Однажды, будучи аспирантом, я спросил одного из своих преподавателей, опытного психотерапевта, не надоедает ли ему клиническая практика. Он немного подумал, а затем ответил, что надоедает редко. «Чем больше я узнаю о взаимоотношениях, тем интереснее становится работа», — сказал он.

«О взаимоотношениях?» — переспросил я.

«Да, — ответил он. — Конечно, существуют долгие периоды, когда не обнаруживается ничего нового о симптомах клиента или о его истории. Но это, несомненно, не так, если говорить о взаимоотношениях. Думаю, что я узнаю о них больше с каждым годом, и чем глубже удается вникнуть во все, тем больше это поддерживает меня в работе. Каждую минуту случается столько всего, что невозможно задержать внимание на всем сразу, а иногда происходящее совершается так быстро, что не успеваешь понять, что же с ним делать. Все это выглядит настолько интересным, что вряд ли может надоесть».

«Но почему так много внимания уделяется взаимоотношениям?» — спросил я.

Преподаватель озадачился на какое-то мгновение, а потом сказал: «Потому что взаимоотношения — это и есть терапия».

Теперь озадачился я. В то время меня занимало изучение аналитических инсайтов и то, как они обнаруживаются и выявляются у пациентов. Я рассказал ему об этом и заявил о своем убеждении, что именно их полагаю терапией.

«Инсайт важен, — сказал мой собеседник, — но этого недостаточно. Я думаю, что будущее за пониманием природы взаимоотношений между терапевтом и клиентом».

С тех пор прошло более тридцати лет, и я понял, что он шел впереди своего времени. Думаю, он был прав в том, что взаимоотношения терапевта и клиента несут огромный терапевтический потенциал. Эта правота заключалась еще и в том, что его внимание было обращено к интересу, который несут эти взаимоотношения.

В книге я предлагаю несколько возможностей рассмотреть клинические взаимоотношения и некоторые приемы, которые терапевт может использовать для помощи клиенту в конструировании взаимоотношений. Мы рассмотрим, как строили концепции взаимоотношений некоторые из великих мыслителей в нашей сфере и их советы нам, как нужно поступать. Затем я хочу предложить синтез их точек зрения, которые обеспечат терапевта некоторыми полезными установками для работы с клиентами.

Существуют две важные причины для тщательного изучения клинических взаимоотношений. Первая — та, что не делать этого рискованно. Многое из того, что происходит между терапевтом и клиентом, является, безусловно, очень тонким делом. Однако каждая маленькая превратность во взаимоотношениях может иметь чрезвычайную важность для клиента. Процессу терапии и самому клиенту может быть причинен вред, если терапевт недостаточно осознает, как легко возникают трудности.

Многие из начинающих клиницистов понимают, насколько важно жить в соответствии с основными правилами терапии. Должна соблюдаться конфиденциальность и уважаться граница терапевтических взаимоотношений, а это значит, что каждую минуту необходимо помнить о том, что клиенты не являются для нас ни друзьями, ни любовниками. Большинство терапевтов знает эти правила, но до тех пор, пока каждый не поймет, какими тонкими и сложными могут быть отношения и сколь важным для клиента становится терапевт, он, вероятно, будет недооценивать то, как легко навредить лечению. Незначительное нарушение конфиденциальности может быть раздуто клиентом до грубого предательства; случайная встреча с клиентом вне стен консультационного кабинета может развиться в проблемную социальную ситуацию и иметь серьезные последствия. Бесцеремонное замечание или необдуманная шутка могут причинить боль клиенту или смутить его. Надо полагать, что ни одна из этих ошибок, вероятно, не может нанести непоправимого вреда, но особое внимание к превратностям взаимоотношений, естественно, снизит возможность возникновения подобных ошибок и поставит терапевта в более сильную позицию при исправлении допущенных оплошностей.

Другой причиной важности изучения взаимоотношений является то, что это дает огромную терапевтическую пользу. В этой книге всякий раз подчеркивается важность осознания хрупкости и разнообразия взаимоотношений, что само по себе обеспечивает терапевта мощным подспорьем, возможно, самым сильным терапевтическим орудием. Ниже будет сделана попытка показать, почему и как это подспорье, или орудие, может быть использовано в нашей работе с клиентом.

В психодинамической терапии, которая включает в себя различные виды психоаналитически ориентированной терапии (в том числе, конечно, психологию самости или «Собственного Я» Когута), в терапии объектных отношений, в гештальт-терапии и в различных видах телесно-ориентированной терапии знания о взаимоотношениях являются незаменимым орудием. И даже те, для кого подобное изучение взаимоотношений не является основным в работе, — бихевиориальные терапевты, когнитивные терапевты и консультанты различных психологических служб, — смогут избежать огромного количества ловушек, если будут знать о том, что может произойти в отношениях между терапевтом и клиентом.

Таким образом, эта книга о понимании и работе с клиническими взаимоотношениями. Они строятся на основе следующих утверждений:

1. Инсайт недостаточен. Клиницисты обнаружили это еще много лет назад. Я предполагаю, что большинство терапевтов до сих пор испытывает (по крайней мере, изредка) фрустрацию и разочарование из-за раскрытия и выражения по-настоящему хорошего инсайта, поскольку одно только его обнаружение еще не вызывает больших изменений у клиента. Инсайт необходим, но недостаточен.

2. Компонент, необходимый помимо инсайта — это понимание природы взаимоотношений и того, как терапевт с этим работает. Практически все терапевтические школы согласны с тем, что такое понимание необходимо. С чем они не согласны, так это с тем, какова природа подобных взаимоотношений и каким образом должен с этим работать терапевт.

3. Одной из причин наличия мощного терапевтического потенциала в отношениях терапевт — клиент является то, что это единственное отношение, которое фактически осуществляется на протяжении всего времени терапии. В этот период все остальные взаимоотношения являются более абстрактными, более отдаленными и не столь значимыми.

4. Было время, когда выбор обучающей программы ограничивался выбором между программой, которая обучала пониманию взаимоотношений, и программой, поощрявшей к развитию теплой восприимчивости в отношениях с клиентом. Трудно было найти единую, объединяющую обе. Программы, которые придавали особое значение взаимоотношениям, одновременно предписывали терапевту принимать холодную позицию, дистанционный «нейтралитет» с целью не оказывать влияние на развивающиеся отношения. Это означало, что терапевты, обучавшиеся по программам со строго психоаналитической ориентацией, были достаточно хорошо подготовлены или к сложностям терапевтических отношений, или преуспевали в умении быть полезными клиенту.

5. В последние годы заметно оживились отношения между теми, кто изучает и прорабатывает сложности взаимоотношений, и теми, кто понимает и воспринимает необходимость делать эти взаимоотношения теплыми и гуманными. Студентам не нужно больше выбирать.

В контексте перспектив наших исследований предлагаем кратко историю некоторых подходов в области клинических отношений. В следующих главах, по мере дальнейшего поиска способа использования взаимоотношений в психотерапевтической практике, мы более подробно рассмотрим идеи Зигмунда Фрейда, Карла Роджерса, Мертона Гилла и Хайнца Когута.

Важно помнить, что психотерапия возникла как специальность медицинская. Врачи, особенно врачи XIX столетия, были склонны думать, что важно лишь то, что ты делаешь для пациента; сами по себе взаимоотношения, временами презрительно отвергаемые как «дурные минеры», считались не относящимися к делу. Зигмунд Фрейд и его коллега Джозеф Брейер[3] были врачами с позицией и предрассудками, соответствовавшими их профессии. В своей ранней совместной работе в 1880-е и 1890-е годы они пытались лечить состояние, называемое истерией, исходя из того, что это состояние болезни. В следующей главе мы проследуем по пути, проложенному Фрейдом, от медицинской позиции с собственной семантикой в сторону возрастающей уверенности в решающем факторе отношений, складывающихся между аналитиком и пациентом[4], поскольку эти отношения показываются более интенсивными и сложными, чем это может показаться на первый взгляд. Как мы увидим, подобный взгляд включает в себя важные наблюдения о переносе пациентом на терапевта собственных отношений, чувств, страхов и желаний из далекого прошлого. Фрейд пришел к пониманию важности выявления терапевтом этого переноса и собственно знания того, как на него реагировать. Он обнаружил, что перенос обладает некоей силой разрушать процесс лечения или способствовать его продолжению в зависимости от того, как с ним обходятся. В конечном счете он увидел в переносе средоточие возможностей терапевта и главную точку приложения терапевтических усилий.

За семьдесят лет, прошедших со времени проведения первой работы Фрейда с переносом, эта концепция претерпела некоторые разительные перемены. Стиль работы Фрейда с пациентами был активным и вовлеченным. Подход, который он излагал в своих опубликованных исследованиях[5]^, [6], отличался от картины, наблюдаемой нами сегодня в случае молчаливого, бесстрастного аналитика. Иногда Фрейд говорил так же много, как и пациент, поддерживая обычный диалог. Если пациент оказывался голоден, он мог его и накормить. Для того чтобы поддержать одного из своих пациентов, он занял денег у своих коллег психоаналитиков и т. д.

Первые аналитики, следовавшие всему, чему учил Фрейд, даже если он этого и не практиковал, считали, что лучшая услуга, которую можно оказать своим пациентам, — это уйти подальше в сторону от их пути. Они садились так, чтобы их не было видно, и большую часть времени хранили молчание. Для такого подхода было три причины.

Первая, считали психоаналитики вслед за Фрейдом, — состояла в том, что трудности пациента исходят, главным образом, из внутреннего психического конфликта: конфликта между желанием и страхом, конфликта между несовместимыми желаниями. Таким образом, если терапевты будут сохранять спокойствие и позволят пациентам найти собственный путь выражения своих глубинных желаний и страхов, то бессознательные конфликты неизбежно выйдут наружу. Став однажды осознанными, эти глубинные порывы и тревоги утратят изначальную силу, управляющую пациентами.

Вторая, считали они, — заключается в том, что перенос может развиваться более полно, если аналитик останется «чистым экраном», на который пациент мог бы спроецировать свой феномен. Быть «пустым экраном» — значит оставаться спокойным и отстраненным как можно дольше, то есть произносить минимум реплик, актуализирующих личность самого аналитика.

Третья, по мнению психоаналитиков, — для продвижения терапии; при этом аналитический процесс требует «оптимальной фрустрации». Поэтому аналитик редко отвечает пациенту напрямую. Фактически идеал — никогда не реагировать на пациента непосредственно. Вопросы не находят ответа, благодарности не возвращаются, комплименты остаются незамеченными и обвинения не опровергаются. Таково правило: «Аналитик не дает пациенту ничего, кроме интерпретации». Аналитики с готовностью сознаются, что это — фрустрирующая ситуация для пациента. Сказать: «Доброе утро», — и не получить в ответ ничего, кроме молчания. Задать вопрос о том, что значила последняя интерпретация, и услышать только тишину. Сказать своему аналитику, что ты по-настоящему рассержен, и не найти никакой реакции. Ранние аналитики считали, что фрустрация, вызванная таким образом в пациенте, является зарядом энергии, который пробуждает внутренние конфликты и заставляет их выплывать из глубин психического.

По мере того как аналитики получали подобный опыт работы, наиболее восприимчивым из них становилось ясно, что если они собираются практиковать этот строго упорядоченный терапевтический подход, им следовало бы использовать его в обстановке любви и сочувствия. В другом случае отношения могли бы ощущаться пациентом как садистское господствование. Нелегко передавать любящее сочувствие, когда твои правила не позволяют тебе давать ничего, кроме интерпретации. Вероятно, это могло бы быть сделано, но только личностью с необыкновенно большим сердцем и необыкновенно хорошо развитыми коммуникативными навыками. Фрейд сам редко делал подобные попытки. Он позволял себе быть активным с пациентами вне зависимости от степени своего согласия с их убеждениями.

Таким образом, теоретически существуют два возможных по-настоящему терапевтических пути: один — это значительно сильнее, чем предписывают правила, быть вовлеченным в общение со своими пациентами, другой — быть достаточно теплой и сострадательной личностью с повышенной способностью выражать свое сочувствие. На самом деле, мне кажется, аналитики были пойманы в сети неразрешимого противоречия. С одной стороны, от них требуется сохранять достаточно строгий нейтралитет, с другой стороны, им необходимо создавать терапевтическую атмосферу доверия, безопасности и конфиденциальности.

Слишком часто аналитики становятся невозмутимыми, молчащими во что бы то ни стало современными «профи», готовыми для пародии. В своей книге «Невозможная профессия» Джанет Малколм описывает известную историю пациента, пришедшего на сессию на костылях и перебинтованным. Аналитик, настоящий профессионал, ничего не сказал, только сидел как каменный и ждал, когда же начнутся ассоциации.

Здесь важно упомянуть, что когда психоаналитики говорят: «Быть нейтральным», — это не означает «быть холодным и негуманным». Нейтралитет подразумевает соблюдение приемлемой дистанции, такого «расстояния», чтобы пациент смог найти собственный путь, а идеи аналитика ему не навязывались. Последнее подчеркивает уважение к самостоятельности пациента. Это означает, что пациент сам устанавливает и выбирает эмоциональный тон общения, а также подразумевается уверенность пациента в понимании вами его действий. Эта честная позиция ведет некоторых аналитиков к проявлению холодности по отношению к своим пациентам, но она не должна быть причиной для уменьшения ее силы и полезности.

Вот уже несколько лет подчеркнутая безотносительность критикуется со всех сторон, и эта критика усиливается. Современные аналитики находят ее антитерапевтической. И многим терапевтам, выходящим из аналитических институтов (или других alma mater), она кажется этически и гуманистически неприемлемой.

В худшем случае безотносительность рассматривается клиентом как враждебность. Даже в лучшем случае, за исключением того, когда аналитик по-настоящему человечен, трудно представить, чтобы дело личностного роста человека обслуживалось такими холодными и внешне не гуманными отношениями. Ранние аналитики могут научить нас многому в области клинических взаимоотношений (в конце концов, это они разработали данный предмет), но правильнее будет тщательно обдумывать их открытия. Все меньше и меньше аналитиков продолжают следовать холодной, безотносительной позиции.

Психоанализ доминировал в области терапии вплоть до 1940-х годов, когда американский психолог по имени Карл Роджерс бросил решительный («американский») вызов этой европейской традиции[7]. Как мы увидим далее в главе 3, его взгляд на клинические взаимоотношения весьма отличался от аналитического подхода и в последующие тридцать лет сделался весьма популярным, особенно в Соединенных Штатах Америки. Однако сегодня число последовательных практиков-роджерианцев гораздо меньше, чем двадцать лет назад, хотя авторитет Роджерса все еще широко распространен и оказывает большое влияние на современных американских мыслителей в области психотерапии.

Клинические взаимоотношения, которые предлагал Роджерс, радикально отличались от нейтралитета, преобладавшего в американском психоанализе. Он учил, что терапевтическая позиция требует от терапевта эмпатии, безоценочного позитивного отношения к клиенту и искренности. И хотя психоаналитическое влияние в американских клиниках оставалось еще сильным, клиенты возраставшего числа психологов и различных консультантов стали проходить лечение в более гуманистической атмосфере, чем пациенты многих аналитиков.

Шестидесятые годы в жизни Америки оказали глубокое влияние на психотерапию, впрочем, как и на многие другие социальные аспекты. Согласно ряду фактов, роджерсовское влияние в значительной степени определялось двумя обстоятельствами, характерными для шестидесятых годов. Первое — это политический климат. Радикальное сознание шестидесятников предало анафеме недемократический психоаналитический подход за его директивное (авторитарное) отношение, складывавшееся между терапевтом и клиентом по инициативе первого. Два из основных принципов Роджерса — доверие клиенту и жесткий отказ от навязывания ему интерпретаций, — сделали его подход более приемлемым для тогдашнего политического сознания. Тем не менее, даже в роджерсовском методе оставалось некоторое силовое несоответствие: от клиента ожидалось самораскрытие, тогда как терапевт, каким бы дружелюбным и доверяющим он ни был, оставался закрытым. Терапевты, подверженные влиянию радикальных политиков, занимались поисками более демократичных путей клинических взаимоотношений, в большей степени, чем это предлагал Роджерс.

Второе значительное влияние шестидесятых годов выразилось в массовом появлении так называемых групп встреч, или энкаунтера[8], представителей популярной недавно гуманистической психологии[9]. Эта новая традиция придавала особое значение подлинности отношений и их соразмерности. Подлинность, или аутентичность, предполагала, что терапевт должен быть таким же честным и эмоционально открытым, как и клиент, а соразмерность требовала от терапевта готовности сделать все, о чем его попросит клиент. Неясно, понимал ли Роджерс под искренностью то же самое, что психологи групп встреч понимали под аутентичностью, но нет сомнения в том, что на практике эти понятия редко различались. Роджерс и его ученики применяли искренность в контексте мягкости и позитивного отношения. Психологи групп встреч рассматривали аутентичность в контексте несдерживаемой конфронтации; для них терапевтическим было участие в аутентичных отношениях, «аутентичные» означало, что терапевт должен был открыто выражать любые чувства, вызываемые в нем его клиентами. Враждебность, скука, восхищение, сексуальное влечение — любые чувства могли быть выражены; главным оставалось только их честное выражение.

Роджерс был вовлечен также в активное участие в движении групп встреч и считал, что оно оказало на него важное влияние. Тем не менее, точно так же, как его понятие подлинности было использовано другими в контексте, весьма отличающемся от его собственного, роджерсовское представление о положительном внимании было доведено до такой крайности, которую он совершенно не предполагал, а именно: находясь под влиянием общественного сознания 60-х, психологи видели свою миссию в оказании клиенту значительной, часто физической, полной любви поддержки, иногда переплетающейся с конфронтацией. Подобная форма клинических отношений процветала более двадцати последующих лет.

Можно было ожидать, что многие психоаналитики отнесутся к этим направлениям критически, так оно и случилось. Во-первых, психоаналитики были обеспокоены тем, что новый терапевтический стиль крайне смущает клиентов, которые хотели бы знать, кем же для них является человек, сидящий напротив: терапевтом, другом или антагонистом. А также, для удовлетворения чьих потребностей он здесь находится?

Во-вторых, аналитики беспокоились по поводу того, что свобода следовать любым порывам могла помешать терапевту в проработке глубинных контрпереносных переживаний и, таким образом, позволяла ему эксплуатировать клиента в своих целях. Контрперенос, который мы подробно рассмотрим в 6-й главе, — термин, введенный Фрейдом, для обозначения бессознательных чувств, вызываемых пациентом в аналитике. Пациент, учил Фрейд, может пробудить в аналитике сильные потребности отыграть старые драмы и удовлетворить давние неудовлетворенные нужды. Аналитик обязан защищать пациента от подобных импульсов. «Аутентичность» в аналитическом представлении порой оказывалась похожей на лицензию на хранение и использование опасного оружия.

В-третьих, аналитики не видели путей, какими можно было бы выявить и использовать перенос пациента, когда он так безнадежно разрушался в контексте свободно выражаемой личности терапевта.

Наконец, направления 60-х годов в клинической практике вызвали к жизни принципиальный вопрос: следует ли потакать клиенту или необходимо его фрустрировать? Аналитики придерживались той жесткой позиции, что фрустрация в терапевтическом процессе необходима. Их аргумент был приблизительно следующим: все человеческие существа неудержимо стремятся к удовлетворению, и не следует ожидать, что кто-то предпочтет тяжелую работу легкой без какого-либо вознаграждения (немногие люди стали бы рыть канаву, если бы равная плата предлагалась за безделье); фактически, как бы то ни было, вознаграждение, предлагаемое в кабинете терапевта — иллюзорно. Оно строится на отрицании великих человеческих истин: мы одиноки, мы смертны, мы несовершенны, а мир вокруг нас, если уж на то пошло, еще более несовершенен. Не бывает бесплатных завтраков, и далеко не все они оказываются по карману.

Аналитики считают, что обучение этим урокам — высвобождению из детских иллюзий блаженства через отождествление и всемогущество — требует анализа и проработки. После этого уже могут быть усвоены твердые истины самоуважения. Человек отправится на поиски настоящего, пусть даже ограниченного, вознаграждения, а не иллюзорного, которое исчезнет сразу же, как только он выйдет из кабинета терапевта. Вознаграждение, предлагаемое терапевтом, лишь продлевает иллюзию о получении максимального удовлетворения и душевного благополучия где-то там, в будущем, на пути продолжающихся поисков.

Здесь вряд ли нужно заострять внимание на том, как разительно отличается это видение реальности от безоблачного оптимизма Карла Роджерса и американских гуманистических психологов.

Таким образом, область наших исследований возникла на заре шестидесятых годов в обстановке ожесточенных споров. Должны ли мы быть дружелюбными или нейтральными? Следует ли создавать атмосферу фрустрации или удовлетворения? Должны ли мы строго соблюдать границы во взаимоотношениях, или нам следует поддерживать дружеский разговор с клиентами, общаться с ними, делать из них друзей? И, пожалуй, наиболее важный вопрос из всех: следует ли нам обсуждать с клиентами их отношение к нам? Важно ли то, что они говорят о своих чувствах к нам? Важно ли то, что мы исследуем их чувства к нам, о которых они не говорят? Несколько лет казалось, что есть убежденные защитники каждого из направлений, и лишь немногие пытались предложить свой собственный путь между ними.

Затем из глубин психоаналитического движения, из самого сердца психоаналитического «консорциума» стали слышаться новые голоса. Наиболее отчетливыми и обстоятельными из них были голоса Хайнца Когута[10] и Мертона Гилла[11]. Когут убедительно продемонстрировал, что холодная несгибаемая позиция некоторых современных аналитиков рассматривается клиентами как причиняющая боль. Они испытывают чувство разрушающего отвержения. Аналогичное отвержение испытал один из клиентов в своей собственной семье, и это нанесло ему вред в раннем детстве. Пытаться лечить его тем же самым образом — все равно, что тушить огонь бензином. Точно так же, как Роджерс указывал на принципиальную важность эмпатии, Когут — из недр психоаналитического движения, фактически как бывший президент престижной Американской Психоаналитической Ассоциации — говорит о видимой, проявляемой эмпатии как об одном из наиболее важных качеств, которые терапевт должен предложить клиенту.

Между тем, Мертон Гилл, другой терапевт с безупречными психоаналитическими рекомендациями, указал на впечатляющее различие между холодной позицией некоторых современных аналитиков и теплыми взаимодействиями Фрейда со своими пациентами. Гилл напомнил своим коллегам, что человеческая вежливость является важной частью аналитического контекста. Несмотря на сходство их взглядов в отношении роджерсовской приверженности атмосфере сердечности, ни Гилл, ни Когут не стали роджерианцами. Роджерс не считал особо важным вызывать у клиента желание обсуждать свои взаимоотношения с терапевтом, не придавал он особого значения и рассмотрению бессознательного. Гилл и Когут, с другой стороны, являются психоаналитиками. Их подходы к лечению строились вокруг концепции бессознательного, и они твердо придерживались психоаналитического представления о том, что принципиальным моментом является работа в области отношений между терапевтом и клиентом. В следующих главах мы увидим, как каждый из них интерпретирует эту концепцию и как схожи многие их идеи. Отметим здесь только, что Гилл и Когут выстроили очень важный серединный путь между школами теплой поддержки и нейтрального анализа переноса, серединный путь, объединивший в себе преимущества теплой вовлеченности и достоинства активной работы с самими отношениями.

Эти два пионера, Гилл и Когут, как мы увидим, добавили еще один важный компонент в тот терапевтический подход, который они развивали. Хотя оба и использовали различные термины, ясно одно: каждый из них считал решающим состояние незащищенности. Для Когута это определение предусматривает существенный аналитический контекст, необходимый для успешной терапии. А для Гилла незащищенность — это то, что, собственно, и осуществляет лечение. Начиная с наших родителей, говорил Гилл, на протяжении всей жизни мы сталкиваемся с людьми, которые защищаются настолько сильно, что это непроизвольно учит нас. В худшем случае, мы учимся воздерживаться в проявлении своих чувств, в лучшем — надежде, что выражение этих чувств встретит нечто большее помимо защитной реакции. Это не критика социальной общности, но лишь констатация того, что есть. Терапевтические отношения принципиально отличаются тем, что выраженные по отношению к терапевту чувства не наталкиваются на защитное противодействие, а встречают, скорее, теплое одобрение и поддержку стремления пациента обращаться к ним и в дальнейшем. Это замечательное соединение фрейдовского участия в отношениях и роджерианского акцента на сердечность и поддержку. По существу, оно вместе с разработками Когута открыло врачам и психотерапевтам новый путь.

Конечно, случается и так, что незащищенность гораздо легче описать, чем применить на практике. В любом случае существует опасность — искушение сопротивляться, объяснять, оправдываться, преобладать, быть холодным и молчаливым, — последние пребывают у всех, кроме святых, а в любой профессии святых очень мало. Я надеюсь, что незащищенность сделается (или уже стала) ясной целью и поддающейся управлению техникой для многих терапевтов, что однажды вы увидите огромную ценность, которую она предоставляет клиентам. Это позволит с большей легкостью последовать за Когутом и Гиллом в пугающую и одновременно пленяющую и приносящую свои плоды область.

Еще одна терапевтическая традиция, которая заслуживает внимания, — экзистенциальная психология. Выросшая из европейского экзистенциализма, она процветала в Америке в конце пятидесятых годов и оказала большое влияние на гуманистическую психологию шестидесятых. Мы не будем рассматривать эту традицию отдельно, потому что ее взгляды на клинические отношения близки взглядам самих авторов, о которых мы еще будем говорить. Но как часть гуманистического психологического движения экзистенциальная психология имела огромное влияние и, таким образом, заслуживает внимания в этом историческом обозрении.

Ролло Мэй, возможно самый заметный и влиятельный из американских психотерапевтов-экзистенциалистов, однажды выразил надежду на то, что школа экзистенциальной психотерапии никогда не будет создана. И было бы лучше, если бы идеи экзистенциалистов распространялись во всех школах. Одну из своих основных идей он изложил в работе «Появление экзистенциальной психологии»:

Абстрактное обсуждение проблем или истории клиента, вероятно, не произведет больших перемен. Экзистенциальную терапию иногда называют анализом, «происходящим здесь». Идея заключается в том, что терапия работает, когда клиент действительно находится «здесь», в настоящем времени; процесс идет лучше, чем в случае простого разговора о самом себе. Этот взгляд разделяли Роджерс, Гилл и Когут.

Старые дилеммы, которые требовали от клиницистов выбора между эмпатически теплым и активным исследованием взаимоотношений, трансформировались современными учеными в диалектику, дающую возможность нового синтеза. В последующих главах мы подробно рассмотрим эту трансформацию, а затем опишем возникший синтез так, как это подразумевают клинический стиль и техника.

Из этого не следует делать вывод, будто я думаю, что все проблемы сегодня уже решены, — я не столь наивен. Кардинальные вопросы психотерапии никогда не найдут окончательного ответа. Тем не менее, некоторые интересные соответствия начинают выступать в этой области. Несмотря на продолжающиеся острые споры и различия даже среди симпатизирующих друг другу коллег существует укрепляющийся союз тех, кто думает о путях решения трудных вопросов терапии. И выявляющиеся соответствия, согласованности могут обеспечить начинающего терапевта целым набором полезных руководств. Каждый терапевт, вероятно, присоединит к этому и свой собственный метод, в любом случае с чего-то нужно начинать. Эта книга предлагает место для такого начала.

Не так давно преподавание студентам идей Зигмунда Фрейда являлось упражнением в дипломатичности и мастерстве публичных выступлений. Фрейд, с очевидностью, считался «изгоем», и требовались определенные усилия, чтобы убедить студентов в том, что Фрейда стоит хотя бы прочитать. Феминисток, вполне понятно, в его работах заботила сексуальная дискриминация — наследие немецкой общественной культуры XIX века. Гуманистические психологи на контрасте с оптимизмом, который они сами пытались распространять, находили венского «мэтра» мрачным и обескураживающим. Они протестовали также и против его взгляда на человеческое существование как на высшую ступень животного, опасаясь, что он пропустил духовную, трансцендентную природу человеческого бытия. Радикалисты полагали Фрейда авторитарным и не одобряли силовой дисбаланс (суггестивный) между аналитиком и пациентом.

Выводом из всего этого явилось то, что открытия Фрейда исчезли из большинства клинических направлений, существовавших вне психоаналитических институтов. Подобное можно вообразить в случае, если, скажем, факультет английской литературы прекратил бы преподавание Шекспира за его антисемитизм, а математический факультет запретил бы Эйнштейна за то, что его открытия явились одним из звеньев цепи, приведшей к изобретению атомной бомбы.

На сегодняшний день все круто изменилось. Хотя по отношению к Фрейду и осталось некоторое предубеждение, но оно значительно уменьшилось, а в области клинической практики существует тенденция изучать его работы более объективно, черпая из них наиболее полезное. Появились влиятельные феминистские социологи и психологи, такие, как Нэнси Ходорова[13]^, [14], которые считают себя фрейдистами и пытаются интегрировать мысли Фрейда в новое политическое сознание. Многие участники движения феминистов пришли к пониманию того, как трудно понять причины и следствия сексуальной дискриминации или постичь разум человека вне света теории Фрейда о бессознательном.

Как мы увидим в следующих главах, гуманистическая традиция, в конце концов, встала на путь воссоединения с психоанализом. И так же, как радикализм 60-х годов стал смягчаться в последние десять лет, политически мыслящие психологи начали искать пути построения более эгалитарной психотерапии, не отбрасывая важный вклад психоанализа.

Все эти перемены развеяли, хотя и не до конца, антипатию к Фрейду и сделали возможным снова включить его открытия в развитие современной психотерапии.

Пятьдесят прошедших со смерти Фрейда лет психология продвигалась, обустраиваясь на его работах и работах его коллег, развивая теории клинической практики более проникновенные и более эффективные, чем психоанализ, который он нам оставил. Но, тем не менее, Фрейд остается наиболее мощным, оригинальным и влиятельным теоретиком, исследователем и практиком в области психологии; познавать человеческий разум, не изучая Фрейда, все равно, что изучать эволюцию, не читая Дарвина.

Это справедливо не только для психологов, пренебрегающих теорией Фрейда, это справедливо для всех нас. Фрейд осветил глубины потайных уголков психического мира человека, сделав видимым огромный новый мир. Наше понимание себя и других значительно обогатилось этим светом (если еще больше не выбилось из колеи). Для терапевтов часть этого богатства составляет их нынешняя способность познавать новое в отношениях с клиентами. Фрейд учил нас, как надо видеть неповторимую драму, разворачивающуюся в консультационном кабинете.

Давайте же взглянем на то, как это происходило.

В самом начале своей карьеры Фрейд стал свидетелем примечательного события. Его друг и наставник Джозеф Брейер лечил привлекательную молодую женщину от истерии. Он виделся с ней — женщину звали Берта — дважды в день, часто в ее спальне. Постоянно о ней говорил. Фрейду было ясно, что Брейер очарован Бертой. А вскоре выяснилось, что эта привязанность не была односторонней. Однажды вечером Брейер был вызван к Берте домой, где обнаружил ее в глубоком горе. Она объявила Брейеру, что беременна от него. Конечно же, Брейер сознавал безупречность их отношений, кроме того, он был убежден в том, что Берта девственница. Естественно, «беременность» оказалась истерическим вымыслом.

В первой главе отмечалось, что Фрейд, врач XIX века, начинал с механистического подхода к терапевтическим отношениям. Наблюдая происходившее между Брейером и его пациенткой, он стал понимать, что терапевтические отношения гораздо глубже и сложнее, чем общепринятое о них мнение. В дальнейшем Фрейд прилагал все усилия, чтобы познать природу отношений терапевт — пациент, стремясь уяснить, как лучше работать с этими отношениями. Он обращался к наиболее важным источникам информации — к собственным пациентам и пациентам своих коллег. На разных этапах исследования взаимоотношений появились два открытия, которые нас особенно интересуют.

С раннего детства мы устанавливаем шаблоны или паттерны, под которые имеем тенденцию подгонять все наши будущие отношения или, по крайней мере, все важные последующие отношения[15]. Если у меня поддерживались теплые отношения с отцом, то, возможно, что мужскую авторитетную фигуру я стремлюсь рассматривать в положительном свете. Я начну искать отношения подобного рода, ожидать от них хорошего и стану вести себя таким образом, чтобы увеличить возможность продолжения благоприятных отношений. Если же, наоборот, отец был особенно критичен ко мне, то, возможно, я буду рассматривать авторитетных мужчин как угрожающих и относиться к ним соответствующим образом. Если мне приходилось бороться за родительское внимание со своими сиблингами (братьями или сестрами), то, скорее всего, равных себе я буду считать соперниками в борьбе за ограниченные ресурсы и т. д.

Устные ассоциации брейеровской пациентки Берты привели Фрейда к пониманию того, что ее особенно беспокоили неразрешенные бессознательные сексуальные чувства к отцу и даже бессознательное желание родить от него ребенка. Фрейд решил, что, вероятно, поэтому Берта могла бы испытывать подобные чувства и желания к Брейеру. Подобный способ обращения к авторитетным мужчинам установился в ее жизни достаточно рано. В дальнейшем, отметил Фрейд, она стремилась взаимодействовать аналогичным образом с любым мужчиной, к которому ее влекло, то есть, женщина испытывала сексуальные чувства, при этом пытаясь их подавить. Поскольку подобные чувства были бессознательным выражением инцестуозных желаний, она рассматривала их как запретные. Легко представить, что противоречия в бессознательном могли причинить Берте столько страданий в жизни. Конечно, стремление втиснуть новые отношения в старые паттерны является, вероятно, причиной трудностей для каждого из нас. Но, как мы увидим, оно может оказаться бесценным союзником терапевта.

Второе открытие, способное помочь нам в исследованиях клинических взаимоотношений, Фрейд назвал вынужденным повторением, или навязчивым побуждением к повторению[16]. Здесь он имел в виду, что у нас есть потребность создавать повторяющиеся проигрыши ситуаций и отношений, которые были особенно затруднительными или проблематичными в ранние годы нашей жизни. Это одно из самых примечательных и великих открытий Фрейда. Мы все встречали людей, обладающих поразительным стремлением воссоздавать ситуации, которые плохо заканчивались.

Фрейд излагает это так:

Вынужденное повторение представляет феномен, заставляющий нас тревожиться, когда обнаруживаем его у своих друзей, и отчаиваться, если мы находим его в себе. Это явление, с которым мы постоянно имеем дело в работе с клиентом. Как и многое в человеческом поведении, оно кажется поразительным: зачем искать проблемы и создавать ситуацию, которая наверняка принесет только боль и тревогу?

На первый взгляд все выглядит так, как если бы личность пыталась снова и снова организовать счастливый конец какой-то предшествующей ситуации, в которой было все, кроме счастья. Как мы увидим, так не получается. Может ли повторение оказаться удачным? Но переживание вновь оказывается испорченным, и все возвращается на круги своя, с тем чтобы восстанавливать старую неудачную ситуацию. Фрейд считал, что боль, причиненная первоначальной ситуацией, фиксируется и заставляет человека периодически приводить себя к бессознательной попытке понять, что же происходит и почему получается именно так. Следовательно, можно ожидать, что Берта с удивительным постоянством будет ставить себя в ситуацию, напоминающую ее отношения с отцом. Вряд ли кто-нибудь удивится, узнав, что отец Берты фактически пытался соблазнить дочь, и, таким образом, Берта нашла в Брейере того самого человека, который более других мог сыграть роль отца в драме соблазняющего возбуждения.

Необходимо заметить, что, хотя личность, находящаяся в тисках вынужденного повторения, и выглядит ищущей удачного завершения, подобное истолкование может ввести в заблуждение. Ситуация со счастливым концом не может быть более первоначальной (original) ситуацией, определяемой конфликтом, фрустрацией и чувством вины. Так что, если бы Берта когда-нибудь даже и нашла любящего, привлекательного мужчину немного старше себя, который смог бы ответить на ее любовь и которого все ее друзья и родные также приняли бы с одобрением, у нее все же оставалась сильная мотивация к тому, чтобы потерять интерес к партнеру и продолжить поиск желанного, хотя и запретного мужчины.

Так как вынужденное повторение действует везде, неудивительно, что оно проявляется и в отношениях клиента и терапевта. И, как мы увидим в следующих главах, эта ситуация предоставляет терапевту ценные возможности. Во всяком случае, навязчивое повторение переносит важные составляющие жизни клиента в кабинет терапевта, где они могут быть внимательно изучены. В дальнейшем эти возможности предстанут перед нами в более подробном виде.

Согласно Фрейду[18], люди, начинающие терапию, оказываются под влиянием двух тенденций: в плане того, как они рассматривают терапевта и проявляют свое отношение к нему и в плане собственных реакций. Клиенты рассматривают текущую ситуацию в свете своих ранних взаимоотношений и стараются воспроизвести вновь изначальные проблемные ситуации. Этим восприятиям, ответным реакциям и провокативному поведению Фрейд присвоил название перенос (трансфер), имея в виду то, что клиент переносит на терапевта свои старые паттерны и копии.

Как мы увидим из обсуждения взглядов Гилла (глава 4) и особенно в главе, посвященной Когуту (глава 5), последователи Фрейда поняли, что перенос может в некоторых случаях принимать форму, отличную от простого повторения, пережитого клиентом в первоначальных взаимоотношениях: перенос может также представлять повторное разыгрывание в стремлении клиента достичь желаемого переживания. Так, если я воспринимал своего отца отстраненным и отталкивающим, точно таким же мог выглядеть и аналитик, или аналитик, напротив, рассматривался как преисполненный тепла и любви, в результате чего получался «отец», которого всегда хотелось иметь. Возможно и чередование этих позиций.

Феномен переноса достаточно силен, чтобы найти свое выражение вне зависимости от пола терапевта. Однако, без сомнения, в случае терапевта-мужчины более вероятен отцовский перенос, а женщины — материнский, в конечном счете, основные отношения все равно будут перенесены на терапевта, какой бы пол он ни представлял.

Одна моя клиентка провела добрую половину первого года своего лечения в постоянной злости на меня. И было совершенно не важно, что я при этом делал или не делал: я был нехорош во всех отношениях. Постепенно она смогла рассказать, что росла, не замечаемая отцом в очень раннем возрасте. Это не означало, что отец бросил ее и мать на произвол судьбы; она любила его и полностью доверяла. По мере узнавания подробностей этой жизненной истории я стал легче воспринимать гнев клиентки и смог понять причины, побудившие ее направить гнев на меня.

В другом случае клиент-мужчина часто выражал беспокойство по поводу того, нравится ли он мне, восхищаюсь ли я им, предпочитаю ли его другим клиентам. Он вырос в обстановке семейной холодности, его родители — замкнутые люди, представители той европейской культуры, которая не одобряет «изнеживания» детей. Этот человек буквально «изголодался» по одобрению и поддержке. Когут назвал такое явление «зеркальным переносом», демонстрируя, желание клиента утвердиться никогда не удовлетворялось.

Фрейд занимает заметное место в истории интеллектуального развития девятнадцатого столетия не только потому, что он открыл новый подход к лечению эмоциональных расстройств, но, главным образом, вследствие значительного вклада в знание человека о самом себе. Теория переноса — замечательный тому пример. Разработки Фрейда в этой области касаются не только клиентов и терапевтов, они имеют отношение ко всем нам в любых взаимоотношениях. Везде, где бы мы ни были, мы непрерывно повторяем те или иные аспекты нашей ранней жизни. Это легко пронаблюдать в отношениях с властью, в любовных связях, дружбе, в деловых отношениях. Восприимчивость к феномену переноса делает нас не только опытными клиницистами, — ко всему прочему приходит новое понимание удивительного узора архитектоники наших отношений. А сам узор может быть представлен как поэтический или, пожалуй, точнее как музыкальный.

Композиторы XVIII и XIX веков использовали музыкальную форму, называемую сонатой. (Начала симфоний Моцарта и Бетховена — яркий тому образец.) Все темы, которые появляются в сонате, звучат в самом начале. Все, что вытекает оттуда, является вариациями, развитием или повторением основных тем. Постепенно возрастают понимание и оценка слушателями этих тем. Одна из причин «вечности» звучания музыки того периода — сила такого построения. Каждый может представить свои ранние отношения как темы собственной межличностной жизни, а все последующие отношения — в виде развития и повторения этих тем. В следующих главах мы увидим, что такое музыкальное сравнение предоставляет нам плодотворный способ обследования наших клиентов.

Способ понимания Фрейдом переноса и последовавшая работа с ним изменялись в течение всей его профессиональной деятельности. Исследования этих изменений поможет глубже понять его концепцию.

Первоначально Фрейд рассматривал перенос, содержащий положительные чувства, как помогающий. Симпатия к терапевту и желание ему угодить считались необходимыми компонентами мотивации в трудном путешествии взаимоотношений. Фрейд заметил, что позитивные чувства мешали только тогда, когда они имели сильную эротическую окраску, настолько требовательную и непреклонную, что прерывали и даже разрушали процесс терапии.

Подходящий пример — мощный эротический перенос Берты на Брейера. Если бы ремесло психоанализа в те времена было достаточно развито, Брейер имел бы возможность дать интерпретацию этого переноса на его ранних стадиях и, таким образом, преградить путь резкому прерыванию терапии. Печальный факт, но после того вечера, когда Берта сказала ему, что она беременна, ее лечение было прекращено, и они никогда больше не виделись. Но даже если бы Брейер понял, что, собственно, произошло, и попытался бы интерпретировать это как перенос, и даже если бы его собственный контрперенос — эмоциональная реакция на пациента — не был бы таким сильным, нет уверенности в том, что он достиг бы цели. Фрейд замечает в своей работе «Любовь в переносе»[19], что бывают случаи, когда просто невозможно убедить пациента прекратить домогаться любви аналитика и принять интерпретацию переноса; на этом, согласно Фрейду, анализ такого случая завершается.

Неизбежные негативные чувства пациента по отношению к терапевту он рассматривал как периодические препятствия, вполне возможные в процессе анализа. В задачу терапевта входит «интерпретация переноса», которая должна помочь пациенту понять подлинно изначальные (т. е. детские) источники его чувств, освобождая саму терапию от бремени подозрений и гнева.

В цикле своих ранних опубликованных случаев[20] Фрейд описал одну из своих пациенток по имени Дора, которая, к его удивлению, внезапно прервала лечение. Только обдумав произошедшее, Фрейд понял, что пропустил свидетельства тяжелого негативного переноса, а последовавшая неудачная попытка рассмотреть и проанализировать этот перенос оказалась для анализа фатальной.

В ранних работах Фрейда на эту тему интерпретации переноса определялись только тогда, когда перенос, эротический или негативный, сталкивался с полной энтузиазма готовностью пациента работать с терапевтом. Возможно, он видел и другие причины для работы с переносом. Сейчас мы их рассмотрим.

Во-первых, Фрейд считал, что интерпретации переноса не являются, действительной психоаналитической работой и должны использоваться только тогда, когда перенос становится на пути настоящей аналитической работы. «Настоящая же работа» состоит в восстановлении старых драм пациента на основе его свободных ассоциаций. Прошлые драмы должны быть восстановлены, потому что ранее они подавлялись, и пациент, даже если хотел, не мог их сознательно вспомнить. А пока они оставались подавленными, то действовали вне сознания и контроля пациента и поэтому имели ужасающую разрушительную энергию.

Фрейд рассматривал сам себя как археолога сознательного разума. Он видел свою работу в форме восстановления скрытой, бессознательной истории жизни пациента, состоящей из намеков и фрагментов, так же, как настоящий археолог пытается восстановить цивилизацию по аккуратно выкопанным и отобранным фрагментам изделий человеческих рук и архитектурным элементам. Восстановление давно пережитых драм подразумевает осознание ранее бессознательных их аспектов. Когда они становятся осознанными и «проработанными» так, что уже могут быть «эмоционально использованы» пациентом, у таких драм не остается энергии контролировать или как-то влиять на жизнь пациента.

Первоначально Фрейд считал, что открытие бессознательных драм и объяснение их пациентам уже может быть достаточным для успешной терапии. К его великому разочарованию, это оказалось далеко не так. Он обнаружил, что «осознание» имеет много значений. Например, пациенты могли знать (интеллектуально), что их чувство вины было неоправданным, и знать, что саморазрушительные паттерны приводились в движение этой виной, и все же, в каком-то важном смысле, они могли этого не знать. Они могли по-прежнему придерживаться стойких старых убеждений, предшествовавших анализу. Эти убеждения могли быть частично осознаваемыми; но несмотря на новое знание в уголках сознания таких пациентов сохранялась стойкая неуверенность в том, что их вина незаслуженна и что они наказывают сами себя, не пытаясь уменьшить эту вину. И хотя, опять-таки, подобное восприятие могло быть частично осознаваемым, большей частью оно оставалось бессознательным. «Если мы сообщим ему о своих знаниях, он не воспримет их, и это вряд ли что-то изменит»[21]. То есть, бессознательно пациент цепляется за свои старые убеждения, прилипает к своей слепоте, поэтому перемены маловероятны. Проработкой Фрейд назвал процесс, посредством которого любые возможные инсайты могли бы быть эмоционально утилизированы и интегрированы личностью так, чтобы пациент мог оставить свои невротические паттерны[22]. Таким был способ работы Фрейда над темой, с которой мы начали эту книгу: инсайт сам по себе недостаточен.

Главным вызовом психоанализу стало требование отыскать способы проработки инсайта и интегрировать его в личность пациента. Важность подобной задачи трудно преувеличить. Практически вся последующая история психотерапии вплоть до наших дней и большая часть истории клинических взаимоотношений состоит из попыток решить эту проблему.

Сначала Фрейд считал, что позволить пациенту прорабатывать инсайты значит заставлять его наталкиваться на них снова и снова в различных контекстах. Вот почему психоанализ занимает так много времени.

Раньше в своем собственном психоанализе я понял, как сильно влияло на мою жизнь чувство вины за воображаемые детские грехи. Затем, постепенно исследуя собственную жизнь, я стал обнаруживать множество путей, с помощью которых это чувство вины проявлялось. Мне стало понятно, как оно воздействовало на мою работу и формировало мои отношения с женщинами; я разгадал его влияние на мои отношения как с профессурой, так и с продавцами в универмагах. И в результате пришел к мысли, что когда психоанализ достигает цели, то происходит словно бы исчезновение симптома смерти. Мой аналитик применял ранние взгляды Фрейда на то, как заниматься проработкой инсайта и стимулировать изменение в личности пациента. Эти идеи все еще составляют часть психоаналитической теории. Но Фрейд добавил к ним еще нечто новое и важное.

В истории психоанализа наступил важный момент, когда встретились и переплелись две линии мышления Фрейда: его интерес к проблеме эмоционального использования инсайтов и изучение им клинических взаимоотношений. Почему бы, заинтересовался Фрейд, не проработать инсайты во взаимоотношениях между пациентом и терапевтом?[23]

Это, как можно увидеть, обозначило важные перемены в его взгляде на клинические взаимоотношения и, следовательно, явилось знаком возможных глубоких перемен в рассмотрении этих взаимоотношений и для любого терапевта. Фрейд сделал два огромных шага в сторону от традиционного понимания связи доктор — пациент. Первый: он узнал, что природа взаимоотношений может помогать или мешать анализу и аналитик может определить, с каким из этих эффектов он имеет дело. Второй: он понял, что важная часть работы анализа приходится на зависимость взаимоотношений как таковых. Под этим подразумевалось, что первоначально проработка велась путем демонстрации реакций пациента на ранний опыт, сформировавший постепенно его жизнь («Понимаете ли, Вы ожидаете, что ваши учителя будут сердиться на Вас, потому что повсюду за собой Вы таскаете старое чувство вины?»); позже Фрейд добавил новую возможность для лучшего понимания, показывая пациенту, что отношение к терапевту формируется теми же реакциями. Психоанализ сам по себе становится важным событием для пациента, а аналитик делается значимой персоной. По причине переноса все обычные реакции и типичные жизненные искажения пациента могут проявиться и в его отношении к терапевту. Это позволяет терапевту убедительно продемонстрировать пациенту, как его ранние фантазии и импульсы искажают существующую реальность. Все, препятствующее жизни пациента, может ясно выявиться в переносе, так почему бы не использовать перенос, чтобы помочь пациенту увидеть эти искажения? Разве не стало учение более убедительным с тех пор, как терапевты получили подобные сведения?

В «Очерке психоанализа» Фрейд пишет:

Итак, где-то между профессурой и продавцами я начал понимать, как искажал свои отношения с аналитиком. Я думал, что она (психоаналитик) сердилась на меня, не любила, не принимала меня; казалось, что мои фантазии внушают ей отвращение. Иногда она преуспевала, демонстрируя, что у меня нет оснований для подобных идей, что они являются продуктами того самого чувства вины, которое окрашивает все мои сознательные представления. И, конечно, изучение своего чувства вины в наших отношениях повлияло на меня гораздо сильнее, чем разбор отношений с профессорами и продавцами.

Мы уже видели первоначальную надежду Фрейда на то, что простое воскрешение в памяти ранних импульсов и отношений могло оказаться достаточным для эффективных изменений. Когда эта надежда не оправдалась, он перешел к другой, где повторное воспоминание могло стать более полезным. Оно оказалось более полезным, но все еще недостаточно эффективным. Наконец, Фрейд надеялся, что более убедительное воспоминание — воспоминание в переносе — могло бы так убедить пациента в искажении всех его отношений, что изменения неизбежно последовали бы за этим. К его возрастающему разочарованию, и этого пока было недостаточно. Многие исследования относительно человеческого разума, некоторым пациентам, без сомнения, помогли, но другим — нет[25].

Теория переноса явилась величайшим открытием. Клинические взаимоотношения содержат в своих рамках целую историю проблем пациента и даже всю историю его жизни. Они составляют удивительный микрокосм. Перед терапевтом открываются замечательные возможности не только изучать загадки человеческой психики, но и эффективно помогать пациентам. Самого Фрейда озадачило и разочаровало то, что он не нашел способа извлечь потенциал из этой возможности.

По мере прослеживания постфрейдовских работ с переносом полезно усвоить две вещи. Первая — Фрейд считал, что терапию делают запоминание, вспоминание раннего материала и понимание того, как это повлияло (и влияет) на теперешнюю жизнь пациента. Вторая — Фрейд рассматривал перенос, главным образом, как искажение и считал, что, показывая пациентам его проявления, можно помочь им увидеть искажения, проходящие через всю их жизнь.

Работа Фрейда вошла величайшим вкладом в историю развития самого психоанализа, но никоим образом не решила всех проблем. В следующих главах мы рассмотрим, как Гилл и Когут, самые результативные его последователи, изучали и использовали феномен переноса, чтобы развивать более эффективные клинические взаимоотношения.

Многие годы только психоанализ обладал значительным влиянием в американской клинической практике, пока на сцену не вышел американский психолог по имени Карл Роджерс. В следующей главе мы исследуем его монументальный вклад в понимание взаимоотношений между терапевтом и клиентом.

Впервые я прочел книги Карла Роджерса в высшей школе, когда оказался погруженным в сложный и очаровывающий мир академической психологии и поэтическое видение психоанализа. Его работы показались мне тогда малоинтересными. Он был американским психологом, считавшим, что наиболее важные составляющие человеческого разума легко доступны сознанию. Роджерс излучал бодрый оптимизм и, похоже, испытывал предсказуемое отвращение к темным аспектам европейской психологии. Мне казалось, что он представлял интерес в основном для истории.

Много лет спустя, готовя курс лекций, я стал перечитывать Роджерса и был крайне удивлен. Простота его взгляда на клинические отношения, поначалу показавшаяся мне такой наивной, теперь выглядела исполненной глубокой красоты и важности.

Эта книга закончится представлением терапевтического подхода, весьма отличного от того, который преподавал и практиковал Роджерс. Но мне кажется, что каких бы взглядов на человеческую психику вы ни придерживались, какой бы вид терапии ни избрали, вы найдете многое, чему можно поучиться, обращая особое внимание на рекомендации Роджерса о взаимоотношениях между терапевтом и клиентом.

То, что я не воспринял идеи Роджерса, впервые столкнувшись с ними, не касается всей области американской клинической психологии. Будет преувеличением утверждать, что публикация книги Роджерса «Консультирование и психотерапия» в 1942 году[26] произвела такое же впечатление, как в свое время «Толкование сновидений» Фрейда, поскольку книги Фрейда изменили не только практику психотерапии, но и взгляд человека на самого себя и собственное существование. Но, исключая работы Фрейда, трудно назвать еще какие-то книги, имевшие влияние на клиническую практику, равное влиянию работ Роджерса.

Для значительной части психотерапевтов западного мира он узаконил заботу терапевта о качестве отношений между терапевтом и клиентом; действительно, Роджерс сделал это качество высшей ответственностью терапевта. Фрейд предложил радикально новый взгляд на психическое и вытекающий из него набор достаточно важных выводов о том, как лечить неврозы. Ключевое слово здесь — лечить. Как мы уже говорили, Фрейд был врачом и рассматривал неврозы как болезнь, требующую соответствующего лечения. Жизненное прошлое Роджерса было другим. Он не был врачом и не рассматривал эмоциональные расстройства как показатель болезни, которую необходимо вылечить. Люди, с которыми он работал, именовались «клиентами», а не «пациентами». Одно время Роджерс собирался стать священником, но оставил это поприще; его склонность к религии легко просматривается во взглядах на психологию. Он считал, что человеческие существа нуждаются в любви, а когда их потребности не находят адекватного удовлетворения, результатом являются боль и разочарование. Если кто-нибудь сможет передать страдающему человеку значимый опыт любви, которого тот был жестоко лишен, то боль и разочарование исчезнут сами собой.

Роджерс редко говорил о том, что он предлагает лечение любовью, и способ, с помощью которого он помогал людям изменяться, в корне отличается от слащавой сентиментальности, характеризующей некоторых «новейших» терапевтов. Но мне кажется, что оценить его монументальный вклад в область терапевтического исследования нам поможет понимание фактического привнесения им в терапию переменной любви.

Под словом «любовь» Роджерс понимал то, что древние греки называли агапе. Греческая философия выделила два вида любви — эрос и агапе. Эрос характеризуется страстью к чему-либо, что могло бы удовлетворить любящего. Он включает в себя желание обладать любимым объектом или человеком. Агапе, наоборот, характеризуется желанием удовлетворить возлюбленного. Такая любовь ничего не требует взамен и хочет только роста и процветания объекта любви. Агапе — любовь крепнущая, любовь, которая, по определению, не обременяет и не обязывает того, кого любят.

Сорок лет Роджерс развивал свои взгляды на терапию. И в этой работе, без преувеличения, целых сорок лет он стремился сформулировать ответ на единственный главный вопрос: «Что может сделать терапевт, дабы в конце концов сообщить клиенту, что он любим?» В поисках ответа на этот вопрос Роджерс и его студенты проводили бесконечные часы, изучая процесс психотерапии. Он был первым, кто осуществил аудиозапись терапевтических сессий, и позволил их изучение и анализ. Роджерс считал, что процесс терапии можно изучать научно и постоянно улучшать с помощью подобного рода исследований[27].

Кроме того, Роджерс разработал достаточно ясную теорию личности, при этом он считал, что неважно, какой теории личности придерживается тот или иной терапевт. Если последний успешно передает переживание агапе, то клиент изменяется в желаемом направлении. Не имеет значения не только теория, но и техника. Вы можете практиковать недирективное клиенто-центрированное отражение, которое Роджерс развивал в ранние годы, или интерпретировать свободные ассоциации на манер классического психоанализа, делать упражнения из гештальт-терапии или анализировать перенос. Это не важно. Все, что удовлетворяет теории и стилю терапевта, остается благим до тех пор, пока успешно передается агапе[28].

Что было действительно важно, так это способ передачи агапе. Многие годы Роджерс со своими учениками прилежно изучал эту проблему и наконец обнаружил, что годится для ее решения, а что — нет. Он считал, что действенной является терапия, которая доносит до клиента искренность, эмпатию и безусловное положительное отношение. Давайте рассмотрим каждое из этих понятий более подробно.

Терапевты должны быть искренними или, как иногда говорил Роджерс, «конгруэнтными». Это значит, они должны иметь свободный доступ к своим внутренним процессам, иметь свои собственные чувства, собственные позиции и склонности. Роджерс считал, что невосприимчивые к осознанию потока собственных мыслей и чувств терапевты вряд ли смогут помочь клиентам осознавать их психические содержания. Несомненно, существуют терапевты, которые выбирают свою профессию потому, что воображают, будто концентрация на внутреннем состоянии клиента является хорошим способом избежать боли и беспокойства, когда речь идет о собственном психическом устройстве. Роджерс предостерегает, что это катастрофический рецепт. Стать терапевтом — значит принять на себя страшную ответственность перед самим собой. Очевидно, что первые психоаналитики это понимали, хотя само понимание и составляло порой лишь периферический аспект аналитической ориентации и впоследствии слишком часто полностью исчезало. Роджерс утверждал приоритетность подобного понимания.

Если искренность означает осознание собственных мыслей и чувств, то она также подразумевает, что терапевты не делают ничего такого, что могло бы скрывать этот внутренний процесс от клиента. Они не вправе защищаться, но обязаны, до известной степени, быть прозрачными. Важно отметить: этот термин не относится к тому, что терапевты делают или говорят. Предполагается только, что они открыто преподносят себя, ничего не скрывая. Они могут делать это молча, выражая свое внутреннее отношение во взгляде, мимике лица и соответствующей позе. Или же они выбирают подходящее время, чтобы сказать клиенту, что они чувствуют.

Роджерс признается в своей озадаченности тем, насколько много терапевтов действительно должны сказать клиентам о своих чувствах и отношениях. Он понимал, что быть искренним не означает болтать обо всех посетивших тебя чувствах. Поэтому он не был сторонником терапевтических форм в группах встреч, где терапевт делится с клиентом каждым своим чувством. Он считал, что искренность подразумевает выражение чувств только тогда, когда это необходимо и когда, по всей видимости, это совпадает с возможностью терапевта наиболее полно представить себя клиенту. Кроме того, чувства должны демонстрироваться бережно с теплотой, эмпатией и полным уважением к клиенту. Позвольте здесь процитировать один из примеров Роджерса:

Роджерс предостерегает терапевтов от использования подобного рода рекомендаций как лицензий на проработку собственных проблем во время работы с клиентом. Он напоминает своим читателям, что часто подходящим человеком, с которым можно разделить свои чувства, является супервизор или коллега, но не клиент.

Несмотря на значительное количество времени и энергии, которые Роджерс посвятил вопросу об искренности, создавая о ней статью за статьей, похоже, он находил, что это определение трудно описать и проиллюстрировать. Но, кажется, интуитивно он знал, что имел в виду. На определенном уровне все мы угадываем, когда находимся лицом к лицу с точностью, которая с нами искренна, а когда перед нами некто, выставляющий фасад вежливости или профессионализма. К первым мы проникаемся доверием и готовностью открыться. Это и есть то качество, которое Роджерс пытался описать.

Роджерс считал искренность наиболее важным из всех определений.

Следующим условием, необходимым для успешной терапии, является эмпатия. Словарное значение слова «эмпатия» — воображаемое проникновение в субъективные переживания другого. Роджерс говорил о важности непрестанных устремлений терапевта к пониманию переживаний клиента с позиции самого клиента. По Роджерсу, эмпатия носит не только когнитивный характер, она также включает в себя эмоциональный, эмпирический компонент. Это подразумевает попытку переживать мир клиента так, как это делает сам клиент, но подобное переживание вовсе не означает растворения в нем, никогда не следует терять качества «как будто».

Испытывает ли клиент страх или сомнение, одиночество или гнев, восхищение или разочарование по отношению к терапевту, эмпатичный терапевт позволит себе испытывать то, что испытывает клиент и сообщать свое понимание и переживания клиенту:

Роджерс излагает это так:

Двое из учеников Роджерса, описали эмпатичных терапевтов[31]. Вот упрощенный вариант этого описания:

К сожалению, такое понимание в нашей обычной жизни встречается редко. Не так часто случается, что родители или преподаватель, друг или любовник действительно пытаются понять значимость для нас тех или иных переживаний, равно как и мы не очень-то пытаемся понять, что они значат для них. В повседневной жизни понимание, которое мы стремимся дать и получить, заключается в форме: «Я понимаю, что заставляет тебя так поступать» или «я понимаю, что с тобой творится что-то неладное». Традиционно клиническое понимание видится примерно так:

Для Роджерса это вовсе не понимание, а оценка и анализ. Это — созерцание жизни других людей в наших терминах, а не в их собственных.

Терапевтическая ценность эмпатического понимания кажется достаточно ясной: если есть ощущение, что терапевт действительно пытается видеть мой мир так, как вижу его я, то чувствуется поддержка и стремлении к прояснению, а следовательно, к расширению понимания самого себя. Подобная эмпатия учит быть эмпатичным к себе, спокойно осознавать свои переживания таким же образом, каким их осознает терапевт. Как и агапе, эмпатия другого оказывает решающее влияние на самоуважение. Если терапевт считает ценными время и усилия, затраченные на попытку понять мои переживания, то и я должен это ценить.

Третье необходимое качество эффективного терапевта — безусловное положительное отношение. Позиция Роджерса такова, что если я не на вашей стороне, если действительно не воспринимаю по-настоящему вашу сторону, то мне нечего делать вместе с вами в терапевтическом кабинете. Моделью такого определения служит любящий родитель, который «ценит» своего ребенка. Этот родитель испытывает сильные положительные чувства к ребенку, чувства, не являющиеся собственническими и не требующие от ребенка быть таким, каким его хотят видеть. Родитель свидетельствует, что даже если время от времени ребенок и вызывает раздражение, гнев, недовольство или отвращение, то все равно, по-существу, ребенок любим и мил, неважно, за что. Клиент также может обнаруживать (что, как правило, и делает) в себе чувства и поступки, противоречащие взглядам терапевта или его эстетическим принципам. Успешная терапия зависит от того, насколько в таких случаях терапевт в состоянии учитывать человеческую полноценность клиентов, отстаивающих свой собственный путь роста и развития, принадлежащий им по праву рождения. И этот путь должен быть оценен фактом своего существования.

Важным в позиции Роджерса является понимание того, что в этих чувствах нет места патерналистскому или сентиментальному тону, клиенту должна быть предоставлена возможность быть независимой самостоятельной личностью.

Допустим, я прихожу к хирургу с жалобой на какое-то недомогание, хирург при этом может невзлюбить меня и даже не проявить ко мне уважения. Эта ситуация переживается мной как малоприятная, но если хирург — опытный и ответственный специалист, то, вероятнее всего, я уйду от него таким же, как и в случае, если бы он меня любил, словно родного брата. Роджерс считал, что если рассматривать психотерапию по аналогии с медициной, то можно натолкнуться на серьезные трудности в плане психотерапевтической практики и при обучении психотерапевтов. Мы не проводим психотерапию так, как хирург проводит операцию, а сами являемся терапией, и без существенной составляющей — безусловного положительного отношения — никакого успеха не получится.

Мало кто из нас имел родителей, способных на высокую безусловную оценку. Многие усвоили, что мы любимы, только когда делаем что-то удовлетворяющее наших родителей или выказываем приятные им чувства. Это может быть нечто желаемое или неугрожающее, или то, чем они могли бы гордиться. Большей частью наши чувства, желания и порывы не входят в категорию «удовлетворяющее наших родителей», Достаточно рано мы узнаем, что такие чувства и порывы нежелательны, а это приводит к пониманию того, что они — плохие. После этого нетрудно понять, как впоследствии теряется близость с нашей глубинной природой:

Если цель терапевта — стремление сделать исследование глубинной природы клиента безопасным для него, то можно понять, почему Роджерс считал необходимым безусловное положительное отношение.

Искренность, эмпатия и безусловное положительное отношение являются, таким образом, тремя элементами, которые Роджерс считал необходимыми для успешных клинических взаимоотношений. Я уверен, вам думается, что если бы каждый из нас мог быть всегда вполне искренним, эмпатичным и радушным, то мы находились бы в штате Нирвана или на небесах и не имели бы в наличии земных клиентов. То же самое полагал и Роджерс. Он не думал, что простой смертный может быть совершенным хотя бы в одном из этих трех качеств. Роджерс рассматривал каждый из этих атрибутов как континуум и считал, что искусство терапевта состоит всецело из развития собственных способностей продвигаться дальше и дальше вдоль каждой из трех составляющих этого континуума. Чем дальше продвигаешься, тем более искусным терапевтом становишься.

Смысл роджерсовской теории кроется в глубоком радикализме. Один из ее выводов заключается в том, что специальные интеллектуальные или профессиональные знания малообязательны для терапевта; во всяком случае, эти знания приносят ни так уж много пользы. Изучение теорий и техник, какими бы интересными они ни казались, особой ценности для терапевта не имеет[32]. Тренинг может быть полезным, даже очень полезным, но этот тренинг не должен сводиться к приобретению знаний. Здесь уместнее обучение, основанное на сопереживании, то есть род тренинга, который помог бы терапевтам расширить свое самосознание так, чтобы стать более искренними во всех проявлениях своей жизни, в том числе развить чувствительность и эмпатию в работе с клиентами. Этот тренинг дал бы им возможность прийти к соглашению со своими скрытыми предубеждениями, обидами и освободиться от них в оценке клиентов.

Как я уже говорил, Роджерс не считал себя терапевтом для работы в группах встреч, он не видел необходимости разделять с клиентом каждое мимолетное чувство. Однако в начале 60-х годов Роджерс проводил достаточно много времени, работая в группах встреч и группах развития сенситивных навыков. Тогда он рассматривал эти группы как некий потенциал для тренинга, развивающего качества, которые, по его мнению, были необходимы терапевту. И очень сожалел о том, что развитие сенситивности почти нигде не входило в обязательную программу обучения терапевтов[33].

Другой радикальный момент во взглядах Роджерса заключается в том, что он не видел никакой терапевтической ценности в диагнозе[34]. Существование категорий, в рамки которых можно было определить клиента, не добавляло ни капли к эффективности работы терапевта. Нет особых различий в том, считает ли кто-то своего клиента «пограничником», нарциссом, шизофреником или слегка подавленным. Если вы сможете быть искренними и сумеете передать клиентам, что цените их как людей и это — ваша твердая позиция, и если вам удастся проделать все это в достаточной мере, то ваши клиенты будут развиваться и изменяться, какой бы ярлык или клинический диагноз им ни присваивался. (Роджерс пришел к пониманию, что с клиентами, которые не настроены на перемены, работать тяжело; здесь изменения маловероятны. Он обнаружил, что у многих людей, диагностированных как шизофреники, подобная мотивация отсутствовала, равно как и у пациентов с другими диагнозами.)

Мысль Роджерса о составляющих успешной терапии подразумевает и определенную философскую позицию. Роджерс считал целью жизни «быть таким, какой ты есть на самом деле»[35]. Трудности у наших клиентов возникают потому, что они блестяще вызубрили: неприемлемо быть таким, какой ты есть. Поэтому Роджерс учил терапевтов выслушивать клиентов внимательнейшим образом, чтобы знать, кто же есть его клиент на самом деле. По мере того как терапевт тщательно следит за этим, клиент постепенно узнает, что с ним все в порядке, а так как Роджерс считал, что быть самим собой — составляет смысл и цель жизни, то легко понять, почему для него самопринятие было наибольшей ценностью, которую терапевт только и может предоставить клиенту.

Роджерс говорил, что работа терапевта будет полезной тогда, когда, взаимодействуя с клиентом, он поддерживает философскую позицию, сходную со своей[36]. В противном случае он, вероятно, направит клиента в русло бытия, которое ему, терапевту, представляется уместным для клиента. По мнению Роджерса, позиции некоторых терапевтов просто не соответствуют точке зрения, которую он представлял. Вот примеры этих несовместимых установок:

Но если терапевт верит в неотъемлемую ценность индивидуальности и обстановка, в которой он работает, наполнена огромным уважением к личности и личностному потенциалу, то, считает Роджерс, терапевт способен найти созвучные своему духу, естественные и приемлемые атрибуты искренности, эмпатии и теплого принятия.

В 1961 году Роджерс описал то, на что, по его мнению, похожа терапия в ее лучшем варианте. Это описание кажется мне удачным для завершения этой главы:

Мертон Гилл, доктор медицины, — один из наиболее выдающихся представителей психоаналитического направления в психотерапии. Немногие из членов психоаналитического сообщества мыслили так глубоко или писали столь впечатляюще о клинических взаимоотношениях, как Мертон Гилл[39].

Хотя Гилл и психоаналитик, он вполне точен в утверждении, что его взгляды на клинические отношения принадлежат не только психоанализу, но и всем другим формам психодинамической терапии[40].

Возможно, наилучший способ понять вклад Гилла в разработку нашей темы — это поразмышлять о том, что в терапии является терапевтическим. Согласно Фрейду, терапия проистекает из воспоминания долго вытесняемых мыслей и чувств пациента. Для того чтобы понять это, полезно пересмотреть некоторые основные элементы теории психопатологии Фрейда.

По Фрейду, человек принадлежит к биологическому виду, который подавляет сам себя. Судьба человеческих особей — быть постоянно улавливаемыми в сети глубокого конфликта. Независимо от того, что происходит в обществе, конфликты исходят из самой человеческой природы. Психическая жизнь направляется мощными инстинктами, эти инстинкты сталкиваются друг с другом и с принуждениями реальности внешнего мира[41],[42],[43].

Прежде чем ребенок повзрослеет, он приобретет внушительного размера коллекцию страхов и чего-нибудь еще, с чем сталкиваются инстинкты. Таким образом, конфликт проявляется во всем. Когда один из таких конфликтов становится достаточно интенсивным, он причиняет слишком много боли, чтобы оставаться в сознании, и поэтому подавляется; это значит, что конфликт переводится в область бессознательного. Таким способом достигается успешное краткосрочное решение проблемы болезненного осознания, равно как и долгосрочная адаптация в малых дозах. Наша психическая жизнь была бы неприемлемо хаотичной без подавления в известной степени. Чрезмерное подавление, с другой стороны, также приводит к серьезным длительным последствиям:

1. Чтобы удерживать подавленный импульс, тратится значительное количество психической энергии. И предназначенная для собственной созидательной жизни, эта энергия уходит впустую.

2. Подавленный материал, по определению, бессознателен и поэтому находится вне сознательного контроля, за пределами рациональной области, то есть выходит за рамки контроля той части сознания, которую Фрейд назвал эго. В результате, это может стать причиной разного рода проблем. Мы рассматривали некоторые примеры подобного рода затруднений во 2-й главе, в исследовании вынужденного повторения.

3. Подавленный материал действует как магнит, притягивая и другие импульсы в бессознательное. Если я испытываю страстное влечение к своей матери, то нормальной адаптивной реакцией для меня будет — подавить это влечение. Но когда сфера подавления распространяется и на страстное влечение ко всем женщинам, моя жизнь определенно становится мучительно трудной.

Фрейд считал, что из-за чрезмерного подавления у его пациентов возникали проблемы. Их жизнь подталкивалась бессознательными внутренними импульсами, которые действовали бесконтрольно. Как мы уже видели во второй главе, Фрейд уповал на возможность осознания вытесненного материала, ибо в этом случае новое осознание смогло бы эмоционально утилизироваться, то есть составить действенную часть сознания пациента и улучшить сложные ситуации. Другими словами, Фрейд хотел, чтобы его пациенты вспоминали и вспоминали с уверенностью[44].

Представьте мужчину, страдающего от невозможности испытывать одновременно и страстные, и нежные чувства по отношению к одной и той же женщине. Он способен чувствовать страсть к одним женщинам, а нежность — к другим, но не может испытывать оба чувства сразу по отношению к одной. Фрейд мог бы приписать такую неспособность тому, что этот мужчина подавил в себе ранние импульсы и воспоминания, относящиеся к конфликтующим чувствам желания и страха — желания своей матери и страха наказания за эти желания. Таким образом, женщины, по отношению к которым пациент испытывает нежность, относятся к категории «похожие на мать». В этом случае, страстные чувства бессознательно рассматриваются как инцестуозные и запрещенные. Фрейд считал, что раз воспоминание этих чувств и ассоциирующихся с ними событий, может быть восстановлено и проработано, проблема должна значительно уменьшиться. Это и есть терапия воспоминанием.

В работе с пациентами Фрейд ставил для себя две цели. Одна из них — облегчить пациенту невротическое страдание. Другая — использовать информацию, собранную в работе с пациентами, чтобы способствовать созданию теории сознательного разума (mind). К концу своей жизни он понял, что обе эти задачи являются не только совместимыми, но одинаковыми по сути. То есть Фрейд считал, что правда может сделать его пациентов свободными. Если он мог извлечь из бессознательного такого пациента скрытые психические содержания и полностью убедить пациента в том, что его тайная история является корнем личных страданий, тогда расширенное осознание пациента могло совершить терапевтическую трансформацию. И Фрейд понял, что по мере узнавания бессознательной истории пациента он одновременно узнает скрытую историю всего человечества. За фасадом человеческого сознания прячется удивительная загадка и пленительное таинство. И скрытая история пациента содержит в себе составляющие ее решения.

С тех пор психоанализ стал притягивать практиков, озадаченных головоломками подобного рода, терапевтов, желавших и желающих достичь дна этого таинства и разделяющих понимание Фрейдом того, что подобное очарование загадками психической жизни отвечает лучшим интересам пациента.

Гилл представляет растущее число современных психоаналитиков, которые, при всем их уважении к заслугам Фрейда и понимании классического характера его работ, не считают больше, что раскрытия бессознательных историй достаточно для освобождения клиента от гнета бессознательного. От поколения к поколению, от клиента к клиенту психоаналитики преуспели в извлечении бессознательных фантазий, дававших начало симптомам, преуспели и в убедительной передаче аналитических данных своим клиентам, но в подавляющем количестве случаев — вещь обескураживающая! — симптомы оставались. Клиент вспоминал старые влечения и прежние страхи. Но воспоминания было недостаточно.

Гилл и коллеги, стоявшие на тех же позициях, приняли теорию психопатологии Фрейда, они также убедились, что воспоминания необходимы для совершения значимых перемен в терапии, но нашли это недостаточным. Фактически и сам Фрейд сомневался в достаточности одних воспоминаний. Хотя опубликованная им клиническая работа и показывает его неослабевающее убеждение в необходимости восстанавливать потерянные воспоминания, в ряде других его теоретических работ есть места, где можно отыскать основы для терапии возобновленным или ре-переживанием. Вот только один из многих примеров:

Если воспоминаний недостаточно, то возникает потребность в повторном переживании. Гилл видел причину в том, что затруднения клиента приобретались опытным путем и значит должны быть трансформированы эмпирически. Их не удалить рациональным путем. Несмотря на то, что клиенту необходимо было окончательно понять корни своих проблем, это понимание не осуществить через объяснение. Оно должно возникнуть из переживания клиентом заново определенных аспектов своего прошлого. А это возобновленное переживание должно происходить в рамках терапевтического взаимоотношения. Гилл пишет:

Таким образом, практикующие ре-переживание терапевты считают, что клиент должен иметь возможность эмоционально пережить влечения, тревоги и конфликты своего прошлого и пережить их при определенных, строго обозначенных условиях. То, как это можно осуществить, является темой этой главы.

Согласно Гиллу, для того чтобы ре-переживание было терапевтическим, влечения и чувства необходимо испытать при следующих условиях:

1. Они должны быть испытаны в присутствии лица, на которого эти влечения и чувства теперь направлены.

2. Переживаемые заново чувства должны быть выражены тому лицу, на которое они направлены. Клиенту недостаточно только молча испытывать эти чувства.

В этой связи терапевтичной оказывается ситуация, когда прежние чувства переживаются заново в отношении кого-либо в той мере, в какой они выражены этому лицу. Последнее ведет к следующему условию:

3. Новый объект старых чувств — личность, на которую они направлены, должна быть готова, даже настроена обсуждать чувства и влечения клиента с интересом, объективно и без защит. Согласно Гиллу, это абсолютно неотъемлемое условие терапевтического процесса. Учитывая низкую вероятность встречи подобной реакции в нашей обычной повседневной жизни, нетрудно понять, почему Гилл рассматривал возможность терапевтической ситуации как уникальную.

4. Клиенту необходимо помочь обнаружить прошлый глубинный источник переживаемых им заново импульсов. Таким образом, воспоминание и новое переживание становятся органически смешанными.

Уже упоминавшийся пациент Фрейда, который не мог совместить любовь и страсть, рано или поздно обнаруживает, что испытывает к терапевту (независимо от того, женщина это или мужчина) влечения, которые считает запретными. Как мы видели в главе, посвященной Фрейду, этого требует вынужденное повторение.

Если терапевт:

Стоит упомянуть, что не только современные психоаналитики пришли к пониманию недостаточности одного лишь выделения причины симптома. Большинство терапевтических школ в той или иной степени поддерживают это убеждение, равно как и многие психологи, не являющиеся психотерапевтами. Психологи, исследующие законы научения, думают об этом следующим образом: в обучающем эксперименте наилегчайшим способом заставить животное или человека разучить (unlearn) старую реакцию является воссоздание ситуации, в которой эта первоначально заученная реакция была узнана. Фактически заставить кого-то забыть реакцию — очень трудно, если не воссоздать старую ситуацию. Пациент Фрейда заучил реакцию сексуального торможения на стимул «похожей на мать» женщины. Научающий психолог мог бы рассматривать такого пациента как нуждающегося в отучении от прежней реакции и научении новой, более соответствующей настоящим жизненным реалиям. Психолог усомнился бы в том, что простого объяснения истории приобретения старой реакции достаточно. Терапевты разных взглядов согласились бы с этим (хотя маловероятно, что большинство из них пришло бы к выводу научающего психолога). Как правило, терапевты считают, что давняя боль или старое влечение должны быть заново пережиты и лучше всего это сделать в процессе терапии; каждая школа при этом имеет свой собственный способ для осуществления подобного ре-переживания. Гилл не является здесь исключением.

Особое внимание к ре-переживанию важно для психоаналитического понимания переноса. Для Фрейда ценность переноса заключается в его способности помочь пациенту вспомнить и вспомнить убедительно. Согласно Гиллу, ценность переноса состоит в том, что он дает клиенту возможность пережить еще раз старые побуждения и импульсы. Реакция изначально выражена именно теми импульсами и побуждениями, вызывающими боль и смущение, которые, в конечном счете, и привели клиента к терапевту. По мере того, как они снова переживаются в переносе, направленные теперь на личность терапевта, эти импульсы и побуждения получают иную реакцию. По Гиллу, это главная терапевтическая возможность, обеспечивающаяся феноменом переноса.

Такой взгля предполагает, что польза для клиентов состоит во все большем сближении терапевта с их переживаниями и непосредственно самих взаимоотношений. Это сближение включает их и, что важно: чувства, мысли, мнения, наблюдения, вопросы, желания, которые, как считают клиенты, имеет терапевт по отношению к ним.

Понятно, что клиента пугает созерцание переживания, свободного выражения любых — кроме наимягчайших и безопаснейших — чувств к терапевту. Нелегко высказывать кому бы то ни было свои чувства, впечатления или фантазии о нем. И насколько это тяжелее, когда мы рассчитываем получить от этой личности какую-то (порой значительную) помощь. А если мы вспомним, что развивающиеся отношения с терапевтом несут с собой все больше и больше бессознательных напоминаний о наших ранних и наиболее тяжелых временах, то нетрудно понять, как решительно будет сопротивляться клиент всем аспектам переноса — его переживанию, обнаружению, изучению корней.

Наиболее важная и тонкая работа, с которой сталкивается терапевт, — помочь клиенту в преодолении этого сопротивления. Причем так, чтобы осознание клиентом своих мыслей и чувств по отношению к терапевту, какими бы тонкими или замаскированными они ни были, могло постепенно возрастать. Позже мы рассмотрим, как Гилл помогал клиентам узнать, какие из этих чувств и мыслей являются переносом, то есть, какая часть этих реакций определена не только настоящим, но и прошлым клиента. Но на ранних фазах терапии все, что терапевт может и пытается делать, — это помочь клиентам узнать, насколько они захвачены своими отношениями с терапевтом. Далее мы увидим, насколько важен этот шаг для терапевтов, практикующих ре-переживание[47].

Чтобы помочь клиентам осознать свои взаимоотношения с терапевтом, терапевт должен, во-первых, быть достаточно восприимчивым к тому, что намеки на терапевтическую ситуацию, вероятно, будут закодированы, часто в форме ссылок на другие обстоятельства. Во-вторых, время от времени он должен чувствовать происходящее в самой терапевтической ситуации, чтобы знать, на какие стимулы реагирует клиент. Если клиенту кажется, будто на работе его критикуют, терапевт должен пересмотреть последние события в текущей терапии, дабы убедиться, не могло ли какое-нибудь из них навести клиента на мысль о критике его действий. При обнаружении такой возможности терапевту следует тактично и почтительно — насколько это возможно — взяться за расшифровку изложения клиентом этой ситуации. Гилл обращает особое внимание на такт и уважение, напоминая, что клиенты говорят то, о чем они думают, и то, о чем они говорят, составляет для них большую важность. Гилл полагает, что терапевт не станет говорить: «Вам кажется, что это я критикую вас» или «На самом деле, вы говорите, что это я критикую вас». Клиент не говорил этого и не имел это в виду. Лучше, если бы сенситивный терапевт мог сказать: «Я понимаю, что ощущение критики на работе очень беспокоит вас. И мне интересно, нет ли в дополнение к тому, что вы сказали, впечатления, что во время нашей последней сессии вы почувствовали критику с моей стороны»[48].

Для аналитиков, делающих упор на повторном переживании, взаимоотношения являются центральными, они формируют возможности нового переживания. По мере того как терапевт поощряет осознание клиентами опыта отношений, клиенты больше осознают и свои изменяющиеся и развивающиеся отношения к терапевту. Кроме того, и взаимоотношения как таковые приобретают для них все большую важность. Они становятся микрокосмом жизни клиентов — смущением, способами устанавливать связи, желаниями и разочарованиями, надеждами и тревогами. Ведь, по сути, за время терапевтического часа все другие отношения абстрактны и отдаленны. А здесь, в кабинете, существуют только терапевтические отношения, и они, таким образом, доступны для исследования с необычайной глубиной, непосредственностью и силой.

Это означает, что, хотя Гилл и придает значение обсуждению жизни клиента вне терапевтической ситуации, он, в известном смысле, приписывает такому обсуждению меньшую степень эффективности и предпочтительности, нежели обсуждению жизни в терапевтической ситуации. А это поднимает такой вопрос: «Правда ли, что многое из того, о чем говорит клиент, на самом деле относится к терапевту?» Гилл мог бы заменить этот вопрос другим: «Верна или неверна эта правда, полезно ли действовать с этим предположением?» И опыт Гилла ведет его к тому, чтобы ответить «да» на этот вопрос.

Поскольку поощрение осознания отношений является очень важным в системе Гилла, давайте рассмотрим несколько примеров:

Обычной последовательностью является первоначальная ссылка на терапевтическую ситуацию, за которой следует описание отношений или обстоятельств вне терапии[50]. Клиент говорит:

В этих случаях работа терапевта совершается легче, поскольку правдоподобие интерпретаций усиливается переводом всех отношений клиента на перенос.

Классический взгляд на психоанализ заключается в том, что все намеки аналитической атмосферы и окружения должны оставаться такими же нейтральными, как и аналитик. В обстановке интерьера консультационного кабинета не должно быть ничего, что подавало бы клиенту определенные знаки о личности, которая его оборудовала или обставляла офис и, возможно, там работает. Аналитик должен быть молчаливым, уклончивым и нереагирующим. Прежде всего, не должно быть ключа к разгадке личности или взглядов аналитика. Как мы уже знаем, все это нужно для обеспечения чистого экрана, на который клиент смог бы проецировать свой перенос, не искаженный детальной реальностью.

Для Гилла это как раз не является нейтральным в полном смысле слова. Тот, кто не говорит ни «здравствуйте», ни «до свидания», кто не отвечает на вопросы, кто остается молчаливым в ответ на грубые провокации, вряд ли нейтрален. Когда кто-либо испытывает одиночество и холодность с таким человеком, говорит Гилл, нельзя предполагать, что эти чувства пришли из его детства. Кто не испытает подобного холода и одиночества в ситуации такого лечения?

Возникает важная проблема. Психоаналитики постоянно наблюдают, что аналитическая ситуация производит значительное количество регрессивного трансферентного материала: клиенты чувствуют себя очень неопытными, так как озабочены примитивными потребностями. Клиент может, например, чувствовать себя заброшенным ребенком, требующим, чтобы аналитик заботился о нем. В таких случаях обычно предполагается, что в анализе обнаружилось нечто глубокое и важное в истории пациента, то есть, уже пережитое клиентом когда-то. Несомненно, это случается часто. Но похоже, что иногда такой материал не раскрывает истории клиента, поскольку порождается чрезмерно холодной атмосферой, созданной аналитиком в погоне за нейтральностью[51].

Обеспечение клиента «чистым экраном» очевидно невозможно, и как бы ни поступал терапевт, ситуация всегда будет изобиловать ключами к разгадке, поэтому он тоже может позволить себе быть достаточно спонтанным. Это значит не только создавать более терапевтическую атмосферу, но и раскрепоститься в творчестве; похоже, вероятно, если я накладываю строгие ограничения на свое поведение, то мои когнитивные возможности, воображение, выразительность будут ограничены. Таким образом, некоторая степень спонтанности терапевта служит в интересах клиента.

Подобная свобода несет с собой ответственность: ответственность для терапевтов обращать особое внимание на все элементы ситуации, включая то, что они делают, и способы, которыми воздействуют. На реакции клиентов особенно влияют две вещи: 1) то, что действительно происходит в процессе терапии; 2) ожидания, потребности и установки, принесенные клиентом в ситуацию. Важно знать, что реакции клиента определяются как силой переноса, так и тем, что терапевт делает.

В видении терапии как межличностной ситуации Гилл отличается от классических аналитиков, которые усердно пытались быть безликими и полагали, что успешно создают чистый экран, возможно, недооценивая то, как много они вложили и не вложили в переживания пациента. «Точно так же, как сновидение, — говорит Гилл, — использует события предыдущего дня в качестве возможности для выражения глубинного содержания, так и клиент будет использовать элементы актуальной терапевтической ситуации в качестве материала, из которого строится феномен переноса». Гилл пишет: «Эта ошибка — считать, что терапия развивается в социальном вакууме. Терапевт может отрицать, что он реагирует на пациента, но ему невозможно избежать такой реакции… Терапевт, не понимающий неизбежности социальной природы терапевтической ситуации, находится в тисках двойной иллюзии: иллюзии о самом себе как о чистом экране и иллюзии о наивности пациента»[52].

Рассмотрим пару примеров:

Повторяю: Гилл говорит, что не существует способов избежать влияния стимулов реальности на ситуацию. Поэтому важно осознавать, какими могут быть эти стимулы, и быть готовым узнать их в упоминаниях клиента независимо от того, как могут быть зашифрованы эти упоминания.

Возможно, нет никакой необходимости добавлять, что это еще один аспект терапии, который требует значительной незащищенности. Если я допустил очевидную ошибку, моя защитная часть горячо надеется, что это останется незамеченным. Клиент, не стремящийся смутить меня больше, чем смущен я сам, попытается содействовать этому. Тем не менее, рано или поздно моя ошибка выявится в материале клиента. Похоже, это будет неприятно, так что проще было бы пропустить ошибку и позволить предать ее забвению. Но терапевтическое преимущество заключается в том, чтобы не делать этого. Немалая польза происходит из установления с клиентами отношений — возможно, для них впервые, — когда другой человек обсуждает свои собственные ошибки с таким же интересом и энергией, как они могли бы делать это по любому другому поводу.

Мы рассмотрели сейчас, какое внимание уделял Гилл помощи клиентам в расширении осознания взаимоотношений и готовности обсуждать их. Но это еще не все, о чем заботился Гилл. Главная цель психодинамической терапии — вскрытие подавленных воспоминаний. Обратимся теперь к этой теме.

Если бы достижение повторного переживания являлось единственной целью, терапевту было бы достаточно поощрять осознание взаимоотношений. Но, как мы уже видели, Гилл убежден также в (1) важности воспоминаний и (2) переносе как главной (королевской) дороге к этим воспоминаниям. Одного осознания чувств по отношению к терапевту, несмотря на принципиальную важность этого, недостаточно. Необходимо также помочь клиенту понять, что некоторые чувства не определяются всецело существующей ситуацией. Вероятно, во всех случаях они отчасти определены данной реальностью, но редко всецело. Оставшимися детерминантами являются отношения, ожидания и потребности клиента, перенесенные в консультационный кабинет. Чем больше клиенты понимают, в какой степени старые силы воздействуют на их отношения с терапевтом, и чем сильнее они осознают влияние этих сил на всю свою жизнь, тем меньше властвуют эти прошлые силы.

Позвольте вначале проиллюстрировать сказанное, а затем посмотрим, что говорит Гилл о подобном аспекте трансферентного анализа.

Гилл мог бы насторожиться относительно возможности того, что в дополнение к заботе о мнении начальника здесь существует скрытый намек на терапевта. Как мы уже видели, он стал бы искать его: «Должно быть, это тяжело». А затем: «Возможно, вы хотите спросить о моем отношении к вам?» Если клиент отрицает это и продолжает отрицать и после других аккуратных «подсказок», то либо попытки декодирования были неправильными, либо сопротивление оказалось еще не готовым сдаться. В этом случае терапевт может принять отрицание и больше не упоминать о нем. Но, учит Гилл, удивительно часто клиент признает такую расшифровку:

В этой точке мыслительного процесса Гилла происходит следующее: «Я делаю ему минимальные намеки, поэтому интерес к тому, что я думаю о нем и как к нему отношусь, вполне резонен. У клиента возникли наиболее плодотворные возможные гипотезы. Предположение о незначительности моего интереса к нему вполне правдоподобно. Однако наше общение в течение нескольких недель было живым и вполне сердечным, поэтому неопределенность ситуации не подтверждает его гипотезу. Таким образом, лучше считать, что здесь мы имеем дело со значимым результатом переноса». Гилл считает, что в этот момент терапии возможно помочь клиенту увидеть трансферентные аспекты ситуации, и предполагает сделать это примерно так:

Теперь терапевт встает на позицию исследования некоторого важного генетического материала и хочет помочь клиенту увидеть, как прошлые переживания влияют на текущее восприятие.

Читая данный раздел, важно иметь в виду, что Гилл не следует за Фрейдом в понимании переноса как искажения[53]. Без сомнения, он соглашается с замечательным открытием Фрейда о том, что мы несем с собой в виде остатков из нашего детства бессознательные ожидания и потребности, которые сохраняют сильное влияние на характер наших представлений о современном мире. Но, в то время как Фрейд доказывает значительность искажения нашего восприятия в случаях усиления этих ожиданий и потребностей, Гилл мыслит иначе. Гилл рассуждает так, что все мы постоянно сталкиваемся с необходимостью делать выводы из неадекватных данных. Все мы постоянно сталкиваемся с двусмысленными стимулами и двусмысленными ситуациями, которые должны истолковывать. Мы работаем с этими неопределенностями, пытаясь разрешить их в соответствии с бессознательными потребностями и ожиданиями из нашего детства. И не искажаем мир, а пытаемся достичь наиболее вероятных его конструкций, обусловленных неопределенностями и нашей историей.

Гилл подчеркивает это, потому что считает, что интерпретации переноса никогда не должны нести на себе печать подавления. Интерпретации, воспринятые как критика, вероятнее всего, вызовут еще более сильное сопротивление клиента обнаружению переноса.

Процесс, показанный в предыдущем примере, Гилл представляет как интерпретацию сопротивления признанию переноса. Как клиенты сопротивляются осознанию своих чувств по отношению к терапевту, так они сопротивляются и узнаванию в этих чувствах феномена переноса[54]. Открытие того, что причинами наших чувств и восприятий являются не только осознаваемые или видимые нами свидетельства, выбивает нас из колеи, и поэтому мы стремимся противодействовать подобным открытиям. Вероятно, сопротивление будет еще большим, если скрытые причины проистекают из наиболее болезненных и пугающих фрагментов нашей истории. Вот почему Гилл назвал эту ступень интерпретацией сопротивления.

Гилл предполагает, что существуют три способа интерпретации сопротивления для обнаружения переноса: (1) интерпретация «здесь»-и-«сейчас», (2) интерпретация сегодняшней жизни и (3) генетическая интерпретация.

Интерпретация «здесь»-и-«сейчас» использует аспекты терапевтической ситуации с целью помочь клиенту увидеть, что некоторые реакции на терапевта не являются такими неизбежными, как кажутся. Эти интерпретации не зависят ни от истории клиента, ни от его жизни вне терапевтической ситуации. Примером может служить приведенная ранее иллюстрация случая клиента, считавшего, что он не очень интересен своему терапевту. Сначала клиенту кажется, что его страхи о безразличии терапевта всецело определены реалиями текущих событий. Терапевт напоминает ему о незамеченных им моментах в терапии, помогая увидеть, что эти реалии являются основой для других интерпретаций, и, таким образом, готовит клиенту путь для исследования трансферентных решений.

Однажды я появился на пороге своего аналитика в то время, когда на улице бушевала метель, и обнаружил наружную дверь запертой. Уже много месяцев я входил через эту дверь, и никогда она не была заперта. В конце концов, я все же попал внутрь, позвонив в звонок. Сразу после этого, начиная беседу, я резко пожаловался, что меня не хотели впускать. Как мы сейчас увидим, аналитик точно знала, что дверь вовсе не была закрыта. Будь она так же тактична, как Гилл, она бы сказала: «Я вполне понимаю ваше чувство ужаса перед запертой дверью в плохую погоду, вполне правдоподобно и то, что я закрыла дверь, поскольку вы пытались безуспешно открыть ее. Однако возможны и другие интерпретации. Например, дверь лишь слегка застряла, и вместо того, чтобы, приложив усилие, открыть ее, вы использовали эту ситуацию для переживания заново каких-то старых чувств. Вы часто чувствуете неприятие с моей стороны?» Хотя она была не столь тактична, как Гилл, тем не менее, сообщила мне то же самое. Я отшутился.

Спустя пятьдесят минут, перед моим уходом, я тщательно проверил дверь. Естественно, в такую погоду рама попросту разбухла. В дальнейшем, к моему восхищению, дверь никогда не запирали. На следующей сессии я всерьез приступил к работе над своей готовностью чувствовать неприятие с ее стороны.

Интерпретация текущей жизни помогает клиенту увидеть, что особое восприятие аналитика похоже на отношения, поддерживаемые с людьми в его повседневной жизни. В предыдущем примере мой психоаналитик могла бы сказать (вполне правильно): «Не можем ли мы рассмотреть, как похожи эти чувства на те, которые вы испытываете к своим преподавателям и товарищам по учебе? Вы, вероятно, часто чувствуете, что они не подпускают вас к себе». Скажем, я согласился, и она могла бы предположить: «Тогда, возможно, ваша вполне оправданная интерпретация закрытой двери была выражением других чувств».

Точно также, в случае клиента, считавшего, что его терапевт не очень-то им интересуется, аналитик мог сказать: «Не думаете ли вы так же о многих других людях в вашей жизни? Возможно…»

Идея, конечно, заключается в том, что если клиенты смогут понять подобие их чувств к терапевту на те, которые они испытывают к другим людям, то это поможет им в частичном признании трансферентного характера их чувств к терапевту.

Гилл не использует интерпретации сегодняшней жизни столь часто, как интерпретации «здесь»-и-«сейчас». Он объясняет это тем, что может работать наиболее эффективно, когда вся ситуация, включая свидетельства о переносе, находится непосредственно под контролем обоих — его и клиента.

Генетическая интерпретация помогает клиенту увидеть схожесть между чувствами к терапевту и чувствами из раннего детства. Слово генетический не относится к биомолекулярным аспектам поведения, исходящим, скажем, из ДНК, а используется в значении «генезиса», то есть, из первичного источника проблем в жизни клиента. Например:

Генетическая интерпретация помогает узнать клиенту, в какой степени он истолковывает текущую (нынешнюю) реальность в свете своего раннего опыта. Согласно Гиллу, это открытие является наиболее мощным из того, что можно сделать в переносе, когда обе стороны могут наблюдать его во всей полноте.

В классическом психоанализе большую часть трансферентных интерпретаций составляют интерпретации генетические. Такие интерпретации имеют огромное значение и для Гилла, поскольку он, как и любой классический аналитик, твердо убежден в необходимости для клиентов узнавать старые источники их сегодняшнего функционирования. Но Гилл предостерегает от чрезмерного внимания к генетическим интерпретациям; существует опасность углубиться в исследование прошлого настолько, что при этом упускается из вида работа с переносом. Случись такое, и терапия ре-переживанием будет упущена.

Остается выяснить еще один аспект понимания Гиллом трансферентного обнаружения (распознавания). Мы уже знаем, что Гилл рассматривает терапию как межличностную ситуацию, в которой терапевт реально структурирует переживания клиента. Неизбежно клиенты воспринимают подобную информацию, представленную в полунамеках, и истолковывают их наиболее приемлемо. В равной степени эти интерпретации формируются и переносом, то есть давними потребностями и ожиданиями клиента.

Гилл напоминает нам, что клиенты терпят значительный ущерб, если забывают о том, что, в отличие от безукоризненно запрограммированных компьютеров, мы, терапевты, — люди далеко не совершенные и при этом выдающие огромный набор знаковых сигналов и символов, которые, в лучшем случае, можем лишь частично осознавать[55]. Многие из подобных знаков вызывают мысли клиента о том, что мы о них думаем и как к ним относимся. По мере того как терапевт становится в их жизни все более значимой фигурой, эти мысли достигают всевозрастающего значения.

Когда мои клиенты обвиняют меня в противоречивости, порой возникает искушение сказать в ответ, что они, в конце концов, выражают лишь чувства, касающиеся противоречивости своих родителей. И, естественно, так бывает часто. Но было бы непростительной ошибкой не рассмотреть еще тех путей и обстоятельств, в которых я противоречу себе или, по крайней мере, той области, где моим клиентам должно казаться, что я непоследователен.

И здесь открывается путь для исследования трансферентных подтекстных выводов и умозаключений.

Приведенный выше пример иллюстрирует некоторые из мыслей Гилла о взаимодействии такого рода. Во-первых, он считает важным положительно оценивать восприятие клиента. Это четко отличается от классической позиции, подразумевающей, что все воспринимаемое клиентом в терапевте является простым переносом, а с тем, что терапевт действительно проделал, работать не следует. В нашем случае подтвержденным восприятием было то, что терапевт была менее сердечна в своем приветствии при встрече. Во-вторых, восприятие положительно оценивается, и терапевту важно подтвердить правдоподобность интерпретаций клиента. Потому она отмечает как правдоподобную интерпретацию о том, что сегодня клиент ей нравится меньше. В-третьих, терапевту не обязательно занимать какую-либо позицию относительно степени истинности в интерпретации клиента. От нее вовсе не требуется подтверждать или отрицать то, что сегодня клиент ей нравится меньше. Гилл считает, что терапевт никогда не должен отрицать наличия у себя подобных чувств. Поскольку терапевт пытается наилучшим образом продемонстрировать клиенту важность бессознательного, будет лучше, если она не станет отрицать возможность влияния чего-то такого, что скрыто от осознания. Фактически каждый должен быть осторожен, занимая позицию уверенности.

Гилл менее настойчив в том, что признания следует избегать, но сам этому противится. Он считает его похожим на просьбу к клиенту воздержаться от критики («Я признаю, что сделал это; не критикуйте меня»). Кроме того, признание отвлекает внимание от главной задачи — разъяснения чувств и ожиданий клиента по отношению к терапевту. По мнению Гилла, достаточно подтверждения правдоподобности интерпретаций клиента. Более близко мы рассмотрим эту проблему в седьмой главе.

Иногда, напоминает нам Гилл, у клиентов обнаруживается настолько сильная потребность воспроизвести прошлую ситуацию, а их мастерство воспроизведения оказывается столь великолепным, что они своим непосредственным успехом заставляют терапевта невольно присоединяться к их трансферентным желаниям; то есть, они успешно заставляют терапевта вести себя так, чтобы удовлетворять их потребности или соответствовать их ожиданиям. Даже при наилучших намерениях, если меня спровоцировали достаточно искусно, я могу проявить себя кокетничающим, или раздраженным, или безразличным. Тем не менее, я способен достаточно тонко на эти чувства отреагировать.

Таким образом, это еще одна причина для психотерапевтов уделять самое пристальное внимание тому, что мы делаем сами. Это позволяет нам быть начеку и осознавать наши антитерапевтические установки и действия независимо от того, исходят ли они прежде всего из собственных бессознательных потребностей или из тех, которыми клиент заставляет нас отвечать его бессознательным нуждам. Подробнее этой темы мы коснемся в 6-й главе.

Мы рассмотрели два вида трансферентных интерпретаций Гилла. Первый нацелен на помощь клиентам в расширении осознания их чувств к терапевту, а второй помогает в понимании степени влияния их прежних установок на собственную интерпретацию событий терапии. Гилл учит, что первые стадии терапии должны быть посвящены прежде всего помощи клиенту в расширении осознания; только позже основное внимание следует перенести на работу по обнаружению переноса. Гилл предлагает нам ценное резюме своей терапии:

Предпосылка Гилла заключается том, что одного воспоминания недостаточно. Одно лишь восстановление истории жизни клиента и причин его проблем само по себе еще не является терапевтическим. Оно должно сопровождаться возможностью для клиента заново пережить старые побуждения в присутствии нового объекта этих побуждений, то есть терапевта. Для того чтобы это ре-переживание стало значимым, оно должно поддерживаться и поощряться терапевтом. В личной истории клиента побуждения подобного рода сталкивались с множеством реакций само-обслуживания (self-serfing responses). Встреча с незащищенной поддержкой и одобрением оказывается уникальным переживанием для клиента, это и есть тот самый опыт, который Гилл рассматривает как существенный.

Возможность ре-переживания обеспечивается клиенту в высшей степени предоставлением приоритета работе с переносом. Гилл, конечно же, не имеет ничего против помощи клиентам в анализе событий их текущей жизни. Он не стал бы критиковать терапевта, например, за помощь клиентке в углублении понимания ее отношений на работе или в семье. Не противится он и тому, чтобы помочь клиенту понять воздействие детских переживаний во взрослой жизни, например, насколько его ранняя история влияет на профессиональные и семейные отношения. Гилл считает, что все это присутствует в хорошо проведенной терапии. Но он убежден, что наиболее эффективные терапевтические перемены осуществляются работой в переносе, то есть путем постоянного расширения осознания клиентом взаимоотношений.

Причины этого ясны. Первая, по мнению Гилла, заключается в том, что в клинических отношениях возможно терапевтическое ре-переживание; поэтому именно здесь можно найти мощнейшее терапевтическое средство. Вторая, полагает он, в том, что разговоры об отношениях и событиях детства, несмотря на их полезность, вызывают опасность для клиента и терапевта быть соблазненными интеллектуальным формулированием, а подобное скорее очаровывает, нежели оказывает помощь. Таким образом, Гилл, насколько это возможно, работал над интерпретацией сопротивления переносу. На ранних стадиях терапии он больше всего уделял внимание тому, чтобы помочь клиенту соприкоснуться со своими чувствами и отношением к терапевту, так же, как и с чувствами и отношением, которые, по мнению клиента, терапевт испытывает к нему. По мере продвижения терапии основное внимание постепенно смещается на то, чтобы помочь клиенту понять: эти чувства и отношения не определяются всецело одной лишь ситуацией, но отчасти обусловлены прошлыми нуждами и ожиданиями.

Согласно Гиллу, не существует нейтральной терапевтической ситуации, а терапевт не может служить «чистым экраном». Попытки манипулировать ситуацией в целях ее «нейтрализации» могут привести к тому, что клиент будет представлять терапевта в образе холодной и неотзывчивой личности. Гилл поддерживает терапевтов, утверждающих, что терапия неизбежно является межличностной ситуацией, и убежденных в возможности определенных спонтанных проявлений со стороны терапевтов. Это требует от них осознания тех намеков, которые они подают, дабы суметь понять реакции клиента.

Клиенты редко искажают смысл чего-либо, напоминает терапевтам Гилл, а скорее всего лишь пытаются объяснить ограниченную информацию наиболее правдоподобными гипотезами, которые могут предложить. Наконец, Гилл считает, что стремящийся к успеху терапевт должен демонстрировать предельное уважение к клиенту, подлинный интерес к переживанию клиентом их отношений и постоянную незащищенность в реагировании на эти переживания. От того, в какой степени терапевт справляется с демонстрацией перечисленных свойств и качеств, зависит возникновение ситуации, которую клиент никогда раньше не переживал. И в той степени, в какой клинические отношения станут уникальными на этом пути, они сделаются терапевтическими.

Хайнц Когут (1913–1981) был выдающимся членом фрейдистского движения, он являлся президентом престижной Американской Психоаналитической Ассоциации. Его система обучения и рекомендации были безупречны. Однако на протяжении последних десяти лет его работа остается предметом самой острой, порою саркастической, но плодотворной полемики в психоанализе. Некоторые видят в нем разрушающего еретика, но есть и те, кто считает его мессией. Критики боятся, что значительная и все более растущая популярность Когута подрывает основы психоанализа. Они аргументируют это тем, что на протяжении десятилетий психоанализ в одиночестве ведет сражение с консервативной моралью, а тут вдруг появляется ренегат, который из самой сердцевины, из цитадели их стана перебегает на позиции врагов и пытается приуменьшить важность секса и агрессии в психоаналитической теории. А чего стоит, считают критики, смягчение им железной дисциплины психоаналитической практики путем введения в эту практику душевной теплоты гуманизма. С другой стороны, наиболее горячие поклонники считают, что Когут вызвал успешный и долгожданный бунт.

В этой главе мы попытаемся выразить отношение к этому человеку не как к еретику или мессии, а прежде всего как к замечательному и оригинальному психоаналитику, который значительно расширил понимание человеческого развития, психопатологии и терапии, не отбрасывая ничего из великих открытий классической теории психоанализа. Основная позиция Когута следующая: «Не показывать недостатка уважения к великой объяснительной силе классических формулировок или недостатка оценки их красоты и элегантности; я же подтверждаю их возможность с точки зрения психологии самости (self) и стремлюсь обогатить классическую теорию путем введения нового „само-психологического“ измерения (self-psychological dimension)»[57].

Когут проследил начало своего отклонения от стандартной психоаналитической техники на примере тупика, в который он попал с одной своей пациенткой. Каждая сессия несла в себе мучительные, жестокие обвинения против него. Он расценивал это как сопротивление, особенно сопротивление его интерпретациям:

Когут был убежден, что имеет дело с простым эдиповым переносом, в котором его клиентка испытывает к нему сильные перемежающиеся чувства любви и ненависти. После того, как такая версия ничем не подтвердилась, он перестал спорить с ней и начал слушать. Когут понял, что эти настоятельные требования и обвинения демонстрировали вовсе не сопротивление, а представляли собою попытки пациентки показать реалии ее детства.

Перенос воскресил некоторые из ранних воспоминаний. У нее была подавляющая и ограниченная мать, не обращавшая на дочь никакого внимания. Пациентка демонстрировала это Когуту, предъявляла ему не удовлетворенные в ее раннем детстве требования. Если рассматривать это как поведение взрослого человека, то требования кажутся настолько чрезмерными и часто повторяющимися, что их можно принять за сопротивление. Но, видя в них требования маленькой девочки, пытающейся ради собственного блага заставить свою неотзывчивую мать удовлетворять ее потребности, они могут показаться приемлемыми и, таким образом, крайне ценными для стремящегося это понять терапевта.

В течение последующих двадцати лет Когут обдумывал два вопроса: (1) что именно не получила эта женщина от своих родителей и (2) что может сделать с этим терапевт? Он обращался с этими вопросами к каждому своему клиенту и клиентам своих студентов и коллег. Ответы привели его к значительным расхождениям с классическим психоанализом. Одно из этих расхождений — теоретическое, другое — техническое. Теоретический вывод требует лишь краткого упоминания, технический — является решающим для нашей темы.

Главные аспекты взаимоотношений, которые Когут считал полезными для клиента, следующие:

1. Чувство, что тебя слушает человек, действительно стремящийся к пониманию.

2. Ощущение, что тебя глубоко поняли.

3. Чувство, что ты принят.

4. Научение выявлению давних корней каких-либо проблем и, таким образом, возникновению чувства избавления от них. Делается это с помощью объяснений терапевта.

5. Построение новых структур самости и в особенности структур, способных компенсировать старые недостатки. Эти структуры строятся через превращенную интернализацию, следующую за недостатками терапевта в эмпатическом понимании.

Я убежден, что Когут сделал гораздо больше, чем просто предложил новую теорию нарциссизма и новую терапевтическую технику, хотя он, конечно, дал нам и то и другое. Думается, он предоставил нам новую свободу взаимодействий с нашими клиентами в духе дружбы и открытого великодушия. Свободу, которую многие терапевты давно считают своей естественной манерой, подчас, к сожалению, отрицаемой под давлением преувеличенной профессиональной совести.

Один из моих клиентов, особенно нравившийся мне, — как оказалось, аспирант факультета психологии, — сказал как-то: «По восьмибальной шкале эмпатии Роджерса я бы поставил вам три». Я почувствовал, как меня захлестнула волна негодования и обиды. Это продолжалось всего мгновение, после чего пришлось подавить свои чувства. «Замечательно, — сказал я, — целый месяц ожидал негативного переноса, и вот он налицо».

Где-то в глубине обида все еще давала о себе знать.

«Я также предполагал пронаблюдать, насколько меня хватит», — отметил я про себя. Моя защитная система сработала и выиграла битву, обида была успешно подавлена, а вера в миф психотерапии благополучно восстановлена: в этой комнате находится один страждующий со своими страданиями и один профессионал, у которого есть и то и другое.

Если спросят, верю ли в то, что у меня есть все это, я честно признаюсь, что не верю; мне слишком хорошо известно, что это не так. И все же, когда я нахожусь в кабинете с клиентом, то порою допускаю к себе этот миф. Делаю это частично из рационализации, так как сейчас не время погружаться в собственные проблемы; достаточно моих попыток понять клиента. А частично — из-за целого «огорода» собственной защищенности и нарциссизма.

Теперь проблема, как вы, несомненно, заметили, состоит в том, что негодование и обида не исчезнут, если я попытаюсь просто их проигнорировать. Возможно, они станут причинами дальнейших трудностей, точнее, станут причинами трудностей клиента. Может быть «бессознательно» я буду ждать момента, чтобы вернуть, даже очень незаметно, обиду моему клиенту. Или, что более вероятно, придется избегать попыток показывать, какой я эмпатичный терапевт. Конечно, как и большинство коллег-терапевтов, я слишком сознателен, чтобы намеренно делать подобные вещи, но, тем не менее, определенно, мог бы сделать это.

Еще один клиент лечился у меня несколько лет назад. Он пришел по причине постоянно повторявшейся у него потребности срывать свои планы всякий раз, когда успех казался неизбежным. Выслушивая историю его семьи, я чувствовал, что особенно меня волновала и расстраивала одна часть этой истории. В пределах своих мнестических возможностей он вначале осознал, что в детстве с его младшим братом происходило нечто странное, — ему было очень трудно в школе. Позже клиенту стало ясно, что его брат — умственно отсталый. Брат был самым любимым для него человеком из всех, кого он знал, и его лучшим другом. В дальнейшем клиент продолжал делать профессиональную карьеру и добился значительных результатов, но в погоне за успехом он ухитрялся постоянно вырывать поражение из тисков победы.

По мере того как он рассказывал мне свою историю, обнаружилось много деталей, способных содействовать и, как оказалось, содействовавших его отказу от успеха. Но одна, особенно выделявшаяся, выражалась в щемящем чувстве все большего отдаления его любимого брата. Неудивительно, что и я сосредоточился на этом, поскольку моя младшая сестра родилась умственно отсталой и большую часть своей жизни провела в лечебнице. Среди чувств по отношению к сестре была огромная печаль, а также сильное ощущение вины. Когда я оглядываюсь на свою работу с этим клиентом, то испытываю благодарность, потому что мои собственные конфликты помогли быстро направить внимание на его чувство вины, — почву, оказавшуюся очень плодоносной. Вероятен и другой вариант. Я мог бы просто почувствовать слишком сильную бессознательную тревогу, так как была затронута тема, вызывающая сильную боль. В интересах самозащиты можно было бы закрыть глаза на важность взаимоотношений клиента со своим братом.

Глубинные психологи учат нас, что многое из происходящего в сознании клиентов, как и у всех остальных, скрыто от них самих. Каждая личностная история, каждое глубокое желание личности, ее импульсы и страхи лежат вне поля зрения. Тем не менее, они в значительной степени определяют поступки личности и ее сознательные позиции. По мнению психологов, это верно как для клиентов, так и для терапевтов. Таким образом, в дополнение к явным рациональным взаимоотношениям, обнаруживающимся в консультационном кабинете, происходят две скрытые драмы, которые разыгрываются в сложном взаимодействии друг с другом: психическая драма клиента и психическая драма терапевта.

В предыдущих главах мы видели, какую важную роль играет терапевт в драме клиента. Начиная с первого телефонного звонка бессознательные шаблоны истории клиента превращают события взаимоотношений и характерные особенности терапевта в неиссякаемый калейдоскоп чувств и мыслей о терапии и терапевте.

Несколько лет спустя после описания феномена переноса Фрейд заметил, что нечто подобное происходит и у терапевта по отношению к клиенту. Этому феномену Фрейд дал имя контрперенос и рассматривал его как препятствие[82]. Идеалом был абсолютно объективный наблюдатель, чье внимание было бы приковано к ассоциациям клиента, а собственные заботы и проблемы находились бы далеко от приемного кабинета. Если этот идеал не достигался, то страдала терапия. Позже некоторые из последователей Фрейда стали подвергать этот взгляд сомнению: конечно, было много примеров, когда контрперенос оказывался вредным для клиента и терапии, но случалось и так, что с помощью контрпереноса терапевты постигали кое-что в проблемах клиентов, чего они не могли узнать никаким другим путем[83].

Это открытие вызвало новый интерес к изучению контрпереноса. Постепенно выяснилось, что, независимо от того, сколько «личной терапии» имеют терапевты, независимо от того, насколько хорошо они «проанализированы», в консультационном кабинете неизбежно будут разыгрываться две сложные драмы, и одна из них будет происходить в бессознательном терапевта. Поэтому понятно, что чем лучше терапевт будет осознавать этот факт, тем безопаснее он будет для клиента и тем богаче будет источник информации для терапевта[84].

История теории контрпереноса насыщена спорами о том, какое должно быть установлено значение для этого слова[85]. Мы примем современное и, как я считаю, наиболее общеупотребительное значение и будем считать, что контрперенос включает все чувства и отношения к клиенту, которые возникают у терапевта. Контрпереносные реакции можно разделить на четыре типа:

1. Реалистичные реакции-ответы. Некоторые контрпереносные чувства возникают из вполне реалистичных реакций-ответов (responses), например:

2. Реакция на перенос. Некоторые контрпереносные чувства являются реакциями на перенос клиента, например:

3. Реакции-ответы на материал, вызывающий затруднения у терапевта. Некоторые контрпереносные чувства возникают, когда клиент изучает область, особенно тревожащую терапевта, например:

4. Характерные реакции-ответы терапевта. Некоторые контрпереносные чувства я ношу с собой постоянно, так что они сопровождают меня и в консультационном кабинете вне зависимости от действий клиента.

В начале этой главы я описал клиента, критиковавшего мой недостаток эмпатии. Мое чувство обиды являлось примером второго типа: реакции на перенос. Там были также элементы четвертого типа: характерные реакции терапевта. Я плохо воспринимаю критику, откуда бы она ни исходила.

Моя идентификация с клиентом, имевшим умственно отсталого брата, является примером, главным образом, третьего типа: он попал в область, конфликтную для меня. Восприимчивый терапевт, не имеющий моего опыта, также обнаружил бы важную роль брата, тогда бы это мог быть контрперенос первого типа — реалистичная реакция.

Моя реакция на критику вполне могла обидеть клиента. Для него реакция на чувство боли за неполноценного младшего брата имела значение. Таким образом, существуют две важные причины для того, чтобы уделять особое внимание этим чувствам. Первая — осознание контрпереноса помогает нам защищать клиентов. Вторая — это осознание делает возможным использование открытий, которые эти чувства дают нам о наших клиентах.

Генрих Ракер в своей значительной работе «перенос и контрперенос»[86] классифицирует феномен контрпереноса как полезный или препятствующий[87].

Чувствами и отношениями полезного контрпереноса являются те, которые бдительные терапевты успешно применяют с пользой для клиента, продолжая исследовать и обдумывать их до тех пор, пока они не оформятся в эмпатические инсайты. Например — печаль, вызванная во мне рассказом клиента об умственно отсталом брате. Чувство обиды на критику любимого мною клиента, тоже могло бы стать признаком полезного контрпереноса, признай я его и пойми, что оно указывает, насколько сильно ему надо было обидеть меня именно тогда.

Феноменом препятствующего контрпереноса является любой, ставший причиной затруднений. Отклонись я от исследования умственно отсталого брата из-за невыносимого чувства вины и боли, это стало бы примером препятствующего контрпереноса.

Здесь важно отметить, что в любой момент наши глубокие характерологические привычные реакции пребывают в ожидании, выискивая случая, чтобы выразиться в качестве контрпереноса. Вынужденное повторение — это наш старый друг; как и все клиенты, каждый из нас имеет историю, постоянно напоминающую о себе. У клиентов — и мы уже это видели — вынужденное повторение обеспечивает мощный терапевтический потенциал; для терапевтов же оно оказывается ловушкой, о которой необходимо постоянно помнить. То, что удержало меня от хладнокровного использования чувства обиды под видом полезного контрпереноса, было гнетом пожизненного страха критики. С другой стороны, я нашел в себе силы использовать собственные чувства по отношению к отсталому брату, поскольку эта боль и вина были не столь сильны, чтобы поглотить мою эмпатию и оторвать от работы.

Проявления препятствующего контрпереноса подвергают нас ряду опасностей:

1. Контрперенос способен сделать нас нечувствительными к важной области исследования. Или, наоборот, он может заставить нас сосредоточиться на том, что является скорее нашей проблемой, нежели проблемой клиента.

2. Контрперенос может побуждать нас использовать клиентов для косвенного самоудовлетворения.

3. Контрперенос может привести нас к выражению тонких намеков, способных во многом влиять на клиента. Мы иногда забываем, насколько важным становится терапевт для клиента. Сознательно и бессознательно клиент настраивает себя на волну терапевта. Почти ничто не ускользает от его внимания, — будь то изменения в мимике, перемена позы, интонации голоса или мышечное напряжение. Способов, с помощью которых терапевт может (или должен!) хоть как-то это контролировать, нет. Намеки также передаются, и многие из них принимаются и интерпретируются.

4. Контрперенос может привести нас к вмешательству, противоречащему интересам клиента.

5. Контрперенос может привести к принятию ролей, распределяемых между нами благодаря переносу клиентов.

По историческим причинам, о которых здесь упоминать не стоит, попытка клиента повлиять на терапевта, с тем чтобы он принял эти роли, называется проективной идентификацией[88]. Проективная идентификация оказывает возрастающее давление на терапевта и нацелена на уступку клиенту в исполнении соответствующей роли. Если терапевт с легкостью поддается такому влиянию, то это называется проективной контридентификацией или интроективной идентификацией. Давление может быть таким же интенсивным, как и гипнотическое воздействие, а после того как терапевт поддастся этому влиянию и отреагирует нужную роль, он, преимущественно, чувствует себя очень смущенным, словно перенес постгипнотическое внушение[89].

Исследовав опасности контрпереноса, давайте теперь проясним картину в случае, когда контрперенос оказывается полезным. Между контрпереносом и эмпатией существует тесная связь. Вспомним, что мы определили контрперенос как все терапевтические реакции-ответы клиенту; из этого следует, что всякая эмпатия начинается с реакции контрпереноса. Рассмотрим необходимые, порождающие эмпатию условия. Во-первых, очевидно, что единственный контрперенос, являющийся потенциальным источником эмпатии, — это контрперенос, вызванный самим клиентом, а не тот, который предлагает терапевт. Во-вторых, однажды возникнув, контрпереносное чувство или отношение может превратиться в терапевтическую эмпатию, когда терапевт способен поддерживать или сохранять оптимальную дистанцию в чувстве. Решающим здесь является то, что оно не подавляется, а становится только причиной той или иной проблемы или трудности. Важно также, чтобы терапевт не позволил захлестнуть себя ни обструкционным импульсам (то есть порывам противодействовать), ни обременяющей идентификации (то есть чувствам слишком печальным, чтобы дать результат). Требуется соблюдать определенную дистанцию, которая допускает понимание клиента, но не овладевает терапевтом. Рассмотрим некоторые примеры.

Самой трудной задачей для терапевта является постоянное осознание контрпереноса. Мы стремимся быть объективными и нейтральными, хотим, чтобы чувства к клиенту были нашими слугами, а не хозяевами. Мы более чем хотим — требуем этого от себя. Считая себя профессионалами, мы оставляем свои желания и тревоги вне работы.

Моему представлению о самом себе не соответствует то, что мои чувства могут быть ущемлены клиентом.

Еще меньше клиенту соответствует знание о том, что я хочу наказать или заставить его любить себя.

Мне не нравится думать о себе как о человеке, который находит одних клиентов особенно привлекательными, а других чересчур отталкивающими.

Не хотелось бы считать себя способным очаровываться, или быть отвергнутым и запуганным и в дальнейшем не последовать своим курсом.

Независимо от того, как много восхищения требует мое эго от жизни, я ожидаю, что на беспокойство своих клиентов смогу ответить вместе с буддистами: «Похвала и порицание — это одно и то же».

Но истина состоит в том, что я никогда, ни на одну минуту, не бываю свободен от этого давления. Правда, слишком большую часть времени оно незначительно для моего осознания и не причиняет вреда. Иногда я обращаюсь к коллегам за помощью и обнаруживаю, что попал в сети деструктивных чувств к клиенту, из которых должен выпутаться, преодолевая боль и трудности. Приходится постоянно напоминать себе о том, что неверно убеждение, будто в этой комнате находится одна личность, выдающая перенос, и другая, — сохраняющая жесткий контроль над объективностью и реальностью.

Из всех причин, заставляющих направлять внимание на силы контрпереноса, вероятно, одна является наиболее важной — это необходимость избегать лечения клиента путем, ставшим причиной первоначальных травм. В предыдущих главах мы уже лицезрели силу принуждения, которая толкает клиента к новому открытию в терапии всех значимых отношений детства, включая и те, что причинили трудности на первом этапе. Этот феномен — перенос — одно из самых мощных орудий, которое команда «терапевт — клиент» имеет в своем распоряжении. Очевидно, что в использовании этого инструмента для роста и развития клиента необходимо, чтобы терапевт реагировал на перенос способами, отличными от первоначальных реакций, полученных клиентом. Если мой клиент видит во мне наказывающего отца и, соответственно, обижается, важно, чтобы я не отвечал так же, как давным-давно это делал его отец. Иначе откроется прямой путь к тому, чтобы рана заново дала о себе знать. А законы контрпереноса гласят, что время от времени я буду испытывать сильное желание сделать подобное. Я принесу огромную пользу клиентам, если почаще буду вспоминать о бдительном отслеживании и контрпереносе.

Цель расширения осознания контрпереносных тенденций — не устранение контрпереноса. Такое сродни попыткам исключить бессознательное. Этого не может и не должно быть сделано, поскольку контрперенос является источником эмпатии. Целью считается только уменьшение времени на обнаружение и применение контрпереносных установок и импульсов. Огромная масса чувств, желаний и страхов неизбежно пронизывает нас в присутствии клиентов. И неизбежно мы не всегда оказываемся в состоянии идентифицировать их и использовать для расширения понимания взаимоотношений. Возможно, в равной степени неизбежным будет и то, что время от времени мы попадаемся на крючок контрпереноса, который обременяет терапию и тянет ее назад. Все это — часть самой игры.

Мы можем постоянно сокращать время, необходимое для понимания происходящего с нами. Чем больше внимательности (я предпочел бы сказать, чем мягче будет наша бдительность) к нашим собственным отношениям, собственным чувствам и побуждениям, желаниям и страхам, тем быстрее мы найдем возможность поставить контрперенос на службу терапии.

Существует вопрос, который постоянно возникает у каждого терапевта: что я должен дать этому клиенту в данный момент? Как мы увидим, этот вопрос ведет к определенному замешательству и затруднениям. Правда, некоторые из ответов кажутся вполне ясными, и хотя мы не можем постоянно делать все, на что способны, у нас есть достаточно хорошее представление о том, что мы должны давать.

Говоря о вышеприведенном, любой из нас встает перед весьма сложным вопросом: насколько глубоко я должен раскрываться перед клиентом?

Эти вопросы оказываются из числа наиболее сложных и интересных для исследования и разработки следующим поколениям клиницистов. Осмелюсь заявить, что никто, в том числе и я, не знает наилучшего на них ответа. Мы уже видели, как ломал голову Роджерс, пытаясь определить границы, до которых может или должна простираться искренность. Похоже, что общего определенного ответа, подходящего каждому клиенту в любой ситуации, никогда не будет. Важным представляется то, что мы продумываем предположения каждой исследуемой стратегии, уделяем внимание тому, какое действие это оказывает на клиента, и прежде всего добросовестно рассматриваем, — делаем ли мы это для клиента или для себя.

Поиски возможных ответов на все эти вопросы можно начать, расположив ответы вдоль континуума от консерватизма до радикализма.

Справа находится позиция классического психоанализа: терапия — встреча односторонняя. Терапевт, насколько это возможно, незаметен и не дает ничего, кроме интерпретации[91]. Мы уже рассмотрели крайний радикализм такой позиции и нашли, что немногие современные терапевты вне стен консервативных психоаналитических институтов смогли бы ее принять. Но эта позиция имеет и несомненные преимущества, главным из которых является предоставляемая ею защита от выражения терапевтом контрпереноса. Одним из лозунгов, провозглашенных в Бостонском Психоаналитическом институте несколько лет тому назад был следующий: «Ортодоксальность аналитика есть защита пациента». В некоторой степени это так. Другая, вышедшая из стен этого института, частица мудрости гласит: «Существуют только два способа по-настоящему повредить пациентам: соблазнять их или наказывать. Если вы не делаете ни того, ни другого, то серьезных проблем у вас не будет». («Соблазнение» имеет более широкое значение, нежели буквальное соблазнение; это означает попытку вызывать у пациента желание вас, восхищение вами, зависимость от вас. «Наказанием» считается все, даже самое незаметное, рассчитанное на то, чтобы обидеть клиентов.) Вероятно, мы меньше будем допускать в своих действиях «соблазнение» или «наказание», если нас сдерживают строгие установки.

В последнем случае позиция содержит дополнительную выгоду, представляющую терапевту ясные, последовательные указания. У вас никогда не должно быть сомнений по поводу: «Должен ли я отвечать на этот вопрос?», «Могу ли я поделиться этим чувством?» Ответ будет однозначно удобным и постоянным: «нет!»

На левом, или радикальном, конце континуума мы разместим «терапевтов групп встреч (encounter therapists)»[92]. Терапия групп встреч процветала в определенных американских субкультурах на протяжении шестидесятых и семидесятых годов. Сейчас она распространена намного меньше, но тем не менее оставила свой след. Терапевты групп встреч руководствуются принципом, что проблема клиентов состоит в отсутствии аутентичности [аутентичность — подлинность] и что наиболее открытые взаимоотношения уже являются терапевтическими. Встреча (encounter) является всецело двусторонней. Терапевты групп встреч обнаруживают все чувства, испытываемые по отношению к клиентам, и раскрываются настолько полно, насколько сами ожидают этого от клиентов. Глубина, широта и форма интимности ограничиваются только нормами этики.

Какой бы неумеренной или несдержанной ни оказывалась подобная форма терапии, она тоже имеет свои преимущества. Как и классический психоанализ, встреча (энкаунтер) имеет достоинство определенной последовательности и постоянства. Терапевт групп встреч никогда не спросит: «Должен ли я?», поскольку ответом будет неизменное: «Да!» У встречи есть еще одно достоинство: эта форма претендует быть настолько эгалитарной терапией, насколько это вообще возможно, то есть уменьшается силовое неравенство между терапевтом и клиентом.

Где же на этом континууме расположатся взгляды терапевтов, которые мы уже рассмотрели? Вполне очевидно, что и Роджерс, и Когут постепенно продвигались влево с развитием их карьеры. Оба преуспели в доверии к собственной спонтанности и большему выражению своей человеческой теплоты. Но никто из них уверенно не знал местоположения оптимальной точки на этой шкале. Гилл склоняется несколько ближе к Правому концу континуума, несмотря на это его рекомендации терапевтам оставаться дружелюбными и спонтанными показывают, что он гораздо более либерален, чем его предшественники — аналитики.

Когда все сказано и сделано, в нашей работе не остается ничего более важного, чем наше собственное участие в терапевтической сессии, — насколько глубоко мы сами соучаствуем в терапевтическом процессе. Порой выражение того или иного чувства или отношения в словах не так важно, как наше непосредственное физическое присутствие в самом глубоком и обыденном смысле этого слова. Понимание этого еще не развязывает узлов всех проблем клиентов, но делает задачу менее неразрешимой.

Я работаю со студентами, которые получают свой первый терапевтический опыт. Удовлетворение от этой работы и для них, и для меня наступает в тот момент, когда студенты понимают, что входя в консультационный кабинет, они не должны примерять маску терапевта, подыскивать голос терапевта, его позу и словарь. Они не нуждаются в подобной оснастке, потому что и так могут дать своим клиентам гораздо больше.

Эта книга начиналась с замечания о том, что долгое время область психотерапии была четко разделена. С одной стороны, были те, кто принимал направление психоаналитиков и обучался таинствам трансфера вместе с довольно холодным отношением к клиентам. С другой стороны, существовало направление роджерианцев и их гуманистически ориентированных потомков, позволявших себе проявлять в консультационном кабинете всю свою теплоту и сочувствие, но почти ничего не знавших о ценностях работы с трансфером.

Как я говорил во введении, в мире клинических отношений начинает выявляться новая гармония, новое согласие. Разрешаются некоторые из старых конфликтов, и возникает целостная картина. Разумеется, эта гармония — не всеобщая, и основные разногласия, несомненно, останутся. Тем не менее, это волнующее время, в период которого закладываются основы для интеграции открытий таких терапевтов, как Роджерс и Когут, заботящихся о человеческих аспектах опыта клиента, с открытиями Фрейда и Гилла, сохранявших твердую веру в силу бессознательного и в терапевтическое действие трансфера. Фактически сам Гилл и Когут проделали долгий путь к обеспечению подобной интеграции.

Их точки зрения, взятые вместе, мы рассмотрели в предыдущих главах, они подсказывают способ ведения клинических отношений. Как мы уже замечали, каждый терапевт должен развивать свой собственный способ работы, способ, который соответствует его личности и учитывает накопленный им опыт. Но всем нужно с чего-то начинать, а описанные в этой книге открытия и предложения обеспечивают неплохую стартовую площадку.

Представим себя терапевтами, преуспевающими в объединении взглядов Фрейда, Роджерса, Гилла и Когута.

Мы будем стремиться к искренности. Это значит, что будем стараться быть откровенными, не примеряя терапевтической маски и не выдавая себя за тех, кем мы не являемся.

И будем помнить о том, как важно найти возможность объяснить клиентам то, что их ценим.

Мы не будем защищаться. Старая психоаналитическая фантазия о том, что реакции клиентов обусловлены исключительно старыми шаблонами, исчезла навсегда. Многие из них являются вполне разумными реакциями на действия терапевта, или на то, что он из себя представляет. Важно, чтобы мы всегда были готовы спросить себя, что сделано для вызова каждой отдельной реакции, и должны быть готовы поощрять клиента говорить об этом.

Мы будем напоминать себе, что если наши клиенты выдают плохие реакции, то, может быть, они показывают нам, как кто-то реагировал на них много лет назад, и нужно быть открытыми для такой информации.

Существенно, что какие бы чувства к нам ни выражали клиенты, мы будем воспринимать это с интересом и одобрением, не осуждая их. Вполне вероятно, что ответы-реакции от значимых людей, полученные ранее были весьма отличными, и эта разница составляет важный компонент психотерапии. Поэтому, каким бы ни был стимул, мы не должны гордиться, когда нас хвалят, и не должны наказывать, когда на нас нападают. Мы должны помнить, что одно из наиболее ярких проявлений защищенности — самооправдание.

Позволим себе проявлять спонтанность. Известно, что с тех пор, как мы не можем оставаться чистым экраном, нет причин лишать наших клиентов тепла и спонтанности.

Будем относиться к нашим клиентам с огромным уважением. Если мы думаем, что знаем лучше, чем клиенты, что они должны делать в процессе лечения, то отнесемся серьезно к предположению о том, что есть некто[96], кто знает это еще лучше, и будем работать изо всех сил, пытаясь обнаружить, в чем же он прав. Унижающим для меня было узнать от Когута, что мои клиенты сопротивляются, защищаются или отреагируют. А еще Когут напоминает нам о том, как важно, чтобы знали клиенты о нашем позитивном отношении ко всему, что они делают.

Вероятно, наиболее важным из всего является понятие эмпатии. Наилучшую информацию о клиентах мы получим в том случае, если позволим себе чувствовать то, что чувствуют они, ощутить их мир как свой собственный. Наша эмпатия является главным терапевтическим вкладом в опыт клиентов.

Таким образом, работа состоит не в том, чтобы давать советы, высказывать мнения и отвечать на вопросы, но в том, чтобы постоянно делать все возможное для лучшего понимания клиента. Как показано в предыдущих главах, это значит:

Мы дадим знать клиентам, что изо всех сил пытаемся понять их. Если мы чего-то не понимаем, попросим их помощи, а если думаем, что понимаем их, то скажем им об этом.

Важно понять, что эмпатия является не техникой, а позицией. Часто начинающие терапевты выучивают технику отражения, то есть повторение только что сказанных слов клиента. Они, конечно, надеются, что отражение сообщит клиенту об эмпатии. («Смотри, я слушаю и я услышал, что ты сказал».) Это вполне понятно. Терапевту нужно что-нибудь сказать, а отражение является довольно безопасным способом, к которому можно прибегнуть в случае, если все остальное оказалось неудачным. Несомненно, порою отражение выступает как отличное средство, подсказывающее клиенту, что его понимают, и надо продолжать поощрять его. Но выучить технику — еще не значит сделать терапевта эмпатичным.

Терапевтов нужно учить не технике или группе техник, а способам самораскрытия, во-первых, для приобретения опыта их клиентами, затем для своей собственной спонтанности. Эта спонтанность раскроет их собственный особый, идиоматический путь передачи сочувствия в данный момент[97].

Таким образом, мы дадим знать нашим клиентам, что поняли их, а затем найдем способ объяснить им, что их чувства являются более чем понятыми: мы объясним, что обусловленные их личной историей чувства неизбежны.

Как терапевты, интегрирующие идеи Фрейда, Роджерса, Гилла и Когута, мы поддержим клиентов в раскрытии их чувств о нас. Трансфер — там, где есть действие. Согласно формуле Гилла, терапевтическое продвижение выявляется тогда, когда клиенты:

В нормальном общении часто разрешается негативная форма раскрытия чувств одного партнера относительного другого. Клиенты должны понять, что это удачная форма и здесь. А значит, нужно поощрять их говорить о своих мыслях, чувствах и фантазиях относительно терапевта так же, как и об их размещениях насчет мыслей, чувств и фантазий самого терапевта. Поэтому терапевт должен быть готов к таким возможностям:

Поскольку одной из наших установок является постоянное доверие клиенту, терапевт любезно примет в ответ «нет». И если клиент говорит о терапевте или признает, что высказываемые им о боссе чувства в действительности относятся и к нему, терапевт примет эти заявления с эмпатическим интересом и без осуждения.

Когда я впервые прочел Гилла и стал поощрять своих клиентов больше говорить о наших взаимоотношениях, боюсь, что заходил слишком далеко. Я «хватал их за ворот» при каждой возможности и даже тогда, когда такой возможности не было. Если клиент говорил о том, что сердится на любовника или опасается коллег, или зависит от родителей, слова с трудом слетали с его уст до тех пор, пока я не переводил разговор на наши отношения. Это занимало меня, пока не понял, что сама идея не совсем удачна. Прежде всего, клиенту иногда необходимо поговорить и о других своих взаимоотношениях, и потом, мое, даже очень нежное перебивание часто не имело успеха. После этого недавно приобретенный мною пыл несколько поостыл, и я стал работать более сдержанно и терпеливо.

Конечно, я узнал об озабоченности клиентов другими проблемами более, чем отношениями со мной, и что хорошая терапия должна предоставлять возможность для глубокой проработки и этих проблем. Тем не менее, я продолжал считать, и сейчас считаю, что наши отношения представляют собой богатейший терапевтический опыт, и чем больше времени клиенты посвящают разговору об этом, тем богаче становится опыт. Так я столкнулся с новой проблемой техники: как содействовать разговору с ними об их чувствах ко мне? Или как перевести внимание клиента с любовника, босса или родителей на меня? Я представил предмет наших взаимоотношений как большую сильную рыбу, которую выуживаю очень тонкой леской. Если потянуть за нее слишком рано или очень резко, то можно порвать леску и упустить рыбу. Если вообще не тянуть, то никогда ее не достать. Таким образом, я научился давать ей леску и потихоньку тянуть, тщательно исследуя, что может мне принести леска. Я научился уделять внимание каждой проблеме клиента. Во-первых, проблема важна для клиента. Во-вторых, я ужу рыбу очень тонкой леской. Иногда, после того как клиент взял леску, почувствовав, что он зацепился, я делаю энергичный рывок.

Если я не получу утвердительного ответа, то припишу это либо тому, что был не прав, либо тому, что время для этого еще не настало. И, конечно неприятно, но может быть, я просто плохой рыболов.

Практикующие повторное переживание терапевты не верят в то, что само по себе рациональное понимание вызовет большие перемены в клиенте, Они не так просты, чтобы попасть в ловушку головоломной игры в понимание и объяснение клиентам происходящего. Тем не менее, они считают, что клиентам необходимо понять влияние их раннего опыта на сегодняшнюю жизнь.

Терапевты повторное переживание в переносе считают главной дорогой к этому пониманию. Для клиентов понимание того, как ранние переживания воздействуют на взаимоотношения с терапевтом, — мощный способ понять, как влиятелен этот опыт.

Чаще всего помощь клиенту в понимании силы прошлого занимает в нашем деле не первое место. С большинством клиентов на ранних фазах общения терапевты проводят много времени, пытаясь понять их переживания и пояснить, что поняли это. Терапевт также непрерывно работает на расширение осознания каждым клиентом взаимоотношений с ним. Затем, через какое-то время, достигнув определенного понимания клиента и его жизненных проблем, терапевт начинает помогать клиенту увидеть, что неизбежно реакция на терапевта частично обусловлена позициями и ожиданиями, которые клиент несет с собой повсюду.

Терапевт должен помочь клиентам увидеть, что некоторые из объяснений или событий во взаимоотношениях, несмотря на правдоподобность, являются не единственно возможными, и понимание того, почему они выбрали именно эти объяснения, может показать им влияние прошлого на их современную жизнь. Терапевт никогда не будет предполагать, что клиент искажает. Клиенты, как и все остальные, пытаются выделить смысл из поступающей информации. Поэтому терапевт должен утверждать восприятие клиента и подтверждать правдоподобность его интерпретаций.

Все больше и больше осознавая проблемы жизни клиента, терапевт приобретает гораздо лучшую позицию для того, чтобы помочь клиенту увидеть, что нет ничего «плохого» в поддерживании этих отношений и ожиданий. Обусловленные событиями жизни клиента, они вполне понятны, фактически неизбежны.

Читатель заметит, что в этой книге не поднимался вопрос диагноза. Мне кажется, что вопрос диагноза разделил терапевтов на две школы. Есть те, кто в начале своей работы с клиентами уделяет много внимания постановке диагноза. Затем они формируют стиль терапии, включая способ отношений, который подходил бы определенному клиенту. Способ работы терапевта с клиентом, диагностированным как имеющий пограничное расстройство, например, будет очень отличаться от способа работы с клиентом-невротиком[98]. С другой стороны, есть терапевты, которые очень мало думают о диагнозе. Со всеми, кто бы к ним ни пришел, они проводят свой метод лечения. Часто такие терапевты исключают из своей практики психоаналитиков, тяжело умственно отсталых и клиентов с серьезными органическими проблемами. В отличие от первых, они не слишком беспокоятся о разделении клиентов на категории. Тем не менее, периодически они, конечно, автоматически ставят диагноз. То, каким является данный клиент в данный момент, определяет отношение к нему такого терапевта, а восприимчивый терапевт по-разному относится к разным клиентам или к одному клиенту в разное время.

Терапевты, рассматриваемые нами в этой книге: Фрейд, Роджерс, Гилл и Когут, принадлежат ко второй школе. Роджерс, как вы помните, не сомневался в том, что диагноз не имеет значения для терапевта. Психоаналитики Фрейд и Гилл считали, что лечение анализом подходит всем, кто способен установить доверительные отношения с терапевтом. Когут начал изучение психологии «Собственного — Я» со взгляда на то, что процесс терапии зависит от четкого дифференцированного диагноза, но к концу своей жизни он изменил свое мнение, считая, что все люди с эмоциональными проблемами страдают от дефицита структуры «Собственного — Я», и им могла бы помочь его эмпатическая терапия.

Следовательно, предложенный в этой книге подход не зависит от диагноза (хотя терапию этого стиля было бы трудно проводить с клиентами в остром психотическом состоянии или с серьезными органическими проблемами). Как терапию вообще, он предполагает особое внимание к каждому клиенту в каждый момент, а также то, что эмпатия терапевта будет время от времени тщательно регулировать его реакции.

Каждый из терапевтов, чьи работы мы изучили в этой книге, имеет четкую теорию личности, теорию психопатологии и теорию психотерапии. По мере прочтения появляется неизбежное впечатление того, что в работе с клиентом существует что-то еще, настолько же важное, как их теория. Это «что-то еще» есть качество их присутствия. В проявлении максимума энергии кажется, что они несут клиенту атмосферу выжидательной любознательности, готовности удивляться и менять свое мнение. Когда уже все сделано и сказано, эмпатией, возможно, является способность отставить в сторону свой мир и целиком войти в мир клиента.

Еще одна характеристика выделяет этих авторов: они удивительно отважны. В консультационном кабинете есть много возможностей «спрятаться»; на протяжении многих лет терапевты могут работать, даже не пытаясь узнать о чувствах клиентов к ним или о том, что они сказали. Терапевты, взгляды которых мы изучали, делали все возможное, чтобы овладеть этим пониманием. Естественно, в случае Гилла и Когута, они искали понимание, считая, что в этом кабинете не может произойти ничего более важного.

В момент осуществляемой встречи между терапевтом и клиентом для первого полностью предстает весь мир клиента. Все значимые в прошлом отношения клиентов, их базовые желания и страхи выявляются здесь и сосредоточиваются на терапевте. Если мы сумеем помочь осознать клиентам то, что понимаем их мир, и если сможем быть там, полностью там, чтобы принимать их осознание и отзываться на него, то такие взаимоотношения не могут не стать терапевтическими.