Thomas Hager

TEN DRUGS:

How Plants, Powers and Pills Have Shaped the History of Medicine

Несколько лет назад, во время рабочей поездки в Лондон у меня был свободный день. Как и многие туристы, я направился в Британский музей и там набрел на нечто невероятное.

В большой, наполненной светом комнате на первом этаже стоял стол, покрытый тысячами таблеток. Это была выставка художника и врача: он придумал, как показать все 14 тысяч доз лекарств, выписываемых в среднем каждому британцу в течение жизни. Эти таблетки, вплетенные в ткань и сопровождаемые текстами с описаниями, покрывали стол длиной 14 метров. Я не мог поверить своим глазам. Разве люди на самом деле принимают так много препаратов?

Правильный ответ – нет. Они принимают еще больше. На выставке речь шла о Британии. А когда дело доходит до приема лекарств, Британия не идет ни в какое сравнение с Америкой. Свыше половины всех американцев принимают как минимум одно рецептурное лекарство на регулярной основе, а большинство из них относятся к группе, которая принимает не одно лекарство (где-то четыре–двенадцать рецептов на человека в год – в зависимости от исследования, к которому вы обратитесь).

По оценкам, американцы в среднем принимают по 10 таблеток в день на человека. Добавьте сюда лекарства без рецептов: витамины, средства от простуды и гриппа, аспирин и различные добавки – и посчитайте. По грубым прикидкам это еще по две таблетки в день на человека в течение около 75 лет.

Всего получится в среднем 50 тысяч таблеток за жизнь одного человека. И высока вероятность, что на самом деле это число еще внушительнее. США потребляет больше лекарств, чем любая другая страна в мире, и тратит на них больше других: свыше 34 миллиардов долларов ежегодно на лекарства без рецепта и 270 миллиардов долларов на рецептурные препараты. Это гораздо больше, чем в других странах, потому что и цены на лекарства в Америке выше. Американцы составляют меньше 5 % населения Земли, но отдают более 50 % всех денег, которые вливаются в мировые компании по производству лекарств.

И это не считая лекарств, получаемых нелегально.

Ни одна нация в мировой истории не потребляла так много медикаментов и не тратила на них так много денег, как сегодняшние американцы. И лекарства производят огромный эффект. Они добавили десятилетия к средней продолжительности жизни и сыграли основную роль в увеличении числа пенсионеров. Лекарства изменили социальные и профессиональные возможности для женщин. Они повлияли на наши представления о собственном разуме, нашу оценку закона, международные отношения и даже вызывали войны.

Следовало бы переименовать наш вид в Homo pharmacum, то есть вид, который делает и принимает лекарства. Мы – люди на фарме.

Эта книга расскажет вам, как мы оказались в таком положении. В центре ее внимания – лекарства, используемые в медицине (то есть легальные, принимаемые не для удовольствия и в основном рецептурные).

Первая общая для всех историй тема – это эволюция лекарств. В английском языке лекарства обозначает слово «drug», оно происходит от старофранцузских и датских названий бочек, в которых хранились сухие растения. 150 лет назад фармацевты были очень похожи на сегодняшних травников – они производили и смешивали лекарства в основном из баночек с сушеными растениями. Это давало докторам в 1800-х десяток-другой довольно эффективных натуральных средств для помощи пациентам (и еще сотни бесполезных – зачастую с большим содержанием алкоголя – эликсиров, припарок и таблеток, которые делали и назойливо рекламировали местные аптекари). Сегодня у нас есть более 10 тысяч самых узконаправленных, высокотехнологичных лекарств, и сила их растет. Они могут лечить и часто устранять причины, тысячелетиями ставившие целителей в тупик.

Эволюционируя на пути поиска человечеством волшебных пилюль от недугов, лекарства научились безошибочно находить и уничтожать болезни в наших телах, не нанося ущерб здоровью в целом. Главной задачей всегда было отыскать всесильные безопасные средства. Звучит как недостижимая цель. Мы еще не изобрели идеальных волшебных пилюль, но подбираемся к их открытию все ближе.

Другая общая для представленных глав тема – это рост фармацевтической индустрии, чудовища на триллионы долларов, которое критики прозвали Большой Фармой, – и как мы изменили регулирование этой индустрии. Например, в 1880-х годах вы могли без рецепта достать любые лекарства и купить их через кассу (в том числе микстуры, сдобренные опиумом, кокаином и марихуаной). Сейчас требуется рецепт почти на любое лекарство, и даже по рецепту вы не сможете купить такие вещества, как героин. До 1938 года производители лекарств могли выпустить на рынок все, что хотели, лишь бы оно вас не убило, и даже не пытались никого надуть лживой рекламой. Сегодня рецептурные лекарства должны пройти проверку на безопасность и эффективность до того, как поступят в продажу. Регулирующие оборот лекарств законы эволюционировали, причем удивительным образом вместе с самими лекарствами.

И наше отношение к ним тоже изменилось.

Если вам заблагорассудилось купить один из этих запатентованных медицинских кошмаров, доступных в местных аптеках, что угодно – от радиоактивной воды против рака до сиропа с каплей опиума от бессонницы, – ну, это же ваше тело… Никто не имел права вам перечить.

Сегодня все перевернулось. Сейчас все ключи от лекарств у врачей (в виде бланков для рецептов). А если нам надо принять лекарство, мы просто делаем, что нам скажут.

Лекарства изменили и практику медицины. В 1880-х доктора были семейными консультантами, знающими толк в диагностировании болезней и в утешении и советах близким, но почти неспособными изменить течение смертельных недугов. Сегодня доктора могут творить чудеса и спасать жизни, о чем их коллеги еще столетие назад могли только мечтать. Но теперь они чаще всего перегруженные технократы, которым комфортнее читать анализы, чем держать пациента за руку.

В течение последних 60 лет средняя продолжительность жизни в Америке росла на два месяца каждый год – в основном благодаря лекарствам. Вакцины позволили нам полностью победить давних врагов, например, оспу (и мы вот-вот подберемся к полиомиелиту). Рецептурные лекарства и различные меры в сфере здравоохранения сделали наши жизни более долгими и в целом более здоровыми.

Не то чтобы не осталось больших рисков. Передозировки лекарств, легальных и нелегальных, убивают около 64 тысяч людей ежегодно, и такая смертность превышает число погибших американских военных за все годы войны во Вьетнаме.

Вот что для нас сделали лекарства: в старые недобрые дни, скажем, два столетия назад, мужчины жили в два раза дольше, чем женщины (из-за опасностей, связанных с беременностью и родами). И жизнь каждого, как правило, была вполовину короче, чем сегодня. Во многом это было связано со смертностью в начале жизни. Если ребенок избегал родовых травм, переживал эпидемии болезней детства: оспы, кори, коклюша, дифтерии и так далее – и переходил во взрослую возрастную категорию, он мог считаться счастливчиком. Просто потому, что он мог умереть от чахотки, ангины, холеры, рожистого воспаления, водянки, сифилиса, скарлатины или любой другой из нескольких десятков болезней, о которых мы больше даже не слышим. Сегодня люди умирают от болезней сердца и от рака, заболеваний среднего и старшего возраста. В прежние времена люди не очень беспокоились об этих болезнях – просто потому, что немногие до них доживали. «Благодаря лекарствам, – пишет одна группа ученых, – люди страдают от различных болезней, у докторов есть различные мнения по поводу этих болезней, и болезни имеют разное значение для общества».

Эти плоды науки и технологий ответственны и за изменение культуры. Но если о них задуматься, лекарства покажутся даже еще более странными. Сегодня продукты фармацевтики высокотехнологичны, создаются в суперсовременных лабораториях после инвестиций в десятки миллионов долларов, но эта высокотехнологичность такая интимная, такая личная, что лекарствам необходимо стать частью нас самих, чтобы сработать. Нам надо их вдыхать, выпивать, глотать, вводить под кожу или втирать в нее, делать частью себя. Они растворяются внутри нас и бегут вместе с кровью от наших мускулов к сердцу, печени и мозгу. И только если вы их употребите, если они растворятся в вас и сольются с вами, их сила раскроется. Они смогут добраться до всех раздражителей, умиротворить и утешить, разрушить и защитить, изменить сознание, восстановить здоровье. Они могут возбуждать, могут и успокаивать. Они могут сделать вас зависимыми, а могут спасти вам жизнь.

Что дает им такую силу? Являются ли они животными, растениями или минералами? Всем вышеперечисленным. Хороши ли они для нас? Зачастую да. Опасны? Всегда. Могут творить чудеса? Могут. Могут ли они нас порабощать? Некоторые так и делают.

Итак, сегодня у нас есть самые сильные лекарства, лучшие врачи и самые большие победы над болезнями за всю историю человечества. Если посмотреть с этого ракурса, история лекарств покажется триумфальным маршем прогресса. Но не стоит обманываться: бо́льшая часть этой истории уходит корнями, как вы увидите, в заблуждения, несчастные и счастливые случайности.

Пока я писал эту книгу, убедился, что старый добрый прогресс тоже играет тут ключевую роль, если прогресс – это логическое и рациональное использование растущего числа проверенных фактов. Каждое новое лекарство рассказывает нам что-то о нашем теле, а это позволяет создавать еще более совершенные лекарства. Если такая система работает хорошо, то каждое новое научное открытие критикуется, проверяется и перепроверяется, если необходимо – исправляется и затем становится частью глобальной библиотеки фактов, доступных другим ученым. Это созидание. Такая синергия между лекарственной и фундаментальной наукой, этот вальс лабораторий, таблеток и тел описаны в десятках тысяч научных публикаций за последние три столетия, и темп только растет, а интенсивность повышается. Действительно прогрессивно. Если мы сможем объединить мир, то окажемся на пороге великих свершений.

Представим себе древних охотников и собирателей Ближнего Востока, в поисках пищи бредущих по новой местности, пробующих на вкус то или иное насекомое, животное или растение. Семена, обычно очень питательные, надо отведать. Так же как и стручки и фрукты, которые их окружают. Однажды кто-то из них обнаруживает на открытой местности участок с растениями высотой по пояс, каждое из которых согнулось от тяжести отборных бледных, как воск, светло-зеленых коробочек с семенами.

Стоит попробовать. Понюхал. Немного надкусил. Скорчил гримасу и выплюнул. Внутренность коробочки такая горькая, что рот перекашивает, а это плохой знак. Мы считаем, что горьки многие ядовитые вещи, так природа сообщает, чего избегать. Горечь обычно означает боль в животе или что-то похуже.

Так наш первый исследователь отворачивается от растений с большими коробочками. Спустя некоторое время происходит странное. Задумчивость. Облегчение боли. Чувство снижения опасности. Связь с богами. Растение священно.

Все могло начаться именно так. Или так: один древний человек с острым взором заметил, как животные едят эти коробочки, а потом ведут себя немного странно, – знак, что у этого растения есть сила.

Мы не знаем, как в точности все произошло, но знаем когда. Долгая связь между людьми и этим чудодейственным растением началась более 10 тысяч лет назад – до возникновения городов, сельского хозяйства, науки и истории. К тому времени, как в долинах рек Евфрата и Тигра возникли первые на Земле поселения людей, коробочки этого растения употребляли в пищу, его горький сок использовался как лекарство, ему воздавали хвалу. Недавно на раскопках четырехтысячелетнего дворца, на территории сегодняшней Сирии, археологи обнаружили необычную комнату рядом с кухнями. Там было восемь очагов и большое количество котелков, но не было остатков пищи. Вместо них ученые обнаружили следы мака вместе с валерианой, ромашкой и другими травами, которые используют в медицине. Был ли это один из первых в мире центров по созданию лекарств?

Растением, приковывавшим внимание Древнего мира, был мак. Его коробочки, особенно сок на их внешних стенках, давали эффект, казавшийся сверхъестественным. Найденные на Крите терракотовые статуэтки возрастом более трех тысяч лет изображают богиню в головном уборе, украшенном коробочками мака с надрезами. Некоторые археологи предполагают, что комната, в которой была найдена статуэтка богини, использовалась минойцами для вдыхания паров высушенного сока мака.

Греки ассоциировали это растение со своими богами сна (Гипнос), ночи (Никта) и смерти (Танатос) и изображали его на монетах, вазах, ювелирных изделиях и могильных камнях. В мифах богиня Деметра использовала мак для того, чтобы облегчить боль от потери ее похищенной дочери, Персефоны. Античный поэт Гесиод за восемь столетий до рождения Христа писал о городе близ Коринфа и Микен, название которого переводится приблизительно как «Маковый город», – некоторые историки считают, что он получил свое название от окружавших его обширных маковых полей. Гомер упоминал это растение в «Илиаде», а в «Одиссее» рассказывал историю о том, как Елена делала сонное зелье, содержавшее, как многие считают, сок мака. Гиппократ часто упоминал мак как ингредиент в своих лекарствах. Мак был частью храмовых ритуалов, гравировался на статуях и изображался на стенах склепов. Он был одним из древних средств, использовавшихся для лечебных целей. Сегодня он – одно из самых противоречивых веществ.

Пойдите и начните случайным образом жевать зелень в ближайшем лесу: шансы 20 к 1, что вы сложитесь пополам, вас вырвет или вы умрете. Съедобных растений будет немного, шансы найти полезные в медицине стремятся к нулю.

И все же наши предки сделали это. Методом проб и ошибок, наития и наблюдения доисторические люди по всему миру постепенно составляли список лекарственных растений. Древними целителями были «местноеды», употреблявшие в пищу то, что росло ближе к дому. В Северной Европе в число эффективных средств входили корень мандрагоры (почти от всего, начиная проблемами с животом и заканчивая кашлем и бессонницей), черный морозник (сильное слабительное), белена (болеутоляющее и снотворное) и белладонна (для сна и от проблем с глазами). Другие ранние лекарства пришли по торговым путям из пунктов на юге и востоке. Многие растения, которые настойчиво требовали у продавцов на Ближнем Востоке и в Азии, например, корица и перец, использовались как лекарства и как приправы. Древние целители знали не только, что собой представляли местные травы, но и как их использовать. Педаний Диоскорид, греческий врач при армии Нерона, живший в I веке, суммировал все, что было известно в его эпоху, в труде «О лекарственных веществах», одном из самых ранних и самых важных руководств по лекарствам. Вдобавок к перечислению сотен трав и их эффектов он описал их предварительную обработку и рекомендуемые дозы. Листья растений можно было высушить, истолочь и добавить в настойку, заваренную на медленном огне, корни можно было собрать, вымыть, раздробить в кашицу или съесть сырыми. Некоторые следовало добавить в вино, другие в воду. Лекарства глотали, пили, вдыхали, втирали в кожу или ставили как свечи. Работа Диоскорида служила руководством по использованию медицинских препаратов в течение более тысячи лет.

Он описал мак, охарактеризовал его эффекты и подчеркнул опасности: «Небольшая его доза, – писал он в работе «О лекарственных веществах», – облегчает боль, вызывает сон и дает энергию, борется с кашлем и болезнями брюшной полости. Принимаемый как питье слишком часто, он причиняет страдания, делает людей вялыми и убивает. Он помогает при болях в теле, если его посыпать на покраснения, и в ушах, если закапать его в уши с миндальным маслом, шафраном или миррой. При глазных воспалениях мак используется с жареным яичным желтком и шафраном, при рожистом воспалении и ранениях – с уксусом, а от подагры – с молоком женщины и шафраном. Введенный пальцами как свеча, он вызывает сон».

Мак путешествовал от культуры к культуре и имел множество имен, от древнешумерского hul gil, что означало «растение радости», до китайского ya pian (от которого произошло английское выражение «have a yen» – желать чего-то до смерти – для обозначения чувства зависимости). Греческое название сока – opion, что и дало сегодняшнее название наркотическому сырью, сделанному из мака, – опиум.

Их приготавливали и смешивали отчасти для лечения, отчасти для магии – кипятили для напитков и эликсиров, спрессовывали в таблетки, смешивали с чем угодно: от праха мумий и рога единорога до пудры жемчуга и сушеного помета тигра, чтобы произвести варево для состоятельных пациентов.

Древние целители часто использовали одно и то же слово, чтобы описать эффект от опиума: эйфория. Опиум делал боль от недугов и травм выносимой и в то же время помогал отдохнуть. Он был одним из средств, которыми древние врачи пользовались с осторожностью: целители знали, что превышение дозы может легко сменить сон пациента смертью.

Опиум распространился на Ближнем Востоке и на Западе, от шумеров и ассирийцев к вавилонянам и египтянам, а из Египта в Грецию, Рим и Западную Европу. В одном египетском медицинском тексте описано его применение в 700 различных видах лекарств. Армии Александра Македонского везли его с собой, знакомя с ним местное население по мере того, как захватывали земли от Греции до Египта и Индии. Цветы мака стали символом сна, временного или вечного, ассоциировались с богами дремы и метаморфоз, отмечали переход от жизни к смерти.

Ассоциация мака со смертью была довольно прямой. Уже в III столетии до н. э. греческие врачи понимали, что наряду с эйфорией опиум может нести опасность. Они спорили, стоит ли медицинский эффект рисков для пациента.

Но преимущества опиума, как казалось многим, перевешивали его недостатки. Считается, что, когда в I и II веках н. э. владычествовала Римская империя, опиум использовался так же широко, как вино, и продавался на римских улицах в виде маковых пирожных (приготовленных без выпекания тягучих сладостей из мака, сахара, меда, муки и фруктового сока) для поднятия духа простого народа и облегчения болей разной степени тяжести. Говорили, что император Марк Аврелий принимал опиум, чтобы заснуть, поэт Овидий тоже имел репутацию его любителя.

После падения Римской империи опиум нашел новые рынки сбыта благодаря арабским купцам, производившим легкое, удобное в транспортировке вещество, ценившееся богатыми покупателями на вес золота, – оно было обычной частью товаров торгового каравана, распространявшего опиум по Индии, Китаю и Северной Африке. Один из величайших арабских врачей Ибн Сина (на Западе его звали Авиценна) около 1000 года н. э. писал, что опиум – один из важнейших подарков целителю от Аллаха, за который следует благодарить его каждый день. Он очень точно отметил медицинские цели его использования, а также его опасности: например, появление проблем с памятью и мышлением, запоры и легкость передозировки. Авиценна столкнулся со случаем, когда пациент погиб от введения слишком большой дозы опиума ректально. Вывод этого великого ученого, сделанный тысячу лет назад, звучит очень схоже с современными позициями по опиумному вопросу. «Врачам следует выяснить продолжительность, силу боли и ее переносимость у конкретного пациента и тогда уже взвесить все риски и выгоды от использования опиума», – писал Авиценна, советуя его применение только в крайних случаях, и рекомендовал врачам использовать его как можно меньше. Вполне возможно, сам Авиценна имел пристрастие к опиуму.

Он и другие арабские врачи добавляли вещество из этого растения в настойки, припарки, перевязки, суппозитории, мази и эликсиры. Арабские врачи были лучшими в мире создателями лекарств, они далеко продвинулись в искусстве их изготовления, развивая применение фильтрации, дистилляции, возгонки и кристаллизации – операций так называемой «алхимии» (считается, что это название произошло от слова «khem», то есть Египет, поэтому оно означает что-то вроде «египетская наука»). Основной идеей алхимии, в соответствии с представлениями на Западе, была работа с сырыми природными материалами, доведение их до совершенства, содействие их переходу от грубого, неразвитого состояния к более изысканным и чистым формам, чтобы высвободить их настоящий внутренний дух (эта идея вошла в английский язык: алхимическая дистилляция вина и пива привела к появлению мощных ликеров, которые называют «spirits», т. е. ду́хи). В те времена алхимия была методом создания важных продуктов (таких как лекарства или духи), исследования мира природы и почти религиозного поиска души всех вещей.

Древние исламские рукописи разъясняют, что, хотя опиум способен творить великие дела, он также может превращать в рабов тех, кто его употребляет. Кроме того, в манускриптах описаны пристрастившиеся к опиуму с их опасными иллюзиями, медлительностью, ленью и снижением умственных способностей. «Льва он превращает в жука, – предупреждал один из авторов, – гордеца в труса, а здорового в больного».

К XVI веку его использовали от Италии до Англии для лечения всего: начиная малярией, холерой и истерией и заканчивая подагрой, чесоткой и зубной болью.

К его горячим сторонникам относилась одна из самых странных и привлекательных фигур в истории Средних веков – швейцарский алхимик и революционный целитель с впечатляющим именем Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм. Сегодня он более известен как Парацельс. Он был единственным в своем роде гением медицины, отчасти бунтарем, отчасти мошенником, чуть мистиком, чуть сумасшедшим, гигантом мысли, странствовавшим по Европе из города в город с сумками лекарств и инструментов и имевшим при себе огромный меч, в эфесе которого, по слухам, содержался Эликсир Жизни. Обычно Парацельс приходил в какой-нибудь город, разговаривал с местными, предлагал свои умения, лечил больных, еретически рассказывал о новых теориях, перенимал советы от местных врачей и бранил устои медицины тех времен. «В мое время не было докторов, которые могли вылечить зубную боль, не говоря уж о серьезных заболеваниях, – писал он. – Я тщательно искал определенные и проверенные знания в искусстве [медицины]. Я обращался не только к образованным врачам: я искал их у жнецов, брадобреев, мудрых мужчин и женщин, колдунов, алхимиков, монахов, дворян и простого народа». Он слушал, спорил, учился и лучшие идеи применял в лечении своих пациентов.

Попутно он сочинил несколько книг, большинство из которых не были изданы при его жизни. Они были написаны в стиле, который один историк охарактеризовал так: «очень сложно читать и еще сложнее понять». Это была мешанина из фантастических алхимических символов и намеков на магию, отсылок к астрологии и христианскому мистицизму, медицинским рецептам, божественного вдохновения и философских размышлений. Но сердцевина всего этого – прорывные медицинские идеи.

Парацельс считал большинство врачей «тщеславными болтунами», разбогатевшими на том, что они, как попугаи, твердили замшелые идеи древних, воспроизводя избитые истины римских, греческих и арабских мудрецов и повторяя старые ошибки. Им Парацельс предлагал простую альтернативу: подлинные искатели знания должны читать книгу природы. Вместо того чтобы слепо следовать старым текстам прежних авторитетов, врачи, как он считал, должны были опираться на то, что работает в реальном мире, должны были открыться всем чудесам, которые предлагает природа, и искать новые подходы, использовать новые лекарства и по-новому, замечать, что происходит, и потом использовать это знание, чтобы совершенствовать искусство врачевания.

Главным из его успешных изобретений была таинственная маленькая черная таблетка, которая, казалось, облегчала любую хворь. «Я владею секретным средством, которое я называю лауданумом и которое является наиважнейшим из сильнодействующих средств», – писал он около 1530 года. Один из его современников вспоминал: «У Парацельса были таблетки, которые он называл лауданумом: они выглядели как кусочки мышиного помета, но применял их он только в случае чрезвычайных болезней. Он хвастал, что мог с их помощью воскрешать мертвых и, конечно, доказал, что так оно и было: пациенты, которые казались умершими, внезапно воскресали».

Лауданум Парацельса стал чем-то вроде легенды. Сейчас мы знаем секрет рецепта: около четверти каждой таблетки составлял чистый опиум, а остальное было причудливой (и по большей части бесполезной) смесью белены, безоарового камня (твердой массы из кишечника коров), янтаря, мускуса, крошек жемчуга и кораллов, различных масел, костей из сердца оленя и, самое главное, небольшого количества рога единорога (расхваленного и, безусловно, воображаемого ингредиента многих средневековых снадобий; то, что выдавалось тогда за рог единорога, чаще всего было бивнем нарвала). Большей части эффекта лауданум был обязан, собственно, опиуму.

Парацельс был так уверен в своих убеждениях, что, когда он утверждал что-то вроде «Невежественные врачи подобны слугам ада, посланным на муки больных» или напоказ сжигал на костре одну из книг Авиценны, многие думали, будто он высокомерный хвастун. Но шарлатаном он не был. Наоборот, он был одним из отцов фармакологии, человеком, который в одиночку помог исследователям лекарств избавиться от мертвой хватки древней теории и встать на более современный фундамент. Считается, например, что он изучал лекарства на себе и своих последователях, а потом записывал эффекты – практика экспериментов на себе станет обычной среди врачей в последующие века.

К 1541 году, году смерти Парацельса, аппетит на опиум в Европе возрос. Колумбу было сказано найти и привезти опиум из своих плаваний, увенчавшихся открытиями, то же задание получили и Джон Кабот, Фернан Магеллан и Васко да Гама. Это было связано с тем, что опиум оказывал заметное действие, в отличие от многих прочих таблеток и снадобий эпохи Возрождения. Чем выше была его популярность, тем большим количеством способов его использовали врачи. Некоторые находчивые доктора растворяли опиум в отваре шелковицы и крапчатого болиголова, а затем вываривали в нем морскую губку. Когда эту наркосодержащую «сонную губку» мочили и нагревали, она испускала пары, облегчавшие боль, и пациенты засыпали. Так опиум стал одним из первых средств анестезии. Венецианская патока, смесь опиума с 72 другими ингредиентами, начиная от меда и шафрана и заканчивая плотью гадюки, использовалась для лечения всего, начиная с укуса змеи и заканчивая чумой. Популярность этого снадобья была столь велика, что оно поспособствовало выпуску первых законов об использовании лекарств в Лондоне. В 1540 году Генрих VIII даровал врачам право проверять аптеки и докладывать о любых опасных или неправильно составленных лекарствах, включая венецианскую патоку. Ко временам Шекспира только один человек в Лондоне имел право ее изготовлять, и даже он должен был предъявлять ее Коллегии врачей перед продажей.

Для использующего опиум врача проблемой было то, что он не знал, насколько сильно действие лекарства. Поскольку опиум доставляли из разных стран и существовали разные методы его приготовления, нельзя было точно узнать состав шариков, которые получались. В одну таблетку могли входить 2/5 или 3/5 дозы, содержащейся в другой. Врачам приходилось проверять на пациентах каждую новую партию и надеяться на лучшее. Пациенты платили деньги и рисковали.

Первые шаги по стандартизации лекарства были предприняты в 1600-х годах знаменитым британским врачом по имени Томас Сиденхем. Сиденхем был большим фанатом опиума и верил, что эта субстанция превосходит по целительной силе все, что было у врачей на тот момент. Сиденхем приобрел известность благодаря своему особому раствору опиума в вине с добавлением сахара, корицы и гвоздики. Жидкий опиум Сиденхему удалось стандартизировать, его количество в каждой бутылке распределялось более аккуратно, и дозы выверялись с большей точностью. Сиденхем нажил состояние на этой жидкости, которую он называл – возможно, в память о Парацельсе – лауданумом.

Мэри Пьерпонт была волевой, привлекательной и влюбленной в книги девочкой. С самого начала ей повезло вдвойне: рожденная в конце XVII века в среде титулованной аристократии и потому богатая, она принадлежала к семье, преданной знаниям в той же мере, что и своему статусу. Ее прапрадедушка содействовал основанию первой в мире научной организации, Королевского общества, за три десятилетия до рождения Мэри. Дом их семьи украшала одна из самых обширных и превосходных частных библиотек в мире. Ее отец заседал в парламенте. Детство ее прошло как в сказке: в изысканных домах, с остроумнейшими гостями и бо́льшими, чем у большинства женщин ее времени, возможностями образования. И Мэри, ставшая очаровательной женщиной, известная своими красивыми глазами и многообещающими брачными перспективами, воспользовалась этими возможностями. Она была умна и знала это, и семья развивала ее ум. Еще подростком она вдоль и поперек прочитала всю семейную библиотеку, самостоятельно выучила латынь, сочиняла стихи и вела переписку с епископами.

Но она хотела большего. Она была полна решимости стать исключением из исключений – писательницей. Она терпеть не могла, когда ей говорили, что делать, и защищала свою независимость, поэтому, когда отец попытался устроить ей свадьбу против ее желания, она порвала с тщательно подобранным женихом и сбежала с тем, кого выбрала сама – с Эдвардом Уортли-Монтегю, внуком герцога Сэндвического. Их скандальный союз стал главной темой сезона в высшем обществе. Но ведь все могло быть и хуже! Монтегю, по крайней мере, происходил из хорошей семьи. И у него были амбиции войти в правительство.

Мэри начала публиковать свои работы, и несколько ее стихотворений привлекли внимание читателей. Ее остроумие могло кусаться: некоторые стихи были столь язвительными и так явно метили в представителей ее социального слоя, что она решила распространять их без своей подписи.

Сначала он забрал брата Мэри. Ему было 20, он был ее любимчиком. Болезнь нанесла удар внезапно: он слег в агонии, боли и жаре, был ужасно обезображен. Через несколько дней он умер.

Болезнь носила название «оспа» (англ. small pox, в отличие от great pox – сифилиса). Она стала частью повседневности Англии и большей части мира тех дней, убийцей, унесшим наибольшее число жизней в эту эпоху, ее эпидемия распространялась как пожар, убивая больше молодых, чем старых. В первый день или два оспу легко было принять за обычный грипп: состояние чуть неприятнее, чем просто головная боль и небольшая температура. Потом становилось хуже, пульс учащался, пациент обмякал от высокой температуры, начинались запор, рвота и неутолимая жажда. Спустя несколько дней на коже появлялась зудящая сыпь – маленькие розовые точки, темневшие и врезавшиеся глубже, развивающиеся в зловонные пустулы, которые хотелось расчесывать. Иногда появлялось несколько десятков пустул на груди и спине. Иногда их были тысячи, и кожа пациента – губы, рот, шея, ноздри, глаза и половые органы – превращалась в сплошной сгорающий в агонии ковер из пустул и зудящих волдырей. Тело реагировало на это ростом температуры. Пациенты опухали, их кожа раздувалась и растягивалась так сильно, что и лиц становилось не узнать. Нос и горло могли так разбухнуть, что дыхательные пути закрывались, начиналось удушье. Пустулы наполнялись и легко лопались, прорываясь на постельное белье и оставляя толстый слой зловонного желтого гноя. Покой уже был невозможен.

Некоторые врачи думали, что лучшим лечением было выгнать яд из организма вместе с потом, поэтому они закутывали больных в одеяла и затапливали печи. Но это не помогало. Другие делали все наоборот, оборачивая пациентов холодными мокрыми простынями, и бросались открывать окна. Это тоже не работало, как и кровопускания, чистки, слабительное, вызывание рвоты и другие стандартные медицинские операции тех времен. Ничего не помогало.

Никто не знал, что делать, потому что в начале 1700-х годов причина болезни оставалась неизвестной. В конце концов, все, что было возможно, – это облегчить страдания, поддержать встревоженные семьи и ждать. Через несколько дней после появления пустул происходило одно из двух. Примерно в четверти случаев болезнь прогрессировала и пациент умирал. Но остальные начинали чувствовать себя лучше и сбрасывали оковы оспы, лихорадка спадала, пустулы становились сухими и отслаивались. После нескольких дней или недель восстановления они были способны, шатаясь, ходить по комнате и возвращались в мир людей.

Живыми, но заклейменными. Некоторых своих жертв оспа ослепляла, а многих обезображивала.

Считается, что мода на вуали, плотный макияж и фальшивые родинки возникла как способ скрыть последствия болезни. Некоторое время среди женщин было популярно приклеивать к худшим шрамам кусочки ткани в виде крестов и звезд.

И так продолжалось веками. Оспа была чрезвычайно заразной; сегодня мы знаем, что ее можно было подцепить, вдохнув частичку отслоившейся кожи, притронувшись к пустулам или к одежде пациента. Если оспа приходила в город во времена Мэри Монтегю, лучше было уехать в свой загородный дом. В отличие от других смертельных болезней той эпохи (таких как холера, которая обычно ограничивалась более бедными кварталами города), оспа не различала богатых и бедных. Она одинаково бушевала во дворцах и трущобах, убивая королей так же легко, как простолюдинов. Она остается чемпионом среди заразных болезней, величайшим инфекционным убийцей, с каким когда-либо встречалось человечество. В Европе она погубила больше жертв, чем чума, «…заполняя церковные дворы трупами, – как писал журналист в 1694 году, – держа в постоянном страхе всех, кого она еще не поразила, оставляя на тех, кого пощадила, отвратительные следы своей власти». Когда европейские исследователи и завоеватели принесли оспу с собой на территории, ее не знавшие, результат оказался разрушительным. Она стерла с лица Земли целые племена в Африке, убила большинство ацтеков и инков в Америке и затем двинулась вслед за европейцами, выкашивая большинство племен Северной Америки как что-то вроде биологического геноцида, расчистившего путь для белых первопроходцев. Во времена леди Мэри гибель аборигенов в Австралии только начиналась.

Это было своего рода благословением: выжившие могли безопасно ухаживать за страждущими, почти не опасаясь подхватить болезнь. Но никто не знал, почему так происходило, это была просто еще одна загадка таинственной эпохи. Почти всегда вопросы болезней, жизни и смерти оказывались выше человеческого понимания. Только Бог мог послать болезнь, и только Бог мог определить ее исход. Только Бог способен отделить живых от мертвых.

Удивительный факт: оспы больше нет. С 1970-х не было ни одного случая. В промежутке между эпохой леди Мэри и нашим временем мы как-то смогли стереть с лица Земли худшую болезнь человечества. Возможно, это величайшая победа медицины. И началась она с Мэри.

Спустя два года после трагической смерти брата леди Мэри Уортли Монтегю, жившая в Лондоне с мужем, быстро делавшим карьеру, слегла с температурой. Потом появились отметины. Врачи не сомневались, что это. Новая жертва оспы заразилась и прошла через все стадии болезни. Врачи не были оптимистичны – случай был серьезным. Болезнь затягивалась и становилась сильнее: леди трясло, у нее все зудело. Доктора посоветовали мужу готовиться к худшему.

Но Мэри было предопределено другое. Она прошла сквозь кризис и избавилась от оспы. Ресницы исчезли. Кожа вокруг ее прекрасных глаз покраснела, шелушилась и оставалась такой до конца ее жизни, что сделало ее взгляд свирепым. Когда-то гладкая кожа была изуродована отметинами и рубцами. Но она не ослепла, как многие другие жертвы. И дух ее остался несломленным.

Но леди Мэри нельзя назвать обычной женщиной. Силы вернулись, любопытство к этой странной далекой стране было сильным, и она не могла пропустить приключение. Она настояла на том, чтобы поехать с мужем и взять с собой сына.

Так начался путь длиной в несколько месяцев через всю Европу в экзотические земли Востока. В дороге леди Мэри написала серию выдающихся писем, изображающих края, которые они увидели. Она была более откровенна и наблюдательна, чем большинство авторов того времени; опубликованные впоследствии, ее письма стала классикой ранней литературы о путешествиях. Это тоже могло быть частью ее плана: поездка в Османскую империю давала шанс сделать карьеру писательницы.

Обосновавшись в европейской части Константинополя с мужем, весь день проводившим в посольстве, леди Мэри начала изучать все, что только можно, об этом странном мусульманском мире. Особенно ее интересовала жизнь женщин. Европейцы воспринимали турок скорее как варваров из прошлого, держащих рабов, заключающих женщин в гаремы, обезглавливающих неверных и целыми днями завывающих о своей религии с вершин башен. Как будто турки все еще жили в Средневековье.

Леди Мэри пришла к другому выводу. В качестве жены посла она могла дружить с выдающимися женщинами города, элегантными представительницами знати, которые дали ей беспрецедентную возможность посещать их дома, купальни, знакомиться с их едой, обычаями и даже мыслями. Она стала понимать, что османская система – где женщины живут в полностью женских гаремах, отделены от мужчин в богослужениях и где им запрещена активная политическая деятельность – воспринималась самими женщинами скорее как особый род свободы, чем заключения. Новые подруги не казались Мэри запуганными или несчастными, они были культурными, умными, выглядели счастливыми, а также имели возможности, которые она и вообразить не могла… Да, бо́льшую часть своего времени они проводили среди других женщин, но внутри своего мира они были свободнее многих европеек, свободнее в своих мнениях и выражении себя. Они были умны и хорошо образованны. Она начала смотреть на них как на экспертов в опосредованном влиянии на власть. Эти женщины жили полной жизнью, хоть и очень отличающейся от жизни современных женщин, которые слишком много времени посвящают борьбе друг с другом за власть и внимание в мужском мире.

Их тела тоже были свободны. Они удивлялись «броне», которую носила леди Мэри, ее тяжелым платьям, жестким шнуровкам и корсетам; а она удивлялась повседневной наготе в их купальнях.

Она выяснила и описала это в своем письме 1717 года: «Я собираюсь рассказать тебе нечто, что заставит тебя пожелать оказаться здесь. Оспа, столь роковая, столько распространенная среди нас, здесь полностью безвредна благодаря изобретению приживления, как они это называют. Есть множество старых женщин, работа которых выполнять эту операцию каждую осень, в сентябре, когда утихает самая жара. Люди посылают узнать, если ли в чьей-либо семье случаи оспы; они устраивают вечеринки в честь этого, и когда встречаются (обычно по 15 или 16 человек), приходит старая женщина со скорлупой ореха, наполненной отборными образцами оспы, и она спрашивает, какую вену вы хотели бы открыть. Она тут же прокалывает ее большой иглой и перевязывает ранку, закрепляя кусочек пустой скорлупы… Дети и молодые пациенты остаток дня играют вместе, отлично себя чувствуя до восьми вечера. Потом их начинает одолевать жар, и они проводят два, иногда три дня в постели. Иногда на лицах возникают 20–30 точек, которые никогда не превращаются в оспины, и через восемь дней привитые чувствуют себя так же хорошо, как до болезни… Не было случая, чтобы кто-то из них умер, и ты можешь быть уверен, что я удовлетворена убедительностью этого эксперимента…»

«Приживление» – одно из первых западных упоминаний того, что сегодня мы называем прививкой. Описание технологии, данное леди Мэри, было точным, за исключением употребления слова «вены»: скорее всего, это говорит об отсутствии у нее медицинских знаний.

Леди Мэри была восхищена. Вероятно, она обсуждала процедуру с врачами из британского посольства и говорила с послом Франции, который заверил ее, что эта практика так же обычна и безвредна, как принятие ванны в Европе. Несколько европейских докторов уже описывали эту практику в одобрительных словах в письмах домой, но на медицину это не повлияло. Поэтому леди Мэри начала думать о том, чтобы предпринять кое-что очень смелое и, возможно, очень безрассудное: она решила сделать эту варварскую «прививку» своему собственному сыну.

Действовать приходилось быстро: ее мужа уведомили, что его отзывают в Англию. Поэтому, не поставив его в известность, леди Монтегю назначила встречу со старой женщиной, обученной этой технике, и попросила хирурга посольства – несколько сдержанного шотландца по имени Чарльз Мейтленд – присоединиться и понаблюдать. Старая женщина, вооруженная препаратом из свежего волдыря подходящего легкого случая оспы, приехала и вытащила длинную (Мейтленд записал «ржавую») иглу, оцарапала руку мальчика достаточно глубоко, чтобы шестилетка завыл, смешала немного субстанции с кровью мальчика и втерла это в рану. Мейтленд вскочил. Обычно, чтобы результат точно был, прививки делались в обе руки, и Мейтленд решил облегчить боль мальчику, взяв вместо иглы хирургический скальпель, чтобы поцарапать другую руку. Он сам положил внутрь частичку оспы и перевязал раны.

И они начали ждать. Как и предполагалось, через неделю ребенок заболел легкой формой оспы, а потом полностью выздоровел без каких-либо шрамов. Леди Мэри защитила своего сына. Больше никогда он не болел оспой.

Для леди Монтегю это было очень личным делом: если бы ее брата так же привили, он остался бы в живых. Если бы она сама была привита, ее красота осталась бы неизменной. Она решительно настроилась привезти турецкую технологию с собой домой.

Одно было сомнительным: она не доверяла английским докторам в освоении этой практики. Слишком многие из них делали слишком большие деньги на работе по старым, неэффективным методикам лечения болезни. «Мне не следовало бы отказываться писать некоторым нашим докторам лично, если бы я знала хоть кого-то из них, кто был бы достаточно доблестен, чтобы уничтожить такую существенную статью своего дохода на благо человечества, – писала леди Монтегю. – Однако возможно, если я доживу до возвращения, я смогу набраться смелости начать с ними войну».

После возвращения в Лондон она начала свой бой.

Стандартный подход к лечению оспы в Англии в 1720 году основывался на античной системе баланса четырех жидкостей: крови, флегмы, черной и желтой желчи. Существовала теория, что, если что-то выводит эти жидкости из баланса, возникает болезнь. Лечение разрабатывалось таким образом, чтобы вернуть их в равновесие. При оспе пустулы были, очевидно, попыткой организма сбалансироваться, исторгая гнусное вещество изнутри наружу. Задачей врача было помочь природе сделать свою работу, подвергая пациента кровопусканиям, давая ему слабительное и вызывая рвоту.

От этого пациенты слабели и умирали толпами.

Прививки по-турецки, с энтузиазмом описываемые леди Мэри, не подходили под эту схему. Поэтому врачи их отвергали.

Весной 1721 года в Лондоне поднялся еще один всплеск эпидемии оспы. Он был особенно страшным. Сейчас у леди Монтегю уже была дочь, рожденная незадолго до отъезда из Константинополя (и потому слишком маленькая для вариоляции там), и ее нужно было защитить от болезни. Девочке исполнилось три года, что было вполне достаточно для прививки. Леди Монтегю позвала осуществить это Мейтленда, который тоже уже вернулся домой. Шотландец снова был сдержан: если бы что-то пошло не так, это сильно ударило бы по его медицинской репутации. Чтобы защитить его и воодушевить остальных, для наблюдения за процедурой позвали свидетелей. Леди Мэри хотела, чтобы это было больше, чем просто ее частным решением. Она хотела, чтобы прививка ее дочери стала общественным свидетельством эффективности процедуры.

Поскольку леди Мэри не могла повлиять на врачей, она начала обсуждать процедуру с другими людьми своего социального круга. У нее были друзья в высшем обществе, вплоть до придворных, в том числе Каролина, принцесса Уэльская, жена наследника королевского престола. Каролина позаботилась, чтобы одним из свидетелей стал сам королевский доктор. Светила в париках собрались, чтобы проследить за действом, разыгранным перед их глазами, нервничающий Мейтленд с помощью скальпеля сделал небольшие надрезы на коже девочки и поместил туда немного гноя от легкого случая оспы.

Все прошло хорошо, и дочь леди Мэри легко прошла свозь ожидаемо мягкое течение болезни, за ее восстановлением наблюдали несколько ведущих медицинских умов тех дней. Мэри приглашала людей к себе домой, чтобы те посмотрели на ее дочь, и девочка принимала постоянный поток посетителей: иногда врачей, иногда из высшего общества.

Каролина, рожденная в Германии жена будущего короля Георга II, к тому моменту была матерью пятерых маленьких детей, один из которых должен был унаследовать трон. Каролина, как и Мэри, была очень умна. Она переписывалась с великим немецким мыслителем Готфридом Вильгельмом Лейбницем и другими ведущими умами тех времен. Вольтер называл Каролину философом в королевской мантии. Неудивительно, что она подружилась с леди Мэри. И после того как Каролина увидела, что произошло с дочерью Мэри, принцесса была намерена привить своих детей.

Она решила спросить разрешения у своего свекра, короля Георга I. И он отказал. Король не хотел рисковать своим родом ради этой иностранной технологии без долгосрочных доказательств ее безопасности. Каролина была вынуждена организовать дополнительные эксперименты, на этот раз на осужденных добровольцах из тюрьмы Ньюгейт. В обмен на их помощь отобранные заключенные получали королевское прощение.

Трое мужчин и трое женщин-заключенных должным образом перенесли вариоляцию перед аудиторией в 20 ученых и докторов и были помещены под пристальное наблюдение. Через несколько недель пятеро из них ожидаемо заболели оспой в легкой форме и поправились (шестой, как оказалось, уже болел оспой, поэтому вакцинация ничего не изменила). Но сделала ли вариоляция подопытных по-настоящему устойчивыми к «дикой» оспе, буйствовавшей в Лондоне? Чтобы это выяснить, одной из заключенных, девятнадцатилетней девушке, приказали каждую ночь лежать в кровати с десятилетним мальчиком, который боролся с тяжелой формой оспы. Она неделями заботилась о нем и не заболела. Это обнадеживало, но было ли достаточно такого доказательства?

Нет. Организовали другую демонстрацию, на этот раз с 11 лондонскими сиротами в качестве испытуемых. Снова с хорошими результатами.

Использование заключенных и сирот в ранних экспериментах задало тон в медицине на следующие два столетия: когда новое лекарство нужно было протестировать на людях, проще было пойти туда, где они меньше всего сопротивлялись бы – где можно контролировать их действия и передвижения и где за ними легко наблюдать по прошествии длительного времени.

Заключенные и сироты считались наиболее подходящими, как позднее душевнобольные и солдаты. Пациенты госпиталей были еще одним вариантом. Только недавно по историческим меркам врачи начали заботиться об информированном добровольном согласии.

В сентябре 1721 года двери Ньюгейта распахнулись и шестеро здоровых, недавно вакцинированных заключенных вышли на свободу. Это был исторический момент. Эти тесты на заключенных и сиротах были первыми «клиническими испытаниями», как мы их сейчас называем, – проверками нового лекарства или медицинской процедуры на группах людей, чтобы убедиться в безопасности и эффективности изобретения. Сейчас клинические испытания – стандартная часть тестирования всех современных лекарств. Каждое выписываемое лекарство сегодня должно зарекомендовать себя как безопасное и эффективное для пациентов, и единственный способ это проверить – дать людям принять его. Клинические испытания сегодня, как правило, включают сотни или тысячи пациентов, а индустрия клинических испытаний – это большой бизнес.

Но в 1721 году таких стандартов не было. Вовлечены оказались лишь маленькая группа докторов, шесть заключенных и 11 сирот. Однако в то время не было никаких научно достоверных экспериментов. Тесты, проводимые на многочисленных пациентах, аккуратно отслеживаемые, с записываемым наблюдением и с публикуемыми результатами, были придуманы спустя много лет.

Так другие могли опробовать те же методы и сравнить результаты. Медицина превращалась в науку.

Свидетельства Мэри и Каролины дали свой эффект. Вариоляция привлекала интерес все большего числа ученых и врачей, которые медленно, на пробу, начали осваивать процедуру.

Но нужна была поддержка еще одной знаменитости, чтобы привлечь общественность. Это случилось весной 1722 года, когда принцесса Каролина наконец получила от короля разрешение на вакцинацию двух старших дочерей. Примечательно, что это разрешение распространялось только на девочек: король не мог рисковать потенциальным наследником престола. Девочки прошли через вариоляцию и выжили. Публика ликовала.

Во-вторых, появилось противоположное движение, началась реакция общественности против вакцинации – прямой предок сегодняшних антипрививочников.

Противники вариоляции в Англии при Георге высказывали свои возражения в памфлетах и брошюрах, в пабах и кофейнях. Некоторые апеллировали к тому, что эта практика была иностранной и варварской, другие не доверяли тому, что ее распространяли (даже на практике, в Турции) женщины, некоторые считали ее безбожной, многие думали, что она опасна. Была и политическая подоплека: поскольку роялисты были за, антироялисты автоматически рассматривали ее как подозрительную.

У противников вариоляции было много средств для нападения. По мере распространения этой практики у небольшой части реципиентов болезнь приобретала более серьезную форму. Некоторые умирали. К 1729 году, согласно одному из подсчетов, из 897 привитых англичан 17 умерли. Этот уровень смертности, примерно один из 50, был гораздо лучше, чем шанс 1 к 4 умереть, заразившись оспой обычным путем, поэтому масса ведущих врачей продолжила применение новой процедуры. Но некоторая часть общественности отвернулась от нее, подстрекаемая духовенством, убеждавшим, что только во власти Бога отделять живых от мертвых и что поэтому вариоляция была антихристианской. Проводя вариоляцию и иногда убивая этим, разве врачи не вели себя как отравители?

Движение против вариоляции подогревалось яркими историями – о провалившихся процедурах, о пациентах, которые умерли, о пациентах, чьи члены семьи от них подхватили болезнь и умерли, – а также ксенофобией и вопросами о преступном характере процедуры. Почему врачам разрешают получать выгоду от страданий?

Некоторые доктора отказывались проводить процедуру. Другие пытались ее улучшить. Появление вариоляции стало переходным этапом в истории медицины, когда двухтысячелетнее правление одной большой медицинской теории – идеи о четырех жидкостях – уступало дорогу новым представлениям, выработанным научно. Доктора разрывались между прошлым и будущим и пытались приспособить вариоляцию под старую схему. В прежней системе образование гноя рассматривалось как благо – «доброкачественный гной» был знаком выздоровления, – поэтому английские врачи предпочитали использовать скальпели, а не иглы при вакцинации, углубляли надрезы, прорезая кожу до мускулов, чтобы выработка гноя шла лучше. Другие пережитки старой системы включали подчеркнутое внимание к кровопусканиям, слабительным и строгой диете.

Так возникла английская вариация турецкой процедуры. Вариоляция больше не была быстрым оцарапыванием с последующим периодом изоляции, чтобы возникла и прошла легкая форма оспы.

Поскольку большинство тех, кто раньше всех прививался, были богатыми аристократами, они могли позволить себе потратиться. Соответственно цены взлетели.

Один из привитых детей, восьмилетний сирота, впоследствии описал, как его неделями «подготавливали»: неоднократно делали кровопускания, давали слабительное, держали на скудной овощной диете и запирали в «группе вакцинации» с другими мальчиками. Он настолько ослаб к моменту своей встречи с оспой, что сильно заболел и несколько недель оставался в этой группе, пока его наконец не выпустили. Этот ужас остался с ним до конца его дней. Его звали Эдвард Дженнер.

Но во времени Дженнера – второй половине XVIII века – большинство врачей, по крайней мере, признавали, что вариоляция была лучшим орудием в борьбе с оспой. И они улучшали свои навыки, постепенно отказываясь от глубоких порезов и кровопусканий, возвращаясь к турецкому методу. Чем проще и дешевле становилась вариоляция, тем шире к ней прибегали. Поговаривали о правительственной поддержке вариоляции.

К этой практике все шире обращались в Америке и в Европе. В Америке чернокожий раб, которого вакцинировали еще в его родном племени в Африке, помогал своему хозяину Коттону Мэзеру ускорить ее распространение. В России Екатерина Великая была тайно привита своим врачом в 1768 году (который так нервничал из-за возможного провала, что держал лошадей наготове на случай, если придется спасаться бегством). Тысячи людей прошли через эту процедуру.

Леди Мэри выиграла. Она прожила длинную и выдающуюся жизнь, общаясь с величайшими умами своей эпохи (ею настолько восхищался великий поэт и эссеист Александр Поуп, что, по общему мнению, ей следовало прекратить с ним общение), влюбившись в блестящего венецианского графа (ради которого оставила мужа), путешествуя по Европе и продолжая зарабатывать славу своими произведениями.

Ее сын, мальчик, которого она привила в Константинополе, прожил жизнь в расточительстве и азартных играх, став разочарованием.

Дочь Мэри, девочка, с чьей помощью демонстрировали успех медицины, вышла замуж за будущего премьер-министра Англии.

Леди Мэри Уортли Монтегю заслуживала того, чтобы после ее смерти в 1762 году ее помнили как пионера медицины. Но ее величайшее достижение, знакомство Европы с вариоляцией, оставалось малоизвестным до недавнего времени. Внимание всего мира и слава достались не ей, а Эдварду Дженнеру, мальчику, который так сильно страдал во время испытаний и который стал известен как отец вакцинации.

Иногда вымя коровы покрывалось точками – из-за легкой формы оспы. Или почти оспы, но не несшей реальной угрозы. Доярки часто подхватывали ее от прикосновений руками и на несколько дней тоже покрывались точками. После этого они очень редко заражались оспой. Поэтому на фермах они часто были сиделками у тех, кто подхватывал эту болезнь. В деревнях об этом хорошо знали.

Фермеры тоже могли заразиться. Так было с одним из них по имени Бенджамин Джести в местечке рядом с Дорсетом в середине XVIII века. Он был молод и, как многие селяне около Йетминстера, переболел коровьей оспой, она быстро прошла, и он больше об этом не задумывался. Джести стал столпом общества, фермером, известным благодаря своему упорному труду, здравомыслию и растущему достатку.

Среди его многочисленных друзей и знакомых был Джон Фьюстер, местный врач, который практиковал вариоляцию. Фьюстер знал про местные поверья о связи между доярками, коровьей и людской оспой. Однажды он читал небольшую лекцию в Лондоне о том, что коровья оспа, кажется, может предотвратить более серьезную болезнь. На него не обратили внимания.

Фьюстер мог теоретизировать, но именно фермер Джести воплотил его идеи в жизнь. Когда в 1774 году эпидемия угрожала его территориям, он боялся не за себя – он уже переболел коровьей оспой. Но его жена и двое маленьких сыновей еще не перенесли ни эту легкую форму, ни настоящую оспу. Приближавшаяся эпидемия могла их убить. Поэтому Джести решил дать им ту же защиту, что получил когда-то сам. Он поспрашивал в округе и узнал, что у коровы в соседнем хозяйстве была оспа. Он собрал свою семью и повел ее в трудный путь через поля к зараженному животному. Там он оцарапал вымя, взял кусочек ткани, зараженной коровьей оспой, и с помощью иглы для штопки занес в руки своих жены и детей.

Сначала дела пошли тяжело. У жены развилась инфекция в ранке, и нужно было вызвать доктора. Слух дошел до соседей, и они с гиканьем и глумлением швыряли в него грязью и камнями за то, что он бросил вызов Богу.

Но потом план сработал. Семья Джести, все трое, переболели легкой формой коровьей оспы. И позже, когда вспышка эпидемии достигла деревни, болезнь их не затронула. Похоже, что Джести спас их жизни. Но он был скромным человеком, желавшим сохранить хорошие отношения с соседями. Поэтому он не стал хвастаться. Он вернулся к своей работе на ферме.

Только много позднее история приобрела известность, и Джести стал известен как первый человек, осуществивший вакцинацию (от лат. vacca – корова).

Этот термин через несколько лет после эксперимента Джести ввел в употребление человек, который забрал львиную долю славы за это открытие, – Эдвард Дженнер. В 1790-х, через несколько десятилетий после трудного похода Джести через поля, Дженнер аккуратно проделал научную работу, необходимую, чтобы убедить мир в том, что вакцинация с помощью материала коровьей оспы будет и значительно безопаснее, и эффективнее, чем старый метод вариоляции настоящей оспой. Именно Дженнер завоевал всемирную славу. Сначала его идеи критиковались, но потом были приняты. Как позднее высказался ученый Фрэнсис Гальтон: «В науке слава достается тому, кто убедит мир, а не тому, у кого первого возникает идея».

И усилия первопроходца леди Монтегю – как усилия многих других женщин в истории науки – были по большей части проигнорированы.

Опиум и морфий были натуральными продуктами и производились из растений. То же касалось большинства доступных врачам лекарств в середине XIX века (за исключением некоторых веществ нерастительного происхождения вроде ртути). Они все были лишь усовершенствованной природой.

Но предстояли перемены. Наука в ее современном смысле – основанная на наблюдении, экспериментах, публикациях и воспроизводимости результата – только начинала оставлять свой след в мире лекарств. Старые схемы, придуманные для объяснения человеческого здоровья и мира природы, – сплетение древних римских и греческих теорий, украшенных некоторыми арабскими представлениями и втиснутых в христианские рамки, – сходили с дороги. И новые науки готовились выпустить целую волну лекарств.

В середине XIX столетия ни одна научная дисциплина не была столько динамичной, революционной и важной для медицины, как химия. На самом простом уровне химия объясняет, как атомы соединяются в молекулы и как эти молекулы ведут себя друг с другом. На этом молекулярном уровне в XIX веке химия с размаху врезалась в религию.

Это имело отношение к определению жизни. На Западе границу между жизнью и смертью уже давно провело христианство. Разница между ними заключалась в присутствии святой силы, божьей искры, которая отделяла мертвые камни от живых существ. Эта идея была не только религиозной; многие ученые около 1800 года, к примеру, верили, что химические вещества, обнаруженные в живых существах – органические, – фундаментально отличаются от всех остальных. Существовали и веские доказательства в пользу этих теорий. Если, например, лабораторные химические реакции в большинстве случаев обратимы, то есть реактивы превращаются в продукты, а продукты – обратно в реактивы, то реакции с использованием химических веществ, производимых живыми организмами, как считалось в то время, обратимыми быть не могут. Нельзя превратить вино обратно в виноградный сок или жареное яйцо в сырое. Считалось, что органические химические вещества, участвующие в процессах жизнедеятельности, должны чем-то отличаться от всех прочих. Их действие не могло быть воспринято или изучено старыми способами, и поэтому их объединили в новую область: органическую химию. В них было что-то уникальное; они работали по другим правилам, их касалось что-то другое – возможно, та самая искра жизни.

Эта идея витализма пронизывала химию в XVII и в начале XVIII веков. Химики придерживались разных точек зрения. Одни считали, что все химические вещества одинаковы и что со временем органические химические вещества будут подчиняться тем же правилам, которые действуют в остальной химии. Не было никакой искры жизни, никакой мистической субстанции, отделяющей живое от мертвого. Другие утверждали, что в химических веществах, входящих в состав живых организмов, несомненно, есть нечто иное, особенное, возможно, божественное.

Большинство целителей того времени продолжали верить, что жизнь проникнута особым духом и что баланс и течение жизненных сил в организме определяют здоровье человека.

Но не в химии. Представление о нерушимой границе между живым и мертвым получило удар от литературы в 1818 году, когда был опубликован роман «Франкенштейн, или Современный Прометей» Мэри Шелли, главный герой которого доктор, подобно Богу возвращающий жизнь с помощью мертвых тканей. В 1832 году следующую брешь в этой границе пробил немецкий химик Фридрих Вёлер, показавший, что можно синтезировать одно из веществ, которое, как считалось, способны производить только живые организмы, – молекулу мочевины. Он произвел ее в своей лаборатории из комбинации двух неживых химикатов. Сейчас это кажется пустяком, но для той эпохи это открытие было крайне важным. Наука с множеством своих наимощнейших технологий и фактов размывала границу между жизнью и смертью. Ученые переступали этот порог.

Большой друг Вёлера – говорят, что и более великий ученый, – Юстус фон Либих продвинулся дальше. Либих был феноменом в мире науки, истинным гением, великим учителем, который страстно пытался изучить все с точки зрения химии – и особенно живых существ. Этот химик был увлечен тем, как живые организмы взаимодействуют с неживым миром, и больше всего – химией этого взаимодействия. Например, он первым показал, что растениям для развития требуются определенные минеральные элементы – азот, фосфор, калий и так далее. Другими словами, он выяснил, как работают удобрения. Он был отцом сельскохозяйственной химии. И этот непростой, требовательный и убежденный человек всю жизнь также интересовался лекарствами. Он стал вдвойне знаменитым еще и как отец клинический химии, использования химии в медицине.

Фактически Либих доказывал, что питание, рост, процессы самой жизни происходят не исключительно по воле Бога, но в результате химических изменений. Он обобщил свои идеи в книге «Химия животных», написанной в 1842 году.

После Либиха большинство ученых считали, что процессы жизнедеятельности можно свести к серии химических реакций. Организм можно было разбирать на все более и более мелкие части, вплоть до уровня молекул. С тех пор этот редукционистский подход определяет бо́льшую часть исследований жизни. Бог больше не задает условия задачи.

И все же ему суждено было стать лекарством.

Либих никогда не думал о том, чтобы использовать его в качестве медикамента. Он манипулировал молекулами, изучал, что превращает одну в другую. Например, он обнаружил, что может превратить хлоралгидрат в тяжелую, сладко пахнущую жидкость под названием хлороформ, пары которого могли лишить человека сознания. К 1850-м годам хлороформ начали испытывать как средство, усыпляющее пациентов перед операциями. Но с ним было слишком тяжело справиться, он был слишком опасен – пациенты могли вдохнуть чересчур большое его количество, и на операционном столе происходили случайные смерти, – поэтому исследователи отложили его в сторону и начали искать альтернативы. Либих показал, что в своей лаборатории он может превратить хлоралгидрат в хлороформ, так может ли то же самое произойти в организме? Может ли хлоралгидрат быть более безопасной альтернативой хлороформу? Его начали испытывать на животных.

Хлоралгидрат при комнатной температуре представляет собой твердое вещество, но его можно превратить в легко вводимую жидкость, просто смешав со спиртом. В 1860-х годах было обнаружено, что он прекрасно усыпляет людей в любой своей форме, твердой или жидкой. Он существовал слишком долго, чтобы быть запатентованным – его медицинское применение началось только через несколько десятилетий после того, как Либих впервые его синтезировал. Но он производился рядом фирм и широко использовался.

Хотя натуральные средства, такие как опиум, могли вызывать сонливость, они также имели и другие эффекты. Это сделало хлоралгидрат, по мнению многих историков, первым настоящим снотворным, принадлежащим к классу препаратов, которые врачи называют гипнотиками. Небольшое его количество могло успокоить пациента, немного большее – помочь ему заснуть, а большое – вырубить его. К 1869 году хлоралгидрат продавался как снотворное и как способ успокоить пациентов перед операцией. Помимо того что он был первым гипнотиком, он был первым широко используемым полностью синтетическим лекарством.

В течение нескольких лет он превратился в глобальное увлечение. Как и морфий, его принимали и в качестве лекарства, и как рекреационный наркотик. Нервные представители Викторианской эпохи использовали его для успокоения. Страдающие бессонницей поглощали его перед сном. Любители вечеринок играли с его эффектами. Как сообщала газета New York Times в репортаже из Лондона в 1874 году: «Хлоралгидрат – это модный ныне гипнотик, средство, с помощью которого вас околдовывает бальзамический сон».

Осенью 1900 года семнадцатилетняя девушка из рабочего класса по имени Дженни Босшитер отправилась на вечернюю прогулку. Она вышла из родительской квартиры в Патерсоне, Нью-Джерси, чтобы купить детскую присыпку для своей племянницы. Домой она не вернулась. Следующим утром молочник обнаружил ее тело на берегу реки Пассаик. Она была изнасилована и отравлена. Вскрытие показало передозировку хлоралгидрата.

Эта история получила в свое время большую известность. Через несколько дней после обнаружения тела Босшитер извозчик признался, что накануне вечером он забрал ее из салуна, откуда четверо мужчин вынесли ее через боковую дверь и положили в его повозку. Она была без сознания, но жива. Мужчины направили водителя в уединенное место за городом, где, как он рассказал полиции, они расстелили одеяло и неоднократно изнасиловали девушку. Они остановились только тогда, когда ее вырвало. Когда ее вернули в повозку, она была безвольна и не сопротивлялась. Нападавшие забеспокоились. Эти четверо молодых людей, похоже, имели хорошие связи; они направили извозчика к дому ведущего местного врача, который был другом семьи одного из нападавших. Но было уже слишком поздно. Девушка умерла. Они отнесли ее тело обратно в повозку, приказали водителю отвезти труп к реке, выбросили его и дали водителю 10 долларов, чтобы он держал рот на замке.

Этого оказалось недостаточно. Через несколько дней водитель пошел в полицию, полиция обратилась к врачу, и тот сдал молодых людей. Все они оказались из респектабельных, богатых местных семей. Один из них был братом судьи.

Все четверо обвинили жертву, сказав, что она присоединилась к ним добровольно, флиртовала, была пьяна и бросалась на них с объятиями. Они купили ей абсент и шампанское, свидетельствовали они, но ничего не знали ни о каком хлоралгидрате. Они просто катались с ней, забеспокоились, когда она потеряла сознание, и запаниковали, когда она умерла. Они не могли объяснить, почему пропало ее нижнее белье. Или почему бутылка с хлоралгидратом была найдена рядом с телом.

Лучшие люди города приняли сторону молодых людей, и тогда поползли слухи о распущенной фабричной девчонке, шлюхе-малолетке из рабочего класса, которая соблазняла их любимых сыновей. Левые газеты выступили в защиту Босшитер, подавая ее смерть как атаку на рабочий класс от дегенератов из высших слоев. Газетам такой ракурс нравился.

Итоговое заседание суда было публичным шоу, зал набился битком и гудел. Сотни тех, кого не впустили, слонялись неподалеку и кричали на прибывавших свидетелей.

В ходе перекрестного допроса четверо молодых людей, которых консультировали лучшие адвокаты региона, придерживались своей версии. Но доказательства были слишком убедительными. Через три дня все они были признаны виновными в убийстве второй степени. Трое из них получили 30-летние сроки заключения. Четвертый наконец признался в преступлении, рассказал подробности и получил 15 лет. Все они были освобождены, отсидев чуть больше половины срока, благодаря тому, что одна газета назвала «неустанными просьбами о помиловании от имени влиятельного класса Патерсона».

Например, был Микки Финн. Сейчас это скорее фигура речи в американском английском языке, чем настоящая личность, но Финн, скорее всего, был реальным человеком, барменом и менеджером салуна, который работал в начале века на южной стороне Чикаго. В 1903 году проститутка по прозвищу Золотой Зуб Мэри Торнтон дала показания, что некий Майкл Финн, управляющий салуном «Одинокая звезда», отравлял своих клиентов и грабил их. Его схема работала следующим образом: Финн или один из его работников, официант или прислуга, подсыпали хлоралгидрат в напиток клиента; когда наркотик начинал действовать, клиента в полубессознательном состоянии провожали (или уносили) в заднюю комнату, грабили и выбрасывали в переулок. Впоследствии жертва не могла ничего вспомнить.

Финна задержали, и его бар закрылся, но идея «подсунуть кому-нибудь Микки» только зарождалась. «Нокаутирующие капли» станут частью криминальной жизни Америки.

Легальное применение хлоралгидрата, в основном в психиатрических больницах, было еще более важным. Иногда психически больные пациенты выходили из-под контроля, становились маниакальными, буйными и представляли опасность для себя и для окружающих. В прежние времена персонал использовал силу и средства ограничения, например, смирительные рубашки, чтобы контролировать больных, а также препараты, чтобы успокоить их. Но хлоралгидрат был лучше, быстрее, реже вызывал галлюцинации и был более управляемым способом вырубить пациента. В небольших дозах он мог успокоить возбужденных людей и обеспечить спокойный сон как пациентам, так и обслуживающему персоналу. Неудивительно, что в течение трех десятилетий на рубеже веков вы даже с завязанными глазами могли определить, что находитесь в психиатрической больнице. Ее выдавал запах – запах дыхания пациентов, грушевый от хлоралгидрата. Психиатрические отделения им пропахли.

Эра хлоралгидрата продолжалась примерно до 1905 года, тогда химики придумали еще более совершенные синтетические лекарства – барбитураты, а в 1950-х и 1960-х годах появились ранние формы современных транквилизаторов и более мощные антипсихотики.

Теперь у нас есть сотни видов улучшенных снотворных, релаксантов и прочих препаратов, которые преступники могут подмешивать в напитки своих жертв. Хлоралгидрат по-прежнему выписывают и используют (он, в частности, входил в состав наркотических коктейлей, от которых умерли Мэрилин Монро и Анна Николь Смит), хотя сейчас он играет второстепенную роль.

Но он заслужил свое место в истории. Хлоралгидрат, первый широко используемый полностью синтетический наркотик, открыл новые горизонты. Он доказал, что ученые, работающие с пробирками в лабораториях, могут создавать лекарства, которые способны сравниться с природными или даже превзойти их по силе. Его энергичное освоение экспертами в области душевного здоровья, полное энтузиазма использование всеми, кто мучился бессонницей, и даже последующее внимание прессы к связанным с ним трагическим криминальным сюжетам – все указывало на выгоды, которые можно было извлечь из лекарств, создаваемых в лабораториях.

Наследники Либиха и Вёлера, поколения химиков-органиков, достигшие зрелости в конце XIX века и в начале XX, стали мастерами переделки молекул, влияющих на человеческое тело, – добавляя немного атомов туда, забирая немного отсюда, объединяя их для специфических целей. Чем больше новых химикатов они производили и тестировали на животных и людях, тем больше они узнавали о том, что поможет в укреплении здоровья, а что нет. С расцветом химической индустрии в целом некоторые ученые стали посвящать себя открытию новых синтетических лекарств.

Наркотики, которыми преступники одурманивали своих жертв, произвели на свет чудовище, которое мы теперь называем Большая Фарма.

Преимущественно благодаря внезапному успеху морфия в США в 1900 году насчитывалось 300 тысяч (из всего населения в 76 миллионов) пристрастившихся к опиатам людей, это четыре человека на тысячу. Грубо говоря, зависимость от опиума в Америке в 1900 году была почти такой же, как столетием позже, в 1990-м. За последние 20 лет, конечно, количество употребляющих опиаты изрядно уменьшилось. Но есть много общего между той эпидемией и сегодняшним днем. И тогда, и сейчас передозировки убивают тысячи людей каждый год. И тогда, и сейчас все знают о темной стороне опиатов, все читают новости о самоубийствах и передозировках, о зависимости и об отчаянии. И тогда, и сейчас никто не знает, что с этим делать.

Но перед лицом эпидемии зависимости все больше врачей, законодателей и общественных активистов отмечали необходимость средств контроля за лекарствами. Полностью запретить все было нельзя. Морфий был слишком ценен для медицины, чтобы окончательно от него избавиться. Но давление все возрастало, требовалось регулирование.

Пока политики спорили о правомерности, ученые искали нечто, что сделало бы юридические нормы бессмысленными. Они хотели найти некую новую форму морфия, которая обладала бы всей его обезболивающей силой и не вызывала бы привыкания. Этот волшебный препарат стал святым Граалем для исследователей лекарств. Химики начали изучать и изменять молекулу морфия, добавляя боковую цепочку здесь, убирая атом или два там, продолжая поиски.

С каждым годом химики все больше совершенствовались в своем деле. Десятилетия на рубеже XIX и XX веков были золотой порой химии, в особенности органической – науки об углеродсодержащих молекулах, таких как белки, сахара и жиры, о молекулах жизни. Эти невероятные химики, казалось, могли создать практически любую вариацию почти любой молекулы в организме. Они изучали, как образуются сахара, как переваривается пища, как работают ферменты (катализаторы биохимических реакций). Они могли придавать молекулам форму, как другие люди придают форму дереву или металлу. Казалось, они могли создать все, что угодно.

Но морфий им сопротивлялся. Так, очередная неудача случилась в Лондоне в 1874 году, когда химик попытался добавить к морфию небольшую боковую цепочку атомов (ацетильную группу). Этот британский исследователь был одним из многих искателей волшебной комбинации, и он думал, что у него может получиться что-то перспективное. Но когда он испытал свое новое химическое вещество на животных, то ничего не добился.

Испытания на животных – несовершенное искусство. Системы обмена веществ у лабораторных крыс, собак, мышей, морских свинок и кроликов отличаются и друг от друга, и от человеческих, так что они могут по-разному реагировать на новые лекарства. Кроме того – и это очень важно, – они не могут рассказать исследователям о своем самочувствии.

Испытания на животных все еще остаются одним из лучших способов, имеющихся у исследователей для выяснения, ядовито ли новое лекарство, и для того, чтобы обрисовать его побочные эффекты.

Так вот, лондонский химик в 1870-х годах дал свой новый ацетилированный морфин животным. И ничего не произошло. Он не был ядовитым, если давался в малых количествах, но вроде бы ничего и не делал. Этот эксперимент зашел в тупик, как и большинство предыдущих. Ученый написал небольшую статью о своих результатах в журнал и занялся другими делами.

Так он просидел два десятилетия, в течение которых целые взводы других химиков продолжали работать с морфином и с другими основными алкалоидами – опием, кодеином и тебаином, – разбирая их на части и собирая обратно с новыми атомами, создавая сотни вариаций. А Грааль все не появлялся. Величайшие химики-органики мира, использовавшие самые передовые методы, ничего не добились.

Накануне Второй мировой войны врачи считали себя вполне продвинутыми. Они были мастерами в хирургии. Они знали – или думали, что знают – все о роли бактерий в заболеваниях. У них были вакцины, число которых только возрастало. Они изучили большинство основных витаминов. У них был доступ к сложным инструментам, таким как измерители кислотности и электронные микроскопы, аппараты рентгена и радиоскопы, применявшиеся для изучения причин болезни. Царил большой оптимизм в отношении того, что в обозримом будущем ученые найдут окончательные ответы в вопросах ДНК, протеинов и других молекул жизни.

Как только опасная бактериальная инфекция проникала в тело, ее не могла остановить никакая наука. Она либо прогрессировала и убивала пациента, либо тело само ее побеждало.

А бактерии вызывали убийственные эпидемии, которые проносились сквозь города и страны: пневмонии, холеры, дифтерии, туберкулеза, менингита и сотни других. Подавляющее большинство бактерий в природе либо безвредны для человека, либо жизненно важны для его здоровья (вы бы умерли без полезных бактерий в кишечнике). Но некоторые из них опасны. И их было не остановить.

Среди самых страшных бактериальных инфекций были вызванные несколькими штаммами стрептококков. Эти выносливые бактерии встречаются повсюду: в грязи, в пыли, в носу человека, на коже, в горле. Бо́льшая их часть безвредна. Но некоторые из них являются убийцами. Стрептококки могут вызывать более десятка различных заболеваний – от раздражающей сыпи до стрептококковой ангины и скарлатины. Одно из самых опасных – стрептококковый сепсис. До 1930-х годов любое попадание стрептококка в кровь могло привести к катастрофе – даже такая мелочь, как порез грязной бритвой. Если бактерия повлекла за собой сепсис (заражение крови), все деньги мира и власть не могли вас спасти.

В 1924 году после игры в теннис в Белом доме у юного сына президента Калвина Кулиджа вскочил волдырь на пальце ноги. Тот намазал его йодом и забыл об этом. Но стало еще хуже. Когда вызвали врача из Белого дома, было уже слишком поздно. Волдырь был заражен нехорошим видом стрептококка, и бактерии попали в кровь мальчика. Он боролся с инфекцией в течение недели. Но, несмотря на все, что делали лучшие медики страны, он умер.

Стрептококк был кошмаром каждого врача.

Сейчас мы воспринимаем антибиотики как должное. Если у ребенка ушная инфекция, мы даем ему антибиотик. Если бабушка или дедушка заболевают пневмонией, им дают антибиотик. Если кашель продолжается слишком долго, мы просим выписать нам антибиотик. Эти препараты спасли бесчисленные миллионы жизней – так много, что по подсчетам экспертов только благодаря антибиотикам средняя продолжительность жизни человека увеличилась на 10 лет.

Все началось в Германии с клетки с розовыми мышами. Клетка находилась в подсобном помещении одной из немецких лабораторий компании Bayer. Шел 1929 год.

Компания Bayer, разбогатевшая благодаря целому ряду изобретенных лекарств, – от аспирина и новых снотворных и сердечных препаратов до героина, – взялась за решение проблемы бактериальных инфекций. Путь, по которому пошла компания, начался со знакомых ей химических веществ: красителей для тканей. Компания Bayer начинала как производитель красителей. Теперь они искали красители, которые могли бы помочь в лечении болезней.

Подход «красители как лекарства», пионером которого стал лауреат Нобелевской премии химик Пауль Эрлих, заслуживал большого внимания. Эрлих знал, что некоторые красители могут окрашивать определенные ткани животных, не затрагивая другие. Метиленовый синий, например, имеет особую связь с нервами. Окрасьте тонкий срез мышцы метиленовым синим, поместите получившийся препарат под микроскоп, и вы сможете увидеть нервы в виде сети тонких голубых волокон. Краситель окрашивает нервные клетки, а не мышцы. Почему так происходит?

Эрлих был мэтром красителей, он открывал новые, проверял, с какими тканями какие из них склонны связываться, пытался понять причины этих связей. Он знал, что некоторые красители также прилипают к бактериям, предпочитая их человеческим клеткам, что привело его к блестящей идее. Почему бы не использовать эти специфические для бактерий красители в качестве оружия? Что, если прикрепить к красителям яд, превратить их в управляемые ракеты, которые будут прикрепляться к бактериям и убивать их, не причиняя никакого вреда окружающим человеческим тканям? Можно ли таким образом вылечить бактериальную инфекцию внутри организма?

Он назвал свою задумку Zauberkugeln – волшебные шары. Сегодня мы используем другой термин. Представьте, что полицейский детектив преследует убийцу в переполненном фойе театра. Полицейский вытаскивает пистолет и, не прицеливаясь, стреляет в середину толпы. Не переживайте: его оружие заряжено волшебными пулями, которые со свистом проносятся мимо невинных и находят дорогу к единственной цели – к убийце, поражая виновника без вреда для остальных в комнате.

Эрлих потратил год на реализацию своей медицинской задумки. После создания и тестирования сотен химикатов, претерпевая поражение за поражением, в 1909 году он пришел к лекарству на основе красителей, и оно, казалось, работало – по крайней мере, против одного типа бактерий. Он назвал его сальварсаном. Это была грубая штука: похожая на краситель основа соединялась с ядовитым мышьяком; она вызывала ужасающие побочные эффекты. Но срабатывала против сифилиса – убийцы, еще более ужасного, чем лекарство Эрлиха. До сальварсана не существовало средства против этой планомерно набиравшей обороты болезни. Наконец появилось современное, высокотехнологичное лекарство, вышедшее из научной лаборатории.

Сальварсан Эрлиха был не слишком хорошей волшебной пулей – слишком токсичный для обычных тканей и срабатывающий только против одного заболевания, – но он доказал, что ученый может разработать новое химическое вещество, предназначенное для остановки бактериальной инфекции, и что оно может работать. Это было великолепно.

И никуда не привело. Несмотря на то что Эрлих с головой погрузился в поиск других волшебных пуль, он их больше не нашел. Как и все остальные исследователи в 1910-х и 1920-х годах. Возможно, сальварсан оказался счастливой случайностью. Большинство ученых оставили поиски.

Компания Bayer была одной из немногих, кто придерживался этого направления исследований. В 1920-х годах она с головой ушла в поиски очередного антибактериального препарата. Для этого компания инвестировала и создала нечто новое: крупномасштабный интегрированный процесс, посвященный созданию, тестированию и маркетингу новых синтетических лекарств. Вместо того чтобы полагаться на удачные и неудачные озарения отдельных гениев, таких как Эрлих, лаборатории Bayer привлекли в эту сферу команды технических специалистов, современную корпоративную организацию и большие деньги, превратив разработку лекарств в заводскую операцию – конвейерное производство открытий. Они сделали для лекарств то, что Генри Форд сделал для автомобилей в Америке.

У Bayer уже были команды химиков, которые искали новые красители. Эти эксперты по работе с молекулами постоянно придумывали новые вещества, большинство из которых были вариациями синтетических красителей, полученных из каменноугольной смолы. Каждый месяц специалисты Bayer выпускали сотни новых химикатов. И почти ни один из них не был проверен на применимость в медицине. Никто не знал, как они могут подействовать. Возможно, в ходе исследований красителей химики уже создали новое мощное лекарство и оно просто пылилось в кладовке. А может быть, они сидели на золотой жиле.

Поэтому компания Bayer решила проверить все химикаты на предмет использования в качестве медикаментов. Ну, возможно, не все, но под руководством медицинского специалиста они могли, по крайней мере, протестировать бо́льшую их часть, а затем следовать наиболее перспективным направлениям. Обязательно обнаружится что-то новое, что-то интересное. Даже если был только намек на что-то положительное, этот намек мог быть исследован химиками, создающими новые вариации, играющими с молекулой, тестирующими ее, получая большую целительную силу. В конце концов, Bayer могли получить еще один аспирин или даже лучше – одну из волшебных пуль Эрлиха, способную побороть бактериальные инфекции.

У компании было много химиков, менеджеров и достаточно пространства на фабрике. Чего не хватало, так это врачей. Поэтому они наняли молодого тихого доктора, который был готов к трудностям. Его звали Герхард Домагк. И оказалось, что это лучший выбор.

Совершеннолетие Домагка выпало на период, когда он служил в немецком полевом госпитале в Первую мировую войну, распределяя, раздевая и обмывая раненых на дребезжащих тележках, время от времени ассистируя на операциях. Люди, которым он помогал, были исполосованы новыми разрывными пулями и ранены пулеметным огнем, многие лежали в грязи окопов, пока их не спасли, поэтому их раны были глубокими, рваными и грязными.

Оказывая помощь этим искалеченным телам, он увидел то, что изменило его жизнь.

Раны становились красными и появлялись выделения – первые признаки инфекции, которая превращала тщательно зашитые ткани в гноящиеся, чернеющие, зловонные язвы. Подобные послеоперационные раневые инфекции убивали бесчисленное количество солдат во время Первой мировой войны. Инфекции вызывались бактериями, это было известно, но всех их не могли удалить ни чистка, ни дезинфекция. Часто заражение начиналось как стрептококковая инфекция, затем она переходила в анаэробную инфекцию, когда бактерии проникали в кровь, выделяя яды и разъедая тело по мере своего продвижения. Врачи пытались опередить инфекцию, раз за разом ампутируя конечности, пытаясь вырезать зараженные участки прежде, чем бактерии продвинутся дальше. Но слишком часто проигрывали. Солдаты умирали сотнями тысяч – по некоторым подсчетам, во время Первой мировой войны от раневых инфекций погибло больше людей, чем от пуль.

«Я поклялся перед Богом и самим собой противостоять этому разрушительному безумию», – писал позже Домагк. Поиск способа борьбы с раневыми инфекциями стал целью его жизни. Он поступил в медицинскую школу и провел несколько лет в университетской лаборатории в качестве медицинского исследователя, где показал себя серьезным и дотошным человеком и выдвинул многообещающие идеи по борьбе с бактериальными инфекциями. Но Домагку было отказано в продвижении по службе. У него была молодая семья, и он не видел способа заработать достаточно денег, чтобы ее содержать. Затем компания Bayer обратилась к нему с таким заманчивым предложением, что он не смог от него отказаться. Ему предложили возглавить хорошо финансируемый проект по поиску новых лекарств. Ему полагались большая зарплата, новая лаборатория и гораздо бо́льшая ответственность. Среди его целей должны были быть те виды бактерий, с которыми он боролся во время войны. В 1927 году Домагк начал работать на заводе Bayer в Эльберфельде.

Помещение, в котором работал Домагк, состоявшее из самых современных лабораторий, помещений для животных и офисов, занимало треть совершенно нового здания. Сюда стекался поток невиданных ранее химикатов, производимых химиками Bayer. Работа Домагка заключалась в том, чтобы выяснить, не найдут ли применения в медицине какие-либо из них. Поэтому он придумал способ отбора веществ в промышленных масштабах, проверяя десятки в месяц, сотни в год. Он сфокусировался на борьбе с бактериальными инфекциями, отчасти чтобы воздать дань уважения своим братьям по оружию, отчасти потому, что это сулило прибыль. Лекарство от самых жестоких болезней должно было принести огромное вознаграждение, а не было ничего более жестокого, чем бактериальные инфекции. Средства от туберкулеза и пневмонии – самых смертоносных заболеваний тех дней – должны были приносить невероятную прибыль.

Все, что оставалось сделать, – это найти их. Каждый новый химикат Домагк тестировал двумя способами. Первый – смешивая его в пробирке с бактерией, вызывающей болезнь, и наблюдая, убьет ли оно ее. Это был наименее важный из двух тестов: множество химикатов, от хлорной извести до чистого спирта, могли уничтожить бактерии в пробирке. Но это не значило, что из них можно сделать хорошие лекарства. Вторая, более важная проверка проводилась на животных. Обычно это были мыши (дешевые, маленькие, легко разводимые в неволе), а для наиболее перспективных кандидатов – кролики. Для испытаний мышей разделяли на группы по шесть, каждую группу помещали в отдельную клетку, каждой мыши вводили достаточное количество болезнетворных бактерий, чтобы она погибла в течение нескольких дней – от туберкулеза, или пневмонии, или особо опасного штамма стрептококка, и так далее. Затем им давали исследуемое химическое вещество в различных пропорциях (или инертное вещество для контроля), помечали цветными чернилами в зависимости от болезни, химического вещества и дозы, а затем наблюдали за ними. В течение многих лет все мыши в этих клетках умирали. Лаборатория Домагка проверила тысячи промышленных химикатов. И стопки лабораторных тетрадей фиксировали неутешительные результаты тестов. Десятки тысяч мышей были заражены и убиты. И ни одного интересного лекарства не появилось.

Тестовая система Домагка работала безукоризненно; он создал безупречную машину для открытия новых лекарств. Но где же результаты?

Шла молва: поиск химических лекарств – это потеря времени. Живые существа слишком сложны, их метаболизм слишком необычен для химической индустрии. Это дорогая и дикая погоня за невозможным.

Однако начальство Домагка продолжало верить в него. Ему было нужно хотя бы одно запатентованное лекарство, хотя бы один прорыв, чтобы отбить инвестиции. Денежные средства продолжали вливаться в процесс, пока все терпеливо ждали лекарство-блокбастер.

Наконец летом 1931 года показалось, что его нашли. Главный химик Домагка, нервный, невероятно талантливый молодой исследователь по имени Джозеф Кларер, работал над семейством молекул, которые назывались азокрасители и часто использовались для окрашивания тканей в яркий красно-оранжевый. Было похоже, что некоторые из них обладали слабой способностью убивать бактерии – возбудители болезней у мышей. Напав на этот след, Кларер провел несколько месяцев в попытках спровоцировать более сильный эффект, возясь с ядром азокрасителей, пытаясь найти более мощные вариации. Примерно через 100 попыток он создал модификацию, которая чрезвычайно увеличила силу молекулы, убивающую бактерии. Вдохновленный этим, он продолжал, подкрепляя успех еще лучшими вариациями, которые в некоторых случаях могли окончательно вылечить стрептококковую инфекцию у мышей.

Домагк ликовал. Его начальство ликовало.

Но потом все пошло наперекосяк. По какой-то причине, и никто не знал почему, вариации азокрасителей Кларера перестали работать. Вместо того чтобы становиться более мощными, каждая новая молекула, придуманная Кларером, казалась менее эффективной, чем предыдущая. К началу 1932 года след теряется. Химик испробовал все известные ему приемы, присоединяя различные атомы в разных местах, пытаясь вернуть силу. Ничего не помогало.

Этого не должно было произойти. Система Домагка была создана для того, чтобы исключить случайные повороты событий. Она должна была сделать процесс более научным, менее рискованным. Кларер увидел проблеск успеха, который вдруг исчез. Что же произошло?

Прошли месяцы, пока Кларер искал ответ. Он создал десятки новых азокрасителей. Все они были неудачными. Затем осенью 1932 года, когда над ним уже нависло увольнение, он попробовал еще один вариант. На этот раз он присоединил к ядру азокрасителя обычную серосодержащую боковую цепь. Боковая цепочка не представляла собой ничего особенного – промышленный химикат, который десятилетиями использовался в красильном производстве для того, чтобы краски лучше закреплялись на шерсти. Он стоял на полках каждой красильной компании в Германии. Он назывался сульфаниламид. Но все называли его просто «сульфа».

Прорыв произошел, когда Домагк был в отпуске. Он был рад уехать из города осенью 1932 года, подальше и от месяцев неудач в лаборатории, и от национальных новостей, которые были посвящены праворадикальной группировке, готовой прийти к власти. Ее возглавлял бывший солдат и гипнотизирующий людей оратор по имени Адольф Гитлер, чье вступление в должность состоялось лишь несколькими неделями позже момента, когда Домагк взял отпуск.

Пока его не было, лаборатория работала как обычно, проверяя химикаты на сопротивление бактериям. Одним из тестируемых химических веществ был азокраситель Кларера, содержащий сульфаниламид. Женщины, проводившие тесты на мышах – ассистенты Домагка по испытаниям на животных почти все были женщинами, – занимались своим делом как обычно.

Когда Домагк вернулся из отпуска, его ассистенты с гордостью представили ему большую таблицу с результатами. «Вы станете знаменитым», – сказал ему один из них.

Домагк не был так уверен. Результаты были слишком хорошими. Это могла быть какая-то ошибка. Он немедленно перепроверил новую молекулу Кларера, затем еще раз. И еще раз. Цифры, которые они получали, были такими, каких Домагк никогда не видел. Они были такими, каких никто никогда не видел.

Химическое вещество, связанное с сульфой, полностью защищало мышей от стрептококковой инфекции. Оно работало при инъекциях. Оно действовало при приеме через рот. Оно действовало при любой дозировке и, как оказалось, без каких-либо серьезных побочных эффектов (самое худшее, что произошло, – это то, что лекарство красного цвета на короткое время окрасило кожу мышей в розовый цвет). Препарат хорошо действовал не на все виды бактерий, но со стрептококком он срабатывал безоговорочно. Когда команда исследователей увидела клетки со здоровыми мышами, «мы стояли пораженные, – вспоминал Домагк, – как будто нас ударило током».

Начальство Домагка в компании Bayer было в восторге. После пяти лет неудач их авантюра наконец-то окупилась. Боковая цепочка сульфаниламида, которую добавил Кларер, выглядела как ключ, способный высвободить убивающую бактерии силу азокрасителей.

Это стало началом для Кларера. Теперь он сфокусировался на вариациях, содержащих сульфиды, перемещая частички там и сям, прицеливаясь к наиболее сильным версиям. К концу ноября у него был лучший препарат – темно-красный азокраситель, который компания назвала «Стрептозон».

Bayer быстро оформили патент на новый чудодейственный препарат и передали образцы нескольким местным врачам для испытаний на людях. Врачи были поражены способностью лекарства быстро лечить пациентов, казавшихся безнадежными. Некоторые из них выступили с докладами в местных медицинских обществах. Врачи передавали новость коллегам. До Франции и Англии дошли слухи, что, по словам одного исследователя, «в стране Рейна что-то назревает». А затем загадочным образом компания Bayer замолчала о своем новом препарате. Не было никакого грандиозного объявления. Не было научных статей. Никаких новостей. И никаких продаж.

Прошло два года, прежде чем Домагк опубликовал свою первую научную работу об открытии, и только после этого компания Bayer начала продвигать продажи Стрептозона под новым торговым названием Пронтозил.

Почему такое долгое ожидание? Это сложная история, но в центре ее была одна проблема: вскоре после того как они получили первые образцы нового темно-красного препарата, о котором так много говорили, исследователи во Франции обнаружили, что сила препарата Bayer исходит не от красного азокрасителя, как думали немцы, а от маленькой побочной цепочки, которую добавил Кларер. После приема препарата организм пациента расщеплял его на две части. Красящая часть ничего не делала, но придавала коже розовый цвет. Сульфа, белый порошок, который впервые был получен десятилетиями ранее, делал всю работу. Как сказал один научный остроумец того времени, «сложный красный автомобиль немца имел простой белый двигатель».

Ящики с этим чудодейственным лекарством годами стояли на складах. Учитывая это, кто бы стал платить намного больше за тщательно запатентованный Bayer вариант с красным красителем? Похоже, что компания молчала эти два года, потому что не могла понять, как сделать на этом деньги. В течение этих долгих месяцев сульфиды могли спасти тысячи жизней. Но похоже, что компании по производству лекарств, как и сами лекарства, не являются добром или злом. Они и то, и другое.

Именно тогда – после того как Домагк опубликовал первый научный отчет о силе Пронтозила, но до того как тот стал широко доступен, – судьба дала толчок развитию красного красителя немцев. И судьба, как это часто бывает, пришла в замаскированном виде – в данном случае в виде богатой пары, переодетой в немецких крестьян.

Они были сладкой парочкой Америки. Он – Франклин Делано Рузвельт-младший, высокий, подтянутый студент Гарварда и старший сын президента США. Она – Этель дю Пон, одна из самых богатых и привлекательных молодых светских львиц своего времени, наследница части огромного состояния семьи дю Пон, нажитого на производстве пороха и химикатов. Газеты Америки не могли оставить пару в покое; их преследовали вспышки камер, куда бы они ни пошли, за ними тянулся шлейф заметок на светских страницах о каждом спортивном мероприятии или спектакле, которые они посещали, о каждой элегантной вечеринке, на которой они танцевали.

Вот, например, праздник в ноябре 1936 года в лыжном клубе «Хок Попо» при охотничьем клубе «Агавама». В тот вечер в клубе Род-Айленда создавалось такое ощущение, что Великой депрессии не существовало. Зал был заполнен плутократами и политиками, знаменитостями и членами местных властных структур, одетыми в самые нелепые наряды. Это была костюмированная вечеринка. Франклин-младший предстал в образе германского крестьянина в ледерхозе, куртке-болеро и тирольской шляпе с пером. Этель оделась ему под стать в юбку дирндль, соломенную шляпу и блузку, расшитую эдельвейсами. Это был странный выбор, учитывая растущее беспокойство администрации Рузвельта по поводу Гитлера и его нацистской партии. Но, как выяснилось, это было не так важно. Важным оказалось то, что у Франклина-младшего болело горло и был небольшой кашель, не слишком сильный, чтобы рано уходить с вечеринки – выпивали до предрассветного часа, – но достаточный, чтобы пожалеть об этом на следующий день. Горло болело все сильнее. Спустя несколько дней жар свалил молодого человека в постель. Накануне Дня благодарения он поступил в Массачусетскую больницу общего профиля в Бостоне с острой инфекцией носовых пазух.

Не слишком большая проблема, как думали врачи. Постельный режим и что-то, сбивающее температуру – и все будет хорошо.

В 1936 году искусство медицины было на пути к тому, чтобы стать наукой.

На смену врачам в халатах, которые делали операции голыми руками, пришли лаборанты, которые выполняли свою работу в сверкающих современных больницах. Это был век науки, гигиены и медицины, которая действительно работала.

Вот только Рузвельту-младшему почти ничто не могло помочь.

Вместо того чтобы, как ожидалось, пройти, инфекция Рузвельта-младшего усугубилась, и он остался в больнице. Его мать, Элеонора Рузвельт, была настолько встревожена, что настояла на новом враче, который занялся бы его лечением. Она выбрала лучшего отоларинголога, который сразу же забеспокоился, что сын президента находится в гораздо более опасном состоянии, чем все думали. Под правой щекой молодого человека образовалось неяркое пятно, похожее на зачатки абсцесса – очага инфекции. Взяв пробу бактерий, вызвавших воспаление, он обнаружил один из самых опасных штаммов стрептококка, который мог выделять яды, а также вызывать смертельное осложнение – сепсис. Если бы микробы из разорвавшегося гнойника попали в кровь, сын президента, скорее всего, умер бы.

Доктор решился на авантюру. Он уже читал в немецких медицинских журналах доклады о новом экспериментальном лекарстве Bayer, – том самом, красного цвета, – которое, как было показано, особенно хорошо помогает в борьбе со стрептококковыми инфекциями. Результаты, полученные в Германии, были близки к чудесным; он знал, что этот препарат проходил испытания в госпитале Джонса Хопкинса и обрел там своих приверженцев. Не позволит ли миссис Рузвельт испробовать препарат на ее сыне?

Делать из старшего сына президента подопытного кролика было не слишком привлекательным вариантом. Но после изучения вопроса в течение одного-двух дней, когда состояние Рузвельта-младшего ухудшилось, первая леди дала свое согласие.

В середине декабря, на третью неделю пребывания Рузвельта-младшего в больнице, у него поднялась температура и обострилась инфекция. Врач сделал ему первую инъекцию нового немецкого лекарства – темно-красной жидкости под названием Пронтозил, которая была доставлена в США в тщательно упакованных стеклянных флаконах. Получив препарат, врач не был уверен, какое его количество давать пациенту. Препарат был слишком новым, слишком мало использовался, чтобы знать правильные дозировки. Поэтому он дал Рузвельту-младшему, как ему казалось, внушительную дозу, наблюдал за эффектом, а затем каждый час будил молодого человека, чтобы дать еще. Этель дю Пон была у постели больного. Элеонора Рузвельт сидела на стуле возле его комнаты и отвечала на вопросы, пока тянулись часы. Долгая ночь прошла без особых изменений. Затем на следующий день температура Рузвельта-младшего начала спадать. Казалось, что опухоль вокруг абсцесса уменьшается. Пациент спал крепче, и во время бодрствования у него было больше энергии. Позднее в тот же день лихорадка полностью спала. Врачи, наблюдавшие за пациентом, были поражены. Они никогда не видели случая стрептококковой инфекции с такой неожиданной развязкой.

Через несколько дней после Рождества Рузвельта-младшего выписали. Стрептококковая инфекция исчезла. Позже он женится на Этель дю Пон (первый из пяти браков), будет награжден за службу во Второй мировой войне и три срока проработает в Конгрессе. Но среди всех этих достижений, возможно, самым важным было то, что он стал первым американцем, продемонстрировавшим силу первых в мире антибиотиков.

И как только фармацевтические компании поняли, что на активный компонент Пронтозила, «маленький белый двигатель» сульфа, патент не действует, все они начали производить сульфосодержащие лекарства. Чистая сульфа сама по себе работала; маленькие белые таблетки были дешевыми и эффективно помогали против любого заболевания, вызванного стрептококком. Но, проведя дополнительные исследования, химики обнаружили, что, присоединяя боковую цепь сульфы к различным молекулам, они могут создавать версии, действующие против различных бактерий. Пронтозил мог остановить стрептококковый сепсис, скарлатину, газовую гангрену, рожистое воспаление, воспаление рыхлой клетчатки (флегмона) и родильную горячку. Новые формулы распространили эффективность сульфы на другие серьезные заболевания, такие как пневмония, менингит и гонорея. И эти новые версии можно было запатентовать. «Самое сенсационно новое лекарство за многие годы», – трубила газета New York Times. «Современное чудо», – гласил журнал Collier’s.

Врачи с энтузиазмом начали использовать его во всех случаях. В одной больнице шутили, что, когда пациента госпитализируют, ему сразу же дают сульфу, и если через неделю ему не становится лучше, его могут подвергнуть медосмотру. Ее можно было приобрести без рецепта, поэтому медсестры обходили пациентов с горстью таблеток в кармане, раздавая их как аспирин. Она почти ничего не стоила, не имела побочных эффектов и, казалось, помогала практически от всего, что беспокоило людей. К осени 1937 года американские фармацевтические фирмы производили более 10 тонн сульфы в неделю.

Чистая сульфа прямо из банки была все еще удивительно нетоксичной, и было лишь небольшое количество серьезных проблем, связанных с редкими аллергическими реакциями. Но Американская медицинская ассоциация, с беспокойством наблюдая за стремительным распространением сульфидов, предупредила, что один или другой вариант все возрастающего числа новых сульфаниламидов может оказаться токсичным и что все-таки для большинства из них проводилось слишком мало тестов.

И это оказалось правдой.

Это была ситуация, на разгадку которой у местных органов здравоохранения ушло несколько недель. Общей нитью в этой болезни было новое лекарство под названием «Эликсир сульфаниламида» – сладкая жидкая форма препарата, производимая компанией Massengill, занимавшейся патентной медициной. Идея компании заключалась в том, чтобы превратить сульфу в нечто, что понравится детям, женщинам и темнокожему населению – людям, которые, как считалось, предпочитают сладкие жидкости горьким таблеткам. Теперь оказалось, что Эликсир может убивать людей.

Врачи в Тальсе связались с Американской медицинской ассоциацией, и информация была передана в новую и очень маленькую федеральную службу под названием Управление по контролю за продуктами и лекарствами (FDA), которая направила в Тальсу одного из своих немногочисленных агентов для расследования. Он обнаружил, что назревает большая катастрофа: в местных больницах наблюдалось все больше и больше случаев заболевания. Вскоре у него возникло серьезное подозрение, что виной всему – Эликсир, и встал насущный вопрос: «Где он еще продавался?»

Оказалось, что препарат появился на рынке уже месяц назад и разошелся по всей стране. Massengill уверяли всех, что их лекарство не может быть причиной сложившейся ситуации. Но Американская медицинская ассоциация (АМА) провела анализы и выяснила, что для растворения сульфы компания использовала ядовитую жидкость – диэтиленгликоль, обычный ингредиент антифриза.

Пока АМА и FDA делали свою работу, количество смертей продолжало расти. Примерно 908 литров Эликсира уже были отправлены с фабрик к посредникам и дальше в местные аптеки, врачам и пациентам, в большинстве своем в обедневших южных районах, где плохо вели учет, потому следы лекарства было сложно отыскать. Врачи боялись потерять лицензию, признавшись, что выписывали это средство. Фармацевты не хотели признаваться в том, что продают яд. Покупатели, как и те, кто приобретал его для лечения гонореи, иногда называли при покупке вымышленные имена. Компания Massengill по-прежнему утверждала, что ее вины в этом нет. К середине октября число погибших составило 13 человек.

Типичный случай произошел с аптекарем в Джорджии, который купил галлон Эликсира, а затем раздал его пациентам в меньших бутылках. Он сообщил FDA, что продал только шесть унций. Но когда они измерили оставшуюся жидкость, то обнаружили, что ее должно было быть в два раза больше. Они встретились с фармацевтом, и он признался, что продал еще две унции. Оба покупателя были мертвы.

Эта история попала в газеты, и тревога начала распространяться. К тому моменту, когда в конце ноября Министерство сельского хозяйства (которое в то время курировало FDA) представило отчет Конгрессу, было подтверждено 73 смерти от яда, плюс еще одна гибель: главного химика компании Massengill, который, осознав, что натворил, застрелился.

Это было крупнейшее массовое отравление в истории Америки. Национальный скандал. И он принес хорошие плоды: принятие в 1938 году Федерального закона о продуктах питания, лекарствах и косметике, первого в истории США закона, который требовал, чтобы новые лекарства были проверены на безопасность, прежде чем появятся на рынке, и чтобы все активные ингредиенты были указаны на этикетках. В соответствии с новым законом было создано современное Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Многократно измененный и расширенный, этот закон по-прежнему является основой сегодняшнего фармацевтического законодательства.

Любой, кто когда-либо смотрел фильмы о Второй мировой войне, наверняка замечал тот напряженный момент, когда медик судорожно рассыпает беловатый порошок над раной солдата. Этим порошком были сульфаниламиды. В течение войны использовались горы этого лекарства – для того чтобы предупредить ужасные инфекции, с которыми прежде столкнулся Герхард Домагк. В 1943 году американские компании произвели более 4500 тонн сульфы, чего хватило бы для лечения более 100 миллионов пациентов; немцы, которым отчасти помогли продолжающиеся исследования Домагка, произвели еще тысячи тонн. И это сработало.

В 1939 году Домагк был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине. К сожалению, он не смог ее принять. Гитлер, возмущенный решением Нобелевского комитета в 1935 году присудить премию мира антинацистскому активисту, издал указ о том, что отныне ни один немец не должен принимать эту премию. Домагк, законопослушный гражданин, не стал официально принимать свою, но совершил ошибку, написав письмо с благодарностью шведскому комитету за оказанную честь. Через некоторое время явилось гестапо, обыскало его дом, арестовало его и бросило в тюрьму. Позже он пытался отнестись к этому с юмором, рассказывая анекдот о своем пребывании за решеткой. «Один человек пришел убирать мою камеру и спросил меня, что я там делаю, – рассказывал Домагк. – Когда я сказал ему, что сижу в тюрьме, потому что получил Нобелевскую премию, он постучал себя по голове и сказал: «Он сумасшедший».

Через неделю правительство посчитало, что добилось своего, и освободило Домагка. Но он был уже другим человеком. «Легче уничтожить тысячи человеческих жизней, чем спасти одну», – писал он в своем дневнике. Ему разрешили продолжить исследования, но только после того, как он подписал резкое письмо в Нобелевский комитет с отказом от премии. Он начал страдать от тревоги и проблем с сердцем.

Он продолжил работать с сульфаниламидами, разрабатывая новые вариации, расширяя сферу их использования для лечения новых заболеваний.

Примерно в то время, когда Домагк только-только был привлечен к поиску новых лекарств в компании Bayer, один шотландец, работавший в лондонской лаборатории, заметил кое-что странное. В 1928 году Александр Флеминг выращивал бактерии на пластинах с питательной средой и был недоволен тем, что в его образцы попала бродячая плесень. Но в этой плесени было что-то странное. Где бы она ни росла, ее окружала чистая, свободная от микробов область, своего рода запретная зона для бактерий. Казалось, что плесень выделяет что-то, что каким-то образом останавливает бактерии. Флеминг попытался очистить активное вещество, проводя опыты на так называемом «бульоне из плесени», который нам теперь известен как пенициллин. Но активное вещество оказалось так трудно выделить и сохранить свежим, что в итоге он забросил этот проект. Вместо этого он, как и многие другие ученые того времени, обратил свое внимание на сульфу.

Успех сульфы заставил других исследователей вернуться к поиску новых волшебных лекарств, включая пенициллин Флеминга. Во время войны воодушевленные необходимостью найти что-то, что действовало бы на еще большее количество видов бактерий, чем сульфа, ученые придумали, как очищать, производить и хранить пенициллин в больших количествах. Как только он стал широко доступен в последние дни войны, новое лекарство быстро вытеснило сульфу: пенициллин был эффективнее против большего числа видов бактерий и лучше справлялся с такими заболеваниями, как сифилис и сибирская язва, которые сульфаниламид не мог побороть. Вскоре в плесени и грибках были обнаружены другие химические вещества, борющиеся с бактериями: стрептомицин, неомицин, тетрациклин и ряд других.

«Начинающий свою практику после получения квалификации в 1930-е годы доктор обладал приблизительно десятком зарекомендовавших себя средств для лечения разнообразных болезней, с которыми он должен был сталкиваться ежедневно, – писал историк медицины Джеймс Ле Фаню. – Тридцатью годами позже, когда тот же самый доктор приближался к пенсии, этот десяток превратился в число, превышающее две тысячи».

Эти 30 лет, с середины 1930-х до середины 1960-х, были названы, как говорят историки лекарств, «золотым веком» развития фармацевтики. Тогда переживали расцвет многие сегодняшние гиганты по производству лекарств: они нанимали батальоны химиков, токсикологов, фармакологов, возводили невероятные прорывные лаборатории и нанимали целые офисы маркетологов и специалистов по патентам. Из этих быстрорастущих корпораций шел, казалось, нескончаемый поток чудодействующих средств: антибиотиков, нейролептиков, антигистаминных, антикоагулянтов, лекарств от эпилепсии, против рака, гормонов, мочегонных, успокоительных, болеутоляющих – возможности казались безграничными.

Благодаря антибиотикам и вакцинам ученые-медики победили многие инфекционные заболевания, мучившие человечество с начала времен, и продолжали работать над остальными. Благодаря антипсихотикам и новым исследованиям нейромедиаторов они открыли совершенно новые области изучения и подходы к проблеме психического здоровья. Теперь они готовились к походу на последних великих убийц – болезни сердца и рак.

Но именно тогда, на пике своего успеха, производители лекарств начали беспокоиться.

Эти удачи – историки лекарств любят использовать слово «озарения» – привели к миллиардам долларов дохода, и, следуя за ними, фармацевтические компании создали сотни подобных препаратов, увеличивая прибыль. Затем компании вложили бо́льшую часть этой прибыли в новые исследования и разработки, полагая, что более целенаправленные, более информированные штудии могут привести к следующим великим открытиям. Счастливые случаи прошлого уступят место более рациональному, более прицельному типу исследований, основанному не на игре с химическими веществами и надежде, что в результате получится что-то хорошее, а на значительно расширившемся понимании организма и того, какие нарушения происходят при заболеваниях. Выяснить, что пошло не так в организме, определить процессы, вовлеченные в это на молекулярном уровне, а затем разработать лекарства для борьбы с ними. Именно такой подход должен был открыть следующий золотой век, который, как казалось в 1960-е годы, был уже на горизонте.

И все же были намеки на то, что все может сложиться не так, как хотелось бы. Возьмем, к примеру, антибиотики. Все чудеса, творимые антибиотиками, казалось, достигли своего рода естественного предела. Бактерии, против которых действовали антибиотики, были относительно простыми существами. У них было так много уязвимых мест: клеточная стенка (где работал пенициллин), их система переработки пищи (где работали сульфаниламиды) и так далее. Чтобы сделать больше антибиотиков, нужно было найти больше точек для атаки. А их число небесконечно. Даже если удается обнаружить еще одну, бактерии обладают поразительной способностью находить способы борьбы с антибиотиками, что приводит к резистентности. Будет ли конец антибиотикам?

Оказалось, что да. За 30 лет с момента появления сульфы до конца 1960-х годов на рынке появилось 12 новых классов антибиотиков, причем каждый класс содержал несколько фирменных вариантов. За 50 лет с тех пор появилось только два новых класса. И очень мало денег вкладывается в разработку новых антибиотиков. Это кажется трагичным в свете растущей проблемы устойчивости к антибиотикам, и так оно и есть, но на это находятся веские причины.

Отчасти это связано с тем, что все лежащие на поверхности варианты уже собраны – все легкие мишени определены и отработаны. Частично причина финансовая.

Прием подходящего антибиотика устраняет основное бактериальное заболевание за несколько недель, после чего пациенту больше не нужны лекарства. Это означает отсутствие продаж. А отсутствие продаж означает, что у фармацевтических компаний мало стимулов для поиска новых антибиотиков.

Та же концепция ограниченного числа мишеней применима и к человеческому организму. Конечно, мы гораздо сложнее бактерий, иногда даже очень сложны (как в случае с мозгом и иммунной системой). Но эта сложность небесконечна. Чем больше ученые узнавали о молекулярной работе организма, тем больше они понимали, что и здесь количество мишеней для лекарств имеет свои пределы. Возможно, до достижения этих пределов еще далеко, но тем не менее они есть. А когда все мишени для серьезных заболеваний уже определены и разработаны препараты для их лечения, зачем кому-то нужны новые лекарства?

В то же время быстрорастущие издержки разработки новых лекарств означали, что эти чудовищных размеров компании нуждались в препаратах, которые будут продаваться широко и даже шире, чем все остальное. Так постепенно началось движение в сторону лекарств – таких как, например, транквилизаторы, – которые не столько спасали жизни, сколько делали их более комфортными. Следующая значительная эпоха, самая богатая в истории фармакологии, сфокусируется, скорее, на качестве жизни, чем на ее спасении.

Существуют тысячи таблеток, но только одну из них называют «эта таблетка», та самая. В некотором смысле это весьма оригинальное лекарство: по сути, оно не облегчает симптомы, как болеутоляющие, и не спасает жизни, как антибиотики. В его основе лежит социальный активизм, каким он был в медицинских исследованиях, и его эффект по большей части культурный. Эта таблетка привела к революции в сексуальных нравах мира, открыла огромный спектр возможностей для женщин и больше, чем почти все остальные лекарства, изменила наш мир.

До этой таблетки радости секса были почти неизбежно связаны с зачатием. Создание жизни для многих оставалось в компетенции Бога, хотя в восприятии большого количества людей эта область относилась уже к медицине. Это не останавливало попыток порвать логическую связь между сексом и рождением детей на протяжении всей истории человечества. В Древнем Китае женщины принимали раствор из свинца и ртути для предотвращения беременности. В классической Древней Греции зернышки граната использовались как противозачаточное (из-за богини Персефоны, съевшей зерна граната, будучи в заточении в Подземном царстве, что обязало ее возвращаться туда на шесть месяцев каждый год – это приводило к наступлению неплодородного зимнего периода). В Европе в Средние века женщины носили на бедрах яички ласки, венки из трав, амулеты из кошачьих костей, использовали напитки и мази с менструальной кровью, трижды обходили место, на которое помочилась беременная волчица – все это ради того, что предотвратить беременность. Дело было не только в том, что беременность и рождение ребенка были главными причинами травм и смертей молодых женщин, и не в том, что беременность вне брака считалась грехом. Беременность означала конец независимости, ограничение возможностей и бесконечный труд по дому. Все, что могло предотвратить это, как бы безнадежны ни было попытки, стоило попробовать.

Когда к делу подключились ученые, ситуация не сильно улучшилась.

Беременность саму по себе, конечно, можно было избежать путем воздержания. Но кроме этого, единственным проверенным способом по предотвращению зачатия было оснащение мужчин ранними формами презервативов – ненадежными профилактическими средствами, изготовленными из всего, начиная от маринованных овечьих кишок и заканчивая льняными мешочками, обвязанными вокруг пениса разноцветными лентами.

В 1898 году Зигмунд Фрейд писал: «Теоретически одним из величайших триумфов человечества было бы возведение деторождения в ранг добровольного и сознательного акта». Он говорил от лица все большего числа экспертов, выявивших на рубеже XX столетия новые важные причины для контроля рождаемости: нависшую угрозу массового голода из-за перенаселения, растущее движение за права женщин и желание многих лидеров рационализировать и укротить то, что казалось неуправляемыми импульсами с нежелательными последствиями – в том числе и секс.

Среди этой последней группы были чиновники Фонда Рокфеллера в США, в 1930-х годах начавшего тратить часть своих огромных финансовых ресурсов на новую область молекулярной биологии. Одна из причин, по которой эти усилия привлекали как бизнесменов, так и ученых, заключалась в том, что финансирование обещало лучшее понимание взаимосвязи между биологией и поведением. «Психобиология» стала одним из самых популярных слов.

Причин для инвестиций было предостаточно. Годы между двумя мировыми войнами были временем социальных и политических волнений, экономической депрессии, растущего беспокойства по поводу угрозы коммунизма, городской преступности, падения нравов и разрушения социальных связей. Сотрудники Фонда Рокфеллера хотели лучше понять роль биологии, найти генетические корни преступности и психических заболеваний, выявить связи между молекулами, действиями и эмоциями. Здесь было нечто большее, чем чистая наука; влиятельные люди, руководившие фондом и дававшие ему советы, также хотели использовать полученные знания для создания более рационального, менее импульсивного мира, который с меньшей вероятностью развалится на части, и, как побочный эффект, более благоприятного для ведения бизнеса. Некоторые довольно тревожные первые шаги в мир биологического социального контроля были сделаны фондом в конце 1920-х годов в рамках программы, которую они назвали «Наука о человеке». Историк науки Лили Кэй пишет: «Мотивацией огромных инвестиций в новую программу [Фонда Рокфеллера] было развитие наук о человеке как всеобъемлющей объяснительной и прикладной основы социального контроля, базирующейся на естественных, медицинских и социальных науках».

Среди многих сфер, которые финансировал Фонд, были исследования биологии, связанной с сексом. Половые гормоны только начинали изучаться. Все знали, что в период полового созревания человеческий организм претерпевает значительные изменения: в новых местах растут волосы, человек становится фертильным и начинает интересоваться сексом. Оказалось, что многие из этих изменений регулируются молекулами в крови, передающими сообщения от желез к другим системам органов. Эти молекулы – гормоны – начинали выделяться в период полового созревания, а затем приходили в абсолютный беспорядок у женщин во время беременности. В 1920-х и 1930-х годах исследователи только начинали понимать, почему и как все это происходит и каковы основные действующие лица этих процессов.

Одна из важных подсказок пришла от Людвига Хаберландта, худого, напряженного, усатого австрийского физиолога, использовавшего средства Фонда Рокфеллера для поддержки своей работы по исследованию гормонов.

Во время беременности у самок прекращается овуляция (выделение яйцеклеток для оплодотворения). Хаберландт обнаружил, что может воспроизвести это в лаборатории без беременности, пересадив небеременным самкам подопытных животных кусочки яичников от беременных. Оказалось, что эти кусочки ткани что-то выделяют – некий химический передатчик. Хаберландт решил, что это, вероятно, гормон, который препятствует овуляции. Он сделал подопытных самок временно бесплодными. И он знал, к чему стремился: выделить этот гормон, очистить его и сделать из него противозачаточную таблетку.

Но он был человеком, опередившим свое время. Относительно примитивные лабораторные установки и химические технологии, доступные в конце 1920-х годов, не позволяли изучать биомолекулы на необходимом уровне сложности; отсутствие хороших инструментов и ранняя стадия научных исследований в области химии беременности замедлили прогресс. Но это не помешало ему опубликовать свои идеи.

Сейчас Хаберландта часто называют дедушкой Таблетки. При жизни его работа вызвала шквал критики в Австрии. «Обвиненный в преступлении против нерожденной жизни, – писала его внучка, – попавший под перекрестный огонь моральных, этических, церковных и политических идей того времени», он стал мишенью для тех, кто считал, что деторождение – территория Бога, а не то, что люди должны пытаться контролировать. Всего через год после публикации своей пророческой книги Хаберландт покончил жизнь самоубийством.

Его работу продолжили другие. В течение нескольких лет не менее четырех исследовательских групп выделили молекулу, которую он искал, – гормон прогестерон. Другие ученые последовали его примеру, пытаясь понять, как прогестерон работает в организме. В 1930-е годы ученые выяснили, как устроены прогестерон и другие половые гормоны, такие как тестостерон и эстрадиол. Все они были родственными, входили в химическое семейство стероидов и были построены из пяти- и шестисторонних колец углерода с различными боковыми цепочками. Химики, специализирующиеся на стероидах, до сих пор называют 1930-е годы «десятилетием половых гормонов». Во время Второй мировой войны приоритеты исследований сместились в сторону военных нужд, финансирование сократилось, и исследования в области половых гормонов приостановились. Сразу после войны акцент был сделан на рождении большого количества детей, а не на предохранении. Одним из немногих ученых, продолжавших упорно работать над химическим аспектом контрацепции, был Грегори Пинкус, который в 1944 году стал одним из основателей частной исследовательской группы – Вустерского фонда биомедицинских исследований в Массачусетсе. Как и Хаберландта, Пинкуса и его непосредственного коллегу Мин Чу Чанга, китайского иммигранта, интересовали гормоны, которые могут препятствовать овуляции.

В начале 1950-х годов их усилия получили толчок в виде энергии и денег благодаря усилиям известной социальной активистки Маргарет Сэнгер. Эта легендарная личность получила всемирную известность благодаря своей многолетней работе по защите прав женщин, особенно права голоса и контроля над рождаемостью. Она была арестована после открытия первой в Америке клиники по контролю над рождаемостью в 1916 году, боролась за свое дело в суде, основала организацию, которая впоследствии получила название «Планируемое родительство», и сплотила вокруг себя других женщин. Ей помогала давняя подруга, Кэтрин Маккормик, активистка, также верящая в права женщин, наследница огромной компании International Harvester. Маккормик, одна из богатейших женщин в мире, отдала значительную часть своих денег на поддержку работы Сэнгер.

Работа Большой Фармы по поиску святого Грааля контроля над болью – лекарства, по силе равного опиатам, но не приводящего к зависимости, – направили не к его совершенствованию, а к наивысшему уровню аддикции и к худшей эпидемии передозировок во всей американской истории.

Разница в том, что сегодня мы ушли от натуральных опиатов (из макового сока) к совершенно новым, полностью синтетическим веществам, созданным в лабораториях. Эти новейшие лекарства (которые относятся к более широкой категории опиоидов, не основанных на маке опиатов) сильнее и потенциально вызывают бо́льшую зависимость, чем любые из опиатов наших прапрадедушек. Созданные во многом чтобы избавлять от привыкания, они только усугубили ситуацию.

Первое вещество было открыто опять-таки в Германии, в лабораториях Hoechst в конце 1930-х, незадолго до Второй мировой войны. Его не искали специально, это вновь было случайностью. А причиной оказался мышиный хвост.

Химики из Hoechst искали препарат для снятия мышечных спазмов, а не обезболивающее. Их отправной точкой было семейство молекул, совершенно не похожих на опиум. Химики были погружены в обычную работу: начинали с молекулы-кандидата, затем создавали вариацию за вариацией, испытывая каждую из них на мышах, чтобы посмотреть, что получится. Именно тогда один остроглазый исследователь заметил нечто странное: мыши, получившие один из этих экспериментальных препаратов, поднимали хвосты в форме буквы «S». Большинство ученых не обратили бы на это внимания. Но этот конкретный исследователь работал с лекарствами, связанными с опиумом, и он знал, что делают мыши под воздействием опиатов: именно поднимают свои хвосты в форме буквы «S». Не будь он в курсе, с чем работали его коллеги, то сказал бы, что этот новый препарат – морфий.

Правда, этот новый препарат не был таким же сильным, как морфий, но все же обеспечивал значительное облегчение боли. Вместо того чтобы вводить подопытных животных в обычное сонное опиатное состояние, он, казалось, поднимал их настроение, как кокаин. Самое главное – и здесь исследователи Hoechst, вероятно, скрестили пальцы, – ранние тесты намекнули, что он, вероятно, вызывает гораздо меньшее привыкание, чем морфин.

Возможно, они наткнулись на святой Грааль. Они назвали его Петидин (в США он более известен как Меперидин), провели несколько быстрых испытаний на людях, признали его действенным и выпустили на немецкий рынок. В рекламе говорилось, что это мощное болеутоляющее средство с меньшими побочными эффектами, чем у морфия, и не имеющее риска привыкания.

Как оказалось, они ошиблись по обоим пунктам. Петидин, продававшийся после войны под торговым названием Демерол, имеет массу побочных эффектов, может быть опасен при взаимодействии с другими лекарствами, и что-что, а уж привыкание вызывает еще какое. Он был привлекателен как наркотик, потому что не только снимал боль, но и заряжал энергией. Из-за сочетания побочных эффектов и возможности злоупотребления – а также благодаря появлению новых обезболивающих – Петидин больше не используется.

Но это открыло дорогу кое-чему новому: надежде на молекулы, совершенно не похожие на морфий или героин, которые, если еще немного поработать, можно сделать не вызывающими привыкания. По словам одного историка, это «невероятно стимулировало исследования в области лекарств».

Годы после Второй мировой войны были прекрасной порой для фармацевтического бизнеса. Новые лекарства появлялись рекордными темпами. Было несколько причин расцвета крупных фармацевтических компаний в этот период. Во время войны правительство вкладывало много денег в медицинские исследования: чтобы найти лучшие способы лечения ран и профилактики заболеваний среди солдат; чтобы понять, как большие высоты влияют на летчиков, а высокое давление – на экипажи подводных лодок; чтобы узнать, как наиболее точно измерить уровень кислорода и как сделать плазму крови в лаборатории. Все эти деньги помогли ученым разработать новые инструменты и улучшили методы тестирования и анализа человеческого тела. Победа над Германией принесла еще больше завоеваний для науки, открывая лаборатории, раздавая патенты и привозя немецких ученых в Соединенные Штаты. Послевоенный экономический бум способствовал финансированию невероятного расширения научных исследований в университетах и государственных лабораториях, что, в свою очередь, способствовало дальнейшему совершенствованию химии. Освободившись от задач военного времени и получив значительное финансирование, наука о лекарствах устремилась вперед.

Больший энтузиазм в медицинских исследованиях был связан с молекулярной биологией – новой возможностью изучения жизни во все более тонких деталях, вплоть до уровня отдельных молекул, участвующих, скажем, в пищеварении, или в гормональных процессах, или в нервной проводимости. Это смещение фокуса все глубже и глубже в работу отдельных клеток завершилось в некотором роде в 1953 году, когда необычное трио – неуклюжий американский аспирант Джеймс Уотсон, разговорчивый молодой британский исследователь Фрэнсис Крик и талантливый ученый по имени Розалинд Франклин – раскрыли молекулярную структуру ДНК, дав начало новой эре генетических исследований.

Чем больше мы узнавали о молекулах жизни, тем больше появлялось возможностей для поиска эффективных лекарств. Это породило чувство оптимизма, ощущение, что для каждой болезни можно найти лекарство.

Итак, во-первых, появились новые мощные инструменты; во-вторых, развивалось представление о молекулах жизни и, в-третьих, было много денег. С каждым успешным новым препаратом в отрасль вливались новые денежные средства. Компании по производству лекарств быстро росли. После войны этот рост частного сектора в США был дополнен огромным притоком финансирования со стороны федерального правительства, которое стало направлять десятки миллионов долларов на фундаментальные медицинские исследования через новые Национальные институты здоровья. Те фармацевтические компании, которые лучше всего понимали новые тенденции – были в курсе последних открытий, имели лучших лоббистов и были наиболее инновационными в своих собственных исследованиях, – процветали. Более мелкие компании, не имевшие ресурсов для конкуренции, разорялись или поглощались.

Hoechst процветала. После Петидина на протяжении всех военных лет фирма создавала все новые и новые варианты своего синтетического болеутоляющего средства. И после сотен неудач они наконец нашли другое эффективное обезболивающее – в пять раз лучше, чем Петидин, – которое, казалось, не вызывало привыкания. Они назвали его Амидоном. Но и у этого нового препарата были недостатки, в частности он вызывал тошноту. Он так и не получил широкого применения.

Пока после Второй мировой войны Амидон не попал в Соединенные Штаты и не стал известен под новым названием – Метадон.

Это был несколько необычный опиоид: приличное, но не отличное болеутоляющее средство; его можно было принимать перорально; он медленно действовал, требуя определенного времени на усвоение в организме; и он вызывал меньше эйфории, чем другие формы. Кроме того, у многих пациентов он вызывал тошноту. Первые американские испытания, казалось, подтверждали немецкие выводы о том, что он не вызывает привыкания. Но по мере его более широкого применения стало ясно, что пациентам, принимающим Метадон, как и пациентам, принимающим морфий, требовались все бо́льшие и бо́льшие дозы для облегчения боли, и у многих из них сформировалась зависимость. В 1947 году он был включен в список контролируемых лекарств США.

Наркоманам он не очень нравился, но он снимал зуд ломки. К 1950 году несколько больниц начали использовать его для лечения героиновой зависимости.

Героин исчез с американских улиц во время Второй мировой войны, потому что прервались поставки опиума. Число наркоманов в США сократилось на 90 %: с 200 тысяч до войны до примерно 20 тысяч в 1945 году. По словам журнала Time, «война была, вероятно, лучшим, что когда-либо случалось с наркоманами».

Но как только война закончилась, торговые связи с Азией были восстановлены (самый известный путь шел из Турции через Францию в США – «Французская связь»), и героин вернулся с новыми силами. В 1950-х годах наркотик переместился из черных кварталов в богатые белые пригороды, из джаз-клубов на вечеринки у бассейна. Героин был крутым, модным, опасным. И прибыльным. «Наркота – идеальный продукт, – писал Уильям С. Берроуз в 1959 году, – потрясающий товар. Никаких коммерческих бесед не нужно. Клиент будет ползать по канализации и умолять, чтобы ему разрешили сделать покупку».

Чем больше и белее становилась проблема героина, тем больше правительство начинало беспокоиться. Сторонники непримиримой борьбы с наркотиками утверждали, что ответом на проблему будут более жесткие законы, нетерпимость и большие тюремные сроки, в то время как многие врачи и общественные активисты выступали за лечение от наркомании и сострадательный уход. Комиссия по марихуане и злоупотреблению наркотиками при президенте в 1963 году пошла на компромисс, рекомендовав как увеличение возможностей лечения для наркоманов, так и ужесточение наказаний для дилеров. Основной упор делался на то, чтобы убрать наркоманов с улицы и избавить их от наркотиков, поместив в тюрьму или в клинику. Считалось, что если они справятся с ломкой, то смогут не употреблять наркотики.

Но это не так. Примерно 3/4 героиновых наркоманов, вышедших из клиники и получивших доступ к наркотику, срывались в течение нескольких месяцев. Серьезную героиновую зависимость очень, очень трудно побороть.

Затем наступили благоприятные для наркотиков 1960-е годы, и все стало еще хуже. С 1960 по 1970 год число наркоманов в Соединенных Штатах выросло с 50 тысяч до 500 тысяч.

Именно тогда метадон снова стал популярным. Хотя в 1950-е годы многие врачи сторонились лечения наркомании – возможно, помня, как после принятия Акта Харрисона врачей сажали в тюрьму за назначение морфия для лечения зависимых, – некоторые все же рассматривали аддикцию как медицинскую проблему. Например, больницы Службы общественного здравоохранения США упорно продолжали оказывать помощь. И именно там все большее число врачей впервые применило метадон.

Замена героина метадоном давала несколько преимуществ: синтетический наркотик действовал дольше морфия, поэтому, вместо того чтобы колоться четыре раза в день, зависимые получали одну дозу; не требовались иглы; и он часто облегчал физическую тягу к опиатам, не давая наркоманам эйфорический кайф героина.

Как сказал ему агент Федерального бюро по борьбе с наркотиками, Доул нарушает законы, проводя эти исследования, и если он продолжит, его, вероятно, придется отстранить от дел. Доул не отступил, предложив федералам попытаться арестовать его, чтобы он мог подать на них в суд и получить соответствующее судебное решение.

Доул, его жена, психиатр Мари Нисвандер, и новоиспеченный молодой врач Мэри Джин Крик начали свою работу. Они быстро обнаружили, что морфий не подходит в качестве заменителя героина; наркоманы просто хотели его в бо́льших дозах. С метадоном дело обстояло иначе. Сначала исследователи смогли перевести пациентов на действующую дозу, облегчавшую ломку и тягу к героину, а затем смогли удерживать их на ней. Зависимые не просили добавки. Во-вторых, их пациенты, принимавшие метадон, в отличие от принимавших морфий, не дремали и не сидели без дела в ожидании следующей дозы. Они были активны и воодушевлены. Возможно, они даже могли бы найти работу.

Команда Доула попробовала медленно снижать дозу метадона и смотреть, смогут ли они отучить своих пациентов от наркотика, сделать их полностью чистыми. Но это не сработало. Они могли снизить дозу до определенного предела, но не ниже. При достижении этой критической дозы начинались симптомы абстиненции.

Решением было держать пациентов на метадоне в течение многих лет – возможно, до конца жизни. Это был компромисс – один наркотик менялся на другой. И метадон был лучшим выбором. На метадоне наркоманы не нарушали закон, чтобы получить деньги на наркотики, не кололись грязными иглами и не умирали от передозировки. Они могли наладить свою жизнь.

В 1965 году, когда Доул и Крик впервые представили свои результаты, лечение от героиновой зависимости вступило в новую эру. СМИ подхватили эту историю, начали поступать запросы от других врачей, и метадоновая поддерживающая терапия (MMT) рассматривалась как ответ на героиновую эпидемию.

Цикл Сайджа повторялся – дикий энтузиазм сменялся глубокими опасениями. Доул вспоминал годы с 1965 по 1970-й как медовый месяц. Врачи наперебой предлагали попробовать ММТ. Каждый большой город хотел его приобрести. Даже Бюро по борьбе с наркотиками, которое «преследовало, внедрялось и пыталось дискредитировать программу», как говорил Доул, не смогло остановить этот импульс.

Затем ММТ стала жертвой собственной популярности. В начале 1970-х годов метадоновая терапия распространилась так далеко и так быстро, что вышла из-под контроля. Ее подхватили слишком рьяные центры и порой неквалифицированные специалисты, и, по словам Доула, «начался хаос». Слишком большое число программ лечило слишком большую массу пациентов при слишком слабом надзоре или дисциплине. В этой атмосфере быстро стало ясно, что ММТ не является идеальным решением. Началась антиметадоновая реакция, причем не только со стороны жестких противников наркотиков, но и со стороны самих наркоманов. Им не нравилась тошнота. Им не нравился государственный контроль. Наркоманы даже придумали легенды о том, что метадон был разработан в Германии в годы нацизма; они прозвали его «адольфин» и придумывали теории заговора о нем. Многие наркоманы отказывались принимать метадон, а многие из тех, кто принимал, срывались, в итоге возвращаясь к героину.

Затем 1960-е закончились, и настало время снова ужесточить борьбу с наркотиками. Метадоновая терапия была поставлена под усиленный правительственный контроль. Количество бумажной работы увеличилось. Финансирование сократилось. Акцент сместился с бессрочного поддержания на краткосрочный контроль, на использование метадона как ступеньки, способа избавить наркомана от наркотика и перевести его на другие, возможно, терапевтические методы лечения: психотерапию, поведенческую терапию, двадцатишаговые программы, молитвы. Новой целью стало полное прекращение приема наркотиков, а не их пожизненное употребление. К 1980-м годам ММТ вышла из моды. Но совсем недавно она вновь стала популярной. Беспокойство по поводу передачи СПИДа привело к осознанию роли этого метода в сокращении использования грязных игл. Финансирование снова дало послабление. Консенсусный доклад Национальных институтов здравоохранения в 1997 году перечислил доказанные преимущества: снижение общего потребления наркотиков, снижение криминальной активности, уменьшение числа заболеваний, связанных с использованием игл, повышение уровня доходной занятости. Комиссия Национального института здоровья рекомендовала предоставить доступ к ММТ всем опиатозависимым персонам, находящимся под властью закона, и в настоящее время этот метод лечения одобрен FDA и находит все большее применение. Как отмечает один из экспертов, «сегодня безопасность, эффективность и ценность правильно применяемого ММТ вызывает не больше споров, чем утверждение, что Земля круглая».

Но никто не утверждает, что она идеальна. Многие наркоманы и их семьи до сих пор идут на метадоновую терапию с мыслью, что их «вылечат», но более половины выпускников метадоновых программ после выписки снова начинают употреблять опиаты или возвращаются на лечение, чтобы получить больше метадона – который, напомним, сам по себе является синтетическим опиоидом. Показатели постоянного успеха (если понимать под успехом то, что наркоман больше никогда не принимает опиоиды) не превышают 10 %.

Демерол и Метадон были только началом. В 1950-х годах один из величайших первооткрывателей лекарств всех времен решил создать еще более совершенное обезболивающее средство. Его звали Пол Янссен. И он настолько преуспел в этом, что его работа до сих пор потрясает наше общество.

Он был сыном бельгийского врача и пошел по стопам отца, окончив медицинскую школу в Гентском университете и планируя преподавать медицину, но увлекся химией и новыми идеями о разработке медикаментов. Поэтому он бросил преподавание, занял денег у отца и основал небольшую компанию по производству лекарств.

Янссен, которого друзья называли «доктор Пол», был редким талантом. У него было сердце древнего алхимика; его целью всегда было разобрать молекулы до мельчайших активных компонентов, добраться до духа молекулы, а затем построить что-то вокруг этой очищенной сущности, дополняя ее для создания все более совершенных вариаций. Янссен был глубоким мыслителем, способным к чрезвычайной концентрации, сосредоточению ума на поставленной проблеме, пока она не будет решена. Но он был не просто лабораторной крысой. Он был деловым реалистичным человеком, основателем компаний, тем, в ком креативность художника и химика соединялись с заботой о прибыли.

Например, он заметил, что при сравнении молекулярной структуры натуральных опиатов, таких как морфий, с более новыми синтетическими веществами вроде петидина обнаруживается один общий кусочек, один фрагмент, принадлежащий к обеим их структурам. Это было шестиугольное кольцо из атомов под названием Пиперидин. Поскольку действие этих двух семейств обезболивающих схоже, он думал, что, скорее всего, эта относительно простая структура – это «кольцо-талисман», как оно стало называться, – была душой опиумоподобных лекарств. Янссен решил ее улучшить.

Их действие замедлялось из-за того, что они не могли легко проникать через клеточные мембраны, которые в основном состоят из жира. Поэтому Янссен поставил перед собой задачу создать жирорастворимый опиоид.

С этой целью его лаборатория начала создавать экспериментальные препараты с кольцом-талисманом в центре, окруженным боковыми структурами, предназначенными для растворения в жирах. Они быстро нашли десятки новых лекарств. В 1957 году, сразу после тридцатилетия Янссена, его быстрорастущая фирма по производству лекарств нашла новый опиоид, который был в 25 раз сильнее морфия и в 50 раз мощнее демерола, действовал быстрее и быстрее выводился из организма. Феноперидин, как назвала его компания, до сих пор используется в качестве общего анестетика.

И это было только начало. В 1960 году группа Янссена синтезировала другой препарат, который был более чем в 100 раз сильнее морфия. На момент открытия это был самый мощный опиоид в мире. Они назвали его Фентанилом и начали создавать на его основе целую семью новых обезболивающих препаратов.

Компания Janssen Pharmaceuticals также открыла множество других лекарств: революционный новый антипсихотик, анестезирующие средства, лекарство от диареи, которое использовали астронавты программы «Аполлон», противогрибковые препараты, лекарства от аллергии – всего было создано более 80 новых успешных лекарств, четыре из которых входят в список основных лекарств Всемирной организации здравоохранения. К моменту смерти доктора Пола в 2003 году в его компании работало более 16 тысяч человек по всему миру, и он заслужил репутацию, как написал один из его коллег, «самого плодовитого изобретателя лекарств всех времен».

Компания Янссена поместила Фентанил и его собратьев в различные таблетки, кожные пластыри и даже в леденцы для борьбы с различными видами боли у разных пациентов. Они остаются стандартными медицинскими средствами для обезболивания. И все они являются лекарствами, вызывающими сильное привыкание и контролируемыми законом. В последние годы, когда врачи и правоохранительные органы ужесточили доступ, Фентанил ушел в подполье, изготавливается в других странах и поставляется в США. Он все сильнее распространяется на улицах в формах, которые можно нюхать, глотать, наносить на промокательную бумагу, использовать для подмешивания в героин. Поскольку он очень силен, передозировки продолжают расти вместе с ростом его употребления.

Распространение все более мощных синтетических наркотиков давало врачам все лучшие и лучшие способы контроля боли для хирургических пациентов, онкологических больных и других людей с сильной, труднопреодолимой болью. Кроме того, такие вещества открыли путь к развитию зависимости у большего числа людей.

Если наука не могла решить эту проблему, то это должны были сделать правоохранительные органы.

В 1971 году президент Ричард Никсон объявил войну наркотикам, включая широкомасштабное наступление на опиумную продукцию и торговцев. Здесь действовало множество сил: реакция против открытого употребления наркотиков в 1960-е годы, озабоченность волной героиновой зависимости у ветеранов, вернувшихся из Вьетнама, растущая привлекательность политики «законности и правопорядка» и ширящееся понимание того, что такие программы, как метадоновая, имели лишь ограниченный успех. Избирательная база Никсона – «молчаливое большинство», – встревоженная тем, во что втягиваются их дети – связанная с наркотиками уличная преступность, наркотики в школах, – хотела искоренить незаконные препараты. Наметился отход от отношения к наркомании как к болезни. Общественность все чаще соглашалась с писателем Филипом К. Диком, который писал: «Наркомания – это не болезнь, это решение, как решение выйти на дорогу перед движущимся автомобилем. Вы бы назвали это не болезнью, а ошибкой в суждениях».

Решение, а не болезнь. С этой точки зрения жесткая война Никсона против наркотиков имела смысл.

Это даже дало президенту возможность показать, насколько он «крут», пригласив в Белый дом таких знаменитостей, как Элвис Пресли, чтобы прорекламировать свое движение. По иронии судьбы, Элвис в то время принимал много наркотиков. Никсон вскоре после этого ушел с поста, но Республиканская партия, увидев выигрышную политическую стратегию, сделала «Войну с наркотиками» одним из пунктов своей программы. Лозунг «Просто скажи «нет», за который выступала Нэнси Рейган, стал антинаркотической мантрой своего времени.

В то же время научный прорыв позволил ученым наконец-то выяснить, как опиум действует в организме. И вместе с этим знанием появилась новая надежда побороть зависимость.

К началу 1970-х годов стало ясно, что многие процессы в организме связаны с другими процессами и это взаимодействие осуществляется с помощью молекул, выделяемых одной клеткой и воспринимаемых другой. Чтобы передать сообщение, определенные молекулы должны были попасть в определенные рецепторы на поверхности клеток. Старый способ мышления заключался в том, чтобы представить себе ключ, подходящий к замку. В организме все не совсем так; это больше похоже на попытку вставить деревянные колышки разной формы в отверстия разной формы. Возможно, вы не сможете вставить большой квадратный колышек в круглое отверстие, но вы можете свободно вставить маленький квадратный колышек. Или вы сможете обстругать слишком большой колышек. В организме рецепторная система несколько свободна, распознавая и связывая не только одну идеальную молекулу, но и другие, похожие на нее. Когда молекула связывается с рецептором, она запускает реакцию в клетке.

Великий немецкий врач и исследователь Пауль Эрлих еще в конце 1800-х годов предположил, что коммуникация в организме происходит именно таким образом. Но у него и двух последующих поколений ученых возникли проблемы с доказательствами, поскольку в организме многие молекулы, включающие рецепторы, производятся в очень малых количествах и быстро разрушаются, исчезая, чтобы освободить место для следующего набора реакций. Это делало их изучение очень трудным до 1950-х и 1960-х годов, когда более сложные исследования стали возможными благодаря гораздо более сложному и чувствительному лабораторному оборудованию, рентгеновским и электронным дифракционным методам для изучения структуры кристаллов; электронным микроскопам для изучения архитектуры клеток; ультрацентрифугам, установкам для электрофореза и хроматографии для отделения молекул друг от друга; методам мечения молекул радиоактивностью.

Более сложные исследования, включая исследования опиатов и других наркотиков.

Если клетка не имела рецептора для лекарства, ничего не происходило. Если же рецептор был, то запускалась реакция. Наркотики можно использовать для поиска рецепторов и их изучения. Их также можно настраивать, слегка изменяя их структуру, чтобы посмотреть, что это даст, что позволило ученым больше узнать о том, как лекарства встраиваются в рецепторы.

Логично было предположить, что должны существовать рецепторы для морфина и других алкалоидов опиума. Но только в 1973 году Соломон Снайдер и аспирантка Кэндис Перт нашли их. Снайдер был доктором медицины, глубоко интересовавшимся клинической психологией; в середине 1960-х годов он начал проводить исследования ЛСД и других галлюциногенов, пытаясь, как и все остальные, понять, как такие невероятно малые количества этих наркотиков могут оказывать столь глубокое воздействие на сознание. Он стал экспертом в проведении экспериментов с молекулами, помеченными радиоактивными атомами. Следя за радиоактивностью, он мог наблюдать за молекулами в организме. Он обнаружил, что ЛСД, например, после его приема концентрируется в определенных частях мозга. Почему он скапливался в одних областях мозга активнее, чем в других? Оказалось, потому что именно там находятся рецепторы для ЛСД. Лаборатория Снайдера в университете Джонса Хопкинса стала национальным передовиком в области исследований рецепторов, связанных с лекарствами.

Перт была динамичной и решительной молодой женщиной. Незадолго до поступления в университет Джонса Хопкинса она сломала спину во время верховой езды; последующая госпитализация дала ей возможность на собственном опыте ознакомиться с чудесами морфия. Как препарат делает то, что он делает? Она сохранила этот интерес, когда начала работать в лаборатории Снайдера в качестве аспирантки. Как иногда случается в научных лабораториях, между профессором и студентом возникли трения. Перт утверждала: Снайдер хотел, чтобы она работала над рецепторами инсулина, и запрещал ей работать над морфием.

Снайдер видел в ней еще одну аспирантку, которая должна была делать в его лаборатории все, что потребуется. По его воспоминаниям, это включало изучение опиоидов. Как всегда, это сработало – они нашли рецептор в мозге, который отвечает за взаимодействие с этими наркотическими веществами. А потом они и другие исследователи нашли еще один. И еще один. Чем больше они искали, тем больше было опиоидных рецепторов – на сегодняшний день обнаружено три основных типа, плюс еще некоторые вариации (дискуссии о том, сколько их всего – три или девять, – все еще ведутся). В связи с этим возникает вопрос: почему в нашем мозгу развилось так много рецепторов для молекул, которые поступают из растений мака? Как сказала Перт: «Можно предположить, что Бог поместил опиатные рецепторы в наш мозг не для того, чтобы в конечном итоге мы узнали, как получать кайф от опиума».

Выяснилось, что действительно не для этого. В 1975 году двое шотландских исследователей выяснили, что мозг сам вырабатывает естественное химическое вещество, под которое и были созданы эти рецепторы. Оно называлось энкефалин, и это было лишь первое из растущего семейства родственных молекул, производимых в нашем собственном организме, которые мы теперь называем эндорфинами (от эндогенного морфина). Их можно считать опиатами нашего организма. Они играют жизненно важную роль, помогая нам контролировать боль, успокаиваться и чувствовать себя счастливыми.

Они даже выделяются, когда мы смеемся. Мы производим множество эндорфинов – различные стимулы заставляют их вырабатываться в разных количествах в разное время, и они по-разному вступают в реакцию с различными рецепторами. В результате мы получаем разнообразные эффекты, которые позволяют нашему организму испытывать изысканный набор естественных удовольствий.

Алкалоиды мака и опиаты, которые мы получили из них, а также синтетические наркотики – все они воздействуют на те же самые рецепторы. Неудивительно, что эти вещества такие завораживающие.

Первые исследования Снайдера и Перт переросли в целые области исследований. Теперь у нас есть гораздо более совершенные инструменты для изучения рецепторов наших клеток и способов их стимуляции или блокировки. Бо́льшая часть современного производства лекарств построена на этих исследованиях. Существующие препараты часто используются для поиска рецепторов; эти рецепторы, когда их удается обнаружить, можно изучить, чтобы выяснить, что их включает и выключает; в результате появляются новые препараты и улучшается понимание того, как работает организм. Это своего рода добродетельный цикл: новые лекарства способствуют лучшему пониманию организма, а затем это новое понимание способствует созданию лекарств на порядок лучше. Это дорогая, кропотливая и очень важная работа. И она привела к созданию сотен новых медикаментов.

Обнаружение опиоидных рецепторов и молекул, с которыми они взаимодействуют, также открыло еще один путь к борьбе с болью. Как 70 лет назад химики-органики мечтали, что некоторые манипуляции со структурой морфия смогут привести к созданию заменителя, не вызывающего привыкания, так и сегодня молекулярные биологи мечтают о другом новом пути, который ведет через недавно открытые опиатные рецепторы. Рецепторы включаются молекулами, называемыми «агонистами» – к их числу принадлежат морфий, героин, оксикодон и фентанил. Но рецепторы также могут быть выключены «антагонистами» – молекулами, присоединяющимися к ним и блокирующими их, не вызывая реакции. Когда антагонист блокирует рецептор, тот не может быть включен ничем другим. Исследователи нашли способ сделать это с опиоидными рецепторами, разработав такие антагонисты, как налоксон (продается под названием Наркан). Налоксон присоединяется к опиоидным рецепторам, но не включает их. На одном сайте прием Наркана сравнивается с наклеиванием куска изоленты на сканер отпечатков пальцев на телефоне; вы можете прикладывать палец к сканеру сколько угодно, но изолента не дает телефону получить информацию.

Наркан настолько прочно прикрепляется к опиоидным рецепторам, что может действовать как мускул, вытесняя настоящие наркотики, занимая их место, плотно приклеиваясь и не позволяя больше включать рецепторы. Вот почему доза Наркана может спасти жизнь наркозависимого. Опиоид все еще находится в кровотоке в избытке, ищет рецептор, на который можно сесть, но не может его найти. Возникающая в результате катастрофа может быть ужасной для наркоманов, но почти чудесной для тех, кто пытается спасти их жизни. Наркан может не только стереть всю эйфорию от опиоида, повергая наркоманов в форму мгновенной абстиненции, но и остановить передозировку, вернув жертву с порога смерти.

Исследователи продолжали придумывать все новые и новые препараты, способные модулировать опиатные рецепторы; новые агонисты и антагонисты; частичные агонисты и агонисты-антагонисты (обладающие некоторыми свойствами обоих); молекулы, специфичные для одних рецепторов и неспецифичные для других; молекулы, действующие по-разному в разных дозах; молекулы, действующие быстрее или медленнее; молекулы, которые быстро вымываются из организма, и молекулы, которые действуют долгое время – в общем, множество новых лекарств, способных избирательно включать и выключать рецепторы без использования опиатов.

Уважаемый эксперт произносит речь на медицинском собрании, сообщая, что Америка является мировым центром растущего наркотического кризиса. Америка потребляет в 15 раз больше опиатов, чем Австрия, Германия и Италия, вместе взятые; только 20 % этих наркотиков принимаются по законным медицинским причинам. Есть данные о том, что почти четверть медицинских работников сами имеют некое личное пристрастие к опиатам.

Это данные из газетной статьи, опубликованной в 1913 году. С тех пор прошло более века научных исследований, социальных программ и правительственных заявлений. И проблема только усугубилась.

Сегодня Соединенные Штаты, на долю которых приходится менее 5 % мирового населения, потребляют 80 % всех опиоидов в мире. С 1992 по 2015 год количество рецептов на опиоидные препараты – как синтетические, так и несинтетические – увеличилось более чем в два раза; количество смертей от передозировок в стране за тот же период выросло почти в пять раз. Сегодня больше американцев погибают от передозировки опиоидов, чем от автомобильных аварий и убийств с применением огнестрельного оружия, вместе взятых.

Как это произошло? Наука играет в этом определенную роль. Компании по производству лекарств продолжают искать волшебную комбинацию обезболивающих средств, не вызывающих привыкания, и им все время не удается это сделать. По мере поисков они находили другие, более мощные, более целенаправленные опиоиды, поэтому общее количество доступных опиоидов и связанных с ними препаратов продолжает расти год от года: специализированные препараты, действующие быстро или медленно, таблетки с временным высвобождением и таблетки с покрытием, предотвращающим злоупотребление, таблетки, предназначенные для всех уровней боли. За ними следуют все препараты, которые не являются опиоидами, но предназначены для лечения опиоидной зависимости (например, метадон и бупренорфин); для обратного действия опиоидов (например, налоксон и другие); для лечения запоров, связанных с опиоидами; для придания энергии пациентам с опиоидной зависимостью, чтобы они могли встать с постели; для снятия напряжения, чтобы они могли немного поспать; и этот список можно продолжать.

Еще одним важным фактором, подпитывающим опиоидную эпидемию, являются деньги. Опиоиды, отпускаемые по рецепту, – это бизнес с оборотом в 10 миллиардов долларов в год; в 2017 году обезболивающие препараты в целом уступали по объему продаж только лекарствам от рака, и в год на них выписывалось более 300 миллионов рецептов. Это не говоря уже о вспомогательных доходах и нелегальных деньгах от уличных наркотиков, суммах, потраченных на государственные программы, и деньгах, поступающих через развивающиеся реабилитационные, наркологические и лечебные предприятия.

Это огромная индустрия. И большинство игроков заинтересованы в том, чтобы их бизнес продолжался. Поэтому, как это было на протяжении более чем столетия, производители лекарств продолжают рекламировать очередное средство против наркомании, реабилитационные центры обещают более эффективные программы, а правительство объявляет о новых усилиях по борьбе с наркотиками. Большинство из этих усилий кажутся до жути знакомыми каждому, кто изучал историю этих веществ. Например, недавняя идея президента Дональда Трампа об убийстве наркоторговцев – это та же идея, которая использовалась коммунистами в Китае в 1950-х годах и в какой-то степени работала. Подобные программы гораздо легче реализовать в централизованных диктатурах, чем в западных демократических государствах. Какими преимуществами новых препаратов ни заманивали бы производители лекарств, о каких бы переработанных программах реабилитации наркозависимых или недавно объявленных правительственных инициативах ни шла речь, практически ничего из этого не сработало в каком-либо положительном смысле. А деньги продолжают поступать.

Вам кажется, что это цинично? Вам не кажется. Многие, очень многие люди действительно хотят покончить с этой угрозой, и многие организации искренне стремятся взять опиоиды под контроль и остановить бедствие зависимости и передозировки. Но нельзя обойти тот простой факт, что деньги движут многими игроками.

Это касается и врачей.

В прежние времена производители лекарств настырно рекламировали свою продукцию, угощали врача обедом и предлагали сигару. Сегодня они предлагают врачу оплату в качестве консультанта или платят за некоторые исследования; они приглашают врача на зимнюю конференцию на тропический курорт, где другие врачи – эксперты, высказывающие мнение в пользу производителя лекарств, – рассказывают о результатах научных исследований. Эти исследования также могут поддерживаться финансово, результаты иногда подгоняются под конкретные условия, а итоговые статьи иногда пишутся при содействии компаний – производителей лекарств. Они следят за тем, чтобы нужная информация попадала в нужные журналы. Они могут прикладывать усилия, чтобы негативные результаты экспериментов – те, которые могут потопить перспективный препарат, – были сглажены или скрыты. Все это очень «научно» и убедительно. И выгодно.

Врачи также подвержены моде в сфере здравоохранения.

Тогдашняя идея заключалась в следующем: выписывайте препараты до тех пор, пока боль не будет под контролем, даже если дозы высоки. Производители лекарств послушались, придумывая все более мощные варианты опиоидов, повышая популярность сильных полусинтетических препаратов, таких как Оксиконтин, и синтетических препаратов, таких как Фентанил. Эти лекарства становились все более распространенными в медицинской практике.

Опиоиды идеально подходили для врачей, которым постоянно не хватало времени – особенно времени, необходимого для пациентов с хронической болью, многие из которых имели сложную историю болезни и иногда трудно диагностируемые причины боли. Такие пациенты могли потратить много времени на разговоры о своем состоянии; реальные ответы было очень трудно найти. Рецепт на опиоид – это простое решение.

Но далеко не идеальное. Пациенты начинают с относительно низкой дозы, получают облегчение, а затем обнаруживают, что для достижения того же эффекта им необходимо увеличить количество препарата. У них появляется толерантность к наркотику. Их первоначальная боль часто заменяется или усиливается болью ломки от того, что они просто не получили достаточного количества препарата. Другими словами, пациенты, страдающие от боли, легко становились зависимыми.

Но к тому времени, когда этот урок стал очевиден – и помните, это тот же урок, что и у врачей, боровшихся с опиумом в 1840-х годах, с морфием в 1890-х годах, а в 1900-х годах с легальным героином, – в первом десятилетии XXI века количество рецептов на опиоиды начало стремительно расти, за чем последовали широко распространенные зависимость и привыкание. Чем больше выписывалось Оксикодона и Фентанила, тем больше их оказывалось на улице: либо они продавались пациентами с законными рецептами, либо дилерами, которые находили незаконные способы достать их ящиками. Некоторые наркоманы были специалистами по «походам по врачам»: они несли свои жалобы на боли к врачу за врачом. Кто-то из докторов прогонял их из своего кабинета, а некоторые выписывали им рецепт. Затем наркоманы относили дубликаты рецептов в несколько аптек, чтобы их реализовали. Часть они брали себе, а часть продавали. Существовал огромный черный рынок рецептурных опиоидов.

К 2010 году СМИ и общественность осознали, что мы переживаем очередной опиоидный кризис. И наступило торможение. За последние несколько лет потребление немного снизилось. Врачи выписывают меньше рецептов, переходя от идеи 1980-х годов «обезболивание несмотря ни на что» к образу мысли, при котором более равномерно соотносятся риски и польза. Помог государственный контроль за распространением опиоидов. Многие производители лекарств, похоже, стремятся сотрудничать со стратегиями борьбы с эпидемией и ищут способы обуздать злоупотребление, лучше отслеживая путь наркотиков от производителя до конечного потребителя, а также продолжая создавать формы опиоидов, препятствующие злоупотреблению, с восковым покрытием и с временным высвобождением, которые затрудняют получение кайфа.

Но наркоманы, как выяснилось, такие же новаторы, как и разработчики наркотиков. Как только появляется новый вариант опиоида, препятствующий злоупотреблению, кто-то придумывает, как разбить, очистить, занюхать, разжевать или растворить наркотик, чтобы преодолеть сдерживающий фактор и получить свою дозу.

И вот в чем дело: удача всегда рядом. Независимо от степени защиты, в основе каждой опиоидной таблетки от боли лежит сам опиоид. При приеме таблетки наркотик рано или поздно попадает на рецепторы в мозге. Наркотик присоединяется к рецептору, рецептор выстреливает – и наступает облегчение. Боль ослабевает, настроение поднимается. Опиоиды всегда будут продаваться на улице, пока собирают мак, пока лаборатории производят синтетические версии, пока врачи выписывают лекарства. А врачи всегда будут выписывать эти препараты, потому что опиоиды по-прежнему, без преувеличения, лучшее, что у нас есть для борьбы с болью.

В конце концов, если наркоманы не могут достать оксикодон, фентанил или другие опиоиды фармацевтического качества, они всегда могут вернуться к героину. Потребление героина растет, поскольку черный рынок рецептурных опиоидов становится все более ограниченным. Многие зависимые, обнаружив, что после недавнего раунда борьбы с наркоманией им труднее получить легальный препарат от своих врачей, просто переходят на старую добрую классику. Сегодня героин заполонил улицы; он дешев и доступен. Уличная цена одной таблетки сильного опиоида, Оксиконтина или чего получше, сегодня может достигать от 30 до 100 долларов. Пакетик героина, с другой стороны, стоит около 10 долларов в зависимости от города. В каких-то местах доза героина дешевле, чем пачка сигарет. И героин может быть сильнее, чем когда-либо, усиленный вкраплениями фентанила или другой мощной синтетики. Приобретая героин на улице, вы никогда не знаете, насколько сильной будет доза. Соответственно, резко возрос риск передозировки. Единственным победителем, похоже, является фармацевтическая промышленность.

Препарат за препаратом терпит неудачу, но всегда находится другой, который поможет переключить наркоманов с более тяжелых наркотиков, и несметные миллионы долларов тратятся на его испытания и попытки добиться хоть какого-то незначительного улучшения.

Почему опиоиды являются проблемой именно Америки в большей степени, чем любой другой страны? Эксперты размышляли над этим вопросом десятилетиями, сосредоточившись на нескольких основных подозреваемых. Отчасти ответ коренится в структуре нашей медицинской системы с ее акцентом на коротком приеме пациентов, зависимости от мощных технологий. Отчасти это происходит из-за нашей экономической системы, которая настаивает на увеличении продаж и прибыли. Мы – богатое общество, и мы можем позволить себе интенсивное употребление лекарств. Отчасти это происходит из-за нашей закрепившейся установки, что наркотики – криминальная, а не медицинская проблема. Это направляет много денег на систему уголовного правосудия, полицию, Управление по борьбе с наркотиками и тюрьмы и сокращает финансирование медицинских подходов: программ «чистых игл», консультаций по вопросам зависимости, легализации некоторых наркотиков, – которые, похоже, работают в других странах. Есть также кое-что, связанное с нашим особым национальным характером. Мы, американцы, любим свою свободу делать то, что хотим и когда хотим, в том числе принимать те препараты, которые хотим.

И что не может не тревожить, в основе этого лежит тот факт, что нас тянет к опиоидам по той же причине, что и китайцев почти два века назад: это способ убежать. Как сказал один эксперт по опиоидам: «Мы думали, что главная проблема этих препаратов – вызываемая ими зависимость. Теперь мы понимаем, что проблема в пациентах, которые принимают их и по сути убегают от жизни».

И возможно, это потому, что мы слабаки. Как сказал один врач во время недавнего симпозиума, «американцы считают, что люди никогда не должны испытывать боль». Это плохая сторона нашего рискованного авантюризма. Отчасти из-за качества наших препаратов мы, похоже, не привыкли к боли и не желаем ее терпеть. И не только физическую боль. Мы также снижаем свою толерантность к любому виду психического дискомфорта: от легкой тревожности до слабой депрессии.

Все чаще, когда мы испытываем какой-либо дискомфорт, мы выпрашиваем у врачей таблетки, и врачи нам их выписывают. Это не значит, что миллионы американцев не страдают от сильной, длительной, очень реальной боли, или от тяжелой депрессии, или от невыносимой тревоги и им не нужны опиаты, антидепрессанты или транквилизаторы, чтобы справиться со своей болезнью. Но теоретически аналогичная доля пациентов в любой другой культуре или стране должна попадать в ту же категорию. Вопрос в том, почему американское потребление, как в медицинских целях, так и на улицах, зачастую намного выше. Сложнее ли нам, чем другим нациям? Страдаем ли мы от большего числа психических заболеваний? Очевидно, да.

Эти вопросы, конечно, очень сложны – как сложна работа человеческого тела. Опиоиды – это крайний случай, так как, по заключению одного эксперта, «зависимость от опиатов – это не привычка, не просто драйв эмоционального желания. Она фундаментальна для существования того, кто к ним пристрастился, как пища и вода, это физико-химический факт: тело химически зависит от опиатов, оно в действительности изменяет свою химию, поэтому не может функционировать должным образом без периодической подзарядки. Сильное желание формируется, когда количество опиатов в крови падает до определенного уровня и зависимый становится тревожным и раздражительным. Если не накормить тело, оно разрушается и может умереть от голода по опиатам». Вчитайтесь: без своей дозы зависимым не просто некомфортно. Они испытывают настоящий голод.

Несмотря на все политические программы, медицинские исследования, полицейские целевые группы и большие усилия социальных служб, уровень зависимости только увеличивается. Есть предположения, что со временем американцы будут принимать больше, причем все более сильнодействующих, опиоидов. Лекарственные компании снова окажутся в выигрыше. И тысячелетняя история опиума будет переписана под новую эпоху.

Письмо напоминало спам. Я бы выкинул его, как обычно, но обратный адрес свидетельствовал, что оно из местного Управления здравоохранения, поэтому я надорвал и открыл его. Внутри было письмо от врача, о котором я никогда ничего не слышал. Он давал мне один непрошеный совет: по данным о моем здоровье можно предположить, что риск болезни сердца у меня выше среднего, так что мне, как он писал, следует задуматься о приеме статинов. Он даже приложил полезный список из названий популярных статинов. Не указывал, что мне делать, но был близок к этому.

Ого. Что? Моя система здравоохранения советовала мне начать принимать лекарство, о котором я не имел представления, чтобы предотвратить болезнь, о которой я не знал? Мой лечащий врач ничего не говорил мне о статинах во время ежегодных осмотров. Так почему же я получил это письмо?

Поиск ответа обернулся одиссеей в шесть месяцев, исследованием дивного нового мира нынешней фармакологии, ворочающего большими деньгами. В итоге я узнал о серьезных изменениях в том, как устроена американская медицина. Это помогло мне лучше понять сегодняшний мир рецептурных медикаментов, позволило сходить на несколько полезных приемов, чтобы пробиться сквозь шумиху рекламы лекарств, и показало, насколько незначительными могут быть преимущества некоторых настоятельно рекомендуемых лекарственных методов лечения. Кое-чему из того, что я узнал, я был удивлен.

Они значительно снижают уровень холестерина в крови и могут лечить и предотвращать некоторые из самых разрушительных заболеваний современности. Их принимают десятки миллионов людей во всем мире. Они прошли больше исследований, на большем количестве пациентов, в большем количестве опубликованных работ, чем почти любой другой класс лекарств. Они спасли десятки тысяч жизней. По сравнению с большинством других рецептурных препаратов у них очень слабые побочные эффекты. А поскольку многие из них не запатентованы и доступны в виде дженериков, они могут быть довольно дешевыми.

Неудивительно, что они стали серьезными международными бестселлерами. И все же…

Как сказал один из ведущих кардиологов в недавнем обзоре статинов: «Учитывая более миллиона пациенто-лет испытаний и публикации в самых престижных медицинских журналах, удивительно, что остается так много споров относительно их места в здравоохранении». Похоже, чем больше данных мы собираем, тем менее однозначными становятся выводы.

Это, а также их невероятный торговый успех приводят к некоторым тревожным вопросам. Настолько ли хороши статины, что, как советуют некоторые эксперты в области здравоохранения, их должен принимать практически каждый человек старше 55 лет? Они появились относительно недавно – есть ли что-то, чего мы не знаем о долгосрочных побочных эффектах? Побуждает ли прием статинов людей к вредным привычкам (например, «Я принимаю статины, поэтому могу есть все, что захочу»)? И на более базовом уровне: если снижение уровня холестерина так полезно для вас, почему эксперты до сих пор спорят об этом?

Чем больше я узнавал о статинах, тем больше вопросов у меня возникало.

История статинов началась в середине 1960-х годов, когда студент японского колледжа по имени Акира Эндо прочитал книгу, изменившую его жизнь, – биографию знаменитого ученого-медика Александра Флеминга, человека, который открыл пенициллин, выделяемый плесенью из семейства Penicillium. Эндо поразила идея о том, что из плесени можно делать лекарства.

Эндо посвятил свою жизнь ответу на этот вопрос. Когда он только начинал карьеру в области исследования лекарств, он учился в Медицинском колледже Альберта Эйнштейна в Нью-Йорке, где в условиях культурного брожения Америки конца 1960-х годов он испытал легкий культурный шок. Отчасти это было вызвано огромным богатством и мощью Соединенных Штатов: небоскребами, суетой, деньгами и музыкой.

Частично связано с едой. «Я был очень удивлен большим количеством пожилых и тучных людей и довольно богатым рационом американцев по сравнению с японцами, – пишет он. – В районе Бронкса, где я жил, было много пожилых пар, живущих без других членов семьи, и я часто видел машины скорой помощи, которые ехали, чтобы отвезти в больницу пожилого человека, перенесшего сердечный приступ».

Как и многие другие медицинские эксперты того времени, Эндо связывал эти три вещи – диету, жир и болезни сердца. Врачи знали, что у многих пациентов с сердечными заболеваниями жировые отложения засоряют артерии, замедляя приток крови к сердцу. При более внимательном изучении артерий они увидели, что эти скопления обычно состоят по большей части из холестерина. Исследования показали связь между уровнем холестерина, циркулирующего в крови, и развитием сердечных заболеваний, а также между рационом питания с высоким содержанием насыщенных жиров (таких, которые содержатся в жирном мясе, молочных продуктах и сале) и уровнем холестерина в крови. Выяснилось следующее: диета с высоким содержанием насыщенных жиров приводит к повышению уровня холестерина в крови, что вызывает закупорку артерий, а это становится причиной сердечных приступов.

Если это так, то слишком высокий уровень холестерина – то, чего вы бы хотели избежать. Но вы также не захотите, чтобы он был слишком низким. Холестерин в правильных количествах жизненно важен для здоровья. Он есть везде в организме, в каждом органе, и является центральным компонентом всех клеточных мембран, включая оболочку нервных клеток. Значительная часть вашего мозга – это холестерин. Ваше тело также использует его для создания других нужных вам компонентов: от витамина D до желчных кислот. Он абсолютно необходим, поэтому организм производит его в большом количестве. 3/4 необходимого организму холестерина вырабатывается в печени. Остальное поступает с пищей.

Именно диета была связана с болезнями сердца. А болезни сердца были и остаются главным убийцей в Америке. Время около 1960 года было кульминационным для американских сердечных заболеваний, и уровень смертности был просто зашкаливающим. Возможно, влияло курение, может быть, выпивка, может быть, стресс, сидение перед телевизором или на рабочем месте. А может быть, виной тому была жирная, богатая холестерином пища.

Вернувшись в Токио и устроившись на работу в фирму по исследованию лекарств, он начал поиски. Эндо собирал один грибок за другим, выращивая разные виды плесени в своей лаборатории, а затем проводя испытания супа из химических веществ, которые они производили. Он перебрал почти четыре тысячи различных видов, прежде чем нашел то, что искал.

Это случилось в 1972 году. Победителем стала сине-зеленая плесень, которую Эндо обнаружил в испорченном мешке риса в подсобном помещении зернового магазина в Киото. Это оказался, как ни странно, один из видов Penicillium. Он обнаружил, что этот вид производит химическое вещество, которое резко влияет на уровень холестерина. Это было похоже именно на то, что искал Эндо. По мере того как он проводил месяцы, очищая и тестируя вещество, его волнение росло. Это вещество было, как он сказал позже, «чрезвычайно мощным».

Оно работало, как он обнаружил, блокируя способность организма производить свой собственный холестерин, отключая фермент, который был необходим на критически ранней стадии. Блокирование этого фермента (HMG-CoA редуктазы) было чем-то вроде броска гаечного ключа в станок в начале сборочного конвейера. При введении этого препарата уровень холестерина в крови снижался. Что еще лучше, оказалось, что организм, пытаясь приспособиться к снижению уровня холестерина, находил все новые способы для клеток извлекать то, что осталось в крови. Экспериментальный препарат Эндо не только снижал производство холестерина в организме, но и увеличивал его поглощение клетками, что придавало его новому лекарству эффект двойного удара.

В 1978 году препарат Эндо был испытан на молодой женщине с генетическим заболеванием, в результате которого уровень холестерина был настолько высок, что его запасы скапливались под кожей вокруг глаз и суставов. Независимо от того, что она ела, уровень холестерина в ее крови был в четыре раза выше, чем у большинства людей. Многие в ее семье умерли от сердечных заболеваний, и почти наверняка она тоже должна была умереть.

Препарат Эндо за несколько дней снизил уровень холестерина в ее крови на 30 %. Но затем она начала испытывать побочные эффекты, включая ломоту, боли, слабость и истощение мышц. На некоторое время его отменили, затем исследователи повторили попытку с меньшими дозами. На этот раз эффект был лучше. Испытания были распространены на большее количество пациентов. В течение следующих шести месяцев экспериментальное лекарство принимали восемь пациентов с очень высоким уровнем холестерина, что значительно снизило уровень холестерина в крови без каких-либо серьезных побочных эффектов. Это подавало большие надежды. Результаты были опубликованы в 1980 году.

Все шло настолько хорошо, что для Эндо стало шоком, когда компания сообщила о закрытии его программы. В другой лаборатории, где проводились токсикологические испытания на животных, обнаружился более серьезный побочный эффект. Было похоже, что у группы собак, получавших препарат, развился своего рода рак крови. А достаточно было лишь намека на рак у подопытных животных. Компания прекратила испытания.

Эндо решил, что это была ошибка. Собаки, о которых шла речь, получали, по его словам, «поразительно высокие дозы» препарата, примерно в 200 раз больше, чем человек. Было даже некоторое сомнение в том, что у подопытных животных вообще развился рак (и действительно, более поздние исследования показали, что речь шла, скорее всего, не о раке, а о принятом за него накоплении отходов, связанных с лечением).

Это не имело значения. Риски препарата Эндо были признаны слишком высокими. Японцы прекратили разработку. Новаторские усилия Эндо подошли к концу; он никогда не заработает денег на конечном успехе открытых им лекарств.

Теперь разработка переместилась в Соединенные Штаты. После того как стало ясно, что страшилка о побочных эффектах в виде рака была всего лишь сомнительным и, возможно, ошибочным наблюдением, компании, производящие лекарства, вернулись к этой области. Они нашли другие формы плесени, производившие химические вещества, схожие с веществами Эндо. С помощью химического воздействия на них было создано еще больше вариантов. Все они действовали на один и тот же фермент, обладали примерно одинаковым эффектом снижения уровня холестерина и выглядели удивительно безопасными. Это были первые статины.

Время было подходящим, а потенциальная прибыль – ошеломляющей. Как только Эндо заметил, что американцы склонны к ожирению и часто страдают от сердечных приступов, другие исследователи стали собирать доказательства того, что основная причина сердечных приступов – отложения, которые накапливаются и закупоривают сосуды вокруг сердца, – также связана с высоким уровнем холестерина. В чем их связь?

Подсказка пришла из лаборатории русского исследователя Николая Аничкова времен, предшествовавших Первой мировой войне. В период угасания империи царя Николая II Аничков, ухоженный и аккуратно одетый, пытался выяснить, что вызывает утолщение и затвердение артерий у пожилых людей. Большинство врачей считали это естественной и неизбежной частью старения. Аничков полагал, что это связано с питанием. Поэтому он начал кормить кроликов пищей с высоким содержанием жира и вводить им холестерин в поисках признаков сердечных заболеваний. Он обнаружил достоверно, что в своей лаборатории может создавать в артериях кроликов жировые отложения, очень похожие на те, которые обнаруживаются у пациентов с сердечными заболеваниями. Он думал, что нашел ключ к закупорке артерий.

Когда он повторил свои испытания на собаках, он обнаружил, что не может добиться таких же результатов. Но когда он использовал цыплят, – как и люди, цыплята всеядны, – он снова смог получить жировые отложения в артериях.

Ученые десятилетиями спорили о его результатах, продолжали проводить эксперименты, и постепенно взгляды сместились в сторону связывания проблем с сердцем с жиром и холестерином.

Человеком, который объединил все это вместе – по крайней мере, в сознании общественности, – был Ансель Киз, исследователь из Миннесоты, который на протяжении десятилетий – с 1940-х по 1980-е – продвигал идею о том, что сердечные заболевания и уровень холестерина неразрывно связаны и что контроль над уровнем холестерина в рационе питания может значительно снизить вероятность сердечного приступа. Как ни странно, некоторые из его наиболее убедительных доказательств были получены при изучении рациона питания в Японии, где люди потребляли гораздо меньше насыщенных жиров и гораздо реже страдали от сердечных заболеваний. Большую поддержку оказали результаты огромных популяционных исследований, таких как Фрамингемское исследование сердца в 1950-х годах, которое определило высокий уровень холестерина и высокое артериальное давление как два ведущих предпатологических маркера для людей, подверженных риску сердечных заболеваний. В самом простом виде работу Киза (и многих других исследователей) можно резюмировать следующим образом: диеты с высоким содержанием жиров приводят к повышению уровня сывороточного холестерина в крови, что увеличивает риск сердечных заболеваний (сывороточный холестерин – это общий показатель всех видов холестерина в крови, включая «плохой холестерин», или LDL, «хороший холестерин», или HDL, и триглицериды).

Теперь мы знаем, что это описание слишком простое (хотя основная масса населения и бо́льшая часть медицинского сообщества по-прежнему принимают его за истину). Связь между пищевыми жирами, уровнем холестерина в сыворотке крови и сердечными заболеваниями более сложная и тонкая, чем считали первые исследователи. Если нанести все связи на карту, они будут меньше похожи на прямую линию и больше на миску спагетти – множество нитей, петель и переплетений. Есть и простые, сбивающие с толку факты: люди с низким уровнем холестерина иногда болеют сердечными заболеваниями; у многих людей с высоким уровнем холестерина сердечные заболевания никогда не развиваются. Оказывается, высокий уровень холестерина не вызывает болезни сердца, как микроб вызывает эпидемию. Напротив, он является фактором риска – одним из многих.

И это важное различие. Мы привыкли считать, что болезнь возникает по одной причине, например, один вид бактерий вызывает определенную инфекцию, или один вид химикатов вызывает рак, или дефицит одного витамина вызывает определенную проблему. Мы все еще придерживаемся шаблона мышления «одна причина болезни», полагая, что если найдем виновника, то найдем и лекарство, которое его остановит. Во второй половине XX века холестерин стал в целом главной причиной затвердения артерий и сердечных заболеваний. Как только мы определили виновника, все, что нам было нужно, – это волшебная пуля, чтобы убить его.

По мере того как эти инфекционные заболевания, поражающие одну цель, одно за другим стали поддаваться антибиотикам и вакцинам, исследователи-медики попали на более сложную, более запутанную территорию. Теперь главными убийцами в США являются рак, болезни сердца, инсульт, проблемы с легкими, такие как эмфизема (обычно связанные с курением), диабет и все чаще болезнь Альцгеймера. Кроме, пожалуй, очевидного совета бросить курить, не существует простого ответа, чудодейственного лекарства, волшебной пули от любой из этих болезней. Все они имеют многочисленные, часто малопонятные причины. Они возникают под воздействием сложной паутины факторов – генетических, экологических, общих, личных, – приводящих к болезни, и схемы их действия мы все еще пытаемся понять. Из-за сложности этих заболеваний и количества неизвестных факторов мы чаще говорим о факторах риска – привычках и воздействиях, которые могут изменить вероятность заболевания в ту или иную сторону, – чем о первопричинах. Такова новая реальность медицины сегодня, когда мы начинаем наступление на последних великих убийц – сталкиваемся с самыми трудными проблемами здравоохранения, каких мы еще не видели.

Возможно, слишком простой. В 1980 году Национальная академия наук США опубликовала доклад, в котором говорилось, что широкомасштабные усилия по контролю уровня холестерина не имеют под собой достаточной научной основы, а многие исследователи по-прежнему не убеждены в том, что холестерин так уж вреден. Несмотря на это, общественность, подстегиваемая своими врачами, начала проверять уровень холестерина и принимать решения об образе жизни на основе полученных результатов. К середине 1980-х годов уровень холестерина тщательно отслеживался, снижение холестерина стало национальным приоритетом, и наступила эпоха причуд низкокалорийных диет.

Это был идеальный момент для статинов. Лекарственные компании влили миллионы в разработку и тестирование вариаций на тему открытия Эндо, и они начали появляться на рынке. Компания Merck первой пришла к финишу, получив в 1987 году одобрение на ловастатин (торговое название Мевакор). К нему быстро присоединились аналогичные препараты других компаний: симвастатин (Зокор), правастатин (Правахол), аторвастатин (Липитор), флувастатин (Лескол) и нынешний хит – розувастатин (Крестор). В течение нескольких лет казалось, что каждая крупная фармацевтическая компания продает такой препарат.

Врачам они понравились. Статины быстро стали бестселлерами, сочетая в себе безопасность и надежное снижение уровня холестерина в сыворотке крови с таким важным фактором, как своевременность. Они появились на рынке как раз в тот момент, когда бэби-бумеры среднего возраста начали с опаской смотреть на свои рационы, изобилующие фастфудом, и увеличивающиеся талии, а общественное беспокойство по поводу высокого уровня холестерина достигло пика. Сначала статины назначали пациентам с очень высоким уровнем холестерина и наследственной историей проблем с сердцем. Но как только они были разрешены к продаже, производители лекарств бросили миллионы долларов на дополнительные испытания, чтобы показать, почему их конкретная марка лучше, чем у конкурентов, и расширить рынок, чтобы выяснить, могут ли эти лекарства быть полезными для пациентов с более низким риском проблем с холестерином. Они обнаружили небольшие, но реальные преимущества для предотвращения проблем с сердцем у все большего числа людей из все более низких групп риска. Каждое новое исследование, показывающее положительный эффект, получало широкую огласку.

Все это росло как снежный ком. Беспокойство по поводу холестерина питало рынок статинов, а исследования по статинам питали беспокойство по поводу холестерина. И все это поддерживалось диетической индустрией, уделяющей огромное внимание тому, что люди едят. Внезапно желание есть картофель фри и мороженое перестало быть личным выбором. Это был рецепт болезни: под давлением производителей лекарств и приверженцев диет миллионы людей стали беспокоиться о содержании холестерина в крови. Как сказал один эксперт: «Интерес к медицинскому заболеванию, как правило, возрастает одновременно с разработкой лекарства от него. <…> Лекарство превращает физическое состояние в категорию лечения, а затем в категорию болезни».

Результатом стали невероятные продажи. Так, один из статинов, Липитор, стал самым коммерчески успешным препаратом в истории, продажи которого в период с 1996 по 2011 год превысили 120 миллиардов долларов. Ожидается, что к 2020 году продажи всех вместе взятых статинов составят более триллиона долларов в год – больше, чем годовой ВВП всех стран, за исключением нескольких.

Поскольку фармацевтические компании финансировали одно исследование за другим, показывая незначительные преимущества для все большего числа пациентов, кардиологи и фонды по лечению сердечных заболеваний бросились на помощь. Старый скептицизм в отношении роли холестерина и значимости его контроля в борьбе с сердечными заболеваниями (как, например, в отчете Управления технологических оценок, выпущенном в первые годы применения статинов, где говорилось, что широкое применение лекарств может обойтись обществу в сумму от 3 до 14 миллиардов долларов в год при неясных преимуществах и стоимости 150 тысяч долларов за спасенный год жизни) растаял перед натиском исследований, финансировавшихся производителями лекарств; конференций, поддерживавшихся производителями лекарств, и энтузиазма медицинских экспертов, многие из которых имели финансовые связи с производителями лекарств. Многочисленные способы влияния выпускающих компаний на исследователей, медицинских работников, фонды, правительственные учреждения и общественность – способы, которыми они формируют современное здравоохранение, – это захватывающая история. И по своей сути она не ужасающе сложная для понимания.

Проще говоря, современные крупные фармацевтические компании отлично умеют находить доказательства в пользу лечения, сулящего прибыль, неплохо придумывают, как приуменьшить мешающие доказательства, и большие мастера в продвижении своей продукции среди врачей и общественности. Некоторые критики изображают фармацевтические компании как злых кукловодов – Большую Фарму, – желающих разрушить наше здоровье, чтобы набить свои карманы. Я так не считаю. Но я распознаю великие финансовые проекты, когда вижу их, и современные крупные фармацевтические компании часто блестяще справляются со своей работой, начиная с передовых исследований и разработок и заканчивая высокоэффективным маркетингом и рекламой. Я понимаю, что производящие лекарства предприятия – это частные корпорации; их главная обязанность – генерировать прибыль для акционеров. И они в целом очень хорошо справляются с этой задачей. Да, иногда они переходят границы, особенно когда речь идет о том, чтобы внушить людям, что они должны принимать новый препарат для лечения, возможно, незначительного заболевания, о продлении патентной защиты, повышении цен на некоторые препараты или о том, чтобы убедить врачей выписывать рецепты на их продукцию. Нужен пристальный контроль со стороны государственных органов, таких как FDA, и должны приниматься однозначные законы о лекарствах. При наличии адекватного общественного контроля у меня нет больших опасений по поводу Большой Фармы (хотя мне бы хотелось, чтобы общественность больше знала об этом бизнесе, чтобы она могла принимать более обоснованные решения о том, какие лекарства принимать).

В случае со статинами дело дошло до следующего: растущий консенсус в 1990-х и начале 2000-х годов, подпитываемый в целом хорошо проведенными и часто финансируемыми промышленностью исследованиями, показал, что статины полезны для предотвращения сердечно-сосудистых заболеваний для все большего числа пациентов со все более низким уровнем риска. Преимущества могли быть очень незначительными, но они были. Несколько энтузиастов – лишь полушутя – рекомендовали добавлять статины в воду.

Так вот почему, подумал я, мне прислали то письмо. Мне около 60 (что само по себе является фактором риска), и у меня несколько повышен уровень холестерина. Мое сердце всегда было в порядке, кровяное давление в норме; я не курю, занимаюсь умеренными физическими упражнениями, у меня довольно хорошая диета, и у меня никогда не было проблем с сердцем. Двадцать лет назад у меня случилось то, что называется, как это ни смешно, «цереброваскулярной аварией» – крошечный тромб временно перекрыл доступ крови к части мозга, отвечающей за чувство равновесия. После нескольких часов головокружения и приема разжижающих кровь препаратов в больнице все прошло без каких-либо последствий. Это вошло в мой послужной список как фактор риска, связанный с сердцем. А сегодня этот маленький тромб, а также повышенный уровень холестерина заставили компьютерную программу сообщить безликим экспертам в местной системе здравоохранения, что мои факторы риска достаточно высоки и требуют приема статинов. Все это были цифры, которые подсчитывались, и форменные письма, которые отправлялись. Это было медицинское обслуживание по алгоритму. Результат: врач, с которым я никогда не встречался, рекомендовал мне рассмотреть вопрос о назначении нового препарата, возможно, на всю оставшуюся жизнь.

Это недавнее и поразительное изменение в медицинской практике. Мы как общество выходим за рамки идеи здоровья, основанной на нашем ощущении себя как личности, и переходим к миру, в котором наше лечение определяется нашим положением на статистической кривой. В моем случае я чувствую себя хорошо, но мои показатели не соответствуют действительности.

Когда показатели не в порядке, вы подвергаетесь повышенному риску возникновения в будущем проблем, связанных с сердцем. Если принимать лекарство для снижения уровня холестерина, то, по логике, риск снизится.

Звучит не так уж плохо, если так рассуждать.

Почему же это письмо меня насторожило? Потому что я не хочу, чтобы мои решения о здоровье были отделены от того, что я чувствую.

Я не хочу, чтобы компьютер определял мои рекомендации по уходу за здоровьем вместо моего личного врача. Я принадлежу к числу тех, кто хочет, чтобы с ним обращались как с живым человеком, а не как с набором точек данных.

Прежде чем принять решение о приеме статинов, мне нужно было узнать больше о моих личных шансах на получение пользы от препарата и о том, насколько я рискую. Поэтому я сделал то, что всегда делают такие не чуждые науке люди, как я: сел за компьютер. У меня были вопросы, и я подумал, что Интернет может ответить на них: статин должен был принести мне какую-то пользу, но какую? Небольшие риски были, но насколько небольшие? Насколько я должен беспокоиться из-за возможности возникновения у меня сердечных заболеваний? Я начал составлять простой анализ риска и пользы: плюсы с одной стороны, минусы с другой.

Ну, не совсем. Настоящая польза, ради которой все стараются, – это предотвращение проблем с сердцем. Это и есть цель. Многие врачи (и каждая фармацевтическая компания, производящая статины) считают, что статины справляются с этой задачей. И во многих случаях – особенно если речь идет о пациентах с очень высоким уровнем холестерина и проблемами с сердцем в анамнезе – они действительно помогают. Для пациентов с высоким риском сердечных заболеваний статины являются бесспорными спасителями.

Но с такими людьми, как я, пациентами умеренного риска с повышенным уровнем холестерина (но не с высоким) и небольшой семейной или личной историей сердечных заболеваний, все не так однозначно.

Мои исследования быстро привели меня к старой липидной гипотезе Анселя Киза и к идее о том, что употребление жира в пищу приводит к повышению уровня холестерина в крови и сердечным заболеваниям. Я принял эту гипотезу как должное, я вырос с ней. Я думал, что она была доказана в 1980-х и 1990-х годах.

Но чем больше я читал о липидной гипотезе, тем более сомнительной она казалась. Во-первых, все эти низкокалорийные диеты в итоге не принесли столько пользы, сколько люди ожидали. Как и предполагалось, многие обнаружили, что употребление меньшего количества жиров в рационе может снизить уровень холестерина в сыворотке крови. Но вместе с диетами с низким содержанием жиров многие американцы перешли на продукты, богатые сахаром и зерном, что привело к росту заболеваемости диабетом. Диабет является фактором риска сердечных заболеваний. И в целом чем больше сахара сверх обыкновенного количества ели люди, тем выше были их риски сердечно-сосудистых заболеваний. Поэтому было трудно распутать последствия диеты с низким содержанием жиров, рассматривая реальные результирующие показатели сердечных заболеваний.

Смущало и другое: уровень сердечных заболеваний в США достиг пика в 1950-е годы и начал снижаться в начале 1960-х годов, за десятилетия до появления статинов. Во многом это было связано со снижением уровня курения (еще один основной фактор риска болезней сердца). И после применения статинов показатели продолжали снижаться. Но изменение отношения нации к жирам и добавление всех этих лекарств не сильно изменили траекторию.

Многие исследователи, изучавшие связь между холестерином, статинами и сердечными заболеваниями, также были озадачены. По мере продолжения исследований они столкнулись с множеством запутанных, неожиданных и парадоксальных выводов. Статины – одни из самых изученных препаратов в истории; можно подумать, что после десятилетий интенсивных исследований и использования миллионами пациентов грузовиков лекарств, снижающих уровень холестерина, мы сможем окончательно решить вопрос о том, как диета и лекарства сказываются на уровне холестерина в крови и как все это влияет на сердечные заболевания. Но эти отношения остаются туманными, и в большом и все растущем количестве литературы ставятся под сомнение любые простые ответы.

Например: в одном исследовании 2016 года ученые наблюдали за более чем 31 тысячей пациентов, принимающих статины, отслеживая уровень холестерина LDL (LDL – это пресловутый «плохой холестерин») и частоту сердечных заболеваний. Они обнаружили, что снижение очень высокого уровня LDL действительно помогает предотвратить сердечные заболевания – но только до определенного предела. Удивительно, но они обнаружили, что пациенты, которые снизили колличество LDL до самого низкого уровня – ниже 70 мг/дл, то есть достигшие цели многих схем приема статинов, – показали не лучшие результаты, чем пациенты, которые снизили уровень до 100 мг/дл. Фактически все, что ниже 90 мг/дл, казалось, ничего не давало для предотвращения сердечных приступов. Более низкий уровень холестерина необязательно лучше. Удар по липидной гипотезе.

В другой работе, опубликованной в 2016 году, анализ 19 исследований показал, что, согласно имеющимся данным, снижение уровня холестерина LDL не слишком способствует снижению общей смертности (то есть смерти от всех причин) у пациентов старше 60 лет. Хуже того, по мере снижения уровня LDL сердечно-сосудистая смертность фактически возрастала. Были даже намеки на то, что повышенный уровень общего холестерина в крови может каким-то образом защищать от рака. «Поскольку пожилые люди с высоким уровнем LDL–C [общего холестерина LDL] живут столько же или дольше, чем люди с низким уровнем LDL–C, наш анализ дает повод усомниться в обоснованности холестериновой гипотезы», – заключили авторы.

И еще один недавний систематический обзор 40 исследований показал, что «полученный из пищи холестерин статистически значимо не связан с каким-либо заболеванием коронарных артерий», хотя он может повышать общий уровень холестерина в крови. А что насчет статинов? Как и ожидалось, во многих исследованиях отмечались их преимущества. Но другие работы показали, что польза от них незначительна или вообще отсутствует. В 2015 году в научном обзоре основных трудов, посвященных статинам, было сказано следующее: «Внимательное изучение последних клинических исследований статинов <…> ясно показывает, что, вопреки утверждениям, звучавшим на протяжении десятилетий, статины не оказывают значительного эффекта в первичной и вторичной профилактике сердечно-сосудистых заболеваний».

Существует такое же количество исследований, утверждающих, что статины действительно снижают вероятность сердечно-сосудистых заболеваний у многих пациентов с умеренным риском, поэтому научная перепалка продолжается. И это ожидаемо: наука в своем лучшем проявлении – это серия споров о достоверности данных. Ученые являются хроническими скептиками в отношении работ друг друга, и так и должно быть, потому что только в результате тщательной критики, постоянных споров и повторных исследований появляются убедительные данные.

Учитывая состояние исследований в области статинов, я могу сказать следующее: в целом очень высокий уровень холестерина в крови коррелирует с повышенным риском сердечных заболеваний. Это фактор риска. Но этот фактор риска сложный, с множеством оговорок и иногда спорных оговорок. И он лишь один из многих: курение, семейный анамнез, диета и физические упражнения играют не менее важную роль. Статины отлично подходят для пациентов с очень высоким уровнем холестерина в крови, особенно если он связан с семейной историей высокого холестерина, – группе, для лечения которой они были впервые рекомендованы. Но для таких людей, как я, пациентов с умеренным и низким риском, у которых уровень холестерина несколько повышен, польза от приема статинов остается в лучшем случае спорной.

Однако вы не узнаете об этом, читая рекламу статинов. Несколько лет назад, например, реклама Липитора (бестселлера среди статинов) в журнале сопровождалась таким смелым заголовком: «Липитор снижает риск сердечного приступа на 36 %*».

Это, конечно, звучит хорошо. Но это также не соответствовало тому, что я читал о пользе статинов. Поэтому я проследил за звездочкой. Она привела к гораздо более мелкому шрифту в нижней части объявления: «*Это означает, что в большом клиническом исследовании у 3 % пациентов, принимавших сахарную таблетку или плацебо, случился сердечный приступ по сравнению с 2 % пациентов, принимавших Липитор».

Немного расшифровав, вы поймете, что на самом деле в рекламе говорится следующее:

Возьмите 200 человек с факторами риска сердечных заболеваний и случайным образом разбейте их на две группы по 100 человек в каждой. Одна группа ежедневно принимает статины, другая – плацебо (таблетку, которая выглядит как лекарство, но таковым не является). Теперь отследите, что произойдет. Через некоторое время – шесть месяцев, несколько лет, зависит от продолжительности исследования – вы подсчитываете, у скольких человек в каждой группе возникли проблемы с сердцем. Вы узнаете, что в группе плацебо было три сердечных приступа. А в группе статинов было только два сердечных приступа. Статин работает! Похоже, что он предотвратил один сердечный приступ.

Но как донести это до общественности? Вы не можете сделать это так, как я только что сделал в предыдущем абзаце, потому что такое объяснение занимает слишком много времени и кажется слишком слабым. Вы должны свести его к чему-то более простому и сильному. Поэтому вы смотрите на цифры определенным образом. Компании по производству лекарств любят подчеркивать так называемый «относительный риск», потому что в этом случае преимущества выглядят более значительными. В данном примере в группе плацебо было три сердечных приступа, а в группе статинов – два. Если рассматривать только тех нескольких пациентов, у которых были сердечные приступы, риск снизился примерно на треть, с трех до двух. Снижение числа сердечных приступов на 33 %! Внимайте авторам рекламы.

Эта цифра одновременно и верна, и вводит в заблуждение.

Для них прием статинов вообще ничего не изменил. Если рассматривать всю испытуемую группу, а не только тех, у кого случился сердечный приступ, то прием статина предотвратил один сердечный приступ у каждой сотни пациентов. Это снижение «абсолютного риска», и в данном случае оно составляет 1 %. Но заголовок, гласящий: «Снижение сердечных приступов на 1 %», звучит не так уж здорово. И все же это правда. Хорошо зарабатывающие мужчины и женщины, которые пишут рекламу лекарств, делают свои деньги на таких вещах, как подчеркивание относительного риска и игнорирование абсолютного риска.

Какой из них верен – относительный или абсолютный? Верны оба. Это просто вопрос того, что вы хотите подчеркнуть. Врачи склонны принимать во внимание и то, и другое. И если посмотреть на это с другой стороны, то даже снижение абсолютного риска всего на 1 % при распространении на большую популяцию может означать предотвращение тысяч потенциально разрушительных медицинских проблем. Однако это также означает, что миллионы пациентов могут принимать препарат, от которого они не получат никакой пользы.

Когда моя вера в липидную гипотезу пошатнулась, я захотел узнать больше о своем реальном риске сердечных заболеваний. И это направило меня в другую кроличью нору.

Получается, что оценка персонального риска болезни сердца далеко не точна. Данные по холестерину сами по себе, по-видимому, обладают меньшей предсказательной способностью, чем когда-то казалось, врачи осторожно отходят от них в пользу взвешивания числа факторов риска.

Обратившись к истории пациента и взвесив факторы риска, подобные перечисленным, врачи могут подставить их в формулу и дать приблизительную оценку риска проблем с сердцем у пациента в будущем.

Вы можете проверить себя онлайн – есть множество сайтов, где надо ввести свои показатели, чтобы узнать вероятность будущего развития проблем с сердцем. Если вы посетите достаточно много разных интернет-страниц с этими калькуляторами, вы обнаружите, что в их основе лежат разные сочетания факторов риска, и ваши результаты будут варьироваться.

Важно то, что именно вам посоветует ваш лечащий врач, основываясь на этих грубых прикидках. И здесь ситуация тоже меняется. Сегодня, в отличие от предыдущего десятилетия, врачи скорее выпишут вам статины, потому что они относят все большее и большее количество пациентов к кандидатам на подобную терапию. И вот почему.

В 2013 году две очень уважаемые организации – Американская коллегия кардиологов (ACC) и Американская кардиологическая ассоциация (AHA) – приняли важную серию руководств по назначению статинов. Новые рекомендации резко снизили пороговый уровень для рекомендации такого лечения: с двадцатипроцентного риска будущих сердечных заболеваний до 7,5. Это значительно расширило круг потенциальных пациентов, принимающих статины. Внезапно миллионам людей, которые никогда не страдали сердечно-сосудистыми заболеваниями и считались людьми с умеренным риском, были рекомендованы такие препараты. И снова в качестве примера мое письмо.

С тех пор в медицинских журналах, в блогах и СМИ разгорелись споры, исследователи высказываются за и против рекомендаций 2013 года, обсуждая самые разные вопросы – от точности оценки риска до того, какие исследования статинов наиболее ценны. Одни врачи считают рекомендации ACC/AHA золотыми, другие – более чем бесполезными. В научном сообществе до сих пор нет единого мнения.

Несомненно, если у вас уже был сердечный приступ, вы автоматически относитесь к пациентам высокого риска, а статины довольно хорошо снижают вероятность повторного приступа. Это называется вторичной профилактикой. Использование статинов здесь не вызывает сомнений.

Но это не мой случай. У меня никогда не было сердечного приступа. Я так называемая «цель первичной профилактики» – идея заключается в том, чтобы попытаться предотвратить проблему. А в первичной профилактике статины должны показать себя. Новые рекомендации, подчеркивающие необходимость использования статинов в более широкой группе пациентов с умеренным риском для первичной профилактики, стали хорошей новостью для акционеров фармацевтических компаний и неоднозначной выгодой для пациентов. Ведь чем большее количество лекарств назначается, тем больше людей страдает от побочных эффектов. А статины, хотя и очень безопасны по сравнению с большинством лекарств, все же имеют побочки.

Что касается их приема, есть правило: не бывает положительного эффекта без некоторого риска (к счастью, гораздо меньшего).

Большинство обычно описываемых побочных эффектов статинов включают в себя боль в мускулах и слабость, диабет, потерю памяти, когнитивные проблемы.

Редкие, но более серьезные побочные эффекты: рабдомилиоз (серьезный износ мускулов, который может привести к повреждению почек), повреждение печени, болезнь Паркинсона, деменция, рак.

Риск побочных эффектов обычно возрастает с повышением дозы, поэтому у пациента, принимающего большое количество статинов, как правило, возникает много проблем. Врачи пытаются подольше сдерживать дозы, пока это возможно для достижения нужного результата.

Побочные эффекты статинов заставляют спорить – и о том, насколько эти последствия распространены, и о том, какова их сила.

В случае со статинами власть маркетинга превосходит силу медицины, и это служит худшим примером сегодняшней Большой Фармы. Следующая история предлагает противоположный пример, когда открытия проистекают из старомодной самоотверженности, научного альтруизма и великодушной дружбы. Результатом стал дар этому миру – появилась большая и растущая семья лекарств настолько мощных, настолько точных и сильных, и таких безопасных, что они изменили наш подход к медицине.

Термин «моноклональные антитела» звучит пугающе, пока не разберешься. «Моно» означает «один», как в слове «моногамия». «Клональный» – это про создание клонов, точных генетических копий с оригинала, типа собаки Барбары Стрейзанд. И антитела – это борющиеся с инфекциями молекулы, которые выделяют белые кровяные тельца для сопротивления захватчикам. Антитела – это как управляемые ракеты в крови, способные распознать и захватить микробы и вирусы, а потом очистить от них систему. Так оно и работает: моноклональные антитела – это управляемые ракеты, производимые идентичными клонами белых кровяных клеток.

Почему они имеют большое значение? Потому что моноклональные антитела больше всего похожи на настоящие волшебные пули. Сегодня половина топа самых продаваемых лекарств – это моноклональные антитела. Вы сможете их опознать по научным названиям: у слова будет окончание «-маб» (по первым буквам английского словосочетания «моноклональные антитела» – «Monoclonal AntiBody»). Они включают инфликсимаб для аутоиммунных заболеваний, бевацизумаб (Авастин) для лечения рака, трастузумаб от рака груди, ритуксимаб (Ритуксан) от рака. На самом верху – адалимумаб, который используют для лечения все большего числа болезней, связанных с воспалениями. Эти лекарства приносят миллиарды долларов.

И на подходе еще много моноклональных препаратов.

Все они – синтетические клоны, антитела, направленные против специфических заболеваний, приносящие большие деньги, – относятся к изумительно сложной и абсолютно необходимой для жизни части нашего тела: иммунной системе. Когда я был школьником, в 1970-е годы, мы мало об этом знали, и иммунная система казалась мне чем-то вроде карикатурной машины Голдберга, если бы он изобразил ее под кислотой. Участников процесса было слишком много, как мне казалось, – тщательно дополняющая друг друга ошеломляющая паутина связанных между собой органов, клеток, рецепторов, антител, сигналов, путей, ответных реакций, генов и последовательных соединений ферментов – все это каким-то образом работало сообща, чтобы защитить вас. Сегодня мы знаем гораздо больше, и сейчас иммунная система кажется скорее симфоническим оркестром, где каждый издает разные звуки, но все играют одну и ту же композицию, величественное музыкальное произведение.

Это не только способность распознавать миллиарды различных чуждых веществ, вся эта система может направить белые кровяные клетки на произведение миллионов антител, каждое из которых будет создано для попадания в определенную цель. Затем система запоминает каждого из этих «не являющихся вами» захватчиков на годы, а то и на десятилетия. Это похоже на то, как работала вариоляция леди Мэри Монтегю: нужно подвергнуть пациента контакту с небольшим количеством вещества-захватчика, чтобы иммунная система была готова распознать и запомнить врага. И спустя годы, когда приключится новая волна инфекции, тело нарастит иммунный ответ гораздо быстрее, чем оно бы смогло без первоначального «знакомства». Результат: вы под защитой.

Но каким образом клетки обладают памятью? Как у них получается замечать захватчиков и распознавать их, отличая их от вас самих? Как иммунная система может давать ответ практически на все в природе, что не является вами, – включая миллионы синтетических химикатов, которые никогда не существовали до их изобретения человеком? Мы вскрываем слои этой выдающейся системы, открываем ее самые большие секреты, но очень многое сильно сбивает с толку и бесконечно увлекает нас. Неудивительно, что это привлекает внимание целых поколений ученых.

По-настоящему поразительно то, что бо́льшую часть времени она работает на удивление хорошо. Она никоим образом не безупречна: существуют аутоиммунные заболевания, когда иммунная система решает, что ваши собственные клетки – захватчики и вырабатывает защиту; есть аллергии, когда реакция на соприкосновение с чужаками слишком сильная, иногда вирусы и раковые клетки обманывают систему, – но в целом она настигает чужаков. Прямо сейчас она работает в режиме полного наблюдения, выстраивая защиту, очищая ваш организм и поддерживая ваше здоровье. Большинство важных частей иммунной системы были обнаружены в середине XX века, и ученые начинали рассматривать, как они работают вместе на молекулярном уровне, изучая, как болезни запускают ее и что может пойти не так. Но кое-что ускользало от них. Все новые знания не помогали создать новые эффективные лекарства.

Вплоть до 1975 года.

Сезар Мильштейн был эталоном интернационального ученого. Он родился в Аргентине, получил образование в Великобритании, посвятил себя строительству науки в развивающихся странах по всему миру. Мильштейн казался живым доказательством того, что наука основана на открытом общении и международном сотрудничестве. «Наука не знает границ» – и все в таком духе. Сейчас это кажется очаровательно старомодным. Но Мильштейн и был очаровательно старомодным ученым.

Он выглядел соответственно: невысокий, лысеющий, напоминающий сову со своими большими очками, одетый в рубашку и брюки, дополненные лабораторным халатом. Но в одном важном отношении он разрушал стереотип об ученом-ботанике. Он любил людей. Он много улыбался. Он много говорил. Он был «человеком, которого многие обожали, – вспоминал один из его многочисленных поклонников, – с особым даром дружбы».

Он также был великолепен в лаборатории – он работал в Кембриджском университете, – где сосредоточился на антителах, этих управляемых белках-ракетах, производимых белыми кровяными тельцами. Мильштейн, как и многие другие исследователи, был озадачен огромным разнообразием и невероятной чувствительностью этих молекул. Казалось, что организм способен создавать почти бесконечное число различных антител, каждое из которых точно соответствует определенной части вторгшегося вещества. Эти мишени могли варьироваться от нескольких атомов на оболочке вируса до невиданных синтетических молекул, только что созданных в лаборатории. Нацеливание было невероятно точным; воздействие одного вида бактерий могло подстегнуть иммунную систему животного к созданию нескольких сотен различных видов антител, каждое из которых было направлено против различных наборов всего лишь нескольких атомов на поверхности захватчика. Как стало возможным такое разнообразие?

Мильштейн глубоко изучал этот и многие другие вопросы, работая с иммунной системой на уровне отдельных молекул, пытаясь понять, как белые кровяные тельца могут вырабатывать столько разных антител к разным веществам. В вашем организме миллиарды лейкоцитов, вырабатывающих антитела (они называются В-клетки), и, включаясь, каждый из них может производить миллионы молекул антител в минуту.

Антитела – это белки, большие и сложные молекулы, гораздо более крупные, чем большинство лекарств (старые лекарства, те, которые большинство химиков создавали до 1975 года, теперь называются «мелкомолекулярными препаратами»). Молекулы антител имеют форму буквы «Y», а концы двух рукавов в верхней части – это места, которыми антитело цепляется за захватчика. Эти липкие концы точно подогнаны к какому-то участку вторгшегося вещества, как при крепком рукопожатии. Чтобы они приклеились, посадка должна быть очень точной. Разница в несколько атомов может разрушить связь. Однако как только связь установлена, она приводит в действие другие части иммунной системы, и – бинго! – захватчик уничтожен.

В лаборатории Мильштейна пытались понять, как организм вырабатывает антитела с такой точностью, и команда ученого искала способы выращивания В-клеток вне организма для более тщательного изучения. Это привело их к антителообразующим клеткам, раковым – клеткам миеломы, потому что в то время как нормальные белые кровяные клетки перестают размножаться и отмирают через некоторое время после выхода из организма, раковые клетки могут продолжать расти вечно. Они не знают, когда остановиться, – это и делает их раковыми. Это также делает их отличным материалом для лабораторных исследований, потому что если вы будете осторожны, то сможете вечно выращивать их в сосудах, наполненных питательными веществами.

На одной из научных встреч в 1973 году к общительному Мильштейну подошел молодой немецкий ученый, только что получивший докторскую степень и заинтересованный в работе в лаборатории Мильштейна. Его звали Жорж Кёлер. Ученый постарше и молодой постдок поладили. Их разговор перерос в приглашение для Кёлера посетить лабораторию Мильштейна в Кембридже, и это переросло в дружбу.

Они казались необычными приятелями. Дело было не только в разнице в возрасте – Кёлер был на 20 лет моложе Мильштейна, – но и в разнице в стиле. Мильштейн вышел прямиком из 1950-х годов – коротко стриженный, аккуратно одетый, маленький, – он доходил Кёлеру до плеча, – в то время как немец был хиппи в стиле 1970-х, с густой бородой и в джинсах. Мильштейн работал долгие часы, и такие постдоки, как Кёлер, должны были делать то же самое, работая по выходным, по ночам, делая все, что потребуется, чтобы произвести впечатление на своих лабораторных боссов и начать создавать свою репутацию. Кёлер, напротив, по словам коллеги, склонялся к «расслабленности», часто брал отгулы в лаборатории, чтобы отдохнуть, научиться играть на пианино и отправиться в четырехнедельный отпуск с детьми в микроавтобусе Volkswagen.

Мильштейна это устраивало. Он считал, что для настоящего творчества, как в науке, так и в других областях, необходимо время для размышлений. Некоторые из лучших идей приходят во время отпуска. Кроме того, он и молодой немец теперь проводили время с семьями друг друга, ходили в гости. Они были странной парочкой, да, но они подходили друг другу, были увлечены своими общими исследованиями, с удовольствием подбрасывали идеи один другому. Они были друзьями.

Он научился соединять две разные клетки миеломы вместе, объединяя их ДНК, чтобы изучить связи между генами и антителами. Клетки миеломы были прекрасны в некоторых отношениях: они росли вечно и производили большое количество антител. Но они были ужасно неполноценны в остальном. Одним из главных недостатков было то, что нельзя было узнать, какие именно антитела они вырабатывали, на что именно эти антитела были нацелены. Это может быть любое из миллиарда веществ. Эти раковые клетки были извлечены из мышей или крыс, потому что они вырабатывали антитела, но это могли быть антитела к чему угодно. С ними можно было бы сделать гораздо больше, если бы исследователи смогли подобрать антитела к клеткам миеломы и их конкретным мишеням. Кёлер пытался найти способ выполнить эту задачу, но безуспешно.

Затем где-то около Рождества 1974 года ему и Мильштейну пришла в голову блестящая идея. Вместо того чтобы соединять две клетки миеломы вместе, как насчет того, чтобы попытаться соединить долгоживущую клетку миеломы с нормальной, нераковой белой кровяной клеткой мыши? Если бы удалось заставить такой гибрид жить вечно, как миелому, и если бы он вырабатывал специфическое антитело из нормальной мышиной клетки (а шансы на это можно было бы повысить, заранее простимулировав у мыши выработку большого количества лейкоцитов к определенной мишени), то получилось бы то, что они искали: колбы раковых клеток, вырабатывающих точно подобранные антитела к одной и той же известной мишени.

Никто никогда не пробовал сделать это раньше, вероятно, потому, что все считали это невозможным. Слияние между раковой и нормальной клеткой, скорее всего, не получится, а если и получится, то хромосомы одной клетки могут плохо сочетаться с хромосомами другой, в результате клетки будут представлять собой генетический беспорядок и, возможно, погибнут, а если и выживут, то не смогут вырабатывать целевые антитела. Но не попробуешь – не узнаешь. Кёлер дал идее шанс.

Он заставил несколько клеток слиться, и, как и ожидалось, большинство получившихся гибридов погибли. Но некоторые выжили. Они начали расти и размножаться. И Кёлер работал с этими крошечными скоплениями клеток, осторожно разделяя их на отдельные клетки, помещая каждую в свой собственный крошечный контейнер с питательной средой. И он ждал, пока они размножатся, превратятся в колонию, достаточно большую, чтобы ее можно было увидеть невооруженным глазом. Он и Мильштейн назвали эти колонии гибридных клеток миеломы «гибридомами». Каждая гибридома состояла из идентичных потомков – клонов той первой единственной клетки, которую выделил Кёлер. Но производили ли они то антитело, которое было нужно? Это было не просто случайное антитело, оно должно было быть антителом с нераковой стороны слияния, антителом, которое они заставили вырабатываться у мыши. Целевое антитело.

Кёлеру пришлось ждать, пока его гибридомы вырастут настолько, чтобы выработать достаточно антител для тестирования. Он ухаживал за ними, как фермер за своей рассадой: проверял их здоровье, следил за тем, чтобы питательная ванна была правильной и чтобы им не было слишком тесно. Через несколько недель, когда колонии гибридомы стали достаточно большими и пришло время проводить тесты на антитела, Кёлер так нервничал, что взял с собой в подвальную лабораторию жену, чтобы она успокаивала его, пока он смотрит на результаты, и подбодрила в случае неудачи.

Когда он увидел первые результаты, он громко закричал. Он поцеловал жену. Эксперимент удался. Большое количество его гибридов вырабатывали антитело, которое он искал. «Это было фантастически, – говорил он. – Я был счастлив».

Так аргентинский еврей и немецкий хиппи, работавшие в британской лаборатории, сделали одно из величайших медицинских открытий XX века. Они провели большую работу с этими новыми гибридомами и антителами. Как назвать эти антитела, чтобы отличить их от всех остальных?

Они нашли способ выделить и продублировать только одно из миллиардов различных антител в организме, сделав то, что так старались получить древние алхимики: очистить мощный отдельный элемент из грубой, дикой, сложной природной смеси, создав высокоцелевое натуральное лекарство в большом количестве. Существенное отличие моноклональных антител от других методов укрепления иммунной системы, включая вакцины, заключалось в этой целевой чистоте. Введите вакцину в организм, и через несколько дней или недель иммунная система отреагирует на нее, вырабатывая десятки различных типов антител. Они могут бороться с будущей инфекцией. Это хорошо. Но если ввести в организм моноклональное антитело, задержки не будет. Моноклональное лекарство направляет всю свою мощь только против одной мишени – той, которая определена исследователями как наиболее уязвимая и важная часть процесса заболевания. Врачи могут быстро и точно поразить эту мишень, не причиняя особого вреда остальному организму. Столетия назад сэр Томас Браун писал, что «искусство – это совершенство природы». То, что сделали Мильштейн и Кёлер, было чем-то сродни искусству в лаборатории. Они совершенствовали кровь, превращая самую мощную защитную систему организма в набор необычайно точных и чистых лекарств.

Потенциал моноклональных антител был огромен. В конце своей первой публикации, описывающей прорыв, Мильштейн и Кёлер отметили: «Такие клетки можно выращивать in vitro в массивных культурах для получения специфических антител, – и затем, с удивительной недосказанностью. – Такие культуры могут быть ценными для медицинского и промышленного использования».

На самом деле их открытие стоило целого состояния. И они не запатентовали его.

Это, на мой взгляд, один из самых бескорыстных и достойных восхищения моментов в истории открытия лекарств. Это был вопрос приоритетов, отражение того, кем Мильштейн и Кёлер были в душе. Они были настоящими учеными, а не бизнесменами. Их целью было узнать больше о природе и принести пользу человечеству, а не обогатиться.

Поэтому Мильштейн и Кёлер опубликовали свои результаты, раскрыли все карты, рассказали миру, как они это сделали, и, по сути, пригласили всех попробовать самим.

И многие люди попробовали. Это открыло огромное поле новых исследований для других ученых. После того как Мильштейн и Кёлер научили мир этой технике, лаборатория за лабораторией начали создавать свои гибридомы, постепенно формируя глобальную библиотеку целевых антител. Крупные производители лекарств, почуяв запах прибыли, начали строить собственные лаборатории для изучения этого нового мощного инструмента. Это было начало того, что мы сейчас называем «биотехнологией».

Мильштейн и Кёлер, конечно же, стали знаменитыми. Начали присуждаться премии, и в 1984 году они получили общую Нобелевскую премию (а также Нильс Ерне, еще один ранний исследователь в этой области). Некоторые премии достались только Мильштейну – в конце концов, именно в его лаборатории была проделана основная работа, – и в прессе поднимались вопросы о том, чтобы все лавры достались ему. Но два друга не клюнули на эту приманку. Каждый из них вспоминал, как они придумывали идеи, а затем убеждали другого попробовать. Они оба внесли важный вклад в развитие проекта. Так или иначе, они оба понимали, что все возникло благодаря их дружбе, и ценили эту дружбу больше, чем единоличные научные заслуги. «Я бы не задумался над этой проблемой ни в какой другой лаборатории, кроме лаборатории Сезара Мильштейна, и никто, кроме него, не побудил бы меня провести этот эксперимент», – сказал Кёлер. Мильштейн, когда его спросили, ответил комплиментом на комплимент. Когда репортеры спрашивали их, желая разжечь полемику, они повторяли вариации одного и того же основного сообщения: это было совместное открытие, сделанное двумя друзьями, и точка.

В течение трех лет после публикации первой статьи оба мужчины продолжали работать над своим открытием: Мильштейн в Кембридже, а Кёлер на своей следующей должности в Базельском институте иммунологии в Швейцарии. Это открытие вызывало большой интерес, так как все больше и больше иммунологов узнавали, что можно производить бесконечное количество целевых антител.

Только в 1978 году кто-то понял, что на этом можно заработать большие деньги. В тот год исследователи из Вистаровского института в Филадельфии, одной из лабораторий, попросившей у Мильштейна клетки, начали оформлять патенты на созданные ими моноклональные антитела, направленные против вирусов и раковых опухолей. Их антитела были получены благодаря клеткам и идеям Мильштейна и Кёлера. Но они не стеснялись патентовать свои собственные вариации – точно так же, как это делают фармацевтические компании, когда берут лекарство другой компании, немного подправляют его и патентуют новую молекулу.

Мильштейн был ошеломлен. Он не задумывался о патенте. Перед тем как они с Кёлером опубликовали свою первую работу о гибридомах, Мильштейн из вежливости к сильным мира сего в своем институте, Кембридже, написал записку, чтобы сообщить чиновнику: они нашли что-то, что может заслуживать патентования. Но когда после некоторого ожидания ответа не последовало, они пошли дальше и опубликовали исследование, – а в Британии это означало, что они теряют бо́льшую часть прав на патент. После публикации статьи Мильштейна и Кёлера прошел год, прежде чем представители британского правительства ответили на открытие в письме, которое было столь же невежественным, сколь и запоздалым: «Нам, конечно, трудно определить какие-либо непосредственные практические применения, которые можно было бы использовать в коммерческом отношении», – говорилось в письме.

Затем были поданы патенты Вистаровского института, и все поняли, что была допущена очень дорогая ошибка. У этих клеток действительно были коммерческие возможности. Патенты Вистаровского института стали началом моноклональной золотой лихорадки. И британцам предстояло остаться в стороне. То, что стало известно в Великобритании как «патентная катастрофа», даже привлекло внимание самой Маргарет Тэтчер, «железной леди». Тэтчер, получившая в Оксфорде диплом по химии, прежде чем заняться политикой, была возмущена наглостью американцев из Вистаровского института, наживающихся на британских открытиях. Это слишком напоминало историю с пенициллином, когда Флеминг в 1920-х годах открыл антибиотик в своей лондонской лаборатории, но не смог очистить его в большом количестве, поэтому не стал заниматься этим вопросом. Американцы придумали, как его массово производить и хранить, затем запатентовали эти методы и получили прибыль. Теперь все это повторялось. Это было похоже на дурной сон, который видишь снова и снова: британское открытие, сделанное в британской лаборатории при поддержке британских исследовательских фондов, не приносило ровно никаких денег. Начались расследования. Политика была пересмотрена.

Новая модель для университетских исследователей должна была основываться на необходимости надежных патентов, за которыми последуют стартапы и расширение деятельности компаний, коммерциализация и получение денег. Старые обычаи обмена и коллегиальности, которых придерживался Мильштейн, больше не работали.

Лаборатория за лабораторией, компания за компанией начинали производить моноклональные антитела для все возрастающего числа мишеней. Это стало водоразделом в производстве лекарств. Вместо того чтобы проверять химические вещества за химическими веществами в надежде, что что-то может подействовать, скажем, на определенный фермент в цепочке реакций, приводящих к болезни, – как это делал Акира Эндо с плесенью в поисках первого статина, – теперь они могут взять целевой фермент, ввести его в мышь, создать В-клетки, которые производят антитела, точно соответствующие мишени, а затем объединить их с раковыми клетками, чтобы получить гибридому, которая будет производить моноклональные антитела, поражающие именно эту мишень. Вопрос заключался лишь в том, какие мишени с наибольшей вероятностью принесут прибыль.

Конечно, были и технические проблемы. Клетки, которые Мильштейн и Кёлер использовали для первого успеха, были получены от мышей, а значит, и антитела, которые они вырабатывали, были мышиными. При введении в организм человека эти мышиные моноклональные антитела сами могли быть распознаны как инопланетные захватчики – ведь они нечеловеческие, – что вызывало иммунную реакцию с серьезными побочными эффектами. Лаборатории потратили годы на то, чтобы научиться создавать частично мышиные, частично человеческие химеры – первое моноклональное антитело, одобренное FDA в 1984 году, было на 2/3 человеческим и на 1/3 мышиным, но мышиные участки продолжали вызывать иммунные реакции у многих пациентов. Потребовались годы применения новейших методов генетики и клеточной биологии, чтобы полностью очеловечить антитела. Почти все современные моноклональные антитела полностью человеческие и редко вызывают серьезные иммунные реакции.

Нужно было развивать инструменты и техники для такого «очеловечивания», начиная с того, чтобы выключать гены и использовать все более и более аккуратные методы вырезания и соединения ДНК и перемещения кусочков от организма к организму, что подстегнуло развитие других наук. Сложный процесс работы с ДНК на более качественных уровнях, как будто гены – это части пазла, привел к настоящему триумфу: к полной расшифровке человеческого генома и к господству биотехнологий. Теперь это самая благодатная почва для открытия лекарств.

Многие из новых методов работы с ДНК были немедленно использованы в поисках лучших способов создания моноклональных антител, предназначенных для всех людей. Большой прорыв был сделан, когда исследователи нашли так называемый фаговый дисплей – умный способ привлечения бактерий и вирусов для создания общечеловеческих антител.

Но не получилось. У моноклональных антител есть свои ограничения. Во-первых, они дороги в производстве, требуют высокого уровня биологической экспертизы и высокотехнологичного оборудования, которое стоит больших денег. Они действуют только тогда, когда могут прикрепиться к мишени, а это означает, что они работают только на поверхности. Они не могут проникнуть внутрь клеток, где происходит много процессов, вызывающих болезнь. И они не могут (пока) преодолеть гематоэнцефалический барьер, что ограничивает их применение при заболеваниях в этой области.

Несмотря на это, их использование резко возросло. В начале 2000-х годов на рынке друг за другом стали появляться полностью человеческие моноклональные препараты. К 2006 году они стали самым быстрорастущим классом медикаментов для людей. В 2008 году на мировом рынке их было 30, и они разрослись до индустрии в 30 миллиардов долларов. Шесть лет спустя продавалось уже около 50. Рынок препаратов на основе моноклональных антител вырастет к 2024 году примерно к уровню 140 миллиардов долларов.

Самым продаваемым лекарством, приносящим около 20 миллиардов долларов в год, является препарат Хумира – моноклональное антитело, используемое для снятия боли и отеков, вызванных некоторыми неизлечимыми аутоиммунными заболеваниями, включая несколько видов артрита, тяжелый псориаз и болезнь Крона. Он не всегда работает – а какой препарат идеален? – но он может помочь многим пациентам, у которых нет других вариантов. Он приносит так много денег не из-за огромного количества пользователей, а потому что он очень дорогой. Один укол Хумиры может обойтись пациентам (и их страховщикам) более чем в тысячу долларов. Годовой курс лечения может стоить около 50 тысяч долларов

Моноклональные антитела – самая большая новинка в медицине. И это еще только начало. Сейчас мы создаем огромные библиотеки информации о том, как строятся антитела на атомном уровне, составляем все более подробные карты их активных зон, ищем все более совершенные инструменты для обнаружения вероятных источников болезни и атаки на них. Затем мы можем создать, адаптировать и протестировать моноклональный препарат для борьбы с ним. Моноклональные препараты близки к идеальным волшебным пулям.

Они уже хорошо работают против некоторых видов рака, против воспаления при различных заболеваниях и мигрени, а также показывают хорошие результаты в борьбе с болезнью Альцгеймера. Теоретически потенциальные мишени для этих лекарств столь же многочисленны, сколь сложна иммунная система. Мы только начали изучать эти возможности.

Затраты должны будут снизиться. Лечение моноклональными препаратами может быть очень дорогим, настолько, что им могут воспользоваться только богатые люди, пациенты с очень хорошей медицинской страховкой и пациенты с самыми тяжелыми случаями заболевания. Хорошие новости в том, что чем больше выпускается препаратов на основе моноклональных антител и чем ближе окончание срока патентов на них, тем сильнее становится конкуренция, и цены должны упасть. Со временем. Например, первоначальный патент Хумиры закончился в 2016 году, но компания-производитель начиная с 2003 года взяла под охрану около 100 дополнительных аспектов производства Хумиры и технологического процесса – это целая стена из патентов, которую прикрывают высокооплачиваемые юристы. Это значит, что более дешевые версии не появятся до 2023 года.

Большинство крупных фармацевтических компаний сделали свое состояние на так называемых мелкомолекулярных препаратах – относительно небольших молекулах, созданных в лабораториях химиков. Затем эти медикаменты тестировались примерно так же, как Герхард Домагк испытывал лекарства, когда открыл сульфу в 1920-х годах. Предприятия стали лучше находить мелкомолекулярные лекарства, и они добились очень, очень больших успехов в маркетинге и продаже этих лекарств. Большинство лекарств, перечисленных в этой книге, считаются мелкомолекулярными.

Но фармацевтические компании не были готовы к новой эре, которую открыли моноклональные антитела. Антитела, по сравнению с прежними препаратами являющиеся огромными молекулами. Способы их разработки и производства уходят корнями не столько в химию, сколько в биологические науки, особенно в генетику и иммунологию. У крупных производителей лекарств не было ни психологической готовности, ни возможностей для перехода к биологическим препаратам. Не то чтобы они не пытались. Компания Bayer, например, инвестировала полмиллиарда долларов в программу по запуску производства биологических препаратов, и другие крупные производители сделали то же самое. Но старые гиганты производства лекарств были построены на другой модели открытия, которая была скорее химической, чем биологической. Переход к собственным биотехнологиям оказался слишком затратным как по деньгам, так и по времени. Кроме того, зачем строить совершенно новую компанию, если можно быстрее и дешевле просканировать растущее число биотехнологических стартапов, появляющихся вокруг многих исследовательских университетов, выбрать наиболее перспективные и заключить сделку? Вы можете отдать открытие на аутсорсинг.

Воодушевленные успехом Genentech – первой крупной биотехнологической компании, основанной в 1976 году профессором и венчурным капиталистом, – сотни университетских исследователей с блестящими идеями в области медицины основали дочерние компании. В настоящее время бо́льшая часть деятельности переместилась в эти более мелкие и проворные организации. Университеты начали учиться искусству превращения идей своих исследователей в большие деньги, нанимая больше юристов и заключая новые виды сделок, становясь экспертами по защите интеллектуальной собственности, создавая инкубаторы для стартапов и строя исследовательские парки.

В каком-то смысле это кажется утешительным. Университеты по-прежнему являются вместилищами великих умов и прорывных идей, движимых, похоже, не столько прибылью, сколько жаждой новых знаний. С этой точки зрения, чистая и благородная наука выглядит так, будто она может победить ориентированное на деньги конвейерное мышление Большой Фармы.

Но если взглянуть с другой стороны, то эта сцена не может порадовать. Университет Мильштейна, Кембридж, добился того, чтобы его научные сотрудники никогда больше не выпускали потенциально ценные исследования, не убедившись предварительно, что они были рассмотрены официальными лицами и что были приняты меры защиты, гарантирующие институту выгоду. К настоящему времени все остальные крупные исследовательские университеты мира сделали то же самое. Университетские ученые, прекрасно понимая, что это может быть дорогой к богатству, соответствующим образом подстраивают свою работу, ищут свой главный шанс, убеждаясь, что наряду с научными прорывами они заключают деловые соглашения. Если посмотреть на это с другой стороны, то создается впечатление, что университеты и их ученые не борются с мотивом наживы, они им заражены.

Конечно, оба подхода справедливы. Дело в том, как расставить акценты. Некоторые исследователи будут прежде всего нацелены на облегчение страданий, а для других на первом месте окажется выгода. Обе мотивации очень сильны, и обе действуют. Есть надежда, что, взятые вместе, они продолжат подталкивать людей к открытию новых лекарств и это принесет пользу миру.

Я считаю, что такую книгу, рассчитанную на относительно быстрое чтение, не стоит обременять сносками в академическом стиле. Вместо этого я собрал здесь наиболее важные источники по каждой главе, чтобы читатели, желающие узнать больше о том или ином препарате, могли при желании найти дополнительную информацию и увидеть, откуда я ее взял. Имена авторов и даты в этих резюме относятся к записям в Библиографии.

Нельзя отделить историю медицины от истории лекарств. Различные точки зрения и подходы к пониманию отдельных частей этих взаимосвязанных историй можно найти в книгах авторов: Ban (2004), Eisenberg (2010), Gershell (2003), Greene (2007), Healy (2002, 2013), Herzberg (2009), Jones и др. (2012), Kirsch и Ogas (2017), Le Fanu (2012), или практически в любой из следующих книг: Li, Shorter (1997), Raviña (2011), Sneader (2005), Snelders (2006), Temin (1980), Ton и Watkins (2007).

Более подробно о ранней истории опиума до 1900 года можно прочитать в книгах: Bard (2000), Booth (1998), Dormandy (2006, 2012), Griffin (2004), Heydari (2013), Hodgson (2001, 2004), Holmes (2003), Kritikos и Papadaki (1967), Meldrum (2003), Musto (1991), Petrovska (2012) и Santoro (2011). Более ранние взгляды на эту историю ищите у Howard-Jones (1947) и Macht (1915). Подробнее об истории женщин и опийной наркомании см. в Aldrich (1994).

Общая историческая информация об оспе, Бенджамине Джести, Эдварде Дженнере, прививках и вакцинации в целом была взята из Razzell (1977), Pead (2003, 2017), Behbehani (1983), Institute of Medicine (2005), Rosener (2017), Jenner (1996), Hilleman (2000), Gross and Sepkowicz (1998), Stewart and Devlin (2005), Hammarsten и др. (1979) и Marrin (2002). Чтобы узнать больше о Мэри Уортли Монтегю, одной из величайших забытых героинь истории медицины, см. Grundy (2000, 2001), Dinc и Ulman (2007), Zaimeche и др. (2017), Aravamudan (1995), Silverstein и Miller (1981). Трагическая история Джанет Паркер была восстановлена по современным новостным сообщениям.

История Микки Финна и история хлоралгидрата как первого синтетического лекарства и первого наркотика для изнасилования на свидании была взята из Ban (2006), Inciardi (1977), Snelders и др. (2006), Jones (2011) и многочисленных справочных и новостных источников.

Тревожная история нападения на Дженни Босшитер упоминалась в нескольких из этих источников; моя версия была построена в значительной степени на деталях, представленных в Krajicek (2008).

Многие из источников, перечисленных в главе 1, например, Booth (1998), также содержат информацию о полусинтетических препаратах, описанных в этой главе. Кроме того, я использовал информацию из Brownstein (1993), Eddy (1957), Acker (2003), Rice (2003), Payte (1991) и Courtwright (1992 и обе статьи 2015), а также современные новостные сообщения из различных газет и журналов.

Сульфа – это увлекательная и важная история. Моя собственная книга о ее открытии (Hager, 2006) предлагает читателям гораздо больше информации о Герхарде Домагке, компании Bayer и разработке Пронтозила, сульфаниламидов и последующих сульфопрепаратов. Обширная библиография этой книги и примечания к источникам включают все источники, использованные для этой главы.

Есть более важная история, которую следует рассказать: о внезапном появлении в 1950-х годах препаратов для лечения психических расстройств – не только Хлорпромазина (CPZ) и последующих антипсихотиков, но также транквилизаторов и антидепрессантов, – почему они появились именно тогда, почему их продажи были столь высокими и как они изменили психиатрию, охрану психического здоровья и наше отношение к приему наркотиков. Важные фрагменты истории CPZ и более широкий контекст вокруг нее можно найти в работах Alexander и др. (2011), Ayd и Blackwell (1970), Ban (2004, 2006), Baumeister (2013), Berger (1978), Burns (2006), Caldwell (1970), de Ropp (1961), Dowbiggin (2011), Eisenberg (1986, 2010), в превосходном источнике Healy (2002), Herzberg (2009), Lopez-Munoz и др. (2005), Millon (2004), Moncrieff (2009), Overholser (1956), Perrine (1996), Shorter (1997, 2011), Siegel (2005), Sneader (2002, 2005), незаменимом Swazey (1974), Tone (2009), Wallace и Gach (2008) и Whitaker (2002). Я также использовал многочисленные рассказы от первого лица о работе Анри Лабори, Жана Деле и других ранних исследователей 1950-х годов.

Разные ученые по-разному оценивают «золотой век» открытия лекарств. Одни говорят, что он начался в начале 1800-х годов с работы таких исследователей, как Фридрих Сертюрнер и Юстус фон Либих, химиков, которые запустили долгий процесс очистки, анализа и изучения лекарственных химических веществ на уровне молекул. Другие говорят, что этот период начался позже в том же веке – с теории микробов Луи Пастера и новым вниманием к синтетическим химикатам в таких компаниях, как Bayer. Но большинство историков концентрируют свое внимание на трех десятилетиях 1930–1960-х годов, периоде, когда поток новых чудодейственных лекарств хлынул из тех компаний, которые мы сегодня можем назвать современными фармацевтическими гигантами. Этой точки зрения придерживаются Le Fanu (2012) и Ravina (2011), из работ которых я почерпнул многие факты, приведенные в этой небольшой главе.

Об истории пилюль см. в Asbell (1995), Djerassi (2009), Dhont (2010), Goldin и Katz (2002), Liao и Dollin (2012), Potts (2003) и Planned Parenthood Federation of America (2015). Более подробно о программе «Наука о человеке» Фонда Рокфеллера можно прочитать в Kay (1993). Появление Виагры вызвало бурю публикаций в СМИ, некоторые из которых я использовал в этой главе (особенно статьи в New York Times и BBC; их можно найти в Интернете), а кульминацией стала статья на обложке журнала Time (4 мая 1998 года), о которой я упоминал. Я также опирался на Campbell (2000), Goldstein (2012) и Osterloh (2015). Klotz (2005) предлагает забавный рассказ от первого лица о лекции Джайлса Бриндли.

Эту главу было трудно писать, потому что она посвящена препаратам, которые являются причиной современной опиоидной эпидемии и показывает, что проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, в основном те же, что и когда мы сталкивались с опиоидами в 1830-х годах. Другими словами, мы не достигли значительного прогресса в контроле над нашим долгим неблагополучным романом с маком. На самом деле все становится только хуже. Для меня (убежденного технооптимиста) это тяжелый урок, потому что природа и масштабы опиоидной проблемы по своей сути пессимистичны. Многие из источников, которые я использовал в главах 1 и 4, применимы и здесь, в частности Booth (1998), Acker (2003), Courtwright (обе статьи 2015 года) и Li (2014). Дополнительные подробности о Поле Янссене и Фентаниле можно найти в Black (2005) и Stanley (2014). Есть и более эфемерные материалы, связанные с нынешней «эпидемией», – волна тревожных новостей, записей в блогах, статей в популярных журналах и всплескивающих руками заметок, в которых часто упускаются факты, а иногда предлагаются простые ответы. Эти материалы я использовал лишь изредка и очень выборочно.

Личный характер моего погружения в изучение статинов подтолкнул меня к огромному исследованию. Я не только хотел, чтобы все было как можно лучше, когда дело касалось моего личного здоровья, но чем больше я узнавал о статинах и их маркетинге, тем больше эти вещества становились символом определенных тенденций в медицине, которые меня беспокоят. Из-за больших денег, поставленных на карту, и огромного количества людей, принимающих эти препараты, между производителями статинов и критиками статинов до сих пор идут дискуссии и споры. Эта полемика почти так же важна, как и само лекарство, и вы увидите ее отражение во многих сотнях работ, опубликованных после пересмотра рекомендаций в начале этого десятилетия. Среди наиболее важных источников, которые я использовал, настоятельно рекомендуемые Greene (2007), Agency for Healthcare Research and Quality, US DHHS (2015), Barrett et al (2016), Berger и др. (2015), Brown и Goldstein (2004), Cholesterol Treatment Trialists’ Collaborators (2012), de Lorgeril and Rabaeus (2015), противоречивые материалы Diamond и Ravnskov (2015), DuBroff и de Lorgeril (2015), Endo (2010), Fitchett и др. (2015), Garbarino (2011), Goldstein и Brown (2015), Hobbs и др. (2016), Ioannidis (2014), Julian и Pocock (2015), McDonagh (2014), Mega и др. (2015), Miller и Martin (2016), Pacific Northwest Evidence-Based Practice Center (2015), Ridker и др. (2012), Robinson и Kausik (2016), Schwartz (2011), Stossel (2008), Sugiyama и др. (2014), Sun (2014), Taylor и др.(2013), Wanamaker и др. (2015). Более подробную информацию о моем личном пути, а также полезные советы о том, как отличить хорошую науку о статинах от плохой, можно найти в Hager (2016).

Моноклональные антитела настолько новы, что бо́льшую часть этой главы я полагался на (тщательно отобранные) новостные сообщения и информацию с медицинских сайтов. Работа Сезара Мильштейна и Жоржа Кёлера наиболее полно рассмотрена (с точки зрения жизни Кёлера) в Eichmann (2005). Самое раннее исчерпывающее описание их работы можно найти в Wade (1982). В число других важных источников входят Yamada (2011), Buss и др. (2012), Liu (2014), Carter (2006) и Ribatti (2014). Читатели, желающие узнать больше об иммунной системе в целом, могут обратиться к книге Hall (1998), которая очень хороша, хотя и несколько устарела.

Спекуляции о будущем фармацевтической промышленности разбросаны по профессиональной литературе и популярной прессе. Для более глубокого понимания того, как все меняется, см., например, Gershell и Atkins (2003), Ratti и Trist (2001), Raviña (2011), Munos (2009), Hurley (2014) и Shaw (2017).

Этот список включает многие, но не все, исходные материалы, использованные для этой книги.

Кроме того, я тщательно черпал информацию из множества газетных и журнальных статей, телевизионных стенограмм, корпоративных отчетов и веб-страниц. Я подчеркиваю слово «тщательно», потому что бо́льшая часть сообщений о лекарствах в ежедневной и еженедельной прессе – несбалансированные потуги на сенсации, продиктованные сочетанием потребностей СМИ в привлечении внимания и потребностей фармацевтических компаний / корпораций в зарабатывании денег. Другими словами, когда речь заходит о лекарствах и наркотиках, в прессе, на телевидении и в Интернете (особенно в социальных сетях) появляется множество ложных, часто вводящих в заблуждение и, как правило, преувеличенных утверждений. Так что пусть исследователи остерегаются.

Acker, Caroline Jean. “Take as Directed: The Dilemmas of Regulating Addictive Analgesics and Other Psychoactive Drugs.” In Opioids and Pain Relief: A Historical Perspective, edited by Marcia L. Meldrum, 35–55. Seattle: IASP Press, 2003.

Agency for Healthcare Research and Quality, US Department of Health and Human Services. “Statins for Prevention of Cardiovascular Disease in Adults: Systematic Review for the U.S. Preventive Services Task Force.” AHRQ Publication No. 14–05206-EF-2 (Dec. 2015).

Aldrich, Michael R. “Historical Notes on Women Addicts.” J Psychoactive Drugs 26, no. 1 (1994): 61–64.

Alexander, G. Caleb, et al. “Increasing Off-Label Use of Antipsychotic Medications in the United States, 1995–2008.” Pharmacoepidemio. Drug Saf 20, no. 2 (2011): 177–218.

Aravamudan, Srinivas. “Lady Mary Wortley Montagu in the Hammam; Masquerade, Womanliness, and Levantinization.” ELH 62, no.1 (1995): 69–104.

Asbell, Bernard. The Pill: A Biography of the Drug that Changed the World. New York: Random House, 1995.

Ayd, Frank J., and Barry Blackwell. Discoveries in Biological Psychiatry. Philadelphia: J. B. Lippincott Co, 1970.

Ban, Thomas, et al, eds. Reflections on Twentieth-Century Psychopharmacology. Scotland, UK: CINP, 2004.

Ban, Thomas A. “The Role of Serendipity in Drug Discovery.” Dialogues Clin Neurosci 8, no. 3 (2006): 335–44.

Bard, Solomon. “Tea and Opium.” J Hong Kong Branch R Asiat Soc 40 (2000): 1–19.

Barrett, Bruce, et al. “Communicating Statin Evidence to Support Shared Decision-Making.” BMC Fam Pract 17 (2016): 41.

Baumeister, A. “The Chlorpromazine Enigma.” J Hist Neurosci 22, no. 1 (2013): 14–29.

Behbehani, Abbas M. “The Smallpox Story: Life and Death of an Old Disease.” Microbiol Rev 47, no. 4 (1983): 455–509.

Berger, Philip A. “Medical Treatment of Mental Illness.” Science 200, no. 4344 (1978): 974–81.

Berger, Samantha, et al. “Dietary Cholesterol and Cardiovascular Disease: A Systematic Review and Meta-Analysis.” Am J Clin Nutr 102 (2015): 276–94.

Black, Sir James. “A Personal Perspective on Dr. Paul Janssen.” J Med Chem 48 (2005): 1687–88.

Booth, Martin. Opium: A History. New York: St. Martin’s Press, 1998.

Boylston, Arthur. “The Origins of Inoculation.” J R Soc Med 105 (2012): 309–13.

Brown, Michael S., and Joseph L. Goldstein. “A Tribute to Akira Endo, Discoverer of a ‘Penicillin’ for Cholesterol.” Atheroscler Suppl 5 (2004): 13–16.

Brown, Thomas H. “The African Connection.” JAMA 260, no. 15 (1988): 2,247–9.

Brownstein, Michael. “A Brief History of Opiates, Opiod Peptides, and Opiod Receptors.” Proc Natl Acad Sci USA 90 (1993): 5,391–3.

Burns, Tom. Psychiatry: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Buss, Nicholas, et al. “Monoclonal Antibody Therapeutics: History and Future.” Curr Opinion in Pharmacology 12 (2012): 615–22.

Caldwell, Anne E. Origins of Psychopharmacology: From CPZ to LSD. Springfield, IL: Charles C. Thomas, 1970.

Campbell, S. F. “Science, Art and Drug Discovery: A Personal Perspective.” Clin Sci 99 (2000): 255–60.

Carter, Paul J. “Potent Antibody Therapeutics by Design.” Nat Rev Immunol 6 (2006): 343–57.

Cholesterol Treatment Trialists’ Collaborators. “The Effects of Lowering LDL Cholesterol with Statin Therapy in People at Low Risk of Vascular Disease: Meta-Analysis of Individual Data from 27 Randomized Trials.” Lancet 380 (2012): 581–90.

Courtwright, David T. “A Century of American Narcotic Policy.” In Treating Drug Problems: Volume 2: Commissioned Papers on Historical, Institutional, and Economic Contexts of Drug Treatment, edited by Gerstein, D. R., and H. J. Harwood. Washington, D.C.: National Academies Press, 1992.

––. “The Cycles of American Drug Policy.” History Faculty Publications 25 (2015): https://digitalcommons.unf.edu/ahis_facpub/25.

––. “Preventing and Treating Narcotic Addiction—A Century of Federal Drug Control.” NEJM 373, no. 22 (2015): 2095–7.

Covington, Edward C. “Opiophobia, Opiophilia, Opioagnosia.” Pain Med 1, no. 3 (2000): 217–23.

de Lorgeril, Michel, and Mikael Rabaeus. “Beyond Confusion and Controversy, Can We Evaluate the Real Efficacy and Safety of Cholesterol-Lowering with Stains?” JCBR 1, no. 1 (2015): 67–92.

de Ridder, Michael. “Heroin: New Facts About an Old Myth.” J Psychoactive Drugs 26, no. 1 (1994): 65–68.

Defalque, Ray, and Amos J. Wright. “The Early History of Methadone: Myths and Facts.” Bull Anesth Hist 25, no. 3 (2007): 13–16.

de Ropp, Robert. Drugs and the Mind. New York: Grove Press, 1961.

Dhont, Marc. “History of Oral Contraception.” Eur J Contracept Reprod Health Care 15(sup2) (2010): S12–S18.

Diamond, David M., and Uffe Ravnskov. “How Statistical Deception Created the Appearance that Statins Are Safe and Effective in Primary and Secondary Prevention of Cardiovascular Disease. Expert Rev Clin Pharmacol (2015): Early online, 1–10.

Dinc, Gulten, and Yesim Isil Ulman. “The Introduction of Variolation ‘A La Turca’ to the West by Lady Mary Montagu and Turkey’s Contribution to This.” Vaccine 25 (2007): 4,261–5.

Djerassi, Carl. “Ludwig Haberlandt – ‘Grandfather of the Pill.’” Wien Klin Wochenschr 121 (2009): 727–8.

Dormandy, Thomas. The Worst of Evils: The Fight Against Pain. New Haven: Yale University Press, 2006.

––. Opium: Reality’s Dark Dream. New Haven: Yale University Press, 2012.

Dowbiggin, Ian. The Quest for Mental Health: A Tale of Science, Scandal, Sorrow, and Mass Society. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2011.

DuBroff, Robert, and Michel de Lorgeril. “Cholesterol Confusion and Statin Controversy.” World J Cardiol 7, no. 7 (2015): 404–9.

Eddy, Nathan B. “The History of the Development of Narcotics.” Law Contemp Probl 22, no. 1 (1957): 3–8.

Eichmann, Klaus. Köhler’s Invention. Basel: Birkhäuser Verlag, 2005.

Eisenberg, Leon. “Mindlessness and Brainlessness in Psychiatry.” Brit J Psychiatry 148 (1986): 497–508.

––. “Were We All Asleep at the Switch? A Personal Reminiscence of Psychiatry from 1940 to 2010.” Acta Psychiatr Scand 122 (2010): 89–102.

Endo, Akido. “A Historical Perspective on the Discovery of Statins.” Proc Jpn Acad Ser B Phys Biol Sci 86 (2010): 484–93.

Fitchett, David H., et al. “Statin Intolerance.” Circulation 131 (2015): e389–e391.

Garbarino, Jeanne. “Cholesterol and Controversy: Past, Present, and Future.” Scientific American (blog), November 15, 2011. https://blogs.scientificamerican.com/guest-blog/cholesterol-confusion-and-why-we-should-rethink-our – approach-to-statin-therapy/.

Gasperskaja, Evelina, and Vaidutis Kučinskas. “The Most Common Technologies and Tools for functional Genome Analysis.” Acta Med Litu 24, no. 1 (2017): 1–11.

Gershell, Leland J., and Joshua H. Atkins. “A Brief History of Novel Drug Technologies.” Nat Rev Drug Discov 2 (2003): 321–7.

Goldin, Claudia, and Lawrence F. Katz. “The Power of the Pill: Oral Contraceptives and Women’s Career and Marriage Decisions.” J Polit Econ 110, no. 4 (2002): 730–70.

Goldstein, Irwin. “The Hour Lecture That Changed Sexual Medicine—the Giles Brindley Injection Story.” J Sex Med 9, no. 2 (2012): 337–42.

Goldstein, Joseph L., and Michael S. Brown. “A Century of Cholesterol and Coronaries: From Plaques to Genes to Statins.” Cell 161 (2015): 161–72.

Greene, Jeremy A. Prescribing by Numbers: Drugs and the Definition of Disease. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2007.

Griffin, J. P. “Venetian Treacle and the Foundation of Medicines Regulation.” Brit J Clin Pharmacol 58, no. 3 (2004): 317–25.

Gross, Cary P., and Kent A. Sepkowicz. “The Myth of the Medical Breakthrough: Smallpox, Vaccination, and Jenner Reconsidered.” Int J Inf Dis 3, no. 1 (1998): 54–60.

Grundy, Isobel. “Montagu’s Variolation.” Endeavour 24, no. 1 (2000): 4–7.

––. Lady Mary Montagu: Comet of the Enlightenment. Oxford, UK: Oxford University Press, 2001.

Hager, Thomas. The Demon Under the Microscope. New York: Harmony Books, 2006.

––. Understanding Statins. Eugene, OR: Monroe Press, 2016.

Hall, Stephen S. A Commotion in the Blood: Life, Death, and the Immune System. New York: Henry Holt and Company, 1998.

Hammarsten, James F., et al. “Who Discovered Smallpox Vaccination? Edward Jenner or Benjamin Jesty?” Trans Am Clin Climatol Assoc 90 (1979): 44–55.

Healy, David. The Creation of Psychopharmacology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

––. Pharmageddon. Berkeley: University of California Press, 2013.

Herbert, Eugenia. “Smallpox Inoculation in Africa.” J Afr Hist XVI(4) (1975): 539–59.

Herzberg, David. Happy Pills in America: From Miltown to Prozac. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2009.

Heydari, Mojtaba, et al. “Medicinal Aspects of Opium as Described in Avicenna’s Canon of Medicine.” Acta Med Hist Adriat 11, no. 1 (2013): 101–12.

Hilleman, Maurice R. “Vaccines in Historic Evolution and Perspective: A Narrative of Vaccine Discoveries.” Vaccine 18 (2000): 1,436–47.

Hobbs, F. D. Richard, et al. “Is Statin-Modified Reduction in Lipids the Most Important Preventive Therapy for Cardiovascular Disease? A Pro/Con Debate.” BMC Med 14 (2016): 4.

Hodgson, Barbara. In the Arms of Morpheus. Buffalo, NY: Firefly Books, 2001.

––. Opium: A Portrait of the Heavenly Demon. Vancouver: Greystone Books, 2004.

Holmes, Martha Stoddard. “ ‘The Grandest Badge of His Art’: Three Victorian Doctors, Pain Relief, and the Art of Medicine.” In Opioids and Pain Relief: A Historical Perspective, edited by Marcia L. Meldrum, 21–34. Seattle: IASP Press, 2003.

Honigsbaum, Mark. “Antibiotic Antagonist: The Curious Career of René Dubos.” Lancet 387, no. 10014 (2016): 118–9.

Howard-Jones, Norman. “A Critical Study of the Origins and Early Development of Hypodermic Medication.” J Hist Med Allied Sci 2, no. 2 (1947): 201–49.

Hurley, Dan. “Why Are So Few Blockbuster Drugs Invented Today?” New York Times Magazine, November 13, 2014.

Inciardi, James A. “The Changing Life of Mickey Finn: Some Notes on Chloral Hydrate Down Through the Ages.” J Pop Cult 11, no. 3 (1977): 591–6.

Institute of Medicine, Board on Health Promotion and Disease Prevention, Committee on Smallpox Vaccination Program Implementation. The Smallpox Vaccination Program: Public Health in an Age of Terrorism. Washington, D.C.: National Academies Press, 2005.

Ioannidis, John P. “More Than a Billion People Taking Statins? Potential Implications of the New Cardiovascular Guidelines.” JAMA 311, no. 5 (2014): 463.

Jenner, Edward. Vaccination Against Smallpox. Amherst, MA: Prometheus Books, 1996.

Jones, Alan Wayne. “Early Drug Discovery and the Rise of Pharmaceutical Chemistry.” Drug Test Anal 3 (2011): 337–44.

Jones, David S., et al. “The Burden of Disease and the Changing Task of Medicine.” NEJM 366, no. 25 (2012): 2,333–8.

Julian, Desmond G., and Stuart J. Pocock. “Effects of Long-Term Use of Cardiovascular Drugs.” Lancet 385 (2015): 325.

Kay, Lily. The Molecular Vision of Life: Caltech, The Rockefeller Foundation, and the Rise of the New Biology. New York: Oxford University Press, 1993.

Kirsch, Donald R., and Ogi Ogas. The Drug Hunters. New York: Arcade Publishing, 2017.

Klotz, L. “How (Not) to Communicate New Scientific Information: A Memoir of the Famous Brindley Lecture.” BJU Int 96, no. 7 (2005): 956–7.

Krajicek, David J. “The Justice Story: Attacked by the Gang.” New York Daily News, October 25, 2008.

Kritikos, P. G., and S. P. Papadaki. “The History of the Poppy and of Opium and Their Expansion in Antiquity in the Eastern Mediterranean Area.” United Nations Office on Drugs and Crime (1967). http://www.unodc.org/unodc/en /data-and-analysis/bulletin/bulletin_1967–01–01_3_page004.html.

Le Fanu, James. The Rise and Fall of Modern Medicine (Revised Ed.). New York: Basic Books, 2012.

Li, Jie Jack. Laughing Gas, Viagra, and Lipitor: The Human Stories Behind the Drugs We Use. Oxford, UK: Oxford University Press, 2006. –. Blockbuster Drugs. Oxford, UK: Oxford University Press, 2014.

Liao, Pamela Verma, and Janet Dollin. “Half a Century of the Oral Contraceptive Pill.” Can Fam Physician 58 (2012): e757–e760.

Liu, Justin K. H. “The History of Monoclonal Antibody Development – Progress, Remaining Challenges and Future Innovations.” Ann Med Surg 3 (2014): 113–6.

Lopez-Munoz, Francisco, et al. “History of the Discovery and Clinical Introduction of Chlorpromazine.” Ann Clin Psychiatry 17, no. 3 (2005): 113–35.

Macht, David I. “The History of Opium and Some of Its Preparations and Alka-loids.” JAMA 64, no. 6 (1915): 477–81.

Magura, Stephan, and Andrew Rosenblum. “Leaving Methadone Treatment: Lessons Learned, Lessons Forgotten, Lessons Ignored.” Mt Sinai J Med 68, no. 1 (2001): 62–74.

Majno, Guido. The Healing Hand. Cambridge: Harvard University Press, 1975.

Marrin, Albert. Dr. Jenner and the Speckled Monster. New York: Dutton Children’s Books, 2002.

McDonagh, Jonathan. “ Statin-Related Cognitive Impairment in the Real World: You’ll Live Longer, but You Might Not Like It.” JAMA Intern Med 174, no. 12 (2014): 1,889.

Mega, Jessica L., et al. “Genetic risk, Coronary Heart Disease Events, and the Clini-cal Benefit of Statin Therapy: An Analysis of Primary and Secondary Preven-tion Trials.” Lancet 385, no. 9984 (2015): 2,264–71.

Meldrum, Marcia L., ed. Opioids and Pain Relief: A Historical Perspective. Seattle: IASP Press, 2003.

Miller, P. Elliott, and Seth S. Martin. “Approach to Statin Use in 2016: An Update.” Curr Atheroscler Rep 18 (2016): 20.

Millon, Theodore. Masters of the Mind: Exploring the Story of Mental Illness from Ancient Times to the New Millennium. New York: John Wiley & Sons, 2004.

Moncrieff, Joanna. The Myth of the Chemical Cure: A Critique of Psychiatric Drug Treatment. New York: Palgrave Macmillan, 2009.

Munos, Bernard. “Lessons from 60 years of Pharmaceutical Innovation.” Nat Rev Drug Discov 8 (2009): 959–68.

Musto, David F. “Opium, Cocaine and Marijuana in American History.” Scientific American (July 1991): 20–27. Osterloh, Ian. “How I discovered Viagra.” Cosmos Magazine, April 27, 2015.

Overholser, Winfred. “Has Chlorpromazine Inaugurated a New Era in Mental Hospitals?” J Clin Exp Psychophathol Q Rev Psychiatry Neurol 17, no. 2 (1956): 197–201.

Pacific Northwest Evidence-Based Practice Center. “Statins for Prevention of Car-diovascular Disease in Adults: Systematic Review for the U.S. Preventive Services Task Force.” Evidence Synthesis 139 (2015).

Payte, J. Thomas. “A Brief History of Methadone in the Treatment of Opioid Depen-dence: A Personal Perspective.” J Psychoactive Drugs 23, no. 2 (1991): 103–7.

Pead, Patrick J. “Benjamin Jesty: New Light in the Dawn of Vaccination.” Lancet 362 (2003): 2,104–9.

––. The Homespun Origins of Vaccination: A Brief History. Sussex: Timefile Books, 2017.

Perrine, Daniel M. The Chemistry of Mind-Altering Drugs: History, Pharmacology, and Cultural Context. Washington, D.C.: American Chemical Society, 1996.

Petrovska, Biljana Bauer. “Historical Review of Medicinal Plants’ Usage.” Pharma-cogn Rev 6, no. 11 (2012): 1–5.

Planned Parenthood Federation of America. The Birth Control Pill: A History. 2015. https://www.plannedparenthood.org/f iles/1514/3518/7100/Pill _History_FactSheet.pdf Pringle, Peter. Experiment Eleven. New York: Walker & Company, 2012.

Potts, Malcolm. “Two Pills, Two Paths: A Tale of Gender Bias.” Endeavour 27, no. 3 (2003): 127–30.

Ratti, Emiliangel, and David Trist. “Continuing Evolution of the Drug Discovery Pro-cess in the Pharmaceutical Industry.” Pure Appl Chem 73, no. 1 (2001): 67–75.

Raviña, Enrique. The Evolution of Drug Discovery: From Traditional Medicines to Modern Drugs. Weinheim, Germany: Wiley-VCH, 2011.

Razzell, Peter. The Conquest of Smallpox. Sussex, UK: Caliban Books, 1977.

Ribatti, Domenico. “From the Discovery of Monoclonal Antibodies to Their Therapeutic Application: An Historical Reappraisal.” Immunol Lett 161 (2014): 96–99.

Rice, Kenner C. “Analgesic Research at the National Institutes of Health: State of the Art 1930s to Present.” In Opioids and Pain Relief: A Historical Perspective, edited by Marcia L. Meldrum, 57–83. Seattle: IASP Press, 2003.

Ridker, Paul M., et al. “Cardiovascular Benefits and Diabetes Risks of Statin Ther-apy in Primary Prevention: An Analysis from the JUPITER Trial.” Lancet 380, no. 9841 (2012): 565–71.

Robins, Nick. “The Corporation That Changed the World: How the East India Com-pany Shaped the Modern Multinational.” Asian Aff 43, no. 1 (2012): 12–26.

Robinson, Jennifer G., and Ray Kausik. “Moving Toward the Next Paradigm for Cardiovascular Prevention.” Circulation 133 (2016): 1,533–6.

Rosner, Lisa. Vaccination and Its Critics. Santa Barbara: Greenwood, 2017. Santoro, Domenica, et al. “Development of the concept of pain in history.” J Nephrol 24(S17) (2011): S133–S136.

Schwartz, J. Stanford. “Primary Prevention of Coronary Heart Disease with Statins: It’s Not About the Money.” Circulation 124 (2011): 130–2.

Shaw, Daniel L. “Is Open Science the Future of Drug Development?” Yale J Bio Med 90 (2017): 147–51.

Shorter, Edward. A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac. New York: John Wiley & Sons, 1997.

Shorter, Edwin, ed. An Oral History of Neuropsychopharmacology, The First Fifty Years, Peer Interviews, vol. 1. Brentwood, TN: ACNP, 2011.

Siegel, Ronald K. Intoxication: The Universal Drive for Mind-Altering Drugs. Roch-ester: Park St. Press., 2005

Silverstein, Arthur M., and Genevieve Miller. “The Royal Experiment on Immunity: 1721–22.” Cellular Immunol 61 (1981): 437–47.

Sneader, Walter. “The 50th Anniversary of Chlorpromazine.” Drug News Perspect 15, no. 7 (2002): 466–71

––. Drug Discovery: A History. Sussex, UK: John Wiley & Sons, 2005.

Snelders, Stephen, et al. “On Cannabis, Chloral Hydrate, and the Career Cycles of Psychotropic Drugs in Medicine.” Bull Hist Med 80 (2006): 95–114.

Stanley, Theodore H. “The Fentanyl Story.” J Pain 15, no. 12 (2014): 1,215–26.

Stewart, Alexandra J., and Phillip M. Devlin. “The History of the Smallpox Vaccine.” Journal of Infect 52 (2005): 329–34.

Stossel, Thomas P. “The Discovery of Statins.” Cell 134 (2008): 903–5.

Sugiyama, Takehiro, et al. “Different Time Trends of Caloric and Fat Intake Between Statin Users and Nonusers Among US Adults: Gluttony in the Time of Statins?” JAMA Intern Med 174, no. 7 (2014): 1,038–45.

Sun, Gordon H. “Statins: The Good, the Bad, and the Unknown.” Medscape, Octo-ber 10, 2014.

Swazey, Judith P. Chlorpromazine in Psychiatry: A Study of Therapeutic Innovation. Cambridge, MA: MIT Press, 1974.

Taylor, Fiona, et al. “Statin Therapy for Primary Prevention of Cardiovascular Dis-ease.” JAMA 310, no. 22 (2013): 2,451–2.

Temin, Peter. Taking Your Medicine: Drug Regulation in the United States. Cam-bridge: Harvard University Press, 1980.

Tone, Andrea. The Age of Anxiety. New York: Basic Books, 2009.

Tone, Andrea, and Elizabeth Siegel Watkins. Medicating Modern America: Prescription Drugs in History. New York: New York University Press, 2007.

Wade, Nicholas. “Hybridomas: The Making of a Revolution.” Science 215, no. 26 (1982): 1,073–5.

Wallace, Edwin R., and John Gach, eds. History of Psychiatry and Medical Psychology. New York: Springer, 2008.

Wanamaker, Brett L., et al. “Cholesterol, Statins, and Dementia: What the Cardiologist Should Know.” Clin Cardiol 38, no. 4 (2015): 243–50.

Whitaker, Robert. Mad in America: Bad Science, Bad Medicine, and the Enduring Mistreatment of the Mentally Ill. New York: Basic Books, 2002.

Yamada, Taketo. “Therapeutic Monoclonal Antibodies.” Keio J Med 60, no. 2 (2011): 37–46.

Zaimeche, Salah, et al. “Lady Montagu and the Introduction of Smallpox Inoculation to England.” www.muslimheritage.com/article/lady-montagu-and – introduction-smallpox-inoculation-england.

* * *

В настоящее время безрецептурный оборот кодеинсодержащих средств запрещен в РФ из-за высокой опасности возникновения зависимости. – Прим. ред.

То есть секрет, который и так всем известен, мнимая тайная. – Прим. ред.

Оригинал книги вышел в 2019 году. – Прим. ред.