Сёрен Кьеркегор, «Страх и трепет»

***

В тот вечер у постели мистера Тауэра сидел Уолтерс (трезвый и раздраженный, но и пристыженный своим беспутным поведением, готовый искупить его помощью). Ретт провел вечер, ухаживая за Эдмундом, а Вивиана с облегчением — и, одновременно, тревогой, — поняла, что у нее выдалось время на полузабытые невинные увлечения. Девушка села в гостиной в кресло с книгой. Она нашла ее незадолго до возвращения Эдмунда: кто-то (впоследствии можно было подозревать, что это был Уолтерс) оставил в гостиной на столе потрепанный томик. Вивиана несколько раз открывала его, читала пару строк, но оставляла там же, где взяла. Однако за неделю, вероятно, кроме нее никто больше к книге не притрагивался, и потому девушка забрала ее к себе в комнату. Но теперь у нее в руках было не то же произведение: потертый роман устроился на коленях девушки, как кот, а пальцы ее сжимали подарок мистера Купера. Вивиана щурилась, вглядываясь в строчки, но полностью отрешиться от своих проблем, погрузившись в чтение, она не могла: на ум постоянно приходил бедный молодой хозяин дома, терзавшийся в постели этажом выше. Вивиана изо всех сил старалась внимательно читать книгу, привезенную Эдмундом, но вскоре с негодованием бросила ее на стол. Губы ее напряженно сомкнулись. «Подумать только, какие мелкие, жалкие проблемы у героев!» — девушка прижала руку к горлу, чувствуя, что ей не хватает воздуха. Удивительно, но в душной комнате рядом с Эдмундом ей было гораздо легче дышать.

Вивиана вздохнула, отвернулась к окну, будто это могло ей чем-то помочь. В голове ее роились мысли, но ни одна так и не успела четко осознаться: как ей быть, что делать? Как убежать от этой тоски, этой тяжести, навалившейся ей на плечи? О, как просто животным! Смерть для них — естественный процесс, а долгая, тяжелая болезнь — не более, чем ее предвестник. Для зверей все во много раз проще. Ешь, спи, люби, не отвлекаясь ни на что, пока твое тело еще способно двигаться, пока ты еще можешь что-то чувствовать…

Вивиана прижала пальцы к губам. Живые, теплые. Она никогда раньше не ощущала себя так и ей казалось, что впереди у нее вечность. Она то и дело одергивала себя — подожди, откажись, у тебя будут годы и годы на то, чтобы пережить это. Ей было просто держать себя в руках, в том числе и с мужчинами: даже смутное воспоминание о некоем светловолосом молодом человеке было достаточной причиной для ее целомудрия, длившегося веками. Но теперь, рядом с Эдмундом, Вивиана вдруг осознала, что время проходит и через ее тело, медленно, но все же влияя на него. И ей захотелось жить. Быстро, отчаянно. Да, время, которое Эдмунд провел в Лондоне, показалось ей невыносимо долгим, она была готова умереть, если бы знала, как. И если б уверилась, что он не вернется.

Но он вернулся. Он сделал ее еще более живой, еще более алчущей. Ради него, в качестве благодарности и — да, да, пусть так! — уступая своим желаниям, Вивиана была готова пойти на любой грех. Потому что Эдмунд был смертен. Она боялась потерять его. Поэтому ей было ничего не жаль. В конце концов, ее существование продолжится и без него — а тысяча лет, отведенная на сладкие воспоминания, все-таки несколько веселее, чем годы пустых сожалений. Даже если она не права в своем решении, у нее будет время на то, чтобы забыть.

Вивиана взяла с колен другую книгу. Раскрыла, но вновь не смогла читать еще долго: ей все казалось, что пламя свечи пляшет, смазывая буквы. На самом деле, просто дрожали ее пальцы.

Наконец, Эдмунд нашел в себе силы подняться с постели. Он не знал, исчезла ли его пагубная привычка без следа, но молодому человеку казалось, что он еще никогда не чувствовал себя так хорошо. Отчасти, быть может, потому, что спокойствие и здоровье остались в далеком прошлом, но то, что он испытывал теперь, было все же лучше, чем тяжелый недуг, иссушающий тело дьявольским огнем.

Эдмунд кое-как оделся, пригладил волосы рукой и вышел из комнаты. Ему пришлось идти по коридору, касаясь рукой стены — ноги еще были недостаточно тверды для привычной уверенной походки. Молодой человек направился в гостиную. Пусть он и не знал, какой час пробил, и не мог быть уверен, что найдет в доме хоть кого-то бодрствующего, он надеялся на то, что ему повезет, пусть за окном и клубилась едва рассеянная лунным светом тьма. Молодому человеку впрямь повезло: из-под двери гостиной выбивался свет. Кто-то зажег свечу.

Это была дочь мистера Тауэра, впервые после долгих изнурительных дней выкроившая время на невинные радости.

Вивиана сидела в кресле. Волосы ее не были накручены на папильотки, а свободно падали тяжелыми локонами на плечи и спускались почти до талии. Сорочку девушка задрала до колен и, вытянув ноги, положила их на стоящий рядом стул. Эдмунд собирался подойти тихо и незаметно, но слишком ослаб после болезни, чтобы красться бесшумно — пошатнулся, оперся со стоном на скрипнувшее кресло. Девушка вскинула голову, нервно одернула подол, заметив молодого человека, глаза ее испуганно заметались. Встать, уйти? Вместо этого Вивиана задула свечу и гостиная погрузилась во мрак.

Эдмунд ждал, что девушка скажет что-нибудь, считал удары сердца, молясь, чтобы ее голос заглушил этот нестерпимый грохот, заполнивший уши, но вместо слов Вивиана вдруг обняла его во тьме, крепко, прижимаясь теплой щекой к его груди.

— Мисс… — голос недавнего больного едва прошелестел, не громче, чем шаг призрака.

— Хочешь есть?

Девушка отстранилась, но Эдмунд видел в лунном свете, что она все еще стояла к нему ближе, чем позволяли приличия, почти вплотную. Бледные лучи ночного светила озаряли удивительный абрис Вивианы, позволяя увидеть, что она, однако же, выглядела хуже, чем обычно: бледное, исхудавшее лицо, темные круги под глазами, заострившиеся скулы. Да, Вивиана провела не одну ночь у его постели… Эдмунд смолчал, но она полушепотом бестактно заметила:

— Ты еще так плохо выглядишь, щеки впали… — и засмеялась, прижимая пальчики к губам. — но я рада, что ты встал.

Эдмунд вдруг ощутил, что чертовски голоден. И это была хорошая новость.

Вивиана все еще не танцевала. Она стояла у стены, чуть наклонив голову набок, и наблюдала за кружащими по паркету парами. Эдмунд видел ее с противоположной стороны зала. Он сам уже вальсировал за вечер несколько раз: с сестрой и какими-то другими девицами, ни лиц, ни имен которых он не различил, словно пребывая в тумане… или под воздействием неких чар. Будто болезнь еще не до конца оставила его тело. Но это было не так — причина рассеянности и слабости молодого человека крылась в ином.

— Жаль, что Вы не танцуете, — пробормотал Эдмунд, когда подошел к Вивиане. Он не смог бы объяснить, как это случилось — не сами ли ноги его принесли к ней, не советуясь с остальным телом и разумом?

— Что ж, ради Вас я готова сделать исключение.

Ладонь Вивианы только легко дернулась — и оказалась в руке Эдмунда.

— Странно ощущать себя рядом с Вами, леди, — улыбнулся молодой человек, когда они закружились в вальсе. — кажется, я столько раз воображал себе это, и тут…

— Это всего лишь танец, — оборвала его Вивиана, глядя куда-то мимо уха партнера. Затем медленно перевела взгляд на его лицо и, помолчав, спросила: — Вы все еще любите меня?

— Всем сердцем.

— Я рада, что Вы сказали, что не «больше всего на свете». Это было бы ложью. Может быть, неосознанной, но…

Эдмунд опустил голову и сбился с шага, разволновавшись, отчего смутился до крайней степени. Другая пара чуть было не столкнулась с ними.

— Пожалуй, не стоит продолжать, — хором сказали оба: и Вивиана, и молодой мистер Купер. И оба же расстроились оттого, что танец не удался. Сразу же после этого происшествия девушка куда-то пропала, Эдмунд только много после обнаружил ее в саду, в тени лип.

— Вам не холодно? — спросил молодой человек с крыльца, и Вивиана вздрогнула, но лишь от легкого испуга.

— Мне здесь нравится больше, чем внутри. Я не против приемов, правда, но вот уже второй раз недовольна… ничем. Я устала от этого поместья, от этого тягучего, скучного времени. Каждая мелочь, которая тут случается, возводится в ранг великого события. Только на пороге ночи я чувствую что-то настоящее вокруг себя.

— Мне казалось, Вы не любите сумерки, — сказал Эдмунд. Вместо ответа Вивиана закрыла глаза и глубоко вдохнула холодеющий воздух. Только когда молодой человек спустился с крыльца, приблизился и коснулся ее плеча, она повернула голову и произнесла:

— Да, верно, не люблю. Но я будто обязана стоять тут, слушая, как внутри меня все тянет и гудит, как мне больно, не оттого, что этому есть какая-то причина, а потому, что она могла бы быть…

Эдмунд вздохнул, хотел было рассмеяться, сказать, что все это тоска, что надо ехать в Лондон, но разумно промолчал. Впрочем, Вивиана, казалось, и без того знала, как он отнесся к ее словам.

— Вы ведь не понимаете, о чем я. Должно быть, что-то подобное, как я сейчас, испытывают верующие в церкви, только в несколько раз сильнее. Как будто есть что-то прямо у тебя над головой, и рядом тоже, и ты можешь раскинуть руки и упасть в него, а оно тебя примет, но ты стоишь и не двигаешься с места, потому что тебе не дают этого сделать твои земные желания.

— Грешные, — подсказал Эдмунд.

— Да, — Вивиана вновь ненадолго закрыла глаза. — как, наверное, хорошо осознавать, что ты сотворен по образу и подобию Божию.

— Не уверен.

Эдмунд приглушенно и нервно рассмеялся, а Вивиана повернулась к нему лицом, теперь она улыбалась, нежно и насмешливо коснулась его носа и сказала:

— Просто Вы врач.

Вдалеке заухала сова, будто дав понять молодым людям, что они не одни даже там, где людские взоры не могут их достичь.

— Какое же здесь все-таки дикое место.

Молодой хозяин не понял, что хотела сказать девушка и неловко пробормотал:

— Я хотел привезти Вам мопса из Лондона…

— Молчите, пожалуйста, — Вивиана, поддавшись непонятному ей самой порыву, схватила голову Эдмунда руками и поцеловала его горячо, но кратко, затем отшатнулась, раскаиваясь, и потонула во тьме под деревом. Ошеломленный доктор Купер ощупал лицо, не веря, что оно принадлежит ему, обласканное так пламенно и долгожданно.

— Ничего больше я не могу Вам дать, — произнесла Вивиана. Голос ее рассеивался, словно несся со всех сторон сразу.

— Я не мечтал и о такой малости.

— Но ведь это Вы принесли в мою комнату сушеную ветку жимолости?

— Я только хотел сделать Вам приятное.

— За что Вы меня любите?

Эдмунд помолчал, облизывая губы.

— Я мог бы сказать, что за то, что Вы добрая, умная, заботливая, и в то же время свободная и дикая. За то, что губки у Вас выдаются вперед, словно Вы постоянно чем-то немного недовольны… Но этим я бы только оправдал свои desideria carnis1. Не скрою, — Эдмунд залился краской. — Вы достаточно начитаны, чтобы понять, что в моих чувствах к Вам есть… и толика низменного. Впрочем, нет… довольно большая часть.

Вивиана вновь выступила на свет. Лунные лучи осветили ее до пояса, оставив в рамке тьмы, словно портрет. Руки ее, сложенные у груди, белели — сильные и спокойные, как у кариатид перед входом в Ламтонское поместье.

— Это как во сне. Тебе кажется, что это — самое важное, что у тебя есть в жизни, а потом — бум! Ты просыпаешься и даже вспомнить не можешь, о чем думала минуту назад.

Эдмунд опешил, почти отшатнулся, изумленный. Он подозревал в Вивиане необузданную животную свободу — и вдруг наткнулся на, как ему показалось, столь крепкую стену нравственности, что почти почувствовал боль от ушиба.

— Простите, мисс, я не хотел Вас обидеть, — смутился молодой человек.

Девушка негромко рассмеялась.

— Я не обижена.

— Что ж… Вы спрашивали, почему я люблю Вас и, должно быть, ждете, что я отвечу, отчего так уверен в крепости своих чувств. Просто… это судьба. Нет никакой причины и никакого объяснения. Sic fata voluerunt2.

Вивиана опустила голову, раздумывая. Слова молодого человека тронули некие струны ее души, которые не позволяли девушке молчать и далее.

— Я лишена ложного стыда. И если Вы хотите слышать, то я повторю — да, я люблю Вас, несмотря ни на что. Но говорю это только оттого, что мое признание сделало бы Вас чуть более счастливым, нежели отказ или молчание. Вы понимаете, что я не могу стать Вашей по закону, но, быть может, и столь крохотный глоток правды…

— Счастья, — он схватил ее за руки. — счастья, мисс Тауэр. Я ждал этих слов от Вас.

И вдруг все показалось ему наигранным, фальшивым. Руки девушки были холодными и вялыми.

— Мы должны будем и после этих слов жить так, как и до них, — сказала она.

— Да, Вы правы, — Эдмунд потупился и отступил на шаг. Пальцы Вивианы выскользнули из его захвата.

Но на ничтожно малую толику Эдмунд и впрямь стал счастливее, чем несколько минут назад.

Так уж вышло, что в один из славных осенних дней, когда в воздухе уже веяло преддверием веселой зимы, Эдмунд и Вивиана вновь остались в гостиной одни. Совершенно случайно: Ретт отправился на ночное бдение над постелью отца (как только правда о их смущающем родстве открылась, никто не смел удерживать его), леди Марта и Уолтерс также удалились… И это вызывало определенные подозрения.

— Им весело вместе, не так ли? — задумчиво произнесла Вивиана, провожая неверную жену и невоздержанного повесу взглядом. — но, по крайней мере, Рэндалл перестал пить. И чахнуть.

Эдмунд смущенно засопел, не поднимая взгляда от книги. И куда только подевалась строгая невинность Вивианы?

— Вы не одобряете их поведения, я вижу, но ничего не говорите. А между тем, Марта — Ваша сестра. Лондон перевернул Ваше мировоззрение, не так ли?

— Вы тоже изменились.

— Да, за время Вашего отсутствия. Жаль, что Вы не знали о том.

Эдмунд напрягся.

— Роман, что я привез, оказался скучен?

— Не хочу показаться неблагодарной, но эта ханжеская книга утомила меня не хуже беспрестанно исподволь поучающего Дидро… Послушайте, Вы читали "Опасные связи"?

Эдмунд закашлялся.

— Наверняка читали, ведь я взяла эту книгу из Вашей библиотеки. Личной, той, что в кабинете. Ретт охотно одолжил ключ, уж простите его. Знаете, меня поразила эта книга. Больше, чем чопорные романы о рыцарях или… другие французские произведения, где распутство преподносилось с беспечной веселостью, — Вивиана бросила вышивание, руки ее расслабились, устроившись на коленях, словно две крохотные кошечки. — Де Лакло хватило смелости не осуждать и не превозносить, изображая одну лишь естественную закономерность подобного поведения. Знаете, литература, безусловно, делает людей умнее.

Потрепанный томик невинных стихов выпал из руки молодого человека, едва не угодив в камин.

— Эта книга, — произнес дрожащим голосом Эдмунд. — должна была убить в Вас всякую нравственность.

Вивиана качнула головой, лицо ее не выражало ничего определенного, и в неровном свете угасающих поленьев Эдмунду показалось, что ее нарочито невинный взгляд на самом деле полыхает адским огнем.

— Если бы у меня была нравственность, — лениво обронила Вивиана. — если бы кто-то взрастил ее во мне… Если бы во мне было, чему пропадать… То оно, вероятно, пало бы жертвой чтения.

Она негромко рассмеялась, поднялась на ноги — и Эдмунд тоже вскочил.

— Вам не терпится услышать, что же я узнала? Что каждая женщина может иметь любовника, но, благодаря своей скромности, скрывать это, — речь Вивианы зазвучала громче и быстрее, словно слова торопились сбежать с языка, пока он не окажется заперт за смутившимися губами. — Вы столько отсутствовали, может быть, потому сможете понять меня лучше. Сидеть целыми днями в комнате, пропахшей жимолостью, мучительно ждать хотя бы крохотной записки, какой-нибудь весточки… И убеждаться, что Вас забыли, притом — ненапрасно, чувствовать вину, раскаянье, досаду. Упущенные возможности — что может быть горше? Да, я не могу быть Вашей женой, Эдмунд…

Он замер, зажмурился, страшась тех слов, которыми мисс Тауэр должна была продолжить — и одновременно оцепенев от мысли, что она скажет нечто совершенно иное или не продолжит вовсе. Девушка замялась на мгновение, потупила глаза, тяжело дыша. Когда Эдмунд взял ее руки в свои, она вздрогнула всем телом, но не вырвала своих пальцев из его захвата. Зачарованные друг другом и сковавшей их надеждой, смешанной со страхом, они молчали, и, вероятно, могли бы провести подобным образом время до рассвета, но тут часы пробили трижды, и молодые люди вздрогнули от неожиданности. Оба они восприняли эти звуки как знак, однако поняли они его по-разному. Эдмунд отстранился, собираясь уйти, но Вивиана метнулась за ним, схватила за воротник и прижалась лицом к груди, не отпуская. Молодой человек застыл, даже дышать стал реже, не зная, чего ждать от девушки. Она закинула руки ему за шею, прижавшись еще больше, и в первое мгновение Эдмунду показалось, что из-за переживаний Вивиана затаила дыхание, даже сердце ее перестало биться. Впрочем, в следующую же секунду он почувствовал, что напротив, пульс у девушки взволнованно-част.

— Я тебя не отпущу, — сказала она. — останься. Я хочу быть обманутой.

Эдмунд взял девушку за плечи и не без труда оторвал ее от себя.

— Не верю своим ушам, — сказал он. Вивиана ждала, что в его голосе будет слышно облегчение, радость, но он, однако же, был сух, как земля в жаркое лето.

Эдмунд был в ужасе. Он помнил, что оставлял Вивиану в Ламтон-холле непорочной и наивной, как дитя или прелестное лесное животное, но теперь же дурные книги — а возможно, и речи Уолтерса — развеяли все те милые заблуждения, наполнявшие ее душу, и, прихватив с собой крупицы этикета и морали, уступили место черной развращенности…

Или же нет?

Эдмунд чувствовал, что голова у него идет кругом, как от опия, а душа наполняется трепетом — безусловно, любовным, а не вызываемым наркотиком, но по силе превосходящим все чувства естественной природы, что он ощущал когда-либо прежде. Бледное лицо Вивианы, казалось, светилось в темноте, из глубины зрачков блестела луна.

— Не отказывайтесь от того, чего добивались, — сказала девушка. Ее рука сжала запястье Эдмунда и, управляя им, заставила его пальцы устремиться в лиф ее платья. Молодой человек напрягся, почувствовал, как кровь прилила к голове, заревела водопадом, но не отдернул руки. Он вспомнил, как до своей поездки в Лондон мечтал увлечь мисс Тауэр в лес и сделать своей нимфой-женой, не открывая этой связи миру, досадовал на ее холодные речи…

Вивиана вздохнула, догадываясь, в какую взаимную кабалу попали они оба в этот момент. Если еще существовал путь назад, в этот миг он стал навеки недостижим для них. Рай небесный они променяли на земной — этим движением его и покорным дозволением ее.

Зоя с Айкеном испытывали друг к другу что-то удивительное, они боготворили друг друга и старались не разлучаться ни на минуту, и в то же время их отношения не походили на лихорадочную, маниакальную страсть, которую можно было бы предположить, зная о пылкой натуре обоих. Казалось, они уверены в своем будущем — счастливом и таком долгом, что почти вечном. Айкен действительно в это верил, а Зоя только делала вид. Ради него. Чтобы не портить настроение своими дурными предчувствиями. Ведь последние полгода они были вместе и так близко, как никогда раньше. Никогда — и ни с кем.

А прогулки после посещения Симонетты в больнице были будто бы каким-то подтверждением того особенного нереального бытия: словно, если бы молодые люди находились всегда только дома, за расписанной рунами дверью, можно было допустить мысль, что они сами себе выдумали это счастье. Беда с Симонеттой отрезвляла и удручала их, заставляя еще глубже погружаться в свой маленький рай, едва выходя из больницы. Как правило, на путь «туда» молодые люди тратили немногим больше сорока минут, путь же обратно занимал более часа. А порой — и нескольких часов. Если Айкен и Зоя возвращались не слишком поздно, то делали крюк, проходили через парк и покупали или цветы, или каждый — по мороженому, или сигареты… Даже когда им не хотелось есть или курить.

А в тот день, поймав себя на мысли, что, подобно Симонетте, с которой они распрощались едва ли десяток минут назад, ничего не хочет, Зоя все равно попросила Айкена завернуть в парк. Был предпоследний день октября, довольно теплый для канадской осени, и, надеясь, что тени от крон деревьев скроют их, молодые люди расстегнули куртки, не стесняясь ножен с мачете и наплечной кобуры. Впрочем, в парке было не так много людей, все из них были заняты своими делами и на Айкена с Зоей никто не обращал внимания.

— Хочешь мороженого?

— Нет, спасибо, мне уже не жарко, — Зоя застегнула молнию до самого подбородка и села на скамейку. Айкен примостился рядом. — даже прохладно.

Она улыбнулась, помолчала немного, затем открыла рот, подумала пару секунд, и выпалила, будто стесняясь своих слов:

— Знаешь, иногда я думаю, что никогда не любила никого, кроме тебя. Потому что любить могут только живые. А до тебя я такой не была.

Айкен коснулся пальцами щеки девушки.

— Глупости, — но он был польщен. При этом, он сам чувствовал, что готов нести романтическую чушь. Не потому, что обстановка располагала, как раз наоборот: на душе было гадко. Но вид изможденной, угасающей девчушки, еще недавно хихикавшей вместе с ними, напоминал молодому человеку, что он сойдет в могилу раньше, чем его возлюбленная. И кто знает, когда точно?

Скатывалось за горизонт оранжевое солнце — казалось, можно было протянуть руку и погрузить в него палец.

— Я хочу провести эту зиму с тобой, — Айкен провел ладонью по лицу Зои. Она скривилась, не зная, как удержать рвущиеся из груди рыдания. Она не являлась бедной девочкой Мэнди Данте, которую ей еще предстояло встретить, однако так же томилась предчувствиями, как и она. Но Мэнди5 повезло больше: уж о ком она не знала видений, так это о своем возлюбленном. И самой себе. Зоя тоже не знала своего будущего, однако была слишком умна, чтобы не предполагать, на что пойдет Габриэль, если уж оставил ее столь надолго, выжидая только удобного момента для атаки. Не в его вспыльчивом характере было ждать даже день, если выдался шанс нанести удар.

— Я согласна. Весь этот мир пахнет тобой.

Они прильнули друг к другу, устраиваясь уже выверенно-удобно, выясненным опытным путем образом.

— Тебе не кажется, что начинается что-то новое?

— Нет, — Зоя покачала головой. — я чувствую, что продолжается старое.

Айкен улыбнулся и обнял ее, зарылся носом в волосы, пахнущие манго.

— Это лучшее, что ты могла бы… — он замолчал. Зоя задумалась, как же он хотел продолжить: "сказать", "почувствовать"?

— Кларисса сказала мне, что я с каждой жизнью все больше человек, — девушка криво усмехнулась. — видимо, она забыла добавить, что я человек рядом с тобой. Эдмундом, Айкеном — не важно. Было ли у нас всего два шанса на счастье? Не слишком ли это много?

— Нет, не думаю. Думаю, мы можем быть спокойны, — Айкен улыбнулся. — шанса всегда дается три. А Судьба нас любит. Любит любовь.

— Не знаю, может быть, ты и прав. Что я, в сущности, знаю о любви? — Зоя со смешком пожала плечами. — из своих воспоминаний о том времени, когда я была Вивианой, а ты… Твой прообраз был в Эдмунде. Вот и весь мой опыт, ни больше, ни меньше, ровно столько.

— А Габриэль, Карл?

Зоя расхохоталась, покачала головой, с нежностью взяла руки Айкена в свои.

— Ты весь — особенный, не такой, как любые другие люди на земле. Твои ладони особенные, твои губы особенные, твой взгляд особенный, каждое твое касание если не прожигает меня насквозь молнией, отмечается и отпечатывается, как нечто безусловно уникальное.

Айкен поднял брови.

— Ты не понимаешь, наверное, — Зоя облизала улыбающиеся губы. — но ты же догадываешься, между Ламтон-холлом и Халлом я была в тысяче мест, прожила множество жизней, находила и вновь теряла Карла, утешалась другими мужчинами… И мне есть, с чем сравнивать. Я начала с необыкновенного и не успокоилась, пока не вернулась к тому же.

— То есть, теперь ты успокоилась?

Зоя рассмеялась.

— Ты, похоже, слышишь немногое из того, что я говорю, — она вздохнула и отвернулась. Пальцы их с Айкеном рук сплелись.

Так, не отнимая их друг от друга, взаимно потираясь ладонями, они встали и пошли домой. На парк опускались тепло-холодные, как вода в душе дешевого отеля, мерцающие сумерки. Вдалеке начали зажигаться первые фонари.

Внезапно Зоя остановилась, вздернула подбородок, прикрыла глаза и расплылась в нежной задумчивой улыбке. Айкен чувствовал бьющийся в ее руке участившийся пульс. Зоино сердце, уже полностью воплотившееся в настоящий живой орган, затрепетало.

— Какая погода! Только чуть холоднее… ты помнишь, помнишь?

— Помню что? — молодой человек чувствовал сумерки всеми клетками тела, дышал ими, наполняясь пониманием. — я могу вспомнить только одно. В такой же вечер, хоть и весной, но похожий — мы встретились с тобой.

Зоя открыла глаза.

— Да, это я и имела в виду.

Они обнялись, растроганные этими внезапными воспоминаниями, пронзившими их насквозь, размягчившими сердца. Их встреча, битвы с броллаханами, наркотики, казино и Кларисса — все осталось в прошлой весне, будто в каком-то ином веке, а то и измерении. Хорошо, что это было, подумал Айкен, но слава Господу, что прошло.

— Слушай, — неожиданно тихо сказала Зоя, голос ее дрожал от напряжения. — ты ведь не порезался сегодня, когда брился?

Они отшатнулись друг от друга. Вопросы были излишни: этот запах они узнали с первого вдоха. Молодые люди мгновенно обнажили оружие.

— Мы не увидим его сейчас, вокруг слишком много людей, — Айкен покачал головой. — черт побери, как такое могло произойти, ведь солнце даже еще не село!

— Но сумерки уже наступили, — Зоя на мгновение закрыла глаза, досадливо хлопнула себя по лбу. — сегодня канун Самайна. Броллаханам и прочей нечисти не нужна темнота, чтобы явиться из Сияющей страны.

Айкен только кивнул и, схватив напарницу за руку, увлек ее за собой в глубину парка. Деревья будто смыкались у них за спиной, словно молодые люди попали в заколдованный лес. Нельзя было даже рассмотреть очертания ограды, домов, окружавших парк, подняв голову, невозможно было увидеть шпили правительственных небоскребов. Крошечный парк будто стал бесконечным.

Молодые люди резко затормозили, развернулись, одновременно вильнув в разные стороны. Броллахан пронесся между ними, едва не ударившись в дерево, тяжело повернулся назад, слишком медленно, будто сонный. Зоя встретила его ударом ноги в челюсть, а Айкену оказалось достаточно одной меткой пули, чтобы завершить дело.

— И это все? — разочарованно протянул он, — раньше было намного веселее.

Зоя тронула труп монстра носком туфли.

— Он впервые вышел из Аннувна на поверхность. В этом дело. Ты же помнишь, многие броллаханы были сонными.

Айкен пожал плечами. И тут же вскинул пистолет, обернувшись на звук шагов. Зоя тоже посмотрела через плечо. К ним вышел…

— Хэвен?

Айкен сперва не понял, как Зоя могла принять запаянного в черные латы рыцаря за их старого друга, но потом понял, что, должно быть, в Сияющей стране зоин учитель выглядел именно так. Но девушка быстро поняла свою ошибку.

— Дини ши. Воин Двора. Ты пришел с миром или нет?

Мужчина усмехнулся, и Айкену показалось, что из-за забрала выкатились не клубы дыма — сам этот презрительный звук.

— Что тебе до моих намерений, смертная?

Зоя поклонилась:

— Почту это обращение за величайший комплимент.

Дини ши снова фыркнул, вложив в этот звук все свое пренебрежение к жалким людишкам, посмевшим встать у него на пути.

— Я ищу здесь не вас, насекомые, возомнившие себя магами, едва узнав пару рун. Но за то, что убили моего зверя, вы ответите.

Зоя пожалела, что оставила меч в Сияющей стране, и мысленно помолилась Богине, надеясь, что та дарует ей победу в неравном бою. То, что Айкен не будет стрелять, чтобы не попасть в нее, она знала наверняка. Куртка спала с нее, как отмершая кожа, девушка выступила из своего смятого безжизненного кокона, словно бабочка.

— В таком случае, бейся со мной, рыцарь Неблагого Двора. — Зоя вытянула вперед руку с мачете, и ее от обнаженного плеча до самого запястья мгновенно покрыли черные полосы.

Дини ши не шелохнулся. Он не изменил расслабленной позы, но Зоя догадывалась, что он медлит не потому, что думает, будто их бой будет коротким и скучным. Он явно соображает, кто же перед ним.

— Та, кого я ищу.

— Верно.

— Во Дворах тебя звали Птицей.

Зоя склонила голову набок.

— Точно. Из-за маски. А теперь бейся со мной, раз обещал.

Дини ши церемонно поклонился. Раньше, чем он выпрямился до конца, в его руке уже сверкал обнаженный меч.

— Всегда к Вашим услугам, леди Вида. Раз уж, я подозреваю, этого не избежать. Ведь Вы не пойдете со мной по доброй воле.

— Никогда!

Она бросилась на него первой, ушла от удара кулака в шипастой латной перчатке, но и сама даже не успела коснуться, чуть не врезалась спиной в дерево, отскочила, раздраженно махнула рукой на растерявшегося Айкена: пистолет плясал в его руках, но взять на мушку хоть одно слабое место дини ши он никак не мог.

— Не мешай!

Дини ши лихо и хвастливо крутнул мечом и ринулся в атаку.

Они начали красиво — почти танцуя, подступались друг к другу, кружили, руки Зои летали, как крылья, мачете перетекал из одной ладони в другую. И в одно мгновение все великолепие движений сошло на нет, противники почувствовали, что нет времени и дальше играть друг с другом. Рубящие широкие движения дини ши перешли в короткие, колющие, от которых Зое с ее стилем боя стало тяжелей уворачиваться. Но она пребывала в том состоянии, сходном с берсеркерским, когда ее кожа покрылась черными стрелками, поэтому, уйдя от очередного тычка, припав к ковру из палых листьев, Зоя послала мачете умелым броском вперед (потом, сжимая дрожащие запястья трясущимися пальцами, она не понимала, как это сделала). Лезвие вошло в зазор между стальным рукавом и нагрудником дини ши, ровно в слабое место, защищенное только тонкой кольчугой. Воин выронил меч, попятился, ладонь его описывала круги над раной, но не решалась вынуть мачете. Зоя медленно встала, деланно-аккуратно стряхнула с себя сор и листья, а затем направилась к противнику, прижавшемуся спиной к дереву и страдающе стонавшему.

— Кто же тебя послал? Его Величество или Ее Величество? Ты одет в доспехи Неблагого Двора, но явно к нему не принадлежишь. — полосы с кожи девушки испарились, и по мере их исчезновения ее голос из стервозно-стального становился постепенно обычным, только злым. — Габриэль предупредил бы тебя, что я единственная из обоих Дворов могу держать в руках железное оружие. То, что доставляет вам невыносимую боль.

— Ты права, — прохрипел дини ши. — мне так больно, что, не будь я рыцарем, просил бы у тебя смерти. Но, знаешь… ты не одна такая.

— Вот как. — Зоя выдернула мачете, второй рукой упираясь в шлем врага так, чтобы его голова оказалась достаточно запрокинута. — я учту невысказанные пожелания. Считай, что ты погиб в бою, если тебе это будет приятно.

И она перерубила воину шею, как цыпленку. Потом медленно разжала пальцы. Доспехи с грохотом рухнули на корни могучего дерева.

— Ты не будешь смотреть на лицо под шлемом?

— Нет.

— А если это твой знакомый?

Зоя покачала головой и отступила на несколько шагов.

— Вряд ли… Но все равно — именно этого я и боюсь.

Айкен привлек девушку к себе и попробовал поцеловать, но она отвернулась, чувствуя, что ей не хватает воздуха. Уткнулась лбом в плечо возлюбленному, зажмурилась, пытаясь успокоиться. Обычно она была в игривом настроении после каждой битвы, но сегодняшняя отличалась от всех прочих.

— Только что наступил Самайн. — прошептала Зоя, отняла лоб от плеча молодого человека и заглянула ему в лицо. — Хэвен предсказывал это, и вот теперь мы знаем, что никогда не иметь нам спокойной жизни, ни за наипрочнейшими дверьми, ни при помощи самых могущественных рун…

Они выскользнули из плена деревьев в густую темноту, хотя, казалось бы, с того времени, как они вошли в чащу парка, не могло пройти так много времени — почти четыре часа. Но Айкен уже больше года, как разучился удивляться. Молодые люди направились домой, едва ли намного больше взволнованные, чем обычно после того, как покидали Симонетту. Подсознательно они оба каждую секунду ждали нападения, и, может быть, только это их и спасло. Айкен был несколько удивлен тем, как спокойно воспринял появление тварей из Дворов, но понимал, что в глубине души знал наперед о том, что рано или поздно они снова встретят броллахана. Разве что дини ши его огорошил.

— Дикая охота не явилась за нами сегодня, хотя могла бы… Почти была бы должна! — Зоя потерла лоб. — Но броллахан…

Девушка замолчала, кусая губы. Похлопала себя по карманам, ища сигареты, но мгновенно забыла о них, закрыла глаза и устало потерла побледневшее холодное лицо.

— Тебе страшно?

— Нет, но мне плохо. — Зоя пожала плечами. — на меня давит эта ситуация. Не хочу больше в ней находиться, честное слово.

Однако отчасти она была даже рада тому, что произошло. Она вновь была на мушке Неблагого Двора, но при этом теперь знала, за что бороться. То, что начинается, в итоге рано или поздно заканчивается. Она хотела начать войну! И Самайн был неплохим днем для того, чтобы подпитаться магической энергией.

Она не собиралась заниматься сегодня сексом, хотя бы потому, что руки у нее подрагивали от волнения, казалось, что, несмотря на руны, вышитые на подкладке одежды, за ними кто-то наблюдает, но в конечном итоге… это был Самайн. Преодолеть его зов было выше их сил.

Они шли в полном молчании, Айкен размышлял, что же случилось с Зоей, что драка ее не распалила. Исчезла какая-то лихость, удаль, с которой Зоя раньше побеждала даже самых опасных врагов, даже когда была серьезно ранена… Айкен вспомнил ночь, с которой начались их настоящие отношения: ведь Зоя тогда была почти при смерти…

— Тот рыцарь сказал, что тебя звали птицей. Так дело в маске?

— У всех нас во Дворах было свое животное-символ. Не тотем, а, скорее, звание, прозвище, нечто близкое по духу. У Хэвена это тигр. Он и действует, как тигр, нельзя его винить. Он делает только один прыжок, никогда не преследуя жертву. Только один. Потом он забывает об этой цели.

Айкен понимающе покивал.

— У меня "тотемов" было даже два. Сперва — голубка. — Зоя ухмыльнулась. — ведь я должна была стать утешением разлученным Натаниэлю и Габриэлю, носила вести от одного к другому. Потом меня стали именовать просто птицей, как только я научилась драться и перестала быть безобидной. Когда маска мстительницы почти срослась с моим лицом в понимании народов обоих Дворов.

— Но ведь было и еще одно "потом"? — Айкен скользнул взглядом по рисункам на груди девушки, видневшимся в вырезе блузки: черный леопард, морда тигра, змея, паук…

— Было. Потом я стала зеброй. Я сама себя так назвала.

— Из-за полос? О, понимаю. Танец зебр… боевое искусство. И полосатая раскраска считалась признаком дьявола в то время, когда ты сбежала от Габриэля.

Зоя рассмеялась, но деланно, неискренне. В виске стучала боль то ли от усталости, то ли от сдерживаемого непрошедшего напряжения.

— Что это? — вдруг спросила девушка, подняв к небу лицо и подставив ладонь свободной руки. Айкен тоже задрал голову.

— Дождь…

Крупные капли вдруг зачастили, моча одежду. Айкену вспомнилась их прогулка после тренировки, когда молодые люди бежали под дождем, счастливые, как никогда прежде, и близкие, как еще ни разу в этой жизни. Он хотел, чтобы сейчас все случилось так же… Но это было невозможно. Он схватил Зою за руку и увлек за собой, но темные холодные улочки Оттавы были вовсе не такими, как солнечные улицы Халла под "слепым" теплым дождиком. Зоя и Айкен бежали в молчании, пока в груди у обоих не заныло. Сделав крюк, молодые люди оказались у западных ворот того же самого парка. До дома было рукой подать.

— Как думаешь, там есть другие дини ши? — молодой человек ткнул большим пальцем себе за спину.

— Не знаю, — Зоя покачала головой. — но, думаю, они нас не прервут.

— Что?

Зоя толкнула Айкена к ограждению, впилась ему в губы, красноречиво демонстрируя, что имела в виду. Айкен никак не ожидал такого поворота, но в глубине души был рад: Зоя все-таки оставалась самой собою.

Она вцепилась руками и пальцами босых ног в решетку, сбросив полусапожки, поддернув юбку; он сдвинул в сторону ее трусики, подхватил под бедра. Странная поза, в иной ситуации она показалась бы им неудобной… Но не теперь.

Зарядил дождь, в секунду промочив обоих до нитки, но молодые люди даже не обратили на него внимания. Зоя шипела, словно каждое движение, с которым она придвигалась к Айкену, обжигало ее.

В их страсти было больше страха, чем желания, и только любовь не позволяла этому дикому, первобытному чувству перегореть.

А потом они побежали к дому, не обращая внимания на яростный ливень и блещущую в небе молнию — как дьявольский язык, облизывающий черные губы.

На окраине Оттавы они в тот же вечер сняли квартирку — крошечную, закопченную, серую. Согласились на все условия, рассчитывая, что пробудут в городе еще несколько дней — и только. Сразу рвануть из Оттавы не дало чувство ответственности перед прежним арендодателем: Хэвен предложил еще раз посетить покинутое жилище, чтобы собрать все брошенные там вещи, оттереть руны со стен и выплатить долг за испорченный телевизор. Зоя не возражала, догадываясь, что на деле воин хотел просто еще раз побывать в месте, где единственный раз в жизни, пусть и недолго, был абсолютно, безоглядно счастлив. О теле Симонетты и его погребении никто не заговаривал.

— Холмы открылись. Самайн празднуется семь суток и все это время твари из Сияющей страны и сиды будут шляться туда-сюда.

Зоя стояла, обхватив себя руками, и глядя в раскрытое окно. На улице бушевала гроза, в лицо девушке летели столь яростные брызги, что она вся намокла. Айкен бы подумал, что она таким образом прячет слезы, но он видел — девушка не плакала. Ее глаза выражали не печаль. Гнев. Пальцы впились в плечи так, что расцарапали кожу почти до крови. Красные полосы вспухли там, где еще недавно чернели следы от берсекерской силы.

Зоя была готова отшлепать себя по щекам — дура, забыла об опасности! Больше того. Ей стоило в этом себе признаться. Она допустила мысль, что другие — Хэвен, Айкен, должны разобраться с проблемами за нее.

— Я мечтаю все это, все недавние происшествия, просто забыть. А Хэвен, если хочет подставиться, пусть идет.

— Он знает, что делает, — Айкен положил руки на плечи девушке. — он генерал Сияющей страны, дини ши. Разве ты когда-нибудь могла одержать над ним верх? А всех, кого направлял к нам Габриэль, убила без особого труда. Он справится с любой опасностью.

"Не все так просто."

Зоя подняла лицо вверх: на нее с неба смотрела огромная, идеально круглая и белая, как обнаженная кость, луна. Никогда раньше она не казалась девушке… такой. Ночное светило не только никогда прежде не было так ирреально бледно и холодно, но и не излучало столько дурной энергии. Никогда прежде луна не знаменовала собой такое бесспорное зло.

— Он — да. А я, наверное, слишком слабая, чтобы и теперь остаться прежней… Не знаю теперь, как мне отвлечься.

Айкен развернул девушку к себе и поцеловал — губы Зои дрогнули, отвечая. Но все равно что-то было не так. Молодой человек открыл глаза и отстранился. Зоя не шевельнулась. Ее задумчивый взгляд был устремлен куда-то вбок, зрачки беспокойно искали что-то на белой стене. Мыслями девушка, очевидно, была далеко.

— Мне не продолжать?

Зоя медленно перевела глаза на возлюбленного. Какая-то далекая красноватая искра мелькнула в глубине ее зрачков — магическая, может быть, не существующая в реальности.

— Тебя не смутит, что мы будем заниматься этим, хотя со смерти Симонетты не прошло и суток?

Айкен непонимающе поднял плечи.

— А что меня должно?… — и опустил их. Зоя кивнула.

— Так я и думала.

Ее саму ничего не смущало. Как бы ни была длинна твоя жизнь, учись брать от нее все, не тратя время — так ее научили в Сияющей стране. Делай это прямо сейчас — так, по ее же просьбе, убеждал Зою Айкен. А Хэвен — еще давным-давно, в Сияющей стране, объяснил ученице, что даже в Благом Дворе не принято скорбеть об умерших, если они ушли тихо. Только их боль, их сожаление имеют значение, а твоя грусть — всего лишь эгоистическое желание иметь рядом человека, который приводил тебя в приятное расположение духа. Зоя не понимала этого сердцем, еще пока остро нывшим, но неплохо постигла умом и, все еще ощущая себя неуютно, когда речь заходила о чувствах, просто приняла привычную позицию, за неимением альтернативы.

В церковь Эдмунд и Вивиана отправились в фаэтоне. Некоторые гости последовали за ними сразу же, некоторые, прибывшие в Ламтон-холл в самое утро церемонии, остались ненадолго, дабы успеть привести себя в порядок. Вивиана предполагала, что просто большинству из них не интересна церемония как таковая, в отличие от следующего за нею праздника, а также ее смущало подозрение, что все друзья брата и сестры Купер подобны им по сути — и потому не жалуют дом Божий.

Мистер Тауэр по случаю праздника встал с постели и теперь катил в коляске в середине процессии, поддерживаемый подушкой с одной стороны и Реттом с другой. Старик храбрился и обещал собрать все силы, чтобы отвести любимую дочь к алтарю, как полагается. В общем же и целом, на пути к церкви не произошло ровным счетом ничего, если не считать того, что чуть не была задавлена попавшаяся под колеса процессии свинья, тотчас резво бросившаяся прочь, спасая свою жизнь.

Ничего не предвещало бури, небо сияло чистой голубизной, воздух был свеж, лица гостей раскраснелись. Эдмунд счастливо улыбался невесте. И все равно — что-то беспокоило Вивиану. Стоило ей закрыть глаза хоть на секунду, даже просто моргнуть, как перед внутренним взором возникал неясный портрет белокурого молодого человека. О, проклятие, твердила про себя девушка, не в силах позабыть о навязчивом видении до самого того момента, пока не оказалась у алтаря.

Мистер Тауэр, надо сказать, держался блестяще, даже на скамью прошел и сел без помощи Ретта.

Священник начал церемонию. Он сказал все полагающиеся слова о священной роли брака, что в иной ситуации могло бы вызвать на лице Вивианы хитрую диковатую улыбку, но теперь спровоцировало лишь зевоту, с трудом подавленную усилием воли.

Наконец, священник громко спросил, может ли кто-нибудь назвать обстоятельства, препятствующие заключению брака. Сказал он это не слишком воодушевленно, явно привыкший к тому, что данная часть ритуала — не больше, чем рутина, дань старине. Он уже было приготовился читать дальше, как тут церковь содрогнулась от боя колоколов.

Вивиана закрыла глаза, прислушиваясь, готовая к тому, что сейчас в двери церкви войдет кто-то, кто сможет помешать ее браку с Эдмундом — сердце стучало громко, неровно, как катящиеся с вершины горы беспощадные камни. Но время шло, а в двери никто не входил.

— Думаю, мы можем продолжать, — шепнул Эдмунд священнику.

И тут двери все-таки открылись.

Вивиана в ужасе зажмурилась, но всего на мгновение: и посмотрела на вошедшую женщину. Это оказалась всего лишь Кларисса с безумным вульгарным пером на шляпке. Она присела вдалеке, полускрытая колонной и кивнула, будто посылая свое персональное благословление жениху и невесте.

Дальше все пошло своим чередом. Эдмунд и Вивиана воодушевленно обменялись клятвами и кольцами, и вот уже белый опал засиял на пальце новоиспеченной жены. Чудесное, явно дорогое кольцо, грозившее стать предметом зависти Марты.

Выходя из церкви и пригибаясь под дождем из риса, Вивиана непроизвольно сжала кулак, когда муж взял ее за руку. Опал жег ей палец.

Ретт и Уолтерс отнесли Эдмунда в его комнату и уложили в постель. Служанки принесли таз с водой и полотенца, но, пока они в суматохе гремели посудой внизу, молодой человек уже пришел в себя без чьей-либо помощи. Только открыв глаза, Эдмунд поискал взглядом Вивиану. Девушка подошла к мужу и с участием взяла его за руку. Ледяная!

— Я в порядке, — прошептал Эдмунд. — Всего лишь отголоски моего былого неразумного поведения. Помнишь, как ухаживала за мной? Даже жаль, что это не повторится…

Вивиана непонимающе помотала головой, Ретт и Уолтерс за ее спиной озадаченно переглянулись.

— Я имею в виду — я встану к утру совершенно здоровым. Я чувствую себя не так плохо, как ты, должно быть, подумала, моя бедняжка. Только дай мне тот же порошок, что и раньше, пожалуйста. Разведи в теплой воде.

Вивиана прижалась губами к жестким костяшкам руки Эдмунда. Несмотря на его нарочито веселую улыбку, она внутренне содрогалась от ужаса. Не имею я права на счастье, мысленно твердила себе девушка, вот и плачУ по счетам. Но Эдмунд! За что, за что в это втянут он!

О, безумная, эгоистичная тварь, ты должна была быть тверда с своем отказе! Не твоя ли неживая плоть отравила его судьбу? Те, кто знаются с девами из холмов, умирают страшной смертью, а ты — самая опасная из всех, звучал в голове миссис Купер голос… Клариссы.

Чем дальше Вивиана была от мужа, тем сильнее становилась боль в ее груди. Реальная, физическая боль, никак не фантазия истеричной женщины. Сердце билось так, будто хотело остаться в Лондоне, возле больного. Вивиана боялась, что он умрет, а она не увидит этого, не посмотрит на возлюбленного супруга в последний раз, не скажет ему теплых напутственных слов, с которыми он вступит в вечность.

Если она, конечно, есть.

Если вообще что-то там, за порогом, бывает.

Ретт и Уолтерс не ожидали прибытия Вивианы и тем больше были удивлены, увидев ее не в двуколке или ином подобающем ей средстве передвижения, а верхом, скачущей во весь опор. Оба молодых человека мгновенно встревожились сверх всякой меры, отчего Уолтерс тотчас же заперся у себя в комнате, а мистер Кинг выбежал на крыльцо.

— Вас-то я и хотела увидеть, — вместо приветствия сказала Вивиана, спрыгивая с коня. Лицо ее, шляпку и амазонку покрывала пыль. — Давайте пройдемся вдоль реки, не откажите мне в такой малости.

— Довольно неожиданно… — Ретт растерялся. — Вы не хотели бы сперва отдохнуть с дороги?

Вместо ответа Вивиана только стрельнула глазами в сторону слуги, взявшего под уздцы ее лошадь и, сдвинув брови, окинула взглядом особняк: не выглядывает ли кто в окна? Казалось, дело было серьезное, и, предчувствуя тяжкий тайный разговор, Ретт предложил Вивиане локоть.

Весь путь до реки молодые люди молчали. Только удостоверившись, что никто не может их подслушать, Вивиана заговорила… Однако к делу приступила не сразу, словно думая, того ли выбрала человека, дабы разделить с ним известную ей тайну.

— Странное ощущение, — девушка запрокинула голову, глубоко вдохнула сладкий воздух. — Раньше мы так гуляли с Эдмундом. Я скучаю по этому времени.

— Я тоже, — Кинг усмехнулся так, что нельзя было понять, о чем он говорит. Но разъяснять он не стал, только заметил: — тогда было чудесно.

— Теперь эти дни ушли безвозвратно, — нежный голос Вивианы обрел сталь и горечь, которых Ретт еще никогда прежде не слышал. — Что Вы знаете о том, месте, в котором находитесь?

— О Ламтон-холле? Немного. Старинное поместье, прежде принадлежавшее какому-то знатному роду, позже выкупленное… Оно часто перепродавалось, вероятно, оттого, что стоит в такой глуши, не слишком удобное расположение, судя по всему. Здесь все застыло, как в янтаре, немногим это по нраву. Возможно, Ваш муж и мой… наш отец — единственные люди, действительно находящие удовольствие проживать здесь.

Ретт взглянул на собеседницу и вздрогнул. Ее сурово сдвинутые брови, сжатые губы заставили его даже попятиться на шаг.

— Так значит, — Вивиане пришлось вздохнуть, чтобы продолжать. — Вы не знаете о поместье ничего. Что ж, настала неприятная минута для объяснений. Эта земля проклята, мистер Кинг. Я изучала архивы все то время, что находилась здесь после своего замужества. Ламтон-холл — страшное место, поверьте. Оно привлекает только дурных людей, чему мы — только лишнее подтверждение. Не знаю, как Вы выдержали здесь столько времени и не стали дурным сверх меры.

— Вы мне льстите…

— Не перебивайте, пожалуйста, я собираюсь сказать нечто важное. Ламтонский червь — чудовище, некогда уже напавшее на это поместье. Ценой победы над ним стало то, что каждый владелец поместья умирает не своей смертью. И теперь оно вновь пробудилось.

— Что?!

Налетел ветер, уже по-осеннему холодный, взметнул ворох листвы за спинами молодых людей и нагнал рябь на воду. Ретт и Вивиана разом застыли, он — чувствуя, как вдруг ему перестало хватать воздуха от пронизывающего каждую клетку страха, она — от ощущения тоскливой неизбежности.

— Так вот почему, как только Эдмунд полностью вошел в права владения поместьем, здоров бывает только либо он, либо мистер Тауэр?

— Да. И, боюсь, настало время окончательно решить — мы или чудовище. Отец плох, но Эдмунд практически при смерти. Я уповаю только на то, что успею сжать его руку, прежде, чем он отойдет в мир иной, — девушка вновь зашагала вдоль берега, и Ретт последовал за ней. — Мир, в существование которого он никогда не верил.

Какое-то время они шли молча, размышляя каждый о своем: Ретт никак не мог прийти в себя, ошеломленный, а Вивиана уже придумывала план победы над чудовищем, все слезы она уже выплакала в почтовом дилижансе.

— Червь скоро нападет. Я знаю это, не спрашивайте, откуда — Вивиана неосознанно схватилась за висевший на ее груди крест, подарок отца на свадьбу, ожидая ощутить прилив духовных сил, но единственное, что она почувствовала, был холод серебра. — Нужно возвращаться. Мистер Тауэр должен уехать из поместья немедленно. Отправим его к Эдмунду… Надеюсь, я поступаю правильно.

Вивиана вздохнула. Ретт протянул руку, желая предложить ее спутнице, но запнулся на полушаге: в метре от них, у самой кромки воды, сидела скрючившаяся женщина, с тихим плеском стиравшая белье. На секунду ее образ подернулся рябью, словно и на берегу присутствовало одно лишь отражение. Кинг потер глаза, вмиг будто припорошенные песком. Смотревшая прямо перед собой Вивиана же вряд ли отметила что-то необычное и собиралась пройти мимо, но Ретт вцепился в ее локоть:

— Это же не наша служанка!

Девушка взглянула, куда указывал ее спутник, уже не краем глаза и ахнула: у склонившейся над водой женщины распущенные поседевшие волосы, спадающие ниже пояса, и слишком странная белая одежда, похожая на ночную сорочку… или саван.

— Может быть, это соседская? — нерешительно предположила Вивиана, понимая, как нелепо это звучит, раньше, чем договорила первое слово.

— Хотите сказать, что кто-то пешком отправился в чудовищную даль, чтобы выстирать белье в нашей реке? Что за странное представление о рационализации труда? — мистер Кинг пытался улыбнуться, чтобы прогнать страх, но не смог.

Вивиана фыркнула, и тут женщина у ручья подняла голову, медленно обернулась и вперилась в молодых людей полубезумным взглядом глубоко запавших красных глаз.

— А-а-а, а вот и вы, — сказала она так, словно ждала именно их, к тому же — настолько долго, что притомилась. Ретт и Вивиана переглянулись. Они абсолютно точно видели ее впервые.

— Пожалуй, нам лучше уйти, — пробормотала миссис Купер, дернув спутника за рукав. Но его ноги словно приварились к земле, да и она сама с трудом ощущала в себе силы хотя бы развернуться.

— Оставайтесь, — прошипела женщина с издевательской лаской. — Я ведь так готовилась встретить вас с новостями. О, быть может, разве что немножко предваряющими события!

Сухая рука вытащила из реки окровавленный рукав белой рубашки и отпустила его. Брызги от шлепка ткани о воду попали на лицо Вивиане, она стерла их тыльной стороной ладони и осмотрела ее: красная.

— Объясни своему другу, Вида, что это значит. Ты ведь неплохо помнишь если не меня, то хотя бы тот знак, что я подаю вам…

— Пойдем, — раздраженно взвизгнула Вивиана и потянула Ретта за собой. Но раньше, чем они ушли, девушка успела заметить, что под руками женщины в реке плавала не одна окровавленная рубашка. Их там было как минимум две.

Вивиана и Ретт отправились в Лондон. Вещей у них практически не осталось (в спешке, ожидая нападения червя, они успели собрать немногое), так что молодые люди путешествовали налегке. Уолтерс уехал к Марте, невзирая на то, что муж той еще не успел предпринять очередное дальнее путешествие. Впоследствии, подъезжая к Лондону, молодые люди получили от Рэндалла телеграмму: он и леди Кларисса также намеревались двинуться в столицу.

— Кажется, Уолтерс наконец нашел свое счастье, — усмехнулся Ретт. Но Вивиана смотрела в окно почтовой кареты, безучастная и к его словам, и к любым новостям, не касавшимся ее мужа.

Однако в глубине души, на самом деле, и она, и мистер Кинг знали, что уже слишком поздно.

Шел тридцать второй год. До отмены сухого закона — около одиннадцати месяцев, немногим меньше ровного числа. Но никто тогда об этом не знал. Все ходили пить в нелегальные бары, порой "подпольные" во всех смыслах слова. И вот теперь, убеждаясь, что в каждой шутке есть изрядная доля правды, Билли спускался вслед за братом и его шайкой в душное задымленное помещение, пахнущее алкоголем, табаком и развратом. Настоящий вертеп! Билли невольно прижал к боку плотнее захваченную с собой книжку стихов, словно Библию, не зная, зачем вовсе ее взял из дома. Однако потертый переплет внушал ощущение незыблемости в этом пугающем море запрещенных удовольствий.

Рональд, старший из братьев, похлопал младшего по плечу:

— Ну, Билли-бой, возьми себе выпить и будь хорошим мальчиком, поиграй, пока взрослые будут обстряпывать свои дела.

— Поиграй?…

Рональд рассмеялся.

— Не будь таким букой. Пойди и подружись тут с кем-нибудь, — он выпрямился, щелкнул пальцами, указал на один из свободных столов в уголке. — Бутылку виски!

Бармен кивнул, очевидно, прекрасно знакомый с явившейся компанией, ее нравами и вкусами. Рональд и его друзья сели за стол и почти сразу же начали шушукаться, Билли остался в центре помещения, чувствуя себя идиотом. Краснея, словно кто-то мог ему это запретить, он шмыгнул к барной стойке и заказал себе виски. Не первый стакан за всю жизнь, но вот так, практически в открытую, самостоятельно — впервые. Молодой человек ослабил галстук и осмотрелся, ожидая, пока ему нальют.

И с этого момента его жизнь начала резко меняться, хоть на первый взгляд трудно было бы это заметить. Но все последующее было вышито Судьбой на ткани реальности еще века назад.

Билли заметил ее у стены: невысокая миловидная рыжая девушка, оправлявшая складку на подоле. Она подняла взгляд и улыбнулась, но кому — неведомо. Ее глаза смотрели то ли на Билли, то ли на кого-то за его плечом. Он обернулся, а когда вновь посмотрел вперед, увидел, что место опустело (впрочем, как не обнаружил никого и за спиной). Девушка уже кружила по танцполу с молодым человеком, обладателем густо напомаженных волос.

— И что же так тебя заворожило, приятель? — спросил у Билли бармен, но, проследив за поворотом головы клиента, догадался раньше, чем тот ответил. — А-а-а, Виви. Она тут танцует со всеми, особенно, если напьется. Веселая девушка.

— Хочешь сказать, безотказная?

Бармен пожал плечами, усмехаясь, как бы говоря "думай сам". Билли стало неловко, он предпочел взять свой стакан и сесть за один из пустующих столиков возле танцпола. Невдалеке от своей компании, но все же отдельно от них. К тому же, ему отчего-то хотелось посмотреть на Виви. Ее подол взмывал выше колен, когда она, смеясь в танцевальном экстазе, вскидывала ноги. Билли отвлекся лишь на секунду, ставя стакан на стол, и именно в эту минуту раздался звук пощечины. Молодой человек поднял голову. Виви, красная лицом и шеей, спиной шла от своего недавнего партнера по танцу. А тот смотрел на нее непонимающими пустыми глазами, держась за щеку. Между пальцами проступал отпечаток ладони — поменьше, чем у него.

Виви подошла к барной стойке, положила на нее локти, наклонилась вперед, шепча что-то бармену. Потом обернулась, нервно стреляя глазами, и взглянула прямо на Билли. В смущении он опустил голову и уткнулся в книгу, которой наконец нашел применение. Но не успел прочесть и трех строк, как услышал, что кресло напротив него скрипнуло под чьим-то весом. Билли поднял голову: на него умоляюще смотрела Виви, держа в руке бокал.

— Молчите, — девушка лучезарно улыбнулась. — И сделайте вид, что мы с вами добрые друзья, пожалуйста. Не хочу, чтобы Ваши приятели нам помешали. А еще меньше хочу, чтобы тот обиженный господин заявлял на меня права.

Уильям опешил.

— Меня зовут Вивиан. А Вы — мистер Купер?

Молодой человек озадаченно кивнул.

— Уильям.

— А! «Могучий царь! Которого рука Хранит мощь суши и морей…»6

— Нет, моя фамилия пишется иначе, через О.

— Что ж, Уилл. Билл, значит. Так, должно быть, они, — легкий кивок головой в сторону приятелей парня. — Вас называют.

— Верно.

— Наслышана о Рональде.

Вивиан протянула руку через стол, Уилл осторожно сжал ее своей, и прежде, чем он подумал, а не стоит ли подняться и поцеловать запястье новой знакомой, девушка одарила его крепким рукопожатием. И в следующую секунду пальцы ее расслабились, легко выскользнули из кулака Уилла. Молодой человек подумал, что не так эта Вивиан проста, как могло бы показаться с первого взгляда.

Внешности она была нетривиальной, небанальной, вся — словно причудливая китайская головоломка из слоновой кости, вырезанные друг в друге куб и шар, где в шар помещен еще один куб. На первый взгляд она могла показаться лишь хорошенькой — за счет румянца, ясных синих глаз, блестящих темно-рыжих волос. На второй же Вивиан смотрелась либо как крайне несимпатичная женщина — слишком округлые глаза, слишком крупный нос, любопытно выдающийся вперед, слишком грубые скулы; либо как удивительная красавица. Уилл боялся отвести взгляд, опасаясь, что если станет сравнивать Вивиан с другими девушками в баре, ему придется сделать какой-то вывод относительно ее внешности, заклеймить как дурнушку или милашку, но сейчас он наслаждался мигом, который, возможно, мог бы и не повториться. Он смотрел на девушку и не мог решить, привлекательна она или отталкивающа. Глаза — но губы. Скулы — но шея. Нос — но волосы.

— Вы рассматриваете меня так пристально, будто пытаетесь вспомнить, — сказала Вивиан. В ее глазах мелькнула едва уловимая грусть: через отведенные на мгновение зрачки, мимолетное движение ресниц. И Уилл склонился к решению, что она все-таки хороша.

— Сожалею. Но не помню Вас.

— Да. Должно быть, мы и не виделись никогда. Я не так давно в Америке, — призналась девушка, закурила, и дым словно пробудил в ней ностальгию. — Да, а в Париже многое иначе.

В Вивиан было что-то, что Уильям раньше встречал вживую только в мужчинах. При малом росте она будто занимала в несколько раз больше пространства, высилась, как Афина Паллада, даже сидя. В Вивиан чувствовалась уверенность высокого, сильного человека, какую раньше Уилл подмечал разве что в изображенных на гравюрах китайских императрицах да еще — своих товарищах, среди которых было немало коротышек, прекрасно знающих себе цену.

— Все, кто проживает в Париже дольше пяти лет, в своем роде сходят с ума, — она затянулась сигаретой.

Билли смущенно улыбнулся, догадываясь, что если попробует развить тему Франции, неизбежно скажет какую-нибудь бестактность.

— Вы еще учитесь?

— Да. Я заканчиваю университет.

— Хотите стать большим человеком?

Билли ухмыльнулся.

— Даже не знаю. Теперь это значит — бросить учебу и примкнуть к моему брату, его шайке. Еще не уверен, что это по мне, хотя их жизнь, конечно, может вызывать зависть. Но они — вольные дикие скакуны, а я тот конь, что рожден для повозки крестьянина. Рабочая лошадка. Выше головы же все равно не прыгнуть, как ни умоляй судьбу.

— И тем не менее, Вы с ними таскаетесь, как собачонка на поводке. Уж не от этого ли высокий поэтический лоб юного Билли так мрачен? Уж не от того ли Вы искали, где выпить. Впрочем, однако ж, Вы нашли, — Вивиан сделала аккуратный глоток из бокала.

— И нашел Вас. От таких глубоких синих глаз можно опьянеть без алкоголя, — Уильям улыбнулся, виски придал ему храбрости, вспомнился наказ брата "подружиться" с кем-нибудь. Закадрить девушку считалось "взрослым" поступком, и теперь Билли, очарованный раскованной собеседницей, на полную катушку включил свое юное обаяние.

— Полно Вам. Не льстите, — Вивиан махнула рукой. — Я и так очарована одним Вашим видом и томиком Байрона, который Вы не выпускаете из рук.

Уильям озадаченно посмотрел на книжку, зажатую меж пальцев.

— Люди приходят сюда, чтобы промочить горло. А Вы — с книгой. Как думаете, достаточно, чтобы влюбиться? — девушка намотала прядь на палец. — Стендаль писал, что первооснова любви — восхищение.

— И Вы восхищены? — она кивнула. — Если честно, я тоже.

— Нравы сейчас такие, что теперь бы мы вполне могли отправиться куда-то вместе, и сделать то, что, говорят, достойно такого же отношения, как легкий ланч.

Уильям смущенно опустил глаза. Неловко потер пальцами обложку истрепавшегося томика.

— Вас это шокирует, — понимающе протянула Вивиан. — Но мы все равно подождем.

— Чего?

— Не знаю. Но я хочу соблюсти приличия. Хотя бы с Вами.

Он снова вскинул на нее глаза, изумленные такой легко нанесенной обидой — и еще больше удивленные тем, какую боль она доставила. Глядя на своего собеседника, Вивиан рассмеялась.

— Не берите в голову, милый. Я вовсе не хотела… — улыбка исчезла с ее губ. — Ох, простите, наверное, я погорячилась.

Вивиан задумчиво начала накручивать бусы на палец. Она помнила Эдмунда — молодого человека, закончившего медицинское училище, человека прямого и бесстрашного, порой, быть может, своенравного, что проистекало исключительно из-за его природной непосредственности, "дурного мужа" ее мечты, но, в общем и целом… Эдмунд был мужчиной великолепным. А сейчас перед ней сидел Билли, растерянный, молодой, еще почти мальчишка, романтик и мечтатель… Вивиан видела невооруженным глазом, что если его не выдернуть за руку — хоть бы и в Париж, тут, среди сухого закона, воровства, банд и грязи он попросту пропадет. И очень скоро.

Вот только с ее Эдмундом Билли имел мало общего, как казалось Вивиан. А значит — стоило ли стараться?..

— На самом деле, мне тут не слишком нравится, Вивиан. Не подумайте чего. Я хотел бы быть полезным обществу и пользоваться почетом — а на данный момент в Америке это для меня, кажется, невозможно.

Вивиан улыбнулась: да, молоденький Билли… но характер у него был ровно тот же, что век назад показывал Эдмунд. Как только они сровняются возрастом, догадалась девушка, и сходство между ними станет почти полным.

— Тут действительно плохо, — Вивиан наклонилась, и взгляд Билли уперся ей в вырез, — надо ехать в Париж. Там можно пить и чувствовать себя свободным. О, я не имею в виду, что это взаимосвязано, нет, просто…

Он не слышал, что она говорит, не слышал и музыки, все его чувства затаились, оставив одно только зрение. Слишком узкое платье Вивиан — для тощих девиц с грудью едва ли в тридцать два дюйма — стискивало ее формы, заставляло их рваться вон из выреза, зрительно превращая тридцать пять дюймов во все тридцать восемь.

— Простите, — медленно пробормотал Билли. — Я не расслышал, что Вы сказали…

Он хотел наклониться и провести языком по ложбинке меж ее грудей.

— Знаете, то, что я сейчас хочу сказать… Быть может, не стоит. Это странно… но мне часто снилась женщина в красном. Похоже на судьбу, не правда ли?

Вивиан улыбнулась.

— Пожалуй.

Она поднялась плавным движением, даже не оглянувшись, несмотря на то, что в спину ей уперся взгляд отвергнутого партнера по танцам — того самого, награжденного пощечиной. Билли, словно его потянули за невидимый поводок, тоже встал, и также не посмотрел через плечо на брата и его шайку.

— Пойдем. Я знаю, куда здесь можно спрятаться.

— Что?! Ты же сказала, что хотела бы узнать меня побольше.

Вивиан кивнула, немного подняв уголки рубиновых губ.

— Но…

— У нас нет этого времени, — она покачала головой, потом притянула Билли к себе, ухватив за лацканы пиджака. — Пойдем.

Они нырнули в темный коридор, поднялись по лестнице: Билли не помнил, был ли тут, пока спускался с друзьями в питейную, или нет. Алкоголь лишал его разума, близость женщины будоражила не меньше, чем виски, сердце клокотало где-то в горле. Он прижал ее к стене, зарылся носом в ее чуть влажные волосы.

— Вы, парижанки, просто сумасшедшие.

— Я не парижанка.

— Не важно.

Они просочились в крохотную каморку, очевидно, служившую гардеробной. Из-за стены все еще доносилась приглушенная музыка, едва ощутимо дребезжал пол от сотни ударяющих в него каблуков. В комнатке пахло нафталином, но когда Билли обнял Вивиан и ткнулся носом ей под ухо, аромат ее духов и кожи — фруктов, воска и феромонов, диких, тигриных, — перебил неприятный запах.

Вивиан мягко высвободилась из объятий Билли и повернулась к нему спиной.

— Пожалуйста, помоги расстегнуть.

Он провел рукой по ее лопаткам, ища застежки. Подсознательно молодой человек уже знал, что увидит — то есть, увидел бы, будь в каморке светло. Спина, талия, бедра и грудь — Вивиан будто была ему давно знакома. И то, что она, когда платье соскользнет на пол, повернется к нему и обнимет за шею руками в перчатках он тоже знал.

Он подхватил ее под бедра, прижал к стене. Вивиан вцепилась в какую-то вешалку, второй рукой зарылась в волосы молодого человека и притянула к себе. Он чувствовал, как к его шее липнут ее жесткие от завивки волосы.

Потом они упали на пол, попутно сорвав с вешалок чьи-то пальто.

О том, что бармен намекал на то, что Вивиан распутна, Билли даже не подумал, не задался вопросом, каким по счету он идет у женщины, которая для него стала первой. Потому что она отдавалась ему с такой яростью и с таким отчаянием, словно это был первый и последний раз в ее жизни, совершенно особенный, неповторимый и едва ли не священный.

После они чуть отстранились друг от друга, чтобы не было так жарко, Уильям пошарил рукой в ворохе своей одежды, нашел портсигар и спички, закурил. Вивиан тоже взяла сигарету, но не спешила затягиваться.

— ЧуднО, я будто знаю тебя всю жизнь, — улыбнулся он, устраивая голову у нее на коленях. Девушка негромко засмеялась.

— Так и есть.

Королева Медб прибыла во дворец Габриэля с — на первый взгляд — ежемесячным визитом вежливости. Но на самом деле, сегодняшнее ее посещение было гораздо мучительней, чем большинство предыдущих. Если до того Габриэль просто пытался затянуть правительницу Благих к себе в дом, безуспешно соблазняя век за веком, то теперь Медб ощущала, что обязана быть с королем рядом, даже пусть вопреки своей воле. Он задумал недоброе.

По коже молодой женщины пробегали мурашки, которые бывают только от страха, не от холода. Почти забытое ощущение — последний раз она чувствовала нечто подобное в своем последнем земном бою, когда сложила голову. Страх смерти больше не возвращался к ней никогда, даже во время битв между темными и светлыми сидами, когда после изгнания Натаниэля разгорелась кровопролитная война за трон Благого Двора.

Коридоры Дворца были темны, только возле движущейся — мягко, будто плывя в своих юбках — Медб загорались свечи в канделябрах, крепящихся к стенам. Голубое пламя вспыхивало на несколько мгновений, а потом гасло за спиной Благой леди. Изящная, изысканная магия, но сейчас мысли королевы были тревожны, и свечи нерешительно мигали. В воздухе пахло грозой, надвигающейся и прошедшей одновременно, странное, раздражающее ощущение, особенно оттого, что в холмах не бывает дождя. Именно поэтому сиды его не любят. Этот запах значит только одно… Кто-то взывал к запретным силам. Либо слишком древним, либо к свежим, выдуманным людьми (не оружию и не технике, нет, но смертные сейчас рождают не меньше богов, чем в древности, однако теперь они хитрей и, как правило, злее). Медб не могла бы сказать точно — к счастью, она взошла на трон уже после того, как к ним в последний раз наведывался Кронос.

Впрочем, это его имя было только эвфемизмом. Смертные древности или сиды, и те, и другие в равной степени верили, что безопаснее не называть лихо по его настоящему имени.

Королева надеялась, что ошиблась, но, когда распахнула двери покоев Габриэля, поняла, что, к сожалению, все обстояло самым худшим образом. Правитель Неблагого Двора взывал к Кроносу.

В первую секунду Медб показалось, что у ног короля сидит та самая девка, которая недавно оскверняла праздник своим присутствием, приволокла смертного, угрожала ей, королеве… Но нет. Вида у ног Габриэля была похожа на ту, рыжую, но и выглядела, и на магическом уровне ощущалась иначе. Ее душа была совершенно иная — молодая, почти детская. Медб даже передернуло. Конечно, владыка Неблагих был способен на многое и в былое время, но теперь он перешел черту. Повторно решиться на страшнейшее преступление, караемое смертью? Да еще и использовать для своего черного колдовства чистое существо, обрекая его на вечное скитание в искусственной оболочке? Ужасно. Но не неожиданно.

— Не бойся, — король опустил руку на голову девушке, та блеснула единственным глазом из-под черной челки. — Она не кусается. В отличие от той, первой, отступницы.

— Я так не думаю, — пробормотала Медб, почти физически ощущая неприязнь куклы. — И на кого же ты намерен свалить это преступление? На меня?

Она рассмеялась коротко и хрипло. Хотела придать и хохотку, и голосу интонацию презрения, но не смогла скрыть страх.

— Зачем же? Кто может спросить с меня? Теперь я король!

— В таком случае тебе не следовало будить лихо, Габриэль, — королева больше не называла его «дорогой», Габриэль стал ей омерзителен. Медб даже подозревала, что король лишился рассудка. И, возможно, довольно давно, просто она, в беспечном ослеплении его подарками, не хотела ничего замечать. — ты в неурочный час призвал того, кто спросит за камни. И я намерена остаться в стороне, если смогу. Пусть этот шторм, что вызвала не я, пройдет мимо.

Медб развернулась, шелестя юбками, и направилась прочь.

Вслед ей посмеивался Габриэль, голубой глаз новой Виды сверкал во тьме.

— Никто не останется в стороне, королева, кто касался меня. Никто.

Хэвен и Зоя, не допуская больше Айкена и Карла, еще раз переработали план действий. Дини ши сообщил, что Габриэль пошлет свою игрушку в первый день новолуния, но если Зоя рвется в бой, можно вызвать на дуэль новую Виду прямо сейчас. Магический ритуал, одновременно мобилизующий Зою, вытянет ее двойницу из Дворов на ближайшее место силы. Останется только ждать.

Только подумав о колдовском ритуале, Зоя вдруг поняла, что совсем забыла о недавней близости с Айкеном. Их последний секс отличался от всего того, что было с ней раньше, и, несмотря на всю его необычность, забылся уже наутро, будто его и не было. Такого раньше никогда не случалось. Больше того, девушке показалось, что поддавшись Айкену, она ослабела, словно он взял над ней власть не только в постели, а победил, как один из сидов — высосав часть жизненной силы. Он делал так и раньше, будучи смертным, лишенным магии, но тогда они представляли друг с другом скорее сообщающиеся сосуды, магия и сила переливалась от одного к другому. А теперь… Он пожрал часть ее энергии, но сам не стал сильнее.

И тут Зоя поняла, что все, что до того с ними творилось — цветочки. Вот теперь пошли ягодки. И еще она поняла, что Виду ей придется убить. Вспомнить, как лишают жизни человека или того, кто ему подобен. Во всяком случае, существо с душой.

— Ты уже не будешь прежней после той битвы.

Зоя вздрогнула и обернулась. Карл прислонился спиной к книжному шкафу, держа в руках истрепанный томик. «Анжелика, маркиза ангелов» Анн и Сержа Голон.

— «Новая любовь убивают старую», — принц покачал головой, скользя взглядом по строчкам. — Забавный роман, просто удивительно, что я никогда прежде его не читал.

Зоя свернула карту Канады с отмеченными на ней местами силы в рулон и, закрепив край скрепкой, поставила за диван. Девушка предпочла сделать вид, что не слышала последних слов принца.

— Что будет, если я убью новую Виду? Что станет с ее душой?

— Вернется в то тело, откуда была изъята. Если тело, конечно, сохранилось. А если нет, останется в камне.

— Видимо, том, что Медб выдрала у меня из глазницы, — Зоя на автомате подняла руку, но так и не коснулась лица, зная, что станет больно. Карл положил книгу на журнальный столик и подошел к девушке. Он протянул к ней ладони, но она отпрянула, чувствуя, как горло изнутри оплетает горький плющ отчаяния. Она видела в его глазах только жалость и досаду, но не любовь. Даже страсти не находила.

— Я не знал, что это была она. Вот глупая женщина, — принц сел в кресло, но как-то неловко, явно ощущая себя чужим в этом доме, сложил руки на коленях. — И Габриэль не умнее. Я создал такую красоту! А он все испортил. Не говоря уж о том, что общение со смертным не пошло тебе на пользу.

Зоя слушала его бесстрастно, только пальцы на руках подрагивали, и она вцепилась в плечи, чтобы не выдать волнения и этой мелочью.

— Кларисса попросила оставить тебя в покое на одну жизнь, — Карл потер лоб. — Всего на одну! Но я страшно страдал.

Зоя молча закусила нижнюю губу.

— Кларисса хотела посмотреть, что получится, если ты останешься в обычном человеческом обществе, без магии рядом и без помощников.

— Я влюбилась, вышла замуж, мое сердце начало биться, — прошептала Зоя, опустив голову. — Но без магии не обошлось. Боюсь, что это моя аура на самом деле пробудила ламтонского червя, ты сыграл в этом деле незначительную роль. Отворил двери, но пригласила его я.

Карл махнул рукой.

— Чихать на червя.

Они помолчали, сверля друг друга стремительно меняющимися взглядами, в которых отразилась и жалость, и нежность, и презрение.

— Ненавижу, когда ты такая, — Карл вздохнул и поморщился. — Жизнь — это проклятие. Прекрасно только рукотворное. Я сделал тебя идеальной…

Зоя медленно приблизилась, затем резко нависла над Карлом, так что тому показалось, будто она собиралась на него упасть… Но нет, ее руки стиснули подлокотники кресла, так что кожа под ее пальцами затрещала.

— Хватит, я уже достаточно наслушалась. Кажется, настало время все выяснить, Карл, — прошипела девушка. — Я слишком много дерьма выгребла за свою длинную, очень длинную жизнь, особенно здесь, на Земле, чтобы позволить кому-то меня унижать. И свои претензии относительно того, с кем и когда я трахалась, какой после того стала и так далее, можешь засунуть куда подальше. Ты меня создал, но власти надо мной не имеешь. Если хочешь, воображай себя моим папочкой, но не забывай, что я не твоя собственность. Я не вещь.

Карл попробовал схватить девушку за запястье, но она отшатнулась, вскинула руки, отгораживаясь от изгнанного принца.

— Сперва подумай над тем, что я тебе сказала, прежде чем решишь ответить.

Карл поборол желание съежиться. Зоя с трудом стерла с губ насмешливую ухмылку.

Он понял, что она довольна тем, что он мучается, глядя на нее и Айкена — пусть, когда она сходилась со смертным, не думала о мести, случайно получилось, теперь она упивается, хуже, чем Медб, хуже, чем Кларисса.

— Твоя ревность отвратительна, потому как слишком явно выглядит не как притязание на исключительное место в сердце живой женщины. Это жадность, нежелание разделять с другими принадлежащую тебе вещь. Это омерзительно, я тысячу раз уже это говорила и еще тысячу повторю.

Девушка говорила жестко, но с каждым словом в ее голосе слышалось все больше жара. Она не стала задаваться вопросом, в чем дело — в магии ли, невольно излучаемой Карлом, в ее памяти, медленно возвращавшейся и подсовывавшей ей самые трогательные моменты их многовекового романа: встреча то там, то здесь, всего несколько часов, затем снова разлучение на года… И все же, это не дотягивало до того, что было между нею и Эдмундом, нею и Айкеном.

Зоя вздохнула, плечи ее опустились. Она чувствовала рядом с Карлом в первую очередь одно: бесконечную усталость. Не вину, как она боялась — если Зоя и терзалась своим выбором в пользу Айкена, то слишком давно, чтобы ныне вспоминать о том. Она давно оправдала себя высшей идеей настоящей любви, которую доказывало ее очеловечивание. Не тоску или нежность: Карл позабылся ею как возлюбленный, как человек, за которым она готова была пройти все круги Ада и на коленях облазить весь мир, только бы найти его… Все это осталось в прошлом. Казалось бы, год против нескольких веков — как он мог все перечеркнуть? Однако же, природа, властвующая не только над тем, что создавала непосредственно сама, а вовсе надо всем сущим, рассудила так, как посчитала нужным. Глядя на Карла, Зоя знала только одно: она должна будет врать ему, врать ежедневно, ежечасно, ежеминутно и ежесекундно. Своими взглядами, движениями и настроениями. Или ей придется набраться храбрости, дабы заявить: она не выбирала между ним и смертным, которого вытащила из сетей дурманящих зелий. Она осталась с тем, кто в ней нуждался.

Карл не нуждался. Если теперь он решил иначе, он безнадежно опоздал.

— Ты, верно, думаешь, что совершила великое благодеяние, приютив меня, укрыв от дождя, ветра и Габриэля? Так за чем же дело стало, в таком случае? Прогони меня, выкинь на улицу, как шавку, если этот парнишка со взглядом затравленного щенка тебе больше по нраву!

— Успокойся уже, — фыркнула Зоя. — Ты мой принц, я возведу тебя на престол, коль уж ты не виноват и в том мой гейс, мое предназначение — чего тебе еще желать? Обладать мною? Но мной уже не владеет никто.

Она улыбнулась самодовольно, но в то же время игриво.

— Не ревнуй, мой король, я исполню все, что надлежало бы сделать твоей Виде. А Айкен… Ты никогда не ревновал меня к рядовым сидам, куда там правителю равняться с простым рыцарем, верно?

Карл задохнулся от ярости. Зоя солгала, во Дворах кроме принцев она не была ни с кем, но сейчас ей нравилось дразнить Карла. И она немного переборщила: принц зарычал, мгновенно напоминая прежнего себя, схватил девушку за волосы и с силой толкнул на книжный шкаф, не отпуская. Зоя налетела на стеклянную дверцу, осколки посыпались на пол, затылку стало влажно… Но то была не ее кровь: принц разрезал руку. Блузка поползла ошметками, но спина осталась целой, Зоя чувствовала, как обламывается о кожу, ставшую твердой, битое стекло, крошится на книги и ковер. И напротив ее глаз полыхают зеленые глаза принца: совсем не так, как раньше было между ней и Айкеном. Карл был плоть от плоти Дворов, он пропитался магией с рождения так, что едва не расплескивал ее, и теперь волшебство хлынуло на Зою. Она нашла некое сходство происходящего с недавней сценой между ею и Купером, но тут все было иначе. Да, сила ее завела, но Зоя не нашла в себе воли поддаться. Она бы равным с удовольствием и прижалась к Карлу, и оттолкнула его, втоптала в пол… Его тяжелое дыхание согревало ее растянутые в усмешке губы. Тут она к своему ужасу поняла, что в ней просыпается прежняя любовь к принцу. Она бы хотела остаться верной Айкену до конца, но что, вдруг мелькнула мысль, этот самый конец — завтра? Кронос не спит, а новая Вида — и подавно. И, да, если смерть близко, Зоя не хотела бы упустить шанс еще раз познать своего принца… в библейском смысле. Вот с кем рядом она действительно чувствовала себя голой и сломленной, порочной и низкой: рядом с Карлом. А Габриэль только напоминал ей о своем брате, не больше. И в то же время, она помнила о Марте, о Медб, ревность подогревалась недавней неудачной близостью с Айкеном, и Зоя подумала — а, черт с ним! И попробовала наслаждаться моментом.

— Что здесь происходит? — Айкен с бутербродом в руках озадаченно взирал на представшую его глазам сцену.

— Ничего важного, — Зоя вывернулась из рук Карла и отряхнула плечи. Затылок и блузка вымокли в крови, широко раскрывшиеся глаза Купера указывали на то, что это не ускользнуло от его внимания. Но Зоя стояла перед ним преображенная, отхватившая кусок магии, не доставшийся ей днем раньше с ним самим… И Айкен на интуитивном уровне это понял. Его попытка доминировать провалилась, девушка только разочаровалась в нем…

— Ты ранена?

— Нет, — Зоя улыбнулась, и Купер нашел в этом движении губ некое сходство с тем, как она делала это после боя, когда последний удар нанесен, а возбуждение еще не схлынуло, — это кровь Карла. Надеюсь, ты не ожидал, что она у него голубого цвета?

Девушка прошла мимо мужчин, и теперь уже Карл видел в ней нечто до боли знакомое: походка Виды, плавная и резкая одновременно, бедра покачиваются, руки хлестко разбросаны по бокам. Зоя прошла к дивану, продемонстрировав располосованный на спине топ, и села, раскинув локти на подлокотники, точь-в-точь как королева.

— Нам нужно готовиться к бою, — Айкен мгновенно пожалел, что сказал это. Рядом с Карлом и Зоей он с первой же минуты чувствовал себя лишним, но теперь особенно, когда уловил, что между ними существует, пусть остаточное, призрачное, но явное сексуальное притяжение. Самым же неприятным было осознание, что он Зою заслужил, а Карл получил в дар, затем отверг, бросил по глупости, а теперь вновь завоевал одним свои появлением, не приложив ни малейших усилий.

Айкен перевел взгляд с девушки на принца. Купер был выше Карла и теперь смотрел на него сверху вниз, презрительно и уничижающе. Слова экс-полицейского будто бы никто не услышал, все застыли в патоке напряжения и неловкости, остро ощущая протянутые нити — от Зои к ним обоим. Нет, подумал Айкен, я не могу с эти мириться.

— Ты хочешь играть Зоей, она для тебя — не живая, предмет, кукла.

Карл фыркнул.

— Так и есть. Если рядом с тобой она чуточку очеловечилась, это еще ничего не значит.

Айкен качнулся вперед, будто для удара, и Карл отпрянул. Но Купер даже не напряг плечи.

— Чем больше ты говоришь, тем больше доказываешь, что я прав. Оставь ее, я люблю ее, я хочу быть с ней. Быть, а не играть!

Карл вздохнул, сложил руки на груди, посмотрел на Айкена снисходительно.

— Что ж, ты прав. Я рассматриваю ее как неодушевленный предмет — и как свою собственность в том числе.

— А она — живая! И сама в состоянии сделать свой выбор, — Айкен насупился. — Если только ей не мешать.

— А-а-а, так вот оно что! Ты не уверен, что Зоя выберет тебя! — расхохотался Карл.

И тут их прервала сама Зоя.

— Хватит. Вашу ругань слышно, должно быть, и в Европе, — девушка обожгла обоих мужчин взглядом. — Сбавьте обороты.

Она подперла голову рукой, так что отросшая челка делила лицо практически на две половины. Айкен прочитал в ее глазах неудовольствие и, дернув головой раздраженно, удалился: рассерженный тигр, ринувшийся в другой край клетки, словно забывший, что для него нет выхода.

— Доволен? Просто знай, что если ты думал, будто меня обидят эти слова, ты ошибся, — гневно отчеканила Зоя. Карл посмотрел на нее. А она словно ощутила прилив сил — то, что не дал ей Айкен ночью, теперь она получила от Карла, от одного их сплетения взоров. И при этом, оба они были злы друг на друга.

— Черт бы тебя побрал, нет! Хочешь воображать себя не куклой — пожалуйста! Только не забудь посмотреть в зеркало и честно сознаться себе, кем ты стала. Ты не человек. Ты животное. Убиваешь, трахаешься — если хочешь.

— И не прощаю, — Зоя посмотрела на изгнанного принца в упор. — А вот ты перенял человеческую мораль. Даже, я бы сказала, христианскую. Да, люди меня осудили бы, если бы знали. Но Дворы — поддержали. Им такая философия знакома.

— В таком случае, я не хочу возвращаться во Дворы.

— А тебя туда и не пустят, — прошипела Зоя. — Ты омерзителен даже им. Ты слишком грязен.

Карл закрыл глаза. Слова девушки ранили и обжигали, как удар кнута. Зоя вздохнула, облизала губы.

— Не знаю, может быть, я просто не умею читать по лицам, но я смотрю в твои глаза, пытаюсь уловить хоть какое-нибудь выражение… И не вижу ничего.

Карл открыл было рот, намереваясь что-то ответить, но Зоя уже выходила из комнаты, только бормоча себе под нос «совершенно ничего».

Местом битвы, вопреки ожиданиям Айкена, оказался не тот пустырь, что в прошлый раз. Даже и не пустырь вовсе: отряд прошел мимо двора, в котором раньше жили Дэйв и Симонетта, проскользнули под аркой, и оказались где-то… вне Халла. Зоя подняла голову и прищурилась: в глаза било яркое солнце. В пальто ей мгновенно стало жарко, носки сапожек увязли в теплом песке. Перед командой раскинулась огромная пустыня, бескрайняя до самого горизонта, и только прямо перед ними находилась оромная яма, словно приготовленная арена, нарушающая общую гладкость ландшафта.

— Солнце? — изумился Айкен, жалея, что не захватил с собой черные очки, — но мы вышли почти в полночь!

— Это небо Аннувна, разве не видишь? — дернула плечом Зоя, одновременно сбрасывая с него пальто. — Небосвод темнее, чем может быть днем на земле.

Айкен кивнул. Да и само солнце выглядело так, как порой смотрится светило на фотографиях затмения: красный шар с золотым ободком по краю.

— Я не думал, что в Дворах существует что-то кроме огромного количества комнат, — пораженно покачал головой Купер. Зоя ухмыльнулась.

— Довольно наивно, в таком случае, — прозвучал за спиной Айкена голос Клариссы. Молодой человек — единственный из всех — вздрогнул, со стыдом догадываясь, что это означало, что кроме него никто не потерял концентрацию, он один расслабился слишком сильно, хоть нож под лопатку вгоняй.

— Пришла поглазеть? — шепнула Зоя, словно не решив, действительно ли ей хочется, чтобы Кларисса услышала ее и ответила, или будет лучше не отвлекаться: мало ли, что может произойти в следующую секунду! Но мир не двигался, будто застыл в янтаре.

Никто не шевелился, все только напряженно ждали. Пять, десять, пятнадцать минут… Или дольше. Или меньше. Айкен не стал бы утверждать наверняка — время в Аннувне тянулось иначе, чем на Земле, а ощущалось — и подавно по-другому.

Вдруг Зоя качнулась вперед, прянула, как птица, к краю обрыва, всматриваясь в низ ямы. Там из ниоткуда появилась черная гибкая фигурка с обнаженным мечом в руке: новая Вида.

— Пора начинать бой, — улыбнулась Кларисса.

Зоя сняла сапоги и съехала по насыпи вниз. В первое мгновение у нее перехватило дыхание от быстрого спуска, глаза и нос запорошило песком: девушка поднялась на колени, чтобы протереть лицо и прочихаться. Но ей пришлось вскочить быстрей и кое-как разлепить глаза. В ярком свете солнца блеснуло длинное лезвие, черный изящный силуэт грациозной походкой неспешно, но уверенно приближался к жертве… Зоя вытащила меч из ножен, напрягла запястье, готовая в любой момент отбить удар и нанести ответный, но противница замерла в десяти шагах от нее, ухмыляясь. Острия обоих мечей остались нацеленными в землю.

— Меня зовут Палома, если ты не знаешь, — представилась брюнетка.

Одного глаза у нее тоже не было, длинная черная челка скрывала вторую глазницу почти так же, как рыжие зоины пряди. Возможно, Габриэль даже и не предусмотрел выемки для второго камня — его новая игрушка прекрасно функционировала и с одним. Под ключицей Паломы раскинула крыла татуировка-голубка. В отличие от зоиных рисунков, неподвижная.

— Тебя звали при Дворах птицей, не так ли?

Зоя кивнула.

— Теперь, я так понимаю, это твоя кличка?

— О да.

— Голубка. Трудно вообразить менее подходящее тебе имя.

Те черты, которые в Зое были чуть сглажены временем, искажены — небольшие несовершентсва, продукты дрогнувшей неопытной руки Габриэля, в Паломе были четко выверенными, безупречными. И именно поэтому она не могла сойти за живого человека. Будь у нее даже сердцебиение, она не смогла бы. Палома была красивей Зои, но пахла совсем не так — не фруктами и воском, а грязью, болотом, кровью и разложением. Отчасти в Паломе отразились черты Медб — длинное тело, более узкие плечи, чем у первой куклы, само изящество, на голову выше противницы. Но у Зои эти черты вызывали только улыбку.

«Ее будет проще повалить на землю. Да и я уже привыкла к своему телу, а она только учится с ним управляться.»

— Сними пистолеты и все остальное оружие, чтобы уравнять шансы, — приказала Палома. — Можешь оставить один нож. Деремся на мечах. Начнем?

— Для этого я сюда и пришла, — не было смысла осаживать собеседницу за повелительный тон. Выяснить, кто сильнее, предстояло стали, а не словам.

Девушки двинулись друг к другу, сойдясь в центре ямы. Не сговариваясь, обе спрятали мечи в ножны, отвели одну ногу назад, замерли в совершенно идентичных позах… Зоя с тревогой подумала, что, возможно, это будет сложнее, чем она предполагала. Как сражаться с самой собой? Не без труда, уж точно.

— Габриэль учил тебя ровно тому же, чему и меня?

Палома не размокнула губ, но ринулась вперед, отвечая действием: крутнулась на месте, пытаясь обмануть финтом, но Зоя не поддалась. Слишком долгая практика, подумала она, уйми гордыню, сестричка.

— Твой смертный, кстати, здесь? Он наблюдает за тем, как ты тут подохнешь?

Зоя ударила пяткой с разворота — на самом деле, только сделала вид, мгновенно переместившись на другую ногу, припав на одну руку. Нога двинулась, как хвост скорпиона, и Палома оказалась на земле в клубе пыли.

— Не твое дело. Кстати, как там король? Уже попробовал тебя в постели? — не удержалась от ответной издевки Зоя, великодушно помедлив пару секунд, пока Палома поднималась.

Они не спешили доставать оружие: с удовольствием играли друг с другом, пинали, били, делали подсечки и блоки. То одна брала верх, то другая. И обе получали удовольствие от осознания возможностей своих тел. Гнева и злости между ними — пока еще — не было, только почти сестринские поддевки. Но ни одна, ни другая не обольщались, будто могут вечно возить друг друга в пыли, как котята, а потом просто разойтись. Единственной настоящей причной их шутливой драки было стремление разогреться перед настоящей битвой. Кровавой. Из которой выйдет победительницей только одна. И кто это будет — знает только Богиня. И Зоя впервые в жизни, возможно, вдруг ощутила, что может понадеяться на поддержку Великой Покровительницы Всего: прожив жизнь в отчуждении от Богини, теперь она словно почувствовала легкое теплое дуновение, шевельнувшее волосы у нее на затылке. В тот же миг ленивое благодушие, выражавшееся в легких шлепках, сменилось ненавистью.

— Думаешь, что надев мое платье и взяв мою кличку, сравняешься со мной?

Зоя приподнялась на цыпочки, покачалась на расставленных ногах, не теряя равновесия, напротив, наслаждаясь им. Они действительно были идентичны с Паломой: две обезумевшие бабы, которым ничего не стоит убить.

— Самое время сказать, что ты где-то просчиталась, сестричка, — хрипло прорычала Зоя, а ее рука тем временем погладила и крепко стиснула рукоять меча.

— Игры кончились, — понимающе откликнулась Палома.

Мечи вмиг покинули ножны, заблистали на солнце, слепя зрителей, наблюдавших до сих пор безмолвно и недвижимо. Да и теперь только руки метнулись к глазам козырьком, но больше никто никак иначе не шевельнулся. Противницы издалека казались им совершенно одинаковыми, если не считать цвета: Зоя в красной блузке и красных же бриджах, с клинком в руке (на гарде — паук, сияющий инкрустрированным в спинку рубином) и, напротив нее, Палома, брюнетка в черном обтягивающем платье с разрезом на боку, с чернолезвенным мечом.

Они сошлись ровно в середине поля, обменялись ударами, но без особого успеха — словно одна воительница отзеркалила другую, каждый выпад оказался встречен умелым блоком. Но обе противницы уже знали, в чем минус соперницы. Палома заметила: Зоя растратила первый запал, пока дразнилась, начала едва заметно припадать на левую ногу. Зоя же видела, что ее противница бесстрашна — а это значит, ее защита ослаблена. Она не знает своего тела, оно ей чужое.

Палома крутнула мечом и захохотала, тряся головой. Сумасшедшая, полностью сумасшедшая — как и ее создатель. Зоя же не расслаблялась. Следующий их обмен ударами уже был жестче, сосредоточненней, мечи зазвенели, рассылая блики окрест. Несколько минут верх не брала ни одна, ни другая. Зоя чувствовала, что измоталась, колено простреливала боль, она едва держалась, чтобы не перевести взгляд на шрам, видневшийся из-за края бриджей. Но за нее это сделала противница. Палома нанесла удар мечом, и Зоя отразила его, но одновременно с тем новая Вида пнула соперницу по голени увечной ноги, так что та потеряла равновесие, неловко взмахнула руками… Меч Паломы взрезал штанину и плоть, и если бы Зоя не отшатнулась, меч прорезал бы ее ног насквозь. И без того больное колено взревело болью, кровь оросила песок. Но Палома недооценила близняшку: ее следующий удар был легко отбит, хотя Зоя и потеряла мобильность. Палома взвыла, недоумевая, как противница может держаться столь долго (бой должен был закончиться еще десять минут назад, никак не больше! Как можно вообще столько времени устроять против нее, Виды!)

И все же, Зоя была близка к поражению. Еще один обмен финтами, и ее раненая нога подвернулась, в голове мелькнула предательская мысль — а не сдаться ли? Но Зоя тут же отмела ее с негодованием. Пусть Габриэль, возможно, и не убил бы ее, но Карла, Хэвена и Айкена… О нет, добровольная сдача не гарантировала бы ей снисхождения.

Мечи сверкнули еще раз, сходясь, и на этот раз вовсе вылетели из рук сражающихся девушек. Вращаясь, они взлетели, отражая солнце, а затем воткнулись в песок, блестя. Зоя отвела взгляд только на секунду, ослепленная, а в следующий момент оказалась притиснута к стене песочной ямы всем телом тяжело и смрадно дышащей близняшки. В руке брюнетки был крепко зажат острый кинжал. Неминуемое поражение?… Зоя распрямила плечи, глянула на Палому с вызовом.

— Хочешь убить — убей. Ну? Хватит силы?

Палома озадаченно посмотрела на противницу. Потом ее вишневые губы дрогнули, и через секнуду девушка зашлась в оглушительном смехе.

— Ты что, — едва переводя дух, спросила Палома. — Думала, я струшу? Испугаюсь? Чего? Твоего представления?

Рука брюнетки схватила противницу за подбородок, притянула к себе, и, раньше, чем Зоя успела сориентироваться, Палома прижала жертву к песчаной стене ямы. Меж темных губ проскользнул и исчез розовый влажный язычок.

— Ты там, на Земле, совсем свихнулась. Поглупела. Тьфу, а я еще похожа на тебя! — нож в руке Паломы блеснул, ослепив Зою. — Не хочу быть на тебя похожей. Не хочу.

Брюнетка поднесла лезвие к своему лицу, быстрым движением полоснула по лбу, еще, крест-накрест, по щеке, переносице. Зоя вжалась затылком в песок стены. На губы ей попали крохотные капельки крови, и девушка на автомате слизнула их. Химический запах, как от слуа, и вкус моющего средства для окон. Зоя постаралась сосредоточиться на этих ощущениях, чтобы не видеть, точнее — не осознавать так ярко, что Палома режет свое лицо в лоскуты. Свое лицо, находящееся на расстоянии ладони от лица Зои.

— А, так вот в чем дело, — протянула она, вдруг с неожиданной ясностью понимая, что происходит — и что следует предпринять. — Ты думаешь, что ты избранница Богини, раз у тебя есть кровь? Вот только она не настоящая, как бы Габриэль ни старался лепить из тебя живую.

Палома опешила — секундного ее замешательства хватило Зое, чтобы перехватить брюнетку за шею и ударить в лицо коленом — увечным. В стороны, мешаясь, брызнула их общая кровь, рану Зои обожгло, но девушка знала, что победа близка. Еще минутку можно потерпеть и большее.

Палома вывернулась из захвата, покатилась по песку, пытаясь разорвать дистанцию с Зоей. Первая Вида не шелохнулась, сосредотачиваясь тем временем и набираясь сил для последнего рывка. Обезоруженная, она видела только один шанс победить. Если у Паломы было и время, и возможность схватить меч, то зоин отскочил слишком далеко. К тому же, дистанция между противницами стремительно сокращалась: схватив свой меч, вторая Вида уже неслась на противницу с быстротой полета птицы. Клинок Паломы был нацелен в живот Зои, прямо под солнечное сплетение. Но Зоя без страха встречала удар — только быстро повернулась боком, так что лезвие меча паломы прошло в уже имеющуюся в теле противницы прореху, ту, что Зоя получила год назад. Палома дернула было меч назад, понимая, что промахнулась, больше того — ее соперница даже не скривилась, однако раньше, чем она успела отстраниться, к ее шее сзади, срезая волосы, прижался острием ее собственный кинжал, которым незаметно завладела Зоя, пользуясь тем, что враг опешил.

Бежать было некуда.

Раньше, чем Палома сообразила, что же предпринять, Зоя выцарапала ей глаз. Это был странный момент причудливого почти родственного единения — последний зрачок Зои вперился в бледную, почти белую, радужку противницы. Видит ли она что-нибудь им? Не слепа ли?

Надеюсь, видит, подумала Зоя. А потом убрала руку с мечом. Пальцы Паломы разжались, она навзничь рухнула на песок.

Зоя уперлась локтями в песок позади себя и, напрягшись, вытащила меч из насыпи. Затем перехватила лезвие двумя пальцами, словно боялась пораниться (какое бы это теперь имело значение!) и осторожно потянула. Ремни на груди ослабли, стык двух частей на ее туловище пошел трещиной, и клинок без труда вышел наружу. Девушка выдохнула, бросила черный меч на землю, улыбаясь: какая огромная заноза! Потом перевела взгляд на бок: слава Богине, никакой новой трещины, меч прошел ровно там, где уже однажды король сидов пробил дыру. Но рана все же была, пусть и на старом месте, теперь она вскрылась заново. Зоя смотрела на хлещущую кровь, даже не думая ее останавливать. Не умрет же она, в самом деле. «Габриэль любит живых…», ха…

Теперь можно было и возвращаться назад. Но прежде… Зоя нагнулась, вцепилась в кожу Паломы — в то самое место, где была вытатуирована вскинувшая крылья голубка.

— Кажется, это принадлежит мне, — хмыкнула она, дернула на себя, разрывая плоть — и рисунок порхнул к ней на ладонь, взлетел по запястью и устроился на груди, там, где ему будто бы было самое место.

— Так-то лучше, — прошипела Зоя в угасающий целый глаз Паломы. — Но кличку я оставляю тебе. Я — не птица, не голубка. Больше не она. Я зебра, и со мной не стоит танцевать.

А потом она начала подниматься по насыпи к оставленным на время боя друзьям. Бок разрывала адская боль, но на душе было удивительно легко и спокойно. Так вот ты какой — вкус настоящей победы, с изумлением подумала Зоя.

Наверху она накинула на плечи пальто и застегнула его на одну пуговицу на груди — только чтобы прикрыть дыру на блузке, через которую виднелось слишком много обнаженной плоти. Выправила волосы из-за воротника и медленно двинулась к поджидавшим ее соратникам, сияя улыбкой. Они уже были готовы поприветствовать ее радостными возгласами, но когда между ними осталось расстояние всего в несколько шагов, лицо Зои внезапно изменилось. Девушка рухнула на колени, плечи ее дернулись, из округлившегося в ужасе рта вырвалось негромкое: «О…»

Карл застыл. Хэвен, Кларисса и Айкен как по команде отступили на два шага назад. Судя по всему, Зоя вспомнила что-то такое, о чем имели представление только они с Карлом.

— Не так уж ты хорошо со мной обращался, оказывается, — горько хохотнув, произнесла девушка. Затем медленно поднялась на ноги, положила руку на рукоять меча…

В Благой Двор они прибыли втроем: Натаниэль, Вида и Мертен, никогда по-настоящему не покидавший своего господина и всегда вившийся где-то поблизости. Мужчины вели куклу, держа за руки, словно принцессу. И пусть для Мертена она действительно была госпожой, для Натаниэля… уже нет. И еще нет, но он о том пока даже не догадывался.

Их встречали, как дорогих гостей. Навстречу им вышла Мелюзина, королева Благого Двора, мать близнецов. Едва увидев ее, Натаниэль опустился на одно колено. Мертен же схватил Виду внезапно похолодевшими руками. Он заметил — у каждого сида в чествующей возвратившегося принца толпе было оружие.

— Моя мать и госпожа, я принес тебе магические драгоценные камни, о которых ты просила, — сказал Натаниэль.

Вида забилась в руках Мертена. Сейчас она была готова наброситься на своего создателя и задушить его голыми руками.

В краткий миг между выныриванием из сна и полным пробуждением Зоя подумала, что сейчас почувствует себя обновленной, но вместо этого она ощутила только прошивающую от щиколотки до бедра режущую боль. Удивительно, что ей вообще удалось заснуть и, больше того, проспать всю ночь без кошмаров. Быть может, это как раз и должно было подтверждать, что Богиня ее приняла, но Зоя вовсе с трудом верила в то, что произошло с ней сутки назад, если б не рваная рана с кое-как подсохшей корочкой, то и дело трескавшейся, она бы решила, что и вовсе ничего не было: ни боя, ни прикосновения Великой Матери.

Однако, когда девушка кое-как подтянула к себе онемевшее колено, поднялась на ноги и заковыляла к шкафу за аптечкой, с каждым шагом, простреливающим ее все возрастающей болью, она только сильней и сильней уверялась, что и битва, и прозрение случились на самом деле. Но не облегчение дали ей эти осознания, напротив: Зоя еще никогда не чувствовала себя такой сбитой с толку и потерянной. Впервые в жизни она, пожалуй, захотела обратиться к Клариссе, как к старшей сиде — и просто, более опытной женщине, но подозревала, что волшебница еще нескоро появится в их квартире. Она приходит только если нуждается в чем-то, а когда нуждаются в ней — никогда.

Она кукловод, подумала Зоя, бинтуя ногу, мы всегда это знали, но не хотели признавать открыто, потому что было легче участвовать в спектакле, чем… жить, полагаясь на себя. Но теперь все должно измениться.

Не только она сама, все ощутили это. Сперва — Карл. Он застал ее на кухне, курящую в окно, изогнутую волной: тело оперлось на подоконник, одна рука отведена за себя, так что локоть упирается в стекло, голова повернута к распахнутой створке, вторая рука, с сигаретой, отставлена под углом, как на картине эпохи ревущих двадцатых… Только мундштука не хватает. Зоя не удостоила своего принца ни взглядом, ни словом, но он догадался, что она заметила его приближение.

— Я должен извиниться за то, что предал тебя, — робко начал он, совершенно забыв, что по положению стоит гораздо выше нее, даже сейчас, пребывая в позорном изгнании. — Ты же понимала — я не мог выбросить из головы то, что ты теперь творение Габриэля. Не похожа совсем на ту Зои, что я создавал… не без его помощи, это так, но по своим собственным меркам…

— Ты хотел сказать — я стала не в твоем вкусе.

Карл покачал головой.

— Ничего страшного, что ты бросился лизать прекрасную королевскую задницу. Мы оба не чисты друг перед другом.

— Но я не держу зла, что ты была с этим, как его… Купером. В конце концов, это была моя вина.

Зоя оторвалась от сигареты и повернулась к принцу. Глаза ее пылали гневом.

— Это был мой свободный выбор. Но я не о том. Ты спрашивал, спала ли я с Мертеном.

Лицо Карла изумленно вытянулось.

— Ты соврала?

— Нет. Но я переспала с Габриэлем.

Карл дернулся, как от удара. Щеки его мгновенно вспыхнули.

— Не может быть. Ты же презираешь и ненавидишь его! Нет, ты сказала это, чтобы позлить меня… — Зоя молчала, только медленно моргнула единственным глазом, и Карл задохнулся от ее новой силы: духа Богини, окутавшего ее, словно шаль… — О, неужто… Это правда?

Зоя не ответила, не двинулась, продолжая наблюдать за мужчиной. Карл зажал рукой рот, чтобы успокоиться, сделал несколько глубоких вдохов. Он всегда знал, что создание Виды — рискованное предприятие, больше того, он прекрасно представлял, какой силой она обладает, но теперь… она по-настоящему его пугала. Она вышла из-под его контроля, ее сила увеличилась стократно, даже чудовищная рана на колене и потерянный глаз-камень не остановили ее вчера…

— Я должен был это предвидеть! И наперед запретить тебе это.

— Ты не понимаешь, — Зоя покачала головой. — Я не только не принадлежу тебе, но и вовсе не имею к тебе отношения. Габриэль полностью меня изменил.

Карл покачал головой, взял девушку за руку.

— Неправда, я узнаю эту кожу, эти глаза. Я помню, что было до того, как ты изменилась, как мы веселились в Дворах и потом бродили по земле после изгнания…

— А я — нет, — Зоя резко отняла руку. — Только по чужим рассказам. Но так даже лучше. Иначе я не простила бы тебе предательства.

Карл запустил пятерню в отрастающие волосы. Движение вышло совсем непохожим на то, к какому привык Айкен, но Зоя все равно отметила нарочитое сходство жестов. Видимо, Карл был уверен в полном очаровании своей Виды молодым экс-полицейским, так что рассчитывал стать девушке более приятным, копируя соперника.

— Мне придется сделать над собой усилие, чтобы снова полюбить тебя, как прежде.

— Уж напрягись!

— Прости, ничего не могу обещать. Сам понимаешь. Такова жизнь.

— Жизнь! Как тебе нравится это слово, просто поразительно! Меня от этого тошнит.

— Я же уже не та, которую ты любил! — выкрикнула девушка, оттолкнулась от подоконника, уронив окурок на пол, и направилась вон из комнаты. Но у самой двери обернулась. — Надеюсь, ты больше никогда не захочешь меня касаться после этого.

Но он хотел. Теперь, когда он знал, что она не принадлежит ему, и если искала встреч — то не с ним одним, Карл чувствовал, что не страдал так даже после изгнания. Зоя, Вида, Зои — его последняя частичка Дворов, на которую он мог положиться, которая прощала все, искала его, стирая ноги в кровь… Она выгнала его из своего сердца.

— Должно быть, я наказан за то, что не ценил, — прошептал Карл сам себе. Теперь он был свободен, как никогда — все, что было хоть как-то связано с Дворами, отреклось от него и отторгло изгнанного принца Натаниэля. — Я только хотел узнать… услышать твое признание.

— Клятву верности, ты хотел сказать? — Зоя напряглась, сложила руки на груди, затем сама совершила цепочку перенятых у Айкена действий: повернула голову в сторону, облизала губы, и покачалась на носках, переведя взгляд себе под ноги.

— Что ж, не буду скрывать, — голос Карла окреп. — Я должен услышать, что ты преданна мне как прежде, что ты рискнешь всем…

— О да. И даже соглашусь потерять все, — перебила его Вида, полыхая взглядом. — Да, это так. Я убью того, на кого укажешь, чтобы ты занял трон Габриэля. Не только потому, что это моя природа, что в мое естество, программу, как говорят современные люди, заложена благодарность тебе, перевешивающая все. Потому что я не могу допустить, чтобы скот, преступивший закон, очернивший брата и сотворивший немало иных гнусностей, оставался на троне.

— Не забудь о королеве Медб, — из-за спины Зои выступила Кларисса, словно в миг соткавшаяся из ветра и тьмы. — Она вступила с узурпатором в преступный сговор, когда он создавал свою вторую Виду.

Зоя не обернулась на голос, раздавшийся из-за ее плеча, только ухмыльнулась да покачала головой.

— Дай угадаю, Кларисса. Я не избавляюсь от твоего пристально надзирающего ока даже когда с кем-то трахаюсь?

— Истинно так. Даже, имей в виду, не только ты.

Настроение у Зои мгновенно улучшилось, она даже ухмыльнулась. Еще час назад она мечтала о том, чтобы излить хоть кому-нибудь душу, и лучше всех на эту роль, как ей казалось, подходила Кларисса, а вот теперь сида явилась, будто на ее зов, и можно начать разговор. Карл неловко протиснулся мимо женщин в коридор.

— Я чувствую себя лишним.

Он не соврал. Сила Богини, зажегшаяся в обеих женщинах одновременно, перетекающая от одной к другой, жгла его, отвыкшего от магии Дворов. И еще его обижало выражение общей тайны, вспыхнувшее одновременно в глазах у обеих. Когда Карл прикрыл за собой дверь с матовым стеклом, Зоя развернулась к гостье всем корпусом, радостно улыбаясь.

— Знаешь, я впервые с нетерпением ждала тебя.

— Подумать только! — Кларисса села на табурет и закурила. — Неужто настало время признаний?

Что-то в ее голосе заставило Зою напрячься. Она уже не так хотела делиться пережитым, как еще миг назад. Она изменилась — да, но Кларисса-то нет…

— Я… просто я ощутила Богиню. Если, конечно, не обманулась. Если не вообразила себе это.

— Не думаю, — Кларисса приняла признания девушки равнодушно. Пожала одним белым покатым плечом. — В конце концов, ты тоже создание божье.

И тут Зоя почувствовала, что услышит нечто неприятное. Что-то такое, что ножом войдет в ее нутро, пробьет насквозь… Горло ее еще с вечера саднило после напряжения в бою, и теперь в нем засвербело так, что девушка зашлась в кашле, почти намеренно: лишь бы оттянуть миг… Но Кларисса не дала ей и секунды передышки, громко произнеся:

— Ты не создана братьями-принцами, дитя. Потому что девы-короны не могут быть созданы сидами.

Зоя застыла, как была, с опущенной головой, прижатой ко рту рукой. Губы дрожали, и она вмяла в них пальцы, так что челюсть заныла.

— Ты ведь уже начала вспоминать? Древние предания, повествующие о том, как короли брали в жены деву-власть, чтобы легитимно править страной. В мифах говорится, что такие женщины были сидами, но большинство из них были такими же, как ты — Видами.

— И… Палома? — Зое наконец удалось сглотнуть и выпрямиться. В пустой глазнице закололо: то ли от нервного напряжения, то ли из-за непролитых слез, режущих еще не полностью зажившую рану.

— Нет. Она была искусственно создана. Пусть она выглядела, как ты, вы были существами отнюдь не одного порядка. Иначе как, ты думаешь, смогла ты победить ее? Ты ей не ровня. Ваш близнечный поединок просто активировал твою силу, чтобы ты смогла короновать Карла, как полагается.

Зоя не стала переспрашивать, как именно ей полагалось возвести изгнанного принца на престол. Альтернативой был план его матушки — умереть, став просто камнями в короне. И все, что угодно, пожалуй, было лучше, чем это.

— Ты умеешь приносить дурные вести, Кларисса. О… и строить гадкие планы, — на миг девушке стало стыдно, что она поддалась влиянию настроения и чуть было не заговорила с сидой о личном. — Это ведь по твоему наущению я поторопилась идти на бой с Паломой. Я уже не удивлена, что ты — главная в этом спектакле.

— Именно, девочка. Ты только слушайся меня до самого конца, и все будет хорошо.

— Так же хорошо, как вчера? — кукла распахнула халат. — Посмотри, что эта искусственная сука сделала со мной!

— Инициация не проходит без крови. По крайней мере, теперь ты можешь убивать людей.

Зоя дернула плечом. В голове пронесся рой мыслей о том, что Палома не была человеком, хоть и выглядела им, но — да, никакой разницы, внутренний барьер преодолен, и, при том, нет в этом ничего важного.

— Но это только вишенка на торте, — Кларисса ухмыльнулась. — Ты символически убила саму себя. Теперь для тебя начнется совсем иная жизнь.

Зоя тряхнула головой, скрывая от сиды глаза. Спиной она почувствовала взгляд, по звуку шагов и запаху догадалась, что на кухню вошел Хэвен.

— Кларисса, уйди, или я попрошу Хэвена взять тебя поперек туловища и выставить из нашей квартиры неделикатным образом, — голос девушки дрожал от гнева, как никогда еще прежде. — Ты меня раздражаешь.

Женщина фыркнула. И после этого на какое-то время повисла гробовая тишина, только из гостиной доносился едва слышный звук работающего с помехами телевизора. Зоя подняла голову: оказалось, что они с учителем остались в кухне одни. Хэвен обогнул стол и встал у окна, сложив руки на груди, выжидательно глядя на ученицу.

— Ждешь, что я скажу тебе, — рявкнула Зоя. — Да? Ничего приятного. С меня хватит. Я прощала тебя, прощала Клариссу, воображая, что вы хотите мне добра, но на самом деле — ведь нет? Потому что я просто печать, корона, ничего больше.

Она встала, объятая яростью, как огнем, схватила со стола блюдечко, в котором они с Айкеном привыкли тушить окурки, и, размахнувшись, бросила на пол. Осколки брызнули в разные стороны, покатились по кафелю, как разбегающиеся насекомые.

— Да что с тобой? Ты же была хорошей девочкой, — Хэвен попытался ухватить Зою за плечи, но она грубо выдернула руки из его ладоней, так что кожа обоих вспыхнула, как от крапивы.

— Да хватит уже! Оба Двора меня предали, и я не верю, что ты не был в этом замешан. И ты, и Карл — вы просто грязные сволочи…

Хэвен отступил на шаг. Его лицо не изменилось, но какое-то неуловимое движение тонких губ, незаметное глазу, тьма и выжженая солнцем пустыня, глянувшие из зрачков заставили Зою устыдиться. Она прижала руки ко рту, невнятно начав оправдываться.

— Прости, я действительно обезумела. Ты всегда охранял меня, относился ко мне как отец…

Хэвен с едва слышным вздохом отвернулся, прижав пальцы к переносице. В первое мгновение Зоя приняла его движение за отголосок той боли, что причинили ее слова или же воспоминание о Симонетте, но уже спустя миг поняла, что ошиблась. Чтобы заставить Хэвена почти застонать, требовалась причина посерьезней, чем грубость невоспитанной ученицы, характер которой уже изучен вдоль и поперек.

— Постой… Ты что-то хочешь сказать про моего отца. У меня он был? И это не Карл, не Диего, у которого я украла душу?

Хэвен застыл, все еще зажмурясь, невольно выставя вперед локоть в защитном жесте, скосив широкие плечи — как-то обреченно, почти виновато. Голос Зои упал до шепота, она была готова умолять, стоя на коленях. Повинуясь какому-то внутреннему подозрению, к глазам подступили слезы.

— Я помню что-то смутное, об этом мне ведь уже кто-то говорил… Прошу тебя, скажи мне, кто он. Он из Дворов?

— Нет, — Хэвен вновь перевел взгляд на ученицу. — Но я не могу сказать, кто. Тебе станет больно.

— Мне уже не больно от воспоминаний, я прошла ритуал… — Хэвен не ответил, и лицо Зои вытянулось. Она поняла, о чем хотел сказать учитель. — О, не бойся. Я не знаю, что еще может быть больно… Больней, чем наживую вырванный глаз, чем смерть девочки, которую ты уже считаешь частью своей семьи…

— Твой отец — Кронос.

Зоя откинулась назад, ткнувшись лопатками в стену. Только это помешало ей упасть. Слова Хэвена зазвучали в ушах белым шумом.

Если учитель хотел отомстить за то, что Зоя напомнила ему о Симонетте, он отплатил сполна.

— Это он сделал камни. Он вдохнул в меня чужую душу.

— Да. Все, кто говорят иначе — врут. Потому что за общение с Кроносом грозит смерть каждому, даже принцу крови.

Зоя облизала пересохшие губы.

— И его мы собрались возвращать на престол?

Хэвен ухмыльнулся. «Узнаю леди Виду,» — как бы говорило его лицо.

— Тебя больше всего заботит именно это?

— Нет. Меня заботит то, что оба претендента на престол виновны и подлежат казни. Но я, разумеется, не изменю своего решения водворить Карла на место Габриэля. В конце концов, он не жаждет убить меня и перелепить в иную девку, попокладистей.

Хэвен коротко кивнул — то ли соглашаясь, то ли, повинуясь привычке, в полупоклоне. Но улыбка с его лица исчезла.

«Я бы не был так уверен в этом, леди.»

Зоя бродила по Халлу, не имея четкой цели. Выкурила две сигареты без особого удовольствия, зашла в торговый центр и прошла его насквозь, прогулялась мимо парка, некогда сыгравшего такую немаловажную роль в ее жизни… И все это — практически машинально. Снова в себя она пришла только когда рука ее на автомате коснулась гранитного холодного парапета. Как странно, подумала девушка, что я вышла на то место, на котором впервые дала волю своим чувствам к Айкену — дала по-настоящему. Они любовались закатом и бежали тогда под дождем…

Зоя остановилась на середине моста, глядя на реку, текущую внизу: медленно и тихо, как передвигаемая по столу гладкая шелковая лента. На мгновение ей показалось, что она снова в Румынии: болью кольнули сердце воспоминания о том времени. Она была одинока, но счастлива, вспомнила Зоя. Искала Карла, но была полностью «в себе», словно кроме их двоих не существовала никого на свете. И если уж пока они не вместе… Кто другой бы, наверное, страдал, а она была счастлива. Не так явно и мучительно она ощущала надобность в своем принце, как в Канаде.

Зоя покрутила в руках стаканчик с молочным коктейлем, который купила на улице десять минут назад. На трубочке остался вишневый след помады. Летом коктейль бы давно нагрелся, но сейчас, в ноябре, он был ровно той температуры, что и уличный воздух.

— Не слишком ли холодно для коктейлей?

Зоя не обернулась. Она и узнала этот голос, и, в то же время, не могла вообразить себе лицо того, что обратился к ней — да и не хотела. В этом мире ее с каждым днем пугало все меньше и меньше вещей, но, не считая Кроноса, только мужчина с этим мрачным мурлыканьем заставлял волоски на ее затылке шевелиться.

— Кто Вы? Друг Клариссы?

В ответ донесся только тихий смешок — или это был плеск воды под мостом?

— Почему Вы преследуете меня?

— Ты мне нравишься. В Аннувне осталось не так много интересных вещей, — мужчина в капюшоне, а, судя по голосу, это был именно он. — Но ты…

Он втянул носом запах ее волос: стоял достаточно близко, чтобы Зое на секунду показалось, что он ее вот-вот обнимет, она даже невольно представила себе его прикосновение, жесткое, холодное… Он чем-нибудь уколет ее, если коснется, с непонятной уверенностью подумала девушка. Но мужчина не двигался.

— Ты намерена биться с Кроносом, не так ли?

— А у меня есть выбор? — Зоя не стала спрашивать, откуда незнакомец знает. Или подслушал сам, ведь он следит за ней, или Кларисса сказала.

— Выбор есть всегда. Другой вопрос, какие последствия… — мужчина помолчал несколько мгновений. — Знаешь, мне нравится твоя натура. Ты тяготеешь к беспощадной жестокости, но животной, то есть — инстинктивной, практически, так сказать, вынужденной. Жестокость людей и сидов, убивающих из-за выдуманных причин, а не по необходмости, чужда тебе. И это прекрасно.

От таких слов может бросить в дрожь, подумала Зоя. Если б она не была так вымотана, должно быть, ее бы до самых пяток прошила молния страха.

— Вы следите за мной. Я знаю это, а Вы знаете, что я знаю. Ответьте только на один вопрос… Мне следует бояться Вас или надеяться на Вас?

Мужчина помедлил секунду, прежде чем выдохнуть в затылок Зое, прямо под собранные хвостом волосы:

— Лучше бойся.

Она обернулась, не выдержав наконец, но за ее плечом уже никого не было.

Конечно, они могли бы подождать до Йоля, но Зоя вся тряслась от предвкушения. Еще никогда раньше она не ощущала себя такой сильной, такой вдохновленной. Она действительно изменилась. И очень резко — просто бум! Готово. Айкен порой смотрел, как Зоя отжимается: тени очертили сильные напряженные мышцы плеч. Она еще никогда не отдавалась тренировкам с таким воодушевлением, думал он, и глаза никогда не светились такой решимостью. Он и сам заразился ее настроением, он ждал битвы, то и дело вспоминая сладкие ночи охоты на броллаханов. Молодой экс-полицейский жаждал действия, буквально физически ощущая, что мышцы гудят, не получая достаточно работы, а организм тоскует по адреналину, кипятящему кровь. Встречи с Кроносом Зоя ожидала как праздника, как рождественского утра — и именно в рождественскую ночь маленький отряд наконец собрался выступить в поход. Айкен не стал вопрошать, отчего была выбрана именно эта дата: несмотря на ощущаемое им внутреннее единение с Зоей, внешне они все больше отдалялись друг от друга. Бывали дни, за которые они не говорили друг другу ни слова. Айкен спал в гостиной на диване, больше никакого секса между ними не было, и даже — ни единого поцелуя за все время. Но все же, порой Зоя нежно касалась тыльной стороной ладони скул, шеи молодого человека, и он понимал, что все еще невообразимо важен для нее. Или… воображал, что она пытается сказать ему именно это своими прикосновениями.

Впрочем, в тот момент, когда их квартет шагал по ночным улицам, подгоняемый холодным ветром в спины, вряд ли уже имело значение, кто с кем спит и целуется, такие вещи обесцениваются перед решающим боем. А в том, что бой с Кроносом станет решающим, Айкен не сомневался. Пистолет успокаивающе оттягивал его карман. Зоя тоже подозревала, что подступает некий переломный момент — и за секунду до того, как ее рука разжалась, а карточка с руной спланировала на сухую землю пустыря, она подумала, что, возможно, стоило поцеловать Айкена или хотя бы просто сказать, что она его любит.

Потом из всех минут, что она упустила, Зоя больше всего жалела об этой.

— Хэвен…

Зоя подошла к мужчине со спины, встала у кресла, в котором он сидел, сцепила нервно руки в замок. Дини ши поднял голову, оторвавшись от блокнота, в котором что-то писал (Зоя не видела, что именно) и повернулся к ученице. На его лице читалась не скорбь — неодобрение. Несколько секунд оба провели в молчании и неподвижности. Зоя вздохнула, но так и не набралась мужества начать разговор.

— Ты пришла, чтобы я сказал тебе, будто всё в порядке?

— Нет, разумеется, нет, — Зоя затрясла головой, борясь с подступившими к горлу рыданиями. — Что может быть нормально, если погиб человек?

Скрипнула кожа кресла: Хэвен повернулся к ученице всем корпусом.

— Ты права только в одном: человек умер. Но ты ещё жива. И у тебя ещё есть дела. Ты заварила крутую кашу, но даже если б её не было, ты не имеешь права опускать руки и предаваться тоске, только не сейчас.

— Я знаю, но… — Зоя подняла раскрасневшееся лицо на учителя. — В этом же есть и моя вина?

— Не буду врать, отчасти есть. Отчасти же нет. Ты не могла знать, что предпримет Сатурн, когда мы встретим его.

— Но я знала, что в Сияющей стране в принципе опасно для Айкена.

Хэвен встал, ухмыльнулся невесело, качнув головой.

— Что ж, и когда это тебя останавливало? Я не буду врать тебе, Зоя, и жалеть твоё самолюбие — да, ты виновата в его смерти. А как ты думала? Что после того, как Богиня откликнулась на твой зов, ты не получишь от Судьбы по морде?

Зоя задрожала. Она еще никогда не видела Хэвена таким… Или просто забыла, каким он был в Сияющей стране. Казалось, ещё секунда — и дини ши схватит её за горло, припрёт к стене или ударит — не так, как на тренировках, с искренней злостью. Чёрт побери, он же тоже привязался к Айкену! Девушка поражённо распахнула глаза и поняла, что ресницы в уголках слиплись от выступивших, но не пролившихся слёз.

— Если это так, если я навлекла это всё на него, на нас, то как мне жить дальше?

Хэвен пожал плечами: легко, беспечно.

— С чувством вины. Поверь мне, это несладко, но не смертельно. — И тут же предупредительно добавил, вскинув указующий палец прямо напротив лица ученицы. — И даже не вздумай сказать что-нибудь о Симонетте. Никого из них уже не вернуть. Но у нас с тобой есть долг, есть цель и нужда выжить. Соберись и приди в себя.

Они вернулись домой вместе. Пальто Карла всё ещё оставалось на плечах Зои. Она не сняла его даже в прихожей, прямо с ним прошла в спальню: они словно повиновались условиям древнего ритуала, который должен был быть наконец совершен.

— А ведь Айкен Купер умер счастливым, — Карл самодовольно улыбнулся. — Он думал, что ты его любишь.

— А на самом деле? Ну, скажи мне это, а то я пребываю в неведении, — скорее, с металлическим звоном ярости в голосе, нежели с скарказмом проговорила Зоя.

— Мы, сиды, можем жить вечно, если постараемся. Мы ближе к той вселенской, не-телесной любви, которую знают Богиня и Бог. За долгие годы мы отдалились от неё почти так же, как смертные, но шанс всё повернуть вспять ещё есть.

— А знаешь… мне не хочется этого, — скривилась девушка. — Мне нравится людская любовь, несовершенная.

— Мне тоже. Но ты вдруг стала такой покорной — не из любви ли ко мне? — ни голос, ни выражение лица Карла не изменились, но он вдруг приобрел какую-то утерянную в наземном мире нотку, которую Зоя помнила глубинной памятью не тела даже — впаянных вглубь камней. Она чуть было не потянулась к нему, лишь усилием воли сдержав порыв.

— Нет. Это просто выполнение долга.

Карл пожал плечами, заставив девушку снова бороться с собой.

— Просто по-твоему — это не одно и то же. Всего-то лишь.

Пальто тяжело, как мёртвая кожа, соскользнуло на пол. Зоя распрямилась, поднимая подбородок, жилистая, ловкая, прекрасная — белая в смутном свете ночника, словно мраморная статуя амазонки. Не такой её ваял Габриэль.

— А если я попрошу тебя показать мне эту человеческую любовь, разделить со мной ту каплю… того, что дал тебе Айкен?

Девушка не ответила, во всяком случае — не сказала ни слова. Но начала медленно раздеваться. Сумеречное солнце, растёкшееся тонкой полосой на горизонте, освещало её кожу сквозь толщу давно не мытого оконного стекла, деля на две половины. Чёрную и багряную. Звери потягивались на её теле, руны подрагивали, вспыхивали белым и алым: магия пробуждалась. Секс без магии не имел смысла, во всяком случае, теперь Зоя видела только одну причину для этого занятия.

Карл сел на кровать, чувствуя, как дрожат колени. Зоя и пугала, и возбуждала его одновременно. К тому же, комната… Магия завихрилась, стены будто сдвинулись к центру, воздух уплотнился, каждый вздох — как попытка протолкнуть в лёгкие желе. Пол слабо завибрировал там, где давным-давно (казалось бы, века назад) бесновались ведьмы на ритуале, проводимом Клариссой. Зоя опустилась на корточки, погладила гудящие линии, и дрожь магии льнула щенком к её руке. Если Богиня посылает магию — значит, она одобряет. Уж коль кукла не слышит её голоса, она должна угадывать благословения, как может.

День перед битвой все трое: Зоя, Хэвен и Карл провели в намеренной праздности, почти тяжелой, почти граничащей со скукой. При этом, все трое ощущали, как аккумулируется в них сила, нарастает напряжение: словно напружинившийся перед прыжком леопард, напрягший все мышцы. И для Зои часы до решающей схватки словно были отмерены заранее: как только настало утро, она отбросила одеяло и села на постели. Карл спал в гостиной, там, где раньше она проводила ночи на диване, когда только-только познакомилась с Айкеном, рядом с собой девушка принцу лежать не позволяла. Хоть что-то должно было, по ее разумению, оставаться недоступным для него до их свадьбы. Впрочем, от этого слова Зое становилось почти плохо — как-то мерзенько, противно на душе, как от мела, забившегося под ногти. Как могло случиться так, что в девятнадцатом веке ей удалось выйти замуж по любви, а в первый год двадцать первого века она покорно отдавала себя — как вещь? По иронии судьбы, именно тогда, когда в ней меньше всего от вещи и осталось. Когда она наконец приблизилась к настоящему существованию так близко, как еще никода раньше…

Зоя прошла в ванную, думая обо всем этом, не потревожив ни Карла, ни Хэвена: пусть поспят еще хотя бы полчаса. Но когда она вышла, плохо вытершаяся, в мокром халате и со стекающими на воротник с волос каплями воды, учитель уже был полностью готов — одет и вооружен, а принц натянул рубашку и брюки. Мужчины собрались на кухне: Карл дул на горчий кофе, зажав между пальцами левой руки (мизинчик был пафосно оттопырен) крекер, Хэвен готовил омлет (перевязь с мечом и айкенова наплечная кобура ему, кажется, не мешали).

— Будешь…?

— У меня нет аппетита, — вяло отозвалась Зоя. Отчасти он пропал еще и оттого, что солнце подсветило Хэвена сбоку, и, прищурившись, его можно было принять за Айкена.

— Ты должна поесть. Слишком живая, чтобы отказаться от еды. А нам нужно выдержать этот бой.

И ей пришлось съесть все до крошки. Потом они оделись и вышли из дома. Было странно отправляться на бой ясным днем — впервые за все время. Но полдень так же страшен, как и полночь, напомнила себе Зоя, это такой же точно магический рубеж.

Солнце уже почти по-летнему пекло, подтверждая ее слова. Это был необычный день. Вся природа словно трепетала в унисон с тремя путниками.

— Когда перестанет поступать оплата за квартиру, люди заподозрят неладное. Взломают дверь — и что увидят? — размышлял, потирая небритый подбородок, Хэвен.

— Ни единого следа Айкена Купера, — хмыкнул Карл.

— Если его исчезновение сочтут преступлением, оно никогда не будет раскрыто. И я рада. Он должен был закончить жизнь таинственно.

Карл проглотил слова: просто он никому не нужен. Принц предпочел завести разговор о другом. С каждой минутой, с каждым шагом, приближавшим их к пустырю, он все сильней хотел пойти на попятную.

— Еще не поздно повернуть назад, — шепнул Карл. Зоя обернулась, свирепо взглянула на принца: ноздри раздувались, как у зверя.

— Нет. Поздно. Я возведу тебя на трон, если пойдешь со мной, клянусь, но если нет — я пойду все равно. Ради памяти Айкена, Дэйва и Симонетты.

Карл опустил голову, тяжело, как пьяный, и покорно, как вол.

— Ты боишься? — улыбка Хэвена демонстрировала оба клылка. Не было понятно, кого именно он спросил.

— Ужасно, — тряхнула челкой Зоя, тем не менее, предвкушающе облизывая губы. Сердце ее ухнуло и забилось — тяжело, гулко, как камень, а не как живой мягкий орган.

Тянущее чувство грядущего момента истины, конца — в том или ином смысле, предощущение боли, как натянувшая кожу игла, заноза за миг до того, как войдет в плоть. «Кажется, я всю жизнь ждала именно этого дня.»

— Это настоящая война, — ухмыльнулась Зоя, трепеща, как на американских горках, ровно в тот момент, когда они вошли на пустырь. Но не успела троица сделать и пары шагов, как в центре пустого пространства перед ними возник небольшой отряд, возглавляемый Габриэлем. Король мял в руках использованную карточку с руной невидимости.

— Ой, какая неожиданность. Свидание!

Зоя вышла вперед, раздвинув напарников плечами. На ней было ярко-алое атласное платье-солнце, едва скрытое накинутым поверх легким пальто, и туфли на высоких каблуках — тоже ослепительно красные. На бедре висели сразу два меча — ее собственный и трофей, добытый в бою с Паломой. Очень красиво и в стиле Дворов — выйти на бой в вечернем наряде. Одно движение, и расстегнутое пальто с плеч девушки стекло на землю.

— Хотела напасть исподтишка? Не удалось! — торжествующе возопил Габриэль, воздевая над головй меч.

Зоя медленно выступила из туфель, оставив их позади.

— Хотела. Но так даже интересней. И откуда же ты знал, что мы придем? Впрочем, не отвечай. Кларисса. Я передам ей спасибо.

— Если выживешь! — король потряс клинком, так что на землю брызнули солнечные зайчики, игравшие на лезвии, — Я надеялся, что ссылка изменит тебя, что ты поймешь, как забываешься, но нет! Видимо, единственный способ сладить с тобой, кукла, это переплавить в новую, идеальную Виду. Ты, видать, возомнила себя чем-то большим, чем просто предмет… Никак легла под принца и возгордилась?

Зоя безразлично пожала плечами, показывая, насколько глубоко ей плевать на слова Габриэля.

— Я пришла тебя убить. Не слушать.

Хэвен тронул ее за плечо, шепнул:

— Не время. Наоборот.

Зоя прекрасно его поняла. В прошлом она так усердно избавлялась от гнева, но сейчас он требовался ей — этот бой должна была питать ненависть. Зоя не стала спрашивать у учителя, почему он решил, что так будет лучше, просто кивнула и прокрутила в голове слова Габриэля.

— Что ж, будь по-твоему. Ты хотел меня обидеть — тебе это удалось, король, — девушка нарочито медленно достала свой меч из ножен. — Теперь раскаивайся в этом!

Она бросилась на него, и он ответил ей атакой, мечи куснули друг друга, звеня.

— Вот уж неожиданность, король! — рассмеялась Зоя. — Я думала, ты стал трусом, прячущимся за спинами придворных и стражи!

Он не ответил, только зарычал и атаковал ее сбоку, меня в то же место, что и когда чуть не вырвал ее сердце. Но теперь девушка без труда ушла от удара. И все же, от удивления глаза ее расширились: о, а Габриэль вспомнил, как биться! Они кружили друг против друга, Зоя смеялась, больше не чувствуя страха, только восторг, подобный тому, что щекочет грудь изнутри, когда взмываешь на качелях параллельно земле. И в то же время, девушка знала, что это уже не игра. Если раньше каждый бой она начинала с поддразнивания, с демонстрации своей удали, пусть не всегда это шло ей на пользу, теперь же она не могла рискнуть ни одним из своих камней, пусть ныне и владела двумя душами сразу. Каждый удар должен был достигать цели — или хотя бы пытаться ее достигнуть.

Зоя наскочила на короля, как лошадь, вставшая на дыбы, опрокинула, и оказалась обеими ногами на его ребрах. Габриэль успел только изумленно охнуть: одновременно вверх взмыл меч Зои, а из кармана мужчины рассыпались на размокшую землю пустыря карточки с рунами. И в следующий миг полыхнула ослепительно яркая вспышка — король и девушка пропали.