все горело. Это было… как казнь.

Бивен представил себе парней с их «Flammenwerfer-35», новой моделью огнемета, которая, без сомнений, произведет опустошение во время грядущей войны. Он видел их, да, с двумя резервуарами за спиной (один для горючего, другой для пропеллентного[125] газа), направляющих ревущие сопла, способные выбросить на расстояние более двадцати метров смерть, раскаленную до тысячи градусов.

— Мой отец?

Альберт указал на центральное здание, из окон которого еще сочилась черная слюна. Оно еще тлело. Иногда из двери или окон вылетали обугленные частицы и рассыпались каскадом искр.

— Рассказывай все подробно, — продолжал настаивать Бивен, как человек, расковыривающий собственную рану.

Заплетающимся языком санитар что-то забормотал про мотоцикл. Дальше картина начала проясняться: начальником был рыжий мужчина лет пятидесяти — он приехал на мотоцикле с коляской и наблюдал за всем, пока его водитель раз за разом обходил двор.

Менгерхаузен.

В припадке мрачного цинизма Бивен невольно посмеялся над фантазиями бедной Минны, которая опасалась секретной операции. Но нацизм не нуждался ни в тайных программах, ни в маскировке. Чтобы убрать паразитов со своей территории, достаточно было послать банду солдафонов все смести. А потом легко будет списать на несчастный случай, саботаж, профессиональную ошибку.

Ведь сказал же ему Пернинкен: «Мы — та сила, которая находится над законами, над народом, над экономикой. Мы — порядок и власть. Если мы уверены в том, что выполняем свое дело и защищаем партию, то можем позволить себе все». Нацизм — судья, а партия — средство и конечная цель.

В этой системе можно было выжить при единственном условии: подчиняться правилам верховного властителя и никогда его не провоцировать. В этом и заключалась его ошибка: Бивен ударил Менгерхаузена, угрожал ему, а значит, позволил себе «оскорбление величества» — он, и только он, был виновником случившейся катастрофы.

Он поискал взглядом Минну. Увидел лишь продолжавших метаться сестер милосердия, ошалевших санитаров и нескольких больных, агонизирующих в траве.

Наконец он ее заметил: она скорчилась в своей тачке, как провинившийся школьник, запертый в шкафу. По цвету точь-в-точь как куча ветоши, которую несут прокипятить. Даже почерневшее лицо больше не отличалось от серой одежды.

Он подошел. Она не плакала. Лицо ее было так же сухо, как рушащиеся у нее за спиной стены. Ее черные глаза, влажные, несмотря на иссушенный воздух, казалось, занимали все лицо. Негритянские глаза, ошеломленные, ужаснувшиеся, утерявшие всякую связь с окружающим ее миром.

Ирония картины: она курила, повернувшись спиной к аутодафе.

— Минна…

Нет ответа.

— Минна, мне так жаль.

Она подняла глаза, словно вспоминала — не о нем, а о собственном существовании.

— Менгерхаузен… — проговорила она. — Он сказал мне, уходя: «Можешь поблагодарить своего дружка Бивена».

Он стянул с себя башмаки и туфли с Минны — что-то вроде лодочек на невысоком каблуке, как говорят про оружие: короткоствольные. Выключателя он не нашел, но их достаточно освещала луна снаружи: само пространство, покрытая чехлами мебель, оконные проемы, обрамлявшие подстриженный сад и непонятные скульптуры, — все было отчетливо выписано синим мелом.

Они начали подниматься по лестнице — Бивен твердым шагом, поддерживая оползающую Минну и ощупывая каждую ступень босой ногой. В его руках она была вялой, как набитая опилками кукла, да и весила едва ли больше.

Он затолкал ее в первую попавшуюся ванную и без всякой стыдливости — и даже без малейшей мысли о стыдливости — раздел. Он не обращал никакого внимания на ее хрупкое, почти скелетообразное тело. Скорее он отмечал в обстановке приметы роскоши: черно-белая плитка, стильные краны, наверняка медные, но ему, деревенщине, казавшиеся золотыми, полотенца такие толстые, что у него дома они бы назывались одеялами…

Он ополоснул ее под душем, как простирывают купальник, пропитавшийся морской водой. Ее посеревшая от окалины кожа обрела первоначальную белизну, но не сияние. Минна напоминала статуэтку из матового стекла. Тусклая прозрачность, в которой, казалось, обретается тайная, приглушенная жизнь. Но неуступчивая, упрямая.

Он тер с силой, особенно там, где в кожу впиталась прилипчивая копоть. Тело Минны не вызывало ни разочарования, ни волнения — оно просто было данностью, начисто отсекая, словно ударом ножа, любое желание и фантазмы.

На самом деле Бивен думал об отце.

О смерти старика.

Теперь он понимал, что совершенно ошибался в природе своих чувств. Он воображал, что боится этой смерти, на самом же деле он ее ждал. Навещая отца, расходуя все, что зарабатывал, чтобы старик мог выжить, он выказывал свое сыновнее почтение, как положено добропорядочному немцу, с некой «трупной податливостью». И ни разу не задумавшись о своих истинных мотивах. Со склоненной головой, закаменевшим сердцем и мозгом, сжавшимся до рабочего минимума: у настоящего немца чувство долга главенствовало над всем остальным.

А сейчас он не испытывал потрясения. И даже грусти. А вот облегчение — да. Отец, превративший его детство в кошмар, а отрочество — в бунт, отец, ставший бременем, навязывавший свое существование и понемногу с каждым посещением уничтожавший его самого… Нет, он не чувствовал ни горя, ни утраты. Как говорил Гитлер, пришло время завоевать собственное жизненное пространство.

Он отыскал спальню Минны, ориентируясь не на личные предметы, а на скопление папок. Освободил кровать от пыльного вороха и уложил туда молодую женщину в халате — осторожно, как прекрасный принц из сказок.

Он смотрел на нее, но вместо Минны видел отца. Бледное, изборожденное морщинами, тлетворное лицо, наваждение всей его молодости. Никогда бы Франц не смог обрести целостность, лицезрея эти бренные останки Петера Бивена, с его железным крестом и каменной башкой, теперь испарившиеся вместе с дымом. Все к лучшему. Он мог бы заставить себя думать о чем-то трогательном, торжественном, но все это было бы полной фальшью.

Минна спала наркотическим сном, лежа без движения и без тени выражения на лице. Как мертвая. В глубине своего существа она пыталась отойти от шока, от чудовищной трагедии, от подступающей пустоты. Бивен надеялся (ради нее), что она не пойдет крестовым походом против Менгерхаузена или, того хуже, против нацистского государства. Какие бы обвинения и свидетельские показания она ни собрала, административная машина перемелет ее так же неизбежно, как если бы она попала под танк «Панцер IV». Скорее уж следовало молиться, чтобы ее саму не обвинили в небрежности или профессиональной ошибке, повлекшей за собой этот «прискорбный несчастный случай».

У Минны больше не было настоящего, а у него самого — будущего. Смерть отца одним махом загасила ярость Бивена, и его великое предназначение — война, месть — утратило смысл. За кого он, в сущности, собирался мстить? За солдата Deutsches Heer, вдохнувшего немецкие же газы? За ветерана, сошедшего с ума, а потом сожженного новыми представителями немецкой армии?

Полный абсурд. Хоть он и сидел, но ощутил, что его закачало. В голове неудержимым потоком неслись мысли: он видел, как перед ним распахивается пустота, куда более необъятная, чем чахлые перспективы Минны. Теперь ему в полной мере пришлось осознать, насколько грядущая война больше не была его войной. Покорение жизненного пространства, уничтожение низших рас, пришествие расы нордических сверхлюдей… Плевать он хотел на все это.

Он обошел молодую женщину и направился к двери. Он еле удержался на ногах, вцепившись в какой-то шкаф, потом с трудом сдержал смех. Вспомнились американские мультфильмы, которые еще можно было посмотреть в кинотеатре, и они его здорово веселили. Там обязательно имелся персонаж, зависающий над пропастью и продолжающий бежать, перебирая ногами в пустоте. Всегда проходило несколько секунд, прежде чем он понимал, что же с ним происходит.

Потом — падение.

И взрыв смеха в зале.

Так и случилось с его жизнью.

Больше ни отца, ни убийцы, ни войны: он еще мог несколько секунд сучить ногами, но пикирование было неизбежным…

Первый предмет чуть не попал ему в лицо. Пресс-папье, в результате врезавшееся в дверь. Второй, увесистый Гражданский кодекс, разбил стекло книжного шкафа. Третий — папка, которую Пернинкен ухватил обеими руками, разлетелся, ударившись об стену.

Все произошло очень быстро.

Как только он появился в гестапо, его предупредили, что Пернинкен желает его видеть — и безотлагательно. У Бивена не осталось времени ни встревожиться, ни даже задаться вопросами. Он постучал, зашел и едва увернулся от первого снаряда.

А сейчас обергруппенфюрер продолжал, используя нож для бумаг, ручки, телефон… Бивен сказал себе, что, когда у шефа не останется под рукой ничего, кроме портрета фюрера, чтобы бросить ему в морду, тот волей-неволей успокоится.

Приступы гнева Пернинкена вошли в легенды. При всей его карикатурной физиономии, когда он впадал в ярость, любому было не до смеха. Его кожа приобретала фиолетовый оттенок, на лбу вздувались жилы, глаза наливались кровью, а голос начинал звучать как скрежет, сравнимый разве что с речами Гитлера. В такие моменты звук, казалось, вылетал у него из глаз, а сердце изо рта. Брови, собравшиеся в клубок над носом, извивались, как черные гусеницы на гриле. Горло распухало так, словно у него вдруг вырос зоб или флюс, начиненный яростью или литрами желчи.

Бивен, за этот день уже всего насмотревшийся, попытался вставить слово:

— Обергруппенфюрер… вы не могли бы объяснить?

— Объяснить?

Беспорядочными движениями Пернинкен принялся рыться в папках, еще остававшихся на столе, вызвав очередную лавину бумаг и карандашей.

Наконец он нашарил крафтовый конверт и вывернул его содержимое.

На этот раз Бивен подумал, что сейчас сам рухнет без сознания.

На снимках было тело Греты Филиц у подножия дерева, изогнувшееся в последних судорогах агонии. Нечто вроде гофрированного воротничка — как брыжи, какие носили в XVI веке, — перерезало ее горло. Разорванное от пупка платье было распахнуто, открывая отвратительную полость — внутренности, мускулы, волокна…

Обуви не было.

— Что это…

— Что, что это? — заорал Пернинкен. — Он снова принялся за свое, чертов мудак! Пока вы бегали за калеками, превращали в бардак марш ветеранов и вгоняли в панику берлинское метро, убийца, настоящий убийца, кромсал четвертую жертву! Как вы умудрились так промахнуться? Я же приказал вам охранять Грету Филиц!

— Ее охраняли, обергруппенфюрер…

— Заткнитесь, мать вашу.

Шеф осел в кресло, внезапно обессилев, и Бивен с удовольствием последовал бы его примеру. Но прежде чем рухнуть и оценить весь масштаб своего поражения, он хотел досконально прояснить ситуацию.

— Известно, в каком часу она была убита?

— Сегодня днем.

— В начале дня или в конце?

Пернинкен провел рукой по лицу.

— Да какая теперь разница? Вы убили, да, я сказал «убили», того бедолагу около полудня — невиновного, который, без сомнения, и близко не подходил к этим женщинам. А в это время настоящий убийца продолжал свое дело.

Главное — не сломаться. Не заорать. Не грохнуть кулаком по столу или, раз уж на то пошло, по самому Пернинкену. Он, Бивен, обделался по всем статьям, и груз его ошибки буквально вдавливал его голову в плечи, словно невидимое ярмо.

— Где Хиллер и Марковиц?

— В камере. Я отправил обоих на холодок, чтобы дать им время подумать.

— В каком качестве, обергруппенфюрер?

— В качестве подозреваемых, вас устраивает? Эти два кретина — последние, кто видел Грету живой. Расстреливали и за меньшее. И прямо здесь, между прочим!

Бивен знал обоих парней, и рассеянностью они не страдали… Ему необходимо с ними поговорить.

— Мне очень жаль, — выговорил он наконец, — действительно, получилось не очень удачно…

— Мне тоже жаль, — откликнулся Пернинкен. — Жаль вас. Вы разжалованы.

Эта мера, достойная военного трибунала, была слишком сурова. Но Бивен знал, что Пернинкен поступил с ним еще по-божески — он вполне мог отправить его в концлагерь. Или же Бивен мог оказаться на заброшенном поле рядом с Максом Винером.

— Соберите свои вещи и выметайтесь. Завтра вам скажут, что будет дальше. А пока что вы направляетесь в службу Кохмидера. Исполнять немедленно. Поработаешь с покойничками, Бивен!

В иерархии гестапо, и без того не слишком радужной, группа Кохмидера, Totengräber, «могильщики», находилась в самом низу.

Когда он уже выходил, Пернинкен его окликнул:

— Где вас носило весь вечер? Мы вас повсюду искали!

— Я был в Брангбо.

— С какой стати?

— Мой отец умер, обергруппенфюрер.

Пернинкен устало махнул рукой, словно говоря: «Вам только этого не хватало…»

Когда он зашел на виллу, царившая там тишина показалась ему необычной.

— Минна?

Никакого ответа. Наверняка она еще спит. Но тихий голос прошептал: «Нет, тут что-то другое…» Он поднялся на второй этаж и зашел в спальню.

— Минна?

Она выгнулась на кровати, как казненная статуя. Он мгновенно узнал эту позу, бледное лицо, разверстый рот, открытый смерти, вступившей в свои права.

Самоубийство.

С его ремеслом к таким ситуациям быстро привыкают. Некоторые евреи, зная, что их ожидает, предпочитали покончить со всем сразу. Уже давно был потерян счет повесившимся, отравившимся газом или ядом…

Но Франц с первого взгляда понял, что с Минной еще не все безнадежно. Он бросился к ней, проверил пульс, поискал вокруг, что же она приняла. На ночном столике валялась куча упаковок от таблеток — названия ему ничего не говорили.

Одно из двух: или она действительно решила уйти восвояси и с ее познаниями медика и наркоманки не оставила себе ни единого шанса, или же все это было блефом, а то и призывом на помощь, правда в самом жестком его варианте.

Бивен твердо решил: ее еще можно спасти.

Но следовало действовать — то есть главным образом ничего не делать. Не давать ей пить. Не вызывать рвоту. Никаким образом не влиять на усвоение яда.

Важнее всего было как можно скорее доставить ее в больницу.

Она показалась ему гораздо тяжелее, чем по возвращении из Брангбо, — очевидно, добавился вес смерти. Он спустился по лестницам, стараясь не ударить Минну головой о стены или о странную мебель, назначение которой было выше его понимания. Несколько шагов — и вот он уже в своем «мерседесе» по-прежнему с откинутым верхом; он рванул с места, даже не оглянувшись на виллу, где остались гореть несколько окон: казалось, дом наблюдал за ним.

Он гнал на приличной скорости, но держась в рамках. В глубине души он чувствовал, что Минна выкарабкается. Он улыбнулся. Гестаповец, мразь, спасает маленькую наркоманку, бедняжку-психиатра, увидевшую, как все ее мечты сгорают в пламени огнеметов.

Но вот про больницы он не знал ничего. Гестапо не то заведение, где спешат оказать помощь своим клиентам. В доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе перед штатными врачами, приписанными к службе допросов, стояла единственная задача: сделать так, чтобы подозреваемый продержался, пока не заговорит.

Последнее соображение навело его на мысль: в гестапо всегда дежурил врач на случай ночных допросов. Парень, привыкший откачивать самоубийц, попытавшихся таким образом избежать пыток. И Бивен направился в квартал Вильгельм.

Берлин словно распахивал перед ним свои площади, улицы и проспекты. Ему показалось, что эта текучесть в мягком ночном воздухе следовала той же логике, что и все остальное: мир был согласен, что он должен спасти Минну. И в определенном смысле спастись таким образом самому.

Обдуваемый ветром, он начал напевать старую песню из фильма начала тридцатых годов «Das Lied einer Nacht»:

Он пребывал в странном, невероятно легком состоянии духа.

В течение нескольких часов он потерял отца, работу и надежду уйти на фронт. И только что узнал, что проведенное им расследование оказалось самым большим фиаско в его жизни, — он вложил все свои силы в преследование невиновного, во всяком случае, не того, кто был его целью. А в это время настоящий Мраморный человек продолжил резню.

Ни настоящего, ни будущего, куда уж дальше?

Он бросил взгляд на безжизненную Минну рядом, на ее короткие волосы, которые нервно ерошил теплый ночной ветер.

Новая улыбка: он спасет ее, уверен.

А это было самым важным.

Проснувшись, она решила, что ее арестовали. Четыре цементные стены, голая кушетка, грязное одеяло. Голая лампочка на потолке освещала все белым враждебным светом. Она в гестапо? Пленница? Постоялица?

К руке была подсоединена капельница. Запах рвоты досказал остальное. Ей оказали медицинскую помощь. Промыли желудок. Прочистили. Но этот госпиталь выглядел чертовски странно.

Потом память вернулась.

Пожар. Таблетки. Кома. Бивен наверняка подумал, что она попыталась покончить с собой. А она просто хотела заснуть поглубже… Забыть все… и не просыпаться.

Ладно, не стоит играть словами.

Она видела, как горит ее клиника. Она слышала, как трескается человеческая плоть под напором огня, как взрываются кости, когда градусы взлетели вверх. Люди Менгерхаузена держали ее. У нее начался нервный срыв, потом она рухнула в свою тачку. Без движения и без мыслей. В каталепсии. А Брангбо все горел.

Но почему они это сделали?

«Можешь поблагодарить своего дружка Бивена».

Несмотря на ночь, проведенную в коме, она не смогла забыть его слова. Значит, это она виновата…

А он спал у ее изголовья, сидя на полу, пристроив локоть на ее кушетку и уткнув в него голову. Так спят звери, подумала она. Сон глубокий, но чуткий, подкрепляющий, но тревожный.

На самом деле ей не в чем было его упрекнуть. Она сама позвала его на помощь, сама толкнула его на конфликт с Менгерхаузеном. Между прочим, все это началось намного раньше и, честно говоря, совершенно от них не зависело. Их захватило половодье кошмаров и мерзости, и что бы они ни пытались сделать, было так же тщетно, как усилия тонущего человека.

— Ты проснулась? — спросил Бивен, поднимая голову.

— Да, пару минут назад. Где я?

Его здоровый глаз был открыт ненамного шире второго.

— В гестапо.

— Почему?

— Здесь, по крайней мере, у меня под рукой был медик. Как себя чувствуешь?

— Лучше, чем ты, как мне кажется.

Обрывки воспоминаний. Заботливые руки Бивена, «мерседес», ветер в лицо…

— Откуда ты знал, что не нужно вызывать рвоту?

— В СС нас учат оказанию первой помощи.

— Вашим жертвам?

Он улыбнулся. Она улыбнулась. В этом осколке мгновения было что-то мягкое, тайное, как краткий миг счастья, удержанный зеркалом.

— И что ты думаешь? — спросила она, решив прервать очарование. — Что я пыталась покончить с собой?

— Я ничего не думаю.

— Я не пыталась покончить с собой.

— Ну вот и ладно.

Он снова перешел на ироничный тон, который неизменно выводил ее из себя.

— Ты ничего не понимаешь, — презрительно бросила она.

Он придвинулся и нерешительно взял ее руки в свои.

— Послушай. Скажем так: ты не покончила с собой, но все же немного этого хотела. Никто не гарантирован от приятного сюрприза.

— В любом случае… спасибо.

На нее вспышкой нахлынули картины аутодафе — вопли, треск, когда крыша обрушилась в россыпи углей. Менгерхаузен заставил ее смотреть. Он поймал ее в ловушку, сунув под нос ее ответственность, неосмотрительность, спесь. Третьему рейху не оказывают сопротивления. Не противятся Божьему промыслу.

«Можешь поблагодарить своего дружка Бивена».

Гестаповец встал и еще раз встряхнулся, избавляясь от остатков копоти, забившейся в складки куртки, прилипшей к брюкам.

— Пойду принесу тебе кофе.

— Я бы предпочла коньяк.

— Его нет в меню.

— Я пошутила.

— Ну конечно. Шутка пьянчужки.

Он сказал это жестким тоном, полным упрека. Стоит подпустить его слишком близко, и он обрушит на нее весь свой арсенал нотаций, запретов, ненавистной доброжелательности. Нет, это не для нее.

— Идти можешь? — спросил он.

— Думаю, да.

Бивен подобрал с пола какую-то коричневатую косуху и протянул ей. Минне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать свою пресловутую замшевую куртку, обгоревшую и с дыркой посередине.

— Едем в морг, — бросил он, — это тебя отвлечет.

Утро понедельника в Берлине.

Они неслись, подставив лицо ветру, и день обещал был прекрасным. Солнце уже поднималось над крышами, лакируя город восковыми красками. Еще не вполне протрезвевшая Минна расслабленно плыла в заре, играющей контрастными оттенками. На улицах каждый предмет, каждая мелочь словно просыпались в полной готовности к борьбе за право существования в нарождающемся дне.

Минна закрыла глаза и представила себя в Индии. Она никогда там не была, но видела фотографии, причем цветные. И решила, что все женщины и мужчины там черные, носят разукрашенные одежды и всегда держат в руках цветы. Смятение чувств. Море лепестков, исходящих запахом гниения. Она подняла веки: этим утром таким она видела Берлин.

В подметавших свои тротуары хозяевах кафе в белых фартуках, в уже поблескивающих на солнце вывесках и в спешащих на работу женщинах она замечала те же контрасты. На лицах лежали тени, между тем повсюду вспыхивали зажженные зарей разноцветные сполохи, словно показывая, что нацистам еще не удалось все перекрасить в серый.

Бивен, не отводя глаз от дороги, кратко пересказывал последние события — похоже, он в этом успел поднатореть. Убита еще одна женщина. Йозеф Крапп/Альберт Хоффман никогда не был Мраморным человеком. Он погиб на пустом месте — во всяком случае, не из-за своей виновности в этой серии убийств. Их троица оказалась самыми никчемными следователями, каких только носит земля, и первая — Минна, сочинившая эту байку про Хоффмана.

Разумеется, Бивена отстранили от расследования и отправили в самый вонючий отстойник из всех служб СС. Симону и ей самой предлагалось вернуться к их профессии — насколько возможно, раз уж у нее больше не было Брангбо. У них был шанс, и они его прохлопали. Гестапо найдет других ищеек, чтобы выследить преступника.

Подъехав к госпиталю «Шарите», Бивен припарковался и подвел итог:

— У нас нет никакого права встречаться с судмедэкспертом. И нельзя сказать, что он мне друг. Но Кёниг, так его зовут, не может знать, что у меня отобрали расследование. Сегодня утром мы должны добыть максимум информации. Это наш последний шанс.

Минна едва его слушала. Как она отреагирует, увидев труп? Она специализировалась на недокормленных безумцах. На эту новую жертву, безусловно такую же красивую, как и предыдущие, великолепно питавшуюся, изящно сложенную, смотреть будет куда тяжелее, чем на привычные Минне трупы. Кощунственная смерть — та, что уносит красоту и молодость…

Бивен повернулся к ней, опершись локтем о спинку ее сиденья и не снимая руки с рычага скоростей.

Он вонял пеплом, вонял потом, вонял бессонной ночью.

И честное слово, ей это нравилось.

— Давай поставим точку в истории с этим пожаром, — приказал он. — Позавчера я поехал слегка тряхнуть Менгерхаузена. Я угрожал ему. Я ударил его. Серьезная ошибка. Я рассуждал, как если бы мы жили в нормальном мире, где мои кулаки могут навести страх на кого угодно. Но не на субъекта вроде Менгерхаузена. Он и ему подобные сами порождают страх; это они породили меня и других тупиц из СС.

Его взгляд на случившееся глубоко задел Минну.

— Ты говоришь только о самом себе. Плевать мне на твои эсэсовские переживания. Если родился в навозе, не удивляйся, когда однажды мордой в нем и проснешься. Мои пациенты погибли. Никто не сможет их вернуть.

— Они были обречены, и ты это прекрасно знаешь. Программа уничтожения запущена. Не знаю, как именно они будут действовать, но в общих чертах они тебе это уже обрисовали, рассказав о замке в Верхней Швабии. И такие центры уничтожения будут организованы повсюду в Германии.

— Это Менгерхаузен всем руководит?

— В той или иной степени. У него очень размытый статус. Он вроде и есть, и в то же время его нет. Он придумывает проекты, но ничем не управляет. По-моему, его деятельность распространяется и на многое другое, но всегда с одной и той же целью.

— Какой?

— Устранить аномалии, укрепить надежные звенья.

— Как это?

— Тут я ничего не могу больше сказать. Лучше всего забыть про этого ублюдка.

Бивен был прав — но как стереть из памяти подобную сволочь с его трубкой из человеческой кости? Как выбросить из головы вопли больных в пламени?

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Это уж точно не выход.

— Ответь на вопрос.

Он протянул руку и открыл бардачок. Бутылка коньяка — его тайная заначка. Она открыла ее и отпила прямо из горлышка.

Первый глоток алкоголя в восемь утра. Ничего, она и не такое выделывала. Обжигающая жидкость заставила ее закрыть глаза и откинуть голову.

— Полегчало?

Она не ответила. Ее мысли не шли дальше этого глотка с карамельным привкусом. Идеальное существование. Животный взгляд на мир — ни сознания, ни размышлений. Жить только данным моментом, а если этим моментом оказывался глоток алкоголя, то еще лучше.

— А где Симон? — вдруг спросила она.

— Представления не имею. После истории в метро он вернулся к себе. В полном шоке. Надеюсь, гестапо оставит его в покое.

— Они знают, что он был с тобой в U-Bahn?

— Они знают все. Расследование поручено другому парню. Филипу Грюнвальду. Он почти так же глуп, как жесток. Настоящая опасность для общества. Потом заедем к Краусу и глянем, все ли с ним в порядке.

Они пошли через сад. Минна взяла Бивена под руку и держалась за него. Они миновали коридоры и двери. Наконец добрались до маленького амфитеатра с застекленными стенами. Анатомический театр. Минна прекрасно его помнила.

— Я ждал вас, — бросил человек в белом халате.

Они подошли ближе. Кёниг откинул простыню и обнажил тело. Мгновенно в Минне проснулся врач. Она не стала задерживаться ни на разверстой ране с отвратительными ошметками внутри, ни на ангельском личике, застывшем, как голова кариатиды.

Она сосредоточилась на теле в целом. Текстура кожи, пропорции членов… прежде всего она заметила на бедрах тонкую сеть растяжек. Затем едва видимый рисунок: начинающееся варикозное расширение на внутренней поверхности ног.

Увидела отечность на ляжках и коленях.

Перевела взгляд на лицо и отметила на висках хлоазмы — пятна, вызванные воздействием солнца.

— Эта женщина была беременна, — объявила она.

Кёниг сначала бросил на нее подозрительный взгляд, потом вроде расслабился. Он признал в ней коллегу, одну из посвященных. Змея, обвивающая посох Эскулапа[126], — самое мощное связующее звено между медиками. Они все братья или, по крайней мере, сотоварищи.

Кёниг развел руками в перчатках, признавая очевидность.

— Конечно, — просто признал он. — Как и три другие.

Симон Краус совершенно не понимал, что с ним происходит. Он безропотно последовал за эсэсовцами, оказался в фургоне, потом в камере гестапо. Он больше не дышал, не думал и в любой момент был готов получить удар или — почему бы нет? — пулю в голову.

Но ничего подобного не случилось.

Даже сама обстановка была не столь впечатляющей, как он воображал. Он представлял себе кровь на стенах, вопли в коридорах, выстрелы во дворе. Nada[127]. В ту ночь в застенках Geheime Staatspolizei все было спокойно.

Однако он не спал. Забившись в угол своей темницы, он ждал. Страх сделал остальное, парализовал тело, отравил каждую мысль. Всю ночь он вздрагивал, прислушивался, трясся.

Только на заре рассудок взял верх. С первыми лучами дня — в его темнице имелось окошечко, расположенное высоко наверху, — он принялся анализировать ситуацию.

Что-то явно пошло наперекосяк. Человек по имени Грюнвальд заявил ему, что Симона обвиняют в убийстве Адлонских Дам. Конечно, он подходил по профилю: психоаналитик (и любовник) каждой жертвы, к тому же вхожий в «Вильгельм-клуб». Мужчина вроде него вполне мог завести Сюзанну, Маргарет или Лени на Музейный остров или вглубь Тиргартена… Но как он мог попасть под подозрение, если настоящий убийца, Йозеф Крапп, погиб на его глазах не далее как сегодня утром?

По зрелом размышлении становилось ясно, что Грюнвальд наверняка конкурент Бивена, навязанный вышестоящим начальством. Но в чем заключается его встречное расследование? Почему под прицел попал именно Симон? Оставалось только молиться, чтобы Бивену удалось со всей определенностью доказать виновность Краппа…

Он все еще копался в своих предположениях, когда в самом начале дня его освободили. Без единого слова объяснений. Симон очутился на улице, по-прежнему перебирая свои гипотезы. Наверное, Бивен уже подал отчет начальству. Смерть Краппа/Хоффмана положила конец любым подозрениям. Симон был чист. И почти разочарован. Он провел целую ночь в средоточии ужаса, и ему совершенно нечего было рассказать…

И вот он шагал на заре по Берлину.

Он добрался до своего кабинета, ведомый инстинктом, как старая лошадь в кожаных шорах. Душ. Одежда. Кофе. Сознание начало узнавать каждый предмет, каждую деталь, видя в них подтверждение доброй вести: он избежал пыток и смерти. Его миновало то, чего любой берлинец боялся больше всего: испустить дух под ударами гестаповцев или на колючей проволоке концлагеря. Он спасен! Симон готов был расцеловать свою итальянскую кофеварку, свои эскизы Пауля Клее, свою инкрустированную мебель…

Он жмурил глаза, как толстый кот, уютно устроившись в кресле, когда в дверь позвонили. Он рано радовался. Со сжавшимся сердцем — размером с тлеющий уголек — он открыл, спрашивая себя, не лучше ли на этот раз собраться «с вещами на выход».

На пороге под ручку стояли Бивен и Минна, но принять их за парочку не представлялось возможным. Физически и, скажем, эстетически они находились на разных полюсах. Он в штатском тряпье, которое, казалось, снял с трупа бродяги, она в обгоревшей трапперской куртке (бог знает почему) все с той же обольстительной томной мордашкой, но словно усохшей вдвое.

Мысль, что они явились угоститься шампанским — в честь победы, — мелькнула у него в голове и вызвала ощущение подступающей мигрени. В восемь утра он был не совсем в форме. Но на их лицах не было и тени триумфа победителей. Что еще случилось?

Все расселись и решили выпить кофе. Он поспешил рассказать про свой арест. Имя Грюнвальда вроде не понравилось Бивену.

— Но они же выпустили меня, верно? — провозгласил Симон трелью утреннего горна. — Я подумал, что ты представил им отчет и…

— Ничего я не представлял, а выпустили тебя, потому что произошло нечто новое…

Десять минут спустя пришел черед Симона съежиться в кресле. А он-то думал потрясти их историей своего пребывания в застенках… Заведение Минны сгорело. Ладно. Малышка фон Хассель впала в кому. Чудо, что такое не случается с нею чаще.

Но главное, совершено новое убийство. Грета Филиц, последняя женщина, которая видела во сне Мраморного человека, четвертая в списке, мертва…

Грета, моя дорогая Грета… Он оттеснил ее в дальний уголок мозга, чтобы оплакать позже, в одиночестве и тишине.

Итак, они ошибались по всем статьям.

Симон даже успел оценить иронию ситуации: пока он ожидал казни в доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе, Бивен и какой-то врач в нескольких метрах от него вытаскивали Минну из комы. Гримасы судьбы!

Но самое интересное гости оставили на закуску: Грета Филиц, как и три другие жертвы, была беременна.

Как ни странно, первым делом его поразила мысль: как же эти женщины провели его! Он их слушал, анализировал, он их обольщал и ими же манипулировал, он их шантажировал… но не знал основополагающего факта: в последние месяцы они преобразились, они готовились родить, а он-то еще грозился выдать их гестапо…

Очередная промашка… Но зачем они приходили на сеансы? Зачем им нужны были эти урезанные откровения? Но они не выдумывали пугающие сны. Может, ключ именно в этом. Они были беременны. От мужа. От любовника. Их дело… Но Мраморный человек действительно являлся им во снах. Именно страхом и объяснялись их регулярные посещения — они хотели избавиться от страха. Носить ребенка в полном спокойствии. Очистить душу…

— Что вы задумали на самом деле? — спросил он больше для того, чтобы положить конец собственным размышлениям.

— Начать расследование с нуля.

Симон не был уверен, что готов подписаться на новую кампанию. Если он правильно понял, четвертое убийство произошло, пока он сидел в камере. Чем и объясняется его утреннее освобождение. Однако нож гильотины прошел слишком близко… У него пропало желание заигрывать с миром СС.

Бивен не дал ему времени на размышления:

— Мы с Минной думаем, что беременность и была побудительной причиной убийств.

— То есть?

— По словам судмедэксперта, убийца каждый раз изымает эмбрион.

Симон вспомнил виденные им снимки. Убийца погружал руки во внутренности жертв. Он их кромсал, резал, осквернял. Но это не было ни чистой жестокостью, ни мерзким ритуалом — он доставал эмбрионы.

— Может, он гинеколог? — предположил Симон.

— Не исключено, — откликнулась Минна. — Во всяком случае, он умеет оперировать, а это не всякому доступно.

— Почему он это делает?

— Кто его знает, — ответил Бивен, — но он был в курсе беременностей, а ведь это держалось в глубоком секрете.

— Кто тебе сказал?

— Ты.

— Как это я?

— А ты сам знал?

— Нет.

— Раз уж даже их собственный психоаналитик ни о чем не подозревал, значит эти женщины действительно не желали ни с кем об этом говорить.

Минна прикурила сигарету и с самым серьезным видом заявила:

— В конечном счете, может, это их гинеколог и есть.

— Прежде всего следует выяснить, кто был их ведущим врачом, — кивнул Бивен. — С некоторыми шансами окажется, что у всех четверых один и тот же.

Симон пробрался к себе за стол и достал «Муратти». Эта парочка начала действовать ему на нервы. Они что, уже забыли, как промахнулись со своими первыми гипотезами? И что из-за их бредовых домыслов погиб человек? Труп еще не остыл, а они уже готовы все начать по новой…

— Погодите, — призвал он их к порядку. — Что-то вы слишком торопитесь выбросить на помойку все, что вчера еще казалось звонкой монетой. Значит, наш убийца уже не фетишист обуви? И его вовсе не тянет на берега Шпрее? И его маска больше не имеет значения?

Минна встала и с серьезной миной принялась разглядывать, как в первый свой визит, корешки книг по психиатрии в его библиотеке.

— Ничего мы не выбрасываем, — буркнул Бивен, — но мы же видим, к чему это нас привело. Теперь нужно искать новые зацепки. Убийца знал, что эти женщины беременны. Он или медик, или кто-то из близких, или же, почему бы и нет, их общий любовник. Придется копать в этом направлении…

Минна повернулась к Симону:

— Кто знает? Может, это ты отец…

Мысль уже приходила ему в голову. Что до Сюзанны и Лени, это исключено, он с ними не спал как минимум год. С Маргарет месяцев шесть назад…

А вот Грета… Нет, и с Гретой невозможно.

— А почему бы мужьям не быть отцами, по-простому?

На самом деле Симону и карты в руки, чтобы ответить на его же вопрос: если вспомнить промышленника Вернера Бонштенгеля, который весил чуть ли не больше, чем поставляемые им станины, генерала Германа Поля, не вылезающего с маневров, и банкира Ганса Лоренца, которому перевалило за семьдесят пять, ни один из них не мог считаться идеальным производителем, но всяко бывает…

Оставался Гюнтер Филиц, пятидесятилетний аристократ, безусловно готовый выполнить свой супружеский долг. Но Грета не высказывала особых восторгов на эту тему. По правде говоря, когда все четыре дамы рассказывали о своей сексуальной жизни, будь то на кушетке в кабинете или даже в его постели в спальне, то повторяли одно и то же: ее не было.

— Так в чем на самом деле заключается ваша идея? — не сдавался Симон. — У четырех женщин был один любовник на всех, и теперь он надумал вернуть себе то, что забыл в их животах? Ничего умнее вам в голову не пришло?

Никто не ответил. Это молчание несло в себе их личное поражение, их угрызения за склонность к чересчур легковесным гипотезам, к непродуманным подозрениям, вплоть до их общего фиаско — смерти Йозефа Краппа.

Версия была красивой, что да, то да. У Минны настоящий талант строить карточные домики, а Бивен, этот мужлан на подхвате, всегда готов поддержать ее, не задавая вопросов. Вообще-то, Симон мог и не завидовать: его теории о человеке, который беспрепятственно перемещался из снов в реальность, тоже дорогого стоили.

— Одно совершенно очевидно, — заговорил эсэсовец, — история с беременностями не может быть простым совпадением. Из этого и будем исходить. Надо найти отцов. Опросить гинекологов. Наверняка между убийствами есть связь.

— Они не хотели детей.

— Что? — вздрогнув, спросила Минна.

— Эти женщины не хотели детей. Они выполняли свой супружеский долг, принимая меры предосторожности, и ничего больше. Они боялись будущего, того мира, который строит Гитлер. Они не хотели такого для своего потомства.

Бивен пожал плечами:

— Они просто врали. Мне кажется, не очень-то они тебе доверяли…

Соль на открытую рану.

— К вопросу о доверии, — перешел Симон в контратаку, — как ты объяснишь, что судмедэксперт сообщил тебе о беременностях только после четвертого убийства? И то лишь потому, что Минна была там и сама заметила?

Бывший офицер поморщился:

— Кёниг, судмедэксперт, признался, что получил особые указания. Ни я, ни Макс Винер не должны были знать об этом важнейшем факте.

— Почему?

— Представления не имею. Может, мое начальство решило, что это вызовет дополнительный скандал. В нацистском мире Mütter[128] неприкасаемы.

Симон встал, обошел стол и прикурил новую сигарету, присев на край столешницы.

— Копайтесь в вашей истории с эмбрионами, если вам угодно, а я по-прежнему сосредоточусь на маске.

— То есть? — спросила Минна с искренним любопытством.

— Вспомни, — ответил он. — Это ведь ты сказала нам, что Рут Сенестье работала в кино.

— Верно. Она изготавливала декорации и бутафорию.

— А вдруг это она сделала маску к «Der Geist des Weltraums»? Рут, без сомнения, была знакома с убийцей. Она единственная, кого убрали, скажем так, по объективным причинам. Ее хотели заставить замолчать. Истину следует искать на киносъемочных площадках.

Бивен хлопнул себя по ляжкам чисто крестьянским жестом, совершенно не вязавшимся с тем, кем он стал, но выглядевшим до удивления естественно.

— Ладно. Приступим немедленно. Я при исполнении с полудня, но до того успею кое-что сделать.

— При исполнении чего?

— Новая работа в гестапо. Предпочитаю о ней не говорить.

— Очередной благородный труд…

— Намного хуже, чем ты думаешь. Но сначала мне нужно забрать из штаб-квартиры свою папку с делом.

— И тебе позволят? — удивилась Минна.

— Конечно нет. Я просто пересниму наиболее важные детали, а ты потом распечатаешь.

Бивен и Минна с понимающим видом переглянулись. Симон сжал кулаки. Черт знает что… Эти два идиота не только считали себя хитроумными ищейками, но, кажется, еще и вообразили, что влюблены.

Симон по-прежнему восседал на столе, уставившись на дверь: красноречивое приглашение очистить помещение.

— Потом, — продолжил Бивен, словно не замечая его знаков, — Минна начнет поиски гинеколога, курировавшего жертв.

Симон вдруг вспомнил, что сегодня понедельник и у него расписан весь день после двенадцати. Если он хочет что-то выяснить о Рут Сенестье и киностудиях, придется отменить встречи. Господи, эта история оставит его с голой задницей.

Засунув руки в карманы, он направился к входной двери, чтобы выпроводить посетителей.

— И последнее, — предупредил Бивен, — берегись Грюнвальда. Он не из тех, кто легко выпускает добычу.

— Что я могу поделать? Если я не убивал Грету, что́ он может мне пришить?

— Просто будь осторожен, и все.

Если профессиональный мастер устрашения дает такие советы, значит вчерашний нацист действительно ужасен. Что ж, посмотрим.

Он закрыл дверь за посетителями и рухнул в кресло. Ему не давала покоя все та же мысль, все то же унижение: вранье его пациенток. Как он мог проморгать такое? Как мог ничего не почувствовать? Любовники. Беременности… Он подумал о дисках с записями, о своем «храме истины». И горько усмехнулся.

Чего он решительно не понимал, так это глубинных причин их лжи. Для чего приходить к нему на консультацию и при этом вешать ему лапшу на уши или скрывать правду? Без сомнений, все четверо им манипулировали. Но зачем? И сговорились ли они заранее?

Он подумал, что стаканчик шнапса ему не помешает, но не выбрался из кресла. Заснул, как труп в глубине озера.

— Проезжай чуть подальше.

— Докуда?

— Еще немного. Вернешься за мной через полчаса.

— Ты управишься?

— Не волнуйся. Останови здесь.

Бивен вышел из «мерседеса», взял фотоаппарат «Voigtlander Avus» и попрощался с Минной коротким кивком. Почти бегом двинулся в обратном направлении по Принц-Альбрехтштрассе, миновал постовых, которые не бросили на него ни одного косого взгляда и не начали шептаться у него за спиной. В конечном счете вполне возможно, что новость о его разжаловании еще не разнеслась по кабинетам или же о смерти Краппа официально до сих пор не объявили. Странно.

Он пересек залитый светом вестибюль и зашагал по широким ступеням. Он ожидал, что штаб-квартира гестапо покажется ему чужой, а то и враждебной. Ничего подобного. Старая добрая школа искусств по-прежнему принимала его, как князя в родном замке.

На третьем этаже Бивен еще ускорил шаг, но на него никто не смотрел. Дверь его кабинета была надежно заперта. В это мгновение появился Альфред, ступая таким легким шагом, что больше напоминал жука, а не солдата в подкованных сапогах.

— Гауптштурмфюрер? Но что…

— Я забыл свои вещи. У тебя есть ключи от моего кабинета?

— Да, но…

— Давай открывай.

Альфред повиновался.

— И чтоб никто меня не беспокоил, — приказал он, как будто все еще оставался здесь хозяином.

Он вытащил связку ключей из пальцев Альфреда, закрыл и запер дверь. И наконец перевел дух, привалившись спиной к стене. Он даже позволил себе усесться — не на свое привычное место за письменным столом, а на стул для подозреваемых. Будет ли ему не хватать этого кабинета? Конечно нет. А его обязанностей? Еще того менее. Погон? В конечном счете все эти знаки различия были лишь химерой. В определенном смысле прилежнее всего свой долг выполняли те, кто находился в самом низу иерархии. Доблесть рядовых…

Он достал фотоаппарат Минны. Грюнвальд еще не засылал своих сбиров совершить набег на его папки. Он быстро выбрал самые главные — сфотографировать все не хватит времени, и в любом случае Минна выдала ему всего три кассеты на двадцать четыре кадра каждая. Он разложил листы на столе и принялся за дело.

Весь в поту — жара, мандраж, дверная ручка, которая могла задергаться в любую секунду, — он старался действовать как можно скорее. Закончив, глянул на часы: двадцать три минуты. Он даже опережал график, обговоренный с Минной. Сложил папки, осторожно высунул нос в коридор. Путь был свободен.

Он засунул пленки в карман, спрятал фотоаппарат под куртку и вышел. Редкие мундиры, попадавшиеся по дороге, казалось, его не замечали. Может, он просто стал невидимкой.

Он отдал ключи Альфреду и пошел дальше. И уже почти добрался до лестницы, когда его окликнул голос:

— Бивен.

Он обернулся и увидел приземистого типа, затянутого в пожеванный мундир. Лицо его имело цвет репы (и такую же форму). Волосы торчали во все стороны, а мутные глаза отливали светло-серым. Один глаз затянут белесым бельмом — взгляд слепца. Мужик вряд ли хорошо видел.

— Я унтерштурмфюрер Кохмидер. Твой новый шеф, парень.

Мужчина сжал его руку, как будто хотел ее отвинтить.

— Очень приятно, — ответил Бивен.

Мужчина разразился свирепым смехом — его зубы призывали к молчанию: любые руины, где бы они ни находились, достойны уважения. «Очень приятно» Бивена прозвучало как провокация. В СС так не выражаются.

— Кончай выдрючиваться, — ответил Кохмидер. — Грузовик на заднем дворе. Отправляемся через десять минут.

— Какое задание?

— Я же тебе сказал: не выдрючивайся.

Бивен посмотрел на унтерштурмфюрера. И вот с таким отребьем он будет отныне проводить свои дни. Totengräber. Сборщики трупов. Стервятники службы СС.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Кохмидер сделал глубокий вдох и изрек напыщенным тоном:

— Я бы сказал так: наше сегодняшнее задание не будет существенно отличаться ни от вчерашнего, ни от завтрашнего. — Его лицо неожиданно приобрело плотоядное выражение. — Мы подберем все чертовы еврейские трупешники, которые валяются в Берлине. Вот что мы сделаем.

— Короче, гарантийное обслуживание.

Кохмидер подмигнул ему — бельмо исчезло под бледным веком.

— Чую, ты мне понравишься, — бросил нацист, сплевывая на пол. — Будешь делать ровно то, что тебе говорят, и забудь свои прошлые замашки. С этим покончено. И кстати, сдери-ка свои погоны, да побыстрее. Теперь ты у меня под сапогом и моли небо, чтобы я не велел тебе его вылизать. А то и оба.

Бивен щелкнул каблуками.

— Слушаюсь, унтерштурмфюрер.

— Вот так-то, кретин, — хмыкнул Кохмидер. — И скажу тебе еще одну штуку: тут графьев нету. Juden, они ж не всегда мертвые, когда мы приходим. Значит, нам их и приканчивать, усек? В любви не мелочатся.

Внезапно в голове у Бивена вспыхнуло воспоминание: в одном из приключенческих романов, прочитанных в юности, где дело происходило в Индии, речь шла об особой касте, о неприкасаемых, единственных, кто мог касаться трупов — и сжигать их на берегу реки.

Он стал частью неприкасаемых нацизма. Браво, Бивен.

— Через пять минут внизу. Хайль Гитлер!

Он не дал себе труда ответить. Просто развернулся и понесся вниз по лестнице — теперь он опаздывал на три минуты по сравнению с графиком. Минна не могла долго стоять у штаб-квартиры гестапо. Сказать, что нельзя парковаться рядом с номером 8 по Принц-Альбрехтштрассе, — все равно что сказать, что масло масляное. Добрые люди и проходить-то мимо опасались…

Когда он выскочил на тротуар, «мерседес» на скорости проезжал мимо. Он перебежал на другую сторону и обошел машину. Минна едва притормозила. Он впрыгнул внутрь.

— Я нарезаю третий круг по кварталу! — взвизгнула она. — Они уже готовы были меня пристрелить!

Бивен сунул ей в руки пленки и вернул фотоаппарат.

— Когда ты сможешь распечатать?

— После полудня.

— Я заеду к тебе вечером.

Она развернулась на перекрестке и опять двинулась к зданию гестапо. В тот момент, когда они поравнялись со входом, Бивен улыбнулся ей и вышел. Снова оказавшись в вестибюле, он вспомнил, что телохранители Греты, Хиллер и Марковиц, сидят в подвале.

Недолго думая, он спустился туда и пошел по узкому коридору с застенками. Велел открыть их камеру. Их посадили вместе и даже приковали друг к другу, как бильбоке с шариком.

— Ну что, горды собой? — сразу наехал на них Бивен.

— Мы ее потеряли, гауптштурмфюрер, — покаянным тоном проговорил один из них. — Что тут еще скажешь.

От упоминания его бывшего звания у Бивена стало жарко в промежности.

— Где именно?

— В отеле «Адлон».

Как по кругу, все вело в одно и то же место, следовало одной и той же логике. Почему им ничего не удалось вытрясти из этого проклятого клуба, который был мишенью убийцы?

— Во сколько?

— Около девятнадцати часов.

— Почему «около»?

— Грета Филиц приехала туда в восемнадцать часов. Мы с Марковицем по очереди не спускали с нее глаз. Дверь оставалась открытой. Было отчетливо видно, что происходит внутри.

— А дальше?

— Ничего. Когда Адлонские Дамы покинули клуб, Греты Филиц среди них не оказалось.

Это было так просто, что действовало ему на нервы подобно зуду или зубной боли. Грета взяла и сбежала через другую дверь.

Им потому и было так сложно восстановить последние часы жертв, что все женщины что-то скрывали. Возможно, в некотором смысле все они были сообщницами напавшего на них хищника.

Он подумал об их беременности — несомненно, самой серьезной зацепке на сегодняшний день. Какая связь между вынашиванием ребенка (тайным) и исчезновением этих женщин? Кто убийца? Гинеколог? Любовник? Производитель? Или же, наоборот, человек, с которым они связались, чтобы он помог им избавиться от «бремени»?

На протяжении всех последних лет демографическая политика рейха отличалась особой радикальностью. Следовало рожать как можно больше детей — такова была столбовая дорога, ведущая к захвату Европы и утверждению своего могущества. Иными словами, аборт в Берлине в 1939 году поощрялся не более, чем переход в иудейство.

Творец ангелов…[129] Возможно, это след.

— Нас скоро выпустят? — спросил Хиллер.

Бивен постучал в железную дверь, чтобы ему открыли.

— Посмотрим, — бросил он, словно еще имел хоть какую-то власть.

Он прошел обратно по коридору, взбежал по лестнице и понесся на задний двор. Прибыл как раз вовремя. Все уже собрались, как в школе на перекличке.

Для выполнения наиболее грязной работы Гиммлер выпустил из тюрьмы множество уголовников, особенно из бывших штурмовиков — тех, кто за изнасилования, убийства и грабежи в конце концов оказался на нарах.

И вот они снова вылезли на свет, невинные, как младенцы в свежих пеленках, со смертоносной ухмылкой на лице и надежной поддержкой поощряющего их пороки и жестокость режима за спиной. Они дождались небывалого ветра в парусах и полной свободы убивать все, что им не понравится.

Их было около дюжины. Один совсем молоденький, практически мальчишка, с почти белыми волосами и в такой пропыленной форме, словно он вылез из мешка с мукой. На другом был кожаный плащ до самых пят — серьезное испытание в такую жару — и армейские берцы на шнурках. У третьего куртка была накинута прямо на голый волосатый торс с серебряной цепью Zuhälter[130] на шее, в лучшем стиле сутенеров с Ку’дам.

— Ага, явился? Становись в строй, как все. Schnell![131]

Несмотря на свои глаза цвета водки, Кохмидер не так уж плохо видел.

Бивен повиновался. Ему хватило времени отодрать погоны и знаки различия. В своей распоротой форме, пропитанной потом, он вполне вписывался в общую картину.

Неприкасаемые.

Отстой из отстоев.

И он среди них.

Несмотря на указания Бивена, Минна не отправилась прямиком на виллу проявлять фотографии. Она предпочла устремиться в Брангбо, чтобы обо всем договориться с Альбертом, санитаром-поэтом.

Когда перед ней открылись почерневшие руины, к горлу опять подступили рыдания, и она, не выпуская руля, долгие минуты скулила, как девчонка. Сестры милосердия исчезли, Альберт привел местных крестьян, чтобы расчистить обломки.

В итоге он описал ей сложившуюся ситуацию (сам он был черен, как трубочист): ни одно тело не подлежало опознанию, а кроме того, не было и полного списка постояльцев. Архивы сгорели. Душевнобольные бесповоротно исчезли, как физически, так и из административных ведомостей. Нацисты выполнили свою миссию. Для пробного шара это был мастерский удар.

Минна подумала о родителях. Как предупредить их? Она даже не помнила их новой фамилии, не то что адреса. Придется ждать, пока они сами дадут о себе знать — что случалось редко. Брангбо, приют забытых, точка, стертая с карты.

С отчаяния она попросила Альберта договориться с деревенскими: почтовый ящик, номер телефона; семьи рано или поздно напишут или позвонят. И тогда им объяснят «ситуацию».

Следовало ли устроить погребальную церемонию в память всех потерянных здесь душ? Она решила, что да, и в то же время при одной этой мысли почувствовала, как силы ее покидают.

Она поцеловала старого доброго Альберта, которому придется искать место в каком-нибудь другом заведении или даже — а почему бы нет? — в одном из новых заведений вроде Графенека. И условия получше, и платят побольше, так что сплошные преимущества. А если пациентов сжигают или травят газом, так ведь в отдельных помещениях, подальше от «обслуживающего персонала».

Садясь в свой «мерседес», она снова сглотнула. Вкус гари забивал горло. У нее было ощущение, что она сосет кусок древесного угля. Сплюнула на землю, села за руль и рванула с места, не оборачиваясь.

Она доехала до виллы «Баухаус» ближе к пяти часам дня. После своей скорбной поездки она была счастлива закрыться в лаборатории и провести несколько часов с бутылкой в руке, проявляя снимки под специальной лампой неактичного[132] света.

Первый этап требовал полной темноты — именно его она больше всего любила: действовать вслепую, лишиться одного из чувств, когда остальные уже взбудоражены алкоголем. Ей казалось, что она занимается тонким рукоделием, несясь по волнам над бездной.

На ощупь она тщательно перемотала пленку на спираль, которую затем поместила в цилиндрический бачок. Как только снимки оказались надежно защищены, можно было включать свет. Она залила проявитель. Учитывая чувствительность (по стандарту DIN)[133] той пленки, которую использовал Бивен, следовало проявлять при двадцати градусах на протяжении восьми с половиной минут.

Она начала встряхивать цилиндр, как бармен трясет шейкер. Время от времени она постукивала им о борт раковины, чтобы внутри не осталось ни одного пузырька.

Сравнение с шейкером вызвало жажду, и она отвлеклась на несколько секунд, чтобы глотнуть виски. Почувствовала, как в горле разливается чудесный ожог, будто тайный грех, шепотом поведанный в исповедальне. И прикрыла глаза от удовольствия.

Возьми себя в руки. Восемь минут прошло, она вытащила пленки и промыла их под проточной водой, чтобы убрать проявитель. Потом погрузила их в ванночку с фиксажем. И наконец проверила негативы. Идеальные. По крайней мере, Бивену удалось сделать четкие снимки.

Она заранее включила печку, чтобы сильный жар распространился по всему помещению. При помощи бельевых прищепок развесила на веревке пленки. Выскочив из этой сушильни как уголек, выстреливший из жаркого очага, она вспомнила о втором своем задании: найти гинекологов четырех жертв.

Для врача задача не самая сложная. НСДАП подмяла под себя Немецкую службу социального обеспечения, созданную в конце прошлого века. Позвонив в Главное управление народного здравоохранения, она сумела выйти на сотрудника в службе регистрации. У нацистов все тщательно фиксировалось, особенно то, что относилось к рождаемости, становому хребту рейха. В карточке каждой зарегистрированной женщины значилось имя ее гинеколога.

Минне повезло: ей попалась покладистая сотрудница, казалось твердо намеренная не вешать трубку, пока не выдаст необходимую информацию. На самом деле все быстро выяснилось: ни Сюзанна Бонштенгель, ни остальные не имели постоянного гинеколога. Полная бессмыслица для взрослых женщин и тем более беременных.

Минна решила не настаивать и вернулась в свою парилку, то бишь в лабораторию. Она загасила печку, потом открыла дверь, чтобы проветрить раскаленное помещение. Затем установила увеличитель и вставила негативы в рамку объектива. Наконец закрыла дверь и включила неактичную лампу, чей красный свет не оказывал никакого воздействия на соли серебра. Закрепила внизу светочувствительную бумагу в специальных ограничителях полей и начала проецировать на нее фотографии. Она уже приготовила три ванночки — те же, что и для проявления негативов: проявитель, вода, фиксаж…

Еще один этап, который она любила: погружать в жидкость бумагу и смотреть, как под алым светом возникают детали изображения, словно волосы утопленника, всплывающие на поверхность воды.

Не было гинеколога… Что это означает? За их здоровьем, несомненно, следили светила рейха, которые не фигурировали ни в каких реестрах. Эрнст Менгерхаузен? Нет. С какой стати рыжий мерзавец заинтересовался бы этими четырьмя богачками? Кстати, он больше не практиковал…

Она выбрала формат 13×18. Первой ванночки хватило на проявку около тридцати кадров. Она смотрела, как образуются снимки — можно было без труда прочесть отпечатанные на машинке отчеты и результаты всевозможных анализов, а также различить фотографии трупов.

И снова она погрузилась в расследование… Не хотелось сейчас забивать себе голову. Пока что ей за глаза хватало ручной работы. Распечатки были готовы, она отлично справилась. Оставила их сушиться и вышла в парк, чтобы всей грудью вдохнуть свежий воздух.

Она дошла до бортика бассейна. Шезлонг. Виски. Солнце. Она улыбнулась небу. Что бы она ни делала и ни говорила, она всегда останется папенькиной дочкой под колпаком из рейхсмарок.

Его звонки в киностудии ничего не дали. Очевидно, у них имелись более срочные дела, чем отвечать на его вопросы. Что до Рут Сенестье, ее не видели уже много месяцев. Список фильмов, над которыми она работала? Это надо ехать просматривать реестры «Universum Film AG» (UFA), ее основного работодателя.

Симон не стал настаивать и сказал себе, что ближе к вечеру лучше зайдет в «Адлон» посмотреть, что творится в самом фривольном салоне Берлина.

Он подготовился и — редчайший случай — выбрал костюм из светлого льна. Хотел выглядеть подчеркнуто «легким и беспечным». Из тех, кто и слышать не хочет ни о вторжении в Польшу, ни о том, что отныне не только Соединенные Штаты, но и Англия, Новая Зеландия и Австралия также вступили в войну с Германией. То есть действительно человек без царя в голове.

Но в этот день чай и танцы имели странный привкус.

Привкус бдения у гроба.

Все были в черном. Симон в своей белой панаме и светло-голубом костюме реально выделялся на этом фоне. Он был похож на человека, явившегося на свадьбу, а попавшего на похороны.

Атмосфера гостиной, которую занимали Дамы, была насыщена слезами и перешептываниями. Симон подошел ближе и, когда первое удивление прошло, не мог на мгновение не изумиться своей судьбе: всего несколько часов назад он гнил в нацистской тюрьме, а теперь его окружали самые прекрасные женщины рейха в уникальной для Берлина обстановке роскоши и утонченности.

Такие взлеты и падения были, безусловно, связаны с климатом нацистской Германии. Резко континентальным климатом, очень сухим, подверженным радикальным перепадам температуры…

К нему бросилась Соня. На ней по-прежнему была шляпа, надвинутая на глаза.

— А ты что об этом думаешь?

— Хм…

— Что с нами будет? Весь мир против нас!

Симон благожелательно улыбнулся, словно успокаивая ребенка. Он восхищался свободой, царящей в «Вильгельм-клубе». Эти дамы, ничего не понимающие в политике и едва ли знающие, где находится Данциг, могли сомневаться, задаваться вопросами, критиковать — и, вообще говоря, вести разговоры, которые гестапо расценило бы как «антипатриотические», — не боясь ни малейшего наказания.

Больше того, если они желали перемыть косточки Геббельсу Kopf und Schwanz[134], потому что у того были любовницы на каждом углу, или же им приходила фантазия передразнить Гитлера, приложив палец под нос, они с легкостью могли себе это позволить. И сказать было нечего. Они пребывали в центре круга, там, где власть никак не могла обернуться против них.

В данный момент Соня пустилась в беспокойные рассуждения о войне, которые Симон едва слушал. Неужели никто не обратил внимания на отсутствие Греты? И остальных? Никто не задал ни единого вопроса? У этих женщин было множество поводов для беспокойства, помимо войны…

Он заметил Магду Заморски, сидящую в уголке с потрясенным видом. Эта богиня с белыми волосами всегда влекла его к себе и в то же время внушала робость, словно держа на расстоянии.

— Думаешь, я права?

Соня уставила на него свои черные глаза. Чернильный взгляд под шляпкой словно снимал начертанную углем копию с мельчайшего мгновения.

— Думаю, еще слишком рано, чтобы делать такие выводы, — наудачу высказался он.

— У тебя просто нет своего мнения.

Симон рассмеялся и встал:

— Именно! Прошу меня извинить.

Он присел рядом с Магдой и поставил на подлокотник ее кресла бокал шампанского.

— А пива ты, случайно, не захватил?

Симон устремился к бару. Перед ним стояло лицо Магды, взвинчивая сердце и нервы. У нее всегда был такой вид, будто она вышла из купели с живой водой, оставившей жемчужины на ее волосах и сияние в глазах.

— Что-то не так? — спросил он, вернувшись с кружкой «Лёвенброй».

— Я собираюсь уехать из Берлина, — сообщила она, отпив несколько глотков.

Тончайший белый завиток волос очерчивал ее губы подобно пене. Магда Заморски была не только княгиней, но и самой богатой вдовой Берлина — ее муж до самой смерти оставался могущественным FM-SS, благотворителем нацистской партии. Он с самого начала финансировал штурмовые группы и национал-социалистическую партию через банковский концерн, считавшийся американским. Поговаривали даже, что он переводил крупные суммы на частные счета нацистских сановников, в том числе Гитлера.

— Почему ты решила уехать?

— Вскоре быть полькой в Берлине станет не очень комфортно.

— Ты вернешься туда?

Магда бросила на него подавленный взгляд:

— Если я вернусь в Варшаву, там скажут, что я немка. Если останусь в Берлине, скажут, что я полька. И все очень быстро забудут про миллионы, отданные Гитлеру моим мужем.

Магда, которую он всегда знал легковесной и шутливой, сейчас набирала очки по части глубины и прозорливости. Обычно ее любимыми темами были тряпки и купальники.

— Куда ты собираешься?

— В Соединенные Штаты. — У нее на лице мелькнула презрительная гримаса. — Словно я еврейка.

Издавна ходили забавные истории про польский антисемитизм, который, судя по рассказам, был еще круче, чем у немцев.

— Греты сегодня нет? — спросил он, рассеянным взглядом обводя собравшихся.

— Какой Греты?

— Филиц.

— Вроде нет. — Она улыбнулась, ее глаза уже были сухими. — Ты хотел ее видеть?

— Да, было бы приятно. И что-то давно не видно ни Сюзанны, ни Лени.

— Уехали на отдых, куда-то на Балтийское море, я думаю.

Придется действовать прямолинейнее:

— Я тут услышал одну странную штуку про Грету. Знаешь… Короче, мне сказали, что она беременна.

— Грета? — повторила Магда с искренним удивлением. — Вот уж никогда бы не поверила.

— Почему?

— Ты же ее знаешь, верно? Она не из тех, кто будет распускать швы на юбке из-за детеныша в животе.

Невозможно было подытожить ситуацию более прагматичным образом.

— Если только… — пробормотала она.

— Тебе что-то пришло в голову?

Магда пристально на него посмотрела, потом будто рефлекторно взялась за черные очки. У нее были очень чувствительные глаза. Часто краешки век выглядели покрасневшими. А иногда белки наливались кровью.

— Грета была не совсем такая, как мы.

— Что ты хочешь сказать?

— Она была намного более… убежденной.

— Убежденной в чем?

Магда кивнула на приотворенную дверь гостиной. Симон проследил за ее взглядом — или, по крайней мере, за черными экранами очков. Нацистские офицеры что-то обсуждали, стоя и выгибаясь, как жеребцы при случке.

— Она была национал-социалисткой?

Вопрос не имел смысла: в Берлине 1939 года все были национал-социалистами. Но Грета, возможно, была активисткой, а то и фанатичкой. На кушетке она ни разу не обмолвилась о своих политических взглядах. Казалось, она относится к нацизму как к опасной неизбежности, от которой сама она держалась на расстоянии благодаря своему фривольному существованию и… деньгам мужа.

Не исключено, что Грета скрывала от него и это… Чем дальше он продвигался, тем больше его психоаналитические потуги казались ему чем-то вроде маскарада. В результате все его сеансы и записи пытались поймать ветер. Малышка Филиц и другие водили его за нос. Но с какой целью?

— Как это связано с ее беременностью?

— Ты никогда не слышал о Führerdienst?

— Службе фюреру?

Это не было законом в прямом смысле слова, скорее весьма рекомендованным правилом: каждая женщина должна родить ребенка специально для Адольфа Гитлера. Часто последнего малыша. Нечто вроде «усилия во имя мира» вдобавок к уже немалому числу собственной детворы.

— Ты хочешь сказать, что Грета могла зачать ребенка для… фюрера?

Магда не ответила. Казалось, она заметила в другом конце гостиной что-то интересное или кого-то из вновь прибывших. У молодой вдовы были и другие заботы, кроме помешательства Греты на Гитлере и ее демонов.

— Магда…

Княгиня в черных очках вроде вспомнила о Симоне.

— А еще лучше, — заключила она, вставая, — сходи к вечерне.

— К вечерне?

Она взяла блокнот с логотипом отеля «Адлон» и нацарапала адрес.

— Кампенская часовня, рядом с Александерплац. Каждый день ближе к вечеру там служба. Сходи завтра. Ты поймешь.

— Но…

Магда положила ему руку на плечо в знак прощания и направилась к другой группе. Аудиенция была окончена. Он несколько секунд смотрел на листок в своей руке, потом сунул его в карман и допил пиво польской вдовы.

Симон вышел из «Адлона» ошеломленный. Его танцующая походка превратилась в тяжелое пошатывание, послеполуденное солнце лилось в глазницы как обжигающий воск, а мозг высох, как панцирь скорпиона.

Грета Филиц, беременная от загадочного отца.

Грета Филиц, нацистская фанатичка.

Грета Филиц, ревностная католичка.

Он смотрел на Унтер-ден-Линден, которая отныне казалась прорубленной в голубоватом леднике. Орлы. Свастики. Тени. Война вдруг предстала перед ним неотвратимой надвигающейся волной, гигантским приливом, который сметет все на своем пути.

Его Берлин более не существовал.

И Берлин Гитлера никогда не будет существовать.

Между этими двумя зияющими пустотами оставалось расследование. Если уж невозможно предотвратить Вторую мировую войну, Симон со товарищи могли, по крайней мере, остановить мраморного убийцу, который ополчился на эскадрилью красавиц. Уже неплохо.

— Поищи вон там, — сказал Кохмидер, — твой пацан жив.

Человек с окровавленным лицом не шевельнулся. Один глаз у него вылетел на сантиметр, другой был сплошной опухолью. Нос сломан во многих местах. Из дрожащих губ сквозь разбитые зубы доносился странный свист. Прежде чем убить, Totengräber любили «подготовить» своих евреев, то есть «вбить их поганые шнобели в их грязные морды».

— Ищи, говорю тебе. Ты еще можешь его спасти.

Человек стоял лицом к грузовику, платформа которого была заполнена трупами. С настила капала кровь. Сочилась из щелей. Переливалась через бортик. Грязь у их ног отливала красным, лужи алым. Бивен никогда не видел столько крови зараз — а он давно потерял девственность в этой области.

— Давай, говорю тебе! Твой сын там!

Кохмидер схватил человека за затылок и заставил его карабкаться на гору трупов. Не говоря ни слова, тот попытался ухватиться за настил, но соскользнул. Взрыв гогота, когда он растянулся в грязи.

Повторяя попытки раз за разом, он сумел наконец ухватиться за лохмотья жертв и взобраться на кучу тел. Эсэсовцы с наслаждением наблюдали за несчастным, стоящим на четвереньках среди нагромождения мертвецов. Смех, подбадривающие выкрики и ругань.

Бивену это было более-менее знакомо. Напоминало его давнюю работенку, когда он был в СА и им предписывалось бить всех, кто не в черной форме, в ожидании, пока тех не переоденут в синие лагерные полоски. В те времена подобные издевательства были в порядке вещей. Но чувствовалось, что сейчас у палачей совсем иные мотивы. Они не вели борьбу, как во времена штурмовиков, они просто проводили зачистку. Они действовали на завоеванной территории.

В середине дня первое задание привело их на болота рядом с озером, на севере Берлина. Им пришлось загрузить десяток забытых там трупов. Работа затянулась из-за нескольких набравшихся смелости евреев, которые пришли выкупить тела своих близких. Привычный Кохмидер спокойно торговался, как барышник на ярмарке, продавая скот. За несколько сотен марок родственники могли забрать одного или двух мертвецов…

Бивен никогда не был антисемитом, но чувствовал, что становится антинацистом… Вместе с коллегами он молча захоронил анонимные трупы в общей могиле, чье мягкое вязкое дно омерзительно хлюпало при каждом взмахе лопаты.

Они были тут далеко не первыми. Всякий раз, когда сапог погружался в рыхлую почву, из липкой земли взмывал рой мух. Бивен мог почувствовать сквозь подошвы лица, плечи, торсы других подозреваемых, зарытых здесь, в нескольких сантиметрах под поверхностью.

Следующее задание заключалось в том, чтобы выселить евреев из дома с пометкой Juden, потом отвезти их на центральный вокзал и запихнуть в товарный поезд. Добавившаяся к запаху пота (страх, лето) вонь горячего свинца была удушающей. Перед каждым вагоном ждал железнодорожник, готовый запломбировать двери расплавленным металлом.

Свой рабочий день они заканчивали в Хеллерсдорфе, во дворе дома, где полуживой человек искал полумертвого ребенка среди нагромождения покойников.

Раздались аплодисменты: человек нашел мальчика. Упираясь коленями в две неподвижные спины, он удвоил усилия, вытаскивая маленькое тельце из общей кучи. Ни одна сволочь не шевельнулась. Наоборот. Эта картина их возбуждала в самом прямом смысле слова.

Когда человеку удалось извлечь мальчика из переплетения удерживающих того рук и ног, он посмотрел на ребенка — и только тогда в его уцелевшем глазу зажегся огонек. Огонек тусклый, тайный: это был не его сын.

Без единого слова, без единого крика он толкнул ребенка, покатив его к краю платформы. Несмотря на его усилия, малыш выскользнул у него из рук и упал к колесам грузовика.

Человек тоже слез, шатаясь, с невменяемым видом.

— Ты вроде разочарован, старина, — заметил Кохмидер. — Это не он, верно? Я ошибся?

Он уже вытащил оружие из кобуры. В следующую секунду он в упор выстрелил ребенку в висок.

— Сожалею, мужик. Даже не могу сказать, что в следующий раз исправлюсь, потому что следующего раза не будет.

Человек упал на колени в ожидании добивающего выстрела.

Кохмидер повернулся к Бивену:

— Твой ход, товарищ!

Франц с самого полудня понимал, что без такого испытания не обойдется. Крещение огнем. Вернее, кровью.

Он вытащил свой люгер, дослал пулю в ствол и выстрелил. Череп разлетелся мелкими осколками. В пустоте, оставленной выстрелом, гестаповцу показалось, что он падает в бездну. Он подумал об Адлонских Дамах и понял, что у него осталось только это расследование. Возможно, оно лишь искупление его трусости, но в любом случае это единственная причина жить.

Он послал еще одну пулю в уже мертвого человека — за Сюзанну.

И еще одну за Маргарет.

И еще одну за Лени.

И еще одну за Грету.

Кохмидер заржал:

— Слушай, приятель, похоже, ты не очень-то любишь евреев!

— Переоденься. Этим вечером у нас выход в свет.

Бивен передернул плечами и зашел в квартиру Симона. Его одежда была в пятнах крови. Он вонял падалью и был до колен заляпан грязью.

— Что ты вырядился как пугало?

Симон невольно посторонился — и чтобы пропустить Франца в квартиру, и чтобы зловоние не так било в нос.

— Моя рабочая одежда. Я могу у тебя помыться?

— Хм… да, конечно.

В руках у Бивена была сумка с двумя нацистскими свастиками. Он успел заехать в штаб-квартиру гестапо и выбрать вечерний костюм. У него оставался доступ к служебному гардеробу. Уже несколько дней Франц не заходил к себе домой, а потому надевал, когда был не в мундире, шмотки мертвецов. Он не походил на бродягу. Он им и был, под сенью свастики и Бранденбургских ворот.

— Где у тебя ванная?

Симон ответил не сразу, вид у него был немного одурелый. Может, он уже спал: было всего десять вечера, но его лицо было помятым, как одно из тех писем, что в гестапо каждый день присылали евреи, пытающиеся узнать о судьбе близких. Писем, которые Бивен бросал в мусорную корзину, не читая.

Наконец хозяин провел его в ванную. Бивен нырнул под душ, опасаясь что-либо разбить. Туалетная комната Симона была еще изысканнее, чем у Минны. Чистейшая плитка, напоминающая отделку метро, темный металл, мрамор, куда ни глянь. Раковина и ванна приводили на память греческие храмы, изображения которых он когда-то видел, а форма кранов не уступала мастерски завязанному узлу галстука.

Он помылся, повторяя себе, что Симон наверняка украл эту ванную (и всю квартиру в придачу) у какой-то еврейской семьи. По сути, психиатр был копией Бивена, только на другом уровне: Бивен носил костюмы убитых, Краус жил в квартире депортированных. Два паразита, две гиены, живущие объедками репрессированных.

— Я сделал тебе кофе.

— Спасибо.

Бивен влез в принесенный смокинг. Он только сейчас заметил на спине, на уровне сердца, два пулевых отверстия с обожженными краями.

— Это еще что за наряд?

— Я же тебе сказал, у нас сегодня светский выход.

Симон подал фарфоровые чашечки с золотой каемкой. Бивена распирало желание все здесь расколотить: это были военные трофеи человека, который даже никогда не сражался.

— Куда мы идем?

— В «Нахтигаль».

— Зачем?

Франц поставил чашечку, слишком сильно ее сжав. Фарфоровая ручка осталась у него в пальцах.

— Извини.

— Не страшно. У меня есть еще.

Ну конечно. Полный сервиз, и все украдено у ни в чем не повинной семьи, лежащей где-то с забитыми землей ртами.

— Почему в «Нахтигаль»? — повторил Симон.

— Хочу тебе кое-что показать.

— Столик на троих!

Бивен отдал приказ, как рявкнул бы: «Этих расстрелять!» Халдей — юный эфеб, наряженный маленьким пажом, — шустро повиновался. Они заехали за Минной — гулять так гулять — и прибыли в кабаре Вилли Беккера ближе к двум ночи. В заведении на Ноллендорфплац веселье было в разгаре. Танцевали на столах, пили, развалившись на канапе, целовались взасос, как если бы завтра их ждала смерть — что для большинства этих гомосексуалов могло оказаться правдой.

Они устроились в отдельном кабинете, оформленном под мавританский балкон, и полюбовались окружением. Атмосфера заведения напоминала то ли «Али-Бабу и сорок разбойников», то ли еще какой сюжет из «Тысячи и одной ночи». Прожектора постоянно крутились, как зенитки ПВО вермахта. Искусно сделанные ажурные светильники в форме ламп Аладдина рассыпали снопы отсветов по всем уголкам зала.

— Франц, фиг ли мы здесь торчим? — проорал Симон (номер мужского стриптиза сопровождался громовыми раскатами фанфар).

Бивен обвел толпу насмешливым взглядом: педики дергались на навощенном паркете, как лягушки в кипятке. Некоторые из них строили из себя лощеных аристократов в блестящих смокингах (вроде него самого), другие, уже перешедшие рубикон, откровенно рядились в женские тряпки. Были и субъекты в масках — с птичьими клювами, в домино, в черных полумасках, в гриме. Спьяну любая задница роза…

После всего, что ему пришлось перенести за сегодняшний день, это был настоящий апофеоз. Финальная ухмылка кошмара. На самом деле Бивен после всех часов, проведенных с Totengräber, собирался заснуть с плитой на лице вместо подушки, но один из его Blockleiter оставил ему сообщение. Новая информация, которую он хотел проверить самостоятельно.

Бивен определился со своими сообщниками — точнее сказать, партнерами. Он начал к ним привязываться. Хотя он редко употреблял это слово, но отдавал себе отчет, что питает к ним особые чувства. К Симону он испытывал смесь презрения и симпатии, сходные с отношением к младшему брату. К маленькому засранцу, которому многое прощается, потому что причиненные им неприятности всегда искупаются той теплотой, которую он умеет вызвать взглядом или улыбкой.

С Минной дело другое. Конечно, его влекло к ней. Простое физическое и даже интеллектуальное влечение к женщине с загадочным лицом и необычным мышлением. Но это влечение набирало силу, становясь куда глубже, чем он бы хотел. Ему больше не удавалось держать все под контролем, и у Бивена возникало ощущение, что его захлестывает.

Над ними раздался голос — уханье совы в ночи:

— Чем мне вас угостить, сладкие мои?

Они подняли глаза и обнаружили Вилли Беккера в белом смокинге с муаровыми отворотами — на фестончатых краях красовались ноты. Его лицо, как всегда, казалось заострившимся под тенью густо подведенных глаз. Два черных крыла, из глубины которых гематитовые глаза впивались в вас, как взгляд античной маски.

Бивен выложил на стол банкноту:

— Шнапс для всех.

— Ты где находишься, приятель? — возмутился Беккер, сменив тон. — В мюнхенской пивной? Нацист ты там или нет, но здесь подают коктейли. Элегантность обязывает.

Франц оглядел пеструю фауну вокруг:

— Да уж, мы здесь в элитном клубе.

— Именно. И вспомни, что происходило в античной Греции, невежа. Если только деревенщина вроде тебя вообще понимает, о чем речь, что маловероятно.

Бивен сжал кулаки, но сейчас было не время давать волю гневу. Он предпочел улыбнуться, снимая напряжение:

— Тогда на твой выбор. Значит, ты и угощаешь.

Вилли Беккер придал своему орлиному лику неожиданно добродушное выражение.

— С превеликим удовольствием, ваша светлость, — согнулся он в карикатурном поклоне.

Внезапно прожектора погасли. Хозяин испарился, как неприятное воспоминание. Зажглись новые световые пушки, и лучи сошлись на сцене — Бивен со злорадным удовольствием предвкушал, как будут шокированы его спутники.

На сцене появились подвесные качели, на них сидела женщина в лифе, поясе с подвязками и цилиндре. Странная Марлен Дитрих, напевающая, покачиваясь туда-сюда, знаменитую песню из «Der blaue Engel»[135]:

У Марлен никогда не было ни такого низкого голоса, ни таких толстых икр. Мужчина, исполняющий ее роль, ничем, кроме костюма, не был на нее похож. Его лицо покрывал густой слой белой штукатурки. Несмотря на плотность грима, негроидные черты совсем не вязались с образом, а рот — большой, вызывающий, непомерный — открывался, как клюв пеликана, чтобы выдать глубоким басом:

Принесли напитки, и Бивен, не отрывая глаз от сцены, опрокинул свой бокал залпом. Трансвеститы всегда выбивали его из колеи, а уж этот тем паче. Его волосатые ноги, затянутые в белые чулки новобрачной, слишком тонкая талия, подчеркнутая чем-то вроде пачки, узловатые неловкие руки, вцепившиеся в веревки качелей, — все вместе слагалось в зрелище мрачное, противоестественное, мертвящее.

— Может, объяснишь нам, что мы здесь делаем, а? — снова спросил Симон, на этот раз тихо.

Бивен улыбнулся и указал бокалом на Лолу-Лолу:

— Позвольте представить вам Гюнтера Филица, мужа Греты.

Когда-то, во времена Рут Сенестье, Минна часто бывала в актерских гримерках кабаре. Другая эпоха. Тогда Берлин буквально трещал под напором чувств и творчества. Танцовщицы выходили на сцену голыми, артисты поголовно подсели на эфир, мужчины вспомнили о радостях Эроса и заканчивали чахоткой, в жалких гостиницах выкашливая легкие, как Дама с камелиями, в то время как женщины хлестали коньяк из горлышка и целовались взасос. Распутство, да, но не только. Самые великие художники Европы выставляли свои работы в мансардах, экспрессионизм проникал повсюду, кино высвобождало подсознательное и грезы…

Минна застала хвост этой кометы и в буквальном смысле близко изучила изнанку декораций. Когда, с наслаждением посмотрев фильм или спектакль (особенно волшебными ей казались танцы), она сопровождала Рут за кулисы, то сталкивалась с неприглядной реальностью. Мир нищеты и запустения, где артисты накачивались наркотой на уголке стола, а бутылки из-под шнапса перекатывались под ногами, как на палубе несущегося без руля и ветрил корабля.

Именно эти чувства она и испытала сегодня снова, следуя за Бивеном и Симоном по лабиринту выкрашенных в черное коридоров. Ей эта ночная вылазка представлялась бессмысленным путешествием по ведущему в никуда туннелю, но парочка субъектов явилась за ней: безупречный Симон в сшитом по мерке смокинге и Бивен, выпирающий из своего.

Она вытерпела гнетущее выступление Гюнтера Филица, в своем прикиде под Лолу-Лолу похожем на последнего аристократа мира, разрушенного развратом и цинизмом, — мира, который пороки и высокомерие сгубили изнутри.

Невысказанный посыл Бивена был понятен: с подобным супругом кто мог обрюхатить Грету? Тот же вопрос возникал и с остальными тремя Дамами.

Прежде чем открыть дверь гримерки, Бивен ударил кулаком в ладонь (он уже надел перчатки).

— Сегодня играем по моим правилам.

Тук-тук-тук, и Бивен толкнул дверь, не дожидаясь ответа. Облаченный в шелковый пеньюар Гюнтер Филиц, сидя перед трюмо, зеркало которого было обрамлено маленькими лампочками, только что снял парик, обнажив голову с прилизанными волосами, закрепленными специальной сеточкой.

В его лице не было ни малейшей женственности. Скорее внутренняя драма грустного паяца. Трагическое лицо, неспособное вызвать смех и слишком жалкое, чтобы вызвать слезы. Под правой бровью тушь подводки потекла, в точности как черная слеза клоуна.

— Эй, — бросил Гюнтер голосом, похожим на звук фагота, — что случилось?

Толстые губы перечеркивали его узкое лицо, делая их обладателя похожим на моллюска, расширяющийся книзу нос обрамляли две глубокие запудренные горькие складки. Обведенные карандашом и тушью глаза казались утонувшими в орбитах.

Бивен пропустил Симона и Минну, после чего закрыл за своей спиной дверь.

— Мы пришли принести тебе соболезнования, Филиц.

— Что это все значит?

Бивен вытащил свой гестаповский жетон и тут же убрал его обратно. Прочесть, что на нем значилось, было невозможно. Но сообщение дошло.

— Это Reichszentrale[138], товарищ!

Центральное управление рейха по борьбе с гомосексуализмом и абортами, созданное в середине тридцатых годов, было кошмаром берлинских артистических и литературных кругов. Начиная с 1936 года гонения на педерастов усилились по инициативе Гиммлера, который питал к ним особую ненависть — прежде всего как к извращению природы, а также как к препятствию на пути воспроизводства арийской расы.

Если эта команда брала кого-то в оборот, его ждало немедленное устранение из общества. В лучшем случае вы теряли все и ваша жизнь рушилась. В худшем — концлагерь или кастрация на дому непосредственно во время неожиданного визита.

— Вы не знаете, с кем имеете дело, — властным тоном заявил Филиц, выпячивая грудь.

С его клоунским гримом поза не слишком впечатляла.

— Я расскажу фюреру и…

— Оставь нашего любимого фюрера в покое. У него сейчас и других дел хватает.

— Вы… — начал было Филиц, вставая.

Одной рукой Бивен усадил его обратно.

— Знаешь, мы с присутствующими здесь друзьями подумали, что у тебя странная манера носить траур.

— Мое горе касается только меня.

— Твое горе? У тебя жену только что искромсал какой-то сумасшедший садист, а ты в маскарадных тряпках выделываешься перед толпой гомиков?

Бивен положил ему руку на пах и сжал гениталии. Филиц заорал. Гестаповец ткнул его лицом в открытую пудреницу.

Мужчина вцепился в трюмо, и Минна увидела на его руке перстень с печаткой — камень, на котором был выгравирован герб семьи Филиц.

Бивен приподнял его лицо: под слоем пудры было видно, как кожа ряженого краснела на глазах.

— Слушай меня хорошенько, Schwanzlutscher[139], можешь сосать все члены, какие захочешь, нам по барабану. Мы просто пришли поговорить о твоей почившей супруге.

Филиц закашлялся, потом срыгнул розоватую желчь. Помада потекла по уголкам его губ, обрисовав разверстую рану.

— Ответишь на наши вопросы — и мы исчезнем через пять минут. Упрешься рогом — и окажешься в гестапо, где получишь свой кайф от дубинок в жопе.

Бивен как бы нежно погладил его череп.

— Поверь, розовый бутончик, тебе это очень пойдет.

Минну мутило, и в то же время ее восхищало то извращенное мастерство, в котором Бивен оказался настоящим экспертом. Мастерство жестокости и унижения. Мастерство бьющего слова и попадающего в цель удара. Каждый слог подрубал основы человеческого достоинства.

Как психиатр, Минна с интересом отслеживала психическое состояние Бивена. Нечто вроде выпадения осадка в химической реакции. В глубине души эсэсовца кристаллизовалась смесь отрицательной энергии, ненависти, жестокости. Обратная сила, токсичная и разъедающая.

Филиц только пролепетал:

— Вы не знаете, кто я…

— Мы прекрасно знаем, кто ты, и, как говорили в моей деревне, чем выше падать, тем больнее заду. Ты хоть слышал о статье сто семьдесят пять, дорогуша? — Бивен наклонился к нему. — Так вот, в нее добавили кучу всего, уж мы-то в курсе. По нынешним временам, если ты такой уважаемый господин, лучше бы тебе не сосать члены, поверь мне. Гиммлер даже поговаривал, что надо бы вас всех кастрировать. Думаю, ты с ним знаком лично, так что прикинь сам: если этому куроводу что-то втемяшится в голову, его уже с места не сдвинешь.

Филиц бормотал что-то нечленораздельное, по-прежнему уткнув голову в свои подвязки.

Бивен ухватил его за воротник пеньюара.

— Что ты там говоришь? Я не слышу!

— Не трогайте Грету там, где она есть, и убирайтесь. Она теперь покоится в мире. Господь…

— Господь?

Бивен уткнул ему оба больших пальца в глаза.

— Господь? Откуда такое слово в твоей минетной пасти? Паршивый жопошник, ты ходячее святотатство, оскорбление неба, сраный отстой спермы!

Бивен надавил сильнее большими пальцами, чуть не выдавив тому глазные яблоки, как моллюсков из раковин.

— Ты нам скажешь, что знаешь, пидор хренов. Иначе я на тебе опробую идеи Гиммлера насчет кастрации!

Он бросил Филица на пол, заодно опрокинув все гримерные причиндалы. Тот инстинктивно свернулся в комок, пытаясь защититься от ударов.

— Да что вы хотите, чтобы я сказал? — простонал он.

— Например, как твоя жена оказалась беременной. Не ты же со своим жопошным концом ее оплодотворил!

Филиц приподнял голову: кровь и слезы смешались на выбеленном лице, выписывая розоватые канавки.

— Грета? Беременна?

— А ты что, не знал?

— Но… да никогда в жизни! Она и слышать не хотела о детях!

— Вот уж с тобой ей точно ничего не светило. И как ты объяснишь это чудо?

В этот момент дверь открылась — один из танцовщиков сунул нос и испуганно тявкнул. Бивен, окончательно слетевший с катушек, выхватил пистолет и направил на гостя.

— Вали отсюда!

Тот не двинулся. Он дрожал в приотворенной двери, как кадр из старого фильма. Бивен выстрелил в проем.

— ВАЛИ, Я СКАЗАЛ!

Человек исчез. Текли секунды. Достаточно долгие, чтобы каждый осознал, каким эхом откликнется звук в этом замкнутом пространстве. Филиц, по-прежнему на коленях, раскачивался взад-вперед, ударяясь головой о стену. Полное впечатление, что он терял рассудок.

— Грета, беременная, — хихикая, повторял саксонский аристократ.

— Тебе смешно?

Тот поднял мученическое лицо.

— Беременная! — зашелся он недоверчивым смехом.

Бивен дал ему пощечину.

Филиц не отреагировал. Его зрачки исчезли. Видны были только белки между обведенными черным веками. Обращенный внутрь взгляд шаманки в трансе.

— Нет, — наконец выплюнул он.

— Что ты можешь знать?

— Я… я знал о своей жене все.

С этими словами Филиц бросил тяжелый взгляд на малыша Симона. Минна поняла, что Симон спал с Гретой и ее муж был прекрасно об этом осведомлен. Ну и команда!

— Как это «знал все»? Ты что, установил за ней слежку?

— А зачем? Ее водитель каждый день давал мне полный отчет. У Греты не было любовников… По крайней мере, в последние месяцы.

— Ублюдок, она была беременна. Кто-то должен был это в нее засунуть!

— Не может быть.

— Но так оно и есть. Судмедэксперт установил однозначно. На прозекторском столе все внутренности наружу. Когда оказываешься там, никаких секретов не остается.

— Она ни с кем не имела дела. Я это знаю.

— А что можешь сказать о ее убийстве?

Мертвенно-бледное лицо словно на секунду застыло, потом вдруг разлетелось на осколки, как фарфоровая ваза. Он разрыдался.

— Отвечай! — прорычал Бивен.

— Я ничего об этом не знаю!

— Ты же сказал, что знаешь все.

— Но не об убийстве Греты.

— За ней следили два моих парня. Она исчезла прямо из отеля «Адлон», как ты это объяснишь?

— Никак.

— Она чего-то боялась в последние дни? Говорила тебе о чем-то, что ее тревожило?

— Оставьте меня…

— Оставить тебя с чем?

— С моим горем.

Бивен рассмеялся:

— У тебя еще будет о чем погоревать, красавчик. Между тобой и Reichszentrale осталось полшага. В следующий раз расслабишься в концлагере. — Эсэсовец опустился на одно колено и приказал: — Итак, имя шофера.

— Вебер. Ганс Вебер.

Бивен достал блокнот и старательно записал имя.

— Он вам ничего не скажет, — пробормотал Филиц. — Это мой человек, он…

Бивен с размаху дал ему в челюсть.

— Только не говори, что ты и ему совал член в задницу! — взорвался он.

После чего сплюнул на него и направился к двери. Казалось, он совершенно забыл, что Симон и Минна идут следом.

— Грета, беременна… Беременна! — продолжал завывать Филиц. Его отчаянный смех захлебнулся в выплеске крови. — Да она Пресвятая Дева!

Забросив домой Симона, Минна направилась к себе на виллу. Бивен, так и сидевший в «мерседесе», с насупленным видом курил сигарету за сигаретой. Гестаповец жил в Пренцлауэр-Берге — не совсем по дороге. Он попросил высадить его поблизости от ее дома. Дальше он доберется сам.

Минну захлестывало отвращение. Бивен всего лишь животное и убийца. А чего она ждала? Он начинал штурмовиком, потом стал гестаповцем. Сделал карьеру в сообществе преступников. Его изначальной — и единственной — природой была жестокость. Кровь ради крови, насилие правит миром. Он был волком из басни, злодеем из плохих романов, мерзавцем, которого принято ненавидеть. Надежной прививкой от любого поползновения на привязанность или дружбу.

Как могла она оказаться на его стороне? Как могла обратиться к нему за помощью и поддаться притягательности одноглазого людоеда?

Когда она доехала до Далема, начал накрапывать дождь. Она остановилась у входа, чтобы с помощью Бивена натянуть откинутый верх машины. Он все делал, не разжимая зубов, все еще дрожа от нерастраченного гнева.

Лишь бы он не напросился ночевать…

Бивен поступил куда хуже: он попытался ее поцеловать. После его мерзкого поведения в «Нахтигале» это последнее, в чем он мог бы преуспеть.

Минна вежливо его отстранила, покачав головой. Ее движение, несмотря на вынужденную мягкость, было исполнено отторжения и даже страха. Этого между нами не будет.

Бивен подавил ругательство, шедшее из самых глубин. Ворчание, выражавшее всю его горечь, все озлобление жизнью — а может даже, исконную враждебность мужчины к женщине.

— Да ты и сам этого не хочешь, — проговорила она, стараясь его успокоить.

— Откуда тебе знать?

— Ты уже долгие недели об этом думаешь и выбрал как раз тот вечер, когда на моих глазах избил несчастного, ни в чем не повинного человека.

— Ты считаешь меня скотом?

Минна улыбнулась:

— Сначала определись, кем ты сам себя считаешь. А потом поговорим.

Новое ругательство, но лишь эхо первого. Более легковесное, менее убедительное.

— Как же меня достали интеллигенты, — пробормотал он.

— Это ты сам себя достал, разыгрывая недалекого тупицу. Думать не стыдно. И уж тем более не стыдно иметь принципы и следовать им. Ты не можешь всю жизнь бегать в подручных у гнилой власти.

Бивен мрачно рассмеялся:

— Эта власть долго не продержится.

— Надеюсь. В любом случае ты не можешь и дальше подвизаться могильщиком.

— Откуда ты знаешь, чем я занимаюсь?

— Запах.

Он заложил большие пальцы за отвороты смокинга, приняв карикатурную позу. Они по-прежнему стояли под мелким дождиком у ворот ее парка.

— Даже сквозь вечерний костюм?

— Все поры твоей кожи пропитаны смертью.

Высоко по небу промчалась эскадрилья самолетов. Все то же ощущение угрозы и независимо от них надвигающихся гигантских сдвигов. Гул неотвратимого землетрясения.

Он недоуменно покачал головой:

— Я действительно дошел до пределов… человеческого облика.

— Нет. Именно сейчас ты должен показать, сколько в тебе человеческого.

— И от тебя меня тоже мутит. Ты играешь словами. Тебе в голову не приходит подумать о последствиях. Все только пустой треп. Ты рассуждаешь, как папенькина дочка, у которой всегда есть выбор. Твоя клиника сгорела вместе с твоими пациентами? И в чем это изменит твою жизнь?

Минна продолжила все тем же мягким тоном:

— Забудь про меня. Забудь про свои приступы ярости. Пора действовать. Не думай ни о прошлом, ни даже о будущем.

— Ты меня достала.

Он засунул руки в карманы, как если бы смокинг превратился в банальный армейский бушлат, и пошел прочь. Минна смотрела, как высокая фигура растворяется в сумерках подобно утопленнику в темных бурунах. Она только что ощутила под шкурой животного всю его уязвимость и ранимость, и этим он напомнил пациентов клиники, жестоких, но беспомощных, агрессивных, но беззащитных.

— Подожди!

Он обернулся. Она улыбнулась ему в темноте:

— Если хочешь, можешь переночевать здесь.

Он пошел обратно — руки в карманах, голова втянута в плечи. Не совсем дозрел до бала берлинской аристократии, но многие дамы обратили бы на него внимание.

— Правда? — спросил он из-под поднятого ворота.

— Правда. Но ничего не будет.

Бивен наконец тоже улыбнулся:

— Будет то, что мы спим под одной крышей.

— Разочарован?

— Для меня это важнее всего остального.

Его лицо заливал дождь, но лежал он в своей кровати. Мириады капель усеивали небо, но он был в своей спальне. Молния обрушивалась на простыни, превращая их складки в синеватые разрывы, словно запечатленные лампой-вспышкой. Конечно, ему снился сон. Но сон такой мощный, что тело выгибалось, как змея под каблуком сапога, а голова с силой билась о подушку, как молоток по камню. Господи мой боже, эта черно-белая буря с зигзагами света и порывами дождя обладала силой реальности, обманывая все его чувства…

Внезапно он открыл глаза и выпрямился в постели. Гроза была здесь. От грома дрожали стекла, молния ослепительно высвечивала улицу.

В этот момент он его увидел.

Он стоял неподвижно в дверном проеме, руки в карманах блестящего плаща, на голове широкополая шляпа. При каждой вспышке возникала его маска. Зеленоватая, с горизонтальной прорезью, жуткая. Мраморный волк, прячущий от него глаза.

Среднего роста, не слишком плотного телосложения, убийца, однако, не походил ни на что знакомое. Получеловек-полуинопланетянин, он напоминал механизм, в который вживили куски плоти и части живых организмов. Или же наоборот…

Симон был испуган и очарован. Снится ли ему сон? Удалось ли ему наконец заманить Мраморного человека в тенета своих сновидений? Или же это галлюцинация, навеянная грозой?

Он провел рукой по лицу, как перелистывают страницу книги, чтобы узнать, что будет дальше. Видение исчезло. Симон выскочил из кровати, одним движением сорвав прикрепленные к голове электроды. Метнулся в соседнюю комнату — приемную: никого. И в кабинете тоже.

Он побежал к входной двери и заметил силуэт, исчезающий в открытой двери. Симон кинулся было следом, но сообразил, что он в одних трусах. Из дурацкого автоматизма, рефлекса стыдливости или еще почему-то он вернулся в спальню, чтобы прилично одеться.

Ливень снаружи был еще сильнее, чем в его сне. Улица, казалось, парила в воздухе, превратившись в бесплотную потрескивающую волну. Трудно было сказать, капли стучат по земле или же прилив луж, ручьев, потоков встряхивает асфальт, как простой ковер.

Ни машин, ни пешеходов — и, конечно, никакого Мраморного человека. Сам почти обратившись в жижу, Симон попытался рассуждать здраво, отметая вертевшиеся в голове безумные идеи вроде химер, перемещающихся из сна в реальность, прежде чем раствориться на улицах Берлина.

Он сделал несколько шагов по пустому проспекту, как вдруг заметил между двумя припаркованными машинами открытый водосточный люк, чугунная крышка которого лежала на тротуаре.

Мраморный человек спустился в этот колодец. Он убежал по туннелям, заполненным яростной водой. Опираясь о края провала, Симон повис ногами в пустоте, пока не нащупал вертикальную лестницу с защитными обручами. Он развернулся, ухватился за вертикальную стойку и начал спускаться, зажатый между ливнем и бурлящей водой внизу. Нечто немыслимое вдруг предстало очевидностью: в данный момент он физически проникал в сны Адлонских Дам.

От ледяного прикосновения перехватило дух — сначала он погрузился по щиколотку, потом по колено, с полным ощущением, что ему пилой отделяют кости. Оказавшись по пояс в воде, он худо-бедно притерпелся к ошеломительному ожогу холода.

Ему показалось, что метрах в двухстах мелькнул силуэт. Да, там, в глубине туннеля, что-то передвигалось: плеск, пена… Симон, забыв про ледяные объятия, сжимающие тело до пояса, нащупал опору и двинулся вперед, как человек, шагающий по болоту: каждый мускул боролся со встречным течением. Ливень хлестал в туннель, проникая сквозь стоки и канализационные решетки. Настоящие водопады, быстро наполнявшие штольню.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он заметил нечто необычное: туннель был красным. Свод и стены, полностью сложенные из кирпича, отливали алым, бросая на черные воды кровавые отблески.

Симон продвигался с трудом. Потолок выгнулся дугой, пол тоже. Борясь с течением, он то и дело терял равновесие. Цель не приближалась, скорее он все больше отставал, но яснее различал человека в шляпе, двигавшегося впереди.

Вода теперь доходила ему до локтей — постоянно подпитываемая водостоками ледяная масса поднималась все выше. Скоро он сдастся и проиграет гонку. Через несколько минут он потеряет опору под ногами. С детства он первым «терял опору под ногами».

Сжав зубы, он поклялся себе, что этой ночью рост ему не помешает. Оттолкнувшись посильнее, он просто поплыл. Двигаться вперед вдруг стало намного легче, на поверхности давление потока уменьшилось.

Он увидел, что другой поступил так же. Человек потерял свою шляпу, и Симон смог разглядеть заднюю часть маски — на самом деле она была чем-то вроде каски, спускающейся до затылка, как средневековый шлем.

Сейчас, когда он плыл, перемежая брасс и кроль, он явно отставал. Мраморный человек оказался первоклассным спортсменом — лишнее подтверждение исходного предположения Симона, что убийца всегда действует в окрестностях Шпрее — Музейный остров, Кёльнский парк, север Тиргартена — или же берега озера Плётцензее, чтобы удобнее было скрыться вплавь. Вода была его стихией, его королевством.

Вода и сны…

Подземный поток превращался в необоримое половодье… Симон поднял голову, чтобы не потерять добычу из виду. В этот момент она исчезла, канув влево, словно сметенная невидимой силой. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы добраться до того же места и быть унесенным в свою очередь, как газетному листку в водостоке. Перпендикулярная галерея в этом месте катила встречные воды — бегущие мощными струями, кипящие желтоватой пеной, уносящие все на своем пути. Он забарахтался в стремнине, всосанный, проглоченный, затопленный бушующими волнами.

Вдоль стен он заметил трубы пневматической системы — гордости Берлина: телефонные линии, электрические провода… Он умудрился подпрыгнуть и ухватиться за один из кабелей. Теперь его уже заботил вовсе не Мраморный человек. Вода под сводом дошла до рта. При каждом гребке Симон заглатывал добрый стакан, плюясь, кашляя, отхаркиваясь… А вода продолжала прибывать, оставляя ему лишь несколько сантиметров воздуха.

Вдруг у него мелькнула мысль о сливных решетках. Он набрал в грудь кислорода и отпустил трубу. Его тут же утянуло под воду, но он заставил себя держать глаза открытыми. Даже в этой мути он сумеет различить сумеречный свет, проникающий в отверстия…

Внезапно мелькнул светлый ореол. Симон вытянул руки и нащупал цементный край. Он вцепился, замерев в потоке. Подтянувшись, он вынырнул в полости и среди струй ливня нацедил глоток воздуха. Да, глоток совсем крошечный, но его хватило, чтобы не сдохнуть сию же секунду.

Он закрыл глаза, еще раз вдохнул и разжал руки. Мгновенно втянутый в глубину, он открыл веки, по-прежнему выглядывая следующий водосток. Легкие разрывались от недостатка кислорода. Сколько он еще так продержится? Он не прикинул (и даже не подумал об этом) расстояние между двумя колодцами.

Свет или, скорее, менее плотный сумрак…

В долю секунды его рука нащупала щель. Ему еще раз удалось просунуть запястье в отверстие. Он вцепился пальцами и вытянул голову, пока все воды мира заполняли пространство и его рот. Задрал подбородок и умудрился втянуть несколько миллилитров воздуха.

Он всасывал саму жизнь, вытянув губы и запрокинув голову, как отчаявшееся животное. Волны из водостока заливали ему лицо, уши, глаза… но он дышал. И не отказался от своей новой идеи. В туннеле над ним рано или поздно окажется решетка. Возможно, ему удастся столкнуть ее и выбраться из этого ада.

И снова он сделал вдох и вернулся в поток. И снова его унесло, как ничтожную частицу. Было нечто пьянящее в том, что ты плыл в собственной смерти. В сущности, зачем сопротивляться?

Наконец решетка. Симону удалось зацепиться за нее и протиснуть рот между железными прутьями. Руки сжимали металл, губы искали жизнь. Он пил ночь из горла, облизывая чугунные прутья, как пьяница пустую бутылку.

Обеими руками он начал раскачивать раму. В жизни не поверил бы, что у него хватит на это сил, особенно со столь малым количеством воздуха в запасе, но или так, или смерть. Пока есть надежда, есть жизнь. Он толкал, пихал, давил кулаками, головой, плечами. Он неистовствовал с энергией тех, кому больше нечего терять. Вдруг что-то сместилось. Он поднажал, и на этот раз получилось. Решетка вылетела из пазов. Он отодвинул ее и вдохнул огромный глоток влажного воздуха.

Он был спасен.

Он был жив.

Он был дождем и жизнью.

Он был воздухом и ночью.

Стучащий зубами, полувменяемый, измученный, Симон, вернувшись к себе (то, что показалось ему выматывающей гонкой на край ночи, увело его всего на триста-четыреста метров от дома), первым делом отправился под душ, включив на максимум горячую воду.

Под обжигающими струями он прокрутил в голове все открытия этой ночи.

Прежде всего, Мраморный человек не был ни Йозефом Краппом, ни воображаемым существом, явившимся из снов. Это был конкретный человек в маске, среднего роста, в шляпе и плаще, способный проникнуть в ваш дом без вашего ведома.

Симон вытерся (дрожь понемногу отступала) и пошел приготовить себе кофе. Было три часа ночи, его возбуждение достигло такого накала, что могло бы застопорить все часы в квартале.

Новая информация: убийца был уникальным пловцом. С этой точки зрения, несмотря на все свои тренировки — а он часто по воскресеньям отправлялся на озера Мюггельзее, Вайсензее, Шлахтензее, Плётцензее, — Симон не мог сравниться со спортсменом такого уровня.

Итак, Мраморный человек приводил своих жертв на берег Шпрее или Плётцензее, чтобы обеспечить себе пути отхода вплавь. Это было не одним из проявлений криминального психоза, а продуманной стратегией. И только так.

В реальности этот след почти никуда не вел — особенно в Германии, ратующей за физические упражнения и пользу свежего воздуха. На сегодняшний день половина Берлина каждое воскресенье резвилась в бесчисленных водоемах, реках и озерах столицы. Нацизм был диктатурой, но диктатурой, исполненной жизненных сил, каждое утро делающей гимнастику.

Арабика. Кофемолка. Кофеварка. В каждом его движении сквозила радость. Снова, как после освобождения из гестапо, он испытывал смутную всеобъемлющую благодарность ко всему, что его окружало, от плиток пола на кухне до синего пламени газовой горелки. Он чувствовал себя в долгу перед небом и землей, встретивших его, когда он вылез из сточных труб. Черт возьми, он жив! И все еще может действовать…

Но осторожно. После того как он выжил в застенках гестапо и чудом избежал утопления, его запас везения потерпел серьезную утруску — и скоро у него не останется бонусов…

Вдруг он вспомнил еще об одном. О своем аппарате. Своем Elektroenzephalogramm[140]. Отставил чашечку с кофе и вернулся в спальню. Нервным жестом схватил рулоны бумаги, покрытой синусоидами, которые в форме мозговых волн отражали визит Мраморного человека.

Эти линии подтверждали наиважнейшую истину: когда к нему явился гость, у Симона не было никаких сновидений. Он пребывал в фазе глубокого сна, а значит, ему не снилась ни гроза, ни Мраморный человек: он их видел… Его неожиданно разбудил гром, и в полусознательном состоянии он смешал воедино элементы реальности и сна…

Тогда он понял, как Мраморный человек появлялся в сновидениях жертв. Он просто навещал их в течение ночи. Будил их, возможно, лишь на секунду, только чтобы его образ запечатлелся в их мозгу (слишком отяжелевшем, слишком сонном, чтобы пробудиться окончательно). Он как бы просачивался в разрыв их сознания. Разум женщин делал все остальное. Человек в мраморной полумаске начинал прорастать, подобно зерну, в их умах.

Именно так он действовал и с Симоном. Гроза, молния, силуэт — все эти детали так бы и остались в области его сновидений, если бы он не проснулся, позволив убийце проникнуть в его мозг. Но вместо этого он вырвался из сна, чтобы столкнуться со своим агрессором в реальности…

Зачем тот нанес ему визит? Хотел ли Мраморный человек убить его? Или только напугать? Или направить по какому-то пути?

Он по-прежнему держал рулончик со своей энцефалограммой, рассеянно проглядывая кривые мозговой активности, когда вдруг осознал, что с самого его возвращения какая-то деталь его настораживала.

Где-то звенел тревожный звоночек, но он не мог понять где. Вышел из спальни и заглянул в приемную: все было в порядке. В кухне, не считая запаха горелых кофейных зерен, тоже не к чему придраться. Он вернулся к входной двери, где ничто, кроме брошенной и так и оставшейся валяться одежды, не выбивалось из привычного вида.

Закончил он в кабинете, подумав о своих дисках, — Мраморный человек мог украсть у него записи. Но нет, кладовка была по-прежнему заперта на ключ.

Тогда что?

Он повернулся и внимательно оглядел каждую деталь кабинета: диван, книжный шкаф, картины, поднос из лакированного дерева, на котором держал перьевые ручки, пресс-папье с промокательной бумагой, еженедельник, блокнот для записей…

Все было на месте.

Все, кроме одного.

Обнаружив это, он чуть не заорал — то ли от расстройства, то ли от триумфа. Картонная туба, в которой он хранил афишу «Космического призрака», исчезла.

Вот за чем приходил Мраморный человек. За своим фетишем. За своим образцом для подражания. Значит, Симон все понял правильно: картинка из магазинчика на Липовой аллее была предметом поклонения убийцы. Из скрытности, а может, из-за священного трепета он не стал ее покупать. Предпочел любоваться ею в витрине, как иконой в глубине церкви.

Симон по-прежнему не знал, трубить ли победу или стенать от разочарования (он потерял свое единственное вещественное доказательство).

В конечном счете Симон (вернее, его челюсти) выбрал третий путь. Он закатился смехом, не в силах, как ему показалось, сдержать рыдания.

Он дошел до ручки, наш маленький Краус.

Дошел до ручки, но все еще жив…

Они проснулись на заре и по взаимному согласию покатили к Гюнтеру Филицу в Шарлоттенбург. Но не для того, чтобы еще раз вытрясти душу из Берлинской Безумицы[141], а чтобы задать вопросы шоферу Греты — некоему Гансу Веберу. Слуги рассказали, что после кончины хозяйки тот вернулся жить к матери, в район Вандлиц, к северу от Берлина.

И вот теперь они сидели на своем наблюдательном посту — в «мерседесе», укрывшемся за поворотом грунтовой дороги на ферму, — и ждали появления героя дня. Бивен хорошо знал сельские обычаи. Он понимал, что Вебер, проработав с рассвета много часов, прежде чем приступить к крестьянскому завтраку, выйдет на крыльцо привести себя в порядок.

Все вокруг походило на традиционную картинку из тех, что висели на стенах его родной фермы. В оранжевом свете солнца на краю поля виднелись типичные для района Бранденбург длинные сельские постройки со своими соломенными крышами и маленькими мансардами, покрытыми дранкой фасадами и окнами, обрамленными кругляками. Все детали были выдержаны в одной цветовой гамме — коричневой, серой, красной, сиены… Солома, сложенная у стен, валяющиеся ведра, ржавая утварь и даже грязь с лужами — все было словно пройдено морилкой.

Минна одолжила Бивену один из костюмов отца, который, очевидно, был крепкого телосложения. Костюм чуть жал в проймах, но налез. В глубине души Бивен был впечатлен качеством одежды: шелк в елочку, стеганая подкладка, брюки с высокой посадкой. Он чувствовал себя почти неловко, надевая вещи барона фон Хасселя, — в кои-то веки влез не в шмотки мертвеца.

Ровно в восемь появился Ганс Вебер в штанах для верховой езды и грубой рубахе, перетянутой, как почтовая посылка, широкими тканевыми подтяжками.

— Бивен, — предупредила Минна, — сегодня допрос веду я. Не желаю смотреть, как ты мордуешь этого мальчишку.

Бивен что-то проворчал в знак согласия — ему было интересно посмотреть, какую стратегию выберет Минна. Опять только время потеряем…

Вебер наполнил ведра водой из колодца, потом устроился на пороге фермы. Приподнявшись с табурета, он окунул голову в холодную воду. Когда он выпрямился, перед ним стояли Минна фон Хассель и Франц Бивен.

Ганс оказался долговязым молодым парнем с милым личиком. Настоящая мордашка гомика, венчающая гермафродитное тело. Францу такой пидовки хватило бы ровно на один зуб, но он предоставил действовать Минне. Если что, никогда не поздно прибегнуть к старым добрым методам.

И не подумав представиться, Минна приказала:

— Ступай за нами.

Бивен с изумлением увидел, что она направила на мальчишку люгер. Где она прятала оружие? Методы баронессы не слишком отличались от его собственных.

На небольшом пригорке возвышалось одинокое дерево, нависавшее над длинным домом. Липа с пепельным стволом и светлыми листьями. Они направились к ней. Бивен ждал, что в любой момент из другой двери появится мать с ружьем в руках. Но нет: она, видимо, была занята дойкой коров в хлеву.

— Сядь там.

Ганс повиновался, рухнув к подножию дерева.

— Кто вы? — спросил он наконец дрожащим голосом. — Что… что вы со мной сделаете?

Он все время бросал испуганные взгляды на Бивена — кривой громила молчал, но явно готов был при необходимости размазать его по земле. Потом он глянул на Минну и окончательно впал в панику: та достала из сумки стерилизатор и готовила шприц.

Вебер заплакал как ребенок. Хрупкий и деликатный, шофер-крестьянин наверняка уютней себя чувствовал под одеялом Гюнтера Филица, чем за работой.

— Что вы со мной сделаете? — повторил он между всхлипами.

Минна насадила иголку на шприц и отломила кончик ампулы. Очень мягким отточенным движением, полным спокойствия, она погрузила туда иглу и втянула раствор. Потом выдавила несколько капель, чтобы избавиться от малейших пузырьков воздуха в шприце.

Бивен следил за ее манипуляциями. Опаловая жидкость была густой, как масло, и красной, как мякоть плода.

— Закатай ему рукав, — велела Минна.

На этот раз Бивен не смог сдержать любопытство:

— Что это?

— То, что избавит тебя от необходимости его бить.

Парень почти не сопротивлялся, когда Бивен обнажил его предплечье, — он отбивался не больше, чем ребенок у дантиста.

Бивен терпеть не мог уколы. Игла, пронзающая жировые ткани или входящая в вену, казалась ему куда более жестокой, чем все пытки, которые он практиковал в гестапо.

Однако он сосредоточился — ведь он ассистировал Минне, а потому и не подумал отвести глаза. Вебер стучал зубами. Пасторальная атмосфера придавала всей сцене еще большую странность. Пели птички, сверкала роса, шелестели листья. Начинался прекрасный день.

Зажав шприц в зубах, Минна перетянула бицепс «пациента» резиновым жгутом. Похлопав по сгибу локтя, чтобы проявилась вена, она приказала:

— Считай.

— Но что вы собираетесь мне вколоть?

Она погрузила иглу во вздувшуюся под кожей синюю вену.

— Считай.

Вебер глухо застонал. Тело от боли выгнулось, затылок ударился о кору липы.

Его начала бить крупная дрожь, и он затрясся в траве, как двигатель внутреннего сгорания. Бивен держал его, пока Минна по-прежнему нажимала на поршень. По мере того как жидкость исчезала в голубоватой бороздке, Бивен представлял себе, как она распространяется по телу Вебера, проникая в кровеносную систему.

Вдруг затылок молодого человека совершенно закаменел, а торс застыл. На его сведенном судорогой лице выступил пот, такой же обильный, как безостановочно льющиеся слезы.

Его грудью словно завладела некая внутренняя сила, постепенно поднимаясь к голове. Бивен видел, как эта токсичная мощь продвигается по горлу, потом по лицу, подобно расползающейся по тканям тела вязкой змее, решившей удушить его.

Минна вытащила иглу и приложила ватку к сгибу локтя.

— Считай, — повторила она еще раз, вроде бы не обращая внимания на страдания Вебера.

Взгляд мальчишки затуманился. Глаза обратились вверх и закатились под полуопущенные веки.

— Считай! — приказала она, берясь за другую руку.

Она снова сжала шприц губами и с молниеносной скоростью затянула жгут. Секунду спустя игла нашла новую вену.

Того снова начала бить дрожь. Бивен сказал себе, что пара оплеух была бы куда милосерднее этой затянувшейся химической пытке, но Минна, казалось, ничуть не сомневалась в правильности выбранного пути.

Наконец Вебер расслабился.

— Считай, — бросила она в последний раз.

Загробным голосом тот начал:

— Eins, zwei, drei…[142]

Бивен зачарованно наблюдал за происходящей метаморфозой. Раскинув руки в траве и обратив ладони к небу, Вебер словно растворялся в дневном свете.

— Vier, fünf, sechs…[143]

На этом счет прервался: он заснул.

— Черт возьми, — пробормотал Бивен, — что ты ему вколола?

— Тиопентал натрия, тебе это о чем-то говорит?

— Нет.

— Пентотал?

— Тоже нет.

— Это анестетик. В определенной дозировке он угнетает центральную нервную систему и нейтрализует силу воли. Его называют «сывороткой правды». Странно, что вы не используете его в гестапо.

Он не осмелился сказать ей, что их методы более… незамысловаты. Тем не менее в Geheime Staatspolizei поговаривали об использовании химических препаратов, если требуется сломать наиболее строптивых. Минна могла бы стать первоклассным консультантом на Принц-Альбрехтштрассе, 8.

Она отвесила Гансу Веберу пощечину и заговорила с ним мягко, как если бы их связывала многолетняя доверительная дружба. Парень, казалось, был почти без сознания. По его лицу катились слезы. В трепещущих глазах разливалось глубокое успокоение.

— Все хорошо?

Ноль ответа. Тело Вебера по-прежнему растекалось в свете, превращаясь в лужицу вялой, томной, красноватой энергии.

— Все хорошо?

— Да, — наконец пробормотал он.

— Мы твои друзья. Мы здесь, чтобы помочь тебе.

Вебер сделал усилие, пытаясь разглядеть их, но, кажется, так и не увидел.

— Ты расскажешь нам все, что знаешь?

— Да…

— Как тебя зовут?

— Ганс Вебер.

— Кем ты работаешь?

— Шофером.

Минна не успела задать следующий вопрос, Вебер во внезапном приступе словоохотливости снова заговорил:

— Главное знать правила дорожного движения. Правила надо знать назубок!

— Но ты-то их знаешь?

— Лучше всех.

— Какую машину ты водишь?

Вебер не ответил. Ему словно не хватало воздуха, он открывал рот, подобно выброшенной на сушу рыбе. В уголках рта сохли струйки слюны.

— Это правила дорожного движения, — чуть тише повторил он.

— Конечно. Расскажи мне о Грете Филиц.

Перед его глазами роились мухи. Некоторые даже садились на липкое от пота лицо.

— А еще рефлексы… — продолжил он, будто не услышав Минну. — На дороге рефлексы — это основной…

Его голос затих. Бивен выжидал момент, когда бедный парень окончательно растечется по траве, как перевернутое ведро.

— Ганс.

Вебер снова заснул.

— Ганс!

Новая пощечина. Тот пришел в себя. Его зрачки, снова было исчезнувшие, показались из-под век и уставились на горизонт.

— Расскажи мне о Грете Филиц.

— Моя хозяйка.

— Что ты можешь о ней сказать?

— Она умерла. Ее убили.

Значит, шофер был доверенным лицом — очевидно, из-за «особых» отношений с ее мужем. Черт ногу сломит в этом деле!

— Ты возил ее повсюду в Берлине?

— Повсюду.

— У нее были друзья?

— Полно.

— Женщины или мужчины?

Вебер хихикнул. Его легкий, рассеянный смешок, казалось, исходил из листвы липы, из наливающегося синевой неба.

— И те и те…

— Где она встречалась с ними?

— В отеле «Адлон», в кафе «Циглер»…

Он продолжил вполголоса перечислять места. Язык у него так заплетался, что иногда было почти невозможно разобрать, что он говорил.

— Она иногда ходила к ним в гости?

— Иногда.

— У нее были любовники?

— Нет, любовников не было.

— Ты уверен?

— Совершенно.

— Почему ты так уверен?

Ганс Вебер запрокинул голову. Издалека можно было подумать, что он вспоминает стихотворение, едва шевеля губами и воздев глаза к залитой солнцем кроне липы.

Бивен чувствовал в зарождающейся жаре грядущее оцепенение. Воистину странная сцена. Расслабленный допрос под открытым небом, в час, когда природа просыпается. Ничего общего с силовыми сеансами у него в кабинете.

— Запрещено…

— Ее мужем?

Тот опять хихикнул и вяло вытянул правую руку, пародируя гитлеровское приветствие:

— Фюрером!

Психиатр не дрогнула: не следовало препятствовать человеку нести любой бред, оставалось только выуживать по ходу нужные ответы. Бивен догадывался, что Минна эксперт в такого рода дознаниях. С помощью этого барбитурата она наверняка выявляла случаи давнего травматизма, симптомы, скрытые в подсознании своих пациентов.

Ганс воздел указательный палец и добавил:

— А наш фюрер, он человек очень серьезный…

— А если я тебе скажу, что Грета была беременна?

Парень повернул голову и посмотрел на Минну. Он казался разочарованным. Ее невежеством. Глупостью. Или просто ее наивностью.

— Вы ничего не знаете. Гитлер хочет, чтобы у всех женщин были дети. Нужно иметь детей.

— Мы с тобой оба знаем, что отцом был не Гюнтер Филиц.

— Конечно нет.

— И ты знаешь кто?

— Нет.

— А среди ее друзей был мужчина, которого она видела чаще остальных? Ты не помнишь, отвозил ты ее в какое-нибудь особое место?

На Вебера напал дикий смех. Минна прикусила изнутри губу. Даже она начала терять терпение. О Бивене и говорить нечего. Слушать бред обколотого шофера — занятие не для слабонервных. Кулаками он добился бы результатов куда быстрее.

Ганс не унимался со своими ужимками. Он поднес указательный палец к губам.

— Ш-ш-ш, — прошипел он, — это секрет.

— У Греты был любовник? Ты знаешь имя этого любовника?

— Никакого любовника. Сегодня в Германии не нужно ни любовника, ни мужа, чтобы сделать ребенка.

Минна бросила быстрый взгляд на Бивена. Они не поняли смысла этих слов, но интуитивно почувствовали, что их ждет некое откровение.

На этот раз Ганс прошептал:

— Достаточно произнести волшебное слово…

— Какое слово?

— Lebensborn…[144]

Перед Генрихом Гиммлером стояла проблема. Война 1914–1918 годов значительно сократила население Германии, затем, во времена Веймарской республики, пришла нищета, условия жизни стали ужасающими, воцарившийся пессимизм вызвал настоящее падение рождаемости — супружеские пары отказывались обзаводиться детьми, количество абортов никогда еще не достигало таких цифр…

С пришествием Третьего рейха нации стала угрожать иная опасность: война. Не считая бесчисленных убийств, совершаемых самим режимом, грядущие конфликты повлекут за собой миллионы смертей. А потому Тысячелетний рейх должен был найти способ пополнить свои ряды. Нацистское доминирование никак невозможно без главного козыря: численности. Чтобы заполонить Европу, а то и весь мир, немцы должны быть многочисленны, это же очевидно.

Начиная с 1933 года Генрих Гиммлер запустил пропагандистскую кампанию, призванную поощрить размножение. Плакаты, передачи по радио, фильмы, но также законы, льготы, пособия… Поставленная цель: четыре ребенка на семью, один из которых должен быть зачат специально для Адольфа Гитлера. Führerdienst, «служба фюреру».

Этой стратегии оказалось недостаточно. После кровопускания на Большой войне в Германии тридцатых годов женщин было намного больше, чем мужчин. А эти потенциальные Mütter должны были рожать. Гиммлер отмел все буржуазные и христианские священные ценности: супружество, верность, семейный очаг и прочие эгоистические и антипатриотичные бредни. Рейхсфюрер СС отныне проповедовал адюльтер, полигамию, обмен партнерами. Трахайтесь, Mensch Meier![145] Только это и важно.

Особые сложности возникали с забеременевшими незамужними девицами, брошенными производителем: они не успокаивались, пока не избавлялись от плода своей ошибки. Следовало срочно прекратить эти аборты.

И тогда у Гиммлера возникла идея создания сети «Лебенсборн» — название ассоциировалось с «Leben» (жизнь) и «Born», старинным словом, обозначающим «источник» или «фонтан». Эти «источники жизни» были задуманы, чтобы помочь матерям-одиночкам, женщинам, совершившим адюльтер, и всем прочим, кого могла посетить дурная мысль прервать беременность.

Созданные в 1935 году под эгидой Центрального управления расовых исследований и народонаселения, эти клиники обеспечивали одновременно и дородовой уход, и родовспоможение, и поддержку после рождения ребенка. Таким образом эти «Лебенсборн» предлагали серьезную альтернативу женщинам, которые не желали ни растить, ни признавать ребенка, — рейх готов был помочь им, вернее, не им, а малышам без родителей: он давал им официальный статус и превращал в прямом смысле слова в «детей нации».

Вот практически и все, что Минна знала об этих окруженных тайной заведениях. Ибо Гиммлер совершил ошибку — он всегда отказывался открыто освещать то, что касалось этих клиник. Что в результате и породило множество слухов.

— Может, хоть ты в курсе, что такое «Лебенсборн»? — спросила Минна на обратной дороге.

— Между собой мы часто говорим о них, — издал дурацкий смешок Бивен. — На мой взгляд, что-то вроде борделей. Борделей для эсэсовцев.

Бивен иногда бывал настолько предсказуем — просто до смешного, — что становился даже трогательным.

— Значит, Грета была шлюхой?

— Заметь, не я это сказал.

— А почему бы и не Сюзанна, Маргарет, Лени?

Эсэсовец не ответил. Ганс Вебер всего лишь рассказал им, что не единожды тайно возил хозяйку в «Лебенсборн», расположенный на юге Берлина, в клинику «Цеертхофер».

Его информация была не очень точной — в этом неудобство пентотала, — но вскрывала решающее обстоятельство: Грета Филиц контактировала с «источником жизни» до своей беременности, начиная с апреля.

Данный факт, возможно, подтверждал настойчивые слухи о «Лебенсборн». Говорили, что эти особые клиники иногда предоставляют кандидаткам на материнство рекомендованных производителей. Вот почему молва ассоциировала эти заведения с борделями…

Обратилась ли Грета в клинику «Цеертхофер», чтобы найти подходящего отца своему ребенку, раз уж гомосексуал-муж был не в состоянии ее оплодотворить? Неужели у нее не было никакого любовника, способного оказать ей — добровольно или нет — такую услугу? Симон Краус, например?

— Высади меня здесь, — велел Бивен.

Они еще не доехали до Принц-Альбрехтштрассе, 8, но он не хотел, чтобы его видели вылезающим из «Мерседеса-Мангейм WK10», за рулем которого сидела женщина с короткой стрижкой. Ему не следовало слишком высовываться.

Минна затормозила и повернулась к нему. Только тогда она заметила его застывшее лицо и опустошенный взгляд — будто он направлялся в конкретный ад, известный ему досконально. Он снова надел форму без погон и знаков различия, воняющую трупами и свернувшейся кровью.

— С тобой все в порядке?

— Не обращай внимания.

— Что это за новая работа?

— Говорю ж, не обращай внимания.

Его даже пожалеть не получалось. С точки зрения Минны, в этой дерьмовой нацистской Германии коль уж стал сволочью, то навсегда. Бивен годами избивал евреев, коммунистов, цыган, гомосексуалов. И вдруг его совесть замучила? Ему вдруг стало невыносимо хладнокровно увечить ни в чем не повинных и совершенно беспомощных людей?

Если кто и будет сокрушаться над его судьбой, то только не она. Однако, несмотря на всю неприязнь и отвращение, которое он периодически у нее вызывал, она поймала себя на том, что кивнула, когда он бросил:

— До вечера.

Прямо пожилая супружеская пара.

Ну и дичь!

Она рванула с места, не дожидаясь, пока он захлопнет дверцу.

Теперь следовало разузнать побольше о «Лебенсборн».

Ничего нет легче.

Она знала одного из главных благотворителей Черного ордена. Главного förderndes Mitglied[146] этих господ. Этот щедрый даритель, тайный благодетель нацистов, был не кем иным, как братом ее отца, — это его в немецкой прессе называли «бароном асфальта».

Или же, если вам так больше нравится, для членов клана фон Хасселей — «дядюшкой Герхардом».

Герхард фон Хассель жил в просторной усадьбе недалеко от виллы «Баухаус», на подступах к Грюнвальдскому лесу. Как и родители Минны, он не стал дожидаться, пока квартал Далем войдет в моду, чтобы выбрать место для своей резиденции. На самом деле этот дом был выстроен его отцом еще в начале века.

В глубине тенистого парка, засаженного деревьями с шелестящими кронами, спокойно благоденствовало одно из самых крупных промышленных состояний Германии. Ничто и никто, и уж конечно не нацизм, не могло потревожить дядюшку Герхарда за стенами его крепости.

В детстве Минна боялась этого дома. Здание — то ли в неоготическом стиле, то ли в неоренессансном, определить не представлялось возможным — имело два крыла с многочисленными окнами и башенками. Ансамбль всем своим весом тяжело упирался в землю, отражаясь в озере, лежащем на галечном ложе, и хруст этой подрагивающей гальки Минна до сих пор ощущала под ногами.

Разумеется, в центре пруда возносился фонтан, ангелы на котором, казалось, подсаживали друг друга, карабкаясь вверх среди журчания воды. Вдоль обоих крыльев на галерее с деревянными колоннами располагались стойла, где содержались лошади — и чувствовали себя как у бога за пазухой. Это было единственное счастливое воспоминание о дядином доме, сохранившееся в памяти Минны. Долгие прогулки верхом по семейным владениям, таким обширным, что казалось, будто вокруг дикая природа.

Минна не предупредила о своем приезде, но она знала привычки Герхарда. Дядюшка, то ли вдовец, то ли разведенный, она точно не помнила, любил по утрам оставаться дома, управляя своей империей с помощью телефона, пневматической почты, телеграмм и разных скрепленных личной печатью писем. Глас Герхарда был не гласом диктатора, а звуком из диктофона — или с восковых цилиндров, если вам угодно.

Сразу при входе вы попадали в царство мрамора. Определяющими словами здесь были твердость и блеск. Мрамор на полу. Мрамором отделана широкая лестница с такими же холодными ступенями. Мраморные панели обрамляли вестибюль, леденящий, как могила. Ваши шаги звучали здесь подобно звонящему по вам колоколу.

Но Минну это не особо впечатляло — она стоптала свои детские башмачки на этих полированных поверхностях, она скользила по ним, как по льду, играла в классики, каталась на велосипеде…

Стеклянные створки дверей распахнулись, пропуская дворецкого, чье имя Минна забыла. Слуги в таких огромных домах представляли собой нечто среднее между человеческим существом и автоматом. Нечто жесткое, механическое, такое же отлаженное, как колесики часов на комоде.

Минна была дочерью богача. Она была привязана к этой челяди (и дядиной, и собственной семьи), но как привязываются к безделушкам, предметам, мелочам домашнего очага. Иногда их заменяли. И через несколько дней предыдущие уже исчезали из ее памяти.

— Герр фон Хассель сейчас вас примет.

Слуга обращался к ней как к иностранному дипломату, явившемуся с визитом к монарху. Что дядя, что она сама того не стоили: ни Минна, безработный психиатр, ни ее дядя, промышленник-асфальтоукладчик, с каждым днем все больше компрометирующий себя связями с нацистами.

Гостиная напоминала фойе отеля «Адлон»: те же баварские своды, те же жуткие картины на стенах, тот же антураж пещеры, перенесенной прямиком из вагнеровских либретто. Герхард внес персональную нотку, добавив несколько старинных доспехов и развесив по стенам алебарды. Как и положено, камин высился слева, такой внушительный, что там можно было бы зажарить целого кабана. Кожаные кресла, дубовые столы, турецкие ковры дополняли обстановку, выдержанную в ржаво-коричневых тонах.

— Моя дорогая, — неожиданно проговорил низкий голос, звучащий здесь так же естественно, как колокол в церкви.

Ох уж этот Герхард. Широкое мощное тело, казалось готовое штурмовать пространство, квадратное лицо с твердыми углами, словно вырубленное долотом. Первое слово, приходящее на ум, было «плотность». Все его существо дышало особой насыщенностью, словно он состоял из магмы, которая, охлаждаясь, сжалась, превратившись в свою противоположность. Глядя на него, Минна представляла себе сердце мертвой звезды, которое, как считалось (интересно, кто это смог подсчитать), состояло из вещества, кофейная ложечка которого весила столько же, сколько «мерседес».

Его лицо в плену у собственной массы выглядело торжественным, как военный парад. Было любопытно наблюдать за тем, как менялись его выражения: они не следовали плавно одно за другим, а переключались, словно по щелчку, как если бы его черты состояли не из плоти и мускулов, а из металла и зубчатых передач. А характерный смех — волчий оскал, ослепительные зубы — всегда длился лишнюю долю секунды, ровно столько, чтобы нагнать страх.

Зато светлые глаза, напротив, обладали необычайной палитрой оттенков, плавно отражая все нюансы чувств и переживаний. И если взгляд не дышал холодом, а пылал, то его синева напоминала верхушку пламени, где оно всего жарче.

Что было приятно в дядюшке Герхарде, так это полное физическое и социальное соответствие. До последнего стежка своего костюма он выглядел тем, кем и был: солидным человеком, одним из самых влиятельных промышленников Третьего рейха, каждое решение которого потрясало экономику Германии.

Ничего общего с нацистскими руководителями, которым мало было применения на практике их невразумительных и смертоносных принципов, так они и физически выглядели самозванцами. Как распознать идеального арийца? Легко. Он блондин, как Гитлер, высок, как Геббельс, и строен, как Геринг[147].

Минна не была медиумом, но при виде этого расплывшегося в улыбке человека, распахнувшего ей объятия, она с легкостью могла предсказать, что семейство фон Хассель переживет нацизм, войну и разгром. Однажды, не так давно, Герхард сказал ей: «Мы работаем на другого фюрера, моя дорогая, куда более могущественного, чем этот человек с усиками. На бога, который стоит неизмеримо выше их жалких попыток изменить ход истории, а именно — на деньги. Мир основан на первом капиталисте в истории: на человеке. Вот самая надежная ценность, она никогда не идет на понижение и не теряет эффективности: бешеный эгоизм человеческого существа».

— Чему обязан удовольствием тебя видеть?

Он обнял ее так крепко, что у нее заболели плечи. От дяди исходил странный аромат: смесь сандалового дерева и лаванды, а еще запах недавнего завтрака: кофе, горячие тосты…

Не дав ей времени ответить, он продолжил:

— Как поживает твоя клиника?

Он спросил без всякой иронии. Во всех великих семьях есть свой маргинал, артист, чудак — маленькая слабость любой династии, достойной этого названия. У фон Хасселей такой была Минна.

У нее душа не лежала рассказывать, что Брангбо сгорел, а те, кто это сделал, как раз и финансировались из щедрых пожертвований фон Хасселя.

— Все хорошо.

Он положил ей руки на плечи — разница в масштабах была поразительной. Она доходила ему до груди, и в один его пиджак можно было запихать четверых или пятерых таких, как она (если, конечно, поставить их боком).

— Коньяку?

Герхард был в курсе пороков племянницы. Она поспешно приняла предложение. Было одиннадцать утра.

Промышленник подошел к сервировочному столику с батареей бутылок и графинов. Повернулся к ней спиной, и Минна смогла оценить гармонию момента: мощные плечи, низкий звон стеклянной пробки, ударившейся о горлышко графина. Она представила себе льющийся прозрачный алкоголь, густой, как янтарь. Почувствовала, как волна желания защекотала кожу под волосами.

— Ну так что, малышка? Что тебя привело?

Протянув ей бокал, он силой усадил ее в кресло.

— Я пришла поговорить с тобой о «Лебенсборн», — уверенным тоном заявила она.

— О «Лебенсборн»? — удивленно повторил он. — Ты, по крайней мере, не наделала глупостей?

— Это для подруги.

— Так всегда говорят, когда делают глупости.

— Клянусь, речь не обо мне. Моя подруга связалась с клиникой «Цеертхофер», недалеко от Берлина. Я хочу быть уверена, что она ничем не рискует. Об этих заведениях рассказывают бог знает что. Я уверена, что уж ты-то знаешь правду.

— Ты мне льстишь, дорогая.

Он тяжело опустился в кресло напротив. Тона его костюма — коричневые, бутылочные, шоколадные — вызывали желание примоститься к нему и заснуть. Добрый асфальтовый дядюшка, в меру теплый и опасный.

— Ты, конечно же, предполагаешь, что я финансирую эти добрые дела, и правильно предполагаешь. Фактически все члены СС обязаны делать взносы на «Лебенсборн». От этого зависит будущее отечества, понимаешь?

Его вечный ироничный тон. На отвороте воротника он носил овальную серебряную булавку. Шесть дубовых листьев, перехваченных надписью: «Благодарность от СС за верную помощь в годы сражений». Знак отличия, предназначенный для дарителей, которые жертвовали еще до 1933 года. В те времена фон Хассели наверняка финансировали как нацистов, так и коммунистов. На всякий случай…

— И с чего прикажешь начинать?

— Было бы неплохо с самого начала.

Он отпил глоток коньяка и начал своим звучным баритоном:

— Вначале это были простые роддома, созданные по инициативе СС. Центры, помогавшие матерям-одиночкам родить, не привлекая никакого внимания. Можно сказать, альтернатива абортам, слишком многочисленным в те времена. Специфика «Лебенсборн» заключалась в том, что в случае надобности они предлагали оставить у себя ребенка. Детей затем передавали в проверенные немецкие семьи, у которых были проблемы с зачатием. И все оставались довольны.

— И всё?

— Не совсем. Эти центры стали бурно развиваться, когда Гиммлер начал пропагандистскую кампанию по поводу Führerdienst. Тебе известно, что Германия — страна, где трахаются больше, чем где бы то ни было?

Минна, желая сохранить трезвую голову, заставляла себе не прикасаться к своему бокалу. Но по пальцам бегали мурашки.

— В стране всегда царила настоящая сексуальная истерия. Трахаются в Hitlerjugend. Трахаются в Bund Deutscher Mädel[148]. Каждое собрание Reichsarbeitsdienst[149] превращается в оргию. И все это в самом прекрасном расположении духа! Как сама понимаешь, чего только не сделаешь, лишь бы доставить удовольствие нашему фюреру…

Трудно сказать, где тут объективная правда, а где пристрастие дядюшки к провокациям. Минна по-прежнему не шевелилась. Бокал ей подмигивал, а губы пересохли так, что почти слиплись.

— На сегодняшний день «Лебенсборн» в расцвете. Полагаю, клиник сейчас около двадцати. В Баварии, в Саксонии, в Бранденбурге… Нацисты поставили цель: пятьсот родов в год на каждую клинику. Гиммлер, который мыслит скорее военными категориями, уже видит Германию через двадцать лет, заполучившую шестьсот полков. Согласно его подсчетам, в восьмидесятые годы сто двадцать миллионов немцев будут править миром!

Минна наконец позволила себе глоток. Мягкость алкоголя, жгучая и в то же время обволакивающая, откликнулась волной дрожи, пробежавшей от головы до ног.

— Иногда эти «Лебенсборн» оставляют детей у себя, верно?

— Да, и в последнее время все чаще.

— Думаю, эти дети проходят… особое обучение?

— Конечно. Все было задумано для воспроизводства славных нацистиков. Между прочим, процесс начинается еще раньше, в момент отбора будущих мамаш. Там не берут кого попало. Следует быть блондинкой с голубыми глазами и соответствовать еще куче физических параметров. Гиммлер всегда цеплялся за свою идею об арийской расе. Восстановить и увеличить население Германии — да, конечно, но за счет светловолосых гигантов и атлетических фройляйн!

— Как осуществляется отбор?

— Специалисты по расовой принадлежности осматривают беременных. Их измеряют, обследуют, расспрашивают. Изучают и их происхождение, и отцов будущих детей (их всегда устанавливают). Принимают только в тех случаях, когда у ребенка твердые шансы принадлежать к нордической расе.

— Значит, многим отказывают, так?

Герхард насмешливо хмыкнул:

— Особенно в Баварии, где все немцы невысокие и темноволосые! Гиммлер не желает понимать, что его идеальный образчик скорее шведский или польский. На мой взгляд, когда Германия захватит эти страны, то начнет черпать материал оттуда. Какая ирония. Подпитывать кровь победителей кровью побежденных.

— А само воспитание?

— Гиммлер подумал обо всем. Он вникает во все детали, следит за всем, что будет внушаться детям, за книгами, которые им следует читать. Ты в курсе, что до того, как стать руководителем СС, он занимался разведением кур? Все это выглядело бы смехотворно, не будь оно так… трагично.

Позиция самого Герхарда всегда оставалась весьма гибкой. В узком семейном кругу он демонстрировал глубокое презрение к нацистам, но вел с ними переговоры и с энтузиазмом строил для них автострады.

— Ты провел собственное расследование? — подтолкнула его она.

Он снова наполнил бокалы. Алкоголизм Минны дядюшку не смущал. В его глазах он был частью «оригинальности» племянницы.

— Люблю знать, куда идут мои деньги. Я нанял детективов, чтобы они немного в этом покопались.

— Довольно рискованно.

— Им и платили соответственно.

— Что ты еще узнал?

Герхард скрестил ноги, так же уютно чувствуя себя в кресле, обтянутом кожей питона, как и в своем костюме, кажется, из твида, потом рассмеялся.

— Что все это лишь показуха. На самом же деле, как и все, что делают нацисты, эти «Лебенсборн» — сплошной хаос. Из-за того, что они выгнали всех врачей-евреев и оттолкнули тех, кто остался верен клятве Гиппократа, они не могут найти никого, кто смог бы руководить их «источниками жизни». Иногда главврачом клиники становится простой дантист. Мамаши тоже те еще. Большинство — блаженные фанатички. Некоторые, когда рожают, не сводят глаз с портрета Гитлера, как если бы он был богом. У других на нервной почве наступает ложная беременность, вызванная навязчивой идеей «послужить» фюреру. Третьим же, напротив, плевать на правила игры. Едва родив, они мчатся с младенцем под мышкой в ближайшую церковь, чтобы его окрестить. Или же приходят в клинику только для того, чтобы воспользоваться режимом максимального благоприятствования, который им там предоставляется. Кофе и шоколад — хоть залейся… Со своей стороны санитарки и детские медсестры воруют медикаменты, простыни, расхищают запасы, крадут чулки пациенток и их украшения… Мои парни просто обалдели. За видимостью порядка и строгих правил полный бардак. Путают младенцев в момент регистрации рождения. Обнаруживают гвозди в каше и крыс под кроватью. Сторожа пытаются трахнуть мамаш до или после родов. Их собаки готовы рехнуться, когда у женщин снова начинаются месячные. Мне говорили о забытых на солнцепеке новорожденных, задохнувшихся в собственных кроватках, или же об эпидемиях, уносивших целые выводки малышни… В этом весь нацизм: бредовый проект, осуществленный шайкой безграмотного сброда. Как бы люди рейха ни красовались в своих роскошных мундирах и ни раздавали друг другу медали, они никогда не поднимутся выше тех прогорклых пивных, откуда выползли.

Этим все было сказано.

Оставался главный вопрос.

— Ходят слухи, — снова заговорила Минна, — что «Лебенсборн» — это дома терпимости для офицеров СС. Заведения, куда женщины добровольно приходят, чтобы отдаться арийским гигантам. Что ты об этом думаешь?

Герхард вытащил из нагрудного кармана сигару размером со снаряд. Ее раскуривание заняло больше минуты. Минна была готова к этому ритуалу с самого прихода. Она всегда помнила дядю окруженным густым облаком дыма.

— Вечно эти слухи… — буркнул он из голубоватого ореола. — И ничего с ними не поделаешь.

— И это все выдумки?

— Мои детективы ничего подобного не нарыли, но нельзя исключать некое «направленное зачатие».

Фон Хассель выдохнул клуб дыма вместе с очередным раскатом смеха.

— Гиммлер вполне способен выдумать нечто подобное. Этакое человеководство, скотный двор, куда женщины будут приходить, чтобы их обрюхатили Zuchtbullen, быки-производители… Вообще-то, я думаю, что это его мечта, тайная страсть. Создать сверхрасу!

Герхард встал и развел руками — немного театральности не помешает изложению.

— Но в конечном счете почему бы и нет? Если все согласны…

— Я хочу, чтобы ты предложил мою кандидатуру.

Фраза вылетела, прежде чем она успела задуматься.

— Что, прости?

— Я хочу вызваться добровольцем, чтобы встретиться с производителем-арийцем.

— Что на тебя нашло, дорогая? Ты застоялась? В таком случае я могу предложить тебе целый легион молодых наследников, упакованных по самую макушку, — это хоть послужит разнообразием после твоих чахоточных художников…

— Нет. Я хочу связаться с секретным бюро этих «Лебенсборн».

Герхард задергал руками, как будто размахивал стягами синего дыма.

— Я же сказал тебе, что это всего лишь предположение!

— Такое бюро существует, и ты это знаешь не хуже моего. Я хочу увидеться с людьми, которые отвечают за… это скотоводство. И хочу предложить себя для оплодотворения.

Брови аристократа поползли к переносице.

— Что ты надумала? Хочешь сделать себе ребенка с одним из их тупых эсэсовцев? Как-то на тебя не похоже.

— Я не пойду до конца, но хочу узнать, как там все устроено.

— Зачем?

— Затем, что моя подруга прошла этим путем.

Ее мысли начали выстраиваться в нужном порядке. Грете не понадобился ни муж, ни ребенок, чтобы забеременеть. Она прибегла к «Лебенсборн». В один прекрасный мартовский день она отправилась в клинику в предместье Берлина и предложила себя в качестве кандидатуры для вынашивания «ребенка Гитлера».

Подобная гипотеза не очень соответствовала образу Греты. Однако Минна чувствовала, что нащупала истину. Фрау Филиц желала содействовать восстановлению населения Германии…

— Я не понимаю, — заговорил Герхард, снова усаживаясь. — Если ты думаешь, что так поступила твоя подруга, почему бы тебе у нее и не спросить?

— Потому что она мертва. Ее убили.

Сквозь клубы дыма на лице барона проступило недовольное выражение.

— Смотри себе под ноги, малышка. Берлин стал очень опасным городом. Умереть здесь ничего не стоит.

— Я хочу узнать, что с ней случилось.

— Думаешь, ее смерть связана с «Лебенсборн»?

— Я не знаю. Но хочу выйти на этих людей.

Дядя зарылся поглубже в кресло.

— Мне очень жаль, Минна, но я не могу тебе помочь.

— Ты не можешь или не хочешь?

— Слишком рискованно, сожалею.

— В каком смысле?

— С людьми вроде Гиммлера никогда не знаешь, чем это может кончиться.

Она поднялась, не настаивая. Разберется сама. Попросит помощи у Бивена или, почему бы и нет, у Симона.

Дядя проводил ее до мраморного холла; вид у него был встревоженный.

— А как звали твою подругу?

— Не беспокойся, — ответила она, целуя его в щеку. — Забудь эту историю. Не так уж это и важно.

Пройдя через двор, в центре которого по-прежнему журчал небольшой фонтан, она села в свой «мерседес». Ее охватил странный жар, не имеющий ничего общего с коньяком, выпитым с утра пораньше. Она вышла на след и была в этом уверена.

Побудительная причина убийств связана с «Лебенсборн».

Киностудия «Бабельсберг» была расположена в Потсдаме, к юго-востоку от Берлина. Эта единственная в Европе студия, способная соперничать с Голливудом, стала легендой немецкого кино. Именно там были сняты «Носферату, симфония ужаса» и «Метрополис».

Распространенное мнение гласило, что с пришествием нацизма студия начала сворачивать свою деятельность. Это было неверно. Власти рейха наложили руку и на кинопроизводство, но не для того, чтобы его свернуть, а как раз наоборот. Начиная с 1933 года «Бабельсберг» работала в полную мощь и выпускала около сотни фильмов в год.

Считалось также, что все таланты сбежали от нацизма, — еще одно заблуждение. Разумеется, Фриц Ланг, Роберт Вине, Марлен Дитрих, Петер Лорре или Самуил Вильдер (более известный как Билли Уайлдер) быстренько собрали чемоданы. Но немало актеров и режиссеров остались. Приняв нацистские ценности или из простого оппортунизма, они трудились как никогда и по крайней мере на немецкой территории оставались всячески обласканными звездами. Эмиль Яннингс, Лил Даговер, Курт Штайнхофф, Густав Фрёлих никуда не делись, да и такие режиссеры, как Георг Вильгельм Пабст или Файт Харлан, тоже не сидели без работы…

Симон хорошо знал немецкое кино. Прежде всего, потому, что он обожал фильмы. Какое невероятное удовольствие под аккомпанемент романтической музыки любоваться этими гигантскими созданиями, серебристыми полубогами, выражающими понятные каждому чувства на фоне великолепных декораций… А еще потому, что среди его пациентов было много актеров и других деятелей из этих сфер. Как всегда, он нарушал одну из основополагающих заповедей психоанализа — соблюдать дистанцию с пациентами — и с радостью принимал приглашения посетить «Бабельсберг» или же принадлежащие «UFA» павильоны в Темпельхофе.

Но сегодня он был здесь не на прогулке. Вместе с Минной они отправились на поиски Сильвии Мютель, бессменной костюмерши «UFA», которая как раз и работала с Альбрехтом Вегенером над «Der Geist des Weltraums» («Космическим призраком»), вышедшим в 1932-м.

Новый «Бабельсберг» оказался обширной равниной, на которой были разбросаны гигантские ангары с глухими стенами, то есть собственно съемочные павильоны. Согласно полученной информации, фрау Мютель работала на съемках «Телефон не отвечает, мсье», фильма с песнями и танцами, какие сейчас производили десятками.

Еще одно расхожее заблуждение: считалось, что нацисты снимают только пропагандистские ленты. Напротив, они стремились оболванивать публику сентиментальными комедиями и слащавыми опереттами. На один такой фильм, как «Triumph des Willens» («Триумф воли») Лени Рифеншталь или «Hitlerjunge Quex» («Юный гитлеровец Квекс») Ганса Штайнхоффа, приходилось множество пустопорожних однодневок, где все проблемы улаживались песенками.

Съемочная площадка «Телефон не отвечает» располагалась в третьей студии слева. Они двинулись по широкому проезду между грузовиками с платформами, на которых были установлены прожектора, и солдатами в остроконечных касках времен войны 1870 года.

Симон и Минна приехали утром, каждый со своей сенсационной новостью наперевес — один гонялся за Мраморным человеком, но на этот раз за реальным, а другая пришла к твердой уверенности, что Грета забеременела благодаря «Лебенсборн». Чья взяла? Сенсация на сенсацию, партнеры сошлись стенка на стенку. Их добыча, можно сказать, была равновесна, и ни один из них не удостоился ожидаемого места на пьедестале. А главное, их открытия совершенно не вязались друг с другом. Ни малейшей возможности слепить из них непротиворечивое целое.

Они отыскали нужную студию. Дверь стояла нараспашку, и они вошли в необъятную темноту ангара. Освещена была только декорация, и в огромном сумеречном пространстве она выглядела как резной деревянный макет, чем, в сущности, и была. Они споткнулись (в студии всегда спотыкаются) о какие-то кабели и осветительные приборы.

Извинились, спросили, как найти Сильвию Мютель, — они невольно заговорили приглушенно, как в церкви. Какой-то техник указал им на гримерку, примостившуюся в самом дальнем углу студии, — что-то вроде затерянного в темноте прицепа.

Они постучали, не получили ответа и вошли. Пространство было разделено рядами развешанной одежды — придворные наряды времен Фридриха II, средневековые рясы, сюртуки русской аристократии… В воздухе витал странный запах, смесь опилок, пыли, плесени. Запах смерти и забвения.

Они протиснулись между двумя стойками с костюмами и добрались до раскроечных и швейных столов. Какая-то женщина работала, перекладывая кипы ткани рядом со швейной машинкой, такой огромной, что походила на артиллерийскую установку.

— Здравствуйте.

— Что вам угодно?

Сильвия Мютель выглядела как учительница. Высокий лоб, очки с толстенными стеклами, седые волосики, стянутые в узелок на затылке. На ней была блуза художника с очень объемными рукавами, напоминающая облачение волшебника из сказок.

Они представились. Два психиатра хотели бы расспросить о съемках «Der Geist des Weltraums» и той роли, которую сыграла Рут Сенестье в создании маски призрака.

— Почему вам понадобилось это знать?

— Потому что Рут Сенестье мертва, — без колебаний ответила Минна, — и потому что она была моей подругой. Мы убеждены, что ее уход загадочным образом связан с этим фильмом и маской, которую носил Призрак.

— В каком качестве вы ведете это расследование?

— В качестве друзей. В память о Рут.

— Что вы хотите знать?

— Все, что вы можете вспомнить.

— А я помню все. Мы называли этот фильм «Великий Про́клятый».

— Это были необычные съемки, — начала она. — Оформитель разработал целую систему, которая имитировала звездное небо, и мы были вынуждены снимать целый день в темноте. А еще актеры, игравшие звездоплавателей, должны были носить микрофоны, которые усиливали звук их дыхания. На площадке постоянно слышалось их тревожное пыхтение, отражавшееся от стен студии…

— Поэтому вы упомянули о «проклятии»? — спросила Минна.

— Нет. С самого начала съемок пошла череда несчастных случаев. Съемочная площадка — она как корабль. Слухи о невезении распространяются мгновенно. Стоит случиться одному-двум печальным инцидентам, и пойдут разговоры, что фильм сглазили.

— Так что́ произошло? — спросил Симон.

Они по-прежнему стояли перед столом, слушая эту женщину, сидящую среди кучи отрезов и образцов. Запах пыли превращал атмосферу в нечто насыщенное, почти материальное. Где-то слышалось попыхивание парового утюга.

— Сначала раскаленный прожектор упал на голову одному из техников. Его волосы вспыхнули, как пакля. Потом электрик упал с высоты в пять метров. Сломал обе ноги. А большего и не требовалось, чтобы пошли пересуды.

— Но почему «проклятие»? — спросила Минна.

Сильвия Мютель беспечно махнула рукой:

— Еще раз говорю, мир кино очень суеверен. По студиям вечно ходят истории про призраков, про сглаз. Это часть местного фольклора. Но что всех окончательно убедило, так это персонаж Эдмунда Фромма.

— Кто это?

— Актер, который играл Призрака, противника Курта Штайнхоффа, смельчака-космонавта, нашей национальной звезды.

Курт Штайнхофф был героем-любовником, покорившим несколько поколений немок своей физиономией тореадора и прилизанной шевелюрой. Имя Эдмунда Фромма Симону ничего не говорило. Наверняка какая-нибудь злодейская морда среди многих прочих. Но при упоминании об актере, носившем маску Призрака, он почувствовал покалывание в затылке. И снова увидел себя предыдущей ночью — как он плавает в сточных водах, перенасыщенных дождевым потоком. Все идет слишком быстро.

— А что в нем было такого особенного?

— Да почти все. Начиная с лица. Фромм всегда играл монстров или привидения, часто без грима. В период экспрессионизма он идеально соответствовал анаморфическим декорациям и светотеням.

— И это все?

— Нет. Он и как человек был… особенным.

— Объясните.

— Например, он никогда не снимал маску.

— Погодите, — прервала ее Минна. — Давайте сначала уточним. Ведь маску изготовила именно Рут Сенестье?

— Совершенно верно. По слепку, сделанному в ее мастерской. Затем она использовала технику гальванопластики. Это такая штука, которую она начала применять после войны, чтобы…

— Мы в курсе.

Костюмерша поморщилась — она не любила, когда ее перебивали. Но снова заговорила тем же сухим тоном, монотонно описывая события и не позволяя голосу выдать хоть какие-то чувства:

— Так вот. Она придумала эту маску, совершенно жуткую, должна вам заметить, чтобы Фромм мог носить ее несколько часов подряд. Например, она предусмотрела специальные прорези для вентиляции и сделала фетровую подкладку, впитывающую пот. Все было бы отлично, вот только Фромм больше не расставался с этой маской. Он даже уносил ее по вечерам домой!

Симон и Минна переглянулись: после истории с Краппом не стоило хвататься за первого попавшегося подозреваемого, но странный парень, постоянно играющий Мраморного человека, был неплохой кандидатурой.

— А у него были еще какие-нибудь… странности? — спросил Симон.

— Вы имеете в виду — помимо того, что он был полным психом? Его сравнивали с Максом Шреком, актером, который сыграл Носферату, но могу вас заверить, что Шрек был милейшим человеком. Зато я не удивлюсь, если выяснится, что Фромм настоящий вампир.

— Что вы хотите сказать?

Сильвия Мютель вздохнула, словно готовясь объяснить нечто… необъяснимое.

— Он никогда не выходил из своей гримерки, а когда приходилось, то только с маской на лице. Пошли разговоры. И потом, этот его странный запах…

— Какого рода запах?

— Что-то органическое и железистое, вроде крови. Однажды помощник режиссера решил пойти и разобраться. Он нашел в его гримерке банки с кровью, а еще что-то вроде фарша из органов.

— Останки животных?

— Да, так сказал Фромм. Он объяснил продюсеру, что это останки его кошки. Кошки, которую он обожал. Но в другой раз он сказал, что это был кролик. А потом начал говорить, что у него диета из сырого мяса. Стажер потом клялся, что видел, как тот пил кровь из банки…

Молчание. Гости снова переглянулись.

— Фромм, — спросила Минна, — он сейчас где?

— Он умер.

— Когда?

— Где-то в тридцать третьем или тридцать четвертом, точно не помню. Покончил с собой. В студиях никто о нем не заплакал. Этот тип действительно был слишком странным…

Опять мимо. Стоит подозреваемому высунуть хоть кончик носа, как его словно лопатой сметает.

— Расскажите нам о Рут, — продолжил Симон.

— Она была моей хорошей приятельницей, — проговорила швея. Она не спросила, как художница умерла: в нацистской Германии таких вопросов больше не задавали. — Отличный профессионал, и работать с ней было одно удовольствие. Душа нараспашку и всегда готова помочь.

— А что вы можете сказать о маске Призрака?

Мютель в очередной раз пожала плечами в своей необъятной блузе — нерешительность, которая сама по себе уже была ответом.

— Да что я могу сказать? Рут была мастером обманок, имитации минералов. Она задумала сделать мраморную полумаску, вернее, из чего-то вроде мрамора, раз он с другой планеты, — понимаете, про что я? Помню, Рут тщательно расписала маску прожилками. Иллюзия была полной. Действительно отличная работа.

— А вы знаете, где сейчас эта маска?

— Она была уничтожена. Как обычно и поступают с бутафорией фильма после окончания съемок.

Фромм мертв, маска исчезла. Допрос завел в тупик. Однако Симон невольно представлял себе этого актера, любителя пить кровь, который разгуливает по съемочной площадке в своей расписанной маске, скошенной, как лезвие ножа.

— А вы не помните, между Рут Сенестье и Эдмундом Фроммом не было особых отношений? — спросил он.

— Были.

Симон вздрогнул: он не ожидал такого ответа.

— Рут жалела его. На площадке все его избегали. Это был словно заговор. А Рут не желала в нем участвовать. У нее всегда находилось время для Фромма. Помню, она постоянно подправляла маску, переписывала детали… Терпеливо вырисовывала новые линии на фальшивом мраморе, шлифовала один угол, реставрировала другой…

Симону внезапно пришла в голову новая мысль:

— Вы говорили, что съемки шли в темноте. А члены группы иногда не засыпали?

Сильвия Мютель впервые немного развеселилась:

— Сразу видно, что вы в нашем деле не разбираетесь. На площадке стоит такой шум, что надо быть глухим, чтобы заснуть.

— И никто время от времени не делал перерывов?

— К чему вы ведете?

— Никому не снилось космическое чудовище?

— Я говорила, что мы все дрейфили, но не до такой степени, чтобы Призрак нас преследовал днем и ночью!

После допроса шофера Греты Бивен отправился в госпиталь «Шарите» узнать, как дела у Динамо. Заместитель поправлялся на глазах. У него даже хватило сил отпустить пару шуточек и выдать несколько советов. Наставления вроде: «Сиди тише воды ниже травы» или «Не лезь больше в это дерьмовое дело». Динамо, несмотря на замашки трепача, которому все как с гуся вода, был отнюдь не лишен здравого смысла: они сыграли и проиграли. Конец партии. И соваться туда снова равнозначно самоубийству.

Бивен для проформы согласился. Динамо выкарабкается, и это хорошая новость. Его не только не разжалуют — ранение послужит ему защитой. Не исключено, что его даже повысят…

Не лезь больше в это дерьмовое дело. И однако, он вновь оказался здесь, на третьем этаже штаб-квартиры гестапо, недалеко от своего бывшего кабинета.

— Тебе здесь больше делать нечего.

Он обернулся — ну конечно, гауптштурмфюрер Грюнвальд… Воздвигся на пороге своего кабинета, как консьержка у входа в свой закуток.

— Я пришел повидаться с бывшими коллегами.

Грюнвальд лишь хихикнул в ответ. Со своей впалой грудью, нафабренными усами и прилизанными волосами цвета экскрементов он походил на ершик для унитаза.

— У тебя здесь больше нет друзей, Бивен. Ты персона нон грата.

Бивен подошел ближе. Тот сделал вид, что принюхивается:

— Тебе не кажется, что ты вдруг стал странно пахнуть? вроде как мясо с душком… — Он наклонился к Бивену и прошептал: — О, извини… такое ощущение, что твои новые обязанности так и вьются за тобой следом… У тебя уже изо рта воняет, как у шакала.

Бивен отступил на шаг и едва не соблазнился мыслью немедленно врезать поганцу и пристроить сушиться на вешалку. Нет. С точки зрения субординации падать было уже некуда, но его посадят под замок, а у него оставались занятия поинтересней.

— Позволь судить об этом моим бывшим коллегам.

— Никого нет. А что ты думал? Может, в твои времена все и били баклуши, но под моим руководством расследование продвигается.

Бивен открыл было рот, чтобы ответить, но Грюнвальд оказался проворнее:

— Жаль, ты даже попрощаться с ними не успеешь.

— Попрощаться?

— Тебя скоро отправят в Польшу, козлина, грузить на тачки еврейские трупы. Им там нужны специалисты вроде тебя. — Он плюнул Бивену под ноги. — В сущности, ты никогда большего и не стоил.

Бивен улыбнулся. Грюнвальд на свой лад был не лишен мужества. Бивен весил раза в два больше, а у этого задиры не было никакого опыта применения силы или уличных схваток. Он был чиновником до мозга костей, который с самого рождения сосал карандашный грифель. Но Грюнвальд главным образом рассчитывал на нацистское чинопочитание. Бивен не мог поднять руку на одного из вышестоящих. Это было просто-напросто невозможно.

Он снова сделал шаг к офицеру. Тот отступил (все-таки).

— Во всяком случае, — тихо проговорил Бивен, — я-то остался в живых. А так будет не со всеми. Вспомни Макса Винера.

— И что?

— Грюнвальд, это расследование опасно. Те, кто его ведут, обречены.

Он увидел, как кадык забияки задергался, словно монетка, подброшенная в игре «орел или решка». Франц, сжав кулаки, развернулся, оставив того стоять на пороге.

— Кстати, Бивен…

Франц оглянулся.

— Мои соболезнования по поводу твоего отца. Но он наверняка не мучился. Старики вспыхивают как сухой хворост и…

Филип Грюнвальд не закончил фразу. Кулак Бивена врезался ему в нос, сломав его и отослав весь комплект — прилизанную челку, усы, мундир, начищенные сапоги — кувыркаться по паркету кабинета гауптштурмфюрера.

Он спускался по широкой центральной лестнице, когда столкнулся с Альфредом — которого только что искал. Заметив бывшего шефа, молодой офицер дернулся назад: скорее всего, он боялся, как бы Бивен снова не стащил у него ключи или не попросил о какой-нибудь компрометирующей услуге.

Франц поймал его за ворот и затолкал под каменные ступени, подальше от глаз и ушей гестапо.

— Как идет расследование?

— Но…

— Ты ведь в команде Грюнвальда?

— Да.

— Ну и?

— Топчемся на месте. Грюнвальд допросил десятки свидетелей вокруг озера Плётцензее. Никто ничего не видел.

— А как он объяснял причину допросов?

— Расследование и сбор информации. Но вообще-то, когда мы появляемся, никто не задает вопросов.

Значит, Грюнвальд не так глуп, как ему казалось. Он воспользовался ужасом, который внушает гестапо, чтобы перетрясти всех, не заботясь о последствиях. По сути дела, Geheime Staatspolizei так и действовала везде и всегда.

— Что еще?

— Грюнвальд заставил прочесать зону, где нашли Грету Филиц. Он надеется найти какой-нибудь предмет или улику…

Гауптштурмфюрер терял время. На каждом месте преступления провели доскональный осмотр, вызывали КТИ, чтобы проверить каждую мелочь и провести все возможные анализы. Впустую.

— А со стороны близкого окружения Греты?

— С этим сложнее. Она общалась исключительно с элитой, с представителями высшей власти. Но Гиммлер выдал Пернинкену карт-бланш, и тот сам приказал Грюнвальду плюнуть на предосторожности. Наши офицеры сейчас допрашивают всех ее подруг и знакомых — а это куча народу.

— А муж?

— Он ничего не говорит. Вроде как раздавлен горем…

Бивен снова увидел Гюнтера Филица, раскачивающегося на качелях в костюме Марлен Дитрих… Ладно, забудем. Грюнвальд вел расследование как большие маневры и тряс всех без разбора. Вообще-то, почему бы и нет? Его собственная тактика, основанная на нескольких фактах и помощи всего двух штатских, ничего не дала.

— Это все?

— Нет. Обергруппенфюрер сегодня дважды побывал у рейхсфюрера.

Бивен был по горло сыт всеми этими мудацкими эсэсовскими званиями. Полезная информация: несмотря на войну, несмотря на множество дел, которыми он «занимался», Гиммлер не забывал об Адлонских Дамах — и Бивен его понимал: четыре высокопоставленные жертвы, зарезанные и распотрошенные прямо под носом у эсэсовской диктатуры, — это явный непорядок.

Он посмотрел на часы — 14:00. Время построения. Он должен присоединиться к Totengräber.

— Я еще зайду к тебе, — бросил он, крепко сжав Альфреду плечо.

Он пересек каменный холл и спустился по другой лестнице, ведущей в подвалы, бывшие хранилища произведений искусства, которые теперь были разделены на множество мрачных камер.

Бивен зашел в раздевалку, где отбросы СС пили, жрали и пукали, не прекращая делиться друг с другом мерзкими историями, смесью постельных подробностей и детальных описаний той или иной казни.

Как раз сейчас Кохмидер рассказывал о лично им придуманном способе избавляться от останков. Главный падальщик мыслил себя «изобретателем». Он уже прославился в июне 1933-го, спуская в реку Даме трупы, упакованные в собственноручно сшитые им мешки с балластом.

Сейчас он придумал помещать головы трупов в деревянный ящик и заливать его цементом. Через несколько минут получится тело, голова которого весит около пяти кило.

— Бросьте это в воду, — ухмыльнулся он, — и посмотрите, каков будет результат!

Остальные закивали, восхищаясь подобным хитроумием.

Заметив Бивена, старавшегося проскользнуть как можно незаметнее, унтерштурмфюрер тут же вцепился в него мертвой хваткой.

— Сегодня мы немного разнообразим удовольствие, — предупредил он.

— То есть?

Чумазый офицер раскинул руки, как фокусник, собирающийся извлечь платок или голубя.

— Zigeuner!

Гитлер ненавидел евреев. Но он также не жаловал Zigeuner — цыган. В начале, во времена «Майн кампф», фюрера не слишком интересовали эти кочевники, но с течением лет таборные скитальцы умудрились убедить его, что они представляют собой наихудшую разновидность маргинального, асоциального, дегенеративного этноса. Отныне они являлись объектом особого внимания нацистов, и для новых гонений годился любой предлог.

И теперь команда Totengräber ехала в своем грузовике с платформой, послужившей накануне трупосборником, болтаясь, как мешки с картошкой, в запахах крови и вяленого мяса. К счастью, брезентовый верх был откинут. Потсдам. Михендорф. Зеддинер-Зе. Вскоре они уже двигались по сельской местности, истекающей жарой и солнцем. Пахло скошенным сеном и горелой травой.

Бивен сжался в углу платформы и постарался изгнать из головы все мысли, оставив лишь полную пустоту. Расследование. Работа. Прошлое… Все это должно маячить за границами его сознания. Наполовину задремав, он предпочел бездумно раскачиваться на ухабах в ожидании дальнейшей программы действий.

— Что там у нас сегодня? — все-таки спросил он наконец у соседа.

— Цыгане сваляли дурака.

— То есть?

— Вздумали сопротивляться во время облавы. Эсэсовцы уложили всех мужчин. — Сжав кулак, сосед вытянул указательный палец и оттопырил большой, изображая выстрел. — И никакой пощады!

— Это когда было?

— Вчера.

— И трупы так и пролежали там двадцать четыре часа?

— А чё такого? Они же не сбегут!

Грузовик свернул на грунтовую дорогу. Бивена охватило мрачное предчувствие. На фоне великолепных сельских пейзажей их ждал кошмар. Какая-нибудь старая добрая подлянка в духе СС, мерзкая и порочная.

Они доехали до широкой поляны, окаймленной подлеском. На опушке густого строевого леса раскинулись цветущие кусты, воздух был насыщен ароматами, каждый листочек переполнен соками и самой жизнью. Бивен подумал о пикниках, катании на лодке, послеполуденном отдыхе в купальных костюмах под звуки джаза из граммофона. Как много всего так никогда и не случилось в его жизни, да и сейчас вряд ли значилось в ближайшей повестке дня.

Пока грузовик трясся по рытвинам, едва не переворачиваясь, картина прояснялась. От обугленных кибиток в прозрачный воздух еще поднимался черный дымок. Казалось, на поляне громоздилась огромная куча тряпок, чуть подальше, уже у самого леса — холм коричневой грязи.

Еще несколько метров, и Бивен все разглядел. Груда тряпок на самом деле была пестрым скопищем людей — детей и женщин, которые стояли на коленях, локтем к локтю, и пели, выли, плакали. А холм темной земли оказался нагромождением голых гниющих тел, раздувшихся от жары и осаждаемых со всех сторон тучами мух.

Бивен прищурился и различил даже головы мертвецов, закостеневшие, склоненные, словно впечатанные друг в друга, как в пазле чистого ужаса. Некоторые улыбались, черты других застыли в гримасе из-за вздувшейся плоти и личинок, копошившихся под кожей. Многие были покрыты слоем мух, делавших их кожу еще темнее. Видны были и раны: добротная эсэсовская работа, пуля в висок или в голову, иногда в грудь.

Трагический хор не замолкал, заглушая рычание грузовика, буксовавшего в земле и коровьем навозе. Солдаты, стоя на платформе и держась за ограждение, разглядывали надсаживающих горло женщин.

Их голоса потрясали и в то же время звучали невыносимо. Нечто исторгающее слезы, разрывающее вам сердце и совершенно непонятным образом приносящее облегчение. Хриплые, сдавленные голоса, проникающие в самую глубину души и высасывающие из нее чувства, как кровавую мокроту.

В центре стояла женщина непонятного возраста (иссиня-черные волосы, покрытое морщинами лицо); солистка вела речитатив, перекрывающий звучание хора, а женщины и дети теснились вокруг нее, как племя вокруг своего тотема. Самым поразительным было то, что этот ансамбль, одетый в лохмотья с многочисленными золотыми и серебряными вкраплениями, смотрел прямо в глаза трупов — глаза мужей, братьев, отцов, чьи животы вздувались на глазах, а щеки, отливающие прозеленью, уже ввалились, обнажив десны, покрытые кишащими муравьями.

На траве были разложены сплетенные из цветов гирлянды, обводившие кольцом хор.

— Herrgott![150] — пробормотал сосед. — Это еще что за бардак?

Бивен не ответил. Все вместе напоминало священную церемонию — ужасающую, необъяснимую, взывающую к древним богам и невидимым духам.

Грузовик остановился, могильщики спрыгнули на землю. Солдаты оскальзывались в черной грязи и с трудом удерживались на ногах. Они подошли к эсэсовцам, которым было поручено надзирать за всем этим мирком.

— Scheiße! — прорычал один из них. — Где вас носило? Мы здесь с самого утра дышим этой вонью и слушаем их вой! Сил уже нет!

Бивен посмотрел на цветочные гирлянды.

— Вы позволили им плести венки?

— Да нет же, кретин. Обычное их занятие. Они же мусорщики.

Как любой крестьянин, Бивен боялся цыган. Его голова была забита кучей россказней и суеверий. Эти люди поддерживали тайные связи с оккультным миром, могущественным и внушающим тревогу. Как их ни преследовали, как ни гнали, они все равно были сильнее.

— Почему вы их прикончили?

Рядовой пожал плечами, каска съехала ему на глаза. Бивен заметил, что его маузер даже не был взведен.

— Это не мы, — пояснил рядовой, — это вчерашний батальон. Они вроде как не захотели следовать, куда было велено, или еще чего. Да и какая разница, где они сдохнут, что тут, что в лагере, один черт. Зато экономия на транспорте.

— А дети и женщины?

— В Марцан.

НСДАП начала наводить порядок еще перед Олимпийскими играми 1936 года. Все цыгане из берлинских предместий были отправлены в лагерь Марцан на возвышенности Барним, на северо-востоке долины Шпрее.

Франц заметил в этом хаосе — плачущие дети, поющие женщины, могильщики, которые били цыган лопатами, чтобы заставить заткнуться, — одну деталь, отличающуюся особой жестокостью. Среди гниющих тел несколько живых были накрепко привязаны к трупам. Бивен слышал об этой пытке, которую применяли в концлагерях, — эсэсовцам она казалась хорошей шуткой.

При виде голых людей, скованных с мертвецами и самих ставших падалью, заразившись разложением, он почувствовал, как внутри поднимается недобрая волна. Сколько же смрадных придумок, ненужной жестокости, это просто уму непостижимо…

Он отбросил лопату и достал свой нож, прекрасный нацистский кинжал, хранимый в память о былой славе. В несколько шагов оказался рядом с грудой трупов и разрезал путы маленького, совершенно черного человечка, состоящего из одних мускулов, обтянутых шелковистой кожей, потом освободил высокого стонущего здоровяка и последним — того, кто выглядел скорее мертвым, чем живым.

В воцарившемся волнении из хора выскочил мальчуган и бросился к высокому парню. Необязательно было говорить на языке Zigeuner, чтобы догадаться, что встретились отец и сын.

В этот момент появился один из Totengräber, уже занося свой заступ и готовясь разнести череп ребенка. Бивен схватил его за ворот и приставил лезвие к горлу. Изумленный эсэсовец уронил орудие в грязь.

— Убирайся. Иди копай свою дыру и забудь про них, иначе, клянусь, я тебя самого здесь зарою.

Тот подобрал свою лопату и испарился.

Кохмидер, издалека наблюдавший за сценой, заорал:

— Полегче, Бивен! Не ты теперь командуешь.

Франц поднял штаны и рубашку, валявшиеся среди прочего барахла на траве, и сунул их стоящему рядом человечку, казалось вырезанному из черного дерева. Одеваясь, цыган принялся болтать на совершенно нечленораздельном жаргоне, из которого Бивен понимал только какие-то обрывки:

— Кореш, не забуду чё ты тут для меня сделал… братан, эти суки, друган, эта срань грю кореш… они однажды заплатят за все свои подлянки…

Он сплюнул на землю, недалеко от сапог Бивена.

— Извини, «кореш», я совершенно не понимаю, что ты говоришь.

— Не важно, братан, грю ж, друган, я тебе отплачу.

Бивен не очень представлял, как этот огрызок с физиономией бродяги, в жеваных штанах, спадающих на босые ноги, на полдороге в какой-нибудь концлагерь, сможет однажды отплатить ему хоть малейшей услугой. Однако он улыбнулся, и мужчина ответил ему улыбкой — золотые зубы блеснули в окружении фиолетовых десен.

Бивен смутно почувствовал, что цыган сказал правду: он вернет долг.

Кампенская часовня рядом с Александерплац была скромным зданием из черного известняка. Желания немедленно обратиться в истинную веру она не будила, но дышала мирным, скромным очарованием, что служило контрастом окружающему ее оглушительному грохоту.

Симон, ничего по сути не объяснив, предложил Минне сходить на шестичасовую службу. Минна позволила себя убедить.

После визита к Сильвии Мютель в «Бабельсберг» они проявили незаурядную настойчивость, уговорив устроить им просмотр «Космического призрака» в одном из залов, где обычно прокручивают рабочие пробники фильмов.

Симон связывал большие надежды с этим просмотром, — без сомнения, он рассчитывал обнаружить там некий ключ, послание или же просто след, который позволит лучше понять одержимость убийцы. В результате они ознакомились с самой банальной научно-фантастической лентой. Скучный сценарий, актеры без всякой харизмы, декорации из папье-маше… Даже Призрак казался безобидным. Вид этого монстра, проникающего на корабль под драматическую музыку в ореоле многозначительных теней, вызывал скорее смех.

Они решили провести оставшийся час в маленьком кафе с матовыми окнами неподалеку от Кампенской часовни. В очередной раз перетасовали всю историю, рассмотрели каждую деталь, перебрали все гипотезы — и не продвинулись ни на йоту.

Пора было отправляться на это почти тайное богослужение, которое обещало пролить новый свет на Адлонских Дам — по крайней мере, так намекнул ей Симон, сам прислушавшийся к одной из них, некоей Магде Заморски.

В часовне Минне стало не по себе. Она не привыкла к таким скромным культовым местам. Ее родители, даже когда им в голову приходила фантазия выставить себя смиренными протестантскими грешниками, выбирали крупнейшие памятники столицы: берлинский кафедральный храм — чудовищное сооружение с тремя куполами на Музейном острове, Французский собор на Фридрихштрассе или же церковь Памяти императора Вильгельма у въезда на Ку’дам… Все тяжелое, массивное, немецкое. Помпезные здания, вполне соответствующие противоречивой вере фон Хасселей, сочетавшей простоту и чванство, сдержанность и бьющую в глаза роскошь.

Заняты были только первые ряды, а алтарь в центре хора сиял, как рождественский вертеп. Симон и Минна проскользнули направо и пошли вдоль рядов молитвенных скамеек, пока не нашли местечко за каменной колонной.

Минну озадачивали настенные фрески — у протестантов не очень принято отвлекаться на суетные изображения библейских сцен. А тут ангелы воспаряли к затянутому облаками своду, святые закрывали глаза и молитвенно складывали руки, Христос нес свой крест, полустертый множеством лет и взглядов.

Она вытянула шею, заметив священника, совершавшего богослужение, и с трудом поверила своим глазам, увидев то, что перед ней открылось. Над дарохранительницей был натянут флаг со свастикой, а руны Черного ордена разрывали глубину апсиды, словно двойная трещина, позволяющая фюреру следить за каждым лично. Разумеется, наличествовал и орел рейха: его когти впивались в дерево алтаря. Не хватало только кинжалов и факелов, чтобы почувствовать себя на одной из обожаемых нацистами языческих церемоний.

Все или почти все мужчины были в форме. Зеленой, черной, серой. Минна уже давно оставила попытки их различать. Женщины явились из мира элегантности. Она никогда не видела Адлонских Дам, но была уверена, что большая часть здесь присутствующих — члены клуба. Самые красивые женщины Берлина… Они были здесь, с низко склоненными головами и смеженными веками, сосредоточенные и молчаливые. Но какому Богу они молились?

— Ты их знаешь? — тихо спросила Минна у Симона.

Тот кивком подтвердил. Как и она, он был явно поражен этой вечерней, походившей на черную мессу.

— Братья и сестры…

Священник вел службу как ни в чем не бывало, словно это святотатственное окружение представлялось ему вполне естественным. В его речи тоже чередовались цитаты из Библии и изречения Гитлера. У Минны в голове мелькнуло слово «синкретизм», но здесь речь шла не о соединении двух культов, а скорее о слиянии религии и политических установок, что в результате порождало любопытную смесь.

Минна не могла оторвать глаз от женщин — на фоне свечей и креста они, казалось, пребывали в экстазе. Безоглядная вера чуть ли не наделяла их свечением вокруг головы. Это был уже не фанатизм, а экзальтация посвященных, озарение одержимых.

Пришло время проповеди, и священник мягким спокойным голосом начал описывать вторжение в Польшу с точки зрения христианских ценностей, и в его интерпретации фюреру пришлось прибегнуть к своей сверхъестественной силе, дабы отразить тайные порочные нападки этих дегенеративных славян:

— «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных»[151].

Минна хорошо знала этот отрывок из послания к Ефесянам святого Павла Тарсийского и никак не могла понять, при чем оно здесь. В устах священника послание звучало как призыв к немцам пройти по всей Европе, уничтожая все неарийское.

— Помолимся, братья! — возгласил он, воздевая руки.

Веки снова опустились, словно клацнули затворы расстрельного взвода. Вот-вот начнется атака. Следует всеми силами призвать Господа — дабы Он не оставил Его избранника, Его инструмент и даже, почему бы нет, Его сына…

Ужаснувшаяся Минна бросила взгляд на Симона. В насыщенной благовониями полутьме у того был странный вид. Как у ограбленного разбойника или плута, угодившего в собственную ловушку. Его, на протяжении многих лет старавшегося перехитрить своих пациенток, по сути, откровенно водили за нос. Адлонские Дамы, которых он держал за перепуганных жен или пустоголовых кокеток, на самом деле принадлежали к самым фанатичным поклонницам фюрера.

Минна была не так удивлена, как психоаналитик. Ее всегда интересовало отношение немок к нацизму. В 1933-м они дружно голосовали за НСДАП; NS-Frauenschaft (Национал-социалистическая Лига женщин) к 1935 году насчитывала два миллиона членов, а на сегодняшний день их число перевалило за десять миллионов.

Необъяснимым чудом Гитлер с его невзрачной внешностью и смехотворными усиками умудрился очаровать немок не меньше, чем какая-нибудь кинозвезда. Он рыгал в микрофон, карикатурно размахивал руками, вел себя как псих, которого пора вязать, — и все равно внушал им неослабевающие страсть, пыл и слепое поклонение. Гитлер, электрогенератор этих дам.

Поэтому Минна не удивилась, что и самые сливки берлинского общества оказались во власти того же феномена. За своими манерами великих ветрениц Дамы скрывали принадлежность к суровой секте, безраздельно преданной хозяину рейха.

— Пойдем отсюда? — предложил Симон.

— Ты прав, — бросила она, пихнув его локтем в бок. — На сегодня мы достаточно наслушались всякой хрени.

Вернувшись на виллу, Минна нашла карту Берлина и разложила ее на длинном столе в гостиной — массивной раздвижной конструкции из розового дерева и палисандра. Прижала края несколькими книгами. Потом достала горсть мелких монет.

Она решила восстановить всю историю с нуля — и не спрашивайте меня зачем. Оба мужчины — все еще насупленный Симон и вылезший из-под душа Бивен — довольно скептически наблюдали за ее манипуляциями.

— В пятницу, четвертого августа тридцать девятого года вот здесь, на оконечности Музейного острова, было обнаружено тело Сюзанны Бонштенгель.

Она положила монетку на оконечность острова, рядом с музеем Боде.

— Две недели спустя, в субботу, девятнадцатого августа, нашли тело Маргарет Поль в Кёльнском парке, рядом с медвежьим рвом. Это недалеко от Музейного острова, что и заставило Крипо предположить, что убийца как-то связан с этим районом. Первый ложный след.

Она положила второй пфенниг на берег Шпрее.

— Еще через двенадцать дней гуляющие по северо-западу Тиргартена заметили тело Лени Лоренц рядом с замком Бельвю.

Симон не выдержал первым:

— Мы все это выучили наизусть. К чему ты ведешь?

Минна его проигнорировала. Новый пфенниг.

— В это воскресенье четвертая жертва. Грета Филиц. Убита на берегу озера Плётцензее. Несмотря на то что место довольно людное, труп обнаружили только к середине дня.

На этот раз вмешался Бивен:

— Нам больше нечем заняться?

— Нет, — бросила она, кладя последний пфенниг на синее пятнышко водоема. — Потому что убийца следует определенной логике, и мы должны попытаться ее понять.

Симон сложил руки на груди с этакой саркастичной свирепостью:

— Отлично, слушаем тебя.

— Первое, что бросается в глаза: ритм убийств ускоряется. Приступы безумия убийцы учащаются, или же его что-то подгоняет, некое внешнее обстоятельство.

— Например?

— Война. Конец лета. Лунный цикл. Миграция птиц. Откуда мне знать? Но этот убийца торопится завершить взятую на себя миссию…

— Допустим. И что?

— Другой факт, — продолжила она, отметая вопрос, — он всегда подстраивает все так, чтобы привести жертв на берег реки или озера. Вода, без сомнения, является частью его смертоносного ритуала.

Симон поднял руку: его снова охватил азарт расследования.

— Все намного проще. Мраморный человек непревзойденный пловец. Он убивает рядом с водоемом, чтобы скрыться вплавь. Вот и все.

Минна встала и направилась к бару — китайскому шкафчику с лакированными стенками, по которым вились драконы и орхидеи. Она сдвинула дверцу и, как положено хозяйке, поднесла каждому бокал коньяка. Алкоголики или наркоманы называют это «делиться», но в действительности дело всегда в другом — в желании увлечь других в ту же бездну.

— Что мы можем предположить относительно личности убийцы? — снова заговорила она. — Он знаком с жертвами. Он с легкостью убеждает их последовать за ним в то место, которое он выбрал.

Бивен отмахнулся в знак несогласия:

— Сначала Крипо, а потом гестапо проверили всех близких, все связи жертв, и это ничего не дало.

— Может, мы заблуждаемся. Может, убийца располагает другим способом убеждения.

— Например?

— Мундиром.

Франц снова устало отмахнулся:

— Еще один след, который мы отработали. Нацистский офицер. Кинжал. И так далее. Еще один тупик. Кстати, мне не верится в типа в мундире, способного «похитить» этих женщин. Во-первых, они бы не поддались. Потребовался бы как минимум обергруппенфюрер, чтобы их убедить. И не забудьте, они всякий раз совершенно незаметно растворялись в воздухе. Это не вяжется с блестящими погонами и скрипучими сапогами.

Минна положила руки ладонями на стол:

— Отлично. Еще один большой вопрос — маска. Почему убийца в момент совершения преступления надевает маску?

— Это уже обсуждалось тысячу раз, — вмешался Симон. — Мы с тобой сегодня просмотрели фильм и ничего из него не извлекли. Наш убийца помешан на маске, а еще на снах, вот и все, что можно сказать. Он и самого себя считает сновидением. Сновидением, несущим смерть.

Бивен хмуро заметил:

— Ну и зачем все снова перебирать? Понятно, что наш субъект больной псих, но нам это ничего не дает в смысле способа поймать его.

У Минны вроде открылось второе дыхание:

— Значит, единственное, что у нас остается, — это «Лебенсборн».

— То есть?

— С большими шансами Грета Филиц обратилась за оплодотворением в клинику «Цеертхофер». А что, если и остальные тоже?

— С чего ты это взяла?

Психиатр уставила свои черные глаза в око циклопа Бивена:

— Мы с Симоном сегодня присутствовали на странной мессе. Нацистские духовидицы, которые от всей души молятся, чтобы фюрер обрел свое жизненное пространство.

— Не понимаю.

— Можно предположить, что, несмотря на легкомысленные манеры, Сюзанна, Маргарет, Лени и Грета тоже принадлежали к этим фанатичкам. Почему бы им не подарить ребенка Гитлеру?

— Допустим. Какая связь с их убийством?

— Не знаю, но следует поближе познакомиться с «Лебенсборн».

— Ноль шансов туда проникнуть. Это настоящие бункеры.

— У меня есть план.

Бивен присвистнул. Симон вздохнул. Похоже, их совершенно не привлекала перспектива втравиться в очередную авантюру в духе фон Хассель.

— Вы не беспокойтесь, — заверила Минна, заметив их замкнувшиеся лица, — я сама разберусь.

— Это как?

— Пойду по следам Адлонских Дам. Попрошу, чтобы меня оплодотворили в одной из их клиник.

Бивен, катающий свой бокал с коньяком в ладонях, не смог скрыть удивления:

— А что потом?

— У меня будет доступ к их картотеке, чтобы проверить эту гипотезу и узнать, обращались ли Дамы в «Лебенсборн» и кто отцы зародышей.

— Какая связь с убийствами?

— Возможно, речь идет об одном и том же… производителе. И об одном и том же убийце…

Симон хлопнул в ладоши, словно аплодируя несусветному абсурду:

— Час от часу не легче! А с какой стати производителю стать убийцей?

— Это еще одна из моих гипотез.

— А почему не врач? Или медсестра? Или, на худой конец, консьерж?

— В любом случае, оказавшись на месте, я смогу узнать имена, определить, кто за этим стоит. Я…

— Кандидатки в «Лебенсборн» проходят жесточайший отбор, — прервал ее Бивен.

— Ну и что?

— Не хочу тебя обидеть, Минна, но у тебя ноль шансов, что тебя примут.

— Почему?

— Им нужны прежде всего блондинки атлетического сложения. Согласись, совсем не твой профиль.

— Ты забыл про главное — мою кровь. Пусть я невысокого роста и темноволосая, я фон Хассель. У меня самая чистая родословная во всем Берлине. Наша семья восходит как минимум к двенадцатому веку, и мы принадлежим к одному из самых благородных родов. Тысячелетний рейх не может отказать такой кандидатуре.

Пришел черед Симона улыбнуться:

— Поговорим о твоей крови. — Он протянул руку над столом и вынул бокал из ее пальцев. — Если ты действительно хочешь попробовать провернуть этот трюк, то придется тебе придерживаться сухого закона. В твоих венах полно алкоголя. Ты не пройдешь и первичного обследования.

Минна сглотнула — слюны не было ни капли.

— Ты на это способна? — спросил Симон.

— Без проблем.

Симон решил вернуться домой пешком по берегу Ландверканала, а потом вдоль Шпрее до Потсдамской площади — пять километров быстрого шага пойдут ему на пользу.

Итак, малышка фон Хассель снова отхватила самый жирный кус. Ее планам проникновения в «Лебенсборн» дана зеленая улица. Еще один способ покрасоваться. И ни малейшего интереса к маске и фильму «Космический призрак»… Однако именно в этом направлении они рано или поздно найдут убийцу! Психически неуравновешенный человек — актер, режиссер, техник, кто угодно со съемочной площадки — помешался на этой маске. Восемь лет спустя, когда стремление к убийству стало непреодолимым, он связался с Рут Сенестье и заказал себе еще одну…

Проходя мимо Шелл-хауса, огромного, недавно построенного здания, чей фасад воспроизводил движение волны, Симон принял решение. В очередной раз он продолжит расследование в одиночку — посетит съемочные площадки в «Бабельсберге», найдет другие афиши, отыщет имена членов съемочной группы «Космического призрака»…

Он все еще составлял в уме список предстоящих действий, когда уже добрался до своей улицы. Тротуар перед его домом стал ареной необычного оживления — и в то же время привычного для Берлина 1939 года.

Изгоняли евреев.

Из окон выкидывали мебель, стекла разлетались, ковры парили… Люди в форме, а также в штатском наблюдали за происходящим, стоя в характерной позе надсмотрщика: ноги расставлены, руки заложены за спину — следили, чтобы выселение проходило по всем правилам искусства.

Еще несколько шагов — и он осознал, что речь идет о его собственной квартире. Моргнув, он узнал среди осколков на асфальте консоль работы Марселя Бройера[152], совершенно такую же модель, что украшала его спальню, потом низкий столик с полочкой, знакомый светильник… Его собственная мебель!

Он бросился бежать, нащупывая в пиджаке документы.

— Эй, прохода нет.

Перед ним стоял гестаповец в штатском.

— Я живу в этом доме, — залепетал Симон. Он шарил по карманам, но никак не мог найти бумаги. — Вы громите мою квартиру! Это какая-то ошибка!

Нацист — ворот поднят, на голове мягкая шляпа — расплылся в улыбке:

— Так всегда говорят.

Наконец Симон вытащил свое удостоверение личности. С ухмылкой полицейский пропустил его. В момент, когда он входил в подъезд, ему пришлось увернуться от падающей на голову картины Пауля Клее.

Он взлетел по лестнице и увидел, как его свернутый ковер с узорами под Кандинского летит через перила, чтобы приземлиться внизу.

На входе в квартиру солдаты и полицейские развлекались вовсю. Они обдирали обои, разбивали стулья, резали картины. Это зрелище мгновенно привело его в чувство. Он представил собственный череп под сапогами этих животных.

Симон зашел в свою разгромленную квартиру и как можно вежливее обратился к одному из штатских. Предъявил свои документы, напомнил, что у него много друзей в НСДАП и…

Вместо ответа тот полез в карман, достал оттуда листок и сунул ему в руки:

— Тебя экспроприировали, козел. Оставь этот документ на память.

Симон яростным жестом отбросил бумагу и рухнул. Он приземлился задом на пол и облокотился спиной о стену. Его начала бить крупная дрожь, и он никак не мог ее унять. После мебели и ковров в окно полетит он сам.

Мужчина — от него несло чесноком, кожей, кровью — наклонился и заговорил ему на ухо:

— Нас достали всякие мелкие рвачи типа тебя. Это война, приятель, и больше нет места для таких жиголо, как ты. Bastard![153]

Симон в долю секунды весь покрылся потом. В приотворенную дверь он увидел полный хаос в своем кабинете, перевернутый письменный стол, раскиданные папки — белые листы летали, как птичьи перья.

Вскоре между тяжелыми башмаками и кожаными плащами он различил нечто худшее: незваные гости взломали дверь его подсобки и теперь уничтожали его диски — столько лет усилий, исследований, пренебрежения врачебной тайной… Граммофон был разбит вдребезги. Его раструб сплющили, и он валялся на паркете смешным треугольником.

Симон разрыдался.

Никто не обратил на него внимания. Разрушение, если относиться к делу ответственно, — захватывающее занятие. Он вытер глаза и дополз на четвереньках до порога спальни: эти сволочи разбили облицовку шкафов, изрезали его бесценную ширму, но по непонятным причинам пощадили предмет, назначение которого наверняка было им неизвестно: его «машину для чтения снов», стоящую у изголовья кровати.

Одним прыжком он оказался на ногах и кинулся туда. Выключил машину из сети, обернул кабель и многочисленные провода, подсоединенные к электродам, вокруг главного корпуса прибора и вышел из комнаты с аппаратом под мышкой.

У выхода он нос к носу столкнулся с гестаповцем снизу.

— Кто вам приказал это сделать? — заорал Симон, забыв про свой страх.

На лице у того снова появилась улыбка, похожая на воспаленную рану. Не ответив, он нагнулся и подобрал листок, который Симон швырнул на землю несколько минут назад. И медленно развернул его.

— Для лекаря ты не слишком наблюдателен. Это же написано внизу, жалкий ты говнюк. «Приказ гауптштурмфюрера Грюнвальда».

Тот мужик с закрученными усами. Нацист, который арестовал его и грозил самыми страшными пытками. С чего он на него ополчился?

Гестаповец свернул бумагу в комок и засунул Симону в рот. Затем, схватив за плечи, развернул его и пинком в зад столкнул вниз по лестнице.

Хрипя с бумажным комом в горле, Симон как мог цеплялся за перила, но все же поскользнулся, растянулся спиной на ступенях и так доехал до нижнего этажа; аппарат перелетел у него через голову.

Наполовину задохнувшийся, он наконец выплюнул бумажный кляп. Если он когда-либо задавался вопросом, какова на сегодняшний день его рыночная цена в Берлине, то теперь выяснил свою котировку со всей определенностью: пинок башмаком в задницу и ухмылка в качестве прощания. Даже не быстрая казнь прямо на улице или поездка в один конец в какой-нибудь концлагерь…

Это было бы слишком хорошо для недоноска вроде него.

У него больше ничего не осталось. Ни кабинета, ни дома, ни пациентов. Досье исчезли, записи уничтожены — и все двери перед ним отныне были закрыты. Перед ним, Симоном Краусом, который давал сто очков вперед всем психиатрам Берлина и спал с некоторыми из самых красивых женщин города…

Уже давно он спрашивал себя, каково это — быть евреем в Германии в тридцатых годах. Собственное нынешнее положение дало ему это ясно распробовать — и вкус был горьким. Свободное падение, и ни единой протянутой руки, ни единого камня, за который можно удержаться.

Вцепившись в свой аппарат, он отправился обратно на виллу Минны, единственное место в Берлине, где он мог переночевать. Найти приют в одной из самых знаменитых аристократических немецких семей — не так уж плохо для парии.

Двигаясь вдоль канала, он пересек часть Тиргартена и пошел по Восточно-Западной Оси, огромному проспекту, обустроенному нацистами, чтобы принимать их чудовищные парады — гусиный шаг и вскинутые руки. Симон все шагал и шагал в тени флагов со свастиками и белых колонн, на которых громоздились позолоченные орлы.

У подножия этих мрачных столбов, надменных символов мощи, готовой все раздавить на своем пути, его собственное одиночество и жалкое положение показались ему почти комическими. Его ткнули мордой в его же собственную мизерность, бездумье, цинизм — все эти годы он мнил себя победителем, в то время как ему всего лишь давали отсрочку…

А может, он должен рассматривать это падение как милость, как возможность принести пользу, вычислить убийцу женщин, снова начать работать в клинике…

Но какое Симону было до этого дело сегодня вечером? Ему казалось, что в голове лопнул какой-то сосуд и кровь медленно растекается по мозговым извилинам, как черные чернила, поглощающие разум…

Он дошел до Берлинской оперы, которую нацисты переименовали в «Deutsche Oper». Еще одна нео-какая-то улица, расширенная и утяжеленная, чтобы служить культу воцарившейся власти…

Симон направился прямиком на юг, углубившись в сеть улиц с резиденциями, среди которых располагалась вилла Минны. Наконец показался парк с мощными кронами и зелеными купами. Эта картина его успокоила.

Звонить у ворот не пришлось — решетка была не закрыта. Он прошел по тонущей в ночи лужайке. Он не испытывал стыда, возвращаясь в отчий дом, можно сказать, нагим. Бредущий человечек в растерзанном костюме, с косо свисающей когда-то напомаженной прядью, шатающийся от усталости и отупения, возможно, был самым точным отражением того, чем он являлся в действительности.

Входная дверь была заперта. Он позвонил, но единственным ответом был жуткий крик. Нечто вроде пронзительного воя, в котором смешались удивление и ярость. Женский голос.

Створка приоткрылась, явив искаженное лицо Бивена, и на Симона обрушился новый крик, яснее и ближе. Он доносился откуда-то сверху.

— Тебя и на час нельзя оставить, чтобы ты не начал пытать людей?

— Ты вовремя, — отозвался Бивен. — Мне нужен врач.

Новый крик. Животная мука сменилась дьявольской яростью — будто заточенный где-то демон выплескивал свою беспомощность.

Они поднялись на второй этаж и зашли в то, что, наверное, было спальней Минны. Ее саму он сразу не узнал. Она извивалась на кровати в грязной ночной рубашке. Ее лицо преобразилось. Кожа стала бесцветной. Глаза сверкали болезненным воспаленным блеском. Губы стали сиреневыми и будто раздулись.

— Как только ты ушел, она захотела выпить. Мне удалось ее успокоить. Потом она кинулась к бару. Мы дрались. Потом у нее начался приступ… я уж не знаю чего… Я дотащил ее досюда. И уже несколько часов пытаюсь ее утихомирить…

Белая горячка. Алкоголизм Минны был не шуткой. Симон не мог отвести глаз от ее почти синих губ, запекшихся от невыразимой жажды.

В госпитале Симон Краус часто сталкивался с хроническими алкоголиками, страдавшими и циррозом, и деменцией. Физический и ментальный распад, и он прекрасно знал, как начинается обратный отсчет.

Судя по тому, как обстояло дело, Минна всю ночь будет видеть бегающих под ее подушкой крыс или чувствовать заползающих под ночную рубашку змей.

— Ее постоянно рвет. Она даже обделалась.

Симон поискал ванную. Аптечка такой токсикоманки должна быть забита наркотой и сильнодействующими психотропами.

Белая горячка. Точного объяснения этому не нашли, но алкоголь действовал на нервную систему как депрессант. Если резко остановить его прием, можно вызвать ответную гиперактивность мозга, доходящую до бреда.

Как он и ожидал, аптечный шкафчик ломился от пузырьков, склянок, пилюль. С первого взгляда могло показаться, что это запасы для оказания первой помощи, но там были только наркотики. Кокаин, морфин, гашиш, опиум, эфир…

Симон заметил в этой свалке несколько сильных препаратов, но понял, что с таким запозданием давать их Минне нельзя. Мельчайшая доза этих веществ оставит след в крови и сведет к нулю все ее старания выглядеть clean[154]. Им придется, наоборот, позволить ее мозгу плыть всю ночь по течению — и ждать, пока безумие не исчерпает само себя до полного исчезновения. Все, что он мог сделать, — это удовлетворить ее физиологические потребности.

Прежде всего, восполнить нехватку жидкости в организме. В другом шкафу он отыскал калий, магнезию и какие-то витамины. Нашел также шприцы, катетеры и флаконы, из которых можно было соорудить импровизированную капельницу.

С полными руками он вернулся в спальню и нашел Минну в еще более тяжелом состоянии. Скорость развития приступа была поразительной.

— Помоги мне! — прорычал Бивен, пытаясь совладать с бьющейся на кровати Минной.

Симон сгрузил свою поклажу, снял пиджак и схватил запястья молодой женщины; ее дыхание, пот, слезы — все воняло алкоголем. Яд просачивался через мельчайшие поры кожи. Отрава пропитала простыни, одежду, ее волосы.

Он с трудом удерживал ее, пока она между двумя воплями вставляла ругательства, мольбы и стоны. Эта близость — не с самой Минной, а с тем монстром, которого она скрывала в себе, — казалась ему непристойной.

Бивен вернулся с поясами от пеньюаров и платьев, с ремнями от чемоданов… Он принялся привязывать запястья и щиколотки Минны к прутьям кровати. Наконец-то Симон смог ослабить хватку — Минну по-прежнему сотрясали спазмы.

Приступ, конечно, скоро закончится. Завтра утром она придет в себя. Начнется битва с абстиненцией… если Минна сумеет выдержать. Симон не испытывал особого оптимизма. Он был уверен: стоит ей завершить обследование в «Лебенсборн», и малышка фон Хассель примется закладывать с новой силой.

Ее обследование в «Лебенсборн»… Даже сами слова казались ему абсурдными. Он не мог себе представить, как эта маленькая тощая брюнетка явится в стопроцентно арийскую клинику и потребует себе производителя, как просят выписать рецепт. А потом? Придется ли ей спать с офицером СС? И все это ради того, чтобы порыться в двух-трех ящиках в регистратуре медицинского заведения?

Симон снова отправился в ванную. Вымыл руки и лицо, постарался стереть следы рвоты с галстука — тщетно. Все это напомнило ему: отныне у него один-единственный костюм, тот, что на нем, и у него больше нет дома.

Он вернулся в спальню и увидел, как Бивен водит махровым полотенцем под спиной Минны. По всей видимости, она снова помочилась в постель. Краус молился, чтобы у нее не осталось воспоминаний об этом приступе.

Она заснула. Симон взял стоящий у туалетного столика стул, развернул его и уселся. Только теперь он обратил внимание на обстановку.

Это была спальня немецкой девушки, но не в классическом варианте. Минна фон Хассель несколько лет назад мечтала не о балах и не о прекрасных принцах. Она развесила на своих стенах афиши мрачных спектаклей, экспрессионистских фильмов, конференций по психиатрии, французской литературе или истории анархии — всему тому, что было в ходу до 1933-го. Он также заметил на полках книги по медицине и философии, а рядом — поэтические сборники. И еще старые плакаты, призывающие на демонстрации Wandervögel («Перелетных птиц») — этаких богемных скаутов, ратовавших за возврат к природе и пацифизм. Симон так и видел Минну мечтательным подростком в долгих походах, читающей по вечерам при свете костра Райнера Марию Рильке или Артюра Рембо.

Его взгляд вернулся к неподвижно лежащей молодой женщине. У нее было тело гимнастки, маленькие выпуклые лягушачьи ягодицы и широкие худые плечи. Внезапно перед его глазами вместо недокормленной женщины с землистой кожей в грязной ночной рубашке возникла избалованная малышка, всячески опекаемая дочка богачей, бегущая по парку в платье с оборками и пышных панталончиках.

Девочка смеялась на берегу реки, а ее отец или мать, не важно, хватали ее за руки и начинали кружить, кружить над солнцем и яркой травой. Вдруг ее отпускали, она больше не смеялась, она погружалась в реку. Ничего не понимая, она, барахтаясь в бурных водах нацизма, смотрела, как удаляются ее родители, как истаивает обещание вечного счастья…

Та девочка теперь превратилась в молодую женщину у последней черты, лежащую в загаженной постели. Она стала этим ничтожным созданием, пропитанным алкоголем и наркотиками, которое тщилось спасти других, хотя не могла спасти даже саму себя…

Плитки шоколада. Брецели. Цельнозерновой хлеб на дрожжах. Сушеные сморчки. Маринованные корнишоны. Балтийская икра. Тыквенное масло. Консервированная красная капуста. Баночки с черничным вареньем. Мед из Черного леса…

Бивен не верил своим глазам. Он только что проснулся и, сунувшись в первый попавшийся кухонный шкафчик, обнаружил пещеру Али-Бабы. Сейчас, когда Германия вступила в войну и еда уже отпускалась по карточкам, здесь нашлось бы чем прокормить полк тонких гурманов на протяжении многих недель…

Бивен утратил привычку есть. Дома у него не было плитки, а бурда, которой кормили в гестапо, больше напоминала месть евреев. Заранее облизываясь, он аккуратно открыл баночку меда и вдохнул запах. Ему показалось, что все его вкусовые органы стали такими же тягучими и маслянистыми, как эта янтарная субстанция.

— Я тебе не помешала?

Франц чуть не выронил банку. У него за спиной стояла Минна, только что из-под душа, воскресшая, одетая, с еще влажными волосами. К ней вернулись краски — щечки цвета алой розы навевали на мысль, что она всю ночь занималась любовью.

Он недоверчиво указал на содержимое шкафа:

— На какой планете ты живешь?

— На планете моих родителей. Угощайся. Не стесняйся. Мне привозят ежедневно.

— А продуктовые карточки?

— Фон Хассели такого слова не знают.

Он еще раз глянул на забитые полки.

— И ты все это съедаешь?

— Даже не прикасаюсь. Ты же прекрасно знаешь, я питаюсь тем, что льется. А мой дворецкий через два-три дня тихонько прибирает к рукам все поставки.

Она подошла к плите и поставила кипятиться воду. Точными экономными движениями — сразу видно, что она у себя дома, — она принялась перемалывать зерна кофе в старинной кофемолке.

— Как ты себя чувствуешь?

— Опустошенной.

— Это было тяжело.

— Особенно для меня.

Бивен открывал ящики в поисках ложечки.

— Вон там, — сказала она, указывая на самый дальний.

Он нашел, что искал, и без промедления попробовал мед. Это было так потрясающе сладко, что у него подкосились ноги и он упал на стул. Минна теперь колдовала с компрессионной кофемашиной, больше похожей на агрегат алхимика.

Не торопясь, она налила им по чашечке кофе, аромат которого мгновенно вернул его в забытые времена, проведенные на ферме, к кофе его матери.

— Во всяком случае, — заметил он смягченным от меда голосом, — у тебя больше нет алкоголя в крови.

— В крови нет. А вот в голове…

— Этого при обследовании не будет видно.

Она вытянула перед собой руку, проверяя, не дрожит ли она.

— Надеюсь.

— Какой сейчас план действий?

— Я привожу себя в порядок, и вы отвозите меня в «Лебенсборн».

— Ты записалась?

— Я делаю ставку на спонтанно явившуюся кандидатуру.

— «Эффект фон Хассель», да?

— Именно.

Бивен уже умял полбанки. С потерявшим чувствительность ртом он смотрел, как Минна прикуривает сигарету. На ней было что-то вроде китайской черной пижамы, наверняка шелковой, с золотисто-красными узорами.

Франц перестал понимать, что он испытывает к этой женщине — и даже что испытывал раньше. Одно было точно: несмотря на все, через что они вместе прошли, он по-прежнему почитал ее, как священную статуэтку.

— Где Симон?

— Спит где-то в гостиной.

— Я его не видела.

— Наверное, забился между диванными подушками, как щенок.

— Пошловатый юмор.

— Боюсь, это все, что нам остается.

В нескольких словах он рассказал, что Симона выкинули из квартиры. Все его добро конфисковано. Единственное, что ему удалось спасти, — какой-то странный аппарат и рваный костюм. Чтобы подчеркнуть собственную значимость (и потому что это было правдой), Бивен добавил, что инициатор данной операции, Филип Грюнвальд, был его конкурентом и мстил ему через Симона.

— У меня больше нет клиники, — улыбнулась Минна. — У него больше нет кабинета, а у тебя твоего поста…

— У нас есть расследование.

— Вопрос в другом: а будет ли жизнь после этого?

Молодая женщина не стала дожидаться ответа.

— Пойду переоденусь. Выезжаем в одиннадцать.

Она на секунду задержала на нем взгляд — липкие от меда пальцы, все еще в грязном исподнем (он рухнул от усталости на заре и еще даже не мылся).

— Вверх по лестнице, третья дверь справа. Отцовская спальня. Дорогу ты знаешь. Найдешь там новый костюм по размеру. И смежную ванную. Не грех тебе отмыться. Ты воняешь за пять метров.

Бивен открыл было рот, но баронесса не дала ему вставить ни слова:

— И не надо мне говорить, что это моя моча и моя блевотина. Извинения не принимаются.

Гестаповец тщательно закрыл баночку с медом.

— У тебя найдется что-нибудь для Симона? Он тоже не готов к выходу в свет.

— Есть гардероб брата.

— Ты сохранила его детские одежки?

— Еще один образчик низкопробного юмора.

Бивен улыбнулся — он был счастлив, что они ни словом не упомянули о кошмаре этой ночи.

— Ты права. Больше не буду.

Минна уже переступала порог кухни, когда он ее окликнул:

— По поводу «Лебенсборн» — ты уверена, что у тебя получится?

Из-под коротких и черных, как чернильница школьницы, волос она одарила его самым розовым светлым смехом, и на него пахнуло то ли земляникой, то ли лукавым теплом давней подруги.

— Нет, конечно.

Клиника «Цеертхофер» стояла в глубине ухоженного парка — там трудились садовники в серых халатах. Истощенные, бледные, они словно только что вышли из концлагеря. Что может быть надежнее и молчаливее, чем эти слуги, которых прикончат как собак через несколько недель?

Минны фон Хассель не было в списке назначенных визитов, но первый барьер она прошла беспрепятственно — ежедневно после полудня предлагались общедоступные консультации для кандидаток, которые хотели пройти отборочные обследования.

В этом месте следовали правилу контраста. Парк был полон цветущих чудес, а по аллеям ходили солдаты с овчарками. Роддом представал мирной гаванью, а в солнечном свете реял черный флаг с двойным руническим зигзагом…

Она уверенным шагом прошла через сад, давя гравий, как насекомых в хрустящих панцирях. Мысли немного путались, предыдущей ночи она не помнила. Может, оно и к лучшему. Мысль, что она, наполовину голая, блевала, пи́сала, орала на глазах у Бивена и Крауса, не очень вдохновляла.

Белое оштукатуренное здание слегка напоминало шале и наверняка было построено в XIX веке. На посту никого. Ни указателей, ни объявлений. Только черный флаг с лаконичной двойной S развевался на солнечном ветру…

Минна остановилась, разглядывая парк с разбросанными величественными деревьями и мастерски подстриженными, как бы чуть встрепанными кустами. Солнце высвечивало их с беспечной щедростью. Его лучи не играли ажурными переливами между тенями, как пишут в книгах, а ниспадали резкими гранями, образуя световые рамы и словно запечатлевая сад на веки вечные.

В этот момент наверху травянистого склона появилось несколько колясок, их толкали медсестры, одетые в белое. Зрелище было впечатляющее: безукоризненные няни выступали единым строем, как батальон вермахта.

Минна невольно улыбнулась: она оказалась в Kinderland, стране детей.

Сквозь птичий щебет пробивались обрывки разговоров между девушками вперемешку со смешками и восклицаниями.

— Что вы ищете?

Позади нее стояла медсестра. Белый передник, светлый платок, блузка с пышными рукавами: она была одета как остальные, но от нее исходила начальственная властность.

— Я пришла на консультацию.

— Сюда.

Медсестра развернулась, и Минна пошла следом. Она бросила через плечо последний взгляд. Коляски исчезли. Остались только бледные лагерники, которые с умирающим видом стригли зеленые изгороди… Все те же контрасты.

Вестибюль. Ее сразу же поразила царившая здесь радушная атмосфера. Белые стены, натертый паркет, маленькая конторка с цветами. Здесь был настоящий роддом, который даже не пах ни дезинфицирующими средствами, ни лекарствами. Скорее смесью молока, печенья, распустившихся бутонов.

Единственная тревожная нота — висящий на стене повелительный лозунг в строгой раме, написанный готическими буквами: ИСТИННЫЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ В ТОМ, ЧТОБЫ ИМЕТЬ МНОГО ДЕТЕЙ. КАЖДАЯ НЕМЕЦКАЯ ЖЕНЩИНА ДОЛЖНА ПОДАРИТЬ РЕБЕНКА ФЮРЕРУ. ПЛОДОВИТОСТЬ — ОСНОВА ОСНОВ…

— Приемная в конце коридора.

Минна невозмутимо проследовала туда, рассеянно поглядывая на другие картины на стенах — мать, бегущая с детьми на фоне гор, Mütter, кормящие грудью или с видом тевтонской мадонны укачивающие младенцев… В глубине коридора на самом видном месте красовался куда менее привлекательный портрет: Гитлер с черточкой усиков на лице и скрещенными руками словно опирался на три слова, написанных внизу:

KINDER

KÜCHE

KIRCHE

Дети, кухня, церковь… Формула родилась не вчера: говорили, что она принадлежит кайзеру Вильгельму II. Нацисты взяли ее на вооружение, не слишком настаивая на третьей составляющей, церкви. Коричневый дом с прохладцей относился к религии, если только богом не считался фюрер, разумеется.

В приемной Минна нашла себе кресло и оглядела присутствующих. Истинный букет весенних, улыбающихся цветочков, полных росы и пыльцы. Все они были крепкими блондинками с приятной внешностью. Женщинами, рожденными под знаком энергии и простодушия.

Со своей физиономией цвета серой древесины и тревожным взглядом Минна выглядела здесь отбросом, гадким утенком. Она еще больше сгорбилась в кресле и опустила глаза, избегая контакта с этим слишком самодостаточным — или маточным, она уже не знала — сообществом.

— Вы на каком месяце?

Соседка обратилась к ней с искренней улыбкой. Величественная блондинка с мощным бюстом и широкими плечами под легкой накидкой. Ее огромный живот напоминал тыкву, возложенную на оборки юбки.

— Я не беременна.

Брови женщины поползли вверх. Она была похожа на Бригитту Хельм из «Метрополиса». Ее щеки были испещрены мелкими блестящими прожилками, и Минна, пребывавшая в нелучшем расположении духа, решила, что они похожи на нацистские руны.

— Нет? — Та в конце концов хихикнула. — Вы просто пришли немного оглядеться?

Женщина казалась веселой и легкой, несмотря на выпирающий живот. Смеясь, она ворковала; глядя на вас — вращала зрачками.

Минна решила, что чем провокационнее, тем лучше — в сущности, таков и был ее единственный способ общения:

— Я решила не дожидаться вызова. И пришла, чтобы меня оплодотворили.

Совершенно не смущенная, та продолжала улыбаться.

— Да, я слышала, что они предлагают такого рода содействие, — бросила она заговорщицким, почти игривым тоном.

И снова заворковала. Девица была действительно симпатичная, при условии, конечно, что вы любите эдельвейсы на богатырских плечах.

— Чего только не сделаешь, чтобы послужить Гитлеру! — добавила Минна.

Та снова засмеялась, но тут дверь открылась. Schwester[155] обратила на блондинку недвусмысленный взгляд: ее очередь.

Та с трудом поднялась на ноги, бросив Минне:

— Тогда удачи.

— Вам тоже.

Минна осталась с остальными беременными; все они как одна были надушены и одеты в воздушные платья. Они не пропустили ни слова из их разговора, но, будучи сдержаннее, не осмелились вступить в диалог.

Тем лучше. Минна была не в настроении. Она еще не думала об алкоголе — но сама мысль о том, что она о нем не думает, уже означала, что яд по-прежнему здесь, затаился в глубине ее мозга. Желание, сосущая пустота, которая все росла, как при хирургическом выскабливании.

Что до элегантности, она приложила усилия. Кремовое льняное платье, плетеная шляпа-клош с широкими полями. Перчатки в тон сумки, все в тех же палевых оттенках бежевого, как и сандалии на ремешках.

Почувствовав то ли внезапно подступившую ломку, то ли страх, она подумала о Симоне и Бивене, которые терпеливо несли вахту снаружи, на приличном расстоянии от клиники. Они обещали непременно ее дождаться, сколько бы ни продлилась консультация. По неведомым причинам Францу дали выходной, а Симон отныне стал бездельником поневоле.

Спазм в желудке скрутил ее с внезапностью броска гадюки, извивы острых змеиных чешуек прорезали внутренности. Она заерзала в кресле. Пот стекал с нее крупными каплями.

Она могла бы воспользоваться случаем, чтобы наконец-то бросить пить. Но она еще не созрела. Напротив, она долгое время боролась с присущим алкоголикам чувством вины, которое являлось лишь очередным давлением со стороны общества, мещанским неодобрением. Она пила, это плохо, однако она никому не позволит портить ей удовольствие. Уж коли грешишь, делай это в полную силу и не оглядываясь через плечо.

Ее пальцы вцепились в ручку сумочки. Она должна продержаться. Должна сосредоточиться на скрывающемся где-то убийце. Отследить его до этого «Лебенсборн»…

— Фройляйн, прошу вас.

Она осознала, что осталась в приемной одна.

Была ее очередь.

Она последовала за новой медсестрой. Вместе они снова прошли через вестибюль и поднялись по лестнице. Клиника, едва ли более просторная, чем вилла фон Хасселей, внушала доверие. От нее исходило ощущение интимности, комфорта, простоты — вы пребывали в лоне семьи.

Запоминай топографию здания. Административные помещения найти будет просто. Минна была уверена, что «Лебенсборн» заводит карточку на каждую будущую мать с указанием ее физических и психологических особенностей, а также, разумеется, данных о производителе. Оставалось выяснить, где эта картотека…

На втором этаже — новый коридор. В приоткрытые двери она заметила металлические кровати, скрытые за ширмами из плиссированной ткани. Стоящая перед каждой из них колыбель, казалось, ждала, когда ее наполнят. В глубине — раковины, фаянсовая плитка, пеленальные столики.

Все было белым и чистым. Каждая палата напоминала скорее выставочный экспонат, иллюстрирующий какой-то крупный проект. Минна сказала себе, что перед ней наверняка одна из тех «витрин», которые так любили нацисты. Безупречные образчики планов, реализация которых в дальнейшем оставляла желать лучшего.

Другие палаты были более шумными. Из колыбелей доносился писк и плач, няни суетились с бутылочками в руках и улыбками на устах, словно все были вылеплены из единого куска чистого терпения. Тени их белых силуэтов скрещивали шпаги в очень четкой, очень резкой черно-белой дуэли. Ничего общего с историями дядюшки Герхарда о санитарках-воровках и осколках стекла в каше. Более, чем когда-либо, Минна уверилась, что клиника «Цеертхофер» является образцово-показательным роддомом.

Врач (или просто «специалист по расовой принадлежности») ждал ее за своим письменным столом. Один из экспертов, способных выдать вам удостоверение об арийской принадлежности или объяснить, что ваши германские предки свалились прямиком с ледников Гималаев. Короче, настоящий ученый.

Чиновник, что-то записывавший перьевой ручкой в тетради, поднял глаза — он был маленький, сутулый, с усиками. Укрывшийся за батареей печатей, чернильниц и разных папок, он напоминал настороженного зверька: в его взгляде было что-то скрытное, угрожающее.

Минна не успела даже присесть. Мужчина хмыкнул поверх своей тетрадки и ручки, не скрывая презрения:

— Можете возвращаться домой, фройляйн. Не стоит терять наше время.

— Как это?

Он выпрямился и улыбнулся, сдвинув пенсне на лоб:

— Вы совершенно не соответствуете критериям, которые нам требуются.

Без всякого стеснения Минна подошла ближе, роясь в сумочке, и выложила на стол свое удостоверение личности.

Из чистого любопытства маленький грызун на него глянул. Внезапно его глаза чуть не выскочили из-под оправы.

— Вы дочь барона фон Хасселя?

— Племянница.

Мужчина вскочил, протягивая лапку:

— Я штурмбаннфюрер Петер Кох. Прошу извинить за досадное недоразумение.

— Я могу пройти обследование?

— Разумеется.

— Что я должна сделать?

— Ну что ж… — Он указал на полотняную ширму в другом конце комнаты. — Будьте любезны раздеться, и мы немедленно приступим к обследованию…

Минна быстро скинула с себя платье и шляпу.

— Я могу оставить белье? — спросила она из-за тканевой перегородки.

— Конечно.

По голосу мужчины она почувствовала, что того распирает от удовольствия. Настоящая баронесса. Да еще фон Хассель. Какое приятное разнообразие после всех брюхатых крестьянок, проходящих через его руки.

Минна вышла из своего укрытия, по привычке скрестив руки и как бы прикрывая груди. На ней остались только лифчик, панталончики и шелковое дезабилье сверху.

— Подойдите.

Вставший из-за стола Кох был ненамного выше ее.

— Встаньте под ростомер, пожалуйста.

Он держал в руках карандаш и блокнот. В своем сером халате он выглядел классическим продавцом из универмага «Вертхайм», отдел «Все для ремонта». Она подчинилась, и «специалист по расовой принадлежности» не смог удержаться от гримасы, записывая ее рост. В Минне было едва метр шестьдесят — маловато для нордической матери.

Он взвесил ее, измерил давление, проверил рефлексы, прощупал живот. Пока что клиническое обследование ничем не отличалось от посещения терапевта широкого профиля.

— Присядьте, пожалуйста.

Он указал ей на стул рядом со смотровым столом и открыл один из застекленных шкафов. Выбрал металлический штангенциркуль, напоминающий горизонтальный ростомер.

— Сначала я попрошу вас подписать этот документ.

— О чем там речь?

— Вы подтверждаете, что проходите это обследование по доброй воле.

Минна подписала: у нее не было ни времени, ни желания вчитываться в длинный формуляр. Все равно это лишь маскарад.

— А теперь больше не двигайтесь. Пожалуйста, сядьте очень прямо.

Кох терпеливо измерил ей череп, высоту скул, глубину глазных дуг и их изгиб, ширину и длину носа…

Пока он суетился с фотоаппаратом, делая снимки, Минна разглядывала висящие на стенах гравюры. Репродукция «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи, анатомические наброски женского тела… Она подумала об Адлонских Дамах. Идеальные кандидатки для «Лебенсборн». Атлетически сложенные блондинки с пышными формами, наделенные величественной красотой.

Наконец Кох убрал штангенциркуль и, не садясь, погрузился в свои записи. Теперь он стал похож на укладчика кафеля, фиксирующего размеры кухни.

— Как давно вы беременны?

— Я не беременна.

— Простите?

— Я для этого и пришла. Чтобы забеременеть.

Человечек подошел ближе. Минна вспомнила о глазах профессора Киршенбаума, которые, казалось, разрастались в толстых очках. У хозяина этого кабинета все было наоборот: зрачки маленьких нервных глазок безостановочно бегали за стеклами пенсне, как пойманные в банку головастики.

— Если вас зовут фон Хассель, это еще не дает вам права прийти сюда издеваться над…

— Я не шучу. Я хочу принести ребенка нашему фюреру. И рассчитываю на вас, чтобы найти производителя.

Он с шокированным видом закрыл застекленный шкаф и снова уселся за письменный стол.

— Вы получили неверные сведения. Наши клиники принимают уже беременных женщин. Это роддома, понимаете?

— Могу ли я, по крайней мере, предложить свою кандидатуру? Вам бы следовало проконсультироваться с вашим начальством. Я фон Хассель. Во всей Германии не наберется и десятка семей, принадлежащих к столь чистокровной аристократии. Я пришла предоставить вам свою кровь на блюдечке. Полагаю, это стоит того, чтобы подумать.

Штурмбаннфюрер Кох с озабоченным видом вертел в пальцах карандаш. В конце концов он решительно оттолкнулся от подлокотников и встал.

— Одевайтесь и идите со мной.

Ее снова заставили ждать. В той же приемной, рядом с другими будущими мамашами, каждая из которых с блаженной, а то и вызывающей гордостью выставляла напоказ свое вздувшееся пузо.

Минна не испытывала страха. Наоборот, она поздравляла себя с тем, что снова оказалась здесь. Она совершенно не представляла, что будет дальше, но после этой первой разведки ей назначат новую встречу. Может, в следующий раз ей удастся проникнуть в административные помещения…

Она подумала о Бивене и Краусе, по-прежнему ждущих ее, и одна эта мысль подействовала успокаивающе. Ничего с ней не случится.

Только сейчас она осознала, что с самого начала обследования ни разу не подумала об алкоголе. Уже хорошо…

Вдруг распахнулась дверь, и вновь появился маленький Кох.

— Эта медсестра отведет вас в другое здание, где вы сможете объяснить суть ваших… ожиданий.

— Кому?

— Вы сами увидите.

Минна не стала настаивать. Она приближалась к руководству «Лебенсборн». Имена, лица и, наконец, список «производителей», используемых этой организацией.

Они вышли через заднюю дверь. И вдруг — ничего. Ударившее в лицо солнце своим белым сиянием затмило все. Ослепленная Минна сложила руку козырьком и мало-помалу начала различать зеленеющие склоны и стражу с собаками.

Она последовала за медсестрой и попала в новый парк, тенистое царство травы и крон, где кусты цвета темного нефрита казались плотными, как скалы. Птицы по-прежнему щебетали, насекомые жужжали, и она почувствовала легкое головокружение. Летнее опьянение, прозрачное, уносящее ввысь.

Новое здание. Поменьше роддома, увитое плющом, оно напоминало охотничий домик или дачу в немецком вкусе. Штаб-квартира шефа? Департамент Оплодотворения? Или же один из нацистских борделей, о которых только и болтали в Берлине?

Игривые смешки принесли ей намек на ответ… Справа на террасе под зонтиками мужчины и женщины весело щебетали, попивая прохладительные напитки. Дамы в легких платьях. Кавалеры поголовно в мундирах СС. Женщины выглядели очень возбужденными. Мужчины важничали, гогоча над собственными шутками. Воркование. Лимонад. Картина явно попахивала близящимся совокуплением…

Все это светское общество состояло из блондинов и блондинок. Не светло-русые и не соломенные, а почти беловолосые в лучах солнца. Снова раздался взрыв смеха. Минна подумала, что им заодно обесцветили мозги…

— Фройляйн…

Минна с медсестрой зашли в домик, где было прохладно, как в гроте. Снова вестибюль, на этот раз без конторки и плакатов. В полутьме картины мягко радовали глаз. Рыжие кожаные кресла прекрасно дополняли ансамбль. Обстановка тонула в медных оттенках светотени.

— Сюда, пожалуйста.

Больше никаких приемных или других пациенток. Она встретится с руководителем этого источника жизни. Разумно ли было раскрывать свои карты? Ведь теперь они могут установить все данные о ней… выяснить, что она из себя представляет… Выбора у Минны не оставалось, а внутренний голос ее успокаивал. Она с успехом выполняет взятую на себя задачу: проникнуть в самое сердце этого заведения, просочиться внутрь механизма…

Наконец медсестра распахнула двойную дверь, одна из которых была обита кожей. Минна оказалась нос к носу с последним человеком, которого ожидала здесь увидеть. Хотя, если подумать, не так уж это удивительно…

Эрнст Менгерхаузен стоял в глубине кабинета перед застекленной дверью, выходящей на балкон, расположенный вровень с садом. В солнечной взвеси его профиль вырисовывался как вывеска из кованого металла: маленький пузатый человечек с рыжей шевелюрой, курящий трубку с длинным резным чубуком.

Секунду спустя медсестра испарилась, оставив Минну одну в кабинете с лакированной мебелью точь-в-точь как в каком-нибудь бюро нотариуса XIX века, пока эта сволочь курила, важно задрав нос.

У нее мелькнула мысль: убить гада немедленно. Воспользоваться моментом, когда они одни, чтобы раз и навсегда избавить мир от подобной мрази. Выколоть ему глаз перьевой ручкой или воткнуть нож для бумаг в горло…

— Что вы ищете? — поинтересовался он, возвращаясь с трубкой в зубах к письменному столу, а предварительно закрыв дверь на балкон. — Скальпель? Пистолет?

Менгерхаузен от души рассмеялся и уселся за стол. Он походил на одну из традиционных картинок, которые можно купить в сувенирных лавках Баварии. Ему не хватало только Lederhose[156].

— Присаживайтесь, фройляйн фон Хассель. И не устраивайте тут мелодрам. Возможно, вас привела сюда жажда мести или какая-то другая причина. В любом случае имеет смысл немного побеседовать.

Минне показалось, что ее тело вдруг стало совершенно бесплотным, и она опустилась на стул.

— Не знаю, искали ли вы меня специально, но вы явно удивились, увидев меня здесь, в месте, не имеющем ничего общего с обстоятельствами нашей первой встречи.

Минна молчала.

— Могу вернуть вам комплимент: я тоже удивлен, — добавил он, уставив на нее свою длинную трубку, будто хотел мягко ее пожурить.

Она вспомнила, как он заявил, что вырезал трубку из бедренной кости французского солдата. «Шучу, конечно», — тут же оговорился он. Как бы не так.

— Я все вам объясню, — продолжил он примирительным тоном, — и надеюсь на ответную любезность с вашей стороны.

Минна не выдержала:

— Как вы могли сжечь мою клинику?

— Каждый поступок имеет свои последствия.

— Какой поступок?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Все это дело выходит далеко за пределы вашей власти, да и моей тоже. Речь не о нас, фройляйн. Речь о рейхе. О Тысячелетнем рейхе, вы понимаете?

— Не вижу связи. Зачем убивать моих пациентов?

Он встал и принялся задумчиво расхаживать, сопровождая каждый шаг клубами дыма.

— Евгеника — очень давняя концепция. Соединенные Штаты с начала века применяют ее на практике. — Он повернулся к Минне. — Знаете, существуют две разновидности альтруизма — одна срабатывает на короткий срок, другая, истинная, мыслит долгосрочно. Легко пожалеть изуродованных, слабых, уязвимых. Но вот защищать их — является ли это актом милосердия и гуманности? Разве любить ближнего не означает думать о его будущем, делать все возможное, чтобы человеческие существа вместе двигались к оздоровленному благоденствию, без дефектов и уродств?

Минна изо всех сил сжимала колени и еще крепче зубы.

— Я слышала весь ваш вздор про «недочеловеков», «безнадежных калек» и «лишние рты»… — удалось ей наконец ответить. — Вы рассматриваете человечество как склад быстропортящейся продукции.

Он воздел руки в знак бессилия:

— Вы мне задали вопрос, я ответил.

— Зачем было их сжигать?

— Вообще-то, мы выступаем за более мягкие методы. Совершенно не в наших интересах идти на такие демонстративные меры. Но опять-таки вы сами нас спровоцировали.

— Я?

— Ваш эмиссар, Бивен.

Минна прикусила губу.

— Вам не о чем сожалеть, — поспешил утешить он. — Ваши пациенты были так или иначе обречены. Мы предполагали в самом скором времени перевезти их в Графенек.

— От вашего цинизма я… немею.

Он хохотнул, почти кашлянул, между двумя затяжками.

— Ладно, ладно, мы же разговариваем как врач с врачом. Наш план уже вступил в действие. Вам не остается ничего другого, кроме как смириться. В доказательство наших добрых намерений мы сейчас поддерживаем версию «случайного возгорания» в Брангбо. Вас никто не тронет. Мы также письменно известили родных и близких ваших пациентов.

— Откуда вы взяли их имена?

— Из ваших архивов. Мы их изъяли до того… как со всем покончить. Мы же не какие-нибудь неотесанные животные. Каждая семья должна быть извещена. Немецкий народ никогда не допустит, чтобы им манипулировали.

Нет никакого смысла разговаривать с этим человеком и тем более давать волю чувствам в его присутствии. Все равно что пытаться урезонить бункер или смягчить пулемет.

— Что вы здесь делаете? — в крайнем раздражении бросила она.

— Хороший вопрос, — улыбнулся он, — я вам его верну в ближайшее время. Не скажу ничего нового, напомнив, что нацизм не политическая программа, а биологический проект. Наш фюрер желает укрепить Германию, это да, но он также желает укрепить самих немцев. У нашего народа есть предназначение. И пора дать ему возможность это предназначение исполнить.

Рассеянным жестом он начал постукивать трубкой о пепельницу, потом принялся вычищать скальпелем содержимое чаши.

— У этой программы есть два аспекта. Один, к несчастью, основан на ликвидации. Прежде чем усилить народ, необходимо его очистить, выделив лучшую часть. Когда я хочу, чтобы меня правильно поняли, то всегда привожу в пример дерево. Садовник-любитель считает, что любит природу, трепетно ухаживая за дубом, который возвышается на его крошечном участке земли. Но настоящий садовник прекрасно знает, что следует без колебаний отрубать больные ветки, даже если поначалу это обезобразит дерево, потому что таково условие его дальнейшего благополучного роста.

Пока человечек нес свой бред, Минна размышляла: здесь или в одном из соседних кабинетов находятся интересующие ее досье — оплодотворенные женщины, производители. Вернуться. Обыскать. Найти. Когда? Этой ночью?..

— Расскажите мне лучше о другом аспекте программы, — прервала она его.

Он отложил трубку и развел пухлыми ладошками.

— Но мы сейчас здесь и находимся!

— Сеть «Лебенсборн». «Источники жизни».

— Именно. Речь идет не только о том, чтобы улучшить существующие деревья, но и о том, чтобы высадить новые! Много новых! Боюсь, изначально мы с вами встретились при осуществлении наиболее жесткой, крутой и сложной для понимания стороны нашей программы, но сегодня я счастлив принять вас в этом роддоме, представляющем собой будущее нашей расы.

— Я увидела только самую обычную клинику для матерей-одиночек.

— Вот только давайте обойдемся без провокационных заявлений. Вы прекрасно поняли, что́ здесь стоит на кону. По природе своей немецкая женщина предназначена для деторождения. Нужно только подтолкнуть ее, стимулировать, помочь. Она в буквальном смысле является маткой, где вынашивается наша победа.

Кабинет располагался на первом этаже. Взломать балконную дверь не велика проблема. Отважатся ли Симон и Бивен последовать за ней сюда? Без сомнения.

— Благодаря мощной и отлично аргументированной пропаганде, — продолжал медик, — мы обеспечили отличную динамику: беременных женщин становится все больше. И можно забыть про любовь, брак, крещение и прочие мещанские штучки. Речь идет только о деторождении, и точка. Заново заселить наше Lebensraum! Столь дорогое нашему фюреру жизненное пространство!

— Но вы же помогаете не всем беременным женщинам.

— Разумеется, нет. Отбор производится уже на уровне первоисточника. Мы побуждаем рожать и помогаем исключительно женщинам нордического типа. Именно это мы и называем «управляемым размножением». Нам нужно чистокровное поколение!

— И горе невысоким брюнеткам вроде меня.

На его лице расцвела широкая улыбка. Удар саблей по тыкве.

— Не надо скромничать. Вы прекрасно знаете, что ваша кровь ценнее всего.

— Ну, если вы так считаете.

— Это вы так сказали моему коллеге и были правы. Но это не ответ на главный вопрос: а вы-то что здесь делаете?

В этот момент Минна поняла, что бессмысленно разыгрывать из себя убежденную нацистку или кандидатку на материнство. Скормить Менгерхаузену ни одну из этих побасенок не удастся. Между ними уже были свои счеты, и суть их раз и навсегда определила позицию каждого. Минна была куда убедительней в роли баронессы-лазутчицы, готовой перерезать горло врагу, чем в роли рядовой сторонницы партии.

— Я пришла из простого любопытства.

— Вы заявили, что ищете… производителя.

— Я что, похожа на ту, которая явится за мужиком в ваш притон?

Менгерхаузен хихикнул и снова набил свою трубку. Запах балканского табака защекотал им ноздри.

— Я так и подумал… — задумчиво протянул он. — Но зачем вам понадобилось притворяться?

— Затем, что в «Лебенсборн» вроде не приветствуются праздные визиты.

Он зажал костяной мундштук в зубах.

— Вы глубоко заблуждаетесь! Мы счастливы распахнуть свои двери перед любопытствующими! Особенно когда их имя фон Хассель!

Минна впала в растерянность — какие бы дикие измышления он ни выдавал, перед ней по-прежнему маячила добродушная простецкая физиономия, у которой на все находился ответ.

— Идемте со мной. Я хотел бы познакомить вас со своими друзьями.

Выйдя из здания, Менгерхаузен повел Минну к группе, распивающей лимонад под зонтом. Она шла неуверенно, солнце ослепляло ее до такой степени, что перед глазами, стоило ей моргнуть, мельтешили черные пятна.

— Друзья мои! — провозгласил врач, обращаясь к офицерам СС и их красоткам в летних нарядах. — Я счастлив представить вам баронессу Минну фон Хассель!

Уже много лет никто ее так не называл. Покачиваясь в лучах света, она робко улыбнулась и приняла предложенный ей стул. Садовая мебель была из белого кованого железа, и этот материал показался ей еще тверже в послеполуденном мерцании.

Заметив, что кувшины с лимонадом опустели, Менгерхаузен напустился на одного из слуг, стоящих поблизости, — еще одного истощенного парня, одетого в серую пижаму. Что она здесь делает, черт подери? Минна больше ничего не понимала.

К счастью, хозяева не слишком обращали на нее внимание. Мужчины продолжали перешучиваться с молодыми женщинами, которые извивались в своих прозрачных платьях, как серебристые угри в реке.

Минна прямо-таки видела, как в солнечном воздухе мелькают похотливые искорки. Эти существа, настолько светловолосые, что казались отражающими зеркалами, притягивались друг к другу с магнетической мощью.

Она угадывала за спиной присутствие Менгерхаузена, наблюдающего за своими подопечными, как улыбчивый и снисходительный школьный учитель. Чего он добивался? Зачем привел ее на этот полдник, перенасыщенный сексуальной энергией? Хотел вовлечь ее в групповуху?

Принесли лимонад. Минна набросилась на него. Ее мучила жажда, она вся горела, и потребность в алкоголе снова зашевелилась внутри, как мерзкая змея. Она налила себе два стакана подряд, даже не предложив другим. И почувствовала, что опьянела от солнца.

Закрыв глаза, она позволила прохладе спускаться по пищеводу, омывая воспаленные органы. Голоса витали над ней, но она больше не могла разобрать смысл слов.

Вдруг она вспомнила о Симоне и Бивене. Нужно собрать все силы, постараться встать и распрощаться…

— Я знаю, что вы делаете.

Она вздрогнула и обернулась, вцепившись рукой в спинку стула.

— Что вы сказали?

Он наклонился к ней, заложив руки за спину. Преподаватель, исподтишка поймавший ученика на шпаргалке.

— А что вы думали, фройляйн? Что я не разузнаю о вас все? Что я не установлю за вами слежку?

У нее снова пересохло в горле. Она была не в силах ответить.

— Вы мне нравитесь, Минна. Вот почему я вас предупреждаю. Забудьте эту историю. Забудьте Симона Крауса и Франца Бивена. Вы прыгнули выше головы.

— Я… я не понимаю, о чем вы говорите.

Его улыбка мелькнула, как взмах серпа, скашивающего пучок пшеничных колосьев, потом он обошел ее и снова наполнил стакан.

Минну загипнотизировала прозрачная стенка кувшина, сияющая струя лимонада, переливающаяся через край масса жидкости…

Она схватила стакан и выпила долгими глотками.

В эту секунду все опрокинулось.

Она увидела белый зонт.

И синее небо.

А потом — ничего.

Когда она пришла в сознание, все было черно. Плотной, глубокой, абсолютной чернотой. Первым ее ощущением была мигрень. Голова буквально раскалывалась. Второе ощущение — жара. Разумеется, летняя. Но эта жара сжимала ее, обволакивала плотным коконом, смешивалась с ее собственным потом, чтобы удушить окончательно. Господи, она же голая. Третьим ощущением, жутким, было то, что она связана. Запястья. Щиколотки. Широкими кожаными ремнями. Она была прикручена к кровати.

Она закрыла глаза, добавив плотности царящей тьме. Попыталась восстановить последние ясные мгновения. Увидела себя под зонтом — сияющая нестерпимой белизной картина взорвалась в глубине ее страдающего мозга — она глупо улыбалась и пила лимонад.

Ее накачали наркотиком.

Как она допустила, чтобы ее так легко провели? Она пробралась на вражескую территорию. Ей следовало держаться настороже, прислушиваться к каждому слову, приглядываться к каждому жесту. А вместо этого она доверчиво выпила первый попавшийся лимонад. Больше того, она вылакала несколько стаканов. Ей не хватило навыка борьбы с жизненными невзгодами: в ней всегда, пусть в дальнем уголке сознания, жила уверенность, что имя и богатство ее защитят…

Она попыталась сглотнуть и поняла, что умирает от жажды. Рот словно забили опилками. Все ее существо требовало пить, хоть несколько капель, лишь бы избавиться от этой суши…

Она попыталась навести хоть какой-то логический порядок в мыслях, но все ее старания размышлять здраво прерывались, словно секущими ударами, вспышками отдельных картинок, слишком яркими деталями. Трубка Менгерхаузена. Скальпель, которым он ковырялся в чашечке. Сверкающий лимонад…

Зачем ее заперли в этой комнате (глаза, хоть и с трудом, привыкали к темноте)? Что они с ней сделают? Личность Менгерхаузена заставляла предполагать худшее: пытки, медицинские опыты, изнасилования (но не им самим и даже не другим мужчиной — собаками, рептилиями, управляемыми машинами).

Она бредила. Возможно, это просто испытание. Менгерхаузен поймал ее на слове. Он будет ее изучать, чтобы решить, пригодна ли она для «службы». Она вдруг вспомнила обо всех своих усилиях (и обо всех ужасах прошедшей ночи) ради того, чтобы представить этим сволочам «достойную» кровь, — а ведь никто даже не заговорил об анализе крови…

Вернулся страх. В этой компании нацистских психов Менгерхаузен безусловно занимал видное место. Убежденный приверженец ценностей Черного ордена, он и сам наверняка был вдохновителем кое-каких отвратительных идей, и с его стороны следовало опасаться чего угодно. Возможно, он извлечет ее органы, чтобы изучить их цвет и состав… Внутренности одной из фон Хасселей, отборный материал… А может, он ее стерилизует или, наоборот, оплодотворит при помощи каких-то неизвестных технических приемов. А может…

Дверь отворилась, впустив широкий луч света. Она успела отметить: свет был желтоватым, электрическим. Значит, сейчас ночь. Она проспала много часов. На фоне освещенного проема обрисовался силуэт человека. Маленький, плотный, лохматый — Менгерхаузен собственной персоной, совершающий вечерний обход…

Он закрыл за собой дверь и позволил своему голосу заполнить тьму:

— Вы совершили ошибку, фройляйн. Серьезную ошибку…

Ответить она не могла. Все тот же песок в горле.

— Сегодня днем я сделал вид, что предупреждаю вас, но было уже слишком поздно.

Ей удалось побороть собственную немоту:

— Слишком поздно для чего?

— Чтобы отказаться, чтобы забыть, чтобы исчезнуть.

— О чем вы говорите?

Она услышала шаги. Он ходил вокруг нее, как наделенный ночным зрением хищник.

— Я мог бы еще простить ваше поведение по отношению к нашей программе.

— Вашей… программе?

— Хватит притворяться дурочкой. Программа Gnadentod, «милосердная смерть». Освобождение от страданий, которое мы тщательно подготовили и скоро предложим всем этим несчастным…

Он замолк и прищелкнул языком. Пить, как же ей хочется пить…

— Вам кажется, что вы очень современная, но вы живете в прошлом. Психиатрия в вашем понимании больше не имеет права на существование. Это заблуждение я мог бы вам простить. Я бы даже постарался втолковать вам наши революционные принципы… Но вам этого было мало, вам понадобилось вылезти за рамки своих полномочий…

— Да о чем вы говорите?

Шаги. И его голос, совсем близко:

— Я говорю об Адлонских Дамах, фройляйн. Я говорю об убийце на реке и у озера… Я говорю о непростительной агрессии, направленной против супруг нашей элиты. Это дело опасно. И в гораздо большей степени, чем вы думаете. Вы по глупости позволили Бивену втянуть вас в расследование, что недопустимо. Бивен всего лишь недалекий гестаповец, собака-ищейка, годная только на то, чтобы приносить нам улики… Но вы — другое дело, нет, мы решительно не можем позволить вам действовать…

Ее мысли в глубине черепа смятенно вились, как языки пламени. Она больше ничего не понимала. Значит, ее привязали к кровати, как овцу на жертвеннике, не из-за пожара в Брангбо и даже не потому, что она вторглась в один из «Лебенсборн», а из-за расследования! О господи. Она заплатит за информацию, которой даже не владела, во имя истины, которой не знала…

Внезапно у нее молнией мелькнула новая мысль — взрыв, распространившийся, как ей показалось, подобно кровотечению под черепной коробкой.

Менгерхаузен и был Мраморным человеком.

— Я решил поймать вас на слове, фройляйн…

— Я… я хочу пить… — удалось ей пролепетать.

Последовало молчание в молчании. Менгерхаузен размышлял. Потом снова шаги. Она плохо различала его силуэт (на нем больше не было белого халата), но, по всей видимости, он передвигался по комнате как при свете дня.

Звяканье стекла. Бульканье воды. Стук графина о поднос.

— Погодите.

Он просунул ей ладонь под затылок и приподнял голову. Прикосновение походило на змеиное, и по ее телу прошла судорога. На краткое мгновение она подумала, что вернулась белая горячка.

И тут же почувствовала, что ее коснулась свежесть, как божья благодать. Чудо свершилось. Ощущение было таким сильным, что от холодной воды губы, казалось, покрылись трещинами. Оглядываясь назад, она не понимала, как продержалась так долго… Вода наполнила ее радостью, покоем, благодарностью. Ей подумалось, что после такого счастья она может умереть…

Но ощущение резко оборвалось, отмеченное звуком стакана, вернувшегося на свое место на столе рядом с графином. Минна даже не боялась, что ей снова дали наркотик. Наоборот. Она была бы счастлива любой анестезии. Она боялась лишь страданий, на которые Менгерхаузен с присущей ему изощренностью мог ее обречь.

Она постоянно щурилась, стараясь вернуть себе четкость зрения, различить формы, определиться в пространстве. Все, что она смогла разглядеть, — плотный черный силуэт медика: тот стоял перед ней, заложив руки за спину.

— Я остановился на том, что ловлю вас на слове.

— Что… вы хотите сказать?

— Вы хотели, чтобы вас оплодотворили? Мы вам поможем.

— Вы будете меня оперировать? — удалось выговорить ей.

Мужчина засмеялся:

— Ну что вы выдумываете? Мы просто поспособствуем встрече. Ничего иного мы никогда и не делали. Вы знаете, что раньше здесь был охотничий домик? Довольно забавное стечение обстоятельств, не находите?

Минне не удавалось вычленить ни одной ясной мысли. Что все это означает? Ее изнасилуют в этой кровати, привязанную, как для вивисекции? По сравнению с муками, которые она себе вообразила, идея была почти выносимой.

— Вы ведь фон Хассель, — продолжил Менгерхаузен. — Для вас самый лучший! Мой выбор сразу пал на весьма достойного доверия человека. Производитель, с которым мы… регулярно сотрудничаем. Вершина элиты, можете мне поверить, со всех точек зрения…

— Вы не можете так со мной поступить…

Она услышала, как шаги удаляются.

— Когда вы почувствуете, как наше творение растет в глубине вашего живота, вы придете на коленях умолять меня сделать вам аборт или даже убить вас. А я посмотрю, в каком буду расположении духа.

— Нет…

— Все пройдет хорошо. Я всегда получал… очень положительные отзывы.

— Я вас разоблачу. Я обращусь к…

— К кому, на самом-то деле? Не забудьте, вы пришли сюда по доброй воле. И даже подписали документ, освобождающий нас от всякой ответственности.

У Минны не осталось времени ответить.

Дверь уже открылась и закрылась.

Пока свет растворялся под ее веками, в Минне воскресала новая надежда. Симон и Бивен придут и освободят ее. Они уже прождали столько часов и наверняка умирают от беспокойства. И наверняка ищут способ проникнуть в здание…

Успокоительный эффект этой мысли продлился недолго. Жажда уже возвращалась — и вместе с ней тоска безнадежности. «Для вас самый лучший!», «…весьма достойный доверия человек»… В словах таилась внятная ей давящая ирония. Без сомнения, он выбрал для нее жестокого эсэсовца или же обладателя непомерного члена. Того, кто заставил бы ее как следует помучиться — и отбил бы желание совать нос в чужие дела.

Ее мысли разбегались. Она увидела, как на окружающих ее стенах проступает еще более темный и плотный контур, контур животного… Stier. Бык. Zuchtbulle. Племенной бык. Она в лабиринте и сейчас наткнется на Минотавра. Она в колодце пирамиды, и ее загнал Апис, египетский бог с головой быка.

Ее обуял смех… Она сходила с ума. Она не могла в это поверить. Она…

Дверь открылась. Снова электрический свет проник в комнату широкой дугой. Человек остался неподвижно стоять на пороге. Не очень высокий, обнаженный; его скульптурные очертания вырисовывались на фоне желтой плоскости коридора. Она не видела ни его члена, ни лица, но он был похож на уменьшенную копию одной из скульптур Арно Брекера или Йозефа Торака[157], которые украшали берлинский Олимпийский стадион.

Ни слова.

Ни движения.

Атлет молча рассматривал свою добычу.

Минна запаниковала. Ее грудь вздымалась и изгибалась, но крик не шел из горла. Раздвинутые ноги образовали Андреевский крест[158] — живой, готовый к случке…

Мужчина медленно повернулся и закрыл дверь. Вернулась тьма. Но это был уже не прежний мрак. Отныне вся комната озарялась одним открытием. При всем ее ужасе у Минны сработал рефлекс, и она глянула на свои путы. И несмотря на панику, заметила одну деталь. Больше, чем деталь: ее спасательный круг!

Эти путы были ей прекрасно знакомы. Такие же использовали в Брангбо. Кожаные стяжки с металлическими застежками, расстегнуть которые невозможно, не имея обеих свободных рук или не зная, как это делается. Придуманные для психиатрических госпиталей и названные Walfisch по имени их изобретателя, они могли быть разомкнуты одним жестом, как по волшебству, но при условии, что вам известно правильное движение: быстрый взмах взад-вперед и справа налево, вроде Z в пространстве. Эта хитрость позволяла срочно освободить пациента в случае необходимости, например, когда он ранен или нуждается в немедленной реанимации…

Путы Walfisch. Господь ее не оставил. Пока мужчина поворачивал ключ в замке, чтобы запереть их, она уже освободилась от обеих ручных стяжек и тем же быстрым жестом расстегнула ремни, которые удерживали ее щиколотки.

В темноте мужчина не видел, что происходит, но кинулся вперед, угадав попытку побега. В ответ Минна изо всех сил выпрямила ноги и ударила по чему-то твердому — наверняка по подбородку или скуле.

Глухой звук и тишина. Она замерла, забыв дышать. Ни единого содрогания. Осторожно она подтянула ноги, повернулась и поставила их на пол. Теперь она различила лежащее бледное тело. Минна поверить не могла. Не может быть, чтобы она его убила простым ударом ноги.

Она встала. Прижимаясь спиной к стене, дошла до двери. На ощупь, не сводя глаз с простертого на полу гостя, повернула ключ и приоткрыла дверь.

Не для того, чтобы выглянуть наружу.

А чтобы осветить комнату.

Затылок мужчины под прямым углом упирался в чугунную отопительную батарею. В голове мелькнуло старое и странное выражение: «перелом висельника». Ее разобрал смех, но она сдержалась. Чуть шире отворила дверь и склонилась над своей жертвой. Он не был ни монстром, ни быком. Ни даже возбужденным эсэсовцем, мощным, как танк «Панцер», и с членом, как у жеребца. Это был просто-напросто самый красивый мужчина, какого она когда-либо видела. Ослепительное, нереальное лицо, словно неподвластное времени и пространству.

Лицо, которое было хорошо ей знакомо.

Как и любой немке.

Курт Штайнхофф. Kurt der Geliebte[159]. Kurt die Sonne[160]. Несравненная звезда студии «UFA». Актер, вот уже двадцать лет блиставший на киноэкранах и без малейших затруднений прошедший через все политические катаклизмы. Имя, которого до сих пор было достаточно, чтобы заполнить зрительные залы. Знаменитость, которую превозносила даже нацистская власть…

Но сейчас не было времени разбираться, как факты вписываются в теории. Поборов изумление, она нащупала пульс и с облегчением констатировала, что он еще жив. Она его только оглушила. Опять Божья помощь, или ангела-хранителя, или удачи — на ваш выбор.

Мужчина оставил на руке часы. Половина одиннадцатого ночи. Она подумала о Краусе и Бивене. Они ее еще ждут?

По-прежнему голая, она переступила через тело и рискнула выглянуть в коридор. Никого. В ночи ни отзвука лая, ни шороха.

Лови свой шанс, Минна.

Прежде всего — найти одежду.

Тише самой тишины она двинулась обратно по коридору. Прачечная. Простыни. Наволочки. Фартуки… Она натянула халат, вышла, огляделась, слева лестничная клетка — она была на втором этаже охотничьего домика.

Прежде чем убежать, она должна была отыскать карточки Сюзанны Бонштенгель, Маргарет Поль, Лени Лоренц и Греты Филиц — эти женщины приходили сюда, чтобы их оплодотворили, и их досье непременно находятся в этом здании.

Она вспомнила, что Менгерхаузен принимал ее на первом этаже. Решилась спуститься по лестнице. А Адлонские Дамы тоже прошли через связывание и полную темноту? Разумеется, нет. Подобные привилегии приберегались для любительниц совать нос куда не следует, для нежелательных…

Внизу первая дверь вела в пустую комнату, за второй на кровати под простыней угадывалась форма спящего человека — осемененная женщина? Или пребывающая в ожидании? В результате прав оказался Бивен со своим солдафонским подходом. Клиника была чем-то вроде борделя.

Третья дверь была заперта — ей показалось, что она узнала кабинет Менгерхаузена. Похолодев, она сообразила, что кабинет расположен как раз под той комнатой, где ее держали пленницей. Сколько же парочек прошли через подобную процедуру там, наверху?

Она уже задумалась, как бы сюда проникнуть — может, обогнуть здание и разбить стекло? — когда для очистки совести дернула ручку соседней двери. Открыта. Погруженный в темноту кабинет. Лакированные поверхности, казалось, томно потягиваются в лучах луны. Шкафы, картотеки, пишущая машинка… Секретариат.

Светлая ночь позволяла ей сориентироваться. Она начала открывать ящики и шкафы, обнаружила кучу разных досье, но не те, которые искала.

Не прекращая рыться, она вдруг поняла, почему Stier рассчитывал изнасиловать ее в темноте. Курт Штайнхофф был звездой. Он приходил сюда оплодотворять девиц инкогнито. Спаривание проходило с соблюдением строжайшей тайны — даже кандидатки не знали, кто их осеменил. Маленькие счастливицы, заполучившие семя великого Курта. Курта обожаемого, Курта-солнце… «Для вас самый лучший!» Да, лучший, но при условии, что вы не увидите его лица.

Она продолжила обыск, обливаясь потом под халатом. Регистрационные журналы, папки, ведомости, но по-прежнему никакого списка суррогатных матерей. Она не думала о Штайнхоффе, который рано или поздно придет в себя. И об охраняющих территорию часовых, чью бдительность предстояло обмануть. Она даже не думала о Симоне и Бивене. Сейчас она держала в руках горячие угли и не собиралась уходить из этой комнаты, пока не найдет то, за чем приходила.

Вдруг в голове словно сам по себе всплыл важнейший факт: Курт Штайнхофф сыграл главную роль в «Космическом призраке». О случайности и речи не могло быть. Случайности — это для покладистых людей, а не для маленьких полуголых баронесс в алкогольной ломке, стоящих на коленях в темном кабинете.

Прощай, Альберт Хоффман/Йозеф Крапп, изуродованный убийца. Прощай, Эдмунд Фромм, ненормальный актер, обвиненный в куче пороков. Прощай даже Менгерхаузен, которого она на мгновение заподозрила. В главной роли теперь Курт Штайнхофф. Человек, изначально игравший в фильме. Изначально имевший дело с маской. Истинный Stier, связанный с «Лебенсборн», где бывала Грета.

Другие связующие звенья?

Пожалуйста: ей в руки только что попал список женщин, недавно осемененных в клинике «Цеертхофер». Ей не пришлось долго искать, чтобы обнаружить имя Греты Филиц, как и имена остальных жертв. В апреле-мае 1939-го все они прошли через охотничий домик в глубине парка. Их имена были четко обозначены. И даты тоже. А в крайней правой колонке — имя их партнера, тщательно выписанное пером.

Всякий раз одно и то же: Курт Штайнхофф.

От совпадения к логической последовательности.

От последовательности к очевидности.

Курт Штайнхофф, бык «Цеертхофера».

Курт Штайнхофф, Мраморный человек.

Курт Штайнхофф, убийца Адлонских Дам.

По неизвестной причине актер-производитель решил вернуть себе, и самым жестоким образом, свои собственные создания — зародышей. Почему? Сейчас не лучший момент задаваться вопросами…

Она вырвала страницы из журнала регистраций и сбежала через такую же застекленную балконную дверь, что и в кабинете Менгерхаузена.

Свежесть травы под босыми ногами показалась ей божественным бальзамом.

Симон провел весь день на посту, сидя в «Мерседесе-Мангейм WK10» Минны, припаркованном на углу улицы, откуда открывался прекрасный вид на вход в клинику, — то есть целую вечность.

Бивену пришлось его покинуть ближе к полудню, чтобы засвидетельствовать свое присутствие в гестапо, но ближе к семи вечера он вернулся. По-прежнему ничего. Ни малейшего движения со стороны «Лебенсборн».

На протяжении нескончаемых часов Симон торговался с собственной тревогой, играя в кошки-мышки с черными мыслями, приливами оптимизма и пустотами непонимания. Чего она там застряла, мать ее? Он прошел поэтапно все стадии, прокрутил все сценарии. Позвонить в ворота клиники. Разыграть обеспокоенного шофера. Перелезть через стену и пробраться в парк. Духота в машине была невыносимая, и он наверняка потерял пару литров пота, обуреваемый паническими мыслями.

К счастью, часовые не явились проверить, что здесь за машина. К тому же салон казался пустым — Симон едва высовывался из-за руля. Просто автомобиль, припаркованный на солнцепеке.

Когда вернулся Бивен, они молча оглядели тонущую в сумерках объявленного затемнения улицу, высокую стену, огораживающую клинику, ворота под портиком. Пейзаж погружался в ночь, но ко дну шли они.

Несколько раз они решались вылезти из машины и подойти ближе к особняку. Ничего. Ни малейшего шума. Даже никакого лая — хотя этот особый роддом охранялся эсэсовцами в полной форме с винтовками «Маузер» и натасканными немецкими овчарками.

Внезапно около одиннадцати ночи на улице появилась Минна, скатившись со стены и сверкая голыми ягодицами, в изодранном халате. Все трое кинулись к «мерседесу», и Симон рванул с места, до отказа вдавив педаль.

Теперь они знали.

Минна рассказала им все и отправилась под душ. Вернувшись, она открыла бутылку коньяка, и ни тот ни другой не посмели и пикнуть. Она вполне заслужила право взбодриться. Бросить пить? Не шутите? Чтобы принимать такие решения, нужно иметь будущее.

Оба мужчины молчали. Они испытывали то, что в военное время называлось Bläst. Эффект ударной волны. Смесь изумления и ужаса, которую можно сравнить с плотью, разорванной избыточным давлением при взрыве. Вся их уверенность только что была сметена, рассеяна, обращена в пыль…

— Что ты об этом думаешь? — в конце концов спросил Симон у Минны.

Их роли окончательно распределились. Минна была теоретиком команды. Симон — исследователем, алхимиком. Бивен — прагматиком, воплощением полицейского духа, тем, кто старался всегда сохранять хладнокровие и утихомиривал остальных.

— Адлонские Дамы, — начала она со стаканом в руке, — всегда вели двойную игру. На вид шикарные женщины, красивые и пустые, не видящие ничего дальше полей своей шляпки. В действительности убежденные нацистки, призванные шпионить в высших сферах партии и доносить обо всем в гестапо или же, почему бы нет, в СД, чтобы подпитывать пресловутые Stimmungsberichte, «отчеты о настроениях», которые проводили замеры общественного мнения… Каждая из них была женой сановника или видного деятеля нацистского мира и могла бы удовлетвориться своей закулисной ролью, но они захотели сделать больше. Они решили родить для рейха. Они обладали достаточными связями, чтобы знать, что клиники «Лебенсборн» в случае надобности могли также предоставить производителя — лучшего Zuchtbulle. И они связались с Менгерхаузеном.

— Они его знали? — спросил Бивен.

— Они наверняка сталкивались с ним на каких-то мероприятиях НСДАП.

— И попросили его обеспечить им партнера?

— И не абы кого. В том кругу, где они вращались, найти любовника им было бы совсем не сложно. Красавцев-офицеров там легион. Они даже могли бы — по крайней мере, некоторые из них — зачать ребенка от мужа. Но истинная служба Гитлеру заключается в том, чтобы подарить рейху великолепный цветок. Чисто арийское дитя, с особенными физическими и интеллектуальными данными.

Симон взял слово:

— Поэтому Менгерхаузен выбрал этого актера, Курта Штайнхоффа.

— Именно. Он считается самым красивым мужчиной Германии.

— Да ну?

Вопрос вырвался у Бивена, и в нем, как ни странно, прозвучала нотка ревности. Этот мужлан наверняка нечасто бывал в кино, и мир звезд был ему совершенно незнаком.

— Штайнхофф поставил свою кровь на службу Германии. Для Менгерхаузена он был ключевой фигурой в скотоводстве, его Stier номер один.

Она на несколько секунд замолкла, очевидно, под влиянием собственных воспоминаний.

— Думаешь, он и есть убийца? — снова заговорил Симон.

— Да. По необъяснимой причине он захотел вернуть зародышей и уничтожить женщин, которых оплодотворил.

— Откуда такая уверенность?

— Из-за маски. Штайнхофф — единственное звено, связывающее жертв с фильмом «Der Geist des Weltraums».

— Ну и что?

— Он имел дело с маской. Он наверняка ее мерил. И конечно, был… очарован. Он знал Рут Сенестье. Через восемь лет после съемок «Призрака», когда он почувствовал, что готов убивать, он снова к ней обратился. Удар должен был нанести Мраморный человек.

— Почему?

— Сейчас мы не можем себе позволить пускаться в предположения, но именно эта одержимость и была побудительной причиной убийств. Я в этом уверена. Сегодня ночью, когда он стоял прямо напротив меня, я кое-что почувствовала.

— Что?

— Поток чистого садизма и жестокости. Штайнхофф оплодотворял белых гусынь из «Лебенсборн» не ради удовольствия и не для того, чтобы послужить Тысячелетнему рейху. У него имеется другой стимул действовать, и возможно, что этим стимулом и является стремление к жестокости. В той схеме, которую он для себя выстроил, ему нравится оплодотворять женщин, позволять им вызреть, а потом убивать их, чтобы вернуть свое добро… Что-то вроде этого.

Симон догадывался, что Бивен уже запутался. Вдруг у него мелькнула другая идея:

— Может, все проще. И мотив куда очевиднее.

— Слушаем тебя.

— Убийцей могла быть жена Штайнхоффа.

— Что?

— Подумайте сами. Зачем убивать этих женщин? Зачем вырывать из них младенцев, которых они вынашивали? Из ревности.

— Продолжай.

— Нам ничего не известно о личной жизни Штайнхоффа. Давайте соберем информацию о его супруге, если таковая имеется, или возможной любовнице. Не обязательно зачитываться журналами о кино, чтобы предположить, что он еще тот женолюб.

— Или мужелюб, — встрял Бивен, словно желая усложнить версии, которые пропускал мимо ушей.

— Не путай нас, — остановил его Симон. — Жена-психопатка, для которой невыносима мысль, что муж делает детей где-то на стороне. Имеет смысл покопаться, разве нет?

Минна снова налила себе коньяка.

— Не исключено, хотя не вяжется. Я видела Мраморного человека. Он был прямо передо мной со своим сверкающим кинжалом. Это была не женщина. Женщина не смогла бы такое сделать…

Симон был согласен. Он тоже видел убийцу. Не такой уж высокий, но крепкий и мощный. Ничего общего с женщиной. Мотив еще не означает убийцу, и Штайнхофф куда больше подходил по профилю. Одержимый человек, который надевает маску из своего фильма и преследует матерей собственных детей. Этакий Уран, который так боится своего потомства, что убивает его в зародыше…

— И что ты собираешься делать? — неожиданно спросил он у Минны.

— В связи с чем?

— С «Лебенсборн». С Менгерхаузеном.

— Но… я не знаю.

Вмешался Бивен:

— Если ты думаешь, что он позволит прохлаждаться на свободе человеку, который выбрался из подстроенной им ловушки и раскрыл его маленькие секреты, то ты ничего не поняла в этом субъекте.

— Мне достаточно вспомнить о Брангбо, чтобы представить, кто он такой.

Минна заговорила сухим категоричным тоном, в котором звучали и горечь, и печаль, а еще оттенок презрения — презрения, вызванного болью.

Бивен так это и воспринял, потому что ответил еще более жестким тоном:

— Должен тебе напомнить, что в этом пожаре погиб мой отец.

— Вам тут не соревнование, — прервал их Симон. Он повернулся к Минне. — Бивен прав, ты должна исчезнуть.

— Исключено.

— Первое, что сделает Менгерхаузен, — пришлет сюда гестапо, а потом, если понадобится, будет гоняться за тобой по всему Берлину.

— Что он может мне сделать?

— Для начала просто тебя убить. Или отправить в концлагерь. Или пытать тебя в подвалах дома восемь по Принц-Альбрехтштрассе. Менгерхаузен может все.

— Он не осмелится прикоснуться к одной из рода фон Хассель.

— Знатность — это ценность, а нацизм — власть.

— Ты забываешь про моего дядю — он ужинает с Гитлером и Герингом.

— Нет смысла часами спорить, — вздохнул Бивен. — Ты должна спрятаться, и точка.

Минна, словно исчерпав все аргументы, перевела взгляд с одного на другого, потом улыбнулась. В ее черных глазах появился золотистый отблеск, как у ее любимого коньяка.

— Я не боюсь. Вы же здесь, чтобы защитить меня.

Двое мужчин вернули ей улыбку, и в комнате повеяло слиянием душ, таким же неспешным и тающим, как дым их сигарет.

Симон снова заговорил, не давая им окончательно погрязнуть в приливе неожиданных сантиментов:

— В любом случае, если допустить, что Штайнхофф убивает своих партнерш или что некий другой убийца выслеживает оплодотворенных им женщин, очень жаль, что ты не смогла найти список всех, кто побывал в его постели.

— Ну извини меня, пожалуйста. Уже чудо, что мне так быстро попался нужный реестр.

— И чудо, что ты выбралась живой, — заключил Бивен.

Симон, вдруг оказавшийся в меньшинстве, согласился.

— Понимаю, — бросил он с долей фатализма. — Но если Штайнхофф, убийца он или нет, спал с другими девицами из «Лебенсборн», то они следующие в списке…

Он заметил, что Минна клюет носом, а Бивен оплыл в своем кресле. Пора отправляться спать. И все же он добавил:

— Одно в любом случае точно: Менгерхаузен установил за нами слежку. Наше расследование — его расследование. Он не может позволить безнаказанно убивать своих Mütter.

— Ну и что?

— Возможно, это единственная хорошая новость за весь вечер. Пока мы не найдем убийцу, он нас не тронет.

Терять время больше было нельзя. Они решили вернуться в «Лебенсборн» уже наутро. Но не для того, чтобы взломать двери или пригрозить Менгерхаузену. Если им хоть немного повезет, они просто… захватят какую-нибудь медсестру, возвращающуюся домой с ночного дежурства.

Не успели они в семь утра занять свой пост, как одна из медсестер вышла из ворот. Это хоть как-то уравновешивало вчерашний день, самый долгий в жизни Симона. Белое платье, передник с нагрудником, накладные нарукавники, крахмальный чепчик: на ней все еще была форменная одежда ангелов из «источника жизни». Поверх она накинула на плечи обычную кофту, как бы в знак возвращения в мир штатских. Женщина направилась в их сторону.

В сцене было нечто киношное. Машина, припаркованная у тротуара, приближающийся силуэт в раме ветрового стекла, нарастающее с каждой секундой напряжение…

— На этот раз, — решительно заявил Бивен, — действуем по экспресс-методе. Никакой пси-хрени, никакой наркоты из серии «поцелуй меня в зад».

Симон не был уверен, что понял. В момент, когда молодая женщина — лет тридцати, в теле, талия перетянута передником — проходила мимо «мерседеса», Бивен воздвиг перед ней свои метр девяносто роста.

Фройляйн отступила. Она едва не закричала, но жетон гестапо заставил ее заткнуться.

— Садись в машину.

— Но почему? — простонала медсестра, бросая безумные взгляды в салон и на его двух пассажиров.

— Садись. И не дергайся.

Несколько минут спустя они уже катили по Берлину. Молодая женщина на заднем сиденье все время ерзала, запуганная сидящим рядом Бивеном. Ее дыхание, казалось, заполняло салон.

Офицер не говорил ни слова. Пока он все пустил на самотек, прекрасно зная, что страх подпитывает сам себя. Симон, не отрываясь от руля, поглядывал в зеркало на лицо женщины. Ее расширенные глаза становились с каждой секундой все больше. Он и сам был весь в поту. Обшлагом рукава он раз за разом утирал горящие веки.

Наконец гестаповец проговорил сквозь зубы:

— Курт Штайнхофф. Говори, что знаешь.

— Я… не знаю такого.

— В кино никогда не ходишь?

— Нет. Да.

— Штайнхофф, он часто бывает в «Лебенсборн»?

Медсестра не ответила. Бивен со странным спокойствием достал пистолет. Глаза женщины в зеркале заднего вида стали еще больше.

— Курт Штайнхофф. Клиника. Я слушаю.

Когда женщина заговорила, ее голос сел от страха:

— Да, он иногда приходит.

— Иногда — как часто? Иногда — сколько раз в месяц?

— Два или три раза… Я точно не знаю. Когда он приходит, мы все должны уйти…

— Почему?

— Это секрет. Никто не должен знать, что он один из наших Stiere.

— Но все знают.

— Да.

— Сверни направо, — приказал Бивен Симону.

Они доехали до Тиргартена. Симон вел на чистых рефлексах: капли пота висели у него на ресницах, сердце колотилось где-то в затылке. Руки так дрожали, что играли на руле в «камень-ножницы-бумага».

— Останови здесь.

Симон не отреагировал. На пересечении с тропинкой, уходящей в подлесок, Минна ухватилась за руль и направила «мерседес» туда. Симону удалось провести машину между выбоинами, листвой, хлещущей по ветровому стеклу, и низкими ветками, царапающими дверцы.

Наконец он затормозил и заглушил мотор.

Тишина, щебет птиц, солнце.

И вдруг голос Бивена:

— В домике обязательно должна оставаться медсестра, чтобы все подготовить.

— Да, одна.

— Ты уже оставалась?

— Да.

— Как все происходит? Кто выбирает женщин?

— Я не знаю. Он, конечно.

— Он видит их до этого? Разговаривает с ними?

— Нет. Я не знаю.

— Потом?

— Весь свет должен быть потушен.

— То есть?

— Он приходит только в полной темноте.

— Чтобы его не узнали?

Медсестра не ответила. Бивен поднял револьвер. Женщина заорала:

— Нет!

— Рассказывай.

— Говорят… говорят, что это он так хочет… Он хочет… брать их… в темноте.

— Ты не ответила на мой вопрос: почему?

— Говорят… он это любит, насиловать женщин в темноте, брать их силой, когда они совсем ничего не видят…

— И он тоже ничего не видит…

— Нет… Говорят…

— РАССКАЗЫВАЙ!

Она пустилась в сбивчивые торопливые объяснения:

— Говорят, что он видит ночью! Что он собирает кровь женщин и пьет ее. Говорят, что у него когти на конце члена. Его называют Werwolf![161] Все его боятся!

Все, что Сильвия Мютель, костюмерша «Бабельсберга», рассказывала об умершем актере Эдмунде Фромме, на самом деле относилось к Курту Штайнхоффу. Про Фромма распускали эти слухи, эти мрачные выдумки, потому что у него уже была плохая репутация и именно он носил маску во время съемок фильма. Он был Geist. Призрак. Злодей. Но на самом деле не он, а герой, ведущий актер, Аполлон съемочных площадок, и был ненормальным, порочным извращенцем, который пользовался своими исключительными правами, чтобы насиловать женщин и удовлетворять свои патологические пристрастия.

Симон снова подумал об Адлонских Дамах. Значит, они пережили этот травмирующий опыт и ни разу об этом не упомянули. Они спали с волком-оборотнем и ни словом не обмолвились. Они приходили пересказывать ему не такие уж страшные сны и молчали об изнасилованиях. Откуда это двуличие? Это предательство?

— Выходи.

— Что?

— Выходи, говорю.

— Что вы со мной сделаете?

Бивен открыл дверцу, сгруппировался — ширина «мерседеса» вполне это позволяла — и с силой ударил ногой в бок женщины. Она вылетела наружу и умудрилась сохранить равновесие, не упав.

Бивен тоже вышел и толкнул ее к деревьям. Они двигались по ковру из опавших листьев, как две куклы по бумажным декорациям. Медсестра не осмеливалась кричать. Она шла вперед, наполовину развернувшись к своему палачу, потом обернулась к нему всем телом и начала отступать, не сводя глаз с Бивена, державшего в руке люгер.

— Мы не можем этого допустить, — запротестовал Симон.

— Оставь, — бросила Минна, схватив его за руку; она удерживала его, но у Симона возникло ощущение, что она за него держится. — Он блефует.

Медсестра в конце концов споткнулась о корень и растянулась на земле, уперевшись спиной в ствол каштана.

Симон вдруг спросил себя, не спали ли Бивен и Минна. Гестаповец направил люгер на лежащую на земле женщину, которая закрыла лицо руками. Он что-то сказал, но они были слишком далеко, чтобы расслышать.

В конце концов медсестре удалось подняться, и она бросилась в лес, взметая мертвые листья. Бивен остался стоять неподвижно. Минна выпустила руку Симона — он понял, что она боялась еще больше, чем он.

На обратном пути Симон, не говоря ни слова, заехал в свой кабинет, рядом с Лейпцигерштрассе. Все воздержались от комментариев. Подъезд. Лестница. Порог. Разбитая входная дверь была приоткрыта. Они забрали все. Украли его радио, граммофон, итальянскую кофеварку. Увезли мебель, ковры, картины. Уничтожили его записи, книги, диски.

Но на все это ему было плевать. Он кинулся в спальню и обнаружил, что платяной шкаф на месте — слишком тяжелый, чтобы его передвинуть. Открыл обе створки и понял, что догадался правильно.

Они не притронулись к его костюмам.

Эта победа зиждилась на унижении. Они не забрали его одежду, потому что она была слишком маленького размера. Если только они не собирались наряжать своих детей в костюм-тройку и хомбург с перышком, эта часть добычи не представляла для них интереса.

Симон принялся вытаскивать все охапками и складывать на полу. В час лишений, когда уже поговаривали о распределении тканей и обуви по карточкам, его шкаф был сокровищницей. Золотой жилой, воспользоваться которой мог только он. Маленький человечек, вновь обретший свой гардероб лилипута. Это был его мир, пусть довольно мелкомасштабный, но он им дорожил.

В окно он позвал Бивена и Минну:

— Помогите мне!

Пока он аккуратно складывал свои костюмы, Симона посетило видение, ударившее в голову, как распахнувшаяся дверь. Курт Штайнхофф, феникс съемочных площадок, Stier этих дам, двигающийся во тьме — его природных глубоких водах, — обнаженный, в своей мраморной маске и с налитым кровью членом животного, усеянным железными шипами или бритвенными лезвиями.

В уме мелькнуло слово: инкуб. Демон, проникающий в сон женщин, чтобы их изнасиловать. Мифологический персонаж — в античной Греции его воплощал бог Пан с козлиными копытами и всегда стоящим пенисом, в Средневековье он считался любовником ведьм, ночным дьяволом, совокупляющимся со спящими женщинами…

Когда Минна и Бивен обнаружили кипы пиджаков из ткани под твид, пуловеров с V-образным вырезом, оксфордских рубашек, шляп-трильби, а также борсалино, они обомлели.

Симон хлопнул в ладоши:

— Ну же, втроем мы все загрузим за десять минут!

Сообщники подчинились, даже не фыркнув. Занять руки означало облегчить голову. Но задерживаться здесь не стоило.

Их ждал Werwolf, волк-оборотень.

Расследование наконец-то входило в нормальное русло.

Слежка. Засада. Обыск.

Чистое гестапо. Свидетельство медсестры подтверждало демоническую натуру актера. В категории «подозреваемые» Курт Штайнхофф отныне возглавил список. Главное теперь было не спускать с него глаз. Если этот хлыщ и есть Мраморный человек, рано или поздно они схватят его за руку, что будет стоить всех признаний в мире.

Вернувшись на виллу, они занялись сбором сведений о Штайнхоффе. Прежде всего следовало определить его местонахождение. По всей видимости, он выжил после столкновения с Минной: сейчас он снимался в одном из павильонов «Бабельсберга», в легкой комедии под названием «Розы на пороге». Кино существовало в своем собственном мире. Началась Вторая мировая война, Польша была в огне и крови, Франция и Англия собирали армии, но для съемочных площадок «UFA» ничего не изменилось: там продолжали пересмеиваться по телефону и петь на балконе.

План Бивена был прост: нагрянуть к актеру и перевернуть всю его халупу. Минна постаралась его успокоить: они пока ничего об актере не знали. Может, он женат и отец семейства. Может, у него легион слуг. Может, его соседи зовутся Гиммлер и Геринг, а его улица — филиал СС.

Бивену пришлось, сжав зубы, ждать, пока Минна нароет информацию. Она управлялась с телефоном, как никто другой. Она охмуряла телефонисток, можно сказать вербуя их в агенты расследования. Она знала, кому позвонить, что сказать, когда поменять голос, как выдать себя за того или иного собеседника. Телефон, которым остальные пользовались с долей скованности, был в ее руках и привычным инструментом, и грозным оружием.

Все это время гестаповец изнывал в глубинах кресла, накачиваясь кофе, пока полоумный карлик, насвистывая, развешивал свои костюмы на втором этаже в комнате, которую выделила ему Минна. Натуральный дурдом.

Ближе к четырем дня Минна наконец предложила подвести итоги. Вот что она узнала благодаря телефонным звонкам — Бивен был изумлен, что ей удалось так быстро собрать настоящее досье.

Курт Штайнхофф родился в Баварии в 1897 году. Обычная мещанская семья. Обычное школьное образование, вот только из-за Большой войны свой Abitur он получил несколько позже. В 1918-м он начинает учебу на юридическом факультете и вступает в театральную труппу Мюнхенского университета Людвига-Максимилиана. Смазливая физиономия довершает остальное. Его замечают. Его начинают снимать. Его приглашают в Берлин. Карьера Курта течет как прихотливый поток, смеющийся над препятствиями и искрящийся при малейшем лучике солнца.

Штайнхофф никоим образом не пострадал с приходом к власти нацистов. Напротив, он поддерживал их с первых минут. Когда все актеры — евреи, коммунисты или просто не нацисты — спешно покинули Германию, Курт Штайнхофф только выиграл в жизненном пространстве. В настоящее время он один из самых известных берлинских актеров, и публика, лелеющая свою беззаботность, как подпитывают порок, валом валит на его фильмы, где все и красиво, и тупо, и счастливо. Эти полнометражные ленты не оставляли никакого следа, но именно отсутствие следов заполняло пустоту немецкой души. Сознательное легкомыслие было единственным противоядием, которое германский народ нашел, чтобы забыть об объявленном апокалипсисе.

Что касается личной жизни, все обстояло очень туманно. Штайнхофф женился дважды. Сначала в 1929-м, на Лили Пурцер, актрисе старше его, которая исчезла вместе с немым кино. Затем в 1934-м, на гримерше по имени Карин Кауфман, с которой развелся четыре года спустя. Таблоиды, с лупой отслеживающие его жизнь, так и не дали никаких объяснений этому разводу. Кстати, все ему только радовались: Курт Штайнхофф — жених всех немок. Он должен быть свободен!

— И на каком он этапе сегодня? — нетерпеливо спросил Бивен.

— Ему приписывают множество связей, но ни одно имя не всплывает чаще других.

— Это все?

— Все. Он живет один на вилле в районе Далем, в паре кварталов от Лени Рифеншталь… и отсюда. Его личная жизнь гладка как зеркало. На премьерах и вернисажах его всегда фотографируют под ручку с самыми красивыми актрисами, но никто не знает, с кем он проводит ночи.

Симон заметил:

— Именно такой фальшивый заслон выставляют напоказ гомосексуалы.

— Не исключено, — сказала Минна. — Но это предположение не подкреплено ни одним фактом. И уж тем более не его подвигами в «Цеертхофере».

Бивен встал.

— Так или иначе, нам плевать. Нас не интересует ни его публичная жизнь, ни личная, если она у него есть. Нас занимает только тайная сторона его существования. Его ипостась волка-оборотня. Его блудливая сторона с криминальной подоплекой…

— Что ты предлагаешь? — не без доли провокации спросила Минна.

— Он на съемках? Отлично. Влезем к нему и покопаемся в…

— Сейчас пять часов. Он скоро вернется.

— Тогда устроим засаду перед его домом. С некоторыми шансами он куда-нибудь отправится вечером, и мы сможем этим воспользоваться!

Минна и Симон переглянулись — мысль их не грела, но ведь они не были специалистами. А вот Бивен все последние десять лет рылся в грязном белье берлинцев.

— Я пойду с тобой, — решил Симон.

На нем были бежевые брюки в елочку, белая тенниска с коротким рукавом и броги карамельного цвета. Свеженапомаженный, он походил на тех жиголо, что слонялись перед теннисными кортами в Шарлоттенбурге, выискивая смертельно скучающих богачек.

Как можно потратить столько времени на свой туалет? У Бивена это в голове не укладывалось. Но хоть и смутно, он мог оправдать подобную чувствительность. Вроде как у тех людей, которые работают в парфюмерии и, словно животные, чувствуют запахи, вам недоступные, пребывая в мире, куда вам хода нет.

Эта мысль вернула его к Курту Штайнхоффу, который считал себя никталопом[162].

Медсестра не могла придумать эту деталь: боготворимый актер, который видел ночью как днем, жеребец, который, оплодотворяя партнерш, пил их кровь, обнаженный мужчина, частый посетитель домика в глубине парка…

— Одолжишь нам свою машину? — спросил он Минну.

— Без проблем. Проверьте бензин. В гараже стоят канистры.

— Отлично. А ты не забудь запереть все двери.

— У тебя опять приступ паранойи?

— Не дури, Минна. Еще раз повторяю: Менгерхаузен на этом не остановится.

— Я уже большая девочка.

— Ты можешь хоть это сделать для меня. Пока ты одна в доме, прими все меры предосторожности. Это как минимум.

Она залпом допила свой стакан — словно проглотила большой шарик меда, — потом закивала, карикатурно изображая, что сдается.

Бивен направился к вестибюлю и обернулся к Симону, который не двинулся с места.

— И последнее, — бросил он.

Симон, твердо упираясь ногами в землю и засунув руки в карманы, в своих бежевых брюках и белой тенниске, казалось, готов был сыграть очередной теннисный сет.

— Что?

— Ты не мог бы надеть что-нибудь… поскромнее?

И снова они сидели в «мерседесе» Минны, ждали неподалеку от особняка, похожего на клинику «Цеертхофер». Такая же стена, такая же листва над фасадом, такие же глухие ворота — вид не очень располагающий.

Они просто сменили квартал, но улица со своими садами и мертвыми, как мавзолеи, домами оставалась так же пустынна.

Едва заступив в караул, они увидели, как подъехала новенькая «Ганза-1100» с красными дверцами и черной решеткой радиатора, за рулем которой сидел шофер. Из нее вышел Штайнхофф вместе с двумя людьми, которым тепло пожал руки.

Бивен пригляделся. В мерцающих сумерках мужчина показался ему целиком сделанным из хрома: черные навощенные волосы, гладко зачесанные назад, ослепительная безукоризненная улыбка, костюм с муаровым отливом, словно вспыхивающий в золотых закатных лучах. Курт Штайнхофф был идеальным арийцем, образцом, о потенциале которого Гитлер или Гиммлер, наверное, размышляли перед сном, — ходячим воплощением надежды.

Мужчина был не так уж высок — чуть больше метра семидесяти, — но массивен, и костюм с большими накладными плечами еще больше это подчеркивал.

Бивен еще раз внимательно оглядел зверя. Он не забыл, что у того пресловутая репутация «самого красивого мужчины Германии». И действительно, в Штайнхоффе чувствовалась королевская повадка. Что-то в его взгляде под четкой линией бровей притягивало свет и возвращало его обогащенным, чуть дрожащим, как алкоголь на дне бокала. Бивен не был экспертом по мужской красоте, но он представлял, как эти голубые глаза заставляют трепетать сердечки берлинских секретарш.

Он бросил взгляд на Симона, который тоже воспринимал эту красоту как плевок в физиономию. Личное оскорбление, никак не меньше. Психиатр разыгрывал перед женщинами целый фильм. А Курт Штайнхофф сам был этим фильмом.

Им вполне хватило времени переварить мелькнувшее видение. До десяти вечера никакого движения на вилле не замечалось. По крайней мере, они так решили: с их поста им была видна только часть первого и второго этажа — свет там горел, но ни одной тени в окнах.

Наконец ворота открылись, и из парка выехал «Ганомаг 2/10» с потушенными фарами и свернул налево, в противоположном от двух сообщников направлении.

— Что будем делать? Сядем ему на хвост? — спросил Симон.

— Нет. Воспользуемся случаем и обыщем дом. Скорее! Пока решетка не закрылась.

Они бросились бежать и в последний момент проскользнули между железными створками. Они продвигались пригнувшись, словно тащили луну на спине. На несколько секунд замерли, присев, вглядываясь в тени и вслушиваясь в тишину. Ни собачьего лая, ни света в окнах. Ни следа часового или слуг. Теперь или никогда.

Парк не отличался оригинальностью: аккуратно подстриженные изгороди, величественные деревья, чьи кроны терялись в темном небе как черный дым… Они добрались до дома.

Особняк не был похож на виллу Минны. Это был длинный параллелепипед, испещренный множеством окон. Никаких орнаментов или украшений на фасаде, и все же ничего общего со стилем, который Минна называла «Баухаус». Бивен совсем не разбирался в архитектуре, но дал бы руку на отсечение, что это сооружение было творением Альберта Шпеера[163] или одного из его учеников. Нацистский стиль, нагоняющий страх, даже когда речь шла о простом нагромождении камней.

Они поднялись по ступеням террасы к центральной двери. Бивен заметил, что у Симона любое его действие или движение вызывало не меньший интерес, чем сам дом. Возможно, психиатра возбуждал этот ночной визит, а может, двусмысленная привилегия увидеть офицера СС за работой.

Бивен достал свои отмычки. Обычно, когда к вам приходили гестаповцы, они барабанили в дверь или вышибали ее ударами сапог. Но существовал и иной метод, не получивший такой известности: скрытый подход. В СС также умели вести себя незаметно и проникать к людям инкогнито.

Запоры Штайнхоффа не представляли сложностей: дверь, украшенная коваными узорами, была тяжелой, но открывалась вполне стандартно. Внутри они без удивления обнаружили вполне буржуазный интерьер: в просторных залах стояла лакированная мебель, пианино, книжные шкафы. На самом видном месте в столовой висел портрет фюрера, на журнальном столике лежал «Майн кампф» — разумеется, в качестве декоративного элемента. Бивен не знал никого, кто одолел бы всю книгу.

Инстинктивно он уже понял, что ничего здесь не найдет: они стояли перед парадной витриной жизни Штайнхоффа. Южная, ярко освещенная сторона — актер, симпатизирующий НСДАП. А Бивену нужна была сторона северная. Холодная, теневая. Мертвая зона этого фальшивого существования.

Они обошли помещения — тут было столько гостевых комнат, что дом напоминал отель, — и порылись в шкафах, комодах и секретерах. Проверили под кроватями, за картинами, в глубине ящиков. Они двигались в богатом антураже, исподволь навевающем сонливость. Все было красновато-коричневым с золотистым отливом. На дверях блестящая инкрустация; стены отделаны панелями; толстые, как матрасы, ковры и тяжелые, как покрывала, шторы.

Бивен глянул на часы: полдвенадцатого ночи. Никакого нацистского кинжала или коллекции женской обуви. И уж тем более никакой маски под мрамор.

Он выглянул в щель между гардинами и увидел большой парк, разбитый позади дома, а в центре его — бассейн. Вокруг выстроились кресла и шезлонги. В темноте под деревьями угадывался угол летней гостиной с качалкой, садовым столом и подобранными в тон креслами.

Бивен прищурился и заметил дальше в глубине небольшое бетонное строение, очевидно служившее раздевалкой. Гестаповец почувствовал мурашки в кончиках пальцев.

— Вон тот маленький домик, — прошептал он Симону. — Все главное там.

Вблизи домик площадью не больше сорока квадратных метров скорее походил на сарай, куда складывают оборудование для бассейна. Куб из серого грубого цемента, без окон, даже не оштукатуренный, нечто уродливое, укрытое под деревьями, чтобы не резало глаз.

Двое мужчин остановились у порога, понимая, что это их последний шанс. Запах хлора от бассейна дезинфицировал все вокруг и перебивал даже ароматы сада.

Замок на железной двери оказался куда надежнее и сложнее, чем у парадного входа. Все главное здесь, повторил себе Бивен, покрываясь потом. Через двадцать минут, после долгой возни и попыток сдвинуть цилиндр и язычок, ему удалось-таки отпереть замок.

Они просочились внутрь и закрылись. Под защитой глухих стен рискнули включить свои фонарики. То, что они обнаружили, их совершенно ошеломило, чтобы не сказать больше.

Фотолаборатория.

Ванночки с химикалиями, свисающая с потолка красная лампа, развешанные на просушку негативы, повсюду — на стойке и даже на полу — распечатанные фотографии.

Дрожь Бивена усилилась. Теперь он был уверен, что найдет здесь фотографии каждого убийства во всех ракурсах. Снимки, сделанные с натуры, если можно так выразиться, изнутри жертвоприношения: распоротые животы и изрезанные промежности, раны, не попавшие полностью в кадр на переднем плане, и крупные планы умоляющих лиц…

Он без колебаний дернул за шнур лампочки. Красный свет залил пространство, такой же густой и жидкостный, как химикалии в ванночках. Он заметил и другие источники света: вдоль стен на высоте человеческого роста шли неоновые лампы. Он поискал рубильник и включил белое освещение, намного более удобное для тщательного обыска.

Повернулся к выложенным на стойке снимкам. Полное разочарование. На фотографиях были не трупы, а более чем живые люди. И даже весьма активные. Тела в разгар секса или на подготовительной стадии — лапанье, тисканье, шаловливые пальчики и прочие ласки, — которые возились на траве в путанице рук и ног, впившись губами друг в друга, как пиявки.

Двое мужчин склонились ниже и наконец разобрались, о чем шла речь. Это были парочки, тайком резвившиеся в парке глубокой ночью. Задранные юбки, распахнутые рубашки, спущенные штаны, руки, шарящие по траве и кружавчикам, переплетенные ноги, невидимые лица, словно утонувшие в собственном наслаждении.

Бивена эти картины не удивили — всем было известно, что с наступлением ночи парки Берлина становились ареной любовных утех. Несмотря на все старания СС, усиливавшей контроль, и патрули, сексуальный инстинкт оказывался сильнее страха: в кустах трахались по-черному.

Но для чего эти снимки? Бивена больше всего поразило их качество. Это были не просто фотографии. Подобно негативу, они передавали белесые контрасты лунного света, только без эффекта обратного изображения. Кожа оставалась молочной, глаза, если их можно было разглядеть, очень темными — расширенные черные зрачки, в которых иногда проскальзывало светлое пятнышко, словно острие иголки.

Автор этих распечаток использовал недавно разработанную пленку, о которой Бивен слышал. Инфракрасная фотография. Пленка, способная реагировать на потусторонний, то есть на посюсторонний видимый спектр светового излучения.

Он уже видел такие снимки, потому что немного разбирался в фотографии, а гестапо накинулось на это новое изобретение немецких лабораторий в надежде использовать его для лучшей слежки за «подозреваемыми», то есть за гражданами.

Бивен сосредоточился на деталях. Маленькая туфелька на завязках. Округлая шелковая коленка. Верх чулка или застежка от подвязок. Шляпка-клош, забытая в лесных зарослях. Эти призрачные создания, словно выхваченные вспышкой среди трав и листвы, были, конечно, жительницами Берлина. Больше того, обычными прохожими в дневном городе, а вот с заходом солнца они становились блуждающими огоньками ночной жизни.

Но эти парочки были не одни. Какие-то люди, прячась за деревьями и скрываясь в кустах, наблюдали за их любовными играми. По фотографиям казалось, что этих тайных соглядатаев застали на месте преступления, когда они предавались любимому греху вуайеризма. Даже больше, чем те, кто валялся в похотливых позах, они выглядели витающими призраками, видениями слишком бледными, чтобы быть реальными. Извращенцы, любители подглядывать, охотники, рыскающие по зарослям и не пропускающие ни одной рощицы или раскидистого дерева. Сосредоточенные, безгласные, они были здесь, хотя собственная похоть заставляла их держаться на расстоянии…

Бивен бросил взгляд на Симона; у того тоже был завороженный вид. Как и он сам, Краус обливался потом: конура была настоящей парилкой. Его затылок словно покрылся ртутью, шея и верх груди, казалось, были облечены в металлический доспех. Картинки словно вогнали психиатра в транс — этот призрачный вуайеризм не мог не произвести впечатление на специалиста по зондированию человеческих душ.

В памяти Бивена всплыли слухи, ходившие о Штайнхоффе. Все эти домыслы оказались весьма далеки от правды. Актер не был ни вампиром, ни волком-оборотнем с ночным зрением. Всего лишь любителем «подглядывать за подглядывающими». Извращенцем, чей кайф был смотреть на смотрящих. Причем с великолепным оборудованием, обеспечивающим возможность видеть в темноте. Каждый вечер, вооружившись новейшей пленкой и фотоаппаратами по последнему слову техники, он отправлялся на поиски тайком совокупляющихся пар, которые не воспользовались услугами гостиниц, и тех, кто надраивал свой член, пялясь на них.

— Эти снимки ничего не говорят об убийствах, — сдавленным голосом сказал Бивен.

Они снова приступили к обыску, на этот раз действуя по всем правилам, выворачивая ящики и резервуары, просматривая папки, открывая каждый конверт из крафтовой бумаги, разглядывая с лупой бесконечные негативы и не давая себе труда привести в порядок то, что они переворошили.

Ничего.

Кроме ночных групповух в глубине берлинских парков и сидящих в засаде онанистов.

— Наверняка есть и другой тайник…

Фотографии убийств — это куда более серьезная опасность и улика, нежели снимки сексуальных игр при свете луны.

Но другой тайник не здесь.

И вообще не на вилле.

Где?

Вернувшись к снимкам, Бивен заметил некоторые детали, которые навели его на новую мысль. На нескольких фотографиях были видны фрагменты статуй — с Siegesallee[164] в Тиргартене. Магистраль в километр длиной, пересекающая парк с севера на юг, от Кёнигсплац до Кемперплац, и размеченная гигантскими статуями из каррарского мрамора: императоров, маркграфов, древних королей Бранденбурга и Пруссии, принадлежащих к династии Гогенцоллернов.

А совсем недавно эти статуи были рассеяны по всему парку, потому что Альберт Шпеер лелеял грандиозные планы насчет аллеи Победы, которую собирались расширить, чтобы она могла принимать гигантские парады.

Бивен знал расположение каждой из статуй. Это был его секрет: когда его одолевали сомнения в своей судьбе, он приходил к этим скульптурам как к источнику новых сил и надежды.

— Поехали.

— Куда? — осведомился Симон, плавая в собственном поту.

Бивен ткнул пальцем в угол снимка, где виднелся Альбрехт Медведь, князь Священной Римской германской империи XII века.

Они въехали в Тиргартен со стороны Кемперплац. По дороге они не проронили ни слова, ошеломленные своим открытием и в то же время разочарованные тем, что не нашли большего. В Берлине царил непроглядный мрак. Ни одного фонаря, а сейчас, после полуночи, и ни одного прохожего с синим фонариком.

Идеальная ночь, чтобы пробудить ужас.

В темноте аллея Победы напоминала длинную полосу освежеванной ночи. Вдоль аллеи были разбросаны статуи. Бивен со следовавшим за ним по пятам Симоном направился к тем, которые имелись на фотографиях. Он угадывал их в сумерках — мускулистых титанов, несущих на своих плечах судьбу избранной расы. Они обошли каждую скульптуру, вглядываясь в кусты, подстерегая любое колебание листьев…

Сначала Оттон I Бранденбургский в своей кольчуге, потом император Сигизмунд в своем крылатом шлеме и Иоганн II, опирающийся на свой щит. И все впустую. Только рядом с Фридрихом I Бранденбургским в широком плаще и шляпе с большими полями они наткнулись на первую парочку в разгар тайных утех. Пришлось напрячь слух, потому что все, абсолютно все происходило во мраке.

Они подошли ближе. Эта вылазка, казалось, вогнала что одного, что другого в подобие транса. Безымянные и безликие трахающиеся парочки, перекатывающиеся в папоротниках, наводили на них оторопь, причем до такой степени, что оба едва не забыли о настоящей цели своих поисков, Курте Штайнхоффе и его фотоаппарате.

Вдруг Бивен замер: любовники были тут, совсем близко. Женщина с раздвинутыми ляжками, босая, лицо скрыто цветущим кустом, и мужчина на ней, неловко пытающийся спустить штаны. Бивен выразительно махнул Симону: только тихо.

Штайнхофф должен быть где-то поблизости. И почти сразу обнаружились еще две парочки справа, между корнями огромного дерева, в позиции «валетом», увлеченно делающие друг другу минет. Но никаких фотографов-любителей…

Они двинулись дальше и наткнулись на четвертую парочку на маленькой поляне, почти скрытой склоненными деревьями. И тут же Бивен заметил неподалеку ползущего по земле человека. Потом еще одного, только что отделившегося от ствола и скользящего, не тревожа ни единой ветки. Гестаповец прищурился и внимательно оглядел подлесок. Мелькнуло одно лицо, потом второе, потом третье…

Тайные зрители.

Они были здесь, невидимые, безмолвные, но живые до дрожи. Неподвижные, они, казалось, держались настороже, как в засаде, и в то же время были близки к экстазу.

Новый жест Бивена — не подходи ближе. В нем просыпался охотник. Не гестаповец, вышибающий ногой двери, а крестьянский мальчишка, который привык дышать в унисон с лесом, растворяясь в нем.

И тут он решил, что стал жертвой галлюцинации. Парочка, за которой он наблюдал, преображалась. У нее появлялись новые руки и новые ноги. Тела превращались в змеиное гнездо, где переплетались, изгибаясь и множась, различные отростки.

Зрители вступили в игру.

Незаметно приблизившись, они сначала запускали одну руку, потом другую. Затем позволяли себе несколько несмелых ласк, прежде чем полностью влиться в общий клубок, щупая все, что подвернется, и ища эрогенные зоны, как ищут золото в грязи.

Дуэт превратился в групповуху, групповуха — в беспорядочную путаницу тел, рук, ног, и все это вздымалось внутренней пульсацией, набирающим силу приливом схватки, исторгающим вопли и скулеж…

Бивен и Симон затаили дыхание, завороженные этой сюрреалистической картиной, напоминающей многоликое изменяющееся животное в глубине доисторической ночи.

Какой-то звук вернул их в реальность.

Щелчок затвора фотоаппарата. Штайнхофф был здесь, совсем близко, и запечатлевал наиболее яркие моменты. Они пригнулись, прячась в кустах и поджидая новый щелчок, который позволил бы определить местонахождение фотографа. Когда звук раздался снова, гестаповец сразу понял, откуда он исходит, — на три часа от их позиции. Вытянув шею и прищурившись, он наконец различил силуэт за установленным на треноге аппаратом. Как настоящий охотник, тот был одет в темную куртку с капюшоном, скрывающим лицо.

Знаком Бивен дал понять Симону, что следует двигаться направо: обойдя фотографа по широкой дуге, они могли напасть на него сзади. Осторожно пробираясь и стараясь не хрустнуть ни единой веточкой, они оказались метрах в десяти от фотографа, прямо за его спиной.

В принципе, им ничего не стоило подобраться ближе, чтобы схватить его, но был риск, что он их услышит. А при малейшем сигнале тревоги Штайнхофф исчезнет в глубине парка.

Бивен предпочел действовать, как официальное гестапо. Он вытащил из кобуры пистолет, взвел его и рявкнул:

— ШТАЙНХОФФ!

В тот момент, когда человек оборачивался, вспыхнули яркие лучи, заставив групповушников замереть, подобно оленям в свете автомобильных фар. Штайнхофф вцепился в свой фотоаппарат, как хищник в добычу, и не двигался. Бивен по-прежнему целился в него, пытаясь разглядеть, кто стоял за фонарями. Вуайеристы? Полицейские? СС?

Он поверить не мог в такую подлянку судьбы: чтобы мундиры устроили рейд как раз в тот момент, когда они собирались взять своего убийцу!

Пока он путался в мыслях, неподвижность сменилась паникой. Фонари метались, любовники и примкнувшие к ним зрители расползались во все стороны, отовсюду неслись крики.

— Ты взял ствол? — спросил Симона Бивен.

— Какой еще ствол? Конечно нет.

— Жди меня здесь. И не дергайся.

— Нет. Я пойду с тобой.

Они бросились к Штайнхоффу, пока лучи фонарей полосовали деревья. Теперь стала видна форма военных — гестапо. Что они здесь делают, мать их? Или эсэсовцы решили именно сегодня положить конец ночным играм в Тиргартене?

Вокруг них все спешно одевались, попадая ногами то в рукава, то в штанины и натягивая кто кальсоны, кто трусики.

Невероятно, но Штайнхофф не шевельнулся. Он паковал свое оборудование. Еще несколько шагов. Бивен ошибся. Штайнхофф выпрямился, в руке у него был люгер — очевидно, он собирался оказать сопротивление, и самым решительным образом. Бивен притормозил, так что Симон обогнал его — он, конечно же, не разглядел оружия.

В то же мгновение справа появились эсэсовцы, размахивая фонарями и винтовками. Вот-вот начнется бойня. Симон уже был в нескольких метрах от Штайнхоффа, у которого из-под капюшона высверкивал только волчий взгляд — это был он, Космический Призрак, настроившийся дорого продать свою шкуру.

Бивен рванулся, пытаясь удержать Симона, в тот самый момент, когда Штайнхофф наставил дуло люгера. Раздался выстрел. Симон упал на спину, увлекая за собой Бивена. Брызнула струя крови: пуля пробила ладонь психиатра, который заорал так, что чуть не сорвал себе горло.

Гестаповец вскочил и прицелился во врага. Бивен против Штайнхоффа, в трех метрах друг от друга. Но Бивен и не собирался стрелять: он хотел взять того живым. Если все получится, то его отправка в Польшу станет лишь простой формальностью.

Но совсем рядом справа прогремело предупреждение:

— Он мой!

Бивен узнал голос Грюнвальда. Это был не рейд и даже не случайный патруль. Его соперник в гестапо установил за ним постоянную слежку, догадываясь, что бывший коллега не отступится от расследования. Получив сведения, что этот Totengräber сидит в засаде у особняка Штайнхоффа, он собрал свою команду и отследил актера до самого Тиргартена, поняв, что ему светит провести первоклассное задержание.

Раньше, чем Бивен успел отреагировать, Грюнвальд уже мчался к Штайнхоффу, успев послать пулю тому в живот. Разогнавшись, эсэсовец по инерции упал на актера. Оба мужчины покатились по траве. Бивен не мог стрелять, не рискуя попасть в Грюнвальда, — сама по себе эта перспектива его не смущала, но на нем и так повисло слишком много дерьма.

Мужчины боролись во тьме, в то время как уже подоспели другие гестаповцы, но их пугала мысль, что они могут ранить начальника. Все, что им оставалось, — это осветить сцену фонарями и наблюдать, болея за своего.

Бивен вернулся к Симону, который держался за левую руку, не переставая стонать, — раненый, весь в крови, но все пальцы вроде на месте. Бивен скинул куртку, чтобы соорудить временную повязку. В любом случае все пропало: Грюнвальд арестует Штайнхоффа, и, даже если тот при этом сдохнет, все лавры достанутся эсэсовцу и его людям.

Подняв глаза, Бивен увидел, как два противника сошлись врукопашную. Грюнвальду удалось вырваться из захвата Штайнхоффа и прицелиться — он так и не выпустил свое оружие. Штайнхофф с окровавленным животом встал на ноги. Одним движением он откинул капюшон и вцепился зубами в запястье врага.

Грюнвальд выронил свой люгер. Эсэсовцы прицелились в Штайнхоффа, оставшегося без прикрытия, и заорали: «Сдавайся!» Актер их словно не слышал. Невероятным образом он развернулся к своему треножнику и постарался сложить его. Грюнвальд подобрал ствол. Штайнхофф обернулся, и Бивен понял, что снова ошибся. Пока офицер нажимал на спуск, Штайнхофф изготовился, направив на гестаповца длинный клинок, который извлек из треножника.

Грюнвальд попал Штайнхоффу прямо в лицо. Штайнхофф пронзил Грюнвальда своим лезвием. Противники рухнули, заливаясь кровью на глазах у беспомощных гестаповцев.

Бивен, держа Симона на руках, как ребенка, понял, что таков финал этого дела, и ни ему самому, ни Краусу в этом финале места не было.

Минна не успела всерьез забеспокоиться. После недолгой разлуки ее встреча с любимым коньяком заняла весь вечер. Предаваясь радостям воссоединения, она не считала ни стаканчиков, ни часов и в результате просто рухнула без памяти.

Чтобы Минну разбудить, Бивену пришлось сунуть ее голову в ледяную ванну. Конечно же, он не стал бы тревожить Минну, но она была ему нужна. Из руки Симона безостановочно шла кровь, а обращаться в госпиталь нечего было и думать.

Благодаря гипотермическому шоку Минна пришла в себя с бешено трепыхающимся сердцем. Одного брошенного взгляда хватило, чтобы поставить диагноз, — впрочем, Симон и сам уже это сделал. Пуля пробила ладонь, разорвав ткани и задев пястную вену.

Все еще дрожа, но уже более-менее в форме, Минна продезинфицировала и перевязала рану. И только после этого выслушала всю историю. Курт Штайнхофф, актер-вуайерист-фотограф. Ночной балет групповушников. Гестаповский десант. Убитые. Бегство под шумок.

Когда она захотела открыть новую бутылку, для, так сказать, большей ясности сознания, Бивен просто сказал nein. И это «нет» включало в себя лечение на дому, которое он приберегал для особо строптивых. Минна с пересохшим горлом послушно отказалась от своего намерения.

Следует отчетливо понимать, что такое желание выпить у алкоголиков. Это не стремление и не склонность — скорее восстановление естественного порядка вещей. Пьяница неотделим от алкоголя в органическом смысле слова. Атомы способны устанавливать между собой нематериальные связи — попробуйте их разделить, и они все равно восстановят изначальное сцепление. С Минной дело обстояло так же. В определенном смысле, еще до того, как влить в себя утром первую порцию, она уже была алкоголем. Без этого вещества она оставалась незавершенной. Трезвость была противна ее природе. Этот магнетизм, необратимо влекущий ее к отраве, — она ощущала его, едва открыв глаза. Такова была, можно сказать, движущая сила ее сознания.

Но ее мелкие проблемы алкоголички меркли по сравнению с историей Бивена. Нацистская версия Вальпургиевой ночи в Тиргартене. О господи. Когда же это кончится? Курт Штайнхофф, убитый офицером, имя которого она уже забыла, — а ведь она столкнулась с ним в гестапо и отлично это помнила, — и он сам, убитый вервольфом студий Бабельсберга…

Впечатляющий финальный аккорд, однако оставивший их глубоко неудовлетворенными. Смерть Штайнхоффа означала, что они никогда не получат ответов на вопросы, которые по-прежнему себе задавали. Начиная с самого главного: а был ли он действительно убийцей Адлонских Дам?

Два героя заснули каждый на своем диване, завернувшись в простыни, которыми была накрыта мебель, а Минна в раздумье смотрела, как занимается день. Окрашенные в алые тона размышления, замешанные на кровавых сгустках.

Штайнхофф представлялся идеальным кандидатом на роль убийцы, но при условии, что вы не придираетесь к мелочам и не обращаете внимания на нестыковки. Фотограф-вуайерист еще не означает потрошитель. Бык-производитель не обязательно извлекает внутренности из своих самок. У эгоцентричного актера не было никаких причин убивать в зародыше собственных детей (которых ему, кстати, никогда не пришлось бы признавать).

Минна уже начинала сомневаться.

Оставалась его реакция. Обычный извращенец не хватается за люгер, когда его собираются задержать, — особенно извращенец, который на «ты» с Гиммлером и приглашает на свои премьеры самого Гитлера. У актера были другие грехи за душой, и его реакция служила доказательством более серьезных преступлений.

Перебирая в голове эти мысли, она мягко скользнула в дремоту, развалившись в шезлонге, подлокотники которого напоминали весла. А где ее место во всем этом?

Впадая в полусон — весьма приятное, но и тревожное состояние, когда сознание срывается в пропасть и начинает заигрывать с абсурдом, — она унесла в долгое скольжение этот золотистый образ: колодец с мерцающими теплыми стенами, уходящими все дальше, который на самом деле лишь ее собственное горло, выстланное янтарными лепестками алкоголя.

Проспав накануне весь день, Симон Краус проснулся в субботу, 9 сентября 1939 года с единственной мыслью: купить утренние газеты и посмотреть, под каким соусом Министерство пропаганды преподнесет события в Тиргартене. По словам Бивена, в вечерней пятничной прессе ничего не было, и в гестапо он тоже не слышал ни слова о корриде в парке. По всей вероятности, СС готовило какую-нибудь удобоваримую версию произошедшей схватки.

В киоске Симон выбрал относительно независимые издания вроде «Deutsche Allgemeine Zeitung» — независимые более чем относительно, поскольку термин «свобода высказываний» был вычеркнут из нацистского словаря, — но, по крайней мере, они не использовали топорный язык официальной пропаганды и ее стиль, настолько тяжелый, что страницы, казалось, оттягивали руки.

На ходу он глянул на обязательные триумфальные шапки передовиц: вермахт продолжает победное шествие по Польше, взятие Варшавы всего лишь вопрос дней — а что до войск союзников, Франции и Великобритании, то они вроде бы не спешат вступать в конфронтацию.

Симон дождался, когда окажется на вилле, чтобы открыть страницы, где шла речь о Тиргартене. Он ожидал увидеть прилизанную версию истинных событий, но предлагалась абсолютно другая история. Слова, пропитанные ложью и несправедливостью, — и их придется проглотить вместе с чернилами и бумагой:

СЛУЧАЙНАЯ ГИБЕЛЬ ЗНАМЕНИТОГО АКТЕРА КУРТА ШТАЙНХОФФА

— Гестапо — организация, не знающая жалости.

Серьезно?.. Бивен стоял по стойке смирно лицом к обергруппенфюреру Пернинкену, который, по своему обыкновению, расхаживал, заложив руки за спину.

— Но это справедливая организация.

Бивен не понимал, куда тот клонит. Едва он прибыл в распоряжение Totengräber, как ему сообщили, что его ждет обергруппенфюрер. Он взбежал по лестницам в своей форме могильщика, без погон и нашивок. В этом нелепом виде была доля христианского смирения: «Я стою перед Тобой, дабы вручить Тебе мою жизнь. Отдаю себя в Твои руки…»

— У меня здесь подробный рапорт о том, что произошло позавчера вечером в Тиргартене. Ваше присутствие было отмечено всеми. Что вы там делали?

Бивен почувствовал чуть ли не облегчение: вчера, в пятницу, в коридорах гестапо витала неопределенность едва ли не более тревожная, чем все прочее. Никто не упоминал устроенный накануне бардак. Никто косо на него не поглядывал. Можно было подумать, что ничего не произошло. Или что Бивен уже умер.

Сейчас было не время врать: в нескольких коротких, как пощечины, фразах он изложил скрытую историю кровавой сексуальной бани в Тиргартене.

— Значит, вы продолжили расследование, несмотря на мои приказы?

— Да, обергруппенфюрер.

У него было ощущение, что он весело отплясывает на краю пропасти, вскидывая в пустоту попеременно то одну ногу, то другую.

— Мои поздравления, — бросил наконец Пернинкен.

Сюрприз в маленьком душном кабинете обергруппенфюрера: комплименты здесь были редкостью. Но расслабляться не стоило: в гестапо любили выстрелы дуплетом. За хорошими новостями могли скрываться плохие…

Однако обергруппенфюрер продолжил в том же духе:

— Надеюсь, вы попали в точку и это печальное дело закрыто.

Пернинкен говорил искренне — он действительно хотел, чтобы Штайнхофф оказался искомым живодером. Он был доволен, что Бивен схватил его, но также радовался и тому, что его бывшему подчиненному удалось сделать это, не раскрывая тайны актера — той, которую оберегала СС. Той, которую заподозрил Винер, что и стоило ему жизни. Но какой именно тайны?

— Я попрошу вас составить подробный отчет о данном аспекте расследования. Подписывать его не будете. Ваше имя не должно нигде упоминаться. Я со своей стороны посмотрю, как и в каком объеме я смогу изложить подобные обстоятельства. По Штайнхоффу никто не заплачет, кроме нескольких пустоголовых секретарш, а у нас теперь есть другие срочные дела.

— Обергруппенфюрер…

— Что?

— Я не знаю, когда смогу составить этот отчет. Мои обязанности в группе Totengräber…

— Забудьте про них. Вы восстановлены в вашей прежней должности. К несчастью, мы потеряли в этой истории одного из наших самых ценных гауптштурмфюреров. Необходимо найти ему замену…

Бивен ушам своим не верил. Разжалований в доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе было пруд пруди, а вот восстановлений не случалось в принципе.

Но если уж на то пошло, следовало ловить момент:

— А мое звание…

Пернинкен раздраженно отмахнулся:

— С этими деталями разбирайтесь в административной службе. Повторяю, вы восстановлены в том же звании, что и раньше. Составьте мне этот рапорт и возвращайтесь к работе. Поступило еще одно срочное распоряжение.

Бивен не имел ничего против: одно дело быстренько закрывают, как заметают пыль под ковер, а готового к работе гауптштурмфюрера ждет новое задание.

— Мне говорили, что вы недавно взяли под защиту одного Zigeuner…

Бивен не ожидал такого поворота.

— Я никого не брал под защиту, обергруппенфюрер. Я попытался навести порядок в операции, которая превращалась в хаос. Время солдат СС следует ценить. У них есть дела поважнее, чем вымещать злобу на асоциальных типах, которые того не стоят.

Новый взмах руки Пернинкена — скорее нетерпеливый, чем раздраженный. Он отмел всю историю, как отгоняют надоедливого комара.

— У нас новые указания. В нынешнее военное время мы должны очистить наш город и его окрестности. Наши отчеты свидетельствуют, что слишком много Zigeuner еще болтаются по дорогам, особенно по пустырям у въездов в Берлин. Наш фюрер хочет, чтобы мы продолжили и закончили зачистки, которые начали к Олимпийским играм в тридцать шестом.

Бивен умел читать между строк. Война изменила расклад: речь больше не шла о том, чтобы отправлять цыган в лагеря, — их следовало устранить, и как можно быстрее. Уже с 1933-го у нацистского режима руки были в крови, но теперь пора было браться за дело всерьез.

— В чем состоит мое задание, обергруппенфюрер?

— Избавьте меня от этого сброда. И начинайте прямо с наших подвалов. СС доставило сюда целое сонмище. Враги государства, которые могут рассказать нам, где сейчас их семьи. Они уже заговорили, посмотрите отчет, но я больше не желаю их видеть в наших стенах! — Он стукнул каблуком в пол. — Они копошатся там внизу, как крысы.

Его новое задание не слишком отличалось от предыдущих. Снова следовало избавиться от тел. Только на этот раз от живых тел. Но для Тысячелетнего рейха это была несущественная деталь.

Едва спустившись, Бивен понял, что Пернинкен ничего не преувеличил. В подвалах царила настоящая давка. Камеры были переполнены кудлатыми головами, коридоры забиты растерянными смуглолицыми людьми с горящими как угольки глазами. Гестаповцы выбивались из сил. Они выкрикивали приказы на немецком, которых никто, кажется, не понимал. Они отталкивали ряды прикладами, но орда снова напирала.

Подобная операция напомнила ему времена СА, когда приходилось как-то управляться с толпами, которые впадали в транс при виде фюрера. Он узнал кое-кого из гестаповцев и принялся в свою очередь выкрикивать команды, но обращенные к самим эсэсовцам. Ему удалось загнать цыган в камеры, пусть и утрамбовывая их так, что те рисковали задохнуться, после чего велел запереть двери этих душегубок.

Через полчаса ситуация более-менее утряслась. Все оборванцы были под замком: Zigeuner, мануши, цыгане, синти, гитаны, кале… Он часто слышал эти наименования — в деревнях кочевников боялись как чумы, — не очень разбираясь, чем одни бродяги отличаются от других.

Теперь же он отмечал различия: у одних шляпы с широкими полями, у других маленькие фетровые заостренные колпаки… Некоторые носили банданы, другие — густые бороды, как у монахов-отшельников, или усы барышников… Но у всех было и нечто общее: раны на лице. Гестаповцы дали волю кулакам. В камеры запихали окровавленных, опухших людей — с некоторыми шансами кое-кто сдохнет от духоты, а значит, в грузовиках будет больше места…

Получив подтверждение, что «операция асфиксация» проходит нормально, он поднялся обратно на первый этаж выяснить, сколько автофургонов будет ему предоставлено. Чисто транспортные проблемы — с тем же успехом он мог грузить картошку или трупы. Но в Geheime Staatspolizei это называлось «логистикой».

Когда он вернулся в подвалы, коридоры уже снова обрели человеческий вид — если только можно было так выразиться. Несколько цыган после полученных побоев лежали без движения, другие, стоя на коленях, молились. Но наконец-то проходы плюс-минус освободились, и по ним теперь можно было передвигаться, правда переступая через особо упорных или мертвецов.

Бивен принял решение выводить все эти сливки общества по очереди, камеру за камерой, заодно проверяя, кто есть кто. Да, работа транспортировщика, но и прилежного чиновника.

Вдруг он заметил знакомое лицо. Тони. Темнолицый человечек, состоящий из одних мускулов, который был тогда привязан к разлагающемуся трупу. У него тоже было здорово разбито лицо, но при этом он сохранил упрямый и продувной вид, удививший Бивена при их первой встрече.

— А ты что здесь делаешь?

— Братан, я то тут, то там. Так уж оно заведено, кореш, кочевым по жизни положено с места на место двигаться.

Говоря это, он стал приплясывать на месте, несмотря на скованные наручниками запястья.

— Герр гауптштурмфюрер!

Бивен обернулся и увидел Альфреда, своего бывшего секретаря. Молодой эсэсовец поправил очки.

— Мне сказали, что вас… восстановили.

— Новости быстро разлетаются.

— Но мы ведь в гестапо, верно? — расхрабрился мальчишка, осмелев от собственного возбуждения.

— Чего ты хочешь?

Бивену с трудом верилось, что у малыша хватит энтузиазма, чтобы помочь с миссией в подвале.

— Я только хотел сказать, как я рад, что вы вернулись и…

— Это все? — раздраженно прервал его Бивен.

— Нет. По поводу нашего дела…

— Что?

Альфред бросил взгляд на Тони, который по-прежнему торчал рядом, демонстрируя разбитую физиономию и кандалы. Бивен ответил ему выразительным жестом: говорить при цыгане или при штабеле кирпичей — разницы никакой.

— Гауптштурмфюрер Грюнвальд, — продолжил секретарь, — приказал прочесать то место, где обнаружили тело Греты Филиц, у озера Плётцензее.

— И вы что-нибудь нашли?

— Туфли жертвы.

Бивен переварил новость.

— Они были закопаны. У подножия дерева, метрах в десяти от жертвы.

— И все?

— Это было в среду. Гауптштурмфюрер Грюнвальд сразу же приказал перекопать другие места преступлений. На Музейном острове, в Кёльнском парке, в Тиргартене.

— ДАЛЬШЕ ЧТО?

— Всякий раз парни откапывали обувь. Она была зарыта в нескольких метрах от трупа. Я знаю, что дело закрыто и убийца установлен, но я хотел сообщить вам тот факт, что…

Бивен больше не слушал. Он уже пытался убедить себя, что эта деталь никак не противоречит роли Курта Штайнхоффа. И хватит уже колебаний и предположений. Они выгнали зверя из логова, поняли (более или менее) его мотивы и нейтрализовали убийцу. Конец истории.

— Ладно, ладно, — бросил Бивен скрежещущим, как наждак, голосом. — Возвращайся к себе в кабинет. Расскажешь все подробности наверху.

Альфред щелкнул каблуками, гаркнул служебное «Хайль Гитлер!» — и испарился. Бивен остался один со своими сомнениями в стонущем коридоре, наполненном кочевыми тенями.

— Тот твой парень, твой убийца…

Бивен осознал, что Тони со своей головой обугленного фавна все еще здесь.

— Заткнись, — отозвался Франц. — Тебя никто не спрашивал.

— Приятель, я знаю, зачем он закапывает башмаки девчонок, которых прикончил…

Гестаповец глянул цыгану в лицо. А что ему, собственно, терять…

— Продолжай.

— Кореш, он снимает с них башмаки, братец, чтобы они не могли вернуться и преследовать его.

— Что ты несешь?

Прислонившись спиной к стене, с мокрым от пота воротничком, Бивен чувствовал, что у него больше нет сил ни возмущаться, ни даже повысить голос.

— Эт такая штука, наши все знают, братан-хитрован. С мертвецов завсегда снимают башмаки… чтоб мулло не мог вернуться в наши сны. Это штучки рома[165], приятель… Обычай такой… Тот твой убийца, кореш, тот, кто укокошил четырех теток, он парень из наших, кочевой…

Бивен захохотал. Лучшая шутка, какую он только слышал. Убийца — цыган. Сдохнуть можно, кончиться в корчах, повеситься. Потом леденящий занавес упал перед его глазами. Черный. Красный. Трепещущий. И на этой стене проступили слова: «туфли», «сон», а еще «месть».

Мысль Тони, кореша, выскочила из шляпы, как гримасничающий чертик из табакерки, но в конечном счете гипотеза была не более абсурдной, чем все, какие раньше приходили им в голову.

Возможно, все дело было в усталости, упадке духа или водке, которую она успела в себя влить (Эдуард, дворецкий, обеспечивал бесперебойное снабжение), но Минна этим вечером была совершенно не расположена выслушивать досужие измышления Бивена.

До сих пор абсурдные идеи подкидывала в топку либо она сама с ее гипотезой об обезображенном убийце, либо Симон с его явлением душегуба в снах. А теперь и Бивен туда же: вернулся из гестапо с новой дикой теорией по поводу Мраморного человека.

— Погоди-погоди, — сразу же остановила его Минна, — разве со всей историей не было покончено в лесу Тиргартена? Или тебе разонравился Курт Штайнхофф в роли убийцы?

Бивена мучили сомнения, вопросы и душевный разброд, а потому хватило нескольких слов арестанта-цыгана, чтобы зародить в нем новую версию. Минна взмахом руки положила конец этому бессмысленному разговору и открыла новую бутылку.

Симон со своей стороны предпочел не вмешиваться. В этом деле он и так все потерял. Хотя он старательно напускал на себя бодрый вид, но что до расследования, то, на его взгляд, он уже достаточно сделал. И не стоит забывать, что той ночью в Тиргартене он едва не расстался с жизнью. Малыш Краус был совсем не готов снова отправляться на войну…

Бивен не сдавался: он снова перечислил все оставшиеся без ответа вопросы, касавшиеся Штайнхоффа. Отдельно подчеркнул все нестыковки, противоречия и черные дыры в расследовании. У актера не было найдено ни единой вещи или улики, связывающей его с серией убийств. В конечном счете ничего, кроме факта, что он сделал беременными четырех жертв, не указывало на то, что он замешан в адлонском деле. Они даже не смогли доказать, что Штайнхофф носил мраморную маску…

Минна и Симон еще могли признать, что сомнения оставались — они сами их разделяли, — но вот проглотить эту цыганскую дребедень! А почему не турецкую или китайскую? В качестве аргумента Бивен вновь и вновь возвращался к истории с туфлями, которые закапывают, чтобы помешать мертвым вернуться и проникнуть в сны…

Разумеется, он уже придумал весь сценарий. Одинокий цыган ополчился на этих женщин из утробной ненависти — на самом деле вполне обоснованной — ко всему и всем, кто дышит одним воздухом с нацистами и думает, как они.

Но, несмотря на все старания Бивена убедить их, ни Минна, ни Симон не купились на его теорию. Впрочем, они не собирались покупаться и ни на что другое. Das Maß ist voll[166]. Если Бивен желает и дальше копать колодец истины[167], то пусть делает это в одиночку…

К тому же, говоря серьезно, как можно себе представить, чтобы грязный темнолицый цыган сумел приблизиться к Адлонской Даме? Как вообразить, что один из этих доходяг, воняющий конским навозом и дымом костров, едва лопочущий по-немецки, мог убедить женщину вроде Маргарет Поль или Греты Филиц пойти с ним в Кёльнский парк или на озеро Плётцензее?

И чтобы окончательно вколотить гвоздь, объясните, каким чудом мог он узнать, что эти женщины беременны? Что до медицинских познаний, которые требуются, чтобы извлечь эмбрион, то об этом и говорить не стоит…

Минна предпочла отправиться в кровать на встречу со своими новыми ночными гостями — мускулистым и голым Куртом Штайнхоффом, стоящим на пороге ее спальни, или Эрнстом Менгерхаузеном, курящим свою трубку из человеческой кости в ногах ее постели.

Каждому свои сны.

Утром во вторник, 12 сентября, Симон открыл «Deutsche Allgemeine Zeitung» и обнаружил фотографии погребения знаменитого актера Курта Штайнхоффа. Очень впечатляюще. Тысячи женщин собрались, чтобы пойти следом за траурным кортежем, так что похороны превратились в подобие одного из шествий, которые так нравились Гитлеру и его клике.

Какая ирония! В глубине души Симон не испытывал полной уверенности, что Штайнхофф был Мраморным человеком, но он точно не был и напомаженным ангелом, которому поклонялись эти женщины. Во всяком случае, не только им. Он также являлся нацистом с ненормальными наклонностями, первостатейным развратником, Zuchtbulle тех дам и «извращенцем-никталопом, любителем подглядывать за групповухами на пленэре»…

Соответствовало это действительности или нет, но Симону нравилась мысль, что Штайнхофф часто приходил поглядеть на афишу «Космического призрака» в магазинчик на Липовой аллее и рискнул влезть к нему в квартиру, чтобы ее забрать. Не говоря уже о преследовании в глубинах канализации. Да, были времена!

А сейчас Симон предавался мечтаниям в облюбованном им большом кресле, воображая себя бароном фон Хасселем на вилле Минны. Он начал входить во вкус. Пусть он больше не работал и все потерял — кроме, однако, счета в банке, «конфисковать» который было не во власти СС, — зато чувствовал себя легко и свободно.

Гони природу в дверь, она влетит в окно. В доме этой богатейшей женщины у него возникало ощущение, что к нему вернулась его молодость, когда он искал себе покровительницу на блестящем паркете дансингов и сам изготавливал свою помаду для волос из сахара и касторового масла. В определенном смысле он вновь оказался на исходной позиции.

Он сварил себе свежий кофе. Этим утром он был одет в тенниску и белые брюки с идеальной стрелкой. Казалось, он собирается на озеро Гросер-Ванзее.

Он не испытывал никакой ностальгии ни по своему кабинету, ни даже по своим бесценным записям. Эпоха анализа и шантажа закончилась. Война на пороге. Пациенты расползутся по своим норам. Сейчас не время беспокоиться из-за снов или гитлеровского режима. Теперь будни берлинцев будут проходить в ритме падающих бомб.

А он? Что ж, он здесь, в тепле, рядом с Минной, которая его терпит. Со своими костюмами, ботинками «дерби» и деньгами в банке. Он стал кочевником. Паразитом, живущим на шкуре животного. В любом случае у психоанализа больше не было будущего. Если он упрется и продолжит свою entartete деятельность, рано или поздно его депортируют. Он сумел вовремя остановиться, вот и все. Правда, ему в этом серьезно помогли.

В последние дни, бродя по вилле и всюду суя свой нос, он обнаружил сигары папаши фон Хасселя. Великолепные «Habanos», импортируемые непосредственно с Кубы. Он отправился за одной из них, вернулся обратно в кресло и медленно раздавил табачные листья у уха. Какой изящный хруст под пальцами… И только потом принялся раскуривать толстую сигару, водя по ней длинным язычком пламени и выпуская клубы дыма.

Честно говоря, бывает жизнь и похуже.

На самом деле он был не так уж безмятежен. Помимо воли он жил под аккомпанемент воспоминаний, возвращавшихся электрическими разрядами. Взрывные картины, заставлявшие его подскакивать, как вздрагивают в момент погружения в сон с ощущением падения в бездонную дыру.

Он снова видел, как в лабиринте Mietskaserne под секущим ливнем стреляет в обезображенного человека. Он прокручивал сцену в метро — голову Йозефа Краппа, пробившую окно вагона U-Bahn, прежде чем ее снес встречный поезд. Он представлял самого себя, тонущего в дождевых водах переполненных стоков во время преследования Мраморного человека. Нехватка воздуха и черная пульсация все еще бились в нем. Мрак, удушье, смерть…

Но самыми жестокими вспышками он был обязан Тиргартену. Та ночь с ее языческой оргией, тела, судорожно извивающиеся в темноте, как рептилии с блестящей чешуей, содрогающиеся от мощи желания… И этот актер, одержимый волк-оборотень, которого застали за охотой… И наконец, его собственный порыв, желание схватить убийцу самому, без чьей-либо помощи. Черт знает что.

Симон отогнал не дающие покоя картины и сосредоточился на солнце, пятнавшем окна гостиной. Сентябрь в этом году выдался душным, и город превратился в гигантскую теплицу. В нем уже не дышали, а дозревали или загнивали под музыку ежедневно поступающих дурных новостей.

Польшу окончательно раздавили. Польские кони недолго сопротивлялись немецким танкам, и захват Варшавы был вопросом ближайших дней. Россия не замедлит вступить в игру и отхватит себе изрядный кусок страны. Зато на западе все спокойно. Франция и Англия объявили войну, а потом… nichts. В Берлине начали поговаривать о Sitzkrieg (сидячей войне) в отличие от Blitzkrieg, пресловутой войне молниеносной…

Симон отложил газету и предпочел, попыхивая сигарой, обдумать последнюю теорию Бивена. Убийца-цыган. Этническая месть… На самом деле собственного мнения у него так и не сложилось. Это расследование разнесло его жизнь в клочья. Он так до сих пор и не переварил до конца ни все события, ни последние недели хаоса… И не знал, сколько времени займет психическое восстановление. Сколько месяцев, а точнее, конечно же, лет уйдет на то, чтобы внутренне принять подобные факты… Но в глубине души ему было плевать и на это.

Что было важно, так это его сны. И тут оказалось, что старая любовь не ржавеет. Он отлично спал, в том смысле, что ему снились сны, много снов, но не о Йозефе Краппе и его черной тюлевой вуали, и не о Курте Штайнхоффе и его убийственной треноге. Вот что было восхитительно. Эти невероятно жестокие события, преследовавшие его в течение дня, не проникали на ночную сторону его жизни. Подсознание при всей своей сложности не использовало этот материал для самовыражения. У него было кое-что получше. Оно имело собственный язык, и этот язык сам выбирал себе словник: фрагменты жизни, незначительные детали, символические сайнеты…[168]

— Симон.

Психоаналитик подскочил, пепел с сигары упал на тенниску.

— Scheiße!

Он развернулся в кресле и обнаружил Минну в халатике.

— К тебе пришли.

— Ко мне?

Симон уже стоял на ногах, мысленно поздравляя себя с тем, что так тщательно оделся. В голове тайком мелькнула цитата из Бодлера: «Денди должен жить и спать перед зеркалом»[169].

— Женщина, — добавила Минна, направляясь к лестнице. — Она тебе понравится.

Минуту спустя он уже возник на пороге, причесанный, блестящий, безукоризненный — готовый к запуску.

Та, что стояла напротив него, была, без сомнения, последним человеком, на которого он бы поставил в споре. Магда Заморски, черные очки, белые волосы. Ирреальная в своей красоте.

Они прогуливались по парку виллы. Первая вылазка Симона: он терпеть не мог все природное. Так, он никогда не замечал оранжереи в глубине сада, как не обращал внимания на аллеи из лилий и гортензий, ведущие к маленькому озеру. Кружились насекомые, пели птицы, все дышало равнодушной радостью, от которой у него леденели кости.

— Как ты меня нашла?

— Это было просто: я пошла в твой кабинет. Спросила консьержа, который, как все Blockleiter в Берлине, всегда не прочь поделиться сведениями за малую мзду. Так я смогла получить номер машины, в которую ты загрузил свои костюмы.

— И не имея ничего, кроме номера, ты сумела отыскать адрес?

Магда засмеялась:

— Один телефонный звонок, всего-то!

Симон иногда забывал, кто есть кто. Для Магды Заморски не представляло никакого труда раздобыть эту информацию.

Он помолчал несколько секунд, искоса ее разглядывая. В утреннем солнце ее слишком светлые волосы, казалось, распыляются, разлетаясь тончайшими блестками. Черные очки скрывали жемчужные глаза и странные брови, изумленные и изумляющие. Виднелась лишь нижняя часть лица, такой нежности, что могла бы растопить и каменное сердце.

На ней было светлое платье, легкое, да, но это все, что он мог о нем сказать. Покрой казался навеянным самим солнцем.

— Как мило, что ты пришла со мной повидаться.

Она мягко положила руку ему на плечо:

— Ты отошел от дел или что?

— Мое время как психоаналитика было сочтено.

— И чем ты собираешься заняться?

— Представления не имею. Кто знает? Может, меня мобилизуют.

Одна эта мысль вгоняла его в холодный пот.

Не останавливаясь, Магда порылась в сумочке и достала сигарету. Предложила Симону, тот отказался. Он еще не отошел от своей сигары.

Выхватив из кармана зажигалку, он поднес огонек Магде, чтобы она прикурила свою «Lucky Strike». Марка американских сигарет говорила о многом: никакие военные конфликты и никакие границы не могли изменить вкусы той, что звалась Магдой Заморски.

Она на секунду задержала его руку и посмотрела на повязку:

— Что с тобой случилось?

— Поранился при переезде.

Она отвернулась и указала на виллу «Баухаус».

— И каким образом ты приземлился здесь? Ты всегда умел классно устраиваться! Баронесса фон Хассель, ничего себе!

Она засмеялась, и все слилось в этом мгновении: голос, волосы, свет…

— Она моя давняя подруга, — проговорил Симон извиняющимся тоном. — Ты ее знаешь?

— Только по имени. Мы из разных поколений. Но я увидела ее, когда пришла. Очень красивая!

По сравнению с тобой она похожа на выползшего из-под камня таракана, чуть было не сказал он, но вовремя прикусил язык.

Симон задавался вопросом, что этой красоте от него понадобилось. Странный визит и даже тревожный.

— Я пришла поговорить с тобой об Адлонских Дамах, — заговорила она, словно прочитав его мысли.

— Вы по-прежнему собираетесь? — спросил он невинным тоном.

— Нет. Во всяком случае, я туда больше не хожу.

— И я тоже, — бросил он, чтобы закрыть тему.

— Но меня интересуют Сюзанна Бонштенгель и Маргарет Поль.

Симон вздрогнул. Такого рода неприятные вопросы рано или поздно должны были возникнуть. Но это больше не его проблема.

— Одна моя подруга провела весь август на Зюльте, — продолжила она. — Очень светская дама…

— И что?

— Она не встретила ни ту, ни другую. А ведь они вроде бы должны быть там, разве нет?

— Представления не имею.

— И про Лени никто не знает, где она.

Симон не ответил.

— Если добавить Грету…

Он замкнулся в молчании, как краб в своем панцире.

— Они мертвы, верно?

Они дошли до теплицы. Симон заметил отражение их силуэтов на стене из закаленного стекла. Даже рядом с этой женщиной ростом не больше метра семидесяти он выглядел карликом.

— Как ты можешь такое говорить? — отозвался он, чтобы потянуть время.

— Вот уже несколько лет, как в Берлине умереть нетрудно… Так они мертвы или нет?

— Откуда мне знать?

— Я помню, что ты приходил в клуб, чтобы расспросить о них. Ты проводил что-то вроде расследования…

У Симона так пересохло в горле, что язык прилипал к нёбу.

— И я даже просветила тебя относительно их настоящих политических воззрений. Вечерни в Кампенской часовне, помнишь?

Психоаналитик был весь в поту. Тенниска прилипла к спине, как половая тряпка. Внезапно ему осточертело все это вранье, теперь совершенно бессмысленное.

— Они мертвы, — рубанул он. — Убиты.

— Кем?

— Я не знаю.

Первая ложь. Если только…

— Это было корыстное убийство или политическое устранение?

— Говорю же, я ничего не знаю.

Вторая ложь.

Симон исподтишка на нее глянул. Магде, безусловно, многое было известно. Откуда она добывала информацию? Со своей прозрачной кожей, черными очками и алыми губами она походила на загадочную пифию.

— Чего ты хочешь, в конце-то концов? — раздраженно спросил он.

Она снова положила ему ладонь на плечо, но это больше не был товарищеский жест. Скорее ласка, полная сочувствия. Несмотря на непроницаемые стекла очков, он угадывал доброжелательность в ее глазах.

— Меня мучит любопытство, вот и все, — бросила она и взяла его под руку. — Мы живем в опасном мире. И война вряд ли улучшит ситуацию.

— Я ничего не знаю, — упрямо повторил он.

Она положила голову ему на плечо и заговорила тихим голосом — он мог почувствовать, как ее аромат разливается в солнечном свете. Интимное, мечтательное и невероятно жесткое благоухание.

— Я только хотела знать, надо ли мне бояться…

— С какой стати?

— Я тоже член клуба.

— У тебя нет ничего общего с этими женщинами.

— Потому что я не беременна?

— Ты же не нацистка, верно?

Она расхохоталась:

— Для польки это было бы и впрямь странно.

Симон воспользовался подвернувшимся предлогом, чтобы сменить тему:

— У тебя есть новости оттуда? Я хочу сказать, из Польши?

— Сейчас немцы громят мою страну. Начались массовые убийства. Они подготовили списки, ты в курсе?

— Евреев?

— Не только. Они убивают интеллигенцию, священников, всех, кто мог бы помешать им превратить польский народ в рабов.

С некоторым опозданием он осознал, что вторжение в Польшу было ему абсолютно до лампочки. То, что эту страну принесли в жертву, означало для него лишь начало неприятностей — неприятностей, из-за которых рано или поздно опустеет терраса кафе «Кранцлер», а уютная жизнь берлинцев полетит вверх тормашками…

— А твой отъезд?

— Пока не знаю. Границы закрыты.

За нее Краус не беспокоился. Когда стоишь миллионы марок, выход всегда найдется.

В конечном счете эта встреча его разочаровала. Когда он обнаружил Магду на пороге виллы, то позволил себе размечтаться. Самая прекрасная из Адлонских Дам, возможно, заинтересовалась им. Его очарование карманного мужчины не оставило равнодушной и ее тоже.

— Эти женщины были не такими, как ты думал.

— Ты мне это уже говорила.

— Ты ходил в Кампенскую часовню?

— Да.

— Значит, ты знаешь, что я имею в виду.

— Они были фанатичками, согласен.

— Больше того. Или меньше. Уж не знаю. Они были… плохими.

Он остановился. От жужжания насекомых у него звенело в ушах, от растительных запахов мутило. И солнце… Раскаленный добела жестяной лист бил его по лицу так, что его закачало.

— Ты пришла что-то мне рассказать, — нетерпеливо заметил он, — так давай рассказывай.

Она набрала в грудь воздуха, заколебалась — театральные штучки.

— Например, Сюзанна. Я слышала про нее одну… жуткую историю.

— Я весь внимание.

Магда снова двинулась с места, потянув его за руку в тень раскидистого дуба. Хорошая мысль.

— Год или два назад ее муж Вернер Бонштенгель повез ее посмотреть на лагерь депортированных — история умалчивает, какой именно. Сюзанна приготовила корзинку еды для узников. А еще она взяла с собой маленький пистолет. Знаешь, такой браунинг, модель тысяча девятьсот шестого года. Его еще называют «дамским пистолетом».

Симон удивился:

— Американское оружие?

— Ты ничего в этом не понимаешь, — насмешливо бросила она. — Вот уже много лет браунинги изготавливают бельгийцы.

Жара, какая-то лагерная история, неожиданные познания Магды Заморски в области огнестрельного оружия… Он с облегчением укрылся под большим деревом.

— Чета посетила лагерь, — продолжала Магда, — бараки заключенных, кухни, госпиталь, прачечную… Они встретились с узниками, и Сюзанна раздала угощение. Настоящая маленькая фея. Она даже привезла конфеты для детей. Смеясь, она попросила одного ребенка закрыть глаза и открыть рот. Когда малыш послушался, она выстрелила ему в горло.

Перед ним вспышкой мелькнуло лицо Сюзанны Бонштенгель. Ее миндалевидные, почти монгольские глаза, высокие скулы, ее красота, словно посматривающая на вас с пренебрежением, заставляя ощутить собственную беспомощность и заурядность.

— Не поверю в это ни на секунду.

— Так говорят.

— Ты сейчас хочешь меня убедить, что Сюзанна Бонштенгель убила ребенка просто развлечения ради? Это же бессмыслица. Ее бы отправили прямиком в тюрьму.

Магда погладила его по щеке:

— Какой ты милый. Ты так и не понял, в каком мире мы живем. Все, что происходит в лагере, в лагере и остается. Это зона бесправия. Или, вернее, всех прав. Жизнь там не имеет никакой ценности. Все заключенные обречены.

Теперь Симона Крауса била дрожь — в унисон с покачиванием деревьев над их головами. Он всегда считал себя самым хитрым, тем, кто спал с самыми красивыми замужними женщинами Берлина и делал рогоносцами самых могущественных мужчин. Но обманутым рогоносцем оказался он сам. Его пациентки скармливали ему заранее препарированные истории о том, какие они несчастные жертвы своих снов и страхов… Von wegen![170] Они водили его за нос, морочили, дергали его за ниточки, вот так-то.

Нацистские фанатички.

Суррогатные матери.

А теперь еще и преступницы.

Во всяком случае, как минимум одна из них.

Сюзанна Бонштенгель, которая оценивала мир, как приглядываются к пришедшей наниматься горничной, Сюзанна, которая жаловалась ему на безразличие мужа и тревожные сны…

— Но… зачем она это сделала? — все еще недоверчиво спросил он.

— Просто так. Чтобы посмотреть. Сегодня священная грань между жизнью и смертью разлетелась в прах. Можно позволить себе испробовать все, не боясь ни суда, ни наказания.

Она приблизилась к нему — теперь ее красота уже не была лишь усладой глаз, она стала судьбой, чарами, тем, что разбивает вас, нарушает вашу физическую и духовную целостность.

— Мы как дети, — сказала она, облокотившись на дерево, совсем близко от его уха. — Мы должны понять, что с невинностью придется расстаться.

Симону хотелось сорвать с нее черные очки.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы ты не слишком рыдал на могиле Сюзанны.

Она отступила, по-прежнему не выходя из тени, и обволокла его своим непроницаемым взглядом.

— Повторяю, я знаю, что ты расследуешь эти убийства. Тебе не нужно ничего объяснять, и, кстати, я ничего у тебя не прошу. Но я хотела, чтобы ты узнал, какова была истинная натура одной из этих жертв. И поверь, остальные от нее недалеко ушли.

Она отступила еще дальше и окунулась в лучи света. Против всякого ожидания она сняла черные очки. Ее веки дрожали. Под накрашенными тушью ресницами радужная оболочка ее глаз испускала черные отблески. Она хоронила всех Адлонских Дам, как мертвых, так и живых.

Симон ничего не понимал. Этот утренний визит, ирреальная красота, жуткая история… Картина не складывалась, рассыпаясь на отдельные фрагменты.

— Я снова приду повидать тебя, — прошептала она. — Ты вроде не слишком занят. А у меня еще есть что тебе рассказать.

С пересохшими губами, забыв даже сказать ей «до свидания», он смотрел, как она уходит. Ее силуэт словно вздымал волны летнего ветра, размашистые, как огромные складки покрывала статуи Свободы.

Он еще долго стоял под дубом. Чего добивалась эта женщина? Похоже, таким обходным путем она хотела подтолкнуть его продолжить расследование.

Не важно, как их называли. С точки зрения Бивена, в цыганах было нечто уникальное и в то же время общее для них всех. Люди с сальными волосами и хитрыми глазами, ворюги кур. Все свое детство он трясся от страха при виде этих загадочных кочевников, бороздящих дороги в своих скрипучих повозках.

В самой глубине души он до сих пор боялся этих дикарей с черными ногтями, которые ели ежей, попрошайничали, чтобы скрыть свое богатство, и хоронили своих покойников на обочине дорог.

Сам факт, что в конце истории Адлонских Дам он оказался нос к носу со своими старыми страхами, его скорее позабавил. Вообще-то, он не очень верил в след, ведущий к цыганам, — накануне он расписывал его, только чтобы расшевелить Симона и Минну, — но какая-то червоточинка мешала ему полностью отмести эту гипотезу. Какая именно? Он бы не сумел сказать. Может, просто отсутствие прямых улик или внятного мотива, указывающих на Штайнхоффа.

Слишком много вопросов остались без ответа: куда подевался нацистский кинжал? Где маска? Почему преступник всегда действовал рядом с водой? Или еще: почему такой Stier, как он, захотел вернуть себе «свои» зародыши? Ведь эгоцентричный актер, напротив, должен был испытывать восторг, глядя, как подрастает его потомство — идеальные дети, бережно выращенные рейхом…

В то утро Бивен сказал себе, что может воспользоваться зазором, образовавшимся в его расписании, чтобы отработать цыганский след. Он уже не был Totengräber, но еще не стал гауптштурмфюрером, загруженным кучей дел.

У него оставался как минимум один свободный день…

Лагерь Марцан располагался на западе Берлина. Уже не совсем город, но еще и не пригород. В 1936-м в преддверии Олимпийских игр нацистские главари решили навести порядок. С одной стороны, они приказали СА прикрыть все антисемитские щиты и граффити. С другой — улицы и дороги очистили от всех, кто походил на бродяг или кочевников, — и в два счета тысячи цыган оказались запертыми в Марцане.

Там они до сих пор и оставались.

На них не желали тратить ни малейших усилий даже как на заключенных: «их» концлагерь был всего лишь не слишком тщательно охраняемым пустырем, окруженным колючей проволокой. Ни одного здания, никакой инфраструктуры, ни тени больницы или администрации. Их просто затолкали туда, и все.

Никогда еще Бивен не видел столько кибиток и палаток зараз. Похоже было на скотопригонный рынок, вот только на продажу были выставлены исключительно люди, и то не первой свежести. Цыгане казались зажатыми между грязным небом, к тому же затянутым чадом от жаровен и дымоходов, и землей, грязной и липкой до такой степени, что в ней вязли и колеса повозок, и босые ноги детей.

Бивен велел остановить машину в нескольких сотнях метров — вместе с погонами ему вернули и шофера с «мерседесом», но не стоило перегибать палку с провокациями (между прочим, сам он был в штатском).

Он заметил их за проволочной изгородью. Он узнавал смуглые физиономии своего детства, лица плакальщиц, потрясшие его несколько дней назад. Малыши бегали голыми. Женщины в пестрых платках, из-под которых торчали пряди угольно-черных волос, что-то готовили на очагах — их юбки можно было принять за тряпичные лохмотья. Мужчины с длинными черными волосами или с всклоченными шевелюрами тонули в штанах, которые были раз в десять больше, чем нужно, зато приталенные рубашки облегали грудь, как у балетных танцовщиков. Еще были собаки, такие тощие, что их шкура казалась пришитой крупными стежками к костям где-то на уровне хребта.

Бивен чуть не повернул обратно. Как он мог всерьез заподозрить этих вшивых голодранцев? Но он потащился в такую даль, и Тони Сербан был где-то в этом гадюшнике (он все проверил по реестрам переброски), значит лучше уж довести дело до конца.

Он беспрепятственно прошел в ворота благодаря гестаповскому жетону. Охранников тоже наверняка набирали из отбросов СС. Неряшливые, покрытые шрамами молодчики, ошалевшие от солнца и выпивки, они, казалось, в полудреме ждали, пока их сменят.

Он двинулся по первому проходу. Доски, покрышки, железяки. Повсюду мусор и нечистоты. Давящая атмосфера упадка и безнадежности. Лагерь побежденных, где выживали без всяких иллюзий. Ничего общего с его детскими воспоминаниями о цыганских станах, где все орали, пели, смеялись, где под грязью и рухлядью скрывалась горделивая спесь.

Он бросил имя Тони нескольким семьям. Ему отвечали жестами, объясняя дорогу на романи[171], но он не был уверен, направляют ли его по верному пути или надеются окончательно запутать.

Добрых четверть часа он шел по набросанным доскам, позволявшим не завязнуть в торфе, и в результате заблудился в лабиринте кибиток, смуглых физиономий и хилых костерков. По дороге он отмечал отдельные детали: золотые украшения, вплетенные в женские волосы, резной орнамент деревянных повозок, скрипки, тамбурины, медведи — весь скарб бродячего балагана, теперь поставленного на прикол.

— Хо-хо-хо, братец, ты как здесь?

Бивен обернулся и прямо перед собой обнаружил Тони с его черными сланцевыми глазами и физиономией бешеной собаки. Как и у всех здешних мужчин, черты его лица выглядели так, словно какой-то художник в ярости и горечи набросал их угольным карандашом. Только торчащие усы придавали ему добродушия — ровно столько, сколько требовалось, чтобы втереться в доверие к гадже[172] и ловчее облегчить их кошелек.

Но сейчас перед ним стоял новый Тони — ничего общего ни с мотком проволоки, прикрученной к трупам, ни с той окровавленной грудой тряпья, которую Бивен увидел в подвале гестапо. Это был Тони, разодетый с головы до пят, — штаны с очень высокой посадкой, бабский платок, нож за поясом. Он отлично выглядел, этот Тони, в своей рубашке с серебристыми узорами.

— Я пришел задать тебе пару вопросов.

— Хочешь ракии, кореш?

— Спасибо, обойдусь.

— Кофе?

Бивен принял приглашение. Он невольно все еще разглядывал увязающее в жидкой грязи окружение. У него было ощущение, что он попал на самое дно нищеты, где безнадежность витала повсюду и нигде, растворяясь среди повозок и лиц.

— Нехреново мы устроились, приятель?

Невозможно понять, шутит он или и впрямь полагает, что им удалось не так уж плохо справиться с ситуацией. Тони метнул взгляд — который был приказом — женщине, чье испещренное морщинами лицо напоминало то ли илистые отложения, то ли растрескавшуюся землю.

— А пока готовят кофе, я тебе тут все покажу, умник.

Бивен пошел за ним следом. Удерживая равновесие на перекинутых досках, они протиснулись между двумя кибитками. Приходилось переступать через лужи, блестящие, как разбитые зеркала, обходить отбросы и старые покрышки, устилавшие их путь подобно кучам падали.

— Это ловари и тшурари[173], — пояснил Тони. — Это все наши, приятель. Мы продаем коней, ухаживаем за ними, тут мы лучше всех. Потому у нас кибитки, кореш. Кибитки — это рома.

Как ни странно, эсэсовцы не реквизировали лошадей. Немцы словно забыли про цыганские семьи, брошенные здесь после 1936-го.

Бивен расплывался в улыбке в ответ на каждое приветствие. Для барышников ловари выглядели довольно странно. Двубортные костюмы, залоснившиеся от долгой носки, брюки со стрелками, большие отложные воротники. Гангстерское щегольство со всеми атрибутами любителей поиграть ножом — серьги в ушах, кольца, цепи…

— Идем покажу чё-т другое.

Они покинули скопление кибиток и вышли на поляну, заставленную палатками из плотного залатанного полотна в черно-красную полоску.

— А это кэлдэрары[174].

Здешние мужчины носили длинные бороды и маленькие колпаки. Их грудь была украшена кучей ожерелий. У всех женщин на голове были повязаны красные платки, из-под которых спадали две блестящие косы, напоминающие четки из черных жемчужин.

— Почему у них зеленые ладони? — спросил Бивен.

— Это из-за zalzaro, приятель, такая кислота, чтоб с металлом работать. Кэлдэрары… они все медники. Проще простого, кореш. Железо, цинк, медь, эт все они. Пошли дальше, приятель.

Они покинули бивуак и направились к покрытым сероватым полотном возкам. Боковые стороны кибиток были украшены бахромой и завитушками в арабском стиле. Ну, по крайней мере, Бивен так представлял себе этот стиль… Здешние женщины были одеты в черное, а мужчины с лицами цвета коры акации носили пышные усы под шляпами с широкими полями.

— Синти[175]. Ну или мануш, коли тебе так больше по вкусу. Они с юга. Мы ничё не понимаем в их трепе. Как есть дикари. Ваще не женятся, ни в жисть. Мужик крадет бабу, и точка. А опосля всегда баба командует, братец… Грю ж, дикари.

Бивен приехал сюда не для того, чтобы составить перепись всех каст в лагере. Тони вроде почувствовал, что его гость сыт по горло. Он хлопнул Бивена по плечу и отправился туда, откуда они пришли. По дороге гестаповец все же решился задать вопрос:

— Почему здесь столько женщин и детей?

Тони коротко хохотнул, почти так же весело, как если бы воткнул перо кому-то под ребро.

— Приятель, год целый, как они все ездют и мужиков забирают.

— Куда их увозят?

— В трудовые лагеря. Они говорят, мол, труд делает свободным, братан. По мне, пусть подавятся такой свободой. Подыхать на камнях, когда от тебя одни кости остались… — Он сплюнул в грязь и утер рукавом рот, искривленный презрительной гримасой. — И с черным треугольником на груди, да пошли они.

Таким знаком СС помечало маргиналов, асоциальные элементы. Бивен видел приказы о переводе в Ораниенбург-Заксенхаузен. Формулировка была совершенно недвусмысленной: «Устранение посредством работы».

Рядом с кибиткой Тони вокруг костра расположилась небольшая компания. Изгвазданный в глине пожилой мужик, сидя в продавленном кресле, сосал кусок сахара, время от времени обмакивая его в алкоголь. Другой раздувал маленькие мехи, наконечник которых поддерживал огонь в очаге. Малыши толкались и переругивались у котелка, поедая его содержимое руками и вытирая пальцы о волосы.

Бивен заметил одну тронувшую его деталь: девочки-подростки где-то раздобыли краску и теперь наносили ее на ногти с помощью стебельков сухой травы.

— Здесь наша kumpania.

— То есть?

— Наша семья, приятель. Братья, двоюродки, дяди, все такое.

— А как с другими? С медниками? С манушами? Не ссоритесь?

— Это рома, приятель. Это рома…

— А что такое рома?

Тони движением факира отставил ногу, развел ладони и вытаращил глаза:

— Рома — это когда все руки в твоей руке. Странники — они все братья, друган. Эт наша жизнь, наша правда: мы люди…

Высказавшись, он устроился на перевернутом ящике, замкнув круг у очага. Дети по-прежнему орали, сосавший сахар понемногу задремывал. Бивен поискал, на что бы присесть, — никакой возможности. Тони со всей силы пнул ногой того, кто задремал. Тот покатился в грязь, поднялся и, ворча, поплелся прочь.

Бивен занял его место в кресле, просевшем на добрые двадцать сантиметров под его весом.

Появилась морщинистая женщина с кофейником в руке. Ее черты казались выгравированными на темной коже. Губы словно перерезали лицо, обведенные черным карандашом глаза выделялись на нем двумя глубокими дырами.

Она подала им кофе по-турецки в латунных стаканчиках. Каждое ее движение сопровождалось волшебным восточным треньканьем. Серьги, ожерелья, а главное — золотые побрякушки, вплетенные, как и у других, в волосы.

Бивена это покорило. Во всей здешней грязи и нищете до сих пор теплилась неистребимая любовь к тому, что блестит. Все должно посверкивать и подрагивать. Их стремление к роскоши и элегантности выражалось в этих жалких безделушках, выставленных напоказ — вплоть до золотых зубов — и резко контрастирующих с их смуглой оболочкой.

Кокетство сороки-воровки.

— Лады, — бросил Тони, отпив глоток черной жидкости, — чё там у тебя за вопросы?

— Когда цыган убивает, он всегда снимает с жертвы обувь. Так ты мне сказал в прошлый раз.

— Мож и есть рома, которые так не делают, приятель, но ловари по эт сторону Дуная, они только так. Чтоб, значит, призрак, ну мулло, не смог вернуться в их сны.

Бивен вздрогнул при последнем слове.

— Почему в сны?

— Сны, приятель, эт владения мулло. Когда кто-то умирает, он всегда возвращается, когда ты спишь. Потому его имя и дают малышу. Тогда он не может вернуться. Но если ты кого убиваешь… тут дело другое. Штука с именем не проходит. Лучше тебе снять с него башмаки.

Мраморный человек. Он, наоборот, появлялся в сновидениях жертв. Связь с цыганами?

Бивен покачал головой: бред какой-то.

— Представь, что один из Zigeuner начнет убивать женщин из высших нацистских кругов, что ты на это скажешь? — для очистки совести спросил он.

Тони сплюнул на землю.

— Точняк не пойду плакать на их могилы.

— Понятно, но сам убийца, цыган, с чего бы ему это делать?

Тот без колебаний ответил:

— Чтоб отомстить, приятель.

— Отомстить за что?

Тони захохотал — у него были белоснежные зубы, зубы гепарда.

— Братан, а чё, сам не сечешь?

— Нацисты обращаются с вами как с собаками, согласен, но с чего ополчаться на женщин? Почему бы не попытаться убить кого-то из высокопоставленных нацистов? Например, главу Управления по расовой гигиене?

Тони наклонился, опираясь руками о колени. Поднял из грязи ветку и ткнул ею в сторону Бивена.

— Эти женщины, приятель, мож, у них есть то, чё у нас украли.

— Что?

— Они могут делать детей, братец.

Инвалиды, носители наследственных заболеваний, асоциальные элементы (а они, с точки зрения членов НСДАП, также страдали врожденной болезнью) — все они подвергались стерилизации.

И Zigeuner были в первых строках списка.

— Братец, — продолжил Тони, — ты должен кой-чё понять: нас убили, но оставили жить. Нам залезли в живот, но мы по-прежнему здесь. Каждый день мы должны проживать это, братец, нашу смерть, нашу сушь. Если ты не даешь рому иметь детей, приятель, это как перекрыть ему дорогу. Нет будущего, приятель, только смерть каждое утро.

Адлонские Дамы были беременны, когда их убили. Из них вырвали зародышей. Жест ярости, исступления, отчаяния.

Неожиданно Бивен спросил:

— Ты умеешь плавать?

— Нет, куда там, братан. Водичка, она для рыб.

И только в этот момент, не раньше и не позже, Бивен понял, откуда взялось настоятельное желание увидеть Тони. Решающая деталь всплыла как озарение.

— В гестапо ты мне сказал: «Тот, кто укокошил четырех теток, он парень из наших…» Откуда ты знал, что жертв было четверо?

Улыбка Тони мелькнула, как еще один язычок пламени вдобавок к тем, что вились под котелком.

— Мы, рома, много чего знаем о гадже, мы…

Маленький хлюст не успел договорить: Бивен схватил его за ворот рубашки так, что отлетели несколько пуговиц.

— Смеяться надо мной вздумал! — взревел он, придушив того одной рукой. — Как ты мог это знать?

Тони высвободился из захвата немца одним плавным, но решительным движением. Способ не хуже других задать правила игры — как равный с равным.

— Уймись, братец. Мы щас говорим как мужчина с мужчиной.

Бивен засунул руки в карманы, чтобы ему не врезать.

— Слушай меня хорошенько, — продолжил смуглолицый. — Эту месть мы, странники, мы ее ждем уже годами, врать не буду. И тут никакой жалости, кореш. Нацисты должны заплатить.

— Отвечай на мой вопрос: откуда ты знал, что жертв было четверо?

Тони с улыбкой на губах уселся на свой ящик, словно подтягивал к себе сети, где таилось таинственное знание.

— ГОВОРИ!

Цыган придвинулся к огню. На его лице плясали оранжевые отблески, в то время как белое солнце высвечивало блох в его черной гриве.

— Все просто, приятель. Я знаю, кто убил твоих цыпочек.

— Опять надо мной смеешься.

— Ты мне не веришь, а ты поверь, приятель. Сам увидишь.

Бивен лихорадочно размышлял. Это был бред, наваждение. Но он не мог упустить такую возможность, сколь бы ничтожно мала она ни была.

— Слушаю тебя, — сдавленным голосом пробормотал он.

— А чё ты мне дашь взамен?

— Еду, одежду…

— Теперь ты надо мной смеешься.

Гестаповец взорвался:

— А чего ты хочешь? Бабла?

— Вытащи меня отсюда.

— А твои? Бросишь их здесь?

Перламутровая улыбка.

— Я разберусь. Как сниматься с лагеря, приятель, мы в этом доки.

— Ты можешь выйти когда захочешь. Этот лагерь почти не охраняется.

— Нет. Я те толкую о парадной двери, умник, с бумагами и прочим. Я хочу вернуться к своим в Силезию.

— Мне надо подумать.

Не добавив ни слова, Бивен удалился большими шагами. По крайней мере, таково было его намерение. На самом деле он жалко зашлепал по грязи, стараясь не потерять равновесия, пока не добрался до досок, которые вели к выходу из этой клоаки.

Направляясь к воротам — голова у него была тяжелая и гудела, — он наткнулся на маленького человечка, который не был ни цыганом, ни эсэсовцем. Сухонький, как орешек, и сутулый, как вьючное животное, он тащил на спине сумку, которая казалась тяжелее всего его хилого костяка.

Бивен сразу заметил белый воротничок, врезающийся тому в шею. Священник среди цыган? А почему бы и нет. Это место не было ни трудовым лагерем, ни концентрационным.

— Простите, отец мой.

Он отступал назад, пока не нашел кочку поустойчивее, и посторонился, давая пройти служителю церкви.

— Спасибо, сын мой, — изрек тот низким простуженным голосом.

— Что вы им принесли? — поинтересовался Бивен из чистого любопытства.

Священник засмеялся с видом напускного смирения, раздражившим Бивена. На его взгляд, нет ничего лицемернее церковника, который прощает все, но не мирится ни с чем.

— О, ничего особенного. Еда, одежда. — Священник осуждающе покачал головой. — Их держат здесь в самой великой нужде.

— Вы хорошо их знаете?

— Кого?

— Цыган.

— Я помогаю им вот уже двадцать лет! На дорогах, под мостами, в полях — я прихожу к ним, где бы они ни были.

В свои лет пятьдесят мужчина сохранил очень черные волосы — настоящая грива апача. На кончике носа у него сидели большие очки, которые, казалось, тянули все лицо вперед, как упряжка тянет телегу. А главное, у него была длиннющая изогнутая страусиная шея, над которой располагалась внушительная пасть.

Бивен задумался. Он еще не решил, что делать с Тони. Но он не собирался упускать такой след. Надо рыть дальше и собрать сведения об этих ловари.

Возможно, маленький священник — прекрасный случай узнать о них побольше, и не откладывая. Учитывая, как глубоко он увяз, Бивен готов был поверить, что сам Бог свел его с этим попом на одной дороге.

Рефлекторно он достал свое гестаповское удостоверение — у него не было желания разыгрывать дружескую беседу.

— У меня есть к вам несколько вопросов.

Священник пошевелил плечами, показывая, что у него тяжелая ноша.

— А с этим нельзя подождать несколько часов? Сейчас я должен передать эту поклажу моим друзьям.

«Моим друзьям»? Полудохлым цыганам, которых он время от времени снабжает дырявыми шмотками и просроченной жратвой? В ожидании, пока доберется до своего домика викария и набьет брюхо во славу Младенца Иисуса?

Бивен, пересилив скверное настроение и чувство горечи, заставил себя улыбнуться — и даже слегка поклонился в знак капитуляции:

— Конечно.

— Тогда давайте увидимся ближе к вечеру в моей приходской церкви. Храм Святого Петра, в квартале Моабит.

Даже алкоголь в конце концов стал ее утомлять. Мерзкий вкус сахара и фруктов, ожог, который больше ничего не обжигал, тошнота, поднимающаяся из глубины горла… Эти слишком тяжелые, слишком насыщенные запахи лишали ее последнего подобия чувств. Что до радостей опьянения, о них и говорить не стоило. Уже давно Минна стремилась лишь отключиться, и только. Не веселая и не грустная, она искала лишь полного отсутствия, отстранения, нирваны в сточной канаве.

Когда Бивен во второй половине дня вернулся на виллу, она едва понимала, что он говорит. Нетерпеливый, взвинченный, эсэсовец велел им одеваться: его новый след набирал очки. Никто не шевельнулся. Симон принимал в шезлонге солнечную ванну. Минна пребывала в прострации на диване, с которого даже не сняла прикрывавший его белый чехол.

Бивен рассвирепел и заорал на всю виллу, благо стены из железобетона и пустые пространства отлично отражали голос. В конце концов они задвигались. Казалось, история с цыганами привела Бивена в состояние неудержимой активности. Он швырнул Симону в голову куртку и приказал Минне надеть что-нибудь поприличнее — та была в купальнике.

И вот они оказались в самом сердце рабочего квартала Моабита, у входа в жалкую церквушку. Тяжеловесная, приземистая, обветшалая, она казалась закрытой: створки входной двери были связаны толстой веревкой. У самых стен разрослись чахлые сорняки, вместо свинцовых рам и традиционных витражей окна были закрыты кусками картона.

Сам вид этой церкви выражал все безразличие, чтобы не сказать враждебность, которое нацисты питали к христианской вере. Под небом Берлина не было места для двух богов. Католикам и протестантам для выживания предлагалось следовать единственному правилу: сидеть тихо. Например, заткнуться, когда стерилизовали цыган или без разбора уничтожали евреев.

Внутри — та же разруха. Никакого освещения. Кособокие скамеечки для молитв, казалось, прислонялись друг к другу, чтобы не упасть. Свечи были воткнуты прямо в песок. Помосты гнили у покрытых влагой стен. В нефе витал запах гипса и селитры, как будто время, упадок и запустение в конце концов обратились в плесень.

Минна заметила несколько божьих овечек — женщин, — которые молча молились. Эта часовня не нуждалась во фресках, изображающих восхождение на Голгофу, — она сама была крестным путем, агонией, на которую тяжело было смотреть.

Священник вышел к ним из-за алтаря.

— Что поделать, — пошутил он, — это не совсем Людвигскирхе[176], но сам Христос всегда проповедовал смирение.

Минна сочувственно улыбнулась. Какое-то хлопанье заставило их поднять глаза. Пользуясь дырами в крыше, на хоры залетели голуби.

Бивен представил их друг другу.

— Пойдемте ко мне в дом, — предложил священник.

Они двинулись по центральному проходу. Сквозь пропитавшую все вокруг влажность пробивался запах ладана. Мелочь, но Минна сразу почувствовала себя лучше. С самого детства она любила этот жженый аромат — утешительная атмосфера церковной службы, пения, кадильниц. Даже общее впечатление вдруг стало приятнее. Все окружение казалось куда более приемлемым во фруктовом свете сумерек, проникавшем сквозь трещины этой развалины. Неф купался в прозрачной ясности иконы, такой же загадочной, как сокровище в глубине склепа.

Они зашли в большую комнату с серыми оштукатуренными стенами, вся меблировка которой состояла из покосившегося шкафа и простого деревенского стола.

Маленький человечек предложил им рассесться за столом. Скрюченный, как школьник над тетрадкой, сухой, как ивовый прутик, он носил сутану сомнительной свежести и огромные, как олимпийские кольца, очки. Его голова словно расцветала на длинной шее подобно цветку кактуса, а руки были постоянно сложены, как для молитвы — или же как у того, кто с радостью предвкушает вкусную трапезу.

Минне было интересно, что это за новый «ключевой элемент» Бивена. Эсэсовец ничего не пожелал объяснить. Она решила не настаивать: единственное, что она могла с профессиональной уверенностью в нем распознать, — это невроз навязчивого состояния. И грех было бы на него злиться — у нее самой и у Симона был тот же диагноз.

— Не могу предложить вам что-либо выпить, — улыбнулся кюре, тоже устраиваясь за длинным столом. — У меня только вино для причастия, да и то немного.

Едва усевшись, Бивен ринулся вперед очертя голову. Никаких вступлений и преамбул. Единственный вопрос, выскочивший словно из барабана, где разыгрывался тираж зловещей лотереи:

— Вы знаете, как стерилизуют цыган?

Священник слегка вздрогнул, потом улыбнулся, склонив лицо. Он тоже не склонен был к лишним расшаркиваниям.

— Немецкие власти давным-давно держат цыган под прицелом, еще задолго до прихода нацизма. Уже при Вильгельме Втором за ними был установлен строгий надзор. Собирались их антропометрические данные, с тем чтобы составить перепись всех kumpanias, всех кочевников на германских дорогах… В перспективе тот самый первый таксономический план, конечно же, предусматривал последующее их устранение. А нацисты перешли к действию, утвердив Нюрнбергские расовые законы, и даже раньше, когда четырнадцатого июля тридцать третьего года был издан закон о насильственной стерилизации. Согласно новым политическим установкам, следовало стерилизовать асоциальные элементы, паразитов немецкого общества. Помешать всякой нечисти размножаться.

— Вы не ответили на мой вопрос, — прервал его Бивен. — Как их стерилизуют?

— Наиболее распространенной хирургической практикой является перевязывание труб у женщин и семенного протока у мужчин — это называется вазэктомией. Иногда также удаляют матку. Все это проводится в чудовищных условиях. Никакой антисептики, самая поверхностная анестезия.

— Применяются ли иные методы?

— Да, проводились исследования, эксперименты. Есть один человек, который разрабатывал подобные проекты. Я встречал этого… врача. Я пришел к нему, пытаясь защитить цыган, но…

— Как его имя?

— Менгерхаузен.

— Эрнст Менгерхаузен?

— Вы его знаете? Он блистательный хирург, но его разум… пошел по тлетворному пути. Некоторые его работы стали большим прогрессом в области фертильности, насколько я знаю. Но он фанатичный нацист. Все свои познания он обратил против рода человеческого. Теперь его заинтересовала стерилизация…

Итак, в общей картине снова возник рыжий монстр…

— Согласно его выкладкам, — продолжил священник, — хирургическое вмешательство занимает слишком много времени. Он доказал, что продолжительное воздействие рентгеновских лучей или радия также вызывает стерильность. Подвергнув цыган этой процедуре, он их убил, после чего изъял их яичники для исследования. Сожженные ткани действительно оказались разрушены.

— Вы уверены в том, что говорите?

— Я получил эти сведения от врача, который лично присутствовал при подобных опытах. Но жестокость методики вполне под стать этой личности. Я сам читал один из его проектов…

— Как такое возможно?

— Это кажется невероятным, — кивнул священник, вроде так до конца и не поверив, что нечто подобное могло случиться, — но в качестве специалиста по этому народу меня попросили оценить целесообразность его… методики. Нацисты не знают сомнений.

— О чем там шла речь?

Церковник, монотонно описывавший эти ужасы гнусавым голосом фагота, немного помолчал.

— Это не лучшие мои воспоминания…

— Пожалуйста, отец мой. Это важно.

Тот выпрямился и набрал в грудь воздуха:

— Благодаря рентгеновским лучам Менгерхаузен рассчитывал стерилизовать цыган поточным способом. Он набросал чертеж административной стойки, специально оборудованной радиоактивными заслонками. Цыгане, пришедшие заполнить какие-либо бумаги или ответить на вопросы чиновника, подвергались бы без их ведома очень сильному воздействию рентгеновского излучения. По его расчетам, так можно было бы стерилизовать до двухсот человек в день. А с двадцатью подобными установками до четырех тысяч в день…

Минна в молчании переваривала его слова. Безумие мозгов Третьего рейха вызывало извращенное восхищение. Всегда вниз, всегда во мрак — таков был девиз рейха.

— И что сейчас с этим проектом? — продолжил свои расспросы Бивен.

— Я не знаю. Меня в это не посвящали. В какой-то момент я собрал все свое мужество, чтобы попытаться воспрепятствовать подобным… манипуляциям. Но мнение священника не в счет. Наверняка только это и спасло мне жизнь.

Краем глаза Минна наблюдала за Бивеном. Она легко могла отследить ход его мыслей: чем длиннее становился список зверств, которые пришлось пережить цыганам, тем яснее в некотором смысле вырисовывался мотив: месть.

— На ваш взгляд, скольких цыган прооперировали?

— Трудно сказать. Сотни. Может, тысячи… У меня такое впечатление, что сейчас темп замедляется.

— Почему?

— Чем их стерилизовать, гестапо решило их просто уничтожить. Этим и объясняется их переброска в трудовые лагеря: они хотят убить их непосильным трудом. Кстати, и сам Менгерхаузен вроде переключился на другие проекты.

Бивен, Симон и Минна быстро переглянулись: они были знакомы с его новыми «идеями». Одна называлась «Gnadentod» («смерть из милосердия»), другая «Лебенсборн» («источник жизни»).

— Как цыгане отнеслись к этой политике стерилизации?

— С фатализмом, как всегда.

— И только?

Священник прищелкнул языком, как переворачивают страницу книги.

— Для них весь смысл жизни в том, чтобы создать семью. Помешайте им иметь детей, и вы их уничтожите. Мои «прооперированные» друзья часто повторяли мне: «Мы бесплодные деревья», «Мы живы, но мы уже умерли»… А еще они говорят: «Дом без детей как небо без звезд».

— Как вы думаете, такие преследования могли привести к вендетте?

— Со стороны цыган? Без сомнения. Но как, по-вашему? И против кого?

— Против Менгерхаузена.

Служитель церкви покачал головой:

— Этот человек практически недоступен. Особенно для Zigeuner.

Бивен, казалось, фиксировал все ответы, но четко следуя своей навязчивой идее:

— А вы не присутствовали при какой-нибудь сцене, которая могла бы так потрясти цыган, что они решились бы мстить?

— Вы шутите?

— А что, похоже?

Священник испустил короткий вздох.

— Я видел женщин, чьи животы и спины были изувечены излучением. Я видел мужчин, чьи гениталии были так поражены, что отваливались от мошонки. У других развивался перитонит, и они умирали в чудовищной лихорадке и рвоте. Я помню деревню недалеко от Дрездена, где Менгерхаузен устроил свою «клинику». Он экспериментировал с новым методом: впрыскивание едкого вещества, которое закупорило бы фаллопиевы трубы. После процедуры «пациенток» оставляли на долгие дни гнить во дворе. Запах был невообразимый. Потом, когда раны у уцелевших женщин немного заживали, солдаты насиловали их, чтобы посмотреть, смогут ли они забеременеть. Раны открывались снова, это была… бойня. Так что да, эти сцены могли послужить мотивом для планов мести. Но повторяю, любой подобный план вне досягаемости цыган.

— У меня есть еще вопросы, отец мой…

Человечек в больших очках глянул на часы:

— Тогда побыстрее, вечерняя служба начнется в шесть часов.

— Мне говорили, что цыган-убийца из въевшегося суеверия всегда снимает обувь со своей жертвы.

— Пусть и не все, но некоторые цыгане боятся, что мертвые, мулло, вернутся и будут преследовать их в снах. Снять с покойников обувь символически означает помешать им вернуться в мир живых.

— Это верование существует у всех цыган?

— В основном у ловари.

Симон позволил себе вмешаться:

— Какую роль играют сны в суевериях цыган?

Цыганский след был версией Бивена, но, когда речь заходила о мире сновидений, Симон естественным образом брал дело в свои руки.

— Как в двух словах передать многовековые верования? У цыган сложные представления о взаимодействии мира живых и мира мертвых. Сны являются мостиком между этими двумя вселенными.

— А вам уже доводилось слышать об убийце, который появляется в снах своих жертв, прежде чем поразить их?

— Да. Например, когда цыган опасается нападения, он может увидеть своего врага во сне. Это нечто вроде предчувствия.

Симон снова бросил взгляд на своих сотоварищей. Все трое думали в этот момент об одном и том же. Они заполучили мотив — преследование цыган. Известен и способ действия — вспарывание живота, кража зародыша, — ясно указывающий на причину мести, стерилизацию. Закон возмездия, пресловутое «око за око».

А теперь в их предположениях определилась и роль снов. Стремление убийцы появиться в сновидениях жертв, предосторожность, заставляющая снимать с них обувь, — все указывало на цыган…

— Вы ничего не слышали о цыгане-убийце, который охотился бы на жен высокопоставленных нацистов? — гнул свое Бивен.

— Никогда. Сама мысль совершенно нереальна.

— Вы знаете цыган, которые поддерживали бы с миром гадже, скажем так, довольно близкие связи?

— Нет.

— Они же иногда контактируют с женщинами гадже, верно? Например, чтобы предсказать им судьбу.

— Все сводится к короткой встрече.

— А мужчины? Они продают гадже лошадей. Они чинят кастрюли, они…

— Еще раз повторю: это только эпизодические контакты, причем недоверие господствует с обеих сторон. Ни один цыган не может вести общее дело с каким-нибудь гаджо.

Бивену с сожалением пришлось признать этот неоспоримый факт.

— А допускаете ли вы мысль, — не сдавался он, — что цыган может обладать медицинскими познаниями?

— Вы смеетесь надо мной.

— А быть хорошим пловцом?

— Послушайте… я не понимаю ваших вопросов. — Священник снова посмотрел на часы. — Мне нужно готовиться к службе.

Он сделал вид, что встает, но Бивен поймал его за рукав:

— Проводя расследование, я получил свидетельские показания одного цыгана. Его сведения были… неожиданными. Как вы думаете, я могу им верить?

— Нет.

— Почему?

— Цыгане лгут. Господь мне свидетель, из всех, кого я знал, ни один никогда не сказал ни слова правды гадже. Такова их культура.

— Они и друг другу врут?

— Никогда. С этой точки зрения они строжайшим образом следуют правилам. Но гадже — это внешний мир. Их долг врать нам, чтобы мы никогда не узнали, что происходит в их мире.

— Цыгана, о котором я говорю, отправили в Марцан. Его зовут Тони. Вы его знаете?

Священник расхохотался, потом его лицо приобрело иное выражение, серьезное и в то же время сокрушенное, как если бы он напоминал: нельзя смеяться над несчастьем другого.

— Тони? Он худший из всех.

Когда они вернулись на виллу, разразилась гроза. Прекрасная гроза конца лета, вольная, звучная, сотрясающая стекла и нервы. Волнение неба, влекущее за собой движение в глубинах, нечто сейсмическое…

После того как отработали басы, вступили высокие ноты. Дождь, налетающий порывами, идущий над вами и внутри вас. Вы и так знаете, что несут с собой эти звуки. Изначальный лепет корней, голос матери на подушке, внезапно материализовавшийся ток жизни, бегущий в вас так же непреложно, как кровь и слезы.

Симон никогда не уставал от этого шума. Малышом он мог часами слушать, как дождь стучит по крышам, стеклам и машинам. Господи, как он это любил. Это будоражило ему кровь. Это наэлектризовывало его, как канун сочельника…

Гроза пришлась очень кстати — было чем омыть разум после всех ужасов, рассказанных священником. Симон не очень понимал, чего добивается Бивен, но с гестаповцем все всегда заканчивалось одинаково: месивом из крови и внутренностей.

Он бросил взгляд на размытый парк, и у него появилась идея. Идеальным местом, чтобы насладиться ливнем, была оранжерея, которую он заметил накануне, когда Магда пришла к нему со своими странными откровениями.

Он прихватил сигару, бутылку рислинга и нашел в прихожей дождевик — прелесть жизни богачей в том, что у них всегда все предусмотрено. Вернее, малейшая деталь, пусть самая незначительная и вроде совершенно бесполезная, будила приятные воспоминания, как бренчание пфеннигов в глубине кармана.

Снарядившись должным образом, он прошел через парк — пейзаж был словно заштрихован ливнем. И рисунок был сделан не карандашом, не углем и уж тем более не сангвиной, а полупрозрачным, без устали чиркающим пером, выявляющим истинную природу сада, как в детских играх, где нужно поскрести верхний слой, чтобы обнаружилась картинка — зелень, вода, свежесть…

С лужаек сейчас поднималась хрустальная дымка, нечто вроде льющегося через край, пьянящего, легкого перезвона, лужи трепетали, с поверхности фонтанов доносилось постукивание, как будто туда кидали мраморные шарики…

Симон замедлил шаги. Он вспомнил ливень, разбудивший его в то утро, когда по радио объявили о вторжении Германии в Польшу. Несмотря ни на что, воспоминание было приятным. Что-то кольнуло внутри, породив ощущение глубинной связи с самим средоточием жизни — с водой.

Дождевик не спасал, одежда облепила его как вторая кожа. Он чувствовал себя и отяжелевшим, и легким. Подавленным, но живым. Его сигара погибла. Устояла только бутылка рислинга в холеных руках. Словно отлакированная ливнем, она казалась даже тверже, полнее и в идеальном согласии с моментом.

Он нашел дорожку из широких плит, ведущую через газон в глубину сада. Он двигался по этой тропе, когда раздался раскат грома — в тот самый момент, когда мертвенно-бледная вспышка высветила весь парк.

Движимый необъяснимым инстинктом, Симон оглянулся на ворота. И тогда он увидел ее: Магда Заморски в белом платье в крупную черную клетку, перехваченном под самой грудью двумя поясками. На плечах короткий муслиновый плащ или что-то в этом роде, более похожее на вздох, чем на ткань. Казалось, под черным зонтом она пребывает в полной сухости. Нос тонущего корабля, еще не ушедший под воду.

Симон побежал к ней, поскальзываясь чуть ли не на каждом шагу.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, тут же пожалев о своем взвинченном тоне.

Но чтобы пробиться сквозь дождь, приходилось кричать.

— Я пришла попрощаться! — ответила она, тоже надсаживая голос.

— Попрощаться?

— Я нашла канал, чтобы покинуть Германию!

Симон открыл ворота и велел:

— Иди за мной, сейчас все мне объяснишь!

Верный принятому решению, он повел Магду не на виллу, а в оранжерею. Скорее теплица, чем основательная постройка. На литом каркасе крепилось множество стеклянных проемов, которые, казалось, вот-вот разлетятся под жестокими порывами ливня. Они проскользнули внутрь.

Почти мгновенно на них нахлынула влажность. Контраст между этим вечно жарким экзотическим лесом и неожиданной прохладой дождя привел к сильнейшей конденсации. От удивления они рассмеялись. Дождевая вода на лице Симона уже превращалась в патину пота. Оба едва могли дышать.

Магда присмотрела бортик керамической кадки, уселась и достала пачку «Lucky Strike». Предложила сигарету Симону, и тот вытянул ее мокрыми пальцами.

Им удалось прикурить сигареты, и какое-то время они молча дымили. Сдавшиеся, счастливые, промокшие.

Симон не обращал никакого внимания на обстановку — кстати, и видно-то почти ничего не было. Он смутно различал вокруг какие-то кактусы, чудовищные экзотические цветы оттенка свежей крови или английской лужайки, деревья с длинными свисающими листьями, такие же печальные и томные, как восточные песни.

— Когда ты уезжаешь? — спросил он наконец.

— Послезавтра.

— А что за канал ты нашла?

— Довольно сложный. Мне придется проехать через Австрию, Венгрию, Сербию и Македонию. Потом переберусь из Средиземного моря в Атлантику через Гибралтарский пролив.

— И каков пункт назначения?

— Соединенные Штаты. Это первое, что пришло мне в голову.

Симон продолжал затягиваться сигаретой. Эта внезапная близость с Магдой вызывала у него чувство неловкости, как будто он, например, застал ее спящей, тяжело дышащей и с каплями пота на висках. В самой ситуации было нечто нескромное и даже слегка непристойное.

— Очень мило с твоей стороны прийти предупредить меня.

Магда пожала плечами и состроила гримаску, показывающую, что она еще не покончила с жеманством Адлонских Дам.

— Собираясь в дорогу, я осознала, что у меня не так уж много друзей в Берлине.

— Недолго нашей дружбе длиться.

— Классический случай. Когда близится отъезд, иногда завязываются отношения такого рода, как бы в ускоренном порядке. Время подстегивает, и приходится перескакивать через ступеньки…

Потоп по-прежнему хлестал по стеклам, и оранжерея все больше напоминала хамам. Молчание продлилось несколько секунд, и Симон, еще раз взвесив эту внезапную близость, усомнился в ней: Магда Заморски появилась здесь по иной причине.

— А ты, часом, пришла не для того, чтобы вытянуть из меня информацию?

— О чем?

— Об исчезнувших Адлонских Дамах.

— Я так и не смогла разобраться. Но все это уже в прошлом.

У Симона мелькнула новая мысль:

— Если только дело не в обратном: ты пришла поделиться сведениями.

— А тебя это по-прежнему интересует?

— Почему бы и нет?

Они шутливо препирались в этом заполненном паром и потоками жаркого воздуха колоколе. Симон едва видел Магду. Он различал лишь отдельные фрагменты, из которых мысленно слагал ее красоту.

— Что бы ты хотел узнать?

— В тот раз ты спокойно сообщила мне, что Сюзанна Бонштенгель убила ребенка. Что сотворили остальные?

Магда слезла со своего насеста и принялась расхаживать между растениями. Листья, лепестки и иглы теперь походили на водоросли в глубине моря.

— Я слышала, что у Лени Лоренц тоже имелись маленькие причуды.

— Например?

— Благодаря своему мужу она имела допуск повсюду. В частности, в гестапо.

— Ну и что?

Магда вернулась к нему с улыбкой на губах. Она опять надела черные очки — теперь серые из-за пара.

— Она любила допросы — те, которые с пытками.

— Прямо в камере?

— Она наблюдала через специальный глазок. У них там есть такие штуки.

Дыхание Симона становилось все более тяжелым и затрудненным.

— Ты там уже бывала?

— Упаси меня Господь.

— Значит, Лени Лоренц любила смотреть на мучения других?

Он вспомнил их постельные игры, ту Лени Чокнутую, которая развелась с сутенером-гомосексуалом и вышла замуж за старика с лорнетом. Веселую беспокойную девушку.

— Мне рассказывали, что при звуке криков и виде крови она начинала ласкать себя.

Симон сглотнул. После Сюзанны, убийцы детей, теперь Лени Садистка…

— А Маргарет Поль и Грета Филиц — какие у них были пороки?

— Грета по воскресеньям любила с балкона стрелять из ружья по своим садовникам, которых доставляли из концлагеря. Причем она была в одном купальнике.

— Она попадала в мишени?

— История об этом умалчивает. Что до Маргарет…

Симон больше не слушал. Он понял скрытый смысл сообщения: адлонские жертвы были мучительницами. Нацистскими фуриями, садистками, преступницами, дошедшими до того, что впихнули себе в живот это гитлеровское безумие, эти арийские якобы идеальные эмбрионы.

Но какую цель на самом деле преследовала Магда? С какой стати она дала себе труд прийти попрощаться с ним? И рассказать эти гнусные истории? Что еще она знала? Казалось, перед тем, как окончательно исчезнуть, она хотела натолкнуть его на след «виновности жертв», что, возможно, выведет его на верную дорогу.

В этой парилке Симон размякал на глазах.

— Ты хотела что-то еще мне сказать?

— Да, — прошептала она, подходя ближе. — Я хочу, чтобы мой маленький Симон поберегся. Я хочу увидеть его после войны в полном порядке.

— И все?

— Это уже совсем не так мало, на мой взгляд. Самое страшное еще впереди. Особенно для тех, кто остается.

— Ты же не собираешься предложить мне уехать с тобой?

— А почему бы нет?

Он лишь рассмеялся в ответ, как пьяный, уже неспособный управлять своими эмоциями. В горле стоял навязчивый вкус растительных соков и листвы. Он чувствовал себя все более расслабленным и словно разжиженным: смысл того, что она говорила, теперь ускользал от него.

Магда растворилась в завитках пара, но Симон осознал это слишком поздно. Он так и не успел сказать ей… Но что? А главное, он так и не мог ответить на вопрос: перед тем как исчезнуть в дымке, Магда поцеловала его или нет?

Пан или пропал. Или Тони навесил ему лапшу на уши, пытаясь заполучить свободу, или у цыгана действительно имелась информация, которую он старался продать подороже. Весь день гестаповец прикидывал, на какую сторону склоняются чаши весов. И в результате понял, что не может пройти мимо столь заманчивого предложения, даже если шансы, что его водят за нос, сто против одного.

Для гауптштурмфюрера гестапо вытащить из Марцана какого-то Тони было делом не слишком сложным. Все послеобеденное время он посвятил составлению достаточно убедительного приказа о переводе, должным образом проштампованного и подписанного, как и других документов, которые могли потребоваться, — любой эсэсовец в душе чиновник и обожает формальности.

Он решил провернуть все сегодня же ночью — перевод по медицинским показаниям. План был прост: он возьмет «мерседес» Минны, гестаповская форма добавит внушительности, а проштампованные бумаги послужат магической отмычкой. В качестве заболевания Бивен выбрал тиф, опустошавший другие лагеря, но пока еще щадивший Марцан. Он знал, что перспектива эпидемии вгонит охранников в ужас, и те поспешат сбагрить опасную проблему ему.

В десять вечера он уже катил к лагерю Марцан, не испытывая особых опасений. И оказался прав: часовые не сделали ни малейшей попытки оказать сопротивление. Солидные печати, неоднократные «Хайль Гитлер!», рявкнутые без разбора направо и налево, и четверть часа спустя носитель опасной заразы Тони уже сидел рядом с ним в «мерседесе».

Бивен направился на восток и ехал добрых полчаса. Он миновал Хёно, потом Альтландсберг и двинулся дальше в глубины теплой ночи. Теперь они пребывали неизвестно где, в какой-то глуши, и единственным ориентиром были фары их же машины, которые словно гнались за мраком, но так и не могли догнать. Повсюду вокруг расстилались сжатые поля, плоские, как бесплодные идеи.

После отбытия из Марцана Бивен не произнес ни слова. Его пальцы вцепились в руль, возбуждение достигло предела, но он ничего не хотел показывать.

А вот Тони ликовал, причем во весь голос. Он без умолку болтал на своей тарабарщине, полунемецкой, полу-черт-знает-какой. Он вроде не собирался особо благодарить Бивена за его вмешательство, нет, он распинался о своих планах — уехать в Силезию, присоединиться к другой kumpania, с которой были связаны кое-кто из его родичей. Бо́льшая часть его речей оставалась совершенно непонятной.

Бивен еще не знал, отпустит ли он цыгана на свободу или убьет. Все зависело от того, что тот ему скажет. Он свернул на проселочную дорогу, въехал в глубину леса и выключил мотор. Тьма навалилась на них, как гудронная крыша, потом глаза мало-помалу привыкли и начали что-то различать.

Бивен вытащил свой люгер — чтобы разговор пошел в нужном русле.

— Я тебя слушаю, — сказал он не прекращавшему ухмыляться человечку. — Кто убил Сюзанну Бонштенгель, Маргарет Поль, Лени Лоренц и Грету Филиц?

Тони Сербан ни секунды не колебался:

— Приятель, это Нанох, чтоб мне удавиться, коли вру!

— Кто?

— Нанох.

— Это кто?

— Брательник, у нас ходят всякие paramitshas… ну если по-твоему, то легенды… Только это правдивые легенды…

— Кто такой Нанох?

— Нанох… он вроде вашего Мессии, приятель. Типа придет нас спасти. А для начала отомстит за нас, так-то, умник… У Наноха власть о-го-го, настоящая drabа, вот чего…

Бивен ухватил Тони за горло.

— Gottverdammt[177], я не для того тебя вытащил, чтобы слушать эту хрень!

Цыган воздел руки и задергался, как марионетка.

— Клянусь, умник! Это Нанох! О нем говорят во всех таборах! Нанох пришел, умник! Нанох мстит за нас! Он приходит в снах, а потом убивает. Это Нанох! Он из наших, брательник! Он из наших!

Бивен приблизил люгер к лицу цыгана.

— Я тебя прикончу, сволочь!

— Нанох с нами! — завопил Тони. — Нанох нас защищает!

Бивен дослал пулю в ствол. Это механическое действо подводило итог. Движение его пальцев, звук взводимого курка, простая череда щелчков.

— Я отведу тебя, кореш! Я отведу тебя! Есть человек, который знает Наноха! Клянусь, приятель! Клянусь!

Гестаповец приставил дуло к его лбу.

— Кто? КТО?

— Одна drabarni!

— Одна — кто?

— Одна хозяйка трав! Ну ведьма!

Палец на курке напрягся.

— Клянусь, парень! Верь мне! Этот Нанох, он из ее kumpania! Ее звать Рупа, и она знает! Она тебе скажет!

В глубине леса, в этой глуши и небытии, оставалось только выстрелить и закидать цыгана листвой под каким-нибудь деревом.

Бивен поставил люгер на предохранитель и услышал свой голос:

— И где ее найти, эту твою ведьму?

Когда Минна проснулась, перед ней предстал новый мир.

Бивен провел всю ночь за рулем. Около полуночи он снова заехал на виллу за ними, за ней и Симоном. Они оказались в «мерседесе» вместе с цыганом, который дергался, как головастик, — пресловутым Тони. В конце концов все трое мирно заснули, как три примерных медвежонка из сказки.

Сейчас Берлин и его пустыри казались очень далекими. Фиолетовая ночь перетекла в алую, потом в золотую, прежде чем вспыхнуть во всем медном великолепии. Отроги холмов, усеянные домиками и амбарами, мелькали в этом раскаленном свете, напоминая полотна Клода Моне или Мориса Дени. Приглядевшись, можно было увидеть, что поля выжжены, а цветы при последнем издыхании, но все в целом слагалось в огромные золотисто-коричневые пространства, вбирающие все детали.

Это мирное окружение было тем более удивительным, что Минна ожидала чего-то совсем иного. Направляясь на юго-восток (Тони без устали повторял, что drabarni — ведьма, если Минна правильно поняла, — кочует в окрестностях Бреслау, в Силезии), она опасалась наткнуться на немецкие войска, направленные на подкрепление военной кампании в Польше. Она воображала рокочущие самолеты, тысячи солдат, от поступи которых содрогались дороги, колонны танков… Но их ждали лишь мир и покой. По мере того как поднималось солнце, «мерседес-мангейм» двигался вспять во времени. Никаких машин с моторами, только лошади да чавкающие в пыли двуколки.

Пыль… она была повсюду. Они двигались по грунтовой дороге, сухой, как келья пустынника. Кустарники вокруг были припудрены, листья побелели. Мир распылялся в солнечном свете по образу и подобию той истины, которая постоянно ускользала от них, как песок меж пальцев…

Тони был неистощим. На своей невразумительной языковой смеси он рассказывал о цыганских традициях и обычаях. Удивительные откровения: насколько Минна знала, цыгане всегда помалкивали в присутствии гадже. Но, по примеру Шехерезады, Тони наверняка полагал, что, пока он говорит, его не убьют. Стратегическая ошибка, потому что Минна чувствовала, как Бивен закипает, сидя за рулем. В противоположность ожиданиям цыгана, он влепит ему пулю в голову, просто чтобы заставить заткнуться.

На данный момент Тони рассказывал, что цыганский мир основан на понятии чистоты. Многие предметы и действия являются нечистыми — mahrime, — и их следует всячески избегать. Например, совершенно исключено мыть нижнюю часть тела и лицо одной и той же водой. Mahrime. Женщина во время месячных не должна приближаться к остальному сообществу. Mahrime…

Минну покорили его рассказы. Этот кочевой, грязный, нищий народ, казалось не знающий ни закона, ни веры, в действительности следовал четким предписаниям и весьма требовательным заповедям.

Ее родители часто нанимали цыган. Те были садовниками, лудильщиками, жестянщиками, конюхами — и уже оседлыми. Но напрасно они старались вести себя «gajikanes», то есть на манер гадже; их всегда выдавала какая-нибудь деталь, что-то, идущее вразрез, — и в основном непонятное кокетство: серьга в ухе, светлый галстук на темной рубашке, татуировка… Как писал Жан Кокто: «И даже когда это была уже не кибитка, она оставалась кибиткой…»[178]

В окрестностях Бреслау Тони попросил поменяться местами: он должен сидеть у окна, чтобы следить за дорогой.

— Почему? — недоверчиво спросил Бивен.

Тони объяснил, что теперь, чтобы отыскать kumpania Рупы, оставались только vurma: лоскуты ткани ярких расцветок, привязанные к ветвям деревьев очень высоко — так, чтобы гадже их не разглядели, а еще следы костров из сухих веток, кучки мелких камней, глиняные черепки…

Минна прониклась доверием к этому человечку, от которого пахло смесью табака и липового цвета, пота и жимолости. Тони высунул голову наружу, держа нос по ветру и оглядывая кроны деревьев вдоль дороги.

Они проезжали мимо пропыленных деревень, разрушенных хуторов, ферм, так прожарившихся за лето, что их стены, казалось, готовы были рухнуть в любой момент. И собаки, множество собак. Послушный скот, апатичные крестьяне. Сельский мирок, живущий в круговороте, безразличный и к городам, и к войне.

Минна сохранила место у окна, по другую сторону от Тони; часто моргая, она разглядывала проплывающие мимо холмистые равнины, сухие пастбища, сжатые поля, посреди которых вдруг возникало ореховое дерево или каштан, словно стрелка солнечных часов.

— Вертай направо, приятель. Вон тропинка!

Было почти слышно, как Бивен заскрипел зубами. С каждым километром он, казалось, все больше сожалел о своем решении, но было слишком поздно — или слишком рано — давать задний ход. Посмотрим, что им скажет ведьма Рупа.

Внезапно они заметили внизу коричневые пятнышки — лошадей, реку. Как кусочки коры на листке. Дорога спускалась, следуя изгибам маленькой котловины меж серых скал и уже тронутых осенней ржавчиной диких деревьев.

Вскоре они оказались внизу, прямо у песчаного берега, заросшего вереском. Повозки, которые Тони называл «вердинами», были расставлены кругом, словно для защиты от возможного нападения. В центре его цыгане образовали другой круг — у костра.

«Мерседес» дальше продвинуться не мог; они оставили его на другой стороне лужайки, отделявшей их от лагеря. По мере приближения, спотыкаясь в высокой траве, они старались держаться дружелюбно и с достоинством (на Бивене по-прежнему была черная форма). Напрасный труд. Послом доброй воли послужил Тони, заоравший что-то еще за сто метров от бивуака. К нему побежали дети, все взгляды обратились на гадже — по первому впечатлению, не самые приветливые.

Они устроились у костра, на котором готовились какие-то мелкие животные, коричневые и блестящие, подвешенные за хвостик над огнем. Не требовалось специальных охотничьих познаний, чтобы распознать в них ежей. Ребенком, услышав, что цыгане питаются этими зверьками, Минна ушла к себе в комнату и долго плакала.

Заметив отвращение на ее лице, Тони пихнул ее локтем.

— Лучшее время года, сестренка. Они здорово жирные перед зимой.

Она уселась на песок и испытала странное ощущение. В этой низине, усыпанной бледным гравием, пахнущей вереском и люцерной, kumpania символизировала свободу путешествий. Война? Какая война?

В черных пальцах появился самовар: им все-таки предложат чашку чаю или какой-то травяной настой. По словам Тони, цыгане племени Вана были великими знатоками целебных трав.

Тони немного успокоился. Дети вернулись к своим играм. Минна заметила нескольких девочек, едва достигших пубертатного возраста и уже беременных. Все пили в молчании, под солнцем. Она прикрыла глаза. Осенний свет еще грел, но как лихорадка, не неся с собой ни радости, ни энергии.

Тони плюнул на свою роль посредника и растянулся на земле с чинариком в руке, глазея по сторонам. К нему вернулись привычная развязность и самоуверенность. Они теперь были в его доме. Цыганский мир защитит его. Но пока ничего не происходило…

Все ждали ее светлость, безусловно предупрежденную об их прибытии. Ведьма Рупа скоро появится, пользуясь всеми привилегиями своего положения, в том числе правом на опоздание.

Всеобщее оживление, суета. Все поднялись и расступились. Мужчины с лицами цвета темного дерева и лохматыми гривами отошли в сторону. Женщины с золототкаными оборками и в драных лохмотьях испарились. Дети разбежались.

Вслед за своим силовым полем наконец появилась и сама drabarni. Выглядела она совсем не такой, какой представляла ее Минна, — старухой без возраста и зубов, морщинистой, как печеное яблоко. Рупа Вана оказалась молодой женщиной с породистым лицом, глазами, похожими на разлет черных перьев, и полным, чувственным ртом. На ней был пунцовый платок, повязанный очень высоко на голове; он придерживал пышные волосы, превращаясь в подобие алой диадемы.

Тони уже вскочил на ноги и вытянулся по стойке смирно. Он опять затараторил, выплевывая фразу за фразой на цыганском и даже не давая себе времени перевести дух. Рупа не сводила глаз с пришельцев. Сам ее взгляд низводил их до уровня нежеланных чужаков.

Наконец, одним жестом остановив словесную акробатику Тони, она уселась по другую сторону костра. Все так же молча запустила руку за корсаж и достала курительную трубку, длинную, как вязальная спица. Новый нырок в корсаж и новая добыча: кожаный кисет с табаком.

Не торопясь, она набила трубку, потом голой рукой достала из огня уголек и раскурила ее. Затягиваясь табаком, она, поджав губы, оглядела черными гагатовыми глазами троих гадже.

И наконец заговорила на чистейшем немецком без малейшего акцента:

— Вы проделали долгий путь, чтобы увидеть меня. Надеюсь, ваши вопросы того стоят.

Симон плохо себя чувствовал. Эта бесконечная поездка на машине довела его до дурноты. Целую ночь его болтало как в люльке, и в результате эти уходящие за горизонт поля, расстилающиеся под луной, словно море, связались в сознании с охватившим его беспредельным унынием. И конца-края этому он не видел.

И вот теперь в погоне за очередным вымыслом они сидели в компании каких-то грязных оборванцев, попивая настойку крапивы или чего-то в этом роде. Единственным приятным сюрпризом оказалась их оракул. По-настоящему красива. Дикая брюнетка, подобная выстрелу и наводящая на мысли о волшебнице Цирцее. Но в остальном…

Они явились сюда в поисках Наноха, цыганского чудища, призванного отомстить за преследуемые, стерилизованные, истребленные семьи… Предполагается, что этот мрачный голем и есть искомый Мраморный человек? Человек, способный извлечь эмбрионы из женщин, к которым невозможно подступиться, убийца, способный завлечь своих жертв в любой уголок Берлина, а потом скрыться вплавь? Одно совершенно не вязалось с другим.

— Это дело относится к Kriss, — изрекла Рупа.

Симон сосредоточился: он с самого начала практически не слушал.

— Kriss, — тупо повторил Бивен, — это что?

— Закон, суд, наказание.

— А Нанох — ваш палач?

— Да, судья и палач. На протяжении веков было множество Нанохов. Нанох играет жизнями гадже, он наказывает их, и в то же время он направляет нас. Это lixta, свет.

Симон подумал о Моисее, уводящем иудеев, обращенных египтянами в рабство. О Христе, вернувшем надежду евреям под игом Римской империи. Неудивительно, что и цыгане в свой черед придумали себе Спасителя.

— В последнее время какой-то человек в Берлине убивает жен высокопоставленных нацистов, — продолжил Бивен. — Он вспарывает им животы, чтобы украсть эмбрионы. Будет ли Нанох действовать так жестоко?

— Только он может судить. Его поступки — отражение грехов гадже.

Бивен — один глаз полуприкрыт, квадратная челюсть выпячена, — казалось, впитывал в себя этот неведомый, потаенный, безумный мир. Возможно, он наконец найдет в этом мире убийцу, которого ищет столько недель. А может, потеряет рассудок.

— Этот человек действует так потому, что нацисты вас стерилизовали?

— Я не знаю, гаджо. И мы говорим не о человеке, мы говорим о Нанохе.

— Ладно. Но это он сегодня убивает, верно?

— Да, так говорят у нас.

— Но откуда вы знаете?

— Нанох — один из нас. Он сообщает нам. Он передает послания.

— Каким образом?

Она грациозно и расслабленно взмахнула рукой:

— Голос цыган разносит ветер.

Бивен провел ладонью по лицу и заговорил на октаву ниже:

— Тони сказал, что вы знаете Наноха.

— Это правда. Он из нашей kumpania.

— Кто он?

На полных губах расцвела улыбка.

— У меня нет причин отвечать тебе. Свершается месть. Нанох бросил вызов миру нацистов. И нацисты поставлены на колени. Все, на что они способны, — это послать к нам человека в черном мундире и двух медиков.

— Откуда ты знаешь, что мои друзья медики?

Новая улыбка. Она словно играла их разумом, как стеклянными шариками в ловких пальцах, давая им почувствовать свою власть, — как и любая предсказательница, достойная этого имени.

Потом она обронила с лукавым блеском в глазах:

— Мне сказал Тони.

Она засмеялась горловым смехом, чистым и свежим. Этот смех означал: «Все гадже такие тупицы».

Бивен решил выступить в свое оправдание:

— После того как начались эти убийства, мы прошли по нескольким ложным следам. Мы заблуждались. Часто. Но мы ни разу не опустили руки. Какие бы зверства ни совершили нацисты, нужно прекратить убийства.

— Почему?

И действительно, почему? Жертвы были нацистскими горгонами, военными преступницами, хотя война едва началась. Сама мысль, что какие-то Zigeuner, парии рейха, находящиеся на самом дне, могут нанести удар так высоко и с такой силой, прямо по верхушке нацистской пирамиды, возбуждала и почти нравилась. Auge um Auge, Zahn um Zahn. Око за око, зуб за зуб…

У Бивена было лишь несколько секунд, чтобы парировать удар. Он сглотнул — видно было, как над воротником дернулся кадык, — и решил зайти с другого конца:

— Если Нанох действительно убийца, мы хотели бы вычислить его раньше, чем убьют его самого. Ваш Мессия не должен закончить на кресте.

Этот аргумент вроде бы достиг цели. Drabarni выпрямилась и запустила руку в волосы, отбрасывая назад густую черную гриву под алой диадемой.

— Нанох женщина.

Все застыло. Симон решил, что плохо расслышал. Калейдоскоп их заблуждений не знал предела.

Бивен выговорил:

— Ты не могла бы повторить?

— Ее зовут Лена.

— Где она?

— Представления не имею.

— Ты сказала, что она из вашей kumpania.

— Она ушла из нее очень давно.

— Ушла куда? И с кем?

Рупа затянулась трубкой, выгнув губы. В сравнении с прозвучавшим разоблачением все, что она теперь могла бы сказать, покажется мелочью.

— С гадже.

— Что?

— Нанох должен жить среди гадже, чтобы суметь ударить их в самое сердце. Такова его жертва. Он должен замарать свои руки. Он должен стать врагом.

Симон наслаждался этим разговором на лужайке из сиреневого, как во сне, песка, на берегу воркующей реки. Они вступили в мир грез…

— Как ее зовут?

Полное впечатление, что Бивен впал в транс, взвинченный новой информацией.

— Как ее зовут? — повторил он громче.

— Я тебе уже сказала: Лена.

— Она сохранила свое имя?

— Нет. А мы отдали его новорожденному, когда она ушла.

— И ты не имеешь представления, как ее называют сейчас?

— Нет. Она сейчас живет в мире гадже. В мире богачей. Она мстит за нас, гаджо. Ее следует оставить в покое. Она делает свое дело.

Этот новый след, который во многих отношениях был чистым бредом, завораживал. Он вынуждал представить себе цыганку, совершенно преобразившуюся физически. Вынуждал принять мысль о цыганке, умеющей читать и писать — и пользоваться за столом вилкой и ножом.

Но как Лена/Нанох смогла подобраться к Адлонским Дамам, элите берлинского общества? Стала служанкой? Гадала им по линиям на ладони? Предсказывала судьбу, продавала амулеты?

Нет. Симон чувствовал, да и Бивен, конечно, тоже, что Лена, став гадже, поступила куда лучше. Ей удалось просочиться в их ряды и стать ровней этим богатым и утонченным женщинам.

Рупа словно прочла их мысли — в конце концов, она же была ясновидящей:

— У Наноха есть draba.

— Власть?

— Да. Она может становиться невидимой.

У Бивена под воротником покраснела шея: это было уже слишком. Он сделал вид, что встает, но Рупа схватила его за запястье. Ее темные пальцы с голубыми жилками напоминали вырвавшийся из земли корень.

— Послушай меня, — приказала она, — у Наноха болезнь.

— Какая болезнь?

— Я не могу об этом говорить, это mahrime.

— Какая связь с ее властью?

— Ее болезнь и есть ее власть. Это и делает ее невидимой, понимаешь?

Бивен, разумеется, хотел ответить «нет». И Симон поступил бы так же. Но нацист не собирался сдаваться:

— На протяжении десятилетий немцы вас переписывают. Они арестовывают вас, бросают в тюрьмы, заводят на каждого отдельный документ.

— Это правда.

— Нацисты использовали составленные реестры, чтобы определить ваше местонахождение и депортировать.

— Ты нацист, тебе виднее.

— Твоя kumpania прошла перепись?

— Много раз, гаджо. Под общей фамилией Вана.

— А во времена Лены?

Она вернула на лицо улыбку, как снова надевают пиджак или кофту, — осенний воздух стал прохладнее, и эти старые истории больше ее не грели.

— Конечно, ты можешь попытаться отыскать ее таким образом, но это ничего не даст. Лена больше не Лена.

Бивен поднялся. Симон последовал его примеру, Минна тоже. Оба психиатра так и не открыли рта — уж что-что, а молчать и слушать они умели.

Нужно только не мешать говорить.

Нужно дать «этому» выплеснуться.

Даже если сегодня высказанная истина казалась невероятной.

Они вернулись в Берлин ночью. Бивен вел машину на одном дыхании, останавливаясь только заправиться, когда это было необходимо. Ни передышек, ни отдыха. Следовало как можно быстрее оказаться в столице. Они оставили Тони у Вана. Да поможет ему Бог.

Отныне перед ними стояла одна первоочередная цель — выяснить, какое лицо у Лены Вана. С самого начала этой истории они ни разу всерьез не рассматривали предположение, что убийцей может быть женщина. Однако это предположение несло ответ на многие загадки. Как убийца сумел приблизиться к Адлонским Дамам и убедить их пойти с ним в парк Тиргартен или в Кёльнский. Почему в день убийства никто не заметил рядом с жертвами какого бы то ни было мужчину.

На протяжении десяти часов, потребовавшихся на обратный путь, Бивен прикидывал в уме все аспекты новой версии. Мраморным человеком была женщина. Существо полуфантастическое, полуреальное, которое умудрилось проникнуть в нацистскую элиту. Каким образом? Как давно? Под какой личиной?

Все, что у них было, это имя — Лена Вана, — безусловно включенное в перепись в двадцатых-тридцатых годах.

Он слышал о Rassenhygienische und bevölkerungsbiologische Forschungsstelle (Департаменте расовой гигиены и популяционной биологии), называемом RHF, которым руководил доктор Роберт Риттер. Очередное очковтирательство рейха, псевдонаучный институт, дающий простор, как обычно, куче вранья и преступлений.

Но Риттер приступил к скрупулезной переписи цыган в Германии, рассылая свои команды по всей стране, проверяя книги записей мэрий, комиссариатов, церквей, вызывая каждую цыганскую семью в ближайшее отделение полиции. Он запустил проект исчерпывающей таксономии всех Zigeuner, занося данные о каждом на отдельную карточку — имя, досье криминалистического учета, отпечатки пальцев, антропометрическая фотография, туда же иногда вписывались «расовые замеры».

В этих архивах, пополнившихся информацией из Zigeuner-zentrale (Центрального управления по борьбе с цыганской угрозой), находившегося в Мюнхене и занимавшегося такими же переписями с конца XIX века, содержались сведения о более чем двадцати тысячах человек.

Едва они оказались в Берлине, Бивен кинулся в гестапо — в полночь ни единой крысы не было в самом крупном в городе логове крыс — и за несколько минут получил доступ к искомой информации. Архивы RHF находились в отдельном здании, в нескольких шагах от дома 8 по Принц-Альбрехтштрассе.

Задача: перебрать тысячи карточек, пока не отыщется карточка на Лену Вана. Даже если она сменила имя, они найдут подробное описание ее лица и, кто знает, решающие сведения, которые позволят схватить ее.

Центральный архив — простой бетонный куб — был совсем новым. По счастью, главный архивариус ночевал на рабочем месте, в клетушке, примыкающей к большому залу с документами. Разбуженный в середине ночи мужчина не выразил никакого недовольства. Напротив. Он, казалось, был счастлив, что кто-то наконец заинтересовался его грудой бумаг, пусть и в такой час.

Ведя их по зданию, он объяснял, что здесь хранятся все архивы, касающиеся Untermenschen (недочеловеков): евреев, славян, гомосексуалов, цыган… Любой, кого в Германии не считали достаточно арийским или «добропорядочным гражданином», был аккуратно зафиксирован в этих стенах.

— Что именно вы ищете?

— Данные переписей всех Zigeuner, скажем, с двадцатого по тридцать пятый годы.

— Без проблем. Какой регион?

— Бреслау и окрестности. Вся провинция Нижней Силезии.

— Идемте! — бросил архивариус, потирая ладони, словно хотел согреться.

Под молочным светом неоновых ламп они двинулись по проходам между стеллажами, заполненными рядами папок, картотек и коробок, запертых на замок за решетками. Бивен был готов к тому, что придется до самого рассвета перебирать горы имен и номеров, но он был не силен в подсчетах, и воображение иногда его подводило.

Их поиски свелись всего к нескольким тысячам досье, которые хранились в каком-то десятке коробок, похожих на шляпные. Втроем они управятся за час.

Архивист перенес требуемые коробки на большой рабочий стол.

— Вот. Удачи, гауптштурмфюрер. Предупредите меня, когда закончите.

Они принялись за работу, извлекая кипы папок и внимательно изучая каждую. Бивен не желал больше строить гипотез. Новый подозреваемый. Новые подозрения. Одни факты слагались в общую картину, другие из нее выпадали. А главное, ему откровенно претил этот привкус фантастической легенды.

Сейчас они искали цыганскую женщину, которая необъяснимым образом взяла на себя роль Наноха, потом проникла в высшее берлинское общество, чтобы легче ударить его в самое сердце. Ладно, посмотрим.

Чобан Левна

Лука Кенджи

Ротар Пламен

Зидар Саип

Патакия Волькия

Коми Геза

Ялчин Дритта

Рус Халил

Фамилии не были расставлены ни в алфавитном порядке, ни по семьям или kumpania. Приходилось пролистывать все досье в надежде натолкнуться на имя Лены Вана.

Бивен не жалел времени, разглядывая антропометрические фотографии, которые, как правило, дополняли досье. В тысячный раз он повторял себе, что все россказни Рупы чистый абсурд. Как связать эти смуглые лица, испещренные шрамами, морщинами и щербинами, с грациями из «Вильгельм-клуба»? Пусть даже красота тех была лживым панцирем, скрывающим черные души и жестокие сердца, они оставались сливками берлинского общества. Как женщина, вышедшая из грязи Силезии, могла возвыситься до их уровня?

Бивен смотрел, как под его пальцами мелькают темнолицые физиономии, эти платки, смесь солнечных цветов и лохмотьев, эти слишком тяжелые серьги, уродующие мочки ушей. Подобным женщинам не было места в отеле «Адлон».

Как ни напрягай воображение…

Внезапно он замер. Фотография выскользнула из папки с мощью молнии и властностью чуда небесного.

Еще не прочтя имя, Бивен знал, что это она. Drabarni сказала: «Ее сила в ее болезни».

И эта болезнь сейчас предстала прямо перед его глазами. Она пронизывала изображение как некая очевидность и в то же время чудовищность. Ее болезнь и есть ее власть. Она и делает ее невидимой, понимаешь?

Теперь он понимал, что хотела сказать ведьма. Ущербность Лены Вана была козырем в мире нацистов и лучшим способом обрести невидимость.

Потому что у Лены не было ни черных волос, ни смуглой кожи.

У нее не было ни карих глаз, ни густых бровей.

Лена Вана была альбиносом.

Даже на фотографии угадывалась ее болезненная хрупкость. Ее кожа была бледней пергамента, а волосы такими светлыми, что казались белыми. На это фарфоровое личико было неловко смотреть из опасения разбить его ненароком.

Внезапно сияние этого прозрачного существа осветило все до пронзительной ясности: Лена Вана, чистокровная цыганка, конечно же, без труда проникла в среду Адлонских Дам. Она была так же светловолоса, как горгоны с Унтер-ден-Линден. Так же изысканна, как какая-нибудь Маргарет Поль или Грета Филиц.

И намного красивее…

Это создание — Нанох, lixta, «свет», благословенно будь его имя, — сумело стать подругой Адлонских Дам и, когда пришел момент, заманить их в ловушку.

Когда Бивен заговорил, он не узнал своего голоса:

— Я нашел ее.

Симон, перебиравший папки рядом, подошел к нему.

— Ты ее уже видел? — спросил гестаповец.

Глянув на фото, Симон стал еще белее, чем девочка-альбинос. Кровь словно разом отхлынула от его лица, втянутая водоворотом потрясения и ужаса. Ему лишь удалось пролепетать:

— Да, я знаю ее. Ее зовут Магда Заморски.

Что до роскошных хором, Минна фон Хассель знала в них толк. Помимо виллы «Баухаус», на которой она выросла, имелись также загородные дома на острове Зюльт, в долине Эльбы и на склонах Большого Явора, а еще поместье дядюшки Герхарда и великолепные особняки семей, с которыми «водили дружбу» фон Хассели. Но она никогда не видела резиденции подобной той, что принадлежала Магде Заморски.

Настоящий замок. Не те свадебные торты, которые с конца XIX века полюбили германские монархи и аристократы, а мощная крепость из массивного природного камня, с квадратными зубцами, крутыми башнями и глубокими рвами… Бастион, выглядевший как тюрьма или цитадель и оттеняющий сумрак красным цветом своих стен. «Гнездышко» Магды напоминало кровавый корабль, плывущий по волнам темноты.

Здание, расположенное в квартале Далем (в нескольких улицах от виллы Минны), возвышалось в глубине парка — а вот парк, напротив, был не очень велик. Нечто вроде заросшего сада с прудом, который омывал крепостные стены и словно обволакивал их плащом из камыша и мхов.

Припарковавшись за пределами имения, они пошли по длинной дорожке из серого гравия, почти светящейся под луной. Замок спал сном темных камней. Свет горел в единственном окне на втором этаже. Трое сообщников поднялись по ступеням, ведущим к главному входу. Изгородь из елей у них за спиной, казалось, рассматривала их с недружелюбным интересом. Где-то раздался крик ночного животного, больше похожий на скрежет лопаты по сухой земле.

Дверь даже не была заперта. Они проникли внутрь. Несмотря ни на что, они лелеяли надежду застать врага врасплох. Мраморного человека. Наноха. Изящную убийцу с белыми волосами…

Грубость внешней архитектуры здесь смягчалась… немного. Как у дядюшки Герхарда, холл был вымощен мрамором и, можно сказать, взлетал двумя лестницами к верхним этажам.

Весь пол был заставлен чемоданами и другим багажом. Княгиня Заморски готовилась к отъезду. Они уже начали подниматься по одной из лестниц, когда Минна остановила их движением руки, указав на приотворенные двустворчатые двери гостиной. Мужчины, кажется, не поняли. Тогда Минна сама двинулась в том направлении.

Справа позади диванов и столиков выстроились старинные доспехи. Прямо напротив мундиры на портновских манекенах бросали им вызов множеством камзолов, кителей, сабель и шпаг… Такое впечатление, что здесь готовилась битва между военным обмундированием, которое некогда, без сомнения, красовалось на плечах предков династии Заморски.

Минна подошла ближе и вгляделась в мундиры (пробиваясь сквозь сумерки, те упорно блистали в огромном мертвом зале). Она совершенно в этом не разбиралась, но все же могла отличить нагрудник аркебузира от кителя офицера наполеоновской армии. Двигаясь через века, она добралась до формы группенфюрера СС — очевидно, на досуге польский князь улучил часок, чтобы стать генералом.

Минна тут же обратила внимание на одну деталь и чуть не закричала. Ножны, подвешенные на серебряном креплении с выбитым орлом и рунами СС, были пусты. И никакого кинжала поблизости. Бивен и Симон, вошедшие за ней следом, сделали знак, чтобы она вернулась. Но когда она указала на портупею мундира, оба застыли, тоже потрясенные.

Они попали в точку. Они действительно попали в точку. В само логово убийцы, в его остававшееся вне подозрений убежище, в эту твердыню иных времен, где укрывалась одинокая княгиня.

Они вернулись к лестницам и гуськом двинулись наверх, не производя ни малейшего шума. Коридор второго этажа не таил никаких сюрпризов: обитые темно-красной материей стены с развешанным старинным оружием и чучелами звериных голов. Лакированные деревянные двери высились, как часовые, в этом зловещем окружении, напоминавшем кровавый сон охотника.

Найти покои Магды не составило труда: лучик света пробивался из-под единственной двери. Они подошли ближе и переглянулись — им едва не пришло в голову постучать и подождать позволения войти.

Но сейчас это было бы неуместно. Крайне неуместно.

Твердой рукой Бивен (как и положено истинному нацисту, не снимавший перчаток) взялся за дверную ручку и повернул. Через секунду все трое оказались в спальне, почти удивившись царившему там резкому, хоть и боковому, свету. Жесткое освещение, выделявшее каждую деталь подобно лампам морга: цветочные обои, туалетный столик в стиле ар-деко, толстый ковер в розах. Спальня девочки-подростка.

Княгиня или цыганка — как угодно — в ночной рубашке и теплом свитере сидела на кровати, обхватив руками колени. Две лампы по обеим сторонам широкой постели высвечивали ее, как киношные прожектора.

Она прижимала к себе подушку и горько плакала. Ее лицо было залито светом, как у беломраморной статуи под дождем.

— Я спрашивала себя, придете ли вы до моего отъезда…

Симон сделал шаг вперед, как бы перехватывая инициативу. Минна не знала, что произошло между ними, но накануне она заметила их в оранжерее среди клубов пара. Симон любил или чуть не полюбил это видение из снов, эту фурию с отточенным кинжалом.

— Магда… — пробормотал он.

Она остановила его жестом капризной княгини, потом утерла лицо подушкой.

— Меня зовут Лена. — Она шмыгнула носом. — Лена Вана. Магда Заморски — так назвал меня Деда.

Симон покачал головой: кажется, он верил ей и не верил.

— Кто такой Деда? — будто эхом откликнулся он.

— Станислав, — жеманно пролепетала Магда, накручивая на палец белую прядь, — князь из дома Заморски. Вельможа из польской szlachta[179]. Говорят, он прямой потомок сарматов, скифского племени античных времен. Ну, Деда. Мой возлюбленный. Мой муж.

Симон кашлянул, то ли прочищая голос, то ли пытаясь вынырнуть из кошмара.

— Почему ты так его называешь?

— Пятьдесят два года разницы в возрасте — тебе это ни о чем не говорит, малыш Симон?

— Рассказывай, Лена, — ответил он. — Мы хотим услышать все, и, заклинаю, ничего не забудь. Это не суд. Это твой последний шанс донести свое слово до людей.

— Я родилась от листка и дыхания, — начала она отстраненным, почти рассеянным голосом, — от бегущей дороги и скрипа кибитки. Я родилась цыганкой, ловари. Я родилась недалеко от Кшешува, на берегу реки, в бассейне Каменна-Гуры, в Нижней Силезии. Мой отец торговал лошадьми, мать собирала lipa, laïka, chipka… На вашем языке значит: липовый цвет, ромашку, кизил… Никто никогда не говорил о моем… отличии, но на меня всегда смотрели со страхом или восхищением. Очень скоро меня начали называть lixta, свет, и я узнала, что мое предназначение — стать солнечной drabarni, белой ведьмой…

Симон, стоя лицом к кровати, разглядывал эту прекрасную немку, которую встретил среди других прекрасных немок. Подобная красота у цыган? Это и впрямь нечто уникальное…

Лена не была блондинкой — она была беловолосой. Ее кожа не была бледной — она была прозрачной. И словно готовой порваться, явив изящную сеть вен на висках, щеках и лбу. Ее глаза были не просто голубыми — в них проскальзывали серые всполохи, напоминающие гроздь сияющих бриллиантов.

— Однажды князь Заморски решил поохотиться на наших землях. На самом деле на своих. Это занятие было его страстью. Он бы поохотился на собственных малышей, если бы те убежали в лес. Но у Деды не было детей. У него были только собаки. Безжалостная свора, которую он натравливал на свою добычу. Когда он обнаружил нашу kumpania, то решил разнообразия ради устроить травлю этих перепуганных черномазых. Были убитые. Много. Среди них — мои отец и мать. И я говорю не о чистых и аккуратных смертях от пули, я говорю о телах, растерзанных собаками, о мозгах, впавших в безумие от страха… Я говорю о семьях, превращенных в кучу внутренностей на свежей траве.

Князю Заморски быстро наскучила новая дичь — она недостаточно быстрая, ее действия слишком легко предугадать. Он уже собирался просто прогнать выживших со своих земель, когда увидел свет. Ребенка, сияющего молочной бледностью среди сборища темнолицых собратьев, осколок зеркала. Меня. Сначала он меня изнасиловал — мне было двенадцать лет; потом он меня полюбил — мне было по-прежнему двенадцать. Он дал мне другое имя и запер в своем замке, прямо здесь, в Далеме. Я словно попала в одну из историй гадже, в одну из тех сказок, что вы рассказываете детям, чтобы попугать их или чтобы у них разыгралось воображение, уж не знаю. Я проживала это каждый день и не испытывала страха. Я была мертва с той первой охоты, с момента смерти родителей.

Деда научил меня очень многому — начиная с немецкого языка. Он нанял воспитателей, учителей, тренеров. Я получила элитное образование. А по ночам меня ждали его грязные лапы с черными ногтями. Иногда мы путешествовали. Тогда меня водили по музеям и ресторанам, а ночью я снова слушала его хрипение стареющего животного. Я никогда на него за это не злилась. Наоборот, я его жалела. Он был несчастный старик, раб своих желаний, тех владеющих им темных сил, которые никак не хотели в нем угаснуть. Его тело… Господи. Дряблая оболочка, сквозь которую торчали кости, словно его скелету не терпелось выбраться из-под обрюзгшей плоти…

Мои мучения длились недолго. Когда мне исполнилось пятнадцать, он уже не способен был совокупляться со мной. Он любил только саму мысль. Любил смотреть на меня голую, ласкать меня, а когда бывал особенно в ударе, заставлял меня кончить — но сам он, господи боже… Единственными твердыми его частями были ребра или челюсти…

Симон откладывал в памяти каждое слово. Он препарировал истоки зла, как при молниеносном психоанализе. И в унисон со словами подмечал многочисленные аномалии в физическом облике Магды. Бесцветные, как яичная скорлупа, оттенки волос, серые, почти напоминающие бельма вкрапления в одном глазу, анемичный, нездоровый тон кожи… Все, что представлялось ему таким чистым, несказанным — и отвечало канонам недостижимого совершенства, — теперь несло на себе отпечаток болезни. Вся эта белизна сводилась к дефициту меланина, к физиологическому изъяну. Эта утонченность была всего лишь извращением природы.

— Я делала большие успехи в спорте. Теннис, верховая езда, а главное — плавание. В год моего семнадцатилетия меня едва не взяли в национальную сборную… Деда повсюду выставлял меня напоказ. Он очень мною гордился. Он представлял меня как свою внучатую племянницу из Бреслау, которую он взял под крыло. На самом деле мы были уже женаты. И я подыгрывала. У меня не было выбора. Но под моей белой кожей и светлыми волосами, под новым именем и немецким образованием я ни на секунду не забывала, кто я такая. Цыганка из Каменна-Гуры, ловари, которая, еще даже не научившись говорить, уже ездила верхом.

Моя молодость была всего лишь болезнью — и я говорю не о своем альбинизме. И не о сексуальных потребностях моего бедного Деды. Я говорю о самозванстве, о постоянной лжи. В университете — я выбрала медицину, — в спортклубе, на вечеринках все восхваляли мою белизну, мою красоту. Но речь шла словно о ком-то другом. В глубине души я оставалась цыганкой, неграмотной кочевницей. Меня преследовало одно навязчивое желание: отыскать свою настоящую семью, пробудить свою темную кровь, текущую под этой белизной, которая была лишь самозванством. В конце концов я впала в депрессию. Бросила учебу, спорт, светскую жизнь. Я начала наносить себе порезы. Я перестала есть. Я совершила попытку самоубийства. Чтобы развлечь меня, Деда показывал мне фильмы: «Asphalte», «Der weiße Dämon», «Der blaue Engel», «Viktor und Viktoria»[180], «Космический призрак»… От последнего я чуть с ума не сошла. Это существо из космоса ужасало и в то же время завораживало меня…

Когда человек в депрессии, его сознание фиксируется на каких-то деталях, которые разрастаются, пока не заполняют весь мозг. Маска Призрака сыграла именно такую роль. Я убедила себя, что если сумею завладеть этим лицом, то избавлюсь от страданий. Став «Geist», я наконец придам смысл своему вечному кочевью… Я отправилась в студии Бабельсберга и узнала, что маска была уничтожена. Я хорошо знала Курта Штайнхоффа. Он дал мне имя и адрес художницы, которая ее изготовила. Я встретилась с Рут Сенестье и предложила ей большие деньги за то, что она сделает мне копию маски. Но мои рейхсмарки ее не интересовали. Ей нужно было нечто иное. Я столько раз отдавалась старому князю с его потрепанным членом, так почему бы и не женщине? Рут помешалась на мне. Она сделала слепок с моего лица, а потом с помощью гальванопластики изготовила медную маску. Точную копию той, которая в фильме. Затем она расписала ее под мрамор. Когда она вручила мне маску, я обозвала ее грязными словами и убежала.

Потом Деда умер. Скоротечная пневмония. Это было в тридцать седьмом году. Он убил моих родителей, он изнасиловал меня, поработил, уничтожил, но он был моей единственной семьей. Без него я превратилась в ничто. Я закрылась в кинозале и раз за разом смотрела «Космический призрак». Ночью я выходила в маске и убивала собак Деды. Эти собаки загрызли моих родителей. Я ела их сырыми, я пила их кровь и чувствовала, что заново рождаюсь. От такого питания я заболела. Меня положили в больницу, кормили через капельницу. Когда я вернулась в замок, мне объяснили, что я унаследовала все состояние Деды. Я стала самой богатой женщиной Берлина, но мне было плевать. Пока я была в больнице, пропала моя маска. Я больше не могла защитить себя…

Я снова обратилась к Рут Сенестье, чтобы она сделала мне новую маску. Она отказалась. Мы подрались. Я ненавижу лесбиянок. Я подумала, что снова сорвусь. Тогда я вспомнила о своих, о цыганах из Силезии. Я должна была отыскать свою kumpania, мои братья-цыгане сумели бы помочь мне. Они приняли меня, как будто я была Черной Мадонной[181]. Все считали меня мертвой. Я обосновалась рядом с ними. Польская княгиня, королева Берлина, укрывшаяся у коневодов и живущая под открытым небом. Это воссоединение с Вана спасло меня. Я воссоздала себя. Я собрала осколки своей души и соединила их заново. На самом деле мой покой оказался обманчивым. Ночью мучительные видения возвращались: растерзанные родители, охота Деды, которая свела с ума моих родных… Прежде чем меня похитили, я увидела эту жуткую сцену: один из моих братьев попытался скрыться от охотников, перебравшись через озеро. Деда кинулся за ним на лодке и заколол его, ударив ножом в шею и в спину, а ведь тот даже не умел плавать…

Я снова была с Вана, и все это всплыло, затопив меня. Но было и нечто другое… Вокруг меня женщины шептались о какой-то тайне. К детям относились совсем не так, как раньше. Их то всячески холили, то отталкивали, причем без всяких причин. Мужчины замкнулись в молчании. А их лица, видит бог, походили на волчьи капканы, захлопнувшиеся на неизмеримом страдании. Здесь крылась глубокая рана. Я чувствовала ее пульсацию, но не знала ни ее природы, ни истоков.

Потом Рупа все мне рассказала. Два года назад табор Вана насильно стерилизовали. Они были одними из первых жертв кампании по расовой гигиене. На них ставили опыты, отрабатывая техники и методы, и эти опыты превосходили все вообразимое. Языки развязались. Операции, проводимые почти по живому, вырванные яичники, иголки, втыкаемые в вагину, кастрация… Вопли женщин, которые звали мать, когда им впрыскивали каустик… История одного из наших братьев, который после операции под анестезией, еще лежа на операционном столе, увидел, как один из врачей показывает коллегам его окровавленное яичко, которое только что было удалено. Drabarni не оставила мне времени на ужас и горе. Она открыла мне мою истинную природу. Я была Нанохом, единственной, кто способен если уж не спасти своих, то по крайней мере отомстить за них. Я была светловолосой, богатой и немкой. Я могла проникнуть в ряды убийц и в свой черед убивать их — начиная с того, кто руководил всеми операциями, маленького рыжего человечка, жизнерадостного, обходительного и безгранично жестокого… Я без труда выяснила имя этого монстра — Эрнст Менгерхаузен. Мы с ним уже встречались на нацистских приемах. Он был рядом, рукой подать, я могла убить его в любой момент. Но я узнала, что у него имелся план: создать арийских детей согласно собственным критериям. И я поняла, что в моих руках наилучшая месть. Он уничтожил нас, я уничтожу его потомство…

Дальнейшее вы знаете. Я начала посещать Адлонских Дам, разыгрывала светскую львицу, вычислила тех, кто принимал участие в программе этого медика, Сюзанну Бонштенгель и прочих… Собрав о них сведения, я поняла, что они ничем не лучше самого Менгерхаузена… Я решила убить их, обратив в ничто это поколение арийских детей, этих так называемых высших созданий… Я не собиралась убирать самого Менгерхаузена, я хотела, чтобы он страдал, чтобы увидел, как рушится его план, как исчезают его «дети»…

Но мне следовало действовать по правилам. В конце концов, я же была Нанохом, ангелом возмездия. А Нанох, прежде чем действовать, посещает своих жертв в их снах, он перемещается между реальностью и грезами… Я принялась читать все научные публикации о мире сновидений. Самое забавное, что именно твои статьи, Симон, навели меня на верный путь. В своем исследовании циклов сна ты объяснял, что достаточно показать что-либо спящему во время фазы глубокого сна, чтобы он включил этот образ в свои сновидения… Я решила появиться в снах моих жертв, прежде чем убить их. Но Нанох должен иметь устрашающий, незабываемый вид. Я сразу же подумала о маске. На мой взгляд, она закольцевала бы эту историю.

Я вернулась повидать Рут, и мне пришлось снова с ней переспать. В результате она все-таки изготовила мне новую маску. Я хотела оставить ее в живых, но поняла, что она заговорит. Мне пришлось убить и ее тоже…

Остальное в конечном счете не представляло никаких сложностей. Мне достаточно было использовать кинжал Деды. Адлонские Дамы не оказали никакого сопротивления. Они мне доверяли. Мы все проделали тайком, это их очень развлекало, я обещала им открыть один секрет… Принеся их в жертву, я раздевалась и возвращалась вплавь. В то время я часто сталкивалась с Менгерхаузеном. Только я могла прочесть на его лице глубокое уныние: давно лелеемый план, выношенный в недрах «Лебенсборн», был разрушен неуловимым убийцей, против которого он был бессилен…

Наступило долгое молчание. Наконец-то они добрались до корней древа истины и, казалось, все еще ждали, когда их поразит молния. Если только их уже не испепелило.

Молчание нарушил Симон — Симон, верный своим навязчивым идеям, желал прояснить все детали:

— А афиша?

— Афиша?

— Из магазинчика на Липовой аллее. Та, которую я купил, а ты украла.

Магда хихикнула:

— Считай, что я решила доставить тебе удовольствие. Верно, я часто приходила полюбоваться на эту картинку… Но к концу лета я там уже не бывала. Космическим Призраком стала я.

— Тогда зачем было у меня ее красть?

— Главной целью моего прихода было спровоцировать тебя, проникнуть в твои сны. Но маленькому Симону энергии не занимать. Получилось так, что ты преследовал меня даже в канализационных ходах. Одно из моих лучших воспоминаний.

— А зачем ты посоветовала мне сходить на службу в ту церковь?

— Потому что вы завязли в своем расследовании. Я следила за вами… Видела, как вы устроили охоту на того обезображенного парня… Вы так и не поняли всего величия моей мести. С самого начала вам не хватало основополагающего элемента: жертвы сами были палачами. Ты должен был своими глазами увидеть эту мессу и фанатичных прихожанок…

— А почему в последние дни ты приходила ко мне?

— Из тех же соображений. Вы опять сбились с пути истинного, нацелившись на Курта Штайнхоффа, хотя он, должна признать, вполне подходил по многим показателям. Но вы по-прежнему не понимали сути убийств: это была месть. Я хотела подсказать тебе, что искать нужно мотив. Горгоны готовы были породить монстров. Менгерхаузен сделал ставку не только на красоту этих Mütter, но и на их развращенные души, чтобы подготовить будущее рейха, его следующее поколение…

Внезапно Бивен почувствовал, что сыт всем по горло:

— Все кончено, Магда. Вы отвезем тебя в…

Она расхохоталась. Этот смех, совершенно безликий, удивительно гармонировал с ее обесцвеченным обликом и слишком яркими прикроватными лампами. Казалось, она готова исчезнуть в магниевой вспышке прямо у них на глазах.

— Да вы ничего не можете мне сделать! Я уже давно мертва!

— Это не помешает тебе ответить за свои преступления.

Торжественные слова прозвучали жалко в девичьей спальне, пропитанной преступным безумием.

Лена/Магда ворчливо прошептала — она не переставала наматывать на указательный палец пряди своих белых волос:

— Так или иначе, вы пришли слишком рано.

— Слишком рано? — повторил Симон.

— Я не закончила свое дело.

— Ты хочешь сказать…

— Да, осталась еще одна мать. Проект Менгерхаузена насчитывал пять Mütter. И последняя еще жива.

— Кто это?

Магда запустила руку под подушку, которую по-прежнему прижимала к животу. Мгновением позже в этой руке оказался нацистский кинжал. Отсвет пробежал по металлу, как капля ртути.

— Я.

Прежде чем Симон успел шевельнуться, Магда вогнала лезвие по самую рукоять себе между бедер. Струя крови выплеснулась на ее ноги, тут же залив всю постель. Симон схватил подушку, чтобы попытаться сдержать кровотечение, но Магда остановила его:

— Нет.

Прикрыв глаза (Симон мог различить каждую из ее слишком белых ресничек), она прошептала ему:

— Ты должен и дальше искать, Мальчик-с-Пальчик… Вы ничего не поняли в истинном смысле этой истории. Все дело в операции «Европа»…

Симон вытер кровь с глаз и понял, что Магда Заморски, некогда Лена Вана, мертва. Он снова провел рукавом по векам и заметил, что зрение ему застилает уже не кровь, а слезы.

В ноябре 1942 года затерянный в нагорьях Кавказа Франц Бивен не мог бы объяснить, как ему удалось тогда все уладить. Это казалось таким далеким… Воспоминания. Расследование дела Адлонских Дам ушло на второй план (никто так никогда и не узнал правды). А на первом плане — война, сметающая все на своем пути. Обергруппенфюрер Пернинкен в конечном счете повел себя с ним довольно порядочно, позволив взяться за оружие — и не вступать в войска СС (Бивен больше слышать не желал об СС), а присоединиться к настоящей германской армии, вермахту. Его даже повысили в звании: Франц перешел в Heer как оберст-лейтенант, то есть подполковник.

В тот момент Бивен не стал вдаваться в подробности — еще чего не хватало, — но сказал своему начальнику:

— Могу вас заверить, что Магда Заморски — последняя жертва в этом деле.

По его тону обергруппенфюрер понял, что на этот раз все действительно кончено.

— А убийца?

— Он ушел вместе с ней.

Дело закрыто. В сущности, ни самого Пернинкена, ни даже тех, кто стоял намного выше, всяких Гиммлеров и компанию, не так уж волновали детали. Им сейчас было чем заняться, а в перипетиях войны одной смертью больше, одной меньше… какая разница. Важно только, чтобы подобные убийства больше не повторялись.

Франц вскоре отправился на польский фронт, потом в Нидерланды. Названия городов, карты, сражения. Наконец-то он заполучил свою войну. Однако он никак не мог постичь логику своей судьбы. Он хотел сражаться против французов? Но эти Schangels[183] были такими жалкими, что проиграли войну, даже ее не начав. Он хотел отомстить за отца? На самом деле старик умер давным-давно, задушенный немецкими газами. Но ненависть засела в Бивене накрепко, диктуя свои законы. Расследование дела Адлонских Дам приобщило его к иным ценностям.

И первое из этих ценностей — дружба. Ему не хватало Минны и Симона. Сейчас он мог с уверенностью сказать: не было ни одного дня с лета тридцать девятого, когда он не думал бы о них. Потом — ум. Расследование шло таким извилистым путем… Бивен пристрастился к размышлениям. Пусть он по-прежнему старался исходить прежде всего из фактов, ему теперь нравилась и другая сторона, отведенная работе мысли. Не исключено, что это куда эффективнее, чем махание дубинкой, которое и было его основным занятием с самых юных лет.

На полях сражений он стал стратегом, говорил на равных с начальством, предлагал свои решения… И получал удовлетворение, глядя, как его идеи претворяются в жизнь. Для офицеров война — это некая абстракция, игра уловок и ставок, за которые расплачиваются в реальном бою… вот только платят другие.

Бивен одернул форму, глянул на себя в грязное зеркало, потом надел длинный черный кожаный плащ с меховым воротником и вышел из блиндажа. День еще не занялся. С порога он рассеянно оглядел окружавшую его мрачную картину. Его люди спали под проливным дождем, укрывшись под брезентовыми тентами, провисшими над телами, как бурдюки со скопившейся водой. Постукивание капель в этих импровизированных чашах, мужской храп, вой ветра — у каждой детали имелся свой звук… Этих парней низвели до первобытного состояния — животного или даже еще более древнего, до состояния гнилостного месива. В эту ночь важно было одно — не замерзнуть. Солдаты жались друг к другу, пока кровь каждого не согревала тоненькую пленку дождя, связывавшую их воедино.

Оберст-лейтенант не испытывал никакой симпатии к своим людям — шайке скотов, покорных до гробовой доски. Но в конце концов его тронуло их страдание, их невзгоды. Немецкие солдаты были сволочи, что и говорить. Это они развязали войну, это они нарушили мировой порядок, они напали, разграбили, уничтожили. Храбрые бойцы или трусливые садисты — в любом случае они были отребьем мира, и земля сомкнется над ними, в том нет сомнений.

Но рядовые, находящиеся под его командованием, не походили на сволочей. Раненые, отчаявшиеся, больные. Под касками он видел их лица, зеленоватые (дизентерия), желтоватые (гепатит) или заросшие (поди пойми почему, но недоедание вызывало усиленный рост щетины). Эти парни были всего лишь пушечным мясом, и ни один из них не вернется домой живым.

Оберст-лейтенант не знал в точности, где они находятся. Связь со штабом была потеряна. Карты противоречили друг другу. Что до их собственной способности определиться в пространстве… В конце концов их единственным ориентиром стали русские. Бивен был им почти признателен за то, что они неизменно оставались здесь, атаковали, умирали, воскресали. Советский враг был той единственной данностью, на которую они могли с уверенностью положиться.

В остальном… Одни только названия повергали их в смятение. Майкоп. Краснодар. Нальчик. Моздок… В то лето в Майкопе они одержали победу, но когда они уже решили, что нефтяные месторождения в их руках, скважины оказались уничтожены. Они продолжили двигаться вперед среди черных гор и варварских народов, а навстречу им шла зима.

Еще остались оптимисты, твердившие, что Германия будет владычествовать над всей Европой, от Франции до Волги и от арктического полярного круга в Норвегии до пустынь Северной Африки. Это верно. Тысячелетний рейх покорил невероятное жизненное пространство, достойное его притязаний, но некоторые знаки не могли обмануть. По полотну бежали трещины, они множились, и Бивен давно уже чуял запах поражения.

На севере, в Сталинграде, люди шестой немецкой армии увязли в рукопашных боях прямо на городских улицах, где им и предстояло сгинуть. Не без помощи зимы советские войска сомкнутся над ними, как льды Чудского озера над тевтонскими рыцарями в XIII веке.

Несмотря на дезинформацию — об этом запрещалось говорить, — все знали, что союзники открыли новый фронт в Северной Африке, в шести с лишним тысячах километров отсюда. Там тоже поражение было неминуемо. Снега России, пустыни Марокко… Против Германии выступали не только союзники, но и сама природа.

И потом, оставались еще они сами: первая и четвертая Panzerarmee (танковая армия), искатели черного золота, покорители нефтяных полей, затерявшиеся в пустоте. После летних побед осень засасывала их в ледяную грязь Кавказа. В начале ноября они взяли Нальчик, потом дошли до Владикавказа, последнего этапа перед тем, как двинуться на Грозный. Но русские опять дали им отпор, и теперь они остановились, рассеялись, впав в растерянность и нерешительность…

Приказы сверху всегда сводились к одному: вперед! Легко говорить, уткнувшись носом в карту и сидя в тепле Генерального штаба. А здесь, посреди незнакомых гор, в таком холоде, что камни трескаются, ничего невозможно было поделать. Даже русские больше не выходили на линию огня: они просто не мешали противнику сдохнуть от холода.

На Украине Бивен уже попадал в снежную бурю. Порывы ветра такие, что способны вырвать у вас винтовку из рук или вывернуть саму руку, если вы осмелитесь высунуть ее из-под шинели, чтобы прикурить сигарету. Но здесь, в этих горных проходах, было еще хуже. Ветер старался поднять в воздух орудия и перевернуть грузовики, столкнуть камни и вырвать с корнем деревья.

Бивен прохаживался между своими людьми. Над горными хребтами вроде бы с удвоенной силой возобновились бомбардировки, но он бы затруднился сказать, кто там кого утюжит. Дождь стекал с козырька его фуражки, черное небо тяжело нависало над ним, и оставались только эти далекие огни, огни смерти, чтобы напомнить ему, что они добрались до края надежды.

По правде говоря, все эти три года одна мысль — одно наваждение — не покидала его. Адлонские Дамы. Они нашли убийцу, что верно, то верно. Магда Заморски, цыганка с белыми волосами, и была Мраморным человеком. Они получили ее признание. Они узнали ее мотивы, образ действий, ее ярость. Они даже, того не желая, уничтожили ее.

Остались ее последние слова: «Вы ничего не поняли… Все дело в операции „Европа“…» Эти несколько слогов постоянно преследовали его. Что хотела сказать Магда? Нацисты всегда давали гротескные имена своим планам наступлений и военным стратегиям. План «Барбаросса». План «Синий вариант», он же план «Блау». Операция «Эдельвейс»… Но Бивен никогда не слышал об операции «Европа». Касалась ли она Франции? Скандинавии? Греции? Еще какой-нибудь страны? Или же речь шла о глобальном проекте?

Настоящий вопрос заключался в другом. Какая связь могла быть между военным маневром и смертью четырех — пяти, если считать Магду, — жительниц Берлина? Что-то не сходилось при такой разнице в масштабах. Явное несоответствие между исполненными мании величия планами Гитлера и убийством нескольких кандидаток на материнство.

За три года войны он чего только не навидался по части ужаса и боли — в этом смысле он обзавелся броней покрепче, чем у любого танка. Но эти слова по-прежнему не давали ему покоя, причиняя боль: операция «Европа»…

И вот вчера, удаляясь от Владикавказа, они случайно наткнулись на другой полк четвертой танковой армии. Офицеры договорились о совместных действиях, потом вместе поужинали — слишком громкое слово: снабжение больше не поступало.

Именно тогда, болтая с офицерами, когда они травили друг другу всякие истории, Бивен уловил неожиданную информацию. Сведения, которые позволяли ему даже здесь, в сердце великого небытия, вернуться к расследованию дела Адлонских Дам…

Наконец он заметил машину. Он запросил неприметный стандартный автомобиль — одну из тех военных лошадок, которые сотнями колесили по дорогам Кавказа или Украины. Заурядный «Фольксваген-82», он же «лоханка», цвета хаки, но так заляпанный грязью, что превратился в нечто неопределимое, между болотным коричневым и серым feldgrau[184]. Отлично.

Как он и приказал, сзади поставили канистры с горючим, а на пассажирском сиденье закрепили пулемет на специальной треноге. Он также потребовал уплотнить откидной верх и законопатить дверцы, чтобы морозный ветер не превратил его в ледяную статую еще до того, как он прибудет на место.

Из тени появился его адъютант:

— Оберст-лейтенант, все готово.

Для проформы Бивен проверил оси и самоблокирующийся дифференциал — эта приземистая колымага была лучшим, что могли придумать для сцепления с дорогой, даже когда эта дорога превращалась в грязную колею или вообще отсутствовала.

— Оберст-лейтенант…

— Что?

Ординарец был молодым рыжим парнем из Мюнхена с такой тонкой кожей, что можно было пересчитать все трещинки на его щеках.

— Если позволите заметить, это не ваша обязанность отвозить…

— Не беспокойся. Я отдал распоряжения. В мое отсутствие командование будет должным образом обеспечено.

Бивену все же пришлось прибегнуть к обману — якобы следовало передать сообщение другим частям. Он выберется из этого дерьма, причем даже не задумываясь, собирается ли вернуться. Конечно, дезертирство. Трус, как и все. Но у него по-прежнему имелось все то же оправдание: его расследование.

Адъютант сухо откозырял. Бедолага казался хрупким, как бокал на ножке. Согласно выведенным Бивеном средним статистическим данным, жить адъютанту оставалось от силы день-два.

Франц забрался в «фольксваген» и взялся за руль. Его пронзило ощущение, будто он встал за штурвал маленького корабля, готового преодолеть все бури, чтобы достичь цели за горизонтом, солнечного берега.

Он тронулся с места и исчез в темноте. Ему удалось скрыть от подчиненного свое возбуждение. Теперь, оставшись один в ночи, он мог дать волю ликованию, пустившись в путь, который растянулся на восемьсот с лишним километров. Бивену предстояло в одиночку проехать вдоль всей линии фронта.

Он прибавил скорость, хотя машину заносило на наледи и лужах грязи. Он чувствовал себя неуязвимым. У него имелось сокровище — нечто сияющее во тьме. Решающая информация, которая стоила всех жаровен в мире, чтобы согреть себе сердце.

— Осколочное ранение. Реберное крыло с переломом трех соседних ребер и параллельной открытой раной…

— Беру, — сказала Минна.

— Осколочное ранение. Открытый перелом лобной кости с кровоточащим повреждением скальпа…

— В сторону.

Врач наклонился и переломил пополам личный жетон, который солдат носил на шее. Одна часть, подвешенная на цепочке, осталась на месте, другая послужит для регистрации смерти. Лицо раненого представляло собой сплошную кровавую кашу, и медик, молодой румын по имени Константин, с трудом нащупал маленький кусочек цинка в этом вязком крошеве.

Минна продолжила обход. Солдаты лежали в грязи, некоторые на носилках, другие прямо на земле, у стен наполовину разрушенной православной церкви, которая служила госпиталем или, скорее, убежищем.

Всякий раз, когда прибывал транспорт с ранеными, молодая женщина, кутаясь в армейскую накидку, приступала к этому зловещему смотру войск. Любая хирургическая операция, требующая более часа времени, исключалась.

— Нижняя конечность раздроблена ниже колена.

— Беру.

Из осторожности она проведет ампутацию выше сустава. Все займет не более тридцати минут. Кстати, она препоручит это румыну, чье искусство владения пилой прогрессировало куда быстрее, чем способность сочувствовать.

— Массивное рассечение лицевого отдела, — продолжил он со своим акцентом землекопа. — Двусторонний перелом костей верхней челюсти, скул, глазниц.

Даже теперь вид некоторых ранений вызывал у нее приступ дурноты. Это разрубленное пополам лицо… На уровне лба череп сдвинулся назад, в то время как глазные дуги выступили вперед, словно оставленные открытыми ящики шкафа.

— В сторону.

Она уже наклонилась над следующим раненым, когда услышала, как жетон упал в маленький жестяной лоток. Умирающим предлагалось довольствоваться этим позвякиванием вместо похоронного колокола.

— Рассечение лобкового симфиза, открытое кровотечение…

Минна даже не дала себе труда взглянуть на тело: вся паховая область превратилась в месиво крови и внутренностей. Можно было бы попытаться провести спасательную операцию, но только в госпитале, достойном этого названия. А не в разрушенной церкви с нулевой асептикой, где оперировали без наркоза.

— В сторону.

Она на мгновение остановилась, переводя дыхание. День едва занялся. Казалось, тьма цепляется за каждую деталь, отказываясь сдавать позиции. Был понедельник, 23 ноября 1942 года. Минна знала это, потому что всегда носила в кармане маленький блокнотик-календарь — нечто вроде ежедневника, выпущенного производителями пива «Лёвенброй». Ее единственная связь с утекающим временем, с вращением Земли. Здесь, в водовороте сшиваемых внутренностей и отрезаемых костей, дни крутились вихрем, увлекая вас в глубины либо безумия, либо смерти — на выбор.

Минна не пошла на войну. Это война вошла в нее. Не очень понимая, каким образом, психиатр попала под мобилизацию и была отправлена сначала в Бельгию в августе сорокового, через год после дела Адлонских Дам, а потом в Данию. Работа особо не напрягала — она занималась только легкоранеными, а еще общим медицинским наблюдением за войсками. Потом в конце сорок первого ее перебросили на Восточный фронт.

Вот тогда она и открыла для себя военную медицину, причем настоящую — варварскую хирургию, ежедневную мясорубку без средств и асептики. Сначала она ассистировала практикам в их конвейерном потрошении, потом мало-помалу сама встала на их место. Сначала ампутации, потом полостная хирургия.

Беспрерывно прибывающие кровавые транспорты не оставили Минне ни выбора, ни времени: она была вынуждена стать хирургом-универсалом. Она едва успевала вечером что-то заучить по книгам, чтобы пополнить профессиональные знания. Ортопедическая хирургия, полостная, дыхательных органов, челюстно-лицевая… Весь день, всю ночь Минна оперировала, отрезала, кромсала, зашивала. Она училась ремеслу, спасая жизни — и теряя их. Увильнуть было невозможно. Или она, или никто.

Сначала ее отправили в Смоленск, потом в Днепропетровск, пока она не оказалась здесь, в предместьях Сталинграда, где оперировала раненых на алтаре, который втащили на хоры. Заливаясь гемоглобином, она мысленно благодарила генератор, чей грохот отчасти перекрывал вопли пациентов, а бензиновые испарения — вонь сырого мяса.

Она оперировала взломанные, как двери, грудные клетки, вырванные лица, бурлящие жидкостями животы, вываливающиеся, как белесые трубы, внутренности. Любые представления о человеческом существе были бы ошибкой — и даже слабостью. Следовало держать в голове только модели и схемы — человеческого организма, рассматриваемого исключительно как механическое устройство, — и стараться сориентироваться в той алой фиброзной каше, которую выкладывали перед ней на операционный стол. И точка.

Рекомендовалось избегать еще одной ошибки: попытки понять и отследить положение на фронте. Ложь, слухи и путаница полновластно царили повсюду, и невозможно было отделить одно от другого. Насколько она все-таки сумела уловить, Гитлер после провала под Москвой обратил свои взгляды на Волгу и Кавказ. Посылая войска в направлении нефтяных месторождений в районе Баку и Грозного, он решил в то же время атаковать Сталинград, чтобы перерезать ось снабжения русских «север — юг». То, что полагали формальностью, превратилось в кошмар для солдат, завязших на все лето в безысходных уличных боях. Шушукались об отходе, разгроме, бегстве…

— Разрез сонной артерии на шейном уровне осколком снаряда, оставшимся в ране…

Минна взорвалась:

— Зачем мне подсовывают людей в таком состоянии? Сколько раз я должна повторять? Мы же только теряем время! Здесь потребуется шесть часов, чтобы хоть что-то сделать! Что за бардак, Scheiße! В сторону!

Она предплечьем потерла лоб — на руках по-прежнему оставались хирургические перчатки, заскорузлые от засохшей крови, — пока за спиной звякал, падая в лоток, EK[185].

— Многочисленные пулевые ранения в области живота с возможными кровотечениями в селезенке и печени.

Может, назло всему, а может, от усталости она решила, что возьмет его, хотя операция требовала минимум двух часов.

— Перелом шейного отдела позвоночника вследствие взрыва. Безусловное смещение пятого, шестого или седьмого позвонков… Клапанный пневмоторакс. Риск полного паралича и начавшаяся асфиксия…

— В сторону.

Она никогда не вспоминала о Берлине или же очень редко. Само название этого города стало для нее чужим. Минну словно похоронили заживо в окружающей грязи. Ни прошлого, ни будущего. Только удушающее настоящее.

Да и вспоминать-то было особо не о чем. О смерти Магды Заморски сообщили весьма сдержанно. Минна не позволяла себе протрезветь. Ее терзала последняя картина: Магда на пропитанных кровью простынях и стеганом одеяле. Они оставили ее, сделав вид, что сами никогда там не появлялись, никогда не слышали истинной истории, словно всего этого никогда не существовало…

На протяжении недель Минна не выходила из дома. Бивен ушел на фронт, как пускаются в дальний заплыв. Симон, у которого больше не было ни дома, ни кабинета, принимал назначения в разные психбольницы и диспансеры, постепенно продвигаясь все дальше на восток.

Как с психиатром, с баронессой фон Хассель было покончено. Ее мир лишился всякого смысла. Она потеряла веру в свою профессию и больше не подходила для работы по специальности — там требовались скорее палачи, исполнители. Поэтому, когда ей предложили отправиться на фронт в качестве медика без специализации, она ни секунды не колебалась. Лучше уж быть чем-то полезной, а заодно и постараться меньше пить.

Однажды вечером, когда ей удалось наконец урвать несколько часов сна, она прокрутила в памяти историю Магды Заморски, маленькой цыганки, ради всей общины взявшей на себя роль дикарского мессии, героической женщины, которая не остановилась даже перед тем, чтобы дать оплодотворить себя нацистскому извращенцу, лишь бы осуществить свою месть. И потом, эта ее фраза: «Вы ничего не поняли… Все дело в операции „Европа“…»

На протяжении трех следующих лет Минна пыталась прояснить значение этих слов в свете военных маневров рейха. Но ни разу ничего не слышала об операции «Европа»…

— Доктор…

Она вздрогнула: обход раненых закончился. На самом деле конца ему никогда не бывало, но Минна уже набрала, чем заняться в ближайшие пять-шесть часов.

— Пора начинать.

— Подготовьте все. Я иду.

Она решила сначала выпить кофе — со вчерашнего дня у нее маковой росинки во рту не было. Она уже заходила в церковь, когда ее окликнул незнакомый голос:

— Здравствуй, Минна.

Она обернулась и на мгновение замялась. Среди санитаров с носилками, калек и снующих туда-сюда медбратьев перед ней стоял высокий человек в заляпанном грязью кожаном плаще. На нем были мотоциклетные очки, поднятые на козырек фуражки, и все его лицо было черно-белым, словно он попеременно окунался в слои пепла и снега.

— Ты меня не узнаешь?

Нет, она его не узнавала. И вдруг, как удается выдернуть тяжелый якорь из придонного песка в глубине моря, на лицо наложилось имя. Франц Бивен. Да, это его измочаленная голова, его прикрытый глаз, его черты олимпийского атлета. Стать гиганта, всегда казавшаяся несообразной в Берлине, здесь была как нельзя более уместной. В водовороте войны Бивен обрел свое истинное предназначение.

Она пошла к нему, не говоря ни слова. Гестаповец улыбался ей — но это была далекая улыбка, словно отделенная тремя годами от жестокостей и ужасов. Теперь она достаточно разбиралась в званиях и военной форме и заметила, что он больше не носил — это было видно по нашивкам на воротнике под плащом — мундир войск СС: на нем была форма Deutsches Heer, пехотных войск вермахта.

Почти мгновенно (и без всяких оснований, собственная наивность всегда ее поражала) она вообразила, будто гигант прошел через все фронты, сражения и вражеские укрепления, чтобы признаться ей в любви. Он никогда не переставал думать о ней и, невзирая на бомбы и смерть, отыскал ее, свою возлюбленную. Он дезертировал из полка, прошел по полям боев, перетряс все госпиталя, чтобы найти ее и сделать ей предложение руки и сердца.

Но Бивен снял фуражку и, тряхнув золотистой, как свежая выпечка, шевелюрой, с горящим взглядом (веки его покраснели, словно изъеденные морской водой) просто проговорил с горловым смехом:

— Я нашел Менгерхаузена!

— Они приходят по ночам.

— Куда?

— В мои сны.

— Мужчины?

— Нет. Женщины, а в основном дети.

— Кто они?

— Те, кого я убил, понимаете? Я их узнаю…

Einsatzgruppen[186].

Когда Симона Крауса мобилизовали в Виннице, на Украине, он еще не знал этого слова. Оперативные группы. Для какого рода операций? Он наивно подумал, что речь идет о войсках специального назначения, о коммандос, которым поручали особые задания. В некотором смысле так оно и было, только эти люди не сражались. Их задачей было уничтожать безоружных штатских. И в невообразимых количествах.

Эти группы СС продвигались вслед за войсками вермахта и убивали все, что движется. Главным образом евреев, но также немало крестьян и их семей — так называемых партизан или сообщников партизан. В любом случае те были славянами. А в новом жизненном пространстве Германии нет места низшим расам…

— И что происходит потом? — продолжил Симон.

— Я убиваю их снова, понимаете? Тем же способом, что и в первый раз…

— То есть?

Симон Краус задал вопрос для проформы: таких историй он уже слышал сотни. Эсэсовец с выпученными глазами больше не мог сдержать бьющий его нервный тик. Он скорее бредил, чем говорил. Лет двадцати пяти, ангельские глазки, красавчик, которого так и хочется нарисовать…

— Их заставляют вырыть ров длиной метров двадцать… — начал объяснять он. — Потом велят раздеться и спуститься в яму, понимаете? Они должны лечь на живот рядом друг с другом, и поплотнее…

— Почему?

— Чтобы сэкономить место, понимаете? Раньше их приканчивали на краю рва, но они падали как попало… Теперь их аккуратно укладывают… Стреляют и приводят следующую партию… Им велят… Ну, в общем, то же самое…

Симон слушал, как эти душегубы описывают свои чудовищные действия, и старался убедить себя, что должен считать их своими пациентами. Последовали новые подробности. Эти парни приходили сюда исповедаться, облегчить душу. Но Симон не был священником: он не понимал и не прощал. Никакой пощады убийцам.

— В моем сне, — продолжил субъект, — мертвые возвращаются. Они покрыты пеплом и известью. Мы засыпаем ею ров, чтобы не слишком воняло, понимаете?

Парень беспрестанно подскакивал на сиденье. Он засунул обе руки себе под ягодицы, чтобы унять их дрожь, но с трясущимися плечами ничего поделать не мог: казалось, он сидит на пружине.

«Психически травмированные», которыми занимался Симон, были особого рода. Психологический шок был вызван их собственными бесчинствами. Еще с сорокового года эсэсовские бонзы обратили внимание на появление расстройств такого рода и решили высылать на места психиатров, которые могли бы их подлечить. И вовсе не из человеколюбия или хорошего отношения к подчиненным: таких понятий нацистская машина не знала. Просто эти парни больше не могли обеспечивать требуемый темп.

Наверное, в этом и заключался худший аспект его миссии: Краус знал, что как только он поставит диагноз сломавшимся убийцам и отправит отчет своему начальству, он вынудит эсэсовские власти действовать энергичнее.

Нацисты уже работали над другими способами уничтожения, более эффективными. На смену слишком медлительному и уязвимому человеку придет машина. Время ремесленничества прошло. И Симон способствовал этой эволюции… Именно он фиксировал недостатки и слабости системы.

Надежными сведениями он не располагал, но уже поговаривали об использовании газов по примеру методов, опробованных, чтобы избавиться от душевнобольных и инвалидов. Угарный газ, синильная кислота… Концлагеря обзаводились оборудованием. Уже начался переход на новый, промышленный уровень.

Симон больше не мог уснуть — он сам принимал не меньше успокоительных, чем его пациенты. У него было ощущение, будто он витает в этом вывернутом мире подобно смутному сознанию, готовому в любую секунду исчезнуть.

Психиатрический госпиталь, в который его направили, был сам по себе чем-то немыслимым. Войска СС расстреляли всех его прежних обитателей — душевнобольных, для которых был вырыт общий ров позади здания, — чтобы освободить место для «испытывающих затруднения коллег».

Заведение не располагало никакими современными средствами, даже элементарным оборудованием — электричество обеспечивал движок, разбитые окна заколочены досками. О питании нечего и говорить, а из душа тонкой струйкой сочилась холодная гнилая вода.

По крайней мере, в его кабинете стояла дровяная печь. Симон проводил бо́льшую часть времени в этих четырех стенах, рядом с источником тепла. Здесь он принимал пациентов, используя гипноз или прописывая успокоительное, здесь же ел и спал на смотровом столе.

Иногда он вспоминал о Минне фон Хассель и не мог сдержать смех при мысли об иронии ситуации. Он, потешавшийся над ней и ее полуразвалившейся клиникой в Брангбо, на сегодняшний день скатился в ничем не лучшую дыру.

Когда он выбирался наружу, его немедленно пронизывал холод, и потом пальцы часами его не слушались. Ему казалось, что этот проклятый город покинули все.

Кроме собак.

Вот еще одна деталь, вгонявшая его в тоску, — ни один настоящий эсэсовец не мог обойтись без собственного пса. И этим депрессивным убийцам для поддержания духа разрешали брать своих шавок с собой. Их набралось столько, что пришлось построить рядом с госпиталем собачий питомник. Они гавкали весь день, и их яростный лай смешивался с невыносимыми признаниями их хозяев.

— Вы меня слушаете, доктор?

Симон вздрогнул. Он уже давно утерял нить разговора.

— Конечно. Продолжайте.

Поначалу он не верил в эти истории. Набитые женщинами и детьми сараи, которые обливали бензином и поджигали. Люди, которых вешали, завязывая узел под подбородком, чтобы они умирали подольше. Мертвецы, а иногда только раненые, которых перемешивали экскаватором, отсекая руки и ноги, прежде чем сбросить в ямы. Танки, катящиеся по грудам тел, младенцы, выброшенные из окон поездов…

На каждом сеансе Симон пребывал на грани того, чтобы сблевать или врезать этим дергающимся убийцам, — и такое уже случалось. Самым тяжелым было подмечать под панцирем душегуба остатки человечности. Одни, несмотря на тысячи убитых на своем счету, переживали из-за разорванных снарядами лошадей. Другие оправдывались премией в двенадцать марок и двойной пайкой, которые обеспечивала им эта работа. А третьи, в ужасе перед возможной расплатой за свои преступления, принимались вскрывать собственные склепы в надежде спалить дотла все хранящиеся там скелеты.

Симон волей-неволей вел записи. Он оставался ученым, завороженным Танатосом[187] в его самом жестком, самом варварском проявлении. Пульсация смерти передавалась, так сказать, посредством этих ошалелых солдат, простых инструментов намного превосходящей их силы.

По вечерам на своем слишком жестком ложе Симон исписывал страницу за страницей. Он планировал написать книгу, нечто вроде мемуаров в форме аналитических заметок о природе зла. Но себя не обмануть: он громоздил великие теории лишь для того, чтобы продержаться. Рано или поздно все эти зверства возьмут верх и над ним. Скоро он покончит с собой — какой смысл влачить существование в саморазрушающемся мире, где столько жестокости.

Когда он гасил свою керосиновую лампу, зажигался иной свет. Вновь появлялись Адлонские Дамы. Сюзанна Бонштенгель. Маргарет Поль. Лени Лоренц. Грета Филиц. И конечно же, Магда Заморски. Жертвы, которые в свой черед оказались монстрами. Монстрами и матерями. Марионетки изощренного проекта, имеющего целью создать квинтэссенцию германской крови.

Симон раз за разом прокручивал в голове всю историю, без устали выстраивая ее детали. Не возникало никаких проблем. Все было прозрачно, логично, безупречно.

И все же оставалась последняя фраза Магды: «Вы ничего не поняли… Все дело в операции „Европа“». Вспоминая об этом, Симон, как наверняка и Минна с Бивеном, испытывал невыносимое ощущение, что упустил самое важное в этом деле. Скрытый смысл существовал, но они так до него и не докопались.

Операция «Европа» оставалась тайной, так и не разрешенной загадкой.

Глухой шум вернул его в реальность. Пациент, сотрясаемый судорогами, только что упал со стула, по пути обжегшись о печку. Симон без колебаний ухватил его за ворот и оттащил от раскаленной стенки. Потом изо всех сил застучал в собственную дверь. Хотя никто его не запирал, с течением месяцев он обзавелся привычками арестанта, в частности этой. В некотором смысле он им и был. Узником в камере площадью шестьсот тысяч квадратных километров. Украины.

Появился санитар — в действительности простой эсэсовец в белом халате, — и Симон указал ему на пациента, все еще бившегося в припадке с пеной на губах:

— Убери это отсюда. И вкати ему люминал за мое здоровье.

Тот повиновался, потащив больного, как мешок с картошкой. Симон захлопнул за ними дверь и рухнул на стул. Он погрузился в созерцание печки, кутаясь в солдатскую шинель. Теперь он носил только это и сапоги на меху. Отстроченные костюмы, хомбурги с заломом и ботинки «дерби» на танкетке остались далеко в прошлом…

В дверь постучали.

Он раздраженно дернулся. Если это очередной выродок-убийца… Он яростно распахнул дверь и с изумлением обнаружил двух людей, которых менее всего ожидал увидеть.

Франц Бивен в кожаном плаще и очках «авиаторах», выглядящий бо́льшим арийцем, чем статуи Арно Брекера. Минна фон Хассель, выглядывающая из огромной, не по росту гимнастерки, прекрасная все той же неяркой, томной красотой.

Какое-то мгновение он пытался найти слова, потом кинулся в их объятия и разрыдался.

Чтобы добраться до Минны, Бивену пришлось проехать восемьсот километров — у него ушло на это три дня. Затем вдвоем они направились в Винницу. Еще четыре с половиной дня. Теперь они направлялись в Польшу, и, согласно их подсчетам, экспедиция должна была занять еще три дня. Может, больше. Когда они добрались до Львова, пошел снег, и начиная с воскресенья, 29 ноября, они стали продвигаться намного медленнее.

Но Бивен, в общем-то, был даже доволен столь долгим путешествием. Покрыть такое расстояние, да еще по зимним дорогам во время войны — это граничило с настоящим подвигом. Да, он испытывал немного смешную гордость дальнобойщика. Его «Фольксваген-82» держал удар. Запасы горючего закончились, но звание оберст-лейтенанта гарантировало им дозаправку повсюду, где бы они ни оказались.

По пути в Винницу они с Минной почти не разговаривали — дорожные ухабы и шум мотора заменяли беседу. А главное, Бивену не хотелось дважды повторять то, что он собирался рассказать. Лучше уж дождаться Симона.

И в это снежное воскресенье, когда они вот уже два дня по очереди вели машину (пока один сидел за рулем, двое других отсыпались), он решил все им выложить.

Итак, как-то ноябрьским вечером в расположении его части случайно оказался один офицер и рассказал о том, как побывал в недавно созданном концлагере недалеко от Ченстоховы. Что-то вроде экспериментального подразделения, которое разрабатывает новые методы уничтожения, опираясь прежде всего на медицинские исследования. Имя руководителя этой зоны заставило Бивена подскочить — Эрнст Менгерхаузен, уже ставший группенфюрером.

Франц не стал долго раздумывать: в тот же вечер он велел подготовить машину, чтобы нанести визит единственному человеку, который, возможно, знал, что такое «операция „Европа“». Но у него и мысли не было отправиться туда в одиночку. Прежде всего он должен был отыскать своих сподвижников, чтобы вместе добраться до окончательной истины.

— Как ты нас нашел? — спросила Минна.

— У меня еще остались кое-какие связи в гестапо. Я никогда не выпускал вас из виду.

Бивен был счастлив снова их увидеть. В последнее время голова у него работала не очень ясно, эти годы войны словно выжгли его мозг, но наконец-то в том потоке дерьма, в который превратились его мысли, наметился лучик радости.

А больше всего его подхлестнуло то, что Минна и Симон при одном только упоминании Менгерхаузена последовали за ним, не задав ни единого вопроса. Покидать таким образом свой пост было опасно — их могли обвинить в дезертирстве, в пораженчестве. Но оба сделали это без колебаний: как и сам Бивен, они никогда не забывали об Адлонских Дамах, и загадка «операции „Европа“» лежала у них грузом на сердце.

Выложив одним духом первую порцию объяснений, Бивен замолчал. Он мог бы заодно рассказать, чего навидался, проехав всю Украину или вообще за последние годы, но зачем? Он не знал, что пережили Минна и Симон, но был уверен, что они тоже хлебнули лиха.

Этим вечером он предложил сделать остановку в подлеске и передохнуть. Они отказались: лучше уж ехать всю ночь, сменяя друг друга (им оставалось еще четыреста километров, а учитывая снег, по-прежнему сильно замедлявший их продвижение, и целые сутки).

Радуясь их решимости, он предпочел остаться за рулем, а пока поделиться сведениями касательно пункта их назначения.

— В Ченстохове все поставлено под строгий контроль: инфицирование, боль, смерть… Именно там проверяют эффективность газовых камер. Они оборудованы односторонними зеркалами без амальгамы, чтобы хронометрировать агонию заключенных.

Бивен, не отрывая глаз от дороги (которая сводилась к двум черным колеям, проложенным в сугробах), говорил монотонным голосом. В конечном счете он предпочел ничего от них не скрывать, чтобы они были готовы к тому, что их ждет. Второго шанса у них не будет.

— Этот лагерь кичится тем, что является исследовательской лабораторией. Для очень особых исследований. Они прививают болезни здоровым людям, набирают побольше заключенных, чтобы наблюдать за результатом различных методов лечения или просто отслеживать состояние ран. Некоторые опыты проводятся с токсичными материалами, например нефтяными продуктами, которые наносят на кожу подопытных или впрыскивают им в органы. Мне рассказывали также об ожогах фосфором, экспериментах с поглощением морской воды или с сопротивлением холоду… после таких экспериментов не выживает никто. Еще теплые тела немедленно вскрывают, расчленяют, препарируют, потом отправляют на медицинские факультеты или в секретный музей рейха, собирающий скелеты. Когда новых тел не хватает, узников умерщвляют уколом фенола в сердце. Для Менгерхаузена подобные резервы человеческого материала — уникальная удача. Наука должна быть свободна от всякой морали и, разумеется, от тени жалости.

Бивен говорил так, проверяя самого себя. Он изображал крутого парня, но никогда не бывал в лагере уничтожения и совершенно не представлял, как на это отреагирует.

В понедельник, 30 ноября, около четырех дня они добрались до окрестностей Ченстоховы. Насколько Бивен знал, это был город-святилище, где хранилась Черная Мадонна[188], и обычно туда стекалось огромное количество паломников. Но ныне молиться было поздновато, все силы Польши уходили на то, чтобы выжить…

Они не стали въезжать в район жилых застроек, выяснили направление и скоро оказались на дороге, покрытой грязью и лужами. Наступала ночь, и у подножия белого холма можно было различить лишь стоящие аккуратными рядами одноэтажные здания, словно черные гренки, впитавшие в себя тяжелые хлопья сумерек.

— Говорить буду я, — просто предупредил Бивен.

Ни нацистского флага, ни черепа. Никаких особых знаков. Однако вблизи лагерь смерти олицетворял мрачную мощь. За оградой из колючей проволоки под током, высотой в три метра и со сторожевыми вышками, откуда торчали дула пулеметов, видны были три десятка кирпичных зданий — Бивен говорил о небольшом лагере, и Минна задумалась, что же представляют собой другие, — выстроенных друг за другом двумя параллельными рядами. Похоже было на обувную фабрику или молокозавод — нечто, не требующее ни гигантских машин, ни просторных хранилищ.

Бивен вышел из машины и заговорил с часовыми на сторожевом посту. Слова взлетали над их головами облачками пара. Минна оглядела размеченную высокими фонарями ограду, поднимавшуюся по склону и исчезавшую в ночи. Она напоминала новогоднюю гирлянду, нечто праздничное, волшебное. Минна чувствовала, что теряет рассудок.

Теперь Бивен предъявлял свои бумаги — разумеется, фальшивые, которые он сфабриковал перед отъездом, — и солдаты согласно кивали. В определенном смысле все бумаги, изготовленные Бивеном, были подлинными, поскольку подлинным был он сам.

Ворота открылись, караульные расступились. «Фольксваген-82» вполз внутрь заснеженного лагеря. Центральный проход был расчищен, и они проехали несколько сот метров, не обменявшись ни словом. Дорога напоминала длинную черную трещину в замерзшем озере.

Вокруг все было пустынно. Ни одной живой души в красно-белом городке, за исключением охранников, которые вышагивали с винтовками на плече, придерживая пыхтящих овчарок.

С нездоровым интересом Минна смотрела во все глаза, пытаясь разглядеть заключенных, а может, и мертвецов. Она испытывала физическое ощущение, что проникает в самое сердце зла, и не желала упустить ни грана. Но вокруг царило сонное затишье.

Бивен снова вышел, чтобы задать вопрос часовому. Стоящий напротив него солдат казался осыпанным ртутной пылью, словно ее частицы покрывала хрустальная оболочка.

Минна опустила глаза и через приоткрытую дверцу увидела, что у снега здесь тоже серебристый отблеск — и не просто отблеск: снег действительно переливался, как муар. Наклонившись, она поняла, что в наст вкраплены мельчайшие частицы. Пепел.

Только тогда она осознала, что за странный запах, новый и в то же время знакомый, просачивался в салон. Поверх поднятого ворота она бросила исполненный ужаса взгляд на Симона.

Запах жареного мяса.

Человеческого мяса.

— Контора Менгерхаузена в глубине, — сообщил Бивен, возвращаясь в машину.

Они двинулись дальше по главной дороге. Холод придавал странное свечение каждой детали: сквозь ветровое стекло виднелись свисающие с крыш сталактиты, непрозрачные стекла, отбрасывающие серебристые отблески, голубоватые следы сапог охранников.

Наступившая темнота ничего не могла поделать с этим призрачным окружением. Все белые поверхности словно отталкивали ночь, держа ее на почтительном расстоянии, будто мел наконец взял верх над черной грифельной доской.

Вскоре они подкатили к флигелю, над которым висели флаг со свастикой и еще один с нацистскими рунами — первые, увиденные ими с приезда. Строение было окружено колючей проволокой, как лагерь в лагере, и весь его тяжелый, приземистый вид свидетельствовал об административной власти. Именно в этом сейфе принимались решения, именно здесь распределялись права на жизнь или на смерть.

Третий выход Бивена. Тут больше не было ни часовых, ни собак — как если бы самыми опасными узниками в конечном счете были именно эти, власти предержащие. На этот раз оберст-лейтенант последовал за одним из солдат в глубину здания.

— Он в дополнительном корпусе, — бросил Бивен, вернувшись.

— Что за дополнительный корпус?

— Не знаю. Они так обозначают группу строений в лесу, там, наверху. Частные владения Менгерхаузена.

Они доехали до края лагеря. Минна была разочарована. Они так ничего и не увидели. Ченстохова походила на заброшенную тюрьму.

Новое заграждение. Будка, двое солдат, снова собаки… На этот раз Бивен просто опустил стекло и наорал на эсэсовцев. Ему даже не понадобилось предъявлять бумаги; шлагбаум поднялся в ватной тишине.

Новая дорога, размеченная елками с хлопьями снега на ветках. Выше небольшой подлесок напоминал пропитанный водой мох или черный камыш по берегам невидимого пруда.

Снова ограда. А вот теперь Бивен остановился и выключил мотор.

— Это должно быть там, — прошептал он, словно кто-то мог их услышать. — Вы готовы?

Вместо ответа Минна и Симон одинаковым движением достали свои люгеры. Бивен, казалось, был доволен. Они одновременно поставили пистолеты на боевой взвод, затем вышли из машины и направились к воротам. Никакой охраны. Никаких укреплений. Однако справа внутри огороженного пространства курил какой-то человек, повернувшись к ним спиной и прислонившись к столбу, прямо под электроизолятором.

Бивен включил фонарик. Человек обернулся и опустил шарф, скрывающий его лицо. Несмотря на шапку, несмотря на шерстяную ткань, укутывающую подбородок, Минна сразу же его узнала: Ганс Вирт, личный телохранитель Менгерхаузена, жуткий убийца из СД.

По его лицу она поняла, что он тоже их узнал. Все они были замотаны по самые уши, но их было трое — знакомое трио.

Стоя по колено в сугробе, с хлопьями снега на плечах Вирт разглядывал их сквозь колючую проволоку. На носу у него были все те же маленькие очки, совсем запотевшие от пара его дыхания.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, спуская шарф еще ниже.

Он улыбался во весь рот.

— А как по-твоему?

Вирт выбрался из снега, пошел вдоль колючей проволоки к воротам и отпер тяжелый висячий замок. Возясь с ключом, он все время бросал на них насмешливые взгляды. Казалось, он был счастлив снова их видеть. Свидание, которое все время переносилось, не раз и не два отложенная казнь…

Разгребая снег, он широко распахнул ворота, пропуская их внутрь. Он был одет на русский манер: шуба из волчьего меха, меховые сапоги, кожаная шапка на меху, кожаные перчатки.

— И вы забрались в такую даль, чтобы его увидеть? Ну вы даете, голубки мои!

Он прыснул, выпустив клуб пара. Казалось, он затянулся смехом.

— Только вы явились слишком поздно, — заявил он с наигранным огорчением. — Смотреть тут больше не на что… Все уже закрыто и…

Вирт не закончил фразу — Бивен воткнул ему лезвие ножа в горло. Мгновенно его затянутую в перчатку руку залила ярко-алая кровь, будто ей не терпелось вырваться на свободу. Ликующая пунцовая струя. Вирт тоже смеялся, но его смех обрел неподвижность, застыв четкими морщинками у губ. За стеклами запотевших очочков влажные глаза бросали недоуменный отсвет.

Все еще придерживая лезвие, Бивен другой рукой сгреб Вирта за отвороты шубы. Издалека сцена походила то ли на встречу знакомых, то ли на ссору. Короче, мужская разборка, может, дружеская, может, враждебная — но ничего опасного.

Минна опустила глаза: ее завораживала кровь, которая, дымясь, пятнала снег, словно пуховая поверхность скрывала под собой пылающий кратер.

Наконец Бивен бросил взгляд по сторонам — ни часового, ни свидетеля на горизонте — и ослабил хватку. Вирт упал на колени. Потом завалился вперед, уткнувшись лицом в снег, как в гипсовую массу для слепка. Кому какая посмертная маска достанется…

Бивен не отпустил ни одного замечания. Он лишь провел двумя сжатыми пальцами по окровавленному лезвию, смахивая с него пурпурные следы. Жест мясника, спокойный и неумолимый, но еще и несущий предупреждение: всякого, кто здесь дышит, ждет та же участь.

Они двинулись к первому зданию по узкой тропинке, обозначенной лежащими по бокам камнями. Под своей броней из шинели, капюшона, перчаток и шарфа Симон прокручивал в голове одну мысль, алую, как кровь Вирта на снегу: они здесь не только для того, чтобы любой ценой добыть последние фрагменты истины, но и чтобы убрать последних действующих лиц этого дела.

Из следователей они незаметно превратились в ликвидаторов.

В Польше 1942 года в этом не было ничего особо шокирующего.

Вокруг царила невозмутимая тишина. Ни звука, ни дыхания. Даже время словно застыло подобно сосульке на ветке. Они двигались по снегу, увязая выше щиколоток, утепленные, как стеганые подушки, и ловкие, как три толстяка. Всадники Апокалипсиса, только тяжелые и неповоротливые.

У дверей зданий горели натриевые лампы, но ни в одном окне не было света. Весь комплекс казался покинутым. Пока что радовало лишь одно обстоятельство: невыносимый запах — из-за которого недавно их чуть не вывернуло — отступил. Дышать стало легче: здесь даже витал аромат влажной коры и свежей смолы.

Бивен приблизился к первому зданию слева и подергал за дверную ручку: открыто. Он двинулся в тень и почти сразу же вокруг него возник желтоватый ореол — он включил свой фонарь.

Симон и Минна присоединились к нему в тот момент, когда он нажимал на выключатель. Резкий свет голых лампочек залил комнату, напоминавшую общественную баню, только без кафеля и полотенец. Кирпичные стены, прямоугольные цементные бассейны, в которых плавали куски льда. У стены ряд раковин. Никелированные краны. На полу лужи воды…

Похоже на русскую баню, вот только никакой жары и пара. Симон даже почувствовал, что его здесь пробирает холод, как в детстве на церковной службе, когда ему приходилось окунать пальцы в мраморную кропильницу.

Они пошли дальше. Слишком яркий свет подчеркивал больничную жесткость окружения. Оставленные на полу трубы напоминали брандспойты. Секционные столы, на которых были расположены странные резиновые приспособления, напоминали языческие алтари.

В тот самый момент, когда Симон сказал себе, что осмотр здания, возможно, не таит ничего жуткого, его надежды обратились в прах. За колонной на стеллажах стояли ряды сосудов. Их содержимое напомнило ему студенческие годы и семинары по анатомии, но он не был уверен, что все верно опознал: печень, желчный пузырь, почечные камни, яичники… Некий коллекционер явно отвел душу.

А главное, тут были глаза. Заполняя множество банок, теснясь в формалине, как вишенки в водке, они словно следили за их троицей, не переставая нашептывать чудовищные истории о вылущивании маленькой ложечкой…

Среди прочего Симон обнаружил на небольшой хромированной тележке инструменты, каких нигде никогда не видел, — по всей видимости, местного изготовления. Крючки с загнутыми кончиками, кривые лезвия, щипцы с пилообразными кромками…

Они пошли обратно. Им ничего не удалось узнать, кроме того факта, что любые представления о человечности, о физической неприкосновенности или о морали здесь давно отсутствовали. В этом лагере мужчины и женщины стоили не больше, чем лабораторные кролики, а точнее, не стоили ничего.

Следующее здание, поменьше, походило на сарай для скота. Его зашторенные окна не пропускали свет. Возможно, внутри имелись узники…

Дверь была закрыта на цепь с висячим замком. Бивен разобрался с ним ударом приклада. Они зашли и обнаружили пленников, лежащих вокруг жаровни. И не фигуры в робах, вовсе нет. Скорее диковинки в штатской одежде. Сначала органическая коллекция, теперь коллекция… человеческая.

При виде форменной фуражки Бивена две близняшки лет десяти в черных платьицах и белых носочках вскочили и начали танцевать в унисон, как две маленькие заводные куклы. Чуть дальше семья карликов — их сходство было поразительно — сгрудилась вместе, словно ощетинясь единым фронтом. Казалось, они готовы умереть, но уж точно не сдаваться.

Лежавшие вдоль стен мужчины с голыми торсами в состоянии крайнего истощения ни на что не реагировали. Их костлявые грудные клетки с заострившимися выступающими ребрами были покрыты чем-то вроде черноватого гноя. Как и говорил Бивен: в Ченстохове проводились эксперименты в том числе и с углеводородами.

В глубине комнаты скорчились женщины, покрытые повязками. Симона замутило. Все эти существа, которым в определенном смысле повезло выжить, были простыми объектами опытов Менгерхаузена.

Где же он сам? Не сговариваясь, они решили выйти наружу и сосредоточиться на здании, расположенном выше всех по склону. Кабинет, венчающий все эти ужасы, был вполне в духе рыжего выродка.

Увидев дымок над трубой, они поняли, что добрались до цели. Кряхтя на каждом шагу и выдыхая громадные клубы пара, они двигались вперед, увязая в толстом ватном слое, поскрипывавшем под их шагами.

Внезапно их сапоги стали издавать иной звук, более резкий, более… насыщенный, как если бы они ступали по камням. Бивен посветил под ноги. Череп, бедро, ребра… Казалось, дорога под снегом была устлана человеческими костями или же просто останками.

По телу Симона прошла дрожь, почти судорога. В голове завертелись все истории, услышанные от Einsatzgruppen, — это был тот же кошмар, хоть и в другой форме. Бивен говорил о «научном подразделении», но все это место производило впечатление деревни кустарей, помешанных на одной-единственной цели — смерти во всех ее проявлениях и самой безжалостной жестокости.

Они без труда проникли внутрь дома и сразу же поняли свою ошибку: это не был кабинет Менгерхаузена. Ни один кабинет в мире не мог так выглядеть. Скорее, они попали в логово колдуньи из «Гензеля и Гретель», за вычетом конфет и пряников.

Большая комната, погруженная в полутьму и освещенная огнем под черными котлами. Мгновенно горло у них перехватило от запаха, при каждом вздохе едкий сухой воздух отдавался болью. В молодые годы, стремясь подработать где только можно, Симон однажды нанялся в дубильный цех. Он не выдержал и трех дней из-за мерзких испарений. Здесь царила та же вонь.

Объяснений долго искать не пришлось. Вдоль стен, которые в первый момент показались отделанными бревнами, на самом деле сплошняком лежали обезглавленные трупы, голые, воскового цвета, наваленные друг на друга и даже утрамбованные в нишах. Все тела были поразительно худыми. Человеческая природа, сведенная к костям, обтянутым кожей.

Бивен споткнулся о деревянную лохань. Обритые головы покатились на пол. Они были ровно отсечены на уровне шеи. Симон заставил себя не отводить глаза. У них были сморщенные лица и прищуренные глаза, как у монголов. Рты, наоборот, казались нарочито раззявленными, а зубы — если таковые оставались — готовыми выпасть. Что до глаз… их словно превратили в желе, выварив загадочным образом.

Они подошли к чану, где кипела густая жидкость. Крышка скрывала половину поверхности. Рукой в перчатке Бивен сдвинул ее. Не сговариваясь, все трое нагнулись над чаном. Кто знает? Возможно, когда-нибудь им придется давать свидетельские показания… Там плавали разрубленные торсы, отрезанные члены, непонятные куски. Их наполовину отделившаяся кожа поднималась наверх — что, без сомнения, и было желаемым результатом.

Уже давно во всех военных лагерях ходили ужасающие слухи: фабрики, производящие мыло из человечьего жира, предметы и одежда, сделанные из человеческой кожи, — жуткие рассказы, которым даже в нацистской среде трудно было поверить.