Ну как так можно было просмотреть? Вот я клуша! Торопилась после работы и не глянула, что бросила в корзинку в супермаркете капроновые колготки не третьего размера, которые беру обычно, а четвёрку. И теперь они предательски сползают каждые десять минут, уныло собираясь в складки под коленками.

– Подожди, - говорю Лиле, не в силах терпеть это безобразие и тащиться в уборную чёрт знает куда, - там вроде в крайней кабинке никого, я на пять сек.

Я забегаю в крайнюю пустую кабинку клуба, где меня никто не увидит. Скольжу ладонями по ногам, расправляя гармошку капрона, а потом задираю платье и подтягиваю колготы повыше.

– Кхм, - раздаётся сзади, приводя меня в секундный шок.

Я резко одёргиваю платье, разворачиваюсь и вижу, что кабинка-то, оказывается, и не пустует.

– Ой!

За столиком расположились два мужика. В одном я узнаю “мистера Орешка” - владельца сети супермаркетов, что в последние несколько недель напористо приударяет за моей подругой Катериной, а напротив него на диванчике раскинулся здоровенный мужичара. Этот второй, держа в огромной лапище бутылку пива, сидит и пялится на меня, подняв бровь.

Ну и позорище, блин.

Влетела, не посмотрев по сторонам, задрала платье до носа, а потом ещё и раскоряченно потанцевала, подтягивая колготки. Блестяще, Карина.

– Отличный стриптиз, - растягивается в ухмылке Макарский, подняв большой палец вверх, а мне хочется бросить в него что-нибудь. - Это вас там в педвузе всех такому учат или только на отделении логопедии?

– Костя, ну ты чего девчонку смущаешь, - вклинивается здоровяк, а я замечаю, что волосы и брови у него такие же рыжие, как и у меня. - Нормальный стриптиз получился, я бы ещё посмотрел.

– Да ну вас! - махнув рукой, я отворачиваюсь и выхожу.

Честно говоря, самой смешно. Но и стыдно тоже, аж щёки пылают. Они и до этого после двух клубничных “Дайкири” красные были, а теперь я вся как помидор. И ладно бы взять да и забыть об этом, так нет - ещё же придётся увидеться с Макарским не раз, он ведь как клещ в Катюху вцепился.

Катя - моя подруга и коллега. Работаем мы с ней в обычной общеобразовательной районной школе города-героя Волгограда. Но сегодня Катя в клуб с нами – мной, Лилей и нашей коллегой Настей, не пошла, так что Лилин день рождения мы отмечаем втроём. Тем более что Коля мой уехал в командировку. Но он совершенно не против, что я выбралась с подругами, за вечер дважды прислал сообщение, что любит меня и соскучился.

Пока Настя и Лиля пошли дозаказать нам ещё по коктейлю, я притормаживаю у зеркала. Поправляю локоны, ещё раз одёргиваю платье и прикладываю к горящим щекам прохладные пальцы.

Проходя по коридору туда, где мы с девчонками расположились, замечаю за тяжёлыми шторами другой кабинки, немного сейчас приоткрытыми, свою подругу детства Киру Наумову.

Вот так встреча! Мы же полгода точно не виделись!

– Приветик! - заглядываю к ней и вижу, что Кира сидит за столиком одна, но накрыто на двоих.

Отлично! Пока она ждёт спутника, можно и поболтать.

– Карина! - она поднимает брови и смущённо улыбается. - А ты здесь что делаешь?

– Да с подружками день рождения отмечаем. А ты? С ухажёром? - подмигиваю.

– Да, - она как-то ёрзает на сиденье. - Он уже скоро придёт, так что… это… Может, встретимся на днях и поболтаем?

Мне становится понятно, что Кира меня сейчас не особенно рада видеть и хочет, чтобы я быстрее свалила.

– Обязательно нужно, давно не виделись, - я встаю, наклоняюсь и обнимаю её. Кира тоже обнимает меня, а сама поглядывает на вход в кабинку.

Развернувшись, я собираюсь выходить, но тут внутрь боком входит мужчина.

– Ки-ирюша, детка, я купил ещё бутылочку, но можем взять её с собой…

Ещё до момента, как он разворачивается и застывает с открытым ртом, я узнаю голос. Голос моего мужа Николая, который час назад прислал мне фотку, где они с мужиками ужинают в вагончике. Фотку из командировки.

Нет, не так. Фотку из “командировки”. В кавычках.

– Кисюль, - квакает он, будто ему на яйца наступили, и делает шаг ко мне, но я отступаю.

Смотрю на него в полутьме кабинки, вокруг давят на уши басы клубной музыки, но всё что я слышу - это биение собственного сердца.

Мой Колька и моя подруга детства. Она же дружкой на свадьбе была, мы её крёстной взять собирались, когда у нас детки появятся.

Алкоголь в крови и шок срабатывают так, что меня едва ли не начинает качать. Да ещё и на каблуках таких. А потом в груди обжигает болью и злостью так сильно, что дыхание перехватывает. Я разворачиваюсь, хлопаю в ладоши и торжественно объявляю:

– Совет да любовь!

А потом, до крови закусив щёку изнутри, чтобы не разрыдаться прямо при них, вылетаю из кабинки.

Я слышу, что Коля зовёт меня, пробирается в толпе, пытаясь догнать. Но кукиш ему! Пошёл ко всем чертям!

– Карина! - он догоняет меня в конце пролёта, расталкивая людей, и хватает за локоть, а я дёргаюсь и оступаюсь, но не падаю.

Меня подхватывает кто-то очень большой. Подняв глаза вижу, что это тот самый медведь, с которым сидел Макарский, тот, который наблюдал мой стриптиз всего каких-то двадцать минут назад.

Я хватаю здоровилу под руку и вонзаю ему ногти в кожу предплечья.

– Проблемы? - басит дровосек, когда Колька замирает рядом.

Коля игнорирует вопрос и снова пытается ухватить меня за руку, а я ещё сильнее впиваюсь ногтями в руку мужчины. Не хочу! Не буду разговаривать с предателем!

– Эй, я спросил, у тебя проблемы? - отцепляет подчёркнуто аккуратно, но абсолютно без усилий руку моего мужа от рукава моего платья.

– Это моя жена! Нам надо поговорить!

– Белочка, тебе надо? - переводит взгляд на меня, а я отрицательно мотаю головой, делая вид, что совершенно не знаю мужчину, что пристаёт ко мне.

Рыжий здоровяк всё понимает, он на идиота, конечно же, не похож. Но подыгрывает.

– Ей не надо. Вали, - коротко отрезает опешевшему Коле, а потом, приобняв меня за плечи, уводит в свою кабинку.

Просыпаюсь я на Катюхином диване с мутными воспоминаниями прошедшего вечера и огромной дырой в груди. Сама Катя спит рядом, свернувшись в клубочек.

Мне даже шевелиться не хочется. Болит всё: голова, ноги, спина, но больше всего болит душа. Поверить в то, что я увидела, сложно. Коля, мой любимый муж, мой Коляша… изменил мне. И, судя по всему, не в первый раз.

Да ещё и с кем! С Наумовой - моей одноклассницей и подругой детства, с которой за одной партой столько лет просидели, с которой на первую дискотеку ходили, первый алкоголь попробовали.

Глаза начинает щипать, но я и не собираюсь сдерживать слёзы. В такой ситуации мне положено плакать.

Катя громко вздыхает во сне, ерзает, а потом открывает глаза. Сморгнув сон, переворачивается на бок и молча смотрит на меня. А я на неё. Говорить ничего сейчас не хочется - сил нет. Я лучше буду выпускать боль маленькими порциями, по чуть-чуть. А если сейчас развоюсь Катьке, так плотину всю разом прорвёт - потом себя по кусочкам будет сложно собрать.

– Пить хочешь? - предлагает Катя.

– Нет, - шепчу севшим голосом в ответ.

– А чего хочешь?

– Сдохнуть.

План с по чуть-чуть начинает давать трещину, и я непроизвольно всхлипываю, не могу удержать слёзы, и они начинают скатываться, образовывая на подушке мокрое пятно.

– Карина…

Моя Катька, а точнее Екатерина Валерьевна Зайченко - моя коллега и подруга. Милая, заботливая и просто замечательная подруга. Она и сама сейчас в непростой ситуации с этим Макарским, который решил, что может протянуть свои когтистые лапы к простой учительнице, которой и деться от такого напора некуда. Но несмотря на её собственные проблемы, я вижу, что Кате не плевать на меня.

– Кать, - сглатываю новую порцию слёз и размазываю влагу по щеке, окрашенную в не смытую вчера тушь, - какой он козёл. Коля.

И рассказываю ей всё, что вчера увидела. О двойном предательстве, которое вчера для меня открылось. Катерина слушает, не перебивая, я вижу, что она тоже в шоке, не ожидала такого от моего Кольки.

Не моего уже.

– Никуда он не уехал, Кать, ни в какую командировку. Вместо этого трахал мою подружку детства. Вот так.

Это “вот так”, произнесённое вслух, становится точкой и для меня самой в осознании произошедшего.

Не буду я, Коленька, сопли по тебе всю жизнь размазывать. Хрен тебе моржовый, понял?

Но эмоции просто так внутри не запереть, и я сдерживать их больше не могу. Меня прорывает бурным потоком слёз и рыданий. Я просто закрываю ладонями лицо и плачу громко и протяжно.

Просто обидно мне. Ну прошла любовь - скажи, разбежимся. Но предавать-то зачем? А я, дура, противозачаточные пить бросила, ребёночка мы хотели. Как хорошо, что не зацепилось, иначе бы что сейчас делала?

Катя обнимает меня за плечи и так и лежит рядом, пока меня не начинает отпускать. Жаль, что со слезами не всегда удаётся от тяжести на сердце освободиться.

— Ладно, тебе поесть надо, - подруга встаёт сама и тащит за руку меня.

Честно говоря, есть совсем не хочется, но вставать, так или иначе, надо.

Катя усаживает меня за стол на кухне, а сама варит кофе. Запах настолько чудесный, что даже у меня начинает пробуждаться какой-никакой, но всё же интерес к жизни. А вместе с ним и воспоминания того, что было после открытия века.

И… о Боже. Сказать мне больше нечего. И это учитывая, что я почти ничего не помню. Но и того что помню - с головой.

Кажется, я напилась в дрызг и совершенно беззастенчиво приставала к тому здоровенному рыжему парню - другу Макарского.

Помню, как выпила свой очередной коктейль, когда мы с девочками обосновались в кабинке Орешка и этого рыжего, а потом выпила его пиво. Он был, кажется, слегка шокирован такой наглостью, но сильно не возражал.

Потом помню свою ладонь на его бедре под столом. Помню, как попросила его вывести меня не воздух, а там, на улице у клуба, просила его сделать со мной…

Ой, лучше не вспоминать! Позорище-то какое!

А потом Катя мне ещё и добавляет:

— Он принёс тебя на плече, а твои туфли бережно в руках, - хихикает Катя. - И сказал, что не против сделать с тобой всё о чём ты его просила, но только когда ты будешь трезвая.

О-о!

— Мамочки, - мне кажется, мои щёки от стыда вот-вот воспламенятся. - Надеюсь, я его больше никогда не увижу.

Сты-ыдно!

Мы с Катей по очереди принимаем душ, завтракаем плотнее. Она спрашивает, что я собираюсь делать.

— На развод подавать, конечно.

— Ну и правильно, - поддерживает она. - Ты обязательно найдешь себе нормального парня. Верного и любящего.

Я шучу, что вот возьму и позвоню этому рыжему верзиле, и что будем потом на двойные свидания ходить. Смеёмся с Катей, и мне становится чуточку легче.

Конечно же, звонить рыжему я не собираюсь. Хватит с меня позора.

Так я думаю до того момента, пока не иду обуваться, чтобы пойти домой. Но обуваться мне, оказывается, и не во что. Мы с Катей обыскиваем и гостиную, и коридор, она даже в ванную заглядывает, но нигде мои любимые ярко-розовые лодочки не обнаруживаются.

Это очень странно, потому что Катя говорит, что точно помнит, как здоровяк на плече принёс меня, а в руке мои туфли.

Чёрт, это мои любимые туфли. Самые красивые, самые модные. Розовые!

И кое-кто, кажется, прихватил их. Я совсем не собиралась звонить ему, но мне очень-очень хочется вернуть свои любимые туфли.

Богдан

В дверь стучат.

Кого это ещё могло принести? Доставку заказал, но прошло минут десять, они даже если бы готовили еду в подвале этого дома, всё равно так быстро бы всё не упаковали.

– Не заперто, - говорю громко, но вставать с кресла не собираюсь. После сегодняшней тренировки всё тело в мясо, а после вискаря лень даже шевелиться.

Входная дверь как раз напротив кресла в гостиной съёмной студии. Хорошая квартирка, я бы тут остался пожить. Да и город в целом ничего так. Раньше я не был в Волгограде, но вообще мне тут понравилось.

Дверь аккуратно приоткрывают, и на пороге я вдруг вижу Ирину.

Как всегда с иголочки, как всегда идеальна. Высокая, статная, в идеально сидящем брючном светло-сером костюме. Волосок к волоску, пухлые губы густо накрашены красной помадой. Ирина всегда красит их только красным. И ей безумно идёт.

– Привет, Богдан, - говорит спокойно и входит в квартиру, прикрывает за собой дверь и делает несколько шагов вглубь.

– Здравствуй, Ирина, - делаю глоток со стакана, продолжая сидеть в кресле. - Каким ветром?

– Нам нужно поговорить.

Смотрю на неё внимательно, прохожусь неспешно взглядом с головы до ног и обратно к глазам. Таким знакомым и таким лживым.

– Говори.

Даже интересно, что же эта шлюха может мне сейчас сказать?

– Богдан, - её тон меняется. - Мне так жаль… я… Пожалуйста, Богдаша…

Ира делает ещё несколько шагов, подходя практически вплотную. Замечаю едва уловимое движение бровями и как сильно оно меняет её выражение лица. Она всегда умела мастерски играть мимикой.

– Чего тебе жаль, Ирина? - даже не собираюсь вставать. Жаль только виски в стакане осталось мало. - Член того молокососа тебе не понравился? Мой лучше?

– Ты во всём лучше.

Начинаю ржать. Ну какова же сука.

– Это ты долго опытным путём определяла. Я ведь в курсе теперь. Разузнал. И таким диким лохом себя почувствовал.

– Это всё ложь.

– Да что ты? То есть сынок соседей первый твой студентик?

Вижу, что соврать хочет, но в итоге сглатывает и не решается. Знает, что бесполезно, что теперь я всё знаю. А инфа, к сожалению, сотка.

– Интересно, это они на тебя западали или ты сама их соблазняла?

– Богдан… - опускает глаза.

– Это они тебя за зачёты пялили или потому что красивая?

Вскидывает глаза, прекрасно понимая, что я сейчас не комплимент ей сказал.

С Ириной мы встретились, когда я вернулся после пяти лет службы в армии. Тогда только устроился в полицию, надо было вышку получить, поступил заочно. Документы принёс в универ, а там она. Только устроилась после окончания учёбы, в приёмной сидела. Сразу как по башке кувалдой, встал на неё прямо там, хорошо я в куртке был.

Вечером нашёл её и через неделю моя была. Через год поженились. Никогда зверски не ревновал её - верил. Видел, что мужики заглядываются, студентики взглядами провожают молоденькую преподавательницу. Но я ей верил. Дебил.

А когда мы с Макарским недавно вернулись в Москву из командировки в Краснодар, а получилось на два дня раньше, дома меня ждала замечательная картина. По звукам я подумал, что моя жена соскучилась и решила развлечься под порнушку, но это оказалась нихрена не порнушка. Точнее, не по телеку, а с ней в главной роли. Картина как она она извивается, сидя на сыне наших соседей, выжглась в мозгу.

Не знаю, как я сдержался, ствол-то с собой был. Пожелал им “совет да любовь” и свалил. Пока ехал к Костяну, всё представлял, как хрустят в ладонях кости её тонкой шеи.

Месяц ломало так, что жить не хотелось.

– Богдан, мы пять лет женаты с тобой. Нельзя так взять и всё спустить в унитаз.

Пиздец, она серьёзно вообще сейчас?

– Ира, ты в адеквате? - делаю последний глоток виски из стакана.

– Ты уже слила. Иди себе, документы на развод скоро придут.

Она судорожно выдыхает и театрально закусывает губы, отводя в сторону взгляд, полный слёз. И тут натыкается на розовые Белкины туфли, которые я стратегически прихватил с собой. Выражение лица тут же меняется.

– А ты, я смотрю, времени даром не теряешь, - и голос сразу изменился с кроткого на змеиный. - Кто она?

– Кто-то. Тебя это ебать не должно уже. Иди себе, Ира, пока я злиться не начал.

Вообще-то, я думал, что моя бывшая жена гордая и с чувством собственного достоинства. По крайней мере, такой она была все эти пять лет, такой себя показывала. Но она ещё больше меня сейчас удивляет.

– Ну что мне сделать, скажи, Богдан?! - заламывает руки. - Мне никто кроме тебя не нужен! Никто! Что я должна сделать?

– Можешь отсосать, - пожимаю плечами, отмечая, что внутри-то и не особенно болит. Выгорело, похоже.

А дальше я испытываю шок. Потому что Ира всхлипывает, замирает, а потом, на мгновение закусив губы, вдруг опускается передо мной на колени.

Да ну на хер.

Наблюдаю. Не верю, что пойдёт на это. Просто королева драмы хочет показать, что пойдёт до конца. Ну окей.

Ира дрожащими пальцами берётся за ремень моих штанов, распаковывает его и оттягивает резинку трусов. Берёт член в руку, наклоняется, приоткрыв рот, и обхватывает головку.

А мне вдруг становится так противно, будто я свой член сейчас в помои ткнул.

– Убери руки, - разжимаю её пальцы и подтягиваю трусы. - Ты мне противна, Ира. Иди лучше по добру по здорову.

Она отшатывается, утирая рот тыльной стороной ладони. Смотрит поражённо и обиженно. Вижу, как её трясёт.

– Не знаю, зачем реально ты пришла, но мне это неинтересно. Уходи и не позорься. Ты была моей женой пять лет, я любил тебя, оставь хоть какие-то воспоминания хорошие о себе.

Ирина резко поднимается, оступившись. Её лицо перекашивается от злости. Она хватает с пола свою сумочку и стремительно, почти бегом, идёт к двери.

– Ну ты и мудак, Ремнёв! - выкрикивает, обернувшись.

А потом хватает с тумбочки розовую туфлю и швыряет в меня. Ловлю прямо у лба. Такой шпилькой и убить можно. Ирка вылетает за дверь, а я кручу в ладонях розовую туфлю. Взгляд непроизвольно падает на расстегнутую ширинку.

Ну где ты, Белочка? Неужто туфельки совсем не дороги?

И тут у меня звонит телефон.

Ну надо же.

– Карина Витальевна, до свидания, - говорит Владик, поправив указательным пальцем очки.

– До четверга, Влад, - киваю ему. - Не забывай проговаривать звуки перед зеркалом, как мы делали с тобой сегодня.

— Хорошо, - кивает мальчик, берёт маму за руку и они уходят.

Смешные они такие, эти первоклашки. Сами маленькие, вчерашние детсадовцы ещё, а портфели за спиной огромные. И главное, вид какой важный, когда они в форме и с ранцами.

Владику ещё в саду поставили умственную отсталость, и ему дважды в неделю положены занятия с логопедом-дефектологом. А сам он прекрасный мальчишка, воспитанный. Работать с ним в удовольствие.

Возвращаюсь к себе в кабинет, открываю шире окно и включаю чайник. У Катерины по расписанию сейчас должно быть “окно”, если не было экстренных изменений, поэтому я достаю из тумбочки две чашки и два пакетика. Заливать не спешу, вдруг она задержится, и чай уже остынет.

И действительно, Катя приходит уже минут через пятнадцать после начала шестого урока. И вид у неё не шибко радостный.

– Что-то случилось? - спрашиваю, когда она плюхается на стул.

– Да.

Катя пытается вскрыть пакетик с чаем, но только срывает уголок у саше таким образом, что сам пакетик не достать. А потом то же происходит и с другим уголком.

Кажется, у кого-то плохой день.

– Мы выиграли в конкурсе исторической реконструкции и приглашены в Москву.

– Это же здорово! - присаживаюсь напротив Кати и подсовываю ей открытую коробку конфет, которую снова с благодарностью принесла мама Владика. - Или.. или нет?

Странно, что Катя не радуется, учитывая как тщательно она готовилась со своим классом.

— Здорово. Только у региона нет денег спонсировать поездку. И знаешь что? - Катя эмоционально швыряет обёртку от конфеты на стол. - Наталья Валентиновна предложила обратиться к спонсорам с личной инициативой. Да ещё и намекнула, к кому конкретно!

Я сначала даже зависла. Как сейчас модно говорить среди подростков: сначала не понял, а потом как понял!

— Оу. И что? Пойдёшь к Макарскому? Если хочешь, я с тобой схожу.

— Не знаю, - пожимает плечами. Не решила ещё. После всего… Но так не хочется расстраивать ребят. Они так старались выиграть. Выиграли. А дальше что? Они же больше ни в одном конкурсе участия не примут.

— Н-да.

Мы с Катей допиваем чай, обсуждая новости по работе. Облоно выпустило новую бумажку с требованиями, свидетельствующую о том, что с реальными детьми они не имели контакта уже много лет. Иначе как ещё подобную дурость объяснить?

В общем, как и обычно бывает, когда вместе собирается больше одного учителя, будь то чаепитие или пьянка, то непроизвольно всё это перерастает в малый педсовет. Мы уже столько раз зарекались и обещали себе, что будем говорить о “трусах и булавках”, но всё равно перескакиваем на обсуждение работы.

– Ну а ты что? Решилась отвоевать свои туфли?

– Почти, - усмехаюсь. - Вот сегодня точно позвоню.

Это я себе уже повторяю несколько дней, но решиться так и не могу. Мне стыдно. Я помню далеко не всё, но уже и того, что помню, достаточно, чтобы сгореть со стыда перед этим мужчиной.

Но туфли-то тоже вернуть надо. Это мои любимые. Я их нечасто надеваю, но каждый раз это такой кайф для меня. Они безумно дорогие для моей зарплаты учителя, и для меня это не просто туфли, а скорее напоминание, что я девочка и люблю себя, и должна заботиться о себе и баловать.

В общем, это мои сакральные туфли. Счастливые, можно сказать. У кого-то это трусы, у кого-то ремень, а у меня мои розовенькие лодочки.

И сейчас они в плену у рыжего фетишиста, что делает меня очень несчастной.

– Звони сейчас, - улыбается Катерина.

– Чего? Ну нет!

– Звони давай! А то потом их точно не вернёшь, - Катя подвигает ко мне мой смартфон и многозначительно смотрит.

– Эх, ну тебя, - смеюсь и беру телефон. Извлекаю из сумочки бумажку с номером мистера Медведя и быстро набираю, чтобы не передумать.

На первом гудке я ещё чувствую себя смелой и бойкой, настроенной отобрать своё, удерживаемое незаконным путём.

На втором гудке моя решимость тает, а щёки начинают припекать.

На третьем я уже решаю отключиться и объявить Катерине, что абонент сейчас не абонент, когда на том конце отвечают.

– Слушаю, - отрывисто басит густой мужской голос.

– Здравствуйте! - выпаливаю. На вы? На ты? С чего это я вообще растерялась? - Это Карина. Мы с вами… с тобой недавно в клубе пересекались.

Катя хихикает, прикрыв рот, а я шикаю на неё.

– И… я бы хотела получить назад свои туфли.

– Привет, Белочка, - отзывается мужчина после моей тирады. - Я тебе туфли, а ты мне что?

После такого ответа зависаю. Ну а Катя уже лежит лбом на столе, сотрясаясь от смеха.

Блин… Белочка?!

– Большое спасибо, - отвечаю сдержанно.

Вообще-то мне хочется сказать “Эй, чувак, в смысле? Это МОИ туфли, ты их спёр, почему я тебе вообще за них что-то должна? Это рэкет называется, вообще-то”

Но мне их всё же хочется вернуть, так что я себя сдерживаю.

– Спасибо - это хорошо. Но невкусно.

– Хочешь, чтобы я тебя покормила?

В ответ слышится заминка и лёгкое покашливание, как будто он только что тоже решил не говорить то, что на ум пришло.

– А ты умеешь готовить?

Ого вопросики!

– Возможно. Но это неважно, мне нужны мои туфли.

– Хорошо. Заеду через десять минут.

И отключается.

А я ошарашенно смотрю на экран телефона, а потом на Катю.

– Куда это он заедет?

– В школу, видимо, - пожимает плечами она.

– А откуда он…

– Не удивляйся, - машет рукой. - Я уже перестала.

Н-да уж. Ну что ж, посмотрим.

Катя уходит к себе, у неё ещё три стопки контрольных работ не проверены, а я начинаю собираться.

Ну а что? - говорю сама себе перед зеркалом, подкрашивая губы. - Просто хочу быть красивой и ухоженной. Для себя. Что тут такого?

Переплетаю уже растрепавшийся немного пучок, бросаю в рот фруктовую жвачку, беру сумочку и выхожу из кабинета. Спустившись по лестнице на первый этаж, отдаю ключ от кабинета вахтёрше.

– Карина Витальевна! - слышу сзади голос завуча по начальной школе. - Вы уже уходите?

Её почему-то каждый раз это так удивляет. Хочется ответить: да, обычно люди так и делают в конце своего рабочего дня. А работаю я до двух по своей ставке.

– Это мы тут сидим до победного, столько работы, - замечает будто между прочим. Она частенько любит обратить невзначай внимание на свой трудоголизм. - У нас новенький ребёнок во втором “Б”. Наталье Степановне кажется, что он неуспевающий. Нужна ваша оценка и заключение.

– Хорошо, Инесса Петровна, завтра проведу беседу с ребёнком и посмотрю его тетради.

– А сейчас? Наталья Степановна здесь ещё. Будет долго ещё, тетради проверяет, к урокам готовится.

Я безумно рада и за её подругу-трудоголика, с которой они больше чаи гоняют, чем работают после уроков. Да отслеживают в окно, кто и во сколько ушёл с работы.

– А сейчас десять минут третьего, мой рабочий день уже закончился. Завтра с утра сразу займусь этим ребёнком.

Завуч кивает, но смотрит осуждающе, что я не захотела работать после своего рабочего времени, и мы на этом прощаемся.

У нас с ней вообще как-то не заладилось с самого начала. С директором и завучем основной школы отношения прекрасные. Они всегда, если мне нужно, идут навстречу, я тоже, если что-то срочное по документации с особенными детками, а такое бывает, когда нужно едва ли не вчера. И в выходные, бывало, делала, и вечером приходила.

А с этой как-то у нас не складывается. То ей не нравится, что я не дежурю в столовой, хотя мне по штатному не положено, я не классный руководитель, то у меня внешний вид слишком яркий. Она даже однажды предложила мне перекрасить волосы, а то, по её мнению, для школы они слишком яркие. И так и не поверила, что это натуральный цвет.

Я выхожу на крыльцо, не особенно рассчитывая, что мистер Медведь будет ждать меня. Потому что странно он как-то ответил, не спросив ни где я в данный момент, ни адреса - ничего.

Но чуть дальше ворот вижу большой кремовый ровер, и почему-то сразу предполагаю, что внутри этот Богдан. Вот как-то сама картинка рисуется - в огромной машине сидит огромный рыжий мужик.

Картинка эта подтверждается и в реальности. Он действительно там сидит. Открыв полностью окно и выставив локоть.

Он и правда огромный, мне не показалось тогда спьяну. Такому ничего не будет стоить взять за шкирку, как котёнка, такую как я, и нести столько, сколько влезет. Не устанет. Не заметит просто.

Он сидит в солнцезащитных зеркальных очках, выстукивая какой-то ритм пальцами. Рукав лёгкого свитера засучен до локтя и можно увидеть геометрический орнамент татуировок на предплечье. Очень мощном предплечье.

Наверное, именно таких на Руси в древности называли богатырями. Не знаю, о какую сливу стукнулась моя фантазия, но я вдруг представила этого мужчину в образе Ильи Муромца или Добрыни Никитича. Не тех, что из мультика, а настоящих. Огромных таких, сильных, в доспехах и верхом на брабансоне*.

– Привет, - говорю я, подойдя со стороны водительской двери.

– Привет, - он поворачивается, снимает очки и чуть прищуривается.

Прикольно. Отмечаю для себя, что глаза у него голубые при рыжих волосах. Как и у меня. Только у него чуть больше меди, а у меня чуть больше золота.

– Я за туфлями, - объявляю, стараясь подавить мелькающие в памяти картинки недавнего вечера.

– Ну садись, - кивает на сторону пассажирской двери.

– Зачем? Я и тут постою, а ты можешь подать их в окно, - переминаюсь на месте.

– Так не интересно. Да и странно. Прикинь, кто-то смотрит, как тебе выдают в окно розовые туфли.

– Ничего странного, - пожимаю плечами, хотя всё же странность есть, особенно для наблюдающих в выходящее сюда окно завучки и её подружки.

– Боишься, что ли? - снова прищуривается.

– А если и так? - поднимаю брови.

Ну а правда? Мало ли, что у него на уме. Приличные девушки не садятся в крутые тачки почти не знакомых мужчин.

– Ты предлагала, нет, уговаривала меня заняться с тобой сексом прямо в подворотне за ночным клубом, обещала сделать со мной такое, чего ещё никто до тебя не делал. Это я должен бояться тебя, не находишь? - он поднял бровь иронично, глядя мне прямо в глаза.

Ах ты ж…

– Тише ты! - шиплю на него, чувствуя, как кожа покрывается горящими пятнами.

– Ещё и скрыть теперь факт домогательств пытаешься.

– О Боже, - закрываю лицо ладонями.

У него такой зычный голос, что мне кажется, что сказанное слышно даже за пределами всей Волгоградской области. А уж с феноменальным слухом Инессы Петровны в окне в нескольких метрах…

– Ладно!

Обхожу быстро машину и залезаю внутрь. Именно так, да - залезаю, а не присаживаюсь, потому что тачка огромная, и приходится потрудиться, чтобы взобраться в неё с сумочкой и пакетом, ещё и на каблуках.

Плюхнувшись на сиденье и закрыв дверь я замираю, почувствовав, что оказалась на чужой территории. Здесь всё такое же массивное и монолитное, как и сам Богдан. А ещё тут невероятно приятно пахнет.

– Это тебе, - протягивает здоровяк мне мороженое.

“Белочка”

– Кхм, - беру и зависаю. - Спасибо.

Почему-то рядом с этим мужчиной я чувствую себя растерянной. Вроде бы такого в тот вечер не было. Но ведь был алкоголь.

– Ешь.

– Прямо тут? - смотрю на него удивлённо. - Я дома лучше.

– А то туфли не отдам.

Эм… Ну ладно.

Я вскрываю обёртку и надкусываю шоколадную капсулу. Вкусно. Но ситуация странная.

– Куда мы едем? - спрашиваю, когда он заводит мотор и разворачивается.

– Никуда. Просто поколесим по району, пока ты съешь мороженое.

Сама себя удивляю, когда начинаю спокойно есть мороженое. По идее бы надо возмутиться, стребовать свои туфли и свалить. Но мне вдруг так уютно становится и спокойно, будто весь мир с Инессой Петровной, предателем-Колей и прочими проблемами остался за пределами салона этой машины.

– Ну всё, я съела, - сообщаю после пяти минут молчаливого катания.

Богдан паркуется на стоянке у супермаркета, который находится как раз напротив моего дома. Переклоняется на заднее сиденье и достаёт оттуда пакет, извлекает из него мои туфли.

Родненькие!

– Спасибо, - уже протягиваю руку, но он свою отводит.

– Примерь.

– Чего? - смотрю удивлённо.

– Ну вдруг я обознался и сейчас отдам их, а ты не хозяйка.

Прикалывается же. Нашёл Золушку, блин.

Ладно, Медведище, давай поиграем.

Сталкиваю свои чёрные и отбираю розовые. Извернувшись, надеваю сначала одну туфлю, потом вторую.

– Так нормально? - складываю руки на груди и уставляюсь на рыжего. - Убедился?

– Угу.

– Ну тогда я пошла.

Выбесил меня своей проверкой. Поэтому я бросаю короткое “до свидания”, открываю дверь и выпрыгиваю на землю, а потом захлопываю дверь.

Автомобиль сдаёт назад и разворачивается вокруг меня. Жду, пока он закончит манёвр, чтобы перейти дорогу и пойти домой.

– Пока, Белочка, - криво усмехается Богдан в окно и надевает снова свои зеркальные очки.

Но я ответить не успеваю, потому что столбенею.

Ну какая же ты растыка, Карина!

Рыжий явно ржёт, когда даёт по газам, но перед этим показывает в окно мою туфлю. Теперь чёрную. Одну из двух забытых сейчас в его машине.

– Хватит ржать! - ругаюсь на подругу, а самой смешно не меньше.

Катя же уже просто хохочет, откинувшись на спинку стула и прикрыв рот ладонью.

– Я не могу с тебя… не могу… Это же надо так!

– Это всё он! Хитрый рыжий медведь.

– А не ты растяпа, да?

– Не я, конечно!

Мы снова обе смеёмся. Потому что это действительно смешно. Так могла накосячить только я.

Телефон жужжит на столе, и я снова сбрасываю не глядя. Катя перестаёт смеяться и смотрит озабочено.

– Снова Коля?

– Да, - настроение опускается вниз с космической скоростью. - Уже восемнадцатый раз за полдня.

– Может, ответить, узнать, чего хочет? - предлагает Катя.

Хмурюсь, убирая чашки со стола в раковину. Достаю из сумки папку со сценарием выступления.

– Не хочу, Кать. Чего он может хотеть? Он бомбил мой мессенджер два дня сообщениями “люблю-коньки-куплю”, я его заблокировала, так он теперь наяривает на сотовый.

– Хватает же наглости.

– Вот-вот, - киваю подруге. - А я ни слышать, ни видеть его не желаю. Противно, понимаешь? И слушать нытьё про любовь его до гроба тоже не хочу, ложь всякую про “один раз только”. Я не верю ему.

Точнее, я просто боюсь, что поверю. Коля ведь такой - умеет в уши налить. Будет петь мне дифирамбы, забрасывать подарками, присылать каждый день любимые цветы. Он умеет ухаживать. И я боюсь, что поплыву. А потом себе не прощу этого, буду ненавидеть себя, неуважать.

Не нужно мне это.

Мы с Катей погружаемся в доработку сценария выступления, и это для меня как спасение. Мысли о ситуации с предательством мужа, с разводом и всеми сложностями, что с ним сопряжены, сильно меня утомляют и раскачивают нервы. Всю прошлую ночь почти не спала. Мысли сами в голову лезли. Вспоминалось и как познакомились с Колей, и как предложение сделал - приехал с ансамблем под окна и серенаду пел! Соседи ругались, а потом ещё долго маме припоминали. Как женились - пышно, громко, два дня свадьбу гуляли всеми родственниками и друзьями.

Вспоминалось, как ночами ласкал. Неужели и Наумову так же?

От этого становилось очень больно. Я ведь верила ему. Мы уже думали бабушкину квартиру, в которой жили, продать и ипотеку взять, малыша хотели.

А оно вон всё как обернулось.

Эх.

Так что приходится отвлекать себя от мыслей печальных работой.

Катя таки съездила к Макарскому с просьбой о спонсорстве в поездке учеников. Была удивлена, как быстро он согласился и даже ничего не потребовал взамен.

Но это Макарский. Он найдёт момент, когда стребовать своё.

Теперь мы готовим ребят к поездке в Москву на финал конкурса. Точнее, готовит Катя, а я ей помогаю. Едем тоже вместе, директор поставила меня в сопровождение. Но даже если бы и не поставила, я бы сама просилась в помощь подруге.

А не счёт чёрных туфель… Ну заберу, когда руки дойдут. Они классные, но у меня ещё есть две пары, так что не к спеху.

Я подвигаю ближе к Кате корзинку с конфетами. Мы берём по одной и продолжаем вычитывать сценарий.

Ах да! Конфеты. Вот уже третий день каждое утро в семь тридцать курьер приносит мне небольшую корзинку с конфетами «Белочка».

В первый день там было мороженое и россыпь конфет, во второй большая плитка шоколада и тоже конфеты, а вот сегодня небольшая коробка и также просто конфеты в корзинке.

Открытки, от кого они, нет, но я и так знаю.

В первый день я удивилась и закатила глаза.

Во второй встала в дурном настроении после снов о муже-предателе и корзинка заставила улыбнуться.

Ну а сегодня… я ждала её.

Наверное, надо было бы отправить «спасибо», мне ведь известен его номер. Но… вообще-то он спёр мои туфли! Ещё одни. И вдруг мне не в чем ходить на работу, я не получаю зарплату и сижу голодная?

Вот верно! Корзинки - возмещение. Чтобы с голоду не померла.

— Мне нравится, что ты, наконец, улыбаешься, но вернись уже в текст сценария, - позвала Катерина с улыбкой.

— Ой, я что-то задумалась и отвлеклась. Прости!

Следующие четыре дня проходят в суматохе. Сборы, куча документов на детей, ничего не забыть, поддержать и успокоить Катю. Сама поездка вышла суетной, но интересной.

Я, между прочим, никогда не бывала в Москве! Мечтала с детства, но всё никак. Так завидовала нашей коллеге Василине, которая два года назад уехала в столицу. У неё там всё круто складывается, она с этого года даже не в школе уже преподаёт, а в вузе.

В общем, на экскурсиях я глазела не меньше учеников. Переживала ужасно, что отвлекусь и мы кого-то потеряем. Семиклассники народ шустрый и слишком весёлый, так что мы с Катей пересчитывали их каждые пять минут.

Макарский на конкурсе тоже объявился. И мне кажется, что-то с Катей у них произошло. Но, наверное, она пока не готова поделиться.

А ещё он вручил мне шоколадку «Белочка».

— Просили передать, - подмигнул.

Странно, но вместо того стыда, который царапался каждый раз, когда я думала у рыжем, в этот момент я почувствовала внутри приятное тепло.

Это казалось очень милым. Хотя да, слово «мило» и этот здоровила рядом смотрятся странно.

А по возвращению меня ждал кошмар. Коля стал уже не просто звонить и писать мне.

Утром в понедельник я прихожу в школу, а на пороге меня ждёт сюрприз - мой почти бывший муж. Да ещё и, кажется, пьяный.

Боже, какое позорище! И что мне теперь делать? Дети идут как раз к первому уроку, коллеги. А тут он.

— Что тебе нужно? - шиплю, подойдя ближе.

— Ты нужна, Кисёныш! Я дохну без тебя, малыш! Давай попробуем ещё раз.

Кошмар. Со стыда сгореть хочется, сквозь землю провалиться.

— Коля, ты не в адеквате? - стараюсь говорить негромко, но на нас уже начинают оборачиваться. - Ты встречался с другой женщиной, да ещё и с моей подругой! Уходи и не позорь меня!

Поправив ремешок сумки на плече, собираюсь пройти мимо него, но Коля хватает меня за локоть, придерживая. От него отвратительно пахнет алкоголем, да и вообще, меня теперь даже запах его парфюма отталкивает.

— Ты слишком драматизируешь, Карина, - выдаёт уже не так нежно, как пытался говорить до этого. - Не мы первые, не мы последние. У многих пар возникают сложности.

— Сложности? - я выдёргиваю локоть. - Ты охренел совсем? Влезть в постель к другой бабе - сложности просто для тебя? Да пошёл ты, Коля!

Я в таком шоке, что уже становится всё равно на косые взгляды.

— Вали давай отсюда, пока я охрану не позвала!

— Это того деда усатого, которому и первоклашка навешает? - кривится Николай. - Ну давай. Жги, Карина. И вещички заодно из квартиры собирай.

Ничего себе заявочки! Это вообще-то моя квартира!

— Это квартира моей бабушки, ты к ней отношения никакого не имеешь!

— Которую она нам подарила после свадьбы.

— Мне подарила, Коля, мне!

— В браке. Думаю, в суде разберутся.

Вот это наглость! Ничего себе! И как у него только язык поворачивается такое говорить.

— Ты - изменник. В суде это примут во внимание.

— А ты как докажешь? - я шокировано смотрю на него и не могу поверить, что любила этого человека без памяти. - А вот то что ты запрыгивала в тачку к левому мужику, многие имели удовольствие наблюдать.

Я стою будто в ступоре и не могу поверить, каким же подлым, мелочным и отвратительным человеком оказался мой муж. Человек, с которым я пять лет спала в одной постели, ела за одним столом, с которым строила планы на жизнь.

У меня даже злость пропадает. Остаётся лишь презрение и боль о потерянном времени. Но, наверное, стоит и порадоваться, что всё это дерьмо вылезло наружу сейчас, а не когда бы у нас появились дети и прошли бы ещё годы совместной жизни.

– Пошёл ты, Коленька, на все четыре стороны.

Я резко разворачиваюсь и быстро шагаю прочь. Концентрируюсь на ритмичном стуке собственных каблуков, пока беру ключ на вахте и поднимаюсь к себе в кабинет. Запираюсь изнутри, занятие у меня с ребёнком только в восемь сорок пять.

И тут уже не выдерживаю, падаю на стул, закрываю лицо ладонями и отпускаю себя в рыдания. Боль, обида, горечь душат, не давая продохнуть.

Ну какой же он действительно козлище!

Да чтобы ему пусто было!

Успокаиваюсь уже далеко за начало первого урока. Иду умыться, а потом наношу лёгкий свежий макияж. Выглядит не очень сверху на опухшее лицо.

До середины дня из кабинета не выхожу, никого видеть не хочется. Дети приходят на индивидуальные занятия и уходят, а я даже журналы не хожу брать в учительскую.

А когда всё же решаюсь сходить, понимаю, что это была плохая идея. В учительской встречаемся с Катей, а за спинами у нас две стажистки громко начинают обсуждать участие класса Кати в конкурсе в Москве. Хмыкают и умничают, что сейчас всё просто и конкурсы несерьёзные. Зато вот когда они раньше работали…

И тут у меня срывает планку. Обычно я не ссорюсь с коллегами, особенно со старшими по возрасту, но это обесценивание чужого труда заставляет меня вскипеть.

В ответ на свой выпад я получаю стандартное «мы своё отучаствовали» и «вы молодые, вот и работайте»

Всегда жутко раздражал такой подход. Зарплату-то мы все одинаково получаем.

Катя пытается меня как-то успокоить, но меня просто бомбит. Мы договариваемся уйти вместе с работы, заглянуть в супермаркет за бутылочкой вина и поговорить. Выговориться. Нам обеим это сейчас очень нужно.

Но день Карины Кузьменко так просто закончиться не может. И вот едва я собираюсь идти за сумочкой, меня вызывает наша директор Наталья Валентиновна и очень просит задержаться, чтобы сделать отчёт по деткам с ОВЗ, который крайне срочно понадобился соцслужбе.

Приходится остаться. Но я действительно чувствую себя клубком натянутых жестяных нервов, что-то наподобие той штуки в кухне, которой отчищают присохшее к тарелкам. Когда выхожу из школы, понимаю, что даже зубы толком разжать не могу - такое напряжение.

А потому я всё ещё намерена осуществить задуманное. Я покупаю бутылку вина и иду к Кате. Даже домой не захожу.

Катя открывает мне с таким видом, будто сама не прочь кому-нибудь оторвать голову голыми руками. И я, кажется, догадываюсь кому.

Я просто показываю ей бутылку, и она тут же кивает на кухню. Мы молча достает бокалы и нарезку из холодильника, откупориваем бутылку и разливаем.

Выдыхаем уже только после залпом выпитых бокалов и приходим единогласно к выводу, что пиздец. А у кого и какой, как раз сегодня обсудим.

Первой рассказывает Катя. Наглый мистер Орешек совершенно не желает оставлять её в покое. Катя сомневается, противится, понимая, что они из совершенно разных миров, но наглые ореховые клешни всё равно тянутся к ней и просто так сдаваться не собираются. Но самое сложное, что Катя, кажется, и сама начинает влюбляться в него.

А потом рассказываю я. От третьего бокала вина язык уже начинает заплетаться и цепляться за зубы, но мысль работает. Правда, в очень опасном направлении.

— Знаешь, мне надоело! - восстаёт моя разбуженная алкоголем внутренняя амазонка, и я решительно хватаю сумочку и закапываюсь внутри. Пошёл он, мудак. Не хочет отвалить по хорошему, сделаем по плохому.

И почему меня раньше такая мысль не посетила? Наверное потому, что я трезвая была.

Я достаю телефон и под ошалевший Катин взгляд, не анализируя собственные действия, чтобы не струсить, набираю номер рыжего здоровилы.

Трубку он берёт моментально.

— Приветик, - выпаливаю и прижимаю до боли зубами нижнюю губу, осознавая вдруг, что творю. Но поздно уже, поэтому продолжаю: - Это Карина, помнишь меня? Которая мисс розовые туфли.

Или миссис уже?

— Привет, Белочка, на деменцию пока не жаловался. Что-то случилось?

Его голос окутывает таким густым и теплым спокойствием, что я начинаю плыть. Очень надеюсь, он не сочтёт мою просьбу наглой.

— Слушай, а можно к тебе с просьбой обратиться? - он точно меня пошлёт. И туфли не отдаст. Зачем ему проблемы?

— Нужно, Белочка, но не сейчас, если ты не где-то одна посреди леса под дождём, - я чувствую неприятную горечь, что меня послали попросту. - Мы тут с моим другом с моста слетели, сейчас в больнице. Доктору очень не нравится, что я с телефоном. Давай, он шить меня закончит, и я перезвоню?

Закончит что-о?

Когда-нибудь мы будем вспоминать и надрывно смеяться с того, как пьяные пробирались по лестнице чёрного хода больницы, по которому нас провела моя двоюродная тётя Надя, что работает там санитаркой. Но сейчас нам с Катей очень страшно. Не особенно бы хотелось, чтобы нас заметили и вызвали полицию.

Я могу только представить лицо нашей директрисы в школе, когда она узнает, если такое случиться.

Когда Богдан сообщил мне по телефону, что они с Макарским попали в аварию и находятся в больнице, я, конечно же, сразу рассказала Кате. И она так распереживалась, места себе просто не находила, что мы решили, что надо ехать.

Но не только Катерина разволновалась. Мне тоже стало совсем не по себе, когда я представила, как огромный и непоколебимый мистер Медведь, весь окровавленный, сидит в кресле перед хирургом. Да ещё и мне на звонок отвечает.

Только вот кто нас пустит к Макарскому? У него там охрана под дверью. Но по другому к Орешку Кате в палату не попасть, и мы берём на абордаж с виду совсем неприступного охранника.

Он выражает сомнения, что мы подруги Макарского и нам срочно надо знать, как он. Говорю в основном я, потому что Катя совсем растерялась. В итоге мужик в таком шоке, что решает обратиться к начальству. И начальством этим оказывается Богдан.

– Да, Богдан Викторович, блондинка и рыжая. Понял.

Он отключает телефон и пропускает нас, указывая пройти по коридору чуть дальше. Катя хватает меня за руку и крепко сжимает, когда мы направляемся туда, куда нам указали. И это ещё раз доказывает мне, что моя дорогая подружка вляпалась по полной программе.

Как раз когда мы подходим, из палаты выходит женщина в полицейской форме, доктор и Богдан. Я отмечаю, что в моей грудной клетке происходит странное явление, когда я смотрю на похитителя своих туфель, сканируя, где у него видимые повреждения. Но кроме заклеенной пластырем брови ничего не обнаруживаю.

Катерина ныряет в открытую дверь палаты и прикрывает её за собой, а я подхожу к Богдану и… вдруг теряюсь. Чувствую себя рядом с ним какой-то совсем мелкой.

Он как гора, особенно сейчас - в рубашке, с закатанными до локтя рукавами, а на поясе сбоку кобура пистолета. Несмотря на травму, он сосредоточен и собран.

– Привет, - здороваюсь с ним негромко. - Сильно травмировался?

– Привет, Белочка, - он подмигивает, а сам кому-то набирает по телефону. - Не волнуйся, цел и невредим. Царапина по мелочи. Но если ты подуешь на ранку, буду благодарен.

Он подмигивает, а чувствую, что краснею, как девчонка. Ответить ничего не успеваю, потому что Богдан выставляет вперёд палец, призывая помолчать, потому что ему ответил абонент на том конце.

– Да, Жень, действуйте, как условились. Я на связи.

И тут из палаты выходит Макарский, а рядом с ним Катя, которую он крепко держит за руку. Они о чём-то препираются, а потом Катя решительно подходит ко мне и берёт за руку, тащит в сторону, но нам вдруг преграждает путь тот самый охранник, что впустил.

– Поехали, Карина, зря мы сюда припёрлись.

– Костя, время, - строго говорит Богдан, глядя на Макарского.

Тот кивает, подходит к нам, берёт Катерину за локоть и уводит.

– Поехали, Катя.

– Нам тоже пора, - Богдан кладёт мне руку на плечо, чуть сжав, и ведёт за Орешком и Катей. Сзади идут ещё двое охранников.

Всё происходит так быстро, что ни я, ни Зайченко не успеваем ничего спросить у мужчин. Но у меня появляются опасения, что, видимо, не всё так просто с этой аварией. Становится даже страшно, поэтому я помалкиваю, пока не представится момент, чтобы объясниться.

– Нам сюда, Белочка, - Богдан тормозит меня у одной из трёх машин, что стоят на улице возле чёрного входа в больницу. - Давай на переднее сиденье, я сейчас.

– А Катя?

– Она с Костей поедет.

Богдан отходит к третьей машине, а я выполняю то, что он сказал. Понимаю, что сейчас не к чему спорить. По дороге всё расскажет, уверена.

Он возвращается через минуту, присаживается за руль и заводит машину. Мы выезжаем за ворота больницы, и все три автомобиля разъезжаются в разные стороны.

– Испугалась? - подмигивает Богдан, пока я ёрзаю на сидении, пристёгиваясь.

– Есть такое. Что-то не так с этой аварией?

– Умница, - кивает. - Да. В городе местные не сильно рады столичному бизнесу. А ты что хотела?

— В смысле? - подвисаю я.

— Когда звонила. Хотела обратиться с просьбой.

— А-а, - я уже и забыла за вихрем событий. - Да не особо это важно…

— Говори.

Сказал как отрезал. И таким тоном, что не ослушаешься.

— Да я просто это… - в первый вечер я перед ним не робела, а сейчас сама себя не узнаю. - Я с мужем развожусь. Изменил мне. А он доставать меня стал, а теперь ещё и угрожает. И я хотела попросить, чтобы ты… ну… припугнул его.

Я заканчиваю фразу, но вдруг осознаю, как глупо и нагло это звучит.

Рыжий будто и не расслышал. Молча ведёт машину, глядя строго в лобовое. И так с минуту точно, что я даже начинаю чувствовать себя неудобно.

— Угрожает, говоришь… - наконец отзывается. - Чем?

— Квартиру отобрать, которую бабушка мне оставила. Если я с ним снова не сойдусь.

— А ты хочешь? - снова вопрос задаёт, но на меня не смотрит.

— Сойтись? Нет, конечно! Он же изменил, ещё и с подругой моей.

— А любишь ещё?

Сложные вопросы задаёт Богдан. Болезненные.

— Думала, что люблю. Но вмиг всё сгорело, когда их вместе увидела, - говорю честно, поникнув. Не хочется мне сейчас заигрывать с ним. Честности хочется. - Будто пламенем чувства выжгло. Не думала, что так бывает, веришь?

— Верю, Белочка, верю. Очень даже.

Он отвечает спокойно, но я слышу в этом ответе что-то очень личное. Неужели и он пережил предательство?

— А куда мы едем? - до меня вдруг доходит, что я этим даже не поинтересовалась. И только сейчас поняла, когда он вдруг развернул машину прямо на трассе.

— К тебе. Я вспомнил, что у меня пожрать нету. Только кошачьи консервы.

— У тебя есть кошка?

— Ага. Алиска. Наглая рыжая морда, я вас потом познакомлю.

Я как-то даже не сразу понимаю смысл того, что он сказал, что мы едем ко мне. Вот так просто взял и заявил.

И… и ладно.

Впуская Богдана в свою квартиру, я чувствую себя странно. Из мужчин тут бывали только отец и Коля. Ну да ещё фельдшер скорой как-то, что приехал на вызов, когда Коля гриппом заболел и ему совсем худо было.

Рыжий скидывает в прихожей туфли и осматривается внимательно. Да так, что мне даже становится немного стыдно за свой простенький ремонт и отодранный снизу у обувной полки кусочек обоев. Наверняка же Богдан привык видеть более шикарное жильё. Катя говорила, он работает у Макарского начальником службы безопасности всей его сети магазинов по стране, а «Орешки» у нас есть везде. Да и вроде бы своя даже какая-то охранная фирма есть. То есть человек он обеспеченный, ну а я что - простая учительница, да и Колька мой (ой, не мой уже совсем!) - просто менеджер среднего звена в сети мобильных операторов. В общем шиковать и делать евроремонты нам было особо не на что.

– Ванная там, чтобы руки помыть, - указываю в направлении уборной. - Резко не открывай, а то бывает напор даёт и может струёй брызнуть сбоку, там кран чуть прохудился.

– Разберёмся.

– А я пока пойду посмотрю, что у меня поесть завалялось.

Про «завалялось» я слегка преуменьшила. Есть у меня такая особенность - я люблю готовить. Сама почти не ем это всё, но руки так и тянутся к кухне, особенно когда нервничаю.

Вчера я нервничала.

Когда Богдан возвращается на кухню, которую находит сам, то я уже успеваю выставить подогретые в микроволновке голубцы, салат с куриной печенью и корейской морковкой и яблочно-вишнёвый пирог. Долго как-то он, кстати, руки мыл.

– Завалялось, однако… - поднимает брови, глядя на стол, а я смущённо улыбаюсь и мне хочется приложить к щекам прохладные ладони.

Богдан, кажется, действительно голоден. Он ест активно и с аппетитом, а мне от этого как-то становится так приятно, что хочется расплыться в улыбке. Коля тоже ел мою еду, но частенько ворчал, что я то недосолила, то слишком много положила специй, то прожарила не так как ему нравится. Я старалась такие моменты сознательно не замечать, но всё же это задевало.

– А сама почему не ешь? - спрашивает, прожевав, и смотрит с прищуром.

– Да не хочется как-то.

– Фигуру бережёшь?

– Типа того, - смеюсь в ответ.

– Она у тебя и так офигенная, можно чутка и поесть.

И вроде бы сказано как бы между прочим, но комплимент так цепляет, что я смущённо опускаю глаза, в который раз удивляясь сама себе, куда это подевалась бойкая и резвая Карина.

Ответить я не успеваю, потому что в дверь раздаётся стук. Точнее громкий и нетерпеливый грохот. Я от неожиданности аж на месте подпрыгиваю и с испугом смотрю на Богдана. Тот тоже замирает, а потом стук снова повторяется ещё более интенсивно.

– Минутку, - подскакиваю, понимая, что кроме Коли так нагло никто ломиться не будет.

И действительно, из-за двери в прихожей слышен его голос.

– Карина, открывай! По хорошему пока прошу!

– Сиди, - поднимается Богдан, отложив вилку, и кладёт мне на плечо свою огромную ладонь, удерживая на месте. И очень горячую, я это даже через ткань платья почувствовала.

Он выходит из кухни и направляется к входной двери, а у меня внутри всё сжимается и начинает трепетать. Нет, я не за Колю испугалась, он меня реально достал, ещё и угрожать удумал. Просто я не люблю скандалы и боюсь их. Потом соседи будут судачить. До школы дойдёт.

Но, кажется, поделать я уже ничего не могу. Поздно. Решение вопроса на себя взял Богдан.

А я… в сторонке постою, что поделать.

– Чего надо? - Богдан широко распахивает дверь и уставляется на моего бывшего мужа.

Я стою сбоку за спиной Богдана и вижу, как столбенеет Коля, забыв даже после своих возмущений рот захлопнуть. Не ожидал.

– А ты ещё кто такой? - спрашивает он возмущённо, но уже на порядок тише, чем звал из-за двери меня. - И что тут делаешь?

– Смекай быстрее, - абсолютно спокойно и ровно отвечает Медведь. - Что мужик делает ночью у женщины дома? А у тебя есть возражения?

Я снова ловлю волну смущения. Понимаю, что он хочет отбрить моего назойливого бывшего мужа, но…

– Ахринеть, - кривляется Коля. - Ещё как есть! Это, вообще-то, мой дом! Я тут живу.

– Больше нет, - пожимает беспристрастно плечами Богдан и просто захлопывает дверь перед ошалевшим Колей.

Но тот снова начинает возмущённо царапаться из-за двери, и, кажется, терпение у моего рыжего защитника заканчивается. Богдан снова открывает дверь резко, хватает одной рукой за грудки ошалевшего Колю и буквально приподнимает его над полом. Одной рукой!

– Слушай сюда, чмо, - говорит приглушённо и отрывисто. - Хата не твоя. Женщина тоже. Ты сейчас разворачиваешь свои тщедушные оглобли и пиздуешь отсюда хоть галопом, хоть иноходью. Усёк?

Коля молчит, глядя на Богдана выпученными глазами, а я втягиваю голову в плечи.

Ой-ой. Вот это конкретика.

Но… я Богдана, почему-то, совершенно не боюсь. Мне он не кажется опасным. Для меня, по крайней мере.

Мистер Медведь встряхтвает бывшего мужа и спрашивает ещё раз.

– Ты оглох или прикинулся?

И только когда Коля кивает, Богдан его отпускает. Хлопком приглаживает куртку на груди и мило улыбается.

– А теперь давай дёргай отсюда. И помни: увижу хоть в пяти метрах от Белочки - яйца оторву.

Коля пятится, бросает на меня острый взгляд, полный презрения и ненависти, а потом разворачивается и бегом спускается по степеням. А Богдан закрывает двери и поворачивается ко мне.

– Все мы ошибаемся, Белочка, не расстраивайся. Ты была замужем за мудаком, а я женат на шлюхе. Такое бывает. Забей.

Я сначала даже не знаю, как реагировать на эту его откровенность. И приятно понимать, что он не осуждает по типу “куда же твои глаза смотрели, когда такое выбирали”. И свои болезненные ошибки признаёт.

– Спасибо тебе, - улыбаюсь, глядя в его чистые голубые глаза.

У Богдана очень светлый, открытый взгляд, пусть и немного тяжёлый. Он притягивает как магнит. А ещё я вдруг испытываю сильное желание прикоснуться к его рыжей бороде. Интересно, она колючая или мягкая и шелковистая на ощупь? Пахнет шампунем? Колет при поцелуе подбородок?

От собственных мыслей у меня по рукам бегут мелкие мурашки.

– Иди уже ко мне, Белочка, хватит там стоять стесняться.

Он не настаивает, не напирает. Раскрывает руки, приглашая, и смотрит в глаза. И меня этим взглядом приманивает, как магнитом. Я закусываю губы и делаю к нему сначала несмелый шаг, а потом и более уверенный.

Мне просто очень-очень хочется потрогать его бороду…

Он ждёт, пока я не подойду к нему совсем вплотную, а потом обхватывает своими огромными лапищами всю и сразу. Одной ладонью скользит по спине от затылка до самой задницы и с заметным выдохом легко сжимает ягодицу. Не особенно осторожничает, сразу будто ставит в известность, чем мы будем тут сейчас заниматься.

Второй рукой Богдан обхватывает мой подбородок. Точнее всё лицо по его линии помещается ему в ладонь. Чуть запрокидывает мою голову и смотрит в глаза. И только лишь от этого его взгляда у меня по всему телу в момент пробегает волна возбуждения.

Это будто какой-то древний инстинкт - оказаться в руках у большого, сильного мужчины. В его полной власти. Это даже своего рода страх, а точнее трепет. Он ведь такой сильный, его глаза горят желанием, он может сделать со мной всё что захочет.

И пусть делает.

Я каким-то внутренним чувством понимаю, что вреда он мне не причинит. Просто знаю и всё.

– О чём ты там меня тогда за клубом просила? - спрашивает негромко, а голос такой бархатный, рокочущий что мне кажется, я его даже тактильно чувствую. - Трахнуть тебя так, чтобы ноги подкашивались, когда домой идти будешь.

О-о! Я и правда такое ляпнула? Была слишком поражена ударом мужа, слишком пьяна. Как стыдно.

Но Богдан тогда всё понял. Понял и не воспользовался. Однако, без внимания не оставил.

И всё же мне становится стыдно и я опускаю глаза. Голову опустить не получается, потому что Богдан всё ещё удерживает меня за подбородок.

– Ладно тебе, Белочка, - мягко усмехается, и я смущённо поднимаю на него взгляд. - Мне нравятся женщины, которые знают, чего хотят.

– Спасибо, что не воспользовался тогда, - всё же отвечаю ему, когда он отпускает моё лицо.

– Да ты и так на ногах не стояла. Эффект был бы неясен, - снова улыбается и меня тоже тянет на улыбку. - Я выждал. Так вкуснее. Иди уже сюда.

Богдан обхватывает меня за талию, давая импульс, и я запрыгиваю на него, обхватив ногами за туловище. Он подхватывает меня под ягодицы и прижимает спиной к стене. Держит на себе так, будто я пушинка и ему это ничего не стоит.

– Ну держись, Белочка, я слишком сильно тебя всё это время хотел.

А потом Богдан меня целует. Никаких осторожных касаний, никаких знакомств. Сразу напористо и с языком. И так это вкусно, так приятно, что я обмякаю в его руках, полностью расслабляюсь, давая понять, что готова к нему, к его страсти, к его желанию. Я и сама не уступаю. Хочу его, дрожу от ожидания того, что между нами всё случится сейчас.

А такого я давно не испытывала. Чтобы только при поцелуе ладони потели. Наверное, последний раз такое было ещё когда в универе училась и была девственницей. Парень целует, а у меня коленки слабеют. Так и сейчас.

Секс вообще мне нравится, но в последнее время он с Колей у нас был чем-то вроде ритуала перед сном пару раз в неделю. Типа потрахались, галочку поставили и спать можно.

Сейчас с Богданом всё иначе. Я таю от одного только поцелуя, чувствуя, как внутри нарастает волна желания. Мне хочется ещё теснее вжаться в него, почувствовать его тело, его возбуждение, то, как сильно он меня хочет.

И я чувствую. Его внушительная твёрдая эрекция упирается мне между ног через джинсы и будоражит фантазию. Но всё по порядку, у меня был план.

Когда поцелуй прерывается, чтобы мы могли вдохнуть порцию воздуха, я мягко прикасаюсь к его усам и скольжу пальцами вниз к бороде, огибая губы. Глажу её, перебирая в пальцах. Она мягкая, ухоженная, приятная на ощупь. Медведь явно следит за ней. А ещё говорят, что женщины на своих волосах помешаны.

– Первое, что я хотела сделать, когда увидела тебя, - признаюсь. - Мне было интересно, она мягкая или колючая.

– Это об этом ты думала прямо в тот момент когда поняла, что за твоим стриптизом наблюдают? - усмехается рыжий.

– Нет, - смеюсь, вспоминая свой позор. - Чуть позже.

И, кстати, целоваться эта борода совсем не мешает. Посмотрим на неё в других действиях.

И мы снова целуемся. Бешено, горячо, нетерпеливо. Между ног у меня просто пожар, а я их даже сдвинуть не могу, сжать, чтобы получить желаемую разрядку.

Богдан пытается расстегнуть на мне блузку, но мы оба слишком нетерпеливы.

– Я тебе потом новую куплю, ладно? - спрашивает, но ответа не ждёт и дёргает ткань в стороны, которая с треском поддаётся, а пуговицы со стуком прыгают по полу.

А мне не особо и жалко эту рубашку, её Коля дарил и потом сказать не забыл, сколько она стоила без скидки бы.

Медведь на секунду застывает, уставившись на мою грудь, потом сдёргивает в стороны лямки лифчика, стягивает и его вниз и снова смотрит.

– Охрененные сиськи, - выдаёт достаточно грубо.

А я сама себе удивляюсь, что совершенно не чувствую себя оскорблённой. Просто он вот такой сам по себе - жёсткий, твёрдый, грубоватый, будто из камня вытесанный. Настоящий медведь.

Мало того, я даже возбуждаюсь ещё сильнее от такого рубленного комплемента, потому что сам он смотрит на мою грудь с таким искренним восхищением, с таким бешеным возбуждением, что у меня кровь закипает. Ведь это приятно - когда тебя хотят так искренне и откровенно.

– Где кровать?

– Там, - указываю пальцем на спальню.

Богдан несёт меня в спальню и укладывает на кровать на спину, нависает сверху, вытянувшись на руках. Мне нравится вот так лежать под ним - таким большим и сильным, это кажется каким-то правильным, что ли, естественным.

И он не ждёт. Не играет в секс-знакомство. Ласкает так, будто знает меня всю не первый день. Там где надо и так как надо. Напористо, грубовато, не особенно интересуясь можно или нельзя.

Но всё оказывается идеально. Его ладони, пальцы, губы - всё так, как я люблю. И более того, как даже не подозревала, что люблю.

Мне всегда нравилась прелюдия, потому что сам половой акт ей уступал по ощущениям. Да, я испытывала оргазм, и часто, но в основном при дополнительной стимуляции. И это из любовных романов и интернет-статей “он вошёл и я взорвалась умопомрачительным оргазмом” мне было непонятно. Для меня все ощущения концентрировались именно до.

Но сейчас тело жаждет именно вторжения. Мне хочется почувствовать его в себе.

А ещё я тоже хочу ласкать его. Скольжу руками по плечам, целую, прикусываю кожу, втягиваю в каком-то необъяснимом желании оставить свой след. Хочу прикоснуться к его плоти, ощутить гладкость его сильного члена в ладони, но едва пытаюсь это сделать, Богдан убирает мою руку.

– Не сейчас, Белочка, ладно? Позже. Сейчас я сильно хочу в тебя. Можно?

Этот вопрос сейчас после крышесносных откровенных ласк, после моей смазки на его пальцах, кажется немного странным. А ещё это мило - что он всё же спрашивает.

– Нужно! - подаюсь бёдрами к нему.

И тогда Богдан подтягивает меня за бёдра чуть ближе, направляет себя и входит. Мягко, по влажному, внедряется осторожно, но у меня всё равно перехватывает дыхание. Потому что… медведь оказывается медведем… хм… во всём.

– Белочка, ты в норме? - Богдан замирает и внимательно вглядывается в моё лицо. – Что-то не так?

– Всё так, – отвечаю чуть сдавленно, выравнивая дыхание. - Привыкнуть надо к тебе. Ты… большеват для меня.

– Комплимент принят, - он ухмыляется и утыкается своим лбом в мой, а я чувствую, в каком он напряжении, что вынужден сдерживаться. Аж вена на лбу вылезла и заметно пульсирует. – Продолжаем?

– Естественно, - улыбаюсь и целую его.

Я плавно подаюсь ему на встречу, всё ещё испытывая некоторый дискомфорт, но возбуждение и осторожность Богдана быстро помогаю расслабиться и принять его в удовольствие.

Ощущение от столь тугой и плотной наполненности такие невероятные, что я сама не сразу осознаю, что с каждым движением мужчины громко стону, почти кричу. Очень хочется кричать, да, но ведь соседи…

– Ты что делаешь? - спрашивает Богдан, приостановившись, когда замечает, что я закрываю свой рот ладонью.

– Слишком громко получается, - отвечаю надсадным шёпотом, изнывая от того, что он остановился. Пусть продолжит!

– И что?

Я даже как-то зависаю. Что ответить? Не рассказывать же сейчас про соседей и то, что Коле всегда было стыдно, если я громко вела себя в сексе.

“Как актриса в дешёвой порнухе” - говорил он.

– Белочка, это либо ларингит и ты бережёшь горло, либо комплексы. Если первое - к лору, а второе я из тебя и так вытрахаю.

Я и ответить ничего не успеваю, как Медведь вытаскивает член, переворачивает меня и подтягивает к себе мои бёдра повыше, а потом втискивается одним глубоким толчком. Не резким - помнит, что я его пока туговато принимаю, но всё же довольно мощным, достаточным, чтобы я вскрикнула и прогнулась.

– Вот так уже лучше, - басит сзади.

Он плавно выходит и повторяет манёвр, и я снова непроизвольно вскрикиваю. И всё повторяется снова. Глубоко, насыщенно, с оттяжкой. Толчок за толчком Богдан заставляет меня испытывать невероятные ощущения, и тут уже не получается сдерживать крики.

И мне это нравится!

Проявлять своё удовольствие так как хочется - нравится!

Я полностью подчиняюсь ему. Растворяюсь в ощущениях, наслаждаясь. Позволяю трахать себя так, как ему заблагорассудится и при этом сама несказанно кайфую.

Я чувствую, что ему тоже хорошо, и он этого не скрывает. Дышит громко, а когда вбивается особенно глубоко, аж рычит. Ну точно медведь.

От оргазма у меня темнеет в глазах - настолько он яркий и мощный. Наверное я действительно кричу во весь голос. Выгибаюсь, когда Богдан максимально вжимается в меня и сминает грудь. А потом потом быстро вытаскивает член, и горячая сперма несколько раз брызгает мне на спину и ягодицы.

Я точно сумасшедшая! Трахалась с едва знакомым мужчиной без защиты. Ну не дура ли?

Но сейчас эти соображения весьма туманны, потому что голова плывёт, и всё, чего мне сейчас хочется - это развалиться на кровати и отдышаться.

Что я и пытаюсь сделать. Богдан тоже распластывается рядом, дышит громко. А через минуту я вдруг чувствую, как он пальцем размазывает у меня по спине свою сперму.

– Что ты делаешь?

– А на что это похоже? - усмехается.

– На художества спермой на моей спине, - тоже хихикаю.

– Так и есть, - отвечает Богдан с нотками веселья. - Мне нравится, что она на тебе.

Ничего более пошлого я ещё не слышала. Вроде бы обычные слова, но смысл и представившаяся картина заставляют сильно смутиться. И это после того, как он только что оттрахал меня как сам пожелал.

– Я бы и по лицу размазал, но не всё сразу, Белочка, - добивает окончательно. - Нам спешить некуда.

– Ты… - утыкаюсь носом в постель. - Ты просто… пошляк, блин.

– Как можно быть не пошлым, когда рядом ты? - ведёт пальцами по моему позвоночнику до самого копчика, запуская кучу нервных импульсов. - Знаешь, всё о чём я думал в тот вечер в клубе, это как и где тебя развернуть. Дома еле уснул, уже думал дрочить, представляя, как сжимаю твои огненные кудри в ладони.

– Ты очень прямолинейный, - мне кажется, у меня сейчас даже волосы запылают от смущения.

– Тебя смущает слово “дрочить”? - он уже откровенно ржёт надо мною. - Карина, все дрочат. И ты тоже, даже можешь мне не втирать обратного. А по поводу смущения… К чему оно, если мы лежим в постели голые после секса, твоя спина и задница в моей сперме, а на моей бороде твой охрененный запах?

Всё, ладно. Он прав. Да, точно прав. Но это не отменяет того, что дымиться подо мной от смущения уже скоро начнёт и матрац.

Мне непривычна такая прямая откровенность. Такое открытое выражение своих мыслей и желаний. Я о многом в постели Колю попросить стеснялась. Мне хотелось в моменте, чтобы он где-то коснулся или поцеловал, погладил или наоборот надавил, но мне было страшно, что он посчитает меня слишком развратной.

А Богдан более открытый, к тому же называет вещи своими именами.

– Эй, ну ты чего там?

Он пододвигается ближе, запускает пальцы мне в волосы и мягко вынуждает повернуть голову к нему. Я поворачиваюсь, но зажмуриваюсь, как-то оказываюсь не готова сейчас посмотреть ему в глаза. Но, кажется, Богдана это совсем не устраивает.

– Открой глаза, - просит, и я всё же открываю. Сначала осторожно один, потом второй. Закусываю губы, но всё же смотрю в его глаза.

– Мне хочется найти твоего бывшего муженька и открутить ему башку за то, что загнал в тебя столько комплексов, - произносит совершенно серьёзно. - Ты - пожарище, Карина. Проходишь мимо, и у мужиков слюни текут, понимаешь? У меня встал в первую же минуту, когда я тебя увидел, и дело не в стриптизе, который ты ненамеренно устроила. Просто ты… охуенная. Вся. Полностью. Не только телом и лицом, оно в глазах, понимаешь? Огнище.

Ещё один комплимент по-медвежьи. Но я, кстати говоря, после этих его слов всё же расслабляюсь и даже улыбаюсь, когда он склоняется и целует меня. Не очень удобно получается, учитывая, что всё ещё лежу на животе, но это мелочи.

– Так, подъём, - командует Богдан после поцелуя. - Я уже хочу на второй заход, так что пошли в душ.

Богдан

Карина тихо сопит на моём плече. Хочется выйти покурить, но будить её жалко. Вымоталась Белочка, устала. На щеках до сих пор румянец. Спи, маленькая, спи.

Ну и женщина. Огнище же. Ирка моя (бывшая - надо не забывать добавлять) вечно ломалась в постели.

“Так не хочу, так вид некрасивый, так только шлюхи делают”

А оказывается, что не это совсем показывает - шлюха ты или нет.

Карина вздыхает во сне и переворачивается на спину, открывая мне офигенный вид на её маленькую грудь. Да и вся она как с картинки - невысокая, миниатюрная. Сама хоть и рыжая, а на коже ни пятнышка - идеальная молочная белизна. Рот маленький, губы пухлые, аккуратные. А глазищи какие! Чистая голубая вода. Ну и волосы, конечно. Ярко-рыжая кудрявая копна до самой задницы.

И трахать её оказалось удовольствием не меньшим, чем представлять этот процесс. Она оказалась вкусной, горячей и податливой, хотя и слегка закомплексованной. Надо же, рот себе затыкала, чтобы не стонать громко и не кричать. Но вопрос решили.

А ещё в ней было поначалу тесновато. И прикольно, но и не разгонишься же, вдруг больно. Но и это решили. Пока приноровились друг к другу, Белочка и расслабилась.

Четыре раза - четыре кайфа с ней. Устала, бедняга. Ну пусть поспит, позже ещё разбужу. А сейчас всё же надо выбраться покурить да Женьке набрать. Нашли они того пидора, что нас с Костяном подрезал или нет? Должны были уже, ниточки мы железные обнаружили. А там и заказчика быстро вычислим.

Я аккуратно вытаскиваю руку из-под шеи девушки, а потом не без сожаления прикрываю её. Оторваться от картины напряжённых от прохлады в комнате сосков непросто. Но ей же холодно.

На бедре тоже замечаю красные пятна в форме своих пальцев. Кажется, перестарался, натягивая её на себя. Увлёкся, громила, блин. Девчонка-то нежная, мелкая. Осторожнее надо.

Теперь буду. Точно.

Я иду в ванную умыться и взять пачку сигарет в штанах. Долбанный “гусак” на кране снова начинает отваливаться. Неужели её недомужу было западло кран поменять?

Раскручиваю соединение, пытаясь разобраться, в чём там дело. Снова сползла прокладка, мать её, тут бы инструменты надо, но что-то мне кажется, у этого чистоплюя тут не было нихрена.

Подтягиваю пальцами как получается. Вроде бы не течёт. Надо в следующий раз из машины пассатижи хотя бы прихватить да нормально подтянуть тут.

Выхожу на балкон и закуриваю. Отзваниваюсь Жеке, и тот сообщает, что подсекателя нашли и он уже “поделился” информацией, кто такой негостеприимный оказался в Волгограде и совсем не рад нашим “Орешкам”.

Ну и славно. Утром сам с гадом пообщаюсь, а Костю дёргать не буду. Он наконец затащил к себе в берлогу свою вредную училку.

Докурив, я возвращаюсь в спальню. Наверное, Белочке стало жарко, и она раскрылась. Зря. Теперь у меня точно не выйдет дать ей поспать ещё.

Ложусь рядом на кровать. Член уже готов. И будить жалко, и сил терпеть нет. Прости, Белочка, ну а зачем ты такая сексуальная?

Провожу пальцами по её коже от шеи по плечу и ниже. Скольжу по бедру, оглаживаю ягодицу. Она вздыхает во сне и приоткрывает губы, чуть переворачивается. Выгибается и тихонько стонет, когда аккуратно касаюсь её между ног, но всё ещё не просыпается.

Когда-то я попытался так ласкать Ирину, за что потом получил нагоняй. Сказала, что нечего лезть к ней, когда спит.

Но Карина меня ругать, кажется, не собирается. Она приоткрывает глаза и сонно улыбается, а потом расслабляет бёдра, приглашая ласкать её смелее.

Карамелька, а не женщина.

Я стараюсь сдерживаться и не торопиться, чтобы быстрее оказаться в ней. Ласкаю пальцами медленно, ориентируясь на её частое дыхание. Мне нравится, что она становится такой мокрой. Льстит мне это.

Я делаю ещё всего несколько движений, а потом Карина хватает меня за запястье, притормаживая и выгибается. Так красиво кончает - засмотреться можно.

Сам я уже давно наготове, но пытаюсь дать ей хоть несколько секунд отдышаться. Сколько уж получается, извини, Белочка.

Переворачиваю её на живот, подложив под бёдра подушку и, наконец, внедряюсь внутрь.

Кайф.

Узкая, горячая, мокрая. Кажется, что двинусь пару раз и кончу. Но я хочу растянуть удовольствие, поэтому двигаюсь медленно, смакуя каждый сантиметр. И так до самого конца - медленно. Но зато финал такой, что просто космос. И не только у меня, судя по впившимся в простыню острым красным ногтям и каплям пота на женской спине.

– Интересно, я когда-нибудь перестану тебя так зверски хотеть? - отваливаюсь от неё и падаю на подушку.

В ответ Карина что-то нечленораздельно мычит в свою подушку и лежит долго-долго без движения, что мне даже кажется, что она опять уснула. Но потом она всё же сползает с постели, заворачивается в простыню (смешная) и уплывает в душ. Мне хочется сфоткать её в таком виде, особенно это рыжее кудрявое облако на её голове, чтобы потом пялиться и кайфовать. Но, думаю, она прикола не поймёт.

Из душа она возвращается уже причёсанной и приглаженной. Облако свою свернула в какую-то дудку на макушке, сама запаковалась в милый плюшевый светлый халатик.

– Кофе хочешь? - спрашивает, присев на край кровати. - Уже утро почти.

– Я лучше тебя.

– Ну нет уж, - хихикает. - Я и так едва хожу, а мне ещё на работу.

Прикольное чувство гордости от её “едва хожу” копошиться в груди. Богдан, ты как пацан, ей Богу.

– Тогда давай хотя бы кофе, - потягиваюсь до хруста в позвонках.

Как же хорошо тут у неё. В плане ощущений. Нет никакого напряга, витающего в воздухе, как было с Иркой часто после секса. Типа получил дань - отвали.

Дышится легко. Расслабленным себя можно почувствовать.

– А у тебя ещё остались те голубцы? - переворачиваюсь на бок и подпираю голову рукой. Интересно, не сильно нагло?

– Нет, - улыбается Белочка. - Ты вчера все съел.

– Упс.

– Но я могу что-нибудь приготовить, если есть хочешь.

– Зверски.

– Тогда минут двадцать подожди.

Она уходит на кухню, а я тащусь в душ, размышляя.

Хорошая девчонка эта рыжая лапочка. Открытая, милая, без понтов этих бабских ужимочных. И вкусная. Нравится мне.

Моя, короче, будет. Я так решил.

Карина

– Василина сказала, будет минут через двадцать, она уже в такси, - Катя глянула на часы на стене, а потом достала широкие винные бокалы и поставила их на стол.

– Неужели встретимся, - я вытаскиваю из холодильника тарелки с уже нарезанными фруктами и сыром-колбасой. - Сколько? Уже почти два года не виделись?

– Ну около того. Это она приезжала в конце позапрошлого лета.

– Расскажет как раз, как оно там в Москве в универе работать.

Сегодня приезжает наша с Катей бывшая коллега и подруга. Мы с Василиной пришли работать в школу в один год, а на следующий появилась и Катерина. Вместе все проработали недолго - год, а потом Вася уехала в Москву к парню, пошла работать в школу там, а потом и вовсе ушла в университет. Первый год работала ассистентом, окончила магистратуру, а теперь у неё уже преподавательская нагрузка и диссертация в процессе.

В общем, очень интересно послушать её впечатления не по видеосвязи, а вживую.

У Кати звонит телефон, она вся замирает на секунду, закусив нижнюю губу, а потом, подмигнув мне, принимает звонок и выходит поворковать со своим Макарским. В том, что это звонит именно он, я сомнений не имею.

И вообще, Катя изменилась. Особенно после проведённых с мистером Орешком выходных. Моя подруга вступила на путь плотских наслаждений под руководством нахального и пошлого Макарского, и теперь была в неком удивлении и воодушевлении. Ну и в предвкушении, если судить по её вспыхнувшим только что щекам.

В то субботнее утро, когда у меня ночевал Богдан, на работу я так и не пошла. Собственно, меня никто и не вынуждал, это я просто с отчётом в срок не успевала и хотела пойти да в тишине доделать. Но даже с “пойти” возникли бы сложности, потому что после ночи безудержного секса с этим Медведем, мои ноги категорически отказывались идти устойчиво.

Вообще-то, я думала, что ему уже пора, а я, наконец, высплюсь. Но поговорив с кем-то по телефону, Богдан сказал, что есть вариант поехать на дачу и хорошо отдохнуть. Макарский и Катя тоже будут там.

Сначала я хотела отказаться, но по тому, как Медведь стал объяснять, чтобы взяла тёплые вещи и спрей от комаров, поняла, что предложение особо отказа не предполагает. Не думаю, что он потащил бы меня за волосы, откажись я, но я, в общем-то, сильно отказываться и не хотела.

Выходные прошли действительно замечательно. Я давно так душой не отдыхала. Макарский, конечно, острил, Катя выпила вина и легкомысленно хихикала, Богдан вместе с его бородой вкусно пропахлись дымом от шашлыка.

Я узнала, что он бывший военный, служил в полиции, стреляет едва ли не с закрытыми глазами, попадая в цель. Узнала, что кроме работы на своего друга детства Макарского в качестве начальника службы безопасности всей сети супермаркетов “Орешек”, Богдан ещё является владельцем частного охранного предприятия “Рысь”. Свой бизнес он пока только начинает, но я уверена, у него всё получится супер.

Двое взрослых мужчин - один серьёзный бизнесмен, другой здоровенный безопасник, веселились от души и смеялись как мальчишки. Только басом. Подтрунивали друг над другом, вспоминали какие-то “позорные” казусные моменты из своей школьной жизни, рассказывая нам.

Мы с Катериной смеялись столько, сколько не смеялись уже очень давно. Ощущение лёгкости - вот что было самым ценным в этих выходных.

Ну и секс, конечно, тоже. Понятно, у всех отдельно, мы же не извращенцы какие-то.

После того как Макарский утащил в дом на плече смеющуюся Катерину, мы с Богданом ещё какое-то время сидели на улице. Было уже ощутимо прохладно, и он укутал меня в свою осеннюю куртку. Было так уютно и приятно.

А потом мы пошли в свой домик и у нас была ещё одна ночь секса. Не до утра, правда, потому что мы-то и предыдущую не совсем выспались. И было супер. Уж не помню точно, сколько я оргазмов получила, но после очередного просто провалилась в сон до утра.

Утром Богдан отвёз меня домой, сказал, что ему по делам фирмы надо улететь на несколько дней, что связи с ним, скорее всего не будет. А как вернётся - позвонит.

И… прошло уже больше двух недель.

Обидно, конечно.

Почему было просто не сказать: «Карина, мы классно поразвлекались. Давай-давай, не скучай»

Но вот это «позвоню» как-то унизительно, если звонить не собираешься. Можно подумать, я какая-то навязчивая малолетка и буду обрывать ему телефон.

«Богдаша, отымей меня ещё раз! Ну пожалуйста! И кран в ванной снова почини, он опять потёк»

Нет, то что этот Медведище меня зацепил - однозначно. Мне рядом с ним было хорошо не только во время секса. А вообще, душой спокойно как-то. Возникало ощущение, что меня взяли и закрыли от всех бед и ненастий огромным тёплым плащом, дали тишину и спокойствие. Ну и за кран спасибо ему, тот больше двух недель продержался, а до этого полгода тёк.

Рядом с Богданом в те выходные я чувствовала себя расслабленной, чего не происходило уже очень давно. Тугой комок в груди будто распутался и распустился.

Сейчас на его месте у меня грусть. Да, именно так я могу это описать. Мне грустно и очень хотелось бы снова увидеть этого рыжего дровосека.

Но на нет и суда нет. Искать через Макарского, что-то выяснять я не собираюсь.

От мыслей, которые я гоняла, намазывая бутерброды, меня отвлёк звонок в дверь.

— Вася приехала! - говорю, вытирая пальцы о салфетку. - Я открою.

— Пошли вместе, - Катя тоже откладывает полотенце.

Встречаем подругу мы шумно, с объятиями, поцелуями и визгами - как положено.

Так ждали встречу!

— Приве-е-ет! Проходи, дорогая!

— Смотри, красотка столичная! Ух!

Василина смеётся вместе с нами, вваливаясь в квартиру. Красотка! Москва ей явно на пользу, хотя Василина и раньше отличалась красотой и обаянием. А сейчас даже строгость какая-то в образе появилась. Преподаватель вуза! Ещё бы!

Она снимает пальто, скидывает модные туфли на шпильках. Зачем надевать шпильки в самолёт? Ой, хотя кто бы говорил, как не я, которая на шпильках и в магазин не раз ходила за хлебом утром в воскресенье. Это Катюха у нам кэжуал предпочитает.

Вася идёт мыть руки, а потом вручает нам с Катей подарки. Небольшие наборы косметики и московские сувениры - жестяные коробки с печеньем.

— Девочки, я голодная до невозможности. И у меня есть отличное вино.

— Пойдём уже скорее!

Мы располагаемся на моей кухне, общими усилиями откупориваем долго не поддающуюся пробку и разливаем по бокалам вино. Легкий звон и секундная тишина предшествуют началу весёлой, долгожданной болтовни.

Катя, краснея, рассказывает про мистера Орешка, и мы вместе ловим Васину челюсть. Я - про свой развод и Колю-упыря, который после разговора с ним Медведя притих. Вася - о том, как ей работается в универе, что с Пашей, в силу его занятости, они почти не видятся, и ещё о том, что у неё появился свой личный кошмар - студент-мажор, хамящий и треплющий нервы. И нагло подкатывающий, что бедная Василина уже даже об увольнении не раз думала.

– Девчонки, давайте ещё по одному, - Катя берёт бутылку. - А то заболтались. Столько новостей у каждой, что нам жизненно необходим ещё бокал вина.

– Точно! - поддакиваю я.

– Катюшка, разливай, а я отлучусь на минуту, - встаёт Василина. - Как раз сегодня, как назло, пошли месячные.

Она выходит, а я не сразу понимаю, за что зацепилось моё сознание. Ну месячные у человека и месячные. Мы между девочками спокойно говорим об этом.

И тут… будто увесистый подзатыльник. Месячные!

Внутри всё будто останавливается на мгновение. Я хватаю свой телефон, ожидая бесконечной секундной разблокировки по лицу, нахожу своё женское приложение.

Не может быть, точно-точно нет! У меня не бывает сбоев. Никогда не бывает! Как в первый год в четырнадцать цикл установился, так вот уже одиннадцать лет и шпарит.

Тем более, я на противозачаточных была. Но и после них вот уже три месяца всё ровненько и чётенько. День в день.

Кроме нынешнего…

Календарь совершенно точно показывает задержку в восемь дней.

Дышать стало нечем. Казалось, будто вся кровь отлила от лица и устремилась к сердцу, потому что в груди стало горячо-горячо.

– Карина, всё хорошо? - Катя обеспокоенно смотрит на меня.

– Да что-то голова чуть закружилась, - отвечаю. - Я не ела с утра, только кофе выпила. Видимо, вино по шарам дало.

Мне не хочется никому ничего говорить. Я сама пока не поняла, что происходит. А Катя сразу начнёт волноваться обо мне. Зачем?

Василина возвращается из уборной, а я только и могу думать только о том, что у меня в ванной в шкафчике лежит тест на беременность. Но решиться встать и пойти его использовать я не могу. Просто не могу и всё тут.

Девчонки продолжают весело болтать, делиться историями из педпрактики, обсуждают моду, а я как-то теряюсь во времени и пространстве. Киваю, поддакиваю, вроде бы что-то говорю, а у самой сердце гулко так тук-тук-тук. И вино больше в горло не лезет, как и еда.

Катя иногда посматривает на меня, но ничего не говорит. Она умеет уважать чужие решения. Понимает, что если я чего-то не сказала, это потому что так мне нужно. И спасибо ей за это.

Вася уезжает около трёх, у неё в Волгограде ещё сестра двоюродная осталась. Катя тоже уходит домой, перед этим меня крепко молча обняв.

И вот я остаюсь одна.

Сначала педантично мою посуду, убираюсь. Зачем-то натираю зеркала в ванной и прихожей, мою обувную полку и чищу унитаз. Когда руки приложить становится не к чему, я достаю тест на беременность и кладу его в кухне на стол запечатанным. Сажусь на стул и смотрю.

Просто сижу и медитирую на маленький пакетик, дышу и периодически моргаю.

Мне страшно.

Но можно сколько угодно долго сидеть в неизвестности, а можно узнать результат. Я иду снова в туалет и выполняю необходимые манипуляции. Сердце стучит гулко и быстро, и три минуты ожидания результата кажутся невероятно долгими.

Я возвращаюсь в кухню, кладу тест на стол и зажмуриваюсь. Открою глаза через три минуты.

Звонит телефон, снова незнакомый номер, и я сбрасываю звонок. Не знаю, в какую там базу попал мой телефон, но мне уже шестой раз звонят за три дня с предложением кредита.

Но вот телефон звонит снова, и это уже другой номер, отличный от того, что высветился минуту назад.

– Алло, - я всё же отвечаю, намереваясь послать надоедливых абонентов куда подальше, хотя это вряд ли поможет.

– Карина Витальевна? - спрашивает строгий мужской голос.

– Я слушаю.

– Меня зовут Шейко Александр Владимирович, я адвокат вашего мужа, специализируюсь по бракоразводным делам.

Вот ещё завоняло откуда не ждали.

– Что вам нужно? У нас с Колей нет ни детей, ни совместного имущества, не понимаю, зачем ему ваши услуги.

– Вы ошибаетесь, Карина Витальевна, - ровно, но с нотками превосходства заявляет адвокат. - Николай предоставил мне выписки с его банковской карты и чеки на приобретение стиральной машины, холодильника, двух наборов посуды, кухонного гарнитура, спального гарнитура, соковыжималки и пылесоса.

Я смаргиваю шок, не веря в то, что слышу. Если ему так нужны были соковыжималка и стиралка - сказал бы, поделили.

– А справку по кредиту на его телефон, который он взял на меня, он не предоставил? - чувствую, как в груди всё закладывает от злости.

– Кредит брался вами персонально без созаёмщиков.

Ну и сволочь этот Коля! Тошнит только от одного воспоминания о нём. Мелочный придурок.

– Но это ещё не всё, - продолжает адвокат, выждав паузу. - Мы подаём в суд на раздел квартиры, в которой вы с супругом проживали до начала бракоразводного процесса.

Это бред. И я Коле уже говорила.

– Эта квартира моя, её подарила мне бабушка.

– Дарственная оформлена верно, вы уверены? - голос адвоката абсолютно спокоен, будто он уже полностью подготовился к ответу на этот вопрос. - Дарственные тоже можно оспорить в суде. Квартира была вам подарена в состоянии, требующем ремонта. Чеки на стройматериалы, квитанции об уплате специалистам, осуществляющим отделочные работы, прокладку электрокабелей, сантехнические работы по замене канализационных труб и внутренних сетей газопровода - предоставлены моим клиентом, который в значительно большей мере наполнял семейный бюджет. Инфраструктура района, где расположено подаренное вам жилое помещение, за последние пять лет сильно развилась. То есть стоимость жилья значительно возросла. А это значит, что суд, вероятнее всего, сначала вынесет решение о переносе подарка в совместно нажитое имущество. А там уже вы понимаете. Да и вообще, внимательно изучите свою дарственную, Карина Витальевна.

Всё время, пока он говорит, у меня внутри всё будто опускается. Горечь заполняет рот, а жевательные мышцы сводит спазмом до боли в зубах.

Как я когда-то могла влюбиться в такого человека, как Коля? Куда смотрела вообще? Почему не замечала тех звоночков, которые теперь кажутся очевидными?

Его жадность казалась мне экономностью, мелочность - щепетильностью, привычка всё за всеми замечать - внимательностью.

А на деле вот что вышло…

– Все документы я вам вышлю на электронную почту, Карина Витальевна. И советую нанять встречного юриста. Всего вам доброго.

Адвокат отключается, не дождавшись моего ответа, а я медленно опускаю телефон на стол.

У меня зарплата - пятнадцать тысяч. У отца молодая жена, а с мамой в квартире живёт брат с женой и годовалым сынишкой. У брата до сих пор обида на меня, что бабуля подарила квартиру мне к свадьбе.

Квартиру, которой у меня, судя по всему, скоро не будет. Потому что денег на адвоката у меня тоже нет.

Я одна. Сама с собой и своими проблемами. И… двумя полосками на тесте.

Я плотно смыкаю веки и сижу несколько секунд. В детстве так не раз делала, когда было страшно. Но как и тогда, сейчас проблемы не растворяются, если просто закрыть глаза. Не хотят исчезать, как и двойка когда-то в дневнике, как дырка на новых школьных колготках, как папин чемодан у порога, когда он решил, что одному ему будет жить легче и лучше.

Снова открыв глаза, я ещё раз смотрю на полоску с тестом. Две чёрточки. Их две, как не всматривайся.

Малыша я хотела давно, мне ведь уже почти двадцать шесть. Не то чтобы спала и видела, как пою колыбельные или выбираю в магазине ползунки. То есть “овуляшкой на всю голову”, как говорил Коля про свою сестру, которая мечтала забеременеть последние четыре года и только об этом и говорила, я не была. Хотя и плохого в этом ничего не видела.

Но сейчас… Одно дело родить желанного ребёнка в семью, где его ждут, где есть любящие мать и отец. И совсем другое вот так…

Я в полной заднице. И я одна. Богдан, уверена, хороший мужчина, но у нас с ним был просто секс. Классный, запоминающийся, но всего лишь секс. И он мне больше не позвонил.

Не могу сказать, что я ждала его звонка, каждую минуту с потными от волнения ладошками заглядывая в телефон. Безусловно, рыжий медведь зацепил меня, мне с ним было так хорошо, как уже давно не было. Даже с Колей, когда мы ещё были вместе и считалось, что любили друг друга.

Может, Богдан помирился с женой. Всякое ведь бывает. Может любит её так сильно, что даже готов был простить измену.

А то, что ребёнок был от него - в этом у меня сомнений нет. С Колей у нас секс был довольно давно, ещё до прошлых месячных, так что тут можно исключить его отцовство.

Ребёнок от Богдана. От этого здоровенного грубоватого верзилы, который подвернулся под руку, когда у меня был раздрай в душе.

У меня нет привычки сожалеть о былом, поэтому и о встрече с ним я жалеть не стану. Мне было хорошо, с ним за те пару дней удалось отрезать от себя мужа-предателя, понять, что в мире есть много хороших мужчин. А то что не позвонил… Ну я не виню его, насильно ведь мил не будешь.

Однако, моих нынешних проблем всё это понимание не решает.

От мыслей и эмоций я чувствую такую жуткую усталость, что начинает болеть голова. А ещё и вина выпили с девочками. Мне нужна пауза, иначе с ума сойду. Перерыв нужен моральный и физический.

Я будто механическая кукла встаю, заставляя себя двигаться. Иду в душ, намыливаюсь густой пеной любимого геля для душа, глубоко вдыхая аромат.

Не тошнит, не мутит - прислушиваюсь к себе. Да и не должно ещё, по идее. Там срок ещё сколько? Две недели от зачатия? Это ещё даже не ребёнок.

Да! Совершенно не ребёнок!

Точка. Клетка. Может оно там вообще нежизнеспособное и организм его в ближайшие дни отторгнет. Так же бывает.

Я пытаюсь вызвать у себя эти мысли, не думать о погрешности случайного секса как о живом ребёнке, только вот совсем не получается. Я, даже не замечая сама сначала, вдруг глажу живот мочалкой очень осторожно, задерживаясь в самом низу.

Сама себя одёргиваю. Плод меньше точки! И не плод даже ещё вовсе.

Замотавшись в большой банный халат, потому что меня почему-то начинает морозить - нервы, я иду и включаю фильм. Надо что-нибудь покровавее, чтобы адреналин жахнул и вытеснил все эти сопли из меня. И я даже нахожу нечто такое. Апокалипсис, зомби, кишки-мозги по всему экрану. И вдруг, когда уже проходит добрая половина фильма и я втягиваюсь в сюжет, оказывается, что главная героиня беременна. И теперь её главная задача не просто выжить и добраться до последнего оплота человечества, но и сохранить беременность и родить ребёнка.

Я понимаю, что этот ребёнок героини в фильме - всего лишь мотив возрождения, обновления, надежды на будущее, когда всё плохо. Но сама я получаю от просмотра совсем другой эффект, чем ожидала. Наблюдаю, как героиня из последних сил добирается в место обетованное, пройдя кучу опасностей, падает на пол у самой двери и шепчет своему животу, что всё будет хорошо. А потом на фоне бойни за человечество она рожает здорового мальчика и прижимает его к себе со словами: «Всё хорошо, малыш, всё хорошо. Мы с тобой больше не одни»

Фильм заканчивается, а я остаюсь сидеть в кресле без движений.

Дурацкий фильм.

А у меня не всё хорошо! В мире героини зомби-апокалипсис, и они с её ребёнком не одни, а у меня нет апокалипсиса, но я и мой ребёнок внутри - совершенно одни!

Мы никому не нужны. Я никому не нужна. Что я дам этому ребёнку? Чем смогу наполнить его жизнь? Мизерные декретные и то до полутора лет… На такую сумму вдвоём с ребёнком не выжить.

Боже, нам ведь даже жить будет негде, потому что Коля с его адвокатом оставят нас ни с чем. Тем более, когда Николай узнает, что я беременна от другого. Официально ведь брак ещё не расторгнут, и он найдёт, как это пришить к разводному процессу и делёжке имущества.

Что мне делать? Какой тут выход?

Для кого-то он был бы очевиден, а я… я не знаю, как поступить.

Мне страшно.

Прижав руки к животу, я прикрываю глаза. Я хотела ребёнка, а теперь раздумываю над тем, чтобы убить его или оставить.

Нет, я не осуждаю женщин, которые прибегают к абортам. Это их дело и их право. Есть разные ситуации, и не думаю, что каждая из них с лёгким сердцем и вприпрыжку бежит на эту процедуру. Не осуждаю, но для себя решила, что делать не буду никогда. Но, как говориться, расскажи Богу о своих планах…

Вдавив ногти в ладони, я решительно хватаю телефон и звоню своему гинекологу. Мы с ней немного общаемся, потому что она водит на индивидуальные занятия ко мне своего мальчика.

– Александра Игоревна, добрый вечер, это Карина.

– Здравствуй, Карина, что-то случилось? - спрашивает врач.

– Кое-что. Я, кажется, беременна.

Пару секунд Александра Игоревна молчит, видимо, оценивает, я сообщаю ей эту новость как радостную или как прискорбную.

– Это проблема?

– Кажется, да, - внутри всё леденеет и мне приходится сжать челюсти, чтобы в трубку не было слышно, как начинают стучать от напряжения мои зубы.

– Срок? Когда были последние месячные?

– Шестого сентября. Календарь показывает задержку в восемь дней. И тест положительный.

– Не страшно, Карин, - отвечает обыденным голосом, будто мы обсуждаем погоду. - Приходи завтра к десяти в клинику. На таком сроке всё решается быстро и легко.

– Хорошо. Спасибо.

Я отключаюсь и продолжаю сидеть без движений. Смотрю в одну точку, запрещая себе думать и анализировать.

Это верное решение. Ты сама это знаешь, Карина. Верное.

Ночь проходит как в тумане. Будто я в каком-то забытье, а не во сне. Мне снятся отрывки из фильма, который я посмотрела накануне, только иногда я там зритель, а иногда главная героиня. Проснувшись в холодном поту около пяти утра, я встаю и иду делать повседневные дела, стараясь концентрироваться на них, а не на мыслях.

Принимаю душ, загружаю стирку, пью чай, почему-то отставив банку с кофе. Когда иду на остановку, прилагаю усилия, не разрешая себе смотреть в сторону детских площадок и дорожек к детскому саду, по которым, как цветные горошинки, сейчас катятся дети в сопровождении родителей.

В школе я предупредила директора, что на пару дней уйду на больничный. А может и не понадобится пара. Завтра уже выйду.

На остановке много людей, и я решаюсь пройти пешком - тут недалеко, за полчаса дойду.

Погода дурацкая. Город стоит в осеннем золоте, ветра почти нет, пахнет влажной листвой.

Нет, на самом деле она прекрасная, просто настроение у меня не то.

– Мама, смотри, Даня опять блеванул, - слышится сзади тонкий голосок.

Я зачем-то поворачиваюсь и наблюдаю картину, как вокруг коляски скачет маленькая девочка лет пяти, а над самой коляской склонилась молодая женщина. Она что-то воркует, вытирая малыша салфетками, улыбается. Выглядит уставшей - наверное этот Данька ночью спать не давал, но какой-то… светлой, что ли.

Слёзы сами начинают катиться по щекам, и я скорее отворачиваюсь, чтобы никто не увидел. Сажусь на лавочку в сквере, пытаясь успокоиться и продышаться.

Нужно взять себя в руки. Все аргументы я уже вчера себе привела.

А если… а если нет? Если не все? Я ведь привела только против. А как же за? Почему не выслушала в своей голове и их?

А как же тёплая ладошка в моей ладони? Первая беззубая улыбка - только для меня! Первый шаг и истинная гордость за первый удачный поход на горшок? А стих на утреннике в садике?

Разве эти аргументы можно отбросить?

Героиня вчерашнего фильма решилась рожать во время зомби-апокалипсиса, чем я хуже? Чем слабее?

Я встаю и иду дальше. В клинику нужно к десяти, нельзя опаздывать. Нужно сделать узи и убедиться, что тест не ошибся. И послушать своё сердце - оно подскажет, что делать.

Но, кажется, слушать придётся не только его. Это я понимаю, когда выхожу из-за угла дома ко входу в клинику. Потому что прямо у порога, сложив свои громадные ручищи на груди, стоит Богдан.

Я останавливаюсь напротив, понимая, что обойти его, чтобы пробраться к дверям клиники, никак не удастся. Медведь стоит спиной как раз напротив двери, скрестив руки на груди и смотрит на меня прямым взглядом, чуть прищурившись.

Что ему сказать? Привет? Тупо.

Эй, Богдан, я от тебя залетела и вот пришла на аборт, но пока шла - передумала.

То ещё приветствие.

Но с другой стороны, почему он встречает меня именно сейчас и именно здесь, у клиники? И смотрит так, будто всё уже знает. Да откуда?

- Уйди с дороги, - говорю так уверенно, как только могу.

Сжимаю ладони в кулаки, стараясь это сделать незаметно в опущенных рукавах куртки. Призываю всё возможное самообладание.

- Нет.

- Нет? - поднимаю в удивлении брови. - Я на приём опаздываю.

- Ты сюда не войдёшь, - чеканит жёстко, но вместе с тем как-то спокойно, без злости. - Не затем, чтобы избавиться от моего ребёнка.

Он знает!

Он действительно знает!

Боже мой, но откуда? Я же никому ничего не говорила, даже словом не обмолвилась. Только врачу вчера, но вряд ли Александра Игоревна и Богдан вообще знакомы. А если и так, то с чего ей докладывать ему, мы с Богданом не пара.

- С чего ты вообще взял… - пальцы начинают дрожать ещё сильнее, и я вдавливаю ногти в ладони до боли.

- С того, что у тебя глаза красные и опухли, - Богдан опускает руки и делает ко мне пару шагов. - Ты плакала. Тебе страшно. А со мной не будет.

Он прав, мне страшно. Очень. И услышать такие слова хотела бы любая. Но слишком много «но» между нами.

- Ты так говоришь, будто уверен, что ребёнок твой, - мой голос садится и ответить получается хрипло. Сам факт наличия беременности я уже и не отрицаю. Зачем? Тем более, он откуда-то знает.

Богдан подходит совсем близко. Настолько, что я слышу запах его туалетной воды. Приятный, свежий, морской аромат с нотками чего-то горьковатого. И действует он на меня настолько одуряюще, что возникает непреодолимое желание уткнуться носом в его куртку, а лучше чуть выше - в шею, не прикрытую воротом, вдохнуть глубоко-глубоко, а потом расплакаться. И чтобы гладил медленно по волосам, успокаивая, чтобы ещё раз повторил, что с ним безопасно, и страшно не будет.

- А я уверен, - аккуратно берёт пальцами распотрошенный ветром локон. - Тогда в клубе, когда ты так хотела пуститься во все тяжкие, то случайно упомянула, что у тебя только-только закончились женские дни.

Да, я помню такое. Стыдно. К чему тогда вообще ляпнула?

- И в тот день ты узнала об измене мужа. Вряд ли бы такая, как ты, Белочка, подпустила бы к себе мудака после такого предательства. Так что у тебя за это время был только я.

- А с чего ты это взял, что только ты?

- Опровергнешь мои слова? - поднимает бровь.

Нет. Да и зачем? Я не люблю врать, а сейчас и подавно смысла не вижу во лжи.

- Где ты был? - спрашиваю тихо, сильно сомневаясь, имею ли право задавать этот вопрос.

- Работал, Карина. Я же сказал тебе, что какое-то время буду занят. Позвоню.

- Но не звонил.

- Ещё как звонил. А ты по жопе сейчас получишь, что сбрасывала.

Ой. Я вскидываю на него виновато глаза. А ведь звонил! А я думала, что это банки со своими предложениями кредитов.

- А я с незнакомых не беру.

- Это я понял.

Воздушный шарик, что сидел в груди и давил на сердце и лёгкие, не позволяя свободно дышать, начинает сдуваться, освобождая место для вдоха поглубже.

- И что мы делать теперь будем? - задаю главный вопрос.

- А что люди делают в таких случаях? - улыбается и пожимает плечами. - С коляской гуляют там, памперсы меняют. По ночам не спят, ну и всё такое.

- Просто у тебя так всё, - с моих губ срывается смешок, но шарик в груди скукоживается окончательно, и я, наконец, ощущаю лёгкость, отчего мне хочется расплакаться.

Не выдержав, всхлипываю и утыкаюсь носом в куртку Богдана. Он обнимает меня своими огромными лапищами, гладит по голове и спине.

- Я позабочусь о тебе, Белочка. О тебе и бельчонке. Ничего не бойся, тебя никто больше не обидит.

- Медвежонке… - тихо хихикаю ему в грудь, а у самой аж ноги слабеют от чувства облегчения.

- Чего? - переспрашивает, не расслышав.

- Ничего, - поднимаю глаза на него и улыбаюсь.

Богдан тоже улыбается. Вижу, что хочет поцеловать, но не решается, почему-то. И я тоже первая не решаюсь. Непонятно всё между нами как-то. Страсть - это одно. И мы решили, что будем родителями. Но что с остальным - непонятно пока.

- И… я бы не избавилась от него. Хотела, но по дороге сюда поняла, что не смогу.

- А я, кажется, никогда в жизни так не боялся опоздать, - говорит просто и откровенно, не понимая, наверное, какое значение имеет для меня эта фраза.

- Как ты вообще узнал? - отстраняюсь и задаю очевидный вопрос, который крутился на языке с самого начала встречи, но не был первоочередным.

- Не забивай голову, Белочка, - отмахивается, будто это совсем неважно. - Работа такая.

- Ты…

- Так, давай уже в машину, - перебивает, явно не желая отвечать.

- А приём? Мне же нужно к врачу. Подтвердить, как минимум.

- Ну тогда пошли.

Богдан разворачивается лицом к двери и подставляет локоть. А я принимаю его приглашение и задумываюсь о том, как же всё быстро в нашей жизни может меняться. Ещё полчаса назад я шла на аборт и считала, что никому до меня нет дела в этой жизни. А теперь я иду под руку с шикарным мужчиной, который обещает, что под его крылом мне никого и ничего не нужно бояться. Иду с ним к врачу, чтобы убедиться, что мы ждём ребёнка. Да, жизнь поистине многогранна и непредсказуема.

Мы входим в клинику, останавливаемся у стойки регистрации. Я протягиваю свои документы девушке. Она довольно быстро всё оформляет и возвращает мне паспорт.

- Проходите в сто восьмой, оплата после приёма. Вы, - обращается к Богдану, - можете подождать на диванчике в зале ожидания.

- Чего это? - сердито сводит свои густые рыжие брови. - Я тоже пойду. Там внутри этой женщины вообще-то мой ребёнок.

- Ну тогда проходите вместе, - улыбается девушка, я у меня жар разливается не только на щеках, но и внутри, в груди, где бьётся моё, уже не одинокое сердце

– Ты же не собираешься входить со мной в кабинет к гинекологу? - смотрю на Богдана предостерегающе, когда мы подходим к кабинету Александры Игоревны.

– Почему? - спрашивает, сдвинув брови.

– Ну… Богдан, это женский врач. Это как бы… ну ты понимаешь, - даже объясняя это, я чувствую себя неловко.

– Нет.

Блин, он непробиваемый просто.

– Это немного неудобно.

– Неудобно спать на потолке, Белочка. А я с тобой пойду.

Эх, спорить с ним, как оказывается, бесполезно. Ну ладно. По ходу решим. Может, доктор его выставит?

– Проходи, Карина, - слышится из-за двери.

Я нажимаю на ручку, и мы с Богданом входим в кабинет. Врач отрывается от бумаг и поднимает на нас взгляд, а потом её брови в удивлении ползут вверх.

– Добрый день, - бормочет Богдан и остаётся стоять у двери, скрестив руки спереди, сообщая всем своим видом, что мешать он нам не будет, но и никуда не уйдёт.

Я, конечно, не какой-нибудь спецагент разведки, но определяю, что Богдан и Александра Игоревна, судя по поведению, незнакомы. По крайней мере, ничего их не выдаёт. А значит, весьма маловероятно, что он узнал о моём положении и о планах на аборт от неё.

– А вы… - доктор вопросительно смотрит на Богдана.

– Отец ребёнка.

Она прищуривается и несколько секунд смотрит на него, а потом переводит взгляд на меня, мнущуюся у стула. Обычно я за словом и делом в карман не лезу, а тут стою, словно язык проглотила.

– Я так понимаю…

– Аборта не будет, - уверенно кивает Медведь, и в его голосе, мне кажется, даже звучат ноты отдалённой угрозы.

– Понятно, - кивает ему в ответ Александра Игоревна, и я замечаю, что она едва сдерживает улыбку. - Карина, проходите за ширму, сейчас посмотрим что у нас и к чему.

Слава Богу Богдан остаётся стоять у двери. Мы, конечно, знатно кувыркались в постели с ним, но я точно не готова, чтобы он видел меня раскоряченную на гинекологическом кресле.

Врач проводит осмотр, удовлетворённо кивает.

– Итак, - говорит, улыбнувшись. - Судя по цвету шейки матки, мы имеем беременность, но лучше подтвердить по УЗИ. Делаем?

Я киваю, и Александра Игоревна командует мне оставаться на кресле, только немного опускает его и подставки для ног, а потом накрывает большой простынёй всю нижнюю часть туловища и отодвигает ширму в сторону. А сама садится на стул у аппарата УЗИ.

– Молодой человек, можете подойти, если есть желание.

Богдан подходит ближе и останавливается. Мы на секунду пересекаемся взглядами, и он мне подмигивает. Но я замечаю то, чего не замечала в его твёрдом и уверенном взгляде ранее - там сквозит едва различимое волнение.

– Так… - врач присматривается к экрану, на котором на сером фоне видны какие-то очертания. А я буквально затаиваю дыхание.

С одной стороны, скажи она, что беременности нет, я выдохну. Это многое решит. С другой же… Кажется, я уже привыкла к мысли за эти последние полчаса, что жду его - моего ребёнка. Нашего с Богданом.

– Вижу плодное яйцо. Беременность есть, - выдаёт вердикт.

Я закусываю губы, потому что вижу, что она сказала ещё не всё. А вдруг что-то не так? Со мной или с… ним, с моим маленьким?

У Богдана на щеках появляются розовые пятна. И это… мило. Мне хочется улыбнуться, но я не решаюсь. Вообще странно чувствую себя.

– Живой, - утвердительно кивает врач. - Вижу пульсацию.

Она увеличивает разрешение экрана и немного поворачивает его ко мне и чтобы Богдану тоже было лучше видно.

– Видите точка пульсирует? Это будущее сердце. Точнее группа клеток, что станет сердцем.

У моего ребёнка, что внутри меня и пока похож на точку, уже даже бьётся сердце! Невероятно. Магия.

– Размер соответствует пяти неделям беременности.

– Как пяти? - в груди пробегает холодок. Не может быть. Неужели ребёнок от Коли? Я… не хочу, чтобы от него. Да и месячные же были.

– Мы считаем от первого дня последних месячных. Мы - это гинекологи. Это называется акушерский срок. А эмбрион может быть младше на две недели и даже более. То есть его возраст где-то три - три с половиной недели.

Я выдыхаю достаточно громко, чтобы Богдан обратил на это внимание. Случайно так выходит. Он же окидывает меня взглядом, который я не могу прочитать.

– Так, - Александра Игоревна снова сводит брови и присматривается к экрану, вызывая во мне тревогу. - Карина, мы давно делали УЗИ? На последнем вроде бы было всё чисто?

– Год назад, - отвечаю, а голос дрожит. - Было, да. А что такое? Ребёнку это угрожает?

Она молчит долгих несколько секунд, а я в тревоге смотрю на Богдана, у которого теперь по лицу разлилась бледность, резко контрастирующая с рыжей бородой.

– Так, - в который раз повторяет. - Это не то, что я сперва предположила. Это второй эмбрион. И тоже живой, хотя размером немного меньше. Но так бывает, в принципе, оба в пределах нормы.

Мне требуется время, чтобы переварить услышанное. Осознать, что она сейчас сказала.

– То есть детей двое? - уточняет Богдан, склонившись к экрану ближе и присматриваясь.

– Да. Вот первый, - врач указывает пальцем на овал побольше, а потом на ещё один, чуть более бледный. - Вот второй. Разнояйцевые. Но имейте ввиду, что срок беременности ещё совсем маленький, не исключено, что какой-то из эмбрионов просто отторгнется. Да, собственно, и оба могут.

– А что надо делать, чтобы обоих уберечь? - снова говорит Богдан, а я только слушаю. - Может, вы как-то можете помочь? Ну там в больницу лечь Карине? Или витамины?

Я не особенно хочу в больницу, но продолжаю молчать, позволяя говорить Богдану.

– Пока необходимости нет, витамины назначу стандартные. Плюс полноценное питание, нормальная физическая активность и минимум стресса. Тут всё зависит от природы, поймите. Если организм Карины найдёт в эмбрионах генетические ошибки и решит избавиться от неудачной беременности, мы не сможем ему помешать. А если и попытается обмануть, то потом может оказаться, что дети нездоровы или даже нежизнеспособны. Поэтому позвольте природе решить самой - это лучший вариант. А мы, если что, поддержим чем сможем.

На этом врач просит дать ей минуту на замеры и замолкает, а Богдан, извинившись, выходит ответить на звонок. Я же лежу и смотрю в потолок.

Двое.

Их будет двое. Детей. Двое!

Кажется, я испытываю шок.

Да, верно, шок, но, к своему удивлению, не страх.

Похоже, Богдан сказал мне правду - с ним мне страшно не будет.

– Давай сюда, тут будет удобнее, думаю, - Богдан указывает на столик с диванчиком в углу кофейни.

Мы проходим и присаживаемся. Я располагаюсь на диванчике, а Богдан напротив в кресле. К нам тут же подходит официантка.

– Доброе утро, - мило улыбается девушка. - Чего желаете? Чай, кофе или, может быть, полноценный завтрак?

– Завтрак. Мы сейчас определимся. - отвечает Богдан. - И две подушки принесите, пожалуйста, как у вас на других диванчиках, - и добавляет удивлённой официантке: - Моя девушка беременна, с подушками ей будет удобнее.

Девушка уходит, а Медведь раскрывает меню и поднимает глаза на меня.

– Что хочешь?

– Богдан, мне не нужны подушки, - не могу сдержать улыбку на его заботу. - И так вполне удобно.

– Ну мало ли там… спина болит, - он выглядит слегка озадаченным.

– Нет, не болит. Наверное будет, так девочки знакомые рассказывали, но уже к концу срока.

– Но поберечь лучше сейчас. Спина дело серьёзное.

Девушка-официантка возвращается с двумя диванными подушками и кладёт их возле меня на диванчике, а мне только поблагодарить остаётся, кивнув.

Его забота такая трогательная. Похоже, в теме беременности и детей Богдан совсем не ориентируется, только знает какие-то общие сведения. Но видно, что старается. И по тому, как врача расспрашивал, и сейчас.

В кабинете Александры Игоревны он устроил ей настоящий допрос. Дважды переспросил, не нужно ли определить меня сейчас в клинику на какое-то время, чтобы точно сохранить обоих детей, попросил подробный список витаминных препаратов. Ну и про секс тоже спросил.

– А нам это… можно? - уточнил, когда врач печатала назначения.

– Вести половую жизнь? - доктор повернулась к нам, а мне захотелось опустить глаза. Никогда не считала себя зажатой или особенно скромной, но сейчас, рядом с Богданом, само так получалось. - Конечно. У Карины всё на данный момент в норме, ограничивать здоровую сексуальную жизнь причин нет. Только всё же жёсткий секс лучше исключить.

– То есть детям мы не навредим?

– Нет, эмбрионы надёжно защищены в полости матки, не стоит волноваться.

– Понятно. Спасибо.

Мне к его вопросам даже добавить было нечего. Да и врач сказала, что если возникнут вопросы, то я могу ей позвонить в любое время. А сейчас в моей голове был такой винегрет, что я даже и сформулировать свои вопросы толком не могла.

Мы вышли из кабинета врача и остановились в коридоре. Нужно было поговорить, понять, что делать дальше. Ясно было одно - детям быть. Никаких иных вариантов уже ни я, ни, тем более Богдан, даже не рассматривали.

– Может в кафешку? Есть хочешь? - спросил он.

– Давай, я с работы всё равно на пару дней отпросилась.

– Ну вот и отлично.

Мы сели в его машину и уже через десять минут были на месте. Ехали молча, каждому нужно было осознать факт будущего родительства сначала для самого себя.

И вот мы сидим в уютной кофейне, где тихо фоном играет музыка, пахнет кофе, а за столиками сидят погружённые в работу в своих ноутбуках люди. Ну ещё пара студенток тихо щебечат у окошка, а третья за соседним столиком шикает на них, пытаясь вчитаться в конспект.

Нам приносят заказанный завтрак. Рис с мясом и овощами у меня и картофель дольками и бифштекс у Богдана. Ещё мне очень хотелось заказать кофе, я вроде бы читала, что беременным одну-две чашки в день можно, но решила пока не рисковать и сначала изучить информацию наверняка. А потому пока заказала чай. Богдан, заметив это, свой заказ тоже скорректировал. Решил не дразнить меня, и это тоже вызвало во мне приятную тёплую волну благодарности.

Помню когда-то у меня случилось обострение гастрита, и многое врач временно запретила есть. Мы с Колей пошли в ресторан на нашу третью годовщину брака, так он заказал себе жирную утку в маринаде и салаты с майонезом, а я сидела и клевала овощное рагу с индейкой. Было вкусно, но очень хотелось чего-то более пикантного. Коля тогда сказал: “Ну это у тебя желудок болит, а я почему страдать должен?”. Было немного обидно, но я как всегда сказала себе “и правда”.

А оказывается, может быть и совсем по-другому. Вот так как с Богданом сейчас. Мелочь, но трогает, что он даже без просьбы с моей стороны поменял свой кофе, который, вероятно, он очень хотел выпить, на чай, чтобы не дразнить меня.

– Я хочу кусочек твоей картошки, - совсем обнаглев говорю ему, хотя спокойно могла заказать себе то же самое.

– Она жареная, тебе можно?

– Можно, - пожимаю плечами.

– Бери и не спрашивай, - подвигает свою тарелку. Что-то ещё может хочешь? От запахов не воротит?

– Нет, Богдан, - снова хихикаю. - От еды меня не воротит. Пока. Токсикоза нет, но, не факт, что и не будет.

– Угу.

Разговор идёт не сразу. Оно и понятно, мы, несмотря на крутой секс, что был между нами, мало знаем друг друга. А тут двойня. Это непросто обоим принять.

– Так, Белочка, давай по порядку, - всё же первым начинает Медведь.

Он кладёт вилку и нож на стол, а рядом распластывает свои большие ладони. Откидывается на спинку стула и смотрит внимательно. Я даже ощущаю себя словно у него на допросе, только яркой лампы в лицо не хватает.

Но тут же пошловатая фантазия без разрешения подкидывает и другие кадры такого допроса, отчего я даже прокашливаюсь немного и ёрзаю.

И что это было?

Таких несвоевременных вспышек сексуальной фантазии я за собой раньше не замечала.

Богдан же, видимо решив, что испугал меня (а знал бы правду, хе-хе) занимает чуть более непринуждённую позу.

– Как ты уже поняла, я против аборта.

– Его не будет, угу, - засовываю в рот кусочек картошки. - Я и сама не смогу, я ведь видела, как бьются их сердечки, Богдан.

– Второе. Я хочу чтобы ты запомнила: нуждаться ты ни в чём не будешь. От обследований до питания - моя забота.

Я молчу. Мне становится немного неловко.

– Третье. Твоему бывшему козлику я копыта подкручу. Я уже в курсе его блеяния. Но ты в это не лезешь. Если он или его адвокатишка будут звонить - кладёшь трубку. Если не дай Бог почувствуют себя бессмертными и припрутся - не откроешь двери. А если откроешь, то тут же звонишь мне. Запомни, ничего никто тебе не сделает.

– Спасибо, - сглатываю и ощущаю, как в носу начинает щипать. То фантазия пошлая вспыхивает, то на слёзы пробивает - интересно это уже оно, или пока только самовнушение?

– Ну и четвёртое, - в его глазах загорается уже знакомый огонёк. - Твоя докторша нам разрешила. А что скажешь ты?

Пару секунд я смотрю на него, а потом тоже откладываю вилку, поднимаю бровь и спрашиваю:

– К тебе или ко мне?

Мы едем ко мне. За рулём Богдан абсолютно спокоен, но едва переступаем порог, как его накрывает. И меня, кажется, тоже.

Он сбрасывает туфли, подхватывает меня на руки и несёт в спальню. Кладёт на постель так аккуратно, будто я стеклянная ваза. Снимает с меня сначала одну туфлю, потов вторую. Тоже осторожно, бережно опуская каждую ногу обратно на кровать.

Интересно, как же он собирается меня трахать, если дотронуться боится?

– Ты ходишь к врачу в чулках? - удивлённо поднимает брови, а мне хочется рассмеяться.

– Ну технически это удобно.

– А то у меня уже фантазия не в ту сторону.

– Фу! - я уже смеюсь в голос. - Богдан, хватит уже меня смешить. Ты меня трахать собрался или веселить?

– Ого, - его лицо аж вытягивается. - Мне нравится твой запал.

Мне и самой нравится мой запал.

Когда Богдан мне не звонил эти две недели, я думала “ну и ладно, не сильно и надо”, но сейчас я однозначно поняла - меня к нему влечёт. Не только как очарованную его мужской заботой женщину, но и чисто физически. Сильно. Меня возбуждает его тело: сильная, широкая рельефная грудь, с витками рыжих волос, плоский живот, на котором чётко угадываются очертания мыщц пресса, его огромные руки с бугрящимися мускулами. А ещё мне нравится огонь в его глазах, когда он смотрит на меня, откровенно выражая желание.

Какая бы женщина не желала, чтобы её так хотели?

И член. Да, мне определённо нравится член этого Медведя. Он очень под стать своему хозяину, отлично дополняет его. Крупный, длинный, с тёмной выступающей влажной головкой. Мне очень нравится чувствовать его в себе, даже учитывая, что первые секунды мне нужно к нему привыкнуть, к его «медвежьим» размерам.

А ещё мне хочется сейчас попробовать его на вкус. Я минет делала нечасто мужу, мне это дело не сильно нравилось, потому что я потом оставалась с носом, а Коля сразу засыпал. Но что-то подсказывает мне, что Богдан так делать не станет, и свою порцию удовольствия я получу.

Но сейчас я хочу ощутить его вкус даже не сколько для его удовольствия, а больше для своего собственного. Поэтому сажусь на кровати, сползаю на край, опустив ноги на пол и берусь за ремень его брюк.

– Ого, мать твою, - тихо шепчет себе в бороду Богдан, правильно расценив мои намерения

Я расстёгиваю ремень, брюки и стаскиваю их до середины его бёдер. На серых боксерах явно выделяется твёрдый массивный бугор, по которому я медленно веду указательным пальцем сначала вниз, а потом вверх до самого кончика. Слышу, как срывается дыхание Медведя и внутренне ликую от того, какую реакцию у него вызываю.

Неспеша, изучая в наслаждение, оттягиваю резинку его трусов и высвобождаю качнувшийся в нетерпении его большой член.

Восхитительно.

Богдан очень красивый мужчина. Во всём. Не смазливый лапочка, его красота грубоватая, жёсткая - очень мужская. Меня она вводит в какое-то странное состояние. Наверное, это что-то генетическое, очень древнее. Чувственность будто сама по себе просыпается.

Мне хочется быть с ним послушной и покладистой. Хочется наслаждаться им и позволять ему наслаждаться мною. Любое желание спорить или эмоционально доминировать растворяется. Наверное, не зря говорят, что феминистка - это до первого настоящего мужчины в жизни. Это хоть и немного из другой оперы, но некая ассоциация с этим выражением у меня возникает.

– Карина, не дразни, - шепчет так, будто сам уже на грани. - Не в музее, хватит рассматривать. Ну или потом…

Хочется улыбнуться, но мне и самой не терпится попробовать его на вкус. Что я и делаю. Обхватываю его член ладонью, кайфуя от твёрдости, чуть оттягиваю вниз крайнюю плоть и обхватываю головку губами, замечая, как по животу Богдана пробегает судорожная дрожь.

Когда-то я задумывалась, а что если в моей жизни когда-нибудь могут появиться другие сексуальные партнёры? Кроме мужа, который был первым. Не то чтобы я планировала когда-то ему изменять, нет, просто размышляла отстранённо, ведь жизнь длинная. Так вот мне казалось, что это будет поначалу очень странно и непривычно. Что я буду долго привыкать ко вкусу и запаху другого мужчины, если такой в моей жизни появится.

Но оказалось всё иначе. Куда проще. Моё тело, моё осязание и обоняние совершенно не распознавали в Богдане чужого мужчину. Наоборот - мы будто всегда принадлежали друг другу.

Вот и во время минета я не испытываю ни миллисекунды отторжения или какого-то другого отвлекающего ощущения. Будто я делаю ему это уже не в первый раз.

– Возьми глубже. Ещё немножко, - говорит хрипло и стаскивает резинку с моих волос, а потом запускает в них пальцы. - Пожалуйста, Белочка…

Мне сложно взять до корня такой большой член, но я стараюсь. Расслабляю горло максимально и опускаю голову. Получается, хотя и сложно. Но я довольна собой, что могу доставить ему такое наслаждение.

– Тормози, Белочка, а то кончу… - говорит одно, но в голосе будто слышится мольба не послушать его.

– Кончай, - шепчу, выпуская его изо рта и вновь ныряя.

– Сама напросилась.

Богдан сжимает волосы на моём затылке чуть сильнее и несколько раз подаётся бёдрами мне в рот, в последний раз прижавшись плотно, что я даже от неожиданности едва не дёргаюсь, но успеваю сдержаться. А потом мне в рот несколько раз выстреливает горячая солоноватая сперма. И я… её неожиданно для себя проглатываю. Никогда так не делала.

– Охренеть… - со стоном шепчет Богдан. - Кайф какой… охренеть…

А потом опускает глаза и смотрит в мои. Мне даже хочется отвести взгляд, но я задаю себе вопрос «с чего бы мне это делать?» Между нами всё честно и открыто. И смотрит он с восторгом, а не с превосходством.

– Карина, рот у тебя такой же охрененный, как и вся ты, - делает Богдан комплимент в своём стиле и валится рядом на кровать. - Дай мне пять минут и я тебе отомщу.

Но пяти минут ему и не требуется. Отдышавшись буквально минуту, Богдан притягивает меня к себе и начинает целовать. А ведь я даже рот не прополоскала. Коля же после минета никогда не целовал, хотя и кончал на пол. Морщился и подставлял щёку.

Богдану же всё равно. Он страстно целует меня, гладит моё тело руками, попутно раздевая. Не спешит, сам ещё восстанавливая силы. Но мне и хорошо - приятна его неспешная нежность.

На животе его ладонь задерживается и гладит с какой-то особенной осторожностью, едва-едва касаясь, а потом ныряет в трусики. И так уже не особенно стесняется.

– Давай сверху, Белочка? Можно ведь?

– Врач же сказала: только не жёсткий секс.

– Мы не жёсткий, - улыбается. - С ним подождём.

Эти его обещания будоражат фантазию и она пускается во все тяжкие. Ну точно гормоны уже начали шалить.

А может всё дело в самом мужчине…

Богдан возгромождает меня на себя, придерживая за талию. Платье спускает до талии, но не снимает. Как и чулки. Вижу, что его это особенно возбуждает.

Я приподнимаюсь и направляю его в себя. Опускаюсь медленно и осторожно, наслаждаясь тем, как его член меня заполняет. Где-то в глубине бьётся мысль, что а вдруг это опасно, но я напоминаю себе слова врача, что у меня всё хорошо, и секс совершенно неопасен. Расслабляюсь и опускаюсь полностью.

Пальцы Богдана сильнее сжимаются на моих бёдрах, а сам он громко выдыхает.

– Хорошо как, Белочка, как же хорошо… - шепчет и начинает помогать мне медленно двигаться на нём.

Действительно хорошо. Очень.

Я даже не устаю в этой позе, как обычно, потому что он своими крепкими большими ладонями поддерживает под бёдра и помогает с ритмом.

Оргазм настигает меня и Богдана с разницей в несколько секунд. Он вжимается в меня снизу, прижимая к своим бёдрам и пульсирует спермой теперь внутри, а я откидываю голову назад и зажмуриваюсь, ловлю разноцветные круги под закрытыми веками, а потом падаю ему на грудь в изнеможении.

Кайф.

– Можно же было кончать? Я так понимаю, предохраняться уже не надо?

– Очевидно, что нет, - смеюсь ему в шею. - Раньше надо было спрашивать.

– Ну и по фигу, - гладит меня по волосам, а я слушаю, как быстро и напряжённо после пережитого оргазма стучит сердце в его груди. - Зато у нас будут детки. Интересно, рыжие получатся?

– А у них есть выбор? - снова хихикаю. Как же с ним хорошо!

– Очевидно, что нет, - отвечает моими же словами и тоже тихо смеётся.

Богдан выскальзывает из меня, сгребает в охапку и так мы оба и засыпаем.

А вот просыпаемся от того, что щёлкает замок входной двери и кто-то начинает копошиться в прихожей.

У меня внутри всё холодеет от ужаса. Услышать, что кроме тебя в квартире, в которой ты живёшь одна, кто-то есть - страшно до дрожи. И если бы не Богдан рядом, я бы уже точно сердечный приступ поймала.

Я хватаю его за руку и замираю. Он тоже прислушивается, садится.

– У кого ещё есть ключи?

– У бабушки. Но она в деревне и никогда бы без предупреждения не приехала. Ещё у Коли.

– Понятно.

Богдан решительно встаёт и натягивает брюки прямо на голое тело. А я зажмуриваюсь. Коле кранты. Ну и сам себе виноват.

– Богдан, осторожнее, чтобы он потом тебе проблем не устроил, - прошу.

– Белочка, думаешь, я боюсь его?

– Нет! - восклицаю громким шёпотом. - Конечно, нет. Просто он, как оказалось, из дерьма слеплен. Потом по адвокатам бегать будет.

– Ага, смотри, чтобы не устал, - усмехается мой Медведь и распахивает решительно дверь в коридор.

– И хули ты тут забыл? - раздаётся громогласное по моей квартире.

Я набрасываю халат и, встав на цыпочки, выглядываю из-за плеча Богдана. Вижу растерянного Колю у комода. Рядом с Медведем он кажется каким-то мелким. Низким, щуплым.

– Это я что тут забыл? - отвечает, хорохорясь. - Это ты тут никто. А я прописан, между прочим! И имею право тут жить! И вещи взять любые. Мне вот готовить некогда, я мультиварку заберу. И крем свой для обуви. Я что, купить всё должен?

Конечно, если посудить беспристрастно, то, может, так и есть. Но… мне становится так мерзко внутри. До тошноты буквально. И это не внезапно нагрянувший токсикоз.

Богдан всю эту тираду слушает молча, а потом говорит, прищурившись:

– Прописан, значит?

– Между прочим!

– Белочка, подай мой телефон, пожалуйста.

Я ничего не спрашиваю и в разговор не лезу. Беру телефон Богдана с тумбочки в спальне и отдаю ему. Тот набирает какой-то номер.

– Лизань, привет, это Бо, - говорит, глядя на моего почти бывшего мужа. - Слушай, у меня тут корешок один есть, ему надо срочно переехать, а времени нет на всякие проволочки с документами.

Я пропускаю ласковое обращение Богдана к какой-то другой женщине. Мы не так давно с ним знакомы, и у каждого была жизнь до. А вот вытягивающееся Колино лицо дорогого стоит.

– Надо по-быстрому выписать, да, - а дальше продолжает скороговоркой. - Кузьменко Николай Анатольевич, тысяча девятьсот девяностого года рождения. Прописан по адресу: Волгоград, Дзержинский район, ул. **ская, дом четырнадцать, квартира пятьдесят три.

– Ты офигел? - почти фальцетом вскрикивает Коля.

– Да, Лизань, спасибо! С паспортом он позже зайдёт.

Медведь отключает телефон и так же спокойно, как и до этого, смотрит на Колю.

– Мультиварка твоя, крем для обуви на хлеб намазать?

– Да какое ты имеешь право? Ты вообще кто такой? Я на тебя в полицию подам!

– Прямо сейчас иди подавай. И паспорт не забудь, чтобы как раз штамп о снятии с регистрации поставили.

Коля нервно засовывает ноги в туфли, неуклюже тыкая длинной ложкой для обуви, которую мне теперь очень хочется выбросить на помойку, хватает за ручку мультиварку, которую уже успел вытащить с кухни, разворачивается и дёргает дверь на себя. Она поддаётся не сразу, там иногда защёлка заедает, но всё же выпускает горе-бывшего в подъезд.

Пробормотав что-то угрожающее, он торопится спуститься по лестнице.

– Эй, червяк, - басит Богдан и подаётся следом, и я за ним выбегаю на площадку прямо босиком, даже без тапочек. - Ты крем для обуви забыл.

Медведь открывает тюбик и выжимает его в пролёт между перилами как раз, когда Коля поднимает голову, чтобы, видимо, что-то сказать в ответ.

Чёрная жижа ляпает ему прямо на лоб и на плечо, испачкав светло-голубой джемпер. Подъезд тут же оглашается громкими ругательствами.

– Ты смотри, интеллигент, а матом кроет, - совершенно спокойно констатирует Богдан, а потом говорит громче, снова обращаясь к Коле. - Эй, ты как в ментовку побежишь, отмойся сначала, а то с паспортом сравнят и не узнают.

Мат и топот стихают, потому что Коля, наконец, покидает подъезд, громко хлопнув внизу железной дверью.

Честно признаться, я всегда осуждала женщин, которые материли своих бывших на чём свет стоит. Хотелось сказать, ну вы же раньше как-то жили вместе, была же любовь или что-то в этом роде, раз парой были. Но глядя сейчас на своего бывшего, я уже не столь категорична.

Он изменил. Мы разошлись. К чему ходить и доканывать меня? Так что сейчас, когда Богдан его отшил, мне даже и не жалко.

Вот такая вот я стерва.

– Знаешь, Белочка, я понимаю, почему ты его выбрала, - Медведь театрально сводит брови. - Он ведь до безумия бесстрашный. Наверное, в какой-то момент это показалось тебе романтичным.

– Наверное, - хихикаю и, взяв Богдана за руку, затаскиваю обратно в квартиру.

Он позволяет мне это сделать, а потом, закрыв дверь, обнимает перед зеркалом, развернув к себе спиной. Аккуратно обхватывает ладонями живот и смотрит мне в глаза через зеркало очень серьёзно. Так, что у меня дыхание перехватывает.

– Никому не позволю обидеть тебя и горошинок, говорит твёрдо. - Я забираю вас себе, Белочка.

– Что значит забираешь? - вроде как пытаюсь пошутить тоном, но понимаю, что разговор-то совсем не шуточный сейчас происходит.

– То и значит. Вещи собирай и поехали. Пока Костя дела в Волгограде доделает, это месяца полтора ещё, на съёмной со мной поживёшь, потом в Москву вернёмся. Вы со мной.

Это очень резко и неожиданно как-то. И я, кажется, не готова к таким решениям. И работа же… И одно дело быть на своём месте с поддержкой Богдана, другое же вот так полностью ему довериться, сорваться с места.

Я высвобождаюсь из объятий Медведя, оборачиваюсь к нему и смотрю в глаза.

– Это очень серьёзное предложение, Богдан.

– Ты сомневаешься в моей серьёзности?

– Я… - даже не знаю, как ему объяснить это своё ощущение. Как ни крути, я мало его знаю.

– Ты боишься, - он определяет довольно точно ту тревогу, которую я даже сначала сама не сформировала в определенное чувство. - Это нормально. Особенно после всего, что случилось у тебя в жизни с другим. Но я не он, Белочка. И себе не прощу, если этот червяк тебе нервы вымотает, и с детьми что-то случится. Удавлю же его, а сам сяду. Так что не толкай не грех.

Он мягко щёлкает меня пальцем по носу и улыбается. Я не вижу лжи в его глазах. Медведь смотрит искренне, открыто, и я ему верю.

Как-то некстати начинает щипать глаза. Гормоны, видимо.

Богдан обнимает меня, прижимая к своей груди и просто целые пару минут гладит по голове.

– Сделаешь голубцы, когда ко мне приедем? - спрашивает кротко, а я хихикаю ему в рыжие кудри на груди.

А потом мы идём собирать мои вещи.

– Не устала?

Богдан обнимает меня сзади за талию и втягивает носом у шеи. Щекотно. И прия-я-ятно.

– Нет. А должна была? - спрашиваю, перекладывая последнюю партию голубцов со сковороды в кастрюлю, чтобы поставить тушиться.

– Ты навертела семилитровую кастрюлю голубцов, Белочка, в твоём положении это нагрузка.

– Ты же сам попросил, - смеюсь и изворачиваюсь в его руках так, чтобы оказаться лицом к лицу. Ну точнее, лицом в его грудь.

– Не подумал, дурак. Не переутомляйся, мы ведь всегда может заказать готовую еду. Ну или сварить пельмешек.

Пельмешек-то сварить недолго, но что-то мне подсказывает, что Богдан их наелся на жизнь вперёд. Если судить по количеству упаковок в мусорном ведре под раковиной. Мне и приготовить несложно, тем более, люблю я это дело. А как будет тяжело или некогда, то номер доставки еды я знаю.

– Ты не стесняйся, Карина, говори, если тяжело, ладно? Нужно будет - помощницу наймём по дому, няню, когда дети родятся. Двое - это же не шутки.

Внутри снова растекается тёплая, почти горячая лужица признательности и благодарности. Медведь по-настоящему заботливый. Большой, тёплый, надёжный - так и хочется свернуться у него на коленях и замурлыкать.

Но на это дело, кажется, у меня есть конкурент. Точнее конкурентка. Крупная гордая рыжая кошка Алиска.

Когда мы вошли в квартиру, она грациозно выползла из гостиной и замерла на пороге в дальнем углу коридора. Посмотрела на меня, на две большие сумки, прищурившись, а потом фыркнула, отвернулась и, подняв хвост, лениво ушла обратно.

Так себе приёмчик.

Тут деваться некуда, придётся постараться подружиться. Я её понимаю, она первая себе бородача нашла, а это я тут прибилась. Но теперь нам жить бок о бок, так что придётся притираться, дорогая.

Вообще, квартиру Богдан снимает небольшую, но вполне уютную. Однокомнатную, с огромной кухней, на которой стоит вполне себе полноценный диван. «Евродвушка», как говорят. И кухня тут вполне оборудованная.

– Полчаса и будет готов… - договорить не успеваю, потому что Богдан наклоняется и целует меня.

Нежно так. Даже не думала, что так умеет. Я во время поцелуя прикасаюсь пальцами к его бороде и глажу её осторожно.

– Не нравится? - спрашивает Богдан, когда поцелуй прерывается. - Сбрить?

– Нет! - восклицаю даже как-то слишком громко, а потом тише добавляю: - Нравится.

Мы снова тянемся друг к другу, когда в дверь раздаётся звонок, а за ним нетерпеливый громкий стук.

– Это ещё кто? - сводит брови Богдан и идёт к двери, а я семеню за ним.

Неужели Коля явился с полицией? Откуда узнал, где живёт Богдан? Ой, мамочки…

Но за дверью оказывается совсем не Коля. Там стоит взъерошенный и взмыленный мистер Орешек. Грудь тяжело вздымается, волосы в беспорядке, глаза безумные. Никогда его таким не видела, обычно ведь с иголочки он и улыбочка саркастичная.

Грудь простреливает ледяной иглой. А вдруг что-то с Катей?

– Где она? - врывается без приглашения, хотя, собственно, он в нём и не нуждался. - Карина, скажи, где Катя?

Я совсем теряюсь. Даже отступаю на пару шагов и хлопаю глазами.

– Пожалуйста! - он берёт меня за плечи и легонько встряхивает.

– Э, Костян, полегче! - Богдан отстраняет его, упёршись своей огромной ладонью другу в грудь.

– Я не понимаю, о чём ты, Костя, - говорю, а у самой руки дрожать начинают. - Что значит где Катя? Дома же, наверное, утром на работе быть должна была.

– Ты её видела?

– Нет, я отпросилась сегодня.

– Карина, пожалуйста! - говорит с нажимом, и между нами снова встаёт Богдан, загораживая меня собой от друга, обуреваемого эмоциями.

– Макарыч, угомонился! - рявкает уже жёстко Медведь. - Карине нельзя волноваться. Выдохни, блядь, и расскажи нормально.

Мистер Орешек опустошённо опускается на стул и роняет голову на кулак.

– Я был в Москве. Летал к Лине, у неё подтвердился диагноз, - начинает он больше для Богдана, потому что я из сказанного пока совершенно ничего не понимаю. - А Катя… как-то узнала. Из интернета, что ли. И, кажется, сбежала. Не дала ничего объяснить. Я сразу на самолёт, через четыре часа был уже у неё, но девчонки и след простыл.

Из всего сказанного я пытаюсь выстроить логическую цепочку, и мозг определённо цепляется за самое начало.

– Кто такая Лина? - спрашиваю.

– Моя жена, - отвечает поджав губы.

– Ты женат? - мои глаза буквально лезут на лоб. Вот так новости. Вот так Орешек!

– Формально ещё да. Как раз идёт бракоразводный процесс, Лина уже давно живёт с другим. Она серьёзно заболела, и я должен был помочь. Но Катя уже все эти подробности слушать не захотела.

– Костя и Эллина - не только бывшие, они и хорошие друзья, - поясняет мне Богдан.

– Вот только в известность об этом, судя по всему, Катю поставить забыли, - я качаю головой, представляя, как горько ей было узнать, что Макарский женат.

А ведь Катя совсем не стремилась в отношения с ним. Это он нагло предложил ей сначала стать его любовницей, а потом, когда она отказалась, преследовал всевозможными способами, пока Катерина не сдалась. Влюбилась. И тут такое - нож в сердце. Бедная моя подружка.

– Развод вот-вот должен был официально состояться, - разводит руками Орешек. - Ты же знаешь свою подругу, она бы и на пушечный выстрел не подпустила к себе. Карин, я и развод-то запустил, потому что понял, что вляпался в училку эту гордую. Хотел без шума и по-быстрому.

– Да не вышло, - мрачно киваю я.

– Да уж. И теперь что? Надо её найти, объяснить всё. Карина, помоги!

Катя вряд ли хочет сейчас, чтобы Макарский нашёл её, но ведь она не знает всего. Нет, я не оправдываю его, но… я ведь формально тоже ещё замужем. Возможно, кстати, и Богдан тоже всё ещё женат официально. Я ведь даже не поинтересовалась.

В общем, всё непросто. И я хочу постараться помочь.

Лезу в сумочку за телефоном, достаю его и обнаруживаю в мессенджере одно сообщение. И оно от Кати.

“Карина, я уехала. Любовь - дерьмо, ты права. Но, надеюсь, ты это своим примером опровергнешь. Куда - не буду писать, чтобы не ставить тебя в неудобное положение перед Богданом. До связи, моя дорогая подружка, спасибо тебе за всё”

Я читаю вслух, и на последних строчках голос глохнет и слёзы наворачиваются. Ну Зайченко, вот по заднице бы тебе! На звонок она, конечно, тоже не отвечает. Точнее, связи по этому номеру и нет вовсе больше.

– Богдан, подними своих, она не могла за несколько часов далеко уехать, - говорит, сжав зубы, Макарский. - Давай всю местную службу охраны сети и свой ЧОП, может.

Но я замечаю, что Медведь не спешит выполнять. Да, Костя его начальник формально, но у них, как я поняла, никогда не было отношений босс-подчинённый. Они как были с детства друзьями, так и остались.

– А надо, Макарыч? - спрашивает глухо. - Ну притащим мы Катьку твою за волосы, дальше что? Взаперти держать будешь?

– Объясню всё как есть.

– Да не станет она тебя слушать, - Богдан машет рукой. - Иначе бы не сбежала. Дай остыть девчонке. Если хочешь, чтобы твоя была, она должна сама к этой мысли готова быть. А сам пока тормози, выдыхай. Хочешь, налью?

– Хочу, блядь.

Макарский без сил разваливается на кресле, а Богдан идёт к бару. Я чувствую себя немного не в своей тарелке. Что мне делать? Куда деться? Я тут хозяйка без году неделя, а точнее два часа как.

– Белочка, с нами садись, - подмигивает Богдан. - Или устала?

– Нормально.

Я накладываю в блюдо голубцы, которые как раз подоспели, нарезаю хлеб и овощи. Богдан ставит на стол три стакана, бутылку коньяка и сок для меня.

Костя раздавлен, Богдан озабочен, а я… а я сейчас пытаюсь осознать, что лишилась лучшей подруги.

– Эх, Каринка, жаль, конечно, - Наталья Валентиновна подписывает моё заявление по собственному и качает головой. - Да ты присядь.

Я сажусь на стул у конференц-приставки стола директрисы. Чувствую себя как-то непонятно. Я проработала в этой школе чуть более четырёх лет. Для кого-то срок может показаться совсем небольшим, но для меня это вся моя профессиональная жизнь, опыт, практика. Мне ведь нравится моя профессия, я сознательно выбирала её, и работать по профессии тоже нравится.

– Неожиданно, конечно, быстро всё так у тебя сложилось. Сначала с мужем, потом так быстро нашла мужчину, теперь уезжаешь за ним. Хороший, наверное? - улыбается.

– Хороший, - улыбаюсь в ответ.

С директором школы у меня достаточно тёплые отношения. Она вообще очень хорошая, как человек. Строгий руководитель, но понимающая и заботливая. О своих сотрудниках многое знает. Где кому по семейным делам помощь нужна - она всегда инициатор. Всякое ведь бывает: и болезнь может нагрянуть неожиданно, или с близкими что. В беде не оставит, коллектив подключит.

С ней многие делятся проблемами личными, и слухов по коллективу замечено не было.

– Любовь или что посерьёзнее? - подмигивает, кивая на мой живот, а я интуитивно ладонь кладу на пояс платья. - Или и то, и другое?

– Всяко разно, - отвечаю уклончиво.

– Ну и молодец, Каринка, пусть у тебя всё сложится с этим твоим бородачом московским.

Вот так Наталья Валентиновна. Если про Москву я ей сказала, то что еду с “бородачом” - не уведомляла.

– Ну а что, все же его видели, - разводит она руками на моё молчаливое удивление. - Околачивался тут вчера, да и до этого был замечен. Сперва подумали, что брат - рыжий же, но брат на сестру так смотреть не станет. Представляю, каких огневушек нарожаете.

Она смеётся и я тоже не сдерживаю улыбку. В груди селится тёплое чувство, что вот так меня с работы провожают. Но и грустно немного, конечно же. Сегодня ещё к бабушке заедем, вот где наревусь.

– Убегаете, молодёжь, - философски замечает Наталья Валентиновна. - Сначала Василинка, тут вот Зайченко резко дёру дала, теперь и ты, моя хорошая. Где ж я теперь такого логопеда найду? Но ты хоть в хорошие руки, а вот за Катю нашу тревожно мне. Как-то резко она. И голос по телефону не понравился. Как она там?

А мне и ответить нечего, потому что не знаю я. И признаться стыдно, что о лучшей подруге ни слухом, ни духом.

– Справляется, - отвечаю уклончиво, и директриса больше вопросов не задаёт.

Она подписывает мой обходной лист, мы обе встаём, я горячо жму протянутую на прощанье руку и ухожу из кабинета.

Странно, вот вроде бы буквально вчера шла по этому коридору как сотрудник, да даже вот сегодня, двадцать минут назад, а сейчас чувства другие совсем. Трудовая книжка в пальцах жжётся даже как-то.

– Карина Витальевна, драсьте, - слышу сзади голосок нараспев. - А сегодня не будет занятия? Я все буквы пропел дома, как вы учили.

Вовчик Бублик - малыш-второклассник с расстройством аутического спектра, которого мама отказалась отдавать в спецшколу. Он у меня не один такой, но именно с Вовчиком мы бились весь первый класс и действительно получили чудо в виде читающего, пусть медленно и по слогам, ребёнка. Но самое важное, что он стал разговаривать с посторонними людьми. Отклонение у него небольшое, психологи дали добро на общеобразовательную школу, но учитывая ещё и проблемы с речью, ребёнку было сложно.

Но у нас с ним и его упорной мамой получилось! Мы и папу подключили, который теперь тоже не стесняется своего особенного сына, а спокойно и открыто общается с ним на людях.

– Ты умница, Вов, - присаживаюсь перед ним. И пофиг, что подметаю светлым плащом пол. - Ты обязательно каждый день это упражнение делай, хорошо? Меня пока не будет, позже придёт другой учитель, и вы продолжите. Но ты не запускай, ладно?

– Я не хочу другого учителя, - мальчик хмурится, и дефекты его речи на эмоциях усиливаются.

– Вова, мне пока нужно уехать. Так бывает, зайчик. Но ты не сдавайся, старайся дальше. Обещаешь?

Я, блин, тоже скучать буду.

Он кивает, не хочет больше говорить сейчас. Меня и саму от эмоций слёзы душат.

Вот вам и “просто работа”. Не научилась я так пока.

Мы с Вовой жмём друг другу руки, и я ухожу, больше не оборачиваясь.

Решение о переезде далось мне непросто. Макарский быстро свернулся в Волгограде после побега Катерины и собрался в Москву, оставив тут заместителя развивать бизнес. И Богдану, соответственно, как начальнику его службы безопасности, нужно было возвращаться. Да и вообще, там у него дом, там его личный бизнес. Это бы всё-равно рано или поздно случилось.

И меня он позвал с собой. Точнее, поставил в известность, что я еду. А когда понял, что с безапеляционностью в тоне перегнул, стал уговаривать, целовать да обнимать. Ну а что я? Я согласилась.

Да у меня и выбора-то особенно нет. Богдан отец моих будущих детей, он хочет заботиться о нас, а кому я тут нужна? Никому. Только что Вовчику Бублику и ещё десятку таких детишек. Но я не их мама, я просто педагог, на замену мне найдут другого. А мне о своих детях думать надо.

Но и положа руку на сердце, дело не только в беременности. Богдан мне нравится. Очень. Просто как мужчина, как человек, как партнёр по жизни. Не могу сказать, что я влюблена в него до подросткового визга, но ведь любовь не всегда вот так может резко нагрянуть. Иногда она подбирается тихо и мягко, не простреливает стрелой в сердце, а обволакивает его теплом и лаской.

Мы оба обожглись, были обмануты. Иллюзий к жизни не питаем. Но мне нравится то, как мы складываемся с Медведем в пазл. Возможно, в будущем мы станем большой крепкой семьёй. Это ли не счастье?

Я выхожу за школьные ворота и подхожу к машине, в которой меня уже ждёт Богдан. Залезаю внутрь и громко выдыхаю.

– Ну что, Белочка, справилась?

– Угу, - киваю, а у самой в горле горечь плещется.

– Раскиснуть надо?

– Угу, - снова киваю и шмыгаю носом.

– Ну иди сюда.

Медведь раскрывает объятия, и я прижимаюсь к нему. Плачу немного, но быстро успокаиваюсь. Мне нужно было отпустить эту часть жизни. Потому что работа, как ни крути, это часть жизни.

– За сумками и к бабуле твоей?

– Да, - вытираю пальцами подтёкшую тушь. - Только давай заедем в супермаркет за водой.

– Без проблем.

Богдан выруливает с парковки за школой и ведёт машину к трассе. Только вот оказывается, что коммунальщики перерыли, поэтому тут временно перекрыто. Медведь съезжает рядом на грунтовую, но там тоже не проехать. И то ли он резко разворачивает машину, то ли что оно такое, но мне вдруг резко дурнеет. Тошнота подкатывает к горлу так стремительно, что я прихлопываю ко рту ладони.

– Эй, ты чего? - встревоженно спрашивает Богдан, резко дав по тормозам.

Я приоткрываю дверь и глубоко вдыхаю. Тошнота отступает так же резко, как и накатила. Странное дело.

– Что-то замутило, - тру пальцем переносицу. - Но уже нормально.

Богдан в ответ молчит. Я поднимаю на него глаза и вижу к своему удивлению, что он улыбается?

– Что? - спрашиваю недоумевая.

– Началось, наверное?

Сначала я не совсем понимаю, о чём он, и только спустя пару секунд до меня доходит, что Медведь радуется моему токсикозу.

– Считаешь это милым? - сердито складываю руки на груди.

– А вот и нервы, - снова лыбится верзила. - Клубники с селёдкой ещё не хочется?

И вот бы рассердится, но как-то не выходит. Вместо этого я начинаю смеяться.

– Пока нет, - даже напряжение как-то спадает. - Но шаурму я бы затоптала.

– Ну тогда сначала за шаурмой, - подмигивает мне и снова заводит машину, только в этот раз лавирует между кочками и ямками уже осторожнее.

– От это ты, Каришка, да дровосека себе нашла, - по-доброму смеётся бабуля, вытирая стол и выглядывая в окошко.

Я как раз вылавливаю из большой кастрюли на плите вареники и складываю их в миску, и тоже смеюсь ей в ответ. Уже самой не терпится скорее съесть парочку. Бабуля знатные вареники готовит: и с картошкой, и с творогом, а летние, с клубникой, так вообще закачаешься. А заправка с маслом и с жареным луком к ним - и всё, можно опомниться над пустой миской. К бабуле приезжать опасно надолго, можно потом в свои вещи и не влезть.

Богдан во дворе колет дрова, сбросив куртку и засучив рукава джемпера. Ну правда дровосек - мощный, здоровенный, бородатый. Я даже глаза опускаю, чтобы бабушка не заметила вдруг ещё моих эмоций. А они у меня даже лишь наблюдая за Богданом в окно, вон какие жгучие. Хоть самой кардиган снимай - жарко.

– Не то что Колька этот твой - дрищ, - бабуля за словом в карман никогда не лезла и особой симпатии к моему почти бывшему мужу никогда не испытывала. - Ещё и говнистый. Не мужик, а сварливая баба какая-то. Верно, что ты с ним разбежалась, онучка, нам така кров в правнучатах не нужна.

Бабулино “онука” звучит как всегда ласково. Во время Великой Отечественной войны бабушка была ребёнком и вместе со своей матерью и ещё четырьмя сёстрами попала в эвакуацию. Десять лет почти они прожили то ли на Херсонщине, то ли на Хмельнитчине - путаю я всё время, а переспросить стыдно бывает, для бабушки это важно, а потом вернулись обратно под Сталинград. Но даже спустя много десятков лет от бабушки можно услышать частенько проскакивающие украинские слова.

– Да ну его, ба, - отмахиваюсь, - Кольку-то этого. Не хочу о нём и говорить.

– И правильно, - одобрительно кивает бабушка. - А такому дровосеку и рожать не страшно.

И подмигивает, глядя на мой живот. Абсолютно, вообще-то, плоский живот!

И как она поняла? А ведь поняла, не просто так сказала. Ну бабуля!

– Иди давай, онучка, зови Богдана, будем есть, - кивает бабушка в сторону двери. - Да не забудь набросить куртку. И капюшон! - добавляет вслед, когда я уже в предбанник выскакиваю.

Заботливая, как и всегда. Хочется рукой махнуть, осень-то тёплая, но вдруг передумываю. Не за себя одну теперь ответственность несу я. Нас трое. Так что набрасываю на плечи курточку, на голову капюшон и выхожу во двор.

Дворик у бабушки чистенький, ухоженный, клумбочки уже убраны к зиме, розы прикопаны. Она всё тут одна, ни минуты не посидит.

Как же я скучать за ней буду. Я и тут, к стыду своему, приезжала нечасто, хорошо если раз в две недели, а теперь-то вообще как? Эх.

Прохожу за угол дома к хозяйственной части двора, где в поте лица работает Богдан. Он как раз заносит топор высоко, а потом с силой опускает его на полено, то раскалывается на две части и падает рядом с пеньком.

– Капюшон плотнее натяни, Белочка, ветер тут из-за угла, - поднимает на меня взгляд.

Ну какой же он всё-таки. Мне даже как-то не по себе чувствовать прилив возбуждения в бабушкиной обители. Но от этого ощущения никуда не деться. Богдан действительно шикарен. И с оружием в руках, пусть я видела его с простой пневматической винтовкой, и за рулём шикарного автомобиля, и вот за такой простой мужской работой. Ну и в других… определённых вещах он тоже шикарен.

– Бабушка есть зовёт.

– Три минуты, сложу дрова.

Он сгребает колотые дрова в охапку и укладывает в поленницу, прикрывает их брезентом и отряхивается.

– Голодный? - торможу его, когда подходит ближе, и беру за руку.

– Как волк, - ухмыляется и целует меня в губы.

– Медведь, - шепчу в спину, хихикнув, когда Богдан проходит вперёд по дорожке.

– Чего? - переспрашивает, обернувшись.

– Ничего, - снова улыбаюсь и показываю язык.

Ребячество, знаю, но мне так хорошо. Грустно, конечно, что это перед отъездом, но всё равно на душе так приятно от того, что рядом самые близкие - бабушка и Богдан.

Да, именно так. За столь короткое время этот мужчина стал для меня очень близок. Мне страшно думать, что это может измениться, но сейчас я чувствую сильную опору в нём. Такой себе жизненный столп, твёрдый монолит, который не под силу сокрушить никаким жизненным ветрам.

— Садись, Богдаша, - кивает бабушка, а сама как раз выливает ароматную заправку к вареникам. - Наработался, поесть пора.

— Это я всегда за, - улыбается Медведь и усаживается поудобнее.

Ест с аппетитом. Ну ещё бы, это же бабушка готовила.

— С нами не хотите, София Андреевна? - спрашивает неожиданно, что я даже дар речи теряю.

Бабуля расцветает от такого предложения, но отрицательно кивает головой.

— Нет, онучата, куда уже мне. У меня же куры, огород. Я вот только яблони посадила в том году. Да и не хочется мне мотаться, лучше вы уж приезжайте чаще.

— Будем, - обещает Богдан.

Мы обедаем и выходим на улицу. Пора ехать. Я останавливаюсь и вдыхаю глубоко-глубоко такой привычный запах осенней деревни. Особенный. Красиво вокруг, хоть листва золотая уже почти и облетела. Огороды уже убраны и чернеют под серым тяжёлым небом.

В детстве я много времени проводила в посёлке у бабушки, особенно когда отец ушёл из семьи, так что всё это мне дорого, это часть моей жизни.

Богдан жмёт на автозапуск, и за двором тихо начинает рычать его автомобиль, напоминая, что нам уже пора.

— Ой, забыла же! - вплёскивает руками бабуля и спешит к погребу. - Я сейчас.

Буквально через пару минут она возвращается с увесистой тканевой сумкой и вручает её Богдану.

— Тут яички домашние, сыр козий - у соседки бабы Вали купила, у неё коза хорошая, ухоженная. Помидоры ещё положила, долежали, слава Богу, яблочки. Каринке нужно.

— Спасибо, бабуль, - я обнимаю бабушку и сильно-сильно жмурюсь, чтобы не расплакаться самой и не расстроить её.

— Тут что-то горячее, - говорит Богдан, когда забирает сумку.

— Это я вам вареники положила. Ехать далеко, вдруг проголодаетесь. Тёплые ещё.

— За это отдельное спасибо, - расплывается он в улыбке.

Мы прощаемся, ещё раз обнимаясь, садимся с Медведем в машину и уезжаем. Я машу бабушке в окно, пока мы не заезжаем за поворот, а потом, само собой, плачу.

Богдан молчит, даёт мне время, а потом мы болтаем о всякой ерунде. Погода, пробки в городах, мой экзамен в институте, его неудачная полоса препятствий в полиции, когда что-то там из оборудования сломалось под Богданом.

Уже километров через сто он съезжает на обочину и просит достать бабушкины вареники. Дальше ещё пару раз останавливаемся, чтобы размяться или выпить чаю на заправке.

А потом я засыпаю. Немного откидываю кресло, подкладываю подушку под голову для удобства и отрубаюсь. И сплю так крепко, что просыпаюсь только когда меня уже будит Богдан.

— Белочка, просыпайся, приехали.

Я вскидываюсь и глубоко вдыхаю. За окном уже стемнело. Ну вот, и Москву в окошко не поразглядывала.

Разминаю шею, пока Медведь выходит первым. В окно хорошенько так дохнуло прохладой, тут явно холоднее, чем в Волгограде.

Мне волнительно. Сейчас я окажусь у Богдана дома. Это определённый этап, и я не могу не нервничать.

Выхожу из машины и плотно закутываюсь в свою куртку. Тут уже не просто осень, тут тянет зимним холодом. Не выше нуля точно.

Я осматриваюсь, пока Богдан достаёт наши чемоданы. Точнее, мои, у него всего лишь небольшая дорожная сумка. Мы припарковались во дворе высоченного дома, этажей двадцать, не меньше. Всё вокруг освещено, чисто, красиво, стильно. Аллейки, площадки для детей и занятий спортом, вокруг двора ограждение.

В Волгограде вокруг новостроек тоже было всё благоустроено, но я жила в старом доме, так что такой красоты у нас не было.

Богдан подмигивает мне ободряюще и кивает следовать за ним. Я забрасываю за спину свой маленький рюкзачок и иду за своим Медведем в новую жизнь.

В лифте жмурюсь от яркого света. Глаза ещё толком не проснулись, наверное.

– Не выспалась?

– Да я в машине даже если дремлю, то потом как побитая. Надо отдохнуть.

– Обязательно. Вся ночь ещё впереди.

Он бросает эту фразу вроде бы как между прочим, но мы оба за неё цепляемся и прикипаем друг к другу взглядами. Красный огонёк камеры лифта мигает прямо перед глазами, будто пытается напомнить нам, что стоит быть благоразумными.

– Мне только в душ бы, Белочка, - приподнимает бровь Богдан. - А потом как начнём… спать…

– Мне бы тоже в душ, вообще-то.

– Нам бы в душ, получается, - хитро улыбается Медведь, а я снова закусываю нижнюю губу, не сразу понимая, что распаляю его этим ещё сильнее.

Но планам нашим, кажется, сбыться не суждено. Потому что когда мы входим в квартиру, в ней горит свет и вкусно пахнет едой.

– Богдаша, - слышится из кухни. - Ты хотя бы предупредил, что приедешь! И почему я узнаю от чужих людей?

Я внутренне вся подбираюсь, ощущая, как напрягаются мышцы спины. Я совсем не готова сейчас увидеть его бывшую, решившую устроить тёплый приём.

Понимаю её, что уж. Такого, как Богдан, отпустить непросто, даже если сама наделала ошибок. Горько осознавать, что такой мужчина больше не твой, а ты не его.

Медведь тоже сначала выглядит озадаченным, а потом хмурит брови.

– Мама, тебе не стоило в ночь ехать, я бы и сам как-то разобрался.

О! Мама! Его мама!

Оуч.

Я почему-то до этого момента даже не думала о родителях Богдана. Не знаю, почему. Он их не упоминал ни разу, а я и не задумалась. А тут всё так резко - придётся знакомиться. Без предварительной подготовки.

К нам в коридор выходит высокая худая женщина лет пятидесяти. Светло-рыжие волосы с посеребрёнными висками, убраны в тугой пучок, строгое тёмно-зелёное платье чуть ниже колена, поверх него передник. Строгое выражение ухоженного лица.

– А это ещё кто? - выгибает она бровь, глядя на меня даже с каким-то то ли презрением, то ли даже брезгливостью.

Неприятно. Не то чтобы можно было ожидать радушного тёплого приёма, но это уж… как-то совсем полоснуло.

– Мама, это Карина, моя девушка, - говорит Богдан и берёт меня за руку. Немного сжимает мои пальцы, и от его поддержки становится легче. - Карина, познакомься, это моя мама.

— Добрый вечер, - киваю и скромно улыбаюсь. - Очень приятно познакомиться.

— Ну хоть кому-то, - отвечает женщина сухо и снова переводит внимательный взгляд на Богдана, будто совершенно теряя к моей незначительной персоне любой интерес.

Я мнусь на месте, отчаянно желая провалиться сквозь землю. Так откровенно мне в лицо при общении ещё не плевали.

— Мама, можно тебя на минутку? - грозно произносит Богдан и кивает матери головой в сторону кухни, а потом обращается ко мне. - Белочка, ты пока проходи, располагайся. Я на пару минут. Ванная там, спальня прямо по коридору.

Я киваю, снимаю куртку и иду в ванную в указанном направлении, чтобы вымыть руки. Чувствую себя не в своей тарелке, конечно. Неудобно.

Стараюсь не прислушиваться к разговору на кухне. Включаю кран и подставляю кисти под горячую воду, пытаясь согреть их.

В зеркало замечаю, что тушь подтекла, пока я спала, хоть я и специально нанесла водостойкую. И она, зараза, ни водой, ни мылом нормально не отмывается. Тёмные пятна так и остаются под глазами.

Я иду в коридор и пытаюсь извлечь из своего чемодана косметичку со средством для снятия макияжа, ну и таки цепляю отрывок разговора на кухне.

— Ты женат, Богдан! Это блядство - притащить домой непонятную девку!

Внутри всё начинает вибрировать от злости и восставать против такого отношения. Эй, женщина, я тебе что-то плохое сделала? Ты даже не знаешь меня, чтобы называть так!

Уйти, конечно, я уже заставить себя не могу, хотя бутылку с мицеляркой откопала.

— Мама, я тебе уже объяснил! - Богдан отвечает жестко и на повышенных тонах. - Карина - не девка. Она. Моя. Девушка. Понятно? Невеста. А с Ириной мы разводимся, я поймал её на горячем - на чужом члене, если ты не забыла.

— Все ошибаются, Богдан. И Ира тоже ошиблась. Серьёзно, да, но она очень сожалеет! Буквально убивается!

Вот так заявочки! Другая бы глаза выцарапала невестке за измену любимому сыночку, а эта женщина пытается оправдать изменницу. Вот так свекровь.

— Вся не убьется. Другого себе быстро найдёт.

— Да не хочет она другого, как ты не понимаешь! Тебя любит!

— Мам, я понимаю, что она дочь твоей лучшей подруги, и ты хочешь, чтобы всё было как прежде, но так не будет, - отрезает Медведь. - Я Ире не верю. И не люблю больше. Теперь я люблю Карину, и у нас скоро появятся дети.

Сердце начинает биться так оглушительно, что я перестаю следить за разговором, который, по сути, подслушиваю. Кровь бросается к щекам, заставляя их буквально запылать.

«Теперь я люблю Карину»

Он даже не мне признался, а своей матери.

Может, просто выразился так, может сказал ей, чтобы не приставала с разговорами о бывшей, но меня зацепило. И ощутимо так.

Я зависаю в своих мыслях и не успеваю поймать момент, когда разговор на кухне затихает, и Богдан с матерью выходят в коридор. Вроде бы ничего такого, но я чувствую себя так, будто совершила преступление и меня поймали на горячем.

Ещё и эти недомытые подтёки под глазами.

Его мать осматривает меня снова с головы до ног уже другим взглядом, но не более тёплым. Выразительно задерживается на животе, отчего мне интуитивно хочется прикрыть его руками.

— Тебе вызвать такси, мам? - спрашивает у неё Богдан, недвусмысленно намекая, что ей пора восвояси.

— Сама справлюсь, - отвечает она холодно, но снисходительно позволяет ему подать ей на плечи пальто.

Женщина обувается и, подчеркнуто попрощавшись только с сыном, а меня даже не удостоив взглядом, будто я пустое место, уходит.

Медведь закрывает за ней дверь и поворачивается ко мне со вздохом. Морщится, глядя чуть виновато.

— Ты, конечно, всё слышала…

Я киваю и делаю шаг к нему.

— Мне жаль, Белочка, - начинает немного смущенно оправдываться. - Моя мама… она всегда со своим мнением… Любит причинять мне заботу.

Я снова киваю и делаю к нему ещё один шаг.

— Но это ничего не меняет, понимаешь? Для нас и для горошинок.

Видно, что разговор его смущает. Большой и сильный медведь растерялся, как привести в одну плоскость двух женщин в своей жизни - мать и … девушку? Любовницу?

Он сказал «невесту»

Рано для нас обоих для таких определений. Потому что опыт уже…

Я подхожу у нему вплотную, но не прикасаюсь, поднимаю глаза и говорю то, что нахожу у себя внутри. С удивлением для себя, даже внимательно присмотревшись сначала.

— И я тебя тоже.

Богдан

— Слушай, Костян, хорош водяру жрать, - смахиваю стакан со стола друга и выливаю виски в урну.

— Да, мамочка, ты права, - кривляется Макарский и откидывается на кресле, прижимает запястья к глазам и трёт.

Не спал, видимо, снова. Точнее, бухал в офисе всю ночь, пялясь в стену или Катькины фотки в телефоне.

— Костя, ты похож на говно, давай уже соберись, - швыряю ему в рожу полотенце, брошенное на кожаный диван, и киваю в сторону двери в душ.

Хочется сказать «это всего лишь баба», но ведь это не правда. Для Костяна Катерина оказалась не просто «всего лишь». Влюбился друг.

— Лине вчера операцию сделали, - сообщает Макарский. - Грудь полностью отняли. Звонил вечером, она вроде бы держится. Говорит, сиськи всегда мечтала большие сделать, теперь повод есть.

— Лина как всегда, - смеюсь, усевшись на диван. - Выберется. Обязана.

С Линой у Костяна своя история. Познакомились они ещё в детстве, поженились рано. Потом остыли чувства, так бывает. Лина нашла себе инженера-задрота, помешанного на науке. Все были в шоке, как такая шикарная женщина, как Эллина, связалась с таким додиком. Лина из тех богинь, на которых смотрят с восторгом и трепетом, а этому, кажется, по фиг, главное формулы.

С Костей они так и не развелись официально, продолжая дружить периодически во всех плоскостях. Всех троих всё устраивало.

Рак у Лины обнаружили несколько недель назад, а затрот поплакал и пожал плечами. Поддержка легла на Костю, вот тут Катюха узнала, что брак ещё официально не разорван. Точнее она просто узнала про брак. И ушла в закат.

Косяк Костяна, да, но что уже есть. Факт - ему херово без девчонки. Сильно хреново.

— Ты нашёл что-нибудь?

— Костя… - разговор, похоже, сложноватый получится. - Пока не нашёл, но… ты уверен, что искать надо?

— В смысле? - сдвигает брови и смотрит набыченно.

— Без смысла. Я уже тебя спрашивал, что ты собираешься делать, когда найдёшь девчонку?

— Объяснюсь для начала.

– Костя, а что именно ты скажешь? Разве ты ещё не женат? Не думаю, что Катерина станет тебя слушать.

– Тогда что ты предлагаешь? - кладёт локти на стол и вперивается в меня взглядом.

– Оставить её в покое.

– Ты серьёзно? - поднимает брови, глядя с сарказмом и недоверием.

Ну вот, блядь, тупой, что ли?

– Вполне. Оставь её. Дай понять, разобраться в себе, остыть. Мне кажется, такую силой не удержишь, Костя. Да и тебе остыть пора. Не всё можно взять нахрапом, сечёшь? Иногда лучше отпустить, оно и само может прийти тогда. И уже наверняка.

– А если не придёт?

– Тогда и будешь думать. Тогда и попытаешься ещё раз, а сейчас, по горячему, рано.

И тут дело не только в самой Катерине. Я просто знаю Макарыча. Он обычно держит эмоции под контролем, потому и не пьёт ни с кем, кроме самого себя и меня. Но иногда, крайне редко, у Кости срывает башню. Напрочь. На хуй. И в этом случае он способен навертеть таких косяков, что потом не расхлебает большой ложкой.

А сейчас он на грани. Конкретно так. И что ему взбрендит сделать, если сейчас найдёт девчонку, я даже прогнозировать не возьмусь. Потом пожалеть может.

Так что да, сейчас ему необходимо притормозить.

Найти Катю можно. Не думаю, что сложно будет, вряд ли провинциальная учительница окажется мастером конспирации. Её возможности весьма ограничены, наши - куда шире. Вопрос в том как раз, а надо ли.

Макарский встаёт и идёт к небольшой двери, за которой в его офисе располагается ванная. Распахивает её и умывается над раковиной. Мочит волосы и шею. Когда выходит, вижу, что взгляд вроде бы немного стал яснее.

– Рит, два кофе и чего-то пожрать сообрази, пожалуйста. Но кофе сейчас неси, - говорит секретарше по связи.

– А с душой что делать, Рем? - спрашивает тоном, который я редко слышал от него. Подавленно как-то. - На куски же, понимаешь?

– Понимаю, - пожимаю плечами. - Думаешь, у меня не рвало в клочья после Ирки? А теперь вон Белочка и горошинки. Жизнь поворачивается не всегда задом, Макарыч.

— Горошинки? - выгибает бровь друг.

— В животе. Две.

— Ты же не про её вчерашний ужин? - расплывается в улыбке и аж светлеет Макарский. - Батей будешь?

Я ему не успел сказать. Слишком уж он замотан был, потерян эти пару недель.

— Буду, - тоже улыбаюсь. Я вообще как дурак, каждый раз тянет улыбнуться, когда думаю об этом.

— Офигеть!

Костя будто включается снова нормально в жизнь. Приятно видеть, как друг радуется за тебя.

– Рем, ты будешь батей, поверить не могу, - ржёт. - Сразу двоих! А если девки родятся? Начнут бороду в косички заплетать.

Он откровенно прикалывается, но я не обижаюсь. Хотя борода в косичках такое себе, конечно. Надо сбрить её нафиг, давно собирался.

– Надо ещё додавить её бывшего. Поистине бесстрашный дрищ. Его давишь, а он трепыхается. Ты прикинь, адвоката нанял, чтобы обобрать девчонку. Квартиру пытаются отжать, которую ей бабушка подарила.

– Нихрена себе, - офигивает Макарский. - Так позвони Родиону.

– Уже. Тот сказал, что раскатает их по щелчку пальцев, там даже до суда не дойдёт. Но это небольшая проблема. Главное, чтобы Карина не нервничала.

Мы с Макарским прощаемся. Он даже вроде бы включается в работу. По крайней мере, я надеюсь на это. А я еду к себе в офис “Рыси”. Бизнес стартовал только недавно, дел много. Благодаря рекомендациям Кости, клиенты уже есть. Пока решил много не брать, людей у меня мало ещё проверенных. Раскрутимся на защите пары - тройки объектов, а потом можно будет шире штат вводить, обучать парней. А пока команда из уже знакомых ребят по полиции.

Частная охрана - сфера, где каждый боец должен быть полностью проверен и находиться в абсолютном доверии. Поэтому лучше пока не хватать масштаб, а расти постепенно. Нам должны доверять, будь то охрана ларька на рынке или ребёнок политика. Репутация - важнейший аспект.

В машине получаю сообщение от матери. Восьмое уже за день.

“Богдан, я, кажется, заболела. Может, заедешь?”

Знаю я это её “заболела”. Шантаж.

Нет, исключить, конечно, нельзя, но я ведь знаю свою мать. Как только она с чем-то в моей жизни не согласна, сразу “Богдан, я болею”.

“Вызову тебе частного врача, мам. Сегодня никак”

В ответ молчание. Понятно всё. Просто она хочет ещё раз промыть мне мозг, только уже на своей территории.

Честно говоря, я не думал, что мама так отреагирует на Карину. Я понимаю, что Ира - дочь её лучшей подруги и начальницы, но чтобы такое мне заявить - не ожидал от матери.

“Ошиблась”. Ну да, блядь. Маленькая ошибочка в виде скачков на соседском члене.

В офисе справляюсь часа за три. Мозги периодически отвлекаются, хочу к Белочке. Интересно, что она сейчас делает?

Приходится даже головой встряхнуть, чтобы перестать представлять её в коротком халатике у меня в квартире. Как она ходит, раскладывает свои вещи, как наклоняется, чтобы поднять упавшую случайно футболку, а коротенький халатик…

Так, Рёмов, работай.

Закончив дела, быстро собираюсь. Надо, наверное, нанять секретаршу, бумажек уже дофига, самому возиться не хочется.

Заезжаю по пути в кофейню. Помню, как вчера Белочка лопала “Наполеон”. Надо взять к чаю, раз ей так понравился.

Домой тянет. Давно такого чувства в груди не было. А как вспомню вчера эти её глазищи. Взгляд чистый, открытый. Мать моя наговорила гадостей, Белочка всё слышала, а потом подошла и выстрелила этим своим “я тебя тоже”.

Прямо в сердце.

Надо же как. Я думал, что после Ирки не смогу. Нет, понимал, что все женщины, как и мужики, разные. По одной не судят. Но что так скоро в сердце, растоптанном совсем недавно, новое чувство поселится, не предполагал даже.

И тут Белочка. Офигенная, сексуальная, по-настоящему красивая женщина. Тоже подстреленная - и вдруг доверилась. Открытая такая. А там, у неё в животе мои дети.

Мои дети.

Моя Белочка.

— Волнуешься?

Богдан сжимает мою ладонь совсем немного, но этого хватает, чтобы ощутить себя намного спокойнее. Его рука тёплая, но согревает она не только мои пальцы, но и душу.

— Да, - киваю в ответ. - Стараюсь думать об этом просто как о встрече.

— Вот так и думай.

Я так сильно ждала это первое скрининг-узи, где увижу наших с Богданом малышей уже не просто точками. В интернете пишут, что в одиннадцать недель уже видно на узи человечков. Ждала с таким трепетом, а теперь разнервничалась, потому что скрининг - это выявление различных возможных патологий.

Думать о том, что с детьми может быть что-то не так, и какие решения тогда придётся принимать, совсем не хочется. Поэтому я заталкиваю свой страх как можно глубже и вытаскиваю на поверхность радость скорой встречи.

До приёма ещё десять минут, и мы с Богданом просто сидим в коридоре клиники и ждём. Он приобнимает меня за плечи и медленно поглаживает, вселяя уверенность, что всё будет хорошо.

– “Наполеона” хочется, - вздыхаю, когда вспоминаю про лакомый кусок торта, от которого я сегодня утром и крошки не оставила.

– Опять, что ли? - вскидывает брови Медведь.

– Угу.

– Ну тогда жди, до УЗИ уже не успеем, - смеётся он.

– Эх, - вздыхаю разочарованно.

На форуме, на который я подписалась, девчонки много чего обсуждают. В том числе свои пищевые беременные пристрастия. Кто-то тащится по креветкам, кто-то по мясу, кто-то, по классике, не может наесться солёных огурцов. А я вот подсела на “Наполеон”.

Опасное для бёдер и попы пристрастие. Про талию я уже молчу, она, как говорят, уже вышла из чата. А точнее уже заметно округлилась, если рассматривать себя без одежды. Да и под обтягивающим платьем вполне заметно.

Малышей же двое, вот у меня и быстрее силуэт меняется, чем у тех, у кого лялька одна в животе.

Богдану нравится каждое утро становиться напротив большого шкафа с зеркальными дверями, прижиматься ко мне сзади и обнимать своими большими ладонями низ моего живота, определяя, сильнее он уже выпирает или нет.

И каждое утро он говорит:

– Вот, смотри, уже как торчит! Больше, чем вчера!

Я обычно смеюсь, а потом мы делаем то, из-за чего он едва ли не опаздывает на работу.

А “Наполеон” он стал мне возить из небольшой кофейни, мимо которой проезжает по пути с работы. Помню, как на следующее утро после нашего приезда в Москву Богдан приехал с куском торта в пластиковой коробке и с улыбкой вручил мне у входа. У меня взыграл аппетит, но тут вдруг резко сменился на жуткий приступ тошноты.

Желудок скрутило в таком мощном спазме, что было ощущение, что в него просто сильно ткнули кулаком. Я согнулась пополам и ринулась к туалету, где меня вывернуло с такой силой, как не выворачивало даже после студенческих пьянок и проводимых на них алкогольных экспериментов. В то мгновение показалось, что я даже вдохнуть не смогу - так сжало всё внутри.

Когда я, наконец, продышалась и расслабилась, усевшись на полу в туалете и с большим трудом убедила через дверь Богдана, что входить и спасать меня не надо, то заметила, что рядом на стиральной машине сидит кошка и смотрит на меня. Когда она вообще пробралась, если я влетела буквально?

Алиска, до этого подчёркнуто игнорировавшая меня и в Волгограде, и уже по приезду в Москву, соизволила подойти и взобраться на колени. Мяукнула понимающе и даже потёрлась мордой о мою шею.

“Наполеон” я, кстати, тогда съела. Ну а что? Уже не тошнило же.

А с Алиской вот с того момента мы и подружились. Богдан даже ревновать стал, почему это его кошка стала спать исключительно у меня под боком. Называл шерстяной предательницей. Но потом простил её, сделав выводы, что это она так греет малышей.

– Проходите, - доктор открывает двери и улыбается, прервав мои мысли о торте и кошке.

Я чувствую, как мои ладони вспотели от волнения, но уверенно поднимаюсь и вхожу в кабинет. Медведь, конечно же, идёт следом за мной. Ему хочется увидеть горошинок, как он сам их называет, не меньше, чем мне самой, наверное.

Только вот они уже совсем не горошинки, а маленькие яблочки, если судить о размерах двойнят в одиннадцать недель из информации в интернете.

Я, выполняя указания врача, укладываюсь на кушетку и оголяю живот. Стараюсь дышать спокойно, не нервничать. Зачем детям лишний мой адреналин?

Но не особенно получается совсем не волноваться. Вот как доктор скажет, что дети в норме, так и расслаблюсь. И уж точно отмечу чаем с “Наполеоном”.

– Так… у нас осложнённая беременность, угу… - бубнит под нос врач, присматриваясь к экрану.

– В смысле осложнённая? - встревоженно спрашивает Богдан.

– Всё было в порядке, - говорю я пересыхающими губами и чувствую, как гулко начинает биться сердце в груди.

– Я имею в виду, что у вас многоплодная беременность. Природа предусмотрела только один вариант неосложнённой беременности - вынашивание одного плода. Всё что больше - связано с рисками так или иначе, поэтому в медицине мы называем многоплодную беременность осложнённой.

Я выдыхаю и откидываюсь на кушетку, а Богдан на спинку кресла, в котором сидит рядом. Мы замираем оба, пока врач внимательно смотрит в экран и водит датчиком по моему животу.

– Оба плода живы, пол пока не вижу, но на этом сроке редко можно определить его. Вот они, смотрите.

Она выводит изображение на большой экран, что висит над кушеткой под таким углом, чтобы будущая мать могла хорошо видеть то же, что и врач на своём. Я задерживаю дыхание в ожидании. В полутёмном врачебном кабинете прохладно, но меня бросает в жар.

Несмотря на маленький срок, даже присматриваться не нужно, чтобы разглядеть на сером экране двоих человечков. Круглые большие головки, тоненькие ручки и ножки.

Настоящие маленькие человечки!

Только вот один активно шевелится, а второй нет.

– А почему этот не двигается? - спрашиваю напряжённо, показывая пальцем.

– Спит, - отвечает врач. - Сердцебиение стабильное, соответствует фазе сна. - А второму не спится. Я вам сочувствую, если они таким рассинхроном будут и после родов идти.

Последнюю фразу она говорит с юмором и улыбкой, а я сама тоже выдыхаю.

– Вы слишком тревожны, Карина. Старайтесь работать над этим, - делает замечание доктор.

И я знаю, что она права, но что могу поделать? И это ведь только начало.

– Сейчас я проведу замеры.

Она замолкает на долгих пятнадцать или даже двадцать минут, а мы с Богданом молча наблюдаем за детьми на экране. В груди у меня копошится странное чувство, будто там растёт что-то тёплое, приятное и очень важное.

Думаю, это ни что иное как любовь.

Почему-то мне кажется, что это именно она, да.

Я уже свыклась с мыслью, что я скоро стану матерью, что внутри меня растёт жизнь. Точнее целых две! Думала об этом при каждом своём действии.

Нужно съесть яблоко - детям полезно.

Нужно пойти пройтись - кислород малышам нужен.

Нужно сделать зарядку - хорошее кровообращение и здоровая мать важны для детей.

Я читала информацию в интернете, следила за приложением беременности, общалась на форуме с девочками. Я помнила те две пульсирующие точки на первом УЗИ.

Но именно сейчас понимание, что у меня скоро на руках будут два маленьких, живых, настоящих ребёнка, разворачивается и усиливается. Не абстрактное, а конкретное.

Вот эти ручки я буду держать в своих, вот эти головки буду прижимать к груди и целовать.

Невероятно.

Богдан тоже молчит. Наверное, тоже что-то осознаёт внутри, и я решаю не разговаривать с ним, не тормошить. Мы вместе создаём нашу семью, но иногда каждому отдельно нужно переварить это в себе. И мне кажется, сейчас как раз такой момент.

Второй малыш, кстати, тоже просыпается и начинает понемногу двигаться, хоть и не так активно, как его брат или сестра. И я даже едва заметно машу ему, хотя понимаю, что это лишено смысла.

– Итак, - отзывается, наконец, врач, а я снова от переживаний задерживаю дыхание. - Патологий я никаких не вижу, всё в пределах нормы. Плод, который спал, чуть меньше по весу и длине, но это нормально. Сейчас вам всё распечатаю, а гинекологу отошлю заключение по электронке. Можете одеваться.

Можно выдохнуть. Что я и делаю. Богдан тоже кажется куда более расслабленным, чем до обследования. Он пытается помочь мне встать и вытереться от геля, но я не позволяю. И сама могу.

И как же мне придётся отбиваться от него на большом сроке? Представить страшно.

После УЗИ мы всё же едем в ту самую кофейню и я с наслаждением лопаю согретый мечтами кусок “Наполеона”.

Идеальный. Не жирный, не плывёт, но и не сухой. Всё в точку.

– Давай и домой возьмём?

– Конечно, возьмём, - хохочет Богдан. - Ты уже скоро только наполеонами и будешь питаться, Белочка. А как же орешки?

Шутник, блин.

Настроение у нас обоих прекрасное. Мы смеёмся, когда едем в машине. Начинаем перебирать мужские и женские имена, которые нам нравятся. Пока не выбираем конкретно, просто прикидываем.

Заезжаем в торговый центр, чтобы купить мне пару платьев для беременных. Едва сдерживаемся, чтобы не уйти в глубокую экскурсию по детским магазинам. Рано ещё, это ждёт.

В квартиру поднимаемся, продолжая обсуждать у кого как звали родственников. Богдан держит пакеты, а я свой ненаглядный торт.

Нет, сегодня уже точно его не буду. Нет-нет.

А когда Богдан открывает ключом двери, то нас ждёт сюрприз.

Прямо посреди коридора на стуле, театрально забросив ногу за ногу, сидит его мать. И вид у неё победный.

– Попалась, мошенница, - она швыряет нам прямо под ноги небольшую красную книжечку. Паспорт.

И я, кажется, догадываюсь, чей.

— Что это значит, мама? — Богдан наклоняется и поднимает мой паспорт, быстрым движением листает его большим пальцем, убедившись, что он действительно мой.

— А ты посмотри, — кивает она с видом а-ля “что ж ты за безопасник-то такой. Стыд-позор профессионалу и тэ дэ”. — Особенно на четырнадцатой странице. Внимательно посмотри.

Я же просто стою, опёршись спиной на дверь и сложив руки на груди. Ну и цирк, блин.

— И что же я должен там увидеть, мама? — с ощутимым сарказмом спрашивает Богдан, и не думая открывать заданную страничку.

— Штамп о браке, конечно же! — победно произносит мать Богдана.

Она вскакивает со стула и становится посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Девчонка — мошенница! Она замужем!

— И что? — совершенно спокойно отвечает Медведь, но я вижу, что он очень зол — плечи напряжены, на предплечьях выступили вены. — Я в курсе, мама. И к тому же, я и сам женат.

— Вот именно!

— Всё ещё женат, мама. На шлюхе, если ты не забыла. Формальности. Как и у Карины.

— Ага, формальности! — кривится некогда, наверное, красивое лицо женщины. — А то, что ублюдков своих решила на тебя повесить — тоже формальности?!

Оскорбление обжигает грудь огнём, и я резко выдыхаю. Ушат помоев на голову ощущается почти физически. Я чувствую, как мой пульс учащается, а мышцы напрягаются.

В жизни всякое бывало. И оскорбления тоже. Мать Коли меня тоже особенно не жаловала, считая, что рыжая вертихвостка окрутила её интеллигентного сыночка. Да и вообще. Не бывает так, чтобы тебя любили и обожали все на свете.

Но сейчас оскорбили моих детей. Моих маленьких, ещё нерождённых детей! Которые никому не сделали ничего плохого!

К тому же оскорбили несправедливо!

Скажу откровенно, то чувство, что сейчас вспыхнуло во мне, я могу охарактеризовать не иначе, как лютое желание убивать. Вот даже просто взглядом. Наповал.

И мне стоит просто колоссальных сил обуздать этот дикий древний порыв, толкающий на защиту потомства любую мать. Потому что это мама Богдана. Так или иначе, это дорогой для него человек.

Но я вижу, что и сам Медведь в ярости. Его взгляд наливается такой злостью, что даже его мать всё же спесь свою немного сбивает. Она перетаптывается на месте и поджимает губы.

— Просто уходи, мама, — говорит он через зубы, и я слышу, как его голос дрожит от злости. — Прямо сейчас уходи. И ключи оставь на комоде.

Лицо женщины меняется. Она несколько раз быстро моргает, глядя на сына, будто не понимает, почему он так зол на неё.

— Богдаша… — говорит растеряно.

— Вон, мама. Ты перешла черту. Я больше не хочу тебя видеть.

Я от напряжения даже дыхание задерживаю, отчего неприятно колет под рёбрами. Передо мною разыгрывается настоящая семейная драма, и я являюсь причиной этой драмы. Это осознавать неприятно и даже болезненно, но я отдаю себе отчёт, что ни я, ни мои нерождённые дети ничего плохого не сделали.

Я не рушила семью Богдана. Не соблазняла женатого мужчину, не вставала между ним и законной женой. Я не разлучница.

Да, мы не планировали детей, но так вышло. И мы оба оказались “за”. И то, что его мама этого не принимает — не моя проблема.

Но всё равно горько и больно за Богдана, потому что этот человек мне небезразличен.

Женщины ещё раз растерянно моргает, пытаясь осознать, что её сын её сейчас попросту выгнал. А потом потом вскидывает голову и гневно произносит:

— Надо же, из-за какой-то вертихвостки мать родную за порог выставил. Не ожидала от тебя, Богдаша, не думала, что доживу до такого. Бог тебе судья, ещё приползёшь к матери, когда эта, — она кивает брезгливо на меня, — тебе мозги со своим выводком скрутит.

А потом она гордо выходит за двери, перед этим швырнув на комод у двери ключи от квартиры Богдана.

Как только хлопает защёлка, у меня будто стержень внутри ломается, и я вся ссутуливаюсь, обхватывая плечи руками.

— Мне так жаль, Богдан, — говорю, закрыв лицо ладонями, и чувствую, как к горлу подкатывают слёзы.

— Ты ни в чём не виновата, Белочка, — он обнимает меня и прижимает к себе, гладит ладонью по спине, а я слышу, что сердце в его груди колотится быстро-быстро. — Мама в последние годы будто обезумела. Они с отцом расстались, он больше не мог терпеть её придирки, а потом она узнала, что он снова женился и его жена беременна. Тут у мамы совсем, блин, крыша поехала. А достаётся мне.

— Мои тоже расстались, у отца молодая любовница, — говорю, удивляясь, как же наши жизненные истории с Медведем похожи. — Но и мама нашла себе мужчину. Она живёт с братом и его семьёй, но вроде бы с кем начала встречаться. Однако я их всех совершенно не интересую, — горько усмехаюсь. — Так что кто знает, как оно лучше. Как у тебя, или как у меня.

— Лучше бы посерединке где-то, — ухмыляется Медведь и отстраняется, но не отпускает, а лишь для того, чтобы прижаться губами к моим. — Но это жизнь, Карина, бывает по-всякому. Как-то да справимся, ты главное не волнуйся сильно. А то горошинки будут беспокойными.

Да, по-всякому. Он прав. И никогда не угадаешь, где тебе плечо подставят, а где в спину толкнут. Я была разбита изменой Коли, но сейчас благодарю судьбу, что она послала мне такого человека, как Богдан. В отношениях я бы себе не позволила на другого и посмотреть.

И когда я сказала ему, что тоже его полюбила, то совершенно не соврала. Это чувство не было ослепляющей вспышкой, оно выросло. Плавно, но быстро и напористо. Выросло и заполнило собой всю мою душу.

А потому я не стану ненавидеть его мать. Какой бы она не была сейчас, я вижу, как глубоко она несчастна. Потому и делится с миром тем, чем наполнена сама.

Но она родила и вырастила человека, который теперь мне очень дорог, а значит, было в ней что-то такое, что позволило сделать это. Что-то хорошее, доброе. И я очень надеюсь, что когда-нибудь это “что-то” проявит себя. Надеюсь как минимум потому, что вижу, как непросто далась сегодняшняя сцена моему Медведю.

И мне хочется как-то отвлечь его. Сделать так, чтобы он расслабился хоть немного.

— Всё же думаю, надо сменить замки. Кто знает, может у мамы дубликат, — говорит Богдан. — А я не хочу, чтобы она испугала тебя, застав врасплох.

— Хорошо, — несмотря на надежду, что когда-нибудь всё это разрешится мирным путём, с идеей Богдана я согласна. — Но давай чуть позже, ладно?

— Почему? — он сводит брови непонимающе.

— Поэтому… — я снова его целую и тянусь к пряжке ремня.

— В этом я смотрюсь просто квадратной! — я кручусь перед зеркалом, то затянув поясок под грудью, то сняв его вообще, пока Богдан застёгивает пуговицы на рубашке. — Будто у меня в животе не двое детей, а целых пятеро! И не на четвёртом месяце, а на девятом!

— Белочка, ты выглядишь прекрасно, — отвечает ровно и спокойно.

— Нет! — мне хочется истерично топнуть ногой.

— Ладно, как скажешь, — обречённо кивает. — Нет и нет.

— То есть я стрёмная?! — оборачиваюсь и смотрю на него сердито.

— Нет, конечно, — ну и спокойствие у него! — Ты беременная.

— Беременная и стрёмная?

— Нет, беременная и прекрасная.

Медведь подходит и обнимает меня за плечи, чмокает в нос, и я чувствую, как нервный жар начинает отпускать. Ох уж эти гормоны! И в кого они меня превращают? В последние недели словно огненный коктейль в крови кипит, сворачивая её в венах.

— А то зелёное платье надеть не хочешь? — Богдан дипломатично предлагает варианты, но при этом заметно осторожничает, опасаясь новой вспышки беременной истерики.

— Чехол ещё похлеще этого.

— Карина, ты в любом наряде выглядишь хорошо, перестань так нервничать.

Он приподнимает моё лицо за подбородок и нежно целует в губы. Раз и ещё раз. Задерживается на мгновение и втягивает носом воздух глубоко. А потом прикрывает глаза и отстраняется.

— Так, мы снова опоздаем.

— Каждое утро одно и то же, — хихикаю я, снова поражаясь собственной молниеносной смене настроения. — Я психую, ты меня успокаиваешь, а потом мы не можем удержаться от секса.

— Так это ты так провоцируешь? План такой, да? — выгибает бровь дугой Богдан.

— Возможно, — уже в голос хохочу я и поворачиваюсь снова к зеркалу. Но потом говорю уже серьёзно. — Я не могу не нервничать, Богдан. Это твои друзья. Сослуживцы. И их жёны! Я должна выглядеть на уровне, понимаешь?

— Карин, поверь, ты на уровне и даже выше, — сжимает мои плечи. — Серьёзно. И давай уже чуть поторопимся.

Я снова смотрю на оба платья, брошенные в порыве эмоций на кровать. Ладно, пусть будет зелёное. Оно чуть длиннее и не выглядит подстреленным из-за живота, да и сам живот красиво подчёркивает.

Вчера вечером Богдан сообщил мне, что сегодня мы идём на ежегодную встречу в его бывшими сослуживцами и их жёнами. После возвращения из Сирии они ежегодно встречаются с товарищами, поддерживают дружеские отношения. Просил прощения, что забыл сказать мне заранее.

Я, естественно, не могла отказаться, потому что видела, что для Богдана эта встреча очень важна. Он на многое шёл ради меня: терпел беременные капризы, утешал, когда меня ни с того, ни с сего прорывало поплакать, разобрался с Колей, который подписал документы на развод, и процедура, наконец, запустилась. Он даже разорвал отношения со своей матерью, потому что та почему-то невзлюбила меня.

Поэтому капризничать о том, что я не успею в парикмахерскую, маникюру больше недели, а платья, соответствующего случаю, нет, я не стала, конечно же.

Но вот с утра меня немного поштормило.

Я распускаю волосы, выравниваю чёлку утюжком, а по длине оставляю свои локоны, чуть облагородив их, подкалываю невидимками на висках. После лёгкого макияжа брызгаю немного туалетной воды. Она мне очень нравится, запах тонкий и нежный, едва ощутимый. На мои любимые духи у меня пошло отторжение, буквально до обострения токсикоза, а эти, цветочные, мне подарил Богдан. И подошли они идеально.

— Выглядишь шикарно, Белочка, — Богдан смотрит с искренним восхищением, когда выхожу к нему в коридор, и я немного расслабляюсь. Кайфую от того, что нравлюсь ему. — Поехали, такси уже ждёт.

Он помогает мне надеть пальто, и мы спускаемся на улицу. Через двадцать минут подъезжаем к небольшому ресторанчику. Даже по фасаду видно, что это милое, уютное местечко.

Я снова ощущаю волнение. Мне хочется понравится друзьям Богдана. Очевидно же, что они будут сравнивать меня с его бывшей женой. Я её не знаю и никогда не видела, но мне очень хочется быть лучше. Понимаю, что это какое-то детское желание, что все люди разные, и я такая какая есть. И я не думаю, что это будет иметь значение для самого Богдана. Но мне хочется.

Мы входим внутрь, оставляем верхнюю одежду в гардеробе.

Я осматриваюсь. Приятное место. Без напыщенности, уютно и лаконично. Спокойные цвета и стиль, приближённый к домашнему. Кажется, и название что-то в этом роде. То ли “У соседей”, то ли “По-соседски”. Я как-то мельком глянула при входе и не запомнила.

Богдан берёт меня за руку и ведёт за деревянную застенок-ширму, оплетённую вьющимися растениями. За ней оказывается широкий стол, уже накрытый, диван и несколько кресел. На них расположились четверо мужчин возраста примерно от тридцати до сорока пяти и четверо женщин.

— Ну вот, теперь все в сборе! Привет, Рем! — зычным голосом приветствует нас светловолосый крупный мужчина, привстаёт и протягивает руку Богдану.

— Привет, парни! — отзывается мой Медведь, а потом кивает женщинам, шутливо отдавая честь. — Девушки! Жаль, только Лекс с Яной не смогли прилететь.

— Да, в этом году без них.

Пока они все шумно здороваются, а с одной женщиной Богдан даже звонко расцеловывается, я тихо стою за его спиной. Не бросаться же мне обниматься с незнакомыми людьми.

— Ребята, это моя Карина, — он поворачивается ко мне, закончив с первыми приветствиями, берёт мою ладонь в свою, сжимает, поддерживая. — Я вам о ней рассказывал.

Он говорил обо мне своим друзьям! Становится так хорошо и приятно в груди. И даже получается немного расслабиться, хотя именно в данный момент взгляды всех присутствующих направляются на меня.

— Какая красотка! — громко и довольно бесцеремонно выдаёт всё тот же блондин.

— Надо же, как интересно вы нашли друг друга! — поддаёт другой мужчина, самый молодой на вид.

— Представляю, какие у вас будут хорошенькие рыженькие детки, — улыбается одна из женщин — блондинка с каре.

— Лена! — говорит ей кудрявая брюнетка с пухлыми губами. — Ты совсем засмущаешь сейчас девушку. Карина, присаживайтесь скорее к нам, — а последнее уже мне.

От такого приёма настроение подпрыгивает. Я чувствую себя окрылённой и коротко киваю Богдану, взглядом показывая, что всё в порядке, я в норме.

Дальше всё идёт как-то само собой. Мы знакомимся ближе. Мужчины болтают громко, смеются, активно едят и не забывают пить и подливать шампанского нам. Ну, нам — это остальным девушкам. В мой бокал подливается яблочный сок.

За девушками я тоже не замечаю какого-либо пафоса или холодности. Лена оказывается маркетологом, женой того самого громкого блондина. Вот же нашли они друг друга — два громкоговорителя. Маша — домохозяйка, у них с Евгением, невысоким мужчиной, который чуть напряжённо держит правую руку, трое маленьких детей, которые сейчас дома с няней.

Наверное, Маша замечает, что я обратила внимание на руку её мужа, и совершенно спокойно говорит, что это у него протез, а руку он потерял после контузии. Мне становится немного неловко, но она своей болтовнёй разряжает обстановку.

Анна — самая на вид сдержанная, о себе говорит, что занимается бизнесом. Она вообще молчит по большей части.

Ну и четвёртая — Светлана, самая спокойная и, как мне кажется, заземлённая. Она говорит, что занимается маникюром, и вот недавно открыла свой салон.

Я тоже рассказываю о себе коротко. Девушки слушают внимательно, расспрашивают о Волгограде и погоде там.

— Давно хотела на Мамаевом Кургане побывать, — говорит Маша. — Только вот дети подрастут, и съездим. Ой, кстати, Карин, а ты репетиторство берёшь? У меня средний в садик ходит, но говорит очень плохо. Нас определили в логопедическую группу, но толку что-то нет.

— Почему бы и нет, — киваю я. — Всё равно сейчас не работаю.

Я уже совсем чувствую себя расслабленно и спокойно. Девушки все милые, общаться с ними мне нравится. Богдан тоже это замечает, и только иногда подмигивает мне да заботливо пополняет тарелку, хотя я и прошу не делать этого.

Но тут внезапно приятный вечер нарушается. К нашему столику, стуча громко каблуками, подходит женщина. Высокая брюнетка в тёмно-бордовом платье до середины бёдер. Стройная и статная, слово модель. Гладкие волосы идеально собраны на затылке в высокий аккуратный пучок, а в макияже даже если очень постараться, не найти изъяна.

— Добрый вечер, — уверенно говорит она, подходя к нам и сдержанно улыбаясь. — Прошу прощения за опоздание.

За столом повисает тишина. Девушки напряжённо переглядываются, а у меня внутри поселяется тревожное, неприятное ощущение. Мужчины тоже замолкают и поглядывают на Богдана.

А он… Я смотрю на него и вижу, как взгляд моего доброго милого Медведя наливается металлом. Челюсти сжаты, мышцы на плечах напряжены.

Я уже понимаю, кто эта женщина, и меня будто кипятком обдаёт изнутри. В животе появляется неприятное напряжение, и я интуитивно кладу на него ладонь под столом.

— Что ты здесь забыла, Ирина? — голос Богдана приглушён и полон звенит сталью.

— Как что? — деланно удивляется женщина, поднимая идеально очерченные брови. — Сегодня же званый ужин твоих сослуживцев с жёнами.

Она не смотрит на меня, когда говорит, только на Богдана, но все прекрасно понимают, для кого она так выделяет это слово.

— И я не могла допустить, чтобы традиция была нарушена по нашей вине. Ведь я твоя жена.

— К сожалению, — шипит в ответ Богдан. — И ненадолго. Уходи, Ира, тебе тут не рады.

— Дорогой, ну что ты выносишь перед друзьями наши внутренние временные проблемы? Обсудим позже? Я тоже давно всех не видела. Соскучилась!

Ирина присаживается на свободный стул и манерно кладёт ногу на ногу. Подчёркнуто игнорирует меня.

— Машуль, как дети? — спрашивает как ни в чём не бывало. — Володька уже научился ходить?

— Угу, — чуть заторможено отвечает Маша. — Ещё в позапрошлом году.

— Ой, точно! Время летит… Ань, а у тебя…

— Ирина! — окрикивает её Богдан, а у меня к горлу подступает противный горький комок. Гадко, отвратительно, мерзко внутри становится. Будто после тепла и солнца резко начинает идти пронизывающий ледяной дождь, а ты в летнем платье.

— Да ладно тебе! Может шампанского? — с последним вопросом она вдруг резко поворачивается ко мне. — Ой, подожди, тебе же нельзя, — опускает глаза на мой живот, а мне хочется поставить между нами свинцовую пластину, чтобы её радиация не навредила моим малышам. — Но мне, впрочем, тоже.

— Ира, давай на выход, — Богдан резко встаёт, обходит стол, направляясь к женщине. — Ты уже всех достала, истеричка.

— Вот так вот значит, да? — она тоже подскакивает. — Перед всеми меня сейчас скрутишь и вышвырнешь? И это после всего? После того, как я терпела твой посттравматический стресс после Сирии, утешая по ночам? Здесь все знают, какой это был ад в первые годы! Все, кроме этой твоей…

Внутри меня всё каменеет. И живот тоже. Как же неприятно всё это, просто до ужаса.

— Нет, я скручивать тебя не собираюсь, но если сама не пойдёшь, то это сделают менты.

— Вызовешь на меня? Дружков своих натравишь? И что плохого я сделала?

Думаю, неприятно тут находиться всем присутствующим. Ну, может, кроме этой сумасшедшей. Но то, что взгляды бросают на меня — жжёт. Чего все они ждут? Что я вцеплюсь бывшей Богдана в волосы? Что буду устраивать скандал?

Я этого делать не стану. Может, именно такой сцены и добивается эта Ирина, чтобы продемонстрировать всем, и Богдану в частности, что я вот такая вот истеричка-идиотка.

Так что нет.

— Ира, выходи, — Богдан берёт её за локоть, а меня передёргивает, что он прикасается к ней. Лгать, что я не ревную, я не стану. Ревную. До бешенства.

— Вот ещё! Я пришла о многом сказать!

Медведь смотрит на меня и сводит брови.

— Чёрт, давай выйдем и поговорим. Только прекрати уже этот спектакль.

— А никакого спектакля, Богдаша!

Ирина натягивает спереди платье и там явно виден выделяющийся живот, который сперва был не особенно заметен под драпировкой коктейльного платья.

Я закипаю. В висках стучит, живот каменеет. Мне надо срочно убраться отсюда, пока я не взорвалась и не устроила истерику похлеще этой пиявки. Поэтому я встаю из-за стола и спешно иду к выходу. Сердце в груди бьётся так мощно, что того и гляди покрошит рёбра.

— Карина! — слышу окрик Богдана за спиной. — Подожди! Куда ты?

Он догоняет меня у гардеробной, когда я уже сдёргиваю пальто с крючка.

— Куда ты, Белочка? — берёт моё лицо в свои огромные ладони и смотрит встревоженно. — Не уходи, малышка, сейчас со всем разберёмся. Правда, я обещаю.

— Разберёмся, — я высвобождаюсь из его рук и отхожу на шаг. — Но мне надо пройтись, Богдан. Проветриться.

— Давай, я выпровожу её и мы с тобой уйдём? Домой поедем.

— Нет. Ты обещал ей разговор. А я хочу на воздух. Одна.

— Куда ты пойдёшь? Там темно.

— Мы же не в лесу. Пройдусь по парку тут рядом у озера. Мне надо, отпусти.

Я высвобождаю руку, которую он поймал и мягко сжал, когда я отступила, набрасываю пальто и иду к выходу. Вижу, как Медведю неловко и тревожно, но мне тоже нужен глоток воздуха. Нужно успокоиться, а делать это лучше в одиночестве. Ну, в моём случае почти в одиночестве.

Я выхожу из ресторана и иду прямо. Тут рядом, ещё когда мы подъезжали, я заметила небольшой уютный скверик и искусственное озерцо. Там и поброжу. Подышу прохладой да посижу на лавке. На улице хоть и холодно, но тихо и приятно. Самое то, чтобы причесать растрёпанные чувства.

Освещение тут хорошее, яркое, да и времени не поздно. Считай, только стемнело. Тут и людей немало: гуляют и молодые парочки, и в возрасте. Несколько мам с колясками медленно бредут по аллее.

Вот и я сбавляю темп и просто иду. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Хочется обнять себя и живот и сказать, что всё обязательно будет хорошо. Но… Что если этот перфоманс бывшей Богдана совсем не блеф? Что если она на самом деле беременна от него? Такое маловероятно, но возможно.

Нет, я верю Богдану, что он не был с ней после того, как у нас завязались отношения. Наших малышей мы зачали по факту три месяца назад, а у Ирины срок может больше всего на несколько недель. И это у меня живот весьма заметен, потому что детей двое. Вот у жены моего брата живот был маленький совсем — так сидел внутри малыш. И на работе у неё многие узнали, что она ждёт ляльку только когда Настя стала оформлять декрет.

Так что, исключить этого нельзя.

И горько от этого мне. Я вижу, что Богдан очень старается, к нему у меня нет вопросов и обид, но ситуация с его матерью и бывшей женой меня изматывает, не скрою. А то что эти две спелись — любому понятно.

Накатывает усталость. Стресс не проходит даром. Я присаживаюсь на ближайшую лавочку у пруда и стараюсь расслабиться, наблюдая за лёгкой рябью по тёмной воде.

Сдерживать эмоции тоже не хочу. Не то состояние сейчас, чтобы отравлять организм негативом, поэтому я разрешаю слезам тихонько покатиться по щекам. Даже, кажется, легче чуть-чуть становится от этого.

Но побыть в одиночестве долго не удаётся, к сожалению. На другую сторону лавочки через пару минут присаживается девушка. Кажется, она тоже расстроена, судя по тому, что часто потягивает носом. Так делают, когда пытаются сдержать слёзы или когда успокаиваются после рыданий.

И я вместо раздражения, что мне не дали побыть одной и прийти в себя, вдруг чувствую к ней некую солидарность. Родство, что ли. Эмоциональное. Хотя я понятия не имею, что её расстроило.

У неё звонит телефон, она коротко отвечает, что занята и сбрасывает. И каково же моё удивление, когда я узнаю этот голос! Потому что знаю я его очень и очень хорошо.

— Василина? — спрашиваю осторожно, хотя сомнений нет — это она.

Девушка вздрагивает и поворачивается ко мне.

— Карина?!

— Вася! Ничего себе встреча!

Она привстаёт с лавочки и подаётся ко мне, я тоже встаю и крепко обнимаю её.

— Ты как вообще… в Москве? Почему не сказала?

— Не успела. Недавно переехала.

— Прям переехала? Вау! Расскажи! Это связано с тем дровосеком, о котором ты рассказывала?

— Да, — не могу сдержать улыбку и на автомате трогаю живот.

— Да ладно! — восклицает Вася, округляя глаза и опускает взгляд на мою талию. Точнее место, где она когда-то была. — Блин! Да ладно! Расскажи!

Мы снова присаживаемся на лавочку, всё ещё не верится в такую случайную встречу. Бывают же чудеса.

Я рассказываю Василине о том, что узнала, что беременна в тот день, когда она прилетала в Волгоград, и мы встречались втроём подружками за бокальчиком вина. Что была ужасно растеряна, да и Коля как раз стал давить, пытаясь обобрать меня до нитки. С неприятной горечью в груди говорю, что даже подумывала об аборте. Да что там подумывала, я пошла на него.

И о том, что передумала по дороге в клинику, и что Богдан там меня и встретил, тоже рассказываю, а сама будто заново переживаю тот день. Столько эмоций было. От страха и слёз до радости, когда увидела две пульсирующие точки на мониторе УЗИ, и до крепких объятий мужчины, который пообещал, что с ним мне будет нестрашно.

Ну и о сегодняшней ситуации рассказываю. Даже облегчение на душе чувствую, поделившись с близкой подругой.

Ещё мы говорим о Кате. Василина приходит в шок от того, что наша подруга сбежала. Васе она тоже ничего не сказала, как и мне. Ни одной весточки за несколько недель.

— А с тобой что? — спрашиваю я, потому что вижу, что с Василиной тоже не всё в порядке. — Что-то с Пашей не ладится?

— Паша уже ушёл в закат, — горько усмехается подруга. — Аккурат к моему недавнему возвращению из Волгограда.

— Офигеть, — я едва ли не роняю челюсть. — Как так-то?

Это прям как гром среди ясного неба. Это даже более странно и удивительно, чем измена Коли. Паша пылинки с Васи сдувал, за собой в Москву уехать так долго уговаривал. И тут такое…

Ох, ничего нет в жизни постоянного.

— Но проблема даже не в нём, — говорит она. — Помнишь, я говорила, что меня доканывает мой студент?

— Помню, да. Мальчишка какой-то наглый.

— Ну… слово мальчишка ему не совсем подходит как бы. В общем, тут совсем всё непросто, Кариш. Он наглый, хамоватый, привыкший, чтобы всё было по его. Из “золотой молодёжи” — сама понимаешь. В общем, как бы я себя не вела, я могу потерять работу. Он может постараться.

— А варианты есть, Вась?

— В том-то и дело, что нет. Чтобы работать в университете, мне нужно было поступить в аспирантуру. Бюджета не было, а ты же знаешь, что это была моя мечта. Пашу я обременять не хотела, и заложила квартиру.

— Волгоградскую?

— Да. Если меня вышвырнут из университета, да ещё и с волчьим билетом, квартиру отберут, потому что долг покрывать мне будет нечем. И тогда Люда и Серёжка останутся на улице. И я вместе с ними.

Люда — родная старшая сестра Васи. Её муж погиб в автоаварии год назад, и девушка осталась одна с маленьким ребёнком. Квартиру, которую они купили с мужем в ипотеку, забрал банк, потому что ипотека была оформлена на мужа, а страховка оказалась “мутной”. Естественно, Люда с годовалым малышом на руках платить не смогла и осталась фактически на улице.

Вася сестру и племянника забрала к себе. И теперь они жили в её квартире.

— Дела…

Я тру плечи, чуть озябнув, и смотрю на воду снова. Как же всё изменилось за каких-то несколько месяцев с нами тремя. Васю бросил жених, а теперь её изводит какой-то мажор. Для него игра, а у неё на кону благополучие близких. Мне изменил муж, я встретила прекрасного мужчину и забеременела от него, но его бывшая жена и его мать пытаются всё разрушить. Катю сломала новость об обмане любимого, и она вообще сейчас неизвестно где.

— Дела, — угрюмо повторяет за мной Василина. — Ой, а это, кажется, за тобой, Кариш.

Я поднимаю голову и смотрю в направлении, куда кивнула Вася. Чуть дальше у дерева действительно стоит Богдан, прислонившись к нему плечом. Наблюдает. Ждёт. Даёт время, как я и просила.

Интересно, как давно он там стоит?

И мне вдруг сильно-сильно хочется к нему. Обнять, прижаться, вдохнуть запах. Согреться в его объятиях, расслабиться.

— До связи, Вась, — я обнимаю подругу, а потом встаю. — Давай не теряться. Так жить легче.

— Давай, рыжик. До связи.

У Васи снова звонит телефон, и она, ответив, уходит в сторону дороги, а я иду к своему Медведю.

Две недели назад

Богдан

— Родион, ты уверен? Это точно? У нас нет ни общих детей, ни имущественных споров. Я оставил Ирине однокомнатную квартиру и автомобиль две тысячи двадцатого года выпуска. И ЗАГС отказал, теперь и суд? И всё по этой причине?

— Да, Рем. Я проверил лично — ездил в клинику. Главврач предоставил мне заключение и историю болезни, всё подтвердил. Но ты не волнуйся, это не является основанием для окончательного отказа. Видимо, судья попалась нелояльная. Оно сам знаешь как — закон законом, а субъективность никто не отменял. А Ирина твоя та ещё актриса.

Сука она, как оказалось, а не актриса.

С Родионом Кораблёвым я знаком давно. Он приятель Макарского и крутой адвокат по семейному праву. Его основная специализация — бракоразводные процессы.

Он в два счёта прижучил Белкиного сраного интеллигента-бывшего и его выёбистого адвоката. Придурок подписал все документы, без всяких претензий на её квартиру, естественно.

А вот с Ириной вышла загвоздка.

Меня всегда неприятно поражало, когда мужики поливали дерьмом своих бывших жён или любовниц. То есть ты трахался с ней, говорил о жизни, ел еду, приготовленную её руками, засыпал и просыпался в одной постели, а теперь она тварь, сука и дешёвка?

Так я думал, да. Осуждал. Но сейчас сам кроме как сукой Ирину назвать не могу.

За что она цепляется, я не пойму. Зачем? Чего ждёт от меня?

Сама же на другом скакала. И не раз, как оказалось. И не на одном.

Матери моей голову задурила. Мама и так не подарок, а теперь вообще пиздец.

Выдумала Ирка хрен пойми что.

ЗАГС отклонил моё заявление о разводе, толком не пояснив причину. Но Родион говорит, они всегда так делают: когда в чём-то сомневаются, направляют в суд. Но и суд отклонил! А всё потому что, видите ли, Ирина больна. У неё вроде как нервный срыв, и она находится в клинике пограничных психических состояний. Не удивлюсь, если она и до признания недееспособной или невменяемой себя дойдёт, только бы затянуть дело с разводом.

— Богдан, ещё раз: это не причина для отказа. Что является причиной, я тебе пояснил. Только это. Всё. А финты, которые проворачивает Ирина — временное явление. Суд всё равно вас разведёт, только надо подождать, пока они наиграются в эти “время на примирение”.

— Родион, я охренеть как не хочу ждать. Мне надо как можно скорее. Карина беременна.

— Понимаю, Рем. Но это машина, она крутится и жать на педали не всегда целесообразно и возможно. Жди. Скоро решим.

С Кораблёвым прощаюсь и отбрасываю телефон. Ира, мать твою, ну нахрена? Ну что это изменит?

Как задрало ждать уже.

Открываю ящик стола и достаю маленькую красную коробочку, которую купил на следующий день, как поймал Белочку возле клиники всю в слезах. Я знал, чего хочу. До того ещё, как стало известно, что она носит моих горошинок.

Кручу коробку в руках, наблюдая, как камень переливается в солнечном свете. Блин, а вдруг колечко всё же велико ей будет? Пальчики у Белочки тонкие, аккуратные. У девушки в салоне ювелирки похожие были, на неё и примеряли, но вдруг не подойдёт? Хотя эта же девушка сказала, что если что, то можно уменьшить кольцо.

Она ответит да, уверен. Особенно после того, как призналась, что любит. До сих пор в груди щекотно, когда вспоминаю. Только бы быстрее, так хочется, чтобы Рёмовой стала, хватит ей фамилию этого интеллигентишки Николаши таскать. И детям только мою! Ничью больше! Рёмовы мои горошинки.

Там ещё такие красивые колечки были в виде лапок малышей и с камешками. Но я не стал брать, потому что не знаю, какие камни надо — розовые, голубые или одни такой и один такой. Как станет известно, кто там у Белочки в животе, тогда и куплю. Думаю, ей понравится. Должно. Надеюсь на это.

Но из-за Ирины всё затягивается. Не могу же я Карине сделать предложение, ещё будучи формально в браке. Это будет некрасиво, Карине неприятно. Да кому бы понравилось?

Сначала свобода, потом предложение. Быстрее бы Родик разобрался.

Сегодня

— Это пиздёж, Ира, — смотрю на неё в полнейшем шоке. — Ты звездишь, как дышишь. Сначала у тебя был типа нервный срыв, теперь ты беременна?

— Самая что ни на есть правда, Богдашенька, — от её слащавого голоса начинает подташнивать. — Думаешь, я пришла сюда без доказательства? Вот, тут всё написано. Я действительно беременна. Просто живот небольшой, но доктор говорит, что это пока. Малыш немного в массе отстаёт. Я витамины пью, скоро нагоним. Наш малыш, Богдашенька.

Она протягивает мне листок, но я его даже касаться не хочу. Будто заразный он.

Не верю ей.

— Я не оспариваю, что ты беременна. Может быть. Но я тут причём? Мы с тобой вместе не были давно, так что не втирай мне тут чушь, Ира.

Мы стоим на улице. Мне всё же удалось вытащить её, чтобы поговорить. Друзья и так в шоке были. А Белочка вообще сбежала.

— Какая чушь, что ты. Четыре месяца назад как раз. Шестнадцать неделек, милый. Мальчик у нас будет.

Опускаю глаза и смотрю на её живот. Действительно небольшой, у Каринки намного заметнее, хотя срок меньше. Но там и детишек двое.

У Иры живот стало видно, когда спереди свисающую ткань платья отодвинула. С боков стройная, талия как и была, а вот спереди тряпка эта болталась — не заметить.

— Вот! — снова тычет мне бумажки. — Сам почитай.

— Что я тут увижу? — складываю руки на груди. — Срок? Ну хорошо. Но что ребёнок мой, на снимке УЗИ не видно же.

— Он твой, Богдаша.

— С твоими-то похождениями? Не верю, Ира.

— Шлюхой меня называешь? — вскидывает голову, глядя в глаза с вызовом.

— Я всегда называю дерьмо дерьмом, если это дерьмо.

Ира сжимает зубы, и её лицо приобретает неприятное злое выражение, которое мне хорошо знакомо.

— В любом случае, до родов ты развод не получишь. А если экспертиза покажет, что ребёнок твой, а он твой, то и до того, как ему исполнится год. Думаю, эти законы твой адвокатишка тебе разъяснил.

Да, разъяснил, и сейчас она не врала.

Никогда ещё мне так сильно не хотелось ебнуть по морде бабу. Не знаю даже, откуда взялась та неведомая сила, что позволила удержаться. Сверхъестественная, наверное.

— И твоя мама, кстати, очень рада внуку, — она мило улыбнулась и положила ладонь на живот.

Дрянь. Самая настоящая дрянь.

— Зачем всё это тебе, Ирина? — торможу её за локоть, когда она уже собирается уходить. — Ты же знаешь, что вместе мы не будем. И это целиком и полностью твоя вина.

— Все мы делаем ошибки, любимый, — она прикасается пальцами к моему запястью, но тут же убирает руку, будто чувствует моё желание переломать ей их. — И я, как и любая женщина, борюсь за своё счастье. До конца.

Она уходит, а я стою в шоке. Она действительно сумасшедшая, если считает, что мы с ней в принципе после всего можем быть счастливы.

Ситуация говно. Полное. Надо думать, что делать.

Но сначала надо найти Карину.

Я возвращаюсь за курткой, а потом выхожу в парк, где она собиралась погулять. Долго искать её не приходится. Карина сидит у пруда на лавочке с како й-то девушкой и мило болтает. Не похоже, что они познакомились только что, так тепло общаются только близкие друзья. Наверное, Белочка встретила какую-то свою подругу. Москва хоть и большая, но мир, как говорится, тесен.

Я решаю не мешать им, пусть пообщаются. Притормаживаю у дуба чуть дальше, приваливаюсь к нему спиной и наблюдаю. Приятно видеть, как она улыбается.

Понимаю, что мне ей придётся всё рассказать. Знаю, что это причинит Карине боль. Но что делать? Как я должен поступить?

Скрывать не буду, это неправильно и нечестно. И потом может сильно аукнуться. Да и смысл? Не для того мы вместе, чтобы обманывать друг друга. Вон у Макарыча уже есть горький опыт.

Минут через десять Карина замечает меня. Прощается с подругой, встаёт с лавочки и идёт навстречу.

Мы останавливаемся напротив друг друга, и всё чего мне хочется — обнять её. Прижать к себе, вдохнуть запах волос. Хочется защитить её от любых невзгод, но надо сказать правду. И от этого больно.

И всё же первым делом я её обнимаю. Белочка приникает ко мне и глубоко вздыхает. Зарывается носом в рубашку и тихо сопит целую минуту.

— Поговорили? — спрашивает, отстранившись, и смотрит в глаза.

— Угу, — киваю, а у самого язык к нёбу примерзает.

— Ребёнок твой.

Не спрашивает — утверждает. Понимает, девочка моя. Сама говорит, облегчая мне задачу.

— Не знаю, Карина. Но это вероятно. Ирина говорит, что срок — шестнадцать недель. Где-то так и было до моего отъезда в командировку, после которой я и поймал её на измене. Это может затянуть развод, но ничего по факту не меняет для нас.

Карина молчит, пока мы медленно идём по парку под фонарями. Смотрит под ноги и пару раз тяжело вздыхает.

— Меняет, Богдан, — она останавливается и поднимает на меня глаза. — Потому что это ребёнок. Твой. И он так же имеет права быть любимым, как и наши дети. Имеет право на отца.

— Я не отказываюсь от него, Белочка. Но я отказываюсь от его матери. Я хочу жить с тобой. Жениться на тебе. Я люблю тебя, Карина.

В её взгляде целый мир. Огромный, щедрый, тёплый. За душу берёт от того, как она смотрит на меня сейчас, распахнув свои фантастические глаза.

А потом целует. Тянется на цыпочках вверх, чтобы прикоснуться губами. И я её целую, конечно. Понимаю, что у нас будут сложности, но я всё равно сейчас счастлив. Потому что у меня есть она — моя Белочка.

Потом мы едем домой. Карина по большей части молчит. Я её стараюсь сильно не трогать, потому что понимаю, какой она сегодня испытала стресс. Только прижимаю к себе под одеялом крепко-крепко и зарываюсь носом в волосы, прежде чем уснуть.

А просыпаюсь, как в том дерьмовом фильме, я один. И нет моей Белочки на в душе, ни на кухне.

Зато есть записка на столе возле микроволновки.

“Богдан, мой любимый Медведь. Большой, тёплый, нежный, прекрасный человек, которого подарила мне судьба. Прости меня, что уехала тихо, по-другому бы не смогла. Не смогла, а должна была. Ирина — твоя законная жена, и она носит под сердцем твоего законного ребёнка. Этот малыш ничего не знает о ваших неурядицах, он просто идёт в этот мир, чтобы быть любимым. Я не разлучница, я не могу и не хочу уводить из семьи отца, я себе такое простить не смогу. Если захочешь видеться с горошинками — я не против, но ты не обязан, знай это. Твоя Карина”.

Я сминаю письмо и вздыхаю. Интересно, как быстро растворяется эта пуля в голове у женщин после родов? Ну ничего, подожду.

“Уехала” она. Смотри, блин, беглянка.

Быстро натягиваю шмотки, хватаю ключи от машины и еду в аэропорт.

Я сижу у окошка в кафе аэропорта и пью свой чай. Наблюдаю, как подавленный кусочек лимона кружится в центре чашки после того, как я перемешала сахар. Его затягивает в водоворот, но он сражается.

От куска “Наполеона” на тарелке остались уже лишь одни крошки, и те я старательно собираю ложечкой.

Но дело совсем не в голоде, просто мне нужно себя чем-то занять в ожидании.

Решение уехать далось мне нелегко. Всю ночь не спалось. Думала-думала-думала…

Богдан — человек чести, тут у меня сомнений нет. Он сказал своё слово. Но… тогда он не знал, что Ирина тоже беременна.

Вдруг ему при новых вводных нужно время подумать. Я просто обязана дать ему это время. Хотя бы предложить. Тогда, если он всё же выберет меня, мне будет намного спокойнее, и мерзкий червяк сомнений точить перестанет.

Я снова смотрю на дверь и снова себя одёргиваю. Маленькая девочка внутри меня, которая очень быстро привыкла к заботе и крепкому мужскому плечу, очень надеется, что Богдан придёт.

А если нет… Значит, я верно поступила, дав ему возможность ещё раз подумать и сделать выбор.

Низ живота снова характерно щекочет. Пятый раз за полтора часа в туалет по малой нужде надо.

С сожалением посмотрев ещё раз на свою пустую тарелку, я отношу её и чашку на стойку, беру ручку чемодана и качу его за собой к выходу. Тороплюсь по зову организма.

До самолёта ещё час. Я усаживаюсь в зале ожидания, умащиваюсь в кресле, подложив под поясницу свёрнутый шарф, и вытягиваю ноги. Поглаживаю живот под курткой ладонью нежно.

Всё будет хорошо, мои маленькие. Так или иначе. Всё будет хорошо.

Достаю смартфон и просто листаю ленту соцсети. Не хочу сейчас думать, не хочу чувствовать. Мне ночи на это хватило. И когда Медведю записку писала, тоже слёз наглоталась в тишине на кухне.

Я потом лучше поплачу.

В ленте мало что интересного. В аккаунте Кати так и висит время последнего посещения тогда, когда она сбежала. А так бы хотелось поговорить с подругой, просто поделиться наболевшим.

Когда я поднимаю глаза, чтобы сверить по табло время посадки, мой взгляд внезапно за что-то цепляется. В первые секунды я даже не сразу понимаю, за что именно.

Мужчина. Он сидит в ряде кресел, расположенных напротив через проход. Достаточно далеко, чтобы я, увлеченная соцсетью, не заметила, когда именно он там сел.

Сидит, скрестив на животе руки и вытянув перекрещенные ноги и пристально смотрит. Наблюдает. Пялится, я бы даже сказала.

Моему мозгу даже требуется несколько секунд, чтобы понять, что это… Богдан.

— О Боже, не-ет, — я закрываю лицо ладонями и кажется, будто вот-вот расплачусь. — Что же ты наделал.

Он без бороды.

Мой бородатый медведь без бороды.

И у меня внутри разверзается какое-то чудовищное сожаление по этому поводу. Прямо таки ощущение невосполнимой потери.

Матушка-природа, ну спасибо тебе за адекватность во время беременности.

Эмоции спутываются в такой непонятный разноцветный клубок, что распутать их не представляется возможным. Проще просто выплакать.

Да и само оно как-то выходит. Эти жгучие ручейки просто берут и сами текут по щекам.

Медведь встаёт и совершенно спокойно подходит ко мне, засунув руки в карманы.

— Набегалась, мисс гордый варяг? — скептически поднимает одну бровь. — Поехали домой уже.

— Не поеду, — отвечаю сердито.

Богдан напрягается. Сводит брови на переносице.

— Карина, я…

— Не поеду. Я тебя не знаю. Мой мужик был бородатый, а ты… нет, — складываю руки на груди.

Медведь хмыкает и усмехается с облегчением. Присаживается на кресло рядом. Даже подмигивает во все глаза наблюдающей за нами женщине лет шестидесяти, которая сидит в нескольких сиденьях от меня.

— В машине, пока в пробке стоял, сбрил.

— В наказание мне?

— Ну да.

— Жестокий ты…

Богдан вздыхает и обнимает меня за плечи, притягивает к себе и целует в макушку. По-родному так. Аж в груди спирает от чувств.

Я выдыхаю с таким облегчением, будто камень с души сняли. Даже стыдно становится за свой побег.

— Я спешил, неудачно подкурил, она и прижарилась. Психанул и сбрил прямо в машине, пока в пробке торчал, благо машинка всегда автомобильная валяется в бардачке.

— Эх…

— А что, без бороды не нравлюсь? — смотрит с улыбкой.

Я поднимаю глаза и вглядываюсь в его лицо. Он одновременно и мой Медведь и… другой какой-то. Это же не будет считаться изменой, если этот “другой” мне тоже очень нравится?

— Чуть-чуть, — поджимаю губы и пытаюсь не улыбнуться. Но выходит не очень.

— Поехали уже.

Богдан встаёт первым, помогает подняться мне, забирает чемодан, крепко берёт меня за руку и уводит к выходу.

Странное дело, как оно бывает с разницей в пару часов. Входила сюда с камнем на груди, а выхожу с лёгкостью такой. Только вот…

— Ай!

Низ живот снова прихватывает. Опять будто в туалет по малому прижимает, но только намного сильнее сдавливает. Мелкими иголками будто колет в самом-самом низу. А потом становится как-то горячо между ног.

— Божечки, — шепчу и без какого-либо стеснения ныряю рукой прямо в штаны.

— Что, Карина? — спрашивает Богдан, заметно бледнея.

Пальцы чистые, крови нет. Просто ощущение жара там какое-то.

— Не знаю, — вздыхаю судорожно. — Прихватило внизу. Вроде бы отпустило, но не до конца.

— В больницу?

— Да, давай лучше в больницу.

Я зажмуриваюсь, а потом пытаюсь взять себя в руки. Надо собраться. Кровотечения нет — уже хорошо. Богдан рядом — главное. Сейчас поедем в больницу и там мне помогут.

Главное, чтобы с горошинкам было всё хорошо.

— Цистит? — удивлённо смотрю на доктора, но внутри всё прям расслабляется от облегчения, что малыши в норме, и мои системы, что обеспечивают их жизнь и развитие, тоже.

— Да, — врач берёт бланк и начинает писать на нём на латыни назначения. — Придётся пить антибиотики, Карина Витальевна. Но есть совместимые с беременностью, относительно безопасные препараты, не волнуйтесь.

— Относительно? — как уж тут не волноваться.

— Ну потому что полностью безопасным даже мел назвать нельзя, — пожимает плечами доктор.

Я поправляю одежду и присаживаюсь на стул возле стола врача. Живот не болит — мне вкололи спазмолитик. А когда не болит, оно же уже и лечиться думаешь надо или нет. Но тут дело не только во мне, сейчас состояние здоровья моего организма важно не только для меня. Так что придётся быть ответственной и выполнять все назначения врача.

— А откуда он мог взяться? Я на холодном не сидела, одевалась тепло, в общественных туалетах почти не бываю…

— Тут необязательно должна быть одна из названных вами причин, Карина. Во время беременности идёт снижение иммунитета, чтобы организм не боролся с беременностью. Природа так задумала. Вот и вылезают всякие болячки, — она протягивает по столу листок с назначениями мне. — Не волнуйтесь. Всё это решаемо. Но лечиться нужно, чтобы инфекция не пошла в половые пути.

— Хорошо. Спасибо.

Я забираю листок и выхожу в коридор, где, расхаживая туда-сюда по коридору, меня ждёт Богдан. В этот раз, как бы грозно он не сдвигал брови, его в кабинет не пустили. Без бороды, похоже, его грозность не такая пугающая.

— Ну что там? Ты ходишь? Значит, не опасно, да? — он сразу же подлетает ко мне.

— Всё хорошо, не волнуйся, — я улыбаюсь и прикасаюсь ладонью к его щеке. — С детьми всё нормально. У меня воспалился мочевой пузырь, выписали лекарства.

— Может, лучше в больнице полежишь? В частную клинику?

— Ну нет уж! — смотрю сердито. — Никуда я ложиться не буду. Таблетки и дома попью.

— Ладно, — Богдан выдыхает и расслабляется, как и я до этого. Даже лицо становится не таким бледным. — Тогда поехали домой.

— Поехали.

Он обнимает меня за плечи, а я ещё раз с сожалением прикасаюсь к его гладкому подбородку. Эх, а такая борода была!

— Отрастишь новую? — спрашиваю, когда он помогает мне умоститься в машине.

— Обязательно, — смеётся Богдан и мы едем домой.

Да, со вчерашнего дня факты не изменились. Ирина по-прежнему его официальная жена и по-прежнему беременная. И, скорее всего, от Богдана.

Да, его мать всё так же меня ненавидит, хотя я понятия не имею, что плохого сделала ей.

И да, возможно мой утренний побег кому-то показался бы глупым и бессмысленным капризом, но он дал мне понять, что принятые ранее решения непоколебимы в новых обстоятельствах. И это даёт мне спокойствие, которое для меня очень важно.

— Сейчас посмотрим, кто у нас тут спрятался, — говорит врач, не отрывая внимательного взгляда от экрана монитора УЗИ.

Нам с Богданом абсолютно всё равно, какого пола дети. Оба мальчика или обе девочки, или разнополые. А какая разница? Они любимые — это главное.

Но тем не менее, и я, и Богдан задерживаем дыхание в ожидании. Просто очень интересно!

— Так, — врач будто специально тянет. — Это у нас девочка.

Дочка! У меня будет дочка! Маленькая принцесса, заплетающая в косички папину бороду, которую он обещал обязательно отрастить заново.

Или наоборот, она будет той ещё пацанкой, круто стреляющей из рогатки и приводящей в восторг всех мальчишек в округе.

Я смотрю на Богдана, на то, как он широко улыбается. На милые ямочки на его щеках, которых раньше под густой бородой было не видно, на искры в глазах, и у меня теплеет внутри.

— Так, а кто же у нас тут? А второй плод у нас мальчик. Поздравляю, у вас комплект, — смеётся мягко доктор, а Богдан кладёт свою ладонь сверху на мою и сжимает.

Он счастлив. У нас будут мальчик и девочка. Прекрасно же! Классно!

Дети ещё совсем маленькие, это только наше второе УЗИ, но я, закрыв глаза, уже так явно могу представить себе нашу семью. Большой и сильный папа, счастливая мама и двое прекрасных озорных детишек. Такая картина вызывает в груди волну нежности. Она топит меня, заставляя задышать чаще и прикусить губы, чтобы сдержать наворачивающиеся слёзы.

Слёзы — это вообще нечто. Кажется, я превратилась в невозможную плаксу. В носу щиплет по каждому поводу: Богдан задерживается с работы, а ужин остывает — слёзы. Хотя всё прекрасно понимаю, и вообще ничего такого тут нет. В фильме момент цепляющий — снова слёзы. Медведь уже не пугается и не удивляется, просто приобнимает за плечо и молчит, давая время совладать с эмоциями.

А вот недавно. Пересыпала сахар и упустила сахарницу, она разбилась, а сахар рассыпался по полу. А я эту сахарницу с такой любовью недавно выбирала в хозяйственном гипермаркете. Минут двадцать определялась, какая лучше: вот эта голубая в белую полоску или светло-зелёная с вишенками.

И когда она раскололась, как раз между вишенками, мне стало так обидно, что я села на пол и расплакалась. Прямо разрыдалась. Плакала и удивлялась сама себе, что меня так мотало от эмоций.

Но я принимаю эти изменения в себе, знаю, что они временны. Природа знает, что делает, наделяя будущую мать такой чувствительностью. Так что я не в обиде на матушку-природу и пытаюсь приноровиться к новой себе.

— Никаких отклонений не вижу ни у одного, ни у второго плода. Развитие согласно нормам по возрасту. Состояние матки в норме, плаценты тоже. Шейка закрыта. Подробности для врача распишу в заключении, подождите, пожалуйста пять-семь минут.

Врач убирает датчик, а Богдан помогает мне встать. Мой крестец ему благодарен, потому что на спине мне лежать как-то стало дискомфортно в последнее время.

На душе легко и радостно. С детьми всё в порядке, теперь мы знаем, что и розовенькие ползунки надо и голубенькие. Знаю, что ещё рано, что сейчас только двадцать недель, но мне так хочется заехать в детский магазин и купить им хотя бы носочки. Буду класть их под подушку до самых родов.

— Ой, — хватаюсь за живот.

— Что такое? — сводит брови Богдан.

— Вот тут странно как-то, — показываю ему и врачу, что развернулась ко мне и внимательно смотрит. — Как будто…

— Пнули? — спрашивает она, улыбнувшись.

— Эм… только слабенько. Может, поела чего…

— Думаю, вы почувствовали шевеление, — улыбается она.

Точно! Боже, как же я ждала этого. Читала не раз, прислушивалась. Но когда недавно почувствовала щекотку, подумала, что это точно кишечник, потому как были погрешности в питании.

Но сейчас я точно уверена, что это долгожданные ощущения шевеление деток. Это мне надо ещё осознать, покрутить в голове, прочувствовать. Это ведь так… фантастически! Невероятно! Это то самое доказательство, что внутри тебя жизнь, а тошнит и живот растёт не просто так. Это как ответ на обращения мысленные и вслух, разговоры с ними — моими детками.

— А я могу почувствовать? — оживился Богдан и приложил ладонь к моему животу, прислушиваясь к ощущениям.

— Пока нет, думаю, — рассмеялась врач. — Терпение, папочка. Скоро вы их не только сможете почувствовать, но и на руки взять. Время летит быстро.

Вот это точно. Не успеваю дни считать.

В прекрасном настроении мы выходим из кабинета УЗИ и идём на ресепшн. Богдан отправляет меня посидеть в кресле, а сам пока идёт к стойке, чтобы расплатиться за обследование.

У меня звонит телефон. Мама. Вовремя она, у меня столько новостей!

— Привет, мам! — отвечаю ей воодушевлённо.

— Привет, Кариш. Как дела?

— Хорошо! Мы как раз с УЗИ. Теперь знаем, кто у нас…

— Замечательно, — аккуратно перебивает мать. — Карин, слушай, я тут с вопросом. Ты же говорила, твой этот Богдан в Москве бизнес держит. Может это… за брата спросишь? Тут на заводе копейки платят, а у него семья.

Я опускаюсь с облаков на землю. Мне так хотелось поделиться с мамой, но у неё есть дела поважнее — мой брат. Как и всегда, впрочем.

Как тогда, когда я в школе выступала на конкурсе стихотворений ко дню матери, а она не пришла. Потому что “у Саши насморк, я не могу его оставить”. Саше тогда, на минуточку, было тринадцать.

Как тогда, когда меня рвало из-за кишечного гриппа, и я встать не могла на ноги с постели, но Саше нужно было на тренировку, и пропускать было нельзя.

Как когда я получала на выпускном золотую медаль, а она в этот момент просто вышла из зала. Потому что позвонили из колледжа, где Сашка прогулов нахватался.

Я давно запихнула эти обиды глубоко внутрь, но сейчас мои эмоции были вывернуты на максимальную мощность, и в груди так болезненно закололо.

— Карин?

— Хорошо, мам, спрошу, — отвечаю сипло. Может, она просто уже начала говорить, поэтому так случайно меня перебила и сейчас переспросит?

— Ну давай тогда, дочка, пока. Надо помогать друг другу, вы же родные, семья.

Мама кладёт трубку, а я прикрываю глаза. А кто-нибудь когда-нибудь помогал мне? Кроме бабули.

Нет.

“Ты учишься на бюджете, у тебя стипендия, а Саше нужно”

Только я сидела днями и ночами над книгами в дешёвой обшарпанной общаге, и стипендии едва хватало на проезд до Волгограда от нашего городишки и в конце недели обратно. А Сашка прогуливал, вылетал из колледжа, и родители восстанавливали его за деньги, оплачивали учёбу, давали на “девочку в кафе сводить”.

Когда замуж за Колю вышла, тоже началось: “Вы хорошо живёте, муж твой зарабатывает, надо бы Коле добавить на машину”.

А когда бабуля мне квартиру свою оставила, то я вообще врагом народа стала. Мать настаивала, чтобы я квартиру продала и разделила на двоих деньги. И вообще, у Саши уже жена беременная, а у меня детей нет и муж зарабатывает. Квартиру ему надо было. Ещё и бабушку едва не доконали тогда, да отец вступился.

Я старалась это всё пропускать мимо насколько могла, но сейчас это было сделать очень сложно.

— Ты чего? Кто звонил?

Богдан уже справился и вернулся ко мне с моей курткой в руках.

— Мама, — отвечаю максимально ровно.

Я как-то мало рассказывала ему о своих семейных дрязгах. Признаться, мне просто стыдно. Но когда-нибудь я расскажу, мы ведь с ним близкие. Ближе, чем с кем-либо вообще в этом мире, кажется.

Он прищуривается, но не говорит ничего. Видимо понимает, что я не в норме. Знаю, что потом обязательно раскрутит на разговор. Дома и поговорим, а пока мне надо просто продышать это.

Спасибо ему за тактичность и личное пространство.

Медведь помогает мне набросить куртку, напоминает про капюшон. Заботливый. Забирает сумку, и мы идём к выходу из клиники.

И прямо в дверях встречаем Ирину.

Богдан

Ну конечно, блядь, иначе и быть не могло. В Москве же больше нет ни одной клиники, где можно наблюдать беременность. Хотя о чём это я… Это же Ирина. Она и раньше была мастерицей “удачных” совпадений.

Подкараулить декана, чтобы очень удачно предложить подвезти её в дождь к университету, зная, что та в основном ходит пешком. И вот уже Ира в старших преподах.

Совершенно случайно столкнуться с главврачом больницы на море в отеле, пригласить на кофе, и вот уже и не нужно всей кафедре бегать по медосмотрам. Ирина всё сделала и ей теперь должны.

И вот вдруг она приходит на приём в тот же день, когда и мы с Белочкой.

Только Ира забыла, что я-то с ней жил и хорошо её знаю.

— Доброе утро, — сладко улыбается она. — Какая неожиданная встреча!

— Несомненно, — отвечаю ей спокойно, чувствуя, как каменеют на моём локте тонкие пальцы Карины.

— Малыш, давай спросим папочку, может, он хочет пойти с нами на УЗИ и познакомиться с тобой поближе? — Ирина опускает взгляд на свой уже прилично выпирающий живот и поглаживает его. — Или нет, потому что есть детки любимые, а есть нелюбимые. Но ты не переживай, сыночек, мамочка будет любить тебя за двоих.

Вот нахрена этот цирк устраивать? Чтобы что?

— Если ребёнок мой, а мы проверим это после родов, раз уж сейчас ты отказываешься, он не будет ущемлён, я тебе это уже говорил, — говорю ей твёрдо, чтобы усвоила. Надо заканчивать очередной спектакль и уводить Карину, которая уже побледнела, словно мел. — Нам пора.

Я крепче сжимаю ладонь Белочки и веду её вниз по ступеням. Вроде бы и клиника приличная, а наледь не всю счистили. И небольшого куска хватит, чтобы растянуться. А у них тут, между прочим, беременные шастают!

Машина, запущенная заранее через автозапуск, уже прогрелась. Я открываю пассажирскую дверь и помогаю Карине сесть в салон.

Пока она умащивается и пристёгивается, обхожу машину и сажусь на своё место.

— Домой? — спрашиваю на всякий случай, вдруг она хочет куда-нибудь заехать.

Карина несколько долгих секунд молчит. Вижу, что думает, что принимает какое-то решение. У неё всегда в такие минуты брови чуть сдвинуты.

— Тебе нужно пойти, — говорит негромко, но твёрдо.

— Куда? — не сразу доходит до меня.

— На УЗИ с Ириной.

— Белочка…

— Это тоже твой ребёнок, Богдан, — она поправляет шарф на шее и прячет в него подбородок. — Нельзя любить одних детей сильнее, а других меньше. Это неправильно.

Впервые вижу человека с таким большим сердцем. Без преувеличения. Её хватает и на меня, и на горошинок в животе, и даже на ребёнка моей бывшей.

Невероятная женщина широчайшей души. По-настоящему добрая и искренняя. Открытая.

Ещё и внешне сногсшибательная.

Мне просто охренеть как повезло встретить её. Ни за что не отпущу. Никогда.

Я вздыхают и сжимаю руль. И что делать мне, блин? А что тут будет делать она одна? Точнее, что будет чувствовать?

— Иди, Богдан, иди. Всё нормально. Я подожду. Пока Ваське напишу, она сегодня не на работе — заболела.

Вздохнув, я тянусь к Карине и целую её, а потом выхожу из машины. Если мальчик и правда мой, а, думаю так и есть, Ирка же не совсем конченная, понимает, что это рано или поздно проверить можно, то оставлять его один на один с неадекватной мамашей я права не имею. Я должен знать, как он и что с ним.

Пацан не виноват, что пока он в животе сидел, мать поблядовала и родители разосрались.

Возвращаюсь в клинику и подхожу к тому же кабинету УЗИ как раз когда Ирина входит внутрь. Придерживаю дверь и тоже вхожу.

— Вы что-то забыли? — докторша поднимает на меня глаза. — Вашу выписку я отдала девушке, а врачу отправила на почту.

— Нет-нет, всё в порядке, доктор, — отвечает ей Ирка. — Это наш папочка.

Улыбается мило, змея, и живот снова поглаживает, прикрывая свою ядовитость материнством.

— Долгая история, — пожимаю я плечами на обескураженный взгляд врача.

— Ясно, — отвечает она нейтрально и отворачивается к монитору, диктуя Ирине инструкцию куда и как ложиться на кушетку.

Всё повторяется, как каких-то двадцать минут назад. Тот же шум аппарата, тихий шорох скольжения датчика, молчание в кабинете.

Только эмоции совсем другие. И если кто-то попросит описать их словами, то фиг знает, смогу ли.

Одно дело было находиться тут с Белочкой, другое — с Ириной.

Врач негромко комментирует то, что видно на экране. Я смотрю только туда, только на ребёнка. Такой же маленький и совершенно безвинный, как и горошинки. Только один.

Палец сосёт, прохвост, и ножками своими будто на педали жмёт.

Нет, что бы там не случилось, не брошу я пацана. С Иркой пободаемся, понимаю, она уже манипулировать через ребёнка пытается, то ли ещё будет. Но пусть хоть сколько ядом исходит, мальчишку я отталкивать не собираюсь.

— Отставание больше не фиксирую, всё нагнал плод, — констатирует врач. — Есть два кольца пуповины на шее, но нарушения кровотока нет. До родов ещё далеко, может размотается ещё. Тут наблюдение.

Врач распечатывает фотку УЗИ, как и с горошинками, только в двух экземплярах. Одну отдаёт Ирине, вторую мне. Видимо, поняла, что не всё у нас просто.

Я складываю серую картинку с очертанием маленькой головёшки в треугольнике пополам и кладу в карман. Не хочу, чтобы Карина нашла. Не секрета ради, но чтобы её лишний раз не травмировать.

— Одевайся, я оплачу обследование, — говорю бывшей, пока она натягивает колготки.

Хочется уйти быстрее. Я как-то дерьмово во всей этой ситуации чувствую себя.

Расплачиваюсь на ресепшн снова, и едва уже хочу свалить, как в фойе выходит Ирина. Быстро же она.

— Спасибо, Богдан, — подходит ближе. — Теперь у тебя есть фото нашего малыша. Он, кстати, шевелится как раз сейчас — я чувствую. Наверное, твой голос взволновал его. Хочешь почувствовать тоже?

Она тянется к моей ладони, но я убираю руки в карманы брюк.

— Нет, Ира. Не хочу тебя касаться. А ребёнка я почувствую, когда родится и смогу взять на руки. Прощай.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но это же Ира. Не так всё с ней легко и просто.

— Ох, — она покачивается и хватается за мою куртку. — Голова закружилась. Бывает после лежачего положения.

На автомате подхватываю её под локти и усаживаю на кресло. Знаю, что играет роль, но не могу же я её, беременную и типа в предобморочном, бросить на пол и уйти. Тут люди вокруг. Да и… а вдруг ей и правда нехорошо стало? У Карины тоже бывают головокружения.

— Позовите врача, — громко говорю, обращаясь на ресепшн.

— Да не нужно, Богдаша, — ослабевшим голосом блеет Ирина. — Это всё стресс и одиночество. Бывает. Сейчас легче станет. Просто… — она вдруг с силой, не свойственной тем, кто вот-вот грохнется в обморок, вцепляется пальцами мне в рукава. — Как представлю, как ты с этой… рыжей… внутри всё рвётся от боли, понимаешь? С ума схожу, хоть в петлю. Не могу без тебя я, Богдан, не могу… И ребёнка этого оставила только потому что надеялась, что ты вернёшься…

Последние слова как пощёчина, как отрезвляющее ведро ледяной воды.

То есть сам по себе мальчишка и не нужен был ей?

Стерва.

Карина вон тоже на аборт собиралась, но я видел её лицо, какой она пришла в клинику — чёрная вся от страха и переживаний. И сама же и передумала.

А эта… Заявлять такое.

— А вот и врач, Ира, — я отцепляю её пальцы, крючками впившиеся мне в руку, и отхожу, уступая место врачу.

— Счёт мне на почту, пожалуйста, — говорю уже девушке на ресепшн, с беспристрастным видом наблюдавшей за развернувшейся сценой, и спешно ухожу.

— Да не успела сделать маникюр, — Маша стыдливо поджимает пальцы и хватается за чайник, чтобы переключить внимание.

— Ой, Маш, нашла по какому поводу оправдываться, — улыбаюсь я. — У меня в животе двое, я думаю, что мой следующий маникюр будет года через полтора в лучшем случае. А у тебя целых трое детей! Вообще не представляю, как ты справляешься, когда Женя постоянно на работе.

— Да как, Карин… не особо, — вздыхает она. — Сама видишь.

Маша приподнимает занавеску у окна, демонстрируя на подоконнике кучу всяких вещей. И горшок с фиалками, и полотенце скомканное кухонное, и расчёска, и кукла тут, и машинка. Людям иногда проще продемонстрировать свой недостаток, нежели волноваться, что его заметят. Что-то из разряда: “О, у меня дырка на носке!”

Но в моих глазах её это совершенно не роняет как хозяйку. Её дом не идеальный, да, не с музейным порядком, но он такой живой, такой дышащий любовью, жизнью, детьми, семейным благополучием. Здесь хочется находиться.

И Маша сама как солнышко. Как центр этой вращающейся вокруг неё счастливой вселенной. И то, что у неё маникюра нет, а просто аккуратно обрезаны ногти, совсем не делает её какой-то не такой. Она сама по себе милая, добрая, улыбчивая. Я ни разу не слышала, чтобы Маша пожаловалась, что ей тяжело или она жутко устала от семейных забот. Так что отсутствие лака на ногтях — сущий пустяк.

— Ты вон на таком сроке, а наготовила больше меня, — всплескивает руками.

— Ну а чем мне ещё было заняться?

На самом деле, это правда. Вчера произошёл ещё один инцидент с Богдана бывшей, но о нём я решила Медведю не говорить. Потому что смысл жаловаться?

Я недавно записалась на йогу для беременных. Это со всех сторон оказалось хорошей идеей. Тут и полезная физкультура была, и возможность пообщаться с другими будущими мамочками, обсудить страхи и чаяния, найти приятельниц, с кем потом можно будет гулять с колясками и в песочнице.

И только я порадовалась, в какую замечательную группу попала, едва успела две недели отходить, как у нас появилась новенькая. Думаю, несложно догадаться, кто это. Ирина.

Она сразу подружилась со всеми девчонками, вела себя подчёркнуто мило и слащаво. Ну и, конечно, не забыла рассказать всем, что ждёт замечательного мальчишку, но ей уже заранее жаль своего малыша, потому что расти он будет без папочки. Ведь его отец ушёл к другой, оставив её, бедолагу, беременной.

Конечно же все тут же заулюлюкали, какой он подлец, и какая стерва его новая пассия, а Ирина просто святая женщина.

Было тошно слушать весь этот отвратительный лживый чёс. Очень хотелось добавить, что ушёл-то этот “гадкий подлец” потому что эта “святая женщина” ему попросту изменила.

Но я промолчала. Может, именно на скандал Ирина и рассчитывала, кто её знает. Питается она, наверное, негативной энергией. Поэтому я ей такого удовольствия не доставила. Но совсем промолчать не смогла.

— Ой, как жаль! — я коснулась плеча Ирины при всех, когда она поведала после занятий в раздевалке свою печальную историю. — А вот у меня тоже ситуация непростая. — Бывшая моего мужа утверждает, что беременна от него, но факт сомнительный.

— Что только не делают эти бывшие, чтобы мужика удержать! — покачала головой одна из девчонок.

— Нас тоже доканывает бывшая моего мужа. Мерзавка уже достала придумывать всякие причины для встречи. Как можно так унижаться? — добавила другая.

— Стыдоба! — поддакнула третья, погладив живот.

Ирина покраснела и поджала губы. Разговор зашёл немного в другое русло. Она, конечно, стерва, но с чего решила, что я — Божий одуванчик?

— Мужа? — посмотрела на меня с иронией. — А я колечко не увидела и подумала, что вы не замужем.

Попыталась подшпилить уже не для картинки, а в самую десяточку.

— Колечко дома. Руки уже отекают — не налезает. Но после родов обязательно покажу. Красивое такое! Каждый день любуюсь. Вот как у вас, только камешек чуть больше и ободочек шире.

Девчонки даже замолчали и просто хлопали глазами, глядя на нас. Видимо, какое-то напряжение всё же почувствовали. Но тут заглянула тренер и попросила поторопиться, потому что следующая группа беременяшек уже топталась на пороге, а мы всё тут болтали.

Да, пора было расходиться, пока наша с Ириной перепалка взглядами не превратилась в эпичный пузо-бой.

Но бесценным было выражение её лица, когда я пришла на следующую тренировку. Наверное, она не ожидала, что я приду, раз уж она здесь.

Но ещё раз: Ира, кто тебе сказал, что я нежная пугливая фиалка?

Мне нравится заниматься йогой, нравится общаться с девочками. И тебе испортить это не дано, как ни старайся.

Однако, конечно же я расстроилась и разозлилась. Именно поэтому на нервах наворотила для похода в гости к сослуживцу Богдана целую гору блюд. Ну а что, Машуне, что ли, с тремя детьми колотиться? Ей и так и дом убрать надо, организовать всё, да и готовить будет по-любому, хоть я и сказала, что мы принесём еду.

Вообще, к Маше с Евгением мы с Богданом стали часто наведываться. Они живут недалеко, всего двадцать минут на машине.

— Прирвет! — в кухню забегает Вовчик — младший ребёнок Маши.

Ему скоро три и он отлично разговаривает. Мы буквально за пару занятий поправили произношение “р”, и теперь он вставляет её куда надо и куда не надо. Но это нестрашно, скоро выровняется.

— Привет! — отвечаю я ему и треплю по волосам. — Как дела? Стишки все проговорил?

— Да! Хочешь послушать?

— А давай!

Вова становится ровненько, выпячивает грудь и начинает декламировать “Бычка” под полным гордости и умиления взглядом матери.

— Браво! — хлопаю ему в ладоши, когда заканчивает, а Вовчик улыбается во весь рот и сияет, а потом поворачивается к Маше за похвалой и лаской, которую та ему с удовольствием даёт.

— Девочки, ну что, за стол? — в кухню заглядывает Женя и кивает в сторону гостиной, приглашая.

Маша отправляет Вовчика в комнату к старшим детям поиграть, и мы с ней идёт к столу. Богдан и Женя с чего-то смеются, и мне очень нравится наблюдать за этим искренним выражением чувств моего Медведя. Каждый раз в груди тепло разливается и всё тело будто негой наполняется и радостью.

Да, не всё идеально, но что тут поделать? Зато в награду такой замечательный мужчина и, уверена, и отцом Богдан будет прекрасным.

Мы усаживаемся за стол, болтаем о последних выходных, Маша рассказывает, как они всей семьёй ездили в лазер-лэнд, а потом Вовку волоком вытаскивать пришлось — слишком ему там понравилось.

За стеной гостиной слышно, как шумят дети, играя в какую-то игру. Спорят, смеются, топотят. Маша сетует, что сейчас соседка начнёт в домовом чате жаловаться.

— Ну а что я их, привяжу, что ли? Это нереально. Гаркнешь — на пять минут тишины хватает.

— Ой, Маш, тёть Нина всегда недовольна. А как у самой внуки приезжали, на ушах весь подъезд стоял, — успокаивает её Женя. — Они у нас и так как мыши, считай. Ты вон посмотри на Прохоровых в первом подъезде, там двое, а грохот стоит такой, что и на улицу слышно.

Богдан замечает, что я буквально впитываю от друзей эти подробности жизни с детьми и мягко сжимают мою руку. Поддерживает, подбадривает. Тоже ждёт.

Мы уже столько раз представляли, как наши малявки будут бегать по квартире. Продумывали, как лучше поставить мебель, как обезопасить квартиру, где будем хранить бытовую химию, где лекарства, что нужно полочку для ножей на кухне повыше приделать, а на окна купить заглушки против открывания нараспашку.

Ждать осталось уже недолго. У меня мандраж начинается только от того, что завтра мы поедем выбирать кроватку и коляску. Пора уже, не хочу потом с малышами по магазинам кататься, а в приметы всякие не верю.

— Ладно, вы тут сидите. Жень, если что, дети на тебе, — хитро улыбается Маша. — А мы пока с Кариной пойдём посекретничаем.

Она берёт меня за руку и ведёт за собой в комнату, прикрывает двери.

— Я тут покопалась в вещах, кое-что тебе приготовила.

Маша открывает шкаф и достаёт большую прозрачную сумку.

— Смотри, у меня осталось с роддома. Это новое, запечатанное, просто я взяла много и не пригодилось.

Она усаживает меня на кровать и сама умащивается рядом. Достаёт из сумки несколько пачек урологических прокладок, несколько одноразовых запечатанных трусов, упаковку лактационных вкладышей в бюстгальтер.

— Вот ещё чулки специальные. Они новые, я так и не успела надеть.

— Зачем чулки? — удивлённо рассматриваю тонкую белую ткань.

— Ну там чтобы тромбов не было вроде.

— И прям рожать надо в чулках?

— Ага.

Может это и глупо, но я хихикаю. Мне данная картина почему-то кажется смешной.

Вообще, мы с Богданом завтра как раз собирались и сумку в роддом покупать, а тут Маша. Мне, признаться, не очень-то и удобно.

— Так, смотри, вот ещё у меня пачка подгузников нулёвок осталась. Вовка-то недоношенный немного родился, маловесный. А у тебя двойняшки, они всегда малявки, пригодится.

— Спасибо, Машуль, — обнимаю её в порыве признательности.

Домой мы сегодня с Богданом возвращаемся поздно. Принимаем душ и ложимся спать. Обычно я долго ищу удобную позу, то так, то эдак укладывая подушку-подкову и уговариваю малышей посидеть немного тихонько без ночных футбольных матчей на моём мочевом пузыре. Но сегодня я умащиваюсь быстро в тёплых объятия своего Медведя и засыпаю под впечатлением от гостей в счастливой Машкиной семье, представляя, как всё будет у нас с Богданом, когда родятся малыши.

— Знаешь, Вась, я просто устала, — откладываю кухонное полотенце на стол и присаживаюсь на табурет. — Я понимаю, что Богдан не виноват в сложившейся ситуации, поэтому не досаждаю ему жалобами, но у меня терпения осталось вот столечко…

Я показываю пальцами уровень своего терпения и вздыхаю. Василина поджимает губы сердито и смотрит сочувственно.

— Да и что он сделает, если я начну жаловаться? Только будет переживать ещё сильнее. Я ведь вижу, что ему и так непросто. Так сложилось…

— Да уж, — качает головой подруга.

Василина приехала ко мне в гости на чай. Богдан на работе каждый день, а мне скучно дома сидеть одной постоянно. То ли в Волгограде я была дома, у меня были приятельницы, с которыми можно было прогуляться или в гости сходить, а тут никого. Мне повезло, что Вася тут, но она работает почти на две ставки и живёт достаточно далеко.

Однако нашла время выбраться ко мне на чай, за что я ей очень благодарна. Я так ждала её, что наворотила гору блинов и пирог с абрикосами, хотя прекрасно знаю, что Василина выпечку почти не ест. Она, собственно, вообще непонятно чем питается. Только и знает, что сидеть на своих диетах, хотя с весом у неё всё в порядке.

Непонятно, кто всё это будет есть. Хотя, стоп… понятно. Только этому кому-то потом приходится в пять утра вставать, чтобы пресс качать. На это, кстати, я люблю смотреть, так что круговорот ясен: я пеку, чтобы потом кайфовать, наблюдая, как мой полуобнажённый Медведь восстанавливает свои кубики после моих блинов и пирогов.

— Эта женщина будто специально ходит в те же места, что и я, представляешь? — продолжаю жаловаться подруге. — То в клинике мы её встретили с Богданом, когда приехали на УЗИ. И она тоже приехала в неё же и тоже на УЗИ. Устроила там цирк. Потом я встретила её в магазине одежды для беременных. Теперь она занимается в той же группе по йоге для беременных, где и я.

— И ты правда считаешь, что это чистая случайность, Карин? — выгибает бровь Вася. — Вот не верю, тем более зная Ремнёву.

— Ну я вот тоже не особенно верю.

— Мы с ней в одном университете работаем. Точнее работали, пока она не ушла в декретный отпуск. Скользкая лиса эта Ирина Вячеславовна.

Я не люблю судачить. Но… блин, я же тоже человек. А эта Ирина мало того что бывшая, тут, как говорится, сам Бог велел… (Боженька, прости, конечно-конечно, ты не мог велеть делать нехорошие дела, это выражение к слову пришлось). Так ещё и гадкая. В общем, сама себя за сплетни осуждаю, но пусть это будет моим маленьким гадким дельцем. Хоть немного душу отведу.

— Не знаю, как у неё хватило ума изменять такому мужчине, как Богдан, — говорю подруге откровенно. — Он же, Вась… такой… А она… Я слышала, у неё и со студентами были шашни.

— Ну, тут не мне судить, — Вася вся краснеет и опускает глаза.

— Ой, прости! — хочется влепить себе затрещину. — Василин, я не хотела задеть тебя. У тебя другая ситуация. Ты не замужем, не в отношениях и тебе двадцать шесть. А ему сколько — двадцать два? Ну нашла из-за чего стыдиться!

Сколько бы я язык свой ядовитый не кусала, было поздно. Боль подруге уже причинила. Наверное, Господь скор на наказания за сплетни.

Знаю же, как Вася относится к тому, что происходит в её жизни, и вот дёрнуло меня ляпнуть…

— Да не парься, Кариш, — тепло улыбается она. — Как тут не поверни, я вляпалась. Ой, смотри, у тебя живот шевелится! Наконец-то я вживую увидела!

И действительно, кажется, малыши проснулись. До этого тихо сидели, как мышки.

Вообще двойняшки пинаются уже ого-го. Иногда мне кажется, что они отрабатывают какие-то сложные восточные техники рукопашного боя, а мои печень и желудок служат для них боксёрскими грушами. Особенно после того, как поем сладкого.

Но Богдан мне даже завидует. Особенно первое время вздыхал, когда я замирала и говорила, что вот, малыши шевелятся, а он всё держал руку на моём животе и не ощущал. Но сколько же было радости, когда всё же поймал первый пинок!

— Хоба, папку пяткой! — засмеялся тогда он. — Привет, сынок!

— А почему ты решил, что пяткой и что это сынок? — поинтересовалась я.

— Просто уверен и всё.

А реакцию Богдана на звук сердцебиения детей я, наверное, никогда не забуду.

Он был в офисе, когда мне позвонили из клиники и попросили приехать на КТГ* на пару часов раньше — какой-то там у них сдвиг в расписании получился. Я собралась, вызвала такси и поехала. Зная, что у Богдана как раз должно идти совещание, написала ему сообщение.

Ох и дулся он потом. Оказалось, совещание уже прошло и он собирался домой скоро. Сказал, приехал бы раньше, если бы позвонила. Бурчал на меня по телефону. А я поставила его на громкую и сказала:

— Слышишь стук? Это бьётся сердце твоего ребенка. Только какого — не знаю точно.

И он от этого тук-тук-тук-тук будто оторопел.

— А второго? — только и спросил.

— А второго уже минут двадцать поймать не могут — прячется.

Так Медведь попросил оставить его на громкой, чтобы тоже слушать.

— Уф, — вздрагиваю. Сейчас вот было сбоку особенно сильно. — Боевые вы мои.

Вижу, как Вася хлопает заворожённо глазами, глядя на мой живот.

— Хочешь потрогать? — предлагаю, усмехнувшись.

— А можно?

— Давай. Только потом не жалуйся, — смеюсь. — Вот тут.

Вася с замиранием осторожно-осторожно, будто мой живот это нечто волшебное, прикладывает ладонь, и тут, словно прямо по заказу, получает тычок.

— Ух ты! — взвизгивает и тут же закрывает себе рот ладонью. — Это мальчик или девочка?

— Не знаю, они же со мной не разговаривают, — снова не могу удержаться от смеха. — Но скорее всего доча, она с той стороны сидит.

Вася пробует с другой стороны, но от сына получает более галантное поглаживание.

— Обалдеть, — резюмирует подруга. — Фантастика просто.

Да, мне и самой так иногда кажется. Но ведь так и есть: природа создала нас действительно фантастическими, и то, что мы умеем дарить жизнь — это подтверждает.

Вот бы ещё спину так не ломило.

— Вроде бы угомонились, — говорю я и встаю. — Будешь ещё чай?

— А давай.

Я подхожу к рабочему столу, ставлю чайник и достаю пачку с пакетиками. Предлагаю Василине на выбор, а себе завариваю зелёный с жасмином. Приятный он, часто его пью.

— Блин, что-то тут уже разлила, — сетую, чувствуя, как намокает носок.

— Эм… Карин, — зовёт Вася, и когда я к ней оборачиваюсь, то вижу, что её глаза расширены до неимоверности.

А потом понимаю почему. Она смотрит вниз, и я тоже опускаю взгляд и вижу, что это я не разлила. Точнее, я, но не…

— Оу, — выдыхаю, глядя на свои мокрые штаны и большую лужу на полу.

— Карин… — шепчет побледневшая Василина. — И что теперь делать?

— Рожать, видимо, — пожимаю я плечами, сама ещё не до конца осознавая, что это начинается. — Вызови скорую, а я пока позвоню Богдану.

— А что сказать?

— Ну что я рожаю.

— Угу, — кивает подруга и дрожащими руками разблокирует телефон.

Я же, на удивление, чувствую себя спокойно. Я готова, сумки собраны, как дышать, я уже тренировалась. Немного рановато, лучше бы ещё горошинки посидели, у меня только тридцать четыре недели, но такой срок приемлем для двойняшек. Я просто поеду в роддом и рожу своих крошек. Наших с Богданом.

— Алло, скорая? — откашлявшись лепечет Вася. — Я рожаю… ой! Моя подруга рожает. Нет, это не шутка, я оговорилась, извините.

Вася прикусывает губу и краснеет. А вот я вдруг чувствую, что мои настрой и уверенность тают. А всё потому что Богдан не отвечает. Конечно же, он перезвонить уже максимум минут через тридцать-сорок в крайнем случае, вероятно сейчас в тире, только там он может не услышать. Но часто поглядывает на телефон, проверяет. Просто так совпало.

Я говорю себе это и пытаюсь рассуждать трезво и спокойно.

— Так, нужно взять сумки. Документы, обменную карту, — озвучиваю, чтобы самой не забыть.

— Где всё это лежит? Я помогу. В скорой сказали, чтобы ты не двигалась, если воды отошли.

— Да мне нормально. Там всё собрано, — отвечаю ей, а потом вдруг хватаюсь за живот из-за короткой острой боли. — Ох!

— Карина, что с тобой? Больно?

— Да фиг знает… Вроде как кольнуло сильно и опять норм.

— Так, ты давай садись и рассказывай, где сумка.

Я умащиваюсь в плетёном кресле и говорю Васе, где что лежит. Но усидеть не выходит, понемногу и сама плетусь. Даже быстренько душ принимаю, переодеваюсь.

И вот когда уже всё собрано, меня прошивает снова, да так больно, что приходится ухватиться за комод в коридоре. Ещё и Богдан по прежнему не отвечает и не перезванивает.

— Где уже эта скорая! — нервничает Василина и снова набирает номер.

— Что значит ждите?! Она рожает! Ей больно! И вооб… — Вася сердито поджимает губы. — Назвали истеричкой и трубку положили. Говорят, машина в объезд поехала, там где-то перекрыли дорогу, авария, что ли. В общем ещё около часа ждать.

— Ох, — сокрушаюсь я.

Если честно, я понятия не имею, долго это или нормально. Роды, как я читала, всякие бывают. Можно и сутки рожать, а можно и за пару часов отстреляться. А у меня двое. Ещё и недоношенные. Двойняшкам нужно только в больнице, мало ли… Они же маленькие рождаются, им, возможно, специальная помощь детских врачей понадобится.

И Богдан всё ещё не отвечает!

— Так, — резко выдыхает подруга. — Сейчас!

Она хватает снова свой смартфон и, задержав дыхание, набирает номер.

— Здравствуй, Семён, это…

— Адамовна! — слышу развязное. Вася стоит рядом со мной и мне слышно, что отвечает её абонент. — Небо на землю упало, что ты мне позвонила?

Вася сжимает кулаки и зажмуривается, вижу, как глотает эмоции.

— Мне нужна твоя помощь. Это важно.

— Ого, — отвечает слегка хрипловатый, но молодой и звучный мужской голос. — Ты хоть представляешь, чего тебе это будет стоить?

— Вась, — дёргаю её за локоть. — Не надо, слышишь?

Подозреваю, что звонит она тому самому своему студенту, с которым у них всё непросто. И расплачиваться ей за просьбу придётся здорово.

— Тш, — обрывает меня подруга, а потом снова говорит в трубку голосом ровным и спокойным, хотя я прекрасно вижу, каково ей это даётся. — Семён, пожалуйста. Моя близкая подруга рожает, а скорую ждать долго. Ты же тут недалеко живёшь вроде бы. Помоги.

— Называй адрес, Адамовна.

Вася диктует мой адрес и отключается. Пару раз моргает и выдыхает. Есть у меня подозрения, что именно так выглядели люди, за секунду до этого подписавшие контракт о продажи своей души дьяволу.

— Вася… — смотрю на подругу. — Спасибо…

Понимаю, что далось ей это непросто. И благодарна ей невероятно.

Через десять минут Василине приходит сообщение, что он ждёт у подъезда. Как-то уговорил открыть ему шлагбаум, я-то забыла позвонить консьержу.

Василина помогает мне накинуть куртку, подхватывает мои сумки и меня под локоть, и мы спускаемся на лифте. У дома нас действительно ждёт… носатый тёмно-серебристый порше. Вот это я поеду на роды. Ха! Ещё чуть-чуть и формула один.

Рядом с машиной стоит парень. Высокий, плечистый красавчик-брюнет в джинсах и кожаной куртке. Ну прям классика жанра. И взгляд, которым он обдаёт мою Ваську, даже меня заставляет вздрогнуть. А я, как бы, занята слегка собой.

— Спасибо, что приехал, — статно кивает Василина, но я вижу, как у неё мелко, едва заметно подрагивают губы.

Парень открывает заднюю дверь и помогает погрузить туда меня и сумки, а Васе предлагает сесть на переднее пассажирское. Она, уж коль он согласился помочь, а как я понимаю, мажор не из добрых самаритян, не спорит и выполняет.

Я устраиваюсь на заднем кожаном сидении мегакрутого порше, пристёгиваюсь кое-как и решаю отправить Богдану сообщение: “Какой-то мажор на порше везёт меня в роддом. Встретимся там. Люблю”

Вот пусть знает, как трубку не брать.

Ну на самом деле, это я капризничаю, Богдан всегда на связи, и всякое бывает. Но сейчас мне можно покапризничать, ведь так?

Машина, низко заурчав, стартует. Ну что сказать, на скорой было бы безопаснее, но дольше и не так весело.

Пропетляв по дворам, парень притапливает педаль в пол и несётся по трассе. И пусть он лавирует вполне мастерски, но мне всё же как-то страшновато становится. Вася вон тоже вцепилась пальцами в сиденье. К тому же меня начинает тошнить и снова прошивать болезненными спазмами, только теперь они становятся длиннее и интенсивнее. До меня доходит, что это, судя по всему, и есть схватки.

Достаю телефон, чтобы начать считать интервалы, но меня начинает снова и снова сворачивать пополам.

— Эй, парень, ты очень крутой, я вижу, но давай чуть плавнее, пожалуйста, — надеюсь он не посчитает меня некультурной или неблагодарной. — Ты меня так раньше времени раструсишь, а у меня тут двойня. Не довезёшь — и всё: Василина в обморок свалится, а тебе роды принимать. И тачку потом отмывать. Уф…

Наверное, моя речь в купе с покосившимся от боли лицом, на которое он бросает взгляд в зеркало заднего вида, его убеждают, и шумахер сбавляет скорость и едет спокойнее.

Ну и славно. Только бы горошинки так не торопились. О чём я их и прошу тихонько, поглаживая живот. А они, кстати, решили, видимо, сразиться, кто первый на выход, и устроили потасовку.

А дальше всё происходит как в тумане. Приёмный покой роддома, мажор, мило пожелавший мне не лопнуть по пути к ступеням, Вася, бледная и суетливо объясняющая медсестре в приёмном, что мне надо срочно рожать.

А потом тишина.

Она наступает так резко и быстро, когда Васю с моим пальто и ботинками выставляют за пределы фильтрационной комнаты, и я остаюсь тут только с медработниками. Тут так тихо и спокойно, что даже кажется, будто время течёт иначе.

И на мою панику при очередной схватке реагируют так, будто ничего не произошло. Всё так медленно: сначала расспрашивают о данных, дают заполнить документы, потом говорят лечь на кушетку и подключают аппарат КТГ.

Будто я тут не рожаю, а просто так пришла.

Через десять минут спускается врач — мужчина лет пятидесяти с посеребрёнными висками и строгими глазами. Исследует КТГ, а потом ещё и говорит возгромоздиться на смотровое кресло.

— Приготовьте операционную. Неонатологов предупредите, что двойня, пусть подготовят кювезы.

— Какое кесарево сечение? — жалобно спрашиваю, а у самой слёзы на глаза наворачиваются. — Зачем кювезы?

— Карина, не беспокойтесь, у вас же двойня. Тридцать четыре недели — детям может потребоваться дополнительная стимуляция. Вы хотите рожать сама? Зачем этот риск? Тем более, что плодный пузырь излился у дальнего плода, который будет идти вторым. Чем дольше он без амниотической жидкости, тем хуже для него.

— Делайте как нужно, — киваю врачу. — Я не враг своим детям.

— Умница, — мягко улыбается врач и уходит готовиться к операции.

Меня перекладывают на кушетку, запретив идти ногами, и тоже поднимают куда-то на лифте, помогают переодеться и снова куда-то везут. Я только успеваю держаться за крестик на груди и считать лампы на потолке, проплывающие над головой.

Страшно, честно скажу. Я в больницах никогда не лежала, и операций мне никогда не делали. И все эти иглы, капельницы, этот запах и прочее — пугают. Но я стараюсь взять себя в руки, ведь я знаю, ради чего я здесь.

Ради моих детей. А это мощный стимул быть взрослой и осознанной.

В операционной меня кладут на стол и говорят ждать. Медсёстры пока гремят инструментами, готовят всё. А я лежу и смотрю на потолок. Некомфортно быть без белья, хорошо хоть рубашку надели.

Приходит анестезиолог и сообщает, что наркоз будет местный, говорит как сесть и сгруппироваться для ввода лекарства. Меня трясёт от страха мелкой дрожью, когда игла касается спины, но оказывается и правда не больно. В вену на запястье в десять раз больнее было.

Странное чувство, когда я перестаю чувствовать свои ноги и низ живота. Аккуратно пробую его пальцами, чувствую, как малыши шевелятся. Не внутри чувствую, а рукой через живот.

Внезапно осознаю, что больше не буду ощущать, как мои малыши бьются внутри меня. Не зря говорят, что всё когда-нибудь бывает в последний раз. И вот он мой — последний.

Можно сколько угодно охать и ахать, когда кто-то из них решал станцевать на моих внутренних органах, но каждый раз моё сердце замирало, потому что я чувствовала своих детей, своих крошек.

Я вздыхаю, прощаясь с этим ощущением, но тут же говорю себе, что скоро смогу взять их на руки. Прижать к себе, поцеловать, потрогать их крошечные носики и погладить маленькие пальчики.

Да, мне страшно сейчас, но мы всегда боимся, когда что-то меняется в нашей жизни. И сейчас открывается дверь в будущее, в моё новое будущее.

— Всё готово, доктор. Можно приступать.

Я и не заметила, когда врач вошёл в операционную, держа руки наготове.

— Папу впускаем? — спрашивает другая медсестра, а у меня сердце пропускает удар, встрепенувшись.

— Да попробуй его не впусти, — сердито бормочет врач. — Он мне чуть кабинет не разнёс. И нашатырь для него приготовьте, вдруг не выдержит.

Через несколько секунд возле меня оказывается Богдан. Он одетый в специальную одежду, на лице маска. А глаза… В них такой коктейль!

Ко мне он не подходит, послушно занимает место чуть дальше, куда ему указывают. Мы сплетаемся взглядами крепко-крепко, когда врач начинает свою работу.

Вы когда-нибудь видели, как разделывают свинью?

Я — нет. Но по ощущениям во время кесарева мне почему-то приходит именно эта ассоциация. Я представляла, что это происходит как-то… понежнее, что ли.

Но ощущения говорят об ином. И хорошо, что я не вижу этого. И, слава Богу, Богдан тоже. Всё скрыто за ширмой.

Буквально через минуту после начала, я слышу негромкое кваканье, которое через несколько секунд превращается в крик. Оно доносится сначала будто через вату — так я осознаю, что это первый крик моего ребёнка.

— Ну здравствуй, малыш, — шепчу и чувствую, как по вискам стекают слёзы.

Малыша приподнимают наш ширмой, показывая нам с Богданом. Он такой маленький, такой красненький, весь поморщенный, как старичок. Я вижу фиолетовую пуповину, замечаю, как подрагивают его тоненькие ножки.

Я смотрела фотки в интернете, на которых были изображены пухлощёкие карапузы, и только потом до меня дошло, что им месяца по три уже, как минимум. А рождаются они такие вот. А мои ещё и вдвоём там, места совсем мало же было бедняжкам.

Я перевожу взгляд на Богдана и улыбаюсь — настолько искренний восторг светится в его глазах. Настолько чистые это, неподдельные эмоции. Такие ни в одном кино не сыграть даже самому талантливому актёру.

Над малышом у столика колдуют два доктора, или, возможно, это медсёстры. А он всё пищит и пищит, будто котёнок, потерявший мамку.

— Я тут, зайчик, — тихо шепчу.

Мне так хочется увидеть его ближе, прикоснуться.

— Девочка, два триста, — объявляет детская медсестра. — Рост сорок пять.

Дочка! Здравствуй, моя девочка. Теперь ждём сыночка.

Малышку достали так быстро, а мальчика всё никак. Минута проходит, две, три. Я начинаю нервничать. Аппаратура пикает быстрее, и я даже не сразу понимаю, что это моё сердцебиение. Начинает подташнивать и немного кружится голова.

Анестезиолог внимательно отслеживает показатели приборов, но молчит. Значит, нормально?

— Где второй? — тихо спрашиваю у него. — Спросите у хирургов, прошу вас. Где мой мальчик?

— Карина, постарайтесь успокоиться, — отвечает врач спокойно, но сам снова бросает взгляд на монитор. — Они сами всё скажут, не будем мешать.

Секунды кажутся вечностью. Одна-две-три. В голове пусто, в груди давит. Время будто кто-то на паузу поставили. Я бросаю встревоженный взгляд на Богдана, а тот в ответ ободряюще подмигивает, но вижу, что тоже напряжён и сосредоточенно наблюдает за краем ширмы.

И лишь когда раздаётся ещё один писк, более слабый и тихий, но для меня такой же оглушительно важный, как и первый, я выдыхаю и прикрываю глаза от облегчения.

— Пацан, — комментирует врач-хирург, приподнимая малыша над ширмой и демонстрируя нам. — Беглец, блин.

Не знаю, что это значит, не совсем понимаю, куда он там мог в животе от них убегать. Но раз сказали, значит, мог.

— Два килограмма восемьдесят граммов, — объявляет медсестра через минуту. — Рост сорок три сантиметра. Хорошие двойняшки, крепенькие, хоть и рановато. Мама молодец.

И так приятно становится.

Я улыбаюсь и смотрю на Богдана, он подмигивает, тоже улыбается — не вижу под маской, но по глазам догадываюсь. И показывает большой палец вверх.

— Папа тоже у них молодец, — шепчу.

— Да мы заметили, — усмехнувшись, отвечает мне анестезиолог.

Дальше врачи работают со мной. Я ничего не чувствую, кроме лёгкого головокружения.

А потом две медсестры подносят ко мне детей. Они замотаны в пелёночки, видны только красные личики. Я поворачиваюсь и прижимаюсь губами сначала к одному горячему лобику, а потом ко второму.

— Мы дали им молозиво, которое вы сцедили перед операцией.

— Там же капли.

— Им достаточно, — улыбается медсестра. — Через пару часов принесут кормить.

— Так скоро?

— Да. А чего ждать? Детишки они жить хотят, а значит, есть.

Она такая милая. Это приятно. И пусть я больше не увижу её, скорее всего, не узнаю даже имени, но мне она в данный момент очень близка. Потому что в её руках моё дитя.

Я снова смотрю на Богдана. Он ждёт. Терпеливо, но с нетерпением, если можно так вообще выразиться. Тоже безумно хочет поздороваться с детьми.

— Теперь к папочке, — сообщает медсестра, и они с напарницей уносят детей к Богдану.

А у того… слёзы.

Вы вообще видели когда-нибудь, как плачут медведи?

Я теперь да.

Смеётся и слёзы сдержать пытается, прижимает уголки глаз пальцами, а они всё равно стекают под маску. Теряются там, наверное, во вновь выросшей бороде.

Ему подносят малышей и разрешают коснуться костяшками пальцем их личик.

— Папа, пойдёмте с нами, — зовёт его детская медсестра, и я вижу, что Богдан теряется. На меня смотрит.

— Иди, — шепчу ему одними губами. Если я не могу сразу после рождения быть с ними рядом, пусть будет хотя бы он.

Они уходят, а я прикрываю глаза. Чувствую усталость. Взбудораженные эмоции как-то очень осторожно и мягко укладываются внутри, и в голове закрепляется чёткое осознание — я теперь мать.

— Вы как? — слышу сквозь толщу полувязкого состояния сознания.

— Нормально, — открываю глаза. — Долго ещё?

— Уже всё, — улыбается анестезиолог. — Сейчас вас отвезут в палату интенсивной терапии. Постарайтесь поспать хотя бы немного.

Медицинские сёстры меня обрабатывают, потом подвозят каталку, и я чувствую себя блинчиком, потому что на эту каталку меня переворачивают на живот.

Плюх.

Именно так я ощущаю свои бёдра и живот. Ну точнее не ощущаю, а вижу и впечатление именно такое. Брр.

Пока меня везут в палату, я размышляю о том, что кайфа, в общем-то, не поймала. Коллега-приятельница с упоением рассказывала о своих родах. Первые у неё были естественные, и она говорила, что готова была уже хоть на следующий день снова. А вторые кесарево сечение, во время которого она просто отдыхала и болтала с анестезиологом.

Ну-ну.

У меня так не вышло. Я, пожалуй, всё. Двое — план выполнен, Карина.

В палате меня перекладывают на кушетку, слава Богу, на спину. Подключают кучу всяких трубок и мониторов. Рядом лежит ещё одна девушка. Дремлет, кажется.

— А мужа сюда не впустят? — спрашиваю я дежурную в палате медсестру.

— Нет, миленькая, ему сюда нельзя. Вот вечером тебя с детьми переведут в палату, туда он уже и придёт.

— Понятно, — вздыхаю.

— Да ты отдыхай, пока возможность есть, — улыбается девушка. — Нескоро теперь выспишься.

Я пишу Васе сообщение, что всё прошло хорошо, и мои горошинки в порядке, что Богдан успел. Благодарю её от всей души за помощь и прошу передать привет мажору-шумахеру. Что-то мне кажется, что каким бы засранцем он не был, внутри не звенящая пустота у него.

Почему-то посещают мысли об Ирине. И… мне вдруг становится её жаль чисто по-человечески. Как бы там ни было, ей скоро тоже рожать. Мне было страшно, но рядом со мной был любимый человек, и моё сердце спокойно, потому что именно он сейчас рядом с малышами. А Ирина будет одна. И малыш её будет один.

Странно жалеть свою соперницу, и это вызывает некоторый диссонанс во мне. Я не знаю, как это уложить в своей голове, поэтому оставляю как есть.

Я следую совету медсестры и прикрываю глаза. Мне действительно нужно отдохнуть. Я нужна своим детям сильной.

— Смотри, какие они, — говорит Богдан, аккуратно поглаживая пальцем щёчку сначала одного ребёнка, а потом второго. — Маленькие такие, беззащитные.

— У них есть мы с тобой, мы будем их защищать, — улыбаюсь и прислоняюсь щекой к его руке.

Мы уже несколько часов находимся в палате. Детки с нами. Я пока особой боли не чувствую, мне колют сильные обезболивающие. Но дискомфорт присутствует и сильная слабость. Поэтому я лежу, а всё что нужно, делает Богдан.

— Детки у вас хоть и маловесные, но здоровенькие. Оценки по Апгар высокие. Нет смысла держать их в интенсивной. Вы будете на контроле, так что медицинская сестра будет заглядывать часто, — сказала мне неонатолог, которая пришла, когда привезли малышей. — Как прикладывать к груди, вам сейчас покажут. Докорм смесью я назначила, его будет осуществлять медсестра, но будем наблюдать, необходим он им вообще или нет.

Она ушла, а мы с Богданом остались наедине с детьми, которые нам обоим казались маленькими инопланетянами.

— Давай развернём? — несмело предлагает Богдан.

— Давай попробуем.

Я, кряхтя, усаживаюсь на кровать, а он подтягивает детские пластиковые кроватки, или как там они называются, ближе к моей постели.

Малыши сейчас не спят. Один тихонько кряхтит и делает движения губками, второй просто тихонько лежит и водит мутными глазками.

— С какого начнём?

— Сам выбирай, — смеюсь осторожно, чтобы не отдало в шов.

Богдан осторожно тянется к малышу в розовенькой шапочке, точнее малышке, и распутывает завиток на пелёнке. Аккуратно разворачивает. Дочка вздрагивает и выталкивает вверх ручки и ножки. Тоненькие такие, кожица немного свисает, венки видно. А на личике полупрозрачный пушок и ресничек и бровок будто бы нет.

— Рыженькая, — усмехается Медведь, заглянув под шапочку.

— И сынок тоже, — улыбаюсь я, заглянув под голубую шапочку.

— Ну, у них и шансов-то особенно не было.

— Это да.

Они такие маленькие, совсем крошечные, и я, признаться, даже побаиваюсь брать их на руки. А вот Богдан, кажется, совсем не боится.

— Как думаешь, это они есть хотят? — он кивает на девочку, которая начинает будто бы ловить своим маленьким ротиком его палец, когда Богдан касается её щёчки.

— Наверное. Давай попробуем покормить.

Я усаживаюсь повыше, умостившись спиной на подушки, прикладываю к груди девочку. Мальчик, кажется, задремал. Зажмуриваюсь, когда дочь начинает пытаться добывать себе молоко. Это, блин, больно.

Смущаюсь, когда замечаю, как заворожённо на этот процесс смотрит Богдан. Кажется, будто ему приоткрыли завесу какой-то неведомой тайны, и он очарован тем, за чем наблюдает.

— Слушай, Белочка, а как мы их назовём?

Это может показаться странным, но мы с Богданом даже не перебирали имена во время беременности. Решили, что когда дети родятся, оно само нам в голову придёт.

— Мне нравится Алёнка. Тебе как?

— Нравится, — улыбается. — А парня как? Денис или Борис?

— Денис.

— Или Борис? Мне тоже нравится.

— А мне Денис больше.

— Сложно выбрать. Но пусть будет Дениска.

— Алёнка и Дениска, — склоняюсь к деткам, когда Богдан помогает их поменять у груди. — Мне нравится.

Наступает тишина. Мы просто замолкаем, и нам четверым так хорошо. Дочь, наевшаяся молока, на руках у Богдана, сын у груди у меня.

Четверо.

Счастливы.

Слов сейчас не надо. Мы просто молчим и дышим этим наполняющим нас счастьем, этим спокойствием, ощущением правильности.

Я испытываю благодарность к Богу, к судьбе и… к Коле. Серьёзно. Это было больно — его измена, но спасибо ему. Иначе бы я никогда не позволила встретиться на моём пути такому мужчине, как Богдан.

Поговорку “Всё что случается, всё к лучшему” можно оспорить. Потому что нет ничего хорошего в войнах, болезнях, убийствах, насилии. Но к своей ситуации я её применить могу. Потому что то, как всё сложилось, что казалось мне кошмаром: измена мужа, импульсивная связь с малознакомым мужчиной, незапланированная беременность — всё это вылилось вот в это — в счастливую тишину в окружении любимых людей.

Первые две ночи Богдан проводит со мной. И мы даже успеваем понемногу поспать, потому что малыши ведут себя в основном вполне спокойно. Учимся менять им подгузники, переодевать, заворачивать в пелёночки так, чтобы им было и свободно, и уютно.

От смеси я отказываюсь. Молока к концу второго дня прибывает достаточно, и его хватает на двоих малышей. Позже, конечно, снова введём докорм, если потребуется, но пока что и так справляемся. Едят они часто, особенно Алёна. Дениску даже будить приходится. Но медсестра утверждает, что это нормально. Он был чуть меньше, и ему, видимо, требуется чуть больше времени, чтобы дозреть.

Богдана я на третий день отпускаю. Алиска там два дня одна, да и на работу ему надо. Я понимаю. Выписать нас обещают на пятый день, потому что смысла держать нет. С малышами всё хорошо, вес набирают стабильно, едят активно, УЗИ головок никаких аномалий не обнаруживает, анализы тоже. Правда Алёна немного желтеет, но это, по словам врачей, нормально и лечения не требует.

А малыши словно чувствуют, что их папа уехал. Потому что ровно на третью ночь устраивают мне концерт. Сначала по очереди, а потом и вдвоём, повергая меня в шок. Ещё и, наверное, изменения у меня в организме активные гормональные проходят, потому что после двух часов таких концертов я начинаю реветь.

Ругаю себя, что оказалась слабачкой и плохой матерью, что без Богдана ничего не стою и вообще… И тогда мне на помощь приходит медсестра детского отделения. Она подкармливает детей смесью, пеленает поплотнее и — о чудо! — они засыпают на целых три часа.

Со мной работает консультант по грудному вскармливанию, рассказывая и показывая, как можно управляться с двойняшками, как правильно давать грудь, в какой позе их можно кормить.

— Скажу сейчас то, что обычно консультанты не говорят, — улыбается она в конце нашего занятия, но голос её серьёзен. — Карина, запомните одно: детям нужна здоровая, адекватная мать, поэтому не возводите грудное вскармливание в культ. Докорм или переход на смесь не сделает вас плохой мамой, а ваших детей неполноценными, а вот ваша послеродовая депрессия, вкормленная чувством вины, что вы не тянете гв, может. Сейчас много возможностей для счастливого родительства. Специальное детское питание — одно из них, если выбора нет и молока не хватает.

Я искренне благодарю её, потому что у меня действительно стал внутри царапаться страх, что если я не смогу кормить своих детей только грудью, то сделаю им плохо. На форумах я много чего на эту тему начиталась.

Богдан ко мне больше не приезжает. Хочет, но я убеждаю его, что всё в порядке и мы уже совсем скоро встретимся на выписке. Понимаю, что у него много дел на работе, он и так ушёл от Макарского и теперь занимается только своим ЧОПом. Но и там дел много, бизнес расширяется, приходят новые клиенты, он недавно набрал новую группу парней, за обучением которых внимательно следит сам.

В день выписки с утра я волнуюсь. Быть под наблюдение врачей как-то спокойнее, и мысль, что я окажусь с детьми дома, почему-то пугает. Но я успокаиваю себя, говорю, что обязательно справлюсь, это ведь мои дети. Да и под наблюдением, конечно, всегда быть не получится. Страхи свои надо преодолевать.

Пока медсестра присматривает за малышами, я принимаю душ, сушу волосы, наношу лёгкий макияж. Хочется быть красивой. Надеваю платье, которое приготовила заранее и взяла с собой. И, кажется, немного переоценила, насколько стройной я стану сразу после родов. Но, в принципе, влезаю в него.

Расстраиваюсь, когда мне запрещают снять те самые чулки, которые я надела перед операцией. Они испачканы в кровь немного, и это неприятно. Но врач говорит, что важно не снимать их хотя бы неделю, чтобы избежать осложнений. Потом сжаливается и разрешает дома постирать, подсушить и быстренько надеть снова.

Натягиваю колготки, чтобы прикрыть эти жуткие чулки. Шов на животе, кстати, почти не болит. Даже швы там не снимали, только узелки отрезали, но я всё равно осторожничаю, чтобы не сделать резких движений. Страшновато пока.

Малышей по традиции наряжает в выписные одёжки медсестра. И мне не показывает! Говорит, что я теперь с ними встречусь в выписной комнате.

Когда я ухожу из палаты и прощаюсь с персоналом, ставшим за эти дни уже даже будто родным, когда еду в лифте на первый этаж и иду в сопровождении медсестры к выписной комнате, то испытываю волнение. Сердце стучит быстрее обычного, дыхание углубляется.

Волнительно.

В выписной комнате уже ждёт Богдан, а в его руках огромный букет персиково-оранжевых роз. Такой большой, что, взяв его в руки, я не сразу соображаю, как так перехватить цветы, чтобы что-то видеть из-за него.

Богдан, вручив букет, крепко-крепко целует меня, прижимается лбом к моему и искренне благодарит за детей. Рядом щёлкает несколько раз затвор фотоаппарата, но я не обращаю внимания.

А потом мой Медведь достаёт маленькую коробочку и извлекает оттуда колечко. Оно такое необычное! Из белого золота вылиты две маленькие ножки, у одной большой пальчик сделан из бледно-розового камешка, а у второй из голубого. Богдан берёт мою руку и надевает это колечко на средний палец.

— Фух, налезло. Ой! Не велико. Я переживал, что будет велико.

Он смущается, а я смеюсь. Ну какой же он всё-таки. Люблю его.

К нам ввозят детей. Дениска в кремовом костюмчике, Алёнка в такого же цвета платьице с оборками. А из-под шапочек виднеются коротенькие рыженькие волосики.

Всю фотосессию они спят. Фотограф как только нас четверых не крутит, что я уже даже устаю и мечтаю скорее оказаться в машине.

В большом авто Богдана теперь появляется новый предмет — двойное детское кресло. Мы укладываем детей в автолюльки и крепим в кресла. Я сажусь на переднее сиденье рядом с Богданом и думаю, что нескоро, наверное, теперь буду тут ездить.

— Кстати, тебя ждёт сюрприз, — улыбается Богдан, когда мы подъезжаем к дому.

Я даже и не представляю какой. Шарики развесил? Обед приготовил? Ну это он вряд ли будет сюрпризом называть.

Но сюрприз и правда оказывается очень приятным. Когда я вхожу в квартиру, то меня на пороге встречает… моя бабушка!

Я так сильно рада её видеть, что аж слёзы выступают на глазах.

Сюрприз Богдану точно удался!

И да, шарики тоже везде развешены: розовые, голубые, белые. Кроватка детская в нашей спальне застелена и украшена большой бумажной лентой со словами “Добро пожаловать домой, горошинки”. Накрыт праздничный стол, а Василина, которая тоже здесь, как раз расставляет бокалы.

Малыши спят, мы просто перекладываем их осторожно в кроватку, а сами идём на кухню праздновать. Настроение прекрасное, я безумно счастлива! Знаю, что просто не будет, но сейчас меня это совершенно не пугает.

Первую ночь дети почти всю проспали, только дважды просыпаясь поесть. Точнее, просыпалась Алёна, а Дениску пришлось будить. А вот вторая ночь уже показалась нам с Богданом не такой спокойной. Бабушка тоже вставала покачать малышей. Они с Богданом вдвоём ходили, а мне подкладывали только кормить. Выспаться давали, чтобы быстрее восстановилась.

Я была им крайне благодарна.

Бабуле уже скоро ехать пора, потому что хозяйство там у неё, да и сложно пожилому человеку в доме, где двое новорождённых. Конечно, такого бабушка не говорит, да и никогда не скажет, но я-то понимаю.

Богдан настаивает, что мне нужна помощница по дому. Я и не спорю с ним, с малышами и правда непросто. Решаем, что как только бабушка уедет, так и наймём. А он пока поищет.

На пятый день нашего прибывания дома моё счастье омрачается. Нет, я конечно, понимала, что этого не избежать, что этот момент наступит очень скоро, но поделать со своими эмоциями ничего не могу.

У Богдана с утра, когда он пьёт кофе перед тем, как ехать в офис, звонит телефон. Разговор выходит коротким, но о чём он говорит, я не слышу, потому что Дениска как раз высказывает своё возмущение тем, что его сестре первой сменили грязный подгузник.

— Карин, — Медведь подходит ко мне. Вижу, что напряжён и серьёзен, и уже догадываюсь о причине. — Ира родила позавчера ночью. Сегодня их выписывают. Я… мне…

— Езжай, конечно, — говорю как могу мягче, а у самой горечь по языку разливается. — Это твой сын, он так же заслуживает, чтобы ты его встретил, Богдан.

— Спасибо, Белочка, — Медведь приобнимает меня и целует в макушку, задержавшись и выдохнув с облегчением.

Неужели он думал, что я устрою ему истерику? Смысл в ней? Мы всё решили ещё тогда.

Но… как бы я не улыбалась, как бы не старалась быть лояльной, мне сложно. Я понимаю, что Ирина из тех, кто может попытаться отравить нашу жизнь. Богдану будет больно, если она начнёт настраивать ребёнка против отца, или будет манипулировать через сына.

Но ничего не поделать и уже не изменить. Мы справимся. Обязательно.

— Вот так вот, ба, — роняю голову на руки, а бабушка гладит меня по голове, как когда-то в детстве или в юности, когда прибегала к ней со своими бедами и горестями.

— Ну что, Каришка, ничего не поделать. То, что он дитя своё не бросает, не делает его плохим. Наоборот — душа у него светлая, у Медведя твоего. Тёплая. Это важно.

— Знаю, бабуль, знаю, — я вздыхаю и беру в руки кружку с чаем, сжимаю в ладонях, вдыхая аромат, подношу к губам и делаю глоток. Остыл уже, пока малышей укладывала. — Но не легче мне от этого. Внутри будто горит всё, тлеет, бабуль.

Мы с бабушкой сидим на кухне. Она только-только доварила суп и поставила на пар вареники. Вчера вон на неделю наерёд мне наготовила. Двойняшек я покормила и уложила — повезло, что синхронно уснули.

Богдан уехал только час назад, а я уже внутри вся извелась. Постоянно на часы смотрю и представляю, что там сейчас он делает.

Я не знаю, в каком роддоме рожала Ирина, но, думаю, мало чем отличается. Поэтому представляю те же коридоры, по которым Богдан сейчас, возможно, идёт с малышом на руках. Такая же выписная комната.

Интересно, фотосессия тоже есть? И на фото они с ребёнком по отдельности или втроём тоже?

Жарко в груди становится.

Знаю, что малыш не виноват. И Богдан тоже. Знаю! Но… больно мне. И плакать хочется.

Бабушка, конечно, сочувствует мне. Но на глазах у неё не позволяю себе расплакаться. У неё сердце больное, незачем лишний раз нервировать.

Из спальни доносится тихий писк, я вздрагиваю и собираюсь вставать, но бабуля кладёт свою морщинистую тёплую руку на моё плечо.

— Посиди-посиди, онучка, я люлечку покачаю.

Бабушка уходит в комнату, а я делаю ещё несколько глотков уже совсем остывшего чая. Есть не хочется, но заставляю себя укусить бутерброд с маслом и сыром, потому что молоку надо откуда-то браться.

Ещё и бабуля сегодня уезжает. Скучать буду, нескоро теперь увидимся.

Слышится звук проворачиваемого в замке ключа. Богдан вернулся!

Я резко встаю, выдохнув от прострела в шве и иду навстречу. Мне нужно, очень нужно увидеть его, посмотреть в глаза, понять, что ничего не изменилось между нами. Знаю, что нет, но мне нужно.

И когда я выхожу в коридор, то замираю.

Медведь стоит в коридоре и смотрит мне прямо в глаза. Во взгляде его и просьба, и извинение, и вопрос, и… факт, который не оспоришь.

А в руках… люлька с младенцем.

— Я не мог, Карина… — его голос садится и немного хрипит. — Он мой сын. Не мог его там оставить одного, понимаешь? Бросить… я бы себе не простил никогда.

Я молчу. Смотрю на него внимательно, слушаю.

Его.

И себя.

— Ирина написала отказ сегодня утром и ушла. Я её даже не видел. Ни адреса, ни телефона не оставила. Врач сказала, что такси вызвала до аэропорта. И мне тоже отказ этот предложили… Порвал я его, Карин, и выбросил. Не могу я, Белочка… чтобы мой сын… да в детском доме.

В люльке тихо копошится ребёнок. Я опускаю на него глаза, а потом снова поднимаю на Богдана и делаю несколько шагов к нему.

— Вот тут документы на развод она подписала, — показывает конверт, зажатый в другой руке. — И анализ ДНК. Он…

— Я и так вижу, — отвечаю ему, снова глядя на ребёнка.

Тут всё понятно и без анализов. Нос-картошка и пучок рыженький из-под чепчика торчит. Как у моих горошинок. Какой уж тут анализ ДНК? Не нужен. Малыш — копия Богдана.

— Белочка, не молчи.

— А что говорить, Богдан? Ты сам сказал — он твой сын. Ты же не мог выбрать: Денис или Борис. Теперь можно не выбирать. И Денис, и Борис.

Мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Понимаю, что он пытается отыскать в моих. Неприятие. Злость. Отказ.

Но их нет. Удивительно, но я их совсем не чувствую.

— И вообще, — говорю и ныряю руками в люльку. — Он голодный, наверное. Да, Борюська?

Я вытаскиваю малыша под выдох облегчения Богдана. Расстёгиваю тёплый костюмчик немного, сдвигаю плотную шапочку.

Может, я какая-то ненормальная? Может, умом повредилась?

Не знаю…

Но я не чувствую к этому ребёнку отторжения. Он такой же маленький и беззащитный, как и наши с Богданом горошинки. Такой же безвинный и нуждающийся в родителях.

Он пищит и морщит носик, а я внезапно чувствую прилив молока в обеих грудях.

— Придётся смесь покупать, — сообщаю Богдану. — На троих меня может не хватить. Это твои дети и они жуткие проглоты.

Медведь усмехается и целует меня в макушку, как утром.

— Я люблю тебя, Карина. Люблю, — говорит серьёзно, проникновенно, заставляя сердце пропустить удар. — А смесь мы обязательно купим. И всё, что тебе понадобится. И няньку найдём, помощницу по дому. Я буду со всех сил стараться. Обещаю.

— Ну только попробуй не стараться, — журю его шутливо.

— Спасибо тебе, моя Белочка. Я таких, как ты, и правда не встречал, — говорит в сердцах. — Потому что нет таких, наверное. Одна попалась. У судьбы отхватил. И не отпущу, слышишь? Ни за что не отпущу.

Он берёт в ладони моё лицо и покрывает поцелуями. Прижимается лбом к моему лбу и прикрывает глаза. А я чувствую, как его буквально на глазах отпускает напряжение. Представляю, с какими тяжёлыми мыслями он ехал сюда.

Но я не стану заставлять его выбирать.

Кем тогда я буду? Не только для него, а и для себя? Для своих детей? Как я в будущем объясню им?

Никак.

Я не хочу этого. Это ведь просто ребёнок. Малыш, от которого отказалась его родная мать. Окажись он даже биологически не сыном Богдана, не уверена, что он бы сегодня в роддоме не поступил бы так же с тем отказом. Тоже бы порвал и вышвырнул.

Потому что он такой, мой Медведь. Большой, сильный, с огромным сердцем.

А такие не бросают маленьких беззащитных детей.

Я оборачиваюсь и вижу застывшую в проеме двери бабулю. Она мягко улыбается и едва заметно одобряюще кивает. Бабушку в своё время тоже мачеха вырастила. Только сиротой она осталась по воле несчастного случая.

И вот я верну этот долг судьбе. Смогу, справлюсь. Хочу.

— Так, его точно пора кормить, — трогаю носик малыша пальцем, который он тут же морщит с кряхтением и пытается поймать ротиком. Ну точно как мои рыжики.

Рыжиков много не бывает, как говорится.

Я стою в душе и наслаждаюсь тем, как горячие струи воды стекают мне по спине. Не тороплюсь. Потому что это единственный момент в течение дня, когда я могу просто замедлиться. Пусть ненадолго, но всё же побыть наедине с самой собой.

Я не жалуюсь, нет. Но это не значит, что я не устаю и не хочу провести несколько минут в компании только лишь собственных мыслей. Просто уделить себе три минутки, насладиться ароматом любимого геля для душа, вымыть, наконец, волосы.

Трое младенцев — это, мягко говоря, не курорт. Богдан нанял мне помощницу по дому, которая приходит трижды в неделю на два-три часа. Она убирается и обычно что-то готовит. А ещё приходит няня, ежедневно, кроме субботы и воскресенья. Женщина лет сорока пяти, скромная и приятная в общении, совершенно ненавязчивая. Она приходит к десяти, помогает мне с ними управляться, потом мы вместе идём на прогулку, и в четыре часа она уходит.

Другая скажет, что так можно растить детей: и домработница тебе, и няня. Но я всё равно дичайше устаю и ничего не успеваю. Весь день проходит в суете и возне с бесконечными сменами подгузников, приготовлениями смеси, переодеваниями и укачиваниями.

Я слышала фразу, что с двойняшками, а в моём случае, с тройняшками, легко. Они заняты друг другом и их не нужно развлекать.

Но опытные мамы говорят, что чтобы познать рай с двойняшками, нужно пройти через ад с двойняшками.

А в моём случае их трое.

И нет, я не жалуюсь. Просто делюсь. Ведь было бы ложью, скажи я, что всё так легко и просто, что мне и напрягаться не нужно.

Нужно. Но оно того стоит. Особенно когда видишь первую, пусть и немного рассеянную беззубую улыбку на маленьком личике.

Первым мне, кстати, улыбнулся Бориска. Мне кажется, в этот момент между нами рухнули последние барьеры. А Алёнка первому улыбнулась Богдану.

Ну а Денис вообще няне. Было немного обидно, но это я так… Конечно же, обижаться тут не на что.

Когда малышам исполнилось полтора месяца, я прекратила кормить их грудью. Они стали такими активными, что мои соски превратились в кровавое месиво. Я кормила и рыдала от боли, поэтому Богдан принял решение за нас обоих.

Я выхожу из душа и иду на кухню, где Богдан орудует у кофемашины, положив детей в качели. У одной, видимо, сели батарейки, и он, помешивая кофе ложкой, ногой подкачивает качельку, а заодно что-то им напевает.

— Слушай, как думаешь, Белочка, когда они начнут ползать, то не обязательно в одну сторону синхронно, да?

— Совсем не обязательно, — усмехаюсь я и беру протянутую мне кружку.

— Ну вот, ты разбила все мои надежды, — шутливо сетует Медведь и отпивает глоток из своей кружки. — “Наполеон” будешь?

— Ой нет, — качаю головой и откусываю кусочек сушки под внимательным взглядом дочери. — Я его наелась на годы вперёд.

— Тонну точно съела, да, — ёрничает Богдан, за что получает тычок по рёбрам и тут же исправляется: — Но на тебе это совсем не отразилось.

— Так-то лучше.

Перед выходом я его целую в губы, чуть задерживаясь. Сегодня мне нужно к своему гинекологу, и она должна дать добро на возобновление сексуальных отношений. И мы с Богданом очень ждём положительного решения.

Вернувшись в кухню, я ставлю вариться бульон на суп, а потом запускаю машину для приготовления смеси. Чудесный девайс, кстати, очень облегчает жизнь, когда нужно стерилизовать бутылочки и соски, мешать смесь и подогревать её до нужной температуры до десяти–двенадцати раз в сутки в трёхкратном количестве.

Через пять минут бутылочки готовы, и я вставляю их в специальные держатели на детских качельках.

— Приятного аппетита, крошки, — улыбаюсь каждому ребёнку.

Дети едят, потом я отношу их в спальню. Меняю подгузники, переодеваю. Кладу всех рядышком на кровати, а сама пока складываю в комод постиранные распашонки и пеленки и негромко напеваю песенку. Им очень нравится колыбельная из мультика про Умку, но я тяну её с трудом. Да, в общем-то, какая разница? Не на конкурсе. Я испытываю удовольствие от пения детям, а они слушают и потихоньку начинают гулить.

Алёна вон уже и на животик перевернуться пытается. Так смешно ножку закидывает, будто шагнуть далеко хочет. Думаю, дело пары дней — и у неё всё получится.

К десяти приходит няня. Дети как раз только-только уходят в первый сон. Мне очень повезло, что они синхронны, иначе бы я совсем с ума сошла.

Я рассказываю ей во сколько они ели и во сколько уснули, обещаю не задерживаться.

Когда выхожу за дверь, то чувствую себя очень странно. Вроде бы и радостно, потому что это мой первый самостоятельный выход из дома после родов, но в то же время в груди теснится тревога.

Вот это дурацкое “а что если…”

А что если малыши сильно расплачутся и няня не сможет их успокоить?

А что если она будет недостаточно внимательно следить за ними, а Алёна всё-таки сумеет перевернуться и скатится с кровати?

А что если пожар, потоп, землетрясение, атака инопланетян, а меня нет с ними рядом?

А-а-а-а!

Цыц, Карина! Стоп!

Мысленно даю себе пощёчину, запрещая разгонять невротические мысли.

С детьми всё будет в порядке. У нас опытна,я проверенная няня, которую они нормально воспринимают, и я буду отсутствовать всего два часа.

Всё будет хорошо.

Я сажусь в такси и еду в клинику. Там всё проходит быстро и по плану. У меня всё хорошо, восстановление пошло быстрее. Были проблемы с сокращением матки, даже маячила вероятность небольшой операции, но всё обошлось. Однако, врач долго не давала добро на возобновление половой жизни.

А сегодня мне есть чем порадовать Богдана. О чём я и пишу ему в сообщении на обратном пути.

“И как мне теперь спокойно доработать день?” — прилетает в ответ и вызывает у меня улыбку.

“Три месяца терпел, и несколько часов потерпишь” — отсылаю ему.

Приходит даже мысль подразнить его и отправить пикантное фото, но в памяти телефона у меня такого не находится, а делать в такси, радуя таксиста, я, конечно, не стану.

Какой-то грузовик с мебелью перегородил проезд к дому, и мне приходится выйти возле шлагбаума. Хочется скорее оказаться дома. Первый самостоятельный выход получился тем ещё стрессом.

Торопливо иду по плиточной дорожке между газонами к подъезду, когда обращаю внимание на ссутулившуюся женскую фигуру в тёмно-зелёном пальто за небольшой деревянной беседкой во дворе.

Уже не впервые вижу эту женщину. Даже как-то заметила, что она приходит незадолго до нашей прогулки с детьми, а когда мы возвращаемся домой, то в скором времени уходит. Хоть и не каждый день, но длится это уже несколько недель.

Я не особенно задумывалась, некогда было, но сейчас мысль пришла. И я решаю её проверить, поэтому иду к беседке.

И оказываюсь права.

На сырой лавке сидит мать Богдана, опустив голову. Такая же опрятная и строгая, какой я запомнила её после наших нескольких не особенно приятных встреч, но без макияжа. Её глаза красные от слёз.

— Карина? — вздрагивает она, когда я опускаюсь рядом на лавку. Не ожидала меня увидеть, не заметила, как я подошла.

— Замёрзли? — спрашиваю негромко. — Может, зайдёте на чай?

Мама Богдана несколько раз удивлённо моргает и сглатывает. В её глазах загорается огонёк, который буквально в секунды оживляет всё лицо.

— А мне можно будет… познакомиться… — она буквально затаивает дыхание, когда спрашивает.

Мой взгляд падает на её руки, в которых она сжимает небольшой пакетик с набором маленьких погремушек. И пакетик этот, вместе с этикеткой, уже достаточно измятый, как будто его в руках сжимали уже далеко не в первый раз.

Ошибки. Мы все их совершаем. Потому что мы — люди. И мама Богдана тоже человек.

А ещё люди должны уметь прощать. Чтобы оставаться людьми.

— Конечно, — улыбаюсь я. — Няня как раз скоро уходит и мне бы не помешала помощь с кормлением.

— Мама? — Богдан удивляется, когда заходит в кухню, а потом недовольно сдвигает брови.

Наталья Степановна бросает на меня робкий смущённый взгляд. Ищет поддержки.

— Здравствуй, Богдаша, мы тут с Кариной чай пили, — произносит негромко, наблюдая за реакцией сына.

— Мама, после всего, что ты наговорила ей, как только посмела прийти? — сердито спрашивает Медведь.

— Всё нормально, Богдан, — я делаю шаг вперёд. — Это я пригласила к нам Наталью Степановну. Мы поговорили и решили все наши недомолвки.

— Надеюсь, ты извинилась, мам? — вздыхает Богдан всё ещё сердито, но мне кажется, что в этом вздохе огромное, хоть и тщательно скрываемое облегчение.

— Конечно, сынок.

Богдан снова смотрит на меня, а я ему подмигиваю, и тогда в его глазах появляется такая искренняя благодарность и теплота, что меня это глубоко трогает за душу.

— Не перестаю тебе удивляться, Белочка, — он обнимает меня за плечо и целует в висок. — И ты тоже удивила, мама. Спасибо. Вам обеим спасибо, можно хоть вздохнуть теперь можно.

Наталья Степановна обнимает сына и всхлипывает ему в грудь. Как бы я не была на неё всё это время обижена, сейчас, став матерью, я понимаю её чувства.

— Богдаша, мне так одиноко было. Простите меня, дети. Ты, сынок, прости, я сама не пойму как могла желать тебе быть с той…

— Ладно, мам, давай уже оставим в прошлом, - целует её в лоб мой Медведь.

Из спальни раздаётся кряхтение, потом один писк, а за ним и другой погромче.

— Дети проснулись, — говорю я, а мама Богдана вздрагивает и подбирается.

Её глаза загораются. Этого момент она ждала весь последний час, пока дети спали. Их уложила няня, которую мы отпустили, когда пришли.

— Поможете их покормить? — прошу то, чего она так сильно ждёт.

— Конечно, — улыбается она.

Мы берём уже приготовленные бутылочки из подогревателя и идём в комнату.

— Привет, мои крошки! — улыбаюсь детям.

Беру на руки Дениса, который кричит громче всех и почти сразу затихает на руках.

— Давайте знакомиться с бабушкой. Это Дениска, — протягиваю малыша ей.

Наталья Степановна берёт его на руки, едва дыша. Аккуратно подставляет локоть под головку, но я фговорю, что они уже в принципе неплохо держат голову.

— А это Боря и Алёнушка, — беру обоих на руки, прижимаю к себе и целую по очереди, а потом кладу обратно на постель и снимаю одёжки, чтобы сменить им подгузники.

— Привет, привет, мои хорошие, — она буквально начинает плакать, расчувствовавшись. — Мои маленькие, мои рыженькие.

Она гладит их дрогнувшей рукой по головкам. Поправляет чубчики. Дети смотрят на бабушку с интересом. Алёнка начинает активно махать ручками и агукать.

— Вы ей понравились, — говорю, наблюдая, как Наталья Степановна буквально расцветает на глазах. Кажется, что от той строгой, недовольной увядающей женщины не остаётся и следа.

— А можно я кого-нибудь покормлю?

— Конечно.

Я показываю, как менять подгузник, как нужно держать бутылочку. Вдвоём мы справляемся быстро.

— Ой, а им без шапочек не холодно? — спрашивает мама Богдана.

— Нет, в квартире же тепло. Мы шапочки сняли сразу, как из роддома приехали.

— Да, сейчас всё по-другому, я вот до полугода на Богдашку надевала. Но тогда нас так учили, информации больше негде взять было. Но ты не переживай, я лезть с советами не буду. Если позволите, помогать буду, может там погулять или посидеть. Я вот с работы уволилась, так что дома теперь.

Полгода спустя…

Время летит незаметно. Есть такое выражение, да. Оно вроде бы и верное, но вместе с тем это хитрое время любит остановиться и передохнуть, растягиваясь максимально именно в те моменты, когда наши с Богданом дети кричат по ночам сначала от газиков и коликов, а потом от прорезывания зубов.

До полугода бывали ночи, когда мне не удавалось даже глаз сомкнуть. Богдан пытался меня отправить спать, но я понимала, что утром ему ехать на работу. А работа его не только в офисе. Это и тренировки, и стрельбы. Ему нужно было спать.

Поэтому утром, когда приходила няня или Наталья Степановна, я, сдав им детей, едва доползала до гостевой спальни и валилась спать хотя бы на два-три часа.

После шести месяцев стало чуть легче в плане сна. Нам удалось убрать рассинхрон у детей, возникший в четыре месяца, когда едва засыпал один, тут же просыпался второй, потом третий и так по кругу. Это был нереальный кошмар.

Мы даже прибегали к услугам консультанта по сну, но его советы показались мне совершенно античеловечными.

Я не смогла сидеть за дверью, пока дети, разделенные по разным комнатам, кричали до вздутых на лбу вен. Идея обучению самозасыпанию через «это не настоящий плач, это всего лишь возмущение» показалась мне дикой и неправильной. Все эти шторы-блэкауты, белый шум и ритуалы-ассоциации я посчитала неестественными.

А потом я встретила блог какой-то девушки, детского психолога, которая всё это осуждала. Попробовала в отчаянии последовать её советам, и у нас всё получилось!

Три дня ушло на то, что я просто провалялась с детьми в кровати. Богдан взял выходные, Наталья Степановна тоже приходила. Они убирались, готовили и обслуживали нас с малышами. А я просто была с детьми, обнимала их бесконечно, играла. Отходила только по нужде.

И это сработало. Из всех методов, именно «гнездование» сработало. К концу третьего дня мы просто вырубились все четверо. Одновременно!

А точнее, пятеро. Богдан тоже к нам присоединился.

Его мама приготовила нам еду и тихонько ушла, оставив квартиру в долгожданном сонном царстве и тишине.

С тех пор со сном стало гораздо лучше, и у меня даже исчезли мешки под глазами.

Вообще, Наталья Степановна нам очень помогала. Она не была навязчивой, не лезла с советами, но иногда я видела, что она что-то хочет сказать, но сдерживает себя. И тогда я спрашивала сама.

Честно, мне совершенно не было разницы давать детям первый прикорм с пюрешек или кусочков, будет оно приготовлено дома или из банок, поэтому когда Богдана мама сама варила брокколи, купленное с огорода сестры соседки, чтоб домашнее, а потом молода его блендером, я не парилась.

Мне всё равно, а ей приятно. В её отсутствие я просто ставила перед детьми тарелку на присоске с раздербанеными кусочками вареного брокколи или чего там ещё. Или же ещё проще: открывала фабричную банку с готовым детским питанием.

И я была рада любой помощи. Даже если туалетная бумага была убрана в шкафчик на вторую полку вместо первой, а тарелки стояли в другом шкафчике.

В общем, детям уже вот-вот должно было исполнится десять месяцев, когда Богдан внёс в нашу рутину кое-что, что меня сильно всколыхнуло.

— Белочка, у меня для тебя есть сюрприз, — говорит он, прийдя домой с работы.

Я вытираю руки и спешу из кухни в коридор его встретить и скорее поцеловать, пока дети не перевернули манеж и не расползлись в разные стороны, как гусеницы в дождливое летнее утро.

И тут же столбенею на пороге коридора, когда вижу этот сюрприз.

Рядом с улыбающимся Богданом стоит… моя потерянная подруга Катя. А на руках у неё пухлощёкий малыш — примерный ровесник наших с Богданом карапузов.

— Привет, подружка, — говорит она, глядя виновато. — Простишь предательницу?

*Катя — главная героиня романа «Училка и миллионер» (прим. автора для тех, кто познакомился с творчеством недавно)

— Кариночка, давай, может, я чем-то помогу? — Наталья Степановна заглядывает на кухню. — С детьми там воюют мужчины, так что мне негде руки приложить.

— Мам, вы лучше там будьте, а то они сейчас навоюют. Я потом до конца недели не смогу убраться, сами же знаете, что творят.

— Принято. Пойду поработаю служителем охраны правопорядка, — салютует Богдана мама.

Я заканчиваю намазывать на бутерброды красную икру, кладу на каждый по веточке петрушки и подвигаю на блюде, чтобы симметрично лежали. Катя посыпает нарезанной зеленью салаты в вазочках.

— Всё готово вроде бы, — говорю, осматривая выставленные на столе в кухне блюда. — Можем ставить и садиться.

Сегодня нашим с Богданом тройняшкам исполняется год. Мы с Богданом приняли решение через запрос сдвинуть дату рождения Бориски, чтобы когда дети будут расти, разница в днях рождения не вызывала у них вопросов. А когда Боря станет взрослым и будет готов услышать правду, мы ему скажем.

Отмечать мы решили дома, потому что четверо детей годовалого возраста — для любого кафе это слишком. А дома мы все вместе, вместе и присмотрим.

— Скоро и Савушке год. Поверить не могу, — улыбается Катя. — А вот вроде бы только-только на руки первый раз взяла.

— Да-а-а, — тяну с ностальгией, будто детям не год исполняется, а уже совершеннолетие празднуем.

Катя живёт в Геленджике, но на год моих малявок не приехать не могла. Совсем недавно они с Макарским снова стали парой и стали растить общего сына вместе, семьёй. На год тройняшек привезли им большие красивые мягкие игрушки — двух медведей и белочку. Богдан смеялся, найдя в этой белке какие-то сходства со мной, а я вот всё думаю, куда теперь этих гигантов.

Мой Медведь вообще сегодня нервничает. Для него этот год тоже был непростым, а сегодняшний праздник он очень ждал и с утра ходит сам не свой. Никогда бы не подумала, что мой Богдан такой чувствительный и сентиментальный.

Мы относим все вазы с блюдами в гостиную, расставляем на столе. Приборы, тарелки и бокалы уже расставлены.

Смеёмся с Катей, наблюдая, как Наталья Степановна управляет компанией из четырёх малявок, охотящихся за кошкой, и двух взрослых мужиков, которые хохочут и сам как дети.

— Рем, смотри, — ржёт Макарский. — Твои ксерокопии что-то задумали, мордахи хитрющие. И кошка с ними заодно, по-любому.

— Она их предводительница, — смеётся в ответ Богдан. — И организовывает малышковое ОПГ по добыче жратвы со стола.

— Мой Саввка тоже, похоже, вступил на кривую дорожку, уже третий кусок сыра стащил со стола и они их поделили.

— Вот папаши, смотрите на них, — сетует Наталья Степановна, качая головой. — Нет бы детей учить порядку, а они уселись на пол и ржут.

— Мам, ну ты же и сама их не одёргиваешь, а значит, потворствуешь, — Медведь делает невинные глаза.

— Я бабушка, — парирует Наталья Степановна. — Мне положено быть доброй и на их стороне.

— Нормально! А я, значит, плохой полицейский?

— У нас плохой полицейский — Катя, — пожимает плечами и ухмыляется Макарский, бросая взгляд на подругу. — Она тиранит меня, нашего лабрадора Бусю и Савку. Да, зайка-Зайченко?

— Слыш, Макарский, сейчас получишь! — Катерина упирает руки в бока, отставив корзинку с хлебом.

— Ну вот видите, — он тычет в неё пальцем. — Я же говорю.

Мы все дружно смеёмся.

Так приятно и так необычно видеть этих взрослых, серьёзных мужчин вот так дома, на детском празднике. Без офисного лоска и брутальной мощи тира, без дизайнерских пиджаков и кобуры на поясе. С улыбками, открытыми, расслабленными. С детьми на коленях и ласковыми взглядами в сторону любимых.

— Давайте садиться! — говорю я. — Детей оставляем рядом на коврике, пусть играют. Они на виду.

— Если что, я тут рядышком с ними сяду, — говорит мама Богдана.

Мы рассаживаемся за столом, Богдан наливает шампанское в бокалы, а потом раздаётся искристый звон стекла. Друзья поздравляют нас, желают детишкам расти здоровыми, а всем нам быть крепкой семьёй. Мама Богдана улыбается и вытирает слёзы.

За первым следует второй тост, а за ним Макарский объявляет тост за любовь, в результате которой и появились такие замечательные рыжие прохвосты.

— Я тоже хочу сказать, — встаёт Богдан, и я замечаю, что он как-то особенно напряжён. — К словам о любви. Ну, как получится, а то красиво не умею.

— Всё ты умеешь, сынок, — улыбается Наталья Степановна. — Вон как на конкурсе стихотворений в третьем классе выступал! Даже приз выиграл.

— Мам, — смущённо одёргивает её Богдан, и она примирительно поднимает ладони. Так вот… Белочка, — обращается ко мне, — у нас всё с тобой как-то не по порядку вышло, а этот год вообще пролетел без тормозов… В общем… Я как бы с опозданием, да, знаю, но…

— Рожай уже, Рем, — шепчет Макарский, подмигивая.

— Цыц! — сурово шикает на него Богдан, а потом продолжает на одном дыхании. — В общем, Карина, давай уже нормально поженимся.

Он выходит на середину гостиной, опускается на одно колено и достаёт коробочку с кольцом. Он уже дарил одно, помолвочное, но за этот год мы действительно вздохнуть свободно не успевали, не то чтобы пожениться.

— Ну если ты настаиваешь, — улыбаюсь я, встаю и подхожу к нему.

Медведь надевает кольцо мне на палец, встаёт и крепко-крепко обнимает. Расслабляется. Не любит он публичных выступлений, даже если все свои.

— Ты самая лучшая у меня, Белочка, в сотый раз повторю, да хоть в тысячный готов повторить. Мне с тобой сказочно повезло. Спасибо за тебя и за детей. Я тебя люблю, моя хорошая.

— Я тебя тоже.

— Ну тогда горько, чего уж, — поддаёт Макарский. — Только шустрее, я всю Богдана речь слюни на вон те гренки пускал.

Он, как всегда, разряжает обстановку, и мы смеёмся. И за смехом не слышим, что в квартире раздаётся звонок.

Интересно, кто это может быть? Мы вроде бы не ждём никого. Если только соседи пришли ругаться на наш шум, но сейчас середина дня, да и закалённые они у нас в этом плане.

— Я открою, — говорит Богдан и идёт в коридор, а я семеню за ним. Тоже интересно, кого там принесло.

Но когда Медведь открывает двери, и я вижу незваного гостя, а точнее гостью, то столбенею на месте. Потому что гостья эта — его бывшая жена Ирина.

Я чувствую, как у меня по коже ползут противные мурашки, а в груди разливается жар и стеснение. Я до боли сжимаю челюсти. Мышцы напрягаются, дыхание учащается, будто всё моё существо готовится к прыжку, к смертельной схватке за своё дитя.

— Ма! Ма! — слышу сзади звонкое.

Едва успеваю повернуться, как Бориска, отпуская руку бабушки и заливисто хохоча, делает ко мне несколько шагов. Своих самых первых в жизни самостоятельных шагов.

— Моё солнышко! — вскрикиваю радостно и подхватываю его на руки и целую. — Ты молодец!

На секунды я забываю о том, что в наш дом пришла незваная гостья и просто радуюсь успехам своего малыша. Это его первые шаги! Вот что самое важное для меня сейчас!

Но проблема, стоящая у двери, сама не растворяется, и голос Богдана возвращает меня в реальность.

— Что ты здесь забыла, Ирина?

— Я… хотела поговорить.

Она отвечает Богдану, но смотрит через его плечо на меня. На меня и Бориса на моих руках.

Чёрта с два тебе, лахудра. Он мой. Мой! Когда ты его бросила одного, маленького и беспомощного, когда у тебя не вышло такой манипуляцией вернуть мужчину и ты посчитала ребёнка обузой, именно я кормила его своим молоком, прижимала к себе ночами. Я. Я — его мать.

— Мне с тобой разговаривать не о чём.

— Не с тобой, Богдан. С Кариной.

Вот так заявочки.

— Карине тоже, — отрезает мой Медведь и пытается захлопнуть дверь перед её носом, но я его останавливаю.

Передаю ему на руки Борю, надеваю тапочки и выхожу в подъезд.

— Если ты пришла за мальчиком, то ты его не получишь. Ты бросила его, — говорю ей и сама удивляюсь стали в собственном голосе. — Мы юридически будем бороться. Используем все возможности. Сына у тебя никто не отнимал, Ирина, ты сама отказалась. И не надо мне заливать сейчас про послеродовой шок и депрессию.

Ирина несколько секунд молчит. Замечаю, что вид у неё уставший. Под косметикой скрыты тени под глазами, взгляд потухший.

— Как его зовут? — спрашивает приглушённо.

Для меня такой тон оказывается неожиданностью, потому что я уже было готовилась к тому, чтобы вцепиться ей в космы.

— Борис, — отвечаю обескуражено.

— Это он только что сделал первые шаги?

В её глазах я вижу затаённую печаль. Это даже как-то обезоруживает, но совсем не означает, что я возьму и вот так отдам ей своего сына.

— Да, это он.

Ирина кивает и опускает взгляд.

— Я почувствовала.

— Поздновато ты почувствовала.

— Карина, я не собираюсь пытаться отнять его у тебя, — она вдруг резко поднимает глаза и смотрит на меня. Говорит грустно, но твёрдо. — Ты его мама. Ты можешь дать ему ту счастливую семью, которую он заслуживает. Которую каждый ребёнок заслуживает. У него будут любящие родители, брат, сестра, бабушка. А со мной у него не будет всего этого.

— Ты пришла меня благословить, что ли? — складываю руки на груди. Эта хитрая лиса доверия не вызывает у меня.

— Неважно, зачем я пришла. Но ухожу с этим, да. И у меня будет к тебе просьба.

— Я слушаю.

— Никогда ему обо мне не рассказывай. Пусть Борис всегда думает, что его мама ты. Правда причинит ему боль.

— Я не знаю, как сложится жизнь, Ирина, но если по какой-либо причине он когда-нибудь спросит, то я не стану врать.

— Конечно. Твоё право решать. Но если всё же когда-нибудь ты скажешь ему правду, то передай, что… что мне жаль.

— Передам.

— И… вот ещё, — Ирина протягивает мне бумажный большой конверт. — Это документы на квартиру, которую Богдан оставил мне после развода. Там же мои документы по беременности и генетическим маркерам, если вдруг понадобится, мало ли. У меня диабет, поэтому обрати внимание, если что, на некоторые аспекты здоровья ребёнка.

— Спасибо, что предупредила, — вежливо киваю и забираю конверт.

— Мне пора, — грустно улыбается. Мне жаль её, честно, но это ничего не меняет. Приглашать её в дом я не собираюсь.

— Думаю, да. Прощай, Ирина.

— Прощай, Карина, — она вдруг хватает меня за руку. — Береги их. У меня не получилось, но ты сможешь. Ты хорошая.

Ирина отворачивается и уходит, быстро спускаясь по лестнице. А я, тяжело вздохнув, возвращаюсь обратно. Киваю Богдану, что всё хорошо, показываю документы на квартиру.

Но думаю, Ирина хотела не этого. Она шла за Борей. Чувствую. Но ведь она, хоть и стерва, но всё же человек. Видимо, где-то ёкнуло, и она поняла, что причинит ребёнку только боль. Что не сможет стать ему хорошей матерью.

А может быть, когда-нибудь у неё получится. Господь милостив, он умеет прощать. И Ирину простит.

Но я не Господь, я всего лишь слабый человек, и оправдывать её поступки не стану. Пусть идёт с миром подальше от меня и моих рыжиков.

— Пора открывать подарки, мои крошки, — возвращаюсь в гостиную. — Мы с вами ещё не до всех добрались.

— Кариша, этот цвет тебе невероятно идёт! — Катя помогает зашнуровать сзади лиф.

Ей не очень удобно из-за уже прилично выпирающего живота. Подруга уже на шестом месяце беременности.

— Ты же знаешь, что я помешана на розовом, — смеюсь и кружусь перед зеркалом, наслаждаясь собой и своим отражением.

— Да это для вас с Богданом вообще сакральный цвет!

Я не захотела белое платье. Сначала присматривала, а потом увидела его — нежно-розовое безумие. Полупрозрачный фатиновый рукав, атласный верх и расклешёная атласная юбка длиной чуть ниже середины голени, а сверху тоже фатиновая драпировка. Широкий атласный гладкий пояс в дополнение.

Я влюбилась в платье с первого взгляда. Богдан говорит, что меня в секунду будто околдовали. Но примерять я боялась, потому что я невысокого роста, и такая длина мне не шла. Боялась разочароваться и просто разглядывала эту красоту, любовалась.

Но Медведь настоял. И едва я его надела, сразу поняла, что пойду на роспись или в нём, или без ничего.

И хотя второй вариант выглядел бы достаточно эпатажным, я решила остановиться на первом.

Платье село как влитое, будто шили его по мне на заказ. Я со своими рыжими волосами загорелась в нём моментально — настолько это был мой цвет.

А ещё к нему очень шли мои розовые лодочки, сыгравшие такую важную роль в нашем с Богданом знакомстве. Сакральные туфли, как однажды я их уже называла. Яркого насыщенного цвета, они очень гармонировали с нежным бледным оттенком платья.

За дверью слышится топот и детский смех, а потом раздаётся стук. Даже не стук — грохот.

— Ма! Ма! — верещит Бориска — по голосу узнаю его.

— Мама! — это Денис.

— Эй! — ну а это дочь. Она самая возмущённая там, ну и вообще самая требовательная.

— А-ну, прохвосты, топайте обратно в детскую! — слышу голос Натальи Степановны. — И дайте сюда коробочки с соком. Обляпаетесь! Позже выпьете.

Я подхожу к двери и открываю её. Дети сперва в удивлении уставляются на меня, а потом бросаются обниматься.

— Платье же изомнёте, — журит их с улыбкой моя почти официальная свекровь.

Я целую своих шустриков. Они невероятные у меня! А сейчас ещё и такие важные: мальчишки в костюмчиках, Алёнка в мини-копии моего платья. Бабушка ей сама сшила, между прочим.

— Там уже Богдан нервничает, — улыбается Наталья Степановна. — Боится опоздать.

— Или что Карина передумает? — смеётся Катерина.

— Ну это уже вряд ли, — смеюсь я в ответ, кивая на свою ораву полуторалеток.

Свадьбу снова пришлось несколько раз откладывать. Сначала воспаление лёгких подхватила Богдана мама, потом дети подцепили какой-то вирус. Полтора месяца с кашлем промаялись. Потом бабушка моя попала в больницу — сердце совсем слабое стало. У Богдана в бизнесе возникли кое-какие сложности, но он их разрулил. А потом Катя попала на сохранение в больницу. А нам очень хотелось, чтобы они с Макарским приехали и были нашими свидетелями.

Но вот мы все, наконец, собрались.

Увидев меня, Богдан застывает. В его глазах я читаю искренний восторг, и это меня несказанно вдохновляет. Мне хочется ему нравится, хочется быть красивой, но с тремя маленькими детьми дома не всегда получается быть холёной принцессой.

— Может, снова отложим свадьбу, а распишемся, когда купим другое платье? — обнимает и шепчет на ухо.

— А это не нравится? — во мне вспыхивает обеспокоенность. Я же так кайфовала от платья.

— Нравится. Просто мне хочется сейчас закрыться с тобой в спальне и… платье, в общем, может малость пострадать.

— Нет уж, Ремнёв, давай уже жениться, — смеюсь и прижимаюсь губами к его.

— Тогда поехали, — говорит он и берёт меня за руку.

На церемонии бракосочетания наши маленькие огневушки ведут себя на удивление тихо. Наблюдают за происходящим с широко распахнутыми глазами, сидя на руках у Макарского (его облюбовала дочка), бабушки и моей мамы.

Но зато в кафе они устраивают настоящий шабаш. Оно и неудивительно: для детей непривычная обстановка, музыка и много людей сразу — мощная нагрузка.

Но когда мы приезжаем домой, то уложить их получается достаточно быстро.

— Иди сюда уже, жена, — говорит Богдан и притягивает меня к себе за талию.

Я устала сегодня, но его ласки и горячее дыхание в мою шею заставляют тело завибрировать желанием. Внизу живота растекается тепло, а по шее бегут мурашки.

— Тебе сильно нравится это платье? — бормочем, покрывая поцелуями нежную кожу за ухом.

— Нравится, — выдыхаю. — Понежнее с ним.

— А с тобой?

— И со мной. Поначалу…

Наш первый супружеский секс выходит незабываемым. Столько нежности, столько страсти, столько долгих ласк мы себе давно не позволяли.

После свадьбы наша жизнь потекла дальше. Я, наконец, смогла оформить официальное усыновление Бориса. Дети пошли в ясли, и мне стало чуточку полегче. О выходе на работу не было и речи пока, но Богдан предложил мне через время попробовать открыть частный логопедический кабинет.

И у меня получилось! Сначала я работала одна, потом постепенно набрала команду, и уже через пять лет у нас получился целый логопедический центр. Быть его вдохновителем и руководителем мне было страшно, но я справилась и получала от работы истинное удовольствие.

А однажды ко мне привели Вовчика. Того самого мальчишку, с которым я работала в волгоградской школе. Он, конечно, стал старше, но проблемы с речью, к сожалению, остались.

— Мы недавно в Москву переехали, — поделилась его мама. — И вот увидели рекламу вашего центра. Обрадовались несказанно! Карина Витальевна, никто так не работал успешно с Володей, как вы.

Наши тройняшки росли не по дням, а по часам. Бойкие, шустрые, шумные и очень смышленые. Мальчишки — вылитый Богдан, и не сказать, что матери у них разные.

С Катей мы виделись время от времени. Когда они семьёй прилетали — у Кости часто были дела по бизнесу в столице, а Катюша с детьми с ним. Мы тоже к ним в Геленджик летали. Красивый город. И море! Восторг только от одного его вида.

Мама Богдана встретила мужчину. Для моего Медведя это вдруг стало неожиданной новостью, а ещё, кажется, пугающей. Он даже проверил мужика по своим каналам. Но это оказался обычный нормальный мужчина лет пятидесяти, в разводе, имел мелкий бизнес. Но добрый и улыбчивый. И к детям нашим очень радушен. Ну а Наталья Степановна будто заново расцвела. Улыбаться стала чаще, снова на работу устроилась. на внуков меньше времени стало, и она очень переживала по этому поводу, но мы с Богданом успокоили её, что внуки-то никуда не денутся и всегда будут рады бабуле.

Об Ирине, слава Богу, ничего не слышали, и сама она себя нам больше не являла.

— Огонь! — говорит Катя, фоткая нас на смартфон в очередной приезд.

А фото и правда выходит “огонь”. Золотая осень, голубое небо и пятеро огненных улыбающихся людей. И эти счастливые огненные рыжики — я и моя семья. Моя жизнь, моя любовь, моё рыжее счастье.

Моя дорогие читатели, вот и закончилась история ещё одной пары. Обычно мои герои сражаются за любовь друг с другом, а эти были сразу вместе против внешнего мира. Рука об руку преодолевали сложности на своём пути. Для вас добрая и спокойная история, а для меня бесценный писательский опыт.

Спасибо, что были со мной!

История Катерины и Макарского — “Училка и миллионер” (однотомник, ищем в профиле)

История Василины и Семёна — “Училка и мажор” — новинка! Обязательно приходите, чтобы узнать, что же происходит между красоткой-преподавательницей и наглым мажором. #молодёжка 18+ (сильно 18+) #горячий плохой парень #запретные отношения (разница в возрасте небольшая)