В алых турецких шальварах, в алом невесомом платье, в алой чалме, она была как чудо-птица, купленная за морем ради пущего великолепия котнарских садов господаря Лупу.

Пела и хохотала, как пастушка. Вельможные подруги, под стать ей красотою, но одетые по строгим домашним правилам, напуганные вольным ее смехом, ее бесшабашной радостью, легкостью, не в силах были устоять перед заразительной свободой, подхватили игру и ответили княжне песней, поддразнивая:

— Вы не знаете своей Роксанды! — княжна с нарочитым возмущением сверкнула карими глазами и, кружась, пропела:

Княжна Роксанда сбросила башмачки, сбросила платье и шальвары, взмахнула руками, как взаправдашними крыльями, и бросилась в воду.

Двое подруг тотчас последовали за нею, а третья не осмелилась.

— Иляна! А ты что же? Вода ласковая, как парное молоко.

— Я постерегу ваши одежды, княжна! Вы ведь знаете, Фэт-Фрумос прячет платье самой прекрасной феи.

— Милая Иляна! О том ли нам печалиться! Нам надо о другом вздыхать: такие храбрые молодцы, как Фэт-Фрумос, только в сказках. — Княжна выскочила из воды. — Эй, Фэт-Фрумос, спеши! Забирай эти жалкие тряпки! Мы оденемся в платье, которое поистине достойно нашей красоты. Эмилия, за работу! Сплети нам венки из виноградной лозы!

— Слушаюсь, госпожа! — поклонилась служанка.

Роксанда первой возложила себе на голову венок, оплела тело лозой с тяжелыми гроздьями зеленого котнарского винограда.

— Вот теперь можно и на бал! Хоть к самому королю Речи Посполитой!

— Княжна, вы совершенно не боитесь наготы! — воскликнула в искреннем смятении боярышня Иляна.

— Я и впрямь не боюсь самое себя! Меня научили любить свое тело в Серале.

— Боже мой! Но если какой-нибудь охальник подглядывает за нами?

— Дорогая Иляна! Не пугайся за его глаза, он не ослепнет. Нам Богом ниспослан дар восхищать, но этот дар, увы, не вечен. В Серале меня учили радоваться красоте и радовать красотою! Ах, как я благодарна моему отцу за этот котнарский виноградник! Здесь я — лань, ласточка, золотой дождь, послушная лоза, ураган! — она кинулась в воду, поплыла, барабаня руками и ногами, взбивая жемчужную пену.

Девушки с ужасом слушали княжну, но им хотелось слушать эти странные речи пленницы Сераля. Роксанда жила в Истамбуле заложницей.

— Ах, что это за купание! — рассердилась вдруг княжна. — В Истамбуле мы плавали в море.

— В море?! — пискнула Иляна. — Но разве из Сераля выпускают?

— В Серале все возможно, надо только найти способ.

— Госпожа, выходите из воды! — строго приказала служанка Эмилия. — У вас к приезду князя Вишневецкого волосы не успеют просохнуть.

— Ничего, я прикажу моему брату Солнцу сиять сильнее, и он не подведет свою сестричку! Слышишь, братец? Гори, пылай во славу красоты девичьей! — Роксанда выскочила из воды и, простирая руки к солнцу, побежала вокруг бассейна. — Слышишь, братец? Лови!

Она сорвала венок и кинула его в небо. Венок упал в воду, и тяжелые грозди утянули его на дно.

Мода на котнарские виноградники превратила маленький городок на холмах возле столичных Ясс в золоченый курятник, где титулованные курочки поджидали крутогрудых петушков, по жилам которых лилась небесно-голубая кровь лучших родов Молдавии, Польши, Литвы, Семиградского княжества.

Всякий, кто заботился о будущем фамилии и у кого было много тугих кошельков, спешил купить в Котнаре если не виноградник, то хоть кусочек земли. Виноградники и земля с каждым годом дорожали, цены запрашивались немыслимые, но охотников купить или перекупить местечко не убывало.

Следуя моде, теплое время года княгиня Домна Тодора, мачеха княжны Роксанды, жила в Котнаре и теперь принимала гостей падчерицы. Князь Дмитрий Вишневецкий приехал с новоиспеченным владельцем одного из котнарских виноградников, сыном коронного гетмана Речи Посполитой Николая Потоцкого, его милостью паном Петром Потоцким. Княгиню Домну Тодору сердила выходка падчерицы: знала, что князь Дмитрий будет к обеду и — вот, пожалуйста, опаздывает. Не стыдясь, мучит совершенно потерявшегося от любви юношу. А ведь князь Дмитрий уже не прежний мальчик с восторженными черными глазами.

Княгиня, не зная, где Роксанда и пожелает ли она явиться, выигрывая время, показывала гостям своих чудесных птиц.

В позолоченных клетках порхали птицы, поражающие невероятной красотой оперения. Птицы были крошечные, но были и большие: фазаны, сойки, куропатки, декоративные куры.

— Когда я гляжу на ваших птиц, мне всегда кажется, что предо мною пойманная радуга, — изысканно похвалил любимую утеху княгини Домны Тодоры князь Вишневецкий, а Петр Потоцкий только поморщился: ему претил запах птичьего помета.

Княгиня заметила это и нашла Потоцкого человеком грубой души, но она была женою мудрейшего Лупу.

— Мне стыдно показывать вам бедные наши кущи, — обратилась она к Потоцкому, — я много слышала о великолепии польских парков.

— Княгиня, всему миру известно, что лучшие парки в Литве, у Радзивиллов, — ответил пан Петр. — А такого парка, как в Несвиже, я нигде не видал. В Крженицах, у короля Владислава, было полторы тысячи оленей, у Радзивиллов же всего больше: оленей, лосей, бобров. Как у них готовят бобровые хвосты! А беседки? Они затейливы и великолепны. Мне показывала парк ваша старшая падчерица, княгиня Елена. Ей дана не только красота, но и великое сердце. Олени выходили из леса, чтобы получить не подачку, а ласку ее беломраморной руки.

— Я молю Бога, — княгиня Домна Тодора быстро перекрестилась, — чтобы моя младшая дочь, наша певунья Роксанда, нашла свое счастье в Речи Посполитой. Благородство польских рыцарей не знает себе равных во всем мире.

«Он все-таки истинный поляк!» — подумала она о Потоцком, прощая ему гримасу в птичнике.

Вдруг заиграла лютня, запела девушка:

В беседке из благородной слоновой кости в окружении подруг княжна Роксанда играла на лютне и пела.

— Княгиня Домна Тодора! — Служанка Эмилия вскочила на ноги и замерла в почтительнейшем и нижайшем поклоне.

Княжна Роксанда обернулась, расцвела улыбкой, передала подругам лютню и пошла из беседки навстречу гостям. — Простите меня, князь! — обратилась она к Вишневецкому. — День выдался жаркий для осени. Мы купались и не успели просушить волосы.

В жемчужном венце с ниспадающим кисейным покрывалом — не скажешь, что простоволоса, — княжна показывала чудо своих волос: в этой черной поблескивающей пучине и утонуть было немудрено.

«Она знает, как сводить с ума», — подумала о падчерице княгиня Домна Тодора и спохватилась: загляделась на Роксанду.

Знакомя княжну с Петром Потоцким, князь Дмитрий обреченно вздохнул и рассмешил Роксанду.

— Князь, вы в каждом моем знакомом видите соперника, но ведь большинство знакомств я завязала не без вашего участия.

— Знакомить вас с моими друзьями для меня казнь, — признался Вишневецкий. — Но я иду на нее, чтобы только еще раз видеть вас, слышать вас, дышать одним воздухом с вами.

Петр Потоцкий покосился на князя Дмитрия, вскинул оценивающие глаза на Роксанду, и она увидала, что он не сомлел от восторга. У княжны от досады покраснела шея.

За обедом княгиня Домна Тодора делилась секретами котнарских виноделов:

— Для крепости берут виноград «граса», одну треть, для букета — «фетяско», тоже одну треть, добавляют одну шестую «фрынкуша», он придает приятную кисловатость, и от него же прозрачность вина. И для полноты букета добавляется одна шестая часть мускатного сорта «бусуек». На четвертый год выдержки вино под стать огню, а по цвету оно зеленое, как изумруд. Чем старее котнарское, тем зеленее. Рецепт этого вина мне дал наш погарник.

— Это первый виночерпий Молдавии, — пояснил Потоцкому местный старожил князь Дмитрий. — Котнар — резиденция погарника. Под его властью все виноделы господарства.

— Сколько бы ни стоило это замечательное вино, — загорелся Потоцкий, — я прикажу отправить в мои погреба все сорок бочек.

Княжна Роксанда подняла бокал с изумрудным вином и, любуясь игрой огня, рассмеялась:

— Сначала люди уразумели, что не все подвластно мечу, уразумеют они когда-нибудь, что и деньгам не все подвластно.

Потоцкий не понял, о чем это лукаво мудрствует княжна, но рассердился:

— Сколько бы мы ни твердили, что меч и деньги не всевластны, от этого их власть не уменьшается, как бы это ни было горько. Я знаю, когда мое желание станет нестерпимым, я возьму деньги или меч и сломлю чью-то волю, силу или даже ненависть ради моей воли, силы, ненависти или любви.

Это было сказано с таким неприличным напором, с такой страстью, что за столом наступила неловкая тишина.

В глазах княжны сверкнула ярость, и князь Дмитрий побледнел: Потоцкий вступил на путь соперничества не без успеха.

— Пан Потоцкий, вам действительно не удастся перевезти не только сорока бочек, но даже одной, — сказала княгиня Домна Тодора. — Дело в том, что котнарское нельзя перевозить. В дороге вино умирает.

— Не правда ли, какая чудесная и странная судьба, — черные глаза Вишневецкого замерли, и горящий в них огонь вдруг умер, — быть славою своей земли, но на родной земле. Вот верность, которая должна быть укором многим.

— Князь! Вы готовы философствовать по каждому незначительному поводу! — воскликнула Роксанда. — Котнарское — прекрасное вино. Так пейте же и радуйтесь!

— Когда себя приходится заставлять радоваться, то и горечь невыносимей.

— Что вас так тревожит, князь? — удивилась княгиня Домна Тодора.

— Меня тревожит мой век.

— Ну, слава Богу! Я думала, мозоль! — княжна Роксанда неудержимо хохотала. Потоцкий тоже не удержался от смеха, улыбнулась княгиня.

Под общее веселье вошел погарник. Поклонился княгине и обществу:

— Великий господарь просит быть сегодня на вечерне по случаю победы над врагом во славу Господу нашему. На вечерню прибудет победитель врага — сын украинского гетмана Тимош Хмельницкий.

Сказал и посмотрел ясными глазами на поляков.

— А вы еще смеялись! — воскликнул князь Вишневецкий, и слезы задрожали в его голосе.

Когда придворный добивается особой милости, он заказывает для повелителя шкатулку, которая стала бы любимой игрушкой, хранилищем самых изысканных, а еще лучше — милых сердцу сокровищ. Шкатулку эту режут и украшают мастера великих затей, платят им втридорога, чтоб они в ухищрениях превзошли самих себя.

Храм Трех Святителей сотворен гордыней молдавского господаря Василия Лупу. Это плата Господу за темницу души. Цари и в самой душе строят и носят темницы для государственных своих, чернее адской пропасти, грехов.

Лебедем плыл по синему небу веселого зеленого города Яссы храм Трех Святителей.

Снизу доверху опоясан узорами: травами, лозами, орнаментами, а может быть, и тайными письменами. Узоры по камню, но резаны чисто и тонко, как по слоновой кости, как по золоту.

Жители Ясс и через годы не могли привыкнуть к чуду. Сколько раз поглядишь на Трех Святителей, столько и подивишься.

Входящий во храм чувствовал себя так, словно вознесло его в самые недра светоярого солнца. На алом — золото, сказка русских мастеров.

Собольи и куньи меха, крытые парчой шубы, женские и мужские платья в жемчуге, в драгоценных камнях, в золоте. Вот уж воистину — шкатулка земных чрезмерных соблазнов.

Казачья старшина, приодевшаяся для торжества, даже потеряться не могла среди всеобщего великолепия. Как стайка воробьев в клетке павлина, казаки хоть и хорохорились, но всем было видно, что тяжко им здесь, что стыдно им за свои лучшие наряды — словно нищие посреди хором.

— Который сын Хмельницкого, покажите! — Княжна Роксанда как появилась в храме, так сразу и затормошила своих подружек. — Вон тот, чернобровый? Ах, какой казак!

— Это — Федоренко! — объяснила княжне всеведущая Эмилия.

— А где Тимош, спаситель моего батюшки?

— С пушком на губе.

— Этот угрюмый?! Господи, да он же рябой!

На Роксанду стали оборачиваться, и она поспешно затаилась, присмирела, но, постояв, изображая на лице молитвенную сосредоточенность, потянулась глазами к детинушке.

Прямая спина, жупан, как надутый, — столь выпуклы и могучи мышцы, лицо обожжено ветром и солнцем, но молодое, как мордочка теленка. Не усы — дымок. Шестнадцать весен человеку. Шестнадцать весен, а рот на замке, губы напряженно сомкнуты, глазами вперился в царские врата и ничего больше не видит. Глаза обрушиваются на каждый встречный взгляд, как на вражескую крепость, и не уступают нипочем.

«Могла бы я полюбить такого?» — подумала вдруг Роксанда и ужаснулась на самое себя. И поставила рядом с Тимошем пламенного, сгорающего от любви князя Вишневецкого, черноглазого ангела, который все понимает, все знает наперед, страдающего сначала за любимую и уж потом за себя. Потом поставила гордого самолюбца Петра Потоцкого, снисходительно разрешающего себя любить, настоящего чистопородного пана. И ужаснулась — ей хотелось, чтобы ее обнял этот неотесанный, этот безобразный казак.

Вздрогнула — Тимош смотрел на нее. Ей показалось, что ее грубо толкнули, она попробовала улыбнуться и не сумела. У нее достало силы не опустить глаз, но поглядеть глаза в глаза не посмела. Она боялась перевести дыхание, чтоб не вскрикнуть, но он скоро отвернулся и, уставясь на царские врата, шептал сухими, покрытыми коричневой коркой губами слова молитвы.

«Лучше в заточение, чем замуж за такого!» — сказала самой себе Роксанда и не поверила ни одному из этих слов.

Словно малый ветер обежал стены храма. Дрогнули язычки свечей, засверкали каменья, зашелестел шепоток. То явился в храм сын господаря Стефан со своими ближними людьми. И тотчас за малым ветром колыхнул платья и шубы большой ветер. Возбужденно вспыхнули каменья, золото заструилось, огонь заметался, и лица придворных озарила улыбка всеобщего беспрекословного восторга. Через храм на свое господарское место шел Василий Лупу.

Перед ним — постельник с серебряным жезлом, позади меченосец, опоясанный мечом, с господарской короной и булавой.

Сам господарь в нежно-зеленой ферязи, в красной шубе на соболях, подпоясан широким турецким поясом, по груди золотые розетки с большими чистой воды бриллиантами. На голове особая шапка с рубином и перьями.

При появлении господаря на обоих клиросах запели хоры мальчиков: на правом — по-гречески, на левом — по-молдавски.

Лупу занял свое место и всем видом показывал, что углублен в молитву и слушанье службы.

Но мысли его были о земных делах.

«Господи! — думал господарь Лупу. — Под сводами твоего дома собрались сегодня люди, которые твоим промыслом, но из рук моих получили власть, богатство и даже само имя, ибо многие из них были всего лишь торгаши да ловкачи, а ныне — бояре, цвет государства. Но есть ли среди этих людей хоть один, который не предаст меня тотчас, стоит лишь обломиться одной ножке моего трона, одной из четырех.

Ворвись в храм воинство Матея Бессараба — и встанут за меня казаки, потому что они ждут денег за победу. А боярам-то чего рисковать? Они свое взяли, и не только свое».

С господарского места Василий Лупу видел всех стоящих у корыта власти, у его корыта.

Среди бояр и ближайших людей господаря было только три молдаванина: братья Чагол да Георгий Стефан — логофет. Остальные — греки.

Сам Лупу был родом из Эпира. Говорили, что он албанец, арнаут, серб, но кем бы он ни был, Эпир — это Греция, и к грекам Василий Лупу имел большую слабость. Он их отличал перед молдаванами и даже перед любезными сердцу поляками.

Господарь Валахии Матей Бессараб играл на больной струне молдавских владетельных особ, призывая их скинуть ярмо чужеземцев-греков. На все эти призывы у Лупу было два довода: во-первых — виселицы и во-вторых — виселицы, а еще он любил говаривать: «Всевышний Бог не создавал на лице земли людей порочнее жителей страны молдавской, где все мужчины воры и убийцы».

Люди воистину государственного ума, Бессараб и Лупу умели под игом турецкого владычества не только нарастить государственную мышцу, но и создать такие духовные ценности, которые оказались более стойкими, чем самые неприступные крепости. Они выдержали осаду самого времени. У любого из этих господарей достало бы изворотливости добиться объединения обоих княжеств, а там и скинуть разом турецкого седока, но беда была в том, что жили они и правили в одни годы, и было им под солнцем тесно.

Когда-то они вынашивали план совместного удара по Османской империи, но в 1639 году Лупу получил у турок фирман на владение Валахией, и бывшие союзники стали врагами. Во время войны с казаками под Азовом Лупу подговаривал Дели Гуссейн-пашу, командующего турецкой армией, позвать Матея Бессараба. Лупу готовил Бессарабу мышеловку, но валашский господарь видел на три аршина под землей и не дал себя обмануть.

Время шло, и Василий Лупу понял, что воды удачи и счастья льются на мельницу Матея Бессараба. Валашский господарь не только строил козни, но уже и меч обнажал против соседа.

«Если бы не казаки, пришлось бы отсиживаться в горах, а то и бежать в Истамбул».

Горькая обида исказила непроницаемый лик господаря.

Ни один правитель из молдаван не сделал столько для Молдавии, сколько он, грек Лупу, а в ответ — ненависть. Двинул Бессараб войска, и ведь к нему потянулись, против своего же князя.

Одобрительно, нарочито долго посмотрел на казаков, чтоб все в храме увидали его одобрение и его долгий взгляд, а сам думал: «Надо их приручить. Воюют, может, и бестолковее немцев, но ценят свои головы вдвое дешевле».

После службы казацкая старшина и мурзы из татарского отряда Тугай-бея были приглашены к столу господаря, а для прочих воинов, для татар и казаков, поставили на господарском дворе бочки вина и котлы с бузой, жарили быков, свиней, баранов.

Обещанные деньги были заплачены, каждый участник похода получил сверх платы по серебряному талеру, а старшины по кафтану, потому и праздновалось всем с легким сердцем.

Тимош сидел за столом до того прямой и неподвижный, что в первые же минуты господарского пира у него судорогой свело шею и спину.

Обмакнув хлеб в кушанье, перекрестил его и что-то сказал митрополит Варлаам. Поднялся с места и стоя выпил кубок вина господарь, а казаки радостно зашумели.

На Тимоша словно наваждение нашло, слова не доходили до сознания, люди и предметы расплывались в глазах.

Немного оправившись от первого смятения, он выспросил все и узнал: митрополит благословил трапезу, а господарь пил здоровье гетмана Хмельницкого. Теперь Тимош завороженно смотрел на стол Василия Лупу.

Великий келарь снимал с тарелей крышки и показывал каждое блюдо одиноко восседавшему господарю. Если господарь поднимал глаза, блюдо убирали, а то, что нравилось, водружали на стол, великий келарь вилкой проходился по всему блюду и кусочек отведывал. Меченосец стоял по правую руку от господаря, держал корону.

Возле деревянной бадьи с холодной водой, в которую были опущены бутылки с разноцветным вином и водкой, хлопотали подручные великого погарника. Он сам наливал вино в хрустальные или в фарфоровые кубки и чаши и, отведав, подносил господарю. Василий Лупу пил вино с удовольствием и после нескольких рюмок освежался чашей пива.

Такие же блюда и вина подавали казакам, и Тимош пил, заедая вино хлебом, потому что не умел приступиться к еде с тем удивительным изяществом, которое творил на глазах у всех господарь. А казаки времени даром не теряли.

— Ешь, чего голодный сидишь! — Федоренко, спохватившись, сунул павшему духом Тимошу фазана в руку.

— Вкусно! Ты гляди, внутрях-то у него перепелка, а в перепелке воробей, должно быть, а в воробье еще какая-то пичуга, а в пичуге ягода с косточкой.

Тимош держал в руках фазана и, не зная, что теперь делать, откусил кусочек. Бог ты мой! Не еда, а дьявольское искушение.

Тимош, успев и захмелеть, и наголодаться за столом, ломившимся от яств, сам не заметил, как уплел все это тонкое сооружение: фазана, перепелку, воробья, малую птаху. И ягоду съел, а косточку, поразмыслив, выплюнул под стол.

Подали на диво вкусной водки. Казаки выпили, и Тимош, расстегнув тугой ворот рубахи, потянулся за вторым фазаном, но передумал и брякнул перед собой блюдо с бобровым хвостом.

— А не спеть ли нам хозяину нашему казацкую песню? — спросил Федоренко.

И казаки, дружно промочив горло, спели про милую вишневую Украину, про ковыли да про Днепро, про казачек, ждущих из-за моря под серебряным месяцем казаков-молодцов.

Тимош пел со всеми, радостный оттого, что обрел руки, ноги, голос. И вдруг почувствовал: на него смотрят. Поискал — кто? И встретился взглядом с Василием Лупу. Господарь улыбнулся, но глаза не отвел, заупрямился и Тимош. Его разобрала нежданная злость. На себя, на свое давешнее позорное кусание хлебца, на свое неумение сидеть за царскими столами. Но теперь ему было все равно. Экая птица — господарь! Не обошелся вот без казаков.

«Погоди, я еще твоим зятем стану!» — сказал про себя Тимош, ликуя.

Господарь сказал что-то подошедшему к нему логофету и поневоле отвел глаза.

Логофет вернулся с собольей шубой.

— Передайте, казаки, моему брату гетману Хмельницкому с поклоном и благодарностью, — сказал господарь.

«Вот уже отец братом князю стал, — усмехнулся Тимош, — а я, стало быть, князюшке племянник».

Шубу принял Федоренко. Грянула музыка. В залу впорхнули танцовщицы, и словно горящих углей сыпанули под ноги.

Бешеный танец закружил головы, воздух потрескивал от синих дьявольских искр.

Тимоша тронули за плечо. Перед ним стоял логофет Георгий Стефан. Тимош понял, что его куда-то зовут, встал, пошел за логофетом. В тихой, обитой коврами комнате его ожидал господарь.

Стремительно сорвавшись с места, Василий Лупу обнял Тимоша, поцеловал, прослезился.

— Передай отцу, что отныне нет у гетмана Украины преданнее слуги, чем несчастный молдавский князь! — Василий Лупу сел по-турецки на ковер и показал Тимошу место напротив себя.

На золотом подносе, в золотой посуде принесли сладости и вино.

— Я как медведь в берлоге, — говорил господарь, отведывая кушанья, — обложили меня предатели со всех сторон. Одни туркам служат, лютым врагам православной нашей веры, другие служат моему врагу Матею Бессарабу, третьи — полякам, нашим ненавистным врагам, четвертые предались московскому царю, пятые — семиградскому, есть лазутчики крымского хана и шведской королевы, много у меня врагов среди самих молдаван, скверных людишек. Как я живу, как держусь на престоле, одному Господу Богу ведомо.

Благородное оливковое лицо господаря выражало бездонную печаль, но холеные, скрученные до тонких жгутиков усы торчали в стороны воинственно, и руки, лежащие на коленях, были спокойны и властны.

— Передай гетману, что я, за помощь его скорую, почитаю себя неоплатным должником и готов тотчас исполнить любую волю моего брата.

«Отдай за меня дочь свою», — сказал про себя Тимош и опустил голову. Вслух такое сказать сил у него не было, скорее бы умер, чем сказал.

— Вот и передай брату моему тайную весть. Надо гетману мириться с поляками. Как можно скорее. От верных людей знаю; крымский хан только прикинулся другом. Он замышляет против отца твоего, а моего брата, многие предательства. И к Москве пусть не льнет гетман. Москва обманет. Бояре московские хуже волков расхватают украинские земли и народ украинский вольный посадят на цепь. Вспомнят тогда казаки поляков добрым словом, но поздно будет. А теперь выпьем бокал зеленого, как изумруд, котнарского на вечную дружбу между мною, князем Молдавии, и твоим отцом, князем Украины, между мной и тобою, воспреемником отцовского дела.

«Так Украина не княжество и отец мой не князь», — сказал про себя Тимош, а вслух сказать не посмел. Горько покорил себя, что не только возразить, но и поддакнуть как следует не умеет.

Хватил Тимош кубок котнарского, а на дне кубка перстень с изумрудом.

— Эко! — вырвалось у казака первое словечко за весь их разговор с господарем.

Засмеялся Василий Лупу:

— Это тебе подарок, на добрую дружбу! А теперь к гостям пошли, как бы они не хватились нас.

Повернул Тимош перстень. Камушек так и горит. Сунул перстень за пазуху, в потайной кармашек.

Погуляв трое суток кряду, татары и казаки ушли из Ясс, добром поминая молдавского господаря.

Он увидал синее, играющее на солнце море и белую птицу над морем. Сердце сжалось от страха и тоски. Море и птица были предвестниками самого тягостного сна.

«Проснуться бы», — подумал он, но перед ним уже маячила решетка. Потрогал ее: надежна ли — и обрадовался: надежна. По каменной гладкой стене самой неприступной башни карабкались из пены волн, будто крабы, убиенные по его приказу, по его навету. Первым, как всегда, добрался до решетки удушенный в Константинополе Мирон Берновский. Гудел ветер, срывая легкий костяк со стены, но Мирон, уцепившись за решетку, держался, вперясь пустыми глазницами в обитателя башни. Желтый скелет вился, как флаг, трещал костьми. Кто бы мог угадать в этом костяке господаря Мирона, но Василий Лупу «своих» знал.

Оттолкнув Берновского, заглянул в решетку, вися вниз головой, бывший вистерник Моисей. Этого пришлось отравить, когда сам добивался места вистерника — хозяина казны господаря.

— Пошли вы все! — отмахнулся от гостей Василий Лупу. — Я свои грехи при жизни отмолил. Куда вам против меня! Что вы содеяли для церкви Божьей? Ровня ли вы мне? Кто построил монастырь Галию, церковь Трех Святителей, церковь в Оргееве, в Килии? Кто выкупил у турок мощи святой Параскевы? Молчите? Василий Лупу. Кто заботился, не зная покоя, о могуществе молдавской церкви? Все тот же Лупу. Пока вы у власти были, попы наши кланялись галицким митрополитам, а ныне мы им ровня. Мои митрополиты признают над собою власть одного лишь патриарха. Да какого патриарха! Константинопольского! Кыш! Кыш!

За решеткой пошла толкотня. Мелькали купцы, бояре, всякая сволочь низкородная, костяки изощрялись, но Лупу глядел на них без содрогания.

Треск костяков не унимался, и, тяжело вздохнув, господарь сел в кровати и открыл глаза.

— К перемене погоды, — сказал он себе, помня каждую картинку неотвязного сна.

Пошарил рукой в изголовье, поймал шнурок с миниатюрными из черного жемчуга счетами, взгромоздил подушки и, поставив счеты на грудь, занялся печальным вычитанием.

Даже малая война, победоносная, обходится в копеечку.

«Надо приказать дворецкому тратить на ведение дома не более пяти червонцев в день, — решил господарь. — И сегодня же до холодов перееду в Котнар, на тихое житье».

Одевшись и умывшись с помощью постельничих, пошел в домашнюю церковь. Ставил усердно свечи.

«Это тебе, Мирон, — вел он тайные разговоры без слов. — Успокойся и не завидуй. Одному Богу ведомо, какая у меня участь. Я тебя оклеветал перед султаном — и вечная мне за то казнь. Ты безгрешен, что ли? Быть бы тебе в аду, когда бы не венец мученика. Так что — уймись!

Это тебе, Гаспар! У нас с тобой хорошо получилось. Ты меня не успел удавить, а я тебя — сам ты под Цецорой костьми лег. Спи спокойно.

Прими от меня, Мануил…»

У Мануила Василий работал в лавке. Мануил был ювелиром средней руки. Умер он в единочасье, оставив свой капитал Василию.

«Грешен перед тобою, господарь Илия! — ставил Лупу очередную свечу. — Ты вводил любезные моему сердцу греческие порядки, но против тебя-то я и поднял восстание, ибо любовь к Греции была самым слабым твоим местом. В господари мне хотелось. Ты ведь и при жизни знал:

я — достойнее тебя и всех прочих искателей… достойнее.

Моисей, хоть бы ты не являлся в дурном сне моем! Яришься, что наградил меня званием великого дворника, что почитал за ближнего друга и не кого-нибудь — меня отправил к султану хлопотать по своим делам. Грешен, за себя хлопотал. Да мало ли кто за себя хлопочет? Видно, бог меня хотел на печальном троне Молдавии зреть».

От свеч, зажженных господарем, в крошечной молельне стало светло и душно. Василий Лупу взял последнюю, толстую, в аршин величиной, поставил ее за всех разбойников, принявших смерть по его, государеву указу. Пятнадцать тысяч казнил, вдоль дорог развесил.

Торопясь с отъездом в Котнар, в тот день он принял трех послов: московского, турецкого, крымского — и вел дружескую беседу с польским князем Дмитрием Вишневецким и с сыном коронного гетмана Петром Потоцким.

Московскому послу, монаху Арсению, были переданы письма для царя Алексея Михайловича и на словах было сказано:

— Господарю доподлинно известно, что злоковарный Хмельницкий готовит с ханом набег на Московское царство. Хмельницкий много говорит о любви к московскому царю, но сам готов служить хоть турецкому султану, лишь бы удержать в своих руках власть для себя и для своего потомства.

Турецкому послу Василий Лупу говорил, целуя иконы для крепости слов своих:

— Хоть у Хмельницкого от теперешней славы голова идет кругом, но человек он разумный и хитрый, как змей. Хмельницкий знает: один он против поляков не устоит без помощи его величества падишаха, который велит крымскому хану помогать казакам, но верной службы от него ждать нечего. Как только гетман поляков побьет, его войска следует ждать в Крыму. А помощь он себе найдет в Москве.

Одарив крымского мурзу лисьей шубой, Василий Лупу на сабле клялся в верности Ислам Гирею и, передав тайные вести из Москвы, Польши и Литвы, напоследок сказал:

— Сколько бы добра мой брат Ислам Гирей ни сделал для Хмельницкого, в награду он получит черное предательство. Хмельницкого нужно держать в вечном страхе, тогда он будет ласковым, как прикормленная собака.

С поляками, с Потоцким и Вишневецким, господарь обедал.

Это была дружеская трапеза в малой комнате, стены которой не пропускали звуков. Но если Тимоша Хмельницкого Василий Лупу принял по-турецки, то поляков, любителей французской моды, — по-французски. Комнату задрапировали гобеленами, была поставлена причудливая мебель французского двора, в посуде, вывезенной из Франции, поданы лучшие вина Шампани, и всякое блюдо приготовлено было по рецептам повара-француза.

Петр Потоцкий прибыл в Молдавию не ради поправки здоровья на модных котнарских виноградниках. Его отец, великий коронный гетман Речи Посполитой, проиграв Хмельницкому битву при Корсуни, был пленником хана Ислам Гирея. Господарь Лупу должен был помочь в переговорах с Бахчисараем и, главное, с Истамбулом об отпуске больного Николая Потоцкого. Сын Петр готов был заменить отца в неволе.

Василий Лупу знал, зачем приехал молодой Потоцкий, но пролил обильные слезы и, припав к груди рыцаря, воскликнул:

— Какое благородное у тебя сердце!

«Что ж, — думал он, — отдать Роксанду за Потоцкого — это приобрести польский сенат. Особым умом рыцарь как будто не блещет, но и прежней славы Потоцким хватит на века».

И посмотрел на князя Дмитрия. Красив и трепетен, как серна. Умен, тонок, и дядя его, князь Иеремия, нынче первый герой в Польше.

Тень скользнула по ясному лицу господаря. Свою старшую дочь Елену он мечтал выдать за московского царя Алексея. Не получилось. Москва медлительна в решениях, Алексей был слишком молод и, не в пример отцу Михаилу, невест за морем искать не захотел. Женился на какой-то московской дворяночке.

«У Вишневецких ныне слава, а земли их — у Хмельницкого», — думал господарь, слушая рассказ молодых людей, как Петр Потоцкий покупал виноградник в Котнаре.

— Я сделаю так, что свой плен ты будешь отбывать в Истамбуле, — сказал Василий Лупу. — Крымский хан ныне много своевольничает. Жить у него — значит подвергать себя большой опасности. Я дам письма к нужным и значительным людям. В Истамбуле ты будешь жить не только в роскоши, но и с пользой для всего рода Потоцких и для Речи Посполитой. Дружба великих людей — это талисман мира между народами.

Князь Дмитрий слушал господаря, и глаза его теряли блеск. Он видел: если Василий Лупу будет выбирать между ним и Петром, то выберет Петра.

— Князь Дмитрий, — Василий Лупу дотронулся до руки Вишневецкого, — я прошу тебя бывать у нас в Котнаре. Мною приобретены старые книги французских алхимиков, а я знаю, что ты, князь, большой любитель чудесного.

— Я охотно почитаю ваши книги! — воскликнул князь Дмитрий: он не умел жить, не пламенея.

— У меня еще будет просьба к вам обоим, — сказал Василий Лупу, становясь серьезным. — Мне незачем от вас скрывать своей любви и почтительнейшего уважения к народу Польши, ко всему укладу жизни Речи Посполитой, своего восхищения польским рыцарством. Мой род — одна из ветвей рода Могил, но, будь я царских кровей, все равно почитал бы за честь иметь шляхетское достоинство. Я прошу вас содействовать осуществлению этой моей мечты — и перед королем, и перед сенатом.

Голос господаря выдавал его искреннее волнение.

Не был Василий Лупу родственником Могилам, не было у него дворянства ни молдавского, ни турецкого, ни греческого. Был он безроден. Достигнув умом и коварством княжеского трона, он мечтал стать дворянином по всем правилам закона. Он мог купить любой титул, мог присвоить, мог состряпать подложные грамоты, но ему, не верящему ни одному человеку на земле, нужна была хоть какая-то опора, незыблемая точка. И точку эту он видел в дворянском звании, которое было бы наследственным для всех его многочисленных отпрысков.

Молодой Потоцкий удивился просьбе господаря, а князь Дмитрий хоть сегодня же готов был в путь, в Польшу, хлопотать перед сенатом.

— Здравствуй, пан сотник! — отец поднял большие свои руки, которые при неровном свете факела показались Тимошу крыльями.

Обнял отец ласково, по-матерински. Усадил на лавку, сам сел напротив, придвинувшись к сыну веселыми родными глазами.

— Чуешь? Сотник, говорю! Чигиринский.

Тимош и обрадовался, и застеснялся, голову набычил.

— Серебро, все двадцать бочек, закопал там, где ты указал. Лошадей поставил, каких в старых конюшнях Конецпольского, каких по казачьим дворам, покуда новых конюшен не построим. Спросить тебя не мог по дальности твоей. Конюшни я велел строить большие и добрые, как у самого Потоцкого. Кони турецкие, цена им дорогая.

— Молодец! — отец улыбнулся, а Тимош просиял.

— Сундуки с платьем частью в доме оставил, частью закопал под навесом. Двенадцать оставил, двенадцать закопал.

— Как с Тугай-беем ладил, с Федоренко, с казаками?

— Не знаю, чего они скажут, а я скажу — все у нас ладно вышло. С командирством своим я не лез. Правда, когда к Яссам двигались, торопил, наказ твой исполнял, а на войне и казаки, и татары знают, что делать. Врага было немного, наш приход его напугал. Сначала мы разогнали передовой отряд, а потом схитрили. У валашского князя наемники были и сборное войско, из своих валахов и из тех, кто перебежал к нему от господаря Лупу. Чтоб людей не терять, ударили мы по ополчению. Оно не столько от потерь, сколько от страху перед конницей Тугай-бея рассеялось, поломало строй наемникам, и те ушли. Вот и вся война.

— Татары грабили?

— Грабили.

— А наши, казачки?

— Казаков от грабежа Федоренко удержал.

— Один Федоренко?

— Так и я тоже.

— Хорошо, — сказал отец и вдруг нахмурился, полез за пазуху и — бац по столу!

Перед Тимошем лежал изумрудный перстень господаря Лупу.

— Это как же? — изумился Тимош.

— Рассказывай.

Тимош дернул плечами.

— Господарь мне его дал. Позвал меня с пира и говорит: «Передай твоему отцу, что он брат мне, что за скорую помощь почитаю себя в неоплатном долгу, а потому готов исполнить любую волю брата моего. Это он при всех говорил, а когда были с глазу на глаз, велел тебе передать, чтоб хану ты не верил, что он замышляет против тебя многие предательства, и московским боярам чтоб тоже не верил. Они украинский вольный народ хуже поляков на цепь посадят. Когда бокал за вечную дружбу пили, он тебя назвал князем Украины.

— Нет князей на Украине! Я — гетман! — сверкнул глазами отец.

— Не решился я против слова сказать.

— Ну, а про перстень-то что?

— Выпил я кубок, а на дне — вот оный. Господарь Лупу говорит: «Это тебе на дружбу!» Я взял. Да ведь не при всех даден, а как бы украдкой. Когда шли мы обратной дорогой, в дождь попали, а тут большой постоялый двор. Я и кинул перстень корчмарю, чтоб всех напоил.

— Так, — сказал Богдан, поглаживая усы. — За добрые твои дела ты уже награжден. Тебе семнадцати нет, а уже — сотник. За то, что умеешь ладить с людьми, не выпячиваешься где зря, за это тебе тоже будет награда. Но и за дурость получи.

— За какую дурость-то? — спросил Тимош, зыркая на отца исподлобья.

— Знай, что не всегда молчание — золото. Свой кремень не только в себе нужно хранить, но иной раз и треснуть им не грех, чтобы искры сыпались. Нет князей на Украине, были, да выставили мы их, того же Вишневецкого! Это одна дурь. А другая — перстень, царский подарок ни во что поставил при всех.

— А как же он у тебя-то очутился? — спросил Тимош.

— Будешь на моем месте, научишься чудеса творить… А теперь выбирай: кулаком тебя треснуть, палкой или плеткой?

— По скольку раз? — спросил Тимош.

— Три раза для памяти положено.

— Тогда давай и кулаком, и палкой, и кнутом, мало меня, видно, пан Комаровский потчевал.

Пропастями стали глаза Богдана.

Потупил голову.

— Верно, сын! Без битья обойдемся. Возьми на лавке кунтуш, а вот тебе сабля.

Камнями и золотом заблистало великолепное оружие.

Тимош принял саблю, поцеловал отца в плечо.

— Спасибо!

— Завтра королевского посла будем принимать, оденься в дорогое. Жить будешь в моей ставке. Ганжа укажет тебе комнату. Ступай, сынок. К завтрашним делам мне нужно приготовиться. Воевать, оказывается, и не полдела даже.

— А что же дело?

— Дело — жизнь людям устроить. Мир устроить. Вечный. Да чтоб хоть на полногтя справедливости в нем было.

Тимош дослушал отца, пошел к двери, но в дверях резко повернулся. Богдан даже вздрогнул. По вискам хлопца, сбегая на щеки, ползли струйки пота.

— Отец, жени меня, Бога ради!

Хмельницкий медленно поднялся из-за стола, взялся рукой за оселедец.

— Кто же это тебя так поддел? Дочка корчмаря?

— На Роксанде жени.

— На Роксанде? Что за птица?

— Дочь господаря Лупу.

Богдан подбоченился, поднял бровь, поглядел на сына с прищуром.

— А я-то бить тебя собирался. Палку приготовил.

Быстрым, широким движением раскатал на столе сверток карты.

— Иди сюда, Тимош. Поглядим. Вот наша мати Украина, а вот молдавская земля. Не велика, но ведь — княжество. А здесь Валахия. — Повел ладонями по карте. — Здесь я, в Молдавии — ты, а Лупу пусть Валахию возьмет. И крутой разговор с поляками будет закончен раз и навсегда. — Обнял Тимоша. — Ничего, что молчишь. Зато глаза у тебя — орлиные. Будет по-нашему; женю тебя на княжне.

Тимош поклонился отцу, пошел к двери, в дверях обернулся.

— Поляки там толкутся, Вишневецкий да Потоцкий.

— Ступай, отсыпайся с дороги. Ко мне сейчас Выговский придет, скажу ему, чтоб тотчас сочинил грамоту, а поутру гонец уже будет в пути.

Юная герцогиня де Круа ввела пани Ирену Деревинскую в библиотеку. Королева сидела в высоком, обтянутом тисненой кожей кресле с изящным томиком в руках.

Пани Ирена Деревинская сделала глубокий поклон.

— Я слушаю вас, — сказала королева спокойным голосом, разглядывая посетительницу бесцеремонно и холодно.

— Ваше величество, я пришла к вам с лучшими побуждениями и с чистым сердцем! — воскликнула пани Ирена.

— Но разве это возможно — явиться к своей королеве с худыми побуждениями и с черным сердцем? — спросила королева.

«Она все знает!» — ужаснулась про себя пани Деревинская, но прекратить игру, затеянную в доме Фирлеев, она не могла.

— Ваше величество, я бедная дворянка. Все мое состояние захвачено ныне врагом отечества, этим ужасным Хмельницким. Но когда речь идет о счастье моей королевы, разве можно думать о себе? Когда до меня дошел слух о затруднении, которое испытывает ваше величество, я спросила себя: в чем же проявляется твоя любовь, если ты смотришь на это со стороны? Участливые вздохи делу не помогут. И вот я у ваших ног. Примите самое дорогое, что есть у меня.

И пани Деревинская поднесла королеве маленькую шкатулку с бриллиантовым перстнем.

Королева улыбнулась, но глаза у нее остались холодными.

— Вы напрасно доверяетесь слухам, пани Деревинская. У вашей королевы нет затруднений. Именно поэтому принять дорогую вещь у человека, который потерял все свое состояние, было бы с моей стороны недальновидно. Вашей королеве нужно богатое и сильное дворянство. Благодарю вас и более не задерживаю.

Это был провал. Полный и бесповоротный. Двери королевского дворца, если в этом дворце останется Мария де Гонзаг, для Деревинской закрылись навсегда.

Отвесив низкий и глубокий поклон, пани Ирена удалилась.

Впрочем, еще не все потеряно. И кое-что пани все-таки узнала. Во-первых, в стане Фирлеев, а стало быть, у карлистов, действует шпион Яна Казимира.

Пани Деревинскую ждал в кабинете Фирлеев сам бискуп Карл Фердинанд, претендент на корону. Он хотел знать все слова, сказанные королевой, и не только слова, но сам тон их. Бискуп остался доволен памятью и точностью глаза пани Деревинской, отпустил ее к пани Фирлей и пригласил их милости Фирлея и Вишневецкого, чтобы обсудить план дальнейших действий.

Назавтра назначено очередное заседание сейма, на котором может решиться участь претендентов на корону.

Тяжелыми хлопьями плюхался мокрый первый снег. Тяжелыми пепельно-коричневыми, черными, желто-зелеными клубами там и сям вдоль дороги поднимался дым. Люди жгли что попало, лишь бы отогнать от своих жилищ моровую язву.

Богдан ехал в легком лубяном возке. С утра ему думалось о Кривоносе. Максим был прав, когда укорял его за пышную постель. Ради Елены завел такую постель, а ведь весь на виду, вся жизнь на виду. Казаки на многое глаза закроют, а вот пышной жизни гетману не простят. Пышная жизнь не для казачьего гетмана, для коронного, а на всякого коронного у казака рука чешется.

Замаячила впереди деревенька. Треснутый колокол затрезвонил бестолково, но счастливо. Видно, с колокольни приметили казачье войско.

— Гетман где? Гетман? — суматошные поселяне метались от возка к возку с хлебом и солью, прикрывая и хлеб, и соль от снега узорчатым рушником.

— Тебя, отец, спрашивают! — подскакал к возку Хмельницкого Тимош.

— Коли народ спрашивает, надо к народу идти, — многозначительно сказал гетман.

Возница свернул на обочину.

Хмельницкий вышел из возка. И тотчас за его спиною появилась и стала расти, как на дрожжах, казачья старшина.

— Мы тебя заждались! — кинулся к гетману мокрый попишка, рыженький, кудлатый, отирая локтем косматые брови, с которых капало, и заодно кругленький нос, с которого тоже капало. — Прими от всего христианского мира, за спасение наше, за храбрость твою, что один не побоялся встать против двенадцатиглавого дракона. Не побоялся и вечная слава тебе в награду!

Попишка прослезился, перекрестил гетмана, дал ему поцеловать свой резанный из дуба деревянный крест. Тотчас скинул этот крест с шеи и надел на гетмана.

Крестьяне поднесли хлеб и соль, и Богдан отведал хлеба и соли. Приняв дар, передал его старшине. А снег сыпал такой, что и в двух шагах не видно было человека.

— Люди! — сказал гетман. — Вам низкий поклон, что не оставили меня один на один с драконом.

Поклонился, коснувшись рукой земли.

— Много еще всякого будет на нашем пути, но Бог не оставит нас.

Гетман сел в возок, и тот возок скоро затерялся на дороге среди экипажей всяких мастей.

Богдан держал на ладонях деревянный крест и думал: «Первая моя награда. Может, самая дорогая. Хорошо как сказал кудлатый поп: «За храбрость» То-то и оно! Кто смел, тот и съел».

И встрепенулся: не те слова сказал людям. Больно мудрено сказал, надо было проще. Надо было сказать так: «Не выдам вас, люди. Никому! Никогда!» И крест поцеловать. Вот что надо было сказать. Вот ведь что!

К возку подскакал Иван Выговский:

— Богдан, можно к тебе?

— Лезь.

Генеральный писарь с седла ловко перевалился в возок. Глаза блестят, нехорошо блестят. Иван чует это, прикрывает их веками.

— Ты только не очень… Весть недобрая…

— Что?!

— Кривонос от моровой язвы помер.

— У-У-У-у! — Богдан закрутил головой, словно его по глазам ударили.

Двенадцатого декабря в Острог, где остановился по дороге в Киев Богдан Хмельницкий, хорунжий новгородский Юрий Кисель, сын Адама Киселя, привез письмо от короля.

«Начиная светлое наше царствование, по примеру предков наших, пошлем булаву и хоругвь нашему верному Войску Запорожскому, — обещал Ян Казимир, — пошлем в ваши руки, как старшего вождя этого войска, и обещаемся возвратить давние рыцарские вольности ваши. Что же касается смуты, которая до сих пор продолжалась, то сами видим, что произошла она не от Войска Запорожского, но по причинам, в грамоте вашей означенным».

Король провозглашал полную амнистию участникам восстания, заверял своим королевским словом, что впредь Войско Запорожское будет под личной властью короля, а не старост, и выражал согласие с требованиями казаков уничтожить унию, уравнять в правах веру православную с католической.

За все эти милости гетман обязан был отослать орду из Войска и без всякого промедления распустить чернь, которая должна заниматься своим делом — пахать землю.

С татарами Хмельницкий простился еще под Замостьем. Орда, нагруженная добычей, ушла под Каменец-Подольский. Чернь тоже была уже распущена, и не только чернь, но и многие полки: казак истосковался по дому. Сбор войску был назначен на масленицу.

Вслед за Киселем приехал в Острог Силуян Мужиловский, привез самые свежие вести из королевского дворца. В свите Яна Казимира пристроился ловкий шляхтич Верещак. Был он из украинцев и служил Украине верой и правдой.

Шляхта узнала о королевских милостях Войску Запорожскому и толпой пришла во дворец и кричала на короля:

«Хмельницкий и Кривонос по миру нас пустили! Умыли Украину кровью, а ты, король, почитаешь их за приятелей своих! Идем, король! Идем всей Речью Посполитой на проклятых!»

Король толпы не испугался и ответил ей с достоинством:

«Если бы мы не проявили милость теперь к Хмельницкому и всему Войску Запорожскому, то было бы нам всем от них еще большее разорение. Ни Войско, ни хлопы еще не усмирились. Татары у Хмельницкого всегда наготове, а на коронное и на литовское войско казнь Божия — везде их казаки побивают. Подумайте об этом, чтоб в конечном разорении не быть. И еще советую вам рассудить вот о чем. Казаки веками служили Речи Посполитой исправно и доброхотно. А чем вы за эту службу им воздали, кроме насильства и разоренья? Нынешнюю междоусобицу казаки начали по крайней нужде».

Шляхта выслушала Яна Казимира, однако стояла на своем.

«Либо казаков истребим, либо они нас истребят!» — кричали они.

«Лучше нам всем помереть, чем видеть такое бесславье, чем уступить хлопам своим!»

И пришлось Яну Казимиру говорить на сейме иные слова, иные давать обещания.

«Изгнанным королевским подданным, — объявил он, — все имения и домашние огнища будут возвращены… И да не минует виновных месть за пролитие шляхетской крови. Как разнузданная своеволя жаждала крови, так, с Божьей милостью, она будет утопать с своей собственной».

Были у Силуяна Мужиловского и другие вести, столь же нерадостные.

Польный гетман Фирлей отдал приказ уничтожить своевольные казачьи отряды согласно строгим военным мерам и отправил в Галичину карательный корпус под командой коронного подчашия Николая Остророга.

Появился на Украине князь Корецкий. Режет крестьянам уши, сажает ослушников на колы. Януш Радзивилл вошел в Олыкскую волость с тысячью жолнеров.

Выслушав донесение Мужиловского, Хмельницкий тотчас потребовал себе лист бумаги и своей рукою начертал универсал к шляхте. Он потребовал, чтобы паны «никакой злобы не имели, как против своих подданных, так и против русской религии… И сохрани Бог, чтобы кто-нибудь упрямый и злобный, бросился на пролитие крови нашей христианской или на убийство бедных людей. Это привело бы к великому вреду Речи Посполитой».

Королю он тоже написал письмо, не очень логичное, но вполне гневное: «Плохо было с нами, когда вы вначале обманули нас, а именно старшину Запорожского Войска, своими подарками, чтобы мы отделились от черни, и мы по вашим словам это сделали, но сейчас мы вместе, и никакой Бог не поможет вам больше на нас ездить».

Полковники пили, лихо, с похвальбой, как пьют одни победители.

Богдан от молодых отставать не пожелал и отяжелел:

— А где Кривонос? — спросил он вдруг, обводя полковников недобрым взглядом. — Почему, спрашиваю, на пиру нашем нет Кривоноса? Что это он сторонится нас? Выговский! Объясни мне сие.

— Гетман! Так ведь Кривонос-то!.. — воскликнул храбрец Данила Нечай, однако тоже не договаривая.

— Нет у нас Кривоноса! Эх, Данила! — Богдан сокрушенно покрутил головой и заплакал. — А позвать сюда Киселя! Молодого Киселя! Я его съем!

Иван Выговский засмеялся, оборачивая все в шутку, но у пани Елены глаза стали темными от тревоги.

— А не позвать ли дивчин, чтоб песни спели?

— Киселя! — грянул Богдан, пристукнув кулаком по столу.

За Киселем побежали, привели.

Молодой гордый пан шагнул от дверей на середину залы: пировали в замке.

— Ты как посмел привезти ко мне столь дерзкое письмо? — спросил Хмельницкий.

— Это письмо его величества короля! — вскинулся Кисель.

— Их величеств, как гороха в мешке, а Хмельницкий один! Немедленно забирай это глупое письмо и убирайся.

— Ваша милость, дозвольте оставить решение дела до утра.

Кисель-сын был все-таки неплохим Киселем.

— Ничего я тебе не дозволю, — тихо сказал Хмельницкий, медленно поднимаясь из-за стола, как встает из-за горизонта грозовая туча. — Ты почему руку у моей жены не поцеловал?

— Ваша милость! В вашей воле оскорблять меня, но я не какой-либо мужик! Я — посланник его величества короля. Что же касается этой пани, сидящей возле вас, то она, насколько известно, не ваша жена, но жена пана Чаплинского.

— Взять его! — закричал Хмельницкий. — Лаврин! Капуста! Возьми его и — голову ему долой. Тотчас принести и показать мне его голову.

Киселя выволокли из залы. Выждав минуту, вышла следом пани Елена. Догнала казаков, тащивших на улицу Киселя.

— Лаврин! Отмени казнь!

— Но это приказ гетмана.

— Отмени казнь. Отсечь голову можно и завтра. Не послушаешь — твою голову попрошу у гетмана.

Полковник Капуста остановился, поглядел на пани Елену долгим тяжелым взглядом.

— Будь на этот раз по-твоему.

Тимош лежал на голой лавке, сунув под голову оба кулака. Было в нем так черно и вязко, словно деготь из него гнали.

На весь дом пиликала нежная музыка. Отцова баба возомнила себя королевой, из-под земли, что ли, сыскали для нее скрипачей, и те целый день перепиливали смычками струны и уж если чего перепилили, так Тимошево терпение.

Как только себя не успокаивал казак. Музыканты пиликнут — он плюнет. Половину потолка заплевал, а на другую слюны не хватило, так свело судорогой скулы, хоть кричи.

— Ведьма! — Тимош вытащил кулаки и принялся разглядывать ладони, сжимать и разжимать пальцы. — Вот пойду и огрею душеньку.

Говорил, зная, что пустое говорит. Упади с головы крали волос, отец лошадьми велит разорвать всякого, хоть сына. А слово отца на Украине исполняется нынче, как в самой Москве не исполняется.

— Музыкантов велеть прибить? — нехотя размышлял Тимош и вскочил, саданул ногою дверь, вышел на мороз.

Чистое небо светилось, как голубиное яичко. Снег лежал пышно и нежно, и не морозом — стыдом хватило Тимоша за щеки. Иззлился весь, сидя дома, а тут вон какая благодать. Тихо, ясно. Сердце нырнуло в голубое, как в море, и вся злоба растворилась в этом море с такой легкостью, что Тимош головой покачал да и засмеялся.

Пошел по Чигирину, а за ним трое. Оглянулся, хотел казакам приказать, чтоб не смели по пятам ходить, да только рукой махнул. Им велено беречь гетманова сына — они и берегут.

Шел Тимош у города на виду, а хотелось ему как прежде пройтись, чтоб никому до него не было дела. Прежде он глядел на людское житье, ныне — на него глядели. Да и неправда это! Не на него, Тимоша, таращились — на гетманова сынка, на власть нынешнюю.

И само собой окаменевало лицо у парубка. Подшибить бы ногой мороженые лошадиные котяхи — нельзя. Чин нужно блюсти. И сам ведь не простак — сотник!

Досадуя на свою оглядку, свернул Тимош с главной улицы на улочку, а там в проулок да бегом: от телохранителей и от всего теперешнего, что, как гора, стояло над ним.

Прыгнул за сараюшку. Затаился.

Скворчиная голубизна успела засинеть. Над рекою, вдали стояло белое, промерзшее, как простыня, облако. Его тоже небось можно было и согнуть, и сломать, и вдребезги расколотить.

Услышал: поют.

— Колядки поют, — затосковал сердцем Тимош. — А пойду-ка я к парубкам… Вот возьму да и пойду. Мне самая пора — гулять с парубками.

Снял шапку, на руке покрутил: хороша шапка.

— Эй ты! Чего стоишь?

Тимош, как заяц, чуть не умер со страха.

Дивчина на тропе, шагах от него в десяти. С коромыслом. Узнал: Ганка. Брови изогнулись, румянец играет.

— Стою. — Все Тимошево упрямство надавило ему медвежьей лапой на темечко.

— Приходи ко мне на свадьбу! — сказала Ганка, разглядывая гетманова сына с нескрываемой жалостью.

Тимош молчал.

— Чего глазами зыркаешь? Прозевал дивчину.

Ганка засмеялась и, нарочито покачивая бедрами, пошла тропкой к дому, обернулась.

— Принцесса-то сыскалась для тебя?

— Сыскалась! — крикнул Тимош и показал девке язык.

— Я тебя на мою свадьбу пригласила. Не забудь ты меня на свою пригласить.

— Приглашу, не бойся! — Тимош подпрыгнул, оторвал с крыши сосульку и так захрустел, ледышкой, что у самого мороз по спине пошел.

Махнул в два прыжка на тропу и пошел, куда повела.

Тропа вела под гору, к воде. Черную прорубь уже затягивало на ночь ледком. Тимош поглядел за реку на белые кудри леса, и захотелось ему, как лосю, ломиться сквозь пушистые снега. Ломиться, чтоб лес гудел, чтоб сыпался снег с высоких деревьев, чтоб волк драпанул из логова.

— Тимош!

Карых и Петро Загорулько, в шубах и рукавицах, шли через реку соседней тропой.

— Пошли с нами!

— Далеко?

— В лес.

— На ночь глядя?

— А чего днем там делать? — дернул плечами Карых. — Ночка-то сегодня последняя перед Рождеством.

— Ну и что?

— Сам знаешь что. Нынче ночью ведьмы, как беззубые кобели. Силы-то у них нынче никакой.

— Клад, что ли, идете искать? — удивился Тимош.

— А чего? Нынче ночью все деньги, в землю зарытые, синим огнем горят. Брось шапку — в рост копай и добудешь. Брось пояс — по пояс копай. А мы сапоги кинем, чтоб копать по колено.

— Пойдемте со мной в поход, три клада добудете.

— Какой поход! Замирение.

Тимош промолчал. Теперь и ближнему другу не скажешь всего, что знаешь.

— Пойдешь? Не денег ради, а чтоб удачу попытать?

— Гонец сегодня будет, — сказал глухо Тимош. — На мою долю накопайте, я вас тоже не забуду.

Отвернулся. Парубки пошли, оглядываясь на молодого Хмеля, и тот тоже посмотрел им вослед, и лицо его сморщилось. Хотел улыбнуться — не улыбнулось. Обида взяла за грудки, да тоже обмякла. Так и стоял с лицом, что печеное кислое яблоко.

Монах был выше Тимоша на три головы. Статный, с огненным синим взором, с бородой шелковой, русой, с губами розовыми, как цветок. Он осенил казака крестным знамением и потом поклонился учтиво, но с достоинством.

Тимош глядел и слушал красавца в рясе, и злоба, как пыльным мешком, накрыла его.

Не отвечая на приветствия, косясь через плечо на обозного Черняту, пришедшего на прием посланца иерусалимского патриарха Паисия, Тимош ткнул рукою себе за спину, где стоял приготовленный для трапезы стол, и буркнул:

— С дороги выпей да поешь.

Монах опешил от столь явной нелюбезности, но нашел в себе силы улыбнуться с заговорщицким простодушием.

— Его святейшество кир Паисий своей святой волей устранил все преграды, омрачавшие блистательные дни вашего отца, и я с величайшим наслаждением подниму здравицу за счастье великого гетмана Богдана и его законной супруги, несравненной пани Елены.

Тимош ухмыльнулся, сплюнул и тотчас наступил сапогом на свой плевок.

Монаха озарило — сын Хмельницкого мачеху любовью не жалует, но было непонятно другое: кто ныне истинный хозяин в Чигирине — пани Елена или этот молодец? Патриаршие подарки: молоко Пресвятой Девы, блюдо лимонов и самовозгорающиеся свечи — были отдарены самым ничтожным образом. Монах получил из рук пани Елены кошелек с пятьюдесятью талерами. Ладно подарки, но благословение на брак! Заочное бракосочетание, которое возвело мужнюю жену ничтожного шляхтича если не в королевское, то по крайней мере в княжеское достоинство! Патриарх Паисий ждет иного подарка. Княжеского, если уж не царского. Ведь киевские иерархи совершить противозаконный брачный обряд отказались со всею непреклонностью…

Участь дипломатов — скрывать и радость, и ярость, терпеть незаслуженные обиды, первыми принимать на себя беды, уготованные для их повелителей и народов.

— Пей! — сказал Тимош монаху. — Ты пей. В твоем Иерусалиме такой крепкой водки днем с огнем не сыщешь.

— Крепость русской водки не уступает силе русских воинов, — нашелся монах.

— Ты пей! Пей! — Тимош подливал водку в кубок гостя и, чтобы тот не увиливал, пил сам.

«Господи, помоги! — держась из последних сил, взмолился монах. — Этот варвар вознамерился унизить меня посредством водки через потерю разума».

Когда твоя напасть перед тобою, лучше не думать о ней — накличешь беду на свою голову.

Тимош навалился вдруг на стол грудью и не мигая разглядывал монаха, словно примеривался, с какого боку за него взяться удобнее.

— Что, черная курица, боишься?

Монах опустил длинные ресницы, покраснел. Он боялся пьяных казаков. Могучий, как бык, он так мог хлопнуть по этой куражащейся морде, что она растеклась бы по столу киселем, но ему надо было терпеть, и он терпел, хлопал ресницами, а Тимош совсем распалился.

— Ты почему к ней первой побежал? — спросил он, усаживаясь прямо и грозно сдвигая брови. — Приехал в Чигирин, явись ко мне. Когда отец дома — он хозяин. Когда отец в отлучке, хозяин я.

— Благословение патриарха и подарки были для пани Хмельницкой, — ответил монах твердо.

— За то, что ты — дурак, вот тебе! — Тимош схватил со стола свечу и сунул огонь в шелковую бороду монаха.

Пыхнуло пламя, затрещало, завоняло паленым. Монах, воя, вскочил на ноги, метнулся вон из горницы.

Тимош кинул свечу ему вдогонку и хохотал, хохотал, и все, кто были за столом, хохотали.

Два канделябра о десяти свечах каждый, как светоносные крылья ангела, горели за плечами. Пани Елена сидела перед зеркалом, и в руках у нее была корона. Бог весть чья и какого достоинства, княжеская, королевская, а может, и воистину корона, оставшаяся от византийских императоров, кем-то потерянная, кем-то подобранная и спрятанная в сундук, а теперь попавшая к ней среди прочей добычи. Пани Елена в коронах толка не знала, но ее охватывал трепет от одного только сознания, что она — владетельница пусть безымянной, но — короны. Оглянулась — нет ли кого в комнате ненароком? Отложила корону. Подошла к двери, набросила крючок. И снова села пред зеркалом.

Она была в платье, расшитом жемчугом и большими синими сапфирами. Камни сверкали, мерцал жемчуг, но глаза ее были загадочнее жемчуга и ярче камешков. Она улыбнулась себе, будущей. Подняла корону и медленно возложила ее на гордую свою голову.

Перед нею была царица.

Пани Елена придвинулась к зеркалу, чтобы получше разглядеть это удивительное видение, возникшее перед нею… из ничего.

Господи! И эта царица могла бы всю жизнь заниматься варениями и солениями по рецептам хлопотуньи пани Выговской. Отирать сопливые носы золотушным детишкам.

Пани Елена, обживая новый свой образ, подошла к столу. Из высокого серебряного сосуда, тонкогорлого, покрытого письменами восточных мудрецов, налила в перламутровую, тонкостенную раковину, оправленную в золото и серебро, благоуханного вина и выпила глоток.

Взгляд упал на дорожку, расстеленную по горнице от порога до зеркала. Это был обыкновенный половик, такие она не раз и не два скатывала в доме пани Выговской, чтобы служанки унесли и выбили.

Пани Елена лихорадочным взглядом окинула комнату. На стенах шелк и атлас, бархат кресел, слоновая кость, инкрустации, драгоценное дерево… и домотканый половик. О эти глупые казачки-служанки!

Она сама, как что-то постыдное, сдвинула его ногой. И все думала о пани Выговской. Думала с неприязнью, думала, как о несмываемом позоре. Это она, милейшая пани Выговская, приучала ее, и ведь приучила, к мысли, что лучшая женская доля, настоящая жизнь — среди пеленок, телок, курей, поросят…

А дети самой Выговской — все ее Иваны, Данилы — от тихой прелести хуторов кинулись, как от чумы, головой в бучу, в ту бучу, которую затеял на старости лет тоже ведь домовитый казак… И в жены себе паны Выговские не простушек взяли, которые умеют квашню поставить, им княжну подавай. А нет княжны, и княгиня сойдет.

Пани Елена слышала, что пани Выговская войны не пережила. Разбил ее паралич, и Бог смилостивился, не дал зажиться до пролежней — прибрал, а муж, старик, тотчас в монахи подался. Было у клуши соломенное гнездо, да первым же ветром развеяло то гнездо по белу свету.

…В дверь дернулись.

— Кто? — спросила пани Елена, снимая корону, и, не зная, куда ее сунуть, кинула на пол и закатала в половик.

Стена вздрогнула от удара, дверь словно бы присела, и ее так рванули снаружи, что крючок предательски порхнул вверх.

На пороге стоял Тимош.

Вошел в комнату, запнувшись поочередно ногами за порог.

— К тебе, — сказал, отирая пот с верхней короткой губы.

— Я не могу вас принять в таком виде! Вам надо проспаться! — закричала от страха пани Елена.

— К тебе! — упрямо сказал Тимош и пошел на нее.

Она схватила колокольчик, затрезвонила.

— Убью! — замахнулся Тимош, трусливо оглянувшись на дверь.

— Пошел прочь, хам! — приходя в себя, тихо, с ненавистью, с наслаждением сказала пани Елена, видя, что стража, ее стража, уже в дверях.

— Сын моего мужа ошибся дверью! — громко сказала пани Елена казакам. — Как это мимо вас прошел человек? Вы спали?

Казаки стояли потупясь.

— Ужо у меня! — буркнул Тимош, пошел прочь, зацепился за порог и тяжко грохнулся об пол.

Дверь почтительно затворилась.

«Какого врага нажила я себе!» — подумала пани Елена, и сердце у нее затосковало такой смертной тоской, что казалось, его можно было на ощупь найти в груди и понянчить.

И засмеялась. Вспомнила пани Деревинскую.

И всхлипнула:

— Господи! Молим тебя, чтобы дал нам, чего хотим! А ты даешь одним такое, что и придумать невозможно, другим же ничего не даешь.

Встало перед нею то утро, росное, голубое… Пани Ирена верхом: «Уж не к старцу ли Варнаве вы так спешите?» И она, правдивая Хеленка, солгала, может, первый раз в жизни: «Ах нет! Я еду проведать жену полковника Кричевского». Как она смеялась, пани Ирена, молодая волчица с повадками старого шакала. И милая Хеленка, обескураженная откровенностью, поехала-таки не к старцу Варнаве, а к жене Кричевского. Угощалась пирогами, сама себя уговорив, что именно сюда и ехала…

— Выходит, Бог тебя мне послал, пани Ирена, — сказала вслух пани Хмельницкая.

И захотелось пани Елене увидеть пани Деревинскую, чтоб та — издали, конечно, со двора — поглядела бы на теперешнее величие бедной девушки Хеленки.

Чаянно ли, нечаянно — глаза остановились на серебряной иконе Богородицы. Эта икона была давняя, семейное богатство, единственно своя вещь пани Хелены.

Руки сами собой опустились.

— Боже мой! Боже мой! Да не бесовский ли вертеп вокруг?

И знала точно — бесовский. Вся нынешняя жизнь ее — от антихриста. Пропоют петухи, и все прелести обернутся паутиной.

Пани Елена подняла руку перекреститься и не перекрестилась. Подошла к столу, налила из драгоценного кувшина в драгоценную раковину драгоценнейшего вина и выпила до капли.

— А теперь мужика бы, который ночью не спит.

Пошла в спальню, скинула на ходу башмачки, расшитые жемчугом и каменьями, а платья стянуть сил не хватило. Ухнулась на княжеские, пограбленные, как все в этом доме, перины и заснула тяжелым, грешным сном.

Тимошка затаил дыхание и выставил ухо, чтобы лучше разобрать шаги неотвязного преследователя, — ни звука. Как лезвием, чиркнул взглядом вдоль улицы — пусто.

Прижимаясь спиной к стене, Тимошка, словно улитка, втянул свое большое, слишком большое, видное тело в улочку, узкую, как щель. Побежал! Тотчас загрохотали, догоняя, тяжелые шаги. «Уж лучше бы напал!» Тимошка, обессилев, втянулся в каменную нишу, позеленелую от плесени, нашел на поясе кинжал, вцепился в рукоять. Ладонь была мокрая от пота.

«Ударить — выскользнет», — подумал Тимошка о кинжале и отер ладонь о рукав. И сразу побежал. Преследователь тотчас сорвался с места, топая сапогами за спиной.

«Господи, пронеси!» — молился Тимошка. А этот… был, видно, сам дьявол. Он перешагивал дома, он кружил, когда Тимошка начинал кружить, но стоило оглянуться — отпрыгивал за стену и затаивался.

— Гондольер! — крикнул Тимошка, подбегая к каналу и размахивая последним своим талером. — Греби! Греби куда-нибудь!

Гондольер понял, что синьор торопится, и повел гондолу к площади дворца Дожей. Пассажир скрючившись сидел на дне гондолы и вдруг поднял голову, поглядел кругом и… расхохотался. Хохотал, держась за живот, хлопал шапкой по коленям и наконец заикал. Сам от себя по всей Венеции бегал, дурень безмозглый. От страха чуть не помер. О, Господи! О чужая сторонушка!

— Да кому я тут нужен! — сказал Тимошка вслух и, присмирев, изнемогая от усталости, засмотрелся на диво дивное, на город, росший, как кувшинки растут, — из воды.

У Тимошки не было мелкой монеты, но он расстался с последним талером без сожаления. Он, Тимошка, русский проходимец, был живехонек. Стоит посреди площади неописуемой красоты, какой русским людям не видать вовек, ни наяву, ни во сне — ни боярину не видать, ни глупому мужику, а вот Тимошка, кость ярыжная, сподобился.

Он стоял перед дворцом Дожей и ухмылялся. Страх перегорел в нем, как перегорает зерно, оборачиваясь пьяной брагой. Он чувствовал — в жилах его бродит хмель жизни. Вот подойдет он, Тимошка, ничтожный русский человечишка, совсем никакой, да чего там! — погань, последняя тварь, а вот подойдет к золотым дверям, хватит в них кулаком и такое сказанет, что все засовы разомкнутся, и поведут его под белые рученьки яства кушать с золота, с княжьих, невообразимых для простого звания столов.

Море сверкало, как серебряная тарелка. И, поглядев на море, на корабли, на каменный столб со львом, пошел Тимошка мимо дворца в церковь Святого Марка.

Он решил это только что, но и сам понял — хорошо решил. У царей он уже бывал, и было ему от них — один сказ: держи, стража, молодца, пока сам на себя молодец не поклепает.

В сей далекой стране так мало знают о Московии, что не только самозванцы, но и первейшие самородные бояре для государского дела не сгодились бы, а вот у церкви ум, как волосы у девки, — долог. Для римской церкви — Москва хуже бельма. У римской церкви к Тимошке мог быть интерес.

Его привезли в Рим, поместили в келии францисканского монастыря и словно бы забыли. Он чувствовал: не забыли — следят, а потому по утрам и вечерам молился, днем бродил по городу, неприметный в толпе. Если что и выдавало в нем человека нового в городе, так это ненасытные глаза.

Он бродил по колоннаде соборной площади, дотрагиваясь до каждой колонны. Он прикасался руками к статуям, храмам. Он, оставшись один в келии, вдруг произносил названия улиц, мостов и площадей, знаменитых строений, упиваясь сочетанием звуков.

— Видони Каффарелли! — вскрикивал он и, улыбаясь, полузакрыв глаза, слушал, словно звуки не умерли тотчас, а витают над ним, и он радовался их полету. — Санта Мария дель Анима! Сант-Элиджо дельи Орефичи!

Он никогда не простаивал подолгу перед знаменитыми творениями. Более всего его тянула к себе Пьета. Он тревожно оглядывал ее издали, словно искал изъян в этом совершенном мраморе. Потом, подходя очень близко, стоял с минуту-другую совершенно безучастный, глядя в себя, в свое прошлое. Быстро окидывал взглядом безжизненное тело, фигуру скорбящей матери, дотрагивался до пьедестала рукой и уходил.

Если где подолгу простаивал и просиживал странный чужеземец, так это на обочине Аппиевой дороги.

Дороги действовали на него, как магия, а у этой было три конца: туда и обратно и еще в вечность, в канувший Рим. Когда дорога была пустынна, Тимошка выходил на середину и глядел вдаль, тянулся к этой дали, не смея сделать к ней ни единого шага. Потом оборачивался в другую сторону и снова обмирал, покуда не появлялась какая-либо повозка, всадник или пеший. Тогда он уходил с дороги прочь, не оглядываясь и словно бы оскорбленный. Он ревновал дороги, как ревнуют самых дорогих и самых непостоянных женщин.

Наконец о нем вспомнили. Стал приходить к нему монах, говоривший по-польски. Учил латыни, итальянскому, рассказывал о святых подвигах Франциска Ассизского.

К языкам русский был столь способен, что монах всякий раз приходил в изумление. Но вот легенды об основателе ордена «Нищеты и любви» ученик слушал рассеянно, а если и собирал свое внимание, то язвительная усмешка начинала кривить ему губы.

— Огромные страдания святому доставляла болезнь глаз, — преподавал очередную порцию жития монах, — римский папа Гонорий, удалившийся в то время от безумных римлян в Риете, пригласил святого отца показаться своим лекарям. На пути к Риете Франциск по причине обострившейся болезни около месяца жил в монастыре Сан-Дамиано Святые сестры построили ему во дворе шалаш из тростника, и он, совершенно ослепший, жил в нем. Здесь его тревожила другая напасть — мыши. В тех краях произошло нашествие мышей, и мерзкие твари бегали по лицу слепого, не давая ему покоя ни днем, ни ночью. Но именно в эти дни испытаний, когда для святого померк свет божий, он сложил великий свой гимн о красоте солнца и луны.

— Святые сестрицы могли бы и позаботиться о старце! — сказал русский и встал. — Довольно с меня сказок! Я, русский царевич, вынужденный искать спасения от длинных рук московских узурпаторов на чужбине, хочу наконец видеть людей своего круга. Я хочу говорить с ними про тайны государственной власти и о прочих материях, о которых, святой отец, ты, отрешившийся от мирских дел, не имеешь понятия.

Монах прекратил беседу и удалился, но на следующий день он пришел один, и русский выставил его из келии, заперся, отказываясь от пищи.

На третий день голодовки за ним пришли и отвезли к епископу.

— Мне поручено узнать твое имя, твою историю и твои притязания, — сказал епископ по-русски.

Тимошка Анкудинов, радуясь родному слову, чуть было не выпалил истинное имя свое, но схватил его с кончика языка и проглотил.

— Я есть, — сказал он, облизывая пересыхающие губы, — сын государя всея Руси Василия Шуйского, Иоанн Синенсис, если говорить на языке благородной латыни. Если же говорить на русском языке, то зовут меня Иван Шуйский.

— А я есть епископ Савва Турлецкий, — назвал себя церковный вельможа. — Его святейшество повелел спросить тебя: как ты очутился в Венеции и о чем ты хочешь просить его святейшество?

— Единственное мое желание ныне — очиститься святым крещением от великого греха, ибо, спасая жизнь, я принял магометанство и надо мной совершено обрезание.

— Но сын мой! Московские базилевсы ортодоксы базилевсов византийских. В Риме можно креститься по обряду римско-католической церкви, которая Москве ненавистна! — Савва Турлецкий наслаждался своей ролью. Его пребывание в Ватикане затянулось, он и не торопился в горящий свой дом: лезть в огонь — разумно ли? В Риме считали, что разумно. Отъезд на родину был уже назначен Турлецкому, но он умел находить для себя дела очень важные, очень всем нужные.

— Ради того чтобы вернуть престол моему роду, я могу принять не только иудейскую веру, но даже язычество, — сказал Тимошка и спохватился. — Все беды мои и моего народа — наказание Божье. Ваше преосвященство, римско-католическое исповедание мне ближе всего! Оно величаво и воистину свято. Получив мой престол, я жизнь мою положу, но добьюсь того, что народ мой русский образумится и, пробудясь от шестисотлетнего сна, примет веру, исповедуемую в христианском Риме. Он навсегда отвернется от Константинополя, превращенного турками в огромную конюшню.

«Мерзавец! — восхитился про себя Савва Турлецкий. — Этот долго еще не потонет, как не тонут в воде испражнения».

— Я сам крещу тебя, сын мой! — изрек Савва Турлецкий, разглядывая милое славянское лицо самозванца.

«Ему бы в дьяконы, чтоб бабы вздыхали, а он сдуру — в цари».

Через неделю Тимошку крестили. Еще через неделю позли для тайного разговора.

В огромной комнате, совсем потерявшись, сидели трое в монашеской одежде. Говорили ласково, но строго. Ответы слушали до последнего слова. Говорили о беде Польского королевства, о Хмельницком. Говорили о всеобщем неспокойствии. В Англии война, и по всей Европе война. В Турции убит падишах. В одной Москве спокойно. Но нет такого спокойствия, кроме смертного, которое не разрушается в единый день.

И объявлено было Тимошке: ехать к Хмельницкому, дружбы искать у гетмана.

— Но ведь он гонитель истинной римско-католической веры!

— А тебе и не следует вступаться за Рим и за папу, — ответили святые отцы. — Что бы казаки ни говорили, ты всегда должен быть на их стороне. О своем же деле надлежит помнить, носить его в себе и при удобном случае звать казаков, не скупясь на посулы, в поход на Москву, добывать тебе царский престол. Но это тоже для отвода глаз. Казаков нужно увлечь на войну с Турцией. Для этого надобно им рассказывать о Венеции, сулить такие деньги, какие казакам никто и никогда не плачивал за наем на войну.

От святых отцов пошел Тимошка на Аппиеву дорогу.

Стоял на ней, улыбаясь бесшабашно: жизнь сулила перемены. Где-то, загнанная в закуток, копошилась мыслишка: для какой своей цели пустил его, как карту по столу, мудрый Рим?

— А тебе-то что?! — громко сказал Тимошка, не в силах унять радости.

Он одно знал твердо. Что бы ни случилось, но уже нельзя у него, Анкудинова Тимохи, московской приказной строки, отнять увиденного: Литвы, Молдавии, Туретчины, Венеции, Рима.

— А теперь Украине быть! — Привычка разговаривать с самим собой, нажитая в турецкой тюрьме, вдруг покоробила его.

Он пошел прочь, но остановился и подмигнул дороге.

— Молдавский Лупу не сожрал, визирь не удавил, папа не сгноил в темнице, глядь и Хмель саблей башки не снесет.

Пани Ганна Мыльская жила в землянке. В землянке, но в своем вотчинном, в родном селе Горобцах.

Приплелась она на пепелище в конце декабря, когда с неба валил мокрый тяжелый снег, когда дорога была как налитое до краев поросячье корыто, да какое еще корыто! — от горизонта до горизонта. Каждый шаг приносил страдание, а каждая минута жизни была долгой.

Но Господи! Все забылось: голод, мокрые ноги, тряпье на теле, чирьи и всякая зараза, стоило лишь увидеть пани. Мыльской, что Горобцы ее милые — не черное пепелище, а хоть и маленькое, как всего-то разъединый воробушек, но — село!

Князь Иеремия Вишневецкий, наказуя людишек за то, что родились не с рабскою душою, не только село — саму память по Горобцам развеял по ветру. Да, видно, недаром кричит веселое племя воробьиное, на весь белый свет кричит: «Жив! Жив!» Вот и Горобцы, убиенные, сожженные, перепаханные, возродились из пепла и праха и были вновь живы…

Пяток хат сбились стайкой, по-воробьиному, согревая друг друга уже одним своим присутствием, потому что много было в те лета опустелой земли.

Боясь, что видение исчезнет, побежала пани Мыльская к этим хаткам, стукнулась в крайнюю и услышала:

— Пошла, старая! Нечего подать! Сами неведомо чем живы!

— У тебя-то, у Квача, человека бережливого, есть нечего?! — грянул голос из лохмотьев, и в хате все так и встрепенулись.

— Пани! — женщины ахнули и заплакали.

Поставить дом зимою было не на что и некому. Да и заупрямились иные, приятно им было видеть пани униженной.

— Землянку тебе выроем, — сказали, — а хату сама лепи.

— Я согласна и на землянку. — Смирение пани Мыльской было непритворным, и хотя правыми почитали себя мужики, но кошки скребли у них на душе, когда копали они землю под землянку.

Злость бабья мужичьей не ровня, но и сердобольства им занимать не надо.

Порылись в сундуках — а сундуки были в те поры у казацкого народа полнехоньки, — собрали одежонку для пани. Не обноски какие-нибудь, ни одна баба тут не пожадничала. Принесли ей пару кунтушей, в талию, с рукавами в обтяжку, с откидными расшитыми отворотами на груди. Принесли пару скидниц, длинных юбок из хороших материй, на кумачовой подкладке, с немецким кружевом. Саяна без бострога — не саяна, подарили и бострог.

Перину дали, одеяло.

Землянку обмазали глиной, побелили, разрисовали цветами диковинными печку-малютку, стены, пол.

Сама пани в устройстве своего жилья участия не принимала. Болела. Лежала она в хате Кумы на печи. У Кумы росла всего-то одна дивчинка, а муж, огонь-человек, казаковал.

Пани Мыльскую мучили простуда и голод. Голодно жили в Горобцах, сундуки у всех были полны, а закрома — пусты.

Истосковавшись по бане, однажды пани Мыльская взмолилась:

— Кума, голубушка! Натопи печь, нагрей воды. Сил моих нет, истосковалось тело.

Кума просьбу исполнила. Нагрела воды целую кадку. В эту кадку и забралась пани Мыльская смыть с себя коросту дорог, а заодно и все застарелые беды свои.

Кума глядела на обнаженное, исхудавшее, пожелтевшее тело пани во все глаза.

— Что ты так смотришь? — удивилась пани Мыльская.

— Смотрю, какая ты! А по мне — такая же, баба и баба.

Пани Мыльская засмеялась, лицо у нее стало молодое, красивое. Кума даже глазами заморгала.

— Все люди — люди, — сказала пани Мыльская.

— Тебе сколько лет-то уже? — спросила Кума. — Ни одной сединочки в голове не видно, а пережила не меньше нашего.

— Природный шляхтич, Кума, сладкое вино и горькое вино жизни должен пить не морщась! — сказала, на слова не налегая, но Кума призадумалась.

Намылась пани Мыльская — и на печь. Уснула тотчас. И снились ей холсты. Всю ночь устилала она белыми холстами землю и шла потом по ним, удивляясь безмерно: не было тем холстам ни конца ни края.

Король Ян Казимир застыл у окна в кабинете прежних польских королей, в Вавеле. Он приехал в Краков для встречи с легатом римского папы. Папа Иннокентий X (Джованни Баттиста Памфили), семидесятипятилетний старец, подпавший под влияние корыстолюбивой невестки Олимпии Майдалькони, посчитал бунт Хмельницкого удобным моментом для уничтожения силой оружия православия на Украине. А может быть, так считала синьора Олимпия, которая просторы Малороссии издали принимала за роскошное, оставленное без призору золотое руно.

На сегодня была назначена тайная беседа с сенаторами. Думал король, но придумать нечто значительное, меняющее весь ход событий, был не в состоянии.

«Убить его, вот и все!» Это относилось к Хмельницкому.

Вспомнил, как он ехал с казаком в одной карете. О чем тогда шел разговор? Ах да! Будущий гетман сказал дельное: «Вольности шляхты когда-нибудь обернутся против нее самой». А потом рассказал о Вырии.

— Да, все они — сказочники. А в сказках все просто.

Ян Казимир отошел от окна, сел в кресло. Давая себе отдых, вспомнил прелестную мадам Гебриан.

— Ах эти француженки!

Голубые глаза Данилы Нечая стали темными, как темнеет к вечеру вода в озерах.

— Я за Богдана в огонь пойду. Скажет: иди — и пойду… Но ведь за него же и обидно. Выговскими себя окружил. А кто они, Выговские, — те же поляки! Чего он хочет-то, Богдан? Скажи мне. Ты возле него, ты — знаешь?!

— Спать пора, — сказал, хмурясь, полковник Кричевский. Разговор ему не нравился.

Кричевский, оставив должность писаря, получил полк и пришел к Нечаю, чтобы отразить удар Фирлея и Лянцкоронского и потом уйти далее, в Литву, на помощь казачьим отрядам, бившимся с гетманом литовским Янушем Радзивиллом.

По случаю встречи полковники устроили сражение с горилкой, и многие казаки в том застолье были ею побиты, но оба полковника держались в седле: Нечай — по молодости, Кричевский, наоборот, по седоусой матерости, да и толст он был, как две бочки.

— Не пора ли нам спать? — повторил пан Кричевский. — Не дай Господь, их милости Фирлей и Лянцкоронский пожалуют да и опохмелят нас полной мерой.

— Э, не-ет! — отмахнулся Данила Нечай. — Ежели я гуляю, казаки в дозоре, в сто глаз глядят, а когда они гуляют, я в три глаза гляжу.

— В три?! — удивился Кричевский.

— В три! — упрямо кивнул головой Данила Нечай. — У меня есть око недреманное. Эй! Микша!

Появился тихий улыбчатый казак.

— Пистолет и платок. Да свечу поставь.

Казак поставил на другом конце стола свечу, принес пистолет и завязал Даниле глаза.

Данила пальнул и промахнулся.

— Я же говорю, спать пора, — сладко зевнул Кричевский. — Хватит, пьяны.

— Ты — не знаю, а я как дуб! — возразил Данила Нечай. — Вот пойду, сяду на куриный насест и не сверзюсь. Час буду сидеть и не сверзюсь, потому что как дуб. Пошли.

— Пошли, — согласился Кричевский.

Ласковая ночь, синяя, пахнущая парным молоком, стояла, огороженная от туманов плетнями. Месяц, как люлька, висел, прибитый к золотому гвоздю звезды.

Глядя на небо, казаки справили нужду.

— Парубков не слышно, — сказал Кричевский. — Теперь самое время песни петь, да вот не до песен…

— Пошли! — сказал Нечай.

— Куда?

— На насест залезу и не сверзюсь.

— Ну зачем тебе на насест лазить. Я верю, что усидишь.

— Знаю, как ты веришь! — погрозил пальцем Нечай и решительно направился в курятник.

Особенно даже не потревожив куриное всполошное семейство, Данила по лестнице забрался под крышу, встал ногами на жердь, пристроился, держась рукой за перила, а потом отпустил руки.

— Видишь?

— Вижу, — сказал Кричевский, садясь на солому возле открытой двери курятника.

Вздремнул и сам не понял, сколько времени прошло. Вдруг заорал петух. Кричевский вскочил на ноги. Тотчас очнулся.

— Данила!

Насест заходил ходуном, куры загомонили.

— Чего пугаешь? — ответил голос сверху. — Чуть из-за тебя не сверзился.

— Слазь! Хватит тебе.

— То-то! — сказал Данила и спрыгнул наземь.

Вышел из курятника довольный, облизнул пересохшие губы.

— Молочка бы, утром встанем — как с гуся вода.

— Не будить же людей.

— А зачем будить? Погреб-то вон, возле шелковицы.

— Темно, — сказал Кричевский неуверенно.

— Я ночью, как кошка, вижу, — сказал Данила.

Забрался в погреб, достал две кринки молока. Выпили. Поглядели друг на друга, и Данила полез за другой парой.

Кринки повесили на колья, сушиться.

Тут дверь хаты скрипнула, и в белой исподней рубахе вышла из дому старуха.

Казаки тотчас залегли там, где стояли, в махнувшую в рост на хорошем солнце лебеду. Старуха, ворча, побродила по двору, затворила дверь в курятник, подошла к погребу, понюхала недоверчиво воздух, зевнула, перекрестилась и пошла досыпать.

— А хорошо тут! — сказал Нечай. — Небо-то над головой — ого какое! Не пойду в хату, здесь буду спать.

— Спать так спать! — откликнулся Кричевский и захрапел, да так, что в гнезде на шелковице воробьиха от страха пискнула.

Данила удивился столь великому храпу, хотел покачать головой, но только вздохнул и ухнулся в сине море на самое дно.

Полковник Кричевский проснулся от едва уловимого посвиста сабли. Его так и подбросило с земли, но ничего страшного не случилось.

Казак Микша, повесив через голову корзину, подбрасывал в воздух прошлогодние яблоки, а Данила, голый по пояс, пламенея алыми шароварами по двору, разрубал те яблоки на лету саблей.

— Пан полковник! — обрадовался пробуждению Кричевского Данила. — Пошли в колокола звонить. Людям Богу молиться пора за нас, грешных.

— Уволь! — сказал Кричевский, снова опускаясь в помятую траву. — Я, коли не высплюсь, весь день хожу сердит и ем плохо.

— Как знаешь, — согласился Данила, подсекая очередное яблоко. — Довольно, Микша! Одеваться неси.

Колокольня в селе была высокая, а колокола на ней невеликие. Звонарь ожидал полковника.

— Нынче день великомученика Георгия Нового, — сказал Даниле звонарь.

— Это который змия копьем проткнул?

— Нового, говорю! Тот Георгий Старый. Новый пострадал от безбожного царя Селима-турского.

— Постараюсь ради святого! — пообещал Данила, взбегая по крутой лестнице на площадку, где висели колокола.

Посмотрел из-под десницы на сверкающую ленту Южного Буга, поплевал на ладони и, обматывая запястье веревкой, подмигнул стрижам, летавшим вокруг колокольни.

— Хорошо!

И сразу же ударил во все три колокола, добавляя солнцу серебра и радости.

Звонил и видел, как скачут поймой шестеро казаков — из ночной разведки возвращаются. Опытным глазом приметил — шибко скачут, видно, вести у них скорые.

Весь день готовились к бою. Без страха, без спешки. Данила Нечай ожидал других своих разведчиков. То, что ляхи идут, — знали, теперь нужно было понять, куда идут, какими силами, чего хотят получить. К вечеру картина прояснилась.

Наступление шло двумя колоннами: Фирлей — на Заслав, Лянцкоронский и Остророг — на Старо-Константинов. Причем эта вторая колонна в свою очередь тоже разделилась. Половина отряда повернула на Межибож.

— Сначала бьем, которые ближе! — решил Данила Нечай.

— Хорошо бы разом кончить Лянцкоронского и Остророга, — предложил Кричевский, — Фирлей сам убежит.

— У Лянцкоронского и Остророга, у обоих тысяч семь, — стал подсчитывать Нечай. — К Межибожу идет чуть меньший отряд, но сильный — крылатая конница да наемники… А у нас сколько?

И засмеялся.

Охочих людей, крестьян и всякой голытьбы, у одного Кричевского было тысяч тридцать.

Хмельницкий сидел на высоком дубу, как старый ворон. Сверху ему было видно: королевская пехота, одетая в немецкое платье, неторопливо, без опаски переходит по двум наведенным мостам через Стрипу, вышедшую из берегов после ливневых дождей. Следом за пехотой переправился полк настоящих немцев. У наемников и строй, и выправка отменные. Было их тысячи две, не больше. Подтягивался к Стрипе литовский обоз, который вел подканцлер Казимир Сапега.

Над Стрипой стоял туман, моросило.

«Теперь отряд Богуна заходит полякам в тыл у села Метены, — прикидывал Хмельницкий расстановку сил. — В лагере короля, на холме под Млыновцами, солдаты варят обед, дым от костров, прибитый дождем, по земле стелется… Не торопятся. И разведки никакой!»

Богдан сокрушенно крякнул. Он всю жизнь свою принадлежал этой армии, великой польской армии, которую почитал за непобедимую. И что же он видит теперь? Полная беспечность. В дубраве за лесом, стоит огромный татарский кош. За рекой, с сорока тысячами казаков ждет сигнала Данила Нечай. Казачьи полки заходят королевскому войску в тыл. Два полка нацелились на село Грабковцы, чтобы расчленить армию, отрубить ей хвост. А великие гетманы, канцлеры, генералиссимус и сам король ничего не ведают. Не ведают о том, что битва, еще не начавшись, проиграна и что всем им уготована доля бахчисарайских пленников.

По мостам потянулся литовский обоз, пошли литовские хоругви.

Богдан достал из-под кунтуша красный платок, взмахнул им. Тотчас пальнула пушка, и вместо эха — в Зборове и по селам ударили во все колокола.

Лавина татар выкатилась из дубравы, напала на перешедшее реку войско.

Хмельницкий осторожно спустился с дуба, вошел в палатку. Ему дали полотенце. Он вытер мокрое от дождя лицо, скинул черный плащ, надел белый, сухой. Иван Выговский налил в кубок вина, поднес гетману. Тот посмотрел на писаря с укором:

— Рано вино пить, да и не с чего пока что.

— Не застудился бы! — сказал Выговский, досадуя на свою оплошность.

— Сегодня всем будет жарко! — Гетман кивнул Тимошу на дуб: — Погляди!

— Как капусту рубят! — крикнул Тимош сверху. — Немцы все полегли. На мосту давка. Бегут… Кто вплавь спасается!

Не готовые к бою поляки иноземного строя и сами немцы, расположившиеся на обед, были уничтожены почти полностью. Подканцлер Сапега попал в плен, но литовцы собрались с мужеством, ударили на татар, отбили предводителя и, сметая с моста повозки, ушли за реку.

Потери у них были чувствительные. Больше тысячи жолнеров легли над рекой Стрипой.

Тем временем у села Метены конница Богуна напала на пехотный полк князя Корецкого, шедший в арьергарде. Спасся тот, кто притворился мертвым да у кого была лошадь.

Под Грабковцами польский Перемышльский полк посполитого рушения выстоял, отбил нападение, занял оборону и послал гонцов за помощью. Шедшие к переправе хоругви драгун и венгерская пехота повернули назад, нанесли казакам ответный удар. Казаки дрогнули, но появились беглецы из-под Метен, а за ними конница Богуна. Началось беспорядочное общее отступление к Зборову.

— Твой черед, Тимош! — сказал Хмельницкий.

Тимошу подвели его желтого коня. Конь задирал голову, скалил в улыбке пасть, дрожал, предвкушая игру, где все будет взаправду: жизнь и смерть, где надо скакать, опережая удары, замирать на всем скаку, пропуская безглазую мимо, кидаться в стороны, лететь отважно на виду у всех дьяволов — обыгрывать!

Тимош без рисовки сел в седло, рысью поехал к лесу, где стоял его полк. Повел своих отпетых рубак к Зборову.

Король сидел на белой лошади и смотрел на бушующий вокруг беспорядок.

«Что же я могу поделать, если все побегут?» — думал он, не понимая, кому отдать самый грозный, самый разумный приказ, только вот какой приказ?

Увидал коронного маршáлка, краковского воеводу Любомирского, подскакал к нему. Полуприказал-полуспросил:

— Надо табор ставить…

— Рыть окопы! Ставьте возы! Табор ставьте! — поскакал с приказом короля пан Любомирский.

И король вдруг догадался о главном: у войска нет командира! Оно погибнет, не получая приказов.

— Тогда приказывать стану я!

Он поскакал наперерез хоругвям, уходившим к Зборову, где уже появились татары и казаки Тимоша и на который, покончив с литовским обозом, нацелился Нечай.

— Назад! Не покидайте меня, панове! Не покидайте отчизны! Памятуйте славу предков ваших! — кричал король.

Ухватился за древко знамени, вырвал его из рук хорунжего, повел хоругвь назад, где уже спешно ставили возы в привычный для поляков табор.

Суматошная россыпь отрядов со всех сторон потянулась к табору, в единый клубок, столь же грозный, как пчелиный рой. Табор — крепость. Может, более надежная, чем каменная. Да ведь к Зборову надо было бы и прорываться. Его уже окружили казаки, и татары к нему приступали.

Наконец пришла долгожданная ночь.

— Поздно ударили! — сокрушался Хмельницкий. — Мы бы их уже сегодня добили.

— Теперь они табор устроят, и сразу их не возьмешь, — сказал прибывший на совет Данила Нечай.

Все помолчали, вспомнив неприятное — Збараж до сих пор держался. Вишневецкий не знал, что хан и Хмельницкий, оставив малое число войска на попечение обозного Ивана Черняты, ушли встречать короля.

Король ужинал. Ел торопливо, не глядя, что подают. Впервые, может быть, он испытывал неловкость от того, что подают ему кушанья на серебре, все с теми же дворцовыми ужимками.

За трапезой был маршалок Любомирский.

— В лагере еды дня на три, не больше, — говорил он, уплетая нечто сложно нафаршированное, в пряностях, под немыслимым соусом. — Наши войска посполитого рушения в Люблине. Когда они еще догадаются к нам на помощь пойти? Надо вашей королевской милости сегодня же, пока ночь, выйти из лагеря, ехать в Люблин и вести сюда новую армию. Я найду вашей королевской милости надежную охрану.

Король не ответил. Конечно, в словах Любомирского был план и смысл. Однако бегство, тайное, вряд ли воодушевит народ и армию.

— Довольно! — вскипел вдруг Ян Казимир, швыряя вилку, нож и срывая салфетку с груди. — Немедленно позовите Оссолинского, Сапегу, воевод. Надо же что-то решить. Решиться на что-то!

Пан Любомирский созвал к королю требуемых людей, но сам на совете не остался.

— У вашей королевской милости есть возможность воспользоваться ночной темнотой, чтобы уйти из окружения, — сказал подканцлер Сапега.

— Мне уже предлагали бегство, — ответил Ян Казимир. — Это повторение позора Пилявец.

— Но что мы можем предложить нашим противникам? Игру мы проиграли, — Казимир Сапега смотрел на короля и говорил без смущения: он говорил правду.

— Я хочу выслушать моих воевод, — сказал король.

— Пробиться к Вишневецкому мы не можем, — подытожил минувший день князь Корецкий.

— Надо все-таки пробиваться к Збаражу, — предложил староста красноставский Марк Собесский.

— Положение очень трудное, — все что нашелся сказать брат его Ян, староста яворский.

— Предлагаю стоять табором здесь, на Стрипе, — властно, спокойно сказал канцлер Оссолинский. — В Люблин надо сегодня же отправить гонца. Но самую большую надежду я возлагаю… — канцлер сделал паузу, — на Ислам Гирея.

— Вы думаете, он пойдет на переговоры? — спросил Ян Казимир.

— По крайней мере, нам следует попытаться завязать их.

— Но разве хану не выгоднее разговаривать с пленниками?

— Ваша королевская милость! — канцлер отвесил легкий поклон. — Осмелюсь предположить, что хан любит не пана Хмельницкого, но наши польские деньги, наших прекрасных дев, которые идут на невольничьем рынке Гезлева и Константинополя по самой высокой цене… И разве хану выгодно усиление казаков, которые ищут союза с Москвой?

— Хану нужны слабые казаки, беспомощная Польша и слабовольная Москва, — сказал Ян Казимир. — Что ж, давайте напишем хану письмо.

Канцлер встал, вызвал офицера.

— Пришлите пленного татарина.

— Оказывается, мы тоже берем пленных? — горестно усмехнулся король.

Письмо к Ислам Гирею было тотчас написано. Король спрашивал, какие причины побудили хана напасть на окраинные земли Речи Посполитой. Он, король, готов быть с ханом в братской дружбе и любви навеки, исполняя прежние государственные пакты. Неужели хан забыл доброе, сделанное ему королем Владиславом, который отпустил Ислам Гирея из плена без выкупа?

Едва гонец выбрался из табора, как поднялась тревога. Бежали семь поветов. Смуту поднял Любомирский. Он распустил слух, что король уехал от войска.

— Свечи! Дайте свечей! — приказал Ян Казимир. — Несите передо мной, чтоб воины видели своего короля.

Он шагал по табору при свечах и думал о своем брате Карле: «Вот оно, братец, королевское счастье! Кругом смерть, развал, трусость, предательство! Нет, братец! Это тебя Бог наградил, освободив от короны. Венец у меня, но он терновый!»

Стреляли. Казаки и ночью рвались к лагерю.

— Вперед! — командовал король. — На вылазку, воины мои!

Но шляхтичи, прослышав, что король ходит по лагерю, гонит воевать, лезли под возы, в сено, забрасывали себя тряпьем.

— Да где же польское дворянство?! — вскричал король. — Вы все хлопы!

В ярости он пинал тюки под телегами, палашом плашмя лупил шляхтичей, выгоняя их из укрытия.

Королевский ксендз, изумленный такой постыдной трусостью воинства, поднял с земли брошенное знамя и кликнул к себе простых возчиков из крестьян. Одарил каждого, кто пришел к нему, талером, вооружил и повел на казаков. В отряде было человек триста, но казаков они прогнали с большим для тех уроном.

Еще не рассвело, когда от хана прибыл мурза с письмом. Ислам Гирей требовал дань за прежние годы, ибо король Владислав не платил поминок.

— Возьмите в казне сто тысяч, — приказал король Оссолинскому. — Отвезите их хану и обещайте все, что ни потребует, иного пути к спасению у нас нет.

Генералиссимус с мешком денег отправился к Ислам Гирею покупать мир.

Хан Ислам Гирей спал.

— Я приехал говорить о мире, — не без негодования говорил мурзам пан Оссолинский. — Разбудите хана! Он ждет ответа на свое письмо.

— Хан спит, — объяснил терпеливо канцлеру мудрый Сефирь Газы, правая рука властелина.

— Когда же начнутся наши переговоры?

— Утром. Русские любят присказку: «Утро вечера мудренее». А у вас как говорят?

Начинались татарские хитрости. Канцлер опустился на ковер. Сефирь Газы одобрительно улыбнулся и сел напротив гостя. Ударил в ладоши. Появились слуги, расстелили дастархан, поставили кушанья. Сефирь Газы что-то шепнул расторопному мурзе. Тот исчез, и, словно в сказке, заиграла музыка, в шатер впорхнули пери, закружились в сладострастных танцах.

— Я хотел бы всю жизнь мою не выходить из этого чудесного шатра, — Оссолинский взял подушку под бок, вытянул ноги.

Сефирь Газы закивал головой.

— Ты умный, — сказал он Оссолинскому. — Я тоже умный. Но скажи мне, много ли людей ваших знают, что ты здесь?

— Об этом знает король и два-три верных человека.

— Ох эти верные! — вздохнул Сефирь Газы. — Успех нашего дела будет зависеть от того, пронюхает Хмель о переговорах или нет. Он, как настоящий татарин, — очень хитрый человек.

— Ходят слухи, будто Хмельницкий принял ислам?

Сефирь Газы засмеялся:

— Я не знаю, какому Богу молится гетман. Он сам, как Бог, вездесущ. Только и на Хмеля есть Сефирь Газы… С чем ты приехал к нам?

Вопрос был задан столь приятельски просто, что Оссолинский сразу проник в суть его и подарил Сефирь Газы из своего собственного кармана три тысячи талеров.

Словно солнце взошло. Разговор пошел тот, который должен был начаться только утром.

Договорились: Польша обязуется уплатить дань хану за прошлые годы, по шестьдесят тысяч за год, а впредь посылать будет в Бахчисарай по тридцати тысяч золотых червонцев. Уже на следующем сейме Польша обязуется передать ханскому послу пятьсот тысяч, а теперь, ради дружбы и успокоения, необходимо дать хану сто тысяч и еще сто тысяч войску.

— Я не знаю, сыщутся ли такие деньги в таборе? — засомневался канцлер.

— Сыщутся, — успокоил его Сефирь Газы. — Иначе хан не сможет уговорить беев и мурз прекратить войну.

— Так нельзя ли разбудить хана, чтобы подписать наши договорные статьи? — спросил Оссолинский.

— Нельзя, — покачал головой Сефирь Газы. — Хан Ислам Гирей — великий хан. Даже я страшусь его гнева. Разве этот шатер разонравился гостю?.. Как по-польски звучит русская пословица: «Утро вечера мудренее»?

— Не помню, — признался Оссолинский. — Видимо, и впрямь пора ложиться спать.

Его разбудили пушки. Казаки и татары шли приступом на Зборов. Оссолинский оделся, умылся, но из шатра не выходил, помня вчерашний разговор о хитром Хмельницком.

«Какая невыносимая жестокость правит миром!» — думал он.

Под стенами Зборова и в Зборове умирали люди, хотя о мире уже было договорено. Смерти этих людей ничего не смогут изменить. Ничего не изменится, если даже город падет под ударами. Его разграбят, сожгут, жителей его вырежут, но войне все равно конец. Кровавая вакханалия продолжается только потому, что хан досматривает сны, тешится с наложницами или просто не торопится к делам.

Закричали муэдзины. Татары молились Аллаху, привлекая к себе его внимание, ожидая милостей. Но Аллах уже совершил свою милость, он дал всем несчастным, собравшимся среди низин реки Стрипы, самое великое богатство, которое у него было — мир. Однако земные владыки имели на этот счет свое особое мнение.

Оссолинскому принесли кушанья.

«Боже мой! — думал канцлер. — Уж не тело ли человеческое предлагают мне, не кровь ли?»

Пересиливая тошноту, он отведал с каждого блюда, выпил предложенные напитки.

Ни Сефирь Газы, ни кто-нибудь из мурз не появились.

«Что они затевают? — И догадался: — Им нужен Зборов, им нужна добыча — драгоценности, деньги и милый сердцу полон!»

Зборов пал после десятого приступа. Защитникам роздыху не давали. Одна волна наступающих сменяла другую. И снова не обошлось без предательства. Мещане открыли казакам ворота.

Королева Мария, мадам Гебриан, фрейлины де Ланжерон и Женевьева де Круа слушали сказку.

Сказывал мужик, по второму разу сказывал.

В первый раз вздумалось ему позабавить той сказочкой проезжую да перехожую братию в шинке. Королевский соглядатай, решив, что сказка сия вредная, а по военному времени небезопасная, схватил мужика и отправил в тюрьму.

Оказалось, мужик этот — собственность князя Вишневецкого.

Князь потребовал немедленно выдать ему его человека. С Вишневецким почли за благо ссоры не заводить и злополучного бахаря из тюрьмы привели в покои королевы, ибо она пожелала слышать сама страшную для королевства сказку.

Мужика причесали, умыли, дали ему чистый кафтан, и теперь, стоя перед первыми паннами королевства, он с жаром рассказывал сказку, которая сначала чуть было не погубила его, а потом вознесла до королевского дворца.

Мужик смекнул: не прошибиться ему нужно! Ой не прошибиться! Вдарился он королеве в ножки, а когда его подняли, как бы и онемел, и ослеп, загородя глаза руками.

— Что с ним? — спросила королева слуг.

— Ослеп от красоты ее королевской милости! — звонко выкрикнул мужик и тотчас осип и проскрипел, показывая на горло: — Немею. Горло ссыхается!

— Дайте ему вина! — сказала королева.

Герцогиня де Круа поднесла мужику серебряный кубок. Он выпил вино до дна, почмокал толстыми губами.

— Вот оно чего королева-то наша пьет, государыня! — сказал он, обращаясь к слугам, сияя синими пуговицами глаз. — Сладкости неописуемые, ароматы ангельского чина!

Королева и ее дамы улыбались.

— Расскажи нам сказку…

— Ох, горе мое соленое! — мужик покрутил головой. — Ну, так и быть, слухайте. Жила-была королева Елена. Была она прекрасная, но премудрая. Выкормила королева Елена вошь с кабана. Держала вошь в стеклянной банке: кто отгадает, что это за зверь, за того обещала замуж пойти, ну а кто не отгадает, а на ее королевскую прелесть польстится без ума, того — казнить. Смелых много, а умных мало. Многие ходили зверя отгадывать, да и распрощались с головами.

И пришел тогда к королеве Шелудивый Буняка. Веки у него до земли росли, два мужика те веки вилами поднимали. Редко глядел Буняка на свет Божий, но зато видел на сто миль. Подняли ему веки, воззрился он на банку со зверем да и говорит: «Вот так диво! Да это ж вошь!»

Королеве делать нечего, отдала она Шелудивому Буняке королевство, но замуж за него не захотела пойти. Слишком гордая была, вот и убежала.

Подняли Буняке веки, увидал королеву и погнался за ней, как ветер. Королева, уходя, горы сыпала, чтоб остановить Буняку. Те горы от Киева до Львова стоят. На Подгорцах королева окопалась, около города Плесника. Тут как раз шел польский королевич. Полюбились они друг другу, и стал королевич защищать королеву. Да Буняка саблями не махал, из пушек не палил, он только крикнул, а земля и затряслась.

— Ты, королевич, хочешь войском боронить вероломную, отнять у меня жену? Отец твой давал тебе войско с наказом. А наказ был держаться правого пути, если ты не хочешь погубить себя, войско и все королевство.

Королевич и Елена хотели бежать, но Буняка окружил их чарами. Они с места не могли сдвинуться среди горных теснин!

Тут рассказчик вдруг всплакнул.

— Жалко! — сказал он очень хриплым голосом. — Невозможно, как мне их жалко. Немею.

Королева милостиво посмотрела на герцогиню де Круа. Прекрасная панночка наполнила серебряный бокал вином и вдругорядь поднесла мужику. Тот выпил вино, потряс в себя сладкие капли и ободрился.

— Ну, значит, что ж! Теснота, скалы кругом жуткие, как в колодце, а Елена за ненаглядного королевича держится, смерть ей с милым — мила, жизнь с постылым — невыносима. Вот и заклял их Буняка Шелудивый страшным заклятием: «Ты, королева, со своим даром, казною и людьми, провалишься. Только раз в год, в ночь перед Пасхой, и то на единую минуту, ты будешь выходить на землю со всею пышностью и богатством. И ты, королевич, провалишься со своим войском. Будешь терпеть кару до той поры, пока Польша погибнет. Тогда каждый год в пасхальную ночь станет разверзаться ход до твоего подземного жилища. Кто будет счастлив, тот войдет к тебе. И ты спросишь: «Пора ли уже?» И если ответит: «Уже пора для тебя!» — тот станет твоим избавителем. Тогда ты войдешь и отобьешь свое королевство». Тут и сказке конец.

Мужик замолчал, опустил голову.

Королева сидела задумавшись.

— Народ беспокоится о судьбе королевства, — сказала печально. — И оставляет надежду. Сказителя надо наградить.

— Ваша королевская милость! — воскликнул мужик. — Дозвольте туфельку вашу поцеловать!

— Вот и новая сказка! — улыбнулась мадам Гебриан.

Королева поднялась. Мужик опустился перед своей королевой на пол и чмокнул обе туфельки.

Герцогиня де Круа дала мужику золотой, и его отпустили с миром.

Сказки предвещали недоброе, по всей Польше передавали слова короля, сказанные им перед войском, после Зборова.

— При предках наших из поколения в поколение поляки были доброго храброго сердца и рыцарством своим славу добыли себе и потомству. Про то нашим хроникам не стыдно было писать. Вы, нынешние поляки, — злой народ, ибо предков своих добрую славу сгубили. Ваша добыча — злая гибель отчизне. О делах ваших в хрониках писать не годится. Меня, монарха своего, неприятелю уж совсем было выдали по трусости своей. Под возами от войны прятались и в возы. Юбок не было — полезли бы и под юбки от страха. Прислуга ваша, повара, возничий — храбрее вас оказались. Упаси меня Господи против неприятеля ходить с такими, как вы, злыми предателями. Буду требовать сейма, чтобы взял с вас деньги для найма иноземного войска, которое такого предательства, какое выказали вы своему королю и своей отчизне, себе не позволяет. Вы, шляхта, для отчизны своей — горше неприятеля. От меня вам ласки королевской не будет.

Молчало войско, слушая обидные, но ведь справедливые слова. Вся Польша смеялась над горе-воинами. Да только вдруг нашелся козел отпущения. Тут и ободрились все, загораясь общей ненавистью.

Юрий Оссолинский всему виной. Он! Он! Кто же еще короля и всю Речь Посполитую Хмелю и хану головой выдал? Убить его!

Пришлось канцлеру затвориться в своем доме. Ожидая худшее, он отправил свое имущество в Гданьск, где у него были наняты корабли.

В эти шумные дни тихо и неприметно для публики умер польный гетман Фирлей. Збараж для него даром не прошел. Пуля миновала, болезнь — не пощадила.

А вот Адаму Киселю опять милости и радость. Ян Казимир пожаловал его киевским воеводою. И поехал Адам Кисель в свое воеводство к черту на рога.

В те дни в Варшаву прибыли на сейм послы Хмельницкого. Вместе с послами приехал киевский митрополит Сильвестр Косов, приехал занять свое место в сенате, где ему надлежало говорить об уничтожении унии.

На проводах Богдан Хмельницкий сказал ему напрямик:

— Ты, отче митрополите, если в речах своих не будешь стоять за нашу правду на ляхов да если с изменою начнешь говорить против казацкой воли, то, конечно, будешь в Днепре!

Гетман знал: Косов косит в польскую сторону, но усадить православного иерарха в сенат — победа под стать Пилявцам.

Митрополит, сопровождаемый свитой, подошел к дверям сената, но его тотчас окружила стража, оттеснила, втолкнула в карету, настегала лошадей, все это под смех собравшихся ксендзов.

О позоре киевского митрополита говорили, но недолго.

2 декабря 1649 года в Варшаву на сейм прибыл князь Иеремия Вишневецкий. Короля так не встречали…

Перед князем ехало сто человек слуг на аргамаках в доспехах, сам на белом коне, одет в платье воина. За ним двести человек мушкетеров, а в толпе с полтысячи из его челяди, чтоб кричали князю «Слава!»

Вся Польша глядела на князя с надеждой. Оссолинский с королем трех дней не навоевали, а он, князь Иеремия, семь недель в осаде сидел, будь у него все войско — привел бы ныне на веревке и Хмеля, и хана. Слава Вишневецкому! Дать ему булаву!

Богдан Хмельницкий держал на ладони монету. Свою монету. Собственную. Его, Богданова, имени. На одной стороне имя, на другой меч. Пани Елена увидала монету и воскликнула:

— Богдан! Ты теперь совсем как царь.

— Я гетман, — сказал сурово Богдан. — Выбрось из головы эти дурости. Ты баба, вот и наряжайся. Мало, что ли, я тебе всякого навозил?

— Я возьму эту монету себе на память.

— Возьми! — и тут гетман щелкнул себя ладонью по лбу. — Я же тебе этакую забаву привез!

Вышел из комнаты, распорядился, и скоро дюжие казаки внесли и поставили у стены то ли колоду, то ли буфет. Пани Елена, обиженная Богданом, посмотрела на сей подарок искоса, но тут словно с глаз ее спала пелена, обида прошла. К ней в комнату прибыл сам древний Краков. То была копия собора Девы Марии. Собор-часы. Казаки поставили часы к стене, ушли, но один человек остался.

— Разрешите завести? — спросил он гетмана.

— Заведи, Крюйс.

Человек открыл ключом дверцу, что-то сделал с механизмом, перевел стрелки. Ключик спрятал в тайник, под крышей.

— Завода хватает на сутки. Механизм на диво тонкой и сложной работы, неумелые руки могут его искалечить.

— Хорошо, Крюйс. Будешь приходить и заводить часы сам, — сказал Богдан.

Часовых дел мастер откланялся.

И четверти часа не прошло, как на башне собора отворилась дверь. В двери появился трубач и заиграл сигнал. Он сыграл его трижды и скрылся, дверь за ним затворилась.

— Чудо как хорошо! Богдан, радость моя, благодарю тебя за подарок!

Пани Елена обняла сурового своего мужа и поцеловала.

Гетман оттаял, но им помешали.

— Кто? — спросил Богдан.

— Я, Выговский, — ответили из-за двери, — Русские послы ответа ждут.

— Ах, им ответ нужен! — вспылил Богдан, и шея у него покраснела от досады. — Иду.

Перед гетманом стояли два серьезных, непугливых человека. Один одет, как мещанин, другой в стрелецком кафтане. Приехали они от путивльского воеводы Прозоровского с письмом. Богдан принял письмо, тут же прочитал. Воевода требовал наказания городовому атаману Конотопа за то, что в грамоте написал титул московского царя непригоже, не сполна. И еще воевода жаловался на казаков, которые своевольно переселяются на земли Московского государства.

— Не успел я из обоза домой приехать, а с государевой стороны уже поехали с жалобами… Только я знаю и вижу. Ездите вы для лазутчества. Вот и скажите своему воеводе: не только мои люди на земли ваши садиться будут, но пусть и меня с казаками в гости под Путивль к себе ждут вскоре. Вы за дубье да за пасеки говорите, а я все ваши города и Москву сломаю! Кто на Москве сидит, и тот от меня не отсидится за то, что не помог мне ратными людьми на поляков. Я с вашим государем не мирился и креста ему ни в чем не целовал, а который польский король с государем мирился и крест целовал, тот помер. Мог бы государь, Бога не боясь, помочь нам, да не помог. А потому говорю вам не тайно, в открытую: ждите меня под Путивль и под Москву. Вон с глаз моих!

Посланцы повернулись, пошли от гетмана, и он закричал им вослед:

— Казнить бы вас, лазутчиков, да я вам эту казнь отдаю! Получше вас королевские послы были — и тех я казнил!

Обида клокотала в Богдане. Такую победу у него украли под Зборовом! И все московский царь! Он, видишь ли, клятву преступить не может. Государи для того и клянутся, чтоб жить без оглядки. Клятвы в книге судеб, а книги те на небе, никто их не видел, не читал, кроме Бога да его святых писарей.

Однако уже через неделю, принимая гонца брянского воеводы, гетман говорил иное:

— Крымский хан звал меня повоевать Московское государство. Я Московское государство воевать не хочу и крымского хана от того злого дела отговорил. Я хочу государю вашему служить, где ни прикажет. Разве так бы мы теперь стояли, пожалуй нас государь помощью военной. Ляхи теперь опять воспрянут. Опять быть войне. Ну как же мне царю московскому написать, что сказать, чтоб пожалел он нас?! — и заплакал настоящими слезами.

Савва Турлецкий возвращался в свой замок, отправив наперед полтысячи наемников. Торжественный вход он решил превратить в трагически-умильный праздник. Все было придумано замечательно. Сотни детей, стоя по обочинам дороги, распевая духовные гимны, будут закидывать открытый возок епископа осенними цветами, девушки в нарядных одеждах образуют коридор из вершинок осенних берез и других деревьев, у которых листья златобагряны. По тому коридору епископ, выйдя из возка, проследует в храм. На паперти он повернется к пастве, благословит ее, и все люди станут на колени, а он скажет им: «Кто старое помянет, тому глаз вон!» И, отслужа молебен, велит поставить во дворе три бочки с собою привезенного вина и велит изжарить трех быков.

Народ стоял и ждал приближения процессии. Впереди монахи-доминиканцы несли вчетвером большой латинский крест, за ними шли церковные чины со знаменами, несли на носилках деревянные статуи святых Яцека и Станислава — покровителей Малой Польши, и, наконец, двигалась повозка в виде ладьи, в которой восседал в полном облачении Савва Турлецкий.

Дети действительно стояли с цветами, а девы с ветвями, но почему-то цветы не летели под ноги шествию.

«Сигнал, что ли, забыли дать?» — нахмурился его преосвященство и поднялся в ладье, чтобы благословить народ. Едва епископ встал, как в него полетели цветы, но к цветам было прицеплено еще кое-что: дохлые кошки и дохлые крысы, тухлые яйца, кочаны провонявшей капусты, коровьи лепехи, конские котяхи…

Девы, вместо того чтобы устроить свод из веток, стали лупить монахов и священников. И такое пошло безобразие, такая пошла вонь, такой сатанинский смех, что монахи кинулись бежать, как бараны, сквозь строй детей и девиц, получая свою порцию гадости и побоев.

Укрывшись за стенами замка и еще не стерев с лица и одежды нечистот, епископ с бранью накинулся на командира наемников:

— Куда вы смотрите! Почему допустили надругательство над священством? — и приказал: — Немедленно поставить виселицы. Две дюжины виселиц. И чтоб ни одна не пустовала!

Смех перешел в рыдания, солдаты вышли из-за стен и стали хватать людей, но рыдания тотчас заглушила пальба. Явились казаки и отбили своих.

Ночью Савва Турлецкий с пани Деревинской бежал потайным ходом в разоренный дом над озером и оттуда через заходившую ходуном Украину в Варшаву.

Павел Мыльский, отпустив повод, ехал над рекою, и сердце у него билось, как бьется птаха в ладонях. Страшно ему было и хорошо. Оттого хорошо, что наконец-то Бог привел в родные края. Только чем оглоушит родина непутевая? Может, и грех такое о родине сказать, — сами, знать, непутевые, коли покоя нет, да ведь родина — не земля, не вода, не небо. Родина — это сразу все: и земля, и вода, и небо, и люди, и дома, птицы на деревьях, скот на пастбищах, запах дыма, запах еды, запах питья, запах волос любимой… Потому что все это на земле неодинаково, все не так, как за соседним бугром.

У старых ветел, где когда-то высекли бедную Куму, Павел сошел с коня, напоил его и сам напился.

Вот тут, за увалом, стоит его родное село Горобцы. Века стоит… Стояло, покуда Вишневецкий не спалил.

Павел вспомнил атаку на казачьи окопы, и как потом пришлось удирать, тащить на горбу своего разорителя.

«А к тебе, князь, я за своей наградой еще наведаюсь, — подумал Павел. — Мне второе сельцо сгодилось бы. Пора ведь и остепеняться».

Тоска сжала сердце. Ну вот выедет на бугор, а там, за бугром, — ковыль.

Подтянул подпругу, огладил коня ладонью: медлил, боялся последних шагов. Сел в седло. Поехал, поглядывая по сторонам.

Вот они, Горобцы!

И понял, что ошибся. Это было другое село. Ни панского дома, ни бесконечной улицы. Вместо церкви — сарайчик с маковкой.

Пан Мыльский дал коню шпоры и поскакал, угнув голову в плечи. Подумалось: так, наверное, призраки по земле скачут, покоя ищут.

И вдруг Павла осенило: «Господи! Какие я собирался Горобцы увидать? Прежних-то нет! Нет их! Спалили, перепахали».

Тихонько натянул повод. Конь перешел на шаг и стал.

Павлу захотелось, чтоб он и вправду ошибся дорогой и заехал не туда. Мать могла и не добраться до Горобцов. Шляхту ведь и били, и топили…

Рука нащупала пистолеты на поясе. Хозяйничать явился? Земли захотелось? Получай землю.

Помереть ему не страшно было, да только по-дурному помереть кому же охота?

Павел спрыгнул с коня и увидал: белый камень. Из-под земли выпирает. Потянул коня за узду, подошел к тому камню, нагнулся, потрогал. Камень был не теплый, не холодный.

«Как рыцарь на перепутье», — подумал о себе пан Мыльский с усмешкой и вдруг понял, что так оно и есть, на перепутье.

Снова потрогал пистолеты. Проверил заряды, подергал саблю в ножнах. И услышал — поют. Детишки поют.

И только теперь увидел: гуси летят на юг.

Пан Мыльский поставил ногу в стремя, взлетел в седло, поскакал. У дороги, в канаве, спрятавшись от взрослых, от ветра, сидели три дивчинки.

— Это Горобцы? — спросил он.

— Горобцы.

— А пани Мыльская в которой хате живет?

— У нее хаты нема, — сказала одна девочка.

— Нема? — переспросил Павел, и сердце его полетело в пустоту.

— Она в хоромах живет.

— В хоромах?

— Вон на горке!

— На горке?! На горке она живет! — Павел хлопнул ладонью по крупу коня и поскакал через село, видя лишь горку да большой дом из белых новых бревен.

Уже у крыльца опамятовался: не сгубить бы старушку нежданным своим появлением. Послать бы кого к ней, чтоб подготовили. Он спрыгнул на землю и стоял в нерешительности. Дверь отворилась.

— Мама, — сказал он. — Это я.

Виновато сказал, будто своей волей шастал по белу свету.

— Бог не оставил нас, — сказала пани Мыльская, сходя с высокого крыльца и обнимая сына. — Ступай в дом, я поставлю коня.

Уже на другое утро Павел Мыльский впряг вола в соху — его подарили односельчане пани Мыльской — и пошел пахать под пар землю, какую отвели им с матерью новые хозяева жизни.

Узнав от матери, какое существование им теперь предстоит: сам паши, сей, убирай, молоти, — вскинулся было в ярости, как лев, но мать сказала ему:

— Эти люди спасли меня от смерти. Дали мне кров, зерно, одежду, поле. Я не хочу им зла. Я хочу жить с ними в мире.

— Так кто же мы теперь? — спросил Павел, не поднимая голоса. — Шляхта, казаки, крестьяне, рабы?

— Шляхту в Горобцах не потерпят, перебьют. В казаки же не примут, помня, что ты воевал на другой стороне. Крестьянствовать мы не сможем. Крестьянская работа умения требует.

— Так кто же мы?

— Люди, Павел. Нам разрешено здесь жить и кормиться… — Она сказала это и замолчала, в печали подняла глаза на сына. — Уйдешь?

Сел, безвольно опустив руки.

— Мама, я с тобой хочу быть. Дома. Я устал.

Теперь Павел шел за волом бороздой, налегая на соху. Старая пашня хоть и заросла, но целиной не успела стать. Он вдруг признался себе, что всю жизнь его манила тайна крестьянства. Князья строили замки, воевали, хитрили, добиваясь почестей, а вместе с ними вся иерархия «лучших людей» хитрила, воевала, добивалась, но чего? А эти трудолюбивые пчелы были верны одной земле. Они всё пахали, всё сеяли, косили, молотили… И ведь это за них, за трудолюбивых пчел, за их землю, за плоды их труда шли войны, совершались подлоги, убийства…

Павел удивлялся! Всему!

Удивлялся, что жив. Удивлялся, что нашел мать, ожидающей его и дождавшейся. Удивлялся своей терпимости. Сказали: паши — пашет! Да еще как пашет! Не хуже, чем они, трудолюбивые пчелы, не хуже раба.

Павел прикрыл веками глаза, заставляя себя представить поле боя, там, под Збаражем: кровь на траве, внутренности лошади, убитой ядром, убитых людей во рву, перед валом, и в поле. Сколько их там было? И содрогнулся спиной. Почему ту жизнь, где было столько боли, столько смерти, он считал лучшей, чем эта, где пыхтит боками вол, где небо, земля и птицы?

«Да уж не обманываем ли мы себя, почитая свою жизнь более высокой, красивой, осмысленной?» — задал Павел вопрос вопросов и повел глазами по своему прошлому. Походы, страх смерти, плен, раны…

— Эй! — окликнул Павла старик Квач, ломая, однако, перед паном и шапку, и спину. — Бог помочь!

— Спасибо!

— Давай пройдусь бороздой, а ты отдохни.

— Ничего, я сам.

Старик подошел, оглядел ярмо, что-то подтянул, что-то ослабил.

— Кончилась, что ли, война-то? — спросил, заглядывая в глаза, чтоб неправду углядеть, коли случится.

— Замирились, — сказал Павел осторожно.

— Надолго?

— Боюсь накаркать, старик.

— Ненадежный, значит, мир?

— Ненадежный, — вздохнул Павел.

— Ну а ты как? С кем воевать пойдешь, коли придется?

— Я теперь дома лучше посижу.

— А не дадут?

— Не дадут — за гетмана буду воевать. Моя землица в пределах Войска Запорожского, да и мать мою казаки не обидели.

Квач обрадовался.

— Ты это на сходке скажи, чтоб казаки в тебе не сомневались.

— Цоб! Цоб-цобе! — закричал пан Мыльский на вола и пошел, пошел ломить еще одну борозду.

Прискакали в Горобцы братья Дейнеки. Втроем. Пьяные. Плачут. Из ружей палят. Такая пальба, словно враг наступает. Привезли Дейнеки бочку вина, где только им Бог послал!

— Пей! Поминай брата нашего! Пей, все равно пропадать! Хмельницкий народ предал полякам!

Опять старуха Дейнека в черное оделась: сына ее удалого, из двойняшек, Хмельницкий на кол посадил. Всей-то вины — утопил шляхтича с женой, будто мало их топили. И не ради забавы утопил — за обиды. Тот шляхтич был из Корецких, отпрыск. Князь, дядя его, виселицы в имении понаставил, а этот уши крестьянам придумал резать. За то, что работать на него не пожелали. А кто же нынче на панов спину будет гнуть? Нет больше хлопов на Украине! Все вольные!

Собравшись у бочки, люди поминали Дейнеку, думали, что же теперь будет? Кто-то передал слух: в Немирове атаман Куйка своим людям так говорил: «Дадим нашему пану три пары волов да четыре меры солода. Довольно с него будет. Лишь бы с голода не помер».

— Наш-то пан вернулся? — спросили Дейнеки.

— Вернулся.

— А пошли-ка сшибем ему голову!

Ворвались в дом — нет пана Мыльского.

— В поле он! — подсказали мальчишки.

Примчались в поле, а там крестьянин в пропотелой рубахе землю сохой ковыряет. В упряжке всего один вол.

— Где твой пан? — спрашивают Дейнеки.

— Я и есть, — сказал Павел, отирая пот с глаз.

— Если ты пан, — не поверили Дейнеки, — то мы — их величество.

Прибежали люди, загородили Павла от Дейнек.

— Да не тронем мы его! — отмахнулись. — Этот пан спекся… Да и не прежних теперь бить надо, а новых. Того же Хмельницкого. Он народ в ярмо гонит, а себя не забыл. Сам себе город Млиев пожаловал. Конецпольский с того города двести тысяч дохода имел.

— Что же делать? — спрашивали люди у Дейнек.

— Мы за Пороги уходим. Там казаки, собрав раду Хмельницкого скинули и выбрали над собой гетманом честного казака Худолея.

Двинулись опять все к бочке. И непонятно стало: поминки это или праздник?

Тут вдруг ребятня набежала:

— Казаки скачут!

— За вами! — решили люди, глядя на братьев Дейнек.

— Пусть поищут ветра в поле! — сказали братья, сели на коней, и только их и видели.

Казакам до Дейнек не было дела, они привезли сразу два универсала: один от гетмана, другой от короля.

Гетман сообщал об устроении в Войске Запорожском пятнадцати полков: Чигиринского, Черкасского, Каневского, Корсунского, Белоцерковского, Уманского, Брацлавского, Кальницкого, Киевского, Переяславского, Крапивнянского, Полтавского, Прилуцкого, Миргородского, Черниговского. В реестр этих полков было записано 37 549 казаков.

— А другие, которые не в реестре, но кровь за Украину пролили ту же самую, красную, тем куда? — спросил у гетманских гонцов удалец, неведомо откуда взявшийся возле винной бочки.

— О тех ничего не сказано, — ответили казаки строго. — Велено всем возвращаться к панам.

Ропот прокатился глухой, но боязни в нем не было.

— Вы на нас зверьми не глядите! — сказал гонец. — Нам велено универсалы зачитать, а это ваше дело — слушаться их или жить, как совесть вам велит.

Гетман грозил, а король того пуще.

«Всех, кто станет бунтовать, укрощать будет коронное войско и Войско Запорожское».

— Спелись! — грянул молодец и сунул Квачу пустую чару. — Нацеди еще.

Гонцы гетмана, не дожидаясь, пока их прибьют, ускакали.

— А ты кто будешь? — спросил Квач казака. — Не упомню.

— Да это же муж Кумы! — узнали женщины.

— Вернулся, значит!

— Хватит с меня, навоевался. Сами вон слышали, сколько мы себе свободы навоевали. Раньше был один шиш, теперь два шиша. Вот тебе и Хмельницкий! Ладно, будет рада, несдобровать гетману.

Генеральная рада собралась в марте 1650 года. От этой рады в сердце гетмана остались страх и унижение.

— Нам под панов идти?! — кричали не попавшие в реестр. — А кто тебе, гетман, дал победу под Корсунью? Кто с Кривоносом под Константинов ходил? Кто под Пилявцами стоял, подо Львовом, Збаражем, Зборовом? Гей! Не надобен такой гетман!

За обиженных горой стояли миргородский полковник Матвей Гладкий, сын Максима Кривоноса — Кривоносенок, а главное — Данила Нечай.

— Данилу в гетманы!

— А уже есть гетман! Запорожцы Хмельницкого скинули. Худолея поставили.

Сердце у Богдана болело, виски ломило, подташнивало, но он брал в руки булаву и вставал перед толпой казаков: не поле — страшный суд.

— Поддели меня проклятые паны, — оправдывался он перед казаками. — Хан грозил в спину ударить. Или вы не знаете этого? Знаете! Убить вам меня есть за что, только, думаю, еще пригодится моя голова Украине. Мы еще и полдела не сделали. Много ли мы земли из панской неволи выбили? Всего три воеводства — Киевское, Брацлавское, Черниговское. Нет, казаки, на Зборовских пактах долгого мира мы не устроим. Составление реестра — пустое дело, шляхте глаза отвести. Дело это временное.

— В неволю не пойдем, временная она или вечная!

Пришлось составить шестнадцатый полк — Нежинский, а недовольных осталась тьма. Записали в реестр еще сорок тысяч, назвали казаков этого реестра «охочими людьми», «компанейными». Придумали войско для гетманова сына Тимоша, записали в него еще двадцать тысяч.

С тем и разошлись: казаки, недовольные гетманом, а гетман — своей слабостью перед казаками.

Первое, что сделал Хмельницкий после рады, взял себе на службу двадцать тысяч татар — охранная грамота от своих бунтарей. Приближая Данилу Нечая, сговорил выдать свою дочь за его брата Ивана. Отправил Яну Казимиру верноподданническое письмо: «Посылаю войсковые реестры и просим Вашу королевскую милость извинить, если покажется, что по статьям Зборовского договора следовало бы еще больше уменьшить число войска, потому что мы уже и так имели большие затруднения при определении числа нашего войска. Те, которые по заключении мира умертвили урядников — панов своих, наказаны по мере вины. Мы и впредь, сносясь с воеводою киевским, будем стараться свято охранять покой, преграждая непокорным путь ко всяким мятежам. О том только просим Вашу королевскую милость, чтоб войска коронные не приближались и тем не причиняли тревоги в народе».

Это письмо Богдан Хмельниций, перед тем как отправить, показал Адаму Киселю, прибывшему в Киев, чтобы занять воеводское место.

Богдан Хмельницкий приехал к воеводе на обед, чтобы казаки поняли: присутствие в Киеве Адама Киселя желанно, полезно, а не только формальность, исполнение статьи Зборовского договора.

— Ах, жизнь! — говорил Богдан, глядя не без грусти на поседевшего Адама Киселя. — Сколько она нами повертела за три года?

— Да, три последних года равны иным трем десятилетиям, — согласился Адам Кисель.

Глаза его остро блеснули.

— А помните, гетман! Я подарил вам при нашем свидании в моем варшавском доме чурбачок?

— Чурбачок? — удивился Богдан, на лице его отразилось недоумение.

— Вы мне подарили древний русский шлем, а я вам деревяшечку. У меня привычка — из дерева резать… дворцы, зверушек…

Богдан смущенно крякнул в кулак:

— Запамятовал.

— Я подарил вам башню Московского кремля… Наша встреча произошла после моего посольства в Москву.

— Значит, я не сам по себе ищу участия России, а с вашего благословения.

— О нет! У меня одно желание — сохранить Речь Посполитую великой и могучей. Это мое искреннее желание, как искренне, впрочем, и другое: я желаю, чтобы католицизм оставил свои притязания на русские души.

— Отчего же так происходит, пан воевода? Мы оба желаем нашему народу покоя и счастья, но для их достижения идем столь противоположными путями?

— Ваша ошибка в том, гетман, что вы ищете союзника по вере. Москва — столица православия, но и самодержавности. Вы добьетесь воли для своих попов и воловьева ярма для казачества.

— А что мы получим от Речи Посполитой? — усмехнулся Хмельницкий. — Потому и бунт, что паны хотят запрячь Украину в свою роскошную с виду колымагу и погонять, пока у коняжки ноги не подломятся.

— Давайте отвлечемся от грустной этой темы. — Адам Кисель повернулся к слуге, стоявшему у стены: — Принесите мою шкатулку.

В шкатулке лежали четки из сердоликов.

— Вы посмотрите! — показал Адам Кисель. — На каждой бусинке вырезан текст одного из псалмов. Вы видите? Я-то уже слаб глазами…

Богдан прищурился, прочитал:

— «Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня. Многие говорят душе моей: нет ему спасения в Боге!» — Посмотрел на Адама Киселя: — Про меня написано. Ох, поддели меня паны со своим договором. Сорок тысяч казаков! А с остальными что делать? Они меня убьют, а на поляков все-таки поднимутся.

— Но вы видите, какое это чудо! — воскликнул не без досады Адам Кисель. — Какое сказочное мастерство!

— Да, это я вижу. Народ у нас, слава Богу, не бесталанный.

С улицы грохнул выстрел. Накатывал многоголосый шум. В залу вошел польский офицер из тех, кто был при киевском воеводе.

— На замок наступает толпа! Требует выдать ей… вашу милость.

Адам Кисель взял со стола четки.

— Оказывается, не про вас, а про меня написано.

— Я выйду к ним сам.

И опять они были один на один, лицом к лицу — Хмельницкий и толпа рассерженных людей.

Он поднял над головой булаву, и как волны, ударившись о скалу, откатываются, теряя силу, так и люди окружили гетмана, поорали и смолкли. Тогда сказал он им:

— За воеводой Адамом Киселем никакой измены нет. Прислан Адам Кисель на воеводство — королем, который клялся соблюдать мир и не делать ничего дурного казакам.

— Паны уши режут людям! — закричали. — Секут, на колы сажают!

— Слушайте меня! — Богдан снова поднял булаву. — Обещаю вам панов не пускать в имения. А теперь разойдитесь и, смотрите мне, пана Киселя не обижайте. Он один перед сенаторами за нашу правду стоял. Он — нашей крови человек и нашей веры.

Разошлись.

— На этот раз послушались, — сказал гетман, отирая пот со лба.

С недоброй вестью приехал в Чигирин Караш-мурза.

Ислам Гирей собирает под Перекопом войска: турецкий падишах Магомет IV повелел хану идти на московские украйны. Падишаху нужны отменные гребцы на галеры, а лучше русских гребцов нет на белом свете.

— Нет, — сказал Богдан, — на московского царя не пойду. Грабить русских — все равно что самого себя грабить. Передай, Караш-мурза, своему великому хану: если он пойдет на Москву, то я, сложась с донскими казаками и с московскими воеводами, не дам совершиться злодейству.

Гетман знал: хан лжет. Верещак, казачий шпион при дворе короля, сообщил: поход на Москву затевает Потоцкий.

— Ничего изменить нельзя, ибо хан собрал войска! — возразил Караш-мурза гетману.

— А войскам платить нужно, так?

— Так, — поддакнул татарин.

— Сам бы ты, Караш-мурза, сложился войсками с Тугай-беем да сходил бы на Радзивилла. Он у меня теперь большой должник за кума моего. А хану скажи: Хмельницкий вместе с ордой готов на Василия Лупу идти. Я дочь господаря за сына своего сватаю, а Лупу упирается, выгоды своей не видит. Падишах Магомет поход мне этот дозволяет совершить.

Хан с ответом на предложение Хмельницкого не торопился, но мурзам набежать на Литву не запретил.

Костры выхватывали у ночи огромный круг.

Веселые гортанные голоса часовых вспугивали сычей, сычи всполошно кричали, ржали лошади, падали с неба звезды, а в огненном кругу, как в заклятом царстве, недвижно громоздились мертвенные человеческие тела. Это спали невольники.

Чтобы плакать, тоже нужны силы. У людей в огненном кольце даже на слезы не было мочи.

Трехтысячный отряд крымского мурзы Тугай-бея совершил набег на Литву и уводил более семи тысяч полону: молодых мужчин, девушек, детей.

У одного костра голова к голове лежали четверо невольников: литовец Ионас, двое украинцев, Лазарь да Тарас, и русский человек Антип.

— По молдавской земле идем, — сказал Антип, глядя, как извивается над ним пышущая жаром туча дыма, похожая на змею. — Рискнуть бы. Молдаване нашей веры люди, православные. В татарской земле бежать будет некуда. Там тебя не спрячут и хлеба на дорогу не дадут.

— Бегают! И от них бегают! — возразил Тарас. — Другой казак уже трижды на галерах турецких веслом махал, а все казакует.

— Не хотите вы рискнуть, ребята! — вздохнул Антип.

— Дуром не хотим голову потерять. Сам видел, как в капусту изрубили двух литовцев. Случая надо ждать. Верного случая.

Зашевелился маленький, тугой, как бочонок, Ионас. По-русски он знал мало, но ругаться умел.

— Проклятый Хмель! Христопродавец!

Тарас покрутился с бока на бок, аж в животе булькнуло.

— Ханская дружба тесна, как петля на шее. Татары и вас в полон гонят, литву да поляков, врагов наших, и нас при случае прихватывают. Недаром в народе ныне поют: «Бодай тебе Хмельниченко, перша пуля не мынула».

— Дивное дело! — помотал головой Антип. — За меня, русского, московский царь в ответе! За тебя, Иона, твой князь Радзивилл! За Тараса с Лазарем — Хмельницкий и все его Войско Запорожское. И на глазах у трех верующих кресту царей басурманы гонят нас в басурманскую свою неволю. Не угодили мы Господу! Думаю-думаю и придумать не могу — чем я-то не угодил? Злодейства за мной нету: не воровал, соседу козней не строил и не желал ему худого, жил, как все живут…

По-змеиному свистнула длинная тонкая плеть, ожгла говорящих — всех четверых достала. Татары любили молчаливых пленников.

В Варшаве посреди базарной площади очертили черной краской круг, и королевские стражники принесли десять корзин книжек и выдранных из книжек листов, свалили их в кучу и стали с оружием в руках кругом помоста.

На помосте, невзирая на летнюю теплынь, в шубах и шапках, торчали три москаля: думный дворянин, подьячий и толмач. Они были направлены сюда царским послом Григорием Гавриловичем Пушкиным для наблюдения казни над книгами.

Служака отменный, готовый смерть принять, но от государева наказа не отступить, Пушкин донял не только комиссаров, но и самого короля, и Ян Казимир, горько сожалея о собственной слабости, приказал исполнить требование московского посла.

Казни подвергались четыре книги. Сочинение Яна Горчина, напечатанное в 1648 году в Кракове. Автор, заносясь победой короля Владислава над Смоленском, написал, что гордую выю московского царя король подклонил под свои ноги, а государство Московское разорил так, что оно до сих пор оправиться не в силах.

Сочинение Вассенберга, напечатанное в Данциге на латинском языке в 1643 году. В этой книге было несколько обидных для московского царя мест. Во-первых, автор изрек: «Москвитяне только по одному имени христиане, а по делам и обычаям хуже всяких варваров. Мы их часто одолевали, побивали и лучшую часть их земли покорили своей власти». В другом месте Вассенберг объявил, что царь Михаил Федорович был возведен на престол людьми непостоянными. И наконец, в этой же книге замечена еще одна непозволительная вольность. Возле лика короля Владислава, против его левой руки было начертано: «Московия покорна учинена».

Но особенно возмутили боярина Пушкина другие две книги. В одной из них, написанной по-польски, о войне с казаками 1649 года, о государе было сказано такое, чего не только печатать, но и мыслить нельзя. Государь-де из приятелей и соседей в сторону скакнул, он-де изменник и пастырь изменника.

— А разве полякам не известно, — заявил Пушкин во время переговоров, — что государь, не желая кровопролития, блюдя договор о вечном мире, не принял Богдана Хмельницкого под свою руку?

В подтверждение государевой порядочности были показаны польским комиссарам грамоты Хмельницкого, в которых тот настойчиво просил принять Войско Запорожское ради восстановления прежнего государства времен святого Владимира.

Четвертая книга — житие короля Владислава — была напечатана в 1649 году. Царя Михаила в ней называли мучителем, патриарха Филарета — трубачом, а Москву — бедной Москвой.

Польские комиссары пробовали возражать. Они говорили: ни король, ни мы книг печатать не заставляем и не запрещаем. Если книга написана хорошо — ее хвалят, если в ней все негодно и лживо — все над такой книгой смеются. Не печатать книг нельзя — потомки не будут знать о подлинных свершениях и делах государей. Что же касается ошибок в книгах, то их вы просто выдумываете. Патриарх Филарет назван не трубачом, но гласителем. Это дело разное. Нам приходится только удивляться, что вы сами и никто в Московском государстве по-польски и по-латыни не учится.

Боярин Пушкин ответил на это не без гордости:

— Сами вы говорите неученую и неучтивую речь. Мы польских и латинских письм себе в диковину не ставим, учиться им и перенимать у вас никакого ученья не хотим. По милости Божией держим преданный нам славянский язык твердо и нерушимо!

И потребовал за обиды государю и Москве казни князя Иеремии Вишневецкого, который писал к государю письма, пропуская в них царские титулы с умыслом. За бесчестье бояр — заплатить пятьсот тысяч золотых червонцев, а за бесчестье царя — вернуть Смоленск и другие города, которые царь Михаил уступил королю Владиславу. А покидая съезд, сказал:

— Вы говорите, что за книги не ответчики и не знаете, что в них напечатано. Думаю, знаете и радуетесь напраслине. «Пусть Московия исподволь возрастает, чтоб тем с большею силою вконец разрушиться». Вот что написано в ваших книгах. — Тут Григорий Пушкин уставился на литовского канцлера Альберта Радзивилла и сказал ему в глаза: — Вы дали нашим людям сроку. Теперь их родилось и подросло много сот тысяч. Они ратному рыцарскому строю научены и у великого государя беспрестанно милости просят, чтоб позволил идти на неприятелей, которые бесчестят великих государей наших, а нас называют худыми людьми и побирахами.

Разъехались комиссары со съезда в смущении, а на следующем съезде, чтобы выкрутиться, пошли на русских послов в наступление.

— Его королевское величество, выслушав отчет о ваших речах, — сказали они, — решил, да и мы так думаем, что вы многие статьи из предложенных написали сами без повеления своего государя.

— Мы и самого малого дела без наказа государева делать не смеем, — возразил Пушкин.

И когда на новое его требование: сжечь вредные книги — пошли новые увертки, сказал, напусти на себя строгости:

— Если не исправитесь, великий государь наш учинит в Москве Собор. И, королевские неправды на Соборе вычтя, пойдет со всем освященным Собором и синклитом в соборную церковь, куда велит пред собою нести грамоту короля Владислава во свидетельство нарушения вечного договора с королевской стороны, велит положить эту грамоту перед образом Спасовым и пречистой Богородицы и, соверша молебное пение о нарушителях вечного договора, за честь отца своего, за свою собственную и за честь всего Московского государства, стоять будет, сколько ему милосердный Бог помощи подаст. Да и к черкасскому гетману Богдану Хмельницкому о тех ваших неправдах велит отписать, и Запорожское Войско на вас восстанет.

Заседание на том закончилось.

Ян Казимир, услышав об угрозах, сказал Альберту Радзивиллу:

— Я никогда не позволю жечь публично книги. От такой сажи Польша вовеки не отмоется.

О решении короля сообщили Пушкину, он запросил немедленного отпуска посольства на родину.

— Из-за книг может произойти война. — Король был смущен.

Наконец он велел предложить русскому послу следующий выход из положения: книги будут уничтожены тайно.

— Обиды государю нанесены явно, явно надо и сжечь дурные книги! — стоял на своем упрямый русский посол.

На новый съезд комиссары приехали как ни в чем не бывало: вопрос о книгах надо отложить до сейма.

— Нет, — сказал Пушкин.

И вот базарная площадь, и посреди нее пылают листы с укоризнами московскому царю.

— Эй вы! — потрясая кулаком, кинулся к помосту студент.

Путь ему преградили алебарды.

— Эй вы! — кричал он. — Лучше война, чем позор! Так и знайте! Так и скажите королю: лучше война, чем такой позор!

В ту ночь король поехал на совет к канцлеру Оссолинскому, который все еще сидел дома, опасаясь ретивых шляхтичей.

— Ваше величество, вы опоздали, — сказал королю дворецкий. — Канцлер умер.

— Умер! — король побледнел. — Но он мне так необходим.

— Видимо, на небе в нем тоже большая нужда.

— Канцлер оставил меня в неурочный час, — сказал король.

Даже снег в Горобцах пирогами пропах!

Мороз осадил село со всех боков. Все было в инее: колодезные журавли, дымовые трубы, прутики новых садов, воробьи и вороны. Даже воздух, покачиваясь на ветру, сиял на солнце тяжелой серебряной парчой, взыгрывая то розовым, то голубым пламенем. Казаки и казачки заперлись по хатам, и мороз, добираясь до них, рассадил у дверей самых хватких своих ребят. Стоило двери открыться, как они ломились гурьбою в сени, замораживая кринки с молоком, ведра с водой, но, правду сказать, ломились понизу. Поверху из хат перло таким густым теплом, таким злодейски огненным духом горилки, что Морозу крутило красный нос на сторону и слеза его прошибала.

Жизнь, как дерево, отрясла старые листья да и пустила в рост новые побеги. Под Рождество парубки и дивчины снова ходили по дворам с колядками, с песнями. Незло подшучивали над добрыми людьми и делали проказы людям заносчивым. А потом пришли Святки, когда снег хрустит и сияет, когда парубки впадают в мечтательность, а дивчины в тревогу, принимаясь гадать и ворожить.

Одним словом, Горобцы готовились отпраздновать Крещение. В селе все еще радовались миру, не знали, что у поляков клич по воеводствам: посполитое рушение.

Не ведая о том, Павел Мыльский растратил талеры дворецкого пана Фирлея — купил три пары волов, три лощади для хозяйственных нужд, полдюжины коровок да дюжину овец. Селяне порешили давать своим панам на «поклон» по праздникам, но чтоб о барщине или еще о каких поборах и речи не было. Пани Мыльская и сын ее Павел не артачились, и село, принимая беглых да потерявшихся, росло и богатело. Рядом с часовенкой церковь поставили, хоть и деревянную, но большую.

Потому и ехали из соседних сел в Горобцы казаки и крестьяне, чтоб всем миром отпраздновать Крещение.

Поутру все лошади в Горобцах были запряжены в сани, санки, розвальни или оседланы. Скопом поехали к церкви слушать молебен. Это называлось ехать на Офань. От церкви покатили к реке.

На середине реки стоял, пламенел на солнце ледяной рубиновый крест. Чтоб цвет был, лед поливали свекольным квасом.

Полюбовавшись сверху на диво, тронулись на выгон. Отсюда была пробита санная дорога через поле, к лесу, от леса по гряде, там санный путь обрывался, и на выгон надо было скакать полем, без дороги.

В прежние времена победителю дарили коня, по теперешним, трудным — награда была не столь заманчива: пять мешков овса, два мешка муки и боров пудов на пять, с намеком отдать его для общего мирского пира.

Охотников скакать было много. Не ради мешков — ради удальства.

Парубки каждого села имели свой цвет. У одних шапки зеленые, у других красные, у третьих пояса белые. Парубки Горобцов были в синих шапках и в синих поясах.

Павел Мыльский тоже счастья захотел попытать. Конь у него был хороший, тревожило комковатое, из-под буряка, поле, которое спускалось к выгону сверху вниз. Снег на поле был неглубок. Попадет лошадь ногой в рытвину — поломает.

Братья Дейнеки тоже были тут как тут. Косились друг на друга, не беря в счет других лихачей.

Наездники выстроились на выгоне в линию, старик Квач пальнул из пистолета — и началось!

Подняв за собою алмазное облако снежной пыли, вся масса всадников устремилась вверх по тягуну.

Павел Мыльский только чуть пришпорил коня, и тот, по натуре своей неуступа, широким махом вынес пана из тесноты скачки и, никому не уступая первенства, пошел вверх, вверх к лесу, оставляя за собой лихих Дейнек и всех прочих искателей деревенской славы.

Пани Мыльская смотрела за скачками с крыльца своего дома. Она никогда еще не видела сына в настоящем мужском деле и теперь, глядя, как мчится ее кровиночка впереди, улыбалась всеми морщинками. Однако на счастливую эту радость опускалась, как забрало, ледяная шляхетская гордыня: хлопы есть хлопы, а шляхтич — шляхтич. Да как они смеют думать о победе, когда среди них природный рыцарь, в двенадцатом колене рыцарь!

Пани Мыльская и за своими поглядывала, за теми, кто был в синих шапках и синих поясах. Горобцы скакали впереди.

«Мои! — сказала себе пани. — Приди они последними, уж я бы их…»

И запнулась — что было, то минуло.

Павел птицей пролетел по гребню косогора, развернул коня у столба и поскакал вниз по полю, где стояли гурьбой люди. Он не мешал коню выбирать дорогу, побаиваясь бездорожья, но, оглянувшись, увидал: Дейнеки нахлестывают коней и сокращают расстояние. Ожег скакуна плетью, и от жестокой обиды конь, покосившись на седока красным глазом, помчался по полю, готовый проломить стену так стену, небо так небо. И —!

Павел понял, что летит.

Упал в снег. Вскочил. Кинулся к коню. Конь, заваливаясь на бок, суматошно взбрыкивал ногами. Павел встал перед ним на колени. Огладил морду, ощупал ноги. В колдобину попала правая, передняя. Павел ощупал бабку и увидал, что коню больно. Это был всего лишь ушиб, но Павел снял с себя пояс, перетянул коню ногу, поднял его и повел под уздцы на выгон. Мимо скакали наездники, но Павлу было все равно.

Пани Мыльская видела падение сына. Сын встал, поднялся конь. Она ушла в дом и молилась. Не за ее ли «шляхетскую дурость» наказан сын и она сама?

Дейнеки были великодушны. Обступили пана Мыльского, оглядывали, оглаживали его коня.

Дали мешок муки, два мешка овса.

— Твои! И не перечь — обидишь!

Павел обижать Дейнек не захотел.

А праздник раскатывал, раскручивал свое огнеперое колесо.

С колокольни грянул трезвон. Все вернулись к церкви, совершили кругом ее крестный ход и отправились на ополонь, вырубленную крестообразно на льду реки.

Рубиновый ледяной крест подняли, опустили в ополонь, и тотчас все повели лошадей напоить святой водой. Дети пускали в небо голубей — образ Духа Святого, а казаки подняли веселую пальбу — били черта. Да знать, не убили.

Польный гетман Мартын Калиновский собирал в своем родовом замке войска.

Половину января и почти весь февраль 1651 года в Москве заседал Земский собор. На его обсуждение предлагались польские неправды: книги, содержащие укоризны Московскому государству и государю; крымские неправды: хан подговаривал Польшу и Хмельницкого идти на Москву войной; и, наконец, рассмотрение просьб Хмельницкого о принятии Войска Запорожского под руку царя.

Прошлый год выдался для государства неспокойным.

В самом конце февраля поднялся бунт во Пскове, потом в Новгороде, в Тотьме… Во Пскове мир установили только в ноябре.

Вот почему думные дьяки да бояре советовали государю с Польшей войны не начинать и Войско Запорожское жаловать деньгами и всякой иной помощью, только не войсками.

Земский собор решил, однако, принять Малую Россию в лоно Московского государства, но условно, если поляки не исправятся, а по-прежнему станут преследовать малороссов за веру.

Может быть, вопрос этот решился бы и по-иному, да только не было возле государя твердого умного человека, который мог бы вершить великие государские дела.

Ох, не зря в народе говорят: пили на Масленицу, а ломало на Радуницу. Да и как от нее убережешься, от проказницы? В понедельник — встреча, во вторник — заигрыши, в среду — лакомка. В четверг и подавно — широкая. Вся удаль напоказ. В пятницу — тещины вечерки. В субботу — золовкины посиделки, в воскресенье — проводы. Целовальник!

Вот и пришел полковник Данила Нечай к кумушке.

На широкую, когда на конях скакали, одарила его некая казачка такой призывной радостью, и столь она была прекрасна собою, что лихое казачье сердце соскользнуло с белых соколиных крыльев на соломенные ножки, и те соломинки гнулись от робости перед великой панной Красотой. Ах, целовальник, целовальник! Бесшабашная голова!

В Красном вместе с Нечаем было три тысячи казаков. Да на подступах к Красному, в Ворошиловке, стоял сотник Шпаченко с двумя сотнями. Остальное войско располагалось в Ямполе, Стене, Шаргороде, Тульчине.

Ночью сторожевой отряд Шпаченко был окружен конницей пана Коссановского и вырублен до последнего человека.

Не чаяли казаки гостей в прощеный день, а гости и понаехали со своим вином. Упоили казаков вусмерть.

Огонь свечей и сам воздух колебались от движения знамен, вносимых в залу. Перед алтарем, в короне и в боевых доспехах, стоял король Ян Казимир, с ним рядом королева Мария. За ними сонм всех высших чинов Речи Посполитой.

По окончании торжественного молебна прибывший из Рима папский легат опоясал короля освященным в соборе Святого Петра мечом, королеве поднес золотую розу, а королевскому хорунжию Александру Конецпольскому — священную хоругвь. Была зачитана грамота папы, который отпускал грехи всем, кто примет участие в походе на казаков. Королю папа присваивал титул «Защитник веры».

— Какая изумительная роза! — шепнула королева Мария Яну Казимиру, показывая свою награду.

— Увы! Это единственное золото, на которое расщедрился римский папа! — Король улыбался, но это была заученная улыбка.

После церемонии король и королева показались войску.

Гремел салют. Воины были счастливы.

Может быть, со времен Сигизмунда Вазы Польша не знала такого единения, такой готовности идти на врага и победить.

Прощаясь с королевой, Ян Казимир сказал ей:

— Я, кажется, сделал все, что было в моих силах, для успеха.

Он откинул голову, задумался. К хану было отправлено тайное посольство. Король был готов платить и платить, лишь бы хан был в дружбе с Польшей. Тайные агенты отправились на Украину привести в действие весь механизм уготованного предательства. Пора обладателям тайных привилеев вспомнить, кому они служат.

— Да, я сделал все, что мог! — повторил король с уверенностью.

Королева сияла улыбкой, она была воинственной королевой.

Через несколько лет, во время шведского нашествия она будет разъезжать по воинским частям, поднимая дух отчаявшихся, а под Варшавой, во время яростного обстрела, выйдет из кареты и отдаст своих лошадей, чтобы солдаты отвезли в безопасное место пушки. Сама же будет сидеть на барабане, наблюдая за стрельбой батареи.

У короля было только одно сомнение: он не решался выбрать человека, которому можно было доверить общее командование. Коронный гетман Николай Потоцкий нес на себе груз прежних тяжких поражений. Когда-то он не сумел распорядиться двадцатью тысячами жолнеров, так стоило ли отдать под командование гетмана сто тысяч?

Народ хотел видеть во главе войска князя Иеремию. И король склонялся к тому, чтобы вручить армию во власть железного Вишневецкого. Подготавливая почву для такого важного акта, Ян Казимир присвоил князю звание фельдмаршала… И услышал ропот придворной знати.

Оставалось одно: командовать войсками самому.

Местом сбора посполитого рушения был объявлен город Сокаль.

Война приближалась в семимильных сапогах, а в Чигирине вздумали играть свадьбу: Хмельницкий выдал младшую любимую дочь Екатерину за Данилу Выговского.

Данила был под стать брату умен, а красотою среди Выговских он был первый. Да в красоте ли дело? Шил кафтан Богдан навек. Род Выговских в Войске Запорожском был на самом верху, Богдан видел все возрастающую его силу. Выкорчевать Выговских было не за что, опору в них Богдан находил, оставалось одно средство сделать этот могущественный клан вполне своим — нужно было с ним породниться. Вот и сыграли свадьбу. Перед самой войной сыграли.

Казаки и без татар хорошо стояли. На следующей же день после бегства хана они отбили все атаки польского войска, потеряв мало, а у врага уничтожив добрых четыре тысячи жолнеров.

Ночь без гетмана была дождливая, ветреная, но казак сам себе гетман, свое дело знал и делал его не худо, как отцы и деды учили, — рыл окопы да валы насыпал.

Поляки проснулись, а перед ними крепость.

Без гетмана, однако, войску нельзя. Искали казаки Хмельницкого, посылали к хану полковников, но хан гетмана им не показал, а потом и совсем ушел из-под Берестечка.

И тогда казаки стали выбирать себе иного гетмана. Выкрикнули Филона Джалалию. Старый полковник от булавы отказался, но в наказные гетманы пошел.

Поляки стояли, особой прыти от окруженного, обезглавленного войска не ожидая, и поплатились.

Наказной гетман вывел казаков ночью на вылазку, и полк наемников был вырезан подчистую. Победа была немалая. Но тут начались между полковниками споры и раздоры. Одни стояли на том, что нужно напасть и порубать в куски проклятую шляхту. Другие хотели отсидеться. Филон Джалалия был горячий казак, но в бесшабашном нападении он видел погибель Войску.

Поползли по лагерю слухи: измена! Реестровые хотят удрать, уже два полковника перебежали к полякам. Один был Крыса, а назвать второго никто не мог, но все упрямо твердили: два изменника к Потоцкому ушли.

Павел Мыльский сидел в окопе с Тарасом Дейнекой. Дейнеки промеж себя почитали его за старшего брата. Остальных братьев Павел Мыльский так и не узнал, как зовут.

— Мы не Юрко, не Федько, не Богданко — мы Дейнеки: единый человек! — весело отвечали они на вопрос об имени и называли себя по-разному, забавляясь этой своей постоянной игрой.

Было затишье. Король присылал своего дворянина, обещал всем казакам помилование, если они повяжут и выдадут полковников. По этому случаю собралась рада, но часть казаков оставались в окопах, в охранении.

В небе над головами Павла и Тараса напевал свою радостную песню жаворонок.

— Невезучий ты, хлопец. — Тарас поглядел на пана Мыльского сбоку, засмеялся.

— Почему ты так решил?

— Да потому и решил. За поляков воевал, а мы как раз лупили поляков в хвост и в гриву. Стал за нас воевать, нас лупят.

— Ничего! Зато я живучий.

— Это дело не последнее, — согласился Дейнека и кивнул в сторону рады. — Как галки, раскричались.

Рада и впрямь вышла не рада, а выдери глаза! Схватились реестровые с теми, кто в реестре не состоял. Голытьба захотела себе нового гетмана. Выкликнула Матвея Гладкого. Полковник от гетманской булавы напрочь отказался, но в наказные гетманы пошел вместо Филона Джалалии. Королю послали отказ в его требованиях, а вот вести казацкое войско на большой бой Матвей Гладкий тоже не решился.

И тогда явился перед всем войском Иван Богун.

— Слушайте меня, казаки! Я не дам Войску погибнуть!

Лагерь повеселел. Отовсюду неслось:

— Богун приказал!

— Богун тебе задаст перцу!

Казаки совершили несколько вылазок, и все удачные, не такие, как прежние, но все же для осаждавших болезненные.

— А теперь надо уходить, да так, чтоб след наш простыл, пока враги спохватятся.

На губах улыбка, в глазах лезвие клинка. Богун сразу был в десяти местах.

— Да он колдун! — шептали о нем казаки друг другу.

Все телеги, все дерево, какое нашлось в таборе, было переправлено на болото. Вывести войско через топь — вот что задумал Богун. Гатили болото ночью. К утру хлипкая дорога была готова, и Богун приказал переправить для начала пушки, а для прикрытия их послал наперед конный полк.

— Бросают! Реестровые как крысы бегут! Спасайся! Измена!

Разметав все заслоны, толпы потерявших головы людей валили на узкую деревянную дорогу, проламывали ее, давили друг друга, тонули, сбрасывали в топь пушки.

Польский лагерь пробудился от многоголосого вопля, стоявшего над казачьим табором.

Князь Иеремия, не любивший впадать в раздумье, приказал своим хоругвям:

— Вперед!

Поляки ворвались в табор, почти не встретив сопротивления.

Богун сбил вокруг себя конницу.

— Нехай! Пробьемся!

Его полк и все, кто успел пристать к нему, прорубились через польские заслоны и ушли в степь, на Винницу.

С малыми потерями вывел свой полк Мартын Пушкаренко.

Вырвавшись от хана, Богдан Хмельницкий приехал в Паволочь и слег.

Дом, в котором остановился гетман, был просторный, в два этажа, но Богдан выбрал для себя каморку, с окошком в огороды.

Нашли знахарку, Богдан разрешил ей подойти к себе.

— А, дед Барвинок! — говорил он старухе. — Откуда же ты в Паволочи взялся? Ты ведь наш, переяславский.

— Ишь, деда нашел! — ворчала старуха, растирая Богдану грудь тайными снадобьями, но больной упрямо стоял на своем:

— Не хитри, старый запорожец, — говорил он, — я сам хитрый! Ты мне про душу мою растолковывал в прошлый раз, что уж больно горячая она у меня. Ошибался ты, Барвинок! Холодное у меня сердце. Королеву мою, как ведьму какую, вздернули, а я Тимошу слова не сказал поперек. Меня проклятый хан дважды предал, а я ведь к нему опять за помощью кинусь.

— Где болит, показывай! — требовала знахарка.

— Везде болит. Ты ведь сам все знаешь, Барвиночек! В прошлый раз, когда пан Дачевский по голове меня рубанул, ты плоть мою лечил. Теперь душу лечи. Душа у меня изнемогает.

Старуха шептала наговоры, принималась растирать гетману холодные ноги.

— Не щекочись. Барвинок! — слабо улыбался Богдан. — Я тебе вот что сказать хочу. Помнишь, открылся я тебе тогда. Мол, пуще смерти самой боюсь прожить тихую жизнь… Глупый был. Незаметно жить — великое благо, дедок. Да пропади он тот день пропадом, когда я навел на себя всю эту гору. На груди она у меня, уж кости трещат, не вынести.

— Выдюжишь, — говорила Богдану старуха, — все ты выдюжишь, ради нас, старых и малых.

— Про татарчонка, помнишь, говорил тебе! — Богдан застонал от тоски. — Говорил, что этот татарчонок для меня, как цветок папоротника. А он же, цветок этот, он же от нечистой силы. И счастья тому нет, кто поймал тот огонь в ночь на Купалу. Видишь, как все обернулось?

— Ты спи, — говорила старуха, как говорил когда-то Барвинок. — Спи. Сил набирайся. Сегодня тебя одолели, завтра — ты.

Три дня Богдан болел. На четвертый встал с постели и — первая радость: Тимош-молодец времени даром не терял. Уж приготовлены были универсалы о сборе нового войска, и, главное, у гетмана над рукою оказалось двенадцать тысяч татар Малой Ногайской орды и ширинского бея. Иса, сын погибшего в бою под Берестечком Тугай-бея, остался верен казацкому гетману.

Бедствия Войска Запорожского Берестечком не кончились.

Литовский гетман Януш Радзивилл ударил с севера. Беспечность полковника Небабы сыграла с ним злую шутку. Литовская армия скрытно окружила полк под городом Лоевом.

Привыкли казаки к победам, вот и платились за эту свою привычку. Не многие пробились к Чернигову. Небаба погиб.

29 июня Радзивилл окружил Чернигов, обещал помиловать город, если казаки сдадутся без боя. Казаки не сдались. Они выбрали себе полковником Степана Пободайло и встретили литовцев огнем пушек.

Радзивилл начал осаду, отправив к Киеву пятитысячный отряд Гонсевского.

У киевского полковника Антона Ждановича после Берестечка казаков осталось немного. Гонсевский захватил Дымер и Чернобыль. Вступить в большое сражение казаки не отважились. Любая неудача — и Киев остался бы без защиты. Полковник Антон отступил и принялся готовить город к обороне.

Чернигов не сдавался, Радзивилл, понимая, что упускает время, снял осаду. 23 июля он был в Вышгороде. С отрядом Гонсевского армия литовского гетмана насчитывала двадцать тысяч.

Первые атаки на Киев были отбиты, но линия обороны получилась слишком велика, ниточка ее могла оборваться в любой час и в любом месте.

Ночью казаки погрузили на лодки пехоту, пушки, продовольствие, горожан и ушли вниз по Днепру.

В городе осталась конница. Она прикрывала отход целый день до глубокой ночи, а ночью тоже покинула Киев.

Только после полудня 25 июля Януш Радзивилл решился вступить в покинутый город: опасался ловушки.

Хмельницкий не захотел укрыться в Чигирине. Чигирин — окраина. Гетман ехал по городам и селениям Украины, собирая новое войско. Однажды под вечер его небольшой отряд вошел в Горобцы. Остановился Хмельницкий в доме пани Мыльской.

— Экие жизнь шутки выкидывает! — гетман сразу признал Павла Мыльского. — Ты тот самый пан, которого в Варшаве один сердитый мозовец по голове саблей угостил!

— Тот самый, — согласился Павел.

— Шляхтич, а не с Потоцким? — удивился Хмельницкий.

— Был с поляками, а под Берестечком с тобой был.

— Берестечко…

Гетман опустил голову, посмотрел в глаза пану Мыльскому:

— Пойдешь со мной?

— Устал я, гетман. А пуще меня матушка моя устала.

— Что верно, то верно, — согласился Богдан. — Матери да жены больше нас, казаков, устали. Только ведь не мы идем войной, на нас идут. Радзивилл в Киеве. Вишневецкий с Потоцким на Волыни. Передышку и ту нужно силой отвоевать.

В комнату вошел Тимош.

— Отец, старуха какая-то к тебе ломится. С глазу на глаз хочет говорить.

— Пусти! — разрешил Богдан и поглядел на пана Мыльского. — Прости, хозяин. Видишь как, с глазу на глаз хотят ныне с гетманом говорить.

Павел Мыльский пошел из комнаты и в дверях встретился со старой Дейнекою.

— Это наша жительница, — сказал Богдану. — У нее пять сынов было.

— Дверь за собой крепче затвори, — проворчала старуха. — У меня к гетману великая тайна.

Дейнека подняла на Хмельницкого свои огромные, черные, как стоячая вода, глаза.

— Слушаю тебя, мать! — сказал гетман, понимая, что от нынешних матерей, кроме упрека себе, он ничего другого не услышит.

Богдан сидел на стуле, у стола.

— Я пришла за твоей жизнью, — сказала старая Дейнека, и в темной, будто земной корешок, цепкой ее руке иссиня сверкнул прекрасный кинжал.

Она сразу сделала два шага вперед и оказалась перед гетманом. Спастись от удара он мог, только опрокинувшись со стулом навзничь. Богдан не пошевелился.

— Ты уж скажи, за какую вину собралась казнить меня? — спросил он, поднимая на старуху глаза, полные сочувствия.

— У меня было пятеро: двойня и тройня, — сказала Дейнека. — Ты всех у меня взял.

— Они у тебя казаки были?

— Казаки! — Дейнека сдвинула брови. — Ты меня не обманешь, змей. Твоя вина в их погибели. Одного застрелили в голод русские купцы. За мешок пшеницы. Другого ты посадил на кол, после твоего проклятого мира с поляками, а троих ты бросил на болоте. Мне все рассказал пан Мыльский. Он с ними был на том болоте.

— Что ж, убивай, — согласился Богдан и снял через голову большой золотой крест, — твоя правда. Я перед многими виноват.

— Нет, — возразила Дейнека, — ты за себя слово скажи.

— А мне и впрямь легче умереть.

Она смотрела ему в лицо и видела: не лукавит лукавый гетман.

— Я, когда началось все это, за себя бунтовал, а пришлось за всю Украину стоять. Булава хуже капкана. Слыхала — как не слыхать, все знают, — жену мою сын мой повесил. Чести гетманской ради. И другое слыхала, ну, про то, что ислам я принял. А может, и принял. Может, ради Украины душу и ту заложил. — Он вдруг посмотрел на Дейнеку сбоку, склоня голову. — Нельзя меня убивать, женщина. Дел у меня недоделанных много.

— Нельзя, — согласилась Дейнека. — Я шла к тебе и знала: нельзя. Расплатись с людьми за Берестечко, а потом уж я приду к тебе.

Она повернулась и тихо вышла из комнаты.

— Что ей нужно было? — спросил Тимош, удивленно разглядывая белое, в бусинках пота, отцовское лицо.

— Уговор у нас с ней, — сказал гетман.

Они сидели на малой половине дома, сын и мать.

— Это судьба, — сказала пани Мыльская. — Хмельницкий спас тебя в Варшаве. Хелена была ему женой, и вот он сам в нашем доме.

— Знала бы ты, мама, как невыносима стала для меня военная лямка. Только я сяду в телегу с копной сена, а меня пересаживают в седло и дают в руки саблю.

— Сначала ты воевал, потому что война была твоим ремеслом, потом ты воевал за шляхетскую гордыню. Время научило нас многому, теперь ты будешь воевать только для того, чтобы добыть покой Горобцам и всем другим людям.

Мать сняла икону и благословила Павла. В сенях топали сапогами, во дворе ржали кони.

— Пора, — сказал Павел.

— Да убережет тебя Матерь Божия!

Пани Мыльская положила руки на плечи сыну, он нагнулся, и она поцеловала его в глаза.

Холодный ветер скатывался, будто с горы, и давил, давил: травы, птичьи гнезда, людей. Плечи уставали держать этот постоянный груз, люди становились беспричинно злы, и все это было невыносимо.

Раскисшая дорога превратилась в топь, но избави Боже сделать с нее шаг влево или вправо.

За два часа прошли не более трех верст, и куда ни глянь — серое, сочащееся влагой небо и черная земля, пускающая пузыри.

Выбрались на каменистый холм.

— Привал! — скомандовал князь Иеремия Вишневецкий.

В палатке он сел у разведенного костерка, дрожа и даже не пытаясь скрыть свое скверное состояние.

— Ведь только начало августа! — сказал он князю Дмитрию, племяннику своему. — Сейчас должна быть жара.

Жалобно заглянул Дмитрию в глаза.

— Это все Бог? Все вы страдаете из-за меня. Умру, и непогода кончится.

— Князь, зачем вы так говорите? — Дмитрий побледнел. — Вы же молоды, дядя мой. Вам до сорока еще жить и жить!

— Я постарел душой, Дмитрий. Скверная война растлевает душу.

— Вам надо пересесть в карету, — сказал князь Дмитрий.

— Я — Вишневецкий! Ты-то уж должен это понимать.

Когда были в седлах под мокрым пологом небес, он шепнул Дмитрию:

— Какие бы преграды ни выставила перед нами судьба, Вишневецкие должны быть выше всего. Помните об этом, князь.

Впереди замаячило селение.

Солдаты ободрились, но радость перешла в уныние. Несколько уцелевших от пожара хат были брошены. Никого! Земля словно вымерла. Войско шло по пустыне, только пустыня эта была чрезмерно влажная и столь же чрезмерно плодородная. Зелень бушевала, но эта зелень годилась в корм скоту, а не людям. Войско изголодалось.

Уныние обернулось яростью. Жолнеры, как в сумасшествии, кинулись разбивать стены хат.

— Саранча, — сказал Вишневецкий с презрением. — Подыхающая саранча. Я веду к себе домой — саранчу.

Земля вдруг повернулась под ногами его коня, и он невольно повел голову в другую сторону, но земля уже сорвалась с места, и князь понял, что ему не усидеть на лошади. Он спрыгнул на землю.

— Дмитрий! Князь!

Дмитрий подскакал.

— Карету! Ради Бога, скорее.

Земля крутилась волчком, но он стоял, потому что он был Вишневецкий.

— Я — не упал! — сказал он, ложась на подушки. — И на этом тебе спасибо, Господи.

Князя Иеремию привезли в Паволочь, и он умер там 10 августа 1651 года, в непогодь.

— Ваше величество, я пришел потешить вас! — Ян Казимир сиял.

Королева Мария улыбнулась:

— Что же вас так могло развеселить, ваше величество?

— Бьюсь о заклад, вы тоже будете смеяться!

— Я давно не смеялась. Вы можете проиграть!

— Ставлю золотой против этой розы, — король тронул лепестки цветов, плавающих в вазе. — Раз, два, три! Приготовились?

— Приготовилась, ваше величество.

— Хмельницкий женился!

Лучи морщинок брызнули вокруг глаз королевы. Она засмеялась.

— Не успел повесить одну особу, как уже тянет лапы к другой. Розы мои! — король хохотал заразительно, и королева, глядя, как ее венценосный супруг корчится от смеха в кресле, смеялась до слез. Но насмеявшись, она спросила:

— Но ваше величество! Уж не жест ли это? Уж не хочет ли он сказать этой своей выходкой, что Берестечко его ничуть не сломило?

Король тоже перестал смеяться, но только на мгновение.

— Бог с ними, с жестами! Все равно это уморительно.

Король забыл: сам он женился на жене брата, и только потому, что сенат решил сэкономить, ибо содержать двух королев накладно.

— А какие вести с Украины? — спросила королева Мария. — Кроме той, печальной?

— Ах, вы о Вишневецком? — король стал задумчив. — Да, это потеря… Что же касается дел, то вести не самые утешительные. Войска страдают от непогоды и голода. Януш Радзивилл покинул Киев, видимо, опасаясь окружения. Он идет, чтобы соединиться с Потоцким.

— Они все неудачники, — сказала королева жестко. — И Вишневецкий, и Потоцкий. Все, все! Калиновский, Конецпольский, Сапега!

— Но других у нас нет! — Король, разминая в ладони лепестки розы, пошел из гостиной, в дверях он обернулся: — И все-таки это уморительно — Хмельниций устраивает семейную жизнь.

Щеки выскребаны, усы расчесаны, взгляд орлий! Богдан сидел со своими полковниками в просторной украинской хате. Накурено было так, словно сто пушек разом пальнули.

— Начинали на Желтых Водах с меньшего! — говорил Мартын Пушкаренко. — У Потоцкого ныне не более двенадцати тысяч, а то, что Радзивилл к нему идет, — тоже невелика беда. У Радзивилла тысяч пятнадцать, он часть войска в Литву вернул.

Предстояла очередная встреча с Потоцким. Богдан глядел на своих полковников и ловил себя на том, что плохо слушает.

Где они, его соколы, с которыми побили Потоцкого под Корсунью, так побили, что коронный гетман сгинул с глаз на годы. Сгинул, да вот опять явился.

«А мои соколы не вернутся, — думал гетман, прищуря глаза и мысленно сажая за стол вместо новых — отважных и мудрых, старых, дорогих и незабвенных. — Где ты, скрученный в двенадцать железных жил Максим Кривонос? Подо Львовом. Где ты, мурза Тугай-бей? Под Берестечком. Свежая боль. Где ты, Данила Нечай, садовая голова? В Красном остался. Нашел тоже место по себе! А ты, Небаба! Ты-то как же прозевал Гонсевского? Под Лоевом Небаба… А с Выговским-то кто рядом, кум Кричевский? Ах ты, кум! Поторопился голову под колесо сунуть. За тебя любой выкуп не жалко. Весь полон за тебя отдал бы… Вот и Черняты нет. И многих… многих…»

— Деревянных церквей сгорело пять: Николы Доброго, Николы Набережского, святого Василия, пророка Ильи, Богоявления, — говорил генеральный обозный Федор Коробка, этот из прежних, из первых, говорил о киевском разорении. — Все остальные церкви пограблены, ризы все сорваны. Колокола с колоколен сняты, литовцы их в струги погрузили. Шесть стругов, однако, казаки отбили… В Печерском монастыре забрали всю казну, Радзивилл паникадило — подарок московского царя — себе взял. В святой Софии митрополит сидел, не посчитались, ограбили, взяли образ святой Софии. Разорены монастыри: Межигорский, Никола Пустынный, Михайлов Златоверхий, Кириллов монастырь, Михайлов Выдубецкий.

— Митрополита и архимандрита отпустили? — спросил Богдан.

— У себя держат.

— Ну, недолго им осталось в неволе маяться.

Гетман поднялся.

Плечи широкие, стать, как у молодого. Тронул пальцами усы.

— Сегодня принесли мне список с грамотки одной. Для меня сия грамотка — бальзам ото всех недугов. Послали эту грамотку от царя и великого князя Алексея Михайловича всея Русии воеводе Репнину. И вот что пишет православный царь. — Богдан развернул столбец, лежащий на столе. — «А которые черкасы учнут приходить в наши украинные города с женами и с детьми на вечное житье от гонения поляков, и ты б тех черкас велел принимать. И велел им идти в наши украинные города на Коротояк, и на Воронеж, и в Козлов. И велел с ними до тех мест посылать провожатых людей добрых, чтоб их до тех городов допроводить со всеми их животы бережно». Нет, не оставят нас в беде русские люди. Стоило беде встать у нашего порога, как двери соседа тотчас и отворились, пуская горемык обогреться у огня.

Лицо у гетмана было светло и радостно.

— Говорю вам, полковники мои, — Вырий, страна спокойствия и мирных трудов, в нас самих. Помните сказку о Вырии? Ту страну, куда птицы от зимы летят? Вырий, говорю вам, в нас, но ключи от Вырия — в Москве… Нелегкое нынче время. Время такое, что хуже не было, но я обещаю вам достать те золотые ключи.

Дверь отворилась, и в светелку вошла высокая ладная женщина. Черноглазая, черноволосая. Глянула на полковников из-под гарных бровей и сложила руки на груди.

— Не пойму! Дымокурня тут или хата гетманова? А ну-ка, паны хорошие, — по домам, спать!

По-хозяйски прошла по светелке, растворяя окна. Это была Анна Филиппиха, сестра братьев Золотаренко, бывшая казацкая вдова, а ныне законная супруга Богдана Хмельницкого.

— Так-то вот! — развел руками Богдан, улыбаясь не без гордости за свою женушку. — И на казака есть управа.

Полковники поднялись, пожелали спокойной ночи.

Закричал, забился в курятнике петух.

— Право, засиделись, — сказал Богдан, глядя, как жена ловкими сильными руками стелит в углу постель.

Анна погасила огонь, и сразу стало слышно, как степь заходится в счастливом стрекоте сверчков, кузнечиков, цикад.

Прилетел ветер, принес обрывок песни:

— Поют! — улыбнулся гетман, и тотчас печаль легла ему на грудь: песня была укором.

Самая пора для гуляний парубков, для вечерниц, а он, гетман, не в силах добыть для них мира. И сдвинул брови: будут еще петь на Украине веселые песни. Еще какие веселые, хватило бы только жизни.

Неспокойный год всеобщего неустройства стал счастливым для пани Ирены Деревинской. Она нашла успокоение от грозных военных бурь в тихой обители, где лечили наемников, получивших ранения в боях под Берестечком.

Тут-то и влюбился в нее некий испанец, полковник Филипп Альварес де Толедо.

Испания была страшно далеко, но пани Ирене, во-первых, давно пора было замуж, Савва Турлецкий стал дряхл и беден, а во-вторых, носить фамилию де Толедо почетно.

— Я буду испанкой! — говорила себе в зеркало пани Ирена. — У меня будут кастаньеты!

И как только полковник, не совсем бравый и не совсем здоровый, поднялся с постели, они обвенчались и укатили… в Испанию, к испанцам.

Впрочем, пани Ирена Деревинская была не из тех, кто сжигает за собою мосты.

Она, разумеется, взяла с собою драгоценности, и те, что сама нажила, и те, что взяла из тайника епископа: все равно бы пропали. Но упаси Боже! Не всю коллекцию, а только часть ее. Как знать, что ждет мужнюю жену, но, однако же, иностранку в далекой Испании?

Род Толедо королевский, но ежели полковник Филипп Альварес пошел в наемники, значит, у него, возможно, кроме храбрости и знаменитого имени, ничего нет. Приехав домой, не запустит ли он руку в приданое жены на покрытие каких-либо долгов, столь возможных у знатного человека?

А потому пани Ирена срочно помирилась с матушкой, пани Деревинской, и передала ей большую часть сбережений в обмен на документ, заверенный нотариусом, по которому все состояние по смерти матушки отписывалось на имя дочери.

Бархатное благородно лиловое кресло, инкрустированное перламутром и слоновой костью, играющее драгоценными и полудрагоценными камнями, было не только великолепным, но и очень удобным. Нежное, как облако, оно хорошо держало высохшее, задеревенелое от постоянной неизбывной зависти тельце коронного гетмана Мартына Калиновского. Люди, успех и удачу которых он воспринимал как личное оскорбление, умерли. Умер кумир народа, богач и герой, князь Иеремия Вишневецкий. Умер прежний коронный гетман Николай Потоцкий, в тени которого он, польный гетман, нажил дюжину болезней. Умер Фирлей. Судьба оказалась благосклонной не к миляге Фирлею, не к герою Иеремии и не к природному магнату Потоцкому. Он, Мартын, пережил их и получил возможность наверстать упущенное. Прежде всего Калиновский позаботился о посмертном своем величии.

Вот уже шесть недель по десяти часов в сутки проводил он в своем кресле, позируя сначала одному, потом другому и, наконец, сразу пятерым живописцам.

Красивые портреты он отверг: лесть оскорбительна. Правдивые портреты, на которых он был желчен и немощен, гетман, разумеется, тоже отверг. Но тогда художники потребовали «точного» заказа. Он взялся за перо и, проведя бессонную ночь, начертал: «Отвага, вера, безупречность, забота о счастье Речи Посполитой, великие помыслы, непреклонная твердость, а также скромность, поражавшая современников». Сей лист был переписан пять раз.

Уютное кресло не спасало. Калиновский сидел, не расслабляясь ни на минуту. Жилы на тощей дряхлой шее были натянуты, голову он держал слишком высоко. Ноги и руки затекали, были холодны, ныла поясница, но гетман терпел ради потомков. Его одно смущало: брови. Как быть с бровями? Поднять — на лице, пожалуй, отразится недоумение, совершенно ненужное портрету, сдвинуть — тоже нехорошо, суровость могут принять за беспомощность. Так все сеансы и шевелил Калиновский бровями, пристраивая их на лице таким образом, чтоб не испортили портрета.

…Наконец работа была закончена.

Дабы не обидеть художников, гетман заплатил всем поровну, а выбор сделал, когда художники покинули имение.

Выбор гетмана пал на два портрета. На работу самого первого художника, который нарисовал старичка молодцом двадцати пяти лет. Этот портрет Мартын Калиновский отправил в Яссы, княжне Роксанде. Другой портрет был оставлен, для вечности, ибо отвечал всем запросам заказчика. Остальные портреты гетман приказал сжечь.

Василий Лупу со всем семейством молился в монастыре Галии.

Тоска разъедала душу господаря. Восемнадцатый год сидел он на молдавском престоле. И не было в мире другого столь тряского, столь ненадежного царского места.

— Мне нравилось ходить по зыбям и не тонуть, — говорил Лупу старцу-подвижнику, обрекшему себя на вечный пост и вечное молчание. Келия была узкая и длинная, как ножны меча. С одной стороны дверь, с другой — изразцовая печь. Ни одного окна. У стены лавка, служившая старцу ложем, у другой скамейка для гостя. Дверца печи была открыта, и неровный огонь прогорающих поленьев освещал лица.

«Как светел и прост он, когда свет озаряет его, — думал Лупу о старце, — но как темно и загадочно движение его мыслей, когда на лицо ему ложатся тени».

— Я, воздвигший храм Трех Святителей, выкупивший у турок за триста кошельков мощи святой Параскевы, построивший этот вот монастырь и церкви в Оргееве и Килии, открывший двадцать школ, издавший первые в Молдавии книги, неужто я недостоин человеческой благодарности? — спросил у старца Лупу и, не удержавшись, высказал то, что держал на сердце: — Я ли не послужил Господу?!

Он закрыл глаза, творя мысленно молитву, и услышал странные звуки. Как птичка, чивиркая себе под нос, старец смеялся.

Две гневные морщины пересекли высокий лоб господаря.

— Да, я похож, похож на того фарисея, который сам себя возвысил над мытарем! — крикнул он в лицо старцу. — Но сколько было господарей до меня, которые ничего не сделали для спасения темных душ молдаван! И неужто мне такая же цена перед Богом, как и всем им? — Пал на колени, перекрестился. — Знаю, грешен! Грешен! Так помолись же за меня! Горько мне полагаться на один только свой уставший ум. Ну, свалят меня, кому легче станет? Народу? Да нет же! Будет ему во сто раз хуже. Не я ли добился у турок благодеяния, когда три года Молдавия не платила дани? Не я ли дал народу законы, которые вывели его из звериного невежества… Почему же я так одинок в этой стране?

Господарь говорил правду. Он устал. Молдавия была открыта всем ветрам, и все ветры несли ледяные тучи погибели.

Молчальник осоловело хлопал глазами.

— Бог да рассудит нас, — сказал Господарь, поднимаясь.

Монах тоже встал, перекрестил. Лупу склонил голову перед крестным знамением и заглянул монаху в глаза: он искал в них жалости к себе. Да только молчальник не пожалел, отгородился от забот господаря глухой стеной неприятия.

«Да он ведь тоже валах», — вспомнил Лупу.

Лупу знал, что его вот уже часа два ждет приехавший с какими-то вестями логофет Стефан Георгий, или, как его звали местные, Георгица. Лупу жаловал Георгия за холодную, но точную исполнительность и за ум. Логофету доставало ума ни под каким видом не выставлять своих талантов и своей здравой разумности, однако, исполняя приказ, он наполнял его глубиною, находя множество оттенков, и все эти оттенки выявляли и украшали мудрость первого человека княжества — господаря.

Логофет ожидал Василия Лупу в трапезной.

— Послы гетмана Калиновского привезли портрет его милости, — сообщил Георгица.

— Гетман изъявил желание стать моим зятем? Он, видимо, надеется унаследовать мой трон, хотя годами старше меня.

— Послы Хмельницкого в Истамбуле, — напомнил логофет.

Хмельницкий добивался у султана разрешения на брак Тимоша с Роксандой.

— Казак обещает султану Каменец, — сказал Лупу, давая понять, что он не забыл о Хмельницком. Господарь чувствовал себя мышонком, которому прищемили в мышеловке кончик хвоста.

Петр Потоцкий, потеряв отца-гетмана, потерял свою привлекательность. Дмитрий Вишневецкий, наоборот, после смерти дяди становился желанным зятем, ибо, войдя в права, сам теперь был опекуном Михаила, малолетнего сына Иеремии и, стало быть, хозяином земель и городов и славы рода. Однако Вишневецкий вдруг исчез и не подавал о себе вестей.

Мысль о том, что рукою дочери завладеет казак, вызывала у господаря сердцебиение, апатию и безнадежность.

Роксанда была единственной его реальной силой, и он, старый торгаш, боялся продешевить.

— Назавтра пригласите послов Калиновского для торжественного приема в моем дворце, — сказал Лупу. — Нужно составить письмо, в котором, ничего не обещая, но и не убивая надежды, следует просить у гетмана помощи против посягательств Хмельницкого…

Логофет тотчас собрался ехать в Яссы, но Лупу, по своему обыкновению, удержал его, хотя разговор был исчерпан.

— Мне кажется, пора напомнить о себе в Истамбуле, — Лупу доверительно потянулся к уху логофета, — и в Москве.

В Москву был отправлен очередной посланец: господарь просил московского царя принять Молдавию под свою руку. В Истамбул Василий Лупу поехал сам.

Шестнадцатитысячная армия коронного гетмана Мартына Калиновского вторглась в Подолию, сломив сопротивление небольших разрозненных казачьих отрядов. Калиновский сам выбирал место для будущего лагеря. В свои поездки вниз и вверх по берегу Южного Буга он непременно брал с собой сына, Стефана, единственного человека которому он вполне доверял и с которым делился сокровенными, представляющими собой величайшую государственную тайну планами. Эти глубокомысленные планы были таковы. Видимо, по весне, соединившись с татарами, Тимош Хмельницкий отправится в Молдавию насильно взять в жены княжну Роксанду. Он, гетман Калиновский, собирает в укрепленном лагере все силы Речи Посполитой, наносит сокрушительный удар жениху и, пройдя с войском по Украине, восстанавливает прежний порядок, загнав перебесившееся быдло в их стойла. Отечество венчает героя лаврами, благодарный за спасение чести дочери господарь Василий Лупу отдает Роксанду, и вот уже Калиновские становятся претендентами на молдавский престол!

Планы будоражили кровь.

Свой лагерь гетман Калиновский заложил на Батожском поле, неподалеку от села Батог, над Южным Бугом. Лагерь был непомерно велик для шестнадцати тысяч, но гетман мечтал о войске в сто тысяч.

Глубокой ночью король Ян Казимир выскочил из постели мадам де Гебриан, разбуженный близким грохотом пушек.

В длинной ночной рубахе, в парике и со шпагой, король ринулся по хитросплетению коридоров в свои покои под охрану телохранителей.

— Ваше величество! — Тоненькая фигурка герцогини де Круа отделилась от стены. — Ее величество ждет вас.

Она взяла короля за руку, и он опомнился уже в покоях жены.

— Отдохните, ваше величество, — сказала королева из постели.

Снова раздался пушечный выстрел. Король вздрогнул.

— Вас взволновал шум? — сказала королева, не меняя позы. — Это подканцлер вашего величества пан Радзеевский столь оригинальным образом добивается расположения пани Казановской.

Король сбросил с головы парик, опустил шпагу в высокий, восточной работы кувшин.

— Не найдется ли у вас вина, ваше величество?

— Там! — показала королева на бюро.

Король отворил дверцу, достал вино и две серебряные чаши, плеснул в обе.

Королева приняла чашу, показала королю на край постели. Он сел, отведал вина.

— Боже мой! Французское! Милая моя королева, не сбежать ли нам во Францию? Мне иной раз кажется, что покоя в этой стране никогда не было и никогда не будет.

— Увы, мой друг! Король — это мученик долга.

— Вам ведь известно, ваше величество, что я сумел избавиться от кардинальской мантии, значит, и от короны можно спастись.

Королева улыбалась, но огонек в смеющихся глазах ее был неподвижен.

— Меня забавляют все эти истории, — сказала она. — То, что во Франции было бы жгучей тайной и кончилось бы убийством из-за угла, здесь совершается с ужасающим грохотом на виду у всех.

— Но что же все-таки происходит? — вспыхнул король. — Я всегда полагал: любовные истории — дело частное, но пальба идет в моей резиденции.

— Пан Радзеевский нанес оскорбление своей супруге, вдове пана Казановского. Ее братья вступились за честь сестры и выгнали пана подканцлера из дома. И вот теперь он, кажется, вернулся домой.

Король швырнул чашу и бросился на подушки.

— Как я все-таки устал! Вчера сорвали сейм, сегодня палят у короля в резиденции. Выгоднейший договор с казаками не подтвержден. Значит, мне снова нечего будет сказать московскому послу… В Париж! В Париж!

— Мысль о побеге становится навязчивой, — сказала королева осторожно, она подождала ответа и, к удивлению своему, услышала ровное дыхание спокойно спящего человека.

Известие было столь недоброе и столь важное, что Тимош сам поехал на пчельник, куда отец сбежал от суеты. На пароме переправился через Тясмин с двумя казаками из своей охраны. Он уже успел привыкнуть, что возле всегда кто-то из бессловесных ответчиков за его жизнь наследника прав на булаву. Такого закона у казаков не было — наследовать отцовские должности. Сам гетман о том никогда при народе не говорил, но почему-то каждому было известно желание Богдана, и вроде бы если и не все, то многие склонялись к тому, что так тому и быть. Да и плох ли будет из Тимоша гетман, когда он с малых лет войска водит, сам за десятерых бьется и всяких иноземных послов встречает-провожает.

Медом пахнущие, зацветшие лозняки стояли между небом и землей золотистым пологом — отбрось его, так и ожжет изумрудной радостью весны. Тимош хоть и спешил, хоть и озабочен был дурной вестью, но не смог отстранить от себя эту весеннюю радость, которая разгоралась, как уголек, от каждого птичьего посвиста, от каждой встречи с цветущей веткой. Какими бы неприятностями ни припугивал себя Тимош, сердце, не слушаясь, норовило настроиться на веселый лад.

Тимош издали увидел широкую спину отца.

Жалость сдавила горло: сидит, как старик.

— Отец! — окликнул Тимош виновато. Новость, которую он привез, была и тревожна, и жестока.

— Тимош, — улыбнулся Богдан. — Садись, отдохни с дороги.

— Отец!

— Потом, потом! — отмахнулся от дел гетман. — Не на Страшный суд зовут, и ладно. Ты пчелу послушай.

Тимош сел, затаил дыхание. Воздух дрожал от низкого гула, идущего словно бы из-под земли. Гул был ровный, разноголосый и в то же время единый. В нем не было угрозы, но мощь в нем была несокрушимая.

— Котел кипит — силу варит, — сказал Тимош.

— У меня, может, другие думы про пчелиный звон, но у тебя ладное слово сказалось.

— Отец, не с добрыми я вестями, — напомнил о деле Тимош.

— Были бы вести добрые, не торопились бы меня искать.

Тимош встал. Оправил кунтуш.

— Полковника Михаила Громыко корсунцы убили.

— Вот это новость, — Богдан медленно поднялся, медленно разогнул спину. — Уже небось и гетмана нового избрали заместо негодного Хмельницкого?

Тимош кивнул головой.

— Кого же?

— Одни называют Мозыру, другие Матвея Гладкого.

— Еще новости есть?

— Есть, — вздохнул Тимош. — Не желают казаки идти в холопство к прежним панам. Целыми селами уходят за черту, в Московское царство.

— Придется ехать, — сказал Богдан, снова усаживаясь на старый, потемневший от дождей и времени пень. — А ты здесь поживи.

Тимош удивленно дернул головой.

— Поживи, поживи, — сказал отец. — Пчел послушай. Раньше чем через три дня в Чигирин не приезжай.

Тимош поворотился и пошел расседлать свою желтую лошадь.

Оставшись один, Богдан сокрушенно тряхнул оселедцем:

— Обманул ты меня, гетман Потоцкий!

Ему вспомнилась кислая процедура подписания Белоцерковского договора. Два голодных, утомленных войска, после Берестечка, после нескольких месяцев бесчисленных кровавых стычек, встретились у Белой Церкви. Войска продолжали терзать друг друга, но им, вождям, было понятно, что это все похоже на драку двух вконец обессилевших мужиков, которые лупят друг друга по голове дубинами, убить не могут, а только наносят новые раны.

В начале сентября в лагерь Хмельницкого приехал киевский воевода Адам Кисель, предложил перемирие.

18 сентября коронный гетман Николай Потоцкий и гетман Войска Запорожского Богдан Хмельницкий подписали договор. Польские паны получили право вернуться во все украинские воеводства. Сорокатысячный реестр казацкого войска сокращался вполовину. Размещать эти войска было позволено только в Киевском воеводстве и только на землях, принадлежащих короне. Казачий гетман обязывался подчиниться гетману коронному, обязывался помирить крымского хана с Речью Посполитой, а в случае неудачи выступить на стороне польского войска. Сношение с иноземными государствами гетману Войска Запорожского запрещалось.

Одно удалось отстоять Богдану — православная церковь утверждалась в правах.

…Звон пасеки врачевал сердце. Богдану слышался в этом звоне голос необъятной родимой степи. У природы своя забота — дать жизнь всем творениям, видимым и невидимым, тем, что в небе, и тем, что под землей, родить на каждой пяди земли что-то для кого-то полезное и необходимое.

Богдан сидел с закрытыми глазами, стараясь не пустить в себя ничего, кроме пчелиного звона, но опять и опять всплывало желтое больное лицо Николая Потоцкого. Белоцерковский мир был последним делом коронного гетмана. Старый магнат умер в декабре, отправился в ад вслед за Иеремией Вишневецким.

«И меня хотел, мерзавец, за собой прихватить», — покачал головой Богдан, вспоминая кубок с вином, который налили ему в честь окончания переговоров.

Богдан кубок поднял, а пить не стал.

— Стар я для вина, — сказал Потоцкому. — Впрочем, может быть, обменяемся ради дружбы кубками?

Потоцкий побледнел, кубок у Богдана взяли и унесли.

— Так вот и замирились… на отраве, — сказал Богдан вслух и открыл глаза. Не хотелось ему больше о Потоцком думать. Потоцкий — прошлое, а вот отрава его и поныне действует. Вон какое брожение среди казаков, друг друга принялись лупить. Да ведь и самого чуть не убили после белоцерковского замирения. Страшно вспомнить, как бросилась на него толпа, когда он объявил условия перемирия.

— Ты нас покинул, гетман! — кричали. — Ты со старшиной шкуру свою спасаешь, а нас знать не хочешь! Под палки нас отдал! Под батоги! На колы да на виселицы! Не выйдет, гетман! Прежде чем дойдет до этого, и ты голову положишь.

Вместо слов пришлось булавой вразумлять. Потом Богдану говорили: двух казаков насмерть убил.

«Нет, пасекой уже себя не успокоишь».

Гетман встал, расправил плечи.

— Джуры, коня! В Чигирин!

Выговский заглядывал в глаза гетману.

«Да ведь он страх во мне ищет!» — догадался вдруг Хмельницкий и так весело рассмеялся, что Выговский вздрогнул от неожиданности.

— Ну что, Иван, письма пишешь? — задал гетман еще более неожиданный вопрос.

— Пишу, — ответил осторожно Выговский. — На то я и генеральный писарь, чтоб письма писать.

Улыбался, а в голове прокручивал вереницу своих помощников, слуг, доверенных: кто из них гетману служит более, нежели ему, их кормильцу? О каких это письмах говорит гетман? О всех ли письмах он знает?

Богдан заговорил о другом:

— Значит, пан Хмелецкий выступил против поляков и против Богдана? Мозыра в Корсуни ополчение против меня собирает. Матвей Гладкий — в Миргороде — от нашей булавы отложился, Богун — в Виннице на гетмана гневен. То, что Богун белоцерковским трактатам не подчинился, — это хорошо. А вот Мозыру и Гладкого хочу видеть. Ох как я их хочу видеть. Пиши, пиши письма, Выговский, зови всех полковников на раду. Ну, а теперь порадуй! Есть чем порадовать старика Богдана?

Выговский потупил голову.

— Видно, звезды, что ли, не так стоят, нет хороших вестей.

— Ну а что Варшава? Неужто их милостям и Белоцерковский мир не по нраву?

— Ты будто в мыслях читаешь, — сказал Выговский. — Сейм не подтвердил договора, сославшись на то, что коронный гетман Потоцкий превысил свои права, ибо не имел полномочий сената.

— Но ведь этот мир — нам кабала! — воскликнул Богдан. — Нет, они не мира хотят, они хотят видеть Украину с веревкой раба на шее. Что же король-то смотрит?

— Король гневается. Сейм, не закончив сессии, распущен. Упитский депутат пан Сициньский прислал письменную протестацию, а сам бежал из Варшавы.

— Либерум вето! — воскликнул Богдан. — Такого у них давно не бывало. А кто этот Сициньский?

— Он никто, но за ним стоит Януш Радзивилл.

— А ты говоришь, что нет хороших вестей! Паны грызутся — нам передышка.

— Есть слухи, будто подканцлер пан Радзеевский бежал в Стокгольм. Рассорился со своей женой пани Казановской, да так, что братья пани выгнали его из дому. Тогда он ночью обстрелял дом из пушек и взял приступом. Маршалковский суд приговорил подканцлера к инфамии и банниции.

— Поляки нажили еще одного врага, — сказал Богдан, внимательней, чем обычно, разглядывая генерального писаря. — У меня тоже есть добрая новость. Султан Магомет IV дал свое высокое соизволение на брак Тимоша с княжной Роксандой. Так что, Иван, пиши, пиши письма. Теперь каждый день дорог. Пока в Варшаве опомнятся, мы уже будем двумя ногами опять в Яссах.

Как только генеральный писарь ушел, Богдан достал списки с тайных посланий Выговского. Одно письмо было к Потоцкому, адресованное сразу же после Берестечка.

«Не только теперь, но и во всякое время я прилагал большое старание о том, — писал Выговский, — чтоб усердно и верно служить его королевской милости. А что ваша милость в последнем письме уверять меня изволишь в милосердии его королевского величества и важном повышении, то за это буду отслуживать вашей милости во всю жизнь тем же усердием и нижайшими услугами… Об одном прошу, чтоб жизнь моя была в безопасности».

Второе письмо было адресовано в Москву.

«Если государь не изволит нас принять, то есть такие люди многие, что станут гетману наговаривать поддаться туркам или крымцам, а у меня того и в уме нет, чтоб, кроме великого государя, куда помыслить, только бы великий государь пожаловал меня, холопа своего, велел бы мне свою грамоту прислать, чтоб гетман и никто другой о том не знал. И в Путивль свою грамоту велел прислать, чтоб меня приняли, когда я к великому государю поеду».

— Ах как дорога своя шкура! — усмехнулся Хмельницкий. — Всем себя запродал.

И думал о том, что Бог с ним, пусть себе живет, пусть всех надувает, не в Выговском нынче дело. Сцепиться с ним теперь — старшину от себя оттолкнуть, народ уже и сам отвернулся, будь он неладен, Белоцерковский мир!

Впрочем, Богдан знал, что его ждет, когда подписывал трактаты вслед за Потоцким, — выхода иного не было.

Послал Тимош казака в Чигирин к Карыху, чтоб ехал на пчельник, взявши с собою толмача, недавно принятого на службу.

Карых приехал с Петро Загорулько, с толмачом и пригнал пару овечек. Одну казаки тотчас зарезали, насадили на вертел.

Толмач, русоголовый, кареглазый, сверкнул такой белой, такой нежданно застенчивой улыбкой, что сердце Тимоша вдруг омыла теплая волна радости и родства. Ему показалось, что он уже знал этого человека, знал очень хорошо, что они любили друг друга… Тимош глянул на спутника сбоку, проверяя себя.

Толмачу было лет тридцать — по виску к глазу морщинки. Нет, не встречал прежде этого человека, да только сердце на своем стоит — свой это, близкий.

— Тебя Георгием зовут? — спросил Тимош.

— Георгием.

— Ты в Молдавском княжестве бывал, говорят?

— Бывал.

— Расскажи.

— О народе или о князьях?

— И о народе, и о князьях.

Просохшая песчаная тропа, игриво выгибая спину, бежала по молодому лесу. Глазастые белые звезды усыпали землю, и тонкий сладкий запах, оберегаемый стеной кустарника, чудился золотым, и казалось, что это так пахнет солнце.

— Простой народ Молдавии — не чета своим князьям, — сказал Георгий.

Озорная искорка пролетела в глазах Тимоша, и Георгий принял ее как одобрение.

— В Молдавии правят греки. Отваживают народ от дикости… Да только дикость эту они угадывают чуть ли не в каждом шаге и вдохе молдавских людей… Думают — не то, едят — не так, одежду носят не ту, дома ставят не там…

Тимош засмеялся:

— Поляки тоже нас за диких почитают… Говори, говори!

— А как они пляшут, ваша милость!

— Не вшикай. Тимошем меня зовут.

Георгий остановился от неожиданности.

— Если придут чужие, народ за господаря встанет?

— Боюсь, что даже обрадуется его падению. Правду сказать, Василий Лупу много потрудился во славу своего господарства…

— Так почему же он не люб людям? Какого им рожна надобно?

— Лупу отстранил от управления страной молдавских бояр, — ответил Георгий, — и поставил за свое правление, одни говорят, двадцать тысяч виселиц, другие — сорок тысяч…

— Смотри! — воскликнул Тимош. К ним скачками бежала, настигая зайца, лиса. — Пистолета не взял, пугнуть нечем.

— Пугнем! — Толмач сунул пальцы в рот и засвистел, пригибаясь к земле от напряжения. Свист этот, будто косою, резанул по полю, сметая в одну сторону лису, в другую — зайца.

— Оглушил! Совсем оглушил!

Затрещали кусты, выметнулись из леса Карых и Загорулько.

— Лису пугнули, — объяснил казакам Тимош. — Свистииит! Лесным ведьмам все печенки порвал.

— Пора за скатерть-самобранку, — сказал Карых.

Но самобранку расстелить не пришлось. Из Чигорина прилетел скорый гонец.

— Други! — просиял Тимош. — Нас в поход зовут.

Говел и приобщался святых тайн Алексей Михайлович в дворцовой церкви Евдокии Христовой мученицы. Шла заутреня.

За полчаса до света прибежал Иван Копошилов, дьяк Казенного патриаршего приказа.

— Кончается патриарх!

Царь велел допевать без него и с архиепископом рязанским, с Копошиловым и с келейником Ферапонтом бегом побежал к патриарху.

Того уже поновляли.

Алексей Михайлович совсем по-свойски подтолкнул архиепископа рязанского в бок.

— Раскликать бы надо, последнего слова святитель не сказал.

Взял патриарха за левую руку, показывая архиепископу, чтоб брал за правую. Они несколько минут трясли патриарха за руки, сильнее, потише и снова сильно, но нет, не раскликали умирающего.

— Как дело было? — спросил государь протодьякона.

— Да как было! Кабы не я, государь, так бы и ушел без всего. Прихожу, а святитель без памяти. Отца духовного выслал вон. Стоит у дверей, кручинится на меня, а я ему свое толкую: да хоть бы бил тебя, нельзя от него уходить. Без памяти он.

Алексей Михайлович сел на лавку, задумался.

— Причащать его теперь или нет? Надо бы постараться.

В патриаршью келию пришли без риз, в одних мантиях, казанский протопоп, архиепископы вологодский и ростовский, митрополит Крутицкий.

Облачились, читали первое Евангелие. Царь стоял между двумя духовниками: патриаршим и своим, царским.

Иосиф вдруг открыл глаза, взор его стал быстрым, но глядел патриарх поверх голов.

— Видение видит, — сказал царь тихо.

Патриарх задрожал, стал закрываться руками, забился в угол постели, к самой стене, стал хорониться за подушками. Заплакал, закричал.

Государь собственноручно опечатал патриаршью казну и ушел.

Во время вечерни, в половине восьмого часа, ему доложили:

— Скончался.

Трижды ударили в колокол.

Наутро, отстояв службу, Алексей Михайлович занялся описью патриаршего имущества.

Государь сам на себя хмурился, но не мог подавить в себе жутковатой радости: представилась возможность покопаться в тайниках угасшей человеческой жизни, и очень хотелось найти нечто такое… Упаси Бог, не изобличающий недостойный архипастыря порок, а такое, чтоб душу отлетевшую высветлило неким теплым светом, крестик, что ли, какой-нибудь деревянный или нечто, сохранившееся от детских дней усопшего.

…Келейной казны было 15400 рублей. Огромные деньги.

С наслаждением переписывал государь, сам переписывал, все бесчисленные серебряные сосуды, тарели, кубки…

Бережлив был патриарх Иосиф! Всякая рюмочка была у него впятеро завернута.

Принесли с чердака оружие: пищали, сабли, арбалеты. Все смазано, завернуто. Через сто лет приходи — ничто не пропадет.

Келейной рухляди набралось на 3238 рублей.

Обнаружились еще деньги, домовая казна, — 13300 рублей. Эти деньги должны были перейти к новому патриарху.

Уже под вечер, славно потрудившись, государь приступил к еще одному замечательному делу — к раздаче денег Иосифа.

На милостыню и окуп церковных мест было дадено две тысячи рублей. Церкви, не имевшие возможности заплатить обложений, шедших в патриаршью казну, могли быть закрыты. Михаилу Ртищеву на раздачу бедным царь выделил тысячу рублей. В тюрьму, в Стрелецкий приказ, пожаловано сто, в Троице-Сергиев монастырь — триста, в московские монастыри — пятьсот рублей. Патриаршим людям царь выделил две тысячи, патриаршему духовнику — сто, родственникам Иосифа — шестьсот рублей и отдельно его племяннику — двести.

На строение монастырей государь отписал тысячу двести рублей и всем, кто был в доме, по десяти.

Себе царь не взял ничего, и переписчикам ничего не дал.

Покончив с делами, государь перекрестился, открыл наугад лежащее на столе Евангелие, прочитал: «Говорит ему Петр: хотя бы надлежало мне и умереть с тобою, не отрекусь от тебя».

Дома никак не мог прийти в себя от прочитанного. Упреком стояли те, евангельские, слова. Грех признаться, но радовался государь, что освободился престол для достойного. Желая скорейшего исполнения тайного своего желания, не откладывая на завтра задуманного, сел писать письмо на Соловки, митрополиту новгородскому Никону:

«…А мати наша, соборная и опостольная церква, вдовствует, зело слезно и вельми сетует по женихе своем… Возвращайся Господи ради поскорее к нам, обирать на патриаршество именем Феогноста, а без тебя отнюдь ни за что не примемся».

А жизнь катила рекою, то разливаясь, то уходя подо льды или убывая на палящем солнце, но не останавливаясь ни на миг единый.

Приезжал от Богдана Хмельницкого запорожец Иван Искра, бил челом государю, просил заступиться за Украину. Был ответ Ивану Искре не тот, что давали прежним послам гетмана. На этот раз сказано было: «Если от поляков случится какое-либо утеснение, пусть гетман и черкасы идут все на царского величества сторону. У царского величества в Московском государстве земли великие и просторные и изобильные — поселиться им есть где».

Принять казаков с их городами и землями — значило объявить польскому королю войну. Не было у царя под рукой человека, способного решить дело круто и быстро, без опоры не мог государь взять на себя ответственность — начать войну. Мечтать о деяниях — мечтал, но у себя в келии, доверяясь разве что Федору Ртищеву, постельничьему своему.

А казаки уже и без спросу приходили жить в московские пределы. С двумя тысячами казаков пришел к Путивлю из Чернигова полковник Дзиковский. Поселили их на реке Семи у Белых Берегов.

Покинули город Конотоп все его мещане и казаки, ушли в Московское царство…

Да только не милости ждала от великой России Украина, ждала государственной мудрости.

По субботам господарь Василий Лупу судил воров.

На площади перед дворцом, на помосте, крытом алым ковром, стоял государский трон, увенчанный гербом Молдавии: бычья голова с челкой, с кольцом в виде полумесяца, с шестиконечной звездой над рогами.

Стража отделила толпу любопытных от судного места перед троном. Судебные приставы мешкали, и господарь, хмурясь, постучал рукояткой булавы по подлокотнику трона. Времени на разбор судебных дел у господаря было мало, сегодня он отправлял дочь свою, Роксанду, в Истамбул, в Сераль.

Перед господарем вывели и поставили двух людей: оба одеты богато, но худы, взъерошены, в глазах неукрощенная злоба.

— Эти люди — соседи, — рассказал о тяжбе судебный секретарь. — Когда-то они жили мирно и дружно, но потом сын одного из них, а именно Продана Рацу, взял в жены дочь окружного ворника, нарушив обещание жениться на дочери Кырсти Попоця. Обидевшись, Кырстя Попоця вырубил со своими слугами стадо коров у Продана Рацу, а Продан Рацу, в отместку, сжег и вытоптал виноградники Кырсти Попоця.

— Разве эти люди не знают моих законов? — спросил Василий Лупу. — Продан Рацу, как должно наказать человека, который по злому умыслу вырубит виноградные лозы и фруктовые деревья?

— Ему отрубят руки, а за убытки взыщут, — ответил подсудимый. — Но, великий господарь, это я дал лозу Кырсте. Это я научил его растить виноград!

— Теперь скажи ты, Кырстя, — обратился господарь к Попоце, — разве ты не знаешь моего закона, который гласит: «Кто покусится уворовать волов и, прогнав пастуха, оставит стадо без присмотра, тому — выколоть глаза»? Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Признаю, я погубил стадо Продана, — сказал Кырстя, — но это я давал ему быков, чтобы улучшить племя его жалкого стада.

— Мое княжество лишилось прекрасных виноградников и прекрасного стада. Это тяжкий грех. Он тем более тяжек, что я на каждом суде не забываю повторять: если кто-нибудь сделает что-то, достойное смерти, то будьте уверены — не избежит казни. Если половина государства окажется негодной, то пусть погибнет плохая часть, дабы сохранилась хорошая. Палачи, совершите над виновными ту казнь, на какую они сами обрекли себя.

— Будь ты проклят, грек! — крикнул Продан.

— Господи, помилуй меня! — упал на колени Кырстя.

Лупу и бровью не пошевелил. Следующая добрая дюжина дел давала ему повод выставить себя перед народом за человека доброго.

Привели на суд старика, укравшего на базаре от голода пирожок, привели мальчика, схватившего с прилавка шапку. Лупу выслушал их вины и объявил:

— Мои законы строги, но справедливы. К этим двум, к старому и малому, применим мой закон о несостоятельных. Он гласит: «Кто по бедности украдет не более того, что нужно, чтобы поесть или одеться, тот прощается». Старик был голоден, потому и потянулась его рука к чужому. Отпустите его. Этот мальчик-сирота остался на зиму без шапки. Отдайте ему шапку, которую он украл, я заплачу торговцу. Мальчика отпустите.

Крестьяне привели на суд пастуха. Он обнял на улице девушку.

— Разве вы не знаете, что говорит мой закон? — спросил их господарь.

— Не знаем, — ответили крестьяне.

И Василий Лупу сказал:

— Кто под влиянием страсти поцелует встретившуюся ему на дороге девушку, тот не наказывается. Отпустите вашего пленника на все четыре стороны.

Несколько воришек, попавшихся по второму и третьему разу, господарь тоже отпустил с миром, до четвертой поимки.

Поставили пред его очи красавицу. Она обвинялась за двоемужество.

— Посадить ее на осла и бичевать! — вынес приговор Лупу.

Поставили перед ним цыганку. Она в четвертый раз была уличена в воровстве.

— Казнить, — решил Лупу и стал объяснять народу: — Это не я беспощаден, беспощаден закон. Закон — хранитель спокойствия страны. Князь и раб — перед лицом закона равны.

— Неправда! — крикнули из толпы.

— В чем моя неправда? — спросил Лупу, выискивая глазами смельчака.

Седобородый человек поднял вверх руку.

— Это я уличаю тебя, господарь, в неправде. Цыганка утащила четыре тряпки, и ты не моргнув глазом отправляешь ее на казнь. Твой племянник обесчестил сотни непорочных дев, и он на свободе. Сегодня ночью он напал на мой дом и силой взял мою дочь. Почему же он не на виселице, а пирует в твоем дворце? Ответь нам, господарь!

— Если это не пустой навет, злонамеренно порочащий имя мое, то твой иск будет удовлетворен, но если ты солгал, чтобы выставить меня в дурном свете перед народом, ты поплатишься жизнью.

Господарь встал со своего места.

— Приведите его ко мне! — приказал он страже.

Неподвижная толпа ожила, качнулась. Стражники увязли в человечьем взбурлившемся море. А море это, раскачавшись, плеснуло в разные стороны и, как сквозь песок, ушло.

Остались на площади господарь, его рукастые слуги и те, кто подлежал казни.

— Труды мои на сегодня окончены, — сказал Василий Лупу, сходя с помоста.

Княжна Роксанда прощалась с городом. Яссы кутались в белесую дымку безликой южной зимы.

«Скорей бы! — княжна глядела вокруг себя из-под ресниц, чтоб не выдать нетерпеливой радости. — Господи, скорей бы!»

Она мечтала вернуться в Истамбул, в свою тюрьму, которая ей была милее «свободы» ясского терема.

Ей было жаль убого одетых крестьян, встречавшихся на улицах. Она с презрением поглядывала на турок, которые на чужбине почитали себя владыками и носили свои тела, как носят полные кувшины с драгоценным маслом: не расплескать бы глупости своей. Но еще большее презрение княжна испытывала к молдавской знати. Вздорно-кичливые, они ломали шапки и спины перед турками и тотчас пытались выместить свое унижение на простых людях, то огрев зазевавшегося плетью, то смахнув с дороги конем.

— А теперь куда? — спросила княжну подруга ее Иляна.

— В монастырь Трех Святителей! Я хочу помолиться перед дорогой.

Монастырь Трех Святителей со знаменитым храмом был окружен двумя стенами.

Над воротами, на деревянных брусьях, висели колокола. Часы на башенке были соединены цепью с одним из малых колоколов, с будильником.

Когда Роксанда подъезжала к монастырю, будильник уже отзвонил и ударил большой, главный колокол собора. От его густого бархатистого голоса воздух радостно вздрогнул над Яссами, и тотчас со всех сторон откликнулись колокола церквей и церквушек. Звонили к обедне.

Княжна быстрыми легкими шажками прошла сквозь строй метнувшегося к ее ногам нищего братства. Она бросила горсть монет, а шедшие за нею Иляна и служанка Эмилия сыпанули по две горсточки.

Церковь еще была пуста. Роксанда прошла под арку, где между белыми мраморными колоннами стоял обитый красным бархатом ковчег с мощами святой Параскевы, опустилась перед ковчегом на колени, закрыла глаза и — увидала дворец Топкапы, мечети Сулеймание, Шахзаде, Баязида и Айя-Софию. Это было наваждение.

Испугавшись, что святая накажет ее за столь ретивое стремление в город иноверцев, Роксанда с чувством прочитала про себя молитву, поцеловала ковчег и поспешила к гробницам матери своей и трех братьев-погодков.

Уже сидя в карете с подругой и служанкой, которых она собиралась взять с собою в Истамбул, Роксанда снова закрыла глаза и увидела Босфор и корабль на Босфоре, золоченый, устланный коврами…

Отец, благословляя дочь в дорогу, очень внимательно поглядел ей в глаза и как-то по-особенному сказал:

— Будь умницей! Во всем будь умницей! Я полагаюсь на твой ум.

Княжну разбудили горлицы. Они стонали от любви, ибо воздух над Босфором настоян на цветах любви.

Но тотчас Роксанду охватила тревога: а что, если все это — сон. Сколько раз сладкие сны обманывали ее.

— Нет! — сказала Роксанда, улыбаясь. — Я слышу запах моря.

Она открыла глаза, и солнце окатило ее, как из ведра, разбиваясь в брызги о решетчатое окно. Роксанда позвала Эмилию, оделась, умылась. Как птичка, поклевала изюму, выпила чашечку кофе, взяла с собою Иляну и, конечно, Эмилию и в носилках отправилась на золотой базар.

Здесь было столько драгоценностей, что над рядами лавочек и лавок сияло, словно от жаровни.

Скрыв лица под чадрами, девушки сошли с носилок и дивились на богатства, свезенные в Истамбул со всех концов земли.

— А где же раковины, Эмилия? — спросила нетерпеливо Роксанда.

— Они дальше, за рядами, где торгуют жемчугом.

— Так веди же нас скорее туда!

Роксанда торопилась к тайне.

На птичьем базаре, где Эмилия покупала для госпожи попугайчика, к ней подошла гирруджи — женщина, глазеющая невест, — и сказала:

— Купивший мои услуги высок ростом, и несравненно пригож лицом, и благороден манерами. Он воплощенная добродетель, молод, сиятелен, хоть и чужестранец. Передай твоей госпоже, что этот замечательный господин убьет себя, если она откажется выслушать его речи.

— Но мы живем в Серале! — воскликнула пораженная Эмилия.

— У моего господина много денег, а в Серале всегда найдется евнух, сердце которого тронет блеск золотых монет, — сказала гирруджи. — Мой господин просил передать твоей госпоже: пусть она пойдет в ряды, где торгуют заморскими раковинами, и попросит продать ей ту раковину, которая стоит одно парá.

— Но не перепутала ли меня госпожа с кем-то? — спросила встревоженная Эмилия.

— Мне за услуги платят по пять золотых монет, — сказала гирруджи, исчезая в толпе.

Княжна Роксанда кинулась в приключение, как бросалась в воду, — не раздумывая.

— Ах! — воскликнула Иляна, когда они подошли к лавке, где торговали раковинами.

— Только у царя морского да у нас такие! — Торговец, улыбаясь, развел руками, показывая восхищенным юным дамам свою сказку наяву.

Одни раковины, величиной с большое блюдо, пылали зелено-голубым перламутром, другие полыхали розово, как снег под солнцем…

У Иляны и сквозь паранджу заблестели глаза, но Роксанда глядела не столько на раковины, сколько на торговца.

— А есть ли у вас раковина, которая стоит одно пара? — спросила она тихо, наклонившись над прилавком.

— Есть, госпожа! — ответил торговец с почтительным поклоном. — Вот она.

И принес такую роскошную раковину, что все остальные тотчас померкли, словно лавку накрыло тенью.

— Эта раковина… стоит одно пара? — спросила осторожно Роксанда.

— Одно пара, госпожа, — ответил торговец, — но для того, кто знает, что спрашивает.

— Эмилия, заплати одно пара! — Роксанда забрала раковину. — И еще заплати золотой, пусть Иляна выберет себе раковину по вкусу.

В раковине лежала записка, написанная на польском языке.

Роксанда прочитала ее, когда осталась одна.

«Я был Вашим гостем в Котнарском Вашем винограднике, и с той поры мое сердце не знает покоя. Дозвольте встать перед Вами на колени. Я не промолвлю ни слова. Я хочу запечатлеть Ваш образ перед дорогой на небо, ибо жизнь в вечной разлуке с Вами тяготит меня, как золотая цепь. Она бесценна, эта цепь, но она раздавила мне сердце. В первую ночь полной луны не затворяйте Вашей двери. Сжальтесь!»

Никто еще не осмеливался писать княжне таких посланий. Она спрятала записку, позвала Эмилию и спросила:

— Какая теперь луна?

— Луна? — удивилась Эмилия.

— Ну да, луна! Я хочу знать, что теперь — новолуние или, может быть, луна на ущербе?

— Дозвольте мне спросить у сведущих людей, госпожа?

Эмилия скоро вернулась и сообщила:

— Полная луна будет завтра.

— Ах завтра! — сказала Роксанда и велела Эмилии заняться своими делами.

Роксанда почти не гадала об авторе послания. Конечно, это писал Петр Потоцкий. Кто же еще? У Дмитрия Вишневецкого на такой поступок духа бы не хватило.

— Боже мой! Как долго ждать это завтрашнее полнолуние! — От досады у княжны навернулись на глазах слезы.

Она показалась себе лохматой бездомной собачонкой. Будто бы осень, дождь, и она, намокшая, стоит одинешенька посреди огромного поля, ни зги не видать, ветер ледяной, и надежда добрести до укрытия оставила…

— И это я! — сердилась на себя Роксанда. — Дрожащая, ничтожная!

Ее страсть к тайне тоже показалась ей ничтожной, трепет сердца был противен до дурноты. Она желала одного: пусть ее оставят. Все!

А небо Истамбула уже утопило в синеве купола и минареты мечетей. Земля, соперничая с небом, отворила свои пещеры и дала волю тьме. Тьма нашла на тьму, и не понять стало, где небо, где земля.

Роксанда, не зажигая свечи, сидела, как турчанка, на ковре, сжавшись в комочек.

Вдруг воздух колыхнулся трепетно, и Роксанда сказала себе: то отворилась и затворилась дверь.

— Я ничего не вижу, — сказал он по-польски.

Она таилась, казня упреком сердце, которое стучало так, что уши закладывало от боя.

Он сделал шаг от двери и тихонько запел на молдавском языке, коверкая слова, запел ее любимую песенку, переиначенную:

Страх схлынул, как уходит под землю дождевая вода.

— Я здесь, — сказала она. — Но ты обещал полную луну, где же твое обещание?

Он опустился возле нее, взял на руки.

— Луна никогда не взойдет на небо, если наши лица не озарят Божий свет светом счастья. Земля и небо темны, потому что твое светоносное чело затеняет страх. Вспомни свои виноградники!

Его руки были жесткие, но лежать на них было покойно. Она дотронулась до его платья.

— В чем ты одет?

— В турчанку! У меня даже паранджа есть.

Она вырвалась из рук и хохотала, не в силах остановиться.

— Ай да турчанка!

— Другого пути в Сераль нет, — сказал он серьезно и так же серьезно, с горькой хрипотцой признался:

— Я устал от чужбины. Отец мой, пленник хана, умер, а я, никому и никогда не сдававшийся, живу в плену. Я мог бы потерять тебя. Но видно, само небо желало этой встречи.

Он обнял ее, поцеловал.

— Луна! — сказала она. — Луна взошла!

Луна стояла над Истамбулом, и некуда было укрыться от ее света. Воры и любовники затаились.

— Я твоя жена, — сказала Роксанда Петру. — Я счастлива, что Бог послал мне тебя.

— Бог ли? — вздохнул Петр. — Ты мне не очень-то и понравилась при первой встрече, но потом я не мог не думать о тебе… И все-таки мы должны благодарить за наше счастье твоего отца.

— Моего отца? — удивилась Роксанда.

— Он приезжал сюда не так давно, чтоб спрятать тебя от коршуна Хмельницкого, усмотревшего тебя для своего рябого сына.

— Да, мой отец ездил в Истамбул, — согласилась Роксанда, поднимаясь на локтях и заглядывая в лицо Потоцкому.

Потоцкий лежал спокойный, домашний, он улыбнулся ей.

— Твой отец у себя дома ведет жизнь скряги, а здесь он денег не жалеет. Ему не хватило двадцати тысяч, кому-то еще нужно было дать бакшиш. Он обратился за помощью ко мне…

— И ты ему сказал: Роксанда должна быть моей.

— Я именно это и сказал, душа моя.

— И отец тотчас согласился.

— Отец желал видеть дочь свою замужем за человеком, который знает предков в десятом колене.

— Значит, ты купил меня? — Роксанда легла на спину, потянулась, огладила свое тело руками. — Я думала, что я княжна, а я — рабыня.

— Ты моя любовь! — Потоцкий приподнялся, чтобы поцеловать Роксанду, и увидел перед лицом кинжал.

— Прочь! — тихонько сказала Роксанда. — Я владею оружием не хуже тебя. Прочь.

— Но ведь…

— Еще слово, и я ударю.

Он встал с постели, вырядился в дурацкое свое одеяние.

— Роксанда!

Она отворила дверь.

— Не приближайся, стоит мне закричать…

Он покорно пошел под ослепительный свет полнолуния.

Роксанда поймала луну на острие кинжала, зажмурилась, затворила дверь, заперлась на все запоры.

Легла в постель и, усмехнувшись, подумала:

«Вот и нет у меня больше тайн. Стоило ли желать этой тайны: быть женщиной больно».

Перед господарем Василием Лупу лежала коротенькая писулька гетмана Богдана Хмельницкого: «Сватай, господарь, дщерь свою с сыном моим Тимошем, и тебе добре будет! А не выдашь, изотру, и останка твоего не останется, и вихрем прах твой размечу по воздуси».

Грубая мужицкая речь, но вот беда — не пустая. Лупу был рад, что дочь его, его надежда на будущее рода и на собственное спокойное будущее, теперь за такими стенами, которые Хмельницкому не по зубам.

Но грустно было господарю. Грустно! Он сам и Молдавия оставались разменной монетою в делах Турции и Польши, Турции и Украины, Украины и Польши.

Молдавское войско было ненадежно, а три тысячи наемников от Орды и Хмеля не защитят.

Оставалось одно: надежно укрыть свои богатства — залог пребывания на престоле. Фирман на княжество стоил год от года дороже. Сто лет назад господарь Лапушняну заплатил за фирман двести тысяч. Сорок лет спустя Арон Тиран залез в кабалу, пообещав миллион золотых.

Огромные деньги отсыпал за право володеть Молдавией Василий Лупу, но ведь была еще ежегодная дань — харач. И если тот же Лапушняну платил тридцать тысяч золотых, то Лупу приходилось наскребать в казне по семидесяти пяти и по ста тысяч ежегодно.

А кроме харача, были еще обязательные пеюкеш и бакшиш, подарки и взятки, без которых немыслимо сдвинуть с места и самое малое дело, причем ежегодные подарки — падишаху, его визирям, его командующим, евнухам и женам — были обязательными.

Пуще глаз копил и берег мудрый Лупу свое безотказное войско — деньги свои.

Над вторым письмом Хмельницкого яростно пыхтел в усы коронный гетман Мартын Калиновский.

«Не хочу скрывать перед вашей милостью, — писал гетман Войска Запорожского, — что своевольный сын мой Тимофей с несколькими тысячами войска идет жениться на дочери молдавского господаря. Конечно, до этого никому нет дела, но я удивляюсь, что польское войско стало при Батоге, как будто хочет заступить дорогу моему сыну. Я прошу вашу вельможность для спокойствия отечества отступить с войском, тем более что место неудобно для обоза. Я боюсь, чтобы свадебные бояры не затеяли ссоры с войском, а мой сын, по своей юности, не стал бы искать первой удачи на военном поприще».

— Я посажу его на кол, — сказал Мартын Калиновский сыну Стефану. — Я обоих посажу на кол: дурня сына и старого дурака отца, пусть поглядят друг на друга, поплачут о своей дури.

— Мой отец, — голос у Стефана пересох от волнения, — Хмельницкий пишет о том, что мы стоим плохо. У него всюду шпионы. Не лучше ли будет, если мы отойдем к Брацлаву. В Брацлаве сильный гарнизон. Там мы с большей уверенностью можем рассчитывать на помощь короля и воевод.

— Сын мой, — сказал Мартын, скрестив на груди руки, — доверься опыту старого воина. Если враг хает твою позицию, значит, он желает, чтобы ты покинул ее. Наше войско испило полную чашу позора, покинув под Корсунью свой укрепленный лагерь. Я стоял на том, чтоб держать оборону, но Хмельницкий подбросил нам смертника. Казак поплатился жизнью, однако сбил нас толку.

— В те поры я был уже в плену, — сказал Стефан, опуская глаза. — Отец, у нас в лагере много сена и фуража, но мало конницы и людей.

— Я все предусмотрел. К нам на помощь из Нежина идет мой брат. У него не менее десяти тысяч войска. К нам поспешают королевские войска, которые ведет Марк Собесский. Что же касается Орды, — гетман тонко улыбнулся, — хан столько раз изменял Хмельницкому, что казаки должны больше нашего опасаться татар.

— Отец, я говорил с командирами наемников и со многими другими опытными людьми… Все сходятся на том, что лагерь наш чрезмерно велик, его нужно ужать наполовину.

Старший Калиновский встал, давая понять, что разговор кончен.

— Сын мой, — сказал он, подняв голову, — я всегда был только польным гетманом. Все мои рекомендации коронный гетман отметал как малозначащие, и войско терпело поражения. Теперь наконец я — коронный гетман, теперь я приказываю, и мне мои приказы нравятся, ибо, прежде чем приказать, я — думаю! Не останешься ли пообедать со мной?

— О нет! У меня боевые учения, — солгал Стефан.

Он уходил от отца с тяжелым сердцем: старика прежние встречи на бранном поле с Хмельницким ничему не научили. Ничему!

Мартын Калиновский принимал в своем шатре командиров подкрепления. Марк Собесский прибыл во главе отряда, состоявшего из трех тысяч немецкой наемной пехоты, полтысячи конницы шляхетского ополчения, двадцати пушек под командой Сигизмунда Прицинского, отличившегося при Берестечке, и полутысячного личного конного отряда.

Видимо, чая себя молдавским господарем, коронный гетман приказал палить из пушки всякий раз, когда он осушал свой кубок.

— Во славу польского оружия! Во славу весны и любви! — уже в четвертый раз поднял тост Мартын Калиновский. Глаза его сияли, он залпом выпил кубок и замер, ожидая выстрела. Пушка грянула.

— Стреляет! — гетман засмеялся, чувствуя в голове легкость, а в теле молодость. Он сел, обводя глазами своих гостей. Это был особый и совершенно новый для Калиновского взгляд, он отрабатывал его перед зеркалом, ибо пора ему было уметь источать взглядом милость.

— Я вижу, вы озабочены чем-то, — сказал Калиновский пану Прицинскому. — Уж не простыла ли еда на вашей тарелке? Эй! Подать пану поросенка с моим любимым гороховым соусом! Вы любите гороховый соус?

— Да, ваша милость! Кто же из поляков не любит гороховый соус? Но причина моей озабоченности в другом. Я осмотрел лагерь. Мы стоим здесь дурно. Это ведь какая-то впадина. Мои пушки наполовину потеряют свою огневую мощь. Не лучше ли было бы отойти под Брацлав?

— Ну конечно, не лучше! — Мартын Калиновский на этот раз изобразил на лице иную улыбку: вельможную, холодную, ставящую неразумного советчика на место. — Здесь, при Батоге, прекрасные пастбища. Вы заметили, какие кони у нас? Они лоснятся. Обычно при таком стоянии кони худеют, а у нас этого не произошло. Во-первых, май, многотравье, а во-вторых, ваш гетман обо всем позаботился. В этом лагере мною собрано столько всевозможного фуража, что мы можем без ущерба для себя и для наших лошадей стоять хоть два года.

— Но что известно о противнике, где он? — спросил Марк Собесский. — Мы имеем сведения, что Хмельницкий снова позвал татар и татары пришли к нему. Однако мы не знаем, сколько их и где они.

— Мы все знаем, — возразил Мартын Калиновский, — и даже более того… Хмельницкий ныне совершенно неопасен. Татарское войско нуреддина, которое пришло ему на помощь, только для виду нацелено на наш лагерь, на самом же деле оно направлено против самих же казаков. — Калиновский опустил глаза и, оттягивая книзу верхнюю губу, представил на обозрение свою третью заготовку — улыбку дипломата. — Разумеется, секрет, но некоторые секреты следует не таить, а наоборот — распространять. Среди казаков большие раздоры. Хмельницкий казнил двух полковников. Есть сведения, что несколько его полков ушло к русским. Против нас из своих пятнадцати или шестнадцати полков Хмельницкий смог выставить только четыре.

«Боже мой! — Стефан Калиновский страдал, слушая отца, смотреть на него не было силы. — Неужели и я столь же тщеславен и недалек?»

Стефан взглядывал на застолье и вместо усмешек видел на одних лицах восхищение, на других понимание… Хотелось вскочить и крикнуть: «Да опомнитесь вы? Какой корысти ради вы подыгрываете выжившему из ума старику? Он же погубит вас!»

Рука тянулась к вину, потому что все было ужасно: и то, что отец говорил, и то, что думалось об отце.

— Ваша милость! — обратился к гетману Марк Собесский. — Для предупреждения внезапного нападения не следует ли направить в глубь страны легкий подвижной отряд, который, не входя в соприкосновение с противником, следил бы за продвижением основных его сил?

— Панове! — воскликнул гетман Калиновский, оправляя левой рукой правый ус. — Вы такие молодые и такие все озабоченные. На дворе май! Берите пример со старика. Музыканты, полонез!

Он сам начал танец. Седенький оселедец его топорщился, лицо было сурово, движения величавы. Кавалеры, ведя друг друга, подражали гетману.

Танец окончился, и все столпились вокруг гетмана, а он, опять уже с бокалом, подбоченясь, говорил проникновенно:

— Деды и прадеды смотрят ныне на наше дружество и радуются ему. Да, пан Собесский, мы пошлем разведку! Будь по-вашему! Да, пан Прицинский! Пушки должны стоять хорошо. И если будет в том необходимость, мы покинем наш лагерь и перейдем в Брацлав. Я счастлив, что вы все командиры думающие и действующие. Выпьем же за начало конца, ибо в нашем единении я вижу конец казачьей вакханалии. Был Хмель, теперь будет им похмелье.

Грохнули пушки, затрещали ружья.

— Рано палить! — топнул ногой Калиновский — Я не договорил.

Кто-то торопливо отбросил полог шатра.

— Татары!

— К оружию! — вскричал коронный гетман, осушил кубок и только потом пришел в себя. — Татары, говорите? Откуда?

Никто ему не ответил: командиры выскакивали из шатра, разбирали коней и мчались к своим частям.

Гетман, ловя пьяными ногами зашатавшуюся землю, выбежал из шатра. Татары, преодолев редуты в расположении шляхетского ополчения, рубили головы, как лозу.

Мартын Калиновский с земли, по-молодому прыгнул в седло, выхватил из ножен саблю.

— За мной, Речь Посполитая! За мной!

Он помчался на татар со своим знаменосцем и полусотней охраны. К нему присоединилась хоругвь Стефана Калиновского и конный отряд Марка Собесского.

Татары, не принимая боя, стали уходить и ушли, понеся малые потери.

Попавшие в плен вели себя смело. Они говорили, что Хмельницкий пришел с четырьмя полками: с Чигиринским, с Черкасским, Переяславским, Корсунским. С ним нуреддин. У нуреддина сорок тысяч. Говорили, что армия эта стоит наготове, а разгром Калиновского Хмель доверил своему сыну, у которого свой казачий полк и шестнадцать тысяч перекопского бея.

Слухи о нависшей смертельной угрозе пронеслись по лагерю, как летит огонь по степи.

Мартын Калиновский сидел у себя в шатре, придумывая хитроумный план ночного сокрушительного удара, когда вбежал сын Стефан.

— Отец!

— Спокойно! — приказал старший Калиновский, демонстрируя подчиненным полное самообладание.

Стефан взял отца под руку и отвел его в сторону.

— Шляхетское ополчение и часть конницы взбунтовались. Решено схватить тебя и выдать Хмельницкому. Скорее. Они уже идут.

— На коней!

Калиновский опрометью бросился вон из шатра. Прискакали на редут, обороняемый немецкой пехотой. А за ними уже гнались. Рухнул шатер гетмана.

— По изменникам огонь! — скомандовал Калиновский наемникам, и те, послушные верховной власти, развернулись и дали залп по коннице.

Наемники знали свою работу. Они не пугали, они били по цели. Второй их залп окончательно отрезвил покушавшихся на гетмана.

Они сидели на кошме, пили кумыс. В шатер, словно на колесе, вкатил на кривых ногах отец жены Исы-бея.

— Все наши вернулись, — сказал он, — но у них стреляют.

— Тем меньше достанется пуль на нашу долю. — Иса-бей хранил на лице покой и власть всеведущего. — Пусть воины отдыхают.

Тесть, поклонившись, вышел передать приказ бея войску.

Тимош улыбнулся, а Иса-бей захохотал, откинулся на подушки, проливая на халат кумыс.

Они понимали друг друга. Для них, двадцатилетних, стало привычным ездить впереди своих войск, но нынче они были не по одному прозвищу полководцы, их командам повиновалась многотысячная армия. У Исы было шестнадцать тысяч, у Тимоша — восемь.

— Помнишь, как дрожали тогда ночью, когда отец приехал? — спросил вдруг Тимош.

— Помню, — сказал Иса. — Я стоял у окна и дрожал. Только не от страха. Я хотел, чтобы к нам сунулись! Я Аллаха молил, чтобы сунулись скорее, потому что сон одолевал меня.

— Сегодня нам придется бодрствовать, — сказал Тимош. — Ты поднимай людей до зари. Ударишь со стороны степи. Отвлечешь. Мои казаки будут ждать твоего удара. Как только поляки втянутся в дело, мы атакуем их лагерь со стороны леса.

— Не простое дело — принцессу в жены добыть! — засмеялся Иса.

— А что мне принцесса! — зарделся Тимош. — Мне лишь бы ляхов рубить.

— Мстишь пану Комаровскому, который тебя собирался до смерти засечь?

— Нет, Иса! Никому я не мщу. Уйдут сами с моей земли, я первый буду им другом. Того же пана Комаровского, простя ему все, за свой стол посажу. Только что-то не торопятся уйти. Сколько городов, сколько сел у нас опустело, а конца войны не видно.

Иса взял свою саблю с рукоятью в бирюзе:

— Прими. На ней святая сила Медины и Мекки.

— Ты подарил мне коня, который дорог мне, как жизнь. Теперь даришь свою любимую саблю.

— Что бы я ни подарил, я все равно останусь у вас в должниках. Твой отец даровал мне жизнь.

Тимош снял с пояса свою саблю:

— Возьми, Иса. Она освящена на Гробе Господнем.

Они обнялись.

Умирает земля перед боем. Не дышит. Но людям нет дела до земли, у них одна забота — как бы половчее подкрасться к врагу и убить его.

В ту ночь из лагеря Калиновского бежало две сотни конницы шляхетского ополчения. Их увел человек, имя которого поминали Иса и Тимош — пан Комаровский.

Лагерь всполошился. Но люди, узнав, что свои шкодят, спешили заснуть, силенок поднакопить: всякому было понятно — утром ждет схватка. И только смежило веки бойцам, только-только окунулись они в первые путаные видения, как во всю ширину майской зари, из-под искорки раннего солнца, клубясь и трубя, как клубится и трубит в необузданном неистовстве степной пожар, покатила на лагерь татарская конница.

— Алла-а-а!

Вой то относило ветром, то набрасывало на лагерь, и тогда сверлило уши, сковывало мозг смертным ужасом.

Тявкнула, как щенок перед волком, предупредительная пушечка, но люди уже пробудились и цеплялись за свое оружие, унимая в себе страх.

«Припоздал Иса! — думал Тимош, глядя, как поднимается солнце. Солнце было летнее: еще не оторвалось от земли, а уже било в глаза так, что взор застилало черными кругами. — А ведь он хитер! — обрадовался Тимош за Ису. — Солнце пану Калиновскому в глаза…»

Молодой казачий командир беспокоился за своих пластунов: не обнаружили бы их раньше времени. Но теперь было ясно, что не обнаружены и не обнаружат. Калиновский всю свою конницу и половину немецкой пехоты послал против татар.

Иса не торопился вести людей под пули. Нашумев, он остановил войско на выстрел от редутов. Поляки дали залп из пушек и ружей. И татары охотно ушли в степь, но тотчас развернулись, атаковали… И атака эта опять была ложной.

— Не стрелять! — прокатилась команда по рядам защитников.

Татары пошли в третий раз, и тут стряслась непоправимая для лагеря беда. Стога сена, склады фуража взвились к небу гигантскими фитилями. Воинов обдало жаром. Ветер срывал огненные шапки горящего сена, бросал на окопы.

— Алл-л-а-а-а! — завыли татары, бросаясь на лагерь.

— Пали! — надрывали глотки командиры.

Грохнул пороховой склад, поднялся иссиня-черный, перепоясанный огненными лентами столб. Земля ушла у них из-под ног.

Войско Калиновского перестало быть войском. Оно превратилось в отдельных несчастных людей, ищущих хоть какого-то — Бог с ним, с позором! — но спасения. Только и спасения не находили. Из леса, с тыла, напали, поражая пулями, казаки. От жара горящих складов железные доспехи накалялись — не было спасения на Батожском поле.

— Ну, отец, думай о себе сам! — Стефан Калиновский с хоругвью пошел на татар в лоб, прорвался и стал уходить в степь по дороге на село Бубновку. И ушел бы. Да на мосту через речку Собь конь его, перескакивая через трупы, поскользнулся в кровавой луже, рухнул, и Калиновский вылетел из седла, успев удивиться: «Что же здесь было за побоище?!» Рыцарь ударился спиной о настил и сорвался в воду.

Иноземные доспехи спасли его от пуль и сабель, но в речке обернулись погибелью. Тонул и думал: «Кто же послал мне такую смерть?»

То была дьявольская работа пана Комаровского. Опасаясь расплаты за побег из военного лагеря, он решил перехитрить будущих судей. Кто сказал, что это бегство? Это карательный рейд против взбунтовавшегося быдла.

И две сотни конников, две сотни трусов напали на спящее мирное село и устроили малым и старым кровавые крестины.

Батожский лагерь корчило судорогами агонии.

Мартын Калиновский, не в силах обуздать панику, снова укрылся на редуте немецких солдат.

— Будьте мужественны! — размахивал он саблей. — Жив остается тот, кто не теряет головы. Бейтесь! Бейтесь! Бейтесь!

Старый гетман готов был проявить чудеса храбрости, но казаки лишили его и этой привилегии. Они, не желая терять людей, окружили редут пушками и принялись расстреливать иноземную пехоту, обученную не прятаться и перед самим адом, знавшую секрет погибать с профессиональным достоинством… Хватило немцам науки не запросить пощады, но это все, что они смогли сделать для коронного гетмана Речи Посполитой.

Когда пушки смолкли, в оглашенную тишину разбитого редута ворвались татары, прикончили раненых и уцелевших, сыскали Калиновского.

Оглохший, контуженный, он поднялся с земли с саблей в руках. К нему подскочил на коне татарин, подставил ятаган к лицу, повел влево, и Калиновский проследил за ятаганом, мучительно напрягая рассеянный взгляд. Он знал, что необходимо сделать то, чему учился с малолетства, что умел всегда, и не мог вспомнить, что же он умел. Он сжимал в руках саблю и никак не мог соединить в одно распавшийся мир. Татарин повел ятаганом вправо, и гетман покорно потянулся за ним глазами. И тут лезвие сверкнуло, свистнуло — и старая голова гетмана отлетела прочь. Он мог бы погордиться собою: рука его так и не выпустила саблю.

Татарин насадил голову гетмана на пику и поскакал со своими товарищами в степь, туда, где стояли нуреддин и Хмельницкий, старый Хмельницкий.

Нуреддин был молод, но сведущ в науках и знал правила обхождения. Он несколько лет жил на острове Родос, где турки устроили Гиреям золоченую клетку. Отсюда счастливчики уезжали в Крым на царство, сюда возвращались испытавшие гнев падишаха. Здесь находили смерть свою те из Гиреев, что были неугодны Порте.

Богдан Хмельницкий знал о ходе битвы, знал, что его сын добивает разгромленного врага, а потому устроил в скромном белом шатре своем в честь крымского царевича пир, удивив простотой утвари, еды и питья.

— Я доволен! — говорил Хмельницкий. — Слава Богу, управились с паном Калиновским до Ивана-медвяны. На Ивана, говорят, росы бывают вредные.

— Разве могут помешать росы, даже ядовитые, удару конницы? — удивился нуреддин.

— А кто его знает! — сказал Хмельницкий серьезно. — Управились до этих самых Ивановых рос, и на сердце спокойно.

— Шагин Гирей был воистину сокол, но дурной астролог нагадал падишаху Ибрагиму, будто Порте грозит смертельная беда от человека с именем птицы. Ибрагим был слаб разумом. Он испугался и приказал составить список знатных людей, которые носили имена птиц. Кто-то из услужливых евнухов указал на Шагин Гирея. Знал бы отец бедняги, что, давая сыну гордое имя «сокол», он обрекает плоть свою на золотой шнурок… Впрочем, я тоже человек суеверный. Когда я попал в Родосскую тюрьму, мои четки потрескались, я сам видел это. Но беда миновала, и я нашел мои четки совершенно целыми, без единого изъяна.

— Ваше высочество, хотите научу невеликому колдовству, которое оберегает жизнь в походе? — спросил Богдан. — Меня этому обучила Маруша. Она, бедная, под Берестечком погибла.

— Что же это за колдовство? — Царевичу нравился разговор.

— Как будете уходить в дорогу, велите жене на зеркало воду лить.

— И что же будет?

— Вернетесь ясным, как зеркало.

Нуреддин засмеялся, радостно засмеялся.

— Мне одна повитуха сказала, — нуреддин вдруг понизил голос, — если мальчик стоит во чреве на ногах, то родившись, он будет хитрый, как черт. Гетман, наверное, не знал, что великий хан, мой старший брат, пребывал во чреве, стоя на ногах.

Это был явно какой-то пробный камушек.

— Я преклоняюсь перед мудростью Ислам Гирея! — воскликнул Хмельницкий и спросил простецки: — А каким тайным знаком Аллах отметил ваше высочество?

— О! Я тоже не оставлен милостью господней, у меня над пупком родимое пятнышко. Знаете, что это значит?

— Нет, ваше высочество.

— Родившемуся с такой отметкой судьба обещает величие.

— Да пошлет Аллах вашему высочеству удачу, — сказал Хмельницкий с легким поклоном, — мы же будем своими ничтожно малыми силами способствовать воле Провидения.

Нуреддин просиял:

— Теперь свадьба сына гетмана не за горами, я подумал, что мой подарок придется ко времени.

Хлопнул в ладоши, и слуга внес огромный серебряный поднос дорогой восточной работы и двенадцать серебряных кубков на нем.

— Благодарю ваше высочество! Это воистину царская щедрость. За память о нас, простых и сирых людях, дозвольте и мне ответить вашему высочеству скромным подарком.

Хмельницкий поднялся с ковра, приглашая нуреддина последовать его примеру. Они вышли из шатра.

Двенадцать чистокровных валашских кобылиц кормились возле телег. Они, словно по команде, повернули головы и посмотрели на нового своего хозяина. Под солнцем шелковая кожа скакунов сияла золотом.

— Дарю! — сказал Хмельницкий.

И тут одна из кобылиц задрожала, взвилась на дыбы и помчалась в степь, уводя за собой прекрасных подруг.

К шатру подскакал татарин, воткнул перед владыками копье с головой Калиновского.

Голова бедного коронного гетмана скалилась в улыбке. Как знать, может, помешавшийся на величии старик готовил и эту улыбку.

Хмельницкий достал из-за пояса мешочек с деньгами, бросил татарину, тот на лету поймал награду и ускакал в степь, торопясь на грабеж польского лагеря.

Хмельницкий тотчас увел своего гостя в шатер. Гетман был смущен. Со смертью Калиновского рвалась не только нить личной вражды к полякам, но и другая нить: люди его поколения уходили с подмостков жизни, уходили свои и чужие. Среди чужих уже и не осталось никого. Со смертью коронного гетмана Хмельницкий оказывался лицом к лицу с новым поколением политиков, полководцев, героев и трусов. Он знал Оссолинского, Калиновского, Потоцкого, Вишневецкого, Фирлея, короля Владислава, он знал, чего от них можно было ждать. Но он не знал, на какие ходы способен Лещинский, Чарнецкий, молодые Потоцкие, Вишневецкие, Конецпольские — вся эта поросль, обернувшаяся вдруг лесом.

…Один за другим приезжали гонцы.

— Уничтожена последняя рота наемной пехоты!

— Взят в плен Марк Собесский.

— Утонул Стефан Калиновский.

— Взято в плен пять тысяч поляков.

— На Батожском поле — тихо.

Нуреддин поднял заздравную чашу.

— Такого полного разгрома польская армия еще не знала! За победителей!

Богдан Хмельницкий не возражал. Полный разгром польские войска испытали под Желтыми Водами, под Корсунью, под Пилявой, под Константиновом… Но пусть будет так, как хочется нуреддину. Тем более что слава победы распустила крылья за плечами Тимоша, будущего гетмана Войска Запорожского.

— Мы свое дело сделали, — сказал нуреддин.

Это был заход к разговору о плате за помощь.

— Я выкупаю у воинов вашего высочества всех пленных! — Хмельницкий даже рукой взмахнул, показывая сколь широк и щедр его жест.

— Гетман обещал нам города, — сказал осторожно, но твердо нуреддин. — За пленных воины рано или поздно получат вознаграждение.

— Но я плачу тотчас.

— Мы благодарим гетмана, но какие города он отдаст на нашу бедность?

Отдать татарам город — означало превратить этот город в мертвую пустыню.

— Я дарю вам Коломыю, — сказал гетман, не поднимая глаз. — Это небольшой город, но он очень богат. Поляки и Литва варят в нем соль.

— Коломыю и те города, что ее окружают, — нуреддин нетерпеливо дернул головой, — у меня сорок тысяч, у перекопского бея шестнадцать. Я не могу допустить, чтобы войско вернулось из похода без добычи. Гетман еще не раз будет иметь нужду в нашем войске.

— Не смею возражать вашему высочеству. — Лицо гетмана покрыла сеть морщин, в единый миг он осунулся и постарел. — Сколько вы хотите за Марка Собесского?

— Это мой пленник. Я хочу двадцать тысяч.

— Я заплачу за него тридцать, но просил бы ваше высочество проследить за тем, чтобы войско вашего высочества ограничилось взятием города Коломыи и округи, оставив в покое другие города.

— Я сам прослежу за моими разбойниками, — милостиво согласился нуреддин.

Сын Кривоноса — Кривоносенок, увязался в погоню за стайкой польских драгун, вырвавшихся с Батожского поля, и наскочил на село Бубновку. Вместо погони казаки принялись искать живых среди мертвых. Нашлась всего единая живая душа — младенец двух ли, трех лет, которому пулей снесло половину плечика. Взял его Кривоносенок в седло, поскакал в лагерь Хмельницкого поискать доброго лекаря.

Лекарь только головою покачал:

— Опоздал ты, казачина!

И тут узнал Кривоносенок, что гетман выкупил у татар пленных поляков, видно, для того, чтоб домой отпустить, ради замирения.

Знатных в шатре своем потчует.

Вскипела в жилах Кривоносенка отцова ярая кровь. Со всей своей мужицкой купой, в которой было тысяч десять, а то и больше, с убиенным младенцем на руках, явился на пир.

— О, Богдан! Вина сладкие пьешь с палачами нашими! — закричал на гетмана молодой Кривоносенок, входя в шатер. Зыркнул глазами по польской знати да и положил младенца на стол перед его милостью паном Собесским.

Гнев народный неукротим, как степной пожар. Забушевала по всему казачьему лагерю такая дикая ненависть, что никто уже не слушал ни полковников, ни писарей, ни гетмана.

Отвели казаки весь польский полон в Бубновку да и вырубили.

Тимош через плечо отца читал письмо, которое тот собственноручно отписал королю Яну Казимиру.

«Простите их. Ваше величество, если они, как люди веселые, далеко простерли свою дерзость», — трижды перечитал Тимош.

Письмо было хитрое, отец жаловался на Калиновского, с которого уже ничего не спросишь, Калиновский-де виновен в Батоге.

— Каково? — спросил Богдан.

— Ловко!

— Но ведь я душой не покривил?

— Не покривил, — согласился Тимош.

— Учись, пока есть у кого учиться, — Богдан тяжко вздохнул. — Наука, может, и не больно хитрая. Короли, канцлеры — такие же люди. Тут главное — за что стоять. За себя — одно, за народ свой — другое.

— Народ, — у Тимоша дернулось плечо, — пленных, как дрова, порубили.

— На зло ответили злом, — сказал Богдан. — Этот день ты должен крепче всякой премудрости помнить. Короли — над панами, царь московский — над боярами, а гетман — над казаками. От казаков стеной не отгородишься. Казак к тебе в палатку зайдет и за твой стол сядет безо всякого. Сегодня ты — гетман, а завтра — он. Никогда об этом не забывай, Тимош. Забудешь — никакая стража тебя от казачьего гнева не убережет. А теперь попрощаемся, сын. Дай Бог тебе счастья, а мне — удачи.

Войска расходились по сторонам.

Гетман шел под Каменец исполнять обещание, данное турецкому султану. Тимош направлялся к границам Молдавии, добывать в жены принцессу.

В Яссы с пятью казаками охраны прибыл с письмом гетмана Хмельницкого толмач Георгий.

«Сын мой, Тимош, незнатного происхождения, — писал Богдан, — но гораздо лучше добиться звания самому, чем получить от предков. А впрочем, если Вашей милости неугодно породниться со мной добровольно, то я заставлю силой».

— В погребе сгною! — закричал Василий Лупу на Георгия и на казаков. — Взять их!

Охрана господаря окружила посланцев.

— Дозволь, великий государь, передать тебе весть от себя лично, — поклонился господарю толмач Георгий. — Твоя милость не помнит, но я жил в твоем дворце, и я желаю добра молдавскому народу. Мой молодой господин, Тимош Хмельницкий, с казаками и татарами уничтожил гетмана Калиновского и его армию и ныне идет на Яссы.

Господарь быстро глянул на логофета Стефана Георгия, замахал руками на стражу:

— Да что вы взялись пугать наших гостей! А ты, посланец, ступай на двор, где остановился, и жди ответа.

Известие было ошеломительное: на Калиновского Лупу надеялся, как на стену, а стена рухнула от первого же толчка.

Тотчас был собран совет.

— У нас три тысячи наемников, — говорил совету Лупу, — мы может собрать свою молдавскую армию. Мы пошлем гонцов к моему зятю Янушу Радзивиллу — гетману литовскому.

Бояре слушали господаря, глядя в пол, а выслушав, вытолкнули дать ответ его собственного племянника. И тот сказал:

— Дядя, ты же знаешь: Радзивилл не успеет с помощью. Молдавское войско ненадежно, а наемники против казачьих и татарских орд не продержатся и трех часов.

— Так вы хотите, чтоб я отдал дочь мою, княжну, красавицу, за полуграмотного рябого казака? И это говоришь ты, обласканный мною сверх всякой меры?

— Это не я решил, — сказал племянник, не глядя господарю в глаза, — этого хотят все они.

Господарь обвел глазами бояр. Его взор был строг и пронзителен.

— Я не отдам казаку Роксанду.

— Тогда они изберут себе другого господаря, — сказал логофет.

— Уж не тебя ли, Стефан Георгий? — воскликнул Лупу, стоя у трона и оглаживая руками герб Молдавии. — Что ж, иного выхода у меня нет. Бери, логофет, перо. Я продиктую мой ответ долговязому сыну гетмана. Пиши: «Беллона, богиня войны, не ходит в дрýжках. Неприлично тебе являться на свадебный пир с таким множеством невежливых кавалеров. Отпусти татар, оставь дома в Украине беспокойные казацкие купы, уговори батька не приближаться к границам Молдавии и приезжай с Богом в сопровождении домашней свиты».

Опять позвали во дворец толмача Георгия, спросили вежливо:

— Не велел ли что от себя передать сын гетмана Тимофей Хмельницкий?

— Тимош Хмельниций наказывал сказать вашей господарской милости, что свадьбу их милость придет играть на Петра и Павла. Гетман с сыном придут в Ямполь, а ваша господарская милость с дочерью должна прибыть в город Сороки.

— Моя дочь в Истамбуле! А свадьбу надо устроить со всей пышностью, каковой достойны витязь Тимош Хмельницкий и моя дочь Роксанда, о красоте которой говорит весь мир. Такую свадьбу можно устроить только в Яссах.

И начались тут скачки между столицей молдавского господаря и ставкой Богдана Хмельницкого, осаждавшего Каменец.

23 июля 1652 года Собор русских иерархов избрал на патриарший престол новгородского митрополита Никона. Депутаты Собора, митрополиты и бояре, посланные к Никону с радостным сообщением, на новгородское московское подворье вернулись в великом смущении: Никон от патриаршества отказался.

Тотчас были посланы другие люди, близкие государю и Никону, но и эти вернулись одни. Ответ Собору у новгородского митрополита был смиренный: он-де неразумен и не по силам ему пасти словесных овец Христовых.

И тогда повелел царь и великий князь Алексей Михайлович привести Никона в Успенский собор силою.

Толпа, залившая площадь перед собором, качнулась и раздалась от одного только счастливого мальчишьего возгласу: «Идет!»

— Дай, Господи! Дай, Господи! — со слезами на глазах молились люди старые и молодые, словно только Никон мог спасти мир от греха, одарить царство святой благодатью.

Митрополит шел, опустив плечи и голову, а все едино — высок, громаден. Лицом бел от жестокого поста, суров, недоступен, ибо не о суете мирской были помыслы его, но о божеском, вечном. Он шел, тяжко наступая на землю, будто нес на плечах само небо. И небо тоже было в тот день тяжело от стоглавых башен облачного города.

Поднявшись на ступени соборной паперти, Никон поклонился царю в ноги, прошептав:

— Прости меня, государь, и отпусти!

— О великий святитель, не оставляй нас одних! — воскликнул Алексей Михайлович, плача и поднимая Никона с колен. — Молим тебя, всем миром молим!

И, воздевши руки к небу, опустился на колени перед Никоном, и весь народ, стоящий на площади, перед собором, пал на землю. И волна сего поклонения покатилась по Кремлю, и люди, стоящие за стенами, на Красной площади, тоже попадали на колени и тоже плакали, хоть и не знали, с чего бы то?

Видя столь необычайное смирение в людях, Никон не смутился, но, распрямясь грудью и подняв голову, сказал непреклонно:

— Благочестивейший государь, честные бояре, освященный Собор и все христоименитые люди! Мы, русский народ, евангельские догматы, вещания святых апостолов и святых отцов и всех вселенских семи соборов приемлем, но на деле не исполняем. Если хотите, чтоб я был патриархом, то дайте слово ваше и сотворите обет в святой соборной и апостольской церкви перед Господом и спасителем нашим Иисусом Христом, и перед святым Евангелием, и перед пречистою Богородицею, и пред святыми его ангелами, и перед всеми святыми — держать и сохранять евангельские Христовы догматы, правила святых апостолов, святых отцов и благочестивых царей законы! Обещайте это не ложно! И нас послушати обещайте во всем, яко начальника и пастыря и отца крайнейшего! Коли дадите такой обет, то и я, по желанию и по прошению вашему, не могу отрекаться от великого архиерейства.

И пошел с царем и всеми чинами в Соборную церковь, и было там наречение нового патриарха.

В середине марта 1653 года Ян Казимир, король Речи Посполитой, созвал в Брест-Литовске чрезвычайный сейм — обсудить жесточайшее поражение под Батогом, союз Хмельницкого с Молдавией, переход украинского населения на земли московского царя.

Партия войны, во главе которой был коронный канцлер Лещинский, ставленник магнатов, на переговоры с казаками о мире смотрела как на отвлекающий маневр. У нее была наготове карательная пятнадцатитысячная армия Стефана Чарнецкого. Сейм начаться не успел, а каратели уже ворвались на земли Брацлавского полка, жгли села и города, а людей уничтожали.

Между тем в Чигирин прибыли королевские комиссары. Именем короля они потребовали от гетмана разорвать союз с ханом и отправить сына в Варшаву заложником мира.

Хмельницкий вскочил на ноги, схватился за саблю:

— Если бы ко мне прислали кого другого, а не вас, людей знакомых мне, уж я бы знал, как мне распорядиться их жизнями! Сына в залог послать нельзя: один — мал, другой только что женился. Прежде чем с меня требовать, пусть король присягнет о ненарушении зборовских условий.

— Но стоит ли вспоминать Зборовские пакты? — удивились послы. — Это дело давнее.

— Зато Батог — дело новое, — усмехнулся Богдан. — Разве я не доказал Польше моего расположения к ней? Поразивши ваше войско на Батожском поле, я стою на месте, а мог бы не только вас вконец разорить, но и за самый Рим загнать! Разговоры эти лишние. С татарми мне разойтись нельзя. Для комиссии будет время, когда война кончится. Переговоры пусть ведет со мною сам король, а когда и где — это в его королевской воле.

В это время на сейме партия умеренных, среди которых первое место отводилось киевскому воеводе Адаму Киселю, сумела свалить Лещинского. Коронным канцлером избрали пана Корытинского.

Адам Кисель мог бы торжествовать, а он слег.

Врач нашел недомогание неопасным для здоровья, но пан сенатор только улыбнулся, выслушав диагноз. Он понимал причину своей болезни и предчувствовал ее исход. Болезнь его была простая: он устал жить.

Адам Кисель любил светлые, просторные комнаты. В Бресте ему удалось расположиться по вкусу. И теперь, лежа на высоких подушках, он тихо радовался свету, заливающему опочивальню, радовался кусочку весеннего, особенно синего неба за окном, но радость эта была тоже особая. Он радовался свету и небу не потому, что они были ему приятны, а потому, что все это существует и без него, само по себе.

Он попросил воды. Ему принесли воду в серебряном сосуде. Он пил и наслаждался. И опять не потому, что утолил жажду вкусной, прохладной водой, а потому, что среди всякой воды, текущей по земле и под землею, есть и такая вот, чистая, дающая человеку бодрость.

Ему было ничуть не беспокойно оттого, что он разделяет мир, существующий для него и существующий сам по себе. Мир для него, для большого сенатора и рано состарившегося человека по имени Адам, худел на глазах, как худеет пропускающий воздух надутый бычий пузырь. Но и это чрезвычайное обстоятельство нисколько не тревожило сенатора.

Вода и вправду несколько ободрила больного, и он взял с ночного столика Библию, открыл наугад и прочитал: «Хвали, душа моя, Господа. Буду восхвалять Господа, доколе жив; буду петь Богу моему, доколе есмь. Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения. Выходит дух его, и он возвращается в землю свою; в тот день исчезают все помышления его».

— Обо мне, — сказал он вслух.

Все его помыслы последних лет были об устроении между людьми доброго мира. Да вот ведь беда: ни разу в ум ему не пришло спросить у первой попавшейся бабы в его хотя бы Новоселках, каков ей, бабе этой, мир нужен? Нет, он желал для нее своего мира, куда как умного, просвещенного. Да вот что-то не захотели ни казаки, ни поляки жить по-Киселиному. И не то чтобы дурное предлагал он людям! Король за хлопоты киевским воеводством повеличал, Хмельницкий слушал и отличал уважением, московский царь нашел его речи значительными, ибо в них ясно обозначалась связь времен. Что и говорить, звал Адам Кисель государей на прямоезжую дорогу вечного мира.

Да только чем они обернулись, многие труды сенатора? Он стал как неродная нянька в семействе, где дети-драчуны выросли и не только перестали слушать нянькиных увещеваний, но и ей грозились намять бока.

Был бы он человеком ума циничного, холодного — посмеялся бы над всей этой суетой. Казаки бьют поляков, поляки — казаков, а ему чины перепадают. Плохо ли?

Да вот ведь незадача! Угораздило русским родиться. Русский человек, даже весьма ограниченный, никогда не останется вполне доволен ни властью, ни богатством, потому что высшим проявлением русского «я» остается — доброе дело для всей деревни, не для пятого-десятого, но обязательно для всей деревни, и дело то должно быть не вещественным — пруд выкопал, церковь поставил, — а духовным, делом вообще. И вот это дело вообще у Адама Киселя не состоялось. Он обещал людям любовь, их собственную любовь друг к другу, а вместо любви все то же: одной дорогой ехали послы, чтобы сплести сеть очередной лжи, а другой — шел убийца. Не стало Иеремии Вишневецкого — сыскался на должность пугала Стефан Чарнецкий.

— Принесите! — крикнул Адам Кисель, делая рукою неопределенный широкий жест.

Слуга, дежуривший возле больного, понял желание господина. В комнату принесли и поставили на полу резной город — забаву сенатора. Составленный из башенок, замков и дворцов, которые Адам Кисель резал всю свою жизнь, город получился большим и чрезвычайно затейливым.

Когда-то у Адама Киселя была мысль построить макет идеального города.

Он пресекал в себе мечты об идеальном государстве, считая непозволительной вольностью выдумывать то, что совершается жизнью и высшим промыслом. Другое дело — внешнее.

Оглядывая теперь свое творение, он видел, что многое у него придумано замечательно, хотя надо бы произвести отбор. Разностильность его дворцов и башен нарушала гармонию порядка. И чего-то еще не было в этом городе!

— Я забыл о домах для работников, — сказал Адам Кисель.

— Что вашей милости требуется? — подскочил к постели слуга.

— И это тоже суета! Все суета, — сказал слуге сенатор. — Затопите печь и сожгите.

— Город вашей милости? — Слуга позволил себе удивиться.

— Да, мой город! Потом позовешь духовника.

«Пятьдесят три года жизни моей, которые позволил мне прожить Господь Бог, пребывал я в православной религии святой восточной церкви Божией, матери моей, в которой лет шестьсот неизменно оставались предки мои, в ней хочу остаться и теперь до последнего моего издыхания».

Адам Кисель хотел настоять на том, что прожил правильную жизнь, что такое совместимо: быть православным и быть верным слугой Речи Посполитой.

Завещание он написал первого мая, умер третьего.

Похоронили его в родовом склепе, рядом с братом Николаем, но казаки, захватившие в одном из походов гнездо Киселей, выбросили их тела из гробов.

Ненадежным было время на Украине: ни мир, ни война. Доброго дома не поставишь. Сегодня последний гвоздь забьешь в крышу, а завтра — от дома одна труба останется.

Природа тоже людей не миловала. В прошлом году затемнялось солнце, а потом случился жестокий мор по обоим берегам Днепра. В Коростышеве, Самгородке, Погребищах многие люди умерли, а в Прилуках никого почти не осталось.

Да сколько бы ни было на человека смертей, он все-таки жив, потому что ради жизни он себя не щадит, великий он ее старатель.

И в крайнем нищенстве готов человек украшать жизнь из последних своих сил и возможностей.

А потому в иных местах даже о понедельниках помнили:

Степанида, жена казака Кондрата Осадчего, «понедилкувала» у жены сотника Забияки Оксаны Гарной.

Вокруг Оксаны табунились все женщины Веселой Криницы, малого местечка на большой украинской земле.

Сотничиха хоть и любила своего Забияку без памяти, но пошла замуж лишь после того, как казак в свадебном договоре согласился дать жене полную волю по понедельникам. Не все жены добивались у мужей этого права, но и не все мужья умели устоять перед чарами, хворобами или под одним только точильным камнем своих суженых.

В понедельник поутру женщины отправлялись на базар торговать. Одни продавали кружева и вышивки, другие — соления и варения, третьи — птицу, сало или еще какую снедь.

Как только набиралось достаточно деньжат, женщины покупали вина и закусок и отправлялись в дом к Оксане Гарной. Тут они угощались, пили и пели, говорили по душам, никак не заботясь ни о доме, ни о хозяйстве, ни о мужьях, ни о детях.

Заводилой выступала Оксана. Она среди своих кумушек была и судья, и утешитель.

— Ну что ты нюни распускаешь? — отчитывала она лентяйку Ганну. — Побили ее! А какой бы муж тебя не побил, коли ты прокисшим борщом потчуешь?

— Чугунище-то был какой! Не выливать же! — возразила Ганна. — Я и сама ела — и ничего. Уж очень нежны наши казаки.

— На пузе добра она решила нажить! — вскипела Оксана. — Казаки поехали на охоту за зайцами, и каждый добыл. Один твой вернулся с пустыми руками, в кусту после борща твоего всю охоту просидел.

— Ага! — сказала Ганна, прыская от смеха. — Только, говорит, ногу в стремя, а в животе как пискнет. Я-то и кинусь обратно под куст.

Хохотали так, что посуда на столе сама по себе прыгала.

— Все от нас самих! — сказала, отсмеявшись, Оксана. — Странница одна баяла: «Сотворил, говорит, Бог всяких гадов земных. Поглядел, видит: экая все дрянь, собрал их в мешок и велел человеку отнести подальше да и закопать поглубже. В мешок-то велел не заглядывать. Ну а как же утерпеть? Развязал человече мешок, чтоб только одним глазком поглядеть, чего это Бог таит. Только распустил завязку, а гады и поперли скопом, один другого ужаснее. Бросил тот человек мешок, к Богу прибежал. Бог разгневался да и превратил несчастного в аиста».

— Это чтоб гадов мог собирать? — спросила Ганна.

— Угадала.

— Оксана! — окликнула хозяйку с другого края стола толстущая казачка. — У моей снохи груди, как колеса на арбе, а молока нет. Орет мальчонка с голоду. Чего делать-то?

— Будто сама не знаешь! Буркун белый надо пить! От буркуна даже корова молоко дает.

Посыпались советы. Вспомнили, как рожали первенцев. Каждая про свое спешила рассказать: у одной грудь не брал, другая отучить от груди никак не могла. Кто охал, вспоминая рожу, кто учил, как рожу заговаривать.

— Про Свитязь-озеро никто не слыхал? — спросила Оксана кумушек.

— Это где такое?

— Да будто возле Люблина.

— А чего там?

— Говорят, рыбаки вместо рыбы колокол изловили.

— Колокол?

— Колокол!

— Откуда же он взялся? Церковь, что ли, там сквозь землю провалилась?

— Про то не говорят, откуда взялся. А вот взялся, и все! В сеть попал. Рыбаки его из воды подняли на лодку и стали думать, куда девать. Одни говорят — в церковь отнесем, а другие — в корчму.

— И чего?

— А ничего! Только про корчму помянули, колокол ухнул в воду и на дно ушел.

— Не простой, видно, тот колокол был.

— Еще бы простой! Это не бубенец для козла — колокол, святая вещь.

— Неспроста все это, — сказала толстущая казачка. — К бедствию.

— Довольно с нас бедствий, — перекрестилась молчавшая все время Степанида.

— Мы все треплемся, треплемся! Спой, Степанида! Утешь!

Степанида была в Веселой Кринице человеком пришлым, но успела стать гордостью местной. Ее голос был столь прекрасен, что послушать дивную певицу приезжали за сто верст.

Пела Степанида в церковном хоре, пела, особой платы для себя не требуя, хотя ее и переманивали. Купцы соседнего местечка обещали ей дом поставить, если переедет.

Корыстолюбие Степаниду минуло.

Была она чуткой ко всякой доброте. Как собака, была верна людям, не оттолкнувшим ее.

— Молчунья ты у нас, — сказала Степаниде Оксана. — Вот уж два года в Кринице живешь, а знаем о тебе столько же, сколько в первый день узнали.

— Меня и не спрашивал никто про жизнь мою, — сказала Степанида тихо.

— Вот и расскажи.

Степанида сидела за столом вполоборота, в окошко смотрела. Время, беды и дар ее чудесный сотворили из певуньи величавую женщину. Величавость ее была не напоказ. К ней приглядеться надо было, как к иконе, скрытой тьмою угла.

— Коли вспоминать не хочется, и не надо, — пришел кто-то на помощь Степаниде. — Все мы знаем, Кондрат Осадчий из татарского полона тебя отбил, какой из Немирова гнали.

— Я не из Немирова, — сказала Степанида. — Я жила на левом берегу Днепра. Жениха моего князь Вишневецкий пожелал собаками затравить, да только лазейку ему оставил. Мой суженый и нырнул в скверну.

— Это куда же нырнул? — не поняла толстущая казачка.

— Палачом мой жених стал, — сказала Степанида, повела глазами по лицам казачек, но ни одного лица не увидела — белая лента крутилась и крутилась в голове.

— И ты что же? — спросила, как в прорубь ступила, Оксана Гарная.

— Письма носила, — сказала Степанида. — Матушка моего жениха дала мне те письма. От Хмельницкого они были. Меня поймали, привели на казнь моему жениху.

— Господи! — ахнула лентяйка Ганна, и стало в комнате так тихо, что слышно было, как во дворе лошадь овес хрумкает.

— Он руку себе отрубил, жених мой, — сказала Степанида, — а меня обратно в тюрьму затолкали…

— Какой же крест несут на себе люди! — вздохнула за всех Ганна.

В дверь явственно поскреблись.

— Пожаловали! — двинула бровями Оксана.

И точно: порог переступили сразу двое: Осадчий и сам Забияка.

— Я хлебы поставил, как ты учила, — переступая с ноги на ногу, доложил Кондрат Осадчий, глядя на Степаниду и косясь на Оксану. Показал на Забияку: — Мы вот вместе… ставили.

— Вот и молодцы! — сказала Оксана. — Сами ставили, сами испечете, сами и есть будете… Все ваши дела?

— Все, — покашлял в кулак бравый сотник.

— Доложились, ну и ступайте!

— Оксана! — вступились за казаков казачки. — Ладно уж, пусть идут к столу.

— Ваше дело! А я приваживать бы не стала! — дернула плечами Оксана Гарная.

Казачки, однако, были милостивы, поднесли казакам по чаре, но тотчас и вытолкали за двери.

— Им только дай повадку! Отбою не будет! — гневалась Оксана. — А ну, все наливайте! Все, все! Выпьем за нашу Степаниду! Любила ее, а теперь она мне роднее сестры. По годам ты мне ровня, но будь же мне старшей.

Встала, поклонилась Степаниде, рукою земли коснувшись.

Не умея ответить на этот порыв, Степанида неловко поклонилась в ответ и, чтобы развеять печаль, которая, как туча, повисла над столом, вышла на середину светелки и запела хороводную песенку своей девичьей весны:

Пока пела первую строку, казачки из-за стола вышли да и повели хоровод, подпевая своей соловьиногорлой подруге.

Вдруг дверь рванули. Вошел сотник Забияка, по-другому вошел, не так, как в первый раз.

— Извиняйте меня! Не моя в том вина, что ваш законный праздник нарушаю. Из Погребищ казак прискакал. Коронный обозный пан Чарнецкий напал вчера с войском на ярмарку. Порезал всех, старых и малых.

Пан Чарнецкий, как чума, шел Бугом, выкашивая людей. Даже красавиц не брали в полон — убивали.

У пана Чарнецкого было несколько полков, у сотника Забияки — сотня. Сотни иных городов и местечек насчитывали по тысяче и по полторы тысячи казаков, но в Веселой Кринице отряд не превышал трех сотен. Послали за помощью к полковнику Богуну, поклялись держаться до смертного конца.

Только пан Чарнецкий шел не воевать, он шел мстить за свой плен, за Батог. В его войске были братья и слуги убитых на Батожском поле рыцарей.

Против тридцати пушек карателей у казаков было две, да только у запорожцев прозвище — не пустой брех. Забияка он и был Забияка. Стоило казакам дрогнуть, как являлся их сотник, сам колол, и стрелял, и пушку наводил. Не пришлось Чарнецкому взять Веселую Криницу с ходу. С утра до полдня шел бой. Устали жолнеры поливать кровью землю вокруг Веселой Криницы. Отступили.

У Змея Горыныча три огнедышащих головы, у Чарнецкого их было тридцать. Вот и принесли Оксане Гарной в хату сотника ее ненаглядного. Ядром убило.

Несли Забияку — был жив, а принесли бездыханного.

Посадила Оксана возле милого старух, чтоб оплакали, как положено, а сама взяла ружье да саблю и, собрав женщин, повела их на вал. Степанида тоже пошла.

Польские пушкари пороха не жалели. Городок запылал, и тогда жолнеры снова ринулись на приступ. День убывал, пожару прибывало, и жолнеры наконец прорвались в Веселую Криницу. Да только не там, где держали оборону женщины.

— Степанида! — позвала Оксана названую сестру. — Давай-ка поцелуемся на прощанье.

— Что ты! — вскрикнула Степанида.

— Не шуми, слушай. Уводи женщин в гору, в пещеру. Отсидитесь.

— А ты?

— Ступай, милая, ступай! Забияка мой уж сердится, заждавшись меня.

Тут только Степанида увидала под Оксаной бочонок пороха.

— Опомнись, сестрица!

— Уходите! Они уж сюда бегут. Обо мне не печалуйтесь. Не хочу после милого мужа достаться игрушкою проклятым жолнерам! — Взвела курки на двух пистолетах. — Прощай, сестрица! Прощай, певунья!

Степанида, собрав вокруг себя женщин, ударила с вала, сверху, на жолнеров. Те, видя перед собою воинство в юбках, опешили, и женщины, прорвавшись через кольцо осады, ушли к горе, в пещеру.

Жолнеры ринулись в город.

Далеко было видно, как пыхнуло огнем в том самом месте, где рассталась с жизнью казачка Оксана Гарная.

Пылающий городок был уже захвачен жолнерами, но бой не утихал: казаки и казачки отбивались до последнего, а когда кончались заряды и силы — кидались в огонь или поражали саблями и кинжалами друг друга.

Был пан Чарнецкий свиреп, но непримиримость жителей Веселой Криницы смутила коронного обозного.

Приказал доставить ему женщин, укрывшихся в пещере. Живыми!

Силой проникнуть в пещеру было невозможно: казачки застрелили нескольких жолнеров. На все уговоры сдаться отвечали молчанием или выстрелами.

Весна помогла карателям. Запрудили ручей, пустили воду в пещеру: ледяная вода скорее уговорит.

Пещера была не глубока. Заполнялась быстро. Жолнеры ждали воплей, а вместо них раздалось дивное пение.

Аве Мария! Словно небо сошло под землю.

Жолнеры, не в силах смотреть, как все выше и выше поднимается вода в пещере, покидали строй.

— Аве Мария! — ликовал голос, такой голос, что на всю жизнь останется в ушах. Как потом в глаза глядеть: матери, жене, дочери?

Степанида пела молитву католиков, пела, чтоб опомнились, вспомнили о Боге. Но Богом жолнеров был приказ.

Голос умолк, вода закрыла пещеру, и жолнеры кинулись к пану Чарнецкому и потребовали тотчас покинуть местечко, хоть ночь стояла на дворе.

…Через неделю полковник Богун наголову разгромил карателя Стефана Чарнецкого. Сам Чарнецкий был дважды ранен и спасся бегством. Да только незабвенным стал его карательный поход по городам Украины. Пан Чарнецкий сжег и вырезал Погребища, Борщаговку, Монастырища, Прилуки, Немиров, Кальник, Балабановку и многие другие местечки, села и деревни.

Государь Алексей Михайлович влюбленными глазами смотрел на собинного друга своего, на святейшего патриарха Никона.

С соболиной, черной в проседь бородой, со сверкающими черными глазами, Никон, распаленный мыслью, ходил перед царем по горнице и говорил, взглядывая то на царя, то на иконы, и Алексею Михайловичу казалось: это перед ним посланник самого Господа.

— Деяниями надо украшать жизнь свою! Деяниями! — восклицал Никон. — Вот ныне четырнадцатое февраля. Кого помнит в сей день православная церковь? Помнит подвижников, зело потрудившихся во славу Господа. Авксентий-сириец жил на горе Оксии, жил отшельником, не искал у людей славы. Они сами пришли к нему, пришли и позвали на четвертый Вселенский Собор. Поминаем преподобного Мирона, который проводил жизнь под открытым небом, в молитвах и трудах. Святого Авраамия, епископа Каррийского, который, приняв священство, никогда уж более не употреблял вареной пищи. Поминаем преподобного Исаакия-затворника. Этот поклонился духу злобы, ибо тот явился в облике Христа. Впал в тяжкое расслабление, а исцелившись, юродствовал и потом снова затворился и жил в затворе двадцать лет. Столько примеров великой любви к Богу, великого подвижничества, а мы, грешные, живем, как дикари! И хуже дикарей! Ибо дикари не ведают Бога, а мы ведаем, а живем, как расслабленные.

— Но куда приложить наши силы? — спросил смиренно государь.

— Да разве нет у нас своего Ирода? Как Ирод убивал детей, так и униаты и католики истребляют церкви Божии и овец словесных, православных. Нельзя, государь, более сносить этой казни. Пора возвысить десницу и защитить Украину от волков-истребителей.

— Я знаю, что мы грешим, оставляя православных людей на истребление, — государь перекрестился, — но принять Украину под руку — значит разорвать вечный договор с Польской короной. Это — война.

— Священная война! — Никон, слушавший царя стоя на месте, вновь сорвался в свой полет по горнице. Сел на лавку, рядом. Поглядел царю в глаза. — Государь, ты уже возмужал. Пора испытывать государственную мышцу великим испытанием.

— Ах, я давно хочу! — Алексей Михайлович зарделся. — В Думе не было крепких людей, таких, как ты… Хмельницкий просился, просился принять его с Войском, а теперь, слышно, турецкому султану поддается!

— Можно ли допустить, чтобы православный народ добровольно пошел в рабство Магомету? — подскочил на лавке Никон. — Собирай, государь. Думу. Не мешкай, собирай! Молю тебя Господом и заклинаю, не дай совершиться столь горестной для христианских сердец печали! Прими, великий, Войско Запорожское под руку свою могучую!

— Я всей душою! — быстро сказал государь. — Но как знать, что Дума решит…

— А кто посмеет перечить твоей самодержавной воле?

— Тут, однако, с осторожностью надо, — покачал головой Алексей Михайлович. — Поспешать в таком деле никак не возможно.

— Да делу-то этому — годы!

— Годы, — согласился Алексей Михайлович. — Да ведь это не кречета на уток пускать.

В первый понедельник Великого поста Боярская дума впервые решала вопрос о принятии в подданство Малороссии и о войне с Речью Посполитой.

Через месяц в Москву прибыли посланцы гетмана Хмельницкого Кондратий Бурляй и Силуян Мужиловский. Они привезли письмо гетмана к государю. Хмельницкий писал в нем: «Вместо комиссий изменою пришло на нас пятнадцать тысяч войска, десять городов выжгли, людей невинных христиан, как мужского, так и женского полу, великих и малых, вырубили, церкви восточные до основания искоренили».

Подписано это письмо было уже иначе, чем прежние письма: «Твоего царского величества во всем готовые и нижайшие слуги и подножие, Богдан Хмельницкий, гетман со всем Войском Запорожским».

Написал гетман письма и ближайшим людям царя. Боярину Борису Морозову, царскому тестю боярину Илье Милославскому, боярину Григорию Пушкину, патриарху Никону. Просил заступничества.

Еще через месяц в Варшаву отправилось посольство боярина князя Бориса Андреевича Репнина. Посольство ехало к польскому королю с наказом добиться от поляков признания статей Зборовского договора и уничтожения унии.

Ян Казимир приказал своим комиссарам так говорить:

«Королю нестерпимо, чтобы Хмельницкий, подданный короля, самый худой человек, хлоп, требует, чтоб было сделано по его хотению. Такого в Польше и Литве не бывало Шляхта о Зборовском договоре и слышать не хочет. Договор этот снесен саблей. Однако ради царского величества король покажет свое милосердие, если Хмельницкий ударит челом о помиловании, сложит булаву, а казаки положат свое оружие и будут по-прежнему в холопах у своих панов, станут пашню пахать, а реестровых казаков будет, как в былые времена, шесть тысяч, и уйдут в Запорожье. Королевские же войска станут по обоим берегам Днепра, в Киеве и в других городах. Если царское величество хочет мира, пусть поможет войсками против Хмельницкого».

Кончились переговоры сердитыми пререканиями. Польские комиссары заявили, что король всех изменников снесет и до конца разорит, на что боярин Репнин возразил:

— Если королевское величество и паны побьют подданных, города и места разорят и сделают пустоту, то побьют и разорят не чужое государство — свое. Всякий государь славен и силен подданными своими, а у пустоты государю бессилие и бесславие.

Переговоры кончились ничем, но это было уже в сентябре.

А 8 февраля 1653 года господарь Василий Лупу принимал антиохийского патриарха Макария.

Патриарх преподнес благочестивому государю великий дар подлинную нижнюю челюсть святого Василия Великого. Челюсть хранилась в ларце индийской работы, была желтая, увесистая, блестящая, как золото, и с запахом амбры. В челюсти сохранились передние и коренные зубы.

Как поведал летописец патриарха, сын его Павел Алеппский, эта святая реликвия была куплена Макарием на вес золота у митрополита Кесарии Григория.

Восточная православная церковь, утесняемая турецким владычеством, бедствовала. Патриарх Макарий предпринял свое путешествие, надеясь на милостыню православных монархов. Он ехал в Москву, но путь его лежал через Молдавию. Господарь слыл рачителем христианской веры, таким он себя и выказал, пообещав патриарху богатые дары.

А пока шел Великий пост.

В субботу перед сыропустной неделей Василий Лупу по своему обычаю помиловал всех преступников. Тюрьмы распахнули двери, судебные дела были прекращены.

Василий Лупу не отпускал патриарха, надеясь устроить особые торжества на Пасху.

О, государское величие! Все-то оно может: послать на смерть невиновного и даровать богатство грешнику, построить город и разрушить город, отвратить от народа беду и навлечь нашествие. Но сами-то цари перед судьбой такие же голенькие, как любой из смертных, пришедших в этот мир.

Молчаливый логофет Стефан Георгий занимался привычными своими делами. Заботился о приезжем патриархе, посылал письма, какие вздумалось написать господарю, а кроме того, рассчитал тех наемников, которые были набраны в Греции, Сербии и Болгарии.

На второй неделе Поста он явился к Василию Лупу в сильном беспокойстве: занедужилось его жене. Врачи болезнь лечить не умели, и логофет по совету доброго человека отправил жену к травнице в дальнюю деревеньку.

Еще через неделю он отпросился у господаря проведать болящую. Лупу Стефана отпустил, ничего не подозревая и совершенно позабыв, что жена Стефана Георгия — родная сестра валашского господаря Матея Бессараба.

В постах и молитвах мелькнули похожие друг на друга дни.

Все утро Тимош заводил сеть на родной своей речке Тясмине.

Вернулся мокрый, усталый, но посветлевший душою.

Стаскивая грубые сапоги и холстяную одежду, глядел на приготовленную для него дорогую, ставшую привычной. Так глядел, словно в лягушку предстояло обернуться.

Обреченно натянул тонкое заморское белье, платье княжеской красоты и пышности, пошел на половину жены.

Княжна Роксанда сидела за пяльцами, расшивая золотыми и серебряными нитями плащаницу.

Княжна ждала ребенка и береглась от лишних хождений и даже от солнца.

Она улыбнулась мужу, но улыбка была вопрошающая. Маленькая, совершенно беспомощная на чужбине, Роксанда имела силу и смелость потребовать от своего казака, чтобы он без промедления шел на помощь ее отцу. Тимош дважды наорал на Роксанду, потому что это не ее, бабье, дело — лезть в государские дела, но она стояла на своем. Побить жену Тимош не смел — как бы выкидыша не случилось.

— Ну, чего глазами лупаешь? — спросил он грубо и смотреть стал не на нее — на пяльцы, а там его ждали печальные глаза Христа. Такие печальные, что сердце само собой ворохнулось в груди, невольно покосился на утиный, некрасивый живот жены, на ее белое, измученное страхами за отца, за свое будущее лицо, и вдруг — совестно стало. За постоянную свою грубость, за показное равнодушие, хотя про себя знал — без памяти любит этот ласковый теплый комочек, эту раковину морскую, чужеземную, непонятную.

Подвинулся ближе, положил руки на плечи Роксанде, чувствуя все ее белые тоненькие косточки.

— У меня только восемь тысяч, — сказал ей. — Твой отец кличет Сучаву оборонять. Он туда Домну Тодору со всей казной отправил. Сегодня как раз гонец был.

Он почувствовал, как похолодели и сжались плечи Роксанды.

— Иду я в Сучаву, иду! — сказал он несердито.

«Как же тебе не идти, — подумала Роксанда, — сокровища Лупу могут пропасть».

— Я соберу тебя в поход, — сказала она, поднимаясь.

Он кинулся на турецкий диван, разбросал ноги и руки. В комнате было прохладно, пахло цветами.

Жена торопливо вышла, а он сладко потянулся, довольный собой, и заснул.

Тотчас приснилась ему туча. Та самая, что унесла у него победу на речке Яловец, под Тырговиштом.

Он мчится на своем желтом коне, а град сечет ему в лицо, и спрятаться некуда, и увернуться от градобоя невозможно. Враги близко. От них черно — так их много. Тимош оборачивается, чтобы послать в бой полки, а позади — пусто. Синее небо, голая земля и ни одного казака. Он сразу же решает повернуть коня и бежать, но слева и справа верные Карых и Загорулько. Они идут бок о бок с ним, чтоб защитить от ударов, а ему это не нужно. Они мешают бегству.

— Да чтоб вы пропали! — бормочет он, и в это же мгновение сабли врагов падают на голову, но Карых и Загорулько закрывают его, и он наконец свободен. Он бежит. Небо перед ним чистое, земля гладкая, но совесть у него не чиста. Он оглядывается и видит окровавленных Карыха и Загорульку. Они все еще машут саблями, умирая за него.

Проснулся: Роксанда трясла за плечо.

— Ты плакал во сне, — сказала она.

— Плакал? — удивился он. — Да нет, я не плакал. Хлопцев порубали… Господи! Что за сон? Они же все живы, и Карых, и Петро Загорулько.

— Пусть только во сне тебе бывает страшно! — сказала Роксанда. — Я знаю, ты — герой. Да превзойдет твоя слава славу Александра Македонского.

Тимош поднялся с дивана.

— Куда нам, казакам, с царями славой мериться. Быть бы живу! — привлек к себе Роксанду, и она тотчас прижалась к нему, и он почувствовал ее живот. — Роди мне казака!

— Я рожу близнят! — уверенно сказала Роксанда.

Тимош засмеялся и, смеясь, пошел из горницы жены поглядеть, что ему собрали на дальнюю дорогу.

— Проточная вода успокоится, а враг — никогда, — сказал Богдан Хмельницкий, оглядывая Тимоша. — Не успели поздороваться, а уже приходится «до свидания» говорить.

Тимош, войдя к отцу в канцелярию, приметил, конечно, что у окна на лавке — теперь он был за спиной — сидит какой-то молоденький шляхтич из богатых, но кто таков, не узнал, а спросить у отца было не ко времени, слушал наказ перед дорогой.

— Одно хочу тебе сказать; хоть и к родне идешь и хоть не ты в них, а они в тебе нуждаются, помни; если твой правый глаз не доверяет левому — этого не стыдиться нужно, а радоваться, значит, голова на месте. И упаси тебя Бог в княжескую милость рядиться: ты — казак. Для памяти турецкую присказку тебе дарю: подрежь уши ослу — он все равно газелью не станет.

Тимоша разбирала досада: его поучали при постороннем человеке. Чтобы показать отцу, как это его задевает, он резко повернулся к богатому молодчику, присел, а присевши, хлопнул себя ладонями по бокам, как петух крыльями бьет, да так и покатился со смеху.

— Юрко! Ты ли это?

Юрко давно уже стоял, ожидая, когда с ним заговорят.

— Я, — улыбнулся Юрко радостно, но с места не сдвинулся.

Тимош подбежал к нему, обнял, повернул туда-сюда!

— Экий ты! Я думал, княжич иноземный к нам прибыл.

На ясном лице Юрка сохранялась все та же приветливая сдержанная улыбка.

— Да ты, брат, совсем не наш стал! — удивился Тимош. — Заучили тебя киевские мудрецы. Плюнь на латынь. Бери саблю, поехали со мной!

— Я рад, — сказал Юрко, — что застал тебя.

— Отец! — вскричал Тимош. — Забери ты Юрка из академии. Поляком станет хлопец. Чистым поляком.

— Умная голова казаку не помеха, — сказал Богдан. — Тебе бы, Тимош, тоже поучиться надо.

— Да уж поздно!

— Ума набираться никогда не поздно.

Богдан встал, обнял сыновей.

— Одно крыло у меня совсем крепкое, а другое вот отрастает.

5 июля 1653 года Василий Лупу выступил со всем своим войском на Стефана Георгия.

Все утро над Яссами бушевала гроза. Молнии секли небо по две, по три враз, и казалось, небесная твердь повредилась и никогда уже не быть над Яссами безупречному голубому своду. Вместо раскатов грома стоял неумолчный гул и рокот.

Одна из молний ударила в церковь Святой Параскевы. Загорелся купол, крест сорвался и ушел глубоко в землю.

Пожары возникали то там, то здесь, и вдруг запылали дворцовые конюшни.

— Возможно, само небо возвещает о конце моего господарства, — сказал Лупу сыну Стефану.

— Не следует ли отменить поход? — спросил Стефан.

Василий Лупу улыбнулся:

— Верно, сын! В государственных делах надо уметь отступать до самого дальнего края. Упираться и стоять за правду так же нелепо, как упираться и стоять за неправду. Я только думаю о том, что сидеть ныне во дворце еще более опасно, чем идти на поле брани.

Армия покинула Яссы. У господаря было одиннадцать тысяч молдавского войска и четыре тысячи казаков. За армией потянулись возы греческих купцов. Греки боялись оставаться в городе.

Гроза угомонилась. Воздух был целителен, его можно было пить, как вино. Господарь, хмелея от свежести, выглядел веселым и бодрым.

Когда проезжали какой-то деревенькой, Василий Лупу вдруг указал на первую попавшуюся ему на глаза хату и сказал своим телохранителям:

— Я хочу поговорить с хозяином этого жилья.

Мужика звали, как и господаря, Василием. Он был черен и худ.

— Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, — сказал Лупу, и все тотчас вышли из дому.

Лупу сел. Мужик стоял перед своим повелителем, разминая в широченных ладонях свою шапку.

— Садись и ты, — сказал ему Лупу.

— Не смею, — ответил мужик.

— Садись. Я — велю. Мы должны говорить с тобой на равных.

Мужик сел, словно на кол. Лупу не спешил со своим разговором.

— Дай воды.

Мужик сорвался с места, принес полный ковш. Лупу хотел только пригубить, но выпил ковш до дна.

— Сладкая вода в твоем колодце.

— Сладкая, — согласился мужик.

— Ну а ты моего питья испей! — Достал сулею, налил вина.

Мужик выпил.

— Ну как? — спросил Лупу.

— Доброе вино! Никогда такого не пивал, — признался мужик. — Мой виноград тоже неплох, а такого вина не сделать.

— Скажи! Только правду скажи! Плохим ли я тебе был господарем? — спросил Василий Лупу.

Мужик от такого вопроса стал красным, как краснеют раки, опущенные в кипяток.

— Я хочу знать правду, — предупредил господарь. — За правду, какая бы ни была, я тебя награжу. Неправду я каждый день слышать привык.

Хозяин дома заерзал на лавке.

— Нам все одно! — сказал, быстро глянув на своего непрошеного гостя. — Нам до господаря, как до неба.

— Как же все равно! — удивился Лупу. — Я весь народ на три года от поборов освобождал, разве не легче было жить?

— Легче! — согласился мужик. — Только мы такого не помним. Это при дедушке еще было.

— Верно! — согласился господарь. — Добро долго не помнят. Это я помню, потому что для меня и нынешний день дорог, и первый день моего господарства, а был тот день почти двадцать лет тому назад. Это я помню, что строил школы, храмы. Мощи перевозил.

Мужик согласно кивал головой.

— Так плохим ли я был для тебя господарем? — вновь спросил Лупу.

— Хорошим, — сказал мужик.

— А вот сядет на мое место не грек, а вашего, молдавского рода господарь, ты ведь возрадуешься?

— Возрадуюсь! — согласился мужик.

— А чему же ты возрадуешься? Будет тот господарь молдаванином, но сдерет он с тебя втрое против моего. О школах думать забудет. Храмы строить не станет, потому что, угождая туркам, все деньги в Истамбул сплавит. Чему же ты возрадуешься?

— Да ведь свой! — сказал мужик. — Только в твоих словах, пожалуй, тоже есть правда.

— Ты еще вспомнишь эти мои слова. И меня вспомнишь.

Лупу положил на стол золотой, перекрестился на икону и вышел из хаты вон.

Войска выстроились друг против друга. Трубы запели атаку. Но молдаване — все правое крыло — опустили знамена и перешли на сторону Стефана Георгия.

И все переменилось вдруг. Настегивая лошадей, грохоча колесами, помчался в бегство купеческий обоз. Бежали все: казаки, бояре, господарь. Каждый бежал, думая о себе.

Погоня была яростной.

Стефан Лупу, прижатый преследователями к реке, прыгнул с конем в воду и ушел с казачьим отрядом к Хмельницкому. Молдавский гетман, брат Василия Лупу, попал в пшеницу. Его настигли и взяли в плен.

Сам Лупу с отрядом преданных ему черкесов ушел в Рашков.

В первый день Успенского поста, как отметил в своей книге современник событий Павел Алеппский, Тимош Хмельницкий с восемью тысячами казаков переправился через Днестр.

Боясь очередного разгрома, новый господарь Стефан Георгий отступил от переправ, дал казакам свободный проход. Шпионы доложили Стефану Георгию: молодой Хмельницкий намеревается идти не на Яссы, а в Сучаву, где затворилась с казной Домна Тодора.

Крепость Сучава примостилась на горе, среди лесов. Когда-то Сучава была столицей первых молдавских господарей, но медвежий угол для разворотистой торговли был негож, да и руки нужно иметь слишком длинные, чтобы править страной из угла. Столица обосновалась в Яссах, а Сучава год от года хирела, пустела, но теперь она была, как встарь, у всех на устах.

Первое, что сделал Тимош, явившись в Сучаву, так это ограбил армянский монастырь. Взял у чернецов два бочонка золота да бочонок жемчуга.

— А что было делать? — оправдывался он перед Домной Тодорой. — Мне казакам платить нечем. Я им за прошлый год остался должен, за речку Яловец.

— Я заплатила бы казакам, — пожала плечами Домна Тодора. — Стоило ли обижать монахов? У нас и так очень мало друзей в этой стране.

— Не было их у вас, друзей! — вспыхнул Тимош. — Были бы друзья, не сидели ли бы мы нынче в Сучаве. Переживут длинногривые! Еще накопят.

Резкий в словах, плавный, но быстрый в движениях — это был не тот жених-чурбан, над которым потешались боярыни и боярышни.

— Сколько у тебя войска? — спросил шурина Стефана Лупу так, словно выговаривал.

Весь выводок князя Василия Лупу был тут, с Домной Тодорой.

— У нас три сотни черкесов и с полтысячи местного ополчения, — дал отчет Стефан Лупу.

— Местного? Предадут в первом же бою.

— Княгиня им обещала хорошие деньги.

— Значит, вся надежда на моих казаков, — подытожил Тимош. — Ты, Домна Тодора, не кори их, а люби. Казаки — люди невежливые, но зато и не предатели.

Отчубучил и пошел спокойно спать.

Ночью со стены на веревке спустили человека.

Это был толмач Георгий. Он одинаково хорошо знал польский и молдавский языки — значит, ему легче пройти через кольцо осады. И еще — он близкий к Тимошу человек, он должен сообщить гетману Хмельницкому о том, что Тимош ранен, что крепость без Тимоша долго не устоит.

Пять дней понадобилось Георгию, чтобы добраться до лагеря Богдана Хмельницкого.

Гетман выслушал гонца в присутствии своих полковников, потом всех отпустил, усадил Георгия за свой стол и попросил еще раз все рассказать, ничего не утаивая.

— Тяжко ли ранен сын мой? — спросил Богдан.

Георгий не отвел глаз, сказал правду:

— Раны не тяжелы, но их не меньше сотни. Врач Домны Тодоры опасается антонова огня.

— Крепко ли стоят казаки в Сучаве?

— Георгица реку отвел от города. С водой беда. Лошади падают — кормить нечем. Казаки кониной кормятся да вином… У Домны Тодоры вина припасено в подвалах много, — Георгий опустил голову, но тотчас и поднял, не хотел прятать глаз от гетмана. — Без Тимоша Сучава недели не продержится.

Универсалы Хмельницкого ко всему народу, в которых гетман призывал вооружиться и быть готовыми к нашествию польского войска, были разосланы по городам и весям Украины еще в первые дни, как дошла до Богдана весть: Сучава в осаде. Народ услышал своего гетмана.

Казацкое войско пополнилось двадцатью тысячами охочих людей. Теперь у Богдана Хмельницкого было шестьдесят тысяч.

Наградив Георгия, гетман отпустил его. Оставшись наедине со своим горем, сидел, глядел на огонек свечи, не думая ни о чем, радуясь красоте огня. Но свеча таяла и сгорела наконец. Язычок огня тянулся изо всех сил, будто улететь собирался, даже крылышками захлопал, да и погас.

— Господи, пронеси! — вспомнил о Боге Хмельницкий.

Он так и не сдвинулся с места. Сидел во тьме, сначала все глядел, будто с надеждой какой-то, на красную точку дотлевающего фитиля, а потом пялился во тьму, пока не заснул здесь же, за столом.

Гетман Войска Запорожского Зиновий-Богдан Хмельницкий плакал. Он плакал беззвучно, как плачут одинокие старики.

Многое дозволяется гетману: он может казнить и миловать, может бежать с поля боя или забрать себе львиную долю общей добычи — казаки простят, ибо знают, что он такое для Украины — Богдан Хмельницкий. Не дозволяется гетману одного — быть человеком, как все. Нельзя ему поехать в Чигирин, похоронить милого сына, надежду свою, свою корысть к будущему, потому что такого будущего, которое он задумал, уповая на Тимоша, не будет. У Юрка — сердце женщины, Юрко Тимоша не заменит.

Ни одной слезы не обронил гетман по старшему сыну. Он предчувствовал беду и, узнав о беде, — умер душой.

Богдан не боялся слабость свою перед казаками выказать, слезы на людях он проливал. Всякие бывали у него слезы — искренние, как биение сердца, и лукавые. А вот убили Тимоша, и не случилось у отца слез. Он этих слез ждал, как пахарь ждет дождя для поля.

Слезы пришли к нему во сне. Он проснулся оттого, что текло по шее. Лицо было мокрое, но Богдан не отер свои слезы, он даже не пошевелился. Лежал, дожидаясь утра, и глядел перед собой, горюя бессловесно.

Войска хана и гетмана с одной стороны и войска короля — с другой стояли друг от друга более чем в сотне верст. Хмельницкий — в Баре, Ислам Гирей — под Зинковом, Ян Казимир — возле Жванца. Стояние длилось более месяца и грозило затянуться на неопределенно долгий срок.

Король пришел под Каменец-Подольский, чтобы заградить казакам и татарам путь на Молдавию, а при удачном стечении обстоятельств самому двинуться в глубь Украины и восстановить угодный шляхте порядок.

План Яна Казимира осуществился только наполовину. Богдан Хмельницкий не смог оказать помощь сыну Тимошу. Тимош погиб, Василий Лупу бежал, союз между казаками и Молдавией был разрушен. Получив помощь от короля, новый господарь Стефан Георгий, втайне уповая на покровительство православной Москвы, в действительности становился союзником католической Польши. Ян Казимир притянул к этому союзу и трансильванского князя Ракоци. Еще до событий в Сучаве король отправил к Ракоци посла с приглашением напасть на Хмельницкого, ложно сообщая князю о том, что Москва отказалась от дружбы с гетманом ввиду его вероломства.

Запоздалый рейд казаков и татаро-черкесского отряда Шериф-бея на помощь осажденной Сучаве был не бесполезен для Украины.

Татары и черкесы отбили у молдавско-венгерского войска, шедшего на соединение с королем, обоз и лошадей.

Король обещал Стефану Георгию и Ракоци разрушить союз между ханом и казаками. Увидав же перед собой страшное для них татарское войско, венгры и молдаване поспешили убраться восвояси.

У Яна Казимира было пятьдесят тысяч шляхетского ополчения и пятнадцать тысяч шведских наемников. Силы явно недостаточные, чтобы атаковать Орду и казаков. Король вынужден был стоять на месте, уповая на хитрости дипломатии.

Погода была такая, какой и положено быть в октябре. Шли дожди, дули холодные ветры. Укрыться за стенами Каменец-Подольска на теплых квартирах король не мог. В Каменец-Подольске прошел мор. Король поэтому отступил под Жванец, за реку — от заразы подальше.

Хмельницкий несколько раз обращался к хану с предложением нанести польскому войску сокрушительный удар. Ислам Гирей, делая вид, что согласен с гетманом, посылал королю письма, предлагая сразиться. Письма хана выглядели предупреждением о возможности со стороны союзников активных действий.

Сокрушать польского короля Ислам Гирей не собирался, но долгостояние ему наскучило, и он прислал к Хмельницкому Сефирь Газы с наказом, чтоб гетман шел в Гусятин, ближе к королю. Хмельницкий понял замысел Ислам Гирея. Хан нацелился захватить королевские обозы, отрезать королю дороги на Польшу. Близилась зима, и хан, обрекая войско на голод, хотел заставить Яна Казимира начать переговоры.

Маневр казаков и Орды оказался для поляков нежданным. Не только весь польский обоз попал к татарам, но и казна, которую везли из Польши, чтоб король смог заплатить наемникам и поднять их боевой дух.

Ученый под Берестечком, Богдан Хмельницкий к хану теперь сам не ездил. Отправил Ивана Выговского, в который раз предлагая атаковать лагерь Яна Казимира. В подарок послал соболей и соболью шубу. Хан съязвил:

— Что-то ныне в Чигирине русских соболей стало много!

Про себя Выговский подосадовал на оплошность с подарком и, однако, затеял опасный в своей откровенности разговор начистоту.

— Московский царь потому щедро платит Хмельницкому, что гетман умеет тебя, великого хана, отговорить от похода на московские города. Каждый доит свою корову.

Ислам Гирей засмеялся, принимая шутку:

— Хмель хитрый! Все хитрые! Я дою польскую корову, турки доят крымскую, вы — московскую, но где же доильщик на чигиринскую?

— Великий хан, — в голове Выговского задрожала обида и горечь, — ты погляди на Украину! Когда-то это и впрямь была корова с шелковой кожей и с тяжелым выменем. Ныне сквозь кожу все ее косточки наружу торчат, а вместо вымени у нее — одни высохшие кровоточащие соски.

Хан нахмурился:

— С чем ты приехал ко мне от гетмана?

— А с чем можно от Хмельницкого приехать? — сказал печально Выговский. — Я приехал к тебе, великий хан, с просьбой о милости. Король ныне совсем плохо стоит. В его стане бунты, его солдаты разбегаются. Гетман просит тебя, великий хан, идти под Жванец вместе с казаками и пленить короля.

Ислам Гирей сделал вид, что думает.

Повернулся к молчаливому Сефирь Газы, присутствовавшему на встрече.

— Каков будет твой совет?

— Надо еще постоять, король сам пощады запросит, — тотчас ответил Сефирь Газы.

— Погода плохая. Плохо воевать. Подождем, — согласился со своим советником Ислам Гирей.

Дождя не было вот уже два дня. Тучи хоть и приподнялись над землею, но веяло от них таким бесприютным холодом, что всякую минуту мог посыпаться снег.

Казачья сотня Павла Мыльского стояла в небольшом селе, жители которого кормились рекою и прудами. На реке водили несчастные стада гусей и уток, в озерах выращивали рыбу.

Село находилось в стороне от больших да и от малых дорог, куда-либо ведущих, а потому квартировавшим здесь казакам жилось и покойно, и сытно. Впрочем, Павел Мыльский, служивший не за страх, а за совесть, держал своих казаков строго. Посылал их в дозоры, раз в неделю устраивал учения. И когда появился за рекою большой, но разношерстный отряд жолнеров, казачья сотня Мыльского быстро заняла заранее вырытые на берегу реки окопы и приготовилась к бою.

Поляки были голодны, многие из них больны, и командир отряда, опытный в военном искусстве человек, сразу понял: села ему не взять. На одной только переправе половину людей потеряешь.

Да и не ради войны пришли сюда эти люди, не по казачьей обороне шарили их глаза, выискивая в ней слабости. Утки и гуси занимали внимание большинства из них.

Появился белый флажок.

К реке, к самому краю воды подошел хорунжий, стоявший во главе отряда.

Пан Мыльский с двумя казаками поднялся на бруствер выслушать противника и дать ему ответ.

— Павел! — узнал и обрадовался хорунжий.

— Я не помню вас, — ответил Мыльский.

— А ты погляди получше. У татар мы с тобой в плену вместе горе мыкали.

— То дело прошлое и касающееся только лично нас, — ответил Мыльский. — С какими предложениями обращается к нам ваша сторона?

Хорунжий устало махнул рукой:

— Воевать надоело, вот и все наши предложения. Дайте нам немного провизии и пропустите. Мы бросили войско короля и уходим домой. У нас две пушки, порох, заряды. Пушки мы вам отдадим.

— Один я решить ничего не могу, казаков спросить надо, — ответил Мыльский, приглядываясь к офицеру. Он узнал его теперь, товарища по татарской неволе, звали его Зигмунд, а фамилии не вспомнил.

— Пока ответ будет, дозволь для котла полдюжины гусей забить. Совершенно изголодались.

Мыльский посмотрел на своих казаков.

— Пусть лучше гусей бьют, чем людей, — согласились казаки.

Вернувшись в окопы, Мыльский, не собирая рады ввиду близости противника, обошел с есаулом и писарем всю линию обороны, спрашивая у казаков совета. Положить голову в совершенно бесполезной стычке никому не хотелось. Поляки были на лошадях, числом они превосходили казаков вдвое, а то и втрое.

— Пропустим! — согласились казаки. — Чем больше их уйдет от короля, тем скорее конец войне.

Послали паром за пушками.

Поляки привезли их на берег реки, но грузить не помогали.

Казаки переправились вшестером, но силенок у них поднять пушку на борт не хватило.

— Эх, вы! — сказал им с укоризною пан Гилевский, он-то и был главный пушкарь в отряде. У князя Дмитрия Вишневецкого из пушек палить научился.

Отодвинул казаков и в одиночку втолкнул на борт парома сначала одну, а потом и другую пушку.

— Вот это сила! — удивились казаки, но один из них, совсем еще юнец, только фыркнул.

— Наш пан Громада не слабее этого пана.

Поляки засмеялись.

— Нет во всем Войске Польском такого человека, который мог бы силой сравниться с паном Гилевским. Да и в вашем войске такого не сыщется.

— А вот и сыщется! — не сдавался задира. — Еще как сыщется!

— Ну, коли так, — согласились добродушно поляки, — пусть он выходит против пана Гилевского бороться.

— А что на кон ставите? — загорелся азартом казак.

— Победит ваш пан Громада, пусть забирает столько наших ружей, сколько унесет. Победит наш пан Гилевский, дадите ему хлеба, сколько он на себе поднимет.

Ударили по рукам, и казаки повели паром с пушками на свой берег.

— Как это ты взялся за пана Громаду решать? — удивлялись казаки на молодого своего товарища.

— Чем будет меньше у них ружей, тем спокойнее, — ответил казак, нисколько не сомневаясь в своей правоте.

Затея, однако, пришлась всей казачьей сотне по душе. Пан Громада, некогда служивший джурой при полковнике Кричевском, недовольно запыхтел, услышав предложение, и все подумали, что он откажется от борьбы, но оказалось, пан Громада пришел в негодование оттого, что вдруг сыскался силач, который слыхом не слыхивал о его, Громадовой силе.

Борцы сошлись на низком польском берегу. Начинать им было велено по выстрелу из пушки. Казаки заодно хотели проверить, не порченые ли орудия подсунули им поляки.

Пушка стрельнула, и борцы принялись ломать друг друга, отрывать от земли, клонить на сторону.

Может быть, пан Гилевский и одолел бы казака Громаду, но голодное сидение в королевском лагере сил ему не прибавило. Пан Громада был к тому же непомерно толст и невероятно упрям. Он не мог свалить пана Гилевского на землю, но и сам не желал валиться. И стояли они, наминая друг другу бока, обливаясь потом, стояли, как две несуразные коряги, вросшие корнями в землю до самой ее сердцевины.

Потеха затягивалась, и казаки, верившие в своего пана Громаду, засвистели, закричали, подбадривая силача, и пан Громада и впрямь стал теснить пана Гилевского, толкая его огромным животом. Поляки заволновались, но тут явился среди них каноник в черной рясе и запел молитву к святой деве Марии. Пан Гилевский встрепенулся и в свою очередь стал толкать и трясти пана Громаду. Скоро великаны притомились и опять застыли. Иногда кто-то из них пытался перехватить руки поудобнее, противник тотчас мешал, и снова они стояли, стояли, стояли…

«Вот так же и Украина с Польшей», — подумал Павел Мыльский, и вдруг вспомнил лицо матери своей, да так ясно, словно в зеркале увидал.

Прошел час и еще полчаса — а у борцов было все то же.

Хорунжий Зигмунд приблизился к реке и предложил Мыльскому:

— Ничья. Нам пора уходить. Дайте нам воз продовольствия, мы вам оставим десять ружей.

Борцов развели. Хлеб на ружья поменяли, и отряд дезертиров ушел вверх по реке, чтобы совершить переправу подальше от казачьих сабель и пушек.

К пану Мыльскому подбежал задиристый казак, устроивший потеху.

— Пан сотник, давай выследим их переправу и ударим!

Мыльский посмотрел на молодца сверху вниз.

— Мы же слово им дали.

— Совесть глаза не выест. Мы на войне.

— Нечестивое убийство силы казакам не прибавит! — возразил Мыльский с гневом.

— Скажи лучше — своих жалеешь. Порода у тебя ихняя, ляшская.

Павел Мыльский стал бел, как меловые горы.

Казаки постарше, лишних слов не говоря, подхватили задиру под руки, увели за дворы да и набили ему морду на добрую память.

Хлопнул тяжелый от постоянных дождей полог шатра, потянуло сквозняком. В шатер вошло сразу не меньше полдюжины воинов.

Иса-бей, прикрывая ладонью обметанные простудой губы, щурясь, смотрел на вошедших…

Человек из охраны Исы-бея вытолкнул вперед сизоусого поляка.

— Мы посланцы его королевской милости Яна Казимира. Проводите нас к его величеству хану Ислам Гирею, мы везем королевские письма.

Иса-бей, выигрывая время, медленно поднялся с кошмы, опоясался саблей. Сабля была подарена ему Тимошем Хмельницким. Тимош говорил, что она освящена на гробе христианского бога Иисуса Христа. Иса-бей положил руку на крестообразную рукоять сабли, сдвинул брови, закричал, наливаясь яростью:

— Ты лжешь, поляк! Ты не посол, а шпион. Нам ничего не ведомо о королевских послах! — И приказал своим: — Что возьмете на шпионах — ваше!

Королевский посланец стал кричать и грозиться, но его утащили из шатра и ограбили.

Иса-бей стоял в своем шатре один, поглаживая рукоять сабли. Он все понял: польский король затевает переговоры с ханом за спиной Хмельницкого. Готовится очередная измена.

— Вот и все, что я могу сделать для тебя, Тимош, — сказал Иса-бей и горестно отер обеими руками лицо.

Ян Казимир сидел на лавке, прислонясь спиной к теплой печи. Печь — это единственное, что нравилось ему в стране, в которой он правил.

«Не я ею, но она мною», — подумал король, пребывая в тоске и презрении ко всем полякам, к самой Польше и к самому себе.

Королю только что сделали утренний доклад: «Умерло восемь человек, бежало триста».

Он завидовал беглецам. Черной, постыдной завистью завидовал.

Ну что ему дало пребывание на вершине власти, которой пришлось домогаться постыдными интригами, непомерной тратой денег, отступничеством от собственных интересов, мечтаний, идеалов, наконец. Где она, королевская сказочная жизнь? Ему пришлось пинками гнать хваленых героев-шляхтичей, чтоб самих себя защитили. Это было под Зборовом. А какова победа под Берестечком? За хана Бога надо молить! А теперешняя маета?

Король обвел глазами хату — вот она, его королевская жизнь. Голодом не морят — единственная привилегия.

«Во Францию хочу!» — король закрыл глаза, чтобы вспомнить легкую французскую жизнь, но перед глазами встала тюрьма. Во Франции будущему королю пришлось отведать жизни под замком.

Тепло печи обволакивало, захотелось снова лечь в постель, хотя встал он всего час тому назад.

— Узнайте, нет ли вестей от Лещинского, — сказал король секретарю, сидевшему за какими-то никому не нужными бумагами возле окна.

Секретарь ушел. Король, зайдя за занавеску, лег на постель в сапогах и одежде.

Лещинскому удалось вернуть себе место канцлера, и теперь король был рад этому. Лещинский умел ловчить. Через своих шпионов он изыскал способ довести до ушей Сефирь Газы добрососедское желание польского короля купить у хана мир. Причем Сефирь Газы сразу же получил тысячу золотых монет. Дело тотчас продвинулось вперед: Сефирь Газы испросил у хана позволения на переговоры и согласился встретиться с канцлером Лещинским в условленном месте под Каменец-Подольском.

Мудрость татарского канцлера Сефирь Газы в том и состояла, что он не терпел переговоров по нормам дипломатических установлений, всем этим многолюдным и многоречивым комиссиям он предпочитал доверительную, цинично откровенную беседу с глаза на глаз.

Требования Сефирь Газы были вполне приемлемы, за исключением одного пункта, принятие которого было равносильно предательству. Именно так: от короля требовали быть предателем народа. Это унижало королевское достоинство, польскую государственность и наносило ущерб престижу польского народа. Хан устами Сефирь Газы потребовал отдать для свободного грабежа и для взятия полона Полесье и Волынь.

Вот тут-то и захандрил король, зная наперед, что требуемая от него низость будет удовлетворена.

Правду сказать, Ян Казимир просил Лещинского поискать возможностей освободиться от некрасивого пункта договора, но даже это робкое упрямство короля тотчас было наказано. Хан пригласил Хмельницкого участвовать в переговорах и потребовал сверх общей суммы еще двадцать тысяч червонных золотых для своих знатных людей.

Богдан Хмельницкий послал хану толмача Георгия. Безопасность толмача и сама жизнь его зависит от умения гордое говорить почтительно, дерзкое — как будничное.

— О великий хан двух морей и двух материков! Обладатель многих стран и народов! — Георгий с величайшим почтением, сияя восторженными глазами, перечислил все титулы крымского хана, и после этой долгой тирады, как бы между прочим, сообщил: — Гетман Войска Запорожского передает тебе, о солнцеликий, что это он, гетман, призвал тебя с Ордою к себе на помощь против неприятелей своих ляхов, и пристойно было бы мириться с королем ему, гетману, а не тебе, великому хану.

Ислам Гирей оценил такт казачьего толмача. Толмач не трясся от страха. Он и говорил, и вел себя с достоинством. К тому же хан чувствовал за собою некоторую вину перед гетманом, которого он после Зборова и Берестечка надувал уже третий раз.

— Передай другу моему и брату гетману Богдану, — сказал хан, изображая на лице милостивую улыбку, — я замиряюсь с королем, а его, гетмана, замирю по Зборовскому договору. Если гетман сам не поедет для заключения мира, пусть пошлет своего писаря Выговского да двух-трех полковников лучших.

Хан одарил толмача Георгия пятью золотыми монетами и отпустил. Хмельницкий воевать на два фронта посчитал невозможным и смирился.

Он отправил под Каменец-Подольск Ивана Выговского и трех полковников: полтавского, миргородского и винницкого. С ними для охраны пошло пять тысяч отборного войска. Казаки стали лагерем за милю от города, но приглашения на переговоры не дождались. Канцлер Лещинский убедил Сефирь Газы в том, что мир следует заключить между королем и ханом. Войско Запорожское — часть Польши, и оно в воле его величества. Король Ян Казимир с гетманом замирятся особо.

Позже Сефирь Газы скажет, посмеиваясь, Ивану Выговскому:

— Оттого, Иван, за тобой не прислали, что человек ты сердитый. С тобою учинился бы задор, а мира не учинилось бы.

Пришлось толмачу Георгию во второй раз головой рисковать. Переодевшись татарином, потолкался он среди многочисленной обслуги на переговорах и принес Ивану Выговскому условия договора раньше, чем их доставили королю в Жванец. Хану было дадено сто тысяч червонных золотых, Сефирь Газы — двадцать тысяч, для ближних людей хана еще двадцать тысяч. Полон хану разрешалось взять в деревнях и селах Полесья и подо Львовом, городов не трогая. С казаками устанавливался мир на статьях Зборовского договора, подтверждался сорокатысячный реестр, которому надлежало выплатить положенное реестровым казакам жалованье.

— Им будет не сорок тысяч реестра, а сорок тысяч виселиц! — закричал король гневно, комкая документы, которые ему доставили поздним вечером. — Мы уходим во Львов на зимние квартиры. Армия остается при мне. Сразу после сейма — война! Война до победы.

Король кричал чересчур громко, ему стыдно было за позорный Жванецкий договор.

Не отсидишься от войны, не убежишь от войны, если она корчит корчами твою родную землю. Медленно думал пан Гилевский, а чаще и совсем не думал, предоставляя тяжкое для него дело другим, но до этой мысли он сам додумался, шагая с десятью такими же горемыками, как сам, привязанный к оглобле.

Пан Гилевский бежал из-под Жванца в свое крошечное именьице. Владели Гилевские пятью хатами, в которых остались дети, женщины да двое покалеченных на войне хлопов. У самого пана Гилевского была такая же, как и у крестьян, хата, разве что с конюшней хорошей.

Вернулся домой — помыться негде, баня завалилась. Взяли его татары, когда он бревно на плече тащил из лесу. Этим бревном пан Гилевский зашиб у татарина лошадь, но татарин не осердился. Он ехал теперь на лошади пана Гилевского и, глядя на богатыря, только губами почмокивал — ведь этакого работника добыл: и в хозяйстве оставить — хорошо, и продать можно, хоть самому султану за очень, очень хорошие деньги.

«Не с казаками, а с татарами надо было воевать!» — решил для себя главный вопрос пан Гилевский, да сам же и сообразил, что поздно это на ум ему пришло.

Татары, как метлой, по селам шаркнули. Полон захватили огромный. Набрали и поляков, и украинцев.

Шагая в ногу с пленниками, пан Гилевский наслушался таких горьких упреков в адрес короля и Речи Посполитой, что только зубами поскрипывал от душевной боли и досады. Король! Король выдал его, пана Гилевского, татарам с головой! Проклинать короля пан Гилевский, однако, поостерегся. Ведь не король же, в самом деле, бежал из-под Жванца, соскучившись по теплой хате. Это он бежал, пан Гилевский. Вот и пришлось его величеству, спасая большую часть, поступиться меньшей.

Выходило, что сам и виноват во всех бедах. И, не зная, как помочь себе, молился пан Гилевский пресвятой Деве, прося у нее прощения за малый ум свой.

Те самые люди, которые утверждают, что пути Господни неисповедимы, столь же убедительно толкуют о том, будто молитва малого да глупого Богу гораздо угоднее молитвы умного, знающего, что ему нужно. Пан Гилевский молился Богородице, впервые в жизни веруя каждому слову молитвы.

Вместо чудесного спасения, к их чрезмерно длиннохвостому каравану прискакало никак не менее двух тысяч татар во главе с молодым расторопным мурзой. Это был Иса-бей. Иса-бей отдал распоряжения, и татары, стегая нагайками пленников и пленниц, согнали их в одно место и таким вот скопом повели мимо дороги в степь.

— Панове! Панове! — зашептал, наливаясь силой и нетерпением Гилевский. — Чую, свои близко! Рвите путы!

Он не подумал о том, кто это — свои? «Свои» могли быть и казаками. И еще неизвестно, как они распорядятся польской частью полона. Он не подумал и о том, что людям, привязанным к оглобле, не по силе рвать веревки. Он ни о чем не подумал, пришла пора действовать, и он действовал. Разорвал свои путы и, шагая в том же строю, принялся освобождать своих товарищей по оглобле.

Один какой-то хлоп жалобно пискнул:

— Не надо бы! Увидят татары — в куски изрубят.

Мужику двинули по боку, чтоб помалкивал.

Казаки ударили с тыла. Толпа пленников, чувствуя, что спасение близко, но еще ближе мстительные татарские сабли, кинулась бежать, благо и бежалось легко, вниз по косогору.

Пан Гилевский отодрал последнего пленника от оглобли и завладел ею. На них наехало трое татар, но двоих он вышиб из седла, а третий пустился наутек.

Кто-то из казаков, освобожденных Гилевским, подвел ему коня.

— Садись! Беги!

— Свои же близко!

— Какие свои! — крикнул ему в лицо казак. — Ты добрый товарищ, потому и получай свободу.

И пан Гилевский вспомнил наконец, что он поляк среди казаков, среди врагов своих. Сел на коня, ему дали кусок лепешки и снятую с татарина саблю.

— Дай Бог нам всем счастья! — сказал он казакам и поскакал вниз по косогору, чтоб, сделав крюк, уйти степью на разоренную свою родину.

Полковник Иван Богун летел впереди казаков и первым снес татарскую голову.

Иса-бей, вместо того чтобы бежать, бросив огромный полон, решил атаковать казаков. Он не знал, что на его дороге залег в засаде казачий полк Богуна. Иса-бей атаковал лихого казачьего атамана, а попал в смертоносные объятия целого полка.

— Уходить! — приказал своей личной сотне Иса-бей, но уходить уже было некуда: их окружили.

— Мы взяли полон по соизволению короля! — кричали татары, знавшие украинский язык, казакам.

— Мы короля не слушаем, мы слушаем гетмана! — отвечали казаки, готовясь напасть на татарский кош.

— Но мы — союзники гетмана.

— Зачем же тогда берете в полон наших жен и детей? Смерть вам!

Опять перед казаками появился Богун. Махнул саблей, и в атаку сорвался правый фланг его полка.

Всей массой своих двух тысяч Иса-бей устремился в центр, но здесь про татарские головы полковник припас легкие пушки, все больше фальконеты, пришедшие, как научил под Корсунью Хмельницкий, своим ходом, на двух колесах. Залп картечью был не столь убийственный, сколь нежданный, а Богуну этого только и требовалось. Потерявшиеся в бою люди — легкая добыча сабле.

Пощады никому не было. Ни тому, кто сопротивлялся, ни тому, кто бросил оружие.

Богун, объезжая мертвое поле победы, направил коня к зарубленному молодому мурзе, но в последнее мгновение дал шпоры и проскакал мимо. Он узнал убитого. Это был Иса-бей — названый брат Тимоша Хмельницкого, татарчонок, живший в доме Богдана в Суботове, сын ширинского Тугай-бея, победитель Батога.

— Вот чего нам стоит союз с волками! — крикнул Богун, тыча одной рукой на освобожденный полон, а другою — на убитых казаков, которых собирали с поля, чтоб отслужить над ними молебен и похоронить.

Московские послы — ближний стольник Родион Матвеевич Стрешнев да дьяк Мартемьян Бредихин, отправленные к Хмельницкому с грамотами и жалованьем еще 12 сентября, зажившись в Чигирине, поехали-таки искать гетмана с его войском, но в городе Ольшановке им было сказано, чтоб поворачивали обратно. Гетман возвращается в Чигирин.

В трех верстах от Чигирина их встретил генеральный писарь Иван Выговский, который воротился из похода раньше гетмана.

Выговский рассказал московским послам о Жванецком договоре между королем и ханом, а послы ему сообщили, что великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии самодержец жалует его, писаря, своим государевым жалованьем: четырьмя сороками соболей добрых, а жалованье это послы подадут ему у гетмана во время чтения грамот.

Иван Выговский нижайше благодарил за государеву милость, но просил послов дать ему при гетмане жалованье небольшое.

— У великого государя в Москве послы гетмана слышали про меня многие похвальные слова, и гетман за то на меня осердился. Потому царское жалованье дайте мне тайно и слов про меня похвальных при гетмане, Богом молю, не говорите.

Богдан Хмельницкий вернулся в Чигирин вечером 25 декабря и тотчас прислал к послам Выговского спросить о здоровье, и звать их назавтра к себе с царской грамотою.

Послы вернули Выговскому две турецкие грамоты, которые он отправлял в Москву тайно, и дали ему жалованье.

Наутро послов звали на обед к гетману все тот же Иван Выговский, брат его Данила, а с ними тридцать казаков. Гетман прислал шестерых коней — три турецких, три ногайских — послам и посольским людям в подарок.

Все царское жалованье гетману дано было соболями: сорок соболей в двести рублей сорок, сорок соболей — в сто пятьдесят, сорок соболей — в сто двадцать, сорок соболей — по сто рублей, сорок соболей — по девяносто, сорок соболей — по восемьдесят, сорок соболей — по семьдесят, два сорока — по шестьдесят и сорок соболей — по пятидесяти рублей за сорок. Юрию, сыну гетмана, дадено было сорок соболей по пятьдесят рублей, жене гетмана — столько же и еще пятнадцать сороков соболей сорокарублевых для раздачи полковникам и старшине. Ивану Выговскому при гетмане дали пять пар восьмидесятирублевых соболей.

И потом гетман, Выговский и послы закрылись в отдельной комнате, и послы сказали:

— Великий государь наш царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии самодержец его царское величество тебя, гетмана, и все Войско Запорожское за то, что вы за православную христианскую веру и за святые Божие церкви стоите крепко, безо всякие шатности, и от царского величества милости не отступаете, пожаловал — велел вас с городами вашими и с землями принять под свою царского величества высокую руку. А для того приниманья посылает боярина своего и наместника тверского Василия Васильевича Бутурлина да окольничаго наместника муромского Ивана Васильевича Олферьева да думного дьяка Лариона Лопухина. А о ратных людях — сколько вам на помощь послать — от царского величества указ будет вскоре.

Гетман и писарь, выслушав речь, ударили царским послам челом, и Хмельницкий сказал в ответ:

— Радуемся, что Господь Бог помиловал нас, а великий государь наш, его царское величество нас пожаловал, велел нас принять под свою государеву высокую руку.

И, поговорив о делах, гетман пошел с послами за стол и первую чашу пил за царское многолетнее здоровье. И как чашу выпил, стрельнула пушка, а гетман молил Бога:

— Дай, Господи, чтоб здоров был великий государь наш царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Русии самодержец, на своих великих преславных государствах Российского царствия и которые ему, великому государю, его царскому величеству ныне Бог предает.

Послы, совершив свое дело, готовы были хоть наутро отправиться в Москву, но вечером им сказали: гетман завтра в Суботов едет по своим делам, а отпуск послам будет 28 декабря.

Вот и встретились Тимош и Богдан.

— Прости меня, сын! То не я на помощь тебе не поспешал, то судьба встала между нами.

Снежное лицо сына, устремленное в бесконечность, было прекрасным, да только красота эта для жизни была негодной.

— Сыночек! — опускаясь на колени, шепнул Богдан непривычное для себя, неказачье слово: в суровости казаки детей своих растят.

Поклонился отец сыну — горек и безутешен был тот поклон.

— Я два дня уж как в Чигирине, — попробовал Богдан объясниться. — Мор по Суботову прошел. Пока дымом все окурили, сам понимаешь… Ну, теперь спокоен будешь. Не мог я отпустить тебя, в лицо тебе не поглядев. Спи, сын! Да уж и недалек тот день, когда встретимся.

Богдан встал, дал знак священнику, чтоб начинали последний обряд.

На следующий день был отпуск послам. Стрешневу гетман прислал в подарок лошадь, лук и деньгами — шестьдесят четыре ефимка, Бредихину — лошадь, лук и сорок один ефимок.

Со знаменем, трубою и литаврами московских послов провожали Юрий Хмельницкий, Иван Выговский и с полсотни казаков. Версты три провожали.

Переправились послы через Днепр в городе Бужине 31 декабря. На целый день в Бужине задержались, по Днепру шел большой лед. Река готовилась стать на зиму.

В пространном отчете о посольстве Стрешнева-Бредихина есть и такая запись: «А что послано государева жалованья гетманову большому сыну Тимофею Хмельницкому два сорока соболей по пятьдесят рублей сорок да жене его Тимофеевой сорок в пятьдесят рублев, и те соболи гетману не даны, для того что сына его Тимофея в Сучаве не стало, а жены Тимофеевой в Чигирине нет».

Роксанда встретила тело мужа, оплакала свою судьбу и в тот же день отправила к Богдану Хмельницкому своего человека, прося гетмана отпустить ее домой.

Да только где теперь был дом ее? В Яссах сидел Стефан Георгий, свергший с престола отца, убивший мужа, ошельмовавший брата… Чигирин для Роксанды тоже не стал домом родным.

Богдан Хмельницкий задерживать невестку против воли ее не захотел. Он дал ей в управление город Рашков, и Роксанда, получив универсал гетмана, тотчас собралась и уехала с детьми и со всем своим двором проливать свои вдовьи слезы в быстрый Днестр.

Через шесть лет после гибели Тимоша, в 1659 году, престол Молдавии занял брат Роксанды Стефан Лупу. Он послал за сестрой, но казаки прогнали молдаван от Рашкова.

Позже Роксанде удалось переселиться в Молдавию. Там она и погибла вместе с внуками Богдана. Бродячая шайка казаков разграбила ее дом, а всех его обитателей вырезала.

Памятью о Тимоше и Роксанде осталась в Яссах построенная на их деньги церковь Фурмос, что значит «красивая».

Старик Квач, бывший человек пани Мыльской, а ныне вроде бы и вольный казак, проснувшись поутру, поставил под образами дубовую лавку и лег помирать.

— Зачем жить, если нет ее — жизни! — сказал он своей старухе.

«День мой — век мой» — для удалого казака хорошая присказка, а для поселянина никуда не годная. Поселянин живет ожиданием, все время наперед заглядывая да загадывая. Зимой весны ждет, чтобы поле вспахать. Весною — лета, каким хлеб уродится. Летом — осени: у осени на все крестьянские загадки отгадка. Да и не в том ли тайна жизни, что люди лучшего от нее ждут. Но когда год от года перемены нет, когда стоит у ворот, не уходя, как бык приблудный, война, ждать нечего.

— Разлегся! — зашумела старуха на Квача, и он покорно поднялся с лавки, ушел за печь и затих.

Старуха, бодро повозясь у печи, понесла пойло свинье, задала корму корове, лошади. Курей кормила, гусей. Забыла в делах про деда. Вспомнила, когда завтрак собирать время пришло.

— Старик! — окликнула она Квача. — Есть иди.

Квач не откликнулся, и старуха, перехватив воздуху, замерла, слушая, как там ворохается за печью ее причудливый дед. За печью было тихо.

На цыпочках старуха подкралась к занавеске и отогнула уголок. Квач лежал комочком, сухонький, изжившийся, как отпавший от дерева лист. Устремив глаза в потолок, дед пребывал в такой тоске и неустройстве, что старуха подумала, грешным делом: «Не жилец».

Боясь нашуметь, все так же на цыпочках, отошла на середину хаты и тогда только сердито и громко зашумела:

— Ну хватит дурь на себя напускать! Вот пойду к пани Мыльской да и пожалуюсь. Уж она найдет на тебя управу.

— Я о Боге думаю, а ты меня пани Мыльской стращаешь, — с укором, но без жизни в голосе отозвался Квач.

— Ишь лежебока! — не унималась, повеселев, старуха. — Я и не грожусь, я взаправду к пани собираюсь пойти. Вот уж и шубу надеваю.

Квач не откликнулся. И старуха, повертев в руках шубу, оделась, сунула ноги в валенки, вышла в сени, хлопнув, для вразумления старика, дверью.

Постояла в сенях, всплакнула. Да и решилась пойти к пани, наябедничать на упрямца.

Вдруг радостно затрезвонили колокола, бухнула пушка, из ружей пальнули. Старуха кинулась обратно в хату и лоб в лоб сшиблась на пороге со своим стариком.

— Очумелая! Очумелый! — в один голос охнули они друг на друга и разбежались в разные стороны.

Квач, на ходу натягивая шубейку, трусил на волю, а старуха, юркнув в хату, тотчас опамятовалась:

— Куда же это он, умирающий мой!

И пустилась вослед за стариком.

Все Горобцы, от мала до велика, высыпали на улицу. В медленном от торжественности движении колыхалось в золотом блеске шествие.

— А попов-то, попов! — ахала Кума, всплескивая от восторга руками. — Нашего-то и не видать среди них.

— Как это не видать! — обиделись за своего попика односельчане. — Впереди, с крестом.

— О чем это вы, глупые! — как истый воробушек, скакал перед толпою Квач. — То русские пришли! Слава тебе Господи, услышал нас! Затворяй, беда, ворота! Затворяй, постылая!

За священством двигались русские бояре и среди них местная знать, встречающие — сотник Мыльский, есаул, писарь.

— Все вернулось на круги своя! — сказала пани Мыльская вслух, когда, занимая место перед алтарем, пан Мыльский стал рядом с московским боярином Бутурлиным.

Она, пани Мыльская, тоже была в первом ряду. Взгляд ее был строг и милостив — так смотрят матери на детей.

Квач тоже был в церкви, где бочком, где всей грудью, а то и по-ужиному — пролез.

Свои и приезжие певчие вместе с голосистыми попами и дьяконами пели ектинью, и все, всем народом в единый глас, молили Бога о государском многолетнем здоровье.

Квач плакал от радости и, толкая соседей, все пытался рассказать им:

— А я-то помирать было лег… Нет, говорю, жизни, неоткуда ее ждать. А жизнь сама к нам пришла.

— Тихо ты! — толкали в бок старика, но он не унимался.

— Чего тихо? Это когда смерть — тихо, когда жизнь — шуми, пой.

Царские послы торопились. Они получили от Хмельницкого письмо. Гетман звал послов поспешать в Переяслав, куда созывались полковники, старшина и казаки для общей рады — слушать государеву грамоту.

31 декабря 1653 года в пяти верстах от Переяслава великое московское посольство встретил переяславский полковник Павел Тетеря, а с ним было шестьсот казаков со знаменем, трубами, литаврами.

Казаки сошли с лошадей, и Павел Тетеря сказал Василию Васильевичу Бутурлину и его людям пышную речь.

— Благоверный благоверного и благочестивый благочестивого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея Русии самодержца и многих государств государя и обладателя его государского величества, великий боярин и прочие господа! С радостью ваше благополучное приемлем пришествие. Давно уже сердце наше горело, услаждаемое слухом, что во исполнение царского обета грядете к нам, чтобы быть нам, православному и преславному Войску Запорожскому, под высокою великодержавного благочестивого царя восточного рукою. Я же, меньшой в рабах того же Войска Запорожского, имею приказ от Богом данного нам гетмана Зиновия Хмельницкого в богоспасаемом граде Переяславе встретить вас и сотворить, со всем войском, содержащимся в граде, нижайшее поклонение. Молю прилежно милостей ваших войти в обители града Переяслава.

— Добрый слуга царю будет, — шепнул о Тетере дьяку Лопухину Бутурлин.

Встреча московским послам нравилась. Саженей за сто от городских ворот стоял коридор казаков с ружьями. Все они пальнули в честь посольства. Саженей за пятьдесят от ворот боярина Бутурлина приветствовал переяславский протопоп Григорий со всем священством города и окрестностей.

Теснился народ, все честные люди вышли встречать Москву, старики, дети, женщины, пришли в город крестьяне из деревень. Все хотели видеть чудо соединения двух родных, разошедшихся в веках народов. И каждый человек, какого бы звания он ни был, на свой лад, но понимал — великие дни пришли, великое дело сотворяется на его глазах.

Посольство прикладывалось к святым образам, принимало кропление святою водой, и потом протопоп говорил, и все, затая дыхание, слушали.

— Радостью исполняемся, удостоенные зреть благополучное благородия вашего от царского пресветлого величества пришествие. О нем же слухом уха услышали мы, меньшие и нижайшие богомольцы ваши, с радостию вышли навстречу, уповая, что пришествием вашим Господь Бог исполнил усердное желание православия нашего о совокуплении во едино Малой и Великой России, чтобы быть нам под единого великодержавного благочестивого царя восточного крепкою рукой.

Под радостные клики народа, под звон всех церквей, посольство проследовало в соборную церковь Успения Пресвятой Богородицы, где был совершен молебен.

На вопрос послов, где же гетман, Павел Тетеря отвечал:

— Гетман хотел быть в Переяславе наперед вашего приезда, но через Днепр ныне переправиться никак не возможно.

Река, еще вчера ворочавшая ледяными глыбами, смертельная для храбрецов, рискнувших совершить через это мчащееся ледяное месиво переправу, за ночь утихла, и строитель-мороз там и здесь уже перебрасывал хрупкие свои мостки, которые под напором воды трещали и ломались, но было видно — Днепр устал от борьбы и смирился.

Богдан Хмельницкий ждал, когда река станет. В этом столкновении воды и мороза ему чудилось вещее.

Мороз был для него образом правильной жизни. В устоявшихся добротных буднях тоже есть свои кипучие топи, но, однако, надежность мостов, как этого, ледяного, велика, и жизнь от внешних разрушительных сил безопасна вполне.

«Хорошо ли оно, успокоение? — думал Богдан и сам же отвечал себе: — Хорошо».

Река жизни, низвергнув поработителей живота и самого духа, растратив силы на половодье, на одоление всяческих преград, нуждалась в покое.

И сам он, гетман Хмель, желал покоя и постоянства.

Богдан смотрел, как, всплескивая, ужом пробирается вода между остановившимися почти льдинами, и думал о том, сколько людей, дорогих ему, частицу его жизни, унесло потопом. Шесть лет минуло со дня его зимнего бегства из Чигирина на Сечь. За те шесть лет почти все полковники в полках поменялись: убитые, умершие, изменившие… Любимая жена погибла, любимый сын погиб, погибли не только его, старого Богдана, друзья и одногодки, но и друзья его сына — цветущая поросль жизни. И враги погибли. Все региментарии у поляков новые.

— Новое время пришло, — сказал Богдан вслух и про себя подумал: «Сгожусь ли я для него?»

Шестого января в праздник Богоявления на реку Трубеж двинулось великое шествие, снова собравшее весь Переяслав и казаков, приехавших на раду. Среди крестов, хоругвей, икон несли, как драгоценность, образ Спаса, отпущенный государем с Бутурлиным. Сразу за святыми реликвиями шли в полном облачении архимандрит казанского Преображенского монастыря Прохор, протопоп Рождественского московского собора Андреан, поп Савво-Сторожевского монастыря Иона, переяславский протопоп Григорий, священники и дьяконы приходских церквей, за священниками шли бояре Бутурлин, Олферьев, думный дьяк Лопухин, князья и дворяне посольства.

Богдан Хмельницкий приехал в Переяслав вечером. Сразу по приезде он прислал на подворье, где стояло посольство, полковника Тетерю сказать, что хочет с боярином Василием Васильевичем Бутурлиным видеться тайно, и на той встрече чтоб грамоты государевой не подавать и речей не говорить.

— А пожалует ли государь нас, грешных, теми землями и вотчинами, какими мы владеем и которые надеемся передать своим потомкам? — спросил на встрече гетман.

— Государь всякое добро помнит и не обходит милостью своей того, кто служит ему верой и правдой, — ответил боярин Бутурлин.

Этот разговор разволновал Тетерю, допоздна засиделся у родственника своего Ивана Выговского.

— Уж если и подклоняться под руку московского самодержца, — говорил Тетеря, — так хоть чтоб не без выгоды.

— А ты больше молчи, но дело свое знай, — посоветовал Выговский. — Уговорю гетмана, чтоб он тебя послал в Москву. Пока другие опомнятся, мы уже вытребуем у царя и города, и земли.

— Титул бы княжеский у царя испросить! — помечтал Тетеря.

— Как про твой титул услышат казаки, так и сабли наголо. Главное, грамоты от царя получить… Московские воеводы порядок наведут быстро, тогда и про грамоты можно будет вспомнить.

— Иван, склоняю перед твоей мудростью голову! — поклонился Тетеря Выговскому.

Поздним утром на подворье московского посла с заднего двора зашел человек в простой одежде. Человек этот был Иван Выговский. Его провели к Бутурлину.

— У гетмана спозаранок была тайная рада с полковниками, — сказал он боярину. — Полковники решили подклониться под руку царя. Из семнадцати полковников одного только не было, Богуна.

— Спасибо тебе, Иване, за верную службу царю.

— Самой жизни для государя не пожалею! — воскликнул Выговский. — Надеясь на его царского величества милость, принес я грамотку. Братья мои, отец мой и сам я — верные слуги царя, молим подтвердить наши права на те города и земли, которыми мы теперь владеем.

— Служи, Иван Выговский, как служил, и надежда твоя не будет обойдена царскими милостями, — изрек Василий Васильевич Бутурлин, удивляясь про себя проворности генерального писаря.

Когда Выговский удалился, сообщив, что раду созовут во втором часу дня, боярин посмотрел Писаревы челобитные и только головой покачал: аппетиты у братьев Выговских были немалые.

Иван испрашивал для себя половину города Остра с селами, местечки Козелец, Бобровицы, Триполье, Стайки, села Лесовичи и Кошеватое, большой город Ромны.

Брат писаря и зять гетмана Данила имел виды на другую половину города Остра, местечки Барышевку, Воронков, Басань, Белогородку, Рожев и села вокруг этих местечек.

Меньшой брат Константин просил Козары и Кобыжчу, отец и шурин били челом государю, чтоб подтвердил право на владение старыми имениями.

Во втором часу дня ударили барабаны и били целый час, созывая казаков и прочий люд на городскую площадь.

И собралось великое множество народа.

Посреди площади, потеснив толпу, сделали круг, и вошел в него под бунчуком, с булавою гетман Хмельницкий, а с ним войсковой судья, есаулы и полковники. Войсковой есаул велел всем молчать, и, когда угомонились, Хмельницкий, напрягая голос, начал говорить ко всему народу.

— Панове полковники, есаулы, сотники и все Войско Запорожское и вси православные христиане! Всем вам ведомо, как нас Бог освободил из рук врагов. Ведомо и то, что уже шесть лет живем без государя в нашей земле, в беспрестанных бранях. Гонители и враги наши, хотящие искоренить церковь Божию, пьют не напьются крови, дабы имя русское не помянулось в земле нашей. Все мы видим, что нельзя более нам жить без царя. Для этого ныне и собрали раду, явную всему народу, чтобы все вы вместе с нами выбрали себе государя из четырех, которого вы хочете.

Хмельницкий замолчал, давая горлу передышку, и площадь замерла, боясь пропустить хотя бы единое слово гетмана. И сказал он:

— Первый царь есть турский, который многажды через послов своих призывал нас под свою область. Второй — хан крымский. Третий — король польский, который, если мы захотим, и теперь нас еще в прежнюю ласку принять может. Четвертый есть православный Великия России государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии самодержец восточный, которого мы уже шесть лет беспрестанными молениями нашими себе просим. Тут которого хотите, избирайте! Царь турский есть бусурман. Всем нам ведомо, как братия наши, православные христиане, греки, беду терпят от безбожных утеснений. Крымский хан тож бусурман. По нужде мы дружбу его приняли, а с этой дружбой и нестерпимые беды. Какое пленение, какое нещадное пролитие крови христианской от польских от панов — никому вам сказывать не надобно. Сами вы все ведаете, что лучше жида и пса, нежели христианина, брата нашего, почитали. А православный христианский великий государь, царь восточный, есть с нами единого благочестия греческого закона, единого исповедания. Тот великий государь, теперь милостивое царское сердце к нам склонивши, своих великих ближних людей к нам прислать изволил. Под его высокой рукой мы обретем наконец благотишайшее пристанище. А кто с нами теперь не согласен, куды хочет — вольная дорога!

— Волим под царя восточного! — закричали те, кто был на тайной раде, но голоса их перекрыл глас всего народа, тех бесхитростных людей, кто не знал ни о сговоре полковников, ни про сомнения старшины.

— Под царя восточного! — кричали люди. — Велим!

Гетман послал полковника Тетерю по кругу спросить людей, нет ли несогласных.

— Вси ли тако соизволяете? — обращался Тетеря к казакам и к простолюдью с одним и тем же вопросом.

— Вси! — отвечали люди.

— Буди тако! — молвил гетман.

— Боже, утверди! Боже, укрепи, чтоб вовеки вси едино были! — радостно и прямодушно сказал народ.

И послал гетман Хмельницкий своего писаря Выговского в съезжую избу сказать боярину Бутурлину и посольству: «Все казаки и мещане под государеву высокую руку подклонились».

Вслед за Выговским в съезжую избу прибыл гетман с полковниками и старшиной. Бутурлин вручил гетману царскую жалованную грамоту.

Хмельницкий, по обычаю, поцеловал печати и передал грамоту Выговскому, который и зачитал ее. Были сказаны речи, после чего Бутурлин и посольство сели в карету и поехали в соборную церковь, чтобы привести к государевой присяге гетмана и его полковников.

Простолюдье уже вовсю праздновало, веруя, что теперь, когда есть такой великий и могучий защитник, как весь русский народ, бедам конец, но владетельные особы засомневались вдруг, и первым среди них Хмельницкий.

Перед самой присягой он попросил боярина Бутурлина, чтобы тот от имени государя дал присягу по трем пунктам: не выдавать Войска Запорожского королю, блюсти прежние вольности, подтвердить права на владения маетностями, то есть городами, селами, землями, какие кто имел.

— В Московском государстве, — возразил строптиво Бутурлин, — целуют крест государю. Такого никогда не бывало, чтоб государь присягал своим подданным. Говорить о том гетману непристойно. Великий государь будет от недругов Войско Запорожское оборонять и защищать, вольностей он у него не отнимает и маетностями велит владеть по-прежнему.

— Такое для нас внове, мы уходим на раду, — заявил боярину Хмельницкий и со всей старшиной отправился в дом Павла Тетери.

Вскоре в церковь явились сам Тетеря и миргородский полковник Сахнович.

— Гетман и вся старшина постановили, чтоб ты, боярин, дал присягу Войску Запорожскому именем государя.

— То непристойное дело! — прикрикнул на выборных без страха и сомненья боярин Бутурлин.

— Польские короли всегда подданным своим присягают! — напирал Тетеря.

— Того в образец ставить непристойно, — твердил свое посол. — Те короли неверные и не самодержцы, а на чем и присягают, того никогда не исполняют, за правду свою не стоят.

С тем и отправились Тетеря и Сахнович к гетману.

Ватное, его можно было потрогать, молчание повисло в воздухе. Богдан поглядел на руки и увидал, что до белых косточек на пальцах сжимает булаву. Положил ее на стол. Потянулся. Налег спиною на стул. И шляхетская изящная мебель хрустнула, спинка отвалилась. Богдан взмахнул руками и вскочил раньше, чем стул рухнул.

Павел Тетеря побледнел. Кинулся на пол к стулу.

— Смилуйся, гетман. Все стулья были крепкие.

Богдан увидал напряженные лица полковников. Лаврин Капуста, прищуря глаза, смотрел на Тетерю.

— Ох-ха-ха-ха! — схватившись за живот, зашелся в смехе Богдан, полковники оттаяли вмиг, захохотали, тыча пальцем на Тетерю, который, вспотев, как мышь, все еще разглядывал обломки стула.

— Идемте, панове, в церковь к присяге! — сказал Богдан. — У польского короля много бумажных заверений, а на деле всегда другое. Доверимся слову московского царя.

На соборной площади к Богдану с кружкой горилки подошел немировский атаман Куйка.

— Выпей, гетман! Все гуляют, один ты не пьян.

— Хорошее ли дело мы учинили, казак? — спросил Богдан.

— А ты сам погляди. У всех нынче праздник!

— Слава Богу! Я рад, что вымолил у царя милости взять два разных двора под одну надежную крышу.

— То Украина, истекшая кровью, царя умолила, — сказал Куйка, — а ты, гетман, тоже молодец. Коли ты с Москвой, то и мы все с тобой. Выпей!

— Не могу, Куйка! Иду к царской присяге.

— С Богом, гетман! Тогда я за тебя выпью! Будь здоров, гетман! — и Куйка единым духом опорожнил посудину.

— Коли мужу моему, хозяину дома, все недосуг до тебя, так ты и полез двумя копытами в чужое корыто. А ну нагнись, негодник! — С этими словами пани гетманша, приподнявшись с кресла, ухватила управляющего за оселедец да и треснула лбом о стол своей милости. — Не обманывай того, кто хлеб тебе дает! Не почитай себя умником! Не все, не все вокруг тебя дурни, не все!

И, треснув изумившегося управляющего столько раз, сколько ей, пани гетманше, показалось в меру, она отпустила его и сказала вполне примирительно:

— Кирпич стоит вдвое дешевле, чем ты насчитал, лес втрое. Стены класть зимой не смей, от такой кладки только сырость в дому разводить. Покуда зима, завези по крепкой дороге все, что надобно для стройки, а по весне собери артельщиков — да самых лучших! — и с Богом, строй. Я за вашей работой сама пригляжу. Ступай!

Управляющий, кланяясь, попятился к дверям, но пани гетманша подняла вверх пальчик и сказала, пальчиком погрозив:

— Застану еще раз в воровстве, отдам тебя в науку моим джурам.

Джуры у пани гетманши потолки головами ненароком прошибали. Управляющий упал на колени и, перебежав на четвереньках комнату, поцеловал у пани сапожок, жемчугом да золотом расшитый.

Едва управляющий исчез, как дверь кабинета снова распахнулась, и вошел сам гетман. Он хохотал:

— Ну и настращала же ты беднягу!

— Заворовался совсем, вот и пугнула! — призналась Анна Филиппиха.

— Когда брал тебя в жены, говорили мне: галушки у нее больно добрые. А ты чистый гетман в юбке.

— Живу так, чтоб твоего гетманского достоинства не уронить, — ответила мужу Анна. — Вот погляди, хорош али дурен мой универсал?

Дала прочитать жалованную грамоту Густынскому монастырю, в которой от своего имени приказывала не тревожить земель, дарованных монастырю Иеремией Вишневецким.

Богдан прочитал ладно составленный документ, вздохнул.

— В хату хочется, галушки горячие есть.

— Сказано — сделано! — Проворная супруга поднялась из-за стола, взяла мужа под руку, и уже через час, прокатившись на санках, запряженных парою лошадей, были они за рекой, на пасеке.

Сторож-пасечник натаскал для печи побольше дров на случай, если гетману с гетманшей придет охота на огонь поглядеть, и отправился спать в баню.

— Вот и одни, — сказал Богдан, закладывая дверь тяжелым засовом. — Не упомню уже, когда сам по себе был.

Печь стреляла сухими дровами. Анна, в домотканой простонародной свитке, сверкая голыми по локоть руками, двигала ухватами. Она привезла-таки с собой настряпанных галушек и теперь ставила их в печь. Богдан и не заметил, когда и кому жена о том приказывала. И ведь какая умница! Галушки раздобыла самые простецкие, о каких и помечтал, затосковав, Богдан.

Да только простая одежда и простая еда душу враз не опрощают.

— Иван, брат мой старший, человека ко мне сегодня присылал, — вспомнила за трапезой Анна. — К Богуну поляки зачастили.

— Богун всегда особняком держится, — сказал Богдан, — только к полякам он не переметнется. Я знаю: мне он давно не верит, но уж и то хорошо, что я верю ему.

— Иван, братец мой, пишет в письме, что из пушек русских стрелял. Очень, говорит, меткие пушки. Турецких и польских много лучше. Пишет, чтоб ты, коли случится, просил бы у царя побольше пушек.

Богдан, подперев щеку рукою, смотрел на жену до тех пор, пока не встретился с нею глазами. Она радостно вспыхнула, зарделась. Тотчас встала и, погасив свечу, повела супруга спать.

Не спалось Богдану в ту ночь.

В окошко глядела ясная луна. Окно в лесной хате было всему Чигирину на удивление — из стекла.

«То Елена постаралась», — подумал Богдан, выбираясь осторожно из-под одеяла.

Он сел возле окошка. Мороз разукрасил его снизу острыми листьями ледяного чертополоха.

«Вот и вся память о человеке, — подумал Богдан о Елене и еще подумал: — А ведь я бы простил ее. Все бы ей простил».

Покосился на кровать. Анна ему тоже была дорога.

«О брате печется… Так ведь два у нее брата, а печется о том, кто много стоит. Наказным гетманом его пошлю».

И вдруг понял: о новой войне думает, как о деле, на небесах уже решенном.

«Война теперь совсем другая будет, — он попробовал представить себе русские рати. — Пушки у них, Золотаренко говорит, хорошие, и бойцы у них тоже хорошие. — Против русских Богдану воевать пришлось. — Бойцы у них стойкие, — вспоминая смоленскую осаду, думал Богдан, — а вот каковы воеводы? Послы, приезжавшие в Чигирин, были разных чинов, и никто из них своего слова сказать не смел. Однако благородие свое выставляли, как сосуд с драгоценной амброй. Спесивые, должно быть, воеводы у царя, и не дай бог — глупые».

Глядел на луну Богдан, но луны уже не видел. Думалось о том, подтвердит ли царь права казачьей старшины на маетности, пожалует ли его, гетмана, городами.

Головой покачал.

«Господи, что только в голову не лезет. Даст тебе царь город. Как не дать! Ведь это ты, Богдан, казак из самых мелкопородных, совершил дело, которое и через века не забудут. Великое дело для всего славянского племени: соединил разрозненное в целое. Твоей настойчивостью, твоими хитростями, твоими слезами — совершилось все это. Нет, пусть государь не поскупится, отвалит какой-нибудь Гадяч для благополучного житья потомков Хмельницкого».

И улыбнулся на самого себя. Как же это все в человеке совмещается: великое и уж такое малое.

В среду 15 марта 1654 года, на шестой неделе Великого поста, государь устроил на Девичьем поле смотр рейтарскому и солдатскому ученью.

Мартовский снег под шатром весеннего неба сверкал, опаляя лица солнечным отраженным светом. Воздух припахивал грозой, хотя ни одно облако не осмеливалось пуститься вплавь по небесному бездонному морю.

Государь Алексей Михайлович, в боевом доспехе, двадцатипятилетний, разрумяненный морозцем, вертел головой, как мальчишка: охота заглянуть каждому гостю в глаза, как они его любят.

Смотр Алексей Михайлович ради гостей и затеял. Позавчера в Столовой избе у него были на приеме украинские послы: войсковой судья Самойло Богданович, полковник Павел Тетеря и казаки. Ни Хмельницкий, ни Выговский в Москву не поехали. У них были на то свои причины.

Король Ян Казимир и литовский гетман Януш Радзивилл разослали по всей Украине универсалы, обещая казакам, сотникам, полковникам многие милости, лишь бы казаки изменили присяге, данной московскому царю. Обещали пряники, а заготовили кнут. Радзивилл собирал войска, намереваясь двинуться к Стародубу. Двадцатитысячное польское войско пришло в Полонное. Коронный гетман Станислав Потоцкий — еще один Потоцкий! — со своими войсками подошел к Проскурову, намереваясь ударить на Прилуки, отрезая Украину от Московского царства. Спешно собирал отряд для очередного кровавого рейда в глубь Украины Стефан Чарнецкий. Нет, не мог гетман отлучиться надолго в такое время из Чигирина. Татары перекинулись на сторону короля. Король отдал хану край от Днестра до Буга, все гарнизоны у них теперь двойные: половина гарнизона — польская, половина — татарская. Но пуще польско-татарского союза Хмельницкий опасался измены. Богун московскому царю присяги не дал, и Ян Казимир поспешил склонить его на свою сторону. Разыскали давнего приятеля Богуна, православного шляхтича Олекшича. И вот никому не известный Олекшич шлет письмо, в котором именем короля обещает всему Войску Запорожскому древние вольности, Богуну — булаву гетмана, шляхетское достоинство в любое староство, лишь бы он, Богун, не признал над собою власть Москвы и отговорил бы других полковников идти за Хмельницким.

«Богдан из товарищей стал тебе паном, — увещевал Олекшич Богуна, — не только вы, казаки, но и церковь православная ныне оказалась в бедственном положении. Вместо святейшего и первейшего среди патриархов константинопольского она обязана повиноваться московскому патриарху. Народ ожидают беды, король будет воевать с казаками, покуда они не подчинятся его воле по-прежнему».

Письма Станислава Потоцкого и Олекшича Богун переслал Хмельницкому, но гетман, сам умевший запутать своих противников, был настороже.

Казалось бы, если Хмельницкому нельзя отлучиться от дел Войска Запорожского, то в Москву надо было ехать Выговскому, посольство обязано добиться от царя подтверждения прав Войска Запорожского на вольности, договориться о совместных действиях против королевских и татарских войск. Но Выговский, видно, боялся показаться в Москве. Боялся чрезмерной ласки для себя. Неосторожное слово могло обнаружить перед казаками его шпионаж в пользу Москвы. Это была только одна из причин отказа Выговского возглавить посольство. Поехать в Москву — значило выставить себя ее откровенным приверженцем. Это могло обернуться для писаря потерей тех людей, для которых он — будущий гетман и которые надеются, пережив Хмельницкого, отбить у народа тягу к Московскому царству. Сторонников своих генеральный писарь терять не желал.

Вот и прибыли в Москву за великими царскими милостями люди не первостепенные.

Алексей Михайлович был недоволен невысоким уровнем посольства, но он готов был извинить Хмельницкого: война ведь и впрямь не за горами. Да и ничто не могло огорчить надолго молодого царя. Месяц назад, 5 февраля, царица Мария Ильинична подарила государю наследника, кровиночку Алексея Алексеевича. Первый сын царя Дмитрий упал во время путешествия в Кирилло-Белозерский монастырь в воду и захлебнулся.

Добротное рейтарское войско показывало царю славную выучку, солдаты палили залпами дружно, ружья заряжали скоро.

Алексей Михайлович сам подошел к казацким послам.

— Довольны ли вы моим войском? — спросил он, глядя больше на полковника Тетерю.

— Ваше царское величество, — поклонился полковник, — московское войско иноземного строя ходит и стреляет премного лучше самих немцев.

Государь просиял.

— А каково мое войско в сравнении с войском короля?

— Никакого сравнения, ваше царское величество! — поспешил вставить словцо судья Богданович.

— Но устоит ли королевское войско против моего?

— Никак не устоит! — в один голос гаркнули прехитрые послы.

Государь пошел на свое место, а возле казаков началось движение, бояре и думные люди спешили обогреться возле обласканных царской милостью.

Тетеря, изображая простодушие, заговорил с боярином Борисом Ивановичем Морозовым:

— Я бывал в Варшаве при королевском дворе, знал многих вельмож, но такой пышности, как в Москве, видно, на всем свете нет. Здесь каждый боярин одет, как царь. Велико же, видно, состояние у московских лучших людей!

— Каждый наделен по заслугам, — ответил Борис Иванович. — У меня семь с половиной тысяч дворов, у брата моего, Глеба Ивановича, поболее двух тысяч.

— Семь тысяч дворов! — У Тетери даже дыхание перехватило.

— С половиной, — подтвердил Борис Иванович.

До назначения царю в дядьки за Морозовым числилось всего триста дворов, преуспел боярин не только в государственных делах, но и в приращивании своего имения.

— Впрочем, я не из самых первых, — уточнил боярин. — У Никиты Ивановича Романова больше моего.

— Какое счастье, что мы соединились с Московским государством! — проникновенно воскликнул полковник Тетеря. — Служить государю, который умеет повелевать и жаловать, — великое благодеяние для его дворянства.

— Бей челом государю, и государь тебя пожалует, — посоветовал Морозов Тетере.

— Мне бы грамоту на местечко Смелую. Подтвердительную грамоту.

Получил Тетеря свою Смелую. Богданович — Старый Мглеев. Хмельницкий — Суботов, Медведевку, Борки, Жаботин, Каменку, Новосельцы, а позднее город Гадяч на Левобережье. Да кроме того, на гетманскую булаву был даден Чигирин.

Царь и бояре охотно жаловали Войско Запорожское. Посланники гетмана привезли просительную грамоту из двадцати пунктов, и каждый пункт был удовлетворен, иногда, правда, с оговорками.

Казаки просили довести численность реестрового войска до шестидесяти тысяч, царь согласился. Подтвердил право казаков на свободные выборы гетмана и полковников, право судиться по казацким обычаям. И только в статье о приеме гетманом иностранных послов сделал оговорку: с турецким султаном и польским королем без царского позволения гетман не может ссылаться.

Казаки просили жалованье, какое полагалось им от короля, по тридцати злотых в год. Царь пожаловал Войску по четверти угорского золотого на человека. Послам сказано было: ныне денег нет, потрачены на сборы государевых ратей для войны с королем.

Впрочем, при жизни Богдана Хмельницкого реестра так и не составили. В реестр хотели все, кто воевал, а воевала вся Украина.

С жалованными грамотами и богатыми дарами увозили послы новую печать. Двуглавый орел со скипетром и державой осенял крыльями людей: справа в Московских боярских шубах, слева — в казацких жупанах со штандартом.

Боярин Василий Васильевич Бутурлин за свое посольство тоже был щедро награжден. Дали ему золотую атласну шубу на соболях, золоченый серебряный кубок, четыре сорока соболей и к его окладу в четыреста пятьдесят рублев была дадена стопятидесятирублевая надбавка. Получил он и дворчество с путем. Этот путь представлял собой половину доходов с некоторых ярославских кружечных дворов и рыбных промыслов.

Олферьев и Лопухин тоже получили дорогие подарки. Объявлена была царская милость за царским столом думным дьяком Алмазом Ивановым на Святой неделе, когда все переговоры закончились и казачьи послы уехали в Чигирин.

Пламя било из окон с таким напором, языки огня были так светлы и горячи, что князю Дмитрию почудилось: каменные стены, сплавляясь, превращаются в прозрачное стекло.

— Пан Чарнецкий, смотрите! — князь показал на этот дом и тотчас поник: Чарнецкий не поймет его.

Из дома пылающим столбом выбежал человек и устремился прямо на них. Дмитрий Вишневецкий, совершенно потерявшись, смотрел на бегущего горящего человека и не мог принять ровно никакого решения: дать ли лошади шпоры и ускакать или что же еще… Над ухом хлопнуло, и князь Дмитрий увидал: и дымящийся пистолет в руке Чарнецкого, и споткнувшееся на бегу пламя.

В который раз уже нашествие топило в огне город Немиров, вот уж воистину Не-миров!

Стефан Чарнецкий был жесток, как никогда. Он даже грабить не позволил Немиров, приказ был один — уничтожать. Крошечная еврейская община попросила для себя милости, обещала отдать все ценное, но Чарнецкий к мольбе остался глух.

— Коли жили с казаками в согласии, значит, все вы тут заодно!

Князь Дмитрий Вишневецкий никого теперь не осуждал — ни убийц, ни убиенных. Он только старался видеть меньше. Война и его приучила к бесчестью, к надругательству над человеком, над плотью убитых, над душами убивавших.

«Что я могу поделать?» — спросил он себя однажды и перестал надрывать сердце пустыми вопросами, на которые у него не было ответа.

Из Немирова отряд Чарнецкого намеревался идти на соединение с войсками коронного гетмана Станислава Потоцкого, но казацкие полки преградили ему путь и разбили карателей наголову. Пришлось Стефану Чарнецкому бежать. Спасался бегством и князь Вишневецкий. Немиров, некогда принадлежавший его роду, как и другие многие города и земли, был утрачен для него и для его потомков навсегда.

26 апреля 1654 года поутру ударили московские колокола торжественно и грозно. Москва провожала на войну с польским королем первую свою рать. Воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой, князья Григорий Семенович Куракин и Юрий Алексеевич Долгоруков вместе с дворянством были на литургии в Успенском соборе. Служил патриарх Никон.

Суровый и красивый, как Господь Бог, Никон благословил после молебна воинов и вместе с ними приложился к образам и мощам. Царь Алексей Михайлович во всю службу был серьезен, но царские глаза его, привыкшие к толпам, смотрели не в пространство. Каждый, бывший в Успенском соборе, мог сказать, что царь видел его и ему улыбнулся.

Взявши из рук царя воеводский наказ, Никон возложил его на киот Владимирской Богоматери на пелену и, сказавши воинам наставление, передал наказ большому воеводе князю Трубецкому, а государь пригласил всех начальных людей к своему столу.

После пира Алексей Михайлович жаловал из собственных рук всех приглашенных водкою и медом. И сказал царь воинам своим:

— Блюдите заповеди Господа Бога нашего! Крепко стойте за правду! Врагов Божиих и царских не щадите! Вам, воеводы, заповедую любить войско свое, беречь его и быть друг с другом в согласии. Сам я тоже вскоре пойду на врага моего, чтобы вместе с вами постоять за православную веру, за обиды Московского царства. Всему войску заповедую на первой неделе Петрова поста обновиться покаянием и святым причащением.

— Клянемся, государь, не щадить своих голов! — кликнул в восторге и в любви полковник Артамон Матвеев, и все сказали: — Клянемся, государь!

Первым подошел к руке царя князь Трубецкой. Алексей Михайлович взял его седую голову, прижал к своей груди, и старый воевода заплакал в умилении и принялся класть царю поклоны до земли, и бояре считали про себя эти поклоны и сбились со счета.

Войско Трубецкого уходило в поход из Кремля. Все оно проведено было под дворцовыми переходами, на которых стояли царь и патриарх. Никон кропил войско святою водой, а царь спрашивал у сошедших с коней воевод о здравии.

Полки князя Трубецкого отправлялись в Брянск, на соединение с воеводами южных городов и с гетманом Хмельницким.

Сам государь намеревался выступить в направлении Смоленска. Еще в конце февраля, по зимней дороге, в Вязьму была отправлена тяжелая артиллерия под командой бояр Долматова-Карпова и Щетинина. Готовился государь к походу с московской обстоятельностью.

28 апреля ходил молиться в Троице-Сергиев монастырь, 3 мая в Саввино-Сторожевский, в Звенигороде. 10 мая у него был смотр войску на Девичьем поле. Еще через пять дней в Вязьму была отправлена чудотворная икона Иверской Богоматери, подарок константинопольского патриарха Парфения. Икону сопровождал передовой полк князя Никиты Ивановича Одоевского. Через день отправился из Москвы большой полк князя Якова Куденетовича Черкасского, еще через день сторожевой полк князя Михаила Михайловича Темкина-Ростовского. 18 мая со своим дворовым полком выступил из Кремля царь Алексей Михайлович, с боярами, с духовенством, с любимцами.

В государевом обозе следовала царская, обитая алым бархатом, золоченая карета, но за стены Москвы царь выехал впереди войска, верхом на коне.

Московское царство, долгие годы уклонявшееся от всяческих военных действий, явилось перед лицом восточных и западных государств, чтобы силой постоять за исконные свои земли, за Смоленск, за украинский, родной по крови и по духу, народ, против которого польские паны войну вели истребительную, искоренительную.

За правое дело русские люди умели воевать, ибо в такой войне себя щадить невозможно.