<p>Almerto</p> <p>Дорога в…</p>

Думаете, удобно сидеть на узкой веточке, пусть и большого дерева? Нет!!! Ни разу не удобно. Вот нисколечко. Голодный, холодный, злой как чёрт. Сегодня у меня день рождения. Все готовились к нему уже месяц. Всё покупалось для нашей семейной вечеринки, на которую были приглашены только избранные. И поверьте, всё было бы отлично, но я проснулся на голой земле, в пижаме, пусть и теплой, но пижаме, и неизвестно где. Огромная рысь, кажется, оттуда и начала преследовать меня. И вот я здесь, уже чёрт знает сколько времени.

Ладно, представлюсь для начала, так сказать. Антон Шкварцев, финансовый директор. Я также и собственник компании, в которой работаю. Но далеко не все знают об этом. Скрываю это, чтобы жилось спокойно. Мои мать и отец считают, что зря, и что пора уже просто сидеть на пенсии. Мой возраст и то, что отец и мать всё ещё живы, удивляет на самом деле всех. Мы из долгоживущих, и я часто вывожу своих родителей в горы. А именно — на Алтай. Места там — закачаешься.

Вот и на своё пятидесятилетие я хотел сделать им сюрприз и подарить сертификат на кругосветное путешествие, но вот обломалось. Хотя, они увидят конверт с билетами и аннотациями, куда и когда. Только вот воспользуются ли?

— Шшшшшш… — зашипела эта тварь подо мной и начала обдирать ствол дерева своими когтями.

— Пошла вон!!! Тварь!!! Всю плешь мне проела!!! На, жри меня!!! Терпеть уже мочи нет!!! Я сейчас обоссусь. И на тебя, между прочим, а не на дерево. — облегчаю мочевой пузырь и закрываю от блаженства глаза. Как же я долго терпел. Тварь она. Но я так просто не сдамся. Не на того напала.

— Саная, Саная, молодец, девочка. Кого ты там поймала? Три дня тебя нет, бедолажка. Кушать хочешь, да? — слышу снизу человеческий РАЗУМНЫЙ голос и чуть не обливаюсь слезами. Это она-то бедолажка?

Хотел было выглянуть, чтобы показать себя миру и тому разумному, но слова застряли в горле. Внизу стоял огромного роста богатырь и гладил эту белую с кисточками на ушах тварь. А та мурлыкала ему в ладонь. Его следующие слова заставили меня врасти в ствол дерева.

— Вот сейчас поймаем твою добычу и оторвем тебе от неё ножку или ручку.

Мои глаза полезли на лоб, и рот искривился в немом крике. Вот она тварь!!! Еще и мою ножку получит? За то, что загнала меня, как дичь, на дерево? Врёте! Не возьмете!!! Да ни в жизнь!!! Меня?! Антона Шкварцева?! Обливаясь потом, тихо лезу вперед, вернее, вверх и очень даже успешно залезаю на самую верхушку.

— Ну, где же твоя добыча? Что-то не падает.

Чуть не сорвался от такой наглости. Я ещё и падать должен? Ни за что. Хотя, кто его знает. Сцепил замком руки за ствол дерева и зажмурил глаза от натуги.

— Санаечка, а зверя-то нет, не чую его. Хотя, вижу кого-то. Вот ведь чёрт. Ты кого загнала на дуб? Не иначе иномирца? Вот ведь сумасшедшая. — и уже, видимо, мне: — Эй, человече? Падай, поймаю. Ты уж не обессудь.

Открыл глаза и неверяще посмотрел вниз, а вот зря я это сделал. Высота была жуткая, и как слышал-то того богатыря, не пойму. Сейчас его голос, конечно, стал тише, но всё равно, различим и слышен.

— Падай, падай. Не боись, поймаю… только на меня целься.

Неужели, поймает? В голове всякие мысли, но знаю, что не сползу. Я, как кошка, влезаю только вверх, а назад не могу. Ну, вот не могу, и всё. Меня так часто специально задирали в детстве, зная мою слабость. А мать потом залезала следом и отдирала мои пальцы от дерева, потихоньку учила сползать. Но всё равно так и не научила.

— Пошел!!!

От его громкого рыка руки сами отрываются от дерева, тело моё срывается с верхушки, и слышу в падении, как богатырь орет благим матом:

— Не туда, не туда падаешь, твою ж мать!!!

А дальше темнота. Не поймал, видимо.

— О, как окривел, ну ты… Селинушка! Поди ж, опять ударил, а мне врёшь, что с высоты упал он. Вон, шишка какая на самом темечке-то. — рядом кто-то тяжко вздыхает.

— Ма, а он что, так и будет кривой ходить? — вздыхают уже с другой стороны.

— Ну, там отправим его куда, может к колдуну, али колдунье на Сохатую гору. Говорят, она нынче беременна и добро даже иногда делает. Колдун как бы не убил его, мелкий какой он и не приспособленный. Смотри, ручки нежные, а тело какое кривое.

Голос рядом:

— Так это от падения… того…

Голос его мамы с другой стороны вздыхает.

— Ой, и точно. От падения ведь. Сколько лет, не пойму, ему? А ты, Селинушка, не узнавал? И как зовут, может, знаешь?

Открываю глаза и мычу от боли в скуле.

— Не дергайся ты. Окривел ты, человече. Чем прогневал сына маво? — грозно спрашивает хрупкая изящная женщина. Она мельче этого Селина в два раза, наверное. А он рядом обрадованно засопел.

— Ага, говорить не можешь, да?

Моргаю глазами.

— Он не понимает, наверное, нашего говора. Ладно. Привыкнет. После колдуна начнет и на нашем балакать. У него все всё понимают. Видела и знаю. Так что зову его. А ты… м-м-м… как тебя и назвать-то не знаю.

Я пытаюсь выговорить свое имя, но скула и что-то в ней не дают мне и рта открыть. Челюсть свернулась, что ли. А ещё руку и бок не чую совсем. Словно каменные. Дверь хлопнула. Огромный детина понуро смотрит на меня.

— Ты это… прости меня… не хотел, не думал, что в другую сторону падать будешь. Кричал ведь, в меня целься. Ща вот отец опять накажет. Мы к нему только успеваем людей относить или отводить.

Смотрю на него гневно, или пытаюсь, по крайней мере. Но он, видя мой взгляд, начинает говорить не в тему.

— Колдун-то? А, да, он мой отец, мамка говорит, он обрюхатил её по договору. Хотел ведьму из дитя сделать, а родился я. Вот он и помогает, чем может. Иногда сувениры дает. Смотри, какой на днях дал. — и он вытаскивает откуда-то сбоку череп, маленький череп. Звезды в моих глазах сменились темнотой, и я вновь провалился в сон.

— Па, он не был таким кривым, слово даю.

Рядом громкий бас прогудел, как печная труба, выстуженным холодным голосом.

— Ага, не был. Не мне только это говори. Ты их всех притаскиваешь и приводишь от жалости. А мне приходится столько сил прикладывать, чтобы избавить их от страданий и мучений, не жилец он. Аксинья, уносите. Вон, на телегу бросай и в лес. Пусть волки хоть поедят нормально. А то совсем он измучился.

Мое лицо, наверное, перекосилось ещё больше, я замычал что есть силы и что есть мочи дернул всем своим больным телом, так что заорал нечеловеческим голосом. Аксинья завыла, как над покойником, то ли от страха, то ли от жалости. Селин замычал что-то тоже, и лишь колдун сложил руки на груди.

— А седым он был или только стал?

Замолчали враз все. Шею наконец-то отпустило, руки колдуна запорхали по моему телу, настойчиво тыкая в больные места, и вдруг он, изловчившись, дернул что-то во мне так сильно, всё во мне захрустело и заныло от боли. Закатывая глаза от боли и страха, что выкинут куда-нибудь, понял, что жить очень хочу, ну вот очень. Так хочу, что сделаю, что угодно.

— А что с его задом? Саная погрызгла?

И вновь глаза полезли на лоб, очнулся я перевернутым на живот. И руки, и ноги были перевязаны.

— Да не грызла она его. Он вроде не с кровью падал, хотя штаны спущены были, помню точно. А… точно, от страха он с высоты той, наверное…

Но голос колдуна уже тише спросил:

— Сколько он на том дереве сидел?

Селин ответил быстро и точно:

— Три дня. Думаешь, терпел, па?

Колдун ответил медленно:

— Я б не терпел, я бы на кошку ссал, от злости. А она, вишь, высоты боится. Это его и спасло. Грызет она таких мелких. М-да, седой да молодой. Значит, штаны спустил, а надеть забыл. Ты, наверное, и появился. М-даааа… делаааа… На-ка, вот, дерни тут. Ветка, что ли?

Из моего тела что-то дернули родное, и я испустил вой.

— Сынок, это мясо, не дергай его, дома пожрешь. Вон, кусок дерева торчит, видишь? Эх, толку от тебя, людей только губишь. Руки прочь, я сам. Мне трупов и так хватает, подпол полнехонек, по твоей милости, между прочим. — и уже пародируя голос Селина, да так точно, сказал: — С дерева он упал, не успел я его перехватить, говорил ему, на меня метить… вот и верь после этого людям.

Что-то кольнуло, и я, ойкнув, завыл, когда на больную рану в ягодице полилось что-то, шипящее на моем теле.

— Ничего, ничего, зарастет, как на баране. Говорить можешь?

Я закивал, пытаясь разглядеть свой зад, но боль не дала.

— Да не дергайся ты, не дергайся. Просто говори, если можешь. А то, может, у тебя уже и мозгов-то нет. Зачем я тебя лечу. Вон, волкам кину. Они враз сытыми станут и без боли порвут. Я уж заговорю тебя от боли-то. Нам тут глупые не нужны, сына моего за глаза хватает. Мужеложца ещё в придачу.

Слова этого я не знал, но затарабанил:

— Антон я, Шкварцев. У меня день рождение сегодня, ой, вчера или позавчера должно было быть. А я тут проснулся. А тут рысь такая с ушами.

Вновь что-то кольнуло, и я заверещал уже почти на женской ноте:

— Билеты родителям купил в путешествие, чтобы весь свет осмотрели. Им за стоооо уже будеееет. Больнооо, твою ж мать!!!

Голос колдуна прошептал у уха:

— А задница у тебя — что надо. Значит, говоришь, путешествие намечал?

Я закивал быстро.

— Па, он что, наш язык понимает?

Голос Селина заставил меня умолкнуть, я со страхом посмотрел на него.

— Па, а чего он так боится?

Колдун прошипел:

— Тебя все деревенские боятся. А на городских воротах стража и вовсе не впускает. А ты про мелкого паренька спрашиваешь. Конечно, боится.

Я кое-как спросил, давясь от страха:

— А что такое мужело… цство?

Оба переглянулись, и Селин внезапно покраснел, как маков цвет, и тут же вышел за дверь.

— Ну, это он пусть сам тебе объясняет, хотя, он сначала покажет, а потом пояснит. Так что я сразу скажу. Любит он свой, наш, пол, значит. Ясно? Усек?

Киваю меленько, и так чуть в обморок не свалился, а что же было бы, если бы он мне не пояснил. Но другая мысль выскочила вперед первой, и я поспешил её озвучить:

— А я ведь не парень, а вашего возраста буду. Мне уж шестой десяток пошел.

Тот рассмеялся и, разогнувшись, посмотрел на мой зад.

— Так, с твоим задом всё в порядке. М-м-м, значит, к Селину спиной не вставай, не наклоняйся, значит, и в баню с ним не ходи ни под каким предлогом. Заломит! Так, дальше. — он взглядом профи осмотрел меня и сказал, быстро беря меня за бок двумя руками: — Не орать! — и быстро перевернул меня. Я и пикнуть не успел. — Ну, я бы тебе и двадцати не дал. Хорошо сохранился. Хотя, волос седой, таким и был?

Пожимаю плечами.

— На-ка вот, выпей. Аксиньюшка оставила. А Саная, кошка их цепная, может на тебя напасть. Осторожнее будь.

Я посмотрел на колдуна и только сейчас увидел, что глаза у колдуна были разные. Один голубой, другой карий. Темноволосый, с тонкими седыми прядями по вискам и словно небрежно стянутым хвостом почти на спине. А лицо было хищным, зубы, что он сейчас оголил в улыбке, острые и, словно у пираньи, полукругом. Мороз по коже прошелся, когда он спросил вкрадчиво:

— У меня ночевать будешь?

Сразу вспомнилось, что подвал у него забит покойниками под крышку. Но ведь где-то я ночевал, когда был без сознания. Не верю я, что один день так прошел. Если к Селину попрошусь, он может состоянием воспользоваться. И колдун, словно прочитав мои мысли, ответил нехотя сам:

— Нельзя тебе у меня, луна нынче полная. Зверь гулять пойдет разный, приблудный. Зайти ко мне может. Не рискну тебя у себя оставить. По хорошему говорю, честному. Вижу, ты — мужик умный и поймешь меня правильно.

— Боюсь я сына твоего, а звать вас как?

Он усмехнулся.

— Имен у меня много. Вергусом зови, и то верно тоже будет. — Потом, поразмыслив и посмотрев на меня пристально, оглядев с головы до ног, спрашивает так ехидно: — Сын говорил, ты иномирец? Чужак в наших краях?

И до меня доходит, что я не знаю вообще, где я? И словно только проснувшись, оглядываю комнату, в которой я был всё это время. Большой комод посередине стены и кровать у другой стены, где я и лежал. Шкаф во всю стену. Да занавески на окнах до пола, зеленые с чем-то розовым.

— Встать-то можешь? Болезный? — спрашивает меня колдун Вергус. Пожимаю плечами. И запоздало мыкаю:

— М-м-м… м-м-м… а где я? В каком городе?

Он с улыбкой оскаливает вновь свои клыки, и меня снова прошибает морозом.

— Так в семи верстах город будет Удгар. Недалече, если сильно-то напугать. — видя, как я съежился, смеется громко. — Да шучу, шучу. Не погоню я тебя, покамест не вылечишься. Но вот запереть — запру. А то ходют тут всякие. А мне потом расхлебывай. Ты только дверь никому не открывай. Я поговорю ещё с тобой по душам, но не сейчас.

Киваю ему и не выдерживаю:

— Я и встать-то не смогу, не то, что открыть дверь.

Он усмехается.

— А звуков боишься разных? У двери могут выть и стучать очень сильно.

Смотрю на него с испугом. Он и сам напряжен. Я не выдерживаю и вновь киваю.

— Мне некуда идти.

— Знаю, но от меня тебя никто не примет. И тем более, от сына. Аксинья уже в город уехала. Знает, что сейчас начнется тут у нас с этой луной. Лишь ко мне, да с Сохатой горы Анка может. Но тебе к ней ни-ни. Она ребенка ждет, злая очень.

Было странное ощущение, что я схожу с ума. Все говорили абсолютно одни и те же вещи, но с разным выводом.

— Ты как относишься к тому, что у нас плохо относятся к сексу между мужчинами?

Мне-то плевать было в общей сложности на это, лишь бы меня это не касалось. Я тот, кто вырастил детей, причем не своих, как оказалось после признания моей супругой сего факта перед смертью, но и с ума от этого не сошел. Наоборот, как любил двух сыновей, так и продолжил их родными считать. Решил, что моя помощь и поддержка более необходима именно сейчас. Иначе кто же им поможет, когда и они узнали об этом? А вот они смотрели на меня почему-то виновато. Но я знал, что они теперь финансово полностью обеспечены. Мои знания рынка и вклады в облигации и акции не оставят их без копейки на многие года. А недвижимость, что я купил их детям, своим внукам, пока ещё совсем малышам, и подавно.

Дверь хлопнула, и где-то в недрах этого дома я услышал тихое шипение Селина:

— Пап, ну что, ты доволен?! Думаешь, он поверит тебе, что ты такой добрый и хороший? После первой ночи он сбежит. Так что всю полную луну ты будешь один. Со своими тварями. Ни один иномирец не остается с тобой дольше, чем на два дня. И этот сбежит.

Я задрожал всем телом и зачем-то накрылся с головой одеялом. О чем они там спорят? Обо мне? Вот твари, я не первый у них. И по ходу, не последний. И кошка эта долбанутая, высоты боится, а ещё рысь называется. Хотя, если подумать, то пусть я в другом мире. Хотя тоже не факт. И может у них тут кошки такие, как рыси — обыкновенные. С кем же поговорить об их мире? Эк меня угораздило. Еще и окривел. У нас насчет окривел говорят, когда пчела укусила, а тут, когда ударился, и кости сместились. Как и не помер-то. Вон ветками как рвало меня. Вся пижама была порвана, а уж штаны. Я помню, что одевал их… или нет? Ай, ладно, не суть. Главное — жив. Всё остальное — фигня. Теперь выживать надо, а то окажусь в подполе этого колдуна. И имя-то сразу забылось почему-то.

Дверь тихо скрипнула, и я тотчас откинул с лица одеяло. В комнату вошел Селин.

— Я хотел извиниться, ты это, прости. Я ведь не со зла. И мне надо было нести тебя Анке. Она бы…

Я перебил его хрипло:

— Спасибо, не надо, не подходи. Я буду кричать.

Но тот, словно и не слыша меня, всё равно сел рядом с кроватью и, глядя на меня, жалобно спросил тихо:

— Что… больно, да?

Мотаю головой и сдержанно вновь отвечаю:

— Все хорошо, спасибо. Не волнуйтесь о моей судьбе. И спасибо, что… оставили живым.

Он радостно хлопнул меня по колену, и там сразу что-то щелкнуло. Я взвыл дурниной. Колдун примчался тут же.

— Ты мне опять работы прибавляешь? Почто ему ногу сломал?

Боль была невыносимой.

— Сын, уходил бы ты по-хорошему. Смотри, опять человека обидел. Ты словно малыш, играешься с хрупким человеком. Да отойди ж ты, отойди!!! — требовательно кричал колдун, пытаясь перекричать мой вой. Потом посмотрел на меня, и я, замолчав на миг, вновь заорал уже от страха.

— Антон, хорош орать. Ну, сломал. Ну, бывает, главное — не вырвал с корнем тебе ногу.

Вот теперь я закивал быстро и застонал, прикрывая рукой больную ногу.

Селина уже не было, когда я очнулся. Зато изрядно уставший колдун, смахнув пот со лба, прошептал не своим голосом:

— Ну всё, вроде. Бегать и танцевать пока не сможешь, но ходить сможешь точно. И ещё, бегун, вон, на столе еда и питье. Завтра… если доживешь и не сбежишь, принесу ещё. Через пять дней отвечу на все твои вопросы и стану другом навечно. А пока отдыхай.

День первый. Колдун и его твари.

Смешной какой, а лицо тоже такое маленькое. И ведь Селина нет рядом. Можно поиграть с ним, как думаешь? Хозяин не будет ругаться? — в темноте, что навалилась внезапно, я услышал этот разговор.

— Вы кто? — шепотом спрашиваю. И лишь писк в ответ.

— Он нас понимает! Хозяин убьет нас и отдаст Селину играться.

Дверь хлопнула и закрылась на ключ, провернувшийся на несколько оборотов. Обороты прошли очень громко, и кажется, звучали в тишине дома набатом. Рядом вспыхнули огоньки, и я чуть было не заорал от ужаса. Но это зажглись две свечи. Выдохнул и потянулся к ним, чтобы поставить их ближе. Нога и не болела уже, рука цапнула воздух возле огоньков и стукнулась о что-то твердое. Деловито пощупал нечто и оценил. Предмет неодушевленный, плотный, ровный, края словно отполированные. Гладить одно удовольствие. А вот чуть выше наткнулся на мех и замер. Это ещё что такое? Свеча дрогнула и засветила ярче, осветив всю комнату. Я увидел перед собой огромную морду ящера с рогом и вскрикнул, едва он мигнул одной свечой-глазом. Свет исходил из глаза, но как-то странно. Словно его взгляд пылал, а не сам глаз. Взгляд у него был немигающим и уверенным.

Падаю, кажется, в обморок. Это уж слишком. Но тотчас меня хлопают по щекам.

— Антоша?! Ну, хватит. Всё хорошо. Привиделось тебе всё, забудь. Сплюнь и забудь.

Передо мной сидел с озабоченным лицом Вергус. Гляди ж ты, и имя сразу его вспомнилось.

— Что хоть видел-то? — лицо колдуна, казалось, ожило, он был румяным и пресытившимся. Но всё равно смотрел на меня как-то странно и испытывающе.

— Свечи, думал, а там, такая морда… будто ящер или не ящер, а рог такой.

Тот, выдохнув, покрутил головой обеспокоенно и переспросил внезапно осипшим голосом:

— Уверен? Имя свое он назвал тебе?

Мотаю головой.

— Так мне не показалось?

Тот, отведя взгляд, выдавил:

— Не, не показалось. Увести тебя надо. Иначе уведет он тебя. И я ничего не смогу сделать. Он что-нибудь сказал? Тронул?

Мотаю вновь головой.

— Не, это я его трогал, морду гладил, оказывается. — и уже почти плача, в голос с подвыванием, спрашиваю: — Так что, это настоящее? Это настоящее было?

Тот кивнул и сказал глухо:

— Сам Князь Тьмы к тебе наведался. Но ты не переживешь его. Ходить-то сможешь? Главное, он не пометил тебя. Пойдём, пойдём. Мне не нужен такой гость. Иди куда-нибудь подальше. Вон, в телегу садись, она тебя к деревне увезет, там, может, кто и подберет тебя. Вот ведь напасть на мою голову свалилась, чем и привлек только внимание самого Князя. Чур меня, чур. Он точно метку не оставил?

Растеряно и потеряно мотаю головой. Кое-как сажусь и к своему удивлению понимаю, что практически здоров. Но печет что-то на груди. Чуть не рву ногтями кожу, и тотчас колдун отнимает мою руку от груди. Охает и сквозь зубы цедит:

— Вот она, метка его.

Удивленно смотрю. На груди что-то, по виду напоминающую татуировку. Колдун, рывком поставив меня на ноги, подводит к зеркалу во весь рост. Мало того, что я увидел там себя в юности, так ещё и с татуировкой на всю грудь в виде лапы с когтями. Чесалось дико, но вскоре перестало. Колдун смотрел на меня удивленно и почему-то с уважением, или мне так показалось.

— Ну, теперь мне тебя не выгнать. И света ты больше не увидишь, малец. Вторую ночь ты не переживешь. И уйти не получится. Не даст он. Ты в ловушке. Единственное, чем могу помочь… но тебе это не понравится, сразу скажу. Князь… любит таких, как ты… девственников. И пока не наиграется, не отпустит. Видно, сильна луна в этом месяце. Не думал, не гадал, что так будет.

Я потерял дар речи и схватил колдуна за грудки.

— Чем можешь помочь, и что он такое, этот ваш Князь?

Тот, опустив плечи, прошептал тихо:

— Да кто ж его знает. Князь он из самого ада. Что захочет, то и сделает. Тебе бы подготовиться. Растянуть бы тебя. Больно ведь будет. Сомлеешь, малец. Помочь? Ты ведь впервые?

Выпучив глаза, шиплю на колдуна:

— Ты это… того… не шути так… чего там растягивать-то?

Тот, неожиданно подхватив мое тело, посадил меня на кровать и задумчиво ответил будто себе, под нос.

— Чего тянуть, говоришь? Да жопу, жопу твою тянуть будем. Анус твой растягивать. У Князя этого член, знаешь, какой огромный? А я знаю, встречались как-то. Убьет на раз. Не захочет, а убьет. А потом пожалеет, оживит и снова убьет. И пока не наиграется, так и будет рвать тебя.

Я словно пережил всё это только что. Чуть не теряя сознание, предложил горячечно:

— Я пойду, тихонько, глядишь, и уйду.

Колдун мрачно кивнул.

— Вот бог, вот порог, как говорит Аксинья. Ноги в руки и беги. Лошадь запряженная стоит. Посмотрю я на тебя. Вон, одёжа тебе. Я у сына взял, он юнцом ещё совсем был. Негоже тебе голым-то ходить.

Киваю меленько головой и лихорадочно вдеваю себя в широкую рубаху его сына. А он и совсем юнцом был огромен. На мне всё болтается, как на скелете. Но кое-как подвязав всё на поясе, выхожу, шатаясь, в огромную кухню, судя по печи и куче кастрюль и баночек. Бегу уже мимо, как мне кажется. А на деле едва ковыляю. На улице глаза спотыкаются на огромном коне, и я испуганно взвываю. Если у них и лошади такие, то не удивительно, что кошки как рысь.

— Та смирная она. Чё орёшь. Ты не на неё сядешь, а на телегу. Вон она. Садись, и вот на тебе вожжи. Даже дергать не надоть. Она и так тебя к дому Аксиньи довезет. Это её лошадка. Я больше коней люблю гнедых, с поволокой в глазах, с жаром.

Чуть дергаю вожжи, и правда, лошадь срывается. Везёт меня по заметной широкой тропинке в лесу. Эх, а ведь хотел спросить, куда я вообще попал. Ну, да ладно. Это всё потом. Главное — живым остаться. Чтобы не растягивали перед каким-то Князем там. Не мир, а чушь одна. С ума сойти не долго.

Лошадь и вовсе — не шла, а быстро бежала, так что ветер в ушах. Лег в телеге, ослабив вожжи, и застыл, глядя на небо. Вот угораздило же попасться в лапы, и кому — Князю какому-то. А ведь он отпустил меня, этот Вер… Вир… тьфу, колдун этот, словно нарочно. Наверное, подвох тут в том, что Князь меня хоть откуда достанет. Но попытаться всё же стоит. Знаю с детства, что нельзя руки опускать. Надо всегда бороться до последнего вздоха или выдоха. Но сложность в том, что я непонятно где, непонятно как оказался. Само то, что так и не пришел в себя, лишь успокаивало. Интересно, а чё до меня этот Князь приколебался? И как мне исчезнуть отсюда?

Телега остановилась, и я, на автомате посмотрев на лошадь, повернул голову назад, как и лошадь, недоумевающе глядя, как и она. Типа, чего это меня остановили? Но сзади так никого не увидели, по крайней мере я — точно. Но лошадь так и стояла, словно там, за спиной, кто-то не разрешал ей продолжать свой путь дальше. А мы проехали достаточно далеко, на мой взгляд. Вновь посмотрел назад и вновь никого не увидел. Рассерженно шикнул на лошадь, и она, виновато посмотрев на меня, заржала. Заржала, недовольно глядя мне за спину, и меня прошиб озноб. А если это тот Князь… как его там зовут?

— Пшла!!! — кричу лошади, словно она глухая, во всю силу своих голосовых связок. Но та так и стоит. Сзади вдруг зашумел ветер, и мои волосы встали дыбом от страха.

— Ты куда собрался? — прошелестел мужской голос.

Рубаха сразу прилипла к телу от жары, что закружила вокруг меня, накаляя волосы, обжигая лицо. Вскрикиваю от ужаса и боли. Лицо распухает от жары, словно маской, и чувствую, как по лицу течет пот. Трогаю лицо и с ужасом понимаю, что это не слезы или пот, это волдыри лопаются на нем. Следом и тело под рубашкой стало таким же мокрым. Исступленно кричу от непонимания ситуации. Как такое может быть вообще?! Голос рядом, из шепота став властным и холодным, цедит:

— Ты должен был ждать моего прихода, смертный. Почему не послушал колдуна? Моего слугу?

Он говорит, а у меня уже нет мочи терпеть. В глазах темнеет от боли. Сваливаюсь с телеги, и лошадь сразу срывается в галоп, уносясь с телегой куда-то в лес. Мне не до того, чтобы смотреть, кто меня сейчас мучает, я катаюсь от боли по земле, взвывая во весь голос, и голос, срываясь, переходит в хрип. Так и замираю в полубессознательном состоянии, боясь уже и двинуться от боли. На мне уже, кажется, и места нет живого.

— Говорил ведь тебе, что не уйти от Князя, а ты время потратил на то, чтобы сбежать. Теперь как ты встретишь его? Уж больно он лют сегодня. Вон, места живого на тебе нет. Это он ещё пожалел тебя.

Смотрю на колдуна зло.

— Хрыыыыы…

Тот, насмешливо приподняв бровь, процедил уже сам зло:

— А ты говори, говори. У тебя все обожжено, может и пойму тебя, глядишь. Я тебя спросить вот хотел. Ты что ж, Тоша-Антоша, думаешь, сможешь скрыться от взгляда Князя Тьмы? Вот так, взять вот и сбежать по земле? От него не скрыться, понимаешь ты?! Не скрыться. Только смерть, и ничего другого. Так что вот молчи и даже не пытайся сказать ничего. А сейчас жди своей участи. И не рыпайся. — он зло сплюнул и уже сам себе под нос пробурчал: — А мне теперь возись с тобой. Лечи тебя, очередную шлюху Князя. Наиграется он, выкинет. Подпол и так полон под завязку его любовниками. М-да, Тошка-Антошка. Короток твой век, как оказалось, а все почему?! Потому что понравился ты Князю. Много вас таких. — он зашептал что-то над моим телом, и я вновь провалился в благостный сон.

— Догоню, догоню тебя!!! — хрипит мне сзади мой друг, с которым мы дружили всю сознательную жизнь, Славик. Весело скалюсь ему в улыбке.

— Врешь!!! Не догонишь!!! А, ну?! — заливаюсь смехом и кашлем, перебирая ногами, которых и не чувствую уже почти. Вот он, обрыв наш. Заранее скидываю с себя рубашку на ходу и слышу сзади протяжный стон Славки.

— Так не… не… нечестно.

А я заливаюсь смехом, вновь кашляя, вот уже и брюки полетели на землю. В одних плавках, не оглядываясь, залезаю по большому камню, что на самом краю обрыва, и, обернувшись, кричу:

— Ну что!!! Проиграл?!

Но вместо Славика там стоит огромный мужчина, он полуголый, с тяжелой цепью на шее. Ошейник его очень широкий, но всё равно закрывает не всю шею. Кажется, вот-вот лопнет эта стальная полоса. Мужчина насмешливо смотрит на меня. Я так и стою, замерев.

— Я и не начинал играть, Тоша. — тихо говорит он мне, но так, что я, стоящий от него далековато, всё равно слышу. Он делает шаг в моем направлении, и я сам бессознательно делаю шаг назад.

— Что ж ты пятишься от меня, Тоша?! — спрашивает он хрипло.

— Ннннееет… — шепчу себе под нос. — Это всё сон!!! такого не может быть.

И обвожу взглядом пространство в поисках Славика.

— Славик?!

Мужчина, скрестив руки на груди, молча ждет.

— Славик?! Ты где?!

Моя одежда так и разбросана по земле. Зябко ежусь от холода и вздрагиваю от горячих рук, что обвили мои щиколотки.

— Поймал!!! Поймал!!! — снизу кричит Славик.

Чуть не падаю, кое-как восстановив равновесие, сажусь на камень и начинаю реветь.

— Антох?! Ты чего? — спрашивает меня Славик тихо.

Он бессознательно продолжает меня держать за ноги и неуверенно отпускает одну ногу и начинает её поглаживать, чтобы успокоить меня.

— Сползай, Антох?! Упадешь ещё. — тихо просит он меня.

Но что-то в голосе на последнем слове меня цепляет тревожно, и я поднимаю взгляд на Славика. Его взгляд меня пугает. Глаза становятся из зеленых черными, и он начинает меняться на глазах. С ужасом вскакиваю на камне и, не оглядываясь, хочу прыгнуть с обрыва в темную речку, но крепкие руки мужчины задерживают мое тело. Он обхватывает меня, с силой тянет к себе. Кричу с ужасом и страхом, бьюсь в его руках, словно птица. Он с легкостью снимает меня с камня и кладёт на землю, совсем рядом. Вот он — край обрыва.

Мои руки распяты над головой, а сам он нависает надо мной. Длинный язык быстро проводит по моей щеке и губам и нетерпеливо входит в мой рот. С ужасом наблюдаю, как он вылизывает мой рот своим длинным, огромным языком, и чувствую его каменную плоть на своем животе. Кто же он такой? Что ему надо от меня? Мои ноги с силой разводятся в стороны, и я понимаю, что он не держит меня за руки, и пытаюсь сдернуть их, но тело всё словно сковано. А мужчина облизывает уже мой пах и яички, иногда с силой сдавливая их так, что я начинаю выть от боли. Ноги уже вздернуты кверху, и я кричу от боли, когда в мой анус грубо входят его пальцы. Он жадно облизывает мой рот и приникает к нему, не давая мне глотнуть воздуха и отстраниться.

Острая боль пронзает все тело, и я нечеловеческими усилиями наконец-то отдираю руки от земли и царапаю его лицо, пытаясь ударить, порвать, зацепить хоть что-нибудь. Но он вновь распинает мои руки и ложится сверху. Замираю от того, что в меня медленно входит его каменная плоть, и рычу, пытаясь его укусить. Сил уже нет бороться с ним, я хриплю от боли во всем теле. Он резко, рывками продолжает входить в меня. Мне уже всё равно, я, словно тряпка, обмякаю под ним. Он, тяжело дыша, входит в меня и замирает, глядя в мое лицо.

— Ну что, поиграем, Тоха-Антоха?

Быстро выходит из меня и вновь рваными толчками загоняет в меня свой член. Больно, очень больно, но мне уже всё равно. Он двигается на мне, с рычанием погружаясь в меня всё глубже и глубже. Вскрикиваю от новой боли. А он шепчет на ухо, гладя мое лицо.

— Ты светишься счастьем, поделись им со мной. Раздели мой мир?!

Его слова мне непонятны, прячу взгляд, и он с рычанием входит в меня весь, целиком, так что его яички стукаются о мою мошонку. Он слишком крупный для меня, я в полубессознательном состоянии и то понимаю, что не выживу. А он только начал… глаза слипаются, не думал, что так умирают. Ну, вот что именно это и есть первые шаги смерти. Страшно, умирать не хочется, хочется ещё раз пройти это испытание и избежать этого. Сделать так, чтобы я избежал той встречи с Князем. Глаза ещё слабо ловят движения тела Князя. А это именно он… Всё, темнота…

Почему-то нога дергается, и я пытаюсь в этой темноте встать или просто одернуть ногу и, вскрикнув, падаю и открываю глаза. На меня напряженно смотрит колдун.

— Ну чё не спишь-то? Только что, вроде, засыпал. Вон, волдыри, наверное, будят, да?

Удивленно смотрю на него и с ужасом понимаю, что всё было сном во сне. Горло всё также болит, боль потихоньку вновь заполняет меня всего целиком. Как же больно, но боль есть и внутри меня. Волдыри и ожоги волнуют меня больше: в горле и на теле. Но боль в анусе дикая. Что за черт?! И этот сон был словно наяву. Глаза слипаются так, что впору спички вставлять!!! Облегченно вздохнув, успокаиваю себя, что всё было сном и ничем более. Тело содрогается от отвращения, когда вспоминаются отрывки сна, и я прячу их в закоулках памяти. Подумаю об этом позже. А пока мне надо отдохнуть. Да, именно отдохнуть телом и душой. А потом я вытрясу из кого-нибудь правду. Вергус этот… колдун долбаный, мне всё расскажет. Он уже не смотрит на меня и что-то продолжает бормотать себе под нос.

— Поймаю тебя, Тох, не беги так!!! Сломаешь себе что-нибудь!!! — кричит сзади Славик.

А я суматошно оглядываюсь назад и вновь бегу от него, как от прокаженного. Неужели сон вновь тот же?! Слезы закипают на глазах. Но я упрямо бегу и бегу. Славик вдруг истошно кричит, и я резко останавливаюсь. Медленно поворачиваюсь и неверяще смотрю на страшную картину. Князь Тьмы, тот самый, что насиловал меня, схватив Славика за волосы, тащит его куда-то в лес, не оглядываясь. На нем все тот же ошейник, и цепь обрывком свисает с него. Сам он в широких шароварах, ног не видно. На Славика смотреть страшно. Слышу лишь голос Князя.

— Захочешь — сам окажешься на его месте.

Ноги меня уже сами несут в их направлении. Кричу, зову обоих, но Князь упрямо тащит Славика за собой. Тащусь за ними. Рыдаю в голос.

— Меня, меня бери, не тронь его. — уже шепчу сорванным голосом.

И вдруг Князь, откинув Славика, властно приказывает:

— Разденься и нагнись.

Славик придушено шипит:

— Нет, Тох, нет!!! Не смей. Я… лучше я. Я уже был с парнями.

Удивленно смотрю на него. Рука уже потянулась к пуговицам на рубашке, но Славик начал раздеваться первым. Князь смотрел на него насмешливо, а на меня уже безразлично. Он будто махнул мне рукой, отпуская меня от себя. И я, увидев у Славика восхищенный взгляд, когда он смотрел на мужчину, попятился в обратном направлении. А там уже, развернувшись, помчался подальше. Но ноги сами принесли меня к обрыву. Там, встав вновь на самый край и засмотревшись в темную гладь озера, почему-то подумал о Князе буднично и равнодушно. Словно не он сейчас вот, наверное, уже трахает Славика, и не мой друг детства под ним. Подумал о том, что солнце-то — вот оно, всё так же светит, вон и ветерок дует, в мире-то ничего не изменилось. А в душе сидит какая-то обида.

Ноги подогнулись, и я, тихо ахнув, сорвался вниз. Так и не успев закричать, я летел вниз почему-то с одной мыслью, а может, Славика он околдовал? А я вот взял и бросил его. Ведь откуда-то он взялся.

Темнота вновь поглотила меня. И словно выныриваю из воды, жадно хватая ртом воздух.

— Ну, ну, ну, успокойся, Антон. Всё хорошо. Слава богам, ты выжил. — на меня смотрела мать, лицо её осунулось. Сзади топтался отец, боясь даже взглянуть мне в лицо.

— Мама?! Папа?! — смотрю на них жадно и неверяще.

— Сыночек!!! Ты выжил!!! А доктора сказали, что всё!!! Не жилец ты больше. — она всхлипнула и согнулась, словно в поклоне, затем зарыдала громко и надрывно.

Отец посадил её на кровать, и я быстро убрал ноги. Сам он сел на стул и начал гладить её по голове, плечам и рукам, а она всё не успокаивалась. Отец, я видел, волновался о ней очень сильно. Как же они так постарели. Конечно, они и так были немолодыми, но я хотел, чтобы они никогда не старели.

— Я ходила в православный монастырь и поклялась, что ты, если очнешься, то придёшь туда. Сынок, выполни мою последнюю просьбу. Прошу тебя. — она снова заплакала навзрыд, и я поспешно закивал.

— Дддда… ма, ну ты что!!! Конечно, схожу. А… мам?!

Она нескоро затихла и посмотрела на меня вопросительно, подсев рядом.

— Что, сынок?

Я недоумевающе обвел свою комнату взглядом и, подняв руки, спросил:

— Но кааак? Я не понимаю, как я здесь очутился?! Нет, конечно, я понимаю, что всё было сном, но он… я был там, и там был колдун, мам!!! Он держал под полом мертвецов, и вообще, мам…

Она погладила меня по лицу.

— Сном, сын, сном, это всё было сном. Ты просто лежал и спал, сынок. А медсестра, что приходила к тебе два раза в день, ставила капельницы. Отец, вон, научился следить за тем, чтобы капельницу вовремя выключить.

Я смотрел на них и не верил. Настолько там всё было явственно. Я словно до сих пор чувствовал ту близость с Князем Тьмы.

— Тоша? — отец спросил меня тихо и, потоптавшись у двери, спросил вновь, не давая мне и рта открыть от удивления, словно стесняясь самого себя. — Сказали, что ты был в коме, ты… видел коридор?

Удивленно посмотрев на него, мотнул головой и затем хрипло выдал:

— Да нет, не было, вроде, коридора. Колдун был. Помню колдуна, кошку, тьфу, не кошку, а рысь она. А у них словно кошки такие домашние.

Он жадно слушал меня, удивленно глядя на меня.

— А как наяву было?

— Ага, словно наяву и было. Я ж вначале, когда открыл глаза, то думал, что всё, с ума сошел. Там, понимаешь… — и тут я понял, что дальше ничего сказать не могу. Ведь это было всё сном. И всё равно я верил во всё, что было. Я почему-то верил, что всё было на самом деле. Хотя уже сейчас всё начинало расплываться.

Отец давно уже ушел, как и мать по знаку медсестры, что пригнала скорую помощь. Меня торопливо вкинули в неё и увезли на полное обследование.

— Тэк-с, молодой человек, для человека, что был в коме два года, вы выглядите очень даже неплохо. Конечно, и уход за вами был, можно сказать, идеальный. Ваши родители… — высокий врач в маске и шапке, натянутой до лба, оглядел меня голубым взглядом пронзительных глаз и спросил, подмигивая: — Ваши родители, как мне сказали, самые-самые долгожители нашей страны. Говорят, переплюнули даже долгожителей из Армении и Грузии. Наверное, поэтому ты так хорошо сохранился, да?! — он задал вопрос, но не ждал от меня ответа и тут же сказал следом: — Скажи, что ты видел в том состоянии?

Я пожал неопределенно плечами.

— Да ничего, словно день поспал. Ну, может, два дня. Не знаю. А что?

Тот засмеялся тихо.

— Тоха-Антоха, ничего. Но наводит на следующие вопросы. У меня диссертация, защита. Не уделите мне немного вашего времени? Я просто позадаю вопросы. Вы побледнели?

Меня словно обдало морозом.

— Вы больше не называйте меня так. Даже родителям так не разрешаю себя называть.

Он быстро кивает, а мне уже кажется знакомым этот взгляд. Хочется увидеть его лицо. Чтобы понять, он это или нет.

— Ну так что?

Непонимающе смотрю на него.

— Антон, приглашаю тебя в ближайшую субботу в ресторан? Или в мой кабинет. Там времени займу — всего ничего. Час или два. Просто, вопросы мои, а ответы твои. Лады?

Трясу утвердительно головой, и врач вдруг протягивает мне руку.

— Коля.

Пожимаю её, и он подтягивает меня с кушетки.

— Вот и познакомились. А сейчас одевайтесь, и я вас отвезу домой.

Словно сомнамбула потянулся к одежде.

— Ого, какие синяки. Давно они у вас?

Вновь недоуменно смотрю на него.

— Где синяки?

Тот показывает рукой на мой зад. Судорожно поворачиваюсь к нему передом и натягиваю трусы. Мой балахон, что натянули на меня врачи на время проверки, прикрывает перед чуть больше, чем зад. Сзади он раскрывается ровно на ягодицах.

— Антон! Ты меня стесняешься?

Смущенно отвожу взгляд.

— Нет, вы что.

Тотчас Николай меня поправляет:

— Можно на ты. Давай, без прелюдий. И стесняться меня не надо. По хорошему прошу. Я навидался здесь, поверь, голых женских и мужских тел так, что на всю жизнь хватит. А синяк у тебя там хороший, поверь. Ну-ка, обратно повернись, я рассмотрю его получше. Не нравится мне эта гематома. И она, так, раздвинь ягодицы, м-да. Вопросов, конечно, много. Но все отметаются. Всё. Одевайся. Я всё увидел. — он снял быстро перчатки и посмотрел на меня долгим взглядом, подавая мне майку и рубашку.

Ехали обратно мы в тишине. В машине Николай был неразговорчив. Смотрел куда-то вдаль и словно не замечал моих взглядов. Уже у самого дома Николай больше утверждая, чем спрашивая, сказал:

— Я заеду за тобой, Антон.

Киваю ему, уже выходя из машины, и поправляю нервно рубашку уже на крыльце. И он, не попрощавшись, рванул с места.

Дни реабилитации потекли медленно. Из моей компании потянулись работники. Я с натянутой улыбкой, изображая радость, встречал всех у себя на летней веранде.

— Антон Сергеевич, вы выглядите, словно вам двадцать лет, и никто не скажет, что вам пятьдесят два года. — сказал мне удрученный секретарь. — Вы словно помолодели на тридцать лет в этой коме.

Киваю и, усмехнувшись, отвечаю:

— А там мне показалось, что прошло всего два дня. Веришь, нет?

Этот парень, тридцати лет отроду, всегда мне нравился своей честностью и прямотой. Он никогда не лебезил. Всегда исправно приносил все перепечатанные документы и всегда готов был взять работу и на дом. Я редко этим пользовался и всегда делал ему прибавку к зарплате. Женя посмотрел на меня удрученно.

— Верю, но не могу понять, почему так произошло.

А меня понесло:

— И произошло всё со мной словно наяву, Жень. Словно был в другом мире. Колдун там какой-то.

Он кивает и слушает, не перебивая, меня. Говорю и про Князя, и про близость. Захотелось вот выговориться, и всё тут. Почему-то доверился ему. Понимаю, что не стоило, но накопленное выплескивалось наружу. А говорить матери и отцу об этом не хотелось. Женька меня дослушал, и дальше мы пили чай в молчании. Он словно смаковал всё то, что я пережил в своем сне.

— А Славик этот, ну, про которого ты говорил, Антон Сергеевич? Он-то где?

Пожимаю неопределенно плечами и замираю.

— Так похоронил я его после школы. Ну, в смысле, был на похоронах, меня пригласили. Он ведь утоп. Мы в деревне тогда жили, и Славик со своим отцом приехали на лето, как раз после окончания школы. И поехали на моторке на реку Жемчужную. Через море. Там ведь их несколько. Так вот там их и нашли. Лежали рядом друг с другом, тела раздутые, синие. Река эта вообще коварная. Она не с одним дном, а с несколькими. Там такие омуты были в ней. Как они могли туда попасть, никому неизвестно. Ведь всю сознательную жизнь они ездили-то повыше, по ручью. Там, где и не утонуть. Ну, странной тогда всем показалась эта их смерть. А потом уже, намного позже, узнали и увидели там золотодобытчиков. Золото они там нашли, да и втайне от всех намывали себе. Да видно, наши парни что-то увидели, и те перестраховались, утопили их. Да спустили по речке вниз, мол, де сами утонули они.

Женька удивленно слушал меня.

— А может неспроста этот ваш друг к вам пришел в коме-то?

Теперь уже я удивленно посмотрел на него.

— Думаешь?

Женька ушел уже давно, и я давно лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок комнаты. Лунный свет едва оживлял комнату своим сиянием. А если, и впрямь, неспроста он ко мне пришел? Ну, а Князь этот?! Тоже неспроста пришел? И почему я в том лесу оказался? Хотя, вот сейчас думаю, что видел этот лес где-то, ведь видел. И то дерево, по которому заполз, как заправская кошка. В той деревне был лес этот. Но сама деревня давно уже пропала. Ну, как пропала — развалилась. Колхоз обнищал, и все разъехались, кто куда. Старики, конечно, остались, те, у кого уже никого и не было. Дожили свой век. Я своих родителей давно забрал, и ведь мы так и не наведывались туда с тех самых пор, как похоронили их двоих. Может, надо туда съездить?

Тренькнул телефон, и я нервно посмотрел на него. Звонил Женька, видно, зацепил его мой рассказ.

— Антон Сергеевич, простите, что поздно звоню. — быстро протараторил Женька. — Я вот тут подумал, а вы тела-то как опознали? Они ведь вздутые были. По одежде или ДНК?

Я задумался и потом задушено ответил:

— Ну, гробы-то закрытые были. Помню точно. А опознал их наш егерь. Говорит, по наколке у отца Славика. Они в молодости где-то вместе накалывали, так, ради интереса.

Женька взволновано перебил меня:

Ну, с ним понятно, а Славика-то, как узнали?

Неопределенно жму плечами, словно он видит, и говорю, словно оправдываюсь:

— Ну, двоих ведь искали. Вроде, где отец, там и сын.

Женька затараторил в голос:

— Нам надо поехать туда и проверить эту реку Жемчужную вашу. Может, Славик в другом месте и хочет быть похоронен рядом с отцом своим? — он помедлил и добавил: — А может, и чего похлеще, может, весточку вам какую-то шлет? Ну не может это всё быть на пустом месте, Антон Сергеевич?! — и уже просительным тоном добавляет: — Вам ведь всё равно ещё с неделю отдыхать? Давайте, вместе туда съездим, там свежий воздух. Я пригляжу за тем, чтобы не случилось чего.

Я, напряжено подумав и согласившись заранее мысленно, все же твердо ответил:

— Давай так, Жень, завтра я позвоню тебе, и там решим. Утро вечера мудренее.

Но Женька, думая уже о другом, вдруг ответил не своим голосом:

— А к этому врачу вам не надо ходить и встречаться. Вдруг он посчитает, что вы — сумасшедший. А вы нам нужны в добром здравии.

Так и попрощались с тем, что завтра я дам ему ответ. Но утро встретило нас хмурым дождем, и поездка отменилась. Я слонялся по дому, вспоминая дорогу в свой родной край, словно туда надо ехать, как в другую страну. На моем Лэнд Крузере дорога составит всего-то полдня. А если дорога будет размыта дождем — то сутки, точно. Так что лучше с этим подождать. Рейсовых автобусов туда нет. И вертолеты давно отменили. На вертолете туда лететь было минут тридцать.

Ну ладно, на машине доедем мы до деревни, а дальше-то как? Лодки нет. И в море выходить на резиновой? Хотя, если взять лодку побольше, да даже на небольшом «Ветерке» с мотором можно вдоль берега, не заходя далеко. А в мой Крузак влезет ли всё? Женька обещал, что закупит всё и часть возьмет себе в машину. На том и порешили, и, дождавшись ясной солнечной погоды, выехали.

2 часть

Но, конечно, купил всё я и даже не дал ему и рта открыть, задумка была моя, значит и траты мои полностью. Деньги мои родители так и не тратили. А копить куда-то, я считаю, что ни к чему. В гроб их с собой не взять. Этот сон или кома, не знаю, как точнее назвать, перевернул всю мою жизнь, весь мой уклад.

Дорога виляла и путала нас, но я все равно вел машину больше по памяти, чем по навигатору. И даже Женя пару раз останавливался, каждый раз спрашивая, не заблудились ли мы, но приходилось его успокаивать. Уж дорогу я помнил наизусть и даже с закрытыми глазами провел бы его здесь. Его машина, тойота внедорожник, шла за мной строго на дистанции и не отставала ни на шаг, когда я прибавлял скорости. Хотелось приехать в деревню затемно, но распутица не даст нам это сделать. Придется все же ночевать в машине.

Обедаем не торопясь, руки непривычно сжимают кружку чая и наспех сделанные бутерброды.

— Антон, ты себя хорошо чувствуешь?

Удивленно смотрю на него и улыбаюсь обиженно.

— Ну ты что, всё отлично. Просто непривычно на машине ехать после долгого лежания. Все вокруг меня носятся, как угорелые. Тут не сиди, там не ходи, продует. Окно закрой. Надоело. Я всё же не мальчик.

Тот, усмехнувшись, напомнил:

— Не забывай, что ты, хоть и за пять десятков лет имеешь, а моложе меня выглядишь. Эта кома словно съела у тебя года. Скажи, а этот Славик был тебе дорог?

Почему-то после его слов сразу вспомнился сон. Кивнул и отпил чая.

— Конечно, дорог. Он был моим единственным и верным другом. А почему ты так спросил?

Женя, отведя взгляд, лишь пожал плечами, а потом тихо сказал:

— Ты кричал во сне, когда я как-то рано к тебе пришел. Ты кричал: «Славик, лучше бы ты не был моим другом. Я не прощу тебе этого…» — он, не закончив фразу, сам себя оборвал и сказал уже другим тоном: — Ладно, это твое личное дело. Надо ехать. — и с этими словами он вышел, оставив меня в полном недоумении.

Проехав ещё с четыре часа в полной темноте, выключив фары, мы остановились у заброшенной маленькой часовенки. Собрав хворост и разведя костер, так и сели друг напротив друга. Меня давно мучила одна мысль. Ведь за день до моей комы Женька готовил мне какой-то сюрприз. Почему именно сейчас я об этом вспомнил, не знаю. Но я, усмехнувшись, спросил:

— Жень, а что за сюрприз ты мне тогда готовил?

Он посмотрел на меня недоуменным взглядом и, подкинув пару веточек в костер, тряхнул головой и внезапно улыбнулся.

— А… ты об этом…

Я кивнул, тоже улыбнувшись ему в ответ.

— Ну там особого сюрприза и не было. Весь офис наш знал, что я готовлю. Ты как-то говорил, что хочешь в горы или в Шотландию. Мы все собрались деньгами, и даже наш директор по персоналу смог подкинуть нормальную сумму. Мы тогда купили тебе путевку на Бен-Невис, слышал о горе?

Я кивнул с улыбкой.

— Я мог бы и сам, но времени всегда в обрез было. Родители тоже отправляли…

Он перебил меня.

— Антон, как родители у тебя так умудряются долго жить?

— Не знаю, я только рад. Но, честно говоря, смотрю на них иногда, и кажется, что им до сих пор по сорок. А мама так вообще для меня всегда молодая и красивая. Отец ведь уходил от нас и долгое время мы жили без него. Как вернулся, я и не помню, хотя, помню… тяжелые были времена, Жень. Не хочу об этом говорить.

Все воспоминания навалились словно свежий снег. Я помнил в тот день, день возвращения отца, плач мамы. Она меня выгнала в комнату и закрыла там. Я кидался на отца, пытаясь защитить свою мать, но все было тщетно. Он отмахивался от меня тогда, как от щенка. Хоть ему и было далеко за пятьдесят. Выглядел он и сейчас таким же, лишь седины прибавилось. Но я словно сейчас слышал за стенкой их голоса:

— Ками, ты должна отказаться от него. У тебя есть новое будущее, и я встану перед всем светом, чтобы доказать, что ты действовала из материнских чувств. Ты очеловечилась из-за малыша.

Но моя мать тогда закричала:

— Он моя плоть и кровь, Суми, ты о чем говоришь? Он мой сын!!! И я никогда от него не откажусь. А ты зачем пришел? Жили без тебя и ещё столько же проживем. А ты, если его считаешь не своим ребенком, то уходи. Просто уходи, Суми. Иначе ты навлечешь на себя гнев твоих родителей.

Вот именно сейчас, глядя в отблески пламени костра, я понял, что меня смущало все эти года. Почему она говорила ему обо мне в таком тоне? Почему она выслушала его и дала ему выговориться. Память снова вернулась в тот день.

— Ками, ты же знаешь, почему я ушел. Вы остались живы, иначе мы могли потерять намного больше, чем просто ребенка. Мы могли потерять наши души…

Да, именно, именно так сказал тогда он, и мать не сказала ему ни слова против. Почему?! Об этом я их спрошу позже. Взгляд зацепился за внимательно следящего мной Евгения. В пламени костра его лицо стало казаться хищным и каким-то чужим, словно я не знал его почти двадцать лет. И словно не он был моей правой рукой в бизнесе. Он знал, что бизнес, который я веду, распространяется и на нашу фирму, но что я являюсь собственником, не знал. Просто знал, что я имею небольшой доход. Фирма была записана на вымышленное лицо, конечно, физически этот человек существовал, но, написав дарственную и доверительные грамоты, исчез из поля зрения.

Вопрос Женьки вывел меня из сонного состояния, и я, с трудом переведя на него после пламени костра взгляд, переспросил:

— Что? Прости.

Тот, странно посмотрев на меня, всё же задал вопрос вновь:

— Ты сейчас выглядел так беззащитно, словно где-то тебя обидели сильно. Может, иногда нужно выговориться? Я готов послушать, не задавать вопросов и ни чему не удивляться. И обязуюсь сохранить все в тайне, Антон?! — сказал он как-то просительно. Я, помотав головой, выдавил нехотя:

— Да ты что, какие обиды? Все отлично, кроме этой комы. — мне хотелось рассказать ему о ней всю подноготную о своих ощущениях, но ведь я и сам не разобрался ещё, что творил этот Князь в отношении меня. Что-то свербело в груди и не давало мне до сих пор сосредоточиться. Каждый раз, как закрывал глаза, перед внутренним взором вставал образ того полуголого мужика, что насиловал меня. Я одного боялся, что он вновь что-то со мной сделает.

— Антон, вот опять это выражение лица.

Я огрызнулся:

— Да что ты к моему лицу прикопался? Всё, спать. И не лезь, прошу, в мою душу.

Тот кивнул, мрачно глядя на меня.

— Спокойной ночи, Антон.

Кивнул ему быстро и, глотнув из термоса, затушил костер. Так и запрыгнул в машину со слезящимися глазами. Поворочавшись на заднем сидении, кое-как всё-таки заснул и словно упал в темноту

— Тошка-картошка… — прозвучало в темноте. С дрожащими руками и ногами прохрипел:

— Кто вы?

Тихий смех и отголоски эха словно прошли сквозь меня.

— Князь… — ответил он мне очень тихо, едва слышно.

— Я не верю, тебя нет. Есть я и мой мир с родителями.

Голос засмеялся.

— У тебя не было родителей в том смысле, о котором ты думаешь. У тебя всегда был я…

Кричу в темноту и мотаю головой, пытаясь проснутся.

— Не верю, ты врёшь. Зачем тебе мои мучения? Зачем тебе я?! Отпусти меня, прошу, хватит!!!

Кажется, слезы текли уже по-настоящему. Темнота рассеивается, и я вижу, что стою напротив моего кошмара. Все тот же полуголый мужчина смотрит на меня внимательно и с какой-то тревогой.

— Они тебе ничего не рассказали? — тихо спрашивает меня он. Трясущимся голосом отвечаю, делая шаг назад.

— Кто? И что мне должен рассказать? Отпусти…

Но он делает ко мне шаг, неожиданно оказывается за моей спиной и тотчас обнимает меня.

— Антон, Антон, успокойся. Свое я уже получил сполна. Но не могу забыть твоего запаха и вкуса крови. Ты сладкий и горький, ты хрупкий и сильный, я предложил тебе быть со мной, и ты отказался. Прошу, дай мне…

Неожиданно темнота вновь обступила меня, и я почувствовал, что просыпаюсь. Открываю глаза и чуть не кричу от ужаса. Он смотрит на меня, лёжа на моем теле. Я голый и распятый перед ним. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Ты не должен меня бояться, ты ведь уже был со мной… и ты уже большой мальчик, не правда ли?

С ужасом смотрю на него и пытаюсь закричать, но голоса нет. Он, с усмешкой глядя мне в глаза, опускает голову к моему паху, и я вздрагиваю, когда он касается языком моего живота. Словно обжигает мне кожу, и я вновь встречаюсь с ним взглядом. Что он сейчас задумал? Его взгляд обжигает меня, стон помимо моей воли вырывается с хрипом из горла, жалобный и беспомощный. Почему я стону? Тело охватывает судорогой, и замирает словно на взлете.

— Зачем ты прячешь свое тело? Оно такое красивое. — с хрипом выговаривает он, оторвавшись от ласк моего тела.

А я будто желаю продолжения, или, действительно, желаю? Мое тело прогибается к нему навстречу, и ноги сами охватывают его торс. Стон вновь исходит из моей груди, и я взрываюсь в неожиданном оргазме, так что звездочки сыплются из глаз. Он припадает туда, куда брызнула сперма, и аккуратно всё слизывает.

— Антох?! Антон!!! Подъем!!!

Слышу голос Женьки откуда-то издалека и открываю глаза. Я в машине на заднем сидении. Одетый, накрытый теплым пледом. Словно ничего и не было… Изумленно смотрю на веселого Женьку.

— Что хоть приснилось? Стонал ты громко… надеюсь, не от боли? — он смотрит на меня испытующе.

— Как ты мог слышать что-то? Ты ведь далеко от меня находился.

— Ну, как проснулся, пошел тебя будить, чтобы на речку позвать. И подошел к двери только, а ты там стонешь. Рядом-то слышно было.

Как я не покраснел, одному богу известно.

— Вроде, не стонал, хотя не помню я сна. — вранье у меня и в детстве не получалось. И сейчас, смешавшись, я мрачно вылез из машины, пряча взгляд, и посмотрел на небо. Дождь обещался быть хороший.

— Ну что, моемся, завтракаем и едем? Кажется, успеваем… — встав рядом Женька многозначительно посмотрел на мои брюки, и я чертыхнулся про себя, густо покраснев. Всё-таки кончил я по-настоящему.

Кое-как собрав свою нецелованную совесть и посмеявшись облегченно вместе с Женькой над собой, поел и, сев уже в машину, задумался. Почему демон не оставляет меня в покое? Или это бред моего воспаленного воображения? Может, я сошел с ума? И мои родители потому так спокойно меня отпустили с ним? Женька стоял у моей машины, глядя через стекло на меня. Отпустил стекло и спросил его:

— Ну что ещё? Увидел на мне засосы?

Он мотнул головой.

— А хотелось бы увидеть, как ты вновь засмущаешься, Антон. Ты очень изменился с этой комы. Но твои родители вели себя так, словно всё так и должно быть.

Я сосредоточил на нём свое внимание.

— Это как?!

— Понимаешь… в больнице, куда ты попал вначале, сказали почти сразу, что всё, ты овощ. Так они сразу забрали тебя домой, объявив всем, что ты будешь дома. И они сами организуют за тобой уход. Никто, конечно, спорить не стал. Но и нас они не пускали к тебе. Я как-то мельком увидел тебя тогда и удивился, что ты так молодо выглядишь. Словно за ту неделю, что ты жил уже у них, мог так измениться. Я не верю в сказки, но тут всё было на лицо. А рядом с тобой сидел твой отец. Он выглядел… он выглядел так опасно, что я постарался сразу сбежать. Конечно, можешь надо мной смеяться, но я не откажусь от своих слов. А твоя мать тотчас кинулась к нему и словно взглядом злым его прошила. Он как-то смутился и посмотрел на меня, а я рванул к двери. А когда ты очнулся, Тох, они впустили меня первым к тебе. Мы вроде и друзьями не были близкими, но именно мне они первому позвонили и сказали, чтобы я был всё время рядом с тобой. Попросили…

Я перебил его зло:

— Так ты сейчас от жалости ко мне и по просьбе моих родителей?! — злость начала сворачиваться в моей груди.

— Нет, ты что. Мне хотелось самому разобраться во всем. И твой сон этот. Я видел, что ты сам в дикой растерянности, и был рад тому, что ты делишься со мной своим сном. Ты не подумай ничего плохого. Я всегда хотел дружить с тобой. Но ты держал дистанцию.

Смотрю на него и замираю, а вдруг он гей?

— Ты гей?

Тот, опустив взгляд, кивает. Затравленно смотрю на него не в силах и слова вымолвить. Наконец, отдышавшись, задушено выдавливаю:

— Поехали. — и закрыв окно срываю с места свой джип.

Он бежит к своей машине, испуганно и как-то неёстественно поджав голову и шею. Вот это новость!!! Он гей!!! Что меня все окружают геи?!!! Хотя, откуда я знаю, что Славик был геем? Из сна? А не бред ли это? Демон подтасовывает мне факты, чтобы я сошел с ума и сдался. Хотя я и так сдался, и он делать может со мной, что хочет… или не всё? Ладно… переживу. Когда Женя просигналил мне через какое-то время, я зло остановился и рыкнул ему:

— Ну что ещё?

Он, удивленно посмотрев на меня, спросил:

— Антох, ты что?

Пришлось виновато отвести взгляд.

— Жень, нам надо ехать.

— Так мы, кажется, приехали, но ты прям меняешься с приближением к своей деревне. Вон, через реку, это она, ведь так? — спросил он меня виноватым тоном.

А и точно!!! Как я мог не узнать эти места… хотя, времени прошло много. Вон она, наша бывшая деревня. Вон и дом мой видно, полуразвалившийся уже. А вон там дорога до реки Жемчужная. Странно, словно по ней продолжают ходить, тропинку видно и сейчас.

— Точно… она. Что-то я задумался и не заметил, что уже приехали. А моста и не видно.

— Я потому и остановился. Моста-то нет. Как будем на ту сторону переходить?

Я, неопределенно пожав плечами, всё же выдавил:

— Да был там мост. Он не деревянный, а насыпной. Мы его всей деревней как-то делали, помню. Его и не разрушить, на века он был. Не виден отсюда просто. Надо крюк в лес сделать. Там мы нашли мелкий брод, чтобы не повлиял на саму реку. Инженера даже вызывали из города, чтобы рассчитал нам всё тут. — сказал, а сам вспомнил, что не было ещё у нас отца. Не пришел он тогда к нам. И Славик навещал нас всегда с какой-то помощью, то приколотит полку, то воды наносит в огромные бадьи. И я всегда удивлялся, откуда у Славы столько силы. А мать смотрела на меня всегда с жалостью.

— Показывай тогда дорогу, Сусанин. — весело вывел меня из мыслей Женя. Он собрался было уйти, но мой вопрос его догнал.

— А давно ты стал геем?

Тот, нисколько не смущаясь, сразу сказал:

— Как только тебя увидел. Прости.

Краска стыда залила мое лицо, и я едва смог снова спросить, видя, как он стоит.

— Так ведь я…

— Знаю, и надеяться мне было не на что. Но я такой, какой есть. Поехали, а то темнеть скоро будет.

Торопливо нажав на газ, затем нажав зачем-то на тормоз, стукнулся головой о руль, и наконец, кое-как взяв себя в руки, всё же тронул машину как надо. Странно, что этой дорогой так редко пользовались. Одно радовало, деревья на ней не росли. И значит, до моста мы доедем очень скоро. Вот и он.

Машина мягко пересекла насыпь. Женя шел за мной почти в зад. Едва мы пересекли мост, как послышался шум, и я, выскочив из машины, кинулся к машине Женьки. Он успел ещё проскочить часть насыпи, как она стала погружаться в речку. Я удивленно хлопал глазами, не веря в происходящее. Женька, тоже выскочив из машины, смотрел потеряно на меня и на речку.

— Как же так? Вот это да. Глазам своим не верю. Ничего себе!!! — ошарашенно произнес он. — Кажется, я начинаю верить в рок!!!

Я севшим тоже голосом ответил ему в тон:

— Кажется, и я начинаю верить.

Сели по машинам, и я удрученно свернул в сторону своего дома. Едва мы остановились, как навстречу вылетел озлобленный пес и, залаяв громко, кинулся мне под ноги. Но Женька, опередив его, просто швырнул его за шкирку обратно, и тот, заскулив, остановился в отдалении, замолкнув, и затравленно начал осматривать нас.

— Ну, даже и не знаю, где тут остановиться. — ошарашенно выдавил я.