Небо над высоким берегом Волги было покрыто клочковатыми, изодранными ветром тучами. Из них густо летел мокрый снег, чиркая белыми строчками по волнам. Случалось, его подхватывал шквал – и белое крошево рассыпалось вихрями, иной раз перемешиваясь с дождём. Тёмные воды, высоко поднявшиеся за время проливных дождей, неслись будто обезумевшие.

Хмурый день склонялся к вечеру, когда над берегом показался и тронулся вдоль его кромки отряд всадников. Они спешили, понукая коней, стремясь добраться до какого-нибудь крова.

Копыта месили жирную осеннюю грязь, и брызгами этой грязи были густо покрыты ноги всадников, края их плащей. Иногда грязь попадала и в лицо кому-то из едущих, и тот, морщась, смахивал её рукавом. Все без исключения лица, мокрые от непогоды, выражали раздражение и усталость.

Вот уже не один день тянулись они по этой осенней непогоде, то продвигаясь вдоль реки, то слегка от неё удаляясь, ища более удобный путь, но вновь и вновь увязая в тёмной жиже бездорожья, которую порой, под вечер, присыпал пятнами белизны густеющий снег.

Путники ехали к далёкому Новгороду.

Отряд насчитывал девятнадцать человек. Все в кольчугах и шлемах, в шерстяных плащах, уже немало пострадавших от скачки по осенней непогоде. По доспехам и вооружению (у каждого ратника на поясе мотался меч в кожаных ножнах, у некоторых были приторочены к седлу дротики, у кого-то за плечами висели луки) легко угадывалось, что они русские. Да и лица, хотя и в брызгах грязи, тоже выдавали воинов.

Во главе отряда ехал на крупном гнедом коне человек громадного роста и могучего сложения. Алый плащ, особой добротной работы кольчуга, шлем с золотой насечкой – всё обличало в нём человека знатного и сильного. Но особенно выделялось его лицо: раз увидишь – никогда не забудешь. Ему казалось на вид около сорока лет, может, немного меньше, хотя на самом деле сравнялось сорок три. Слегка вьющиеся волосы и обрамляющая щёки и подбородок короткая борода были светло-ржаными, как и брови, но бровей под надвинутым шлемом не удавалось увидеть. И также не разглядеть было седины, во многих местах пробивавшей светлую густоту волос.

Черты лица – чеканные, твёрдые, будто выведенные резцом на нерушимом металле, глаза – сине́е полуденного небесного разлива, но не сияющие, не ласковые. В них грозно блистала сталь.

Заметив, что отряд позади него растягивается и начинает понемногу отставать, предводитель слегка натянул поводья, не останавливаясь, обернулся:

– Что же, братие, вовсе без сил, что ли? Едва едете.

– Княже! Гляди, по дороге, за мысом, хаты чернеют! Вон там. Посмотри!

Понукая усталого коня, князя догнал один из его дружинников. Поравнялся, смахнул с лица мутные брызги и продолжил:

– Слышь, княже Александре![1] Надобно свернуть да поглядеть, что там такое. Ежели поселение русское, так не остановиться ли нам засветло да не заночевать ли? В такую хмарь среди чистого поля стана не разбить – в грязи утонем да вымокнем. Никакой шатёр не спасёт…

Александр поднял руку, защищая глаза от ветра и хлопьев мокрого снега.

Вдалеке, там, где берег становился ниже, действительно виднелись чёрные силуэты десятка вросших в землю домишек.

Обернувшись к дружиннику, князь пожал плечами под мокрым плащом:

– Остановиться-то, Митрофанко, надобно. Долее ни мы, ни кони не выдержим: вон, твой уж оступается, в грязи скользит. Только поселение то не живое. Гляди: ни дымка над кровлями!

Другой дружинник, средних лет, крупный мужчина, с бородою по грудь, в свою очередь, догнал князя и, возвысив голос, чтобы его речь не заглушало хлюпанье копыт по грязи и фырканье коней, проговорил:

– Знаю я, княже, это место. Тут когда-то целое городище было. Потом, когда отец мой, царство небесное, сюда ещё с дружиной твоего отца, князя Ярослава, ездил, только поселеньице осталось, малое да нищее. А после и оно вымерло: татары разорили дочиста. Людишек кого в полон увели, а кто сам ушёл.

Выразительное лицо Александра исказили одновременно гнев и неожиданно, но явно обозначившая себя боль. Она будто шла изнутри, будто невидимая глазу рана вдруг дала о себе знать. Князь не вздрогнул, не поморщился. Только его губы чуть покривились и напряглись да зрачки расширились, сделав глаза темнее и глубже. Эту странную, глубоко спрятанную, необъяснимую боль он не раз уже чувствовал за время пути и не хотел говорить о ней своим спутникам. Они и не замечали ничего. И в этот раз приписали его невольную гримасу раздражению и гневу, вызванным словами его спутника.

– Мы ж третий день из ханского становища едем! – воскликнул Александр. – И ничего живого – будто вымерли русские люди! Как вкруг норы драконьей… И дань им платим, и не выступаем супротив их власти, а всё едино: не могут они нас не трогать, не губить, не разорять! Что же им так кровь-то русскую пить нравится?!

Рука князя крепко сжалась на поводьях коня. В это время сквозь лохматые тучи вдруг прорвался одинокий солнечный луч и на пальце вспыхнул огнём драгоценный перстень.

И, как тяжёлое видение, так же ярко возникло воспоминание, заставившее Александра снова поморщиться, на этот раз не от боли.

Он будто бы ясно увидал просторный ханский шатёр, обставленный богато, но безвкусно. Ковры и подушки на полу; по стенам – мечи и кинжалы самой различной ковки; копья, щиты; вдоль стен – сундуки и ларцы, нисколько друг к другу не подходящие и оттого похожие на выросшие по кромке опушки кусты, бестолково теснящиеся, мешающие один другому расти.

Среди всего этого варварского многообразия выделялось лицо того, к кому князь Александр приехал, к кому явился в этот самый шатёр. Нынешний повелитель Орды хан Менгу-Тимур. Его лицо, широкое, по-своему выразительное, казалось тем не менее закрытым: ни мыслей, ни чувств на нём не читалось – оно походило на своеобразную маску под дорогим мехом богатой шапки. Хан восседал не на традиционных подушках, но в роскошном резном кресле персидской работы, покрытом шкурой леопарда. Перед ним, на столике, тоже изящно сделанном, но не персидском, а китайском, с перламутровыми и яшмовыми инкрустациями, стоял кувшин вина, на блюде оранжево светились крупные персики.

Менгу-Тимур пил вино из золотого кубка, пристально глядя на князя и улыбаясь. Но его улыбка тоже не выражала ничего, будто он просто приклеил её к своему лицу. Взяв кубок из правой руки в левую, хан подхватил с расшитой подушки роскошный восточный шлем. Протянул, продолжая улыбаться:

– Бери, Искендер! Бери. Это персы делали. Искусные мастера. В таком шлеме и меч тебя не возьмёт. Ничто не возьмёт, кроме гнева ханского, если вдруг прогневишь меня!

Александр молча принял шлем, склонив голову, приложив руку к груди.

Между тем хан вновь отпил вина, но левой рукой не удержал кубка, тот наклонился, и алое вино потекло по белому, расшитому золотом халату.

Менгу, чуть поморщившись, поставил кубок, затем стащил с указательного пальца перстень. Перстни были у него на всех пальцах, на некоторых – по два, но этот, витой, тяжёлый, с замысловато гранёным огненным рубином, казался всех богаче.

– И это возьми, Искендер! Цени честь ханскую!

Подавив готовую явиться на лице брезгливую усмешку, Александр взял перстень, надел на безымянный палец, вновь наклонил голову:

– Честь я ценю, хан. Но пуще даров ценю твое слово ханское. Обещание, что рекрутов на Руси брать не станешь, что сбор дани мне на откуп отдаёшь, без баскаков твоих. А ещё – что не будешь разорять русских земель и войной на нас более не пойдёшь. Не нужна война ни нам, ни тебе.

На лице хана опять явилась улыбка, но теперь она была выразительной: в ней проглянуло нечто хищное, опасное. Вновь взяв кубок, хан проговорил:

– Искендер! Служи мне верно! Служи! Наш ты будешь, татарин! Великую славу от нас примешь на Руси. Ступай в Русь и помни: от нашей ханской грозы не уйдёшь, не скроешься!

Менгу довольно рассмеялся и, не глядя, ткнул кубок на китайский столик, который от неловкого движения хана наклонился. Роскошный кубок упал на бок, и вновь по шитому золотом атласу потекли багровые полосы пролитого вина.

Воспоминание об этой встрече, об этом разговоре, со времени которого минуло три дня, как огнём обожгло Александра.

– Татарин буду? – хрипло прошептал князь, ещё крепче сжимая поводья, так, что конь его зафыркал, прядая ушами и раздувая ноздри. – Ты кем же мнишь-то себя, а великий хан? Не Господом ли Богом?..

Он с трудом подавил желание сорвать с пальца драгоценный перстень и швырнуть в кусты. Этого нельзя было делать, но как хотелось…

Александр осадил коня. И вновь сморщился, уже яснее понимая, что испытывает где-то внутри себя непонятную физическую боль, но по-прежнему не желая о ней думать. Ему было не до неё.

Его старший дружинник, тот, что рассказал печальную историю опустевшего селения, вновь подъехал ближе:

– Почто встал, Александре? Далее едем или как?

– Едем, Сава, едем! – отозвался князь. – Прав ты: не в поле же, среди лютой непогоды ночевать. Каков бы кров ни был, всё лучше, чем под дождём да снегом.

– Ну так и слава Богу! Тут рукой подать… И тебе, и нам отдохнуть надобно.

На лице дружинника явственно читалась тревога. Он знал князя много лет и хорошо понимал: так просто тот коня не остановит, да и морщиться от одних лишь неприятных мыслей не станет – не в его повадке.

Саве, как и Александру, было немного за сорок. Он был крепок и осанист, могуч торсом, но лёгок в ногах и быстр в движениях. Лицо, спокойное и сосредоточенное, казалось не особенно подвижным, но когда воин вёл беседу, что-то рассказывал или вдруг принимался шутить, его уморительные гримасы могли рассмешить даже самых суровых ратников. Вертикальный шрам, выступавший из-под шлема на лоб и деливший надвое его левую бровь, оставил борозду и на щеке, исчезая над самым подбородком. Как ни странно, эта отметина не портила лица дружинника, придавая ему какую-то особенную значимость.

Они уже подъезжали к разбросанным среди негустой лиственной рощи поникшим хаткам, унылым и явно давно нежилым, когда князю вдруг показалось, будто в тёмном проёме низкой двери ближайшего к ним домика явилась светлая фигурка. Мальчик-подросток в длинной светлой рубахе стоял, опираясь рукой на дверной косяк, и со странной улыбкой смотрел на всадников. Нет, не на всех. Он смотрел прямо на Александра. Тот вгляделся, понимая, что этого не может быть: село необитаемо, в нём никто не живёт, и откуда здесь взяться мальчику, да ещё одетому будто летом в такую леденящую кровь непогоду? Но видение не пропадало, напротив: мальчик вытянул руку, губы его шевельнулись, будто он хотел кого-то позвать. Хотел и не мог.

Александр весь подался вперёд, вглядываясь, чуть слышно охнул и, не удержавшись, позвал:

– Федя!

Он не понял, в какой момент перестал видеть светлый силуэт на фоне тёмного провала. Тот исчез, не удивив этим князя: он отлично понимал, что на самом деле ничего там не видел.

– Кого ты звал, Александре? – тревожно подал голос Сава. – Какой Федя? У нас в дружине не единого ж Фёдора нет…

Князь обернулся к дружиннику:

– Нет, я знаю. И не звал я…

Они достигли покинутых строений спустя несколько минут. Да, село наверняка уже несколько лет, как опустело. Однако на нескольких хатках частично уцелела убогая соломенная кровля, а значит, в них можно было найти приют для ночлега.

Александр спешился первым, подошёл к той самой двери, заглянул в неё. Он не то чтобы проверял себя, просто подумал, нет ли в хатке чего-то, что издали могло показаться человеческой фигурой: позабытой светлой занавески, полога над люлькой, отёсанного столба, подпирающего снизу кровлю. Ничего такого в пустой хижине не было. Князь усмехнулся. Низко пригнувшись, вошел. Вошедший следом Сава опустил на земляной пол снятое со своего коня седло:

– Садись-ка, княже. Мы сами всех коней расседлаем, огонь разведём. А ты лучше отдыхай. Что-то бледен стал. Небось утомился, а?

В голосе преданного дружинника звучала тревога, которую он уже не мог скрыть и, наверное, не хотел скрывать. Александр в ответ усмехнулся:

– Ты меня как дитё малое не нянчи! Все утомились. Три дня едем, по грязи трясёмся, а крышу для ночлега в первый раз отыскали. Дай Бог, ночь эту по-людски отдохнём. Вон, в этой хате и очаг сохранился. А коня своего я сам расседлаю.

Он повернулся к двери, сделал шаг, как вдруг покачнулся и невольно ухватился за край притолоки.

– Фу ты! Да что ж такое?

Подошедший следом за Савой молодой дружинник Митрофан тоже увидел, как мотануло в сторону князя, и даже не стал скрывать испуга:

– Александр Ярославич! Ты что это? Не таись, скажи: заболел?

– Нет! – не сердито, но с досадой ответил князь, однако отступил от двери назад и, бросив на дружинников немного растерянный взгляд, опустился на седло. – Не знаю, с чего вдруг зашатало. Ладно – уговорили. Огонь разводите, согреться нам надо.

В небольшом очаге, сложенном не из кирпича, а из здешнего светлого камня, огня давно не разводили. Очажок успел отсыреть, и с одной стороны на его стенке даже появились буроватые лепёшки лишайника, как кое-где и на тёмных брёвнах, из которых была выстроена хатка. Однако разгорелся он неожиданно быстро, и стоило пламени окрепнуть и бодро заплясать на сухих сучьях, как хижина стала наполняться долгожданным теплом.

Дружинники установили походный треножник, повесили на его перекладине закопчённый чан, заранее наполненный водой, и вот уже над ним заклубился пар, и вскоре потянуло запахом немудрёной похлёбки, которую принялся готовить молодой воин Митрофан, старательно помешивая варево длинной деревянной ложкой.

Кровля в хатке, по счастью, уцелела, земляной пол оставался почти сухим. Он полностью зарос мхом, и можно бы было обойтись без сёдел – просто покидав вокруг очага плащи, но они были мокрые, у некоторых насквозь. Сёдла разложили так, чтобы всем сесть ближе к огню. Несколько человек по приказу князя оставались на карауле, их предстояло сменять, так что оставшимся хватило места в этой, одной-единственной лачуге. Кто-то принялся чистить оружие, кто-то притащил поленья, порушив и без того почти развалившуюся стенку другой хаты, и, прислонив эти поленья к стенкам и косяку, развесили на них плащи. Снять кольчуги никому в голову не пришло – все знали, что во время долгой и на всём протяжении небезопасной дороги приключиться может что угодно. Лучше пока остаться в воинском облачении, а снять позже – перед сном.

И всё же пылающий очаг, аромат немудрёной еды и опустившаяся за дверным проёмом тишина успокаивали людей. Они очень устали, им нужно было хотя бы на короткое время забыть о напряжении.

У некоторых, самых запасливых, нашлись в сумках сухие плащи, у кого-то овечьи шкуры, и эти счастливчики принялись кутаться в них, не забывая, впрочем, делиться с товарищами: если сесть вплотную друг к другу, то плаща хватит и на двоих, шкуры – тоже.

Вскоре Митрофан, черпанув ложкой из чана, подув на варево и осторожно его испробовав, воскликнул:

– Поспела похлёбка, братие! Мисы[2] подавайте да, помолясь, и поужинаем. Князь, а князь! Бери-ка свою мису, я тебе уж налил.

Александр поймал себя на том, что, несмотря на усталость, есть совершенно не хочет. Однако понял, что этого не стоит показывать дружинникам. Он принял окутанную паром посудину из рук Митрофана, осенившись крестом, прошептал молитву и вновь опустился на своё седло, окунув в варево ложку.

Дружинники оживились. Все охотно, иные даже с необычной поспешностью принялись за еду. И совестно было русским людям показывать друг другу непристойную прожорливость, однако долгая, выматывающая дорога да пронизывающий до костей холод слишком всех утомили, сделав к тому же в разы голоднее. К тому же и похлёбка, сваренная на копчёных костях, приправленная овсом и луком, получилась у Митроши наваристой, особенно аппетитной. Зерно, хлеб да лук везли с собой, купив в Орде у ловкого грека-купца, а костей накоптили за день до этой стоянки, добыв в лесу кабанчика. Он послужил в тот день обедом и ужином.

Александр старался есть наравне со всеми, хотя бы с теми, кто, соблюдая правило, не спешил и степенно глотал ложку за ложкой. Но всё сильнее понимал, что едва заставляет себя проглатывать еду. Странная, ничем не объяснимая дурнота накатывала тёмной волной, и сильнее всего князю хотелось опустить голову на руки и как можно глубже провалиться в сон.

– Кто уж поел? – Он оглядел дружинников, заметив при этом, что как будто и видит хуже: фигуры в освещённой огнём очага полутьме расплывались, покачиваясь перед глазами, словно изба вдруг наполнилась дымом. – Чья очередь менять караульных, ступайте, а они пускай тотчас идут сюда – сохнуть да есть.

– А сам ты что же? – Сава оказался прямо над головой сидящего Александра, и тот едва не вздрогнул, когда голос товарища раздался совсем рядом. – Гляди, половину мисы едва одолел! Али невкусно?

– У Митрофанки невкусно не бывает. – Александр поймал себя на том, что, подняв голову, через силу выдавил улыбку. – Из чего б ни варил, а выходит, будто на праздник какой трапеза.

– С молитвой потому что! – Митрофан, всех оделив едой и убедившись, что караульным, которые вот-вот должны были явиться, тоже осталось, сам уселся на освободившееся седло. – Я ведь как? Варю да молюсь, варю да молюсь. Так и легче, и душе приятнее. А ты, княже, если не идёт трапеза, так и оставь… Поспи лучше. Не дай Бог, коли простыл да ломать начнёт. А сон, глядишь, и поможет.

Александр, вновь ковырнув ложкой варево, виновато глянул на кашевара:

– И впрямь, сказать стыдно, да что-то неможется. Может, и простыл, только непонятно: ни горла не щиплет, ни жара нет, а вот будто не в себе делась. Однако мису свою доем: грех еду бросать-то… Худо, если какая хворь привязалась: в дороге и не полечишься толком. Баньку и ту не принять.

И нахмурясь, князь добавил:

– Был бы с нами лекарь мой Феофан, так враз бы приготовил зельице какое-нибудь, и оно б мне помогло.

Сава, успевший между тем тщательно обскрести ложкой свою мису, кивнул со вздохом:

– Да, он бы что-то придумал. Вот уж угораздило того грека премудрого помереть перед самым походом твоим в Орду, княже. Не мог повременить!

Князь нахмурился ещё сильнее:

– Чаю я, что не он поторопился, Савушка, а его поторопили… Уж больно странная была его кончина.

Митрофан, слышавший всё сказанное, хотя и князь, и Сава говорили тихо, живо откликнулся:

– А и я слыхал, княже, что странно помер грек! Ровно на болоте лихоманку подхватил, а ни в каких болотах-то не был. И вот ты, выходит, тоже сомнения на сей счёт имеешь. Думаешь, что он?..

Александр лишь досадливо отмахнулся:

– Не знаю. И вправду, что ли, поспать… Вроде одёжа подсохла, так и в сон клонит.

Не без труда доев остывшее варево, он прислонился спиной к поросшей бледным мхом стене и закрыл глаза. Но тонкие струйки пара почему-то продолжали кружиться перед ним, и в их белёсых клубах по-прежнему проступали фигуры и лица дружинников, очертания сложенных на полу сёдел и оружия.

Снаружи, за порогом избы, опускалась ненастная ночь, спешившая сменить такой же сырой, неласковый вечер. До слуха доносилось конское ржание, редкие тоскливые стенания ночных птиц да шуршание дождя по утлой крыше. Косой, пронзительно ледяной дождь пошёл вдруг вместо снега. С реки слышался плеск волн, так же набегавших на берег.

Александр всё это слышал. Но тем не менее его сознание как будто погружалось в странный полусон – мысли расплывались, гасли, образы минувшего дня и долгих дней, что были до него, дней тяжёлой, изматывающей дороги, пропадали, сливаясь и смешиваясь.

Князь смутно слышал и голоса своих дружинников, говоривших друг с другом как можно тише – они думали, что он спит. А может, он и вправду спал?

Чья-то рука мягко коснулась плеча. Александр понял, что кто-то стоит совсем рядом с ним, прямо за его спиной. Он вскинул голову, при этом успев подумать, что глаза-то не открыл… как же увидит того, кто явно пытался его разбудить? Однако увидел. Над ним, чуть склонив белокурую голову, стоял мальчик – тот самый, который явился в дверях хижины, когда они к ней подъезжали. Светлые, чистые, как родник, глаза смотрели ласково и грустно.

– Федя! Федюшка! Брат! Отколь ты… отколь тут?! Как сюда попал?!

Мальчик обошёл вкруг сидящего, сел то ли на другое, лежащее рядом седло, то ли прямо на землю. Осторожно взял князя за руку и заговорил. Знакомым, ломающимся, но уже не детским голосом:

– Не страшись, брат. Не за тобой я. Просто упредить пришёл. Спешить тебе надобно.

Александр, не понимая, сильно сжал руку Фёдора. Она была холодной, но не ледяной. Будто он просто застыл в ненастье и ещё не отогрелся.

– Куда спешить, почто? – Князь вглядывался, проверяя себя, вглядываясь в тысячу раз знакомые черты и понимая, что этого не может быть. Здесь не может быть Фёдора. Он давным-давно умер.

– Почто спешить? И от чего упреждаешь, Феодоре? Я что-то не так сделал?

– Всё так! – Брат покачал головой. – Не от неправых дел упреждаю, Александре… Но ты ещё можешь зло исправить.

– Какое зло? Чьё?

– Ты и сам знаешь.

Князь рванулся, чтобы приподняться, но отчего-то не сумел. Ему хотелось также удержать руку брата, но Фёдор ласково отнял её:

– Ты знаешь, Саша, знаешь.

– Так ты скажи, слов в тень не прячь! – воскликнул князь. – С того света просто так ведь не приходят, Федя! Что такого мне знать надобно, что тебе сюда прийти попущено?

Мальчик снова улыбнулся:

– Так у меня ж душа чистой осталась. Мне многое попускается. Но ты, брате, сможешь больше моего, вот поглядишь! И не страшись ничего. Чему должно статься, то станется…

Александр резко открыл глаза. Его лицо было покрыто потом. Даже прилипшие ко лбу пряди светлых волос стали влажными.

Очаг ещё слегка дымится, но огонь в нём почти угас, только по головешкам, словно гоняясь друг за дружкой, пробегали багровые искры.

Он огляделся. В избе ещё оставалось полутемно, но за порогом наступил рассвет – тонкие серые лучи пронизывали утренний сумрак.

Внутри ещё дремали несколько человек дружинников, но в основном все пробудились – снаружи доносились их голоса: вероятно, они седлали коней и возились со сбруей.

Пригнувшись, в низкую дверь вошёл Митрофан. Увидав, что Александр проснулся, не без тревоги вгляделся в его лицо:

– Здрав буде, княже! Что, полегчало тебе?

– Полегчало. – Александр сел, проводя по лбу рукавом рубахи. – Поспал, так вроде и немочь прошла. Слышь-ка, Митрофанко, а я во сне брата своего нынче видал. Фёдора.

Дружинник невольно насторожился:

– Это какого такого Фёдора? Того, что тебя годом старше был? Того, что совсем молодым помер?

Александр встал без видимого усилия, но тут же едва не ударился головой об одну из поперечных балок потолка избы. Отстранился, усмехнувшись, и, пошарив вокруг себя, нашёл и принялся надевать снятые с вечера кафтан и кольчугу. Одеваясь, уже не глядя на дружинника, проговорил:

– Его видел, его самого. Он не то что молодым, Митрофанко, он, считай, почти что мальцом Богу душу отдал. Болел долго. Лекари да знахари отца упреждали: не жить Феде. Так князь Ярослав, отец наш, надумал его женить, чтоб род с его стороны не прерывался, чтоб успел братец дитя зачать. Но и свадьбу сыграть не поспели – пришлось похоронную тризну править. Как думаешь, с чего я его ныне видал?

Митрофан попытался сделать вид, что спокоен, но получилось плохо. Он даже не сумел скрыть дрожи в губах:

– Ну, ты и вопросы задаёшь, княже! С чего мы покойников видим? Кто ж те ответит? Я вон у священника как-то спрашивал, так он мне только молиться больше велел и чаще усопших своих поминать. А то я не поминаю? Не нехристь ведь!

– А кого видал-то? – не удерживается Александр.

– Жену-покойницу, Матронушку. Эй, княже, ты плащ-то накинь. Снег более не сыплет, да холоднее стало.

Александр взял плащ, но не надел. Низко пригнувшись, медленно вышел за порог.

Сперва ему показалось, что он оказался вдруг в совершенно ином месте, не в том, где накануне остановился с дружинниками на ночлег. Кругом всё было залито солнцем, хотя небо ещё оставалось наполовину в тех же рваных тёмных тучах. Но солнечный свет преобразил всё кругом. Даже кривые избы в солнечном свете казались не такими убогими, а река, с трёх сторон окружающая мыс, так и играла бликами.

Князь отыскал глазами своего коня, уже осёдланного (дружинники постарались, кто ж их просил-то?), широко и тревожно поводившего ноздрями. Почуяв хозяина, конь тихо заржал, ковырнул копытом влажную землю, мотнул головой, разметав по мощной шее светлую гриву.

Александр направился к коню, но на ходу вдруг вновь ощутил приступ слабости. На сей раз немочь показалась не тяжкой и болезненной. Ощущение было – будто порывом налетел ветер, сделав всё тело легче и свободнее. И странное, ничем не объяснимое, но волнующее веселье тронуло душу. Казалось, этим порывом ветра принесло воспоминание, давным-давно унесённое в невозвратное прошлое, воспоминание радостное, трепетное, полное безоглядной радости. Радости, какая бывает только в детстве.

Неспокоен был в тот день град Переславль-Залесский.

Широкая площадь между княжеским теремом и Спасо-Преображенским собором была полна до краёв. Тут не только что яблоко – казалось, иглу урони, и она не падёт на землю – воткнётся в чей-нибудь кафтан или понёву[3]. Огромное скопление людей толкалось и шумело: бояре, купцы, княжеские дружинники, чьи кольчуги сияли на солнце едва ли не ярче боярских парчовых нарядов, горожане, смерды, селяне из ближних и дальних сёл, съехавшиеся на торжество. Видно было, что люди взволнованны, однако большинство старались унимать волнение: пока ничего ещё не происходило – гоже ли заводиться?

В глубине площади, ближе к княжеским хоромам, началось движение.

С десяток дружинников, работая локтями и плечами, раздвигали толпу, чтобы могла проехать колесница. Тотчас она и показалась, медленно двигаясь от крыльца терема по направлению к собору. И в это время на звоннице начали звонить колокола.

– Едут! – пролетел сквозь толпу, от человека к человеку, нестройный возглас.

Люди вытягивали шеи, стараясь рассмотреть колесницу, и тем, кто повыше ростом, было видно, что она богато украшена, внутри устлана дорогим персидским ковром, которым покрыты и дно её, и сидения.

Седоков, по крайней мере старших, увидали почти все – они возвышались над повозкой, потому как, тоже волнуясь, не могли остаться на сиденьях и встали.

– Здрав буди, княже Ярослав Всеволодович! Здравы будьте, матушка княгиня со княжичами! – раздался из густой толпы чей-то крик, и его на разные голоса подхватила толпа. Люди кричали вразнобой, иногда выкрикивая приветствия хором, в три-четыре горла, иной раз кто-нибудь, особенно голосистый, всех перекрикивал:

– Здравы будьте, князь со княгиней!

– Здравия княжичам!

– Многая лета роду Ярославову!

Князь Переяславский Ярослав, слушая эти приветствия, склонял голову, улыбаясь в густую ржаную бороду, иногда поднимал руку и взмахом её приветствовал шумящий люд.

Он и княгиня Феодосия ехали в колеснице нарядные – оба в дорогой праздничной одежде византийского шитья. Тяжёлая парча с собольей отделкой, драгоценные камни. Во всём этом было бы, верно, жарко, но, к счастью, май в том году, в лето 1225 от Рождества Христова, выдался прохладный и, как ни ярко светило солнце, студёный ветер с неспокойного поутру Волхова проникал под одежду.

Покуда толпа на площади радостно шумела, от терема, выставив вперёд плечо, довольно легко раздвигая людской заслон, шёл к окружённым народом князьям рослый человек, одетый в простое, но ладно и красиво пошитое платье. От прилагаемых усилий ему сделалось жарко, и он расстегнул кафтан синего сукна, открывая светлую шёлковую рубаху и красиво расшитый пояс, как видно, дорогой его владельцу, не то бы не спрятал богатую вещицу под кафтаном.

По виду то был боярин, не молодой, но и не преклонных лет, ему казалось от сорока пяти до пятидесяти. Статный, не полный, но и не поджарый, с красиво седеющей бородой, с уверенным взглядом серых быстрых глаз. У него была к тому же твёрдая походка человека, явно не привыкшего величаво выступать в долгополых мехах и горделиво держать голову, ради того чтоб не упала и не накренилась высоченная шапка.

Он шёл, благодаря своему росту издали видя князя Ярослава и его сыновей. На губах идущего играла улыбка: он всей душой любил князя.

Толпа вокруг продолжала гудеть нестройным хором, но время от времени можно было расслышать отдельные слова и фразы. И одна такая фраза заставила боярина обернуться, чтобы увидать говорящего.

– Любит, любит народ полюбоваться на дива всякие! А тут сразу два дива: двумя князьями больше стало на Руси. Только заметить их нелегко: ни от земли не видать, ни в седле не разглядеть…

Затёршись среди толпы, вблизи чернели две фигуры. Двое людей, одетых в чёрное, осторожно протирались ближе к князьям. Один из них и произнёс слова, что привлекли внимание боярина.

Но и не только его.

Стоявший поблизости дружинник тоже резко обернулся:

– Говорят: мал золотник, да дорог! Совершился княжеский постриг, стало быть, сыновья Ярославовы – князи наши.

И возвысив голос, дружинник крикнул:

– Слава! Слава Ярославичам!

– Слава, слава! – охотно подхватил старший из волхвов[6] (а что перед ним забредшие на праздник волхвы, шедший от терема боярин понял сразу, едва их увидел. – Слава, слава… Только для славы пока и гожи. Князь думает: на коней посадил, вот они уж и князи… А что они могут? Ни на битву, ни для беседы мудрой не доросли. И случись чего, не от сиськи же мамкиной побегут нас спасать!

– Разве что с Божией помощью враз и вырастут! – воскликнул другой волхв. – Сказку-то слыхали: там княжич какой-то не по дням, а по часам рос… Только вот сказка сказкой, а на деле-то от Бога таких чудес и не видать…

Дружинник гневно нахмурил брови, но не успел ничего сказать, Седобородый боярин сделал шаг к говорившим и ухватил одного из них за край широкого чёрного рукава:

– А вы-то с чего взялись Божью волю обсуждать, нехристи?! Шли бы отсюда оба! В праздник мы всякому рады, только вот народ русский гневить не стоит!

Чёрные фигуры мигом растворились в толпе. Исчезли с такой быстротой, будто ушли в землю.

– Это что за вороньё? И с чего они тут каркают? – справился у боярина дружинник. – Не видал я у нас таких.

Боярин в ответ поморщился:

– Да вот, пожаловали. Волхвы хазарские. Колдуны. Сколь их не гонят, а они всё едино лезут, народ православный смущать…

В это время князь Ярослав приметил боярина – тот был уже достаточно близко – и, в свою очередь, направился к нему:

– А я всё гляжу: где ж ты, друже Фёдор Данилович! Чего ж не подойдёшь?

Взяв старинного друга под локоть, князь подвёл его к своим сидящим в сёдлах сыновьям и, не пряча улыбки, проговорил:

– Вот тебе, боярин Фёдор Данилович, княжье поручение: отныне двум молодым князьям ты – воспитатель и учитель. Обучай их со всем умением да со всей охотой делу ратному, езде верховой, всему, что сам так хорошо умеешь. Чтоб не хуже тебя были. В пять годов управишься?

Фёдор Данилович тоже улыбнулся:

– Рад служить, княже. Коли в тебя сыны удались, так им наука не в тягость станет. Справятся!

– Верю, что справятся! – кивнул Ярослав Всеволодович. – Но уж и ты постарайся!

Князю подвели коня, и он, оказавшись в седле, крикнул с его высоты:

– Праздник у нас, русские люди, праздник! Всем сегодня дары раздаю. Князей да бояр жалую златом и серебром, мехами да тканями драгоценными! Люд простой на пир зову. Сейчас столы накроют, да и выпейте за сынов моих, новых ваших защитников! Никто нынче отсюда не уйдёт, чары не опрокинув да пряником не заев! Веселитесь, люди! Праздник!

Год спустя после совершения великого пострига семья князя Ярослава Всеволодовича переехала в Новгород. Случилось это не то чтобы неожиданно – Ярослав предполагал, что получит приглашение на «новгородский стол». Даже ждал его. Но вряд ли мог уверенно сказать, что желает этого приглашения. Своевольный град Новгород уже призывал знаменитого воина на княжение, и тот успел испробовать, каково это – править городом, который предпочитает никого не слушаться, жить, как захочет его своенравное вече, а князей призывать по воле этого самого вече и по его же воле, если вздумается, изгонять.

Ехать вновь к новгородцам Ярославу Всеволодовичу не хотелось, но не стоило с ними и ссориться, а потому он велел жене, сыновьям и их наставнику, чтобы те собирались в путь. Часть дружины тоже отправлялась с князем, хотя он и знал наверняка, что жители своенравного города будут ворчливо шептаться и усмехаться: мол, опасается нас князь, нам не доверяет, своих воинов везёт. Пускай шепчутся! Уж кого с собой брать, только его, князя, дело!

Они приехали в Новгород ранним утром, но широкая площадь городского Торга уже начинала оживать, понемногу заполняться людьми, хотя пока их было немного.

По сторонам площади располагались лавки торговцев, лабазы, телеги, гружённые привезёнными на Торг товарами. Вокруг этих телег топтались кучера, помощники купцов, а кое-где уже пристраивались у той или иной лавочки здешние боярыни, каждая с двумя-тремя мамушками. Значит, прослышали от кого-то, что кто-нибудь из купцов привезёт некий желанный товар и можно успеть прикупить обнову раньше других здешних модниц. Спешили открыть лавки и многие купцы, а приказчики деловито осматривали товар на телегах.

Позади Торга виднелись крыши теремов, ещё дальше – городская стена. Чуть в стороне белели стены церквей Святой Параскевы Пятницы и Николо-Дворищенского собора.

Увидав князя, въехавшего в городские ворота прежде своей дружины, сыновей и княгини, многие новгородцы, с утра собравшиеся на Торгу, стали кланяться. Кто-то громко воскликнул:

– Здрав буди, княже Ярослав Всеволодович!

Другой, новгородец из зажиточных, в богатой собольей шапке, в шубе, подбитой тем же соболем, подхватил:

– Спасибо, что уважил вече новоградское, вернулся к нам!

Ярослав, оглянувшись через плечо, бросил:

– Здравы будьте, господа новгородцы! Больно уж звали, вот и приехал! А у вас семь пятниц на неделе – то гож вам один князь, то другой, а и вовсе без князя жить готовы…

Князь уже проехал, но ещё один новгородец, богато одетый старик, пустил ему в спину, будучи, впрочем, уверен, что оглядываться вновь Ярослав не станет:

– Кого хотим, того и зовём княжить! У нас князя нет, но Бог, Правда и Святая София!

При этом старик напоказ перекрестился.

Ярослав отлично слышал эти слова, однако действительно не стал оборачиваться. Лишь нахмурил брови под собольим мехом шапки и проговорил:

– Хорошо, хоть Бога первым назвал! А то только свою правду и ведают. То такую, то сякую…

Юный Александр, с живым любопытством озирающий торжище, почти поравнялся с отцом. Он слышал и слова богатых новгородцев, и ответы Ярослава.

– Чего это они? – удивлённо спросил мальчик. – Как это у них князя нет?

Ярослав, смеясь, хлопнул сына по плечу:

– А это когда им не грозит никто. Пока могут, живут своим умом – вече своё собирают, спорят на нём, до драки доходят, зато, мол, они свободные. А как прижмут татары, либо чудь, либо ещё кто, так смекают: рать сбирать надо. А без князя рать в бой не пойдёт. Ну и зовут княжить… Ты не дивись так, Саша, – не то ещё увидишь. Лучше смотри – какой град красивый. Федюша, и ты смотри! Это мы сейчас через Торг едем. Купцы тут кругом. Наши да иноземные. Видал, на Волхове причалы – средь них и немецкий есть для иноземцев. А в самом городе варяжский двор имеется и немецкий есть. Едут к нам торговать и немцы, и шведы, и норвеги с датчанами. Вот кабы только торговали, так и цены б им не было. А то затевают распри да войны…

– Купцы? – не на шутку удивился Фёдор. – А разве они воюют?

– Нет! – сердито махнул рукой Ярослав Всеволодович. – Купцам это невыгодно. Это их всякие короли да ярлы бузят. Неймётся им, что земли у нас обширные да богатые. Глядите, глядите: вон храмы – Параскевы Пятницы да Николая Угодника. Так и зовётся: Николо-Дворищенский собор.

Вслед за князем перекрестились на церковные маковки княгиня, юные князья, боярин Фёдор и едущие следом дружинники.

Процессия неспешно миновала Торг.

– А глядите, – продолжал князь. – Вот и наши княжьи покои. Место это так и прозвали новгородцы: Ярославово дворище. Весь двор заместо камня либо дерева костью мощён.

– А я слышал, я слышал! – вновь встрял неугомонный Фёдор. – То черепа коровьи.

– Не черепа, а челюсти! – живо поправил брата Александр. – А почему они не ломаются, когда по ним на конях ездят?

– Потому что крепкие! – вместо мужа ответила княгиня. – Княже! А что, новую-то часть терема достроили?

Ярослав осадил коня, соскочил с седла:

– Не ведаю. А вот сейчас поглядим, как они там справились!

Новые покои встретили идущих вкусным запахом стружки и опилок. Работы в тереме или ещё продолжались, или только-только завершились.

Вслед за князем его родные неспешно поднимались по наружной лестнице. Часть стены вдоль этой лестницы уже была расписана узорами и рисунками, но выше ещё стояли деревянные мостки, на которых трудились мастера, нанося на штукатурку узоры. На верхней площадке четверо мальчиков-подростков деловито растирали в деревянных плошках краски: киноварь, лазурь, охру. Видно было, что возиться с краской им нравится. И хотя они не отрывали глаз от плошек, но при этом негромко распевали:

Увидав князя с семьёй, художники соскочили с мостков, а мальчики испуганно умолкли.

Старший из художников поклонился вместе с остальными и виновато проговорил:

– Здрав буди, княже Ярославе! Прости, к завтрему ждали, не управились… Но в палатах уж всё расписано. И просохнуть успело.

– Хорошо, хорошо! – успокоил мастеров князь. – Тут спешить-то не стоит: красоту только Бог творит по единой мысли да во единый миг. А людям для этого потрудиться приходится. Красиво пишете. Слава Богу!

Дружина не последовала за князьями в терем, оставшись расседлывать коней во дворе. Зато появился, обогнав остальных и спеша вдогонку, боярин Фёдор Данилович, воспитатель маленьких князей.

– Что? – видя явное восхищение в глазах обоих мальчиков, спросил наставник. – Хороши палаты княжьи новгородские?

– Хороши! – от всего сердца воскликнул Александр. – Только почто эти новгородцы князей своих не любят? То зовут, то не зовут? Надо б их научить – показать, что без князя останутся, так все и пропадут!

Боярин рассмеялся. Не удержалась от смеха и княгиня Феодосия. Наклонившись, она поцеловала сына. Но князь Ярослав оставался (или пытался остаться) серьёзным:

– Вот ты станешь княжить в Новгороде, так и наведёшь тут порядок.

– Как это я стану княжить в Новгороде? – живо возмутился Александр. – Фёдор старший, ему и Новгород. Батюшка, матушка, а можно пойти поглядеть Святую Софию Новгородскую?

– После! – вместо князя отозвался боярин Фёдор Данилович. – В храм Святой Софии надобно через Великий мост идти, на ту сторону реки. Так тот берег и зовут: Софийская сторона. Далеко это. А нам ещё разместиться надо, потрапезничать. К вечеру пойдём в Софию, на всенощную.

– Ну! А пока что делать? – обиделся Фёдор. – Трапезу ещё готовить будут…

Разговаривая, они вошли в один из покоев. Стены его были богато расписаны, полы застелены коврами, стены сверху донизу увешаны оружием: мечи, пики, щиты, боевые топоры. Мальчики в восторге застыли, разглядывая всё это великолепие.

– Фёдор Данилович! – воскликнул Александр. – Это наш… наш с Федей покой, да?

– Ваш, – не скрывая улыбки, подтвердил боярин-воспитатель. – Вы же князи, вот и покой княжий. Только уговор: оружия без дела не брать, шутейных битв не устраивать. Тут всё настоящее, вострое. Не заметите, как себе руки-ноги поотрубаете!

– Мы не будем! – так же восторженно прошептал Фёдор, незаметно подмигивая младшему брату.

– Знаю я вас! – усмехнулся боярин. – И что ж встали-то? Вошли в покой? Вошли. Что сделать-то наперёд надо? Чай не стены разглядывать!

Мальчики, спохватившись и став перед божницей, устроенной в восточном углу, принялись креститься. Сам боярин давно уже это сделал, а князь с княгиней пошли дальше, каждый к себе – отдохнуть и переодеться с дороги.

– Ну? – так же строго продолжал Фёдор Данилович. – Время у нас есть. Покуда нам трапезу готовят, надобно урок повторить. Что я вам вчера рассказывал?

Юные князья переглянулись. На них обрушилось слишком много впечатлений, и учение не шло на ум. Однако делать было нечего. С боярином Фёдором не поспоришь. Александр задумался и неуверенно проговорил:

– Ты, боярин, нам рассказывал, какого мы роду-племени.

– Да! – обрадованно подхватил Фёдор (и чего же сам-то не вспомнил?). – Про наш род и рассказывал.

– Верно. И кто ж вы от роду да от племени?

– Мономашичи! – почти в один голос воскликнули мальчики. – Князя Владимира Мономаха потомки.

– Верно! – Боярин не скрывал удовлетворения. – А «Мономах» что за слово такое? Что сие означает?

Мальчики опять переглянулись.

– Это… – смущённо запинаясь, стал вспоминать Фёдор.

Но Александр тут же пришёл на помощь брату:

– Это означает по-гречески «единоборец». Коий один со многими бьётся и всех побеждает! Был Владимир Вячеславич воин великий и премудрый правитель. Земель русских хранитель и собиратель. Распри князей пресекал и ссориться им между собою не давал, мирил их. А ещё радел о церкви Русской православной и от врагов её оборонял. И отец наш, князь, и матушка наша – от рода его происходят.

– И потому мы – самые кровные Мономашичи! – радостно подхватил Фёдор.

– Ну! Как лихо! – обрадовался Фёдор Данилович. – Всё б так-то знали да помнили. Ладно, князья, покуда хватит. С дороги переоденьтесь, умойтесь. Умывальник – вон, в углу, у дверей. Да к столу не опаздывайте. Пропустите молитву перед едой, вот князь, отец ваш, и не благословит вас трапезничать!

– Не пропустим! – Фёдор схватился за свою сумку, старательно развязал её. – Вот сейчас рубашки чистые достанем…

Мальчик говорил, а сам украдкой оглядывался, убеждаясь, что их наставник ушёл.

Потом приткнул сумку на скамью и подмигнул брату:

– Пошли, Сашко, терем смотреть! Сам знаешь: трапезу покуда ещё соберут…

Тихонько пересмеиваясь и перешёптываясь, мальчики выбежали из покоя, старясь не шуметь, миновали покои своего отца, прошли оружейную комнату, с величайшим интересом осматривая, трогая, пробуя пальцем на остроту развешанное и расставленное повсюду оружие. Здесь его было много больше, чем в их покое.

Дверь из оружейной вела на галерею, опоясывающую второй этаж терема. Выйдя туда, мальчики невольно глубже вздохнули: в лицо им повеял прохладный ветер с Волхова.

– Саш! Гляди: красиво-то как!

Терем стоял высоко, и с его галереи открывался широкий простор, заросший деревьями и кустарником берег, а за ним – широкая гладь реки. По реке в оба направления скользили ладьи и лодки. Виден был и Великий мост, и можно было рассмотреть, как по нему движутся подводы, едут верховые. Издали торжественно сверкали купола прекрасной Софии Новгородской.

– И то красиво! – прошептал Александр. – Будто сам Господь всё выстроил.

– А кто ж? – тоже почему-то шёпотом отозвался Фёдор. – Всё красивое Господом сделано.

– Но люди ж строят! – возразил Александр.

Сзади неслышными шагами подошла к сыновьям княгиня Феодосия. Положила руки на их плечи. Мальчики подняли головы. Лицо женщины, освещённое солнцем, обрамлённое тонкой тканью головного платка, было необычайно красиво.

Княгиня слышала разговор сыновей и ответила Александру вместо Фёдора:

– Люди, Саша, только кирпичи кладут, доски пилят да стругают. И если строят по Божьему замыслу, то красота выходит. А если от того замысла отступают, то уродуют мир. Так всегда было.

Мальчики молчали, продолжая смотреть на реку. Вода Волхова всё так же сверкала бликами солнца. И за нею в солнечных лучах светился, будто бы летел сквозь море света, невиданный храм.

Непросто давалось князю Ярославу его новое княжение в Новгороде. Своенравие и упрямство новгородцев уже не просто раздражали его, но выводили из терпения. Их упрямая влюблённость в какую-то там свою волю, в возможность самим определять, как жить и кем управляться, порой вызывала сомнение в здравом уме этих, вроде бы неглупых, в большинстве своём опытных людей. Они искренне верили, что могут, придя на это самое вече, решать совместно судьбу города. И словно бы не видели, кто из раза в раз получал на помосте право голоса. Выступать на вече, как правило, да практически всегда, удавалось тем, у кого были деньги. И чем больше их оказывалось в мошне очередного радетеля за новгородскую вольность, тем чаще он получал право высказаться и тем дольше мог говорить.

Это все видели. Это все знали. И принимали как должное…

Однажды, зимой, через три года после приезда княжеской семьи в Новгород, чаша терпения Ярослава переполнилась.

В тот раз ему самому понадобилось собрать народ на вече. Без этого он не мог устроить нескольких важных для судьбы города дел.

И вот, как бывало здесь часто, широкая площадь наполнилась народом. Новгородское вече, по своему обыкновению, шумело и рокотало. На возвышении толклись бояре, ожесточённо споря, и в гуле множества голосов невозможно было разобрать связной речи. Расталкивая их, на помост пробились несколько человек дружинников и встали (насколько им удалось) в два ряда, освобождая проход. Их толкали, нарушая твёрдость рядов, однако крепкие мужчины не сходили с места.

Снизу, из гудящей и тоже отчаянно толкающейся толпы, послышались отдельные выкрики:

– Ишь, князь, уж без дружины и на вече не выходит.

– Чего боится али как?

– Княже, покажись! Хоть сам скажи, почто вече созывал!

Пройдя сквозь ряды воинов, на помосте появился князь Ярослав Всеволодович. Оттолкнул кого-то из особо шумных бояр, подошёл к краю помоста. Солнце, пробившееся сквозь холодные зимние тучи, заиграло огнём в петлях его кольчуги. Шлем он держал в руке.

Толпа не утихала. Сверху князю было видно, как вокруг мелькает множество разных лиц, как люди всё теснее подступают к помосту.

Ярослав поднял руку. Стало немного тише, хотя стихнуть совсем гомон толпы уже не мог.

Перекрывая его своим могучим голосом, Ярослав воскликнул:

– Здравы будьте, господа новгородцы! Почто я вас созвал, вы все знаете! Собираюсь град Ригу воевать, тамошних рыцарей крестовых от походов на города русские отучить.

– А почто под Новгородом ныне твои рати переславские?! – выкрикнул, стоя вблизи князя, на том же помосте, какой-то боярин. – Для чего нам чужие ратники?!

– И чего ради мы их на прокорм брать должны?! – подхватил пожилой купец, уже из толпы с площади.

Толпа вновь зашумела сильнее, и снова князь мощным своим голосом подавил этот шум:

– Дружина моя мала, мне с ней с одною крестоносцев не одолеть! А три дни назад пришла мне грамота из Пскова. Псковитяне союз с Ригой заключили. Даже своих заложников послали туда, чтоб в их верности крестоносцы не сомневались! Я гонцов во Псков отрядил – просил своих не предавать, от псов иноземных откреститься да со мной вместе на Ригу воинов послать. Отказались, отступники двуязыкие!

Толпа заревела. Ярослав Всеволодович смотрел на бушующее перед ним людское море и уже не решался догадаться, чего в рёве толпы больше: возмущения предательством псковитян или негодования, что из-за какой-то там Риги и отдалённой пока что угрозы, исходящей от каких-то рыцарей, им здесь придётся содержать на постое большую княжескую дружину. Но нужно было продолжать говорить, и Ярослав заговорил вновь:

– Посему я прошу вас, господа новгородцы, собрать свою дружину, чтобы к моей дружине и рати переславской присовокупить да всем вместе на град Ригу выступить. И медлить в сём деле мы не можем, не то укрепятся крестоносцы, и нам их будет уже не взять. Жду ответа, господа новгородцы!

– А нам что за дело до твоих ссор с Ригой и тамошними рыцарями? – закричал кто-то из толпы.

– Сам со Псковом договориться не можешь, зачем нас в ссору втягиваешь, князь? – вновь подал голос один из бояр с помоста. – Нам с ними ссориться нужды нет!

– Коли наша братия псковичи на Ригу не идут, так и мы не пойдём!

– И полки свои переславские от Волхова уведи! – густым басом воскликнул боярин в толстенной собольей шубе.

– Назад их верни, в Переславль! – петушиным голоском кто-то из простонародья.

И дальше площадь разбушевалась воплями:

– Не для того мы тебя князем сюда призывали, чтоб ты нас в войны втравливал!

– И чтоб нам чужих дружинников кормить!

Шум усиливался. Слышно было много возгласов, подобных первым. Вече взбудоражилось, и унять его казалось теперь невозможно.

Князь сжал кулаки, в ярости развернулся и пошёл прочь, не без помощи своих воинов пробившись сквозь людей, запрудивших помост. Вслед ему кто-то засвистел, а кто-то даже засмеялся.

Он не вошёл, а влетел в свой терем. Стремительно прошагал по внешней галерее, миновал оружейную комнату, пошёл дальше. За ним едва поспевал боярин Фёдор Данилович. Позади беспорядочно бежали несколько человек слуг.

Приметив, наконец, боярина Фёдора, князь на ходу полуобернулся, стал говорить:

– После такого отпора, что мне гордецы эти нынче на вече дали, я не могу более с ними жить и ими править. Слышь, боярин: они мне указывать стали – куда рать посылать можно, куда нельзя, да чтоб полки мои с Волхова убрал! Не желаю здесь оставаться! Поутру же с княгинею в Переславль уеду, а здесь наместниками Федю с Сашей оставлю!

– Помилуй, князь! – пытался возражать боярин. – Молоды ещё князья, сыны твои! Фёдору двенадцати не сравнялось, Александру только-только к десяти идёт, куда им без тебя Новгородом править?!

– А ты на что?! – взъярился князь. – Тебя оставлю им в помощь да Якима, тиуна их любимого. Будете, если что, им опорой. Дружины половину оставлю. И всё! Чтоб не спорил со мной!

Из женских покоев выбежала княгиня Феодосия, но и ей не удалось остановить взбешённого мужа, она лишь схватилась на ходу за его плечо, засматривая снизу ему в глаза:

– Почто ж так спешить, Ярославушко? Всё одно малыми силами на Ригу идти нельзя…

– И ты учить меня станешь? – уже без бешенства в голосе, но с печалью воскликнул Ярослав. – Сам разберусь. Ишь, как новгородцы кичатся своей волей, как любят себя… А чего б их воля без княжеской власти стоила?! Горланят, что твоё вороньё над падалью! Все тут равны, видишь ли! А вправду слушают и слушаются только тех, у кого денег много: вон, на помосте, первое слово у бояр самых богатых да у купцов-толстосумов… И они это волей называют?! Вишь, Феодосия, я ушёл, а они там всё вопят – угомониться не могут. Ну ужо пускай их… Ещё своё получат!

Обнимая жену, князь зашагал дальше, не замечая, как из-за угла выглядывают встревоженные, но и не менее заинтересованные Фёдор и Александр.

– Что б это значило? – смущённо спросил Александр брата. – Батюшка с матушкой уедут, а мы… одни здесь, что ли, останемся?

Но Фёдор, кажется, обрадованный нежданной вестью, тут же подмигнул брату:

– А что? Вот и поглядим, каковы мы с тобой князья!

Утром следующего дня братья стояли на галерее, закутавшись в тулупы, и смотрели вслед уезжающим отцу и матери. Широкое пространство Ярославова дворища было пустынно, заметено снегом. Ветер неутомимо гнал позёмку. Стремительно пересекая дворище, проносились верховые: впереди – князь с княгиней, за ними – дружина. Они пролетели через ворота, уносясь прочь из неспокойного города.

Юные князья и боярин Фёдор Данилович провожали их взглядом. Боярин широко перекрестился, левой рукой поправляя на голове Александра сбившуюся шапку.

– Господи Иисусе Христе, Сыне и Слове Божий, спаси нас, грешных, и помилуй! – шептал боярин. – Ох, неспокойно на сердце, ей-ей, неспокойно! Не стало б беды, Господи!

Александр поднял голову, снизу вверх посмотрел на своего воспитателя:

– Почто тревожишься, Фёдор Данилович? Что случиться-то может? Мы ж с тобой остались! Я да Федя. Если что, ты на нас положись!

Боярин ласково усмехнулся:

– На вас да как не положиться! Ладно, что на ветру стоим-то? В терем пошли.

Первый удар колокола прозвучал как будто негромко, но раскатисто и протяжно. За ним последовал второй, он был уже гуще и звонче, так же колокол ударил в третий раз и четвёртый, без перерыва. И начал бить раз за разом, мерно, спокойно, низким своим голосом оповещая народ о начале службы. Это был благовест[7] Софии Новгородской. Следом запели большие колокола храма Параскевы Пятницы, Николо-Дворищенского собора. Откликнулись и прочие новгородские церкви. Голоса у всех были разные, свои, и в их хоре прихожане узнавали «свои» колокола, каждый знал, в какой из храмов, навстречу какому из этих голосов пойдёт, чтобы вместе со всеми встать на литургию.

В такое время во всём большом городе не выходили из домов и не шли на утреннюю службу немногие. Стражники, нёсшие караул на стенах и при княжеском тереме, тяжелобольные, коим было не подняться с постели. А ещё – иноземцы, приехавшие сюда торговать, те, кто исповедовал иную веру либо веры были той же, христианской, но латинского исповедания, а значит, к православной литургии пойти и не могли.

Четверо таких, непричастных к празднику литургии пришлых людей, сидели этим морозным утром на первом этаже постоялого двора, сооружённого уже лет двадцать назад при Новгородском торге[8].

В зимнее время число приезжих купцов сокращалось, к тому же, некоторые торговцы предпочитали, как в старые времена, ночевать прямо в своих лавках, точнее в тех, что им сдавали на время их пребывания в Новгороде местные купцы. И под крышей, и товар рядышком, а отобедать можно как раз на постоялом дворе. Поэтому места в жилых комнатах были, и порою их занимали приезжие, которые не собирались торговать, а прибывали в Новгород по иным, самым разным причинам.

Четвёрка чужаков выделялась высокими колпаками, сшитыми из тёмного сукна, длинными, чуть не до пят, чёрными кафтанами, подбитыми беличьим мехом, да сумками через плечо, которые чужаки не только не оставили в комнате на втором этаже, где ночевали, но, усевшись за тёсаный стол, не стали и снимать.

Они ели принесённый с собой хлеб и заказанных ещё вечером печёных карасей, пили горячий отвар[9] и вполголоса разговаривали промеж собой.

Но когда над городом грянул и разлился многоголосый благовест, все четверо замолчали. По их напрягшимся лицам было видно, что звон им не в радость. Почти одинаковое у всех четверых выражение злобного раздражения могло бы многое рассказать внимательному наблюдателю. Но нижняя зала постоялого двора была пуста: хозяин его со всей семьёй отправились на утреннюю службу. Туда же потянулись и остановившиеся на дворе торговые люди. Из всех в зале оставался по приказу хозяина его племянник, мальчишка лет тринадцати, коему было велено, если что, подавать постояльцам еду и питьё да получить расчёт, если те вдруг надумают съехать. Но мальчик не обращал внимания на пришлых – он занимался растопкой очага.

– Ишь, трезвонят! – не выдержал один из пришлых, средних лет мужчина, высокий и сухой, как камышовая палка. – Сейчас соберутся в кучи да и начнут лбы об пол бить – бродяге своему молиться!

– Тише, Кайдусия! – Старший из всей четвёрки наклонился к тощему, свесив из-под колпака росшие по обе стороны лица длинные жёлто-седые прядки. – Нас здесь понимают. Это же новгородцы: у них в городе говоров больше, чем в Царьграде[10]. Подслушают нас и донесут. Нам это надо?

Тощий лишь махнул рукой:

– Парню у очага не до нас. И с чего мы должны оглядываться? Русские всё время говорят, что никому не мешают молиться по-своему. Только их, дескать, не трогайте!

– Говорить-то говорят… – угрюмо усмехнулся старший. – Но за три с лишним столетия они стали ещё более упёртыми поклонниками распятого, чем византийцы. Те хотя бы золото любят так же или почти так же, как свою веру. А у русичей всё до конца, до смертного боя…

– И зачем мы так рано поднялись! – воскликнул, лепя на столе пирамидку из хлебного мякиша, подросток лет пятнадцати, из-под шапки которого свисали такие же, как у старшего, две пряди, но коричневато-рыжие. – Спали бы ещё. Покуда они не закончат свои молитвы, никто на вече не пойдёт…

Старший усмехнулся:

– Ты мог бы спать под этот их звон, Манасия? Ну-ну! Да, и прекрати лепить из хлеба. У них считается, что нельзя относиться к хлебу неуважительно. Ещё скажет кто-нибудь, что ты лепишь идолов!

– По-моему, отец, ты преувеличиваешь! – дерзко возразил Манасия. – Это у нас главное то, что всем видно, а они, как я погляжу, любят глядеть в душу. И ведь иногда у них это выходит! Ненавижу их!

Четвёртый из пришлых, ещё довольно молодой, плотный мужчина, до сих пор молчавший, не без раздражения заметил подростку:

– Получается, Манасия, что ты один из нас их ненавидишь. А на самом деле ты один не умеешь держать себя в руках. Уймись. Вера в распятого расползается по всему миру, как ядовитый плющ, захватывает умы и души. И чтобы с этим бороться, мало их ненавидеть. Ненависть в какой-то мере, в очень большой мере, – признание их правоты. Нужно так или иначе показывать, что на самом деле они нам смешны. Отнимать святыни бессмысленно – в них тогда верят ещё сильнее. Надо находить в их святынях смешное и нелепое.

– А лучше всего, Асор, – заметил старший, – это научить людей самих смеяться над тем, что, по их мнению, свято. Глумление куда сильнее любого разрушения.

Хлопотавший возле очага мальчишка оторвался в это время от своего занятия и принялся протирать тряпицей струганые столы, по случаю отсутствия постояльцев пустые. Пришлые покосились в его сторону, хотя он по-прежнему не обращал на них внимания. Если ранее он и слыхал обрывки разговора, то вряд ли его понимал.

Пришлые говорили на языке, в котором было немало русских слов и выражений, но не меньше татарских, а порой в этот причудливый говор вторгались слова и выражения, присущие иудейской речи. Это был язык, обычный для странствующих хазарских волхвов[11].

Между тем спустя несколько часов служба в церквах завершилась, народ стал расходиться.

Но далеко не все разошлись по домам.

В этот день, спустя неделю после отъезда князя Ярослава в Переславль, на вечевой площади вновь стало шумно. О чём шумит народ, было не разобрать – кажется, что люди неустанно спорят, и спорят давно, словно не уходили отсюда со вчерашнего дня. С помоста к толпе то и дело взывали несколько человек бояр, пытаясь обратить на себя внимание, но их, кажется, уже никто не слушал. Вече собиралось не в первый день.

Проходя через площадь, проталкиваясь через орущую массу людей, к помосту приблизились заезжие волхвы. Поначалу разгорячённые спорами люди их не заметили.

В это же время с другой стороны площадь миновали двое княжеских дружинников, из тех, что были оставлены Ярославом Всеволодовичем в помощь сыновьям и их воспитателям. Они с неодобрением качали головами, наблюдая за происходящим. Один вполголоса, чтобы особо не привлекать внимания, заметил второму:

– Бузят и бузят господа новгородцы! Третий день кряду бузят. И уж, кажись, сами не помнят, с чего бузу-то начали…

– Да никак с князем Ярославом договориться не могут! – усмехнулся в бороду второй дружинник. – Вроде бы сами вынудили князя уехать. А как уехал – шлют ему грамоту: мол, возвращайся! И добавляют: только чтоб нашей воли не трогал… Ну, князь к ним – гонца: не буду по-вашему делать, делайте вы по-моему! Вот они и недовольны.

– Надо бы боярину Фёдору доложить, что тут творится! – заметил первый. – При таких делах в Новгороде молодым князьям небезопасно…

В княжеском тереме в то же время молодые князья упражнялись на мечах, уже не деревянных, а боевых. Оба уже научились хорошо владеть оружием и, сражаясь, не задевали друг друга. Мальчики старались отбивать удары щитом.

Разгорячённые сражением, они могли не заметить проходивших мимо оружейной боярина Фёдора и двоих дружинников (тех самых, что были недавно на вечевой площади) и тем более не услыхать их разговора, но те в волнении говорили довольно громко, и их возбуждённые голоса донеслись до юных князей:

– Третий день кряду вече скликают, а об чём спорят, сами толком не ведают!

– Князя бранят? – Густой голос боярина Фёдора Даниловича трудно было не узнать.

В ответ прозвучало досадливое:

– И бранят, и вернуться зовут. Только чтоб всё по-ихнему делал! А разве он станет? Плохо, боярин! Так и до беды недалеко…

Голоса удалялись, и мальчики, опустив мечи, сложив щиты на пол, переглянулись.

– Саша! – Фёдор потянул брата за руку. – Давай-ка шубы наденем да на вече пойдём.

– Зачем? – не понял Александр.

– Так. Послушаем! Об чём они там спорят-то. А? Пошли!

Спустя несколько минут братья в распахнутых шубах, наспех нахлобучивая шапки, уже бежали по ступеням терема вниз, перебегали через двор, оглядываясь – не заметит ли наставник и не велит ли воротиться, – устремлялись к площади.

Площадь так же была полна народа, однако теперь вниманием толпы завладели четверо пришлых волхвов. Один из них, старший, явно умело поймав настроение толпы, закричал, причём голос его, хотя и довольно высокий, захватил большое пространство. Он манипулировал голосом, выкрикивая фразы так, чтобы каждый раз выделялась главная мысль, в эту фразу вложенная:

– Вы вот думаете, что воле вашей князь Ярослав подчинился! Думаете! А вот и нет – не потому князь из Новгорода уехал, что вам сдался! А потому, что решил с вольностью новгородской покончить! Вот он в подмогу рати своей, что на Волхове стоит, ещё рати приведёт из Переславля. И Новгороду станет свою власть силой навязывать! А вече отменит!

Толпа отвечала дружным воем.

– А мы не дозволим! – закричал кто-то из бояр.

– Станет князь нас неволить, мы его совсем прогоним! – крикнул какой-то купец.

Толпа подхватила беспорядочные выкрики, но первому из неожиданных ораторов принялся вторить второй:

– Если у князя Ярослава за спиной дружины великие будут, так что вы супротив них сделаете? Свалит он колокол вечевой да переплавит.

Третий волхв, переждав волну общего крика, которая заглушила бы его слова, завопил:

– Крест какой-нибудь отольёт либо побрякушек для своей княгини наделать велит… Что так глядите? Защищайте свою вольность, пока её у вас не отняли!

Богато одетый боярин, тоже стоящий на возвышении, угрюмо возразил:

– Как тут защитить? Князь назад не едет… Зовём, а он упёрся. А если он и впрямь с большими дружинами вернётся? Нас тут всех побьёт, а потом на Псков да на Ригу двинется?

Старший из волхвов резко оборотился к боярину, но закричал по-прежнему в толпу:

– Так и будет, если вы глупость свою не одолеете! Неужто не соображаете: младшие-то князья Фёдор с Александром здесь ещё, в Новгороде! И людей с ними – один боярин старый да половина дружины… Возьмите их в заложники, вот тут вас Ярослав-то слушаться и станет!

Александр с Фёдором, стоя в гуще толпы, всё это видели и слышали. На лице Фёдора отразилась тревога, он взял брата за руку, желая увести с площади. У Александра, напротив, горели глаза, рука легла на рукоять меча. Кажется, он готов был пробиваться к помосту…

Но в это самое время рёв толпы вдруг сделался тише. Слышны были растерянные голоса:

– Тихо, люди, тихо! Епископ идёт!

– Владыка Антоний!

– Владыка идёт!

Епископ Новгородский Антоний появился на помосте один, без сопровождения.

Он был не слишком высок ростом, но осанист, и лицо его, умное и спокойное, вызывало доверие. Поверх епископского облачения на плечи владыки была наброшена шуба нараспашку.

Как ни возбуждена была толпа, однако стоило епископу поднять руку, призывая ко вниманию, и гул стал стихать, правда, стих не до конца, но владыке Антонию не пришлось слишком напрягать голос, чтобы перекрыть рокот толпы.

– Что вижу я, братья и сёстры?! – воскликнул епископ, и его лицо вдруг залилось краской. – Кого вы здесь слушаете? Кому внимаете?! Вы что, не видите, кто обращается к вам с хулой на вашего князя и с призывом взять в заложники его детей?!

Развернувшись, владыка обратил взгляд на волхвов, и те, почувствовав неладное, слегка отступили, начиная пятиться к спуску с помоста, однако тесно стоящие позади люди преградили им дорогу.

– Или вы в первый раз видите таких людей?! – всё больше возвышая голос, воскликнул епископ. – А я вот вижу их в Новгороде Великом вовсе не впервые… И о делах их наслышан! Это же хазары. Волхвы, приходящие к нам, чтобы своим иудейским лукавством смущать народ!

В толпе вновь возник и стал возрастать ропот. Но настроение людей тут же резко поменялось.

– А что ж мы сами-то не уразумели?! – закричал кто-то с площади. – Вон, и одеты они не по-нашему, и с лица видно, что не свои… Да и речью – чужие!

– Точно! – раздался ещё один голос. – Волхвы и есть! Вот бесы хитрющие!

А епископ, видя, что ему удалось завладеть вниманием всех, продолжал:

– Они ведь не первый день здесь. Донесли мне ещё третьего дни, что объявились у нас эти четверо. Ходят по городу да народ смущают. Призывают в храмы не ходить и учат не Господу нашему Иисусу Христу молиться, а Велесу своему!

Теперь толпа взвыла. Послышались яростные вопли, проклятия, гневные выкрики:

– Иудино племя!

– Колдуны окаянные!

– Скотского бога нам навязать явились!

Рёв толпы нарастал, но владыке Антонию вновь удалось перекричать всех:

– И вот ныне, почуяв, что народ смущён, что в городе бунт зреет, как семя ядовитое, эти нехристи посмели на вече прийти и уже в открытую людей православных смущать! Против князей ваших вас же подбивают! А вы их слушаете!

Теперь толпа пришла в неистовство. Ряды людей напирали друг на друга, многие рванулись к помосту. Зазвучали уже откровенные угрозы и проклятия в адрес волхвов. Те пытались, в свою очередь, что-то кричать, вновь завладеть общим вниманием, но у них уже ничего не получалось.

Александр расширенными глазами смотрел на всё происходящее. Ему трудно было понять, как одни и те же люди за несколько минут могут изменить своё настроение на совершенно противоположное.

Фёдор тоже был возбуждён, кажется, даже испуган. В возбуждении он дёргал брата за руку:

– Пошли, Саша! Пошли отсюда!

– Погоди! – Александр, напротив, тянул Фёдора ближе к помосту. – Я хочу знать, чем всё закончится.

Под крики и улюлюканье троих волхвов стащили с помоста. Четвёртому, младшему, удалось всё же проскользнуть между стоящими на помосте боярами и исчезнуть. Старший волхв видел это и закричал вслед убегающему:

– Беги, Манасия! Беги! Скройся!

Скинутых с помоста волхвов тут же скрутили и потащили на другой конец площади, к дровяным сараям. Кто-то открыл ближайший из этих сараев, и вот уже толпа с пугающей быстротой, удивительно слаженно принялась сооружать из брёвен костёр.

Слышались вопли:

– Спалить окаянных искусителей!

– В костёр нехристей!

– Сжечь, чтоб и следа их не было на земле Новгородской!

– Стойте! – Епископ Антоний кричал, срывая голос, пытаясь перекрыть вой толпы. – Вы что, с ума все посходили?! Без суда православные люди никого казнить не должны! И нельзя суд творить, князя не дождавшись! В оковы их да в подвал! Слышите, люди?!

Но толпа не слышала. Теперь уже и владыке Антонию не удавалось овладеть вниманием пришедших в неистовство людей. Связанных хазар, исступлённо бившихся в руках новгородцев, затаскивали на костёр, понукая пинками, продолжая осыпать проклятиями. Несколько мгновений, и вот уже их привязывают к воткнутому среди поленьев вертикально бревну.

Волхвы продолжали рваться, кричать, извиваясь, старались опрокинуть столб, но в ужасе лишь дёргали его в разные стороны, и он шатался, однако стоял…

Какой-то мужик в длинном армяке поднёс к брёвнам пылающий факел. За ним ещё двое или трое с разных сторон бросились поджигать костёр. Сухое дерево занималось быстро, и через несколько мгновений ветер вздул яростное пламя выше макушки столба.

– Прокляты будете, вероотступники! – завизжал один из обречённых. – Боги вам отомстят за нас! Отомстят! И Бог ваш распятый вас не спасёт! Прокляты будете!!!

Толпа, в свою очередь, разразилась громом проклятий. Искажённые бешенством лица сливались в сплошную массу. Мелькали вытаращенные глаза, бесцельно вытянутые руки с растопыренными пальцами, всклокоченные волосы, оскаленные рты.

– Что ж вы творите, безумцы?! От вольности своей последний разум потеряли! – в отчаянии кричал епископ Антоний.

Но никто уже не слышал его…

Александр продолжал смотреть на всё это расширенными, уже почти недетскими глазами.

– Господи Иисусе Христе! Спаси нас и помилуй! – шептал мальчик.

Пламя ревело, заглушая все звуки. Сквозь его рёв слышались адские вопли.

Онемевший от ужаса князь Фёдор посмотрел на брата.

В глазах Александра отражались пляшущие языки пламени. Но он продолжает твердить:

– Господи Иисусе Христе! Молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Твоих – спаси нас и помилуй!

К вечеру город успокоился. И на другой день бушевавшее все последние дни вече уже не собралось. Однако вскоре оказалось, что ядовитые семена, что успели посеять промеж мятежных душ новгородцев хазарские волхвы, успели всё же прорасти.

Неделю спустя, поздним вечером в дверь покоя боярина Фёдора Даниловича тихонько постучали. Был это даже и не стук, а будто какое-то осторожное царапанье, словно кто-то хотел, но боялся постучать.

Боярин в рубахе и наброшенном на плечи кафтане, со свечой в руке подошёл двери, осторожно её отворил. В рыжем круге тусклого света проступило лицо тиуна[12] Якима.

– Якиме! Ты, что ли? – на всякий случай спросил боярин, хотя сразу же узнал слугу.

– Я, Фёдор Данилович, я! Прости, коли разбудил…

Боярин сердито махнул рукой, свободной от подсвечника:

– Не спал я. Что надо? Что такое?

Яким испуганно тряс головой. С его шапки опадали прилипшие к ней снежинки.

– Беда, боярин! Слуги сказывают, народ вовсе взбесился. Сегодня ж вновь вече сошлось. Всё не уняться им… Так вот, мне сказывали, будто бояре какие-то с веча шли да сговаривались, что надобно молодых князей из княжьего терема увезти да в одном из теремов боярских поселить, чтоб, значит, князю Ярославу условия ставить можно было… А про тебя, боярин, сказывали, что если помешать сподобишься, так ненароком и шею свернуть можешь… Дескать, морозно, лестницы замерзают, скользко…

Фёдор Данилович одним движением вделся в свой кафтан.

– Понял я. Спасибо, Якимушко.

Он говорил спокойно, однако же тиун успокоиться не мог:

– И что делать станем? Ведь они могут! Могут!

Фёдор Данилович твёрдо взял Якима за локоть.

– Не шуми, Якиме! Тихо! Ступай стражу разбуди. Всех дружинников. И коней пускай оседлают. Да пошли кого-нибудь понадёжней узнать, не караулят ли ворота, что с дворища ведут. Если что, так и с боем пробьёмся. А я за князьями.

На минуту вернувшись в свой покой, боярин снял висевшие в изголовье постели кольчугу и шлем, быстро их надел. Затем опоясался мечом, подхватил шубу и, вновь взяв свечу, стремительно вышел. Он шёл очень тихо, стараясь двигаться так, чтобы ножны меча не звякали о кольчугу.

Войдя в покои Фёдора и Александра, Фёдор Данилович лишь несколько мгновений смотрел на светлые лица спавших на одной кровати мальчиков. Потом выше поднял свечу, чтобы она осветила их лица. Мальчики проснулись. Фёдор невольно заслонился рукой от света. Александр же резко сел в постели.

– Тихо! – Голос Фёдора Даниловича звучал повелительно. – Живо обоим одеваться и за мной!

– Почто? Что случилось? – спросил князь Фёдор.

– Мы уезжаем, – кратко ответил наставник.

После этого обоим мальчикам ещё какое-то время казалось, будто они продолжают спать и просто видят сон.

Заснеженный двор, едва различимые в снежной мгле ворота. Несколько человек тихо проходят, ведя в поводу коней. В сёдла сели только Фёдор и Александр, остальные шли, ведя коней в поводу, ласково поглаживая конские морды, чтобы скакуны, взволновавшись, не выдали их ржанием.

Беглецы миновали ворота дворища, прошли к городским воротам. Преданная князьям стража отворила их.

– Ушли, кажется! – прошептал, крестясь, боярин Фёдор.

И вот уже все вскакивают в сёдла и во весь дух мчатся прочь от Новгорода. Темнота зимней ночи поглощает их.

Месяц спустя князь Ярослав Всеволодович стоял перед раскрытым, несмотря на зимнее время, окном, в ярости потрясая зажатой в кулаке бумагой:

– Вишь, матушка-княгинюшка, что пишут, аспиды ночные?! Дескать, они княжичей от себя не гнали и мне, мол, ничего худого не делали, а я, мол, и сам уехал, и люди мои княжичей тайком из Новгорода увезли. А посему им другой князь надобен. И знаешь ли, любезная моя, кого звать на престол свой хотят? Мишку Черниговского! Того, что у них уж два раза княжил да ими же и выгнан был! Ну пускай, пускай зовут! Погляжу, каково у них нынче будет!

Княгиня Феодосия поднялась со стула, на котором сидела за столом, подошла к мужу, сзади обняла его, с трудом достав ладонями до его широких плеч.

– Из Новгорода ещё трое тебе верных бояр убежали, – тихо проговорила она, прижимаясь лбом к плечу мужа. – Рассказывают, что после давешнего веча, на котором решали, кого звать на княжение, перебранились они там все. С два десятка теремов друг другу спалили, лавки купеческие пограбили да пожгли. И людей немало поубивали.

У князя вырывался ожесточённый смех:

– Вот-вот! Ну и чего стоит воля эта их разлюбезная? А?!

Феодосия в ответ только тихо усмехнулась:

– Да какая ещё воля, Ярославушко? Человек в себе никогда не волен, а свобода есть только во Христе. А они в злобе своей про Христа-то и забывают.

Князь сердито захлопнул окно, шагнул к столу, перекрестясь, взял с блюда большой блин, макнул в чашку со сметаной. Откусил кусок и, хоть хороши были и блин, и сметана, поморщился:

– И блины-то в рот нейдут! Смурно на душе…

Феодосия засмеялась:

– Ничего – блины кончаются. Завтра – Прощёное воскресенье, а за ним и Великий пост. Вот и забудем про блины.

Князь Ярослав гневался не напрасно. Если б случившееся в Новгороде было впервые, можно было бы просто посетовать на неразумность любителей вольности и подождать, когда те одумаются. Впрочем, что одумаются, Ярослав Всеволодович и не сомневался. Только вот этакие выходки новгородцы вытворяли нередко – то звали к себе того или иного князя, то прогоняли, как того же Михаила Черниговского. И при этом были уверены, что верно поступают: мол, пускай князь делает, как мы хотим, а не наоборот!

Он твёрдо решил не отвечать на новгородское послание, второе кряду, хотя не сомневался, что в покинутом им городе уже царит волнение.

Так оно и было.

Исчезновение юных князей, их наставника и княжеских дружинников, обнаруженное лишь к полудню следующего за их отъездом дня, обескуражило новгородских заговорщиков. Они поняли, что уже не смогут ставить условия Ярославу Всеволодовичу, а значит, настаивать на своём им больше не придётся. Князь не слал в город гонцов, не предлагал переговоров, и бунтари всё яснее понимали: ему это ни к чему…

Прождали пару недель. Отправили письмо: дескать, что ты, княже, нам свой норов являешь? Кто ж тебя либо сынов твоих, молодых князей, трогал? Не так уж много хочет вольный град Новгород. И не так уж трудно с нами, новгородцами, договориться.

Ответа не последовало. Тогда написали снова, то самое письмо, что пришло в канун Прощёного воскресенья. И вновь князь Ярослав не ответил.

Попробовали ещё выждать. Ждали неделю, ещё одну, ещё. И тут на границе новгородских земель, будто зная, что там произошло, объявилась большая печенежская рать. Разграбив и предав огню с десяток селений, печенеги неспешно, но уверенно двинулись к Новгороду.

Выбора не оставалось. Тотчас было отряжено большое посольство, состоявшее из бояр и купцов. Явившись в Переславль, послы клятвенно уверяли князя: мол, обижать молодых князей и в мыслях не имели, об их же безопасности думали, чтоб самим, мол, охранять – оттого и намеревались позвать их с наставником в одном из богатых теремов жить. А коли то намерение князь за дурное посчитал, так прости, не карай за глупость!

Ярослав, не то чтобы думавший, а твёрдо знавший, что в конце концов произойдёт именно это, не стал тем не менее попрекать да стращать новгородцев. Обронив всего несколько слов, вскочил в седло, кликнул дружину и велел боярину Фёдору ехать вслед с княгиней и сыновьями.

Сам он поспел навстречу печенежской рати прежде, чем печенеги успели, получив известие о его возвращении, покинуть новгородские пределы. Сеча была яростной, но короткой. Враги сдались, объявив, как нередко делали, оправдание, глупее не придумаешь: забрались, князь, в твои владения случайно, по ошибке – не туда, то есть, заехали…

А в Новгороде уже ждали, с приветствиями и поклонами, с узорными караваями и расписной чашей, до краёв полной медовой браги.

– Слава нашему князю!

– Здрав буди, Ярослав Всеволодович!

– Премногая лета тебе, княгине и молодым князьям!

И тотчас, даже не скликая веча (всё порешили заранее), пообещали и рать для похода на Ригу.

Битву с рижскими крестоносцами Ярослав выиграл, привёз из побеждённого города богатую дань и много отбитого у врагов оружия, и новгородцы искренне возликовали, тут же уверовав, что с самого начала хотели помочь князю и донельзя рады его торжеству…

А дальше вновь собиралось вече, и вновь вольным новгородцам казалось, что их волю в чём-то да ущемляют, и они грозили неповиновением, но стоило князю лишь напомнить о тогдашнем своём отъезде, как недовольство быстро стихало…

Хотя Ярослав Всеволодович отлично понимал: рано ли, поздно ли, но однажды вновь найдёт коса на камень, княжьи интересы столкнутся с интересами здешних толстосумов, и снова придётся их учить уму-разуму.

Молодым князьям Фёдору и Александру по-прежнему приходилось подолгу заниматься со своим наставником и если воинская наука давалась им пусть не легко, но скоро и была в радость, то с историей и чтением было труднее. Но оба понимали: без наук князь не князь – надобно учиться. И они учились. Как ни хотелось лучше лишние пару часов пострелять из лука или порубиться в потешном бою.

Потом пришла весна, за нею лето, и искушений стало больше. Хотелось покататься верхом по округе (зимой тоже хотелось, но снега кругом лежали глубокие – по плечи, не дай Господь – кони увязнут). Хотелось половить рыбу в богатом ею Волхове и в нём же искупаться. На всё времени не хватало, а боярин Фёдор Данилович оставался непреклонен: наука всего прежде, а баловство да удовольствия остались там, в детстве, которое закончилось с принятием княжеского пострига.

Беда пришла нежданно-негаданно…

Однажды боярин отпустил всё же юных князей на реку искупаться, и оба, едва не возопив от восторга, ринулись наперегонки к реке.

Александр, даром что младший, как обычно, обогнал брата, и, пока тот по некрутому, заросшему травой скату берега спускался к узкому галечному пляжу, Саша уже разделся и с небольшого берегового уступа ласточкой кинулся в воду.

День стоял жаркий, ветер едва пошевеливал траву, и поверхность реки оставалась гладкой, едва ли не как зеркало.

Александр, размашисто загребая, одолел саженей тридцать[13] и оглянулся, лишь оказавшись достаточно далеко от берега. Здесь уже мощно ощущалось течение. Оно толкало плывущего, тянуло за собой, одновременно норовя оттащить ещё дальше от берегового ската, над которым поднималась крепостная стена.

Полоса воды, отделявшая Александра от пляжа и уступа, с которого он прыгал, сверкала и искрилась в лучах солнца. Сейчас, когда вода доставала мальчику до подбородка, казалось, будто кругом него снуют косяки рыбы и их серебряная чешуя переливается искрами и огнями.

Где-то в стороне, где пляж был чуть шире, а течение более мелкой в этом месте реки послабее, купались городские мальчишки, человек двенадцать. Их голоса звенели над водой, они гонялись друг за другом по отмели, вздымая тучами брызги.

И вдруг Александр понял, что внезапно встревожило его, едва он обернулся. Рубашка и штаны Фёдора лежали рядом с его одеждой, на травяной кочке. Значит, он тоже окунулся и поплыл. Но его нигде не было видно!

– Федя! – во всю силу закричал младший брат. – Фе-е-е-дя-а! Где ты?! Отзовись!

Никто не отзывался… В сердце толкнулся холодный страх: что-то случилось с братом? Что? Вот она, река, вот берег, вот крепостная стена – незаметно подкрасться сюда никто не смог бы… Да и кому бы это понадобилось? Предположить, что Фёдор поплыл вслед за братом и обогнал его? Да нет, он не умеет так быстро плавать, да и на поверхности реки его тоже нигде не видно.

– Господи Иисусе Христе, помоги! – прошептал Александр и, набрав полную грудь воздуха, нырнул.

Вода была прозрачна, и, раскрыв под водою глаза, мальчик отчётливо увидал покрытое камешками дно, снующих над ним блестящих рыбёшек, длинные зелёные завитки водорослей.

Александр плыл под водой назад, к берегу, покуда хватало вдоха, потом вынырнул, снова вдохнул и вновь ушёл вниз. У него мелькнула было мысль покричать купавшимся вдалеке мальчишкам – позвать на помощь, чтоб тоже поныряли и поискали пропавшего князя. Но покуда докричишься, покуда приплывут, покуда объяснишь им, что случилось… Нет, надо искать самому. Феде негде быть, кроме как в реке!

Нырнув в третий раз, Саша увидел брата. Фёдор лежал на дне, раскинув руки, будто задремав на гладкой гальке.

На то, чтобы поднять его, вынырнуть с ним вместе и, поддерживая голову мальчика на поверхности, доплыть с ним до берега, ушло ещё несколько минут. Упав на холодное тело, прижавшись щекой к груди брата, затаив дыхание, Александр уловил слабые толчки. Сердце утопленника билось.

– Помогите! – что есть силы крикнул Саша. – На помощь! Князю помощь нужна! Помогите!!!

Невесть откуда рядом появился вдруг человек, которого Александр прежде не видел. На вид лет тридцати, довольно статный, с густыми, вьющимися каштановыми волосами, с короткой, тоже вьющейся бородой, он был как все новгородцы. И одеждой особо не отличался: штаны, заправленные в низкие нарядные сапожки, синяя, с расшитыми воротом и рукавами рубашка. Человек как человек. Уже потом мальчик обратил внимание на то, что глаза незнакомца кажутся старше, чем лицо, – серые, пристальные, отчего-то грустные, окружённые тонкой рамкой морщинок.

– Кому помощь нужна? Какому князю? Этому?

Он указал на распластанное тело Фёдора.

– Да, да! – задыхался Саша. – Мы купались, и он… отчего-то утонул. Я – князь Александр, а это мой брат – князь Фёдор. Помоги! Лекарь нужен! Скорее!

– С Божией помощью без лекаря обойдёмся!

Незнакомец, встав на колени, тоже послушал сердце Фёдора, затем поднялся, подхватил мальчика за ноги и, к ужасу его брата, поднял вниз головой, принявшись что есть силы трясти.

Федино тело дёрнулось, изо рта вырвались струи воды. Он глухо застонал.

Его спаситель резко перевернул бессильно висящее тело, аккуратно опустил на гальку. Мальчик снова охнул, и его глаза открылись.

– Слава Отцу и Сыну и Святому Духу!

Незнакомец перекрестился, переводя дыхание, в то время, как Александр, едва удерживая рыдания, бросился к брату, встряхнул того за плечи:

– Федя! Федюшка! Как ты, а? С чего ты потонул-то?

– Не знаю. – Голос князя Фёдора был слаб. – Нырнул за тобой следом, а тут точно в голову кто-то ударил. И свет в глазах пропал. Саша, как оно так сталось? Ничего не понимаю…

Вдвоём с незнакомцем они одели мальчика, а незнакомец ещё и завернул его в свой кафтан, который по причине тепла давно снял и нёс на плече. Они поднялись по берегу и двинулись к воротам, спеша в княжеский терем.

– Отпусти, я и сам пойду! – попросил Фёдор незнакомца. – Ты кто таков будешь? Как звать-то? Мы тебя не видали.

– Не видали оттого, что я только недавно сюда приехал. Зовут меня Данилой. Люди Заточником[14] прозвали. Князь, батюшка ваш, меня знает. Он сюда и призвал.

– А к реке тебя, стало быть, Бог привёл! – воскликнул Александр. – По Его воле ты брата моего спас!

– А в мире что ни творится, всё по воле Его! – Данила широко улыбнулся. – Ты бы, княже, не противился да ногами не дрыгал. Не стоит тебе покуда самому идти. Придём в терем, полежишь, в себя придёшь… Вон терема уж и видны.

В тереме, при нежданном появлении всей троицы, начался переполох. Ярослав был на дворище, тренируя свою дружину, а княгиня Феодосия, увидав бледного, едва пришедшего в себя сына, охнула, сама уложила мальчика в его покое на кровать, велела позвать лекаря. Тот пришёл, осмотрел Федю и… ничего не нашёл.

– С чего ты, княже, чувств лишился, мне неведомо, – покачал головой костоправ. – И сердце бьётся ровно, послабее только, и жара нет… Я тебе отвара можжевелового сделаю, попьёшь.

Вернувшийся вскоре Ярослав Всеволодович тоже встревожился, узнав о нежданной немочи старшего сына. Данилу он обнял, едва только не расцеловал, однако решил, что надо всё же доискаться причины Фединого обморока. Правда, это могло приключиться и от солнца – жара стояла нешуточная, но оба мальчика клялись, что на солнце успели пробыть недолго.

Данила, знавший многое о многом, благодаря долгим своим странствиям и неустанной жажде читать, предположил, что виной обморока могло стать как раз то, что воздух в тот день был очень тёплым, а вода прохладной. Такое, по его словам, случается с мальчиками-подростками.

На том порешили успокоиться. Князь Ярослав, по крайней мере, сделал вид, что его опасения прошли.

На другой день юные князья вновь занимались с боярином Фёдором, бились на мечах, стреляли из луков, и всё было благополучно.

Однако спустя три дня внезапный обморок Фёдора повторился. Он упал без чувств во время занятий с наставником. Взмахнув мечом и сделав выпад в ответ на выпад боярина Фёдора Даниловича, юный князь вдруг стал белее своей рубашки, пошатнулся и рухнул затылком.

Когда брат и наставник подбежали к нему, то увидели, что глаза мальчика закатились. Спешно призванный лекарь заподозрил падучую[15]. Но, кроме внезапной потери сознания и закатившихся глаз, никаких иных свойственных падучей признаков у мальчика не обнаружилось. Он не бился в припадке, изо рта его не шла пена, а очнувшись после обморока, князь Фёдор помнил по минутам, что было до того, тогда как при падучей первое время очнувшийся помнит не всё и даже забывает иные слова…

На другой день всё тот же Даниил Заточник донёс Ярославу Всеволодовичу, что в Новгород поутру приехали византийские купцы с ладьями, набитыми богатым товаром. Однако не товар заинтересовал неугомонного Данилу. С одним из кораблей в город прибыл известный в Царьграде лекарь по имени Стефан, со своим учеником, подростком Феофаном. Стефан хотел предложить новгородским купцам привезённые лекарственные зелья, которые, как выяснилось, те и прежде у него покупали: лекарь был знаменит, и зелья его не раз приносили немалую пользу.

Князь Ярослав сам отправился к постоялому двору, где остановились приезжие, и через час греческий лекарь и его юный помощник уже явились в княжеский терем.

Стефан, красивый рослый мужчина, темноволосый, с узкой тёмной бородой и пронзительно-синими глазами, осматривал князя Фёдора долго. Расспрашивал его, местного лекаря, князя Александра обо всех замеченных признаках загадочной немочи, долго щупал запястье больного, смотрел зрачки того и другого глаза, заставил высунуть язык. Потом достал какую-то трубку с небольшими раструбами на том и другом конце и один её конец приложил к груди мальчика, к другому приник ухом. Долго передвигал трубку с места на место, потом велел Фёдору повернуться со спины на живот и так же, с помощью своей трубки, прослушивал его спину.

Наконец, отложив непонятный инструмент, лекарь поднялся с края кровати, на которой лежал Фёдор, и обратился к Ярославу Всеволодовичу:

– Князь, дозволь с тобой глаза в глаза поговорить.

Он почти правильно говорил по-русски, и Ярослав вспомнил, что слыхал о долгих странствиях знаменитого лекаря и о том, будто тот несколько лет жил в Киеве, изучая хранившиеся там старинные медицинские книги.

Они прошли вдвоём в соседний покой и там беседовали около получаса. Потом, когда вышли, стоявшая у порога княгиня Феодосия и две её мамушки приметили сероватую бледность на лице князя.

– Я не могу быть уверен в своём предположении, – продолжал начатую речь грек. – Чтобы твёрдо увериться, надо долго наблюдать больного. Я должен вернуться ко двору императора, я – его собственный лекарь. Но могу оставить у вас Феофана. Пусть его молодость тебя не смущает. Он – мой племянник и уже много лет помогает мне в работе. Он сам уже хороший лекарь. На крайний случай Феофан сможет связаться со мной. И ещё… Хворь, о которой я тебе рассказал, обычно проявляется у мальчиков, когда они начинают становиться мужчинами. И порой наступает облегчение, если больной вступает в брак, то есть если у него появляется женщина. Так что, если мыслишь женить сына, князь, сделай это. Возможно, тогда он станет выздоравливать.

Ярослав смешался.

– Но ему и двенадцати нет, лекарь!

Стефан усмехнулся:

– Я и не говорю, что это надобно сделать прямо сейчас. Просто постарайся найти князю невесту и не тяни с его свадьбой.

Феодора, которой муж в тот же день всё рассказал, твёрдо встретила весть об угрожавшей сыну опасности. Она не поняла толком, что за болезнь отыскал у князя Фёдора знаменитый грек, да и сам Ярослав не очень в этом разобрался. Но опасность, со слов лекаря, была реальна, и о ней не стоило забывать[16].

Как и пообещал Стефан, его племянник Феофан остался в Новгороде и по просьбе Ярослава Всеволодовича поселился в княжеском тереме. Юным князьям было сказано, что молодому греку хочется больше узнать о рецептах русских лекарей и получить в незнакомой стране собственный опыт врачевания.

Фёдор с Александром только обрадовались этому. Они уже были рады приезду нового своего друга Данилы, с которым было необычайно интересно. Что до Феофана, то он к тому же недалеко ушёл от них по возрасту – ему сравнялось семнадцать, а выглядел он и того моложе. Юноша быстро стал понимать русскую речь, начал говорить по-русски и охотно общался с младшими князьями. Он, хотя и знал для своего возраста неизмеримо много и был уже настоящим опытным лекарем, отличался тем не менее живым и весёлым нравом, любил смеяться, рассказывать всякие занимательные истории, и юные князья быстро его полюбили.

Александр, кроме того, вскоре убедился, что Феофан, как и он сам, – отменный наездник и так же любит лошадей. А вскоре лекарь доказал, что может при случае и безошибочно выбрать хорошего коня.

К концу того лета в Новгород вновь прибыл греческий плавучий караван. И на сей раз на площадь Торга собрался чуть не весь город. Греки, кроме вин, тканей, изысканных украшений, привезли и три десятка лошадей, купленных в Персии.

– Феофанко, поможешь мне коня себе выбрать? – приступил Саша к новому приятелю. – Князь-батюшка обещал подарить мне, коли смогу сам объездить. Будет первый мой собственный конь. Дружинники говорят, что только тот конь твой, коего ты к узде и седлу приучил.

Лекарь в ответ разулыбался. У него была красивая улыбка – широкая, добрая. При его блестящих карих глазах и украшавшей лицо россыпи веснушек улыбка делала юношу просто неотразимым. Князь Фёдор шутил, что в грека-лекаря за три месяца влюбились все девицы Новгорода, которые его видели.

В тот же день Феофан сходил с Александром на Торг. Кони и впрямь были хороши, но, оглядев их, лекарь стал серьёзен и сказал юному князю:

– Это – лучшая восточная порода, Александр. Эти кони не только очень красивы. Они выносливы и сильны, отважны в битвах. И если ты покоришь такого коня, он станет тебе предан и будет много лет служить от всего сердца. Но только объездить такого жеребца не всякому под силу. Даже опытный взрослый наездник может стать его жертвой. Подумай, стоит ли так рисковать. Ты – князь, от тебя многое зависит.

Мальчик в ответ лишь пожал плечами:

– От трусливого князя вряд ли будет прок. Я хочу вот того коня – вороного. Тебе нравится?

– Это – лучший из всех, – кивнул Феофан. – Но он и самый сильный и самый своенравный. Не погуби себя, князь!

В тот же вечер купленного по приказу Ярослава коня привезли на княжеское дворище. Посмотреть, как сумеет десятилетний Александр управиться с огромным и могучим жеребцом, собралась целая толпа.

– И куда вы таким числом? – негодовал старший князь. – Чтоб конь ещё сильнее взъярился? Глядите, у него и так ноздри шире копыта, в глазах искры. Слышишь, Саша: подумай…

– Да что ж все меня стращают-то! – не возмутился, но почти разъярился мальчик, и все вдруг увидели, как уже по-настоящему, по-взрослому он похож на своего отца.

Александр спокойно подошёл к жеребцу, отпущенному конюхами и метавшемуся внутри образованного толпой широкого круга. Неспешно раскрутив на руке аркан, мальчик метнул его и с первого раза набросил петлю на шею коня.

Необычайно крупный вороной жеребец бешено вскинулся на дыбы, стал бить в воздухе копытами. Аркан всё теснее схватывал его мощную шею, но от этого он лишь сильнее свирепел. Князь Александр изо всех сил обеими руками натягивал верёвку. За несколько секунд его лицо густо покрыл пот. Конь дёргал аркан, гулко, неистово ржал. В какой-то момент мальчик, не выдержав, упал на одно колено. Казалось, вот-вот он не удержится и скакун поволочёт его за собой по земле.

Боярин Фёдор, не сводивший глаз с происходящего, уже не мог скрыть волнения.

– Князь! Ярослав Всеволодович, голубчик! Дозволь помочь князю Александру! Конь попался дикий, что зверь лесной, лютый! Сомнёт же, как есть сомнёт! Дозволь второй аркан кинуть да унять…

По лицу князя Ярослава было видно, что и он волнуется, видя, как опасно положение его юного сына. Кулаки князя сжались, брови сдвинулись, на чуть выступающих скулах играли желваки. Лицо тоже покрыл пот.

Но князь ответил боярину сквозь сжатые зубы:

– Десять лет Александру. В десять я сам первого коня объездил. И всякий князь русский это уметь должен…

– Но не всегда ж такого зверюгу арканить! – не отступал боярин-воспитатель. – Моя вина – недоглядел, кого там молодой князь на Торге выбрал. И грек этот ещё насоветовал… лекарь называется! А конюхи что? Им велели этого беса чёрного сюда притащить, они и притащили… Ей-богу, высечь велю дураков! А ну как убьёт он его?!

Между тем Александр, продолжая бороться со взмыленным конём, с трудом встал с колена. С силой подтягивая аркан, принялся всё ближе подступать к жеребцу.

Тут уже не выдержал и князь Ярослав:

– Сыне! Не тяжко ль тебе? Может, боярин Фёдор поможет?

Тяжело дыша, мальчик с трудом проговорил:

– Это – мой конь! Почто мешаешь, государь-батюшка?..

Князь победоносно глянул на боярина Фёдора, но затем, с ещё большей тревогой – на новый рывок коня. Тот вновь едва не опрокинул мальчика. Однако Александр ещё твёрже натянул аркан, и жеребец, начав задыхаться, слегка осел на задние ноги.

И тогда юный князь рывком подскочил к коню и, опершись левой ступнёй на бабку конской ноги, стремительным движением вскочил на конскую спину, скользкую от пота и выступивших на чёрной шкуре хлопьев пены.

На жеребце не было ни узды, ни тем более седла. Мальчику пришлось держаться лишь за густую гриву жеребца и за всё тот же аркан.

Почуяв на себе человека, хотя бы и лёгкого, конь начал дико скакать, бить задом, вертеться на одном месте. Александр твёрдо держался на его спине.

Перед его глазами мелькали – городская стена, купола храмов, верхушки теремов, отдалённый берег реки, деревья. Лица князя Ярослава, боярина, людей княжеской свиты кружились, оказываясь то вверху, то внизу, то сбоку.

Неясно, будто в уши попала вода, доносились голоса:

– Да бешеный же он!

– Князь-батюшка, убьёт он молодого князя! Убьёт!

Вдруг мелькнуло лицо кого-то из воинов, в руках – натянутый лук. Воин закричал:

– Сбросит и растопчет! Дозволь застрелить!

Александр, сжимая стянутый на шее жеребца аркан, хрипло выдохнул:

– Не сметь! Это – мой конь!

Вечером того же дня Александр и его новый конь пришли на берег Волхова. Вороной стоял по колена в воде, встряхивая головой с густой гривой, и фыркал, наслаждаясь прохладой и резвым течением воды.

Александр в одной рубашке, стоя в воде по пояс, окунал полотенце, отирал им шею и грудь жеребца, держа того за узду. Конь тянулся к мальчику мордой, вновь фыркал, тёрся бархатной мордой о плечо хозяина.

Александр гладил его, шепча в чутко прядающее ухо:

– Ты будешь меня носить долго… Я с тобой и в битвах буду… И никому не дам тебя обижать! Так и знай…

– Как назовёшь его? – послышался сзади голос.

На берегу стоял Феофан. Он разулся, вошёл в воду по щиколотку и, зачерпывая пригоршнями вечернюю прохладу реки, плескал её себе в лицо.

– Ты знал, что я смогу укротить его? – Улыбка осветила лицо юного князя. – Все ведь устрашились: отец, боярин Фёдор… А ты – нет?

– Я видел, что ты победишь. – Грек тоже улыбнулся. – Ты победишь и куда более сильных противников. Я вижу. Так какое имя ты дашь вороному?

– Огненный, – почти не раздумывая, ответил Александр. – Он чёрный, но внутри у него – огонь. Как у меня. Он будет со мной в битвах. А ты, Феофане?

– А что я?

– Станешь моим лекарем?

– Уже стал.

Саша вновь провёл по блестящей шерсти Огненного полотенцем, не удержавшись, обнял крутую шею.

– Спасибо, друг. Но ты же – Федин лекарь.

И тут улыбка грека вдруг погасла. Казалось, угасли даже его радостные рыжие веснушки.

– Это ненадолго, – очень тихо и очень грустно проговорил он.

Александру показалось, что его душу обдал смертельный холод. От страха сжалось всё существо.

Он хотел было вскрикнуть, возразить, сказать, что не верит.

И не смог.

Только крепче обнял своего коня.

Вслед за летом миновала осень, потом наступила зима.

Князь Фёдор каждое утро принимал лекарство, которое по указанию Стефана готовил для него Феофан, и обмороков у него больше не было. Иногда, правда, он испытывал непонятную слабость, которая мешала ему заниматься воинскими упражнениями, иногда раньше ложился спать, потому что к концу дня уставал и мысли его начинали мешаться, словно бы тускнеть. Но то и другое случалось нечасто, и у родни юного князя появилась надежда.

Молодой лекарь, внимательно наблюдавший за состоянием мальчика, казалось, тоже стал надеяться.

Сильнее и горячее всех надеялся князь Александр. Он не переставая молился за старшего брата и души не чаял в Феофане, потому что видел, как тот старается изо всех сил излечить Федю.

– Я знаю – ты тоже за него молишься! – сказал он как-то молодому греку.

Тот кивнул:

– Конечно. Иначе и быть не может. Лекарь, который не молится за больного, не излечит его. Ты ведь знаешь историю целителя Пантелеймона. Началось ведь с того, что он долго учился врачеванию и возомнил, что может излечить любую немочь. И вдруг на его глазах аспид укусил ребёнка. Ребёнок умер. Тогда Пантелеймон попросил прощения у Господа за то, что счёл себя едва ли Ему не равным, и взмолился о невинном младенце. Мальчик воскрес, а целитель именно с тех пор обрёл свой удивительный дар исцелять даже смертельные недуги.

– Я много об этом думаю, – тихо проговорил Александр. – И думаю: Бог ведь распоряжается жизнью и смертью каждого из нас. Ничего никогда не совершается не по Его Воле. Как же тогда один младенец тогда воскрес, а тысячи младенцев умирают, порой едва родившись?.. Отчего Господь не всех спасает? А?

И тут же, перекрестившись, юный князь прошептал:

– Это грех, ведь так? Я грешу, вопрошая о Божьей воле?

– Я думаю, нет, – с редкой для него грустной улыбкой ответил Феофан. – Все об этом думают. Так или иначе. И ответа никто не знает. Тех, кто теряет дорогих и близких, вряд ли может утешить то, что, умерев невинными, они сразу узрели рай… Надо быть святым, чтобы не испытать боли, а иногда и не впасть в отчаяние. А мы не святые. Знаешь, Саша, я думаю – Бог совершает Свои чудеса ради чудес ещё бóльших.

– Как это? – не понял мальчик.

– Да так. Ведь почему Он воскресил ребёнка, укушенного аспидом? Сам этот малыш наверняка был бы счастлив в раю, а как потом сложилась его жизнь в нашем мире, неизвестно. Но Господу нужно было, чтобы будущий великий целитель Пантелеймон уверовал, чтобы не сомневался в вере. И тот стал тем, кем стал, и спас тысячи людей, а потом подвигом страдания во имя Божие подал пример веры сотням тысяч.

Александр смотрел в лицо молодого грека и гадал, отчего тот грустит: оттого ли, что его тоже мучает вечный вопрос, почему многое в мире складывается не так, как бы хотелось людям, или же он по-прежнему не видит спасения для Фёдора и это его угнетает? Спросить? Да нет, он не скажет… Да и нельзя спрашивать. Если Феофан откроет ему, Александру, неизбежное, то сможет ли он не выдать себя перед братом, не выказать отчаяния? Нет, нет, нет! Пускай лучше молчит!

А Федя, почувствовав себя лучше, искренне этому радовался. Пережив тревогу из-за былых обмороков, он теперь вновь стал весел и бодр, в нечастые часы досуга радостно играл вместе с Сашей и тем же Феофаном, который, хотя и был куда старше их, вовсе не гнушался детских игр и развлечений. Правда, время у Феофана находилось куда реже, чем у его юных друзей: если он не занимался составлением лекарств, то усердно изучал привезённые с собой книги, обучающие искусству врачевания, или читал что-нибудь из истории, непременно по-русски, дабы совершенствоваться в языке.

Но Фёдор и Александр в последнее время обрели ещё одного нового друга – умного и общительного Данилу, Даниила Заточника, общение с которым доставляло им массу удовольствия.

Их родители приметили эту дружбу, и она их, кажется, радовала. Лишь иногда князь Ярослав выказывал некое полушутливое неудовольствие.

Как-то, зная, что юные князья уже закончили дневные занятия, но не найдя их в тереме, Ярослав Всеволодович спросил жену:

– Феодосюшка, а где чада-то наши?

Та, пряча улыбку, ответила:

– На галерее. С Данилой.

Старший князь шутливо хлопнул в ладоши:

– Ведь приворожил же мальчишек! Ну, Данилка! Умеет людей приваживать. Вот не надо было его прощать да с Лач-озера назад в Переславль призывать, а оттуда в Новгород везти. Смотри, все мои бояре да все слуги только ему в рот глядеть и станут.

– А не забыл ли ты, любезный мой, – мягко спросила княгиня, – что Данила сына твоего спас? Не окажись он тогда на берегу, Саша мог бы сам и не откачать Федю.

– Помню, – хмурясь от тяжёлого воспоминания, проговорил Ярослав. – За то ему всё простить готов.

Говоря так, князь набросил на плечи шубу и в сопровождении княгини вышел на галерею. Но мальчиков не оказалось и там. Зато снизу, со двора, послышались оживлённые голоса и смех. Князь наклонился над перилами, посмотрел вниз.

Во дворе Фёдор и Александр сидели верхом на оглоблях разгруженной телеги, в которой утром привезли снедь для княжеского стола. На той же телеге, скрестив ноги, сидел Даниил. Несмотря на мороз, он остался с непокрытой головой.

Оживлённо жестикулируя, Данила что-то с увлечением рассказывал мальчикам, те – не менее увлечённо слушали, время от времени заливаясь смехом.

– А потом, – продолжал начатый рассказ Даниил, – этот холоп и говорит мне: «А ты, боярин, не езди сватом, не соглашайся!» Я ему: «А почему это?» А он мне: «Так ведь сам же сказывал, будто дочка та купеческая друга твоего не любит и идёт за него только по велению родителей!» Я ему: «Ну, сказывал, так и что с того? Почему сватом-то ехать не стоит?» «А потому, – говорит он мне, – что если девица та прямо жениху объявила о своём к нему нерасположении, то либо надеется, что твой приятель-боярин от неё откажется, либо просто очень своенравна. И хорошей ему супругой не будет, он с нею горюшка хлебнёт! А кого в том винить станет? Тебя, боярин! Дескать, для чего сватал?»

Мальчики вновь засмеялись.

– А разве не должна всякая девица воле батюшки с матушкой покорствовать и идти, за кого те ей велят? – удивлённо спросил Фёдор.

Рассказчик улыбнулся:

– Должна, конечно. Да только не зря народ говорит: «Сердцу не прикажешь!» Можно себя смирить, но редко когда это до конца получается. Родителей не слушаться – грех. Но и они ведь должны детям своим желанную долю выбирать… Лучше всего и всего правильней, чтоб жених с невестой друг друга любили, а родители их благословили на брак честной. Вот так вот!

– А я, – твёрдо проговорил Александр, – жениться только по любви стану! Не то каков же я буду князь? Князь всем добра желать должен, а как другим желать добра, коли себе зло творишь – сердце своё обижаешь?

Даниил внимательно поглядел на мальчика:

– А у тебя, княже Александре, ум-то не по годам!

– Сколь Господь дал, столько и есть ума! – решительно возразил мальчик. – Слышь, Данило, а что ты тому холопу ответил?

Даниил рассмеялся, не менее весело и озорно, чем мальчики:

– Я ему сказал: не учи, мол, боярина! А сватом не поехал. Честно всё своему товарищу обсказал – почему не хочу.

– А тот? – привстал на оглобле Фёдор.

– Обиделся. А спустя полгода приехал меня благодарить. Даже подарки привёз. Он ведь тогда так и не сосватал купеческую дочку, не нашёл хорошего свата. Промедлил, и, покуда решался, девица взяла да с отцовым товарищем – купцом и сбежала. Тайно обвенчалась, а после с муженьком вернулась, чтоб батюшке в ноги бухнуться!

– Купец её простил? – полюбопытствовал князь Фёдор.

– А куда б он делся? – продолжал смеяться Данила. – Во-первых, дочь как-никак. А во-вторых, у него с тем его товарищем торговых дел было на бо-ольшие деньги. Не терять же их! Вот и благословил задним числом. До сих пор в радости живут да детишек рожают. А ну как убежала бы девушка уж сосватанная?! И отцу – позор, поди-ка прости после такого… И жениху отвергнутому – стыд великий. А так – не сватал, вот и чист остался. Другую себе нашёл. Чего-чего, а красных девушек на Руси-то много.

Отсмеявшись, князь Фёдор проговорил:

– Данило, а я книжку твою прочитал!

– И я! – подхватил Александр. – Интересна-а-ая! И князь, как ты описал его, на батюшку нашего походит.

– А я нарочно про такого и писал! – Молодой человек явно был доволен. – Чтоб другим в назидание – на кого походить надобно.

– А мне понравилось, – проговорил Фёдор, – как у тебя про страх сказано: «Змей страшен свистаньем, а князь – множеством силы». Слышь, Данило, а ты видел ли змея-то? Того, про коего сказки складывают?

– Бог миловал! – перекрестился Данила. – А написал я так потому лишь, что люди часто боятся того, чего и нет вовсе. Кто вообще того змея в глаза видал, а? То-то! Да и не стыдно ль православным нечисти всякой бояться? Что, на нас креста нет? А на ком крест есть, тот защищён от слуг дьявольских. Но князь, он-то Богом поставлен – вот его и надо страшиться, чтоб не перечить ему, не нарушать его воли и тем Бога не гневить. Что, не так разве?

– Так! – Александру такое утверждение пришлось по душе. – А с чего ж новгородцы нашего батюшку иной раз не слушают, воли его не соблюдают? Они ж, выходит, Бога гневят…

– Так оно и есть, княже! Вольность их – то же, что самовольство. И это уж точно – не от Бога. А что не от Него, то от кого? Знаете?

– От беса, от кого ж ещё! – состроив страшную рожицу, воскликнул князь Фёдор. – А ещё ты славно написал про то, как надобно князю земли русские воедино собирать, от врагов защищать… Мы с Сашей вырастем, так делать и станем!

– А как же! – улыбнулся Даниил. – Не то и не будет Руси вовсе. Вон татары что творят. Как от них защищаться? Если не всем вместе, то это – гибель верная. Вы ж про то слыхали и читали. А кто во главе земель русских встанет, если не князь могучий, силою славный? Выбора-то нет.

– Слышь, Даниил! – донёсся с галереи голос князя Ярослава Всеволодовича. – Ты мне сынов-то не заморозишь? И сам вон без шапки сидишь. Голову свою премудрую гляди не застуди!

– Здрав буди, князь! – Даниил ловко вскочил прямо на телеге и поклонился. – Шапки я до самых лютых морозов не ношу, вон сколько у меня волос. А молодые князья, слава Богу, тепло оделись.

– Нам тепло, батюшка! – закричал Фёдор, пытаясь так же вскочить на оглоблю, как Даниил вскочил в телеге.

Но ему было не удержаться, и он зашатался, телега от толчка покатилась, и все трое с хохотом полетели в снег.

– Данило! – с трудом, но всё же сдерживая смех, воскликнул Ярослав Всеволодович. – Хватит тебе тут мудрствовать да молодым князьям байки свои рассказывать. Нам трапезничать пора, а опосля у них ещё чтение истории назначено.

– Батюшка-князь, но ты ж боярина Фёдора Даниловича на вечер отпустил дочку с зятем да внуками проведать! – не без тайного лукавства напомнил отцу князь Фёдор. – Кто читать-то будет? Или мы сами?

– Ах ты, я ведь и забыл! – в досаде воскликнул Ярослав. – Самим-то вам историю читать не очень ладно будет – ничего ведь не запомните, тут с выражением читать надобно, чтоб всё как живое виделось.

Княгиня Феодосия между тем, привстав на цыпочки, что-то шепнула мужу на ухо.

– А и то верно! – хлопнул себя князь по лбу, вернее по густому меху собольей шапки. – Вот тебе, Данилушко, и наказ: нынче ты будешь молодым князьям историю читать.

– Слава Тебе, Господи! – дружно прошептали мальчики.

– А что? Я хорошо прочитаю! – нисколько не огорчился Даниил. – Ты же, князюшко, ведаешь: историю я люблю. Так прочитаю, что всё, как было, чада твои узрят!

– Поглядим. – Князь всё ещё притворялся, что сердится. – А сейчас: Фёдор, Александр – живо в трапезную. Опоздаете к молитве, накажу.

Мальчики один за другим поднимались по лестнице, оживлённо шепчась. Их радовало, что чтецом в этот раз будет Даниил. Он и вправду прекрасно читал, будь то старая былина или нынешняя поучительная книжка.

Поотстав от идущих впереди родителей, Александр не утерпел и шёпотом спросил брата:

– Слушай, Федя, а почто Данилу нашего Заточником прозывают?

– Не знаю! – шепчет в ответ Фёдор. – Сказывают, что будто его батюшка за провинность какую-то на Лач-озеро сослал, и он там в крепости в заточении был… Там и книгу свою премудрую написал. Про князей, про власть, про Русь… Батюшка и простил его и в Переславль вернул. А ныне, видишь, и в Новгород к себе призвал. Нам на радость.

– Мне он нравится! – тем же шёпотом произнёс Александр. – А что ж он сделал такое, что батюшка осерчал?

– Не знаю…

– И затмилось солнце, светить перестало. И ни птиц не стало слышно, ни гласа человеческого – все от страха речи лишились. И пришли на Русь безбожные моавитяне, называемые татарами, о которых никто ничего толком не ведал: ни кто они, ни откуда и зачем пришли, ни каков язык их.

Расширенные глаза Фёдора и Александра отражали сполохи огня. Это отражались горевшие на столе в подсвечнике две свечи. Но по мере того как Даниил читал, мальчикам стало казаться, что они видят не два дрожащих огонька, но настоящее пламя. Им казалось, что огонь разрастается, окружает всё кругом. Будто воистину пылает земля.

Мальчикам казалось, что они видят, как по русским степям на лохматых конях мчатся орды недругов. За ними виднеются пылающие деревянные избы.

А Данила, кажется, и сам заворожённый страшной и жестокой историей, описанной в летописи неким монахом, ставшим свидетелем тех событий, читал со всё бóльшим волнением:

– Захватили татары земли половецкие, подступили к землям русским. И побивали войско половецкое. И послал тогда хан половецкий на Русь гонцов. Пришли те гонцы ко князю Мстиславу Галицкому и так ему говорили: «Ныне они взяли нашу землю, завтра возьмут вашу!» И просили идти на помощь войску половецкому.

И съехались русские князья во граде Киеве и порешили выступить на помощь половцам. Но тут пришли к ним послы и от татар и уговаривали не начинать с ними войны.

– И неужто ж русские им поддались? – едва слышно прошептал Александр. – Да кто ж верит татарам-то? Батюшка сколько раз говаривал, что нельзя им верить, что обманут они!

– Не сбивай меня, княже! – Голос Даниила взаправду задрожал. – Слушайте лучше. Правда ведь писана.

Он вновь стал читать, и юные князья перестали видеть низкие своды своего покоя, затянутое слюдой окно, за которым давно уже сгустился вечер, трепещущие свечи. Они воочию видели всё происшедшее, казалось бы, не так уж давно, по крайней мере, мальчики знали, что тогда они уже жили на свете, но были очень малы[17].

Перед ними предстала большая палата в киевском княжеском тереме. По краям, на лавках и стульях, сидели русские князья. Перед ними же стояли татарские послы, богато одетые, с дорогим оружием. Один из них, старший, выступив вперёд, заговорил по-татарски. Его слова переводил на русский язык стоящий рядом пленный половец:

– Мы узнали, что вы, послушав половцев, собираетесь на нас. А мы вашей земли не занимали, ни ваших городов, ни ваших сёл и пришли не на вас, а по воле божьей на своих холопов и на конюхов своих – на поганых половцев!

Тут пленный половчанин, не стерпев, осёкся, путая слова перевода. Стоящий позади татарин тотчас прижал к его шее нож.

– Переводи, половец! – прошипел он. – Сам знаешь, что вы – поганые! Переводи, или прирежу!

Пленный продолжал говорить, но его губы вздрагивали, лицо исказилось.

– Заключите с нами мир и, если выбегут к вам половцы, от нас спасаясь, воюйте против них, а имущество забирайте себе. Мы слышали, что они и вам много зла сделали, потому же и мы против них воюем! Лучше мир с нами, чем с ними.

Посол умолк, и следом за ним умолк пленник.

Князья в задумчивости переглядывались. Наконец со своего места поднялся рослый красавец – князь Мстислав Удатный или Удалой. Оглядывая других князей, неспешно произнёс:

– Что скажете, други? Поверим ли гостям нежданным? Половцев мы не одну сотню лет знаем. И нападали они на нас, и мы на них, и мир заключали, и после опять воевали. Но, чего от них ждать, мы ведаем. А эти кто? Чего им надобно?

– Говорят, что им нашей земли не нужно! – подал голос ещё один из князей.

– А так ли? – усмехнулся другой.

– С половцами у нас договор заключён, – заметил ещё один участник собрания. – Что ж мы – предателями станем?

– Идите с нами на половцев! – повторил старший из татарских послов. – И мы земли вашей не тронем.

Среди князей стал нарастать ропот, они готовы были заспорить между собой.

И тут, не выдержав, толмач-половчанин воскликнул:

– Не верьте им! Они так поступают со всеми. Они, как саранча, уже взяли половину мира и везде обманом захватывали земли. Одним говорили, чтобы шли на других и тогда их не тронут. Так они нас стравили с аланами, наши племена не стали друг другу помогать, вот они и разбили тех и других. И когда одолеют нас, то к вам придут!

Татары не понимали слов переводчика, но об их смысле могли догадаться по его голосу и по тому, как встрепенулись слушавшие его князья. На этот раз стоящий позади пленного татарин, уже не скрываясь, приставил нож прямо к горлу половца. Тот, задыхаясь, умолк.

– Я верю ему! – гневно воскликнул Мстислав Удалой. – Кто они такие, чтоб других своими холопами называть? На вид не краше тех… Гнать их отсюда и вместе с половцами на татар идти!

– А я б их не отпускал! – подал голос ещё кто-то из князей. – Они предупредят своих, что мы по ним ударить собираемся.

– Верно! Верно! – зазвучали отовсюду голоса.

Многие стали подниматься со своих мест, берясь за оружие.

Старший посол, увидав это, злобно закричал:

– Мы вам доверились! По нашим законам, кто убьёт доверившегося, прощения не получит!

Но толпа русских князей уже сомкнулась вокруг послов. Со всех сторон послышались ожесточённые возгласы. Кто-то взмахнул мечом. Брызнувшая кровь обагрила лицо кому-то из стоявших рядом…

От волнения Данила поперхнулся, закашлялся, закрыв рот тыльной стороной ладони.

Братья от напряжения затаили дыхание.

– А дальше?! – с трудом выговорил Фёдор. – Дальше-то? А, Данило?..

– Сейчас буду дальше читать. – Даниил рукавом смахнул с виска пот. – Только тут сколько-то пропущено видно, утрачена оказалась часть тех письмён. Но я помню, о чём сказывается в пропущенных листах. Убийство послов татарских татары и в самом деле не простили. Хотя, коли хотите знать, князья, как мне думается, так от них что так, что этак ничего бы хорошего не сталось.

– Да кто б сомневался! – сжимая кулаки, проговорил Александр. – Но всё же – читай, а! Мы перебивать не станем.

– …По широкой долине днепровского низовья медленно двигались отряды сбирающегося воедино громадного русского войска. Во главе каждого большого отряда скакал князь или воевода. На ветру развевались хоругви, раздавались звуки рогов.

Часть войска, достигнув невысокого плоского холма, расположенного над разлившейся из-за весеннего половодья рекой, остановилась, поджидая догоняющие остальные силы войска. Достаточно большая рать, обогнув холм, поднялась на него. Всадники частью спешились, частью, напротив, выстроились над краем плато. Впереди всех на красивом белом коне скакал князь киевский Мстислав Романович. Остановившись, прикрыв ладонью глаза от солнца, он посмотрел вниз, на прибывающие в долину войска.

Оборотившись к одному из своих воевод, спросил:

– А это чья рать подошла, воевода Евстафий? Велика, как я погляжу!

– Одноимёнца твоего, Мстислав Романович.

– Которого? – рассмеялся князь киевский. – Тут моих одноимёнцев я считать устал… И князь Мстислав Волынский, и Мстислав Черниговский… Но вряд ли что тот, что другой такую большую рать привели. Чья рать-то?

– Брата твоего двоюродного, князя Мстислава Галицкого, – отвечал воевода. – Кто б сомневался, что сей князь большое войско соберёт: удачлив он в битвах, недаром столько побед одержал!

– Так его за то Удалым и прозвали! – продолжал смеяться князь Киевский. – Одна беда: воюет-то чаще со своей же роднёй. С нашими же князьями…

Воевода Евстафий отозвался невесёлым вздохом:

– Это вот точно – беда, Мстислав Романович! Никак нам распрей промеж собой не унять… Так и прём – русские супротив русских!

– Ну так, может, ныне объединимся наконец, чтобы поганым отпор дать?

– Дай-то Бог!

В это время снизу, по ведущей вдоль холма тропе, мчался всадник в сверкающем шлеме и алом плаще.

Он достиг плато и вскоре появился перед князем киевским и его Воеводой, бесстрашно осадив коня на самой кромке обрыва.

– Ха! – воскликнул Мстислав Романович. – А вот и он! Говорят же: лёгок на помине! Здравствуй, княже Мстислав Мстиславович!

– И тебе здравствовать, Мстислав Романович! – ответил, тоже улыбаясь, князь галицкий Мстислав Удалой. – Мы с моей ратью готовы встречать рать татарскую! Вижу, и ты готов. А почто так высоко забрался?

Киевский князь сразу сделался серьёзен:

– Сверху ударить хочу. С равнины кажется, будто слишком крут холм и мы с него не спустимся, но справа и слева, как ты и сам видел, спуск есть и разом много всадников спустятся. Если ты не откажешься первым бой принять, то я выжду, покуда справа не ударят князья Волынский и Черниговский, а слева – половецкая конница. Твой ведь зять ею командует, хан Котян, так ли, князь?

– Так, – кивнул Мстислав Удалой. – Обещал, что не подведёт. Да и то: татары столько уж бед принесли половцам, что те им всяко отплатить захотят.

– Ну вот, – вновь улыбнулся Мстислав Романович. – А я подоспею как раз тогда, когда от первого натиска выдохнутся татары. Надо думать, на сей раз у нас сил хватит. Я считал – всего войска выходит полторы сотни тысяч.

– Да и я вижу, что сила знатная! – согласился Мстислав Удалой.

– Значит, с Божией помощью дадим отпор поганым! – сурово нахмурился князь киевский. – Как думаешь, воевода?

Но Евстафий не спешил веселиться:

– Как сказать, Мстислав Романович, как сказать! Это если и впрямь все едины будем, да не дрогнет никто… И то, не так уж нас и много супротив татарской силищи! Ведь велика ж Русь, народу у нас много. А если сосчитать, сколь здесь со всей огромной Руси собралось? Толика малая… Это то, о чём мы с тобой, княже, речь вели: всяк князь у нас – сам за себя. Будто не одна земля у нас… Не будь того, так всех победить могли бы!

Мстислав Романович сердито сдвинул брови:

– Раньше времени поражения не пророчь, воевода Евстафий! Лучше скажи: что разведчики доносят? Когда подойдут тьмы татарские?

– К утру, – отвечал воевода. – На отдых время есть. Но его немного. Места лучше не менять: здесь, у реки Калки, место удобное, большое. Здесь врагов ждать и надо.

Все трое обернулись, глядя на заполненную войсками равнину. Море облачённых в блистающие доспехи людей освещали алые косые лучи. Заходящее солнце висело над самым горизонтом…

Даниил замолчал, перекрестясь. Оба мальчика, будто оцепенев, смотрели на него.

– Дальше! – выдохнул Александр.

Но Заточник покачал головой:

– Дальше, уж не казните, в следующий раз. Вон, князь, ваш батюшка, закладку вложил да наказал мне не читать далее.

– Потому что они все погибнут? – опуская голову, спросил Фёдор.

– Потому что спать вам ложиться надобно! – Данила пытался говорить грозно, но его голос всё так же дрожал. И то верно – хватит.

– Но историю-то нам раз в неделю читают! – почти жалобно взмолился Александр. – И стало быть, столько дней ждать…

– Стало быть, ждать, раз так велено.

Заточник поднялся и, степенно поклонившись юным князьям, вышел из их покоя.

Александр мрачно пробурчал:

– Был бы у нас ключ от сундука батюшкина, в коем он эти самые летописи хранит! Сами бы и прочитали. Уж читаем-то ныне гладко. Может, и не так скоро да красиво, как Данила, но всяко любую книгу прочесть можем.

– Это, по-твоему, батюшку-князя обмануть надобно? – с притворным негодованием возразил Фёдор. – Хотя, скажу по чести, и я бы достал те записи. Но нельзя.

И помолчав, вдруг добавил:

– Да и мнится мне, что там и вправду все герои наши смерть примут! Так, может, и не стоило бы про то читать?

Но Александр, продолжая хмуриться, покачал головой:

– Что бы в прошлом ни творилось, нам про то знать надобно. Князья ж мы с тобой, брате. И за всё на землях наших в ответе будем. Значит, знать должны.

В ту ночь братья спали плохо: обоим снилось то, о чём накануне им читал Данила, и, проснувшись, они только и думали, что продолжение летописания узнают только через несколько дней. А хотелось раньше!

Впрочем, вскоре произошли события, которые не только отвлекли их от мыслей об историческом чтении, но и доставили немало новых впечатлений.

Поутру оба отправились с родителями и наставником в церковь, когда же возвратились в терем, Ярослав Всеволодович объявил, что ему надобно принять нескольких купцов – те затевали дальнее торговое путешествие и просили княжьей поддержки. Не деньгами – деньги у них имелись, но, поскольку плыть надо было к далёким северным берегам, где случалось порой наткнуться на недружелюбную встречу, торговые люди испрашивали позволения нанять, вдобавок к своим гребцам, десяток воинов из княжеской дружины. Обещали и их не обидеть и в казну щедро отвалить с прибыли[18].

– Поди-ка и ты со мной, боярин Фёдор! – распорядился князь. – С купцами разговаривать без свидетеля не хочу: что ни говори, а народ они лукавый… А вы, князи младшие, покуда можете за стену сходить погулять. Если хотите. Но через час воротитесь – трапезничать будем.

Они, само собой, хотели. И позвали на прогулку своего нового друга – Данилу Заточника. Мальчики не сомневались, что он непременно затеет с ними какую-нибудь новую забаву – его изобретательная фантазия казалась неистощимой.

И вскоре, стоя на покрытом снегом склоне под стеной, Александр и Фёдор, затаив дыхание, следили за тем, как Данила разворачивает и запускает на ветру необычайную игрушку – воздушного змея, бумажного, ярко разукрашенного, с длинным, вьющимся по ветру хвостом.

Змей взмыл выше деревянной стены города. Мальчики, сорвавшись с места, со смехом принялись носиться вслед за расторопным Данилой. Временами он отдавал кому-то из них верёвку, и Александр либо Фёдор, в свою очередь, старались поймать ветер и заставить игрушку взмыть ещё выше.

– Надо ж, диво какое! – кричал страшно довольный князь Фёдор. – Будто живой летает!

– А хвост-то, хвост какой! – вторил ему Александр. – Слышь-ко, Данило, это откуда ж у тебя такое?..

– Подарили мне! – смеялся летописец князя Ярослава, страшно довольный, что развеселил мальчиков. – Был я с караваном купеческим в Царьграде, вот там и увидал эту забаву. А греки её из Китая привезли. «Летающий змей» называется. Глядите, как изукрашено диво! В Китае, сказывают, их иной раз огромными делают, чтоб впрямь на змея громадного походил. У них с теми змеями праздники проходят, действа изображаются. Сам царь китайский смотрит! И выходит, что это не только как забава, а как заклинания такие… как молитва духам.

– Они – язычники, да? – полюбопытствовал Александр.

– Язычники, – ответил Даниил. – У них вера вообще не пойми какая. А змеев они почитают, уважение им оказывают.

– Тварям бесовским – уважение?! – возмутился Фёдор. – Тьфу!

– Тьфу-то тьфу, а забава весёлая выходит! – воскликнул Заточник. – Ну вот мне грек один и сделал такой подарок за то, что я ему помог с русским купцом договориться. Тот ему что-то там дешевле уступил.

– Данило! – удивился Александр. – Ты ж ведь родом боярин…

– Боярин, – кивнул тот.

– И у князя на службе был.

– Был, княжич, был.

– А как же с купцами в Царьград ходил? Не боярское то дело!

Даниил вновь залился своим заразительным смехом. Но его глаза при этом, как нередко бывало, сделались грустными.

– А ты думаешь, за что на меня князь, твой батюшка, так разгневался, что на Лач-озеро сослал да чуть в крепость не заточил? Он был в походе боевом, долгом. Я с ним просился, повоевать хотел. Так не взял! Мне, мол, было поручено за оставленными в городе дружинниками доглядывать – чтоб не пьянствовали да с девками не шалили… Скучно! Я и сбежал с купеческим караваном. Думал, не прознает князь – поход-то у него был долгий, на печенегов, потом ещё на булгар… А князь Ярослав как раз и прознал! Ну и вот… Хорошо, что я книжки писать навострился. За них и прощение получил. Ну, виноват, само собой! Нельзя князя не слушаться… И что б он делать ни повелел, то охота – не охота, а делай!

– Так ты про то и в книжке написал! – Фёдор говорил, но взглядом не отрывался от реющего над его головой змея. – Хорошие у тебя книжки! Для русских людей полезные. Ой, ой, гляди! Вот упадёт сейчас!

– А ты верёвку-то передёргивай. Ветер лови!

Пока мальчики и их новый друг развлекались, позабыв о строгом наказе князя Ярослава вовремя явиться к трапезе, из ворот выбежал тиун Яким и, всплеснув с досадой руками, побежал к озорникам:

– Вот они где! Князья! Ну, голубчики! Как же можно? Батюшка с матушкой уж за столом, а вас всё нету… Как из храма вышли, так куда-то и запропастились… Так вот куда!

– Якиме! – принялся ластиться к своему тиуну Фёдор. – Ты не сказывай им. Может, мы просто погулять после службы пошли. И загулялись.

– Якимушко! – вторил Александр. – Мы думали, батюшка ещё коней новых смотреть пойдёт, тех, что купцы вчера привезли… А он уж трапезничает. Не говори!

Добряк Яким в ответ только качал головой:

– Да не скажу, не скажу! Только идите скорее. И ты, Данилко, поспешай. Знает ведь князь, что с тобой молодые княжичи озоровать любят. А он после трапезы затевает на охоту ехать.

– На охоту?! – в восторге вскричали оба мальчика. – Так побежали!

Заторопившись, Фёдор поспешно принялся сматывать верёвку, и змей, кувырнувшись с высоты, упал прямо на руки опешившему Якиму. Свирепо разрисованная морда ткнулась прямо в лицо тиуна.

– Тьфу ты, нечистая сила иноземная! – испуганно закрестился Яким, отмахиваясь от змея, как от живого зверя. – Изыди! Чур меня, чур!

Мальчики расхохотались.

– А чура только язычники призывают! – закричал Фёдор, выхватывая у Якима змея и на бегу стараясь аккуратно его сложить. – Саша! Данило! Бежим! Бежим!

– Охота! Как славно! Охота! – захлёбывался восторгом Александр, вприпрыжку догоняя брата.

Трапезничали они в этот день, стараясь не показывать, как им не терпится поскорее встать из-за стола. Приметит князь-батюшка, что его сыновья, уже не малыши, но настоящие князья, не уважают трапезу, глотают еду кусками, жуют поспешно и нетерпеливо переглядываются, так ещё разгневаться может. Возьмёт да и запретит обоим ехать вместе с ним охотиться. Однажды так уж случилось. А в охоте оба души не чаяли.

И вот наконец желанный час наступил. Протрубил рог. Между деревьями, по лесной опушке, где снег в этом году был не так глубок, как обычно, помчались всадники. Впереди них с лаем неслись собаки.

Не менее десятка вспугнутых гоном косуль спасались от охотников бегством. Кроме того, охотники вспугнули и пару десятков зайцев, а из густых кустов дюжинами вылетали перепела, вальдшнепы, куропатки. Самые нетерпеливые из охотников принялись стрелять, и некоторые птицы, сбитые стрелами, упали, иные уже позади стрелков: те неслись во весь опор. К тому же мелкой дичью соблазнялись только любители показать свою меткость.

Охота была затеяна на косуль и оленей, которых в этот год в лесах развелось немало.

Князь Ярослав Всеволодович, любивший охоту, как и его сыновья, скакал в первых рядах охотников.

А Фёдор и Александр тем временем убедились, что придворный писатель их отца, неутомимый выдумщик и затейник Даниил Заточник, оказывается, ещё и ловкий наездник и явно не последний охотник. Он скакал лишь чуть позади вовсю понукающего коня князя. Именно он первым пустил стрелу в показавшуюся между стволами деревьев косулю, и животное упало, поражённое прямо в шею.

– Ай, Данилко, ну во всём горазд! – крикнул довольный князь. – Эй, ловчие! Косулю подберите! Ну, с лёту попал! Эй, слышь, книгописец: что ты там, говорят, за чудище летучее детям моим показывал?

Даниил, пришпорив скакуна, почти догнал князя и отвечал на ходу:

– Китайского змея бумажного, княже! Есть у меня такой. Хочешь – и тебе покажу.

– Покажешь, покажешь! А покуда гляди: оленя хочу подстрелить. Да не видать… Где олени-то?

– Будут, князь! – крикнул из-за плеча Ярослава один из ловчих. – Этой зимой в лесах дичи много. Не всю волки поели, не вся покуда охотникам попалась!

Вновь протрубил рог. Охотники, стремясь лучше прицелиться, с ходу осаживали коней, и лишь самые меткие рисковали бить, как Даниил, на всём скаку.

Взгляд князя Ярослава наконец выхватил среди прозрачных по зимнему времени зарослей крупного оленя, нарочно забравшегося в кусты, чтобы пропустить охотников мимо себя. Князь, развернув коня, направился к затаившемуся зверю, но тот сорвался с места и понёсся прочь. Неглубокий снег помогал ему скакать быстро, почти не увязая в сугробах.

– Мой олень! – закричал Ярослав другим стрелкам.

Погоня всё больше уводила его от основной массы охотников на пологий склон, поросший редкими соснами. Здесь снега ещё меньше, да и оленя виднее, удобнее стрелять. Но зверь был опытен, его явно не впервые пытались загнать. Он петлял между стволами, не давая охотнику прицелиться на скаку. А остановиться – значит, дать оленю оторваться от всадника.

– Я ж тебя достану! – в азарте шептал князь.

Олень вломился в густой бурелом и вдруг в испуге шарахнулся назад.

И тотчас с испуганными возгласами принялись осаживать и разворачивать своих коней несколько последовавших за Ярославом охотников.

Из непролазного бурелома с рёвом появился… медведь.

Пробудил ли его от зимней спячки шум охоты либо он спал недостаточно крепко, не нагуляв ко времени сна достаточно жира, – так или иначе, зверь явился точно из-под земли и с рёвом кинулся вперёд. Но не на оленя, который едва было в него не врезался, а на истинную причину переполоха, на одинокого всадника, оторвавшегося от остальных охотников.

Ярослав натянул поводья, собираясь свернуть: ни свалявшийся зимний мех «хозяина», ни его уже подотощавшее за время сна тело не представляли интереса для охотника, а нападать на зверя в одиночку было слишком опасно.

Но на беду конь князя, испуганный неожиданным явлением грозного «хозяина», взвился на дыбы. Не ожидавший этого Ярослав едва не рухнул с седла, однако успел спрыгнуть и, став на одно колено, натянул лук.

Медведь был уже в нескольких шагах. Охотник выстрелил. Он попал в цель, однако одной стрелой трудно остановить разъярённого медведя.

Ярослав вытащил из ножен охотничий нож, прекрасно понимая, что справиться один на один, да ещё имея только такое оружие, с рассвирепевшим от внезапного пробуждения «хозяином» почти невозможно.

И в это время сбоку налетел на медведя какой-то невысокого роста охотник и с размаху вонзил ему в бок пику. Громоподобный рёв огласил весь лес. Медведь развернулся и неистово бросился на нового врага, нанёсшего ему и в самом деле серьёзную рану.

Удар лапы, и пика сломана. Но охотник, оказавшийся подростком лет тринадцати-четырнадцати, бросился наутёк с таким проворством, что зверю сразу не удалось его настичь.

Ярослав отлично понимал, что при всей быстроте и ловкости мальчику не уйти от разъярённого зверя. Сорвав с пояса рог, князь протрубил, привлекая охотников, хотя понимал, что те и так слышали рёв медведя, а иные его видели, не зря же шарахнулись прочь с косогора, едва косолапый явился перед ними. Князь вновь натянул лук, выстрелил вслед медведю, но на этот раз не попал. Тихо бранясь, он поспешно бросился следом за зверем, понимая, что едва ли сможет сразу поймать и оседлать своего перепуганного коня, так что остаётся полагаться лишь на собственное проворство.

Выскочив на открывшуюся за склоном поляну, Ярослав Всеволодович увидал необычайную картину: медведь с рёвом бросается на ствол высокого кряжистого дуба, а на горизонтальном, растущем довольно высоко суку дерева сидел верхом отважный мальчишка и дразнил зверя:

– Эй, Хозяюшко! Ну чего привязался? Не нужен ты мне! У тебя и шуба вся ещё клочьями, и сала ты не наел – спал ведь в своей берлоге! Кому ты такой нужен? Шёл бы себе – не на тебя охота! Слышь, косолапый?

Медведь продолжал реветь и в ярости пытался взобраться по стволу. Но ствол у дуба толстый – лапами не обхватить, а когти только скользили по твёрдой коре – медведю было никак не достать человека. Видя это, мальчишка обнаглел: вскочил ногами на сук и, приплясывая, принялся распевать:

– Вот сумасшедший! – Ярослав поймал себя на том, что невольно улыбается. – Так ведь и пропасть недолго…

И в самом деле – рассвирепевший зверь наконец одолел ствол дерева, скользя, взобрался до наклонного сука и начал на него перелезать.

– Эй, эй! – уже с испугом воскликнул мальчишка. – Ты это куда же? А если сук тебя не выдержит? Эй, косолапый, шёл бы ты…

Встревоженный Ярослав выстрелил и… вновь промахнулся! А медведь уже почти достал мальчишку, который пятился по суку, не решаясь спрыгнуть – до земли было слишком далеко.

В этот момент раздался звон тетивы, и стрела вонзилась в затылок медведя. Зверь, взвыв, рухнул тёмной массой вниз и, раз или два трепыхнувшись, застыл у корней дуба.

Ярослав обернулся. Он увидел своего сына Александра. Тот спустил тетиву на всём скаку, но затем резко натянул поводья, и Огненный встал, будто вкопанный, храпя и раздувая ноздри.

– Ну-ну! – Ярослав Всеволодович не без досады ответил на вопросительный взгляд сына. – Десяти не сравнялось, а в охоте отца превзошёл… Я-то промазал!

И развернувшись, князь зашагал вверх по склону, стремясь поскорее найти своего коня. Навстречу ему скакали охотники, мчались собаки.

Мальчишка между тем слез с дерева и подошёл к Александру. Тот соскочил с седла и разглядывал убитого им зверя.

– Здрав буди, молодой князь! – поклонился мальчик. – Благодарствуй! Выручил.

– И ты здрав будь! – Александр улыбался. – Видел я, как ты князю, батюшке моему, помог.

– Я – ему, а ты – мне! – У мальчишки была задорная, широкая улыбка и веснушчатое лицо. – Выходит, поквитались. Спасибо!

– И тебе. Ты кто будешь?

– Я-то? Я – старшего княжьего ловчего Матвея Полочанина сын. И сам уже в ловчих состою. Яшкой меня кличут. Яшка Полочанин.

Александр чувствовал, что ему по душе отважный подросток. Хоть и старше годами, но между ними явно много общего.

– В дружину ко мне пойдёшь? – с ходу спросил юный князь.

– А у тебя уже дружина есть? – так и взвился Яков. – Пойду!

– Нету пока… – честно вздохнул Александр. – Ну так ведь будет. И ты в ней не последним станешь. А сейчас считай, что ты – мой княжий ловчий.

– Благодарствуй! – искренне обрадовался Яша. – Не гляди, что я молод, я уже многое умею. Зверя травить, норы искать, собак натаскивать… А когда надо – песенку спеть, чтоб не тоскливо было.

Вновь протрубил рог. Охотники неслись вниз по склону за ещё несколькими косулями. Среди них был и вернувшийся в седло князь Ярослав. На ходу он кинул на сына одобрительный, если не восхищённый взгляд. Князю вторил, проносясь мимо, Даниил Заточник. Он показал мальчику поднятый вверх большой палец – жест, которому, вероятно, научился у тех же греков.

Довольный Александр покраснел и тоже прыгнул в седло.

– Молодец! – шепнул он, наклоняясь к уху своего верного вороного коня. – И на ходу ты скор, и отважен, и узды ладно слушаешься. Добрый ты скакун!

Огненный, явно радуясь похвале, прядал ушами и шумно сопел, машисто догоняя остальных охотников.

Продолжить чтение рукописи о татарском завоевании Даниилу удалось уже спустя пару дней. Провести урок раньше попросил княжеский лекарь Феофан. Он заметил, что охота, доставившая юным князьям столько радости, тем не менее сильно утомила Фёдора. Обморока с ним не случилось – он исправно принимал лекарство, и оно его защищало, однако же усталость и возбуждение от стольких необычайных событий вызвали слабость. Федя с трудом добрался в тот вечер до дому, постыдившись попросить, чтобы кто-нибудь из охотников взял его в седло. Феофан тут же обратился к Ярославу и посоветовал под каким-нибудь предлогом сократить на следующий день воинские упражнения. Тут же был призван Даниил, которому и наказали продолжить чтение рукописи.

Однако на этот раз Ярослав Всеволодович и сам пришёл в покой своих сыновей: во-первых, он хотел последить за старшим сыном – не станет ли тому снова худо, а во-вторых, и самому было интересно послушать «Повесть о нашествии».

– И построились рати русские для битвы. И приготовились бой прияти, чтобы землю свою от врагов защитить и либо отразить нехристей, либо прияти христианскую кончину, – читал Данила, сидя возле слабо мерцающих свечей.

А два юных князя вновь, затаив дыхание, слушали. И грозная история, приключившаяся на Русской земле, открывалась им во всей своей красоте и жути…

– В то утро русские рати были выстроены в боевом порядке. Впереди – рать Мстислава Удалого. Воины застыли в напряжении. Многие осеняли себя крестом.

С противоположной стороны равнины тёмным морем двигалась татарская конница. Она становилась всё ближе, её уже можно было хорошо рассмотреть. Но лица скачущих в бой всадников казались одинаковыми, с одинаковым выражением некоего свирепого упоения.

Со стороны вражьих рядов донёсся рокот барабанов. В ответ гулко раскатился звук рога, и русская рать, сорвавшись, тоже устремилась в бой. Первым мчался на врага князь Мстислав Мстиславович.

И вот рати сшибаются. Закипает страшная кровавая сеча. Перемешиваются пешие и конные, тела людей и лошадей. Лязг стали, ржание, крики, стоны, конский храп, и снова – звон оружия, предсмертное хрипение, отчаянные либо торжествующие вопли. Лица людей с той и с другой стороны искажены, залиты кровью.

Сеча длится долго. Часть равнины уже мертва – на ней лишь мёртвые тела людей и лошадей. Но большая часть пространства так же занята кипящим морем сражения.

Князь Мстислав Киевский вместе со своим воеводой наблюдал с холма за происходящим. Выражение его лица то и дело менялось. То волнение, то почти свирепая радость, то сомнение. Но вот лицо князя помрачнело.

– Что это? – крикнул он, обращаясь то ли к воеводе, то ли ко всей своей дружине. – Смотрите, что же это?! Князь Галицкий, похоже, один бьётся со своей ратью! Другие-то наши князья в бой не вступают… Чего они ждут, а?! Чего?!

– Боятся голову сложить! – мрачно изрёк воевода. – Ну что, князь, скачем? Пора!

– Погоди! – тут же осадил воеводу Мстислав Романович. – В самое месиво попадём! Выждем, пока князь Галицкий отступит и место освободится.

– Он не отступит, пока у его рати останется хоть капля сил, чтобы драться! – воскликнул один из киевских дружинников. – Что же, мы их бросим?!

На лице князя киевского гнев сменился бессильной яростью.

В это же время князь Мстислав Удалой отчаянно рубился в самой гуще сечи. Оглядываясь, он тоже увидел, что никто не спешит ему на помощь.

– И где князья-то наши?! – крикнул он своим дружинникам. – А половецкая конница где?!

– Вон они скачут! – отозвался один из его воинов, тоже занятый отчаянной битвой. – Только, кажется, половцы не на татар скачут, а от татар!

Это было действительно так. Половецкая конница, приняв первый же удар татарской конницы, не выдержала этого удара. Почти сразу половцы обратились в беспорядочное бегство. Не выбирая пути, они неслись по равнине, в конце концов налетая на и без того смешавшиеся ряды галицкой дружины. Их кони сбивали ратников Мстислава Удалого, калеча иных из них, сминая их в отчаянном бегстве.

Ряды русских начали отступать. Теперь на поле брани было уже очень много окровавленных мёртвых тел. Русские ещё сражались, но гибли десятками. Некоторым воинам – упавшим, раненым – татарские всадники с ходу набрасывали на шею арканы, волокли по земле, кого-то скручивали и привязывали к сёдлам.

Разрозненные части дружин ещё пытались оказывать сопротивление, но на них налетали конные отряды врагов и, разбивая ряды, сокрушали.

Князь Киевский с холма по-прежнему смотрел на поле брани. Он так и не вступил в бой.

– Ну что же? – почти с яростью спросил воевода Евстафий. – Если теперь в битву идти, то только уж погибать, чтобы сраму не имати… Дозволь, княже?

– Куда? – с яростным отчаянием воскликнул князь киевский. – Мы уже почти смяты…

– Мы-то с тобою целы, княже! – без осуждения, спокойно возразил воевода. – Я не зову в бой дружину, я прошу отпустить меня одного. Отпускаешь?

Но Мстислав Киевский молчал.

– Отпускаешь? – повторил Евстафий.

И вновь натолкнувшись на молчание, перекрестился и пустил коня вскачь, спеша спуститься с холма.

Сверху Мстиславу было видно, как воевода влетает на поле битвы, как рубится, сокрушая многих и многих врагов, как падает, пронзённый несколькими вражескими копьями.

Евстафий лежал среди груд мёртвых тел, припав щекой и окровавленной бородой к упавшей много раньше хоругви. Его спокойное лицо словно сияло на фоне светлого лика Христа.

Князь Киевский обернулся к своей дружине.

– Братья! – Он возвысил голос, но внезапно охрип. – Мы уже ничем не поможем нашим… Отступаем!

– Некуда, княже! – отозвался один из дружинников. – Мы промедлили, и враги нас окружили…

Князь задохнулся от ярости.

– Мы не подготовили пути к отступлению! – вскрикнул он, лишь теперь понимая, что дал поймать себя в ловушку. – Воин, ко мне! Рубите рощу! Строим тын, укрепляемся! Легко они нас не возьмут!

В это же время, отбиваясь от наседающих на них татар, князь Мстислав Удалой и несколько десятков его дружинников сумели прорваться к сверкающей неподалёку реке. Это был Днепр.

– Живей, живей, князь! – закричал один из его воинов. – Доберёмся до лодий, живы будем. Татарам плавать не на чем!

Князь Мстислав Мстиславович, хотя и не единожды раненный, продолжал отчаянно биться.

Вот русские уже на берегу. Князь и несколько дружинников с разбега вскакивают в свои ладьи и вёслами отталкивают их от берега. Другие следуют за ними.

Ладьи уже отошли почти к середине реки, когда их догнали клубы дыма.

Галицкий князь Мстислав Удалой обернулся и увидал, что несколько его воинов поджигают оставшиеся ладьи, а другим прорубают днища.

– Что вы делаете?! – в отчаянии закричал князь. – Что же вы делаете-то?! А как же другие? За нами ещё наши люди бегут! Им же не спастись!

– Других уж не спасти, князь! – прокричал кто-то с берега. – Вон татары уж здесь почти!

Ладьи с уцелевшими остатками галицкой дружины плыли по Днепру, окрасившемуся алой закатной кровью.

В изрубленных доспехах, покрытые кровью, князь и его оставшиеся в живых воины с бессильным отчаянием смотрели, как гибнут их товарищи, добежавшие до берега, но лишённые возможности спастись. Их убивали возле самой воды…

Между тем татарские полчища яростно осаждали холм и укрепление, за которыми скрылись дружинники князя киевского. Некоторые из врагов сумели прорваться внутрь укрепления, там кипел бой, десятками гибли и те и другие.

С наступлением темноты осада прекратилась, с рассветом вновь началась, однако теперь уцелевшие воины Мстислава Романовича не позволяли врагам прорваться внутрь укрепления.

От могучей киевской дружины осталось менее половины. Но те, кто уцелел, дрались отважно.

На третье утро за тыном послышался какой-то шум. Потом хрипловатый голос позвал:

– Князь! Князь киевский! Подойди. Я к тебе на переговоры.

Князь Мстислав Романович в это время дремал, положив голову на свой щит.

– Я – это кто? – привставая, спросил он.

– Я, Плоскиня! – раздалось из-за тына. – Ты знаешь меня. Татары тебе договор предлагают. Подойди – они не станут стрелять!

Князь не без труда встал на ноги – он был ранен не один раз, на его плече, руке, груди алели полосы окровавленной ткани.

Мстислав Романович смотрел с высоты тына на вождя племени бродников, союзников татар, который стоял внизу.

– И что предлагают татары, Плоскиня?

– Татары предлагают тебе, храбрый князь, сдаться. Если вы сдадитесь, они обещают, что не прольют вашей крови!

Некоторое время князь молчит. Потом усмехается:

– Не прольют, говоришь, крови? Ладно, поверим!

В утреннем свете русские воины медленно выходили из-за своих укреплений. Татары тотчас окружали их, обезоруживали, связывали. Затем повели вниз с холма, на равнину, куда сгоняли толпы других пленников.

Безоружных русских князей, взятых в плен, связали по рукам и ногам. При этом, усмехаясь, снимали с пленников всё, что на них было ценного, ухмыляясь, рассовывали по сумкам.

– Говорите, крови не прольёте? – продолжая усмехаться, спросил князь киевский, уже наполовину раздетый, окружённый ухмыляющимися грабителями.

– Не прольём! – тотчас отозвался какой-то богато одетый мурза. – Мы всегда держим слово!

Пленных князей вывели на широкое пространство перед шатрами победителей. Потом, повалив на землю, накрыли деревянным настилом, а на него принялись кидать подушки. Потом целой толпой забрались сверху.

Из-под настила послышались приглушённые стоны. Татары, словно не слыша, уселись пировать. Смеясь, они обменивались шутками, иные вертели друг перед другом разные вещицы, украденные у пленных, хвалились ими, прищёлкивая языками.

Голос, раздавшийся из-под настила, звучал громко и сильно. Слова православной молитвы прервали болтовню победителей.

Один из татар, оказавшийся прямо над произносящим молитву русским, яростно зашипел, вскочил и принялся прыгать и топать ногами по настилу. Стоны раздались громче, но к читающему присоединились ещё несколько голосов. Молитва не смолкала.

Казнимые дочитали «Богородице Дево», но следом, уже единым хором, громко и слаженно запели:

На помост, визжа и бранясь, полезли и другие татары, толкая и спихивая тех, кто уже устроился пировать. Они топали, скакали, давя побеждённых, а те продолжали петь молитвы, и казалось, что вместе с ещё живыми поют и уже мёртвые, вознося молитву о спасении земли, на которую, словно полчища саранчи, явились их свирепые враги.

И ярость победивших была бессильна перед этой молитвой…

Лицо Даниила Заточника, продолжающего читать рукопись, покрывали капельки пота. В его глазах стояли слёзы, мешая разбирать строки. Но он читал:

– И так восседали они на том настиле из досок, покуда не задавили насмерть всех пленных. Но, как и обещали, не пролили их крови!

Александр поднял опущенную было голову. Он не мог скрыть, что плачет. С трудом переводя дыхание, спросил:

– Данило! А кто ж это всё писал-то?

Заточник рукавом промакнул глаза:

– Кто писал? Говорят, монах какой-то. Из Царьграда. Вроде бы он всё это видал. Его татары вроде бы в плен взяли, да он убежал от них…

– А чем же кончилось? – шепчет Александр. – Дочитай!

Князь Ярослав сидел, стиснув кулаки на коленях, кусая губы.

– Вот и знал всё это, – прошептал он глухо. – И читал уж сию рукопись. А ныне слушаю, и вся кровь внутри закипает! Взял бы меч да и пошёл бы сокрушать поганых! Чтоб за каждого ими замученного их бы по сотне…

Александр вдруг привстал и, обратив к отцу горящие глаза, воскликнул:

– Вот кабы соединиться могли все силы наши! Кабы князья раздоры забыли да вместе бы пошли с ратями супротив поганых! А то ж вон как писано: кто в бой скачет, а кто страшится и другам своим на подмогу нейдёт… Так вот нехристи и побеждают!

Ярослав Всеволодович обхватил рукою не по-детски крепкие плечи младшего сына:

– Над чем и бьюсь я, Александре! Чтоб сподвигнуть русских людей вместе быть, а не каждому за своим тыном хорониться! Прошу вспомнить, что одна у нас земля, одна Церковь Святая, одна Богородица! Ан нет! Рознь свою, как забаву, лелеют, с гордыней расстаться не могут! А поганые хозяйничают на Руси, как у себя дома. А сколь ещё врагов со всех сторон… Как змеи подползают, жалят. Отчего я и хотел, чтоб вы историю сию услыхали. Поняли, каков первый ваш долг княжеский. Не своим уделом кичиться, но землю воедино сбирать. Федя, а ты чего бледен-то? Всё ещё неможется тебе?

– Нет, князь-батюшка! – Мальчик поднялся со своего места и тоже сел вплотную к отцу. – Прошла у меня немочь. Ты погоди: мы с Сашей вырастем и поможем тебе поганых с Руси вон выгнать!

Он сказал это твёрдо, со всей решимостью. Но потом тоже не сдержался – заплакал, сжимая кулаки и отвернувшись.

Берега и волны полноводного Волхова были освещены ярким солнцем. Солнце озаряло крепостные стены, терема, главы церквей.

Это лето выдалось жарким. Богато взошли в полях травы, богато заколосилась рожь.

В реке, казалось, прибавилось рыбы – уловы у рыбаков были неизменно богатыми, и, хотя из-за этого рыба на новгородском Торгу стала заметно дешевле, торговцы не жаловались: продавать дешевле, но больше всё равно было выгодно.

Урожайный год давал надежду, что, уплатив татарам дань, можно будет не так уж мало оставить и на свои нужды. Это прежде всего радовало русских князей: дань для ненасытных завоевателей они собирали со своих подданных, которые, ежели оставалось мало, отчаянно выказывали недовольство. В Новгороде недовольство всегда могло обернуться очередными бунтарскими призывами с вечевого помоста, а в результате – ссорой князя с боярами и купцами. Ярослав Всеволодович, не раз уже всё это испытавший, всегда старался, чтобы такого не произошло – ему хватало хлопот и без «вечевой бузы», как любители покричать с помоста сами же прозвали свои выходки.

Этот год обещал быть спокойнее предыдущих, и князя это особенно радовало потому, что в его семье готовилось важное событие: свадьба князя Фёдора Ярославича.

Фёдору вот-вот должно было сравняться четырнадцать лет. Хоть и совсем ещё молод, однако женить уже можно. Удалось отыскать и невесту – Ярослав Всеволодович, после нескольких месяцев переговоров, сосватал для сына пятнадцатилетнюю дочку князя Михаила Черниговского, с которым у него не единожды возникали распри, но никогда не бывало серьёзной вражды. Ярослав давно хотел породниться с Михаилом, а тут вот представилась возможность, тем более что и Михаил желал для дочки такого союза.

За неделю до свадьбы к ней всё уж было подготовлено. Новгородцам объявили о предстоящем празднике, и это вызвало настоящее ликование. Как ни своенравны были жители «вольного города», как ни любили при случае повздорить с ими же призванным на княжение Ярославом и покичиться своей вольностью, но юных князей они искренно любили и радовались за князя Фёдора.

Ранним июньским утром, в самый канун сыновней свадьбы, Ярослав, стоя на городской стене, наблюдал, как юные князья, уже одни, без своего наставника, упражняются на берегу реки в боевом искусстве. Мечи у них были вновь деревянные – боевыми боярин Фёдор разрешал упражняться только в его присутствии: как ни искусны в последнее время стали мальчики, острой стали всё равно следует опасаться. Трудно ли, увлёкшись потешным боем, взаправду поранить друг друга?

Двое мальчиков, белокурых, синеглазых, в длинных, за колено, белых рубашках, богато расшитых по подолу и вороту, подпоясанных плетёными кушаками, упражнялись в боевом искусстве не шутя. Они рубились мечами, при этом каждый прикрывался щитом. Учебные мечи были теперь размером с настоящее, взрослое оружие.

Четырнадцатилетний Фёдор, сильно подросший, гибкий и ловкий, отчаянно наступал на брата. Но и Александр не желал уступать. В искусстве владения мечом они примерно равны, на стороне Фёдора оставалось только небольшое преимущество в росте – он пока что был выше младшего брата.

– Так ты меня не одолеешь! – задорно кричал Александр. – Что? Думал снизу поддеть? А! А вот так?!

– А так вот?! – ярился Фёдор. – Что? Отступаешь?

– Не всяк побеждает, кто первым супротивника потеснил! – выдохнул младший брат.

– А я тебя и вдругорядь потесню, и в третий раз! – Фёдор разошёлся не на шутку. – Вот так! И так вот! На! Что я, зря с пяти годов обучаюсь?

– И я с пяти годов! – Александр, в свою очередь, перешёл в наступление. – Ну и что ж, что годом меньше твоего учусь?

– А то, что я тебя сейчас одолею!

Фёдор ударил сверху вниз, но Александр ловко ушёл из-под его руки и косым ударом выбил у брата меч. Не ожидавший этого Фёдор оступился и упал. Удар пришёлся не по щиту, а угодил в бок мальчику. Это было больно, однако он упрямо терпел, закусывая губу от непрошеных слёз.

– Молишь о милости?! – задорно воскликнул победитель, занося меч над упавшим.

– Куда ж я денусь? – неохотно сдался Фёдор.

Спустя полчаса братья шагали берегом Волхова, направляясь к городским воротам Софийской стороны. Несколько встреченных ими дорогой новгородцев приветствовали отроков не угодливо, но с почтением:

– Здравы будьте, князи!

– Здрав буди, Фёдор Ярославич! Здрав буди, Александр Ярославич!

Мальчики отвечали вежливо и с достоинством:

– И ты здрав буди!

– И вам Бог в помощь!

Фёдор толкнул брата локтем, улыбнулся:

– Чаю, знатный ты мне синяк на боку сотворил!

Александр лишь пожал плечами:

– Так уговорились же по-настоящему рубиться…

– А кабы мечи не из липы были, а настоящие, кованые?

Александр резко остановился, серьёзно, почти сурово глянув на брата:

– Ты что же, Федя?.. Ты помыслил, что я тебя взаправду зарубить бы мог? Насмерть?

Фёдор покачал головой:

– Я пошутил, Саша!

Но Александр становился всё мрачнее:

– И шутить так не моги! Ты что ж это?.. Мы же – братья! У нас кровь едина, плоть едина! Да я скорее сам себя мечом изрублю, чем на тебя меч всамделишный подыму! Слышишь?!

– Слышу.

Фёдор взбежал по некрутому косогору, ведущему к городской стене, и с ходу уселся в траву. Александр, поднявшись следом, устроился рядом с братом. Оба долго смотрели на широкий разлив Волхова, по которому неспешно плыли купеческие суда и рыбачьи челны. Над водой с криками сновали чайки.

Фёдор обнял брата за плечо:

– А сколь люди бают про княжьи ссоры да раздоры! То тут, то там. Что, мол, брат на брата или сын на отца… И жизни друг друга лишают за княжий стол да за удел… Но мы ж не таковы с тобой, Саша? Так?

– Так! – живо согласился младший брат. – Не то чем мы лучше Каина окаянного?

– Коли было б так, то мы хуже его, – отвечал задумчиво Фёдор. – Каин-то ещё некрещёный был.

– А что, – в глазах Александра вдруг блеснули искры, – вот женишься ныне да меньше меня любить станешь!

– С чего б это? – возмутился Федя. – Все женятся, а братов своих от того меньше не любят! Уж мы-то с тобой никогда нашу дружбу ни на каких жён не сменяем. Но, если по чести, Саша, я рад, что женюсь. Уж больно князю-батюшке свадьба эта угодна.

– А матушка? – не унимался Александр. – Вроде ей до сих пор кажется, что слишком молод ты.

– Это чего ж я молод? – обиделся Фёдор. – Четырнадцать годов, чай не пять. Раз нас давно уж князьями объявили, то и женить можно… А ты видал ли невесту-то мою, а? Феодулию Михайловну? Когда она в прошлом месяце с отцом к нам приезжала?

– Видал-видал! – заулыбался Александр. – Красна, ничего не скажешь! Только мнится мне, Федорушко, что она ростом тебя выше.

– Чего?! Что вздумал? Как это выше?! – взвился Фёдор, замахиваясь тем же деревянным мечом.

Но Александр со смехом сорвался с места и побежал по тропинке к воротам Софийской стороны. Фёдор за ним.

И вот настало следующее утро. Утро объявленной княжеской свадьбы.

Колокольный звон, возвещающий об окончании литургии, разливался над княжьим теремом, над широким двором. Он означал, что раз утренняя служба завершилась, то вот-вот можно будет начать венчание и повести молодых к алтарю.

С утра были празднично накрыты не только столы в самом тереме, столами уставили и двор – князь Ярослав и княгиня Феодосия ждали на свадьбу старшего сына много гостей. По лестницам терема сновали вверх и вниз слуги, таская подносы, кувшины, блюда. Столы накрывали там и здесь, с обычной для русской свадьбы роскошью. Вина и мёд, дичь и рыба из вольного Волхова, ароматная варёная репа и не менее душистые караваи, только-только из печи.

Музыканты пробовали гусли и дудки, слуги деловито расставляли по краям столов чарки и старательно их считали – возле каждого ли места поставлено?

С лестничной площадки второго этажа смотрел на празднично убранный двор князь Ярослав Всеволодович. Немного спустя к нему подошла княгиня Феодосия, ласково прижалась щекой к его плечу. Князь обернулся, обнимая жену.

– Что, княгинюшка? Что не весело глядишь? Чай сына женишь, не дочь замуж выдаёшь – из дома не провожать. Али не рада ты?

Феодосия гладила плечо мужа, вздыхая действительно грустно. Она и не хотела показывать этой грусти, но отчего-то не могла с собой справиться…

– Рада, княже, только на сердце щемит отчего-то…

Ярослав ещё крепче прижал к себе жену:

– Не надо, любушка моя, не надо! Женится Федя, и отступит чёрный рок. Пройдёт хворь его. Не раз такое случалось. Стефан, грек тот, верно про это говорил. И Феофан надеется, а он – лекарь знатный.

Внизу, на дворе, под лестницей, стоял всё это время князь Александр, вскинув голову, тревожно прислушиваясь к разговору родителей. Он слишком хорошо знал, о чём они говорят…

Несколько слуг торжественно прошли мимо князя и княгини вовнутрь терема, неся светлые праздничные одежды для молодого жениха. Столпившиеся в тереме люди зашумели, несколько женских голосов завели свадебную песню.

Вдруг сверху донеслось испуганное восклицание, потом ещё. И следом – пронзительный женский крик.

Князь и княгиня, разом повернувшись, смотрели наверх, не желая верить… Откуда-то послышался металлический звон. По лестнице, считая пролёты, катилось, бренча, какое-то блюдо.

Феодосия подняла руки, пошатнулась. Упасть ей не позволили сильные руки мужа.

Александр промчался мимо отца и матери вверх по лестнице.

– Федюшко! – прозвенел его отчаянный крик.

Но несмолкающий колокольный звон заглушил его.

Сверху, навстречу Александру, медленно спускался Феофан. Его лицо было белее белёной стены терема.

Спустя какое-то время Александр вдруг понял, что сидит на лавке, с краю одного из накрытых во дворе столов. Слуги с той же поспешностью, с которой эти столы накрывали, теперь всё с них убирали, уносили, уже не следя за аккуратностью, составляя одно блюдо со снедью на другое, иногда нечаянно выплёскивая немного вина из того или другого кувшина.

Один из старших слуг проговорил, проходя мимо сгорбившегося на скамье мальчика:

– Далеко-то не уносите. Глядишь, не свадьбу играть, а тризну-то править надобно будет…

Женский голос отвечал:

– Так знамо ж, не сегодня… Ах, а хлеб-то и пропадёт! Закаменеет… Вон какой знатный каравай свадебный испекли – куда ж его теперь?..

Эти слова, вообще все окружающие его звуки доносились до Александра как какое-то далёкое эхо, перебиваясь непонятным гулом. Он плакал, пытаясь подавить душившие его рыдания, и ничего не мог поделать.

– Увы мне, Господи! – глухо шептал мальчик. – Как же теперь? Как же, Федюшко! Брат мой дорогой! Лучше бы мне умереть с тобой вместе, чем жить на этом свете без тебя… Как же это?

Мальчик ещё ниже опустил голову. И не сразу понял, что на неё легла чья-то рука.

Над плачущим мальчиком стоял его отец, князь Ярослав. Его глаза тоже покраснели, но он не плакал. Только лицо, обычно подвижное, сейчас казалось каменным.

– Так вот, Саша! – произнёс князь непривычно хрипловатым голосом. – Давно ли вы с Фёдором вместе княжеский постриг приняли? Давно! Совсем ещё дети были. Я на вас надеялся. Теперь ты – одна моя надёжа. Всё один примешь…

Как ни убог был ночлег в заброшенном селении, он позволил дружине князя Александра отдохнуть и укрепить свои силы.

Пробудившись от тревожного сна, Александр вышел из избы и, прислонившись к её тёмной влажной стене, огляделся. Дружинники седлали коней. Небо вновь заволокли тучи, из которых, казалось, вот-вот либо заморосит промозглый дождь, либо посыплется тяжёлый, мокрый снег.

К Александру подошёл Сава, осторожно вгляделся в его лицо:

– Что, княже? Вновь занеможилось?

Александр покачал головой:

– Вроде нет. Или да? Может, вся немочь оттого, что уж очень погано было ехать туда, в то гнездо осиное, столько времени там прозябать… Почитай, всю зиму и всё лето в Орде прожили. И под конец, чтоб наконец договоры заключить да своего добиться, чуть не на пороге ханском отирался, смиренно ожидая, покуда ещё хан снизойдёт да меня примет… Легко ли было всё это терпеть? И ухмылку его косую наблюдать, и речи самодовольные слушать! Всё нутро наизнанку выворачивалось, а деться было некуда. Станет тут худо!

– Так стоило ли вообще ездить который раз в эту Орду? – насупился Сава. – Много ль пользы от того? А теперь вот так на душе гадко…

Александр глянул сверху вниз на старшего дружинника, усмехнулся, словно сомневаясь, впрямь ли верный Сава не понимает простых вещей или только прикидывается простаком.

– Так что, не стоило ездить? Надобно было дома остаться… Так? Остаться и ждать, покуда поганые на Русь волной не нахлынут, дома наши не пожгут, жён с дочерьми не изнасилуют?! Да?! Надо было ждать? И гордиться, что на поклон не пошёл, так, что ли, разумеешь, Савка? А?!

Сава лишь качал головой, надвигая на голову шлем-шишак, застёгивая его ремешок под подбородком.

– Не ярись, Александр Ярославич! Сам знаю, что опасно злить этого зверя. Только вот сколько ж мы будем бояться татарина? Они землю нашу тридцать с лишним лет топчут да разоряют. Над нами глумятся, ни веры нашей, ни обычаев не уважают! Дань собирают, рыщут аки волки ненасытные! Последний хлеб отнять готовы, а у кого и хлеба не осталось, того в полон забирают, либо жену, либо детей в рабство отдать велят! А мы терпим и терпим!

– И что, по-твоему, делать?

Александр заметил, что к их разговору давно прислушиваются другие дружинники, переглядываются и перешёптываются, делая вид, что продолжают возиться с лошадьми.

Видя это, князь начал испытывать бешенство, но подавил его, сумел сдержаться.

Сава между тем ответил:

– Я вот думаю: а не наелись ли уже поганые нашей покорностью? А не сыты ль уже нашей кровью? Может, за долгие годы они разленились, раздобрели на даровом? А коли так, то их ведь и сокрушить можно… Ты ж, княже, почитай, почти все земли русские вкруг себя собрал, русские люди за тебя горой встанут и на смерть пойдут. Ты ж и с какими только врагами не управлялся! И шведов одолел, и немцев чудской водицей напоил допьяна… Уж не слабее они татар. Может, стоило бы пойти всем единой силой на нехристев поганых? И лучше всем главы сложить, чем доле терпеть их!

– Славно говоришь! – Александр старался говорить ровно, но против воли всё сильнее повышал голос. – Так славно, аж сердце радуется. А главное, Сава: ты говоришь то, о чём я лет уже двадцать пять мечтаю, о чём сны сладкие вижу! Взять да и пойти войной на татар! Главу сложить, славу снискать… Самому куда как в радость. А Русь-то? Её-то куда девать? Взять и гордыни своей ради погубить?! Чтоб раздавили её татары, как некогда князей русских плененных… Не слыхал про то, а? Как они витязей наших в полон взяли и решили их крови не проливать. Милосердные такие… Связали всех пленных, на земле распластали, а на тела их помост уложили да на том помосте пировать сели. Победу свою праздновать! Всех подавили до смерти!

Бросив свои дела, дружинники собрались вокруг спорящих, слушали, угрюмо опустив головы. Никто не решился вмешаться. Но упрямый Сава всё ещё не сдавался:

– Тогда, Александре, князья русские врозь жили и воевали. Их одолеть порознь было легко. Но ныне-то ты Русь объединил.

– Ой ли? – Князь в ярости с такой силой ударил кулаком в стену избы, что от неё отлетели несколько щепок. – То-то к иному князю только спиной повернись… Да кабы и могли пойти все едино против поганых… Не одолеть нам их. Пока не одолеть. Всё равно, что супротив дикого табуна попереть… Так что унижаюсь я, Савушка, не от слабости своей и не от страха. Просто выхода иного нет. Пока нет. А что до пользы от нынешней поездки, так тут и раздумывать не о чем. Уговорил я хана не идти на нас войной, законом защищать веру православную, дань не увеличивать. Мало ли?

Собравшиеся впервые стали подавать голоса:

– Прав князь, что говорить!

– Прав.

– Умереть-то за други своя – в радость. А вот позор прияти…

– Прав Александр!

В это время кто-то из дружинников, прислушавшись, повернулся и посмотрел куда-то в сторону:

– Эй, глядите-ка: кто это там скачет?

Многие дружинники обернулись. Александр посмотрел через их головы – он был много выше даже самых рослых.

С той же стороны, откуда приехали они, по разбухшей от сырости дороге двигался всадник. Тускло блестела сталь кольчуги и шлема, целиком скрывающего голову.

– Не наш, – заметил Митрофан. – Бусурман какой-то.

– Откудова он здесь взялся? – удивился кто-то. – Едет-то со стороны Орды.

– Да мало ли их при татарах ошивается? Вон когда князь наш на пиру у хана был, и там послы папские тёрлись.

Между тем всадник подскакал ближе, немного не доехав до ночлежной избы, осадил коня, крупного гнедого жеребца, и, легко соскочив с седла, снял шлем.

Приезжему было на вид около сорока. Он был довольно высок ростом, тонок в талии, но широк и крепок в плечах. Этого не скрывала кольчуга. Лицо с немного резкими, но правильными чертами никак не могло вызвать неприязни. Щёки неплохо выбриты, но подбородок снизу обведён светлой полоской небольшой бороды. Коротко подстриженные волосы были так же белокуры, как у Александра.

Увидав приезжего, князь широко развёл руки:

– Вот встреча так уж встреча! Эрих?! Откуда же тебя принесло? Откуда тебя вообще приносит, когда и не ждёшь?

Несколько мгновений спустя они обнялись, как лучшие друзья. Могучие объятия Александра не смутили Эриха – он и сам сжал товарища не менее крепко. Потом, слегка отстранившись, проговорил с небольшим, но явным акцентом:

– До сих пор меня приносило к тебе не без пользы для тебя, Александр. А откуда я взялся, ты мог бы и догадаться.

Князь удивлённо смотрел на него:

– Я видел на пиру у хана послов из Рима, от папы. Но не шибко их разглядывал, чтобы не возомнили, будто у меня до них дело какое. Однако среди них тебя вроде не было…

– И быть не могло, – не без обиды заметил Эрих. – Ты ведь знаешь, у меня с ними ничего общего быть не может. Но в Орду я точно приезжал по поручению: от императора Византии.

– Как посол? – уточнил Александр.

– Да нет. Послом император едва ли отправил бы немца. Просто привозил подарки для великого хана, вместе с очередными уверениями в добром отношении, о чём и было письмо, мною привезённое. Сам знаешь, империя слабеет и ссора с Ордой императору совсем не нужна. Я приехал, когда ты уж собирался уезжать. Слушай: если ты едешь дальше, так я с тобой. Кое о чём поговорить надо.

С этими словами приезжий возвратился к своему коню, и, пока ловко вскакивал в седло, а Александр, с улыбкой глядя ему вслед, тоже садился верхом, один из молодых дружинников удивлённо спросил:

– Княже, а кто это?

Александр, разворачивая коня, расправил на плечах свой алый плащ. При этом он продолжал улыбаться:

– Это? Друг мой старинный. Эрих фон Раут, нынешнего магистра Ливонского ордена племянник.

Другой дружинник, тоже уже сидя в седле, изумлённо вытаращил глаза:

– Немец?! Из ливонцев? Как он может другом твоим быть, князь?! Али доносит тебе про ихние орденские дела? Так, что ли?

Всадники тронулись с места, взрывая грязь, вновь выехали на дорогу. Казалось, что за ночь рытвины на ней стали ещё глубже, а грязь жирнее.

Князь обернулся к тому, кто задал последний вопрос, и, отвечая, нахмурился:

– Ежели кто своих предаёт и на них доносит, то такой человек никому другом быть не может. Какой из предателя друг? Нет. С Эрихом мы дружны много лет, и он уж не раз и не два выручал меня. А что до дружбы с немцем, так он давно уже православную веру принял, стало быть, может быть другом моим, почему нет? Ливонский орден ему, само собой, пришлось покинуть. Хорошо, хоть не убили. А могли бы!

– Эти могли бы! – вмешался Сава, тоже успевший по-дружески обняться с Эрихом.

– А что ж тогда сей немец в твою дружину не пошёл? – удивился Митрофан. – Чай, пригодился бы.

Александр покачал головой:

– У нас же с его родичами то и дело распри да войны. А против своих он биться не станет. Вот и уехал. То у булгар служил, теперь вот у греков. Но нет-нет, да сводит нас судьба. Говорю же: не единожды от него помощь получал. Хотя Эрих и сам мне кое-чем обязан. Только да-а-вно это было!

Всадники тем временем поскакали через негустую рощу – здесь земля была твёрже и кони легче выбирали путь. Князь и Эрих ехали впереди, но не слишком оторвавшись от остального отряда. Они разговаривали, вернее, немец говорил, а князь с вниманием его слушал, временами прерывая вопросами. И по лицу Александра было видно, что он слушает с интересом и напряжением. Эрих по-прежнему говорил по-русски, несмотря на акцент, очень понятно.

Когда Сава, пришпорив коня, в какой-то момент почти поравнялся с друзьями, до него долетели слова фон Раута:

– Далее я их разговор не расслышал, но что о тебе они говорили, не сомневаюсь. И мне очень не понравилась эта фраза Мохаммеда-мурзы.

– Какая фраза? Ещё раз её повтори! – попросил друга князь.

Эрих очень серьёзно глянул ему в лицо:

– Он сказал: «Да, Искендер умеет убедить великого хана, не считаться с этим нельзя. Но, поверь мне, в этот раз их встреча была последней».

По лицу Александра пронеслась тень, он твёрже сжал поводья, но не натянул их. Конь, не понимая, чего хочет всадник, коротко заржал, нервно прядая ушами.

– Он точно так и сказал: «последней»? И назвал моё имя?

Эрих кивнул:

– Именно так. Я знаю татарский не хуже русского. Послу это необходимо. Если среди русских кто-то ещё говорит по-немецки, то татары, кроме своего языка, никаких иных не знают. Ты вон, я послушал, тоже складно на их языке высказываешься.

Александр сморщился:

– А куда же без этого? Значит, «последняя встреча»? А ты уверен, что они говорили именно обо мне? Искендерами зовут и многих из их племени, и иные из них – мурзы, мамелюки – имеют уделы далеко от удела великого хана и тоже на поклон к нему ездят.

Но рыцарь мотнул головой:

– Я проверил. Среди приезжих татар, допущенных к хану, в Орде не было в те дни ни одного Искендера. Нет, Александр, они говорили о тебе. Жаль, что я услыхал одну только фразу – они просто проходили мимо… Но это не всё, что я слышал. И папские послы вели себя подозрительно и шептались о какой-то вынужденной мере… И сам хан странно себя вёл, когда ты уходил.

Александр наконец резко натянул поводья. Его конь даже слегка вскинулся и не встал ровно, а нервно закрутился на месте. Дружинники позади князя тоже замедлили скачку или остановились.

– Говори прямо, – резко бросил князь. – Что такое ты заподозрил? Ну?

– Да то же, что и ты… – Фон Раут, поравнявшись вплотную, посмотрел товарищу в глаза. – Скажи правду: чувствуешь себя как? Вижу: ты не такой, как всегда.

Александр не отвёл взгляда:

– Такой, да не такой… Всю дорогу понять пытаюсь. Муторно мне, Эрих. То ли боль какая, то ли что-то иное… А ты… ты думаешь?..

– Думаю, что в Орде тебя могли отравить, князь. Я бы не поехал за тобой следом, не закончив там своих дел, но опасность очень велика. И если тебе худо, то я прав. Ты бы ложным страхам не поверил и хвори бы себе не придумал. Раз чувствуешь, то что-то и впрямь не так!

Лицо князя на миг словно сжалось, потом он в бешенстве дёрнул поводья и его конь взвился на дыбы.

Дружинники за его спиной ничего не понимали, но в тревоге тоже осаживали коней.

Кто-то крикнул:

– Княже, ты что? Что поделалось-то?!

– Ничего! – резко бросил через плечо Александр, успокаивая своего скакуна. И вновь обернулся к Эриху: – Но для чего? Для чего хану меня травить?

Немец покачал головой:

– А хану ли? Ты ведь тоже там был. И сам видел, что в Орде не всё так прочно. Не всем мурзам да ханам великий хан нравится, не все хотят его слушаться. Ему-то твоя крепкая власть на Руси выгодна – с нею и он силён. А другие? Да и не только татары там были.

Александр резко обернулся:

– Послы папские?

– А если?

Александр, вскрикнув, послал коня вперёд. Тот сорвался и понёсся между деревьями, почти не разбирая дороги, благо земля в роще делалась всё ровнее. Эрих и дружинники изо всех сил устремились следом. Наконец Александр вновь резко осадил скакуна. Так резко, что Эрих и мчавшийся следом Сава едва на него не налетели.

Обращаясь словно бы не к своему другу, не к Саве, не к дружинникам, а к самому себе, Александр произнёс:

– А ведь правда это! Правда… Они и прежде пытались, да лекарь мой греческий выручал – всегда с собой зелье против ядов всяческих возил. Умер он.

Эрих спросил, не скрывая напряжения:

– Сам умер?

Александр усмехнулся:

– А я почём же знаю? Эрих, но если ты… если мы с тобой правы, то отчего так медленно? Третий день ведь еду…

Фон Раут повёл плечом под стальным плетением кольчуги:

– Так ведь никому из них, кто б то ни был, не надобно, чтоб потом было точно понятно, кто это сделал.

Дружинники кольцом окружили князя, начиная понимать, что происходит нечто неладное. Сава тихо спросил Эриха:

– Об чём вы толковали-то? А, друже?

Но Эрих ответил вопросом на вопрос:

– Сава, ты ведь, помнится, тоже по-татарски разумеешь?

– А то? – обиделся тот. – Не впервые с князем в Орду ездил, да и по другим делам приходилось на их косоглазом языке речи вести. А что?

– Поедешь со мной назад?

– К татарам? – недоуменно уточнил Сава. – Чего ради?

– Вы что там затеваете? – обернулся к ним князь. – Куда ехать собрались?

Сава кивнул на Эриха:

– Вот друг наш зачем-то в Орду вернуться зовёт.

Александр вопросительно перевёл взгляд на немца.

– Если мы правы, – проговорил Эрих, – то помочь тебе возможно, только если узнать, что был за яд и чем можно от него спастись. Сам сейчас сказал: прежний твой лекарь знал снадобья всякие от ядов. Вдвоём мы, может быть, сумеем вызнать…

Сделав над собою усилие, князь рассмеялся, опустив руку на плечо товарища:

– Брось! Может, мы всё это придумали! Знаешь, бывает такое… Вроде всё со мной хорошо. А со страху и впрямь помереть можно!

Он снова натянул поводья, стремясь на этот раз развернуть коня к прежнему пути. Но внезапно на его лицо набежала тень, он пошатнулся в седле. Сава вовремя успел подхватить готового упасть князя.

Под испуганные и недоумевающие возгласы дружинники Александра осторожно сняли его с седла, усадили возле древесного ствола. Эрих расстегнул ремешок под подбородком друга, осторожно снял с него шлем. Волосы князя были мокрыми от пота. На миг у него закатились глаза. Потом он пришёл в себя, но, похоже, не сразу различил лица окружающих.

– Кажется… – Видно было, что говорить ему приходится, делая над собой усилие. – Кажется, ты прав, друг! Но стоит ли тебе рисковать ради такой смутной надежды? И ещё Саву с собой зовёшь?

– А я бы и сам с ним поехать вызвался! – сердито встрял дружинник. – Если действительно мы помочь сможем.

Александр нахмурился:

– Это – большой риск. А я не хочу, чтобы вы рисковали.

Эрих сморщился.

– Разве мы не воины? И разве рисковать будем впервые?

Двор княжеского терема был полон людей. Всё это – воины, в кольчугах, в шлемах, при оружии. Вблизи топтались осёдланные кони, привязанные поводьями к перилам лестниц, к специально вбитым в землю столбам. Толпа гудела, но не было слышно ни беспорядочного шума, ни выкриков. Народ явно был настроен серьёзно. Слышались лишь отдельные громкие возгласы:

– Князь! Князь идёт…

– Видать, вот-вот уже выступаем.

– А и пора! Проучить пора ливонцев с меченосцами…

Князь Ярослав Всеволодович прошёл через своё дворище в сопровождении боярина Фёдора Даниловича, тоже облачённого в кольчугу и шлем.

Воины, приветствуя князя, разразились одобрительными возгласами. Он замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Огляделся, затем поднялся на крыльцо одной из теремных пристроек и, возвысив голос, обратился к своим воинам:

– Ну что, други? Готовы ли в бой? Готовы ли пойти со мной и вразумить ненасытных врагов?

Из толпы вновь, теперь уже куда громче раздались крики:

– Готовы, княже!

– Давно пора!

– Они на наши земли покушаются, так пора уже нам их землями овладеть!

Толпа подхватила громом нестройных криков.

Князь поднял руку, и рёв толпы смолк. Ярослав вновь возвысил голос:

– Нет, братья! Мы с вами православные! Нам чужой земли не надобно, мы не станем её отбирать. А вот своей земли никому не отдадим. Ни пяди её! Обнаглел орден меченосцев, выбора нам не оставил! Вот уж год, как изменники-бояре во Пскове, не спросясь князей, заключили союз с немцами, крестоносными захватчиками земель русских. Продался изменникам за их злато и сам посадник новоградский Твердила Иванович, и бывший тысяцкий Борис. Покусились они поднять народ псковский да новгородский противу князя, однако не искусил дьявол русских людей, не стали те души свои православные продавать да к крестоносцам переходить. Тогда изменник Твердила и вся Борисова свора убежали к немцам.

Толпа разразилась новым яростным рёвом:

– Вешать изменников!

– Русский, врагу продавшийся, уж не русский!

Снова князю пришлось призывать свою дружину поутихнуть, но теперь шум до конца не угас, так что Ярославу пришлось уже изо всех сил перекрикивать толпу:

– Давно уж не даёт нам житья этот самый орден меченосцев, всё время грозит землям русским, нападет на них и разоряет. А ныне с помощью изменников-бояр меченосцы захватили крепость Изборск. Воины псковские отбили её. И всё же без помощи большой рати врагов не одолеть – слишком они сильны и многочисленны. Так пойдём же и докажем раз и навсегда, что покушаться на наши уделы никому не дозволено!

Воины отвечали новым восторженным рёвом.

– Будьте готовы! – закричал князь. – Через час выступаем.

И сбежав со ступеней, заспешил дальше. На ходу, обернувшись, спросил боярина Фёдора:

– Так что думаешь, боярин Фёдор? Можно ли с собой в боевой поход взять сына? Выдержит он? Поход-то будет долгий и тяжкий…

Боярин Фёдор в ответ усмехнулся:

– Да ты погляди на него, князь-батюшка! За последний год Александр Ярославич самое малое на полголовы выше сделался! В четырнадцать годов ростом уж многих взрослых ратников твоих превосходит. А силища какая! Я с ним уж и шутейных боёв опасаюсь: так приложит – мало не покажется!

Князь, очень довольный, рассмеялся:

– Да вижу я, вижу! И в учении способен оказался, и святой отец его не бранит – говорит, хоть и боевит отрок, но от благочестия не отступает… Значит, можно его в битву брать. А друзей его? Как думаешь?

Боярин пожал плечами:

– А что? Отроков молодой князь набрал себе под стать. Да ты почти всех знаешь, княже… И почти все они кто на два, кто на три года Александра старше, так что воины уже умелые. Яшка Полочанин, ловчий, тебе известен. Балагур, шутник, но что мечом владеет, что из лука стреляет – аж мне, старому, завидно. Гаврила, новгородец, из простых ратников, однако же уважают его, больно искусен в стрельбе, а верхом так лучше всех! Сбыслав ещё есть, тоже здешний. Тот, хоть ему ещё осьмнадцати не минуло, здоров, что твой бык! С ним только Александр справиться и может, он-то не слабее. Я видел, как они на топорах бились, так аж сердце зашлось! Что тот, что другой тем топором человека напополам перерубит, вот не вру! Саву, друга сына твоего Александра, ты тоже знаешь давно.

– Не помню, – смутился князь.

– Да помнишь! – настаивал боярин. – Когда князь Фёдор, старший твой сын, Богу душу отдал, ведь как убивался по нём Александр! Тогда-то и сдружился с сыном одного из воинов новгородских, Савой. Крепко они дружны, и Сава – тоже воин хороший. Он двумя годами старше Саши.

Разговаривая, князь и боярин прошли через дворище и, миновав его, вышли на площадку позади терема, где в это время шёл настоящий бой, хотя и потешный.

Четырнадцатилетний Александр, действительно не по годам высокий и могучий, один бился с несколькими молодыми ратниками своей собственной, пока небольшой дружины.

– Вот они, богатыри молодого князя! – проговорил боярин Фёдор с такой гордостью, будто все эти отважные юноши были ему сыновьями.

Но с наибольшим восхищением старый наставник смотрел всё-таки на юного князя. И тот вполне оправдывал его восхищение.

Юноши нападали на него с разных сторон, орудуя уже не деревянными, а настоящими мечами, но он, используя щит и свой меч, отбрасывал противников одного за другим с такой силой, что некоторые из них падали, не удержавшись на ногах.

Один из молодых людей, немногим старше Александра, напал сбоку и, выбрав удачный момент, выбил у юного князя меч.

– Я победил! – задорно закричал юноша.

– Ой ли?

И Александр ударом щита поверх меча в свою очередь обезоружил воина, а затем, изловчившись, ловко подхватил с земли свой меч.

– Ай, ловок! – воскликнул побеждённый, кажется, радуясь победе друга больше, чем тот обрадовался сам.

– И ты молодец, Ратмир! – ответил Александр. – Ты один только и сумел у меня меч выбить…

– Так ты ж его тут же себе и вернул!

– Ну, держись, князь!

И на Александра неожиданно, вдруг вывернувшись из-за спин его дружинников, набросился мальчишка лет десяти, ловко орудуя довольно тяжёлой пикой. Александр сделал вид, что отступает, но потом так же ловко обезоружил и этого «богатыря».

– А Ратмир – это ведь из слуг княжеских? – спросил боярина Фёдора Ярослав Всеволодович.

– Ну да, – кивнул тот. – Из слуг. И что с того? Он князя, как себя, любит, а воин из него выйдет самый наилучший. Не боится ведь вообще ничего!

– А малец откуда взялся? – улыбнулся князь, с интересом наблюдавший за схваткой.

– Этот? – Фёдор Данилович смущённо поморщился. – Да это же внук мой, Мишка! Хоть сто раз ему тверди, что рано он за взрослое оружие берётся, так нет – лезет, и всё тут!

В это время Александр, обернувшись, наконец заметил своего отца и боярина и махнул рукой юным воинам, чтобы те прекратили потешную битву.

– Здрав буди, князь-батюшка!

– Здрав буди, сыне! – Ярослав, подойдя, обнял сына. Затем кивнул его ратникам: – Здравы будьте, богатыри-дружиннички! Готов ты в битву, Александр, как я вижу!

Александр не сумел скрыть радости:

– Берёшь меня в поход?

– Беру, – кивнул Ярослав. – Пора уже. И дружину свою бери.

Юноши радостно переглядывались, толкая друг друга локтями.

Александр обернулся к ним:

– Слышали? Нынче ж чтоб готовы были! Сбыслав, ты топором вооружись, тогда супротив тебя никто не справится. Ратмирушко, Гаврило, Яша, мечи наточите, чтоб железо, как хлеб, резали. Сава, ты со мной рядом будешь, прикроешь, если что. Я быстроту твою знаю.

– А я?! – живо подскочил к юному князю десятилетний внук боярина Фёдора.

– А тебе в настоящий бой рано, Миша, – кладя ему руку на плечо, возразил Александр.

– Почему это рано?! – вознегодовал мальчик.

– Потому что рано! – вместо Александра проговорил боярин Фёдор. – Погоди, ещё навоюешься… Мира на Русской земле, похоже, долго не будет!

– Де-едушка, дозволь! – взмолился мальчик.

Но его уже никто не слушал. Юноши спешили исполнить приказание Александра, а сам он уже шёл рядом с отцом назад, к городищу.

Вскоре на звонницах нескольких храмов стали мерно ударять колокола. Набат извещал о боевом походе.

Победа над меченосцами не только прекратила надолго их набеги на новгородские земли и на Псков, но и укрепила власть князя Ярослава в Новгороде. Как ни любили новгородцы свою волю, своё вече, свои права, но в необходимости твёрдого и отважного правителя наконец-то убедились. Конечно, здесь Ярослав Всеволодович ничуть не обманывался. Он отлично понимал, что некоторое время спустя неугомонные вольнолюбцы примутся за старое. Однако сейчас от них не было никакого беспокойства, и князь искренне этому радовался. Тайком он признавался только любимой жене да ещё Александру, что порой опасается буйства новгородского веча сильнее, чем татарских набегов. А уж ливонцы да меченосцы, в сравнении с его крикливыми и жадными боярами да купцами, казались и вовсе не страшны.

Кроме того, Ярославу хватало дел и забот, и он был рад, что можно заняться этими делами и заботами, не думая ни о чём другом.

Но главное, после этой битвы Ярослав Всеволодович укрепился в уверенности, что его сын Александр уже настоящий воин, более того – настоящий богатырь и у него есть им самим собранная настоящая боевая дружина. А это дорогого стоило.

Со времени того сражения прошло немногим более года.

Утром тёплого весеннего дня князь стоял в своей оружейной палате, возле струганого стола, на котором были разложены новенькие, блестящие доспехи, лежали несколько шлемов, пара боевых топоров, несколько мечей.

– Кольчуги новые, что ты, светлый князь, заказывал, Василий Тимофеевич обещался к завтрашнему вечеру тоже доработать, – деловито говорил один из подмастерьев, паренёк лет шестнадцати. – На кольчугу, сам знаешь, времени-то немало тратится.

– Знаю, Панкратку, знаю! – усмехался Ярослав. – А не забыли ль вы, что я наказывал для князя Александра новую кольчугу сработать?

– Как же про то забыть? – удивился Панкрат.

А второй подмастерье, годом помладше, широко разулыбался:

– Такую кольчугу кузнецу сделать – честь большая! Василий Тимофеевич вчера её мастерил да приговаривал: «Точно Святогору-богатырю куём! Никогда такой большой не делал…»

Князь, очень довольный этим замечанием мальчика, засмеялся:

– А кто знает? Может, Святогор и выйдет? Вон ему шестнадцати не сравнялось, а он уж меня чуть не на голову перерос! Был бы я ростом мал, так ведь тоже мало кому в дружине уступлю… Ладно, сделали, и слава Богу! Василько – кузнец знатный, во всём Великом Новгороде второго такого не найдёшь.

Панкрат с важностью кивнул:

– Это так оно и есть, княже! А люди знающие говорят: и не только в Новгороде. Кольчуг таких, как Василий Тимофеич куёт, и в самом Царьграде делать не умеют! Звёнышко к звёнышку – иголки не просунешь!

– Так и быть должно! – воскликнул князь. – Разве ж грекам столько, сколь нам, воевать приходится? Ладно, подмастерья, ступайте в свою кузницу. Мечи в сундуки и слуги сложат.

И добавил вполголоса, покуда мальчики, поклонившись, шли к дверям оружейной:

– Да как бы тут же и доставать не пришлось!

Выйти кузнечные подмастерья не успели. Растолкав их почти в дверном проёме, в оружейную ворвался воин в забрызганных грязью доспехах и одежде.

– Куда ты, воевода, куда? – кричал, не поспевая за ним, княжий слуга. – Занят князь! Дай хоть доложить-то…

Но приезжий не слушал.

– Великий князь! Ярослав Всеволодович! – С ходу воин остановился, едва не наткнувшись на стол с оружием. – Не откажи – прими челобитную!

Ярослав, кажется, не был очень удивлён. Однако, понимая, что этот вестник прибыл с нерадостной вестью, сделался мрачен.

– Почто так врываешься, воевода Ростислав? Что стряслось?

Воевода с трудом перевёл дыхание. Отёр с лица пот и грязь тыльной стороной ладони. И вытащил из-под кольчуги, на которую был наброшен распахнутый кафтан, слегка смятую трубку бумаги:

– Я к тебе скачу от самой Старой Руссы, княже! Бесчинствует на наших землях литва окаянная! Жизни от них не стало.

– На мгновение он умолк, и князь поторопил его:

– Говори, говори! Почто замолчал-то?

– Многое ты наверняка уже знаешь, великий князь. Разорили литовчины всю нашу вотчину. Князя Полоцкого Брячислава из его удела изгнали, он вот уж год, как в Торопце ютится. Сёла русские разоряют одно за одним. Даже в полон уводить стали, что твои татары! А третьего дня напали на Старую Руссу. Большой ратью пришли, много русской кровушки пролили!

Ярослав с такой яростью ударил кулаком по свободному краешку стола, что сложенные на нём мечи зазвенели. Один из мечей даже упал, воткнулся в пол и задрожал, как попавшая в цель стрела.

– Литовцы взяли Старую Руссу?! – взревел князь. – Совсем страх потеряли?!

– Нет, великий князь! – резко возразил воевода. – Не осрамились мы перед Богом и перед тобой. Отбили их от города, хоть они трижды на приступ шли. Нагло пёрли, однако же дрогнули. Литва не немцы, в битве не так тверды, да и храбрости у них маловато. Пришлось наглым литовчинам отступить. Но, отступая, они кричали, что вскоре вернутся. Мы хотели было в погоню пуститься – они ведь на юг отступают, там места болотистые – быстро не уйдёшь. Но мало нас. А ну как мы город покинем, а тати окаянные в обход вернутся, и что тогда со Старой Руссой станет? Вот я и прискакал к тебе с челобитной… Помоги! Проучи недругов, чтоб не лезли они к нам более!

Ярослав с силой вырвал свиток у воеводы, развернув, принялся читать. Затем бросил сквозь сжатые зубы:

– Думаешь, значит, Ростиславе, недалеко они отступили?

– Думаю, нет. Может, и не собираются возвращаться в свою крепость. Хотят только, чтоб мы успокоились. А сами вновь нападут вот-вот. Вишь ты, нагло вопили: мол, куда вам деваться, всё едино ваш город возьмём! Покуда пытались на стены влезть, герб свой поганый нам на ворота привесили! Я сорвал, да вот – тебе привёз. Чтоб знал ты, как они обнаглели!

Воевода кинул на стол, поверх оружия скомканный кусок разрисованной ткани. Ярослав, схватив его, не расправляя, подкинул вверх и, пока тряпка взлетала, вырвал воткнувшийся в пол меч и на лету разрубил вражеский герб на три лоскута. Один из них отлетел к дверям, и его подхватил входящий в палату князь Александр.

Он и вправду стал уже совсем огромного роста и могучего сложения, настоящий богатырь. Чтобы войти через не такие уж низкие двери, ему потребовалось не только пригнуть голову, но и самому нагнуться.

– Что стряслось, князь-батюшка? Я снизу голос твой услыхал. Заспешил узнать, об чём гневаешься, вхожу, а тут тряпки какие-то летают… Ты что – остроту меча нового проверяешь? Так Василько-кузнец тупых мечей не куёт!

– Не до шуток, сыне! – с той же яростью в голосе отвечал князь. – Вновь нам с тобой в поход сбираться надобно.

Александр не удивился. Только спросил, пытаясь рассмотреть кусочек рисунка на обрывке ткани:

– Немцы?

– Литва.

– Понятно! Когда отправляемся, батюшка?

– Нынче же. Скликай дружину свою, а я своей приказ отдам.

Александр кивнул:

– Мы не задержимся.

И вновь пригнувшись, вышел.

Воевода Ростислав не ошибся в своём предположении.

Посланные Ярославом разведчики вскоре донесли, что севернее Торопца сквозь заболоченную рощу скачет литовская рать. Её нетрудно было увидать издалека. Половина деревьев стояли в воде, и брызги летели от всадников в разные стороны. Впереди отряда скакал литовский князь в богатых рыцарских доспехах.

Ехали воины, не спеша, уверенные, что никто их приближения не видит.

Но вот их догнал стремительно скачущий всадник, тоже в литовских доспехах. Настиг отряд и, торопя коня, догнал князя и нескольких едущих впереди рыцарей.

– Скорее! – кричал он. – Нужно ехать скорее! Князь!

Тот обернулся:

– Что такое?

– Русские нас догоняют!

Князь довольно ухмыльнулся:

– А! Ухватили приманку! Ну, сейчас мы их прямо здесь и утопим, а потом вернёмся, и город будет наш!

Но догнавший отряд разведчик отчаянно замотал головой:

– Нет! Это не отряд из Старой Руссы… Скачет очень большая рать. Это – князь Ярослав Новгородский со своим могучим сыном. С ними нам не справиться!

– Вот как… – Предводитель нахмурился. – Ярослав…

Несколько мгновений литовский князь раздумывал, потом махнул своим рукой:

– Едем быстрее! Быстрее! Отряду подтянуться!

Литовская рать довольно быстро собиралась густыми рядами, однако ехать через заболоченный лес было нелегко. В некоторых местах, пытаясь послать коней вскачь, всадники увязали, их кони спотыкались, и приходилось сдерживать скакунов, искать более твёрдые места.

Между тем солнце стояло уже низко, близился вечер. И когда косые солнечные лучи, будто рыжие лезвия, пронзили лес, уже довольно близко прозвучал и далеко разнёсся звук рога.

– Это они! – закричал кто-то из литовцев.

Какое-то время отряд ещё пытался уйти от погони, но, когда между стволов показались тёмные ряды преследователей, литовский князь приказал развернуться.

Русские волной налетели на захватчиков, и завязалась жестокая сеча.

Литовцы вновь попытались отступить, но их окружили. Ярослав Всеволодович замахал рукой литовскому предводителю, и тот, развернув коня, поскакал ему навстречу. Как на рыцарском турнире, их кони сшиблись грудь в грудь. Хрипя, осели на задние ноги, сплетаясь передними. Ярослав мечом снёс шлем литовца, и тот, оглушённый, зашатался в седле, потом рухнул с коня, вздымая тучи брызг. Когда русский навис над ним, занося меч, привстал на локте левой руки и поднял правую.

– Сдаюсь! – прохрипел он на ломаном русском. – Я знает – ты не убиваешь пленных!

– Не убиваю, – признался Ярослав. – Но очень хочется…

– А я никому не сдаюсь! – Второй предводитель литовского отряда тоже развернулся и в бешенстве послал коня вперёд. – Эй, князь Александр!

– Я здесь! – охотно отозвался юный богатырь и, как ранее его отец, поскакал к неугомонному врагу.

Тот замахнулся на скаку боевым топором, однако меч Александра с лёту разрубил топорище и, продолжая направление удара, рассёк врага от плеча до самого седла. Бездыханное тело свалилось в воду, которую и без пролитой крови закат уже окрасил в алый цвет.

Видя гибель своих предводителей и понимая, что они окружены, литовцы побросали оружие.

– Вы чего ж делаете, тати безголовые! – возмутился богатырь из Александровой рати, могучий Сбыслав. – Почто оружие топите? Нам что, нырять за ним?! Давайте его сюда! Сюда, сюда! Не то сами за своими мечами да топорами в болото полезете!

Литовцы, не понимая русской речи, тем не менее догадались, что возмущает русского богатыря, и начали, разоружаясь, передавать оружие русским.

К князю Ярославу подъехал один из его сотников:

– Всё, княже! Разбили мы их наголову… Правда, многие и разбежались. Темнеет уже. А кругом – лес. Но побили мы их немало. Лошадей только изловили сотни три, значит, стольких, надо думать, и порубили.

– А мы скольких потеряли? – спросил Ярослав Всеволодович.

– Десятерых, если только верно сочли… Что прикажешь делать?

– Наших убитых в сёдла погрузить, а литовчинов пускай свои подбирают да хоронят. Александре! Останься с пленными и проследи, чтоб мёртвых из воды вытащили да закопали. Костры сложите, чтоб видно было. Утром догонишь меня. Князя их пленённого я с собой заберу.

– А ты куда, батюшка?

– В Смоленск. В русском городе власть русскую восстанавливать. И дань с литвы собрать. Не всё ж им нас грабить! Утром догонишь меня.

– Как прикажешь. А оттуда – домой?

Ярослав улыбнулся:

– Домой. Однако дорогой в Торопец заедем. Отдохнуть, в храме помолиться. Поход-то получился нелёгкий.

Дружинники Александра окружили сбившихся в кучу литовских пленных, между тем как их связанного предводителя усадили в седло, и повели коня следом за конём князя Ярослава.

Молодые дружинники с торжеством тащили собранное в охапки добытое в бою оружие.

Ярослав Всеволодович и Александр Ярославич ехали бок о бок впереди дружины. Ещё загодя, едва их завидев, жители города распахнули перед ними ворота. Вся округа огласилась радостным колокольным звоном.

– Радуется нам град Торопец! – сказал Александр. – И им, чаю, от литвы житья не было!

– Не только в этом дело, Саша! – усмехнулся Ярослав Всеволодович. – Ведь княжит-то ныне в Торопце князь Брячислав Василькович. Его литовцы с престола полоцкого согнали, он здесь себе приют нашёл, со всем семейством и несколькими боярами, что ему преданы остались. Ему ль теперь не радоваться!

– Так он, значит, вернётся к себе в Полоцк? – спросил Александр.

– Уж не знаю! – Ярослав Всеволодович после новой большой победы явно был настроен весело. – Думаю, попробует, хотя на большой престол всегда охотники находятся. Главное, что теперь там – снова русская земля, сыне. Не отставай, не отставай! Так рядом в город и въедем. Пускай видят, что теперь мне есть кому престол новгородский передать.

Александр удивлённо посмотрел на отца:

– Передать престол? С чего это?

– Я так решил. – Ярослав глянул на сына серьёзно, хотя в его глазах пряталась улыбка. – Ты в двух больших битвах доказал, что княжить не менее моего достоин. А я от несносных новгородцев давно отдохнуть хочу!

– Да полно! Отец… – Александр пришёл в недоумение.

– А то ты не слыхал, сыне? – рассмеялся князь. – Меня на княжение в Киев зовут. Вот и отправлюсь, а на стол новгородский тебя посажу.

Дружина въехала в распахнутые ворота. Толпа празднично разодетых горожан расступилась. Отовсюду слышались радостные возгласы. Под перезвон колоколов навстречу князьям вышли священники в праздничных ризах и князь Брячислав.

Ярослав и Александр спешились. Их коней тотчас взяли под уздцы княжеские слуги.

Священник, не сдерживая радостной улыбки, благословил приехавших. Те в ответ низко поклонились. Следом за князьями сёдла покидали и ратники.

– Здрав буди, князь Ярослав Всеволодович! – С искренней радостью Брячислав обнял великого князя. – А этот великан кто же? Неужто сын твой Александр уже таков?

– Таков и есть! – воскликнул Ярослав. – И воин не хуже меня стал! Сыне, обнимись с князем!

Александр не без смущения принял дружеские объятия Брячислава.

Толпа между тем продолжала шуметь. Волнуясь, она увлекала князей к широко раскрытым воротам княжеского двора. Хоть сам терем и был достаточно скромен, куда проще новгородского и переславского княжеских теремов, но видно было, что князь Брячислав твёрдо вознамерился встретить и принять Ярослава и его сына как можно торжественнее. Двор заполняли немногочисленные бояре и слуги.

Навстречу гостям вышли и родственники Брячислава. Первой подошла и встала позади мужа княгиня, статная, красивая женщина лет тридцати. Следом показалась девочка, наспех поправлявшая на голове зелёный цветастый платок.

– Гостями моими будьте! – Брячислав вёл Ярослава под руку, глядя то на него, то на слегка отставшего от смущения Александра. – Вот дом мой. Хоть и тесноват, вам в нём лучшее место отвожу за одну честь принять вас! Это княгиня, жена моя любезная. А это – моя дочь, княжна. У тебя, Ярослав Всеволодович, сын Александром наречён, а моя дочка в крещении Александра.

Княгиня и княжна, сделав каждая шаг вперёд, низко склонились перед гостями. Потом обе выпрямились, и тут князь Александр рассмотрел юную княжну – она оказалась очень близко от него. И юноша внезапно понял, что его смущает её взгляд.

Александре (об этом Ярослав уже сказал сыну) должно было вот-вот сравняться одиннадцать лет, но даже сейчас легко было понять, что девочка растёт красавицей. Когда она выпрямилась после поклона, её озорные синие глаза встретились с глазами князя Александра. На какой-то момент оба перестали видеть всё и всех остальных: он видел её, она – только его…

Потом в трапезной княжьего терема дружно пировали хозяева и гости. Поднимались чары, кто-то что-то говорил. Но Александр не слышал ничего и почти ничего не видел. Перед ним всё время было личико юной Александры, хотя её в палате не было – она ушла…

Ярослав Всеволодович наклонился к сыну, шепча ему на ухо:

– Ну так что же? Сосватать или как?

– А?! Что?! – вдруг пришёл в себя молодой князь. – Кого?..

– Княжну маленькую. Если понравилась, так и сосватаю за тебя. Хочешь?

Александр ошеломлённо смотрел на отца. И не справившись с собой, прошептал в ответ:

– Хочу… Стой, батюшка! А она? Она-то захочет ли? Супротив её воли не стану!

Князь Ярослав улыбался:

– Да что ты понимаешь! Только воевать пока и научился! Или не видел, как она на тебя глядела?

Александр совершенно искренне возмутился:

– Всё я понимаю! А она… мала же ещё…

Но отец, то ли после не единой уже выпитой чары, то ли просто от доброго настроения, продолжал подшучивать над смутившимся сыном:

– Да уж зато ты велик не по годам! А девицы, чтоб ты знал, сыне, куда скорей нас взрослеют… Ладно, думай. Только учти: престол новгородский я действительно тебе передать собираюсь. Нынче же! А значит, с женитьбой тебе тянуть никак нельзя.

На ночлег разошлись поздно. Александру отвели небольшой покой на втором этаже терема. Это была скромная комната, украшенная лишь двумя резными ларями да креслом с сиденьем, обтянутым вытертой серебристой парчой.

Против кровати висела нарядно убранная восковыми цветами божница, под которой теплился огонёк лампады.

Александр, войдя в эту комнату со свечой в руке, поставил свечу на ларь, стоявший возле закрытого ставнем окошка. Потом молодой князь скинул кафтан и взялся за свою сложенную возле постели сумку. Он достал оттуда книгу и, усевшись на постель, открыл её.

Ему почему-то никак не удавалось справиться со странным волнением, которое появилось, едва он взглянул в синие глаза княжны Александры. Он надеялся, что чтение его успокоит. По крайней мере, прежде всегда успокаивало.

Постепенно он действительно увлёкся книгой. И не заметил, как дверь за его спиной открылась. Вдруг юноша увидал тень на своей постели и вскинул голову. Рядом стояла княжна Александра, тоже держа зажжённую свечу.

Поймав взгляд гостя, девочка смущённо попятилась.

– Ты? Ты, княжна? – Изумлённый юноша не знал, что сказать.

Но и ей трудно было заговорить. Она едва не уронила свою свечку, потом сообразила, что надо поставить её на стол, рядом со свечой, что недавно поставил Александр. Две свечи оказались так близко, что текущий по одной из них воск соприкоснулся со струйкой воска на другой свече.

– Ты что тут делаешь? – наконец опомнившись, спросил Александр. – Тут ведь мужская половина.

Девочка подняла на него глаза:

– Мы тесно живём, князь. После того как принудили нас из Полоцка уехать, здесь, в Торопце, пришлось ещё две семьи боярские к себе пустить, не то б они без крова остались. Вот и не соблюдаем всего этого так строго. Ты как раз в моей светёлке ночуешь…

– Прости! – искренно огорчился он. – А как же ты?..

– А я с матушкой. Но мы очень рады, что тебя с твоим батюшкой принимаем! – спохватилась вдруг княжна. – А… А что ты читаешь? Что за книга такая?

Александр оживился. Взяв книгу, протянул её девочке:

– Это – «Александрия». Моя любимая книга. Я её ещё, когда маленький был, читал и теперь перечитывать люблю.

– «Александрия»? – переспросила заинтересованная девочка. – Это что ж? Книгу зовут, как нас с тобой?

– Да. – Александр решился улыбнуться и тотчас, к досаде своей, густо покраснел. – Это книга про героя великого. Его звали Александр Македонский. Из греков он, из земли Македонской. И свою землю защитить умел от врагов множества, и сам, став царём, многие и многие земли завоевал. Великим был государем.

– Правда? – Глаза девочки блестели в свете свечи. – А долго ли жил?

– Недолго. И до сорока годов не дожил. Но побед одержал, как за три жизни! Хочешь, я тебе эту книгу оставлю? Прочитаешь, после мне вернёшь.

– А ты ещё приедешь?

Александра не сумела скрыть радости. Он это увидел и разволновался ещё сильнее.

– Захочешь – приеду.

– Захочу.

Девочка произнесла эти слова так решительно, что сама тотчас испугалась своей решительности. В свою очередь, она залилась краской и рванулась к двери.

– Стой! – вскочил с постели Александр.

Она замерла в дверях, уже переступив порог:

– Что?!

– Книгу возьми…

Он бросился за нею, протягивая книгу, в волнении не видя низкой притолоки, и от всей души ударился об неё головой.

– Ай! Да что ж я…

Девочка, не удержавшись, прыснула от смеха. Но Александр и не думал обижаться. Наоборот, он тоже засмеялся.

Так они и стояли по две стороны двери, с двух сторон держась за одну книгу, и смеялись задорным, почти детским смехом.

Пламя двух соединившихся восковыми потёками свечей тоже соединилось. Двойная свеча горела одним высоким языком колеблющегося огня.

А поутру перед раскрытыми воротами Торопца собрались дружины князя Ярослава и князя Александра. Спеша домой, многие дружинники сразу повскакали в сёдла.

Сам Ярослав Всеволодович держал коня под уздцы и оглядывался, ища глазами сына. Увидав, нетерпеливо окликнул:

– Александре! Что ж ты не спешишь? Нам ехать пора. Мне ж перед отъездом в Киев тебе престол передать надобно. И других дел хватит. Давай-ка в седло.

Но юный князь покачал головой:

– Батюшка-князь, погоди, не торопи… А если так надо, то езжай. Я догоню.

– Да куда ты? – крикнул ему вслед Ярослав.

Но Александр убежал, ведя за собою своего вороного красавца-коня, не садясь в седло. По другую сторону городской стены он остановился, потому что нашёл то, вернее ту, которую искал.

Юная княжна Александра сидела в траве, перебирая на коленях цветы. Подняла голову, увидев князя, улыбнулась.

С неожиданной для самого себя отвагой Александр подошёл и погладил её плечо:

– Прости, что разлучаемся. Ехать нам надо.

– А ты не печалься! – продолжая улыбаться, отвечала девочка. – Господь милостив. Я нынче сон видала…

– Какой?

– А что мы с тобой вновь встретимся и уж не разлучимся. Скоро встретимся. Верь!

Потом она, вскочив и залившись смехом, бежала по склону холма, на ходу оборачиваясь, махала ему рукой. Он бежал за нею и тоже смеялся, хотя чувствовал, что на самом деле ему хочется позорно, по-детски расплакаться. Всё что угодно он, кажется, отдал бы, чтобы не разлучаться сейчас с этой девочкой…

Издали слышен был стройный колокольный звон, которым провожали князя Ярослава и его дружину благодарные жители Торопца.

Площадь перед храмом Святой Софии Новгородской до отказа была заполнена людьми. Здесь и бояре, и воинство, и купцы, и великое множество простого люда.

На ступенях храма князь Ярослав Всеволодович медленно подошёл к своему сыну князю Александру. Тот опустился перед отцом на колени, но из-за своего богатырского роста казался лишь на голову ниже его.

Ярослав осенил сына крестом и заговорил, кажется, не слишком громко, однако площадь, до того полная нестройного гомона, а в этот момент вдруг разом погрузившаяся в тишину, слышала каждое слово:

– Только что на вече я объявил тебя, сыне, великим князем новгородским… Ныне же благословляю тебя на княжение. Будь достоин имени и рода Мономашичей. И не посрами моего меча!

С этими словами Ярослав обеими руками протянул сыну свой меч в дорогих ножнах. У толпы на площади вырвался единый вздох.

Александр принял меч, тоже в обе руки, прижав его к груди, поднялся с колен, наполовину обнажил стальное лезвие, поцеловал, затем осенил себя крестом, держа меч в левой руке, так что его рукоять оказалась поднята, как благословляющий огромную толпу крест.

Юный князь низко поклонился отцу, а Ярослав, положив руки ему на плечи, неожиданно не одолев дрожи в голосе, произнёс:

– Крест будет твоим хранителем и помощником, а меч – твоею грозою! Бог дал тебе старейшинство между братьями, а Новгород Великий со времени князя Рюрика – старейшее княжение во всей земле Русской!

В дверях храма появился архиепископ Спиридон в праздничной ризе. Подойдя, возложил руки на голову низко склонившегося перед ним князя Александра. Затем, осенившись крестным знамением, стал читать молитву:

– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Затем владыка воскликнул:

– Господи, Боже наш! Из святого Своего жилища благослови раба Твоего Александра, укрепи его силою свыше, утверди его на престоле правды, огради оружием Святаго Духа и покажи его доблестным защитником соборной церкви Святой Софии!

Народ на площади разразился восторженным криком, а владыка Спиридон между тем подал юному князю грамоту Ярославлей, старинное наставление его предка – князя Ярослава Мудрого.

– Ныне на грамоте Ярославлевой поклянись, княже, соблюдать вольности новгородские и не вступаться во внутренние дела боярские и веча.

– Клянусь! – коснувшись грамоты, произнёс Александр.

Толпа вновь зашумела. Архиепископ поднялся на верхние ступени паперти и склонил над толпой крест:

– Жители Господина Великого Новгорода! Целуйте крест великому князю Александру Ярославичу! И да пошлёт ему Господь благие и многие лета!

Люди волной подкатили к паперти. Теснясь, иногда отталкивая друг друга, они прикладывались ко кресту. Слышались возгласы:

– Ты – наш князь!

– Правь, Александр Ярославич!

– Ты наш князь!

С колокольни Святой Софии Новгородской лился праздничный благовест.

Монастырь Святой Живоначальной Троицы вблизи города Юрьева был небогат: принадлежавшие ему поля и другие угодья давали урожай, достаточный для нужд братии, однако в последние годы, когда на Русь обрушилось татарское нашествие, монахи отдавали большую часть урожая окрестным крестьянам, из-за набегов остающимся зачастую без пропитания. Впрочем, никто из братии не роптал – здесь привыкли довольствоваться малым и искренне читали благодарственные молитвы, понимая, что многим и многим на Руси сейчас гораздо труднее, чем им.

Старик-игумен сидел в своей келье. При свете коптящей свечи старательно дописывал письмо. Присыпав его песком, стал терпеливо ждать, пока песок высохнет.

В низкую дверь кельи, пригнувшись, вошёл молодой монах. Он был одет в длинный чёрный армяк и скуфью[21]. За спиной висела дорожная сумка.

– Звал, отче? – спросил монах. – Вот пришёл я.

– Вижу, – отвечал старик. – Готов, что ли, в путь?

Тот улыбнулся, и его худощавое, обрамлённое негустой бородой лицо сделалось удивительно светлым и спокойным:

– А что готовиться? У монаха ничего нет. Вот взял хлеба немного, огниво да трут. Что ж ещё?

Игумен вздохнул:

– В тяжкое время ты принял постриг, Андрей, в иночестве Афанасий! Кругом горит и гибнет земля Русская! Топчут и топчут её вороги лютые… Донесли мне пришлые иноки, будто свирепый Чингисхан, умирая, поделил свою власть между внуками и внуку по имени Батый наказал идти на нас войной, всё захватить, поработить и погубить… Вот он это и делает, и города русские один за одним погибают! Но наше дело – Богу молиться и служить, покуда мы живы. Так что благословляю тебя, как ранее и собирался, идти в Рязань, в монастырь Успения. Там храм новый строиться будет, станешь в работе помогать.

– Благодарствую за честь великую, отче! Во время испытаний и страданий особо почётно радеть в служении Господу. И в молитве за нашу землю. Может, подумаешь, отче, что слаб я разумом, но только живёт во мне вера, что будет нам помощь и заступление.

Старик-игумен спрятал улыбку в густой бороде и проговорил:

– И я, грешный, в это верю, Афанасий! Было мне видение… И верю, что воистину оно было от Бога! Будто есть уже на земле Русской великий воин и великий молитвенник, которому даст Господь силу и мудрость, чтоб Русь нашу защищать и спасать её от всех напастей.

Молодой инок перекрестился:

– Отче, этот воин и молитвенник и вправду уже живёт на земле Русской. Я видел его.

При всём своём спокойствии, старик даже привстал со скамьи, так и впившись глазами в лицо монаха:

– Что ты такое говоришь, сыне?! Как это видел? Когда?

– Несколько лет назад, отче. Я ещё послушником был. И однажды помог русской рати сокрушить рать литовскую, что нападала на наши города. Я указал им дорогу в лесу, которой нужно было идти. Тогда передовой отряд вёл сын великого князя Ярослава. Его зовут Александром.

Игумен перевёл дыхание:

– Слава Тебе, Господи! Я слыхал об этом князе. Но в то время, о котором ты рассказываешь, ему было… было… Сколько же лет?

– Четырнадцать, отче. Он был мальчиком, на год меня моложе, но гляделся уже как взрослый воин, могучий и бесстрашный. Он позвал меня в свою дружину, но я не мог согласиться: я мечтал о постриге и служении в монастыре. Возможно, я был не прав?

Старый монах покачал головой:

– Нет, нет, сыне, у каждого своё служение. И разве ж монахам не случается с оружием защищать нашу землю?

– Князь Александр сказал мне тогда то же самое! – с волнением воскликнул Афанасий. – И я увидел в нём всё то, о чём ты сейчас говорил, – силу, мудрость и необъятную любовь к Руси нашей! Я верю, что даст ему Господь судьбу удивительную и Отечеству нашему он многим поможет.

– Об этом князе много говорят, – задумчиво сказал игумен. – Народ слагает о нём легенды. Дай Бог, дай Бог! Что же – ступай, сыне! Бог тебе в помощь! Ступай, инок, ступай.

Монах опустился на колени и, получив благословение, пошёл к двери.

– Бог тебе в помощь, отче! Прощай!

Инок Афанасий потом и сам не мог вспомнить, сколько дней шёл он, покуда не добрался до цели своего пути.

До цели, которой не было.

Он увидел пепелище, в которое был обращён город Рязань. Разрушенный, оскверненный, наполовину сожженный храм Пресвятой Богородицы. Груды убитых. Наполовину сгоревшие тела.

Ветер гнал по пустым улицам снег пополам с пеплом.

Молодой монах Афанасий с сумою за плечами брёл через это ужасающее пепелище, оглядываясь, не веря, что видит реальную картину, что это – не привидевшийся ему кошмар. Вдруг до него донёсся звон струн. Он вздрогнул, сделал ещё несколько шагов и увидел: на обугленном бревне возле упавшего с колокольни разбитого колокола сидел старик-гусляр. Его лицо было черно от пепла, но в черноте белели дорожки, оставленные слезами на впалых щеках.

Старик перебирал струны дрожащими пальцами и пел хриплым, срывающимся голосом, никого и ничего не видя кругом себя:

Монах остановился, затем подошёл ближе, стал против гусляра. Но тот не видел его.

Тогда юноша его окликнул:

– Старче! Старче! Видишь ли меня?

Гусляр смотрел на него, с трудом понимая, что перед ним человек, притом русский человек и православный монах.

– Уходи, добрый человек! – так же хрипло выговорил старик. – Тут только смерть теперь…

– Кто… это сделал? – в ужасе прошептал инок Афанасий. – Я сюда по благословению, служить в здешнем монастыре прислан. Но… Кто всё это сотворил?!

– Орда Батыева захватила Рязань. Князей убили, в город ворвались, перебили всех. В храме Пресвятой Богородицы люди укрывались. Их всех перебили. Женщин насиловали и убивали. Владыку нашего, епископа, со всем клиром заживо сожгли. Над иконами святыми глумились… Уходи! Никто нам больше не поможет!

Монах слушал, окаменев от ужаса.

Вдруг совсем рядом раздалось конское ржание и фырканье. Афанасий обернулся. Позади него крупный вороной конь топтался, прядая ушами, раздувая ноздри. Запах пепла и обгорелой человеческой плоти пугал коня.

Но сидящий на нём всадник, огромного роста богатырь, облачённый в кольчугу и шлем, сидел в седле неподвижно. Позади него топтались ещё несколько всадников.

– Где? – спросил приезжий.

– Что где? – не понял инок Афанасий.

– Безбожники где? – Голос у приезжего был густой и мощный.

– Я не знаю…

– Старче! – Теперь богатырь обратился к гусляру. – Дедушка Матвейко! Ты же меня помнить должен: я боярин здешний. Евпатием крещён. Евпатий Коловрат. Помнишь?

– Помню тебя, боярин Евпатий. – Гусляр, всмотревшись, кивнул. – А тебя что же, не убили?

– Я в Чернигов ездил с князем Ингварем Ингоревичем. Ему обо всём, что здесь приключилось, донесли, он мне сказал, и я тотчас назад поскакал, в Рязань. Возвращаюсь и вижу это всё… Где они? Где ныне орда Батыева? Скажи ради Христа!

– Уехали они, – ответил ещё более хрипло старик. – Здесь больше убивать некого. И жечь нечего. Меня вот не заметили, несчастного, оставили посреди всего этого… А они дальше помчались. Туда вон. Ещё поутру здесь были.

Коловрат, не говоря более ни слова, развернул коня.

– Боярин! Куда ты? – спросил его монах.

– За ратью моей. Она у сожжённых стен городских осталась. И поскачем догонять псов кровавых. Что же мне ещё делать остаётся?

– Я с тобой! – закричал инок. – Рубиться не очень умею, зато из лука бью без промаха.

– Ты же монах… – с сомнением произнёс Евпатий.

– И что с того? Не все ли мы во крещении – Христовы воины? Всё едино – пойду. Конь для меня сыщется?

– Найдём.

По заснеженной степи, через сожжённые сёла, мимо обугленных стен ещё одной разорённой церкви, через рощу, тоже опалённую огнём, мчалась рать Евпатия Коловрата.

Вот они увидели на горизонте чёрную цепь движущегося войска. Почти догнали, и татары, не спеша и с хозяйским видом скачущие по заснеженной целине, стали оборачиваться.

– Кто такая? – закричал один из них, пытаясь подобрать русские слова. – Чтой нада?

Евпатий осадил коня и рыкнул своим могучим голосом:

– Мы христианской веры! Хотим почтить вашего царя той же честью, что он почтил князей наших и землю нашу! И если боя не примете, всех на эту землю здесь же уложим! Меня звать Евпатием Коловратом, и я – ваша смерть!

Один из татар, одетый побогаче, выкрикнул на своём языке какую-то брань и вскинул лук. Но инок Афанасий выстрелил раньше, и татарин кувырком полетел из седла в снег.

Орда вскинулась, с опозданием начала разворачивать свои ряды. Однако, пока они лишь готовились к бою, рать Евпатия уже налетела на них, и завязалась сеча.

Евпатий в бою походил на былинного богатыря – он валил своим огромным мечом десятки врагов, разрубал их до самого седла, а конь его храпел и бил копытами бьющиеся в судорогах тела.

Под стать Коловрату билась и его дружина.

В стороне от сечи показался Батый, в раззолоченной одежде, на убранном золотой сбруей коне. С изумлением и не без страха смотрел на происходящее наследник Чингисхана.

– Кто это? – спросил хан подскакавшего к нему мурзу. – Живые ли это люди, или духи убитых встали, чтобы убивать нас?

– Я не знаю, великий хан! – дрогнувшим голосом отвечал мурза. – Они убили уже много сотен наших. Один этот великан сокрушил не менее двух-трёх сотен. Он убил твоего родича Хостоврула, разрубил пополам! И многих ещё славных воинов… И стрелы его не берут, сколько мы ни стреляем… Что делать? Они так перебьют всё войско!

Подъехавший к хану сзади человек, одетый в китайское платье, что-то тихо сказал Батыю.

– Правильно! – воскликнул тот. – И если это не поможет, то он и точно – не человек!

Битва продолжалась, и сотни мёртвых тел уже окружали бьющихся смертным боем русских. Многие из них были не единожды ранены, некоторые и сами уже пали, но татары в страхе не замечали потерь своих несокрушимых врагов.

В это время несколько человек из татарского войска тащили некое деревянное сооружение на колёсах. Те, кому случалось видеть, как завоеватели берут города, помнили, что это такое. То была сконструированная китайцами стенобитная машина.

Подкатив её ближе, татары зарядили стенобитку здоровенными камнями.

Евпатий между тем видел сквозь поредевшую толпу врагов раззолоченную фигуру хана.

– Ага! – закричал богатырь во весь голос. – Вот и гость дорогой показался! Почто прячешься, Батый?! Давай-ка сойдёмся, давай порубимся! Ну?! Али ты только с бабами да стариками воевать охоч?!

Он уже готов был прорубиться сквозь татарские ряды к их предводителю, но в этот момент камень, пущенный из стенобитной машины, ударил его в грудь. Пошатнувшись, Коловрат вновь стал понукать коня. Его ударил второй камень, затем третий. Рядом с ним падали, сражённые градом камней, другие воины.

Евпатий широко осенил себя крестным знамением и поднял к небу глаза, сверкающие радостью:

– Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, что сподобил такую добрую смерть прияти! Да будет на всё святая воля Твоя!

Небо осветилось вдруг огненным заревом. Зима, грозы быть не могло, но казалось, что над степью сверкают молнии. Облака неслись с такой скоростью, будто в высоте свирепствовал ураган. Татары в страхе втягивали головы в плечи, спеша поскорее покинуть место страшной битвы.

Только Батый и несколько его приближённых стояли над огромным телом Евпатия Коловрата, с изумлением и трепетом разглядывая его.

– Всё же это – не человек! – прошептал хан. – А если здесь таких много?.. Может, и не стоило сюда приходить?..

Монах Афанасий пришёл в себя и понял, что лежит, укрытый плащом, возле самого огня. Его висок был рассечён, в бороде – запеклись капли крови. Кровь виднелась на кафтане и на подряснике.

Над иноком наклонился один из воинов Коловрата. Его тоже ранили, голова была перевязана.

– Как ты, брат? – спросил воин.

– Не знаю. А почему мы живы?

Воин глухо засмеялся:

– Хан безбожный до того перепугался, что всех нас, кто уцелел, отпустил. Мы сейчас хоронить будем наших… Кого сможем найти, кого сил хватит закопать. Земля-то твёрдая. А боярина Евпатия в Чернигов отвезём, чтоб там отпеть. Слышь, инок: если встать можешь, хоть молебен отслужи о упокоении… Имена мы тебе скажем, какие вспомним…

Степь, ещё недавно озарённая вспышками зимних молний, озарилась теперь огнём большого костра, в свете которого воины совершали погребение павших в большой братской могиле. В небе всё ещё вспыхивали временами те же странные сполохи, но русских они не пугали.

Инок Афанасий, стоя над могилой с крестом в руках, пел:

– Души их во благих водворятся!..

Вот уже много часов подряд над городом гудит набат. Он созывает людей ещё не на битву – новгородцы от мала до велика собираются к стенам своего города, чтобы укрепить их, усилить оборону.

Работали в эти часы все, кто мог работать, – мужчины, подростки, седобородые деды, которые считали, что как раз от них-то – самая большая польза: у них и опыт, и смекалка, развитая годами постоянных битв – не с теми, так с другими… Находилось дело и для женщин – натаскать ближе к стенам снеди да наготовить на случай, если осада окажется долгой. Ещё – нарвать полосами льняных тряпок, разложить и приготовить для перевязки раненых.

Стены укрепляли, наводили деревянные забрала[22] там, где их не было или они недостаточно широки, достраивали сторожевые башни и остроги[23].

Прямо под стенами, подвесив над сложенными тут же очагами чугунные чаны, варили смолу. Мужики катили тачки с наваленными на них камнями, в то время как мастера на стенах налаживали камнемётные механизмы. Люди были сосредоточены, и в их действиях не угадывалось ни лихорадочного возбуждения, ни обречённости.

По ходу дела работающие перебрасывались краткими фразами.

Два парня, трудясь над деревянными укреплениями на стене, тихо, сквозь зубы бранили завоевателей:

– Всю Русь-матушку потоптать хотят… огнём пожечь!

– Город за городом губят, проклятые! Ни дитёв не жалеют, ни стариков седых…

– Девок насилуют, даже малолетних… Вот сам бы их бить да пошёл!

– А и пойди!

– А и пойду! Князь, слыхал, ополчение сбирает? Чем я не сгожусь? А ты?

– А я уж записан. Уж и обучением занимался. Все пойдём!

Несколько человек трудились над укреплением стены снизу – таскали к ней камни, насыпали креном к деревянной кладке. При этом обменивались замечаниями:

– А я слыхал, из других городов другие князья нашему Александру в подмогу пришли со дружинами своими.

– Да чего ты слыхал: их все видали! Вон, с утра в искусстве боевом упражняются!

– Так ведь через три-четыре дни подойдут поганые! Лазутчики донесли…

– А пускай их подходят! Встретим по-русски!

Пожилой, с окладистой седой бородой мастер, ладивший на стене забрало, свесился и закричал тем, что внизу:

– Покуда гром не грянет, да мужик и не перекрестится! Наконец поняли, что вместе собираться надо… Ничего-ничего… И у татарина слабинка сыщется.

Несколько мужчин покрепче дружно, один за другим, катили телеги с камнями. Сваливали возле стены, после чего кто-то сразу принимался грузить их в корзину, чтобы поднять на стену:

– А слыхали, что вчера на вече-то говорили? Без боя город сдавать не след! Встанем как один за Святую Софию, умрём за Великий Новгород!

– А я б ещё пожил! – возражал молодой парень, без видимого усилия цепляя полную камней корзину к верёвке и взмахивая рукой тем, кто наверху: – Подымай! Я ещё поживу. Женюсь и детишек заведу… А татар мы в Новгород не пустим. Я князю Александру верю! Справится он!

В это же время в храме заканчивалась литургия. Под пение: «Тело Христово приимите, источника бессмертного вкусите!» к священнику, стоявшему с Чашей и причащающему прихожан, тянулась нескончаемая вереница причастников. Каждый, подойдя со скрещенными руками к Чаше, называл своё имя, а священник произносил:

– Причащается раб Божий Алексий, во имя Отца и Сына и Святого Духа! Причащается раб Божий Порфирий, во имя Отца и Сына и Святого Духа! Причащается раб Божий Михаил, во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Женщин в храме было не меньше, чем мужчин, но, по обычаю, мужчин пропускали первыми. Тем более в такой день. Наутро им предстоит пойти в бой и, возможно, погибнуть за родной город.

Здесь тоже не ощущалось страха. Люди были готовы к битве.

Причастившись, многие тут же отправлялись помогать тем, кто трудился на оборонительных постройках. Те, кто работал там раньше, успели, встав затемно, отстоять службу и причаститься ещё на ранней литургии – она началась в шесть утра.

А на широком плацу между тем сотни дружинников упражнялись в искусстве рукопашного боя. Среди них и Александр, как обычно, бьющийся один против нескольких воинов. Впрочем, и несколько человек князей, чьи дружины объединились в Новгороде для встречи Батыевой орды, тоже не стояли в стороне, тоже сражались.

Лицо Александра в эти часы оставалось спокойно и сосредоточено. Он оглядывался на других сражающихся. Улыбался. В этот момент князь казался куда старше своих восемнадцати лет.

Так было в городе. А по заснеженной низине, через лесок, берегом, по-над Волховом, во всю мочь лошадиной силы скакал всадник. И не всадник – всадница! Тринадцатилетняя княжна Александра спешила в Новгород.

Вот она уже у ворот. Ещё не стемнело, но город в опасности, и ворота уже закрыты. Девочка соскакивает с седла, кулаком что есть силы стучит в дубовую створку. Ворота приоткрываются, показывается один глаз и часть густой бороды стражника:

– Кто такой? Что надо?

– Не такой, а такая! Я – Александра Брячиславна, княжна Полоцкая. Я – невеста князя Александра Ярославича! Отвори!

Изумлённый стражник отпирает. Девочка снова вскакивает на коня. Просит стражника:

– Укажи, где терем княжий!

Тот показывает рукой:

– Вон виднеется. Только там ты, красна девица, князя не отыщешь.

– А где он?

– На плацу по сию пору. Войско готовит к битве завтрашней. Плац вон там.

– Спасибо!

И сорвавшись с места, Александра поскакала в указанном направлении.

Учения на городском плацу закончились. Несколько человек князей и воевод, собравшись кругом, жарко обсуждали предстоящее сражение.

Александр стоял в стороне, снимая с себя перевязь с мечом и шлем. Было холодно, но на его лбу проступили капли пота. Он несколько часов упражнялся со своими воинами. До него долетали отдельные слова говорящих:

– Лазутчик мой прискакал от Игнача Креста[24]. Там они уже. Станом стали.

– Отсюда ста вёрст не будет.

– Вот-вот будут. Зима, дороги замёрзли, на лошадях двигаться легко.

– А мне доносили, они с обозами тащатся, добро, что награбили, с собой волокут. Да ещё полон русский. А там бабы, детишки… Не успеют в три дни!

Александр прислушивался, но всё, что говорили, он уже знал. Его мысли были далеко.

Осенив себя крестом, князь прошептал:

– Господи Иисусе Христе! Спаси, сохрани и помилуй град Новгород! Помоги одолеть силой Твоею рать безбожную, несметную… Если же суждена нам всем погибель, то дай погибнути с честью, во славу Твою!

Он молился, а перед его глазами, заслоняя реальную картину, стояло светлое личико его возлюбленной, княжны Александры.

– Свет мой, Сашенька! – шептал князь, и против воли его губы трогала улыбка. – Ради тебя одной умру, не дрогнув, ни о чём не жалея… Ради тебя одной!

– Княже! Князь Александр!

Он обернулся. Рядом с ним стояла Александра, держа в поводу коня. Робко протянула руку, тронув его локоть.

– Это я…

– Саша?! Как ты… Что ты здесь делаешь?!

Она залилась краской.

– Нам известие пришло, что татары к Новгороду подходят. Вот я и приехала. Чтоб с тобой быть.

– А твой отец? Он как дозволил? – Князь не мог справиться с изумлением.

Девочка опустила голову.

– Я, не сказавшись, уехала… Мамке своей, служанке верной, наказала, чтоб отцу донесла только к вечеру, чтоб не догнали меня! Я жить не смогу, если тебя убьют, князь!

Поражённый Александр не мог опомниться. Он взял девочку за обе руки, привлёк ближе. Ему страшно хотелось прижать её к себе, так чтобы слышать биение этого отважного сердечка, всем существом ощущать её тепло. Но он не решился.

– Если девки молодые на Руси так отважны, то перед какой же силой отступят русские мужи? – раздался позади князя насмешливый голос.

Князь и княжна обернулись и увидали неслышно подошедшего к ним боярина Фёдора Даниловича, наставника Александра. Старый воин улыбался в бороду.

– Ты что, как разбойник, подкрадываешься? – вознегодовал Александр.

Но боярин смеялся:

– Теперь тебе придётся сватов засылать князю Брячиславу! Как быть иначе?

Александр сдвинул брови:

– Живы останемся – пошлю сватов. И батюшка мой согласен. А сейчас, – он сурово посмотрел на девочку, – сейчас ты обратно поедешь! Я с тобой дружинников своих пошлю.

Но Александра решительно затрясла головой:

– Куда ты меня отправляешь? Лазутчики наши доносят, что татары вперёд войска своего отряды на разведку высылают. Увидят, что кто-то едет малым числом, непременно убьют. Или в полон захватят. Ты что, хочешь, чтоб я татарам досталась?

Князь уже не знал, гневаться ему или радоваться:

– А если ты останешься, то окажешься в ещё большей опасности!

– Но ведь ты же меня защитишь. Неужто нет?

– Да что ж за упрямство такое?! – Он готов был выйти из себя, но при этом смотрел на княжну со всё большим восхищением и нежностью. – Отчего же я ещё и за тебя опасаться должен?

– А ты не опасайся, князь! – Глаза девочки блестели, щёки заливал румянец, она и вправду ничего не боялась. – Я в книжках читала, что мужчина рядом с женщиной храбрее становится. А ты и так всех храбрее. Ну… прости меня! Но мне и впрямь без тебя страшно. А с тобой – нет.

Не справившись с собой, Александр наконец обнял девочку, привлек её к себе и осторожно поцеловал в голову. Она вскинула к нему глаза, в то же время прижимаясь щекой к холодной стали кольчуги.

– Как у тебя сердце бьётся! Гляди, кольчугу пробьёт!

Он усмехнулся:

– Это оно к тебе хочет… Ладно, останешься. К князю Брячиславу я посыльного отправлю.

Александра тревожно напряглась:

– И что отпишешь?

– Правду отпишу. А как иначе? Могу, конечно, написать, будто ты охотилась в лесу, с пути сбилась и по ошибке в мой удел заехала. Только ведь князь Брячислав считать-то умеет. Ну, и сочтёт, сколько вёрст от Торопца до Новограда! Напишу я, что чести твоей порукой – моя честь княжеская. Да и не до того сейчас!

Последние слова вырвались у молодого князя против воли. Он с опаской глянул на княжну – мала ведь ещё… Ну, как обидится, что возлюбленному не до неё.

Но она понимающе кивнула. Потом робко произнесла:

– Ты не думай! Я тоже кое на что гожусь… Из лука хорошо стреляю.

– Вот без такого лучника мы точно пропадём! – не выдержал Александр. – Всё. Езжай в терем. Ключнице скажи, что я велел определить тебя на женской половине.

Когда девочка, вскочив в седло, ускакала, Александр обернулся к боярину Фёдору:

– Неотлучно при ней будешь! Если в сражении верх будут брать татары, уведёшь её подземным ходом и довезёшь до Торопца. Понял?

– Как не понять!

– Даже если силой волочь придётся! Ты понял?

– Понял, княже, понял! Выходит, думаешь, что я по старости для битвы уже негож?

Александр глянул на своего наставника, не скрывая обиды:

– Кого другого дураком назвал бы… А тебя, боярин, не смею! Я тебе доверяю то, что мне и жизни, и всего прочего дороже, самое драгоценное в душе моей, а ты тут о правах своих печёшься! Что, мало воевал? Не навоевался?

– Да я!.. – вспыхнул боярин Фёдор.

– Ладно. Ступай уже. У меня ещё дел полно.

– Так что же? Женишь, стало быть, Сашу? И то пора. Что же за князь новгородский, у коего жены нет? Новгородцы ведь только и ищут, за что к своему князю привязаться да изъян в нём сыскать… Равно бабы в курятнике: эта курица яиц мало несёт, та с петухом не ладит, а вон у той слишком перья рябые!

– Да веришь ли – сам дивлюсь.

– Чему это, брате?

– А тому, что не ссорятся чванливые новгородцы с Александром. И победы его славные им по душе, и суда слишком сурового ни над кем не чинит, но и спуску за дурные дела не даёт. Нравится он им.

– Я чаю, он всем нравится. На тебя во всём походит. Только ты вот, братец, вспыльчив да порывист, а Саша спокойный. Может, в душе и поболее тебя ярится, а вида в том не кажет, покуда уж совсем не разгневается. Но вот тогда уж – не обессудьте!

– Ишь описал ты его, брате! А поди-ка уж года три, как не видел. Он сейчас так изменился, что и не признаешь сразу. На полторы головы меня выше.

– Те-е-ебя?!

– Да-да! Вот поглядишь. Я видел дружинников его – здесь он уже, раньше меня приехал. А жениться ему надо, это само собою. Одно только пугает…

– Ох! Давно ли ты, Ярославе, пуглив стал?

– А вот как Федя помер. Уразумел, что можно ни сечи не страшиться, ни перед зверем лютым не отступать. А за детей страшно. Пугает, Святославушка, то, что Саша уж слишком княжну эту любит!

– Слишком? Да не так ли и ты любишь свою Феодосию?

– Очень люблю. Но только у Саши это что-то совсем особенное – будто он в ней живёт, а она в нём. Хотя, если рассудить: стоит ли свадьбу играть, если б промежду молодыми любви не было?

Великий князь Ярослав Всеволодович и его брат Святослав поднимались по каменной широкой лестнице княжеского дворца, выстроенного во граде Владимире ещё князем Юрием, прозванным Долгоруким. Ныне дворец был разорён после татарского нашествия. Его стены снаружи и внутри покрывала копоть, в окнах где не было слюды, где погорели и рамы. Но здание было каменное и, в отличие от большинства городских деревянных построек, уцелело – его можно было восстановить.

И его уже восстанавливали. Внутри, в основных помещениях, копоть уже посмывали, а там, где требовалось, заново белили стены. Снаружи очистка стен тоже завершалась, а в окна вставляли вместо сгоревших или сломанных рам новые, подгоняли и крепили пластины слюды.

Здесь уже вовсю кипела жизнь. По лестнице чередой поднимались князья, съехавшиеся из многих русских уделов. Они были празднично одеты, в парчовых кафтанах, иные, несмотря на тёплую майскую погоду, – в традиционных шубах нараспашку. А уж от высокой собольей шапки не отказался никто.

Один за другим князья входили в просторную палату и степенно усаживались на расставленные вдоль стен скамьи. Посреди палаты выделялся стол. Накрыт он был, правду сказать, небогато: все без исключения земли русских князей остались разорены и разграблены. Но всё-таки стол удалось сделать праздничным. Медовая брага и хлебное вино, караваи, только из печи, рыба жареная и печёная, сушёные фрукты, мёд, немного дичи. Вокруг стола тоже стояли скамьи, но никто не спешил садиться за трапезу.

Пир предстоял по случаю избрания великого князя владимирского, и ему надлежало сначала держать речь перед другими князьями.

Князь Ярослав Всеволодович, за последние годы посуровевший, будто бы даже постаревший, но по-прежнему могучий и величавый, встал со своего места и взглядом обвёл собравшихся. Среди князей действительно был его сын, новгородский князь Александр. Едва заметная улыбка мелькнула на губах Ярослава: он не мог не радоваться, видя, что его юный сын – уже мужчина. За прошедшие пару лет, ставших такими страшными для Руси, молодой князь выдержал немало новых испытаний.

Видя, что все молчат, ожидая, пока он заговорит, Ярослав Всеволодович начал свою речь:

– Здравы будьте, братья во Христе и по крови! Собрались мы здесь, во граде Владимире, чтобы думу думать, как Отечество наше, разорённое и поруганное, из пепла поднимать, как жизнь вернуть ему.

Слава Богу, приехали сюда все князья русские, кто избежал гибели в кровавых сечах с погаными. Вижу князей из Суздаля и Ярославля, из Углича-града, из Ростова, Костромы и Переславля. Из Новгорода, до коего Божиим чудом безбожный хан Батый со своей ордой не дошёл.

Князья слушали Ярослава с напряжённым вниманием. Все взгляды обращены к нему. Он же, заранее продумав, что будет говорить, тем не менее начал немного волноваться. Однако, справившись с этим волнением, продолжал:

– Вы, братья-князья, на общем собрании доверили мне стать великим князем владимирским, а значит, готовы объединяться под моим началом. Объединиться же нам нужно непременно, потому что страшное нашествие Батыево оставило землю нашу истерзанной, разорённой и обескровленной. И всё же Русь не повержена! Мы показали врагам наше мужество, нашу стойкость, наше воинское искусство. Настало время показать им наше единство. Потому что только разобщённость, рознь, что царят порой меж нами, братья, даёт нашим врагам преимущество! Забудем ныне о розни! Нам нужно отстраивать наши города, возрождать поруганные и разграбленные храмы, строить новые дома взамен сожжённых. И мы это всё сделаем!

Среди собравшихся поднялся одобрительный гул, князья переглядывались, обмениваясь кивками, а иные даже улыбками, явно довольные сказанным.

– Не погибнет Русь, покуда есть у неё такие защитники, как славный Рюрикович, наш могучий Ярослав Всеволодович! – воскликнул кто-то из собравшихся. Одобрительный гул нарастал.

Но Ярослав поднял руку, призывая дослушать его, и проговорил:

– Некоторые уделы остались без правителя, потому что князья и их родня там погибли, были убиты… Нужно восстановить там правление. Прошу на престол суздальский брата моего Святослава, а на престол стародубский – другого брата моего, Ивана.

Оба князя согласно поклонились старшему брату. Впрочем, тот и другой заранее получили от Ярослава письма, в которых он сообщил о намерении предложить им новые уделы, и они согласились.

– В Новгороде, – продолжает Ярослав, – уже княжит мой сын Александр, и новгородцы прислали сказать, что правлением его довольны. В прочих уделах, думаю, найдётся, кому быть призванным ко княжению. А если нет, я сам решу, что с ними делать. Спасибо вам за помощь и понимание, любезные братья! Сейчас мы воссядем за стол и поднимем чары за то, чтобы Русь наша жила и восставала из пепла! Садитесь!

Князья не заставили себя ждать. Они дружно окружили накрытый стол. Вскоре наполнились чаши. Князья поднимали их, пили и, выпив, каждый осенялся крестом.

Среди общего оживления князь Александр Ярославич незаметно подсел к отцу, заняв место Ивана Всеволодовича, отошедшего к другому концу стола и затеявшего беседу с кем-то из князей.

– И что же, князь-батюшка? – шепнул Александр. – С Божией помощью много доброго уже нами сделано. Можно ли теперь уже свадьбу сыграть?

Ярослав, засмеявшись, одной рукой обнял сына:

– Прости, Саша, прости! Долго тебя ждать заставил. Но теперь самое время.

– Благословляешь, стало быть? – невольно расцветая, с трудом пряча счастливую улыбку, спросил Александр.

– Благословляю, сыне!

В голосе Ярослава тоже слышалась радость.

Над градом Торопцом волнами лился колокольный звон.

Звонили колокола на колокольне собора Святого Георгия.

Всё видимое пространство перед храмом было заполнено людьми.

На ступенях храма рука об руку стояли князь Александр и княжна Александра. Позади – напряжённые от волнения родители жениха и невесты.

Ярослав Всеволодович выступил вперёд, так, чтобы стать перед женихом и невестой, и те, не разжимая соединённых рук, опустились на колени.

Александр поднял взгляд и застыл от изумления. Он увидел глаза отца, наполненные слезами. Ярослав Всеволодович не плакал, даже когда отпевали и хоронили его сына Фёдора. По крайней мере, никто тогда не видел этого. Сейчас слёзы уже выступили из глаз. Вот-вот потекут по щекам могучего князя.

– Сыне! – чуть дрогнувшим голосом произнёс Ярослав Всеволодович. – И ты, княжна, дочь любезная… Я уж благословлял вас на свадьбу. Но ныне решил, что надобно вам принять моё благословение ещё раз. Потому как решился принести в дар тебе, Александр, икону, которую думал при себе хранить до конца дней. Однако, думаю, тебе она очень нужна…

Князь достал бережно схоронённую на груди, под кафтаном, икону в серебряном окладе.

– Это, – продолжал Ярослав, – я привёз из церкви Феодора Стратилата, что в Феодоровском монастыре. Икона Божией Матери Феодоровская. Мне рассказывали, что сия икона чудеса творит! Благословляю вас ею, дети, чтоб, как ныне рука об руку стоите, так и всю жизнь прошли! А как из храма вернёмся, я тебе, сын, отдам эту икону. И не расставайся с нею!

– Не расстамся! – прошептал молодой князь, вслед за невестой склоняясь под благословение отца.

Из храма вышел в это время епископ Смоленский Меркурий. Видя сцену благословения, улыбнулся. Потом, когда жених и невеста поднялись с колен, указал им на церковный портал:

– Что ж нейдёте в храм, дети мои? Вот я сам за вами пришёл! Пойдём. Не надо бояться свадьбы – эти узы не страшны, когда ими вас по доброй воле вашей вяжут!

В церковь смогли войти не все. Люди были празднично одеты, настроение у всех тоже было праздничное.

Заполнена оказалась даже ведущая в храм широкая лестница: те, кому войти не удалось, вытягивали шеи, стараясь разглядеть то, что происходит в храме.

Через эту, стоящую на лестнице толпу пробивался, не жалея локтей, Яша Полочанин. Там, где не удавалось раздвинуть плотно стоящих людей, он нырял вниз и ловко ввинчивался между бёдер и ног стоящих. Кто-то ворчал, кто-то подавался в сторону.

Какая-то купчиха, которой неутомимый Яшка нечаянно едва не поднял широченный подол сарафана, взвизгнула и в гневе пнула обидчика ногой, обутой в ладный сафьяновый сапожок.

– Тётенька, милая, не сердись! – весело прошипел проказник. – Но мне непременно пройтить надо! Я – из товарищей княжьих!

– Вот счастье-то в таком товарище! – продолжала негодовать купчиха. – Чуть что подол не оборвал!

В храме Яков наткнулся на ратника Ратмира, который, узнав товарища, рассмеялся:

– Ну ты горазд толкаться, Яшка! Ещё салом бы натёрся…

– Не сообразил, Ратмирушко, не сообразил! Фу-у-у! Ещё ж чуток, и опоздать мог!

– Так вовремя приходил бы! Спал бы поменьше! – подколол парня белокурый юноша, которого узнал бы не всякий, видевший его несколько лет назад. Это был подросший и возмужавший Миша, тот самый, кого четыре года назад князья отказались брать на битву с меченосцами.

– Спал?! – вознегодовал Яшка. – А кто б за меня дичи к столу свадебному столько понавёз?! Мы с охотниками, почитай, с вечера в лесу были, утром вот только вернулись. Одних перепелов более трёхсот привезли. А четыре оленя ещё! А кабанят с дюжину! Спал! Это ты, Мишка, спать любишь, а я – охотник, мне не положено.

– А не пошли б вы, честные люди, шуметь на двор? – сердито оборотился к молодёжи пожилой боярин. – Епископа из-за вас не слыхать!

Юноши тут же смущённо умолкли.

Под сводами собора звучал могучий голос епископа Меркурия:

– Венчается раб Божий Александр рабе Божией Александре, во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Венчается раба Божия Александра рабу Божию Александру, во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Запел хор.

Неугомонный Яша вскоре, поняв, что ему почти ничего не видно, прошипел в ухо Ратмиру:

– Ратмирко! А кто посажённые-то? Не вижу ничего!

Ратмир усмехнулся:

– Княжне венец держит сестрица её двоюродная, а Александру, само собой, Сбыслав Якунович. Кто ж ещё до головы-то его достанет? И Сбыско вон на носки встаёт!

Всё это происходило под церковное пение, светлое пение венчального обряда.

Перед алтарём рука об руку стояли девятнадцатилетний князь Александр и пятнадцатилетняя княжна Александра. Епископ Смоленский Меркурий поменял им кольца и торжественно повёл вокруг аналоя.

Завершив обряд, владыка торжественно возгласил:

– Перед Богом и перед людьми объявляю вас, Александр и Александра, мужем и женою! Любите же друг друга и живите в Христовой любви до самой смерти!

Муж и жена смотрели друг другу в глаза. Ни он, ни она ничего больше не видели, будто каждый утонул в глазах напротив.

А народ на площади шумел, расступаясь, толкаясь, освобождая дорогу выходящим из церкви князю и княгине.

– Слава молодым!

– Князю и княгине – доброго жития и многая лета!

– Многая лета!

Возгласы не умолкали, а вслед молодым из храма летело стройное пение хора: «Многая лета, многая лета, многая лета!»

На идущих рука об руку мужа и жену со всех сторон сыпались хмель и жито, люди бросали горсти монет. Колокола собора разливлись праздничным звоном.

Между тем княжий двор перед теремом уже был уставлен столами, накрытыми щедро и достойно.

Сидя рядом с мужем во главе стола, Александра положила руку на его локоть:

– Саша! Ты что? Почто задумчив? Али тебе не весело?

Он посмотрел ей в глаза, наклонился, осторожно поцеловал девушку в висок:

– Весело? Разве ж то веселье? Веселье – это когда скачут да песенки поют… А я чувствую такое счастье, словно Господь меня, грешного, на ладонь к Себе взял да в рай поднял! Саша! Я жизнь положу, но тебя такой же счастливой сделаю!

Князь Ярослав между тем поднял свою чару:

– Слава молодым! Сыну моему, Александру Ярославичу, князю новгородскому, и княгине его Александре Брячиславне – благая и многая лета!

– Многая лета! Многая лета!

– Многая лета!

Крики собравшихся прерывала песня. Гусляр, выйдя и став перед княжьим столом, запел: не глядя на струны, но ловко выводя мотив песни:

А на другое утро по дороге, между пролесков, мимо поля, засеянного житом, по мосту через небольшую реку – летели телеги, запряжённые резвыми лошадьми. На них сидели нарядные люди, весело шумя, и, как во время застолья, некоторые поднимали чары. Но никто не был пьян, веселье не превращалось в разгул. Да и пили многие не вино, а хмельной мёд да квасок, которого к свадебному пиру наготовили не одну бочку.

Впереди телег мчались верховые, не сменившие праздничных нарядов на обычные. Праздник продолжался.

Среди всадников был и князь Александр со своей юной женой.

Издали показались городские стены, и вновь всё кругом огласил колокольный звон.

Едущий на одной из первых телег друг князя Ратмир закричал во всю мочь:

– Здрав буди, Господин Великий Новгород! Встречай свадьбу княжескую!

На всём протяжении длинной галереи, на которую выходило большинство дверей папского дворца, шеренгой, на некотором расстоянии друг от друга стояли стражники.

В Риме было в этот день очень тепло, но своды галереи давали неплохую тень, и воины не слишком изнывали от жары.

На галерею поднялись несколько человек в рыцарских воинских доспехах, но без шлемов. Впереди всех шёл высокий и статный рыцарь лет тридцати пяти. Замысловатая кованая цепь и висевший на ней продолговатый медальон говорили о том, что он занимает в рыцарском ордене далеко не последнее место.

Немного отстав, шествие замыкали двое. Мужчина с достаточно молодым лицом (вряд ли ему дали бы больше сорока лет) и красиво поседевшей головой и мальчик-подросток. Мальчику было четырнадцать лет, но он уже достаточно вырос и выглядел старше.

Пройдя галерею, рыцари свернули в коридор, поднялись по лестнице. И тут навстречу им появился священник в чёрной сутане.

– Мир вам, храбрые рыцари! – произнёс он в ответ на учтивый, но неглубокий поклон всей группы. – Кто из вас господин гроссмейстер?

Высокий рыцарь шагнул вперёд:

– Это я. Гроссмейстер Тевтонского ордена Герман фон Зальц. Все эти люди со мной.

Священник, в свою очередь, слегка поклонился:

– Его святейшество ждёт вас, гроссмейстер. Но только вас одного.

– Не понимаю.

Гроссмейстер был немного уязвлён и с некоторым недоумением обернулся на своих спутников.

– Это всё – рыцари Тевтонского ордена, мои братья. Даже младший из них, Эрих фон Раут, сын отважного Карла фон Раута, уже прошёл посвящение. У меня от них нет тайн.

Священник, улыбаясь сдержанной улыбкой, объяснил:

– Его святейшество папа Григорий Девятый собирается заключить с вами договор, гроссмейстер. И этот договор не должен быть известен никому другому. Пока. Надеюсь, вы понимаете, что у Святого престола тоже есть дела, которые нельзя доверять никому, кроме самых доверенных?

Фон Зальц едва заметно поморщился, однако вновь обратился к своим рыцарям:

– Простите меня, братья. Я не могу не подчиниться его святейшеству. Ждите меня здесь. А впрочем, лучше спуститесь в сад – там есть скамейки, и можно отдохнуть с дороги.

Папский дворец действительно окружал небольшой, но уютный садик. Здесь росли во множестве розовые кусты, покрытые цветами, невысокие деревца, заботливо подстриженные трудолюбивыми монахами.

С той стороны, где второй этаж окаймляла галерея, посредине садика располагался бассейн с небольшим фонтаном посредине. Вокруг стояли каменные скамейки, на которых рыцари с удовольствием расположились, отдыхая от долгой дороги и утомительного зноя. Некоторые, с удовольствием расстегнув кольчужные бармицы[25], умылись водой из фонтана. Двое даже принялись поливать себе головы и шеи. Все с удовольствием пригоршнями пили прохладную воду.

– Отец, почему же нас не позвали к папе вместе с гроссмейстером? – недоуменно спросил рыцаря Карла фон Раута юный Эрих. – Когда мы приносим рыцарские обеты, мы все становимся воинами Святого Креста. Отчего же кому-то из нас глава Святого престола доверяет, а кому-то нет?

В одном понтифик точно не обманул фон Зальца. Святой престол принялся изо всех сил убеждать жителей Европы, что война с язычниками необходима, а по сути – уже неизбежна.

Проповедники с кафедр пылко убеждали собравшихся.

– Братья мои! – вещал какой-либо епископ в католическом храме. – Пришла пора нам явить отвагу и, если потребуется, пролить кровь во имя Господа нашего! Многие земли к востоку от нас находятся во власти еретиков и язычников, не желающих внимать слову Божию и принимать нашу истинную веру! А раз так, то наш священный долг пойти на них крестовым походом: тех, кто образумится, обратить в святое католичество, тех же, кто останется непреклонен в ереси, сокрушить. Святая церковь благословляет поход на Гардарику и сопредельные с нею языческие земли, многие из которых наши доблестные воины уже захватили. Мы не должны на этом останавливаться! Все ваши грехи будут вам прощены, если вы с молитвой и с отвагой в сердцах отправитесь на эту священную битву!

Люди, слушая, крестились. Но на лицах у некоторых, особенно военных, отражались сомнение и скептическое недоверие.

– Опять им земли мало! – нередко говорил один рыцарь другому, стоящему рядом. – Опять начнут войну, и Господь ведает, когда закончат…

– Не им ведь кровь проливать! – отвечал другой.

А вскоре после начала объявленной папой римским духовной войны в Стокгольме произошло событие, которое поначалу поставило под сомнение успех папского предприятия.

Во время проповеди в одном из храмов группа молодых рыцарей особенно недоверчиво отнеслась к призывам епископа, который, надо сказать, и был не особенно красноречив. Рыцари даже позволили себе усмехаться. А тут ещё мальчик лет семи, стоявший с матерью возле самой кафедры, воскликнул звонким, чистым голоском:

– Ма-ам! А чего отец Авраам так про Гардарику говорит? Папа мне говорил, что они тоже во Христа веруют… Только крестное знамение не так делают – наоборот… Но разве ж за это убивать можно?

– Тихо ты, тихо! – не без испуга одёрнула мальчика мать, опрятная горожанка в белоснежном чепце. – Епископам виднее.

Епископ, делая вид, что не замечает маленького «смутьяна» продолжал проповедь, но в это время в храм вбежали несколько человек. Один из них, сорвав с себя шапку и перекрестившись, завопил:

– Добрые христиане! Беда! Знамение! Знамение!

– Что?!

– Что такое?!

Испуганные вопросы слышались с разных сторон. Народ пришёл в смятение, ещё не успев понять, чем вызван испуг ворвавшихся в храм людей.

– На улицу! На площадь! – кричали те. – Знамение! Смотрите!

Перепуганные люди выбегали из храма, толкаясь и спотыкаясь.

На большой площади было многолюдно, и людей становилось всё больше: в толпу вливались выбегающие наружу прихожане.

В центре площади люди стояли неподвижно, остолбенело глядя вверх.

В чёрном небе, между увенчанными крестами шпилями католических церквей, ярко сверкала звезда с длинным ослепительным хвостом.

Люди крестились, шепча молитвы.

Горожанин, по виду ремесленник, тихо произнёс:

– Комета! Просто так не явилась бы!

Воин, стоявший рядом, ответил:

– Комета – к беде! И в храме нам сейчас говорили: война будет… Много людей погибнет!

– Господь упреждает нас, чтоб не грешили, кровь не проливали! – крестясь, громко воскликнула какая-то женщина.

Княгиня Александра сидела на постели, пеленая ребёнка.

Услышав позади осторожные шаги мужа, она обернулась. Князь на цыпочках сзади подходил к ней.

Молодая княгиня встала с кровати, счастливо улыбаясь, держа на руках ребёнка, их первенца.

Александр, смеясь, взял на руки малыша, целуя пушистую головку, прижал ребёнка к себе:

– Солнышко ясное! Сыночек… Васенька!

– Он уже тяжёлый! – радостно проговорила Саша. – Богатырь будет. Как ты!

Дверь в горницу распахнулась. На пороге появился красный от возбуждения Сава.

– Князь! Дозволь войти?

Александр грозно обернулся, загородив смутившуюся жену:

– Сава! Ты что, умом повредился? Куда влез на женскую половину, даже слуг вперёд не пославши?

– Прости, княже, прости! – воин был смущён, но не ушёл из горницы. – Беда грядёт, Александре!

– У нас без беды месяца не проходит! – продолжал гневаться князь. – Но это не значит, что мы можем обычаи нарушать. Погоди, сейчас выйду.

Сава попятился, притворяя за собой дверь, а князь расцеловал ребёнка и нежно обнял жену.

– Иди! – ласково попросила Александра. – Сава зря бы не пришёл. Значит, что-то и впрямь случилось.

– А то я не ведаю, что! – нахмурился князь. – Мало нам татар, так ныне западные соседи полезли!.. Знают, что Русь в руинах да пепелищах лежит. Только и уцелели, что Новгород да Псков, и помощи ждать неоткуда. Думаю, кто-то из них… немцы либо шведы. Прости, душа моя. И не побыть-то с вами…

– Иди. Иди! – Александра обняла мужа.

Александр вышел из горницы. Рядом с Савой стояли ещё двое воинов и старый его наставник, боярин Фёдор Данилович. Вид у всех был очень встревоженный.

– И что? – спросил князь, обращаясь ко всем сразу, но глядя на Саву.

Отвечал, однако, боярин Фёдор:

– Шведский ярл Биргер, зятёк шведского короля, корабли свои привёл. В устье реки Невы они встали.

– Откуда ведомо? – нахмурил брови князь. – Гонцы донесли?

– Да если бы! – махнул рукой Сава. – Похоже, мы их проспали! Подплыли тихо, что твои рыбы… А гонец их же и прискакал. Поутру в ворота постучался. И вот грамоту привёз.

С этими словами молодой воин протянул Александру свёрнутую в трубку бумагу.

Князь взял её, не спеша развернул:

– Мало мне того, что татарский язык изучать собираюсь, чтоб с погаными разговоры вести, так, выходит, ещё германский учить надо? Хорошо хоть язык у немцев со шведами, почитай, один и тот же. Боярин Фёдор Данилович, ты ведь эту тарабарщину разумеешь. Прочти-ка!

Фёдор Данилович принял из рук князя бумагу:

– «Если можешь, сопротивляйся мне. А я уже здесь и беру в плен землю твою». Ах ты, морда наглая, бусурманская! В плен он нас, вишь ты, берёт! А ты сперва победи нас!

Александр неожиданно разразился смехом, причём хохотал с искренним весельем.

Отсмеявшись, он вытер тыльной стороной ладони увлажнившиеся глаза. Потом воскликнул:

– Нет, что хотите, говорите, а рыцарей я люблю! Уж до чего в себе уверены, до чего наглы, что сами же себе яму роют. Ведь пришли тихо, пристали к берегам нашим внезапно. Кажется, всё сделали: ударь внезапно, вот тебе и Новгород! Сил-то у нас не так уж и много, и они ведь, окаянные, знают это! Так нет же – грамоту присылают: мол, мы здесь и возьмём вас голыми руками. Так вот теперь уж и не возьмёте… Сами ж упредили. Так что, не взыщите.

– Но мы ведь всё едино не знаем, где именно они встали! – с досадой бросил Сава.

– Ну, это разведать не так уж сложно, – пожал плечами князь. – На Неве удобные места по пальцам сосчитать. Да и разведчики наши, думаю, своё дело сделают. Что, Сава, стоишь? Рать иди поднимать, отряды сбирать. Ну, ступай, ступай! Это тебе не в женскую горницу ломиться! Давай! А я нынче к литургии пойду. Перед таким испытанием нельзя не помолиться.

Спустя полчаса князь Александр стоял на коленях перед алтарём, склонив голову, и молился. В его глазах стояли слёзы, но не печали, а гнева. Он осенил себя крестом, когда же начал читать молитву, его голос задрожал:

– Боже славный, праведный, Боже великий, крепкий, Боже предвечный, сотворивший небо и землю и поставивший пределы народам, Ты повелел жить, не вступая в чужие пределы! Суди, Господи, обидящим меня и побори борющихся со мной, возьми оружие и щит, восстань на помощь мне!

Перекрестившись, князь медленно поднялся с колен. На нём уже были боевые доспехи, только шлем лежал рядом на полу, он поднял его и подошёл к алтарю. Подойдя, приложился к нескольким иконам Деисусного ряда[28].

В стороне перед алтарём молились в это время двое монахов. До сих пор они старались не отвлекаться от молитвы и не проявлять досужего любопытства к другому молящемуся, пускай и к князю. Но тут один из них, уже пожилой инок, тихо прошептал на ухо другому:

– Первый раз в жизни вижу, чтоб человек в этом храме сумел Деисус поцеловать! Это ж какой рост-то иметь надо!

Монах помоложе сдержанно улыбнулся и осенил себя крестом:

– Вот такого князя послал нам Господь во утешение наших скорбей, отче! Слава Тебе, Господи!

Приложившись к иконам, князь Александр вновь осенился крестом и пошёл к выходу из храма. Но путь ему преградил строгого вида епископ – владыка Спиридон. Несколько мгновений он молча смотрел в лицо молодому князю. Александр сложил руки, склонясь под благословение:

– Благослови, владыко!

Епископ молча осенил его крестным знамением. Но не отступил с дороги и, когда князь выпрямился, тихо спросил:

– Сыне, что сие означает? Вся площадь перед храмом полна. Откуда столько ратников?

– Это вся моя рать, владыко Спиридоне, – отвечал князь. – Я вчера послание получил от шведского ярла Биргера. Отписал мне сей надменный рыцарь, что идёт взять земли мои.

– Просто так взять? – нахмурившись, уточнил епископ.

– Ну да, будто бы они ему принадлежат. А только что гонец прискакал от ижорского воеводы. Сообщает тот, в каком месте корабли Биргеровы к Неве пристали!

На лице Спиридона невольно явилось возмущение, но потом появилось сомнение:

– То есть написал, что прийти сюда собирается, а сам уж пришёл – так, что ли?

– Так, отче.

Но епископ всё ещё сомневался:

– А этот воевода… он не в обман ли впал? Не померещилось ли ему в темноте-то? Может, то просто суда купеческие пристали?

Александр покачал головой:

– Он не мог ошибиться. Ты знаешь этого воина, отче Спиридоне. Помнится, сам и крестил его. Родом он из чухонцев, но православный. Зовут его Пелгусий, а по-нашему – Филипп.

Епископ кивнул:

– Да, его я знаю. Так ты, значит, хочешь устрашить ярла шведского? Но не мала ль в таком случае твоя дружина? Сколь людей-то?

– Без малого тысяча. Нет, отче, не мала. Мог бы я призвать новгородцев да суздальцев и прихода их дождаться, мог бы и ещё собрать отряды. Только тогда поздно будет. Силы шведов велики, и разбить их можно только внезапным ударом, только пока они не ждут нападения.

Спиридон странно улыбнулся, начиная понимать.

– Стало быть, не пугать ты их собрался, а бить? Так, княже Александре?

– Так, отче. Потому и благословения попросил. Да, нас много меньше, но я верю, что мы их разобьём.

– Дивлюсь отваге твоей! – со смешанным чувством удивления и восхищения воскликнул епископ. – Но тоже верю, что победа будет твоя, потому что прав ты… Давай ещё раз благословлю.

Александр вновь склонился под благословение и, получив его, с новой уверенностью шагнул к выходу.

Площадь перед собором была полна людей. Все в доспехах, с оружием. За людской толпой мелькали гривы и морды коней – часть дружинников держали их в поводу, пока остальные молились.

Александр вышел из собора на высокую паперть, остановился над толпой воинов, медленно надел сверкающий на солнце шлем.

– Воины русские! – обратился князь к дружине. – Я не сокрыл от вас, что на землю нашу вторгся враг, превосходящий нас числом и силой. Он уверен, что дать отпор мы не сможем…

Среди дружинников пронёсся тихий ропот. Кто-то подаёт голос:

– Даже уверен?

– А то как же! – Голос Александра зазвенел от гнева, он едва сдерживался. – У него ж – сотни рыцарей, в броню одетых, ратники вооружены на славу и в сражениях испытаны. Они много воюют и силу свою знают. А что за нами?

Из толпы прозвучал чей-то сильный голос:

– А за нами, батюшка-князь, – Святая Троица!

– Да! – Голос князя окреп, он прижал руку к сердцу. – Именно на Святую Троицу мы и положимся, братья! Не в силе Бог, а в правде! Помянем Песнотворца, который сказал: «Иные с оружием, а иные на конях, а мы имя Господа Бога нашего призовём, они поколебались и пали, мы же восстали и стоим прямо». Не убоимся множества ратных, яко с нами Бог! А если Бог с нами, то кто против нас? Прав ли я, братья?

– Прав! – загремела толпа.

– А раз так, тогда за мной! Надобно нам до темноты достичь реки Невы, чтоб стать вблизи вражьего становища. Где шведы встали, тамошний воевода уже разведал. На рассвете ударим по ним.

Ратники в одном порыве взлетели в сёдла.

Уже выезжая впереди войска с площади, князь обернулся:

– Скакать будем почти без роздыха, только для коней передышки делать станем. Тогда будем вовремя. Вперёд!

Приставшие к берегу корабли ярла Биргера слегка покачивались на небольших прибрежных волнах. Ветер был сильный, он заставлял подрагивать установленные вдоль берега шатры. Кругом дымились костры, разведённые для приготовления обеда. Воины, беспечно снявшие доспехи, сложившие на земле оружие, бродили, собирая ветки, подкатывая к кострам небольшие камни, чтобы соорудить очажки. Рыцари и несколько человек католических священников собрались возле креста для молитвы.

Всё это сквозь густую завесу кустарника видели несколько русских воинов. Среди них выделялся воевода Пелгусий, крепкий мужчина лет пятидесяти, настолько светловолосый, что его волосы и борода казались белыми. Он смотрел на возню шведов, усмехаясь в бороду:

– Глядите-ка, и оружие покидали! Нас тут будто и нету… Ну-ну!

– А кого им бояться, воевода? – угрюмо шепнул один из воинов. – Ижорская дружина супротив их – что заяц перед вепрем, а князь с войском когда-то поспеет…

Но Пелгусий продолжал усмехаться:

– Александр-то! Глядите: ночью будет. До рассвета ещё. А уж там пускай Биргер либо ноги уносит, либо в реку прыгает – утопиться-то ему вернее будет!

Ижорский воевода был прав. Рать князя Александра приближалась к месту предстоящей битвы. Воины старались не понукать коней, чтобы те не выбились из сил. Но при этом мчались, не останавливаясь, покрывая милю за милей. Делали краткие остановки, давали коням отдышаться и вновь устремлялись вперёд.

Редкий лес, сквозь который они скакали, сменился открытым пространством, затем – слегка заболоченной рощей. Солнце садилось. На фоне полыхающего огнём неба лавиной мчались всадники. Алые блики заката играли на стали их доспехов, на крутых шеломах.

А в это самое время разведчики воеводы Пелгусия наблюдали за тем, как, отужинав, шведские рыцари и ратники мирно разбредаются по своим шатрам и, судя по всему, укладываются спать. Конечно, были выставлены караулы, но их оказалось немного, и поставили их возле самых шатров – никто не поднялся на высокий берег, чтобы наблюдать за подступами к лагерю.

– И впрямь, словно у себя дома ночуют! – сердито посмеивался воевода. – Вот ведь дурь-то человечья… Ну что, братья, поспали бы и вы, покуда время есть. Скоро уж понадобитесь.

Заросли, в которых затаились русские разведчики, были достаточно густыми, в них можно было прятаться, не опасаясь, что с берега кто-то заметит. Воины воеводы, послушав его совета, расстелили на земле плащи и улеглись подремать.

Темнело, но закат ещё широко разливался по западной стороне неба. Пелгусий медленно шёл сквозь кусты к берегу. Широченная река открывалась перед ним, вся будто залитая огнём. Алым светом были обведены и контуры облаков.

Воевода смотрел на закат, на реку, и мысли его были тревожны: «Что ж ты, воин Филипп, своих-то обманываешь? Говоришь им, что разобьём мы ярла… А как мы его разобьём? Великой рати быстро не соберёшь, а с малой разве такую силу одолеть можно? Если б кто помог? Но кто тут поможет?»

Пелгусий перекрестился, забормотал про себя молитву. Вновь поднял голову. И, поражённый, отступил. Прямо на него, вырастая из алого огня заката, скользя над алой водой, не плыла, но двигалась по воздуху ладья с туго надутым парусом. Она было реальна – воевода ясно видел, как парус ещё сильнее вздувается от ветра. Вот ладья уже почти над Пелгусием, и он понимал, что действительно видит её…

– Господи Иисусе! – едва слышно прошептал воевода и вновь поднял руку для крестного знамения.

На носу ладьи, обрисованные красным контуром, стояли два юноши в русских кафтанах. Тот, что младше, обернулся к старшему:

– Слышишь ли, Борисе! Надобно помочь родичу нашему князю Александру.

– Поможем, брат, – отвечал второй.

И ладья, вновь окунувшись в охвативший небо огонь, слилась с ним.

– Святые! – окаменев, прошептал воевода. – Святые мученики Борис и Глеб![29] Это они!

Охваченный одновременно трепетом и восторгом, он упал на колени, вновь перекрестился, шепча молитву.

В огромном зале с высокими стрельчатыми окнами собралось несколько десятков людей.

Рослый рыцарь в бархатном тёмном камзоле, с цепью магистра на груди, поднялся со своего места, обводя собравшихся взглядом, и начал говорить:

– Братья-рыцари и вы, добрые епископы, духовники Ливонии и Ливонского ордена! Я, Дитрих фон Грюнинген, магистр ордена, собрал вас здесь ради решения самых важных для нас задач!

Вы все знаете о жестоком и позорном поражении, которое потерпели шведы на берегу Невы от русского князя Александра.

Среди собравшихся пронёсся лёгкий ропот.

– Тише! – возвысил голос магистр. – Что случилось, то случилось, и раз Господь это попустил, значит, на то были причины. Главная причина – гордыня и нетерпение, которые проявил шведский ярл Биргер. Он не стал ждать нашей помощи, не согласовал с нами боевых действий, самонадеянно решив, что у него много войск и он сам в силах справиться с князем, который уже доказывал свои силу и отвагу не раз. Чего стоит только его участие шесть лет назад в разгроме ордена меченосцев! Многие говорят, что его отец, князь Ярослав, не сумел бы победить без своего могучего сына, и я склонен в это верить.

– А ему тогда было четырнадцать лет! – заметил один из рыцарей. – Глупо было бы недооценивать его сейчас.

– Я именно об этом и говорю! – Лицо магистра внешне остаётся бесстрастным, и только блеск в глазах выдаёт возбуждение. – Мы с вами начинаем крестовый поход и должны знать своего противника и трезво его оценивать. Тем более что ярл Биргер не подумал о том, скольких врагов нам необходимо победить…

Вам, братья мои, предстоит биться безжалостно с язычниками, будь то ливы, эсты или славяне. И особенно – с русскими еретиками – самым опасным и сильным нашим противником. Ибо русы имеют склонность помогать и эстам, и литовцам, и ливам. Мы должны сокрушить оплот их сопротивления, русские крепости на границах с Ливонией – Изборск и Псков. Шаг за шагом продвигаясь вглубь русских земель, построим там крепкие замки. И мы добьёмся этого своим мечом! Действовать надо без пощады, чтобы никто не посмел поднять оружие против рыцарского воинства.

Со своего места поднялся ещё один рыцарь:

– Рыцарям Ливонии будут помогать многие епископы. Нам следует также собрать под крестоносные знамёна покорённых и крещёных язычников…

Фон Грюнинген улыбнулся в ответ на эту пылкую речь:

– Андреас! А не убеждались ли мы уже много раз, что язычники, будь они хоть трижды крещены, всегда готовы предать и бросить нас в трудный момент?

– Это так, Дитрих! Но на то я и вице-магистр, твой первый помощник, чтобы предвидеть такую возможность. Этих людей следует всегда держать в страхе, дабы они не уклонялись от сражений. Особенно от сражений с русскими!

Магистр кивнул:

– На это мне нечего возразить. Верю – Бог нам поможет!

– И не только Бог! – негромко произнёс подошедший к магистру епископ. – Во Пскове, как мне донесли, есть неглупые люди из тамошней знати… Так вот – они готовы убедить население города впустить нашу армию за городские стены. Разумеется, это должно быть им выгодно!

– Разумеется! – оборачиваясь к епископу и с трудом скрывая брезгливую гримасу, кивнул магистр. – Предательство отвратительно, не так ли? Но глупо не воспользоваться им, если оно оказывается нам выгодно.

…Спустя несколько дней гонцы известили князя Александра о том, что несколько предателей-бояр тайно впустили во Псков вражескую армию.

– Бесчинствуют бусурмане, что твои татары, князь-батюшка! – с волнением говорил гонец. – Людей на площади сгоняют, священники ихние проповедуют от веры православной отказаться. Народ противится, так хватают кого ни попадя, бьют, а то и смерти предают! Наших священников да монахов лютой казни предают…

Слушая гонцов, князь Александр, не скрывая охватившего его гнева, сжимал кулаки, его глаза горели гневом.

Спустя несколько часов он вбежал в свою горницу. Будто тигр, заходил взад-вперёд, не выдержав, налил в чашу вина, выпил глоток, но затем отшвырнул чашу в сторону.

Вбежавшая в горницу княгиня Александра подняла чашу, поставила на подоконник, подошла к мужу. Молча стояла перед ним, покуда он, отдышавшись, не обратился к ней:

– Что мне делать с ними, Саша? Ну что делать?! Сколько уж лет беда за бедой терзают Русь, рвут на куски. А бояре наши всё за мошну свою трясутся, лишнюю гривну для Отечества истратить жалеют!

– Отказали? – тихо спросила княгиня.

– Ещё и как! Я им рассказал, что в Изборске да во Пскове творится, что там фогты окаянные чинят, как русский народ притесняют. Сказал, что Псков освобождать надобно, а для того дружина большая нужна, оружия много… И ради этого нужно деньги собрать. Сказал, сколько нужно. Не для себя ведь, для Руси… Знаешь, что они там, на вече, вопить принялись? Что, мол, и так разорились, что не след, мол, у них последнюю рубашку требовать… Это у них-то последнюю!!! Я им напомнил, что войском командую и знаю, что для того войска потребно. А дальше – угадай, что они ответили?

Александра приняла позу сурового величия, погрозила пальцем и произнесла нарочито грубым голосом:

– Вольности нашей не трожь!

Князь рассмеялся, но очень горько:

– Вот-вот! Именно так! Не понимают, неразумные, что ведь и сюда придут фогты со своими кнехтами, и здесь всё захватят и разграбят. И убивать будут… Но не понимают того изменники-бояре. Или не хотят понимать! Или, как посадник псковский Твердила, готовы немцам продаться. Ведь предали же они, Русь, предали! Несколько бояр псковских, окаянный посадник… Немцы нипочём не взяли бы Псков, если бы предатели не убедили народ сдаться и не пустили бы врага в город! Всё это я сказал нашим боярам на вече, как есть, сказал. А они мне же в ответ грозить стали!

– Что же делать станешь? – тихо спросила княгиня.

– Уеду! – грозно сдвинув брови, ответил Александр. – Поступлю, как отец мой поступал. Так что, Саша, собирайся. Возьмём дружину нашу и отъедем в Переславль. Нынче же. Поспеши!

– Я не задержу тебя, – не дрогнув, ответила Александра. – Только Васеньку покормлю.

– Ну, на Васеньку-то время найти надобно. Я скоро вернусь.

И он вышел из горницы, в сердцах позабыв затворить дверь, так что облако морозного воздуха ворвалось туда с галереи.

Вечером следующего дня боярин Фёдор Данилович пришёл в покои князя, но, увидев, что тот занят чтением какого-то свитка, остановился было у порога. Александр не оборачивался, и старый наставник решился подойти ближе, чтобы заглянуть ему через плечо: насколько важно послание и уместно ли оторвать от него князя. Но прочитать написанное было трудно, за последнее время зрение у боярина стало хуже. Сам он тоже сдал – осунулся и постарел.

– Чего подкрадываешься? – спросил князь, не сердито, но насмешливо. – Я ж тебе и так расскажу, про что мне отец пишет. Да ты и сам уже знаешь…

– Знаю, княже! – печально подтвердил боярин. – Ненасытны татары. Что там с Киевом?

– Разграбили поганые град Киев. Святую Софию Киевскую сожгли! Много народу побили. Не оставят они нас в покое… И сил противостоять им у нас пока нет!

Боярин Фёдор кивнул:

– Кабы ещё не были наши князья в вечных ссорах между собой, а бояре да купцы не лопались от своей жадности… А что Новгород?

– А что Новгород? – словно не понимая, переспросил Александр.

– Так ведь приезжие оттуда говаривали, что разорена казна у них. И немецкого нашествия они страшатся.

– А то как же! – без злорадства, но с тайным гневом воскликнул князь. – Вот взмолились к князю Ярославу Всеволодовичу, чтоб прислал им кого-то на княжение. Когда туго, так князь им надобен! Батюшка к ним отправил Андрея, брата моего младшего. Ох, он с ними и намучается!

Фёдор Данилович тяжело вздохнул:

– Это уж само собой!

В дверях горницы появилась и тут же исчезла соболья шапка. Но Александр заметил это:

– Ну кто там прячется? Войди, не таись!

Пригнувшись, в дверь осторожно, боком вошёл немолодой мужчина и застыл в дверях, крутя в руках свиток. За ним робко втиснулись ещё несколько человек.

– Что встали-то, добрые люди? – вместо князя спросил боярин Фёдор. – Вы из Новгорода, что ли?

– Оттуда, – тихо проговорил первый из вошедших, снимая свою шапку и крестясь на образа. Остальные сделали то же самое.

– И чего надо? – продолжал допрашивать боярин.

– Князь! – начал один из посланных. – Александр Ярославич…

– Да что вам?

Александр встал и с высоты своего богатырского роста посмотрел на новгородцев.

Первый из вошедших проговорил:

– Беда грозит Новгороду, княже! Немцы подступают, вот-вот город возьмут… Нам полководец нужен.

– Князь нужен! – добавил второй.

– Вам отец послал же на княжение Андрея Ярославича! – Александр стоял вплотную к послам, видел бумагу, что ему тычут, но не брал. – Есть же у вас князь.

– Ты нам нужен! – воскликнул наконец старший. – Не справится князь Андрей. Он с нами вместе просит, чтоб ты в Новгород вернулся. А князь великий Ярослав отписал, что ты это сам решать будешь. Как решишь, так и станет.

Александр молчал.

И тогда посланцы единодушно опустились на колени:

– Будь милостив, княже! Прости обиду. Вернись!

Один из посланцев добавил:

– А всех тех, кто супротив тебя выступал, мы на суд твой выдадим!

Князь через плечо глянул на боярина Фёдора:

– Ну что, наставниче: как мне поступить-то?

Тот лишь развёл руками:

– А то я не знаю, как ты поступишь! А то ты сам того не знаешь!

Александр рывком отобрал у посланца грамоту.

– Ладно. На суд, так на суд!

На следующий день Александр Ярославич возвратился в Новгород. Еще у городских ворот его встретили несколько человек бояр, тех самых, что накануне учинили смуту на вече. Именно их и пообещали посланные отдать на княжеский суд. Смутьяны клялись, что не хотели вовсе, чтобы князь уезжал, просто их-де, неправильно поняли! Божились, что Александра Ярославича всей душой любят и все повеления его будут исполнять безропотно.

Александру некогда было разбираться с каждым по отдельности. Потому он повелел всем им отдать наибольшую часть денег для нужд рати и похода на Псков.

А сам отправился на плац – устроить смотр дружине, послав одновременно Саву и Сбыслава в кузницу – надо было заказать ещё оружия и доспехов.

Ещё через два дня русская рать нежданным приступом рано поутру взяла город Псков.

Под грозный зов рога ратники устремились к городским стенам. С трёх сторон мгновенно были приставлены лестницы, люди взбирались на них, и на стенах закипала сеча.

А в самом городе из домов выегали возбуждённые псковичи:

– Князь Александр! Князь Александр пришёл спасти нас!

– Наши пришли!

Рыцари и ландскнехты пытались сопротивляться натиску русских, но их захватили врасплох. Они постепенно отступали. Многие погибли в этом бою.

На другой день в Риге, в замке великого магистра Ливонского ордена, собрались несколько десятков человек.

Магистр спешными шагами прошёл через увешанный оружием зал, мимо часовни в свою приёмную. За ним спешили несколько человек рыцарей. Среди них и его родственник рыцарь Карл фон Раут, отец Эриха, так некстати подслушавшего год с лишним назад откровения папы римского.

– Кто привёз это известие? – на ходу зло бросил магистр. – Кто сеет панику?

Один из рыцарей отвечал:

– Великий магистр! Это не паника. Тебе доложили правду. Рыцари из Пскова, которых князь Александр взял в плен и отпустил, рассказали, что русский князь за несколько часов взял город.

– Трусы! Изменники!

Магистр ворвался в небольшой, тоже украшенный развешанным по стенам оружием зал. Навстречу ему поднялись со скамьи несколько человек в иссечённых, покрытых кровью доспехах. Почти все они были ранены.

– Так это вы сдали Псков русским? – закричал магистр.

– Сдали?! – один из рыцарей вплотную подошёл к нему. Лицо рыцаря было рассечено мечом, из раны всё ещё сочилась кровь. – Ты считаешь нас предателями, Дитрих фон Грюнинген?! Что же, прикажи нас повесить! Меня первого. Но перед Богом нам нечего стыдиться – каждый из нас сражался из последних сил. Князь Александр, прозванный Невским, после того как год назад разбил войско шведов на реке Неве, умеет сражаться лучше нас всех. И я горжусь тем, что дрался с таким противником. Это – честь для рыцаря. Казни нас, великий магистр, мы ничем себя не опозорили!

Под таким натиском магистр отступил.

– Ладно! – выдохнул он. – Никто не сомневается в твоём мужестве, Хайнрих фон Верпт. Ни в твоём, ни этих храбрых рыцарей. Но мы не можем оставить так это оскорбление нашей чести! Я не успокоюсь, пока не верну Псков и не возьму в плен русского князя. Мы сегодня же выступим против него!

Все молчали. Только Карл фон Раут решился возразить:

– Великий магистр, прости, но, по-моему, ты совершаешь ошибку. Сейчас не то время, когда стоило бы начинать долгую и разорительную войну. Я много слышал об этом молодом князе. Его не разбить одним ударом. И хотя сил у нас больше, он может победить… Сейчас в русских землях хозяйничают татары, но, разделавшись с русскими, они придут к нам, в Европу! Разве не лучше сейчас не ссориться с могучим русским князем, а объединиться с ним?

Магистр резко обернулся:

– И это говоришь ты, Карл фон Раут, отважный рыцарь?! Ты призываешь меня отступить перед мальчишкой?!

Рыцарь ответил уже резко:

– Шведский ярл Биргер тоже его так называл. И чем всё кончилось? Ты хочешь, чтобы Александр и тебе показал, какой он «мальчишка»? Ну-ну! Мы пойдём с тобой в бой, потому что присягали ордену, но вряд ли это – хорошее решение, Дитрих!

– Не будь ты мне роднёй и не знай я тебя как одного из самых отважных рыцарей… – начал было магистр.

Но его перебил раненый рыцарь, с которым он только что говорил:

– Карл фон Раут прав, магистр. Я видел князя Александра в бою, я с ним сражался. Лучше бы иметь его не врагом, а союзником, и никакой трусости я в этом не вижу.

Не зная, что ещё сказать, магистр развернулся к выходу и бросил уже в дверях:

– Мы выступаем завтра!

Картина битвы была кровава и страшна. Кровь и мёртвые тела – на берегу, на льду, всюду.

Пронзительный ветер гонял то ли позёмку, то ли редкие капли ледяного дождя. Покрывавший озеро лёд уже не казался таким ровным: местами он был проломлен, провалами чернела вода, а вокруг на льду пятнами выделялись раскиданные человеческие тела, трупы убитых лошадей. Шлемы, плащи, оружие. И весь лёд – в багровых пятнах и размывах крови.

Со льда на берег взбирались русские воины. Некоторые вели в поводу лошадей. Кто-то на ходу перевязывал обрывком рубахи раненую руку, кто-то склонялся над севшим в бессилии на лёд раненым товарищем, закатывал на нём кольчугу, отыскивал и зажимал платком его рану. Немолодой воин, скрежеща зубами, обломил и вытащил пробившую ему руку стрелу.

Великое Ледовое побоище завершилось.

Александр сидел в седле, оглядываясь, наблюдая картину этой тяжкой победы, и в глазах его вместо торжества отражалась боль.

Во главе отряда русских дружинников вдоль берега скакал князь Андрей Ярославич. На висящем у седла щите виднелись вмятины, в одном месте щит был пробит копьём насквозь. Кольчуга князя, свисающий с плеча плащ с меховой оторочкой, железные поножи – всё было в густых пятнах крови. Её брызги остались даже на лице Андрея. Но то была кровь врагов. Сам полководец не был ранен и удивлялся этому. Ему казалось, что в таком месиве невозможно было остаться целым…

Битва длилась несколько часов.

Обернувшись через плечо, Александр увидел, как с озера на берег поднимается ещё часть его отряда. Воины вели за собой привязанных к сёдлам немецких рыцарей. Те брели без шлемов и босиком. Многие скользили и спотыкались на льду. Их было много, не менее сорока. Позади также вели связанных ландскнехтов, их оказалось ещё больше.

Понукая коня, Александра догнал его младший брат, князь Андрей Ярославич. За ним скакали несколько воинов из его дружины.

– Всё, брате Александре! – Голос Андрея звучал радостно, почти задорно. – Побили мы ливонцев в пух и прах. Сотни четыре рыцарей кого посекли, а кто утоп, под лёд провалился! Прав ты был: они в своих железах куда тяжелее нас оказались! Да ещё на коней железа понавесили… Вон, в плен ещё скольких взяли! Гляди!

– Да видал я уже всё и считал! – вновь оглядываясь, но больше на брата, чем на череду пленных, ответил Александр. – А чудь белоглазая разбежалась кто куда, едва поняли, что мы над немцами верх берём. Слышь, Андрейко: семь вёрст эту самую чудь по льду гнали! Так стреканули – аж верхом пеших не догнать!

Андрей засмеялся:

– Чудь не немцы – её только шугани, так и след простынет. Но, видишь, князюшко: и рыцарей немецких ты побил, зря их фогты хвалились… Будут помнить сечу на озере Чудском!

Александр тоже рассмеялся. Помахал рукой воинам, идущим и едущим по берегу. Его узнавали. Слышались крики:

– Слава князю Александру Ярославичу!

– Слава Александру Невскому!

– Славен буди, князь Невский!

Андрей ничуть не обижался, что вся слава, кажется, достаётся его брату. С улыбкой, поравнявшись с Александром, хлопнул его рукой по плечу:

– Давешней битвы со шведами на Неве народ уж никогда не забудет, Александр. Так тебя Невским кликать и будут. Но сегодняшняя сеча была не меньше славна. И пользы от неё не менее того станет – одно то, что Псков от немцев освободили…

Александр, нахмурившись, кивнул:

– И урок дали Ливонскому ордену. Может, воевать с нами у них охота пройдёт… Только нам сейчас с ними рубиться и пристало! Без них врагов – тьмы и тьмы!

В это же время отряд воинов, ведущий пленённых рыцарей, уже поднимался на берег. Шатаясь и спотыкаясь, пленные тащились за конями победителей. Многие из них были ранены.

Рыцарь Карл фон Раут шёл одним из последних. Он был тяжело ранен, его кольчуга вся в крови, кровь стекала даже по босым ногам. Карл держался из последних сил, упрямо карабкаясь по скользкому берегу, хотя моментами готов был упасть – тьма беспамятства застилала ему глаза. Он молчал, сжав зубы, лишь дышал всё тяжелее. Рядом, привязанный к другому седлу, оказался его сын Эрих. Стараясь идти как можно ближе к отцу, Эрих окликнул его:

– Отец! Твоя рана опасна! Ты теряешь слишком много крови… Скажи им! Ты же не можешь идти дальше!

Карл обернул к сыну искажённое болью и гневом лицо:

– Сказать им? Просить пощады, что ли? Это мне? Рыцарю Карлу фон Рауту? Эрих, тебе не стыдно? Ты ведь тоже рыцарь!

– Я – твой сын!

Рискуя угодить под копыта, Эрих догнал коня дружинника, который тащил за собой Карла. Дёрнул его стремя, задыхаясь, срываясь на хрип, закричал:

– Воин, стой! Стой! Посмотри назад!

Но дружинник не понимал чужую речь и, возможно, даже не сообразил сразу, что останавливает его вовсе не тот воин, которого он тащит за собой. Брезгливо глянув с высоты седла на растрёпанного, тоже покрытого кровью юношу, ногой отпихнул его в сторону:

– Пошёл, бусурман! Чего цепляешься? Тяжко? А кто вас, собак шелудивых, сюда звал?!

Но Эрих вновь подступил к седлу:

– Мой отец… Он тяжело ранен! Освободи его, или он умрёт! Нас не приказывали убивать!

На этот раз от пинка дружинника юноша сам едва не упал. Между тем Карл, хрипя и кашляя, кричал ему:

– Прекрати! Я тебе запрещаю! Ты позоришь меня!

И почти тотчас рыцарь упал, почти лишившись чувств. Эрих, всё так же едва не попадая под копыта, бросился к отцу, страшным усилием поднял его, невзирая на тяжесть доспеха, вскинул себе на плечи.

– Опусти… я сам! – хрипел Карл, теряя сознание.

Эрих потащил отца на себе. Дружинники наконец это заметили. Тот, к чьему коню был привязан младший фон Раут, окликнул товарища:

– Слышь, Василько! Твой немец-то, что – помер? Кровищи-то – гляди!

Второй пожал плечами:

– А кто ж его… То-то мальчишка белобрысый на моём стремени аж повис! Сын, может? И глянь: тащит со всеми железами…

Путь дружинникам преградила мощная фигура коня. Это подъехал, заметив происходящее, князь Александр. Спросил, обращаясь к дружинникам:

– Что у вас тут?

Но, прежде чем дружинники успели ответить князю, Эрих с трудом поднял голову, связанными впереди руками продолжая удерживать тяжелеющее тело отца:

– Это – мой отец, рыцарь Ливонского ордена Карл фон Раут… Его рана очень тяжела, и он потерял много крови. Ты – великий фогт Александр, да? Если и правда великий, прикажи, чтобы его отвязали от седла и позволили мне перевязать ему рану. Мой отец никогда не добивал раненых, когда они не могли сражаться…

– Кто б разумел, чего он лопочет-то? – хмурясь, спросил подъехавший сзади князь Андрей Ярославич. – Где-то тащился наш толмач, а как его надо, так и пропал!

Александр обернулся к брату:

– Толмач тут ни к чему. И так всё ясно. Что значит «фатер», я понимаю: отец это его. А дальше и понимать ни к чему.

И возвысил голос, обращаясь к обоим дружинникам:

– Сто-ой!

Те тотчас натянули поводья.

– Развяжите этих двоих, – приказал князь. – Старший никуда не убежит – вряд ли и встать-то сможет, а младший от него не уйдёт. Раны перевяжите тому и другому. И телегу бы надо – уложить раненого.

Покуда дружинники, исполняя приказ князя, развязывали пленников, ещё один из едущих мимо воинов указал куда-то в сторону:

– Так вон же телега-то! На неё оружие собранное складывали. Эй! Эй, с телегой – сюда! Только места там вроде не осталось.

Но Александр Ярославич гневно сдвинул брови:

– Пики да щиты и без телеги донести можно, на сёдла взять. Что, немцев с чудью побили, так и зажировали? Железку лишнюю поднять лень?

Подъехавшую телегу начали частично разгружать, укладывая на неё раненого рыцаря. Эрих бережно поддерживал голову потерявшего сознание отца. Между тем Александр и Андрей продолжали свой разговор. Александр всё ещё был нахмурен.

– Что мы, татары, что ли? – почти сердито спрашивал он то ли брата, то ли самого себя. – Это им – побеждённых мучить в радость. Что разули рыцарей да к коням привязали – поделом им: землю нашу отнимать, людей русских убивать никому не дам! А раненому не помочь – не по-христиански! Имя это – Карл фон Раут – я слыхал. Храбрый воин, достойный. И знатного рода. В случае нужды для обмена в самый раз.

Эрих фон Раут подошёл к князьям и остановился в нескольких шагах. Александр заметил юношу, посмотрел на него:

– Чего тебе ещё?

Эрих поклонился. Потом поднял голову и твёрдо посмотрел в лицо князю:

– Я не ошибся: ты великий. Меня зовут Эрих фон Раут. И с этого дня ты можешь мне верить и на меня полагаться. Я отблагодарю тебя и сделаю это от всего сердца! Я – твой друг.

Александр наконец улыбнулся. Движением руки поправил слегка съехавший шлем.

– «Фройнд»? Друг, выходит? Ладно, Эрих фон Раут, спасибо. Друзья мне всегда пригодятся. И много их не бывает.

Князь Андрей с лёгкой усмешкой смотрел на брата, потом перевёл взгляд на Эриха и подмигнул ему. Но юноша сделал вид, что не заметил этого, и, повернувшись, пошёл к телеге, на которую уложили его отца и которая, скрипя и покачиваясь, уже тронулась с места, подталкиваемая дружинниками.

Александр с места пустил коня вскачь и легко взлетел по скользкому склону. Из-под копыт его коня летели брызги и комочки мокрого снега.

От Чудского озера процессия победителей двинулась к недавно освобождённому Пскову.

Ворота города оказались распахнуты настежь. Звучал перезвон колоколов на всех колокольнях города. Десятка два человек выбежали за ворота, прикрывая глаза от яркого солнца, всматриваясь. Потом принялись кричать:

– Едут! Возвращаются!

– Наш князь Александр возвращается!

– Победа! Православные! Победа!!!

К городу стройными рядами скакала рать князя Александра. Сам он – впереди, как был, в запятнанных кровью доспехах и плаще. Его лицо словно окаменело, взгляд оставался суров и сосредоточен.

Рать приближалась. В конце длинной шеренги были видны влекомые следом за победителями пленные, далее – телеги с захваченным оружием и ранеными.

Навстречу бежали люди, сперва – подростки и молодёжь, потом показались и люди постарше, даже женщины. Звучали всё те же приветственные возгласы. Казалось – народ готов бросаться под копыта коней, таким восторгом он был охвачен.

Какой-то юродивый рухнул на колени в талый снег, крестился, бил земные поклоны, вскидывая залитое слезами лицо к небу, восклицал:

– Господи, слава Тебе! Ты дал силу князю Александру сокрушить врагов и град наш освободить от их окаянного ига! Господи, слава Тебе!

Среди этого всеобщего ликования радость охватила и только что выдержавших страшную битву ратников.

Неутомимый Яшка Полочанин, словно позабыв о своей ране, соскочил с коня и, ведя его в поводу, пустился перед ним в пляс, распевая:

А и было дело на Неве-реке, На Неве-реке, на большой воде: Там рубили мы злое воинство… Уж как бились мы, как рубились мы, Корабли рубили по досточкам, Нашу кровь-руду не жалели мы За великую землю Русскую… А потом бились мы на холодном льду, Да льду на Чудском бились озере. Порубили мы там да псов-рыцарей, Потопили немало их в озере! Да и будут знать наши вороги, Воры-вороги ненасытные: Русь нельзя топтать безнаказанно! Кто придет на Русь, будет насмерть бит, Не уступим мы землю Русскую!

Князь со всей огромной ратью въехал в город. Колокольный звон усилился, и теперь встречать победителей вышли уже все горожане. Люди крестились, кланялись князю и его воинам, некоторые плакали, вытирая глаза рукавами.

От главной городской площади, от храма Святой Троицы, двигалась процессия: священники в праздничных ризах, с иконами и хоругвями, а за ними – мужчины, женщины, дети…

Идущие одним стройным хором пели так, что даже звон колоколов не заглушал их пения:

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, Победы православным на сопротивныя даруя И Твое сохраняя Крестом Твоим жительство!

Когда между шествием и едущей ратью осталось несколько саженей, Александр остановил коня и, подняв руку, приказал остановиться остальным. Спешился, подошёл к идущему впереди шествия священнику, низко поклонился, осеняя себя крестом. Затем поцеловал икону Пресвятой Богородицы, которую священник держал перед собой.

– Господи! Силою Твоею возвеселится царь! – воскликнул священник, перекрестил князя и, обернувшись к идущим за ним людям, во весь голос возгласил: – Спасителю земли Русской, сокрушителю врагов наших, князю Александру Ярославичу – благая и многая лета!

Все, и священники, и миряне, в один голос запели «Многая лета».

Толпа заполнила площадь до отказа. Воины подоспевшего за остальными арьергарда привели пленных вместе с ранее захваченными во Пскове изменниками-боярами. Тычками заставили их всех встать на колени.

Народ разразился криками, задние ряды давили на передние, люди порывались наброситься на побеждённых врагов.

Но, покрывая и рёв толпы, и всё ещё мощный гул начинающих смолкать колоколов, князь Александр воскликнул:

– Тише! Тихо, я сказал!

И почти сразу все умолкли.

Князь стоял на паперти собора Святой Троицы, рядом с ним – несколько священников и монахов.

– Русские люди! Православные! – обратился Александр Ярославич к собравшимся. – Сегодня мы одержали победу над нашими врагами. Над теми, кто захватывал наши земли, сжигал наши монастыри, убивал священнослужителей…

– Ихние иезуиты в иных монастырях наших монахов живьём жгли! – закричал из толпы какой-то монах. – Святыни наши уничтожали!

– Детей малых и тех убивали! – взвился негодующий женский голос.

Князь снова поднял руку, и вновь стало тихо.

– За свои злодеяния некоторые из них уже поплатились! – продолжал Александр. – А тех, кто сегодня уцелел в битве, мы с вами вправе судить. Кто скажет мне: что с ними делать?

– Вешать всех!

– На костёр! Как они нас, так и мы их!

– Смерть псам ненасытным!

– Смерть им!!!

– Ну не всем же! – вновь покрыл общий крик своим могучим голосом молодой князь. – Чем мы будем лучше их, если станем не карать, а просто убивать всех без разбора? Вот этих, – он указал на сгрудившихся в окружении русских ратников пленённых ландскнехтов, – я бы отпустил восвояси. Они шли туда, куда им приказали, значит, и вины на них нет. Развяжите их, братья, и гоните отсюда в шею!

Пока дружинники освобождали и с удовольствием на прощание награждали ландскнехтов пинками, а народ отпускал им вслед брань и шутки, князь продолжал:

– Что до рыцарей, то они нам могут пригодиться. В плену у ливонцев немало наших воинов, и теперь мы можем их выкупить – обменять на этих лихих завоевателей. Думаю, охоты приходить к нам с войной у них уже не будет! И запомните все! – возвысил он голос до предела. – Кто поднимет меч на нашу веру православную, от меча и погибнет! На том стоит и стоять будет Русская земля!

Многие из пленённых рыцарей слушали слова князя, опустив головы.

– А теперь! – воскликнул Александр. – Скажите мне, псковитяне, как поступить с изменниками, с теми, кто привёл врагов в город, сдал им его? Как быть с этими вот боярами, продавшими вас всех, и веру нашу, и землю нашу?

– Смерть!!! – взорвалась рёвом толпа.

– Так быть же по сему! – вскричал князь.

Однако теперь стало не слышно даже его. Воины потащили нескольких осуждённых к воротам, накинули им петли на шеи, вздёргивали отчаянно отбивающихся предателей.

Но вернуться за остальными дружинникам не удалось: всё пространство мгновенно заполнила разъяренная толпа. Люди бросались к боярам-изменникам, вырывали их из рук воинов, рвали на части. Кого-то душили верёвочной петлей, кого-то поднимали на пики.

Под грозный рёв рассвирепевшей толпы Александр вошёл под своды храма, крестясь, приблизился к алтарю, опустился на колени.

– Господи Иисусе Христе! На всё – воля Твоя. Ты даровал мне сегодня победу! И я ничего не прошу у Тебя, кроме всё того же: даруй мне хранить и защищать землю Русскую, блюсти мир между русскими людьми и отвращать от них ярость врагов… Дай, Господи, мудрости и воли, чтоб видеть правду Твою и слышать волю Твою! Не покинь меня, Господи, не отринь моих молитв к Тебе!

Он молился, склонившись перед святыми образами, не замечая, что храм пуст – все высыпали на площадь.

Наконец Александр встал и вышел на паперть.

Толпа вновь встретила его восторженными криками. Люди страшно были возбуждены только что учинённой ими расправой над изменниками, у некоторых виднелись следы крови на руках и лицах. Толпу охватило некое яростное ликование, кто-то даже принялся плясать посреди площади.

В это же время дружинники князя поспешно уводили пленённых рыцарей от греха подальше.

Александр вновь обратился к собравшимся:

– Натешились? А ведь могли бы не допустить измены, не потворствовать изменникам! Виновны не только те, кто сейчас принял справедливую казнь. Многие, если не все вы, виновны в том, что дали врагу захватить нашу землю и город Псков. У нас у всех – общие враги и общие беды, а мы никак не научимся жить в ладу между собой. Грызёмся в усобицах, делим уделы, не можем смирить своей гордыни!

– Прости нас, княже! – раздался из толпы покаянный вопль.

– Княже, прости наше неразумие! – подхватил другой голос.

Толпа вновь зашумела, и вновь Александру пришлось её перекричать:

– О, неразумные псковичи! Если забудете обо всем этом и до правнуков моих, то вы уподобитесь жидам, которых Господь напитал в пустыне манною и жареными перепелами и которые обо всем этом забыли, как забыли все благодеяния Бога своего, освободившего их через Моисея из египетской неволи. Вот что я вам скажу: если кто-нибудь из самых дальних потомков рода моего приедет к вам или в печали жить у вас во Пскове, а вы не примете и не почтите его – будь вам имя «вторые жиды»! Поняли ли вы меня? Хотел бы, чтобы поняли, не то беды от вас никогда не отвратятся![30]

Сказав это, князь медленно спустился с паперти. Люди, теперь молчавшие, расступились перед ним.

Крупный вороной конь, фыркая и брызжа пеной, взвился на дыбы.

Он бил в воздухе неподкованными копытами, гневно ржал, то яростно мотая головой, то несколько раз подряд вскидывая задом, то принимаясь вертеться вокруг себя, при этом издавая злобный визг.

Потом он сорвался с места, понесся куда-то, не выбирая направления, по прямой. Но тотчас метнулся в сторону, когда длинный бич взлетел и щёлкнул прямо перед ним по сухим корням.

Конь носился по поляне и небольшой роще, легко уходя от бросков аркана, которым пытался захлестнуть его шею татарин-подросток лет тринадцати-четырнадцати. Второй, года на два младше, бегал за жеребцом, размахивая и щёлкая бичом, пытаясь направить взбудораженное животное в нужную сторону, ближе к взлетающей в очередной раз петле аркана. Конь снова и снова вскидывался на дыбы, когда же мальчики пытались его обойти, начинал бешено бить задом, едва не сшибая подростков копытами.

Эту сцену наблюдали князь Александр и его дружинники. Они остановились на краю поляны и стоят, держа в поводу своих коней.

С утра князю стало лучше.

Ночлег путники устроили в рощице, чуть в стороне от реки, не ища никакого крова – ни снега, ни дождя не было, почти пропал и ветер, поэтому дружинники просто установили шатры и развели костры. Ночь прошла спокойно, и Александр поутру вышел на свежий воздух, не испытывая никакого недомогания, выспавшийся, как будто успокоенный.

Теперь он с усмешкой следил за беготнёй юных татарчат и за непокорным конём.

– Необъезженный! – проговорил стоявший рядом с Александром дружинник Митрофан. – Из табуна сбежал, что ли?..

Другой дружинник рассмеялся:

– Гляди, князь, гляди: татарчата стараются, стараются, а ему хоть бы что!

Александр тоже усмехнулся:

– Так коли они его боятся? Он же это чувствует, вот и не даётся…

Старший из подростков в очередной раз метнул аркан, и вновь жеребец ушёл из-под петли. На этот раз он не устремился прочь, но яростно кинулся в сторону «обидчика». Мальчик шарахнулся и, оступившись, упал в грязь. Князь и дружинники рассмеялись.

Мальчик не без труда встал, обернулся, увидел Александра. И вдруг, немного поколебавшись, направился к нему. Подойдя, попытался отереть ладонью грязь с мокрого от дождя и от пота лица. Потом поклонился:

– Ты – русский хан Искендер?

Александр сверху вниз испытующе посмотрел на мальчика. Ответил по-татарски:

– Я не хан, я – князь. Да, меня зовут Александром. А ты кто?

– Меня зовут Наиль. А это, – подросток кивнул на второго мальчика, – мой брат Акмаль. Мы – табунщики в табуне Меджид-бея. Сегодня сын бея хотел объездить нашего лучшего жеребца, но тот его сбросил и сбежал из табуна. Если мы его не поймаем и не вернём, бей накажет нас кнутами, а нашему отцу не простит долга… Говорят, что тебя все боятся и все слушаются. Прикажи коню, чтоб дал надеть на себя аркан. Прикажи! Что тебе стоит? Остальное мы уже сами сделаем…

Александр перестал смеяться, серьёзно взглянул на Наиля и подошедшего следом Акмаля.

– Все слушаются только Аллаха. А я – просто человек. Чтобы укротить дикого коня, этого довольно. Ну-ка, дай сюда аркан.

Мальчик протянул свёрнутую кольцами верёвку. Князь накинул аркан себе на руку и с видимой неспешностью пошёл наперерез жеребцу.

Дружинники невольно подались вперёд. Некоторые с тревогой следили за Александром. Тот так же, словно нарочно не торопясь, занёс над головой аркан, принялся раскручивать. И затем одним точным резким движением метнул. Тёмная спираль, стремительно разворачиваясь, упала прямо на голову коня и, скользнув, затянулась на его шее. Конь пронзительно и яростно заржал, вскинул копыта.

Натянув аркан, князь Александр Ярославич одним махом вскочил на спину вороного коня. Тот пытался прянуть на дыбы, но железная рука, стягивая петлю, усмирила буйство жеребца. Тот, однако, не желал усмиряться сразу – принялся бить задом, бешено закрутился на месте, попытался, извернувшись, укусить всадника. Безуспешно! Князь сидел, точно приросший к взмыленной спине скакуна.

Мальчики-татарчата испуганно следили за поединком.

Наконец усмирённый конь замер неподвижно.

Александр соскочил на землю, за аркан подвёл жеребца к Наилю, сказал вновь по-татарски:

– Держи. Сам узду ему вдень, тогда он уж точно тебя слушаться будет. Бею своему скажешь, что пришлось укротить – не то не удалось бы вернуть.

Мальчик снизу вверх смотрел на князя с ошеломлённым восхищением.

– Спасибо тебе, великий Искендер! Правду говорят у нас: ты с кем угодно справиться можешь!

Князь улыбался:

– Это не самое трудное. Бояться не надо. Я своего первого коня укротил, когда младше тебя был.

Покуда обрадованные татарчата уводили пленённого беглеца, Митрофан подвёл князю его коня:

– Ну, ты напугал нас, княже! Надо ж было такого беса четвероногого отыскать!

Но Александр продолжал смеяться:

– Тот первый жеребец, коего я когда-то объездил, такой же был. А потом носил меня пятнадцать лет, верой-правдой служил. Не подвёл ни разу. Слышь, Митрофанко: у меня, кажись, вся хворь сошла!

Дружинник перекрестился:

– Ну и слава Богу, княже!

Но Александр, садясь в седло, нахмурися:

– Слава Богу, это само собой! Я вот мыслю: не напрасно ли Сава с Эрихом в Орду-то поскакали? Опасно ж это… Выходит, струсил я да друзей верных почём зря отправил к псам лютым? Э-э-э-х!

Другой дружинник, постарше, возразил:

– Не ты отправил, Александр Ярославич, – сами они отправились. И даст Бог, живы будут. Друг-то твой, немец этот, небось знает, что делает.

Князь не отвечал, разворачивая коня, чтобы ехать дальше. Внезапно накатившая дурнота застала его врасплох, и он, почти как накануне, резко пошатнулся, наклонился в седле.

– Ты что, княже?! – как сквозь туман, донёсся голос Митрофана.

Вскрикнул ещё кто-то из дружинников. Но Александр сразу же овладел собой. Обернулся:

– Почто испугались, дружиннички? Ничего со мной не поделалось. Давно уж коней-то не укрощал.

И добавил тихо, говоря это уже себе одному:

– Этот, чаю, последний был!

Внутренность шатра, не такого большого и богатого, как у великого хана, но тоже просторного и богато украшенного коврами, с развешенным по стенам оружием и щитами, была к тому же согрета пылающим в центре небольшим очагом.

Очаг светился алыми жаркими углями, по которым временами пробегало пламя. Его одинокие языки время от времени вскидывались над краями очажка.

На подушках возле огня, удобно расположившись, сидели с чашками в руках приближённый великого хана Карим-мурза и Эрих фон Раут.

Рыцарь снял плащ и шлем, но остался в кольчуге. Карим не спеша наполнял чашки из большой кожаной фляги. Тонкая струйка, льющаяся из горлышка, была белая, будто снег. Эрих, взяв одну из чашек, с видимым удовольствием отхлебнул напиток раз, потом ещё.

Карим-мурза улыбнулся в широкие усы:

– Сколько вас, рыцарей, приезжает в Орду по разным делам, а никто кумыса не любит. И ты не любишь его, Фараут. Но пьёшь, да так, что кажется, будто тебе нравится. Как так научился притворяться?

Эрих, не отрываясь от чаши, поднял глаза на хозяина шатра. Неспешно вытер губы тыльной стороной ладони и произнёс на почти чистом татарском языке:

– Я же посол, Карим-мурза. Много лет уже с посольствами езжу. На Русь, в Литву, к вам вот, в Орду. Посол – это человек, которому должно нравиться чужое, не то он вольно-невольно выкажет неуважение к хозяину. И кто после этого станет с ним о чём-то договариваться? Тут не до того, что ты на самом деле любишь. Нужно всё принимать, что тебя окружает, не обижаться, если что-то не такое, как то, к чему ты привык. Даже если твоё имя произносят совсем не так, как оно звучит. Ты вот знаешь, что я – Эрих фон Раут. И это совсем нетрудно произнести. А ты зовёшь меня Фараут – тебе просто так больше нравится. Да? Думаешь, я обижаюсь? Ничуть! Потому что, так надо – принимать то, что тебя окружает там, куда ты послан с посольством.

– Ты хорошо умеешь скрывать свои чувства! – проговорил Карим-мурза.

– Особенно скрывать их в нашем с тобой случае не приходится. Ты не вынужден делать ничего такого, что бы меня оскорбляло или заставляло опасаться. Ну а что до кумыса, то, если уж хочешь знать, к нему я как раз привык и в самом деле нахожу его вкусным.

И Эрих ещё раз сделал большой глоток белого напитка.

Татарин тоже отпил из своей чашки и вновь растянул усы в улыбке:

– Ну а всё же: к чему ты не привык, Фараут?

Немец тихонько засмеялся:

– А вот об этом говорить не полагается!

– Даже мне? Да что ты! Со мной же ты разговариваешь не как посол, да? Ты мне деньги платишь, чтобы я тебе рассказывал, как, кто и что говорит при великом хане. Я тебе продаю ханские секреты. Головой рискую. А ты что-то держишь в секрете от меня?

Эрих покачал головой:

– Но мне-то никто не платит за то, чтобы я рассказывал о том, какую люблю еду и какое питьё. Но ты ведь не о кумысе хотел меня спросить, Карим-мурза, так? Тебе интересно, отчего я вдруг уехал, а потом вернулся в Орду?

– Интересно. Ты так просто ничего не делаешь.

Немец слегка нахмурился, потом проговорил:

– Неужели ты, знающий здесь всё и про всех, не знаешь, что могло меня заставить ускакать, не дождавшись приёма у хана, а потом вернуться, не страшась, что вдруг да он звал меня за это время, хватился и впал в гнев: как это посол уехал, не будучи принят? На это ведь нужна была серьёзная причина, да? Как думаешь?

Татарин допил свой кумыс и снова потянулся за флягой.

– Думаю, случилось что-то особенное, Фараут. Ты – смелый воин, но почём зря никогда не рискуешь. Так в чём дело?

Эрих наклонился к Кариму и совсем тихо произнёс:

– В опасности мой друг. Мне надо понять, откуда эта опасность исходит. И ты поможешь мне в этом, Карим-мурза.

Заметив, что татарин смутился, фон Раут так же тихо добавил:

– За твою помощь я заплачу больше, чем ты получил от меня за все эти годы. Мне нужно знать, кто затеял отравить князя Александра.

Карим-мурза отвёл взгляд в сторону. Какое-то время молчал, потом спросил:

– А где твой товарищ? Тот русский, с которым ты вернулся?

– Сава? Думаю, среди ваших воинов. Ему есть что им показать.

Немец не ошибся в своём предположении. Выйдя из богатого шатра Карима-мурзы и пройдя шагов триста в сторону от центра татарского становища, Эрих вышел на довольно широкое свободное пространство между шатрами. Он уже бывал здесь – это было что-то вроде плаца для ежедневных боевых упражнений.

В центре этой площади горел костёр. Большая группа татарских воинов широким кольцом окружала другую группу из десяти – двенадцати человек, которые, вооружившись кривыми мечами, со всех сторон наседали на Саву. Русский ловко отбивался от них, даже не используя щита. Одного за другим он обезоружил нападающих, однако никому не нанёс ни одной раны, даже ни единой царапины. В конце концов все оказались безоружны и с досадой отступили, переглядываясь и что-то бурча каждый себе под нос.

Собравшиеся, не принимавшие участия в этом своеобразном сражении, напротив, одобрительно зашумели.

– Многие говорят: с русскими лучше не воевать! – бросил один из зрителей.

– Но мы же завоевали их земли! – возразил второй.

– Пока завоевали! – крикнул третий. – И хорошо, что пока их князья не особенно ладят между собой…

Сава не обращал внимания на эти возгласы. Он невозмутимо заправил меч в ножны. Потом обратился к татарам, сразу ко всем:

– Я выиграл!

Богато одетый татарин выступил вперёд и, усмехаясь не без досады, протянул русскому саблю в нарядно украшенных ножнах:

– Бери. Никогда не видел, чтоб воин так владел мечом. Оставайся в Орде. Хан будет тебе платить больше, чем платит князь Александр.

Сава недоуменно посмотрел на него:

– Почём ты знаешь, сколько мне платят? Может, у хана столько и нет? Шучу. А что меч у меня быстрый да рука верная, так это правда. Не было б так, я давно бы уже и жив не остался. Когда на Неве со шведами рубились, одному супротив сотни драться пришлось.

Меж толпы собравшихся пробрался какой-то ратник и окликнул Саву:

– Эй, русский! Ты здесь? Тебя спутник твой ищет.

– Эрих? – Сава не сомневался, но всё же переспросил. – А где он?

– У Карима-мурзы в шатре.

Русский неспешно поклонился татарам, с которыми перед тем рубился в потешном, но серьёзном и небезопасном бою. В его поклоне едва заметно угадывалось невольное превосходство, но татары не замечали этого или делали вид, что не замечают.

Сава шёл к шатру Карима. Он хорошо знал, где тот находится. Воина ещё не покинул азарт боя: идя, он усмехался про себя, вспоминая злые гримасы татар, которые были так уверены вначале, когда он предложил им этот бой – десять против одного, и так растерялись, когда он начал их обезоруживать одного за другим.

– Так-то противу русских драться! – шептал Сава, кладя руку на эфес новой сабли. – Что, косые? Не чаяли, что всех вас ушатаю?

Переживая свою победу и задумавшись, воин не заметил, как из-за какого-то шатра, который он только что миновал, вдруг выступила чья-то тень. Сзади твёрдая рука коснулась плеча Савы. Он резко обернулся и едва не наткнулся на обнажённый меч.

– Не теряй осторожности! – Эрих быстро отступил, чтобы его товарищ не напоролся на лезвие, затем убрал меч в ножны. – В честном бою тебе почти нет равных, Сава, поэтому если тебя захотят убить, то нападут из-за угла. А ты сейчас прозевал меня. Я бы успел ударить.

Сава не без смущения развёл руками:

– Виноват. Сошёлся тут с татарами в шутейной драке да всех и раскидал. Саблю вот выиграл. – Не без удовольствия он показал свой трофей Эриху. – Вот немного и возгордился, видать. А кому понадобится меня убивать?

Эрих движением руки поманил товарища за собой. И очень тихо проговорил:

– А тем, кто поймёт, для чего мы вернулись сюда. Я сейчас сказал об этом Кариму-мурзе.

Сава невольно замедлил шаги, оглядываясь.

– И что Карим?

Немец откровенно помрачнел:

– Он выказал то, что я и ожидал услышать. Он знает про заговор против князя. И про яд знает. Удивился и испугался, поняв, что мы с тобой можем этот заговор раскрыть и найти тех, кто его затеял. Я сказал, что иду тебя искать, и едва вышел из шатра, как и мурза мой оттуда тенью выскользнул. Доносить отправился.

Сава не мог скрыть изумления:

– На тебя доносить? Но я так понял, что Карим-мурза – твой давний лазутчик. Соглядатай.

Эрих усмехнулся:

– Ну да. Но ты же понимаешь: если он мне доносит на своих, то и на меня донесёт. Предатель не может быть кому-то верен. А денег такому всегда мало. Значит, не я один ему плачу.

Разговаривая, они проходили мимо загона с несколькими десятками лошадей. Позади загона мелькнул свет, долетели чьи-то голоса. Русский и немец замедлили шаги. Эрих предостерегающе поднял руку, шепча:

– Это к кому же мой соглядатай с доносом-то побежал? Гляди, Сава, гляди! Узнаёшь его?

Фигуры двух мужчин, укрывшихся между лошадиным загоном и тёмным шатром, слабо освещал небольшой смоляной факел, который Карим-мурза прихватил из своего шатра. Его собеседник, человек лет пятидесяти в нарядно расшитом халате и парчовой головной повязке, пришёл на встречу без факела: скорее всего, его шатёр был неподалёку.

Сава, всмотревшись, решительно помотал головой:

– Не то что не узнаю. Даже не знаю. Нигде я его не встречал.

Эрих усмехнулся:

– Встречал! Только он облик свой часто меняет: сегодня – такой, завтра – этакий. Вспомни, как пятнадцать годов тому назад к Александру послы папские приезжали. Письмо привозили и предложение в веру католическую перейти. Помнишь?

– Помню, – удивлённо глянул на товарища Сава. – Как не помнить-то? Только вот не припомню, чтоб ты там тогда был.

– А я и не был. И не мог быть: я в то время уже был православным. Но знал, кто с тем посольством отправлен. Связи-то у меня остались. Среди папских посланцев и человек этот обозначился… Тихо! Нам их уже слышно, как бы и они нас не услыхали…

Разговаривая, они оказались уже почти вплотную к шатру, за которым укрылись Карим-мурза и его собеседник. Свет факела упал на лицо этого собеседника. Оно носило те же восточные черты, что и лицо Карима, но у незнакомца, в отличие от татарина, росла борода. Он слушал шпиона, чуть приметно кивая. А Карим говорил, заметно волнуясь:

– Говорю тебе: немец этот, византийский посол, подозревает заговор!

– Хотя бы и так! – на правильном татарском отвечал незнакомец. – Что он сделает? Расскажет хану? И что с того?

Карим в волнении жестикулировал сильнее обычного, огонь факела колыхался, тени метались по стене шатра.

– Ты не понимаешь, Мансур, не понимаешь! Если заговор направлен против князя Искендера и если хан об этом узнает, его гнев может быть страшен. Русский князь ему пока что выгоден.

Мансур покачал головой:

– А ты уверен, что это так, почтенный Карим? Уверен, что хан, даже если разгневается, станет искать заговорщиков? Они могут быть среди самых приближённых к нему людей. И, наконец: уверен ли ты, что этот заговор исходит не от самого великого хана?

Карим-мурза вздрогнул:

– Думаешь, он может?..

– Не знаю. А ты вообще уверен, что заговор против русского князя существует?

Карим ближе подступил к своему собеседнику:

– Я не уверен, но думаю, что это так. Похоже, что в этом уверен ты, Мансур! Вернее, ты знаешь это. Если так, то византийский посол тебе опасен. Он – друг Искендера.

Одна из лошадей в загоне заржала, нервно топчась на месте, вероятно, чуя чужаков.

Сава потянул Эриха за руку:

– Пошли-ка! Вишь, они насторожились – значит, ничего больше мы не услышим, а приметить нас они могут!

Друзья бесшумно пошли прочь от лошадиного загона.

– Ты так и не сказал мне, кто этот, которого соглядатай твой Мансуром называл… – прошептал Сава, убедившись, что их уже не могут ни увидеть, ни услыхать.

Эрих вновь усмехнулся:

– Сейчас он – Мансур и, надо думать, на службе у кого-то из мулюков. А при папских послах носил европейское имя и выдавал себя за итальянца. И греком был, и, Бог ведает, кем ещё. На самом же деле его зовут Манасия.

– Хазарин? – вскинулся Сава. – Иудей?

– Ну да, – ответил Эрих. – Лазутчик. Служит то тем, то этим, доносит всем и на всех и более всего норовит меж всеми раздор посеять. Вот и здесь он не случайно, и то, что Карим-мурза после разговора со мной к нему помчался, тоже неспроста… Он доносит только за деньги, а Манасия за просто так платить не стал бы… Идём, идём. К мурзе в шатёр вернёмся, покуда он не смекнул, что мы следили за ним.

Пока они добирались до шатра, в котором нашли приют, и в татарском стане стемнело – наступила ночь. Караульные шагали между кострами, изредка окликая друг друга.

Казалось, что вокруг всё спокойно.

По пустынной дороге, распластавшейся среди безводной степи, медленно тащился верховой отряд.

Степь была серой от пыли и бурой от давно примятых ветрами стеблей высохшей травы. Почти всё лето не шли дожди. А источники и колодцы здесь встречались так редко, что от одного до другого можно было ехать верхом пять-шесть дней. Тем не менее в отдельных местах изредка выделялись тёмными буграми одиноко стоящие юрты кочевников. Да ещё норы сусликов чернели среди травы. И если закрыться ладонью от солнца, пламенеющего в выцветшем, почти белом от жары небе, то пристальный взгляд мог различить в раскалённой белизне тёмные чёрточки. Это неподвижно парили коршуны, высматривая добычу иссушенной земле.

Во главе конного отряда ехал князь Ярослав Всеволодович. Порой рукавом кафтана он отирал с лица пот и оглядывался. За ним вереницей ехали воины, окружая нескольких бояр.

Это было русское посольство в Каракорум. Из года в год в обширный и богатый город, некогда основанный Чингисханом, съезжались государи из разных ханств и княжеств, чтобы, привезя к стопам хана богатые дары и засвидетельствовав ему свою покорность, продлить своё право на управление уделом.

Ехать приходилось далеко и долго, тяжкий путь выдерживали не все.

– Что ты, боярин Роман? Ты ж меня моложе. Держись – скоро уж доедем.

Князь Ярослав, увидав, как один из его бояр зашатался в седле, готовый упасть, подскакал к нему и вовремя поддержал. Но глаза боярина были мутны, он с трудом сохранял равновесие.

– Боюсь, княже, я не доеду! Где этот их Каракорум? Может, и нет его вовсе?

– Ничего, ничего! – старался подбодрить товарища Ярослав Всеволодович. – Немного осталось… Туда, на избрание великого хана, толпы народа съехались, боярин Роман. С такой тьмой и нам не грех слиться. Говорят, тысячи с четыре послов будет.

– А каков он хоть окажется, тот хан? – бескровными губами прошептал боярин. – Ну, как похуже Батыя?

Ярослав пытался усмехнуться, однако и у него пересохли губы:

– Я слыхал, там не хан сейчас всему голова. Ханша, вдова Угедея[32], распоряжается. Говорят, если её милость заслужить, то и всё остальное само в руки придёт. Терпи, Роман Данилович, терпи!

Но боярин медленно оседал в седле, его глаза всё больше закатывались. Наконец он свесился набок и свалился бы на землю, не подхвати его князь. Ярослав, соскочив с седла, заглянул в потемневшее лицо боярина. Тот был мёртв.

Опустив тело на землю, князь наклонился, закрыл глаза товарища, выпрямившись, осенил себя крестом.

– Что делать-то станем, княже? – не в силах скрыть растерянность, спросил старший из его дружины, крепкий, загорелый до черноты воин Матвей. – До конца пути нам ещё три дня – не довезём ведь! Жара стоит. Что же – здесь схороним?

– Придётся здесь. – Голос Ярослава сделался хриплым. – Выхода нет. Земля твёрдая, а воды у нас совсем мало – полить нечем. Копьями будем комья разбивать. А из двух древков крест сделаем.

Похороны умершего задержали путников до наступления вечера, а вечером совершилось долгожданное чудо – прошёл дождь. Пополнив запасы воды, освежившись и проспав несколько часов, русские двинулись дальше.

На четвёртый день поутру перед ними, среди колеблющейся в жарком воздухе дымки, показались заросли кустов, а затем блеснула широкая полоса воды. Это блестела, изгибаясь дугой, оживляя влагой мёртвую степь, длинная и полноводная река Орхон. На берегах её два десятка лет назад свирепый завоеватель Чингисхан основал свою столицу – Каракорум.

То был громадный город, улицы которого состояли из сплошных шатров, богатых и победнее. На улицах толкалось множество людей, звучала самая разнообразная речь, от татарской до китайской. В разных районах, в зависимости от того, кто там жил, стояли самые разные храмы. Была здесь и небольшая православная церковь, и католическая, стояли буддийский храм и мусульманская мечеть.

На большой площади, перед роскошным дворцом хана Гуюка, собралось великое множество людей. В основном то были посланцы покорённых татарами народов, которые надеялись в этот день дождаться приёма, потому что подошла их очередь. Кто-то стоял, кто-то прохаживался, топчась на крошечном пространстве, кто-то сидел прямо на земле. Некоторые, морщась, пили кумыс из кожаных фляжек, потому что больше пить было нечего.

Князь Ярослав пристроился в скудной тени чахлого карагача, пытаясь обмахиваться своей шапкой, за время долгого и изнурительного пути превратившейся в бесформенный комок.

Со стороны дворца к нему неспешно, изо всех сил изображая суровое величие, подошёл богато одетый татарин:

– Это ты – русский хан?

– Я.

– Проходи. Туракана-ханум примет тебя.

Ханский дворец строили китайские архитекторы и мастера, и он являл собой роскошное каменное строение с обилием украшений. Его украшал даже великолепный, отделанный серебром фонтан, от которого исходила желанная прохлада.

В не менее роскошном, по-восточному оформленном зале навстречу Ярославу вышла женщина лет за сорок. Она до сих пор была красива, хотя её некогда шелковистая кожа утратила свежесть. Из-под шёлкового покрывала на плечи спадали чёрные пышные волосы. Глаза тоже были черны. Большие, умные и пристальные, они смотрели спокойно и надменно. Однако, увидав князя, женщина приветливо улыбнулась:

– Здравствуй, русский князь! Я знаю, что ты проделал очень большой путь, чтобы добраться сюда. Я тебе рада.

Ярослав поклонился:

– Я привёз тебе дары от Русской земли и от наших князей.

– Знаю. Великому хану они понравятся. Великим ханом станет мой сын, хан Гуюк. А я – Туракана-ханум, и мне ты нравишься, русский князь. Ты почтителен и умён. Если ты и твой народ будут нам покорны, то вам ничто не будет угрожать. Оставайся сегодня у меня ужинать – это станет наградой за тяжкий путь, что ты проделал.

– Саша! Сашенька, где ты?!

– Здесь! Я здесь! Я иду!

Княгиня вбежала в покой мужа и, как вкопанная, остановилась в дверях.

Князь Александр стоял на коленях перед божницей. Он молился, но беззвучно, лишь шевеля губами. И когда обернулся к вошедшей жене, она увидела, что по его лицу текут слёзы.

Александре сделалось холодно.

– Что? – еле слышно спросила она. – Что? Скажи!

Князь положил земной поклон перед иконами, осенился крестом. Потом встав, подошёл к своей постели. На ней лежала развёрнутая грамота. Александр уже не раз прочёл её, не желая верить написанному. Тем не менее вновь взял тугую бумажную трубку, развернул, оборотясь, посмотрел на жену:

– От отца прислано, Саша. Он умер.

Ахнув, княгиня закрыла руками лицо. Потом бросилась к мужу, обняла, провела ладонями по его залитым слезами щекам.

– Александрушко! Я здесь, здесь, я с тобой! Крепись, любимый мой, скрепи сердце…

И тогда, не выдержав, наконец, переполнившей душу боли, Александр разрыдался.

– Саша! – шептал он, горячо прижимая к себе жену. – Ну как же?.. Он ведь здрав был! Ничем не хворал… Подумай: два года, как матушку схоронили, а теперь – отец!

– Не надо было ехать ему к этому татарскому хану в Кара-корум! – с отчаянием воскликнула Александра. – Не надо было!

Александр покачал головой:

– Он великие милости испросил для Руси и для русских. Ярлыки на княжение добыл и мне, и другим князьям. Не будь того, могли татары вновь на нас войной пойти.

– А ты им веришь? – горестно проговорила Александра. – Они лукавы и хитры, безжалостны и злонамеренны! И как дорого обошлись на сей раз их милости… Одна дорога в Каракорум чего стоила? Почти все бояре умерли дорогой, дружинников сколь полегло! От жары, от болезней… Вот и отец твой не выдержал.

Но князь лишь стиснул зубы:

– Я не верю, что князь Ярослав умер от усталости или болезни. Что-то не так здесь, что-то не так! И я должен знать, что не так!

– Но если и будешь знать, – тихо проговорила княгиня, – если и будешь знать, то ведь легче ж не станет…

Он смотрел на неё, печально улыбаясь:

– Легче-то не станет, Сашенька! Только вот к ханам татарским на поклон теперь мне ездить придётся.

Она в страхе прикрывает рот ладонями, расширенными глазами смотрит на мужа:

– Александр!

Он вновь крепко прижал её к себе:

– Ничего, родная моя, ничего! Всё в руце Божией! Если суждено мне будет, ты ведь знаешь: не дрогну и не устрашусь. Но ведь я всё-таки немало сделал, ведь так? Победы над шведами, потом над немцами для Руси много значат! Ливонский орден с нами мир заключил, надо думать, надолго. Прочие враги наши после того сразу приутихли. Только с татарами пока ничего не сделать – не победить их! Вот и приходится покорствовать… Саша, я хочу тебе письмо отцово прочитать. Оно для меня и для братьев моих писано. Послушаешь?

– Конечно. Только… Лишней боли себе не причинишь ли, родной мой?

Александр улыбнулся:

– Прочитаю – причиню, не прочитаю – всё едино больно будет. Слушай.

И он вновь развернул свиток и стал читать:

– «Благословение чадом, шести сыновом. О возлюблении мои сынове! Плод чрева моего – храбрый и мудрый Александре, и споспешный Андрей, и удалый Константине, и Ярославе, и милый Даниле, и добротный Михаиле! Будите благочестию истинии поборницы и величествию державы Русьския Богом утверждении настольницы! Божия же благодать, и милость, и благословение на вас да в земли Суждальстей умножится в роды и роды во веки. Аз уже к тому не имам видети вас, ни в земли Суждальстей быти: уже бо сила моя изнеможе и жития кончина приближися. Вы же не презрите двоих ми дщерей Евдокеи и Ульянии, сестер ваших, уже бяше им настоящее сии время горчайши жельчи и пелыни, понеже матери и отца лишени суть. Изнемогая болезнию от многих истощений и нужи, предаю со многим благодарением душу свою в руце Богови во иноплеменных землих…»[33].

Князь выронил бумагу на постель, на которой сидел, читая, затем вскочил, охватив голову руками.

– Господи! Господи! – вырвалось у него то ли рыданием, то ли стоном. – Он в чужой земле умер, не среди своих, не в доме своём. И даже не на поле бранном… Господи, как принять всё это?! Как понять?

Александра погладила его лицо, засматривая в глаза:

– Ты справишься, мой князь! Ты со всем справишься! Только бы Господь сохранил тебя!

Он нежно улыбнулся жене:

– Бог милостив…

Похороны великого князя Ярослава Всеволодовича состоялись на другой день после того, как его тело было привезено из Каракорума во Владимир.

Храм был полон людей. Звучали отпевальные песнопения. Но гроб, установленный посреди храма, стоял закрытый – умершего пришлось слишком долго везти из Каракорума. Правда, по приказу хана Гаюка китайские мастера покрыли тело умершего специальной мазью, предохраняющей от разложения. Однако это помогло лишь немного – путь был чересчур длинный.

Вокруг гроба, молчаливо и отрешённо, стояли сыновья и родня великого князя. Кругом толпились бояре и воеводы. У всех были растерянные, почти испуганные лица. Кажется, никто так до конца и не поверил в кончину великого защитника и устроителя Русской земли.

И почти все украдкой смотрели на князя Александра. Ни у кого не было сомнений, что теперь ему придётся заменить отца во всех его делах.

С похорон отправились в княжеский терем, на поминальную тризну. Она проходила молчаливо. Слов никто не находил.

Но вот князь Андрей, сидевший возле старшего брата, тихо его спросил:

– Александре, как теперь будет-то? Не начнутся ли вновь раздоры между князьями?

Александр бросил на брата краткий, суровый взгляд:

– В такое время? Раздоры? Не попущу! А кто ослушается, смертью казнить стану!

Сзади к князю неслышными шагами подошёл слуга:

– Княже Александре! К тебе двое людей каких-то приехали.

– Так почто за стол не зовёшь?

Но слуга был в явном смущении:

– Не наши они, не православные. Но одного я знаю. Это – друг твой, немец из Ливонии. Он уж по-нашему стал говорить. Всё понятно.

– Эрих?

Александр поспешно встал, вышел в смежную с большой палатой оружейную.

Возмужавший и повзрослевший Эрих фон Раут тем не менее оставался так же статен и белокур, как и сам Александр. Он пошёл навстречу князю, не произнося ни слова, всё, что он чувствовал, говорили его глаза.

– Здравствуй, Эрих! – Александр обнялся с другом. – Спасибо, что в сей скорбный день посетил меня… Что ж в трапезную не прошёл? Я рад буду разделить с тобой этот горестный хлеб.

Молодой немец сдержанно улыбнулся:

– Спасибо, Александр! Но нас двое, и мой спутник не православный.

Князь посмотрел на скромно стоящего в тени человека. Это был мужчина лет сорока пяти, одетый в длинный плащ с капюшоном, под которым виднелась сутана католического священника. Подстриженные кружком волосы обрамляли спокойное, немного полное, очень добродушное лицо.

Оценив гостя взглядом, князь лишь пожал плечами:

– И что же? Не в храм зову, к столу приглашаю.

Но Эрих покачал головой:

– Нет, погоди. Если зовёшь, мы сядем с тобой за тризну. Но сначала нам нужно тебе кое-что рассказать. Подойди! – обратился немец к своему спутнику.

И когда тот приблизился, представил его:

– Легат его святейшества папы римского, прелат де Плано Карпини[34]. Я с ним недавно познакомился.

Священник почтительно поклонился князю. И заговорил по-русски, правда, куда хуже Эриха:

– Меня зовут Джованни. Твой друг убеждать меня сюда приехать и рассказывать, как умер твой великий отец, князь Алессандро.

Александр не сводил глаз с папского легата:

– Но… Я знаю, как он умер.

– Нет, ты не знать. А я видел всё свои глаза. Если бы слуги Туракана-ханум были заметить, я бы не уезжаль оттуда живой! Она отравила твой отец. Отравила ему плов на свой ужин. Сама. Я видеть, как она лить туда яд!

Потрясённый князь, забывшись, схватил итальянца за руку:

– Ты мог ошибиться! Может, это была какая-то приправа?..

– Приправы не носят в поясе и не подливают за полой шатра так, чтобы никто не мог видеть, – вместо Джованни заметил Эрих. – Легат увидел всё случайно, собираясь войти в шатёр ханши, и вовремя сообразил отойти назад, будто его там и не было.

– Но зачем?! За что?! – закричал, уже не сдерживаясь, князь. – Отец исполнил все их условия!

Плано Карпини в свою очередь взял Александра за руку, унимая его гнев и горе:

– Ты не знать, что думает Туракана-ханум. Её сына, хана Гуюка, за большой-большой деньги покупали хазары. Чтобы он опять пошёл война на Русь. Этого же хочет и его мать. Ей не нужно мира с русскими. И ещё она ненавидеть хана Батыя, а тот может взять весь власть себе. Она понимала, что сильный русский князь помешает война.

Александр со стоном схватился за голову.

Эрих толкнул прелата в бок и проговорил по-латыни:

– Ты не сказал ему главного.

– Я скажу… Я бы не стал ехать к тебе, князь Алессандро, только чтобы это всё говорить. Тебе бы Эрих сам рассказывал. Но я видел того человека, который рассказал хану Гуюку и его матери, что князь Ярослав обещал римский папа принимать католическую веру. Со всей Русью вместе. А татары очень боятся, что Русь и мы будем вместе. Против них.

– Что?! – вскипел Александр, кажется, готовый кинуться на итальянца. – Мой отец не мог дать такого обещания!!!

– Он и не давал его. Я знал бы об этом первый. Тот человек солгал. Он – предатель. И я видель его в лицо. Эрих не видель. Поэтому он (Джованни указал на немца) уговорил меня ехать с ним к тебе. Рассказать всё и показать того человека. Он ваш, русский.

Александр обратил к итальянцу потемневшее лицо:

– Он не наш. Ты знаешь, где его искать?

– Его не надо искать. Он здесь, в той зала. Я видел.

Князь крепче сжал руку итальянца:

– Покажешь? Из-за двери. Не бойся, никто не увидит.

Джованни покачал головой:

– Я – священник, а не шпион. И я никого не бояться. Идём, буду показать открыто.

Вслед за стремительно шагающим Александром Эрих и Плано Карпини вошли в палату. Их даже не сразу заметили.

Взгляд прелата скользнул по лицам сидящих за столами и остановился на одном из собравшихся.

– Вот он.

Палец Джованни указывал вглубь залы. Средних лет боярин обернулся, встал и, вдруг поняв, в чём дело, бросился к дверям, от которых князь и его гости успели отойти.

Эрих преградил путь предателю:

– Куда?

– Я ни в чём не виноват! – закричал боярин. – Ни в чём! Князь, меня оговорили!

– Кто оговорил-то и в чём? – с глухой усмешкой спросил князь. – Если не виноват, то откуда знаешь про оговор? И зачем побежал? Слышь, боярин Фёдор Ярунович, для чего ты отца моего оболгал? Как посмел сказать хану, что Ярослав собирается католическую веру принять? Ну?!

Боярин побагровел, затем мгновенно так же сильно побледнел. По его лицу струями полился пот.

– Я… Князь великий, помилуй!

– Говори!

Александр подступил к нему, схватил за ворот камзола, поднял, как щенка, и встряхнул:

– Говори! На дыбе всё едино скажешь!

– Н… не надо! Мне… Мне много золота дали.

– Кто?!

– Посланный. Сказал, что от магистра Вильгельма.

Эрих рассмеялся:

– От Вильгельма Моденского, магистра Тевтонского ордена. Вот тебе, Александр: казалось бы, ордену смерть князя невыгодна – какой-никакой, а он поддерживал мир с татарами. Не понимает, что ли, глупец Вильгельм, что после Руси татары к нам придут?

Собравшиеся в палате люди до поры созерцали и слушали всю сцену молча. Лишь несколько неразборчивых растерянных возгласов пронеслось по залу. Но вдруг напряжение прорвалось и палата взорвалась криками и проклятиями:

– Собака! Пёс продажный!

– Иуда поганый!

– Аспид ночной!

– Дайте его сюда, своими руками задушу!

Люди срывались с мест, прорываясь к преступнику. Тот с визгом цеплялся за одежду Александра.

Князь поднял руку и громовым возгласом остановил толпу:

– Молчите все! Что же, мы память отца моего и нашу православную тризну опоганим кровью этого христопродавца?

Он обернулся к страже:

– Возьмите его. И сей же час повесить. Прямо на площади.

Вопящего от ужаса предателя вытащили из палаты. И сразу, будто по волшебству, воцарилась тишина.

– Спасибо тебе, – обернулся Александр к Эриху фон Рауту. – И тебе спасибо, Джованни. Ты тоже рискуешь, приехав сюда.

– Ничем я не рискую, – возразил итальянец. – Я – посол. И знаю, что ты чтишь законы. А про то, за чей золото продался ваш боярин, я не знал. Хотя догадывался… Само собой, его святейшеству едва ли будет понравиться мой поступок. Но папа знает, что ложь должна быть наказана. Тем более ложь, из-за которой умер великий государь.

И добавил по-латыни, обращаясь уже только к Эриху:

– Во всяком случае, его святейшество не станет говорить, что это не так!

Лето года тысяча двести сорок седьмого от Рождества Христова[35] выдалось прохладным. Часто шли дожди. Зато осень стояла тёплая, сухая и солнечная, будто извинялась за то, что лето проявило несвойственную ему суровость. С середины сентября леса и рощи нарядились в золото, но было тепло, так тепло, что птицы, те, которые не собирались улетать на юг, а оставались дома, заливались пением, будто по весне.

В один из таких дней на новгородском воинском плацу не было упражнений, воины были заняты другими делами.

Но плац не остался пуст. Он был очень красив, наполовину закиданный яркой опавшей листвой. Лёгкий ветер гонял листья от края к краю площади.

Князь Александр Ярославич, скинув кафтан, закатав рукава рубахи, кажется, позабыв о государственных делах, увлечённо бился на деревянных мечах со своим семилетним сыном. Василий в упоении нападал на отца, стараясь зайти то с одной, то с другой стороны, но так и не мог нанести тому ни одного удара. Однако Вася не злился, а весело хохотал, вновь и вновь бросаясь в атаку и неизменно получая отпор.

– Ой, батюшка! – в восторге вопил мальчик. – Батюшка! У тебя что же, рук с десяток, не меньше? Куда ни бью, везде ты отбиваешь! Ай! И сам бы меня уж раз сто убил, кабы хотел!

– Вася! – укорил сына князь. – Что ты всё веселишься? Хохочешь, будто в игру играешь… Это же бой – в бою смеяться не пристало…

– Так бой же потешный! – возражал княжич. – Чего тут серьёзного?

Александр хмурился, но видно было, что он только притворяется сердитым:

– Это, Васенька, наука воинская. Не овладеешь ею, не сможешь и всерьёз сражаться.

– А воины наши сказывают, – не сдавался мальчик, – что для битвы злость нужна! А откуда ж я злость возьму, если тебя вижу? Ты ж не татарин и не рыцарь какой злобный! Чего ж я тебя колоть да рубить стану?

Князь потрепал сынишку по светлым волосам, улыбаясь и не находя в себе сил казаться сердитым:

– Хорошо, конечно, что ты у меня добрый. Добрых-то нынче мало осталось. Каждый на кого-то да зол… Но всё едино: драться ты научишься!

– Я постараюсь! – искренне пообещал Вася.

– Эй, воины! – окликнул их вдруг звонкий женский голос.

Оба обернулись.

Слегка придерживая подол отороченного серебряной каймой сарафана, к ним спешила улыбающаяся княгиня Александра. В другой руке она несла корзинку, судя по всему, нелёгкую.

– Мама!

И Вася, сорвавшись с места, подбежал и обхватил её обеими руками.

– Сашенька! – обрадовался и Александр.

– Притомились, воины? – смеялась молодая женщина. – Надо думать, и проголодались?

– Да терпим покуда, – ответил князь. – Надобно ещё поупражняться. Когда ещё у меня свободное время будет, чтоб самому сына ратному делу-то поучить?

– А я хочу уже есть! – капризно возмутился Вася.

– Ну, вот я вам обед и принесла! – Александра без смущения уселась прямо на траву и на опавшие разноцветные листья, поставила свою корзину и, раскрыв её, вынула и расстелила полотенце. Поверх него тут же появился кувшин, а следом – чашки и каравай хлеба, такой мягкий, что видно было, как он сминается в нежной женской руке. – Я жена воина и мать воина и должна о них заботиться. Вы же так и трапезу пропустите и только к ужину после всенощной явитесь.

– Ай, да княгинюшка! – пришёл в восторг Александр. – Ай да умница!

– Ай да мама! – завопил Вася.

Вдвоём они тоже плюхнулись в траву и схватились за чашки, которые Александра успела наполнить молоком из кувшина.

– А тебе? – князь жевал хлеб и запивал молоком. – А ты чего же?

– А я с тобой! – княгиня откусила от куска, что отломил себе её муж, и отпила из его чашки. – Так вкуснее!

Он нежно поцеловал её, но в щёку: Вася хоть и был поглощён едой, но поглядывал на отца и мать, улыбаясь краешком набитого хлебом рта.

– Посольство твоё из Орды вернулось! – сообщила княгиня, откусывая ещё немного и наклоняясь к чашке в руке Александра.

Он сразу напрягся:

– И что?.. Плохо?

Но она улыбалась:

– Ну, было бы плохо, так не я бы к тебе пришла – бояре б заявились! Нет, Александрушко! Принял хан выкуп, тобою собранный, и сотню русских пленных освободил, как и просил ты. Они с посольством тем и возвратились. Худы, бледны, но радуются, что дети малые! Плен у безбожников нелёгок был!

Александр с облегчением перекрестился:

– Слава Тебе, Господи! Внял Ты просьбам моим! Спасибо, что сказала, Саша!

– А не сказала б, так бояре бы сами сюда пришли и тебе поесть не дали! Вот видишь… Не зря ты это золото да серебро у наших толстосумов просил… Второй раз уж русских из плена отпускают.

– Вторую сотню! – горько вздохнул князь. – А в плену тысячи наших! Всех вызволить никакой казны не хватит…

Александра грустно усмехнулась:

– Да уж твоей и на это б не хватило! Себе ты ничего не оставляешь.

Князь ласково привлек жену к себе:

– А разве мне что-то ещё надо? Я владею сокровищем, какого нет ни у хана, ни у византийского императора, ни у кого в мире!

Она притворно удивилась:

– И что же это за сокровище? Отчего мне не показал?

Александр вдруг стал серьёзен:

– К зеркалу подойди, вот моё сокровище и узришь.

– Я, да?! – расхохоталась княгиня. – Вот так сокровище!

– И очень даже дорогое сокровище! – серьёзно изрек Вася, рукавом отирая с подбородка капли молока. – Я вот, когда женюсь, тоже себе такую, как ты, найду!

– Другой такой нет, сыне! – серьёзно возразил отец. – Однако же Господь и тебе пошлёт радость сердца твоего, когда пора настанет.

– А когда она настанет-то? – почти сердито спросил мальчик. – Вот я уж большой вырос, а у меня всё невесты нет!

Александр улыбнулся:

– Пока на щеках волос не пробивается, о женитьбе думать рано. Да и какой из тебя жених, покуда ты сражаться не научился? Семью свою надобно уметь защищать…

Александра слушала их разговор, но больше в него не вмешивалась. Сидя в траве, она собирала разноцветные листья и аккуратно сплетала их в венок. Привычка плести такие осенние венки была у неё ещё в детстве, и она не могла от этого отвыкнуть.

Келья митрополита Кирилла ничем не отличалась от келий других монахов. Она была невелика, и свод её был низок, а небольшое окошко к тому же смотрело в монастырскую стену, до которой, выглянув, можно было дотянуться рукой. Из-за всего этого келья почти всегда оставалась полутёмной. Митрополиту нередко говорили, что ему, верно, тяжело молиться в этой тёмной клетушке: ну-ка прочитай что-нибудь в молитвослове, когда и большие-то буквы книжных заголовков едва можно разобрать. На это владыка смиренно отвечал, что очень многие молитвы помнит наизусть.

Но в этот вечер Кирилл читал присланные ему из Византии письма, а потому на подоконнике маленького окошка горела свеча в бронзовом подсвечнике.

Владыка сидел за столом, временами дотягиваясь до подоконника, поправляя фитиль и снимая деревянным ножичком потёки стекающего по свече воска.

Мысли митрополита всё время уходили от византийского послания к событиям, происходившим здесь, на Руси. Он хорошо понимал, сколько бед ещё грозит русским княжествам и как страшно, что именно сейчас, во дни таких жестоких испытаний, Русская земля лишилась своего отважного защитника и мудрого заступника, князя Ярослава.

Сможет ли Ярославов наследник, князь Александр, стать таким же, каким был его отец? Да, молодой князь одержал уже много побед. Две из них – на реке Неве и на Чудском озере – можно назвать великими победами. Но это – военный дар и воинская доблесть. А вот есть ли в этом герое такая же, как в Ярославе, способность, если надо, поклониться врагу? Есть ли поистине христианская сила смириться и покорствовать, в то время как принять героическую смерть кажется куда как легче?

Повидать бы этого самого князя, поговорить бы с ним…

Кирилл досадовал на себя. Что значит – повидать да поговорить? Не призывать же к себе человека, коему ныне и так выпала тяжелейшая доля! Ему только наставлений и нравоучений сейчас не хватает…

Митрополит попробовал вновь сосредоточиться на письме. Не получалось.

Лёгкий стук в дверь отвлёк владыку и от чтения, и от этих невесёлых мыслей.

– Кто там? Входи.

Явившийся на пороге кельи монах доложил:

– Человек к тебе, владыко! Просит принять, коли сможешь.

– Кто таков? Откуда прибыл? – спросил владыка.

– Из Новгорода. Князь тамошний. Александр. Тот, коего в народе Невским прозывают.

Кирилл перевёл дыхание и, повернувшись к божнице, широко перекрестился:

– Слава Тебе, Господи! Ты услышал меня, смиренного раба Твоего!

И повернулся к монаху:

– Зови его, инок Игнатий, зови!

Радость в голосе митрополита прозвучала так явственно, что монах удивился:

– Прямо сразу звать, владыко? Прямо в келью твою?

– Да, да! Прямо сразу и прямо в келью.

Спустя несколько минут князь Александр стоял на фоне божницы, опустив голову, пытаясь, но не имея сил скрыть своё волнение.

– Не думай, владыко! – произнёс он, стараясь говорить спокойно. – Не думай, я не боюсь! Моему отцу поездка в Каракорум стоила жизни. Возможно, и я не вернусь из Орды… Но мыслю, что должен вернуться! Ведь некому сейчас, кроме меня, защитить Русь и народ русский от нового нашествия… Если оно случится, наша земля погибнет! Значит, надо ехать к хану безбожному, надо как-то с ним договариваться, надо дань платить, смиряться, но не дать совершиться нашествию! Прав ли я, владыко?

Митрополит вновь поправил свечу, отошёл от окна и сделал несколько шагов к Александру. Красивое умное лицо, обрамлённое серебряной рамой совершенно седых волос и бороды, было спокойно, но в глазах, синих, как озёра, стояла грусть.

– Ты прав, чадо, – глубоким, ровным голосом ответил Кирилл. – И в том, что надобно ехать на поклон к Батыю, и в том, что, наверное, не вынести земле Русской нового поругания… Хотя как вспомнишь, сколь она уже вынесла, так и думаешь: не поставил ли её Господь вразумлять силой и стойкостью врага Своего?.. Не с моим скорбным умом отвечать на такой вопрос! Но главное, в чём ты прав, Александре: кроме тебя, нет сейчас на Руси никого, кто нас от ярости безбожных врагов защитить сможет. А значит, ехать надобно тебе. И в живых остаться надобно!

– Думаешь, владыко, и мне отравы нальют, как отцу моему? – недрогнувшим голосом спросил князь.

– Не думаю, сыне, нет. Сейчас Батый, скорее всего, хотел бы, чтобы ты стал ему союзником. Бесконечные войны истощают даже силы Орды, а свирепой жаждой крови они пока что насытились. Нет, он не думает тебя убивать.

Митрополит поднял голову, прямо посмотрел в глаза Александру:

– Но это не значит, что он тебя не убьёт…

Александр долгим взглядом молча взирал на владыку, и тот продолжал:

– Помнишь ли недавнюю кончину князя Михаила Черниговского и его приближённого боярина?

Лицо Александра на миг исказилось, однако он по-прежнему молчал.

– Знаю, что помнишь, – продолжал владыка. – Князь Михаил тоже ехал в Орду с миром, с переговорами. Все обычаи татарские готов был соблюсти. Но когда ему приказали, прежде чем к хану войти, пройти меж огней, которые язычники почитают очистительными, а потом поклониться их идолам, отказался Михаил, не смог! И замучили его насмерть татары, вместе с верным ему боярином… Вот и подумай: тебя тоже поведут к тем огням и идолам! Можешь отказаться им кланяться и святой смертью погибнуть, как князь Черниговский. Можешь согласиться соблюсти варварский обычай ради договора с ханом и спасения земли Русской. Что изберёшь, чадо?

Александр вспыхнул:

– Владыко?! А поможет ли мне Господь Русь спасти, если я ради этого поступлю не как христианин, а как язычник, которому всё равно, кому поклониться? Они считают: раз враги их победили – значит, у врагов боги сильнее, значит, этим богам и молиться надо! Но я же верую во Святую Троицу! Так неужто Её помощь не спасёт меня? Не избавит от святотатства? Я не унижения боюсь: надо будет перед тем ханом землю вылизать – ниц паду и вылижу! Но веру свою как отдать на поругание?!

Кирилл поднял опущенную было голову, вновь подошёл к Александру, взял его за руки.

– Не ошибся я в тебе, чадо! Давно увидал, что ты можешь куда более, чем многие и многие смертные. Ступай к Батыю. Веры не преступай и помни, что Святая Троица с тобой пребудет. Если не забудешь про то и не дрогнешь. Если же Господь судил тебе принять смерть за Христа, то и прими её с благодарностью, как надо всё принимать, что нам Господом даровано.

Он осенил князя крестным знамением и добавил:

– Но отчего-то я сердцем чувствую, что не на гибель, а на победу посылает тебя Всевышний. Поезжай. И возьми вот с собой…

Митрополит взял со стола и протянул князю маленькую дарохранительницу:

– Возьми Преждеосвященные Дары[36]. Они тебе помогут. А я, грешный, буду денно и нощно за тебя молиться.

Конный отряд князя Александра и его братьев Андрея и Михаила двигался по направлению к Орде, через Половецкую степь. За отрядом, под охраной, катил большой обоз с дорожными припасами и подарками для хана.

В первые дни пути кругом было пустынно. Все станы, что стояли здесь, завоеватели разрушили. То тут, то там, ещё не заметённые первым снегом, белели человеческие кости. Иногда выступали очертания половецких идолов – пузатых каменных баб.

Спустя несколько дней пути окружающая местность изменилась. Кое-где паслись стада коз и овец, вокруг которых носились на своих низкорослых лошадках пастухи – в основном мальчишки-подростки, но иногда и девочки. Почти все они были вооружены плётками и луками, из которых порой, ради развлечения и просто упражняясь, время от времени стреляли то в столб, то в дерево.

Местами виднелись поселения – целые городки из круглых войлочных юрт. Иногда ехать приходилось прямо сквозь эти стойбища, и путники замечали, что любопытствующие взгляды живущих здесь татар становились напряжёнными и даже испуганными, когда они догадывались, кто предводительствует отрядом.

– Это русский князь Александр! – прошептала молодая татарка поднявшему плач малышу. – Смотри не серди его – он грозный и сильный. Смотри, какой большой! С ним никто не может справиться!

Понимающий татарскую речь князь усмехнулся и, заметив, что приутихший малыш во все глаза смотрит на него из-за плеча матери, подмигнул ему. Тот сразу расплылся в улыбке.

– Мама! – окликнул мальчик татарку. – А почему его надо бояться? Он же добрый!

Возле одной из юрт женщина, закутанная в потрёпанный платок, выбивала подвешенную на верёвке войлочную кошму. Услышав стук подков, подняла голову. Князь и его спутники увидели светлое лицо, голубые глаза, выбившиеся из-под платка льняные волосы.

– Полонянка русская! – сквозь зубы прошептал едущий следом за князем Сава. – Сколько их мы уже видели…

Александр не отвечал. Полным сострадания взглядом смотрел он в лицо женщине, осеняя себя крестом. В ответ полонянка тоже перекрестилась и в воздухе совершила ещё одно крестное знамение, благословляя едущего мимо витязя.

Ставка Батыя, Бату-сарай, оказалась довольно беспорядочно и в меру безвкусно построенным, но шикарным городом. Вокруг домов виднелись повозки и кибитки кочевников, но сам город уже «прирос к земле», выстроенный пленными: греками, персами, русскими, арабами. Их здесь было много, и некоторые явно добились неплохого положения, потому что в их ремёслах и труде нуждались полюбившие оседлую жизнь завоеватели.

Князь Александр с братом Андреем шли по роскошному базару, несмотря на зимнее время, полному всяческого изобилия: копчёное мясо, вяленые дыни, инжир и урюк, изюм, гранаты, лепёшки, испечённые в различных традициях, длинные ряды тканей, от толстой шерсти до тонких шелков, лавки оружия, посуды, тоже самой разнообразной, украшения на любой вкус и любой достаток.

– Однако они, кажется, прочно осели на землю, – заметил князь Андрей. – Когда мы сюда подъезжали, помнишь, брат: через поля ехали. Урожай с них убран, но видно, что поле вспаханное, что на нём сеяли и весной снова будут сеять. Может, остепенятся кочевники?

Александр усмехнулся:

– Может быть. Но не все. Ты, Андрейко, видал ли, где сам Батый живёт? У него сплошь кибитки на колёсах. Он город-то себе возвёл, но сам то и дело кочует то туда, то сюда. Ему уже себя не переделать.

– Мы тут уж три дня живём! – с досадой заметил Андрей. – Всё уж осмотрели. Когда же хан тебя призовёт, брат?

Александр лишь пожал плечами:

– У них так принято. Приехал, сиди и жди, чтоб кликнули. А кликнуть могут и через месяц. Не моя вина. А ты мог и не ехать сюда со мной. Но раз уж промеж нами спор, кому где княжить…

– Александр! – прервал Андрей. – Я только хочу помочь тебе.

– Верю! – Старший брат ласково засмеялся. – Не может такого быть, чтоб мы с тобой между собой войну затеяли…

Какой-то проходящий мимо человек в восточной одежде слегка задел плечом Александра, но тому и в голову не пришло, что это нарочно. Однако невольно он обернулся и встретился с прохожим глазами. Чёрный взгляд незнакомца вызвал у Александра некое неприятное чувство. Но тот тут же исчез в толпе.

– Странно! – прошептал князь. – Я его будто видел где-то…

Андрей тем временем взял с одного из прилавков урюк и жестом попросил торговку-гречанку сказать, сколько это стоит. Но та, заулыбавшись, махнула рукой и всыпала в подставленную ладонь русского князя ещё несколько урючин.

– Да я заплатить могу! – смутился тот.

Но женщина качала головой. И проговорила по-гречески:

– Ешь, ешь! Мы одной веры!

И перекрестилась справа налево.

– Не татарка! – заключил Андрей.

– Гречанка! – пристыдил брата Александр. – Татарки так одеваются, что сразу видно. То ли женщина, то ли мужчина… Дай ягодку…

К вечеру они вернулись к шатрам, где было размещено русское посольство.

Шатры были красивые, шёлковые. Русским явно оказали уважение, тем более что по величине привезённого ими обоза сразу было видно, сколько богатых даров они умудрились привезти из разорённой Руси.

Александр подошёл к костру, разведённому русской стражей. Хотел было сесть, тем более что возле костра стояли перевёрнутые корзины из-под использованной в пути провизии.

Однако князя окликнул одетый в богатый халат татарин – ханский беглярибек, то есть вестник.

– Искендер! Русский князь Искендер! Ты здесь?

– Я здесь! – Александр сделал шаг навстречу посланцу.

– Великий хан Бату зовёт тебя. Идём.

Лицо Александра невольно напряглось. Он был к этому готов, но решиться оказалось всё равно нелегко. Однако князь не выдал себя.

– Я готов ко встрече с ханом.

К роскошному ханскому шатру они подошли, когда уже почти стемнело. По две стороны ведущей ко входу дорожки поклонения горели «очистительные» костры. В конце, справа и слева виднелись ритуальные куклы – онгоны, которым любой входящий должен был поклониться.

Беглярибек подвёл князя Александра к началу дорожки и указал на неё:

– Иди! Ты должен пройти через огни очищения, чтобы быть достойным войти и увидеть великого хана. У входа поклонишься душам наших предков – вот они стоят. – Он указал на кукол. – И поклонишься на юг, поприветствуешь тень великого Чингисхана. Когда же войдёшь в шатёр, падай на колени перед ханом и кланяйся ему четыре раза. Ступай! Не заставляй хана ждать!

Но Александр стоял неподвижно.

– Иди! – настаивал беглярибек.

Князь не двигался.

Собравшаяся кругом толпа татар, до того говоривших о чём-то между собой, умолкла и во все глаза смотрела на Александра.

Князь осенил себя крестным знамением:

– Пресвятая Троица, помилуй нас! Господи, очисти грехи наша! Владыко, прости беззакония наша! Святый, посети и исцели немощи наша, имени Твоего ради!

Сотворив молитву, Александр обернулся к стоящим позади беглярибеку и другим татарам и произнёс:

– Не подобает мне, христианину, кланяться твари. Я верую только в Бога и поклоняюсь Святой Троице: Отцу, Сыну и Святому Духу, сотворившим небо и землю, и море, и всё, в них сущее. Передайте хану, что я чту его и готов предстать перед ним со смирением и послушанием, но против веры своей я не пойду!

Татары смущённо перешёптывались. Потом беглярибек проворно направился к шатру и вошёл в него через боковой вход.

Прошло не так много времени, в течение которого князь Александр стоял и смотрел на вход в шатёр, одними губами твердя всю ту же молитву ко Пресвятой Троице.

Беглярибек появился вновь и, поклонившись, проговорил:

– Искендер! Хан тебя примет. Ступай за мной!

И вновь пошёл в шатёр тем же боковым ходом, минуя дорожку и онгонов.

Ни слова не говоря, князь последовал за ним.

Внутри шатёр хана Батыя был обычным походным жилищем богатого татарина. Ковры, оружие, богатая утварь. И сам хан – типичный татарин, с раскосым, скуластым лицом, в очень дорогом халате. Он сидел в глубоком кресле, перед которым был водружён инкрустированный столик с кувшином и чашей. На ковре, у ног хана устроилась, подобрав ноги, женщина лет двадцати, по облику – персиянка или черкешенка, одетая красиво и изысканно. Длинные чёрные косы спускались по её груди до полу.

Александр на мгновение остановился возле входа, потом сделал несколько шагов к ханскому возвышению и опустился на колени. Затем поклонился четыре раза и, подняв голову, сказал:

– Царь, тебе я поклонюсь, потому что Бог почтил тебя царством, а твари не стану кланяться, но я поклоняюся единому Богу, Ему же служу и чту Его.

Раскосое лицо Батыя расплылось в улыбке:

– А правду сказали мне, что нет равного этому князю! Ты стоишь всего, что о тебе говорят, Искендер, и даже большего!

Потом хан перевёл взгляд на красавицу:

– Что, Фариде, нравится тебе этот князь?

Девушка приложила руки к груди:

– Великий хан! А ты уверен, что он – князь? Он больше похож на древнее божество!

– О! – Батый улыбнулся ещё шире. – А тебе, князь, нравится моя жена?

– Чужие жёны мне не нравятся, великий хан! – Александр тоже заставил себя улыбнуться. – Но мне рассказывали, что в твоём гареме нет просто женщин: только звёзды… Для них мы тоже привезли много богатых подарков.

– Да, я видел твои дары. Они и вправду богаты. И ты мне нравишься. Я люблю смелых людей. Но надо быстрее отправить тебя отсюда, не то я рискую недосчитаться половины моего гарема!

Теперь уже Александр нахмурился:

– Великий хан! Я сказал, что…

– Я слышал. Но нравятся тебе чужие жёны или нет, неважно. Им нравишься ты!

И смеясь, хан наполнил кубок и протянул гостю:

– Освежись хорошим вином. Твой Бог велик, я вижу, и ты достоин своего Бога, Искендер!

Вскоре после этого разговора Александр вошёл в свой шатёр и почти упал на толстый персидский ковёр.

– Я уже боялся, что ты не вернёшься! – бросился к брату князь Андрей. – Я же знал, что ты не пойдёшь между огнями и не станешь кланяться куклам!

– И я не стал! – с наслаждением раскидываясь на ковре, кивнул Александр. – Признавайся, Андрейко: ты надеялся, что хан меня убьёт и великим князем новгородским станешь ты… А?

– Устыдись, брате! – искренне возмутился князь Андрей. – Я не знал уже, что думать, как молиться… А ты…

– А я тоже думал, что могу не вернуться сюда. Но хан принял меня милостиво, хоть я и не кланялся куклам и не коптился на его священных огнях… Но решать наши споры и выдавать ярлыки на княжение Батый не стал!

Андрей растерянно смотрел на брата:

– И как же?..

Александр засмеялся:

– Должен же он был всё же наказать меня за неповиновение! Велел ехать за ярлыками в столицу Орды, в Каракорум.

На лице Андрея появилось сначала возмущение, потом почти отчаяние:

– Боже милостивый! Когда туда добирался наш отец, в пути умерли почти все люди его свиты…

– Нет! – Александр привстал на локте, снизу вверх устало глядя на брата. – На этот раз мы поедем с проводником и по более лёгкой дороге. Батый, вероятно, всё же не желает моей смерти. Он сказал, что, если я буду ему покорствовать, а с наших земель будет регулярно идти дань, он не тронет Руси. Наверное, не тронет… Завтра отправимся.

В дверях шатра в это время появился мужчина лет тридцати, одетый в европейское платье.

– Вернулся! – с немалым облегчением воскликнул он. – Всё обошлось?

– Феофан? – Александр привстал и сел, скрестив ноги, с недоумением глядя на своего лекаря. – Как видишь, да обошлось. А ты-то почему не спишь?

– Потому что прежде, чем заснуть, должен спросить тебя, княже: ты что-нибудь ел или пил в шатре у хана?

– Пил. Вино. Но сам хан пил из того же кувшина.

– А вот это ровно ничего не значит! – воскликнул греческий лекарь. – Ну-ка, запей ханское угощение!

Он достал из висящей на поясе сумки стеклянную фляжку, зубами выдернул пробку и налил часть содержимого фляжки в кубок, который стоял на столике у стены шатра.

– Пей, князь!

Александр взял кубок, залпом выпил и едва удержался от того, чтобы не раскашляться.

– Гадость какая!

Феофан вздохнул:

– Конечно. Лекарства, князь, всегда невкусные. Сладкой бывает только отрава… Если вспомнить все известные случаи отравлений, то оказывается, что, как правило, яд подмешивают в сладкое вино, в кремы, в благовония… Это – лучший способ не заметить, что тебя травят. А подливать отраву не обязательно в кувшин. Можно, например, заранее намазать ядом внутри кубка. И тогда главное – эти кубки не перепутать!

– Феофане! – вышел из себя князь Андрей. – Я сейчас сойду с ума от твоих рассуждений. А Александр, которому пришлось волноваться больше нас обоих, просто тебя убьёт!

– Не убьёт, – вновь вздохнул лекарь. – Посмотри-ка на него!

Растянувшись на ковре, князь Александр крепко и глубоко спал.

Его святейшество папа римский Иннокентий Четвёртый не спеша прогуливался по тому самому садику перед входом в папский замок, в котором одиннадцать лет назад рыцари Тевтонского ордена ждали своего гроссмейстера. Компанию понтифику составлял прелат ордена иезуитов отец Дамиан.

Эрих фон Раут сидел на каменной скамейке возле памятного ему фонтана и слушал беседу духовных особ, ожидая, когда в неё можно будет вмешаться.

В маленьком садике также цвели множество розовых кустов, по стенам замка густо вились и тоже цвели глицинии, а вокруг бассейна со всё той же прохладной и чистой водой порхали бабочки и носились, сверкая крыльями, будто маленькими лезвиями, разноцветные стрекозы.

Иннокентий, осанистый, крепкий, с благообразным умным лицом являет заметный контраст с сухощавым, подвижным, резким прелатом.

– Так вы думаете, ваше святейшество, что продолжать крестовый поход на восток ныне бессмысленно? – спросил после небольшого молчания отец Дамиан.

– Думаю, что у нас вряд ли есть сейчас такая возможность, – рассудительно отвечал понтифик. – Наши интересы на востоке, это ведь в первую очередь интересы в Гардарике, не правда ли?

– Конечно.

– Ну вот. А Гардарика покорена Ордой. И если мы её завоюем, то станем открыто враждовать с ордынскими ханами. Только безумец может думать, что нам по силам такая вражда! Конечно, Орда не та, что была двадцать и тридцать лет назад. Да, подвыдохлись, подленились, подразжирели татары на чужом добре… Хлеб сеять научились. А это уже конец кочевой жизни, а значит, и бесконечной войне. Однако вряд ли боевой дух этого опасного племени иссякнет быстро. Они ещё долго будут опасны. И нам вовсе не нужна вражда с ними. Тем более… – Понтифик улыбнулся, сорвал с куста гранат и шёл теперь, поигрывая им на ладони. – Тем более что мы имеем сейчас прекрасный щит, который заслоняет нас от Орды.

– Гардарику? – хищно осклабился прелат Дамиан.

– Да, отец Дамиан, да! Что бы мы о них ни думали, но они остановили наступление Орды, и в том, что многие наши земли не разорены татарами, их заслуга! Напрашивается ещё один вывод: народ, который сумел ценой каких угодно потерь остановить татар, вряд ли удобный противник и для нас…

– Ваше святейшество! – воскликнул иезуит. – Нельзя же отказываться от земель, которые по праву должны быть нашими, из-за того, что эти земли захватили еретики, умеющие неплохо воевать?!

Его святейшество ответил сдержанным смехом:

– Вас подводит чрезмерный пыл, сын мой! Вы либо действительно так глубоко убеждены в своей правоте, либо так искусно лукавите, что сами себе начинаете верить. В обоих случаях я не одобряю вашей категоричности. Кто вам сказал, что эти земли – наши по праву? Разве мы всегда на них жили? Другое дело, что земля, если её завоевать, несколько столетий удерживать и, в свою очередь, оборонять от врагов, обрабатывать, застраивать городами, уже и сама начинает быть нашей, и все кругом уже не вспомнят, кто жил на ней прежде, тем более что племена и народы сменяют друг друга на разных землях достаточно часто. И чем более мирно и спокойно происходит вселение какого-либо народа на прежде чужую ему землю, тем скорее он становится на этой земле своим.

– И вы думаете, ваше святейшество, что у нас есть возможность мирно завоевать Гардарику? – В голосе отца Дамиана звучало явное сомнение.

– Сейчас очень подходящее для этого время, – задумчиво произнёс понтифик. – Князь Александр, прозванный Невским за одну из его великих побед, очень умный и дальновидный правитель. Он – блистательный воин и давно скинул бы гнёт татарской Орды, если бы ему было на кого опереться. Мы можем предложить ему поддержку в обмен на принятие нашей истинной веры. Трезво оценив возможности такого союза, он может согласиться.

С этими словами папа не без усилия надломил гранат. Алые брызги попали на белоснежную сутану, но понтифика это не смутило – он бросил в рот несколько зёрнышек и добавил с лёгким вздохом:

– А может… и не согласиться! Это зависит от многих причин.

– А мне кажется, ваше святейшество, что с Гардарикой было бы куда легче справиться без этого могучего князя.

– Возможно, мой друг. Но хорош ли союзник, которого можно взять голыми руками? Значит, и наши враги его так же легко возьмут…

Как бы невзначай понтифик, замедлив шаги, уселся на скамью, почти рядом с Эрихом.

– Сын мой! – обратился папа к немцу. – Ты ведь дружен с князем Александром? И именно он некогда убедил тебя сменить нашу веру на свою?

– Нет, ваше святейшество! – возразил Эрих. – Православие я решил принять сам. Но Александр Невский действительно мой друг.

– И как ты думаешь: возможно ли, чтобы он согласился принять католичество и стать нашим союзником?

Эрих покачал головой:

– Едва ли.

– А ты? – вкрадчиво продолжал понтифик. – Не поможешь ли его убедить? И сам не образумишься ли наконец и не вернёшься ли в лоно истинной веры?

Эрих улыбнулся:

– И я, и князь Александр уже не дети, ваше святейшество. Мы оба знаем, ради чего живём и во что верим. Не так давно дьявол совратил людей и заставил разделить Святую Божью Церковь на две половины. Дай Бог, чтобы она воссоединилась. Но если мы продолжим друг с другом враждовать, это произойдёт не скоро!

– Но ты, брат Эрих, оказался в отпавшей от истины половине! – вкрадчиво произнёс остановившийся рядом со скамьёй прелат Дамиан.

– А может быть, наоборот? – продолжая улыбаться, возразил Эрих.

Понтифик мягко опустил руку ему на плечо:

– А ты подумай, сын мой, подумай! Еще три года назад я написал грамоту для князя Александра, да всё не мог её отправить: долгое время он провёл в Орде. Теперь время настало: мои послы, кардиналы Галт и Гемонт, вскоре отправятся к Александру. А ты хотя бы попроси его, чтобы он внимательно их выслушал.

– О, вот об этом можно его и не просить! – воскликнул Эрих. – Он в любом случае их выслушает. Он всех и всегда очень внимательно слушает.

По сёлам, по засеянным полям мчатся татарские всадники. Горят хаты и едва поднявшиеся посевы. Взвиваются арканы и обвивают пленников, которых затем всадники безжалостно тащат за собой. Всех, кто хотя бы пытается сопротивляться, расстреливают из луков.

Набег начался, как всегда, внезапно. Таких жестоких набегов, нашествия такой массы лютых врагов не случалось давно, и люди в ужасе бежали под натиском ордынцев, пытались спрятаться, убегали в леса, схватив и унося с собою только детей…

Страшнее всего было то, что татары, обычно продолжавшие свой грабёж в течение суток и затем уносившиеся прочь, на этот раз явились на новгородские земли, намереваясь всерьёз здесь похозяйничать. Они разоряли село за селом, яростно выжигали посевы, угоняли или просто убивали скот. И так – день за днём.

На четвёртые сутки от начала набега во Владимир Суздальский на взмыленном коне, сопровождаемый всего восемью дружинниками, примчался князь Александр. Нигде не задерживаясь, он вихрем домчался до терема своего брата князя Андрея и бегом поднялся по лестнице. Он так волновался, что недостаточно низко пригнулся, вбегая в палаты, задел шапкой притолоку, и шапка полетела на пол. Её испуганно подобрал какой-то мальчишка из княжьей челяди, и, видя, что Александр ничего вокруг себя не замечает, побежал за ним с этой шапкой в руке.

Александр спустя несколько мгновений оказался в оружейной, где его брат Андрей растерянно рассматривал разложенные на лавке доспехи: кольчугу, шлем, кольчужные чулки и рукавицы. Услыхав стремительные шаги, князь Андрей вскинул голову и встретился взглядом с разгневанным братом.

– Что это значит?! – в ярости закричал Александр.

И не получив ответа, повторил:

– Что это значит, брат мой Андрей?! Почему в наших землях бесчинствуют татары, а когда я пытаюсь узнать, что их побудило напасть, оказывается, что несколько князей не платят им дани, численников, что за этой данью приезжают, выдворяют вон, да к тому же засылают в Новгород смутьянов, которые и новгородцев подбивают тоже бунтовать и дани не платить! И вот уже татарское войско здесь – я не успел в Орду, чтобы во всём разобраться… Мне сказали, что ты – первый зачинщик. Это правда?

Андрей отступил под яростным натиском брата:

– Александр! Я не успел тебе ничего ни рассказать, ни написать… Ты ведь болел недавно. Мне говорили, все у нас молились о твоём выздоровлении…

– Да! – вскричал Александр. – Я болел. Случается и со мной такое. Но это не означает, что стоит мне на несколько недель слечь, как всё должно рушиться и идти под откос! Как ты посмел уговор нарушить, Андрейко?! Ещё и брата Ярослава на это подбил! И с дядей нашим Святославом поссорился… Говорят, он на тебя в Орду и пожаловался – мол, стол у меня отнял, дани платить не хочешь.

– Святослав сам со мной ссору затеял! – опустив голову, оправдывался Андрей. – Ему обидно, что не он, а я владимирский стол у Менгу-хана получил. А что до дани… Александр, я не хочу её платить! Сколько мы ещё будем пресмыкаться перед татарами?! Терпеть их гнёт?! Если б все встали, то мы могли бы прогнать их вон! Они не так уже сильны, как прежде…

– Это тебе наговорил тесть твой, князь Галицкий Даниил?[38] – с тем же гневом воскликнул старший брат. – Знаю, он уверен, что надобно с папой римским союз заключать, на помощь католиков рассчитывать… Что, правда думают, будто они нам помогут?! А что до силы татарской… поезжай да посмотри, что уже рядом с тобою творится!

– Я знаю! – дрожащим от волнения голосом ответил Андрей. – Знаю, что Батый послал воеводу Неврюя усмирять нас. А навёл татар наш дядюшка Святослав!

– Бог же ему судья! – воскликнул Александр. – Ему и тебе. Я уезжаю в Орду – нужно уговорить хана, чтоб отвёл Неврюевы войска. Иначе, ты ведь знаешь, пока землю голой не оставят, они не успокоятся. И в чём виноваты крестьяне, что на этой земле живут? Не они – вы бунт подняли. Только вы промеж собой подерётесь и успокоитесь, а простому люду без крова оставаться, голодать, погибать под татарскими стрелами… Что ж творится-то, брат? Ты же – князь. Князь! Тебя Бог поставил над людьми, чтоб ты оберегал их, защищал, кормил в голодные годы, как вот тот, прошлый. Неужто не больно тебе?

Андрей так и стоял, опустив голову. Трудно сказать, чего было больше в его лице: смущения, стыда, раздражения оттого, что приходится выслушивать эти упрёки брата…

– Так ты к Батыю едешь? – наконец спросил он.

– Ты хоть бы знал, что в Орде делается! – отмахнулся Александр. – Батый болен. Говорят, у него отнялись ноги. Сейчас всем управляет его сын Сартак[39]. Он и Неврюя на Русь послал. Плохо! С Батыем я давно ладить научился, а тут надо с Сартаком как-то попробовать… Хорошо, это всё после. А теперь я поеду. Да! Сколько у тебя сейчас дружины-то?

– Тридцать пять тысяч.

– У Неврюя, полагаю, тысяч сто. Ну, держись, брат. А я поспешу.

Александр не задержался во Владимире Суздальском и на день. Передохнул несколько часов, поменял коней, собрал немного припасов для дороги и поскакал со своей малой дружиной в сторону Орды. Добрались они достаточно быстро. Пути было тысяча четыреста с лишним вёрст[40], но весенняя распутица почти не испортила дороги, да и лошадей удалось дважды поменять в пути. На третий день князь и его спутники добрались до Батыевой столицы. Город в центре был каменный, кое-где даже попадались двухэтажные дома, принадлежавшие мулюкам и служившим хану богатым китайцам и персам. Правда, князь знал, что сам Батый живёт по старой памяти в шатре – роскошном, убранном с хвастливой пышностью, но всё же в шатре, а не в доме. Бросить свою походную привычку старый вояка так и не сумел. Даже теперь, когда, как доносили Александру, слёг с отнявшимися ногами.

Что до хана Сартака, то у того был как раз дом, даже дворец. Правда, он показался князю не слишком большим и совсем не пышным, как хоромы Каракорума, однако молодому хану явно хотелось привыкнуть к роскоши, к которой не хотел привыкать его отец.

Александр предполагал, что наследник Батыя, следуя привычке татарских властителей, заставит приехавшего к нему на поклон князя долгое время ждать приёма, и со страхом представлял себе, что за это время татары успеют разорить Владимир, пожечь всю округу, не дай Бог, могут добраться и до Новгорода…

Однако он ошибся. В небольшом зале, расположенном сразу за входом во дворец Сартака, Александр прождал не более часа. За порогом раздался топот копыт, конское ржание, и затем в зал размашистой походкой вошёл молодой татарин лет двадцати пяти, облачённый в кольчугу. Кольчуга эта была явно персидской работы – тонкие, будто кованные из серебра кольца мерцали и переливались, и само их плетение даже на небольшом расстоянии выглядело не металлом, а роскошной дорогой тканью.

«Красиво, – успел подумать князь. – А в бою-то не слишком надёжно. Стрела такую кольчугу с двадцати шагов пробьёт, а уж перед мечом-то она и вовсе что твоя кожа…»

Но думать было некогда. Он шагнул навстречу вошедшему (что это сам молодой хан, догадаться было нетрудно – татары у входа согнулись перед ним, чуть не достав носами землю):

– Здравствуй, хан Сартак! Я – князь Александр. Спасибо, что согласился меня принять.

Татарин остановился и, положив руку на эфес своей сабли, несколько мгновений рассматривал князя.

– Слыхал я про тебя, Искендер, – наконец сказал Сартак. – Не преувеличили те, кто тобой восторгался, – вид у тебя и впрямь грозный и могучий. И по-нашему ты говоришь почти как мы… Знаю, зачем ты приехал. Твои подданные проявили неповиновение ханской воле, и я наказал их. Войско хана Неврюя разорит непокорные уделы дотла.

Клонился Сартаку, ещё не начав говорить, теперь же, услышав слова Сартака, вновь склонился в поклоне, но тут же и выпрямился:

– Я знаю обо всём, что случилось, хан. И тоже негодую из-за глупого поступка некоторых русских князей. Если бы я узнал о случившемся раньше, то сам наказал бы их и навёл порядок. Думаю, ты знаешь, что я всегда исправно плачу дань.

Говоря, он между тем рассматривал Сартака. Тот был высок ростом, но доставал князю лишь до плеча. Его лицо, смуглое, с тёмными раскосыми глазами, при всех характерных отличиях татарского облика, было достаточно тонким – черты не казались грубыми.

– Да, до сих пор ты был прилежным данником, Искендер, – сказал Сартак. – Значит, если тебя в этот раз не послушались твои же подданные, ты должен покарать смертью ослушников.

– На моей земле я сам решаю, кого и как наказывать, – спокойно возразил Александр. – И поверь, сделаю всё, как должно. Но я приехал просить тебя ныне, чтобы ты отозвал из наших уделов рать хана Неврюя. Трудно платить дань исправно, когда сгорает урожай и погибает скот. Не говоря уже о том, что под саблями твоих воинов гибнут не ослушники, не отдавшие вовремя дани, а крестьяне, ни в чём не повинные и никакого бунта не чинившие. Обещаю всё выплатить и во всём разобраться. Пока я – князь и в своей власти, ослушаний больше не будет.

Сартак выслушал, не перебивая. Потом вдруг засмеялся:

– Правда и то, что ты отважен и никого не боишься. Вижу это. А ещё говорят, что тебе нет равных не только в битве, но и в охоте на зверя и птицу. И верхом ты ездишь лучше всех. Так это, Искендер?

– Не я это о себе говорил, – сказал князь.

– Не ты. Но все, кого я ни спрашивал. Хорошо. Так вот моё слово. – Голос Сартака звучал твёрдо, но раскосые тёмные глаза смеялись. – Я хочу посостязаться с тобой. Если ты выиграешь у меня конную скачку и лучше меня собьёшь дичь, я отзову с вашей земли хана Неврюя и его рать. Согласен?

– Почему бы и нет? – не раздумывая, ответил князь. – Я знаю: слово твоего отца всегда было нерушимо. Верю, что таково и твоё слово. Только вот мой конь мчался без отдыха десятки вёрст. Он может подвести меня в состязании.

Сартак кивнул:

– Пойдёшь со мной в конюшню и выберешь любого скакуна. Если обскачешь меня на нём – будет твой. Идём? Или ты устал, как и твой конь?

Александр усмехнулся:

– Ну, не я же нёс его на своей спине, а он меня. Нет, хан, мне не нужно отдыхать.

…Вечерело, когда они оба вернулись в ханский дворец.

Вид у молодого хана был немного смущённый. Он старался не показывать, что расстроен, однако это плохо получалось. В какой-то момент Александр даже задал себе вопрос, а не надо ли было хоть бы самую малость уступить татарину – хотя бы раз промахнуться, стреляя из лука, или, скажем, подскакать верхом к цели, что называется, ноздря в ноздрю, с тем чтобы победа не оказалась ни на той ни на другой стороне? «Э, нет! – отвечал он самому себе. – А хан сказал бы, что я проиграл, и грабёж Неврюевой рати продолжится…»

– Ты так спокойно принял мой вызов, потому что заранее знал, что обыграешь меня? – нарушил долгое молчание Сартак.

– Заранее всё ведомо только Богу, – возразил Александр. – Хотя я действительно обычно могу просчитать противника – я всю жизнь в сражениях. Но и не только в этом дело, хан. Сегодня мне ещё было слишком важно выиграть. Я бился ради своих подданных. Большинство из них действительно ни в чём не повинны. А теперь исполни своё обещание – отправь гонца к Неврюю. Пусть уводит войска из моих уделов.

Сартак ответил, не раздумывая:

– Хорошо, князь, он их уведёт. А дань? Конечно, ты привёз мне целых пять мешков серебра…

– Это – подарок, – твёрдо сказал Александр. – Дань я тебе привезу. Всю. Даю слово. А я его никогда не нарушаю.

– Слышал, – очень серьёзно проговорил Сартак. – Хорошо, Искендер, я поверю тебе. Тебе трудно не верить. Ну что? А теперь я угощу тебя обедом, а заодно отправлю гонца к Неврюю.

Александр кивнул:

– Гонца отправь прямо сейчас. А к обеду я приду позже. В вашем становище построена православная часовня – ты это знаешь. Ну вот, я хочу отслужить молебен за спасение земли Русской. Буду просить Божией помощи. И за отца твоего помолюсь, чтоб Господь исцелил его.

– Хм! – Сартаку явно стало интересно. – А мне можно посмотреть, как ты будешь это делать?

– А отчего же нет?

В небольшой походной часовне собрались все приехавшие с Александром дружинники. Они сразу заметили вошедшего последним Сартака, но никто не выказал удивления. Никто даже не оборачивался к хану в то время, как Александр, стоя перед распятием, пел молитвы. Последней прозвучала молитва «Да воскреснет Бог, и да расточатся врази Его».

Наконец князь и все остальные вышли из часовни. На глазах князя блестели слёзы. Он встретился взглядом со стоящим позади Сартаком и увидел, что и тот, кажется, готов заплакать.

– Ты что? – спросил Александр.

Хан ответил, отведя взгляд:

– Ты говорил, что помолишься и о моём отце. И я слышал его имя, когда ты молился. И видел, что вправду просишь о нём своего Бога.

Александр покачал головой:

– Бог один, Сартак. Он и мой, и твой, Он – один для всех. Твоему отцу правда так плохо?

– Он давно уже не встаёт. Лекари говорят, что ходить он в любом случае больше не будет. Потому и передал мне правление. Надеюсь, русский, ты не думаешь, что я этого хотел?

– Не думаю, – твёрдо отвечал князь. – Я не мальчик, Сартак, и давно научился видеть людей. Ты любишь отца.

– Это правда. – Хан кивнул. – Отчего-то, Искендер, мне кажется, что ты спросил меня о его здоровье от сердца, а не из вежливости и не от любопытства. И молился ты тоже от сердца. Спасибо. Может, хочешь с ним увидеться? Пожелать здоровья?

Александр задумчиво посмотрел на Сартака:

– Наверное, да. Но ему не тяжело ли сейчас принимать гостей?

– Он будет рад тебе, – уверенно ответил хан.

В шатёр Батыя они пришли, когда уже совсем стемнело.

Хан полулежал на ложе, опираясь спиной о подушки. Рядом стоял раб, ритмично качая над больным широкое опахало. С другой стороны ложа стоял столик с кувшином воды, чашка, фрукты на серебряном блюде.

Александр вошёл вслед за Сартаком, но тот, увидав, что Батый не спит, отступил в сторону.

Александр опустился на колени и, как полагается, отдал четыре земных поклона. Он ещё не успел подняться, как хан вытянул руку, будто желая его остановить:

– Ты мог не делать этого, Искендер! Я передал свою власть сыну – это первое. И во-вторых, ты давно уже не просто правитель подвластного нам княжества. Я отношусь к тебе по-другому.

– Я знаю, хан! – Александр чуть заметно улыбнулся. – Но мне не зазорно преклонить колени и склониться перед великим воином и великим властителем. А дорожки с кострами и кукол перед твоим шатром, слава Богу, не было.

Александр подошёл ближе, и Батый указал ему на лежащие перед ложем подушки:

– Садись, князь. Если ты с твоим ростом будешь стоять и разговаривать со мной, то даже после самого короткого разговора у меня, вдобавок к неподвижным ногам, перестанет двигаться ещё и шея.

Александр, улыбнувшись ещё шире, уселся на подушки.

– Я пришёл пожелать тебе здравия, великий хан!

– Спасибо. Здравия я, наверное, уже не дождусь. По крайней мере, так говорят мои лекари.

Князь нахмурился:

– Я слышал, что твоя болезнь серьёзна. Но, что бы ни говорили лекари, Божья воля сильнее любой болезни. Господь способен исцелить то, что не в силах вылечить лекарства.

– Я знаю, что ваш Бог очень силён, Искендер! – тихо ответил хан. – Я убедился в этом. Но это – ваш Бог. Мне Он не поможет.

– Мы только что говорили об этом с Сартаком, – воскликнул князь. – Бог – Отец всем нам, кто бы и во что бы ни верил. И помочь Он волен тому, кому хочет помочь, если человек этот достоин помощи Божией и если Бог ещё не счёл его дней на земле. Я молился за тебя в нашей часовне. И стану за тебя молиться впредь, хан!

– О-о-о, спасибо! – в голосе Батыя прозвучало удивление. Оно отразилось и на похудевшем, осунувшемся лице великого хана. – А разве вам, христианам, можно молиться за нехристиан?

– Молиться нам не только можно, но и должно за всех людей. Более всего за своих врагов. Только мало кто это может…

Батый взял со столика чашку, отхлебнул воды.

– Не предлагаю тебе выпить, князь: воду привезли утром, и она уже не холодная. Скажи, мой сын тебе понравился? Будет он достойным правителем?

При этом он бросил лукавый взгляд на Сартака.

Александр искренне рассмеялся:

– Мне понравился хан Сартак. Думаю, он будет достоин тебя. Только ему придётся бороться со страстностью своей натуры. Мне до сих пор приходится…

Батый едва заметно нахмурил брови:

– Опять? – Он бросил взгляд на недоумевающего Сартака. – Неужели Сартак был с тобой груб? Кричал? Да, он страстен и не всегда понимает, с кем возможно быть таким, а с кем нельзя…

– Нет, нет! – живо вступился Александр. – Хан Сартак ни разу не проявил резкости или неучтивости. Я увидел его страстность, когда он сразу же предложил мне состязание: кто лучше стреляет, быстрее скачет на коне, лучше берёт препятствия.

– Вот оно что! – Батый заметно оживился. – Ну и как?

Александр молчал, зато Сартак охотно ответил:

– Отец, Искендера не называли бы величайшим воином на земле, если бы он не был первым всегда и везде. Но я горжусь тем, что уступил ему совсем немного!

Батый засмеялся:

– Если так, то я тоже этим горжусь. Хорошо. Искендер, могу я надеяться, что, когда покину эту землю и уйду в страну теней, ты будешь поддерживать моего сына?

Его голос и его взгляд были теперь очень серьёзны. Князь ответил, не задумываясь:

– Я буду поддерживать его, хан, если это не будет во вред моей земле и моей вере.

Прежде чем Батый вновь заговорил, Сартак произнёс:

– Я не стану больше притеснять твоих владений, князь. А веру у нас притеснять запрещено.

Александр видел, что Батый устал, и вновь склонился перед ним:

– Я пойду, великий хан. Тебе нужен отдых.

– Постой! – Батый неожиданно взял его за руку. – Я очень хотел бы… Послушай: будь братом моему сыну! Тогда я буду за него спокоен.

Александр не скрывал удивления, однако, справившись с ним, ответил:

– Великий хан, мне радостно слышать это от тебя. Мне действительно по душе твой сын. Но братом я могу стать только православному христианину. Если Сартак примет православное крещение, я с радостью совершу с ним обряд побратимства!

– Что скажешь, сын? – Батый в упор смотрел на хана Сартака.

Тот неожиданно вспыхнул от радости:

– Отец! Я хотел просить тебя, но ты сам… Я недавно видел, как Искендер совершал свой молебен. И почувствовал вдруг необычайную силу. Не знаю, откуда она исходила, но она была там! Я чувствую, как велик и несокрушим Бог, Который такой силой повелевает. И всё это прекрасно! Отец, если ты не будешь против, то я очень хочу принять эту веру!

Александр подошёл и соединил с ним руки, не скрывая огромной радости.

Батый тоже радостно улыбнулся:

– Тогда пускай так и будет!

На ратном поле, как и в течение многих лет, воины упражнялись в боевом искусстве. Среди взрослых воинов, обучающих молодёжь и подростков, как обычно, старые боевые товарищи князя Александра Ярославича: Яков Полочанин, Миша, Сбыслав Якунович.

Юные воины, дивясь искусству ратников, восхищались ими вслух:

– Ничего себе, как старики-то рубиться умеют!

– Вот, глядите, братие: уж на покой пора, а его вчетвером не одолеть!

«Старики», которым в основном было под сорок, в свою очередь, подтрунивали над неумелыми новичками, не без удовольствия показывая своё мастерство. Юноши, когда кто-либо из старших без труда, одним движением обезоруживал их, сердились, однако понимали, что урок следует запомнить.

Ворвавшиеся прямо на площадь верховые заставили воинов расступиться, но тотчас они застыли от изумления: им помешал заниматься… татарский отряд!

– Эй, вы куда?! – Богатырская рука Сбыслава ухватила под уздцы лошадь первого из татар и одним рывком заставила её взвиться на дыбы, так что татарин от неожиданности едва не вылетел из седла. – Когда упражняются пешие, верхом здесь нечего делать!

Вид разгневанного богатыря напугал татар, кажется, и без того чем-то сильно встревоженных.

– Быстра-быстра нада к князи! – заявил один из приехавших. – Даведи да князи!

– «Быстра-быстра»? – зло переспросил Сбыско. – Ну что с вами делать. Отведу в терем. Не то так и будете нам мешать…

И не выпуская уздечки татарского коня, он направился к княжескому терему.

Князь Александр, услыхав донёсшийся со стороны плаца нестройный шум и выкрики, вышел во двор своего терема. Его уже предупредили, что приехали татары, и он уже понял, что заставило их вдруг явиться сюда, когда им надлежало быть здесь несколькими днями позже.

За князем спешили несколько человек дружины и его верный старый наставник боярин Фёдор Данилович.

– Так ты хоть объясни, Александре, что за числа такие и почему из-за них такой шум поднимается? – сбегая по ступеням, настаивал боярин.

Князь в душе был взбешён новыми, совершенно неожиданными неприятностями, однако терпеливо отвечал Фёдору Даниловичу:

– Да вот из Орды новое указание явилось! До сих пор просто грабили, и женой откупись, сына в рабство отдай либо сам пойди. Ну… Поняли, что надо бы всё же знать, с кого и что брать возможно. И придумали: всех жителей городов и сёл на Руси переписать и собирать дань уже по точным подсчётам. С каждого дома, с каждого двора. Со священников не будут брать только… Прозвали эту перепись «число». Вот народ у нас против сего «числа» и бунтует. Казалось бы – так грабёж и этак грабёж, так нет – грабьте, но считать, сколько берёте, не смейте. Нам, мол, стыдно!

– Просто не понимает, верно, никто этакой азбуки, – вступился Фёдор Данилович. – И как татары-то её изобрели?

– Ну что ты, Фёдор Данилович, – махнул рукой князь. – Разве татары сами что-то придумывают? Это китаец какой-то изобрёл, что на татарской службе. И отряды собрали для исполнения сего замысла – они так численниками и прозываются. А раз откуда-то численники вернулись и раз едут прямиком ко мне, то, скорее всего…

Ворота во двор распахнулись, и появился богатырь Сбыско, держащий за повод татарского скакуна. За ним тащились остальные татары.

– Великий князь! – Сбыслав подволок татарина прямо к Александру. – Они говорят, что их откуда-то там прогнали.

– Ну, если прогнали, то я знаю, откуда! – обречённо вздохнул князь.

Со времени его памятной поездки в Орду из-за нашествия Неврюевой рати и побратимства с ханом Сартаком прошло пять лет. Отношения с татарами всё это время оставались прежними: плати дань и живи спокойно. Но по-прежнему то там, то здесь вспыхивало недовольство завоевателями, отношения накалялись и приходилось вмешиваться, дабы избежать откровенных стычек. Изобретение «чисел» поставило под угрозу и без того непрочный мир – побратимство русского князя и татарского хана не могло заставить покорённый народ лучше относиться к завоевателям, да Александру и самому не пришло бы в голову внушать народу, будто из-за его дружбы с ханом народу следует «полюбить» татар.

Услыхав слова Сбыслава, старший из численников, даже не слезая с седла, возмущённо завопил:

– Навгарада! Навгарада! Деньга не давать! Кричать «Бей! Бей!»

И татарин очень выразительно принялся изображать, как с ними грозили расправиться.

– Молчать! – крикнул вконец выведенный из себя Александр. – С сёдел сойдите, не то сам всех поскидываю! Ну!

Как ни странно, почти не понимающие по-русски татары отлично поняли, чего от них требуют, и живо скатились с коней на землю.

– А теперь, – на татарском языке потребовал Александр, – рассказывайте, что произошло.

Старший численник взял себя в руки и поклонился князю.

– Князь Искендер! – произнёс он. – Новгород тоже – твой удел. Наведи же там порядок! Когда мы приехали и рассказали, что нужно переписать все дома и дворы и всем начислить дань, народ стал на нас кричать, потом все побежали на площадь…

– На вече, – кивнул князь. – И что?

– Дальше мы не видели. Мы поскорее ускакали. Они бы убили нас!

С галереи терема на происходящее внизу смотрела княгиня Александра. Страх прискакавших численников, гнев князя – всё это не сулило ничего хорошего.

Она сбежала вниз и бросилась к мужу. В нескольких шагах от него остановилась. Князь обернулся к жене:

– Саша! Не бойся. Ты правильно угадала: в Новгороде снова бунт. Но никого не убили.

– А Вася? – Александра старалась говорить твёрдо, но голос её слегка дрожал. – С Васей что?

– Ну, коли татары вовремя уехали, то, надеюсь, до убийств там ещё не дошло. Я не для того оставил сына на княжении в Новгороде, чтобы с ним случилась беда. И ему уже семнадцать лет. Я нарочно выбрал старшего.

– Ты выбрал старшего, потому что младшие ещё совсем маленькие! – тихо, подойдя к нему вплотную, проговорила Александра. – Не забывай: после Васи у нас тринадцать лет детей не было.

– Это я помню. Саша, прости: мне нужно ехать туда. Сейчас.

– Можно мне с тобой?

Князь нежно и сильно обнял жену:

– Сашенька! Прости, но мне трудно будет, если я стану бояться за тебя.

– А за сына ты не боишься?

– Он взрослый. И мужчина. И князь. Саша, всё будет хорошо! Не страшись! А остальные-то что встали как вкопанные? Коня мне! Быстрее!

– Дружину взять надобно! – закричал боярин Фёдор.

– Не надо! Некогда её собирать и надо оставить здесь. С княгиней, с детьми… Кто знает, что мятежники здесь учинить могут!

К князю подбежал самый молодой из его «старых» дружинников, Миша.

– Александре! Я с тобой!

– Нет. – Князь посмотрел ему в глаза и вдруг понизил голос: – При княгине будь, Миша. Отныне всегда, если меня нет рядом, будь неотлучно при ней. Богом прошу тебя!

– Хорошо, князь.

– А я? – спросил Сбыслав. – Или мне с этой клячей татарской так и нянчиться? Мой конь здесь, на конюшне.

– Ладно. Бери его и за мной! И вы все за мной! – обернулся Александр к татарским численникам. – Для чего посланы?

– Они нас убьют! – опасливо поёжился старший.

– Со мной никто вас пальцем не тронет. Вперёд!

И вот уже несколько всадников вихрем летят по растоптанной, сухой от летнего зноя дороге. Татарские численники скачут последними. Впереди – князь Александр, рядом, с двух сторон, – Сбыслав Якунович и боярин Фёдор Данилович.

– Вот как в приметы не верить! – шипел себе под нос богатырь Сбыслав. – Говорила мне жена утром: крыс, мол, во сне видела… Вот крысы и понабежали! – Он выразительно обернулся на татарских численников.

Александр одновременно ласково и сердито обратился к боярину Фёдору:

– А ты-то, Фёдор Данилович, куда ж сорвался? Не навоевался, что ль?

– Рядом с тобой, княже, мне спокойней будет, – отвечал тот. – И… вдруг с Васенькой что случится?

– С Васенькой уже случилось! – делаясь мрачней тучи, проговорил князь.

– Т-то есть как?!

– К счастью, ни ты, ни княгиня по-татарски не понимаете. Этот старший численник рассказал мне, что Василий – среди зачинщиков бунта.

– Не может быть! – убитым голосом воскликнул боярин.

– Приедем и поглядим! – зло отрезал князь. – Ехать-то долго… добраться бы, пока там бед не наделали.

В это самое время на широкой площади как никогда бушевало новгородское вече. На возвышении, по обычаю, толклись бояре, купцы, какие-то горластые парни, никогда прежде здесь не появлявшиеся, теперь же орущие громче других. Площадь была наполнена до отказа.

– Что, новгородцы, дожили?! – вопил осанистый боярин с длинной густой бородой. – Где ваша вольность?! Где ваши права?! Клялись нам князья на Ярославовой грамоте вольности нашей не трогать, и где она, вольность? Перепишут, как рабов! Перепишут и пересчитают!

– Как овец в стаде! – вторил кто-то снизу, из толпы.

– Берегли свободу нашу от иноземцев и от князей своих же, а теперь поганые придут – и конец вольности-то! – закричал на помосте бывалый вояка с косым шрамом на лице.

Распихивая всех, на помост выскочил дюжий молодец в кафтане нараспашку, надетом поверх добротной кольчуги, которая была ему, впрочем, велика.

– Слышите, свободные новгородцы! – Голос у него при такой солидной внешности почему-то оказался довольно визгливым. – Почему мы должны платить дань татарам? Пусть остальные города несут иго и платят: их татары покорили. Но ни один татарин ещё не осмеливался показаться на свободной земле Новгородской, а позорное своё иго они на нас возложить хотят!

Толпа взорвалась рёвом, проклятиями, бранью.

– И кто же первый требует, чтобы мы унижались, пресмыкались и покорствовали перед татарами?! – кричал визгливоголосый. – Тот, кто должен был бы нашу свободу отстаивать больше всех, до последней крайности стоять за вольный Новгород! Его сын княжит в Новгороде! Эй, князь Василий! Где ты? Покажись! Неужто тебе нечего сказать своим подданным?

– Я здесь! – раздался голос князя Василия, и спустя несколько мгновений он тоже появился на помосте.

В нём так и не появилось величия и мощи отца, он оказался заметно ниже ростом и, хотя был так же белокур, синеглаз и статен, привлекал красотой куда больше, чем силой и мужеством.

– Послушайте меня, новгородцы! – закричал он почти таким же, как у его отца, сильным низким голосом. – Меня не упрекайте – я не стану призывать вас к покорности! Не было в Новгороде татар и не будет! Чингисхан не решился идти на этот город приступом, куда уж Батыю?!

– Слава!

– Да здравствует наш князь!

– Славен буди, князь Василий Александрович!

Василий воодушевился этими возгласами. Его глаза засверкали. Видя всеобщее внимание, он продолжал:

– Я знаю, что отец мой, пленённый покровительством татарского хана, готов служить ему и помогать. Но я не согласен с отцом и не стану выполнять его приказы, которые идут противу данной мною клятвы! Новгород будет свободным! И если, приехав сюда, мой отец привезёт с собой оковы и стыд для вольных людей, я не буду ему помогать.

– Нравится ему в Орде, с татарами, пускай к ним и едет! – завопил визгливый. – А если кому Александр нужен, так вот вам: я – тоже Александр! Готов быть у вас воеводою и посадником!

– А не рано ль ты на чужое место метишь, горластый?

С трудом продравшись сквозь мешающую ему толпу, на помост взобрался новгородский посадник.

– Я – посадник ваш, новгородцы! – закричал он. – Меня князь Александр сюда поставил, и я от него с вами говорю!

– А мы тебя слушать не хотим! – орали из толпы.

– Уйди, Михайло Степаныч! Уйди от греха!

– Послушайте! – не сдавался посадник. – Вас же обманывают, в грех вводят! От слепого бунта добра не будет! Надо признать то, что князь Александр признал давно: татары сейчас много сильнее нас. А воля сильных – закон благоразумия для тех, кто слабее. Если сейчас нужно смириться, придётся смиряться!

– Да его подкупили! – верещал визгливый. – Его подкупили наши враги!

– Его татары наняли! – орали из толпы.

Посадник пытался перекричать ревущую толпу, но уже безуспешно. Визгливоголосый по имени Александр толкнул его в спину, потом ещё раз, и тот упал вниз с помоста, в руки разъярённой толпы.

– Не надо! Не смейте! – с опозданием закричал князь Василий.

– Кто хочет, чтоб мы остались свободны?! – вопил визгливый. – Ко мне! Я соберу свой отряд, и пускай кто угодно попробует мне помешать!

Вскоре на помосте появились с десяток таких же дюжих парней. Они принялись скидывать с помоста всех, кто ещё пытался что-то возразить. А иногда, напротив, спрыгивали вниз и ловили недовольных происходящим. Недовольные, осознав опасность, попытались покинуть площадь, но в давке было не продраться сквозь толпу.

Юный князь в некотором оцепенении смотрел на происходящее. Вдруг кто-то с хохотом выкинул на помост оторванную, окровавленную голову посадника. Толпа завизжала от восторга.

И вдруг прозвучал предупреждающий крик:

– Князь Александр! Он с ратью уже у ворот города!

Опомнившись, Василий с трудом протолкался к краю помоста и спрыгнул на руки кому-то из своих дружинников, чтобы тотчас скрыться в толпе.

Александр Ярославич медленно шёл сквозь расступающуюся перед ним, как Чермное море, человеческую массу. Сразу стало тихо.

Александр поднялся на помост. За ним следовали боярин Фёдор, Сбыслав и татары.

– Где? – спросил Александр. – Князь ваш где?

– Недавно был! – послышалось из толпы. – Сбежал куда-то…

– Ну что? – глухо и яростно спросил Александр. – Чего добиваетесь, вольные мужи новгородские? Али не знаете, что в татарской неволе томятся тысячи русских людей? В чём упорствуете?

– Не хотим быть под погаными! – закричали из толпы, но уже не так громко и уверенно.

– Никаких численников не попустим! – подхватил кто-то, но на последнем слове поперхнулся.

– Молчать! – уже громовым голосом перекрыл шум князь. – Жизнь братий гибнет, а вы своих серебра да золота жалеете?! Смиримся, укрепимся Богом и Святой Софиею, верою и единодушием, покорностью и смирением!

– Нет! – завопили вновь несколько голосов. – Не будут поганые нас исчислять! Долой!

– Торгаши! – воскликнул князь. – Дешёвые торгаши! Если Бог послал мзду на нас всех, надо ей покориться! Мы никогда не будем свободны, если сейчас не сумеем проявить смирения!

– Не бывать нам под татарами!

– Не бывать!

Татарские численники опасливо держались за спиной великого князя. Тот вдруг заметил на помосте оторванную голову, наклонился, закрыл мёртвые глаза, перекрестился. Потом поднял взгляд:

– Кто это сделал? Я спрашиваю.

– Многие делали! – ухмыльнулся визгливый. – А с помоста сбросил я! Да! А где же твоя дружина-то, а, князь?

В толпе пронёсся ропот.

– С крысами можно справиться и без дружины.

Один удар окованной кольчужной перчаткой руки, и новоявленный «посадник» мёртвым рухнул на помост.

– Кто ещё?

– Я! – раздалось из толпы, и следом послышался характерный звон.

Боярин Фёдор, ахнув, бросился к Александру, заслонил его собой. И упал со стрелой в горле.

– Фёдор Данилович! – вскрикнул князь.

Настроение толпы разом изменилось.

– Кто поднял руку на князя?!

– Вот он! Держи его!

– Не дадим в обиду Александра!

К помосту пробивались в это время дружинники из дружины сбежавшего князя Василия. Они окружили Александра лесом наклонённых пик, намереваясь защитить от любой опасности. Но опасности уже не было. Толпа словно опомнилась.

– Взять бунтовщиков! – глухо приказал Александр.

Крикуны, зачинщики бунта стремились теперь сбежать, растворившись в толпе, но их хватали и скручивали.

Александр повернулся к численникам:

– Поезжайте назад, во Владимир. Я разберусь и с вашим счётом, и с вашей данью.

И вновь обратился к дружинникам:

– Всех виновных – к столбам! И догоните князя Василия. Он – тоже изменник.

К вечеру на вечевой площади запылали костры. Площадь всё так же была полна людьми, но теперь на ней сделалось почти тихо. Привязанные к столбам, полуобнажённые мятежники тоже молчали, понимая, что на этот раз князь не проявит своего обычного милосердия. Чаша терпения переполнилась.

– Не супротив меня эти люди восстали, – глухо произнёс князь, вновь поднявшийся на помост, теперь почти пустой. – Супротив Руси поднялись, её под удар поставить хотели, на растерзание отдать. Я ведаю, кто за ними стоит и кто им платит. Но раз они купились за грязные сребреники, то пускай и отвечают.

Князь повернулся к палачам:

– Вы знаете, кому что назначено в наказание.

И началась расправа с бунтовщиками. Кому-то выкалывали глаза, кому-то рвали ноздри, кому-то выжигали клеймо на лбу. Впрочем, большинство были только биты кнутами.

Страшные вопли оглашали площадь. И как ни странно, никто из тех, кто ещё несколько часов назад готов был поддержать бунтовщиков, ныне им не сочувствовал…

Александр стоял, опустив голову, шепча молитву.

Последним в ряду приговорённых у столба стоял его сын, в оковах, тоже обнажённый до пояса.

– Отец! – отчаянно кричал он. – Отец! Ты не сможешь! Ты этого не сделаешь!

Александр смотрел на него, едва сдерживая стон. Потом выдохнул:

– Не ты поднял бунт. И никого не убил. Посему зрячим останешься и ноздри сохранишь. Просто плетьми бит будешь. Княжения я тебя лишаю. Навсегда.

Он уходил, а вслед ему летели отчаянные вопли:

– Нет! Нет! Нет!

Князь не мог потом вспомнить, как доехал до Владимира. Он не помнил даже, кто встретил его на въезде. Но к терему с ним подъехали, окружая его, уже человек двадцать дружинников.

В тереме было темно. Лишь где-то, в верхних покоях, наверное, горели свечи – слабый свет сочился на верхнюю лестничную площадку.

Князь Александр, словно слепой, ощупью поднимался по лестнице. Ощупью вошёл в горницу.

Вспыхнул язычок света, и напротив князя появилась Александра. Он стоял и молча смотрел на неё.

Женщина перекрестилась:

– Жив! Слава Тебе, Господи!

Саша бросилась к мужу, обняла, прижалась к нему.

Он окаменел:

– Ты… Знаешь?

– Да. Ты не мог поступить иначе.

И тут силы в первый и в последний раз в жизни покинули князя Александра. Упав перед женой на колени, он зарыдал у неё на плече.

В дверях послышался шорох. Потом снова.

Александр резко оборотился, встал, сделал шаг к двери. Перед ним мялись несколько человек бояр.

– Что вам надо?

– Великий князь! Мы… Посольство из Новгорода…

– Вон подите! Видеть не хочу вас!

И тут бояре все, как по команде, попадали перед князем на колени:

– Смилуйся, светлый князь!

– Защити, заступниче!

– Что вам надо?!

– Татары к городу идут… Рать несметная. Кроме тебя, нам помочь некому!

Александр отвернулся и вновь встретился взглядом с глазами жены. Они были уже сухие.

– Велеть, чтоб седлали коней? – спросила Саша.

– Вели. И пускай дружину поднимут.

И он, плечом раздвинув новгородских послов, зашагал назад, к лестнице.

Мокрой осенью тысяча двести шестьдесят третьего года от Рождества Христова князь Александр Невский и его дружина продолжали свой долгий путь из Орды домой.

Вечерело. Всадники скакали по разбитой дороге, минуя лесок, уже наполовину засыпанный снегом. Они вновь искали пристанища на ночь.

Митрофан, обгонявший отряд, чтобы присмотреть, пока светло, нет ли где жилья, возвратился. Галопом подъехал к князю.

– Ничего, княже! По пути ни хаты, ни землянки. И с чего это дорога так разъезжена, коли вокруг и не живёт никто? Кто ж тут ездит?

Александр усмехнулся:

– Татары ездят, Митрофанко, по сёлам дальним тащат, что ещё не утащено. И наши из дальних сёл дань возят. Сейчас уж мало кто куда поедет: урожай давно собран – отдавать больше нечего…

И оборачиваясь к поспевающим следом дружинникам, возвысил голос:

– Ничего вкруг нет, други мои. Придётся вновь костры палить да шатры ставить. Ночью ехать не стоит. С пути собьёмся, потом дольше дорогу искать будем… Да и устал я…

Митрофан и другие, нагнавшие его дружинники, с тревогой заглядывали в лицо князю. Но он себя не выдал: спокойно соскочил с седла и первым вытащил из притороченной к седлу сумки топор.

– Чего встали-то? Стемнеет вот-вот. Идём ветки рубить.

Вскоре на прогалине меж невысоких сосен жарко разгорелся костёр. Пламя, треща, поедало сухие смолистые ветви.

Дружинники устанавливали поближе к огню три походных шатра.

Двое воинов сложили очаг, установили треножник, чтобы приготовить ужин. К счастью, ни снега, ни дождя на этот раз не было – небо оставалось ясно. Сквозь синеву проступил изгиб месяца, сделалось светлее.

Один из молодых дружинников, вбивая в землю колья для шатра, потихоньку напевал:

Александр сидел у костра, закутавшись в плащ. Услыхав песню, обернулся:

– Иван! А ты откуда эту песню-то знаешь?

Парень, продолжая возиться с шатром, ответил:

– Во Пскове у нас пели. Я ж псковский. У нас терема и по сей день хороши.

Князь улыбнулся:

– А я думал, песня та новгородская.

Подошедший Митрофан возразил:

– Песни во многих городах сходны, княже. Распевы различны, а словам-то как не быть похожими? Терема новгородские, почитай, не хуже будут псковских. А в Переславле разве плохи палаты княжьи да боярские? А во Владимире? Везде, где их татары дотла не пожгли, только гляди да любуйся.

А и где пожгли, во многих местах уж новые сладили. Не любим мы, русские, чтоб кругом головешки валялись. Нас жгут, а мы, что тот феникс, из пепла встаём. И города наши встают, и храмы. И всегда так будет!

Александр, сидя возле разгоравшегося всё ярче костра, продолжал кутаться в плащ, стараясь не выдать себя и не показать своим дружинникам, что его бьёт озноб. Выдавали князя лишь слегка подрагивающие губы.

Дружинники закончили ставить шатры и продолжали готовить немудрёный ужин – всё в том же походном чане, привешенном на треножнике. В чане варили похлёбку, покуда двое воинов разогревали над огнём ломтики начинающего черстветь хлеба.

Один из дружинников подошёл к Александру, держа в руке окутанную паром миску, из которой торчал черенок деревянной ложки. Осторожно окликнул:

– Княже! Слышь, откушай, покуда не остыло. Вот я и хлебушка разогрел. Поешь.

Александр обернулся, через силу улыбаясь:

– И то, поесть, что ли? Надобно бы согреться.

– Холодно? – всё с тем же оттенком тревоги, с которым последнее время воины следили за князем, спросил дружинник.

– Зябко, – делано равнодушным тоном отвечал князь. – По такой погоде, покуда домой доберёмся, как бы всем не занеможить.

Он принял из рук воина миску, взял хлеб. Сотворив крестное знамение, прочитал молитву, затем медленно, не без труда начал есть.

Неподалёку паслись привязанные к колышкам кони. Слышно было, как они хрустят стеблями пожухлой, примятой к земле травы. Где-то подала голос птица, судя по всему, уже ночная.

Из темноты, постепенно приближаясь, прорисовывались две фигуры. И тотчас раздались оклики караульных:

– Кто такие?

– Что надобно?

Всмотревшись, Александр различил двух мужиков, в кафтанах с поднятыми воротами, в войлочных шапках-колпаках. Они несмело переминались с ноги на ногу, глядя исподлобья на подошедших к ним дружинников.

– Крестьяне мы тутошние, – произнёс наконец старший.

– Какие такие тутошние? – негодующе воскликнуд присоединившийся к караульным Митрофан. – Нет же во всей округе жилья. Мы всё обсматривали. Откуда ж вы взялись?

Другой крестьянин, помоложе, постарался растолковать:

– Так мы ж… это… Мы за лесочком вон этим, в землянках живём. Деревня там у нас была, её татары давно уж пожгли. А мы остались. Податься-то некуда. Вот землянок нарыли.

Старший вновь подал голос:

– А что, правду у нас говорят, будто с вами сам князь Александр Ярославич едет? Невский?

– Правду, – возвысил голос Александр. – А что? Зачем я вам надобен?

Мужики то ли изумлённо, то ли испуганно смотрели на князя. Потом боязливо подступили ближе и, стащив с голов свои колпаки, принялись кланяться:

– Светлый князь, не гневайся!

– Что прийти посмели, не серчай!

Александр в недоумении пожал плечами:

– Пока не на что серчать. Сказали б, что вам нужно, для чего на ночь глядя непременно князь потребовался? Обидел кто?

Старший крестьянин, воодушевившись таким спокойным началом, воскликнул:

– Так эти ж – мудрячинские… они вот и обидели!

– Кто такие мудрячинские? – нахмурился Александр Ярославич. – Толком сказать можете или как?

Младший начинал, торопясь, рассказывать:

– Две деревни тут у нас, недалече. Обе по землянкам селятся, домов не осталось. Мы, значит, из деревни Луковино, а подалее ещё Мудрячино есть. А поле-то ячменное у нас на две деревни одно.

Крестьянин, смутившись под пристальным взглядом князя, запнулся и умолк. Александр вздохнул:

– И что ж замолчал? Не клещами ведь тяну, добром спрашиваю. Чего ж молчите? Про поле я понял. Но пришли-то вы с чем?

И тут оба мужика будто по команде, плюхнулись перед князем на колени.

– Не гневайся, княже! Рассуди!

– В чём? – Кажется, Александр и вправду начинал гневаться.

– Да с мудрячинскими рассуди нас! – привставая с колен, воскликнул старший. – Вишь, собрали мы урожай. Татары приехали, ясак свой забрали. Уехали. А тут мы вдруг да узнаём, что с Мудрячина они вдвое меньше нашего взяли! Дескать, взяли девку одну в полон в свой да мальчонок двоих увели. Те, мудрячинские-то, было противились, но после сами ж с ними сторговались.

– Сами детей и девицу им отдали? – ещё больше хмурясь, спросил князь.

Мужики дружно закивали. Младший подхватил:

– Ну да! Вот хлеб свой и сберегли! А нам как быть?! У нас девок на выданье нынче нет, мальцов тоже. Откупиться нечем. А хлеб-то есть и нам надобно! Татары ж мало оставляют! Мы к мудрячинским мужиков послали, чтоб, значит, оне нам часть доли нашей вернули – их-то ясак меньше вышел! Так не дали ничего, а посланных палками отлупили!

Старший вновь встрял в рассказ:

– Ну, стало быть, мы, луковинские, в обиде стали на мудрячинских. И тут слух прошёл, что ты из Орды через наши места едешь, великий князь, государь Александр Ярославич. Ну, мы и решили тебя попросить… Повели мудрячинцам с нами хлебом поделиться! Кто ж виноват, что нам в полон отдать уже некого…

Младший добавил:

– А мы соседям пригрозили: не поделитесь, так мы вам на другое лето ваш урожай пожжём! Во как!

Александр отставил в сторону миску, из которой до того ел, поднял на крестьян тяжёлый взгляд, от которого те невольно отстранились, продолжая стоять на коленях.

– Как же вы им сожжёте урожай? – медленно спросил Александр. – Если у вас поле одно? А?

Старший крестьянин пояснил:

– Поле-то, княже, одно, да по нему межа проложена. Половина ихняя, половина, значит, наша.

Дружинники князя, столпившись вокруг, молча слушали. Лица большинства были так же мрачны, как и лицо Александра.

– А если, – столь же медленно продолжал князь, – вы, к примеру, соседям поле подожжёте, а ветер вдруг да в вашу сторону подует? И тот урожай погорит, и этот. И тогда что? Ну, отвечайте!

Оба крестьянина смущённо молчали, потерянно переглядываясь.

– Соседей ваших я ни осудить не могу, ни уж тем более одобрить, – продолжал Александр. – Бог им судья за то, что они детей своих на хлеб обменяли. Может, и правда, посчитали, что им без этого зиму не пережить – год был тяжёлый, урожай скудный. Но только раз уж они такой безбожной ценой от татар откупились, то вам ничего не должны! Поле у вас общее, беда – тоже общая. Как у нас у всех, у всей Руси великой. И по беде межу не проведёшь – всё равно на всех одна останется! В одной нужде живём, одну напасть делим. А вы? У соседей оторвать норовите, а если не оторвётся – хлеб им спалить! Пускай хоть и ваш погорит, лишь бы их без хлеба оставить? Да вы кресты-то носите али как?!

Оба мужика поспешно запустили руки за воротники, вытаскивая шнурки с нательными крестами, и затрясли ими, испуганно вытаращив глаза.

– Мы… Княже… да как же?! – шептал старший. – Как же без креста-то?

– А без любви как?! – Александр встал, нависая громадой своего роста над испуганными селянами. – Как вы живёте, а?! Вся Русь-матушка ныне стонет под игом вражьим, слезами пополам с кровью обливается… Обездолены мы, ограблены, унижены и вынуждены это терпеть. Я, князь великий, шведов да немцев в прах разбивший, на поклон в Орду езжу! Зачем?! Для русских людей милость выпрашивать да веру нашу православную от поругания отстаивать! Не ради ж себя – что мне, в бою погибнуть бы не хотелось?! Тут и слава, и честь, и Царство Небесное – ведь честно голову-то сложил бы! Нет, кланяюсь хану, как те дети, коих в рабство их же родители продали… А вы таких же русских людей, обездоленных и ограбленных, ненавидите… А они вас! Что ж это?! Что?! Неужто не понять всем вам: будем розны, будем жить, друг друга не любя, хлеб друг у друга отбирая, не видать нам свободы, не видать избавления! Божья кара так на нас и будет…

Крестьяне, дрожа, крестились, расширенными глазами снизу вверх глядя на князя.

– Помилуй, великий княже! – прошептал младший.

– По неразумению поступили! – подхватил старший. Бес попутал!

– Бес тех одолевает, кто ему покоряется! – Александр провёл рукой по лицу, с трудом успокаиваясь. – Возьмите вот – у тех же татар на хлеб сменяете.

Он снял с мизинца золотое кольцо и сунул одному из крестьян.

– А этот отдать не могу! – князь тронул перстень Менгу-Тимура, их у него было всего два. – Ханский подарок. Узнает хан, на всю Русь из-за меня разобидится. И ступайте себе.

Крестьяне поспешно поднялись с колен, спотыкаясь, едва ли не бегом удалились. Но, отойдя на порядочное расстояние, младший остановился и обернулся. Робко проговорил:

– Свет Александр Ярославич! Почто ж ты будешь в шатре-то ночевать? У нас заночевал бы! В землянках мы очаги сладили, тепло… Может, к нам поедешь?

– Да! – подхватил старший.

– Благодарствуйте! – Александр слегка наклонил голову и, опустившись на седло, с которого вскочил, взялся за остатки остывшей похлёбки. – У нас вон костры, нам тоже тепло. Идите, идите! И помиритесь с соседями.

Провожая ходоков глазами, Митрофан покачал головой:

– Так вот и живём: поганые у Руси на хребте сидят, а мы промеж собой грызёмся…

– То-то и оно! – глухо ответил князь. – Как пришли татары, князья объединиться не пожелали, друг друга поддержать – порознь сгинули. Селяне хлеба поделить не могут, хоть уж и делить-то нечего! Гляжу вот и думаю: не такие ведь мы! Не такие! Были б такими, уж ничего бы от Руси не осталось… Умеем ведь и любить, и помогать друг другу, и жертвовать… С чего ж вдруг откуда-то злоба лютая всплывает?! А, Митрофанушко?!

Митрофан невесело усмехнулся:

– А то ты, княже, позабыл, что обычно плавает-то? А что плавает, то всегда и виднее…

Между шатрами проносится всадник. Летит, минуя стражу, которая его не задерживает, лишь недоуменно смотрит вслед. Следом за ним несутся ещё двое – Сава и Эрих. Они преследуют беглеца. Их тоже не останавливают.

Беглец, одетый по-татарски, изо всех сил погонял коня, но преследователи не отставали. Однако сильно сократить расстояние им тоже не удавалось. Русский и немец обменялись взглядами, и Сава отцепил от седла аркан. Раскрутив над головой, бросил, и петля прочно захлестнула туловище беглеца. С коротким криком тот вылетел из седла и покатился по земле.

Покуда преследователи не подскакали ближе, татарин, привстав, вытащил нож и пытался перерезать верёвку, которую Сава натягивал всё туже.

Эрих на скаку ударил пленника кнутом по руке, тот с воплем выронил нож, но вновь за ним потянулся.

Немец осадил коня, соскочил с седла и, бросившись к татарину, прижал его к земле.

– Что вам надо? – визжал тот. – Что вам надо, русские?! Я ничего не знаю! Я не лекарь и не знахарь!

– А я не русский! – ответил Эрих. – Однако по-русски говорю. Вот и по-татарски тоже, ты же меня понимаешь… И ты не лекарь, но умеешь готовить снадобья и знаешь свойства трав. Это я не от одного человека слышал. И слышал, что несколько дней назад один из живущих в Орде приезжих купил у тебя яд. Кто купил?

Пленник попытался вырваться, но тут же понял, что это бесполезно.

– Я не яд продавал! – завопил он. – Это было средство от лошадиной болезни. Чтоб у лошади шкура под седлом не стиралась…

– Врёшь! – крикнул Сава. – Лошадиную мазь умеет готовить здесь каждый пятый, и она недорого стоит. А тебе дали золотую гривну, что сейчас видна у тебя на шее. Кто дал?

Сава тоже уже спешился, однако аркан из рук не выпускал и натягивал с прежней силой.

– Я не знаю человека, что дал мне ту гривну! – скрипел зубами татарин. – Да, он приезжий. То ли из латинян, то ли из Литвы… Сейчас его уже здесь нет, он уехал. Для чего ему нужно было моё зелье, почём мне знать?

– Что это было такое? – резко спросил Сава, положив руку на рукоять меча. – Что это за яд и как он действует? Говори или…

– Для чего вам это знать?! – Грозные лица русского и немца не сулили пленнику ничего хорошего, и он всё сильнее терялся. – Для чего вы вообще здесь?! Никого из ваших я не травил!

– Ты не травил?! – вскричал Эрих. – Так ты, выходит, продаёшь не лошадиную мазь?! Зачем яд был нужен тому приезжему? Ну?! Кого он хотел убить?!

Кинжал немца оказался возле самого горла татарина, над той самой золотой гривной. Раскосые глаза знахаря сделались почти круглыми.

– Он отравил своего же слугу… Кажется, тот доносил на него папским послам. Этот латинянин хотел поссорить их с великим ханом. Он в сговоре с кем-то из мулюков… Слуга умер через час после того, как выпил вина…

– Через час? – переспросил Сава, переглядываясь с Эрихом, – Значит, почти сразу умер?

– Да! Это – проверенный яд.

– А другого у тебя нет? – Эрих не отнимал ножа от горла пленника. – Такого, чтобы подействовал через несколько дней? Говори!

– Такого нет, – хрипел татарин. – Такой вообще трудно достать.

– Но можно? Говори, у кого? – наседал Сава.

– Вы расскажете, и меня убьют… – выдохнул пленник.

– Нам нет нужды никому рассказывать об этом, – усмехнулся Эрих фон Раут. – Даже наоборот. А если ты нам не скажешь, кто может сделать и продать медленный яд, я убью тебя сейчас же. Можешь поверить.

– Верю… Китаец Гау. Один из лекарей в войске хана. Мне говорили, что медленный яд может составить он. Из-за этого его не допускают к великому хану… Но, может быть, это и неправда! Но никого другого я не знаю. Клянусь!

Немец убрал кинжал в ножны, медленно встал.

– Сава, сними с него аркан. Можешь идти, отравитель. И не бойся: мы никому не скажем, что ты рассказал нам о китайце.

– Караульные видели, как вы за мной гнались! – Татарин сидел, втянув голову в плечи, не спеша вставать. – Они донесут, и меня заподозрят. За вами здесь следят…

– Мы это знаем, – резко бросил Сава. – А если боишься… Что ж! Мы тебя не догнали!

Вскоре те же караульные, почти не сдерживая смеха, смотрели, как татарин на своей лохматой лошадке мчится назад, всё так же преследуемый русским и немцем. На этот раз ему удалось оторваться от преследователей довольно далеко, и вот уже он пропадает между шатрами, среди разносимых ветром клочьев дыма многочисленных костров.

– Ушёл окаянный! – сплюнул Сава, осаживая коня возле караульных. – Эй, что смотрите? Это мы. Мы тут недавно проезжали.

– Видим, видим! – усмехнулся старший в карауле. – Что вам сделал этот человек? Он всего-то приставлен кормить лошадей.

– Вот именно! – с яростью бросил Эрих. – И моя лошадь с утра хромала! Говорят, он поит коней каким-то поганым зельем… Это ему так не пройдёт! Да, мы чужестранцы, но нас принимает сам великий хан. Мы в гостях у него, поэтому травить наших коней никому не дозволено…

– Может, конь просто сбил ногу или между копытом и подковой попал камешек? – предположил второй караульный. – Да, про Касыма поговаривают, что он иной раз сводит счёт с некоторыми воинами – притравливает их лошадей. Но этого так никто и не доказал, не то ему уже отрубили бы голову. И вам никто не позволял нападать на татар!

– Если я узнаю точно, что мой конь хромал не просто так, то пожалуюсь хану – и голову этого мошенника насадят на кол! – пообещал фон Раут и вместе с Савой неспешно проехал мимо караульных.

Один из них посмотрел вслед исчезающим в темноте всадникам и задумчиво произнёс:

– Я знаю этого русского: он был в Орде с князем Искендером. Для чего же вернулся вместе с латинянином? Чего они хотят?

Второй караульный пожал плечами:

– Я бы на месте великого хана убил их обоих. Они что-то вынюхивают, на кого-то шпионят. Для чего они нам здесь?

Старший караула неспешно обернулся к говорившему:

– И давно ты хочешь быть на месте великого хана, Акмаль?

Тот сразу съёжился:

– Ты меня неверно понял, Теймур!

– Надеюсь…

Между тем Сава и Эрих добрались до небольшого походного шатра и вскоре уже сидели на своих сёдлах, возле пылающего очажка. Сава разломил лепёшку и протянул кусок товарищу. Тот кивнул в знак благодарности.

Оба степенно жевали хлеб, задумчиво глядя на огонь.

– Ну, и где мы станем искать этого китайца Гау? – сердито спросил Сава. – Если он – войсковой лекарь, то, может быть, и не здесь, а в любом из татарских становищ, а их тут…

– Но если он действительно торгует отравой, то его знают, – возразил Эрих. – Мой соглядатай Карим-мурза точно знает, где его искать. Только он может и не сказать. Мне не сказать. А своему хазарскому приятелю точно донесёт, что мы ищем китайца.

– Время не терпит, Эрих! – воскликнул Сава. – Если ты прав и князь отравлен, то каждый день, каждый час отнимает надежду!

– В том-то и дело!.. – опустив голову, Эрих задумался, потом налил себе и товарищу кумыса из кожаной фляги. – Что это мы хлеб всухую едим. Глотни-ка.

– Да не могу я этим их кумысом давиться! – скривился Сава, однако отхлебнул напиток. – Кабы всё же понять, кому спонадобилось убивать Александра? Всё же, как ты думаешь? Папе римскому? Или Менгу-Тимуру?

Эрих пожал плечами:

– Не пойму. Ни тому, ни другому вроде бы невыгодно. Хан знает, что только при Александре на Руси спокойно будет, и дань будет идти, и войн не начнётся между князьями. А папа римский боится войны с татарами и вряд ли хочет, чтобы совсем ослабела Русь. Тогда полчища татарские в два счёта дойдут до Рима. Только Русь их и сдерживает.

– Так кто же? – нахмурив брови, прошептал Сава.

– А сам как думаешь? – Эрих допил кумыс и налил себе ещё. – Кто хотел бы, чтобы ослабела и погибла Русь, а вслед за ней и Европа? Кому ненавистны все христиане, как бы они ни молились?

– Хазары? – В голосе Савы слышалась ненависть.

– А кто же ещё?

– Тогда, может, надо бы изловить этого проклятого волхва, Манасию или как там его? И узнать от него, чем он отравил князя?

Немец покачал головой:

– Он слишком хитёр. Едва ли попадётся. А если спросим открыто, станет божиться, что ни о чём таком и не слыхивал!

– Даже божиться? – с отвращением переспросил Сава.

– А ты как думал? По иудейской вере можно давать какие угодно ложные клятвы, если имеешь дело с иноверцем.

Сава сморщился:

– Но этак ведь можно и самому Господу Богу соврать!

– А они ему и врут! – кивнул Эрих. – Читал Ветхий Завет? Только и торгуются с Богом, только и выкручиваются перед Ним! Он ведь для них тоже иноверец…

– Кто?! – вытаращил глаза Сава.

– Кто-кто? Бог. Он же в любом случае не иудей. Они считают себя правыми перед целым миром, а целый мир перед ними виноватым. Потому и ненавидят всех нас, и стравливают между собой.

– А мы, как дураки, и стравливаемся! – подхватил Сава. – И прём брат на брата! Что там мы с тобой, русские с немцами… Вот наши князья, и те, бывает, точно псы дерутся!

– Наши бароны и герцоги не лучше! – вздохнул Эрих. – Все хороши… Кстати, о них. Завтра наведаюсь в шатёр папского посольства. Они знают, что я – православный, но по старой памяти не чураются меня. Возможно, кто-то из них что-нибудь знает и проболтается. Слушай, Сава, ложись да поспи – утром рано вставать.

– А ты?

– Я потом. Лучше, если один из нас спать не будет.

Сава улёгся, положив голову на то же седло, прикрылся плащом.

– А где ты шатёр добыл? – уже начиная дремать, спросил он друга.

Эрих засмеялся:

– У татар за деньги всё добыть можно. Я не иудей, но торговаться тоже умею. Не под открытым же небом ночевать… А у Карима-мурзы во сне и прирезать могут… Спи.

Пять человек трапезничали за одним столом. Двое из них были в облачении католических прелатов, трое – в обычном европейском платье. Кроме хлеба, рыбы и фруктов, на столе красовался кувшин вина. У европейцев явно не возникало желания запивать трапезу кумысом.

– И что же ты, отец Дамиан, собираешься писать в отчёте его святейшеству? – спросил один из прелатов другого, отправляя в рот кусок рыбы и запивая глотком вина из объёмистого кубка.

Тот, к кому был обращён вопрос, не торопясь, допил свой кубок и, поставив его на стол, старательно вытер пот со своей тонзуры, внушительно увеличенной лысиной лба.

– Ну, пока мы доберёмся до его святейшества, я уж точно что-нибудь да напишу, – вздохнул глава папского посольства. – Конечно, едва ли нынешнюю поездку можно считать такой уж успешной: мы так и не добились от великого хана твёрдого обещания, что его подданные не посягнут более на наши границы.

– Мне кажется, – заметил один из послов, одетых в мирское, – что великий хан и не смог бы дать такого обещания. В Орде нет того единства, что было некогда при Чингисхане. Да и Батый умел усмирять их норов.

– И хан Сартак умел! – вмешался второй прелат, вновь протягивая руку к блюду с рыбой. – Тот ещё и покруче Батыя был. Да вот совсем ещё не старым умер, неведомо от чего.

– Очень даже ведомо! – фыркнул отец Дамиан. – Ханы стремятся каждый к наибольшему могуществу, поэтому строят друг другу козни и ущемляют друг другу власть… А Сартак дал им повод себя невзлюбить. Взял и принял христианство. И добро бы, наше. Так нет – ему понадобилось лезть в византийскую веру!

– Ну, это всё же – слухи, в которых можно сомневаться! – заметил второй прелат. – Хотя, скорее всего, хана и впрямь отравили.

– А что тут удивительного? – пожал плечами ещё один из послов. – Татары по-прежнему совершают набеги – на Булгар, на Гардарику, да на всех, кого ни возьми… Но теперь у татар тоже есть города, есть государство. А это уже подобие стабильности. А для дикарей стабильность губительна: они сразу начинают впадать в лень, упиваться роскошью, и им уже не так нужен могучий предводитель, за которым они катятся лавиной, сокрушая страны, пленяя большие народы.

– Твои слова, Антонио, доказывают, что русские не дикари, как бы нам ни хотелось думать по-другому! – Старший прелат подлил себе вина и протянул руку к блюду с фруктами. – Потому что им стабильность, напротив, полезна – вон как воспрянула Гардарика при великом князя Александре!

– Он добился для неё если не прочного мира, то прочной надежды на долгий мир, – вновь вступил в разговор второй прелат. – И русские мигом этим воспользовались! В краткие сроки отстраивают разрушенные города, снова налаживают свои торговые связи. Конечно, они не дикари, какое там! С дикарями нам было бы проще. И договориться, и…

– И обманывать их! – прозвучал у входа в шатёр насмешливый голос (как и все собравшиеся, пришедший говорил по-итальянски). – А я думал, посольство его святейшества уже покинуло пределы Орды. А вы ещё здесь!

Улыбаясь, как ни в чём не бывало, в шатёр вошёл Эрих фон Раут.

– Мы ещё не закончили здесь своих дел! – Старший прелат повернулся к вошедшему. – А вот ты для чего вернулся, византиец? И как мне говорили, ещё и гонялся вчера за лошадиным лекарем, уверяя, будто тот отравил твоего коня!

Немец засмеялся:

– Этот лошадиный лекарь составляет и продаёт яды! Думаю, ты знаешь об этом, отец Дамиан. Мне нужно было разобраться с этим негодяем. Но я его не убил, значит, не нанёс урона хану и его людям. Хотя не очень понимаю, на что им нужен отравитель! А вернулись мы с моим другом потому, что и у меня, и у него здесь остались незаконченные дела. Это никому ведь не запрещено, верно?

Один из послов радушно пригласил фон Раута:

– Садись, отужинай с нами, византиец. Сегодня у нас хорошее вино, и, поверь, оно не отравлено. Мы все его пьём.

– Спасибо. – Эрих с готовностью уселся на лавку и взял протянутый ему кубок. – О! Мальвазия. Сто лет её не пил! Кстати, никакой я не византиец, хоть и состою на службе у императора.

– Мне это известно, – кивнул отец Дамиан. – Ты был рыцарем Ливонского ордена, но потом сменил веру.

Эрих резко обернулся к прелату:

– Веры я не менял! Я так же верую во Святую Троицу и в Воскресение Господа нашего Иисуса Христа. Я лишь отошёл от католической церкви. Но на то у меня были причины. Скажи лучше, отец Дамиан: удалось ли папскому посольству заключить с ханом договор, ради которого вы сюда приехали?

– Ты слишком много знаешь! – с неудовольствием воскликнул младший прелат. – Да, мы приехали ради договора, но у хана пока нет времени толком с нами поговорить! Это твой друг князь Александр не так уж долго пробыл в Орде, а успел и отобедать, и отужинать с великим ханом, и добиться от него новых привилегий для Гардарики!

– И это беспокоит его святейшество? – прямо спросил Эрих.

Отец Дамиан упреждающе поднял руку, не давая ответить своему младшему товарищу, и ответил сам:

– Его святейшество Урбан Четвёртый лишь второй год занимает Святой престол. Его пока куда больше беспокоят дела внутри церкви, чем внешние проблемы. Нет, он не против сильной власти русского князя: нам тоже так спокойнее… Во всяком случае, сейчас. А что?

– Да нет, ничего особенного. Хорошее вино! Собственно, я и навестил вас, господа послы, чтобы засвидетельствовать моё почтение, потому что раньше не успел, да отведать вина, которое у тебя, отец Дамиан, всегда не хуже, чем на Кипре или в самом Константинополе. Здравия вам всем!

Вскоре он вышел, провожаемый недоуменными и подозрительными взглядами папских послов.

Сава поджидал друга у входа в их крошечный шатёр.

– Куда ж ты запропастился, немчура православная? Я уж начал бояться за тебя!

– Пил вино с папскими послами! – ответил Эрих, слегка отстраняя друга и входя в шатёр. – Как я и думал, они уже знают, что мы вчера гонялись за лошадиным лекарем… Приставали с расспросами, для чего нам это понадобилось. Я сказал, что хотел наказать отравителя. Отравителя лошадей!

– И чего ты добился? – недоумевал Сава, входя вслед за фон Раутом в шатёр и усаживаясь на седло. – Неужто думал, что эти лисицы, если они что-то знают, возьмут и расскажут тебе?

– Что ты! Конечно, нет. Мне просто нужно было посмотреть, как они это примут. Самый большой хитрец, когда его вдруг на чём-то ловят или, наоборот, он думает, что могли поймать, да не поймали, обязательно так или иначе себя выдаёт.

Сава пристально посмотрел на друга:

– Иногда мне кажется, что ты такой же хитрый, как и они!

– Я ещё хитрее. А что? Православная вера не запрещает этого.

– При чём тут наша с тобой вера, Эрих? Я удивляюсь, что ты вот такой честный, прямой, как лезвие меча, а хитрости в тебе не меньше, чем в папских проповедниках… Прости, коли обидел.

– Ничуть. Что до послов, то с них нам спрашивать нечего. Это не они.

– Уверен?

– Как в том, что на двух руках у меня десять пальцев. И папе Урбану, занявшему престол недавно, и его посланцам, ныне не до того, чтобы сплести такую интригу. Правда, за невинность его святейшества я всё же не поручусь, но послы вряд ли причастны к заговору. Они считают, что сильная власть в Гардарике им на руку.

Сава не понял:

– В чём? Как ты сказал? Гарада…

– Гардарика. Так в Европе называют Русь. Означает «страна городов».

– Хорошо означает! – усмехнулся Сава. – Больше половины городов в руинах: какие татары пожгли, какие псы… то есть… господа рыцари разрушили! Слушай, Эрих, я вот думаю: ты ведь рыцарь?

– Конечно. В двенадцатом поколении.

– Вот! Я и думаю: а отчего не все рыцари такие, как ты?

– Это ты у них спроси. А по мне, так…

Внезапно немец умолк, вслушиваясь.

Во время их разговора снаружи было тихо. Как вдруг тишину нарушил сперва неясный шум, потом какая-то беготня и возгласы.

Кто-то недовольным голосом спрашивает по-татарски:

– Кто ещё разгалделся? Ночь уже…

Но другой голос, весёлый и оживлённый, ответил:

– Да ты посмотри! Из южных сёл дань привезли!

– И что? Мы что, обоза не видали? Чего орать-то?

– Так ведь там только половина дани житом и скотом. У них не хватало всего этого, и численники с обозом двадцать с лишним русских девушек привели! У ханов женщин много! Может, в этот раз хоть что-то нам, воинам, достанется?

Галдёж усиливался.

Сава встал, распахнул полу шатра и вышел.

Мимо шатров двигался довольно большой обоз с русской данью – несколько гружёных телег. За обозом подростки-татарчата гнали коз, а дальше шли, уныло потупив головы, два десятка русских девушек, закутанных в какие-то лохмотья. Многие из них плакали. Позади скакали двое воинов-татар.

Одна из девушек, споткнувшись, упала на колени, и воин, подъехав, слегка кольнул её в ногу копьём. Девушка, ахнув, с трудом поднялась. Из-под порванного подола сарафана показалась тонкая струйка крови.

В какой-то момент Сава потерял самообладание. Он сделал шаг назад, под полог шатра, при тусклом свете лучины нашёл свой меч и вновь бросился наружу. Но не успел и до половины обнажить лезвие, как перед ним вырос Эрих.

– Ты что?! Другого способа героически сложить голову тебе никак не найти?

Сава и сам уже понимал, что поступил глупо, но в ожесточении бросил:

– Стыдно смотреть и ничего не сделать!

Тот же татарин между тем вновь погрозил копьём той же девушке, которая хромала и стала отставать от остальных.

Эрих решительно подошёл к татарину и с такой силой дёрнул его за стремя, что тот едва не полетел с седла.

– Э-э-э-й, ты что делаешь?! – зарычал он, видя, что перед ним европеец, и не решаясь сразу кинуться на него.

– Это ты что делаешь, собака?! – вскричал фон Раут. – Ты портишь ханскую дань! Как смеешь трогать присланных для хана женщин?

– Я только уколол её! – Смущённый таким напором, оправдывался воин.

– От твоего грязного копья у неё может начаться заражение. А она молодая и красивая, и её может захотеть кто-то из мулюков, а может быть, и сам хан… Если тебе хочется кому-то сделать больно, бей плетью своего коня, купи и зарежь барана, но чужого добра не трогай!

– Нечего учить меня, латинянин! – угрюмо огрызнулся татарин, но оставил девушку в покое.

Обоз удалялся, сопровождаемый толпой татарчат, шутки ради шугающих коз и кидающих комья земли в пленниц.

Друзья возвратились в шатёр. Сава подкинул дров в маленький очаг, пламя, уже почти угасшее, вспыхнуло ярче – в шатре стало светлее.

– Хорошо ты его! – усаживаясь на прежнее место возле входа, одобрил Сава. – И вроде прав перед ним оказался.

– На самом деле они – трусы! – зло бросил фон Раут. – Они побеждают только своей несметной массой. Слыхал от кого-то, что и у них бывают богатыри, что один на один на бой выходят, да только тогда, когда уверены, что противник во много раз слабее…

– С Александром ни один бы не вышел! – угрюмо фыркнул Сава.

– С тобой или со мной тоже едва ли! – сказал Эрих. – Обычно мужчины умеют друг друга оценивать…

Сава неожиданно спросил:

– Эрих, а ты почто не женился до сих пор?

Тот слегка растерялся, потом ответил:

– Как тебе сказать, друг… Некогда было. И девушки хорошей до сей поры не нашёл. Знаю, что надо. Через год мне сорок сравняется, а у меня ещё детей нет. Слушай! У тебя ведь дочь есть?

– Две! – улыбнулся русский. – И сыновей четверо. Старший и сам уж женился.

– А старшей дочери сколько?

– Восемнадцать. Поскорей бы сосватали, не то ведь почти перестарка…

– За меня её отдашь?

Сава слегка опешил, но понял, что друг не шутит, и с сомнением пожал плечами:

– Ольгу-то? Да ты ж её никогда и не видал!

– И что с того? Она уродина, что ли?

Сава так и подскочил:

– Как это уродина?! Все говорят, что красивая!

– Так отдай.

– Но… Ты же – рыцарь. А я из простых.

Эрих рассмеялся, обнимая Саву за плечи:

– Я видел тебя в бою. Ты – великий воин, значит, тоже рыцарь. И ты – мой друг. Что же, я дружить с тобой могу, а на твоей дочери не могу жениться? Скажи уж, что не хочешь отдавать за немца!

Сава ответил смехом на смех товарища:

– Что же я, дружить с немцем могу, а дочь за него выдать не могу? Ты – православный, а остальное уж не важно. Погоди – вернёмся, и засылай сватов. Дал бы только Бог князю нашему на свадьбе быть!

– Дай Бог! – подхватил Эрих.

– Слушай! – спросил вдруг Сава. – А ты никогда не рассказывал, как православным стал-то… Это после того, как князь Александр отца твоего спас?

– Позже, – качнул головой Эрих. – Не так это было просто. Но сомневаться в католической церкви я стал ещё раньше. А главное – в непогрешимости его святейшества. Ну что, друже? Ночь не кончилась, а нас уж разбудили. Давай теперь наоборот: я немного посплю, а ты покараулишь.

– Согласен.

И Сава добавил ещё дров в крохотный очажок.

Утром, наступившим вслед за той самой ночью, которую Сава и Эрих проводили в своём шатре, князь Александр и его дружина подъехали к маленькой деревянной церковке. Александр увидел её с холма и понял, что она, скорее всего, разорена. Однако ему захотелось войти в неё, и он махнул рукой дружинникам, велев спускаться с холма следом за ним.

Оказавшись у порога церкви, все путники перекрестились, но вошёл, низко пригнувшись, только князь. Чудом уцелевшая среди разорённого и покинутого села церквушка была мала и пуста. Образа в иконостасе потемнели.

Подойдя ближе, Александр стал прикладываться к обездоленным иконам, шепча молитву. Потом медленно опустился прямо на пол, обхватив руками голову. У него вырвался то ли вздох, то ли стон:

– Господи! Что ж это такое?! Храмы Твои не должны быть пусты и разорены… Доколе ж всё это длиться будет, а мы терпеть? Доколе, Господи?!

Он поднял голову, в глазах стояли слёзы. И вдруг князь увидел: только что тёмный, едва различимый на доске образ Богородицы просветлел. Словно совсем недавно написанный, он сиял свежими яркими красками. Огромные глаза Божией Матери были полны слезами, как и его глаза, но отчего-то не скорбью, а надеждой исполнено прекрасное иконное лицо.

Александр вдруг услышал звучащий ниоткуда, негромкий женский голос:

– Храм не пуст, раз ты в него вошёл! И Русь не опустеет, покуда есть кому за неё молиться и кому за неё сражаться… Ты просил заступиться за неё перед Господом. Но Он и так её не оставит. Русь – Мой дом, Моя обитель. Какой же добрый сын отдаст на вечное поругание дом своей матери? Не плачь, князь – не напрасна твоя молитва и твоя жертва! Как не напрасен пепел городов русских и гибель воина Евпатия… Любовь не бывает напрасной, Александр!

Потрясённый князь, понимая, Кто говорил с ним, рванулся, чтобы подняться, но замертво рухнул на пол.

Сквозь окружившую его темноту раздавались голоса дружинников:

– Князь, а князь!

– Други, сюда! Что с князем-то!

– Княже, ты что?! Очнись!

Он пришёл в себя и увидел, что сидит, прислонившись к стене церковки, укрытый плащом. Дружинники сгрудились вокруг него, испуганно заглядывая ему в лицо.

– Княже! Ты как?

– Всё хорошо… Что-то со мной поделалось. Лик Богородицин, видали, как светится?

Все смущённо переглядывались:

– Ничего там не светится, княже! Темно всё…

Он закрыл глаза. Прошептал:

– Не напрасен пепел городов русских и гибель воина Евпатия… Любовь не бывает напрасной! Не бывает…

Этот день выдался хоть и осенний, но не ветреный и ясный. Светило солнце.

Когда же путники подъехали к небольшому селу, тоже разорённому, но живому, окутанному стелющимися над кровлями дымами, опустился такой же ясный, погожий вечер.

Князь, постучав в ближайшую дверь, вошёл и увидал, как солнечный свет льётся в небольшое окошко, насквозь пронизывая косыми вечерними лучами просторную горницу.

Александр прищурил глаза от яркого света. Он увидел, что горница почти пуста: лежанка, покрытая шерстяным одеялом, несколько лавок, в углу ветхий сундук. А посреди горницы, подвешенная к поперечной балке, качалась добротная люлька с обрамляющими её белоснежными занавесочками. Перед люлькой на лавке сидела женщина. На ней был чистый сарафан, голова повязана платком в горошек. Мерно качая люльку, женщина пела, негромко и монотонно, как всегда поют на Руси, укачивая младенцев:

И вновь повторяла те же слова, так же ровно, почти без выражения.

За спиной князя собирались его воины, но, как и он, не решались, заговорив, прервать колыбельную. Наконец, кто-то из них шепнул Александру:

– Князь! Тут ещё десятка полтора изб – жилые вроде. Может, не тревожить молодуху-то? Небось, дитя у неё плохо засыпает, если она его до захода солнца уж баюкает…

– Странно как-то! – шепнул в ответ Александр. – В люльке – младенец, а в горнице – ни тряпицы, ни пелёнки, ни горшка, ни миски… И огонь в очаге еле-еле тлеет. Так и дитя застудить недолго – вечер уже, скоро совсем холодно станет…

Женщина, не замечая их перешёптывания, продолжала петь.

Наконец князь решился вновь осторожно постучать в дверной косяк:

– Прости, молодушенька! Ты что же, одна живёшь? Людей моих согреться не пустишь ли? Мы шуметь не станем.

Женщина прервала колыбельную, не оборачиваясь, прошептала:

– Заходите, люди добрые, заходите! Тесно у нас, но гостям мы всегда рады. Вот я сыночка убаюкаю да и хлеб испеку. Угощу всех, чем Бог послал!

Александр и его дружинники недоуменно переглядывались: никакой тесноты в пустой хате не было, как не было и посуды, в которой могло бы быть тесто. Казалось, что хата вообще нежилая. Митрофан на цыпочках подошёл сзади к женщине, через её плечо заглянул в люльку. Оторопев, застыл. В люльке, заботливо укутанная пелёнками, лежала… тряпичная кукла с соломенными волосами и нарисованным углём лицом…

– Князь! – прошептал потрясённый парень.

Александр тоже подошёл, посмотрел и медленно осенился крестом.

Женщина подняла голову, и стало наконец видно, что это – старуха, с морщинистым лицом и слезящимися глазами. Она широко улыбалась князю и его воинам беззубым ртом:

– Нравится? Красивый у меня сынок, ведь правда? А разумный какой… И годика не сравнялось, а уж людей узнаёт, различает… Глядите, проснулся! Видно, вы – люди добрые, раз вам он улыбается… Так ведь не всякому улыбнётся…

Чья-то рука подёргала князя за рукав кафтана. Он, вздрогнув, обернулся и увидел другую женщину, тоже немолодую. В левой руке та держала миску с дымящейся похлёбкой, а правой показывала украдкой выразительный жест: покручивала пальцем у виска. Александр понимающе кивнул, отступая от лавки и люльки.

Вошедшая между тем обратилась к безумной:

– Ты что ж, Марфуша, так и не укачала его? Экий он у тебя нынче беспокойный! А я тебе похлёбки вот принесла. Поешь, не то и молоко пропадёт – чем кормить-то сынка станешь? Ешь, скорбная моя, ешь!

Старуха взяла миску, быстро и жадно принялась есть, поглядывая между тем на люльку. Доконав скудную еду, прошамкала:

– Он, Онисья, спал! Вот люди добрые пришли, так и пробудился. Ничего, ничего, я ему сейчас грудь дам, и он сызнова заснёт. Ничего…

Анисья забрала миску, краем фартука вытерла сумасшедшей рот, и, пока та доставала из люльки «ребёнка», поманила пришедших за собой.

Они вышли за нею следом, а из горницы доносился смех и ласковое бормотание старухи, уверенной, что «ребёнок» сосёт её грудь.

Александр и его воины прошли следом за Анисьей к другим хатам небольшой деревни. На ходу та поясняла:

– Она умом уж давно тронулась. Уж годов двадцать пять будет… Пришла к нам сюда уже такая. Идёт зимой, по снегу босиком, в одном сарафане, а на руках – дитя. Она его качает, песню поёт. Люди глянули, а он-то мёртвый! Так она нам и не сказала, из какого града либо села ушла. А в младенце её стрела торчала – татарская! Это тогда было, когда Батый по Руси шёл, всё жёг да всех убивал! Мы приютили Марфу. Поселили в этой вот избе опустелой – люди в свои хаты её пускать побоялись. Ночью, как задремала, подменили её покойника куклой соломенной. Боялись, что заметит да вовсе обезумеет… Ан нет! Так же качает, баюкает, грудь даёт… Мы младенчика похоронили, батюшка из соседнего села его отпел. А Марфуша у нас осталась. И всё нянчит куколку, всё думает, что то её сыночек маленький. По сию пору. Мы тут, несколько женщин, её подкармливаем, когда есть чем, одёжу на ней меняем. Вчера вон только поменяли – старая-то уж истлевать начала… Так-то она тихая, а когда прежде пытались её вразумить: мол, сынок твой помер, так она – в крик, драться кидалась. Потом затихала. Ну, мы и перестали ей говорить. Что поделать, коли Господь у ней разум взял? Может, так ей легче жить… А вы, путники, кто ж будете?

Александр Ярославич ответил, невольно оглядываясь на скорбное место:

– Князь я. Александр.

Анисья всплеснула руками:

– Ну?! Александр Невский?! Да неужто? И откуда ж?..

– Из Орды, матушка.

Та закивала с глубоким вздохом:

– Всё отпрашиваешь нас, грешных, от ярости татарской, отмаливаешь?

Александр с ходу, резко остановился, взяв женщину за руку:

– Так ты это понимаешь? Понимаешь, для чего я всё это делаю?

Та всплеснула руками:

– Но ведь не безумный же твой народ, княже! У кого Господь ум не отнял, как у той несчастной, те видят, что тебе делать приходится, какой крест нести. Один ты у нас, князюшка! На всю Русь один – заступник наш единственный!

Анисья говорила, и в её голосе звучали слёзы. Она сделала движение, чтобы упасть в ноги Александру, но тот подхватил её, сжал её локти, привлек к себе и с высоты своего громадного роста ласково посмотрел в лицо:

– Будет тебе, милая, будет! Не один я на Руси – не бойся. Так не бывало и не станет, чтобы Бог Русь одну оставил! Послушай: заночевать у вас здесь можно будет? Припасы у нас есть, и с вами поделимся. Не то – вечер скоро, а мы в сёдлах с рассвета.

– Ночуйте, конечно! – закивала женщина. – Найдём место. А что ты у нас один – и не спорь! Не было б тебя, вся бы Русь уж пропала, погорела… С одной стороны – под татарами, с другой – под литвой, под шведами да немцами…

Говоря, она замахала рукой нескольким показавшимся возле изб людям:

– Эй! Хаты топите, дров не жалейте! Князь наш в гости пожаловал – Александр Ярославич!

Люди, возбуждённо переговариваясь, кинулись, кто – в избы, к очагам, кто – навстречу гостям.

А Александр отвечал уже не одной Анисье, но и нескольким подскочившим к ним мужикам да бабам:

– Зря ты так… Зря вы так! Не погорела Русь и никогда вся не погорит и не пропадёт! Я это понял, когда Господь Батыя под Новгородом остановил – не дал город взять… И с тех пор твёрдо знаю: Русь была, есть и будет, покуда мы Богу молиться не разучимся!

Уже много часов подряд лил дождь, пронизывающе холодный, непрерывный, какой бывает только поздней осенью.

Шатёр Эриха и Савы готов был промокнуть насквозь – дешёвый войлок, из которого его сшили, не мог больше удерживать влагу.

Тихо ругаясь по-немецки, Эрих старался туже натянуть кров шатра на опоры, чтобы вода по крайней мере не скапливалась и не проливалась сверху.

Полог откинулся. В шатёр ввалился насквозь промокший Сава.

– Когда же милостью Божьей кончится этот ливень?! – возмущался он, пытаясь отряхнуться, но добиваясь лишь того, что вода с его волос затекала за ворот кольчуги, под рубаху и под плащ. – Скажи на милость, Эрих: как мы с тобой будем спать? По-моему, внутри шатра уже тоже всё вымокло!

– Да нет, внизу пока что сухо! – немец продолжал сражаться с промокшим войлоком. – Видишь, верх я поправил и очаг уберёг: огонь горит – значит, не замёрзнем… А у тебя что? Ты нашёл его?

– Китайца-то? – Сава скинул плащ, стряхивая с него воду, и, ёжась, уселся ближе к огню. – Да, я нашёл этого Гау.

– И что?

– Он стал клясться всеми китайскими богами, что давно не изготавливал и никому не продавал ядов.

Эрих зло фыркнул:

– Ты поверил ему?

– Нет. Потому что татары, которые указали мне, как найти его юрту, рассказали и о том, что именно и за сколько у него можно купить.

– Неужели татары тоже друг друга травят?! – скривился немец.

– Случается, – отвечал Сава. – Особенно среди знати. Когда речь о власти, например. Но чаще они травят крыс, которые губят собранное ими зерно и пакостят в лошадиных стойлах. А Гау этот обычно продаёт свои зелья живущим в Орде иностранцам.

– Например, папским послам?

– Возможно, им тоже.

Фон Раут туже затянул верёвки, которые крепили верхнюю часть шатра, и тоже подсел к очажку – греться.

– Сава, хорошо, что ты нашёл китайца. Хорошо, что сумел его разговорить. Но он наверняка сказал тебе, что ядов медленного действия не делает. Кому они нужны? Соперников в борьбе за власть нужно травить быстро. Крыс – тоже.

– Всё так. – Сава вытянул руки над огнём. – Гау не делает медленных ядов. Но указал мне, кто их делал.

– Ты сказал «делал»? – насторожился Эрих.

Сава кивнул:

– Да, Эрих. Жил здесь один старик-итальянец, тоже – лекарь. Вот он мог сделать всё что угодно, лишь бы хорошо заплатили. И по словам китайца, недавно купил себе новенький, очень дорогой шатёр и двух шестнадцатилетних невольниц.

– И не выдержал их ласк?

– Со стороны именно так и выглядело. Но, возможно, тот, кто его озолотил, опасался, что старик на радостях будет слишком много болтать. Так что спросить о противоядии больше некого!

Эрих покачал головой:

– Тот, кто заказал яд, знает всё о его действии. И о противоядии, если оно существует, тоже.

– И кто заказал? – сжимая зубы, зарычал Сава. – Иудей этот, что шныряет здесь, словно крыса? Ведь он?

На лице немца отразилось некоторое сомнение:

– Возможно, иудей, а возможно, иезуит. Как ни обидно, но иногда мне кажется, что это – одно и то же…

Сава стиснул кулаки, вновь сжал зубы, на этот раз так сильно, что они заскрипели. Потом не без удивления глянул на друга:

– Ого, как ты своих-то!

– Они мне не свои! – огрызнулся Эрих. – И далеко не все католики – иезуиты. А я давным-давно и не католик.

Некоторое время он сидел в задумчивости, потом произнёс:

– Отца Дамиана я видел в последний раз почти двенадцать лет назад. Тогда я уже давно был православным и ни от кого этого не скрывал. Жил в Литве. Меня позвал туда литовский князь Миндовг. Он в то время как раз расстался со своим язычеством, принял православие и очень хотел союза с князем Александром. Зная, что я его друг, пригласил к себе на службу. Правда, я у него долго не продержался: Миндовг очень скоро опять стал союзничать с Ливонским орденом и в конце концов принял католичество.

Сава рассмеялся:

– Миндовг этот из церкви в церковь шарахался, так что не упомнишь, когда он кем и был-то. С кем выгодно казалось, с тем и объединялся. В последнее время – снова с нами. Думали уж вместе с Александром идти против ливонцев, но поссорился Миндовг и со своей роднёй – убили его. Может, кстати, и хорошо, что вместе походом не пошли: а ну как он бы вновь на другую сторону переметнулся? Хотя князь ему верил!

– Я тоже верил, – кивнул Эрих. – Ни в смелости, ни в уме ему было не отказать. Вот он меня и отправил двенадцать лет назад послом к папе римскому. Ему донесли, что папа тоже ищет союза с Русью и хочет иметь своим союзником Александра… И я, опять же, готов был поверить в это: в отличие от Григория Девятого, папа Иннокентий Четвёртый старался казаться миролюбивым, спокойным и чаще искал согласия, а не войны. Если б это и в самом деле было так! Но я говорю всё это лишь к тому, что, пожалуй, всё же не верю в виновность отца Дамиана. Плести свои интриги и строить планы, как и кого использовать, он может ещё долго. И едва ли для осуществления его планов была бы выгодна гибель князя Александра. Ему, как ныне большинству европейцев, хотелось бы постоянства – надёжной власти там и здесь.

– Значит, не Дамиан? – Сава в упор смотрел на друга. – Уверен?

Эрих колебался лишь секунду. Потом сказал:

– Да, я уверен. И знаешь, почему ещё? Не стал бы Дамиан, купив яд у итальянца, потом его убивать. Он ещё не однажды появится в Орде, и отравитель мог бы ему вновь пригодиться. Конечно, мог быть риск, что лекарь выдаст покупателя своего зелья, но едва ли. И потом: итальянец умер до того, как мы с тобой вернулись в Орду. Значит, до поры не было опасности, что кто-то, такой вот настойчивый, как мы, раскроет тайну отравления князя. Нет-нет, покупатель яда убил лекаря просто для того, чтобы быть вне всякой опасности. И ещё потому, что его главная цель оказалась достигнута.

Сава сделался мрачнее тучи.

– Эрих! – выдохнул он. – Но… если это тот, на кого только и остаётся думать, то ведь он ни за что не признается. Ни за что!

Немец вдруг широко улыбнулся:

– А вот это – посмотрим. У иудеев есть несколько слабых местечек. Одно из них – любовь ко всяческим дешёвым сценам, как в итальянском балагане. Надо только придумать, как лучше на этом сыграть. И кажется, я придумал.

Спустя полчаса Эрих показался в проёме добротного, дорогого шатра, принадлежавшего шпиону Манасии. Немец стоял, скрестив на груди руки, и, не переставая улыбаться, смотрел в лицо хазарину. Тот расплылся в ответной улыбке:

– Я знаю, посол, что ты говорил с китайцем Гау. Для чего тебе медленный яд, я тоже знаю.

– Значит, знаешь и то, что сам яд мне не нужен.

– Знаю. Ты ищешь того, кто отравил твоего друга, русского князя.

Эрих остался невозмутим:

– Я знаю, кто это сделал. Ты.

Хазарин всё так же изображал улыбку, оскалив жёлтые зубы:

– Даже будь это так, германец, ты никому этого не докажешь! Хочешь кумыса? Я знаю, ты его любишь. Другие европейцы не любят, а ты-таки пьёшь с удовольствием. Не бойся, я выпью с тобой.

Эрих кивнул, удобно уселся на подушки и, приняв из рук волхва чашку, принялся пить, даже не дождавшись, пока Манасия сделает первый глоток.

– Я знаю, что это сделал ты, – продолжал немец. – Потому, что это вам, хазарам, нужно, чтобы Русь воевала и с Европой, и с Ордой. Вам нужно, чтобы мира не было ни на нашей, ни на Русской земле. Ни папе римскому, ни хану Менгу не нужно воевать всегда и со всеми – ни одно государство этого не выдержит. А у вас нет государства!

– Это так. – Манасия закивал, и его улыбка сделалась уже откровенно хищной. – У нас его нет, потому что предок князя Александра Святослав разбил и уничтожил Хазарский каганат.

– Который обирал и грабил все окрестные земли! – добавил Эрих.

– Он уничтожил наш каганат, – продолжал Манасия. – А за тысячу лет до этого ваша христианская вера уничтожила Иудею и стала захватывать мир. Вас нужно было остановить! Это мы, хазары, сделали так, чтобы рассорились христианские государи и ваша вера разделилась сама в себе. Мы надеялись, что она погибнет. Но она не погибла!

– «И врата адовы не одолеют её!»[41] – усмехаясь, напомнил Эрих.

– Мало ли, что написано в вашем Писании, будь оно проклято! – зашипел хазарин. – Да, мы теперь не создаём государств, мы стремимся разрушить их! И татарам мы платим, чтобы они воевали с русскими. Когда Орда их поглотит, она придёт к вам, в Европу. А потом мы подчиним себе Орду. Это куда легче.

– Да ничего у вас не выйдет! – со злостью, но и с нескрываемым торжеством воскликнул немец. – Ваша беда – отсутствие чувства меры. И от этого – самонадеянность. Вы каждый раз чего-нибудь не учитываете и не просчитываете. Сколько золота заплатили ваши богатеи из рода Наданов, чтобы купить хана Гуюка и заставить пойти войной на Русь? Вы и князя Ярослава погубили, зная, что вдова Угедея – дура и поверит в возможное принятие им католической веры. Ведь никакой не Вильгельм Моденский подкупил того боярина, верно? Посол-то был ваш, а не его!

– Ну, наш, – сощурился Манасия.

– Только вы не подумали, что князь Александр окажется ещё сильнее и мудрее своего отца. Он остановил войну. И вам уже не заставить Орду сокрушить Русь.

– Почему ты так думаешь?

– Да потому, что ханам куда выгоднее получать дань. Они уже богаты, уже насытились. Чтобы поднять всю их массу, вашего золота теперь уже мало! Они будут совершать набеги, разрушать города, грабить и убивать. Но Русь очень велика. А станет ещё больше. И русские будут восстанавливать свои города, снова возводить храмы, сажать хлеб. Вы ничего этого не умеете!

Манасия скривился, как от боли, и выдохнул:

– Тридцать лет назад новгородцы на площади сожгли заживо моего отца и его товарищей. Они были волхвами и учили русских молиться своим старым богам. Пока у них не было вашего распятого Бога, ими можно было управлять! За это я особенно ненавижу русских!

– Правильно! – воскликнул Эрих. – Вы ненавидите любое созидание. А что сожгли – тоже правильно. Не надо навязывать людям веру, они и сами поймут, какая вера им нужна. Так чем же ты отравил князя? А, Манасия?

Хазарин вновь довольно заулыбался. При этом он искоса бросил взгляд на инкрустированный столик, стоявший с краю шатра. Кроме кувшина, тарелки с какими-то фруктами и красивого серебряного кубка, там стояли маленькие песочные часы.

Манасия странным суетливым движением потёр руки:

– Ты не знаешь, что это за яд, латинянин.

– Не знаю. Но хочу знать.

Волхв вдруг зло ощерился:

– Не поможет! Против него нет противоядия.

– Это правда?

Эрих провёл рукавом по лбу – кажется, он сильно вспотел.

– Это правда, германец! – воскликнул хазарин. – Нет противоядия, и твоего друга можно считать уже мёртвым. Само собой, я не сам влил ему отраву – это бы заметили. Но за деньги можно уговорить кого угодно. Хоть ханских слуг. Я могу тебе даже сказать, кто именно это сделал.

– И кто?

– Хочешь донести хану? – Хазарин привстал с места. – Не успеешь! От того яда, которым я смазал твою чашку, перед тем как налить туда кумыс, противоядия тоже нет! Ты думал, если я тоже пью, то питьё безопасно…

Эрих спокойно смотрел в пылающие злобой глаза хазарина.

– Я прав: самонадеянность рушит ваши планы. Питьё безопасно, Манасия. Чашки тоже: я подменил их, пока ты снимал со стены флягу с кумысом.

– Что?! – взвился с места волхв.

– А ты считал, что хитрее всех? Я нарочно пришёл к тебе – знал, что ты попытаешься отравить и меня и, думая, что отравил, выдашь себя. Я видел, как ты глянул на песочные часы, и притворился, будто мне худо. А чашки с собой захватил – у татар они, слава Богу, почти все одинаковые. Вот твои чашки!

Немец извлёк из-под подушек, на которых сидел, две вложенные одна в другую небольшие посудинки.

Манасия позеленел от злобы.

– А хочешь, – еаклонился вперёд немец, – нальём кумыс в эти чашечки и посмотрим, кому достанется отравленная? А? Раньше я ведь был католиком и видел испытание наподобие этого. У католиков это называется ордалия, или Божий суд. Ну? Выбирай чашку!

Хазарин вскочил, но быстро встал и Эрих, отрезая ему путь к выходу из шатра.

– Ты всё равно ничего не докажешь! – завизжал Манасия. – Ни хану, никому! Ты даже не докажешь, что я хотел убить тебя: ты сам мог намазать чашку ядом!

Теперь искривилось лицо Эриха. Но он быстро справился с собой:

– Докажу? Да кто тебе сказал, что я буду кому-то что-то доказывать?

– Подожди! – возопил волхв. – Знаешь, сколько у меня золота? Я…

Договорить он не успел. Кинжал Эриха пронзил его почти насквозь.

– Прости, Александр! – тихо проговорил фон Раут. – Больше я уже ничего не могу сделать!

Эрих стремительно шагал по лагерю, не замечая проходивших мимо татар, некоторые здоровались с ним – его успели здесь запомнить.

Немец подошёл к сидящему возле их небольшого шатра Саве и хлопнул того по плечу:

– Уезжаем! Быстрее!

– Он? – уже вскочив в седло, спросил воин.

– Он. Но противоядия от этого яда нет. Он убил князя.

У Савы вырвался короткий стон:

– Аспид ночной! Будь он проклят! И ты оставил эту тварь в живых?!

– Что?! – Эрих тоже уже в седле и, обернувшись, с гневом глянул в лицо другу. – От кого другого я не стерпел бы этого… Едем!

Ветер клочьями гонял по степи позёмку. Два всадника стремительно удалялись от Орды, окунаясь в закат и растворяясь в нём.

На разъезженной дороге свежевыпавший снег перемешался с комьями грязи. И снег продолжал идти. Он сыпал и сыпал, будто пытался перекрасить, выбелить унылую скудость поздней осени. Но чёрная грязь вновь проступала сквозь белизну.

Трое всадников мчались по направлению к Городцу. У одного из них, громадного и могучего, ехавшего первым, в руке был факел. Рыжие космы пламени метались по ветру, и пятна неровного света то рассыпались по дороге, то улетали к низкому своду набухших влагой туч.

Последним скакал воин, как и его могучий товарищ, облачённый в кольчугу и шлем. На том и на другом были и плащи, но ветер отбросил за спину воинов, и, промокнув, они прилипли к кольчугам.

Между двумя воинами мчалась на гнедом, сильном скакуне женщина. Мокрый платок, надетый поверх тоже успевшей промокнуть кики[42], обрамлял тонкое, бледное лицо со стиснутыми, словно от боли, губами.

Замыкающий маленький отряд воин окликнул того, что скакал впереди:

– Слышь, Сбыско! Уж совсем свечерело. С пути-то не собьёмся? Впереди ни огонька не видать!

Сбыслав Якунович обернулся. По его лицу, обрамлённому шлемом и коротко подстриженной тёмной бородой, текла вода. В широких бровях застряли и не хотели таять блестящие снежинки.

– Дорогу-то зришь, Миша? – отозвался великан. – Не сбились мы никуда. Здесь одна дорога – на Торопец. А что света не видно, так вон метёт впереди как – всё затмевает. Скоро увидим огни, будь покоен. На стене монастырской непременно факелы горят…

Женщина, всю дорогу молчавшая, теперь крикнула своим спутникам:

– Мы правильно едем! Мы с князем не раз этой дорогой ездили туда, к Андрею. И до ночи доскачем непременно. Не бойтесь.

– Да кто ж боится-то, княгинюшка? – вскричал Миша, не столько обиженный, сколько огорчённый её подозрением. – Не взял бы князь Александр в дружину трусов. И не сомневаемся мы: вскорости уж в Городце будем.

Княгиня Александра Брячиславна стремительно скакала в Городец, чтобы застать мужа ещё живым. Посланный из дружины князя накануне примчался во Владимир и рассказал, что Александр Ярославич приехал в Юрьев монастырь смертельно больным и объявил, что хочет принять монашеский постриг и следом за ним – схиму.

Александра приняла весть без крика и рыданий. Только сделалась будто каменная и приказала тотчас седлать коней. Она ничего не хотела, только ещё раз увидеть и обнять человека, которого любила всю жизнь. С нею вместе отправились в путь двое преданных друзей князя, из той самой, первой его дружины. Именно на них он оставил, уезжая в своё последнее путешествие, любимую жену. Сбыслав и Миша, герои его прославленных сражений, отважные и честные его товарищи.

Вот и дрожащие пятна далёких огней замерцали сквозь мглу. Вот и обозначилась спустя какое-то время кромка монастырской стены. Вот вскоре едущих окликнули оттуда:

– Кто вы и что вам надобно?

– Нам нужно князя нашего увидеть – Александра Ярославича! – отозвался Сбыслав. – Мы знаем, что у вас он.

Монах со стены ответил:

– Князь Александр Ярославич здесь. Болен он тяжко и может вот-вот отойти. Ныне днём он постриг принял и схиму затем. Теперь имя его – схимник Алексий.

Княгиня Александра и двое воинов вслед за нею подъехали к воротам монастыря. Александра соскочила с седла. Миша тоже спешился и что есть силы ударил кулаком в ворота:

– Да что вы медлите-то?! – закричал он. – Отворяйте, живо!

Низкий мужской голос отозвался из-за ворот:

– Вы не сказали, кто такие!

Миша крикнул, сильно возвысив голос:

– Отворяй! Из дружины мы князя Александра Ярославича.

В воротах открылось оконце, монах увидал бородатое лицо дружинника. Удивлённо спросил:

– Михайло? Ты, что ли?

– Я, я. Отвори, инок Прокопий.

Створка ворот открылась. Монах оглядел Мишу и его спутника и уже хотел отойти, чтобы пропустить их, но тут его взгляд упал на княгиню.

– Стойте! – воскликнул он. – Женщине в монастырь можно ль?

Но Миша остался непреклонен:

– А когда войны да набеги? Али путники средь ночи зимой с пути сбиваются да в ворота стучатся? Всех ведь впускаете?

Монах смутился:

– Но так ведь бедствия же…

Сбыслав Якунович тоже подступил ближе:

– А что князь наш, защитник да заступник, на одре смертном пребывает, то не бедствие ль? Ты погляди, монах, погляди: кому путь преграждаешь?

Инок изумлённо всплеснул руками:

– Княгиня?! Матушка княгиня?! Входи, входи, Господь с тобою!

Они увидели Александра на нешироком ложе, уже в схиме, с крестом на груди. Вокруг молчаливо стояли несколько человек монахов и священник. Он только что закончил соборовать умирающего. Александр тихо шептал молитву. Глаза его были устремлены вверх. Над ним разворачивался расписной свод, и в какой-то момент князь перестал понимать, видит ли писаные лики ангелов или ангелы небесные уже сами смотрят на него и осеняют крылами.

Вдруг на фоне свода возникло обвитое платком лицо княгини Александры, Полные слёз прекрасные глаза женщины встретились со взглядом князя.

На его губах явилась улыбка. Он чуть приподнял лежащую на груди руку, взял за руку Александру:

– Друг мой дорогой! Любимая моя! Сашенька!

Она тоже улыбнулась, светло, радостно, словно шла с ним ныне под венец, а не провожала его в самый далёкий путь:

– Я с тобой, княже! Всегда была и всегда буду!

Он прижал её руку к своей щеке:

– А я, грешный, уж схиму приняв, молился, чтоб дал Господь ещё раз тебя на этом свете повидать. Спасибо Тебе, Господи!

– Спасибо Тебе, Господи! – прошептала Александра. – Благослови, отче Алексие! Ведь это ныне твоё имя?

– Благословляю! – прошептал умирающий. – Виноват я, что покидаю тебя…

И вновь она нашла силы для улыбки:

– А ты не печалься, любимый мой, не печалься! Господь милостив. Он нас надолго не разлучит. Всё едино – вместе будем! Скоро встретимся. Верь!