В основе этих статей и публикаций в других СМИ по всему миру лежит специальный отчет МГЭИК, которая является органом ООН, состоящим из 195 ученых и других представителей со всего мира, ответственных за научный анализ климатических изменений.

В 2019 году выходят еще два доклада МГЭИК, и оба снова предупреждают об ужасных последствиях: обострении стихийных бедствий, повышении уровня моря, опустынивании и деградации почвы. По словам специалистов, умеренное потепление на 1,5 °С нанесет «длительный или необратимый» ущерб, а изменение климата негативно скажется на производстве продовольствия и состоянии земель. «The New York Times» сообщила, что потепление на планете усугубит нехватку ресурсов, а «наводнения, засуха, штормы и прочие экстремальные погодные явления нарушат и со временем сократят мировые пищевые ресурсы»[13].

Одна из ученых NASA предсказала одновременный обвал продовольственных систем сразу на нескольких континентах. «Потенциальный риск отказа нескольких житниц растет, – призналась она газете The New York Times. Все эти явления происходят в одно и то же время».

В докладе МГЭИК об изменении климата и состоянии почвы, подготовленном более чем сотней экспертов из 52 стран в августе 2019 года, говорится о том, что «окно для устранения угрозы быстро закрывается» и что «истощение почвы происходит в 10–100 раз быстрее, чем ее формирование»[14]. Ученые предупредили, что фермеры не смогут выращивать достаточное количество продовольствия, чтобы прокормить человечество. «Не представляю, как мы обеспечим 8 млрд человек… или даже половину из них», – признался агроном[15].

Майкл Оппенгеймер из Принстонского университета, участник МГЭИК, заявил: «До какого-то момента мы можем адаптироваться к этой проблеме. Но наступление этого момента зависит от того, насколько заметно мы снижаем выбросы парниковых газов». Если к 2050 году выбросы возрастут, то к 2100 году повышение уровня моря, скорее всего, превысит 80 см, и тогда «вызов будет непосильным… проблема станет неуправляемой»[16].

По мнению экспертов, слишком сильное потепление может спровоцировать серию необратимых переломных моментов. Так, повышение уровня моря может замедлить циркуляцию воды в Атлантическом океане, что, возможно, приведет к изменению температуры поверхности[17]. Арктическая вечная мерзлота, покрывающая территорию размером почти с Австралию, оттает и выпустит в атмосферу 1400 гигатонн углерода[18]. Ледник на континенте Антарктида обрушится в океан. Если это произойдет, уровень моря поднимется на 4 метра[19].

Ученые предупреждают, что повышение уровня углекислого газа в атмосфере повлияет на химический состав океанов, в результате чего будет нанесен вред морским обитателям и произойдет их массовое вымирание. В частности, исследование, опубликованное в 2016 году в журнале Nature, показало, что из-за повышенного уровня углекислого газа виды рыб, обитающих на коралловых рифах, перестают обращать внимание на хищников[20].

В опустошивших Калифорнию лесных пожарах многие винят изменение климата. Число погибших в результате пожаров резко возросло – с одного в 2013 году до 100 человек в 2018-м. Из 20 самых разрушительных пожаров в истории Калифорнии половина произошла с 2015 года[21]. Сегодня сезон пожаров в Калифорнии длится на 2–3 месяца дольше, чем 50 лет назад[22]. Изменение климата усиливает засуху и делает деревья более уязвимыми для болезней и заражения. «Причина, по которой лесные пожары стали случаться все чаще и затягиваться все дольше, связана с изменением климата», – заявил Леонардо Ди Каприо[23]. «Вот наглядный пример изменения климата», – сказала член Палаты представителей США Александрия Окасио-Кортес[24]. «Это конец Калифорнии – такой, какой мы ее знаем», – заключил обозреватель The New York Times[25].

В начале 2020 года в Австралии произошло более 135 лесных пожаров, повредивших или полностью разрушивших почти 3 тыс. домов, унесших жизни 34 человек и миллиарда животных[26]. Дэвид Уоллес-Уэллс, автор книги «Необитаемая земля», предупреждал, что при повышении температуры на два градуса «ледяные щиты начнут разрушаться, дополнительные 400 млн человек будут страдать от нехватки воды, крупные города в экваториальной полосе планеты станут непригодными для жизни, и даже в северных широтах тепловые волны будут убивать тысячи людей каждое лето»[27].

«Что мы сейчас делаем, так это смотрим, сумеем ли мы сдержать климатические изменения до такой степени, чтобы они не уничтожили нашу цивилизацию. И в данный момент мы движемся в направлении, в котором этого не произойдет», – отметил писатель-эколог и активист по вопросам климата Билл Маккиббен[28]. Один из участников МГЭИК заявил: «В некоторых регионах национальные границы утратят всякий смысл… Вы можете построить стену, чтобы попытаться вместить 10 тыс., 20 тыс. человек, миллион, но не 10 млн»[29].

«Примерно в 2030 году, через 10 лет 250 дней и 10 часов, мы запустим необратимую цепную реакцию, неподвластную человеческому контролю, которая, скорее всего, приведет к гибели нашей цивилизации, какой мы ее знаем, – сказала в 2019 году климатическая активистка Грета Тунберг. – Я не хочу, чтобы вы надеялись. Я хочу, чтобы вы запаниковали»[30].

В начале 2019 года недавно избранная 29-летняя конгрессвумен Александрия Окасио-Кортес дала интервью корреспонденту The Atlantic. АОК, как ее сокращенно называют, выступила за «Новый зеленый курс» (Green New Deal), который помимо вопросов, связанных с изменением климата, будет направлен на борьбу с нищетой и социальным неравенством. Парламентарий выступила против критиков, утверждавших, что это будет слишком дорого. «Если мы не решим проблему изменения климата, через 12 лет наступит конец света, а вы беспокоитесь о том, во сколько нам это обойдется?»[31]

На следующий день репортер новостного сайта Axios позвонил нескольким ученым, специалистам по климату, чтобы узнать их реакцию на заявление АОК о том, что через 12 лет наступит конец света. «Все эти временные рамки – чушь собачья, – заявил Гэвин Шмидт, ученый-климатолог NASA. – Ничего особенного не происходит, когда “углеродный бюджет” иссякает или мы проходим очередной страшный для нас температурный ориентир, зато затраты на выбросы неуклонно растут»[32].

Андреа Даттон, палеоклиматолог из Висконсинского университета в Мадисоне, говорит: «По какой-то причине средства массовой информации ухватились за эту цифру – 12 лет (2030 год). Предположительно, они решили, что это усилит их послание о том, как быстро мы приближаемся к катастрофе и, следовательно, как срочно необходимо действовать. К сожалению, это привело к совершенно неверной оценке того, о чем говорилось в докладе»[33]. На самом деле в отчете МГЭИК и в пресс-релизе за 2018 год сказано: чтобы повысить шансы ограничить потепление до 1,5 °С с доиндустриальных времен, выбросы углекислого газа к 2030 году должны сократиться на 45 %. МГЭИК не упоминала о том, что, если температура поднимется выше 1,5 °С, наступит конец света или рухнет цивилизация[34].

Ученые негативно отреагировали на резкие заявления, сделанные «Восстанием против вымирания». Представитель Стэнфордского университета Кен Кэлдейра, специалист по атмосфере и один из первых ученых, кто поднял тревогу по поводу закисления океана, подчеркнул, что «хотя многие виды находятся под угрозой исчезновения, человечеству изменение климата не угрожает»[35]. Климатолог из Массачусетского технологического института Керри Эмануэль сказал мне: «Эти глашатаи апокалипсиса исчерпали мое терпение. Я не думаю, что описывать происходящее как апокалипсис полезно»[36].

Представитель АОК сказал Axios: «Мы можем спорить о способах выражения и называть это или экзистенциальной проблемой, или катастрофой. Однако мы видим множество [связанных с изменением климата] проблем, которые уже влияют на жизнь людей»[37].

Но если это так, то последствия сглаживаются 92 %-ым снижением числа погибших в результате стихийных бедствий с момента пика в 1920-х годах. За прошедшее столетие от стихийных бедствий погибло 5,4 млн человек, причем в 2010-х годах – 0,4 млн[38]. Более того, это сокращение произошло в период, когда население планеты выросло почти в четыре раза. Фактически, в последние десятилетия как богатые, так и бедные общества стали гораздо менее уязвимыми перед экстремальными погодными явлениями. В 2019 году журнал Global Environment Change опубликовал крупное исследование, которое показало, что уровень смертности и экономического ущерба за последние четыре десятилетия снизились на 80–90 % с 1980-х годов по настоящее время[39].

В то время, как уровень мирового океана поднялся на 0,19 метра в период с 1901 по 2010 год[40], по оценкам МГЭИК, к 2100 году его уровень поднимется на 0,66 метра по среднему сценарию и на 0,83 метра по высокому сценарию. Даже если эти прогнозы верны, медленные темпы повышения уровня моря, вероятно, успеют дать обществу достаточно времени для адаптации. У нас есть удачные примеры успешного приспособления к повышению уровня моря. Например, Нидерланды стали богатой страной несмотря на то, что треть ее суши располагается ниже уровня моря, а некоторые районы – на целых 7 метров из-за постепенного затопления ее земель[41]. Сегодня наши возможности по изменению окружающей среды намного шире, чем когда-либо прежде. Например, голландские эксперты работают с правительством Бангладеш над подготовкой к повышению территории страны над уровнем моря[42].

А как насчет пожаров? Доктор Джон Кили, ученый Геологической службы США в Калифорнии, исследовавший эту тему в течение 40 лет, сказал: «Мы изучили историю климата и пожаров во всем штате, и почти на всей его территории, особенно в западной половине, мы не видим какой-либо связи между климатом в прошлом и площадью, выгоревшей в какой-либо конкретный год»[43]. В 2017 году Кили и команда ученых смоделировали 37 различных вариантов регионов США и обнаружили, что «люди не только влияют на режимы пожаров, но и их присутствие может фактически отменять последствия изменений климата». Команда Кили обнаружила, что единственными статистически значимыми факторами, определяющими частоту и тяжесть пожаров на ежегодной основе, являются численность населения и близость к объектам[44]. Что касается Амазонских лесов, то The New York Times сообщила, что «[пожары 2019 года] были вызваны не изменением климата»[45].

В начале 2020 года ученые оспорили идею о том, что повышение уровня углекислого газа в океане делает некоторые виды рыб в коралловых рифах невосприимчивыми к хищникам. Семеро ученых, опубликовавших свое исследование в журнале Nature тремя годами ранее, задали вопрос морскому биологу, который сделал такие заявления в журнале Science в 2016 году. После расследования Университет Джеймса Кука в Австралии пришел к выводу, что биолог сфабриковал свои данные[46].

Когда дело доходит до производства продуктов питания, Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (Food and Agriculture Organization of the United Nations, FAO) приходит к выводу, что урожайность сельскохозяйственных культур при широком спектре сценариев изменения климата значительно возрастет[47]. Сегодня люди производят достаточно продовольствия для 10 млрд человек, то есть излишек составляет 25 %, и эксперты полагают, что несмотря на изменение климата мы будем производить еще больше[48]. По мнению FAO, производство продовольствия будет в большей степени зависеть от доступа к тракторам, ирригации и удобрениям, чем от изменения климата, как это было в прошлом веке. Эксперты этой организации прогнозируют, что сегодня фермеры даже в самых бедных регионах, таких как Африка к югу от Сахары, могут получить 40 %-ый рост урожайности исключительно за счет технологических усовершенствований[49].

В свою очередь, МГЭИК прогнозирует, что к 2100 году мировая экономика вырастет в 3–6 раз по сравнению с сегодняшним днем, в то время как лауреат Нобелевской премии экономист Уильям Нордхаус считает, что затраты на адаптацию к резкому (на 4 °С) повышению температуры сократят валовой внутренний продукт (ВВП) всего на 2,9 %[50].

Неужели это и впрямь конец света?

Любой, кто жаждет собственными глазами увидеть конец света здесь и сейчас, может посетить Демократическую Республику Конго в Центральной Африке. Конго готово продемонстрировать пророчества стран первого мира о климатическом апокалипсисе в перспективе. Я отправился туда в декабре 2014 года изучать влияние широкого применения древесного топлива на людей и дикую природу, особенно на легендарных горных горилл.

В паре минут езды от соседней страны Руанды в конголезском городе Гома меня поразили безграничная нищета и хаос: двухлетние малыши сидели на руле мотоциклов, которые пролетали мимо нас по дорогам с гигантскими выбоинами; дома напоминали жестяные лачуги; люди набивались как заключенные в крошечные автобусы с решетками на окнах; всюду мусор и гигантские бугры застывшей лавы по обочинам как напоминание о вулканическом гневе прямо под поверхностью земли.

В 1990-х и снова в начале 2000-х годов Конго был эпицентром Великой африканской войны, самого смертоносного конфликта со времен Второй мировой, в котором приняли участие девять африканских стран и в результате которого погибло от 3 до 5 млн человек, в основном из-за болезней и голода. Еще 2 млн были вынуждены покинуть свои дома или искать убежища в соседних странах. Сотни тысяч людей – женщин и мужчин, взрослых и детей – были изнасилованы представителями различных вооруженных формирований[51]. Во время нашего пребывания в Конго ополченцы сновали по сельской местности и убивали местных жителей, в том числе детей, с помощью мачете. Некоторые обвиняли террористов «Аш-Шабааб» из Уганды, но никто не взял на себя ответственность за эти нападения. Насилие, по-видимому, не было связано с какой-либо военной или стратегической целью. Национальные вооруженные силы, полиция и миротворческие силы ООН, насчитывающие около 6 тыс. солдат, либо не могли, либо не хотели ничего предпринимать в связи с террористическими атаками.

«Не путешествуйте в эту страну», – прямо заявил Государственный департамент Соединенных Штатов о Конго на своем сайте. «Насильственные преступления, такие как вооруженное ограбление, вторжение в жилище и нападение, хотя и не так часты по сравнению с мелкими преступлениями, но и не являются редкостью. Местной полиции не хватает ресурсов, чтобы эффективно реагировать на серьезные преступления. Нападавшие могут выдавать себя за сотрудников полиции или службы безопасности»[52].

Одна из причин, по которой я чувствовал себя в безопасности, путешествуя в Восточное Конго в компании своей жены Хелен, заключалась в том, что актер Бен Аффлек несколько раз приезжал туда и даже начал благотворительную деятельность в поддержку экономического развития. Я рассудил, что если Восточное Конго достаточно безопасно для голливудской знаменитости, таким же будет и для нас с Хелен. На всякий случай я нанял гида, переводчика и «менеджера» Аффлека – Калеба Кабанду, конголезца, известного тем, что он обеспечивает безопасность своих клиентов. Перед приездом мы поговорили с ним по телефону. Я сказал Калебу, что хочу изучить взаимосвязь между нехваткой энергии и ее сохранением. Ссылаясь на административный центр провинции Северное Киву, город Гома, шестой по численности населения город в Конго, Калеб спросил: «Можете ли вы представить себе город почти с двухмиллионным населением, которое использует древесину в качестве источника энергии? Это безумие!» По разным данным, 98 % жителей Восточного Конго используют древесину и древесный уголь в качестве основных источников энергии для приготовления пищи. Так живут девять из десяти из почти 92 млн человек в Конго, и лишь один из пяти имеет доступ к электричеству[53][54]. На всю страну здесь всего 1500 мегаватт электроэнергии, то есть примерно столько же, сколько потребляет в развитых странах город с 1 млн жителей[55].

Основную дорогу, по которой мы с Калебом обычно ездили из Гомы в населенные пункты вокруг парка Вирунга, недавно заасфальтировали, но инфраструктуры там почти не было. Большинство дорог оставались грунтовыми. Когда шел дождь, и асфальтированные, и грунтовые дороги, как и окружающие дома, оказывались затоплены из-за отсутствия систем защиты. Это заставило меня задуматься о том, сколь многое в развитых странах мы принимаем за само собой разумеющееся и даже не вспоминаем о том, что вокруг нас водосточные желоба, каналы и трубы, которые улавливают и отводят воду от наших домов.

Играет ли изменение климата определенную роль в продолжающейся нестабильности Конго? Даже если это и так, есть масса других, более важных факторов. Изменение климата, как отметила большая группа исследователей в 2019 году, «повлияло на организованные вооруженные конфликты внутри стран. Однако другие факторы, такие как низкое социально-экономическое развитие и отсутствие возможностей у государства, считаются гораздо более важными»[56]. Правительство в Конго едва ли можно назвать функциональным. Когда дело доходит до безопасности и развития, люди оказываются предоставлены сами себе. В зависимости от сезона фермеры страдают от слишком большого или недостаточного количества дождей. В последнее время наводнения случаются раз в 2–3 года и регулярно разрушают дома и фермы.

Ученые из Института исследований мира в Осло отмечают: «Демографические и экологические переменные весьма умеренно влияют на риск возникновения гражданских конфликтов»[57]. МГЭИК с этим согласна: «Имеются убедительные доказательства того, что люди во всем мире массово переселяются из-за стихийных бедствий, но доказательств того, что в этом виновато изменение климата или повышение уровня моря, крайне мало»[58].

Отсутствие инфраструктуры и дефицит чистой воды приводят к болезням. В результате в Конго одни из самых высоких показателей заболеваемости холерой, малярией, желтой лихорадкой и другими заболеваниями, которые можно было предотвратить.

«Низкий уровень ВВП указывает на высокую вероятность вооруженных конфликтов. Наши исследования показывают, что нехватка ресурсов меньше влияет на риск возникновения конфликтов в государствах с низким уровнем дохода, чем в более богатых государствах», – утверждают исследователи из Осло[59]. Если бы ресурсы определяли судьбу нации, то Япония, испытывающая их нехватку, была бы бедной страной и находилась бы в состоянии войны, в то время как Конго было бы богатым и мирным. Конго – удивительно богатая страна, если говорить о его землях, полезных ископаемых, лесах, нефти и газе[60].

Неблагополучие Конго объясняется несколькими причинами. Это огромная страна, второе по площади африканское государство после Алжира, и управлять ею как единой страной трудно. Конго был колонизирован бельгийцами, которые бежали из страны в начале 1960-х годов, не создав сильных государственных институтов, таких как независимая судебная власть и вооруженные силы. Перенаселен ли Конго? С 1950-х и 1960-х годов население восточной части страны увеличилось вдвое. Но главный фактор – технологический: одна и та же территория могла бы производить гораздо больше продовольствия и обеспечивать гораздо больше людей, если бы были дороги, удобрения и тракторы.

Конго – жертва географии, колониализма и ужасных постколониальных правительств. Его экономика выросла с 7,4 млрд долларов в 2001 году до 38 млрд в 2017 году[61], но годовой доход на душу населения в размере 561 доллара является одним из самых низких в мире[62]. В результате многие приходят к выводу, что большая часть денег, которая должна поступать людям, разворовывается. В течение последних 20 лет правительство Руанды забирало полезные ископаемые у своего соседа и экспортировало их, как свои собственные. По мнению экспертов, для защиты и сокрытия своей деятельности Руанда финансирует и курирует вялотекущий конфликт в Восточном Конго[63].

В 2006 году прошли свободные выборы. Народ с оптимизмом смотрел на нового президента Жозефа Кабилу, но он оказался таким же коррумпированным, как и прошлые лидеры. После переизбрания в 2011 он оставался у власти до 2018 года, когда назначил кандидата, набравшего всего 19 % голосов по сравнению с претендентом на пост от оппозиции, набравшим 59 %. Таким образом, Кабила и его союзники, по-видимому, продолжают править за кулисами[64].

В передаче Newsnight на канале BBC Two в октябре 2019 года журналистка Эмма Барнетт спросила представителя «Восстания против вымирания» Сару Ланнон, как ее организация оправдывает ущерб, нанесенный жителям Лондона.

– Быть причиной того, что произошло, действительно очень, очень горько, – сказала Ланнон, приложив ладонь к сердцу, – и мне становится очень плохо, когда я осознаю, что разрушаю жизнь людей. Меня злит и раздражает то, что 30-летнее бездействие заставляет нас думать, что единственный способ, которым можно включить этот вопрос в повестку дня, – это предпринять такие шаги; если мы не будем действовать и протестовать таким образом, никто не обратит на это внимания[65].

Барнетт повернулась к мужчине, сидевшему рядом с Ланнон, Майлзу Аллену, ученому-климатологу и автору отчета МГЭИК:

– Как следует из названия «Восстание против вымирания», «скоро мы вымрем», – сказала Барнетт. – Роджер Халлам, один из трех основателей [Восстания против вымирания], в августе заявил: «Резня, смерть и голод шести миллиардов человек в этом столетии». Научных данных, подтверждающих это, не существует, не так ли?

Аллен ответил:

– Есть много научных данных, подтверждающих очень значительные риски, которым мы подвергнемся, если продолжим путь к…

– …но не для 6 млрд человек. Нет такой науки, которая вычислила бы это до такого уровня, не так ли? – осведомилась Барнетт.

Ланнон из «Восстания против вымирания» не дала ему ответить:

– Есть несколько ученых, которые заявили, что, если мы дойдем до 4 °С потепления (а мы к этому сейчас упорно движемся), они не знают, как земля сумеет прокормить не один миллиард человек: 6,5 млрд умрут!

Барнетт казалась раздраженной и прервала Ланнон:

– Прошу прощения, – сказала она, поворачиваясь к Майлзу. – Итак, вы собираетесь подкрепить научными данными прогноз, согласно которому в этом столетии нас ждут резня и голодная смерть 6 млрд человек? Просто хорошо бы нам это знать.

– Нет, – ответил он. – Все, что мы можем сделать как ученые, так это рассказать вам о рисках, с которыми сталкиваемся. Честно говоря, самые простые риски, которые можно предсказать, понятны. Например, как климатическая система реагирует на рост выбросов парниковых газов. Более серьезные риски связаны с тем, как люди будут реагировать на смену погоды, привычную с детства… Поэтому я полагаю, что они боятся реакции человека на изменение климата в такой же степени, в какой боятся самого изменения климата.

– Но я полагаю, дело в том, – настаивала Барнетт, – что если нет науки, которая это доказывает, понимаете ли вы, почему некоторые люди, симпатизирующие вашему делу, также чувствуют, что вы напуганы? Например, [соучредитель «Восстания против вымирания»] Роджер Халлам тоже заявил, что наши дети умрут через 10–15 лет.

– Мы теряем ту погоду, которую знаем с детства! – перебила ее Ланнон. – Все наше сельское хозяйство и качество продуктов питания основаны на погодных условиях, которые существовали последние 10 тыс. лет! Нет предсказуемой погоды – нет предсказуемых источников пищи. Мы рискуем многократно потерять урожай в мировой житнице. Это не еда!

– Роджер Халлам действительно сказал, – ответила Барнетт, – что наши дети умрут через 10 или 15 лет.

– Есть большая вероятность того, что мы потеряем не только запасы продовольствия, но и запасы энергии, – сказала Ланнон. – В Калифорнии в настоящее время миллионы людей сидят без электричества.

В конце ноября 2019 года я взял интервью у Ланнон. Мы проговорили целый час и обменялись электронными письмами, в которых она разъяснила свои взгляды. «Я не говорю, что миллиарды людей умрут, – сказала мне Ланнон. – Это не Сара Ланнон говорит, что миллиарды людей умрут. Научные данные указывают на то, что вскоре мы достигнем потепления на 4 °С, и такие люди, как Кевин Андерсон из Центра Тиндалла и Йохан Рокстрем из Потсдама, говорят, что такое повышение температуры несовместимо с жизнью цивилизации. Йохан сказал, что он не знает, как Земля после потепления на 4 °С сможет обеспечить жизнь миллиарда или даже полумиллиарда человек»[66].

Ланнон имеет в виду статью, опубликованную в The Guardian в мае 2019 года, в которой цитировалось высказывание Рокстрема: «Трудно представить, где разместятся на Земле миллиард человек, или даже полмиллиарда» при повышении температуры на 4 °С[67]. Я подчеркнул, что ни в одном из отчетов МГЭИК нет ничего похожего на слова, которые она приписывает Андерсону и Рокстрему. И почему мы должны полагаться на предположения этих двух ученых? «Дело не в выборе науки, а в том, чтобы оценить риск, с которым мы сталкиваемся. В докладе МГЭИК излагаются различные варианты развития событий из той точки, в которой мы находимся, и некоторые из них очень, очень мрачны», – сказала Ланнон[68].

Чтобы разобраться в утверждении «погибнут миллиарды», я взял интервью у Рокстрема по телефону. Он сказал, что репортер The Guardian неправильно его понял и что на самом деле он сказал: «Непонятно, как мы разместим на Земле 8 млрд человек или хотя бы половину этого», а не «миллиард человек». Рокстрем признался, что никогда не встречал своей неверной цитаты, пока я не отправил ему электронное письмо, и что он запросил исправление, которое издание внесло в конце ноября 2019 года. Но даже если так, Рокстрем предсказывал 4 млрд смертей[69].

– Я не вижу научных доказательств того, что планета, потеплевшая на 4 °С, сможет вместить 8 млрд человек, – сказал он. – По моей оценке, это научно обоснованное утверждение, поскольку у нас нет доказательств того, что нам удастся обеспечить пресной водой, пищей и приютом все сегодняшнее население мира в условиях повышения температуры. Кроме того, мое экспертное мнение состоит в том, что мы вряд ли обеспечим и половину этого, то есть 4 млрд человек[70].

– Но есть ли научные данные МГЭИК, показывающие, что производство продуктов питания действительно сократится?

– Насколько я знаю, они ничего не говорят о том, сколько человек удастся прокормить при разной степени потепления, – сказал он[71].

– Кто-нибудь проводил исследование, пытаясь выяснить, каким будет производство продуктов питания в мире, потеплевшем на 4 °С? – спросил я.

– Хороший вопрос. Должен признаться, что таких исследований я не видел, – сказал Рокстрем, который является агрономом. – Какой интересный и важный вопрос![72]

Фактически, это исследование провели ученые, и двое из них были коллегами Рокстрема из Потсдамского института. Было обнаружено, что производство продуктов питания может вырасти даже при потеплении на 4–5 °С выше доиндустриального уровня[73]. И, опять же, технические усовершенствования, например использование удобрений, орошение и механизация, играют более значительную роль, нежели изменение климата. В отчете также содержалась следующая интересная деталь: политика в области изменения климата с большей вероятностью нанесет ущерб производству продовольствия и усугубит нищету в сельских районах, чем само изменение климата. «Климатическая политика», на которую ссылаются авторы, – та, что приведет к удорожанию энергии и к большему использованию биоэнергии (сжигание биотоплива и биомассы), что, в свою очередь, усилит дефицит земель и повысит цены на продовольствие. МГЭИК приходит к тому же выводу[74].

Аналогичным образом, Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН делает вывод, что производство продуктов питания к 2050 году вырастет на 30 %, за исключением случаев, когда будет принят сценарий, который она называет «рациональными практическими мерами», и в этом случае оно увеличится на 20 %[75]. Технологические преобразования значительно перевешивают значимость изменения климата в каждом из сценариев FAO.

В 2006 году 37-летний профессор политологии из Колорадского университета в Боулдере организовал семинар для 32 ведущих мировых экспертов, чтобы обсудить, влияет ли спровоцированное человеком изменение климата на стихийные бедствия, делая их более яростными, частыми и убыточными. Профессор Роджер Пилке – младший проводил семинар совместно с коллегой Питером Хеппе, в то время руководившим отделом георисков мюнхенской компании по перестрахованию, которая предоставляет страхование самим страховым компаниям и имеет серьезный финансовый интерес в том, чтобы узнать, усугубит ли глобальное потепление стихийные бедствия.

Если и существует стереотип о профессоре экологических наук из Боулдера, штат Колорадо, то Пилке как нельзя лучше ему соответствует. Он любит походные ботинки и клетчатые рубашки, заядлый путешественник, лыжник и футболист, либерал, светский деятель и демократ. «Я написал книгу, в которой призываю ввести налог на выбросы углерода, – говорит Пилке. – Я публично поддержал предложенные президентом Обамой углеродные нормы EPA и только что опубликовал еще одну книгу, в которой решительно отстаиваю научную оценку МГЭИК в отношении бедствий и изменения климата»[76].

Группа собралась в немецком городке Хоэнкаммер неподалеку от Мюнхена. Пилке не был настроен оптимистично и не верил в достижение консенсуса, поскольку в группу входили как экологические активисты, так и скептики в отношении проблем климата. Однако… «К нашему удивлению и удовольствию, все 32 участника семинара, эксперты из академических кругов, частного сектора и правозащитных групп, достигли консенсуса по двадцати заявлениям о бедствиях и изменении климата», – отметил Пилке[77]. В Хоэнкаммере эксперты пришли к единогласному мнению, что изменение климата имеет место и люди вносят в него значительный вклад[78]. Но они также согласились с утверждением, что опасности подвергается все больше людей и имущества, и это объясняется ростом стоимости стихийных бедствий, а не тем, что они становятся все яростнее.

Обучая своих студентов, Пилке иллюстрирует этот момент фотографиями Майами-Бич в 1926 и в 2006 годах. В 1926 году в Майами-Бич было одно-единственное высотное здание, уязвимое для ураганов, а к 2006 году число таких построек выросло до нескольких десятков. Пилке показывает растущую, скорректированную с учетом инфляции стоимость ураганов в Соединенных Штатах, которая выросла с почти нуля в 1900 году до более 130 млрд долларов в 2005 году, когда на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина»[79]. Затем спикер показал нормализованные потери от ураганов за тот же период. Нормализация означает, что Пилке и его соавторы скорректировали данные об ущербе, учитывая массовое развитие береговых линий Америки, таких как Майами, с 1900 года. Если это сделать, то тенденция к росту издержек становится не видна[80].

Отсутствие роста нормализованных затрат соответствует историческим данным об ураганах в США, что вселяет в Пилке и его коллег уверенность в полученных ими результатах. Исследование показывает несколько больших всплесков потерь от ураганов, в том числе один рост до 200 млрд долларов с поправкой на инфляцию и развитие за 1926 год, когда на США обрушились четыре урагана, превысив ущерб в размере 145 млрд, нанесенный в 2005 году[81]. В то время, как Флорида в период с 1900 по 1959 год пережила 18 крупных ураганов, с 1960 по 2018 год на ее долю выпало всего одиннадцать[82].

Уникальны ли Соединенные Штаты? Нет. «Ученые провели аналогичный анализ нормализованных потерь от тропических циклонов в Латинской Америке, Карибском бассейне, Австралии, Китае и штате Андхра-Прадеш в Индии, – отмечает Пилке. – Ни в одном из случаев не были обнаружены тенденции к нормализованным потерям»[83]. И это не только ураганы. «Существует мало свидетельств того, что ураганы, наводнения, торнадо или засуха стали более частыми или интенсивными в США или во всем мире, – писал он позже. – Фактически нам повезло, и мы живем в хорошую эпоху, относительно экстремальности погодных условий»[84].

МГЭИК вторит: «Долгосрочные тенденции в потерях от экономических бедствий с поправкой на рост благосостояния и численности населения не были связаны с изменением климата, – отмечается в специальном докладе МГЭИК об экстремальных погодных условиях. – Но роль в изменении климата не исключается»[85]. Пилке подчеркивает, что изменение климата может способствовать возникновению некоторых экстремальных погодных явлений: «Например, некоторые недавние исследования наводят на мысль, что региональное потепление на западе США может быть связано с увеличением числа лесных пожаров»[86].

Однако изменение климата пока не привело к увеличению частоты или интенсивности разного рода экстремальных погодных явлений. МГЭИК «пришла к выводу, что существует мало свидетельств резкого увеличения частоты или интенсивности наводнений, засух, ураганов и торнадо». Так поясняет Пилке: «Было больше тепловых волн и интенсивных осадков, но эти явления не являются значительными факторами, влияющими на затратность стихийного бедствия»[87].

Насколько уязвимы различные страны к наводнениям, в основном зависит от того, есть ли у них современные системы защиты от воды, как в моем родном городе Беркли в штате Калифорния, или нет, как в Конго[88]. Когда ураган обрушивается на Флориду, он может никого не убить, но когда тот же самый шторм возникает на Гаити, тысячи людей могут мгновенно погибнуть утонув, а позже – от эпидемий болезней, например холеры. Разница в том, что Флорида находится в богатой стране с прочными зданиями и дорогами, передовыми методами прогноза погоды и управления чрезвычайными ситуациями. Напротив, Гаити – бедная страна, которой не хватает современной инфраструктуры и систем[89].

«Учтите, что с 1940 года в США 3322 человека погибли от 118 ураганов, которые обрушились на сушу, – написал Пилке. – Но когда в 2004 году на Юго-Восточную Азию в “День подарков” обрушилось цунами, погибло более 225 тыс. человек»[90].

Любой, кто считает, что изменение климата может убить миллиарды людей и привести к краху цивилизаций, удивится, обнаружив, что ни один из отчетов МГЭИК не содержит апокалиптических сценариев. Нигде эксперты организации не называют развитые страны вроде США «климатическим адом», по аналогии с Конго. Наши системы защиты от наводнений, электроснабжения и дорог будут продолжать работать даже при самых ужасных потенциальных уровнях потепления.

А как насчет заявления, сделанного спонсором МГЭИК Майклом Оппенгеймером, о том, что повышение уровня моря на 84 см станет «неуправляемой проблемой»[91]? Чтобы понять его доводы, я взял у него интервью по телефону. «В статье репортера допущена ошибка, – сказал он мне. – У него было 2 фута 9 дюймов. Фактическое число, основанное на величине повышения уровня моря в [Репрезентативной траектории концентрации МГЭИК] 8.5 для отчета [Специальный доклад об океане и криосфере в условиях изменения климата] составляет 1,1 метра, то есть 3 фута 7 дюймов»[92]

Я спросил Оппенгеймера, почему такие государства, как Бангладеш, не могут поступить так же, как сделали в Нидерландах. Он ответил: «Нидерланды потеряли много времени, не улучшая свои дамбы из-за двух мировых войн и депрессии, и начинали их модернизировать лишь после катастрофического наводнения 1953 года»[93]. Это чрезвычайное событие 1953 года унесло жизни более 2500 человек и побудило Нидерланды восстановить свои дамбы и каналы. «Большая часть человечества лишена такой роскоши, – сказал Оппенгеймер. – Таким образом, в большинстве мест они справятся с затоплением, возводя сооружения и постройки, устойчивые к затоплениям. Или отступят»[94]. Мой собеседник также отметил: «В 2012 году люди уехали из Нью-Йорка после урагана “Сэнди”. Я бы не назвал ситуацию неуправляемой. Скорее, временно неуправляемой. Это означает, что мы не сможем поддерживать социальные функции во всем мире, если повышение уровня моря приблизится к 120 см. Бангладешцы, возможно, попытаются покинуть побережье и попасть в Индию»[95].

Я напомнил, что миллионы мелких фермеров, таких как те, кто живет в низинах побережья Бангладеш, переезжают в города каждый год. Разве слово «неуправляемый» не предполагает постоянного социального распада? Он ответил: «Когда люди принимают те или иные решения потому, что вынуждены это делать, возникает то, что я называю “неуправляемой ситуацией”. Она приводит к экономическим потрясениям, потере средств к существованию, нарушению способности людей управлять своей судьбой, а также к гибели. Вы можете утверждать, что ситуации становятся управляемыми. Вы оправляетесь от бедствий. Но погибшие – уже никогда»[96].

Иными словами, проблемы, связанные с повышением уровня моря, которые Оппенгеймер называет «неуправляемыми», – это ситуации, подобные тем, что уже происходят, от которых общества восстанавливаются и к которым приспосабливаются.

Отсталость Конго отчасти является следствием того, что у него одно из самых коррумпированных правительств в мире[97]. Однажды нас остановил полицейский. Я сидел на заднем сиденье машины, а Калеб – впереди, рядом с водителем. Когда полицейский заглянул в машину, Калеб слегка повернул голову в сторону мужчины и нахмурился. Офицер проверил документы водителя и махнул рукой, позволив нам ехать дальше.

– Что это было? – спросил я.

– Он пытался обнаружить какие-то нарушения, чтобы потребовать взятку, – объяснил Калеб. – Но я посмотрел на него своим специальным взглядом.

Калеб признался, что он, как и многие другие конголезцы, любил смотреть американский телесериал «24 часа» (2001–2014 года) об агенте вымышленной спецслужбы КТП, который сражается с террористами.

– Все в Конго любят Джека Бауэра! – заявил Калеб, имея в виду агента ЦРУ, которого сыграл канадский актер Кифер Сазерленд.

Я спросил Калеба, любят ли люди в Конго Сазерленда так же сильно, как Бена Аффлека, который не только более знаменит, чем Сазерленд, но и пытался помочь Конго. Калеб на мгновение замолчал, обдумывая вопрос.

– Нет, – сказал он. – В Конго Джек Бауэр более известен. Если бы Кифер Сазерленд приехал в Конго и дал пресс-конференцию с требованием, чтобы все вооруженные группы сдались через 24 часа, все боевые действия немедленно бы прекратились, – при мысли об этом Калеб радостно рассмеялся.

Мы ездили по сельской местности и брали интервью у случайных людей. Проводник использовал свое обаяние, чтобы успокаивать местных жителей, которые по понятным причинам с подозрением относятся к иностранцу, задающему вопросы об их жизни. Многие люди, с которыми мы беседовали, были расстроены тем, что бабуины и слоны из близлежащего национального парка Вирунга, охраняемой территории дикой природы, совершают набеги на их посевы. Учитывая повсеместный голод и нищету, потеря урожая из-за диких животных – это катастрофа. Мне сказали, что одна женщина была так расстроена потерей урожая из-за слона, что на следующий день умерла от сердечного приступа. А еще поведали, что недавно шимпанзе убил 2-летнего мальчика.

Один человек обратился ко мне с просьбой попросить чиновников парка Вирунга установить электрические ограждения, чтобы животные не заходили на поля. Несколько собеседников пожаловались, что, когда они обратились к менеджерам парка по поводу неприятностей, им было велено поймать животных-нарушителей и привести их в парк, что, по словам жителей деревни, невозможно и оскорбительно. За несколько недель до моего приезда группа молодых людей организовала марш к штаб-квартире национального парка Вирунга в знак протеста против бездействия в отношении набегов на урожай. В ответ парк нанял нескольких молодых людей, чтобы те отгоняли бабуинов.

У входа в национальный парк Вирунга мы с Калебом опросили людей из местного сообщества. Вокруг нас собралась толпа из 20–30 человек, и многие из них выразили возмущение по поводу уничтожения урожая. «Разве вы не можете убить бабуинов, поедающих ваш урожай?» – спросил я. Многие люди в толпе хором застонали и сказали, что за это их посадят в тюрьму, даже если животное находится на их земле, за пределами границы парка. В толпе была молодая мать с младенцем на руках. Я представился и спросил, как ее зовут. Это была Мами Бернадетт Семутага. Она попросила называть ее Бернадетт. Ей было 25 лет. Ее девочку звали Бибиш Себираро, это седьмой ребенок Бернадетт. Женщина рассказала, что накануне вечером бабуины съели ее сладкий картофель. Я спросил, не отведет ли она нас на свой участок земли, чтобы мы сами смогли увидеть, что произошло. Она согласилась, в машине мы продолжили разговор.

Я спросил Бернадетт о ее любимом воспоминании из детства.

– Когда мне было четырнадцать, я навестила своих двоюродных братьев в Гома, и они купили мне новую одежду, – сказала она. – Когда пришло время возвращаться в мою деревню, они заплатили за билет и дали денег, чтобы я купила домой хлеба и капусты. Домой я вернулась очень счастливой.

Дальнейшая жизнь Бернадетт оказалась трудной и наполненной испытаниями.

– Я вышла замуж в 15 лет, – призналась она. – Когда я познакомилась со своим мужем, он был сиротой. У него ничего не было. Трудностей всегда было много, а счастья – мало.

Когда мы добрались до ее небольшого участка, Бернадетт указала на ямки в земле, где раньше рос батат. Я попросил разрешения ее сфотографировать, она не возражала. На снимке женщина хмурится, но выглядит гордой. По крайней мере, у нее был участок земли, который она могла назвать своим. Затем мы отвезли ее обратно в деревню, и Калеб дал ей немного денег в знак нашей благодарности и в качестве компенсации за сладкий картофель.

Безусловно, нам следовало бы беспокоиться о том, какое воздействие изменение климата окажет на уязвимые группы населения. В адаптации нет ничего автоматического. И это правда, что Бернадетт более уязвима к последствиям изменения климата, чем Хелен и я. Но и сегодня она также более уязвима перед лицом погодных явлений и стихийных бедствий. Чтобы выжить, Бернадетт вынуждена заниматься фермерством, она несколько часов в день тратит на то, чтобы нарубить дрова, перетащить их, развести костры и приготовить на них пищу. Дикие животные поедают посевы. Женщине и ее семье не хватает элементарной медицинской помощи, а ее дети часто голодают и болеют. Вооруженные до зубов ополченцы бродят по деревням, грабя, насилуя, похищая и убивая. Понятно, что изменение климата не входит в ее личный список явлений, о которых стоит беспокоиться.

Таким образом, неправильно, когда экологические активисты ссылаются на таких людей, как Бернадетт, указывая на риски, которые ей принесет изменение климата, но не признавая, что уровень жизни и будущее ее детей и внуков определит экономическое развитие, а не степень изменения климата. Окажется ли затоплен дом Бернадетт или нет, будет зависеть от того, построят ли в Конго гидроэлектростанцию, системы орошения и снабжения дождевой водой, а не от конкретных изменений в структуре осадков. Определять, безопасен ли дом Бернадетт, будет лишь то, есть ли у нее деньги на обеспечение его безопасности или нет. А единственное, что даст ей достаточно денег, чтобы обеспечить свою безопасность, – экономический рост и более высокий доход.

В богатых странах экономическое развитие также перевешивает влияние изменений климата. Рассмотрим пример Калифорнии, чья экономика занимает пятое место в мире.

Калифорния страдает от двух основных видов пожаров. Во-первых, в прибрежных зарослях кустарника, или чапарале, где построено большинство домов, возникают пожары, вызванные ветром. Вспомните Малибу и Окленд: 19 из 20 самых смертоносных и дорогостоящих пожаров в штате произошли в чапарале[98]. Второй тип – лесные пожары в таких местах, как Сьерра-Невада, где проживает гораздо меньше людей. У горных и прибрежных экосистем противоположные проблемы. Слишком много пожаров в кустарниках и слишком мало контролируемых выжиганий в Сьеррах. Кили называет пожары в горах Сьерра «с преобладанием топлива», а пожары в кустарниках «с преобладанием ветра»[99]. Единственное решение проблемы пожаров в кустарниках – это предотвратить их и/или укреплять дома и здания.

До прибытия европейцев в Соединенные Штаты пожары уничтожали древесную биомассу в лесах каждые 10–20 лет, предотвращая накопление древесного топлива, а кустарники выжигались каждые 50–120 лет. Но за последние 100 лет Лесная служба Соединенных Штатов (USFS) и другие агентства потушили большинство возгораний, что привело к накоплению древесного топлива. В 2018 году Кили опубликовал статью, в которой отметил, что в Калифорнии сократились все источники пожаров, за исключением линий электропередач[100]. «С 2000 года из-за возгорания линий электропередач сгорело полмиллиона акров, что в пять раз больше, чем мы видели за предыдущие 20 лет, – отметил он. – Некоторые люди сказали бы, что это последствия изменения климата. Но никакой связи между климатом и этими крупными пожарами нет»[101].

Что же тогда является причиной увеличения числа возгораний? «Если вы признаете, что 100 % этих [лесных] пожаров вызваны людьми, и добавите 6 млн человек [с 2000 года], это послужит хорошим объяснением тому, почему происходит все больше таких пожаров», – сказал Кили[102].

А как насчет Сьерры? Кили утверждает: «Если вы посмотрите на период с 1910 по 1960 год, осадки являлись климатическим параметром, наиболее связанным с пожарами. Но с 1960 года осадки сменились температурным влиянием, поэтому за последние 50 лет весенние и летние температуры объясняют 50 % колебаний от года к году. Так что важна температура»[103].

Я пытался уточнить, разве это не тот же период, когда древесному топливу позволили накапливаться, подавляя лесные пожары? «Вот именно, – ответил Кили. – Топливо – один из сбивающих с толку факторов. Это проблема в некоторых отчетах климатологов, которые хорошо разбираются в климате, но не разбираются в тонкостях, связанных с пожарами»[104]. Я спросил, случались бы у нас такие мощные пожары в Сьерре, если бы мы не позволили древесному топливу накапливаться за последнее столетие? «Очень хороший вопрос, – сказал Кили. – Может, и не случались бы». Он сказал, что попробует это выяснить. «У нас есть несколько избранных водоразделов в Сьерра-Неваде там, где регулярно происходят пожары. Может быть, в следующей статье мы выберем водосборные бассейны, в которых не было накопления топлива, и посмотрим на взаимосвязь климатических пожаров и на то, изменится ли она»[105].

Аналогична ситуация и с пожарами в Австралии. Больший ущерб от возгораний в Австралии, как и в Калифорнии, частично объясняется более активным развитием пожароопасных районов, лишь частично – накоплением древесной массы. Один ученый подсчитал, что сегодня в лесах Австралии в десять раз больше древесного топлива, чем во времена, когда сюда прибыли европейцы. Основная причина заключается в том, что правительство Австралии, как и Калифорнии, отказалось проводить контролируемое выжигание (целевой пал), как по экологическим причинам, так и из соображений пользы для здоровья человека. Таким образом, пожары произошли бы, даже если бы климат Австралии не стал теплее[106].

Информагентства назвали пожароопасный сезон 2019–2020 годов худшим в истории Австралии, но это не так. По площади выгорания он занял пятое место. В сезоне 2019–2020 выгорело в два раза меньше площади, чем в 2002 году (а этот год занимает четвертое место по территории разрушений), а в худшем периоде 1974–1975 годов выгорело в шесть раз больше площади. Пожары 2019–2020 годов заняли шестое место по числу погибших. Они унесли вдвое меньше жизней, чем возгорания 1926 года, занимающие пятое место, и в пять раз меньше, чем самый сильный за всю историю пожар 2009 года. Хотя пожары периода 2019–2020 оказались на втором месте по количеству разрушенных домов, их сгорело примерно на 50 % меньше, чем в худшем году, во время сезона пожаров 1938–1939 годов. Единственный показатель, по которому нынешний пожароопасный сезон является наихудшим за всю историю, – это количество поврежденных нежилых зданий[107].

Паника по поводу климата, враждебное отношение журналистов-экологов к нынешнему правительству Австралии и непривычный дым, заметный в густонаселенных районах, по-видимому, являются причинами преувеличенного освещения данного явления в средствах массовой информации. Суть в том, что другие виды человеческой деятельности оказывают более значительное влияние на частоту и силу лесных пожаров, чем выбросы парниковых газов. И это отличная новость, поскольку она дает Австралии, Калифорнии и Бразилии гораздо больший контроль над их будущим, чем предполагают апокалиптически настроенные СМИ.

В июле 2019 года один из преподавателей естественных наук ученицы Лорен Джеффри бросил небрежный комментарий касательно того, в какой степени изменение климата может привести к апокалипсису. Джеффри было 17, она училась в средней школе в Милтон-Кинсе, городе с населением 230 тыс. человек, примерно в 80 км к северо-западу от Лондона. «Я провела исследование по этому вопросу и два месяца чувствовала себя очень встревоженной, – призналась мне она. – Я слышала, как молодежь вокруг меня говорит об этом. Они были убеждены, что наступит конец света и они умрут»[108].

Исследования показывают, что паника по поводу изменения климата способствует росту тревоги и депрессии, особенно среди детей[109]. В 2017 году Американская психологическая ассоциация диагностировала рост эко-тревожности и назвала ее «хроническим страхом экологической гибели»[110]. В сентябре 2019 года британские психологи предупредили о воздействии на детей апокалиптических дискуссий об изменении климата. В 2020 году крупный национальный опрос показал, что каждому пятому британскому ребенку снятся кошмары по этой теме[111]. «Несомненно, это оказывает на них эмоциональное воздействие», – сказал один эксперт[112].

«Я нашла много блогов и видео, в которых говорится о том, что скоро наступит катастрофа и мы все умрем. При этом называются конкретные даты: 2030, 2035 год… – говорит Джеффри. «Вот когда я разволновалась не на шутку. Поначалу я пыталась забыть об этом, но цифры все время всплывали в голове. Одна моя подруга убеждена, что в 2030 году произойдет крах общества, а в 2050 году „человечество вымрет“. Она пришла к выводу, что нам осталось жить 10 лет».

Активисты «Восстания против вымирания» всячески подогревали эти страхи. Они проводили устрашающие и апокалиптические беседы со школьниками по всей Британии. В одном августовском выступлении активист «Восстания против вымирания» залез на парту перед классом и стал рассказывать страшные вещи детям; некоторым из них на вид было не больше 10 лет[113].

Несколько журналистов выступили против распространяемой группой паники. Эндрю Нил взял на BBC интервью у явно «неудобного» пресс-секретаря «Восстания против вымирания» – 35-летней Зион Лайтс[114].

– Один из ваших основателей, Роджер Халлам, в апреле заявил: «Наши дети умрут в ближайшие 10–12 лет», – говорит Нил, глядя на Лайтс. – Какова научная основа подобных утверждений?

– По общему признанию, эти претензии были оспорены, – говорит Лайтс. – Некоторые ученые с этим согласны, а некоторые говорят, что это неправда. Но проблема в том, что эти смерти непременно произойдут.

– Однако большинство ученых с этим не согласны, – возражает Нил. – Я просмотрел [недавние доклады МГЭИК] и не увидел там никаких упоминаний о миллиардах людей, которые умрут, или о детях, которые погибнут менее чем через 20 лет…. Так как же они все умрут?

– Из-за продолжительной засухи в некоторых странах, особенно в Южной Азии, уже происходит массовая миграция по всему миру, – отвечает Лайтс. – Лесные пожары бушуют в Индонезии, в тропических лесах Амазонии, а также в Сибири и в Арктике.

– Это и правда серьезные проблемы, – говорит Нил, – и они могут привести к гибели людей. Но не миллиардов. И это не значит, что вся наша молодежь умрет через 20 лет.

– Возможно, не через 20 лет, – соглашается Лайтс.

– Я видел по телевизору юных девушек… они участвовали в вашей демонстрации. Они там плачут, полагая что умрут через 5–6 лет, не верят, что успеют вступить во взрослую жизнь, – говорит Нил. – И все же нет никаких научных оснований для заявлений, которые делает ваша организация.

– Я говорю это для того, чтобы напугать детей, – отвечает Лайтс. – Так они узнают о последствиях.

К счастью, не все британские школьники, желая услышать честную и точную версию последствий изменений климата, поверили «Восстанию против вымирания».

– Я провела исследование и обнаружила, что существует много дезинформации как со стороны тех, кто отрицает проблему, так и со стороны тех, кто пророчит всем нам скорую гибель, – говорит Лорен Джеффри.

В октябре и ноябре 2019 года она разместила на YouTube семь видеороликов и продвигала их в Twitter[115]. «Каким бы важным ни было ваше дело, – заявила Джеффри в одном из своих видеороликов, открытом обращении к «Восстанию против вымирания», – ваше настырное преувеличение фактов скорее навредит, чем принесет пользу. Вы подрываете психологическое равновесие моего поколения, а также его веру в научную обоснованность своих доводов»[116].

В ноябре и декабре 2019 года я опубликовал две пространные статьи с критикой паники по поводу изменения климата и освещением материалов, аналогичных тому, что я привел выше. Я сделал это отчасти потому, что хотел дать ученым и активистам, в том числе тем, кого я критиковал, возможность ответить или исправить любые ошибки, которые я мог допустить в своих отчетах перед публикацией данной книги. Обе статьи были прочитаны широкой общественностью, я позаботился о том, чтобы упомянутые мной ученые и активисты тоже с ними ознакомились. Ни один человек не попросил внести исправления. Зато я получил множество электронных писем с благодарностью за научные разъяснения.

Один из основных вопросов, который я получил, в том числе от репортера BBC, заключался в том, оправдана ли некоторая паника, если она поможет добиться изменений в политике. Вопрос подразумевал, что СМИ уже не преувеличивают реальное положение вещей.

Однако рассмотрим июньскую статью Associated Press. Она была озаглавлена так: «По мнению ООН, катастрофа неизбежна, если не остановить глобальное потепление». Это была одна из многих апокалиптических публикаций того лета об изменении климата. В статье «высокопоставленный представитель ООН по охране окружающей среды» утверждает, если процесс глобального потепления не будет остановлен в течение десяти лет, повышение уровня моря сотрет «с лица Земли целые народы». Неурожаи в сочетании с прибрежными наводнениями, по его словам, могут спровоцировать «массовый исход „эко-беженцев“, перемещение которых посеет во всем мире политический хаос. Ледяные пики растают, тропические леса сгорят, и мир нагреется до невыносимых температур. У правительств есть 10 лет, чтобы решить проблему парникового эффекта, прежде чем она выйдет за рамки человеческого контроля», – заявил представитель ООН.

И когда же агентство Associated Press опубликовало это апокалиптическое предупреждение от ООН? В июне 2019 года? Нет, в июне 1989 года. И катастрофические события, предсказанные официальным представителем ООН, ожидались в 2000 году, а не в 2030[117].

В начале 2019 года Роджер Пилке сделал обзор апокалиптического климатического трактата «Необитаемая Земля» для Financial Times. В этой работе Пилке описал механизм фильтрации, в результате которого журналисты, подобные тому, кто написал книгу, ошибочно трактуют научные исследования. «Научное сообщество создает тщательно продуманные сценарии будущего, от нереалистично оптимистичных до крайне пессимистических», – писал Пилке. Напротив, «освещение в СМИ, как правило, подчеркивает наиболее пессимистичные сценарии и каким-то образом преобразует из них наши наиболее вероятные варианты будущего». Автор книги «Необитаемая Земля», как и другие журналисты-активисты, попросту преувеличил то, что уже было преувеличено. Он «собрал лучшее из этих уже отобранных научных данных и нарисовал картину до того ужасную, чтобы заставить паниковать даже самых оптимистичных»[118].

А как насчет так называемых переломных моментов? Например, стремительная, ускоряющаяся и одновременная потеря ледяных щитов Гренландии или Западной Антарктики, высыхание и умирание Дождевых лесов Амазонии, изменение циркуляции Атлантического океана. Высокий уровень неопределенности по каждому из них и сложность, представляющая собой нечто большее, чем просто совокупность составляющих элементов, делают многие сценарии переломных моментов ненаучными. Это означает не то, что столь катастрофичный сценарий невозможен, а то, что нет никаких научных доказательств его большей вероятности и опасности, чем другие потенциально апокалиптические вероятности, в частности столкновение с астероидом, супервулканы или новый смертоносный вирус гриппа.

Подумайте о других угрозах, с которыми вынуждено сталкиваться в последнее время человечество. В июле 2019 года NASA объявило, что было застигнуто врасплох, когда астероид-«убийца городов» пролетел мимо, разминувшись с нами всего на одну пятую расстояния между Землей и Луной[119]. В декабре 2019 года в Новой Зеландии неожиданно произошло извержение вулкана, погиб 21 человек[120]. С начала 2020 года правительства всех стран начали борьбу с необычным смертоносным вирусом наподобие гриппа, который, по словам экспертов, может убить миллионы человек[121].

Достаточен ли вклад правительства в обнаружение и предотвращение катастроф от астероидов, супервулканов и смертельного гриппа? Может, да, а может, и нет. Хотя страны принимают разумные меры для обнаружения и предотвращения подобных бедствий, они, как правило, не предпринимают радикальных действий по той простой причине, что это сделает общества беднее и менее способными противостоять основным проблемам, включая астероиды, супервулканы и эпидемии.

«Чем богаче страна, тем она устойчивее, – говорит климатолог Эмануэль, – поэтому давайте сосредоточимся на том, чтобы сделать людей богаче и устойчивее».

Риск возникновения переломных моментов возрастает при более высоких температурах планеты, и поэтому нашей целью должно стать сокращение вредных выбросов, поддержание температуры на как можно более низком уровне без подрыва экономического развития. Эмануэль утверждает «Нужно найти какую-то золотую середину. Нас не должны заставлять выбирать между ростом и избавлением людей от бедности и внесением каких-либо изменений в климат»[122].

Хорошая новость заключается в том, что выбросы углекислого газа в развитых странах снижаются уже более 10 лет. В Европе в 2018 году выбросы оказались на 23 % ниже уровня 1990 года. В США в период с 2005 по 2016 год выбросы сократились на 15 %[123]. В США и Великобритании с 2007 по 2018 год выбросы углекислого газа в результате производства электроэнергии, в частности, сократились на невероятные 27 и 63 % соответственно[124].

Большинство экспертов по энергетике считают, что в развивающихся странах выбросы достигнут пика и начнут снижаться, как и в развитых странах, как только те достигнут аналогичного уровня благосостояния. Следовательно, глобальные температуры, по-видимому, с гораздо большей вероятностью повысятся на 2–3 °С по сравнению с доиндустриальным уровнем, а не на 4 °С, и риски, в том числе связанные с переломными моментами, на самом деле значительно ниже. Международное энергетическое агентство (МЭА) прогнозирует, что выбросы углерода в 2040 году будут ниже, чем почти во всех сценариях МГЭИК[125].

Стоит ли поблагодарить за эти сокращения выбросов 30-летнюю климатическую панику? Нет, не стоит. Общий объем выбросов от энергетики в крупнейших странах Европы – Германии, Великобритании и Франции, – достигнув пика в 1970-х годах, снижается, главным образом благодаря переходу с угля на природный газ и ядерные технологии, против которых выступают Маккиббен, Тунберг, АОК и многие активисты в области климата.

В августе 2019 года Леонардо Ди Каприо, Мадонна и звезда футбола Криштиану Роналду поделились фотографиями зеленых тропических лесов Амазонии, охваченных пламенем и окутанных дымом. Ди Каприо написал в Instagram: «Легкие Земли в огне». Роналду твитнул своим 82 млн подписчиков: «Тропические леса Амазонии производят более 20 % кислорода в мире»[126].

Газета The New York Times пояснила: амазонские джунгли часто называют «легкими» Земли, поскольку они выделяют кислород и накапливают углекислый газ, который удерживает тепло и является основной причиной глобального потепления[127]. Тропические леса, покрывающие более 5 500 000 км² Бразилии, Колумбии, Перу и других южноамериканских стран, вскоре могут «самоуничтожиться», как пишет The New York Times. Если это произойдет, это станет «кошмарным сценарием, при котором большая часть крупнейших тропических лесов в мире окажется стерта с лица земли… Некоторые ученые, изучающие экосистему бассейна Амазонки, называют этот процесс неизбежным»[128]. Другой репортер газеты написал: «Если значительное количество [амазонских] тропических лесов будет потеряно и не сможет быть восстановлено, эта область превратится в саванну, не способную накапливать углерод, а это значит, что емкость легких планеты сократится»[129].

Авторы сравнили пожары Амазонских лесов с ядерным взрывом. «Уничтожение Амазонии, возможно, гораздо опаснее, чем оружие массового уничтожения, против которого все выступают», – пишет репортер The Atlantic. Корреспондент The Intercept добавляет, что если еще 20 % тропических лесов Амазонии будет потеряно, у нас появится «бомба замедленного действия из накопленного углерода»[130].

СМИ, мировые знаменитости и европейские лидеры во всем обвинили нового президента Бразилии Жаира Болсонару. Европейские лидеры пригрозили не ратифицировать крупную торговую сделку с Бразилией. «Наш дом горит, в буквальном смысле», – написал в твиттере президент Франции Эмманюэль Макрон за несколько дней до встречи представителей Большой семерки во Франции[131]. Как сообщает Times, за пределами бассейна Амазонки, «в Центральной Африке охвачены огнем обширные участки саванны. Арктические регионы Сибири сгорают с такой скоростью, какой еще не знала история»[132]. Месяц спустя Грета Тунберг и другие студенты-активисты, защитники климата, подали в суд на Бразилию за то, что она недостаточно сделала для того, чтобы остановить изменение климата. «Бездействие Бразилии уже начинает разрушать нашу планету, – написали адвокаты активистов. – В своем нынешнем виде амазонские джунгли действуют как большой углеродный пылесос, ежегодно всасывающий четвертую часть углерода, поглощаемого лесами по всему миру»[133].

Как и у многих представителей поколения X, мое беспокойство по поводу уничтожения тропических лесов восходит корнями к концу 1980-х годов. В 1987 году экологическая группа из Сан-Франциско под названием Rainforest Action Network объявила потребительский бойкот гиганту быстрого питания Burger King, который покупал мясо для гамбургеров, произведенное в Коста-Рике, на земле, где прежде произрастал тропический лес. Чтобы производить говядину, фермеры в Латинской Америке и других странах вырубают тропические леса под выпас крупного рогатого скота. Я смотрел CNN и другие новостные каналы, в которых показаны драматические кадры, как горит лес, а коренные жители покидают родные дома. Расстроенный картинами разрушения, я устроил у себя на заднем дворе вечеринку в честь своего 16-летия с целью собрать деньги для Rainforest Action Network. Я взял с каждого гостя по 5 долларов, собрав в итоге около ста.

Сегодня, как и тогда, в качестве пастбищ для производства говядины и молочных продуктов человечество использует больше земной поверхности, чем для чего-либо другого. В частности, в два раза больше, чем для выращивания сельскохозяйственных культур. Для разведения жвачного скота, в том числе коров, овец, коз и буйволов, требуется почти половина общей площади сельскохозяйственных угодий Земли[134].

В Амазонии первыми, кто начал эксплуатировать лес, стали лесорубы, добывающие ценную древесину. За ними следуют владельцы ранчо, которые вырубают лес, сжигают его, а затем пасут скот, чтобы закрепить за собой право собственности. Поскольку производство говядины приводило к разрушению тропических лесов, я перестал ее есть и осенью 1989 года поступил в колледж, уже будучи вегетарианцем.

Для меня кошмар уничтожения тропических лесов уравновешивался ликованием: к октябрю 1987 года бойкот Burger King сети Rainforest Action Network увенчался успехом. Сеть ресторанов быстрого питания объявила о прекращении импорта говядины из Коста-Рики. В какой-то степени я чувствовал, что помог спасти тропические леса[135].

В 15 лет я открыл отделение «Международной амнистии» в своей средней школе. Учитель спросил моего руководителя клуба, школьного консультанта, коммунист я или нет. Два года спустя я подтвердил их подозрения, убедив директора школы разрешить мне провести осенний семестр последнего года обучения в Никарагуа, чтобы выучить испанский и стать свидетелем Сандинистской социалистической революции. После этого я путешествовал по всей Центральной Америке, налаживая отношения с мелкими фермерскими кооперативами.

Во время учебы в колледже я выучил португальский, чтобы жить в Бразилии и работать с «Движением безземельных крестьян» и Бразильской рабочей партией в штате Мараньян. В период с 1992 по 1995 год возвращался туда несколько раз. Я любил Бразилию и даже какое-то время представлял, как перееду туда навсегда и стану работать в «Движении безземельных крестьян» и в Бразильской рабочей партии.

Я присутствовал на саммите ООН по вопросам окружающей среды, состоявшемся в 1992 году в Рио-де-Жанейро, где вырубка лесов была горячей темой. Глава экологической организации Rainforest Action Network, которая пятью годами ранее вынудила Burger King изменить свою практику, устроила шумный протест. Меня охватило всеобщее волнение за страну, пережившую несколько десятилетий военной диктатуры.

Я возвращался в Бразилию еще несколько раз. Выполнял полевые работы в бассейне Амазонки вместе с мелкими фермерами, защищавшими свою землю от более крупных фермеров, стремившихся ею завладеть. Я встречался с бразильским режиссером-документалистом, который был связан с Рабочей партией и Левыми неправительственными организациями (НПО) в Рио-де-Жанейро. К 1995 году я взял интервью у ведущих деятелей прогрессивного движения Бразилии: у первого афро-бразильского сенатора и фавелады Бенедиты да Силвы, а также у Луиса Инасиу Лула да Силва, который был избран президентом в 2002 году.

Я продолжал писать об Амазонии на протяжении многих лет, и поэтому, когда в конце лета 2019 года о ней заговорили все СМИ, позвонил Дэну Непстаду, ведущему автору недавнего доклада МГЭИК об Амазонке. Спросил его, правда ли, что амазонские джунгли – наш основной источник кислорода на Земле. Он ответил: «Чушь собачья. Научно это никак не доказано. Амазонские тропические леса производят много кислорода, но поглощают такое же его количество в процессе дыхания, так что это все пустой базар»[136].

По словам исследователя-эколога Оксфордского университета, растения тропических лесов Амазонии потребляют около 60 % кислорода, который они производят при дыхании, биохимическом процессе, посредством которого получают энергию. Остальные 40 % потребляют микробы, которые расщепляют биомассу тропических лесов. «Итак, с практической точки зрения чистый вклад амазонской экосистемы (не только растений) в мировой объем кислорода фактически равен нулю, – пишет эколог. – То же самое можно сказать и о любой экосистеме на Земле, по крайней мере, в тех временных масштабах, которые актуальны для человека (менее миллиона лет)»[137].

Легкие поглощают кислород и выделяют углекислый газ. Напротив, Амазония и вся растительная жизнь накапливают углекислый газ, хотя и не 25 %, как утверждали активисты-студенты, подавшие на Бразилию в суд, а скорее 5 %[138]. Что касается фотографий, которыми знаменитости делились в социальных сетях, то на многих из них показаны вовсе не пылающие тропические леса Амазонии[139]. Снимок, размещенный Роналду, был сделан на юге Бразилии, далеко от амазонских лесов, в 2013 году, а не в 2019[140]. Фотографии Мадонны и вовсе было более 30 лет[141].

На самом деле почти все, что СМИ сообщали летом 2019 года о дождевых лесах Амазонии, было либо абсолютно неверным, либо подано так, что вводило в заблуждение. Вырубка лесов увеличилась, но эта тенденция началась в 2013 году, за целых 6 лет до того, как президент Болсонару вступил в должность. В 2019 году площадь лишенных растительности земель Амазонии составила всего четверть от площади земель, подвергшихся этому процессу в 2004 году[142]. Хотя количество пожаров в Бразилии в 2019 году действительно было на 50 % выше, чем годом ранее, потеря лесов была всего на 2 % больше, чем в среднем за предыдущие 10 лет[143].

На фоне ужасающей картины, изображающей лес Амазонии на грани исчезновения, целых 80 % его по-прежнему на месте. От 18 до 20 % тропических лесов все еще «готовы к захвату» (terra devoluta) и подвержены риску вырубки[144].

Однако несомненно, что вырубка делит тропические леса на части и разрушает места обитания видов животных, имеющих высокую природоохранную ценность. Крупным кошкам, таким как ягуары, пумы, оцелоты, и другим млекопитающим для того, чтобы выживать и размножаться, необходима непрерывная, нефрагментированная среда обитания. Многие тропические виды, в том числе обитающие в Амазонии, зависят от «первичных» старовозрастных лесов. В то время как млекопитающие могут вновь заселять вторичные леса, часто проходят десятилетия или даже столетия, прежде чем сами леса возвращаются к своему первоначальному изобилию[145].

Тропические леса в бассейне Амазонки и других частях мира можно спасти только в том случае, если принять и уважать необходимость экономического развития региона. Противодействуя многим формам экономического развития в Амазонии, особенно наиболее продуктивным, экологические НПО, европейские правительства и благотворительные организации ухудшили ситуацию.

В 2016 году бразильская модель Жизель Бюндхен пролетела над тропическими лесами Амазонии с главой «Гринпис» Бразилии во время съемки телесериала National Geographic под названием «Годы опасной жизни». Сначала они летят над бесконечным зеленым лесом:

– Кажется, эта красота будет длиться вечно, – произносит голос Бюндхен за кадром, – но вот [Пауло из «Гринписа»] Адарио говорит, что мне пора подготовиться.

То, что она видит далее, приводит ее в ужас. Внизу – фрагменты леса рядом со скотоводческими ранчо.

– Все эти огромные вырезанные из ландшафта геометрические фигуры – все это из-за скота? – спрашивает она.

– Все начинается с небольших дорог, которые используются для заготовки леса, – объясняет Адарио. – Дорога остается, а потом приходит скотовод и вырубает оставшиеся деревья.

– При этом крупный рогатый скот даже не типичен для Амазонии! – восклицает Бюндхен. – Его здесь вообще не должно быть!

– Это верно, – подтверждает Адарио. – Представьте себе: этот прекрасный лес уничтожают, чтобы разводить крупный рогатый скот. Вот вы едите гамбургер и даже не осознаете, что он стал следствием разрушения тропических лесов.

Бюндхен плачет.

– Это шокирует, не так ли? – спрашивает Адарио[146].

Но действительно ли это настолько шокирующе? В конце концов, сельскохозяйственная экспансия в Бразилии происходит почти по той же схеме, как происходила в Европе сотни лет назад. В период с 500 до 1350 год леса, покрывавшие 80 % территории Западной и Центральной Европы, сократились наполовину. Историки подсчитали, что площадь насаждений во Франции с 800 до 1300 год уменьшилась с 30 млн гектаров до 13 млн В Германии в 900 году леса покрывали 70 % территории, а в 1900-м – всего 25 %[147]. И несмотря на это развитые страны, особенно европейские, которые разбогатели на вырубке лесов и ископаемых видах топлива, стремятся помешать Бразилии и другим тропическим странам, включая Конго, развиваться тем же путем. При этом немцы производят больше выбросов углекислого газа на душу населения, в том числе за счет сжигания биомассы, чем бразильцы, даже с учетом вырубки тропических лесов в Амазонии[148].

Хорошая новость заключается в том, что во всем мире леса возвращаются, а число пожаров сокращается: с 1998 по 2015 год произошло колоссальное сокращение годовой площади выгорания на 25 %, главным образом благодаря экономическому росту. Он создал для людей рабочие места в городах, позволив отказаться от подсечно-огневого земледелия. А фермерам экономический рост дал возможность расчищать леса для сельского хозяйства с помощью машин, а не огня[149].

За последние 35 лет во всем мире площадь прироста новых деревьев превысила потерю, что сопоставимо по размерам с Техасом и Аляской вместе взятыми. Площадь лесов общим размером с Бельгию, Нидерланды, Швейцарию и Данию в Европе выросла в период с 1995 по 2015 год[150]. А количество насаждений в Швеции, родной стране Греты Тунберг, удвоилось за последнее столетие[151]. В период с 1981 по 2016 год примерно 40 % планеты пережили «озеленение» – производство большего количества лесов и другой биомассы. Частично этому процессу способствует превращение бывших сельскохозяйственных угодий в пастбища и леса, а также намеренная посадка деревьев, особенно в Китае[152]. Эта тенденция прослеживается даже в Бразилии. В то время как внимание всего мира было сосредоточено на дождевых лесах Амазонии, зеленые массивы возвращаются на юго-востоке, более экономически развитом регионе Бразилии. Это связано как с ростом производительности сельского хозяйства, так и с мерами по охране окружающей среды[153].

Одна из причин, по которой планета зеленеет, кроется в увеличении содержания углекислого газа в атмосфере и потеплении[154]. Ученые обнаружили, что из-за более высоких концентраций углекислого газа растения растут быстрее. С 1981 по 2016 год они улавливали в четыре раза больше углекислого газа из-за ускоренного роста его объема, чем из биомассы, покрывающей большую поверхность Земли[155].

Существует мало свидетельств того, что леса по всему миру уже достигли оптимальной температуры и уровня углерода. Ученые обнаружили, что более высокая концентрация углекислого газа в атмосфере, доступной для фотосинтеза, вероятно, компенсирует снижение продуктивности фотосинтеза из-за повышения температуры[156]. Крупное исследование 55 лесов умеренного пояса показало превышающий ожидания рост, обусловленный потеплением и более длительным вегетационным сезоном, повышенным содержанием углекислого газа и другими факторами[157]. А ускоренный рост означает, что углекислый газ в атмосфере будет накапливаться медленнее.

Все это не свидетельство того, что рост выбросов углекислого газа и изменение климата не несут никаких рисков. Несут. Но мы должны понимать, что не все последствия окажутся вредными для окружающей среды и человека. Ничто из этого также не означает, что нам не стоит беспокоиться об утрате первичных старовозрастных лесов в Амазонии и других частях света. Беспокоиться стоит. Старовозрастные леса – это уникальные места обитания для различных видов. Хотя общая площадь лесного покрова в Швеции за последнее столетие удвоилась, многие новые леса были созданы в форме монокультурных древесных ферм[158]. Но если мы хотим защитить оставшиеся в мире старовозрастные леса, придется отказаться от экологического колониализма и поддержать страны в их стремлении к развитию.

Бесчувственное поведение защитников окружающей среды развитых стран глубоко задевает меня, поскольку я жил бок о бок с мелкими фермерами, на которых Бюндхен смотрела свысока. Их жизнь была чрезвычайно трудной. Я рос в комфорте среднего класса и был не готов к крайней бедности, с которой столкнулся, когда подростком отправился в Никарагуа. Вместо горячего душа и привычного туалета я выливал на голову миски ледяной воды, ежился от холода и пользовался уборными, как и все остальные. Несколько раз меня сильно рвало, вероятно, от загрязненной воды. В стране шел девятый год гражданской войны, и люди все больше впадали в отчаяние. Однажды вечером моя учительница испанского пригласила своих учеников на ужин. Она жила в крошечной лачуге 10 метров длиной и 3 шириной. Я помогал готовить спагетти. Мы пили пиво и курили сигареты. Я бестактно спросил, сколько стоит такой дом, как у нее. В ответ она предложила мне купить его за 100 долларов. Я вернулся домой с кишечными паразитами и страстным желанием сделать все, чтобы улучшить жизнь этих людей.

Жизнь в Амазонии была во многих отношениях намного труднее, чем в Центральной Америке, потому что общины здесь гораздо больше отдалены друг от друга. Я жил в общинах в Бразилии, которые занимались подсечно-огневым земледелием: все начинается с вырубки деревьев в лесу, затем древесину и биомассу высушивают и сжигают. Пепел и зола удобряют поля. В них высаживают растения, которые дают очень скромный урожай. Люди, с которыми я работал, были слишком бедны, чтобы иметь много скота, хотя это была следующая ступень экономической лестницы. Рубить и сжигать деревья – тяжелый труд. При этом мужчины поглощали большое количество рома. Более прохладные и приятные послеполуденные часы мы проводили за ловлей рыбы на реке.

В Амазонии, северо-западных и центральных районах Бразилии так же жарко, как в Конго, среднегодовая температура составляет около 32 °С. Такие высокие температуры снижают производительность труда, что отчасти объясняет, почему страны с тропическим климатом менее развиты, чем государства с умеренным. Просто большую часть дня здесь слишком жарко, чтобы работать[159].

В Бразилии, как и в Никарагуа, мой энтузиазм по поводу социалистических кооперативов часто превышал энтузиазм мелких фермеров, которые должны были получать от них выгоду. Большинство людей, с которыми я беседовал, хотели обрабатывать свои земельные участки. Они могли дружить со своими соседями и даже приходиться им родственниками по факту рождения или брака, но они не хотели совместно заниматься фермерством. По их словам, не желали, чтобы ими воспользовался кто-то, кто работал не так усердно, как они. Я могу по пальцам одной руки пересчитать количество молодых людей, признавшихся, что хотят остаться на семейной ферме и работать на земле своих родителей. Подавляющее большинство хотели уехать в город, получить образование и устроиться на работу. Они мечтали о лучшей жизни, чем та, которую могло обеспечить малодоходное крестьянское хозяйство. Они хотели жизни, больше похожей на мою. Вот я, например, точно знал, что не хочу быть мелким фермером. Почему же я думал, что кто-то другой этого хочет? Реальность, в которой мне довелось пожить, заставила отказаться от своих романтических взглядов.

В августе 2019 года в СМИ появились снимки тропического леса, охваченного пламенем, ставшего следствием действий жадных корпораций, ненавидящих природу фермеров и коррумпированных политиков. Меня эти снимки привели в ярость. Четверть века я понимал, что растущая вырубка лесов и пожары – это, в первую очередь, результат реакции политиков на народные экономические требования, а не отсутствие заботы об окружающей среде. Причина, по которой в Бразилии с 2013 года снова начали вырубать больше лесов, заключалась в серьезном экономическом спаде и ослаблении влияния правоохранительных органов. Избрание Болсонару в 2018 году стало как следствием увеличения спроса на землю, так и причиной роста вырубки лесов. Из 210 млн жителей Бразилии 55 млн живут в нищете. Еще 2 млн бразильцев стали нищими в период 2016–2017 годов[160].

Представление о том, что Амазония населена в основном коренными народами, ставшими жертвами пришлых, ошибочно. Лишь 1 млн из 30 млн бразильцев, живущих в регионе Амазонки, являются коренными жителями, и некоторые племена контролируют очень большие запасы[161]. Существует 690 заповедников аборигенов, занимающих поразительные 13 % территории Бразилии, и почти все они находятся в бассейне Амазонки. Какие-то 19 тыс. индейцев яномама фактически владеют территорией, превышающей площадь Венгрии[162]. Некоторые занимаются лесозаготовками[163].

Любой, кто хочет понять, почему Бразилия вырубает свои тропические леса для производства сои и мяса на экспорт, должен реально взглянуть на вещи. Страна пытается вывести четверть своего населения из бедности, сравнимой с бедностью Бернадетт в Конго. Нищеты, о которой защитники окружающей среды в Европе и Северной Америке забывают или, что еще хуже, которая им безразлична.

Где-то между 900 и 950 годами н. э. охотники-собиратели маори прибыли на лодках на острова, которые сегодня известны как Новая Зеландия. Вероятно, они приплыли с других тихоокеанских островов на северо-востоке. К своей радости, они обнаружили, что остров кишит моа, похожими на страусов птицами, достигавшими поразительных 5 метров в высоту. Летать моа не умели, и у них не было никаких других средств защиты от маори[164]. Чтобы поймать птиц, маори устраивали лесные пожары, которые подталкивали моа к опушкам леса, где их было легче убить. Люди употребляли моа в пищу, изготавливали из них инструменты и украшения, называя своим «основным источником». В сухую и ветреную погоду пожары опустошали обширные территории, массово изменяя природную среду и уничтожая места обитания других видов.

Хвойные леса в Новой Зеландии в жаркие и сухие летние месяцы быстро выгорали и не могли восстановиться; на смену им пришли папоротники и кустарник. Но это не положило конец практике маори разжигать лесные пожары. «Днем мы видели дым, ночью – огонь, – писал капитан Кук, – куда ни глянь»[165]. За 300 лет половина Новой Зеландии оказалась лишена леса, моа балансировали на грани исчезновения, а маори столкнулись с быстрыми экологическими и социальными изменениями. К тому времени, когда в 1770-е годы туда прибыл Кук, маори полностью уничтожили моа и были вынуждены заняться подсечно-огневым земледелием.

Эта история из Новой Зеландии – типичная картина того, что происходило 10 тыс. лет назад. Несколько миллионов человек в мире ежегодно убивали миллионы крупных млекопитающих, что приводило к вымиранию видов[166]. То, что сегодня мы считаем приятным природным ландшафтом – зеленые луга, окруженные лесом, с протекающей по ним рекой, – зачастую пейзаж, созданный человеком в результате его охоты на животных, ищущих водопой[167]. Использование огня для создания полян, на которых убивают животных, является одним из наиболее часто упоминаемых методов охотников-собирателей по всему миру. Луга в восточных лесах Северной Америки исчезли бы, если бы индейцы сжигали их ежегодно в течение 5 тыс. лет. А в Амазонии охотники-собиратели сжигали леса и внедряли новые виды растений.

Охота путем заманивания дичи более энергоэффективна, чем погоня за ней. Со временем отлов диких животных в замкнутых пространствах сменился приручением их в качестве домашнего скота[168].

Огонь сделал сообщества более защищенными от нападения людей и хищников, позволил им расширяться по всему миру и потребовал нового поведения в отношении еды, общественной организации и продолжения рода. Охота с огнем стала решающей вехой в создании как того, что мы называем национальными государствами, так и рынков, благодаря разграничению контроля со стороны отдельных лиц и групп, конкурирующих за еду. Действительно, огонь использовался по-разному в разных зонах: в качестве меры безопасности, для сельского хозяйства и охоты[169]. Пламя позволило создать моногамные семейные ячейки, использовать очаг как место для размышлений и дискуссий, а также для расширения социального и группового интеллекта.

По всей планете вырубка лесов из-за пожаров привела к развитию сельского хозяйства путем удобрения почв, благоприятных для выращивания черники, лесных орехов, зерновых и других сельскохозяйственных культур. Сегодня многим породам растений требуется огонь, чтобы из их семян выросли деревья. Как мы видели на примере Калифорнии и Австралии, огонь также необходим для очистки древесной биомассы от лесной подстилки.

Короче говоря, сжигание и вырубка лесов для производства мяса – это основные составляющие того, что сделало нас людьми[170]. Единственное объяснение тому, почему Адарио, Бюндхен и другие защитники окружающей среды испытали шок от подобного производства мяса в Амазонии, заключается в том, что они об этой истории ничего не знали. Для защитников окружающей среды XXI века словосочетание «дикая местность» имеет сплошь положительные коннотации, но в прошлом оно означало ужасное «место, населенное диким зверями». Европейские фермеры считали леса опасными местами, в которых обитали как страшные животные (волки), так и люди, например, разбойники. В сказке «Гензель и Гретель» двое детей заблудились в лесу и угодили в руки ведьмы. В «Красной шапочке» на гуляющую по лесу маленькую девочку нападает волк[171].

Именно поэтому ранние европейские христиане считали вырубку леса полезным занятием. Раннехристианские отцы, в том числе святой Августин, учили, что роль человечества состоит в том, чтобы завершить творение Бога на Земле и приблизиться к Нему. Леса и пустынные районы считались рассадниками греха; расчистка их для создания ферм и ранчо считалась богоугодным делом. Европейцы верили, что люди благословлены и отличаются способностью преобразовывать все вокруг. Монахи, которым поручали создать в лесу поляну, буквально воображали, что изгоняют дьявола с Земли. Они пытались создать не эдем, а скорее Новый Иерусалим: цивилизацию, в которой смешивались город и деревня, священное и мирское, торговля и вера.

Лишь после того, как люди перебрались в города и разбогатели, они начали беспокоиться о природе ради природы[172]. Европейцы, которые в XIX веке считали Амазонию «джунглями», средоточием опасности и хаоса, в конце XX века стали называть ее «тропическим лесом», исполненным гармонии и очарования.

Нечувствительность к потребности Бразилии в экономическом развитии побудила экологические группы, включая «Гринпис», пропагандировать программные меры, способствующие фрагментации тропических лесов и ненужному расширению скотоводства и сельского хозяйства. Экологическая политика должна была привести к «интенсификации», выращиванию большего количества продовольствия на меньших площадях. Вместо этого она привела к «экстенсификации» (расширению), политической и массовой реакции фермеров, что способствовало росту вырубки лесов.

«Вдохновителем моратория на сою был Пауло Адарио из “Гринпис Бразилии”», – сказал Непстад. Адарио – это человек, заставивший Бюндхен плакать. «Все началось с кампании “Гринпис”. Люди в костюмах цыплят прошлись по нескольким ресторанам McDonald,s в Европе. Это был яркий момент для международных СМИ»[173].

«Гринпис» потребовала ужесточить Лесной кодекс, изменив тот, что был введен бразильским правительством[174]. Эта и другие экологические НПО настаивали на том, чтобы землевладельцы сохраняли большую часть своей собственности, от 50 до 80 %, в виде леса в соответствии с Лесным кодексом Бразилии. Непстад сказал, что ужесточение Лесного кодекса обошлось фермерам в 10 млрд долларов упущенной выгоды и восстановления лесов. «В 2010 году был создан фонд Amazon Fund с капиталом в 1 млрд долларов от правительств Норвегии и Германии, но ни один доллар так и не дошел до крупных и средних фермеров, – говорит Непстад. – Агробизнес составляет 25 % ВВП Бразилии, и именно благодаря ему страна пережила рецессию», – отмечает он. «Когда земля отдается под выращивание сои, количество пожаров уменьшается. Малые города получают деньги на школы, ВВП растет, а неравенство снижается. Это не та сфера, с которой нужно бороться; это сфера, с которой нужно найти общий язык»[175].

«Гринпис» добивалась ужесточения ограничений на ведение сельского хозяйства в регионе тропической саванны, известном как серрадо, где выращивается бо́льшая часть сои в Бразилии. «Фермеры занервничали из-за того, что правительства собираются ввести еще один мораторий на импорт бразильской сои, – поясняет Непстад. – Серрадо дает 60 % урожая сои в стране; Амазония – 10 %. Так что это был гораздо более серьезный вопрос»[176].

Кампания экоактивистов побудила журналистов, политиков и общественность отождествить саванну серрадо с тропическими лесами Амазонии и, таким образом, поверить в то, что расширение территорий под выращивание сои в серрадо – то же самое, что и вырубка тропических лесов. Но существует гораздо больше экономических и экологических обоснований для вырубки лесов в серрадо. Эта тропическая саванна отличается меньшим биологическим разнообразием, а ее почвы больше подходят для выращивания сои, чем грунт в тропических лесах. Объединив два региона, «Гринпис» и журналисты раздули проблему и создали неправильное впечатление, что обе эти местности имеют одинаковую экологическую и экономическую ценность.

«Гринпис» – не первая организация, которая пыталась помешать Бразилии модернизировать и интенсифицировать сельское хозяйство. В 2008 году Всемирный банк опубликовал отчет, в котором «в основном говорилось о том, что красота в малом, что современное, технологически развитое сельское хозяйство (и особенно использование ГМО) – это зло», – писал тогдашний представитель Всемирного банка в Бразилии. В отчете говорится, что «путь, по которому следует идти, – это мелкое, экологически чистое и местное сельское хозяйство»[177].

Отчет Всемирного банка привел министра сельского хозяйства Бразилии в ярость. Он позвонил представителю организации с вопросом: «Как Всемирный банк мог подготовить такой абсурдный отчет?! Следуя своему “ложному пути”, Бразилия превратилась в сельскохозяйственную сверхдержаву. Мы производим в три раза больше продукции, чем производили 30 лет назад, причем 90 % этого объема приходится на рост урожайности!»[178]

Отчет подлил масла в огонь. Всемирный банк уже урезал 90 % своих пособий на развитие, которые должны были пойти на исследования сельского хозяйства Бразилии, в качестве наказания за то, что страна стремилась выращивать продовольствие теми же методами, что и богатые нации[179]. Бразилия смогла компенсировать помощь, в которой ей отказал Всемирный банк, за счет собственных ресурсов. После этого «Гринпис» оказал давление на продовольственные компании в Европе, убеждая их прекратить закупки бразильской сои[180]. «Это такая раздутая уверенность, высокомерие, – сказал Непстад, – попытка навязать свои правила игры, не задумываясь о перспективах самого фермера»[181].

По словам Непстада, большая часть мотивации прекратить заниматься сельским хозяйством и скотоводством носит идеологический характер. «Это антиразвитие, знаете ли, антикапитализм. На агробизнес направлено много ненависти. Или, по крайней мере, на агробизнес в Бразилии. Тот же стандарт, по-видимому, неприменим к агробизнесу во Франции и в Германии»[182].

Увеличение вырубки лесов в 2019 году в некоторой степени является выполнением предвыборного обещания Болсонару, данного фермерам, которые «устали от насилия, рецессии и этих вечных экологических проблем», – сказал Непстад. – Они все говорили: “Знаете, этого парня [Болсонару] изберут именно из-за его лесной программы. Мы все проголосуем за него”. И фермеры голосовали за него поголовно. Я вижу, что происходит сейчас, и избрание Болсонару является отражением серьезных ошибок в стратегии [защиты окружающей среды]»[183].

Я спросил Непстада, в какой степени негативную реакцию вызвали правительственные меры по ужесточению природоохранного законодательства, а в какой – такие НПО, как «Гринпис». «Думаю, что в основном это был догматизм НПО, – признался он. – В 2012, 2013 и 2014 годах мы и правда находились в интересном пространстве, потому что фермеры были довольны статьей Лесного кодекса, посвященной выплатам фермерам компенсации, но этого так и не произошло»[184]. Выращивающие сою бразильские фермеры были готовы сотрудничать с соблюдением разумных экологических норм, до того как «Гринпис» начала выдвигать более жесткие требования. «В основном фермерам нужна была амнистия на все незаконные вырубки леса вплоть до 2008 года, – сказал Непстад. – И, выиграв ее, они подумали: “Хорошо, мы могли бы соблюдать этот закон”. Тут я на стороне фермеров»[185].

События в Амазонии напоминают нам о том, что сосредоточение сельского хозяйства в определенных районах позволяет правительствам защищать лесную среду обитания, чтобы она оставалась относительно нетронутой, дикой и биологически разнообразной. Стратегия «Гринписа» и других НПО привела к тому, что землевладельцы стали вырубать леса в других местах, расширяя свое присутствие. «Я думаю, что Лесной кодекс способствовал фрагментации», – сказал Непстад[186].

«Зеленые» НПО оказали аналогичное влияние в других частях мира. После того, как экологи поддержали такую фрагментацию на плантациях пальмового масла в Юго-Восточной Азии в качестве меры, предположительно благоприятной для дикой природы, ученые обнаружили 60-процентное сокращение численности важных видов птиц[187].

Программа «Гринпис» четко вписалась в повестку дня европейских фермеров по исключению недорогих бразильских продуктов питания из Европейского союза. Страны, которые больше всех критиковали вырубку лесов и пожары в Амазонии, оказались двумя государствами, чьи фермеры больше всего сопротивлялись соглашению о свободной торговле Mercosur (общий рынок стран Южной Америки – Прим. пер.) с Бразилией. Это Франция и Ирландия.

«Бразильские фермеры хотят продлить [соглашение о свободной торговле] ЕС с Mercosur, – отметил Непстад, – но [президент Франции Эмманюэль] Макрон склонен его отменить, потому что сельскохозяйственный сектор Франции не хочет, чтобы в страну поступало больше бразильских продуктов питания»[188]. Действительно, именно президент Макрон за несколько дней до того, как Франция приняла у себя встречу G7, вызвал в мировых СМИ волнение по поводу вырубки лесов в Амазонии. Он заявил, что Франция не ратифицирует крупную торговую сделку между Европой и Бразилией до тех пор, пока президент Бразилии ничего не сделает для сокращения вырубки лесов.

В Брюсселе, столице Европейской комиссии, нападки на Бразилию со стороны Франции и Ирландии «удивили всех», отметил деловой репортер Forbes Дэйв Китинг. «Это также те две страны, которые наиболее активно выступают против соглашения Mercosur по протекционистским соображениям»[189]. По словам Китинга, «они обеспокоены тем, что их фермеры будут задавлены конкуренцией со стороны южноамериканских говядины, сахара, этанола и курицы. Говядина, основной продукт аргентинского и бразильского сельскохозяйственного экспорта, вызвала на этих торговых переговорах самые тяжелые споры. Ожидается, что ирландским фермерам, в частности, будет трудно конкурировать с притоком»[190]. «Я не сомневаюсь в искренности желания Макрона защитить Парижское соглашение, – сказал Китингу эксперт по торговле ЕС, – но мне кажется подозрительным, что именно эти две страны выдвигают возражения. Это заставляет задуматься, не используются ли пожары в Амазонии в качестве дымовой завесы для протекционизма»[191].

Нападки Макрона вызвали гнев президента Бразилии. «Немногие страны имеют моральное право говорить с Бразилией о вырубке лесов, – заявил президент Болсонару. – Я хотел бы передать послание моей любимой [канцлеру Германии] Ангеле Меркель. Забирай свои деньги и восстанавливай леса в Германии, хорошо? Там это гораздо нужнее, чем здесь»[192].

В гневе президента Бразилии на иностранное лицемерие не было ничего от «правого крыла». Бывший президент Бразилии, социалист, более 10 лет назад точно так же злился на двурушничество и неоимпериализм иностранных правительств. «Богатые страны очень умны, они утверждают протоколы, произносят громкие речи о необходимости избегать вырубки лесов, – сказал президент да Силва в 2007 году, – но все леса они уже вырубили»[193].

Рост вырубки лесов в Амазонии должен побудить природоохранное сообщество восстановить свои отношения с фермерами и искать более прагматичные решения. Фермерам следует разрешить активное производство в некоторых районах, особенно в серрадо, чтобы уменьшить давление на другие области, а также их фрагментацию. В первую очередь это касается тропических лесов. Создание парков и охраняемых территорий идет рука об руку с интенсификацией аграрного комплекса. Недостаточно просто сделать сельское хозяйство и скотоводство более продуктивными и прибыльными и не защищать при этом природные территории. Охраняя некоторые районы и интенсифицируя деятельность на уже существующих фермах и ранчо, бразильские фермеры могли выращивать больше продуктов на меньших площадях и защищать природную среду[194].

Исследователи пришли к выводу, что производство говядины в Бразилии составляет менее половины ее потенциала, а это означает, что количество земли, необходимой для мясного рынка, может быть значительно сокращено. Менее известный Атлантический лес Бразилии, который потерял гораздо больше своей территории, чем тропический лес Амазонии, мог бы от этого сильно выиграть. «Здесь достаточно земли для крупномасштабного восстановления Атлантического леса, “самой горячей из горячих точек”, – писала группа ученых, – где можно восстановить до 18 млн гектаров [площадь вдвое больше Португалии], не препятствуя национальному развитию сельского хозяйства. Это более чем вдвое увеличило бы оставшуюся площадь данного биома, замедлило массовое вымирание видов и поглотило бы 7,5 млрд тонн углекислого газа»[195]. Непстад с этим согласен: «Там огромная площадь непродуктивных земель, на которой выращивают 50 кг говядины на гектар в год, и все это должно снова стать лесом».

В серрадо ежедневную прибавку в весе и выработку молока можно увеличить в три раза вследствие простого перехода на более быстрорастущие питательные травы и использование удобрений. Это дает дополнительное преимущество в виде двукратного сокращения выбросов метана, парникового газа, на килограмм мяса при одновременном сокращении площади необходимых земель[196]. «Давайте позволим аграриям преобразовать резервы, огромные и расположенные недалеко от городов, чтобы выращивать овощи, фрукты и основные продукты питания для городов Амазонии вместо того, чтобы импортировать помидоры и морковь из Сан-Паулу», – сказал Непстад[197].

Всемирный банк и другие учреждения должны поддерживать фермеров, стремящихся к интенсивному сельскому хозяйству. Исследования показывают, что получение технической помощи бразильскими аграриями являлось ключевым фактором в принятии ими методов, доказавших свою эффективность в повышении производительности[198]. Решимость журналистов-активистов и телепродюсеров представить вырубку лесов в Амазонии апокалипсисом необъективна и несправедлива. Хуже того, это еще больше поляризовало ситуацию в Бразилии, усложнив поиск прагматичных решений между фермерами и защитниками природы.

Что касается мифа о том, что тропические леса Амазонии обеспечивают «20 % мирового кислорода», то он, по-видимому, возник из статьи 1966 года, написанной ученым Корнеллского университета. Четыре года спустя климатолог в журнале Science объяснил, почему бояться нечего: «Почти во всех списках экологических проблем человека встречается пункт, касающийся снабжения кислородом. К счастью для человечества, его запасы не иссякают, несмотря на предсказания некоторых»[199].

К сожалению, не иссякают и источники для паники вокруг экологии.

Летом 2015 года аспирантка, изучающая морскую биологию, сидела в лодке у побережья Коста-Рики и соскабливала со спины морской черепахи паразитов, когда вдруг заметила, что в ноздре животного что-то торчит. 31-летняя Кристин Фиггенер достала видеокамеру и попросила коллегу попытаться вытащить предмет.

– Отлично, я снимаю! Можешь начинать, – говорит она. – Вот черепаха обрадуется[200]!

Ее коллега берет плоскогубцы и тянет за предмет. Черепаха чихает.

– Ты когда-нибудь слышал, как чихает черепаха? – спрашивает Кристин.

– Что это может быть? – недоумевает коллега.

– Мозг? – предполагает другой мужчина.

– Червяк, – отвечает коллега.

– Фу, гадость! – восклицает Фиггенер. – О боже!

Черепаха корчится от боли, а ученый продолжает вытягивать плоскогубцами тонкий серый предмет.

– Какого хрена?! – кричит Фиггенер. Из ноздри черепахи капает кровь. – У нее кровь! Это анкилостома?

– Скорее, трубчатый червь, – отвечает ее коллега, который вытягивает предмет.

Черепаха широко разевает рот, будто хочет кого-то укусить, и шипит.

– Прости, малышка, но я думаю, что после этого тебе полегчает, – говорит Фиггенер.

– Не хочу тянуть слишком сильно. Я ведь не знаю, что там внутри, – говорит мужчина.

– Понимаю, – соглашается Фиггенер. – Да, у нее уже кровь. Может быть, это уже у нее в голове.

– Eso es un gusano, – произносит по-испански один из матросов. Это червяк.

– Да, – подтверждает Фиггенер.

Позже мужчина добавляет:

– Es una concha rara. Это какая-то странная раковина.

Вытащив часть предмета, они начинают спорить, с какой силой тянуть оставшийся в ноздре фрагмент. По стенке лодки стекает кровь. Наконец мужчина говорит:

– Es plastico. Это пластик.

– Это что, соломинка? Только не говори, что это проклятая соломинка! – кричит Фиггенер. – В Германии они такие, с черной полоской…

– Es un pajilla, – перебивает ее мужчина. Это пластиковая трубочка.

– Трубочка! Пластиковая трубочка! – кричит Фиггенер.

– Ya lo mordí y es plastico, – говорит мужчина. Я попробовал на зуб, и это точно пластик.

– Разве мы не обсуждали на днях, насколько бесполезны эти чертовы соломинки?! – спрашивает Фиггенер. – Вот почему от них стоит избавиться!

Они продолжают вытягивать трубочку.

– Мне так жаль, детка, – говорит Фиггенер черепахе. – Не понимаю, как она дышит с этим дерьмом внутри.

Черепаха шипит и извивается от боли. На восьмой минуте видео мы слышим чавкающий звук – ученый выдергивает из носа черепахи последний фрагмент трубочки.

– О господи! – восклицает Фиггенер. – Покажи мне, пожалуйста.

В последние секунды видео из носа черепахи капает кровь[201]. Вернувшись тем вечером домой, Фиггенер загрузила видео на YouTube[202]. В течение двух дней видеоролик просмотрели миллионы людей. К 2020 году оно набрало более 60 млн просмотров. Вскоре после того, как видео Фиггенер стало вирусным, город Сиэтл объявил о запрете на пластиковые соломинки. Затем его примеру последовали Starbucks, авиакомпания American Airlines и город Сан-Франциско[203].

В последующие месяцы и годы люди говорили ей, что стали использовать меньше пластиковых предметов, в том числе соломинок. «Конечно, я очень рада, – призналась Фиггенер позже. – Каждый может что-то сделать у себя дома, даже если это всего лишь один крошечный шаг»[204].

Возможно. Но если учесть, что пластиковые соломинки составляют всего 0,03 % из 9 млн тонн пластиковых отходов, ежегодно попадающих в океаны, запрет на них кажется весьма незначительным вкладом[205].

Когда я в конце 2019 года разговаривал с Фиггенер по телефону, она сказала, что запрет на использование пластиковых соломинок стал «отличным первым шагом и началом дискуссии, но наши проблемы он не решит. Многое из того, что я нахожу в океане, – это одноразовый пластик, пенополистирол, стаканчики, полиэтиленовые пакеты»[206].

– Я сняла это [спасение черепахи] на камеру потому, что работаю с черепахами 13 лет, и все это время пластик сопровождает меня всюду, – призналась Фиггенер, получившая степень доктора в области морской биологии в Техасском университете A&M в 2019 году.

Пластиковые отходы могут значительно повысить уровень смертности морских черепах. Половина из них употребляет в пищу пластиковые отходы, а в некоторых частях мира пластик попадает в пищу 80–100 % черепах. Проглоченный пластик убивает животных, снижая их способность переваривать пищу, а также разрывая желудки[207].

– Они проглатывают целые пластиковые пакеты, – сказала Фиггенер, – а также фрагменты размером 5–10 см, которые образовывают в желудках заторы, перфорации, приводят к голоданию и внутренним кровотечениям[208].

В 2001 году ученые обнаружили, что мусор, в основном пластиковый, в 13 % случаев повинен в смерти зеленых черепах, за которыми наблюдали у берегов Бразилии[209]. В 2017 году исследователи обнаружили в кишечнике морской черепахи четырнадцать кусочков пластика, и ее шансы выжить составляли пятьдесят на пятьдесят[210]. И в такой ситуации не только черепахи. Весной 2019 года в Италии была найдена мертвая самка кашалота, в желудке которой оказалось более 22 кг пластиковых трубочек, посуды и пакетов. Большая часть пластика осталась целой, непереваренной. Он мог стать причиной гибели ее плода, который, по словам экспертов, находился «в продвинутой стадии разложения».

Месяцем ранее ученые на Филиппинах обнаружили выброшенного на берег кита с 40 кг пластика в желудке. В 2018 году в Испании выудили 27 кг пластикового мусора из мертвого кашалота[211]. «На каждый килограмм тунца, которого извлекаем из океана, мы опускаем в океан 2 кг пластика», – сообщает ученый-океанолог[212].

В период с 1950 по 2010 год на 70 % сократилась популяция морских птиц[213].

– В первую очередь вымрут виды морских птиц, – говорит ведущий ученый. – Возможно, это случится не завтра. Но их численность резко сокращается. И пластик – одна из угроз, с которой они сталкиваются[214].

Морские птицы способны употребить количество пластика в объеме до 8 % своего веса, что «эквивалентно среднестатистической женщине, в утробе которой двое младенцев», отмечает другой ученый[215]. В 2015 году доля видов морских птиц, употребляющих в пищу пластик, возросла примерно до 90 %. По прогнозам изучающих этот вопрос специалистов, к 2050 году пластик окажется в желудках до 99 % видов морских птиц[216]. Одна из причин, по которой мы так сильно беспокоимся о пластике, заключается в том, что он чрезвычайно долго разлагается. В 2018 году Программа ООН по окружающей среде подсчитала, что для распада пенополистирола потребуются тысячи лет[217].

Потребление пластика резко возросло за последние несколько десятилетий. Сейчас американцы используют в десять раз больше пластика на душу населения, чем в 1960 году[218]. Во всем мире производство этого материала увеличилось от 2 млн тонн до почти 400 млн тонн в период с 1950 по 2015 год[219]. Ученые полагают, что с 2015 по 2025 год количество пластиковых отходов возрастет в десять раз[220]. Одно из исследований показало, что только четыре развивающиеся страны – Китай, Индонезия, Филиппины и Вьетнам – производят половину всех неконтролируемых пластиковых отходов, которые могут легко очутиться в океане. Четвертая часть этих отходов приходится на Китай[221].

Подавляющее количество обнаруженных в море пластиковых отходов поступает туда из наземных источников. Это мусор, производственные материалы и отходы, связанные с прибрежной рекреационной деятельностью. Оставшаяся часть приходится на океанический мусор, такой как рыболовные сети и лески[222]. Именно они составляют половину всех отходов в печально известном Большом тихоокеанском мусорном пятне[223]. По словам Фиггенер, там были найдены «сети-призраки, плавающие в наших океанах», мешки из-под риса и другой «крупный мусор, в котором могут запутаться черепахи»[224].

– Утилизации, ресайклинга отходов не происходит, – объясняет Фиггенер. – На самом деле мы отходы не перерабатываем. А если и перерабатываем, то это, скорее, даунсайклинг (переработка со снижением качества – Прим. пер.), а не апсайклинг. Вы ведь знаете, что переработка пластика, в отличие от алюминия или стекла, возможна лишь несколько раз, если она вообще происходит, после чего он оказывается на свалках[225].

В Соединенных Штатах в 2017 году было переработано почти 3 млн тонн пластиковых отходов, 5,6 млн тонн было сожжено и почти 27 млн тонн отправлено на свалки[226]. Если сравнивать 2017 год с 1990, то количество свалок и сжигания отходов удвоилось, в то время как объем переработки пластика увеличился в восемь раз. В 2014 году в Европе было произведено более 25 млн тонн пластиковых отходов, при этом 39 % было сожжено, 31 % отправлено на свалки и 30 % подверглось переработке[227].

– Даже если вы бросили пластик в мусорное ведро, это не значит, что он останется здесь, в США, – говорит Фиггенер. – Его отправят в Китай и Азию, Индонезию и Малайзию, то есть в другие страны, в которых нет инфраструктуры для обращения с подобными отходами[228].

В 2017 году Китай внезапно объявил, что больше не будет принимать большие партии пластиковых отходов из богатых стран, таких как Соединенные Штаты. В то время Китай импортировал твердых отходов на сумму 18 млрд долларов в год. Отказ Китая стал частью его крупной реформы в области здравоохранения и охраны окружающей среды[229]. Несколько месяцев спустя Малайзия заменила Китай, став крупнейшей мировой свалкой твердых бытовых отходов, но менее чем за год шестикратное увеличение импорта твердых бытовых отходов вызвало массу внутренних протестов. «Все знают, что эти свалки незаконны, – заявил – The New York Times малазийский мясник. – Они нам не нравятся[230].

Судя по всему, другие страны принимают отходы менее охотно. Вьетнам объявил, что прекратит импорт отходов пластикового лома к 2025 году. Филиппины не дали разрешения на перевозку топлива на основе пластиковых отходов из Австралии весной 2019 года в том числе из-за его ужасного запаха[231]. Это не значит, что в развитых странах все идеально. Даже в привередливой Японии, где 70–80 % использованных пластиковых бутылок, пакетов и упаковок собираются и сжигаются или перерабатываются, от 26 до 60 тыс. тонн пластика попадают в океан[232].

После двух десятилетий роста сегмента переработки даже в богатых странах этому процессу подвергаются менее трети пластиковых отходов[233]. Фиггенер (Кристин родом из Германии, где сжигают большую часть своих отходов) отмечает, что «Германия до сих пор “перерабатывает” – ну, вы понимаете, в кавычках, и мы по-прежнему являемся одной из стран, экспортирующих предназначенный для переработки мусор в страны Азии и Африки. Мы сжигаем только те предметы, которые больше не имеют ценности на рынке вторичной переработки»[234].

Важнейшим решающим фактором в том, попадут отходы в океан или нет, является наличие в стране мощной системы сбора и управления отходами. Если государства не хотят, чтобы пластиковый мусор попадал в океан, им, скорее всего, придется сосредоточиться либо на захоронении отходов на полигонах, либо на сжигании. Как показывает опыт американских городов в период с 1980-х по 1990-е годы, когда начали внедрять системы переработки отходов, технологичное оборудование и методы сбора оказываются дороже простого сбора мусора – до 14-кратной стоимости одной тонны[235]. В конечном счете, производителям пластика попросту дешевле производить новую пластиковую смолу из нефти[236].

Для стран с низкими доходами, где уровень сбора составляет менее 50 %, первым шагом должен стать переход от открытых свалок к эффективному сбору и санитарному захоронению отходов. Грамотно разработанная и управляемая система утилизации мусора может стоить в десять раз дороже, чем открытая свалка, но такой подход необходим, если мы не хотим загрязнять реки и океаны[237]. Таким образом, многие эксперты считают, что, если богатые страны стремятся сократить количество пластиковых отходов в океанах, им следует усовершенствовать систему сбора мусора в бедных странах. «Совершенствование инфраструктуры управления отходами в развивающихся странах имеет первостепенное значение», – пишут авторы крупного исследования 2015 года. Это «потребует значительных инвестиций в инфраструктуру, особенно в странах с низким и средним уровнем дохода»[238].

В период с 2007 по 2013 год группа из девяти ученых устроила 24 отдельных экспедиции по всему миру в попытках определить общее количество пластика в море. Они изучили все пять субтропических круговоротов (круговых течений в океанах), которые улавливают и накапливают пластиковые отходы. Ученые 680 раз буксировали сети за лодками, собирая отходы, которые вначале с помощью микроскопов отделили от природного мусора, а затем подсчитали и взвесили с точностью до 0,01 мг. Они 891 раз визуально исследовали отходы. И даже разработали модель распространения пластиковых отходов по океану, с учетом того, как ветер перемещает пластик по вертикали. Обнаруженное повергло ученых в шок: «Глобальный вес пластикового загрязнения на поверхности моря для всех классов и размеров, вместе взятых, составляет всего 0,1 % от мирового годового производства»[239]. Что еще более удивительно, они обнаружили в 100 раз меньше микропластика, чем ожидали.

Так куда же девается весь микропластик? Ученые назвали несколько предположений.

Во-первых, по мере того, как крупные пластмассы распадаются на более мелкие частицы, процесс их распада ускоряется, потому что «соотношение объемов резко возрастает, а уровни окисления становятся выше, что увеличивает их способность к биоразложению»[240]. Во-вторых, морские обитатели, поедающие пластиковые отходы, по-видимому, «упаковывают микропластик в фекальные гранулы, тем самым способствуя его погружению». Хотя употребление пластика в пищу может негативно сказываться на здоровье морских птиц и млекопитающих, оно также способствует «удалению мелкого микропластика с поверхности моря»[241].

В конце концов, ученые продемонстрировали, сколь много мы еще не знаем. «Вопрос “а где весь пластик?” остается без ответа», – заключили они, подчеркивая необходимость изучать процессы, которые играют определенную роль в перемещениях макро-, мезо– и микропластиков в мировом океане[242]. Пять лет спустя другая группа ученых предложила иной вариант, по крайней мере, для одной из самых неприятных форм пластиковых отходов: полистирола, пластика, который содержится в пенополистироле, пластиковой посуде и бесконечном количестве других предметов.

В 2019 году группа ученых из Океанографического института Вудс-Хоул в Массачусетсе и Массачусетского технологического института объявила об открытии: под воздействием солнечного света полистирол распадается в океанической воде в течение всего нескольких десятилетий[243]. О том, что солнечный свет способствует распаду пластика, такого как полистирол, было известно давно. «Взгляните на пластиковые игрушки для детских площадок, скамейки в парках или садовые стулья. Они быстро выгорают на солнце», – говорит один из ученых[244].

Но экологи уже давно решили, что отходы полистирола в океане разлагаются в течение нескольких тысяч лет, если не больше, поскольку не подвергаются воздействию бактерий. Поэтому, хотя доля полистирола в мировом пластике небольшая, его долгая жизнь в природе считается угрозой для окружающей среды, и он сразу бросается в глаза в виде фрагментов пенопласта, качающихся на волнах и разбросанных по пляжам.

В лаборатории ученые взяли пять образцов полистирола в морской воде и подвергли их воздействию света специальной лампы, имитирующей солнечный свет. Они обнаружили, что солнечные лучи расщепляют полистирол на органический углерод и двуокись углерода. Органический углерод растворяется в морской воде, а углекислый газ попадает в атмосферу. По завершении процесса пластик исчезает. «Мы использовали несколько методов, и все они приводили к одному и тому же результату», – говорит один из исследователей.

Та же особенность, что делает молекулы полистирола практически несъедобными для бактерий, позволяет им легко распадаться под воздействием солнечного света. Ученые заявили, что их исследование является первым прямым доказательством того, как и с какой скоростью солнечный свет расщепляет полистирол сначала на микропластик, затем на отдельные молекулы, а уж потом на элементарные строительные блоки[245].

Самая хорошая новость, появившаяся в результате исследования, заключается в том, что определенные добавки, придающие полистиролу гибкость, цвет и другие качества, могут ускорить или замедлить его распад под воздействием солнечного света в воде. Это открытие дает возможность изменить способ изготовления пластмасс, обеспечив более быстрый распад[246].

На протяжении тысячелетий люди во всем мире изготавливали изысканные украшения и другие предметы роскоши из панцирей морских черепах бисса (лат. Eretmochelys imbricata – вид морских черепах, единственный представитель рода Eretmochelys – Прим. пер.), подобных тем, которые Фиггенер и ее команда изучали в Коста-Рике. Ремесленники нагревали черепах над огнем, иногда живыми, чтобы отделить так называемый «черепаший панцирь». Животных без панциря порой возвращали в море. По оценкам ученых, с 1844 года люди убили 9 млн черепах бисса, или около 60 тыс. каждый год. Люди уничтожили так много этих животных, что резкое сокращение численности вида изменило функции экосистем коралловых рифов и морских водорослей на всей планете[247].

Во всем мире художники и ремесленники использовали тепло для придания плоской формы и выравнивания панциря, чтобы создавать из него различные предметы роскоши, такие как очки, гребни, лиры, украшения, шкатулки, а в Японии – кольца и чехлы для пениса, презервативы. В Древнем Риме черепаховый панцирь считался ценным. Поэтому Юлий Цезарь несказанно обрадовался, когда после вторжения в Александрию, Египет, обнаружил склады с этим материалом. Черепаховый панцирь он сделал символом своей победы[248].

Панцирь морских черепах отличался не только гладкостью и красотой, но и тем, что был настолько пластичным, что сразу снискал славу материала, которому легко придать нужную форму. Этот покров состоит из кератина, прочного белка, который защищает клетки от стресса и повреждений. Кератин также содержится в ногтях, рогах, перьях и копытах. Черепаховый панцирь примечателен тем, что его можно нарезать на тонкие листы и создать шпон, который останется твердым и водостойким. В случае поломки его можно даже починить, повторно подвергнув воздействию тепла и давления[249].

Подобно панцирю черепахи, бивни слонов также ценились за красоту и пластичность. Из них изготавливали предметы искусства и роскоши, включая гребни, клавиши пианино и бильярдные шары. Древнегреческий скульптор Фидий создал 9-метровую статую Афины, дочери Зевса и богини войны, из золота и слоновой кости. Она много лет выставлялась внутри Парфенона[250]. В Средние века из слоновой кости делали шкатулки, кубки, рукояти для мечей и труб. Спрос на этот материал значительно вырос в XIX веке, когда он стал использоваться в промышленных масштабах. В частности, он очень понравился американцам. С 1830-х по 1980-е годы один из крупнейших в мире заводов по переработке слоновой кости находился в Эссексе, штат Коннектикут. Город перерабатывал до 90 % всей слоновой кости, импортируемой в Соединенные Штаты[251].

Обеспокоенность по поводу нехватки слоновой кости возросла вскоре после окончания Гражданской войны в США. «Торговцы слоновой костью выражают серьезную тревогу по поводу того, что через несколько лет запасы слонов иссякнут, – сообщалось в газете The New York Times в 1866 году, – и они лишатся своего бизнеса». Репортер подсчитал, что 22 тыс. слонов убивают каждый год лишь «для того, чтобы снабдить столовыми приборами английский Шеффилд, включая рукояти ножей и другие производимые там столовые приборы»[252].

Спрос на бильярдные шары из слоновой кости уже превысил предложение. «Для некоторых предметов из слоновой кости (например бильярдных шаров) замены этому материалу не найдено, – сообщает The New York Times. – Крупный поставщик бильярдного инвентаря предложил вознаграждение в несколько сотен долларов любому, кто изобретет такой материал для бильярдных шаров, чтобы они получались более долговечными и дешевыми, чем шары из слоновой кости. До сих пор никто не ответил»[253]. Семь лет спустя, в 1873 году, репортер издания был разочарован тем, что достойная замена слоновой кости так и не была найдена. «Только подумайте, какая тишина наступит в стране, если нам не удастся раздобыть слоновую кость для изготовления клавиш пианино!» Репортер подсчитал, что спрос на слоновую кость в США привел к уничтожению 15 тыс. слонов[254]. Позже журналист вычислил, что британский импорт ежегодно приводит к уничтожению 80 тыс. слонов[255].

Рост цен побудил предпринимателей искать альтернативы. «Высокая цена слоновой кости, а также ее склонность к деформации и усадке привели к настойчивым попыткам найти какую-либо подходящую замену этому материалу». Среди этих альтернатив оказались зубы моржа и гиппопотама, а также белок выращенных в Андах пальм, который уже использовался для изготовления четок, игрушек и распятий.

В 1863 году в северной части штата Нью-Йорк молодой человек по имени Джон Уэсли Хайат узнал о предложении производителя бильярдных шаров выплатить 10 тыс. долларов любому, кто придумает замену слоновой кости, и начал экспериментировать в своем сарае с различными материалами. Шесть лет спустя он изобрел целлулоид из содержащейся в хлопке целлюлозы.

К 1882 году газета The New York Times предупредила о росте цен. «Последние 25 лет стоимость слоновой кости неуклонно росла, и сейчас она более чем в два раза дороже, чем 20 лет назад»[256]. Европа и Соединенные Штаты ежегодно потребляли почти миллион килограмм слоновой кости – около 160 тыс. животных. «Известный торговец слоновой костью, который с пессимизмом смотрит на проблему дефицита этого материала, уверенно заявил, что материал со временем станет настолько редким, что в грядущих поколениях кольцо из слоновой кости будет считаться одним из самых дорогих подарков, какие только может надеть на палец своей суженой состоятельный поклонник»[257].

Аналогичная динамика произошла и с черепаховым панцирем. После того, как в 1859 году Япония открылась для внешней торговли, в страну из Европы хлынули дешевые товары массового производства. «По мере того как Япония развивалась по западным образцам, – отмечает историк, – пластик заменил черепаховый панцирь во многих сферах применения, включая производство украшений для волос…»[258] Гребни стали одним из первых и самых популярных применений целлулоида. На протяжении тысячелетий люди делали их из черепахового панциря, слоновой кости, резины, железа, олова, золота, серебра, свинца, тростника, дерева, стекла и фарфора. Целлулоид заменил большинство из этих материалов[259].

К концу 1970-х годов слоновая кость более не использовалась для изготовления клавиш пианино. Некоторые музыканты заявляли о том, что предпочитают клавиши из слоновой кости, но большинство оценили преимущество пластика. «Я был рад, что это сработало, – признался газете The New York Times менеджер по контролю качества производителя клавиш для фортепиано в 1977 году. – С бивнями приходилось обращаться очень осторожно, а пластиковое покрытие, которое мы сегодня используем, гораздо более долговечно». И на вид пластик ничем не хуже. «Лучшая слоновая кость не имеет зернистости и выглядит точно так же, как пластик»[260].

Преимущество целлулоида заключалось в том, что он имитировал мраморный цвет, характерный для черепаховых гребней. Хайат выпустил брошюру, в которой превозносились экологические преимущества продукта и утверждалось, что «отпадет необходимость рыскать по земле в поисках материалов, которых становится все меньше»[261].

В нашей беседе, после того как я рассказал Фиггенер историю о том, как пластик помог спасти черепаху бисса, она рассмеялась. «Пластик – это чудо-продукт, понимаете? Я хочу сказать, что достижения в области технологий способствуют развитию. Без пластика это было бы невозможно. Я говорю откровенно и не хочу лгать. Я не настолько категорична в данном вопросе»[262].

В сентябре 2019 года мы с Хелен отправились в отпуск на Южный остров Новой Зеландии. Нам бы не хватило времени, чтобы увидеть и светлячков, и редких пингвинов, поэтому мы остановили свой выбор на последних.

Прежде чем отправиться в центр для посетителей, мы остановились пообедать в закусочной, которую рекомендовал путеводитель. В меню была рыба с жареным картофелем. Американцы не умеют готовить это блюдо, и оно мне никогда не нравилось, пока я не попробовал его в Британии несколькими годами ранее. «Держу пари, рыба с жареной картошкой здесь хороша», – сказал я, выжидательно глядя в лицо Хелен. Она кивнула, и мы сделали заказ.

Рыба, голубая треска, идеально обжаренная в легком кляре, оказалась восхитительна на вкус. Я с большим аппетитом проглотил свое блюдо, а Хелен пообедала тушеной рыбой. Через час мы были на Пингвин-Плейс, частной ферме, защищающей места гнездования желтоглазых пингвинов. Владелец фермы соорудил длинные траншеи с зелеными жалюзи, чтобы туристы могли наблюдать за пингвинами, не пугая их. Траншеи глубиной примерно 1,5 метра тянулись на километр по склону холма неподалеку от дикого побережья.

Я ничего не читал о пингвинах заранее, потому что был в отпуске и просто хотел насладиться пейзажем. Но перед экскурсией гид объяснил нам, что этот вид находится на грани исчезновения. Диаграмма, наклеенная на стене за спиной нашего гида, показывала популяцию желтоглазых пингвинов острова: она колебалась между тремя и четырьмя сотнями. Когда он заговорил о причинах бедственного положения пингвинов, над группой туристов повисла тишина, а меня начал охватывать ужас. Причин было несколько. Пингвинами питались внедрившиеся агрессивные виды, включая горностая, разновидность ласки, а также собаки и кошки. Но самая большая угроза в последнее время, по его словам, заключалась в том, что пингвины имели недостаточный вес. Им не хватало еды.

О нет, подумал я. Нет, нет и нет. Я знал, к чему он клонит. Большая проблема, о которой говорит наш гид, это наверняка чрезмерный рыбный промысел в районе, где кормятся пингвины. Люди попросту выловили всю рыбу, не оставив ничего пингвинам. А какую рыбу предпочитают пингвины? Ответ родился в моей голове прежде, чем его успел озвучить гид: голубая треска. Какой ужас, подумал я. Мы только что съели обед несчастных пингвинов.

Пингвин-Плейс начал брать пингвинов в неволю с единственной целью – откормить.

– Они могут оставаться здесь не более 3 месяцев, – сказал наш гид, – потому что, если останутся дольше, заболеют и умрут.

– Что именно с ними происходит? – спросил я.

Гид ответил, что животные испытывают сильный стресс, находясь рядом с людьми, и этот стресс, по-видимому, активирует заболевания, возбудители которых уже находятся в их организме. Красный список Международного союза охраны природы (МСОП) классифицирует желтоглазого пингвина как вид, находящегося под угрозой исчезновения. Популяция вида неуклонно сокращается. По оценкам МСОП, в дикой природе обитает в общей сложности от 2528 до 3480 птиц.

Другой серьезной угрозой для пингвинов является отсутствие среды обитания, ведь бо́льшая часть территории, на которой они гнездятся, захвачена ранчо и фермами. Также сокращению их числа способствуют инвазивные хищники и рыбаки. «Популяция желтоглазых пингвинов демонстрирует экстремальные колебания, – отмечает МСОП, – и стремительное сокращение на протяжении последних трех поколений (21 год) в результате постоянных угроз, таких как инвазивные хищники и рыбный промысел». То есть когда рыбаки случайно убивают пингвинов[263]. Из-за изменения климата вода в океанах становится теплее, загоняя рыбу на глубину. Пингвинам приходится погружаться глубже и расходовать больше энергии, что усугубляет их недоедание.

Первый желтоглазый пингвин, которого я увидел, жил в неволе. Здесь его откармливали рыбой. Гид велел нам вести себя тихо, чтобы не встревожить животное. Он отдыхал на досках во дворе: необычный, красивый, с желтыми кругами вокруг глаз, напоминающими маску. Наша группа примерно из 30 человек выглядывала из-за забора, шуршала камерами. Я в пингвинах не разбираюсь, но этот выглядел напряженным.

Мы расселись в два школьных автобуса и поехали ко входу в траншеи. Над нами – треугольный потолок, покрытый зеленым материалом и защищающий наши головы, справа и слева – земляные стены. Впечатление такое, будто входишь в подземный мир. Мы прошли около полукилометра по траншеям, и гид указал на одинокого пингвина, стоявшего примерно в 200 метрах от нас. А в 50 метрах, почти в противоположном направлении, стояла пара. Желтоглазые пингвины боятся не только людей: они боятся друг друга. Пара защищала яйцо и почти не двигалась. Пока мы наблюдали за ними, гид объяснил, что здесь каждая птица отмечена и у каждой есть кличка. На стенах внутри траншеи ученые разместили ламинированные листы с описанием каждой птицы и фотографиями, позволяющими их идентифицировать.

С учетом того, что вид находится под угрозой вымирания, Пингвин-Плейс внимательно следит за репродуктивным успехом своих обитателей. Таш, 15-летняя самка, успешно вырастила семерых птенцов. Джим, 25-летний самец, вырастил двадцать одного. А вот Тош, который на фотографии понуро смотрит вниз, не вырастил ни одного птенца, хотя ему уже шестнадцать. Гид признался, что среди пингвинов имеется пара геев. Ученый дал им яйцо, из которого успешно вылупился пингвиненок, и они вырастили его, как родного.

Затем мы отправились в местный информационный центр, чтобы посмотреть видео и ознакомиться с экспонатами. На стене висело изображение разлагающегося тела мертвой морской птицы, альбатроса, желудок которого был забит пластиковым мусором. Но из видеоролика мы узнали, что основными причинами смерти альбатросов являются рыбацкие лодки и агрессивные хищники, а не пластик. Видеоролик не врал. В 1970-х и 1980-х годах рыбаки использовали длинные лески с тысячами крючков с наживкой. Альбатросы съедали наживку, попадались на крючок и погибали. Кролики, коровы, свиньи и кошки также негативно повлияли на популяцию крупных морских птиц. Ученые полагают, что кошки и свиньи стали причиной локального исчезновения южного королевского альбатроса на Острове Окленд, а в данный момент препятствуют возвращению вида[264].

Что касается изменения климата, то, по словам ученых, если бы это было единственной угрозой для вида, то с пингвинами, скорее всего, все было бы в порядке, ведь по крайней мере один вид альбатросов чувствует себя комфортнее в более теплой воде. «В отличие от изменения климата, этими факторами можно управлять на региональном уровне», – отмечает один из ученых, занимающийся пингвинами[265]. В 2017 году ученые опубликовали результаты исследования, которые указывают на то, что «незаконный вылов рыбы гораздо сильнее, нежели климат, способствует сокращению популяции [чернобровых] альбатросов». Ученые обнаружили, что повышение температуры воды на поверхности моря «способствует успешному размножению»[266] альбатросов, чего нельзя сказать о морских черепахах.

Изучение черепах у южного побережья Бразилии позволило установить, что в результате рыбной ловли их погибло столько же, сколько и от пластиковых отходов[267]. «У нас огромные потери морских черепах в результате коммерческого рыболовства и браконьерства, – говорит Фиггенер[268]. – За 10 лет чуть более полумиллиона оливковых черепах погибло в рыболовных сетях, и это только в экономической зоне, а о том, что происходит в международных водах, нам ничего не известно. Вероятно, миллионы черепах ежегодно погибают на рыбных промыслах».

Среда обитания оливковых черепах, отмечает МСОП, сокращается из-за развития прибрежных районов, прудов для рыбоводства и стресса, вызванного ростом численности населения[269]. Таким образом, уделяя пристальное внимание пластику и изменению климата, СМИ и общественность рискуют отвлечь нас от других не менее (а возможно, и более) важных опасностей морской жизни, с которыми нам справиться легче, чем с изменением климата или пластиковыми отходами.

Например, чрезмерный рыбный промысел, по данным МГЭИК, «является одним из наиболее важных не климатических факторов, влияющих на устойчивость рыболовства»[270]. Количество рыбы и рыбной продукции, потребляемой человеком, возросло с 11 % в 1976 году до 27 % в 2016 году и, по прогнозам, увеличится еще на 20 % к 2030 году. По данным FAO, «начиная с 1961 года, среднегодовой рост потребления рыбы (3,2 %) опередил прирост населения (1,6 %) и превысил потребление мяса всех наземных животных, вместе взятых (2,8 %)»[271]. По данным МСОП, 42 вида акул находятся под угрозой исчезновения, им угрожает непосредственно рыболовство. А хищники, такие как дельфины и акулы, размножаются медленно, их популяции не выдерживают таких крупных потерь[272].

Что касается морских черепах, то для них самой большой угрозой остается человек. «Во всем мире все еще много стран, где по-прежнему потребляют черепашье мясо, панцири, жир, – говорит Фиггенер. – Есть пляжи, где забирают буквально 100 % всех отложенных яиц, предотвращая появление нового поколения. Они также разрушают гнезда»[273].

Сегодня Фиггенер обеспокоена тем, что соломинки отвлекают нас от корня проблемы: «Не хочу, чтобы корпорации чувствовали, что можно легко отделаться, просто отказавшись от пластиковых соломинок. ‹…› Я надеюсь, что через 5 лет нам даже не нужно будет обсуждать пластиковые соломинки, потому что слишком много альтернатив»[274]. Она добавляет, что в Германии вместо пластика часто используют стекло[275].

Но действительно ли альтернативы пластику на основе ископаемых менее вредны для окружающей среды? Уж точно не с точки зрения загрязнения воздуха. В Калифорнии запрет на пластиковые пакеты привел к использованию большего количества бумажных и других более толстых упаковок, что обусловило рост выбросов углекислого газа из-за огромного количества энергии, необходимой для их производства[276]. Известно, чтобы компенсировать это воздействие на окружающую среду, бумажные пакеты необходимо повторно использовать 43 раза[277]. А пластиковые пакеты составляют всего 0,8 % синтетических отходов в океанах[278].

Из стеклянных бутылок, возможно, приятнее пить, но для их производства и переработки требуется больше энергии. Стеклянные бутылки потребляют на 170–250 % больше энергии и выделяют на 200–400 % больше углерода, чем пластиковые бутылки, в основном за счет необходимой в производственном процессе тепловой энергии[279]. Конечно, если энергия, необходимая стеклу, добывается из источников, не производящих выбросы, это другой вопрос. «Если под энергией подразумевается ядерная или энергия из возобновляемых источников, то стеклянные бутылки оказывают меньшее воздействие на окружающую среду», – отмечает Фиггенер[280].

Что касается биопластиков, они не обязательно разлагаются быстрее, чем обычные пластмассы, изготовленные из ископаемого топлива. Некоторые биопластики, в том числе целлюлоза, так же долговечны, как и пластмассы из нефтепродуктов. Хотя биопластики разлагаются быстрее, чем ископаемый материал, они реже используются повторно, и их труднее перерабатывать[281]. Отсутствие повторного использования и инфраструктура вторичной переработки снижают ресурсоемкость биопластиков, увеличивая как их воздействие на окружающую среду, так и экономические издержки[282].

– Люди считают, раз это «био», значит, лучше, – говорит Фиггенер, – а это не совсем так. То есть это также зависит от того, откуда берется сырье. Только потому, что предмет сделан из сахарного тростника, он не обязательно является биоразлагаемым[283].

Исследование жизненного цикла биопластиков из сахарного тростника показало, что они негативнее воздействуют на здоровье дыхательных путей, способствуют образованию смога, окисления, канцерогенов и сильнее истощают озоновый слой, чем пластик из ископаемых. При разложении биопластик на основе сахара выделяет больше метана, мощного парникового газа, чем ископаемые пластмассы. В результате разложение биопластика часто загрязняет атмосферу сильнее, чем отправка обычных пластмасс на свалку[284]. И поскольку биопластик получают из выращенных культур, а не из отходов нефтяной и газовой промышленности, он оказывает большое влияние на землепользование, равно как и биотопливо – от кукурузного этанола в Соединенных Штатах до пальмового масла в Индонезии и Малайзии, – где оно уничтожило среду обитания находящегося под угрозой исчезновения орангутана, одной из человекообразных обезьян[285].

Пластик изготавливается из побочных продуктов добычи нефти и газа и, таким образом, не требует использования дополнительной земли. Напротив, переход от ископаемого пластика к биоаналогу потребует увеличения сельскохозяйственных угодий в Соединенных Штатах на 5–15 %. Для замены ископаемого пластика материалом на основе кукурузы потребуется от 12 до 18 млн гектаров кукурузы, что эквивалентно 40 % всего урожая этой культуры в США или 12 млн гектаров проса[286].

Фиггенер надеется, что в ближайшие 5 лет компании разработают более подходящие альтернативы. Заметив мой скептицизм, Фиггенер добавляет: «Темпы изменений, которые они [компании] выбрали, слишком медленные для меня и моих черепах. Наверное, я просто немного нетерпелива»[287].

Притча о пластике учит тому, что мы спасаем природу, не используя ее ресурсы, переходя на искусственные заменители. Эта модель сохранения природы противоположна той, что продвигает большинство защитников окружающей среды, сосредоточившихся либо на более рациональном потреблении природных ресурсов, либо на переходе к биотопливу и биопластику. Мы должны преодолеть инстинктивное желание считать натуральные продукты лучше искусственных, если хотим спасти такие виды, как морские черепахи и слоны. Подумайте, насколько опасным оказался этот инстинкт в случае с черепахами.

Быстрый экономический рост сделал представителей среднего класса Японии богатыми по мировым и историческим меркам и усилил их стремление к предметам роскоши, включая натуральный панцирь черепахи, большую часть которого Япония поставляла из Индонезии. Конвенция о международной торговле представителями дикой флоры и фауны, находящимися под угрозой исчезновения (Convention on International Trade in Endangered Species of Wild Fauna and Flora, CITES), окончательно запретила торговлю черепахами бисса в 1977 году. Сначала Япония отказалась присоединиться к запрету и смягчилась только в 1992 году[288]. По оценкам ученых, за 150 лет торговли черепаховым панцирем на протяжении одного лишь 15-летнего периода с 1970 по 1985 год были проданы шокирующие 75 % всех черепашьих панцирей. Значительная доля этой торговли принадлежит Японии[289].

Таким образом, искусственные заменители необходимы, но недостаточны для спасения таких диких животных, как морская черепаха бисса и африканские слоны. Мы также должны найти способ приучить себя видеть, что искусственный продукт порой превосходит натуральный. Хорошая новость в том, что в какой-то степени это уже происходит. Во многих развитых странах потребители осуждают использование натуральных продуктов, например изделий из слоновой кости, меха, кораллов и черепахового панциря. Человечество хорошо подготовлено к пониманию важной, парадоксальной истины: только приняв искусственное, мы сможем спасти натуральное.

Ближе к концу разговора мы с Кристин Фиггенер поспорили по поводу ее предложения о том, чтобы крупные компании, например Coca-Cola, брали на себя ответственность за управление отходами в бедных странах, таких как Никарагуа.

– Если в стране нестабильная политическая ситуация, – спросила она меня, – то кто будет заниматься отходами?

– Очевидно, в стране должно быть функциональное правительство, – сказал я.

– Никарагуа – лучший пример, – сказала она. – Сколько раз там менялось правительство? Сколько раз менялось правительство в африканских странах? Всегда хочется возложить ответственность на правительство, [но] в бедных странах часто нет политической стабильности.

– То есть вы хотите поручить каждой отдельной компании заниматься отходами, а не создавать единую систему управления процессом? – спросил я.

– В тех странах, у которых не так много вариантов, большую часть товаров производит либо Coca-Cola, либо PepsiCo, либо Nestle. То есть максимум две или три компании. Так что им придется взять на себя за это ответственность. Первым шагом может стать совместная работа, направленная на то, чтобы обойти правительство, зачастую коррумпированое.

– Итак, мы придем и скажем: поскольку ваше правительство сильно запуталось, – начал я, – мы заставим компании…

– Вы правда верите, что государство должно платить за управление отходами, создаваемым, компаниями? – спросила она.

– Во всем мире мы делаем это [сбор отходов] одинаково, – ответил я. – Вы говорите, что для того, чтобы проблема пластиковых отходов была решена, бедные страны должны делать это иначе. Я не уверен, что понимаю почему, помимо того что вы подозреваете правительства в коррумпированности.

– Но это все еще зависит от потребителя, – сказала она. – Если задуматься, то это сущее безумие. Я имею в виду, что вы платите за мусор, производимый компаниями, и даже не можете иначе, потому что альтернативы часто нет.

– Если вы заставите Coca-Cola заплатить за это [сбор отходов], разве они не переложат расходы на потребителя, задрав цены на свою продукцию? – спросил я.

– Да! И что тогда? Люди станут потреблять меньше колы? Что в этом плохого? – возразила она.

– Вы хотите, чтобы люди пили меньше газировки? – спросил я. – А я-то думал, вы хотите, чтобы была система управления отходами.

– Ну, это сокращение другим способом, – сказала она. – Потому что, вероятно, дело не только в удобстве и неудобстве, верно?

– Я думал, мы пытаемся решить проблему пластиковых отходов, – сказал я.

– Я всегда говорила, что стремлюсь к сокращению и соответствующему управлению, – объяснила она.

– Но большая разница, с точки зрения проблемы, которая беспокоит всех нас, заключается в том, действительно ли у вас есть сбор и обработка мусора, – сказал я. – Мне кажется, что нетерпение заставило вас искать решение, которое, по вашему мнению, окажется более быстрым и простым.

– Страны Африки, Центральной Америки и Азии не так хорошо справляются с уровнем бедности, коррупции и нестабильностью правительства, – сказала Фиггенер. – Поэтому все, что работает в Европе, не всегда будет работать в этих странах[290].

Хотя мы расходились во мнениях по поводу решений, я понимал, куда клонит Фиггенер. Когда я впервые приехал в Никарагуа в конце 1980-х, то был в ужасе от разбросанного всюду мусора. Пластиковые отходы, которые я вижу, путешествуя по бедным странам, не дают мне покоя до сих пор. Для защитника природы нет ничего более угнетающего, чем прийти пешком или приплыть в место, отличающееся необыкновенными природными красотами, и обнаружить там пластиковый мусор, либо оставленный несознательными людьми, либо прибывший туда через реки и океаны.

Однако для людей, жизнь которых в бедных и развивающихся странах напоминает борьбу за выживание, есть много всего, что угнетает их гораздо больше, чем неконтролируемые отходы. В 2016 году в Дели, Индия, я посетил поселок рядом с одной из главных городских свалок. Даже в маске и защитных очках я с трудом переносил гнилостный запах. Но люди, с которыми я беседовал, по понятным причинам больше, чем о вони, беспокоились о том, чтобы собрать достаточное количество металлолома и других материалов, чтобы им было что поесть перед сном.

Грамотное обращение с отходами приходит в результате экономического развития. В начале 2020 года ведущее агентство экономического планирования Китая разработало пятилетний план по сокращению производства и использования пластика. К концу 2020 года в супермаркетах, торговых центрах и службах доставки еды в крупнейших городах Китая больше не будут использоваться пластиковые пакеты. Примечательно, что Китай пришел к этому спустя долгое время после создания системы сбора отходов и управления ими[291].

В бедных странах создание инфраструктуры для современной энергетики, канализации и управления паводковыми водами окажется приоритетнее, нежели пластиковые отходы, как это было прежде в Соединенных Штатах и Китае. Отсутствие системы сбора и удаления отходов жизнедеятельности человека через трубы, канализацию и системы очистки представляет гораздо большую угрозу здоровью человека. Отсутствие программы управления паводковыми водами представляет гораздо большую угрозу для домов, ферм и общественного здравоохранения, чем отсутствие системы утилизации отходов, как мы видели в Конго. И, как будет показано в следующей главе, отсутствие современной энергетической системы в бедных странах представляет одну из величайших угроз как для людей, так и для исчезающих видов.

Более 6 млн человек ежегодно посещают Американский музей естественной истории в Нью-Йорке. При входе их встречает воображаемая доисторическая встреча хищника и жертвы: огромный барозавр, защищающий своих детенышей от атакующего аллозавра.

В ротонде Теодора Рузвельта, большом вестибюле музея, посетителей поджидает и более зловещее послание на бронзовой табличке: «Пять крупных мировых событий, которые привели к вымиранию видов и нанесли ущерб биоразнообразию с момента возникновения сложной животной жизни около 535 млн лет назад». «Глобальные климатические изменения и другие причины, включая, вероятно, столкновения Земли с внеземными объектами, были причиной массового вымирания в прошлом. Мы с вами живем в самый разгар Шестого вымирания, на этот раз вызванного исключительно преобразованием человечеством экологического ландшафта»[292].

Миллион видов животных и растений находятся под угрозой исчезновения из-за людей, согласно отчету за 2019 год, подготовленному так называемой Межправительственной научно-политической платформой по биоразнообразию и экосистемным услугам (Intergovernmental Science-Policy Platform on Biodiversity and Ecosystem Services, IPBES). Скорость исчезновения видов «уже по крайней мере в десятки, а то и сотни раз выше, чем в среднем за последние 10 млн лет», – говорится в сводке IPBES[293]. Эксперты предупреждают, что Земля может потерять 40 % всех земноводных, 30 % морских млекопитающих, 25 % млекопитающих и 20 % рептилий[294]. Отчет объемом 1500 страниц был подготовлен 150 ведущими международными экспертами от имени 50 правительств. На сегодняшний день это самый полный обзор сокращения биоразнообразия в мире и угрозы, которую оно представляет для человека[295]. «Утрата видов, экосистем и генетического разнообразия уже представляет собой глобальную и поколенческую угрозу благополучию человека», – сказал председатель IPBES.

Конечными жертвами, предупреждают многие, будем мы. Элизабет Колберт, автор вышедшей в 2014 году книги «Шестое вымирание: неестественная история», пишет: «Разрушая эти системы (вырубая тропические леса, изменяя состав атмосферы, окисляя океаны), мы ставим под угрозу собственное выживание». По словам антрополога Ричарда Лики, соавтора книги 1995 года «Шестое вымирание: закономерности жизни и будущее человечества», «Homo sapiens может не просто быть причиной Шестого вымирания, но и рискует стать одной из его жертв»[296].

Утверждения о том, что темпы вымирания ускоряются и «полмиллиона наземных видов ‹…› уже обречены на вымирание», основаны на так называемой «Модели ареала видов». Биологи, специализирующиеся на охране окружающей среды, Роберт Х. Макартур и Э. О. Уилсон создали эту модель в 1967 году. Она основана на предположении, что число новых видов, мигрирующих на остров, со временем будет снижаться. Идея заключалась в том, что чем больше видов будет конкурировать за сокращающиеся ресурсы, тем меньше выживет[297]. К счастью, предположения модели оказались неверными. В 2011 году британский научный журнал Nature опубликовал статью под названием «Соотношение видов и ареалов всегда завышает темпы вымирания в результате утраты среды обитания». В статье было доказано, что для вымирания вида «требуется потеря большей среды обитания, чем считалось ранее»[298].

Во всем мире биоразнообразие островов фактически удвоилось в среднем благодаря миграции «инвазивных видов». Появление новых видов растений в сто раз превысило число вымирающих[299]. «Захватчики» не вытеснили «туземцев», как опасались Уилсон и Макартур. «За последние три столетия в Европе появилось больше новых видов растений, чем было задокументировано в качестве исчезнувших за тот же период», – отмечает британский биолог[300].

Колберт признает несостоятельность «Модели ареала видов». «Двадцать пять лет спустя теперь все согласны с тем, что цифры Уилсона не соответствуют наблюдениям», – пишет она[301]. Колберт говорит, что несостоятельности этой модели «должны, возможно, больше стыдиться научные авторы, а не ученые»[302]. Однако для нее самой это оказалось недостаточно стыдным, чтобы изменить название своей книги.

По правде говоря, никому не нужно было знать, как работает эта модель, чтобы понять, что она ошибочна. Если бы модель ареала видов была верной, то за последние 200 лет в мире должна была вымереть половина видов, отмечает ученый-эколог[303].

Оказывается, IPBES не является основной научной организацией, изучающей виды, исчезновение видов и биоразнообразие. Этот статус принадлежит Международному союзу охраны природы, и он утверждает, что 6 % видов находятся на грани исчезновения, 9 % – под угрозой исчезновения, а 12 % могут оказаться под угрозой исчезновения[304]. Эксперты МСОП подсчитали, что 0,8 % из 112 432 видов растений, животных и насекомых, данными о которых они располагают, вымерли с 1500 года. Этот показатель говорит о потере менее двух видов в год при ежегодном уровне вымирания в 0,001 %[305].

Огромный рост биоразнообразия за последние 100 млн лет значительно перевешивает количество видов, утраченных в результате массового вымирания в прошлом. Число рождений (а это более мощный показатель биоразнообразия, чем только количество видов) за этот период времени почти утроилось[306]. После каждого из этих последних пяти массовых вымираний биоразнообразие в летописи окаменелостей падает на 15–20 %, но за каждым вымиранием следует гораздо больший рост[307].

Некоторые говорят, что ошибочные утверждения о Шестом массовом вымирании подрывают усилия по сохранению природы. «В определенной степени они утверждают, что это способ запугать людей и заставить их действовать из страха, хотя на самом деле, если то, что мы живем в эпоху Шестого массового вымирания – правда, то в природоохранной биологии нет смысла, – отметил один ученый. – Люди, которые утверждают, что мы находимся в стадии Шестого массового вымирания, не до конца осознают, что такое массовые вымирания, и не замечают логического изъяна в своей аргументации»[308].

Оказывается, защитники природы умеют содержать небольшие популяции животных, от желтоглазых пингвинов Новой Зеландии до горных горилл в центральной Африке. Истинная проблема заключается в увеличении размера их популяций. Дело не в том, что человечеству не удалось сохранить среду обитания. К 2019 году под охраной находилась территория Земли, превышающая площадь всей Африки, что эквивалентно 15 % земной поверхности[309]. Число обозначенных охраняемых территорий в мире выросло с 9214 в 1962 году до 102 102 в 2003 году и до 244 869 в 2020-м[310]. То же самое верно и для части Конго, Уганды и Руанды, известной как рифт Альбертин. Площадь охраняемых территорий в этой рифтовой долине выросла в период с 2000 по 2016 год с 49 до 60 %[311].

Настоящая проблема заключается не в исчезновении видов, а в сокращении популяций животных и их общей среды обитания. В период с 1970 по 2010 год популяции диких млекопитающих, птиц, рыб, рептилий и земноводных сократились примерно наполовину. Наихудшие последствия были отмечены в Латинской Америке, где наблюдалось сокращение популяций диких животных на 83 %, а также в Южной и Юго-Восточной Азии, где сокращение составило 67 %[312]. Под воздействием этой реальности некоторые защитники окружающей среды заявили, что виды исчезают из-за ископаемого топлива и экономического роста. Номинированный на премию «Оскар» документальный фильм 2014 года «Вирунга» показал, что бурение нефтяных скважин в парке Вирунга может стать серьезной угрозой для горных горилл и, следовательно, для туризма горных горилл.

Однако фильм «Вирунга» ввел зрителей в заблуждение. «В районах, где обитают гориллы, никогда не шла речь о перспективах добычи нефти», – говорит приматолог Аластер Макниладж из Общества охраны дикой природы. Макниладж впервые приехал в Уганду в 1987 году, чтобы изучать бабочек. «Гориллы живут на уступе, на склоне горы, поэтому им совершенно не грозит опасность, что кто-то захочет здесь бурить или беспокоить район их обитания, – говорит он. – И никто этого не объясняет. Многие боролись с нефтяными компаниями во имя горилл, но нефтяные компании попросту не заинтересованы в этих областях».

Опасность для горилл и других диких животных заключается не в экономическом росте и ископаемых видах топлива, как я узнал во время своего визита в декабре 2014 года, а скорее, в бедности и древесном топливе. В Конго древесина и древесный уголь составляют более 90 % первичных источников энергии в жилищном секторе. «Места обитания гориллы, – отметил Калеб во время нашего телефонного разговора, – расположены неподалеку от деревень, которым нужен древесный уголь для приготовления пищи»[313].

Действительно, когда мы с Хелен прибыли в коттедж в парке Вирунга, мы издали увидели дым от нескольких костров, горевших внутри парка.

Никто не знает наверняка, чувствовал ли Сенквекве, 225-килограммовая горилла с серебристой спинкой, запах, слышал или видел мужчин, которые убили его и четырех самок из его стаи в июле 2008 года. Даже если бы Сенквекве что-то почувствовал, у него не было причин для беспокойства. В конце концов, он и другие члены его семьи из двенадцати горилл привыкли к запаху биологов, специалистов по охране природы, смотрителей парка и туристов. Смотрители парка Вирунга обнаружили их тела на следующий день. Они быстро сообразили, что убийцам не были нужны части тела горилл. Также преступники не искали их детенышей, чтобы продать их в иностранный зоопарк; травмированного детеныша гориллы, отставшего от остальных, нашли в джунглях, съежившегося и перепуганного. Приматы, по-видимому, были убиты представителями мафии.

И это не первое подобное убийство. Месяцем раньше смотрители парка обнаружили самку гориллы, которая была ранена; ее малыш, все еще живой, жался к ее груди. Еще одна самка гориллы пропала без вести и предположительно погибла. Всего эти люди убили семь горных горилл. Местные жители несли приматов, в том числе гигантского Сенквекве с серебристой спинкой, на домотканых носилках. Некоторые из них плакали[314].

Несколько месяцев спустя директору парка Вирунга было предъявлено обвинение в получении взяток за то, чтобы он закрывал глаза на производство древесного угля в парке. Убийства, по-видимому, стали ответными действиями угольной мафии после того, как под давлением европейских защитников природы директор парка умножил усилия по прекращению производства этого вида топлива[315].

Люди предпочитают готовить пищу на древесном угле, потому что он легче, чище горит и не заражается, как дерево, насекомыми. Древесный уголь экономит труд: вы можете поставить кастрюлю с фасолью на огонь и заняться чем-то другим. И не нужно, как в случае с дровами, постоянно раздувать пламя. Целые районы парка Вирунга были захвачены производителями угля, обеспечивая им 2 млн человек в городе Гома. Чтобы изготовить древесный уголь, нужно медленно обжаривать древесину под землей в течение трех дней. В период убийства горилл торговля древесным углем приносила 30 млн долларов в год, в то время как туризм обеспечивал всего 300 тыс. долларов. К началу 2000-х годов 25 % старовозрастных лиственных лесов в южной половине Национального парка Вирунга были потеряны из-за производства древесного угля[316]. К 2016 году объем торговли топливом вырос до 35 млн долларов в год[317].

В целом 90 % древесины, заготовленной в бассейне Конго, используется в качестве топлива. «При “обычном” сценарии, – заключили исследователи в 2013 году, – поставки древесного угля в ближайшие десятилетия могут представлять самую большую угрозу для лесов бассейна реки Конго»[318]. Калеб с этим согласен:

– Единственное место, откуда людям приходится добывать дрова, – это Национальный парк Вирунга, – сказал он мне в 2014 году. – В такой ситуации нельзя ожидать, что гориллы останутся в безопасности.

Через несколько месяцев после того, как угольная мафия убила Сенквекве, конголезское правительство назначило Эммануэля де Мероде новым директором парка Вирунга. Мероде – бельгийский приматолог, ему около 30 лет. Он получил эту работу, предложив правительству Конго план экономического развития сообществ вокруг парка, финансируемого европейскими правительствами и американским филантропом Говардом Баффеттом, сыном легендарного инвестора Уоррена Баффетта[319]. Центральной частью плана Мероде было возведение небольшой плотины гидроэлектростанции, школ и завода по производству мыла из пальмового масла. Европейский союз, Фонд Баффета и другие спонсоры внесли более 40 млн долларов в замысел Мероде в период с 2010 по 2015 год[320].

«То, что делает Эммануэль, впечатляет и достойно восхищения, – сказал Майкл Кавана, который много лет жил в Конго и писал о нем репортажи. – Плотина мощностью 4 мегаватта – это немного, но для этого мира она огромна. Эммануэль всегда будет говорить, что то, что мы делаем сейчас в Конго – собираем пальмовое масло и отправляем его в Уганду для переработки и отправки обратно, – это настоящее безумие. Если бы у Конго была электроэнергия, оно могло бы построить эти заводы и обеспечить рабочие места»[321].

Одним из преимуществ плотины было то, что она сократит экономическую необходимость правительства в бурении нефтяных скважин в парке Вирунга. «Конго управляется небольшой группой элиты, – сказал Кавана, – и если вы сможете их заинтересовать и побудить не заниматься разведкой нефти, то они этого делать не будут».

Однажды мы с Калебом посетили строящуюся плотину гидроэлектростанции возле города Матебе. Мы познакомились с 29-летним испанским инженером Даниэлем, который руководил строительством плотины. Калеба охватил мальчишеский энтузиазм:

– Как только этот проект будет реализован, – сказал Калеб, – Баффет будет подобен Иисусу.

Когда мы шли от офиса Даниэля к плотине, Калеб держал Даниеля за руку, как делают все конголезцы-мужчины, когда дружат. Я спросил Даниэля, женат ли он.

– Да, на своей работе! – засмеялся он в ответ. – Это сооружение – моя жена, любовница и дети!

Даниэль добавил, что завершит проект вовремя и в рамках бюджета. Люди, с которыми мы беседовали в парке Вирунга, знали о планах Мероде построить плотину и были рады получить электричество, которое, по их словам, они будут использовать для освещения, зарядки мобильных телефонов, глажки и электрических плит.

И все же угроза насилия оставалась постоянной, в том числе когда мы с Хелен побывали там в 2014 году. Ранее в том же году Мероде покинул здание суда в Гома и возвращался в парк Вирунга на своем Land Rover. Он был совсем один, если не считать автомат АК-47. Примерно на полпути к штаб-квартире парка Мероде завернул за угол и заметил в 200 метрах от себя боевика. «Приблизившись, я увидел, что он поднял винтовку, а в лесу притаились еще двое мужчин, – сказал Мероде репортеру. – В этот момент в машину полетели пули, и я пригнулся»[322].

Мероде был ранен, а также пострадал двигатель его машины, и она заглоха. Мероде схватил свой АК-47 и выскочил из автомобиля. Спрятавшись в кустах, он начал стрелять. После того, как потенциальные убийцы скрылись из виду, Мероде, спотыкаясь, выбрался на дорогу и стал размахивать руками, призывая помощь. Он был весь в крови, но автомобили гуманитарных агентств проносились мимо. Наконец два фермера на мотоцикле остановились, скинули свой урожай на обочину и пристегнули его сзади. «Было жутко больно, ведь меня везли на заднем сиденье мотоцикла по ухабистым конголезским дорогам», – вспоминал Мероде[323].

Фермеры отвезли его на армейский блокпост и погрузили в грузовик. Но в скором времени кончился бензин. «Мне пришлось залезть в карман и дать им 20 баксов», – сказал Мероде, который в тот момент истекал кровью[324]. Затем грузовик сломался. Его пересадили в другую армейскую машину, и наконец, он прибыл в больницу. 44-летний Мероде перенес экстренную операцию и каким-то чудом выжил.

Все это вызывает вопрос: если Мероде так много делал для людей в парке Вирунга, почему кто-то пытался его убить?

В 470 году до н. э. Ганнон, путешественник и мореход из Карфагена, города на севере Африки, расположенного неподалеку от современного Туниса, принял группу горилл за людей. Местные проводники привели его на остров посреди озера у подножия гор (это место сегодня называется Сьерра-Леоне), «населенный какими-то грубыми на вид людьми, – писал Ганнон. – Самок было намного больше, чем самцов, и у них была грубая кожа. Наши переводчики назвали их гориллами».

Ганнон решил поймать нескольких в качестве образцов и бросился вместе со своими людьми в погоню.

«Мы преследовали группу, но так и не сумели поймать ни одного из самцов. Все они с легкостью вскарабкались на вершину пропасти и принялись закидывать нас камнями. Мы взяли три самки, но они так отчаянно боролись, кусали и разрывали своих захватчиков, что мы их убили, сняли с них шкуры и отнесли в Карфаген. У нас закончилась провизия, и двигаться дальше мы не могли»[325].

Соратники Ганнона, должно быть, также восхищались этими существами, потому что, когда римляне вторглись в Карфаген 300 лет спустя, шкуры все еще были выставлены напоказ.

Интерес к горным гориллам возрос среди европейских колонизаторов в XIX и XX веках. Горные гориллы Центральной Африки получили свое видовое название (Gorilla gorilla Beringei) в честь немецкого офицера Фридриха Роберта фон Беринге, который убил двух из них в 1902 году. В 1921 году шведский принц убил 14 горных горилл. Между 1922 и 1924 годами один американец убил и захватил в плен 9 обезьян. В течение следующих 25 лет охотники ежегодно убивали до двух горилл, якобы для научных исследований[326].

Переломный момент наступил, когда в 1921 году натуралист, работавший в Американском музее естественной истории, убил 5 горилл и его охватили сожаления. «Когда он лежал у подножия дерева, – писал Карл Экли, – мне потребовалось призвать на помощь весь мой научный пыл, чтобы не чувствовать себя убийцей. Это было великолепное существо с лицом доброго великана, который не причинил бы нам никакого вреда, разве что в целях самообороны или защиты своих друзей». Экли отправился в Бельгию и встретился с королем Альбертом. Так совпало, что король только что побывал в недавно открытом Йеллоустонском национальном парке в США и вдохновил Экли на защиту горилл, предоставив им свой собственный парк, назвав его Национальным парком Вирунга[327].

Охота не прекращалась: зоопарки в Европе, США и других странах хотели, чтобы гориллы выставлялись на всеобщее обозрение. Но Экли был прав насчет горилл: они готовы отдать свою жизнь, защищая детенышей и членов семьи. Только в 1948 году 60 приматов были убиты за то, что защищали 11 детенышей, которых люди собирались отдать в иностранные зоопарки.

Несмотря на то, что горных горилл убивали иностранцы, а не местные жители, европейские колонизаторы стремились изгнать местных из отведенных под парки районов. Американские защитники природы, включая основателя Sierra Club Джона Мьюра, в 1860-х и 1890-х годах успешно выступали за то, чтобы правительства выселяли коренных жителей из парков Йеллоустона и Йосемите. Король Бельгии Альберт применил ту же модель к одноименному рифту Альбертин, где проживало множество людей, а 200 тыс. лет назад родилось человечество. Рифтовая долина Альбертин потрясающе красива и разнообразна: в ней есть леса, вулканы, болота, источенные эрозией долины и горы с ледниками. Здесь обитают до 1757 видов наземных позвоночных, половина всех птиц Африки и 40 % ее млекопитающих[328]. Сегодня горных горилл можно встретить в Национальном парке вулканов Руанды, парке Вирунга в Конго и в Национальном парке Бвинди в Уганде.

Однако создание этих парков повлекло за собой выселение местных общин, что вызвало сопротивление и насилие. «Парк Вирунга был создан в колониальные времена, – отмечает Хельга Райнер, защитник природы и участник программы „Большие обезьяны“. – Земля – это ресурс, лежащий в основе конфликта, и именно европейские колонизаторы изменили систему землевладения и сделали ее запутанной»[329]. По оценкам ученых, от пяти до «десятков миллионов» людей были изгнаны из своих домов защитниками природы с момента создания Национального парка Йосемите в Калифорнии в 1864 году. Социолог из Корнеллского университета подсчитал, что европейцы обеспечили не менее 14 млн беженцев одной только Африке[330].

Изгнание людей с их земель было не случайным следствием мер по сохранению природы, а скорее, их центральным пунктом. «Перемещение людей, которые пасли скот, собирали дары леса или возделывали землю, являлось основным пунктом охраны природы в XX веке в Южной и Восточной Африке и Индии», – отмечают ученые[331].

В начале 1990-х годов правительство Уганды и защитники природы изгнали группу коренных африканских племен Тва из парка Бвинди в Уганде. По мнению защитников природы, их охота за мясом диких животных угрожала гориллам[332]. «Целые народы, такие как Тва в Уганде, – пишет Марк Дауи, автор исследования 2009 года. – Беженцы, жертвы природоохраны, превратились из независимых и самодостаточных в глубоко зависимые и нищие общины»[333]. Народы, ставшие беженцами в результате мер по охране природы, зачастую испытывают сильнейший стресс, состояние здоровья людей ухудшается. Ученые взяли образцы слюны у 8 тыс. коренных жителей Индии, которых правительство выселило из деревень, чтобы создать на их территории заповедник для львов. Исследователи обнаружили укорочение теломер – признак преждевременного старения в результате стресса. И это несмотря на то, что людям была выплачена компенсация и предоставлены новые жилища[334].

Нечто подобное произошло с племенами Тва в Уганде. Поскольку они на протяжении веков занимались сбором мяса, меда и фруктов в парке Бвинди, то не знали, как создать новую жизнь в качестве фермеров. «Следовательно, – отмечали ученые 10 лет спустя, – другие члены сообщества воспользовались бедностью Тва и принялись их эксплуатировать»[335].

Вернувшись в США из Конго, я взял интервью у Франсин Мэдден, защитника природы, которая работала над урегулированием конфликтов между человеком и дикой природой в Уганде в начале 2000-х. Я рассказал ей о том, как бабуин съел сладкий картофель Бернадетт, и о многочисленных жалобах местных жителей на набеги на урожай.

– Люди приходят в парки и просят выплатить им компенсацию за то, что животные выходят за пределы заказника, уничтожая их посевы, – говорит Мэдден, – что во многих отношениях вполне разумно. Если бы коровы вашего соседа пришли и уничтожили ваш урожай, вам бы тоже захотелось получить компенсацию. Но немногие парки могут создать управляемую систему выплат компенсаций.

Другие защитники природы соглашаются с тем, что набеги на посевы представляют собой серьезную проблему.

– В Уганде уничтожение посевов было одной из самых больших проблем, с которой сталкивались защитники природы, – отмечает Макниладж, – и самым главным источником конфликтов с общинами, наряду с доступом к ресурсам того или иного рода. Так что неудивительно, что именно об этом вам и говорили люди[336].

В 2004 году исследователи из Общества охраны дикой природы обнаружили нечто интересное: две трети опрошенных в районе парка Вирунга сообщили, что бабуины поедают их посевы раз в неделю. Значительная часть местных жителей сообщила о набегах горилл, слонов и буйволов на посевы[337]. Другой приматолог, Сара Сойер, изучала горилл в Уганде и в Камеруне, который, как и Конго, слишком беден, чтобы извлекать выгоду из экотуризма.

– Местные жители [в Камеруне] считают, что сохранение природы – это когда тебя выгоняют с твоей земли, и никаких денег ты за это не получаешь. Я привыкла, что в Камеруне и в других странах меня называют «белым человеком», а на нашем полевом участке нас называли «охранники природы», и звучало это крайне уничижительно. Это больно. «Нам здесь охрана природы не нужна», – говорили они[338]. Разговоры об охране казались там лишними, потому что местные жители считали охрану природы лишь способом отобрать у них ресурсы. Беседовать с ними о сохранении горилл – все равно что разговаривать на разных языках. Это напомнило мне о том, что я читала в аспирантуре – о сохранении природы как неоколониализме[339].

Похоже, к 1990-м годам большинство защитников природы усвоили урок, что «бороться с местными жителями – проигрышное дело». НПО решительно заявили о поддержке местного населения: они работали над тем, чтобы улучшить коммуникацию с людьми, живущими рядом с охраняемыми территориями или на них. Агентства международного развития, такие как Агентство США по международному развитию (United States Agency for International Development, USAID), потратили миллионы долларов на защиту пострадавших коренных народов и других людей, живущих вблизи парков и охраняемых территорий.

В 1999 году МСОП официально признал право коренных народов на «устойчивое традиционное использование» своей земли. В 2003 году Всемирный конгресс парков принял принцип «не навреди» и пообещал предоставить финансовую компенсацию бедным и развивающимся странам, защищая природные и дикие территории, такие как Вирунга. В 2007 году ООН одобрила решительное заявление о поддержке прав коренных народов, затронутых природоохранными мероприятиями. Сегодня экологи указывают на усилия НПО по продвижению альтернатив древесному углю и успешного туризма в парки, где обитают гориллы, в качестве доказательства того, что меры по сохранению могут окупаться и снижать нагрузку на среду обитания[340].

Однако, по словам приматолога Сойер, «мало таких видов, как горная горилла, ради которых относительно богатые иностранцы готовы потратить тысячи долларов, чтобы только на них посмотреть». Сегодня в Руанде за один час наблюдения за гориллами придется выложить 1500 долларов[341]. «И даже с этими видами возможности экотуризма иссякают, когда нет инфраструктуры, гарантий безопасности и экономического развития»[342].

Эндрю Пламптр из Общества охраны дикой природы и его коллеги провели в начале 2000-х интервью с людьми, представляющими 3907 семей, живущих вокруг парков рифта Альбертин, и обнаружили, что мало кто извлекает выгоду из туризма. «Когда людей спрашивали о выгоде, которую лес приносит им лично или их общинам, туризм оценивался очень низко, – писали они. – Польза туризма воспринималась лишь для страны [в целом]»[343]. Тем временем усилия НПО по продвижению альтернатив древесному углю, например древесных гранул и специальных печей, потерпели крах. «Гранулы нигде не прижились, – говорит МакНиладж. – Я не знаю ни одного места, где они стали бы популярными»[344]. С этим соглашается и Пламптр:

– Всемирный фонд дикой природы уже давно осуществляет программу высадки деревьев для целевого использования, но она никак не повлияла на извлечение угля из парка, – говорит он. – Причина в том, что местные жители использовали плантацию для изготовления более прибыльных столбов, подпорок, применяемых в строительстве, а не для использования древесного топлива в качестве угля[345].

– Необходимость перехода на современные виды топлива – яблоко раздора, – говорит доктор Хельга Райнер из программы «Большая обезьяна». – То, что мы все еще говорим об энергосберегающих печах, разочаровывает[346].

Ситуация становится все более безнадежной. В ходе изучения жителей вокруг парка Вирунга Пламптр и его коллеги обнаружили, что половина исследуемых сообщили об отсутствии достаточного доступа к дровам[347].

Опыт работы в местах, где защитников природы не жалуют, заставил ученого Сару Сойер задаться вопросом, стоят ли того ее усилия:

– Когда я впервые попала в [природоохранную биологию], то подумала: «Нужно найти наиболее уязвимые места и защитить их. Теперь я вижу, что это дело, возможно, и не безнадежное, но во многих местах сохранение природы является последним в списке приоритетов. Нужно быть осторожным с тем, что пытаешься сохранить. Те места, где можно получить наибольшую отдачу от вложенных средств, далеко не всегда являются местами, где что-то сработает. Я думала: «Нельзя допустить исчезновение видов с Земли», но тут следует другой вопрос: «Стоит ли спасать этот вид ценой социальных, политических и экономических издержек со стороны человека?». Или лучше сказать: «Будем надеяться, что этот вид выживет, но сейчас у нас другие приоритеты»[348]?

Пламптр опасается, что передача управления парком Вирунга иностранцам ослабит местную поддержку.

– Проблема в том, что, когда все видят, как сюда приходят посторонние и начинают всем распоряжаться, парк начинают рассматривать как площадку для экспатов. И поэтому, когда приходят угрозы, они получают мало поддержки.

Сам Мероде, директор национального парка Вирунга, – бельгийский принц, женившийся на представительнице знати, семья которой занимается охраной природы. Его жена Луиза – дочь Ричарда Лики, который предупреждал о Шестом вымирании, и внучка приматолога Луи Лики, который раскрыл эволюционное происхождение человечества в Альбертинской долине[349].

Первой важной задачей Мероде на посту директора было расправиться с мелкими фермерами, занимающимися посадками в парке Вирунга. Напомним, что из-за отсутствия удобрений, дорог и системы орошения люди в этом районе отчаянно нуждаются в земле. «Он сократил численность смотрителей парка с 650 до 150 человек, а затем попытался развязать войну с людьми, угрожая им оружием и вытесняя с территории», – говорит Пламптр[350]. Жесткая позиция Мероде удивила природоохранное сообщество.

– Он защитил докторскую диссертацию по сохранению общин, и поэтому для нас стало настоящим шоком, что он стал выгонять людей, нацелив на них оружие, – говорит Пламптр. – Хотя ранее он работал с общинами[351].

Репрессивные методы Мероде дали обратный результат.

– После этого в парке оказалось гораздо больше людей, – сказал Пламптр. – Это была огромная ошибка. Идея состояла в том, чтобы повысить заработную плату за счет тех же средств, но они сократили число [смотрителей парка] так радикально, что те уже не могли контролировать парк[352].

Мэдден, изучавшая набеги на поля с урожаем, подчеркивает, что агрессивные природоохранные методы в прошлом приводили к тому, что местные жители убивали диких животных. «Если люди чувствуют, что их не уважают, а их потребности не признают, они будут мстить, и эта месть может оказаться непропорциональной», – говорит она. Журналисты и ученые документировали такое поведение на протяжении десятилетий[353].

Пламптр считает, что враждебность, которую разжег Мероде среди местных жителей, привела к гибели до 250 слонов.

– Мы провели перепись и обнаружили, что в парке Вирунга осталось всего 35 слонов, хотя в 2010 году их было 300, – говорит Пламптр. – Возможно, каких-то слонов перевезли в Парк королевы Елизаветы в Уганде, но мы не обнаружили в Уганде ни 240, ни 250 новых слонов, хотя внимательно все проверили по обе стороны границы[354].

– Отомстить правительству человек не может, – говорит Мэдден. – Зато может отомстить дикой природе за то, что правительство пытается ее защитить. Это символическое возмездие. Это психологическое возмездие типа «Да пошли вы!».

Я спросил Пламптра, почему Мероде выбрал такие жесткие методы в отношении местных жителей.

– Он чувствовал, что в парке живет много людей, которых там быть не должно, и знал, что одна из задач – попытаться установить контроль над парком, – сказал он. – Полагаю, он не понимал, как сильно нужна поддержка местных традиционных вождей. Они были вовлечены в незаконную деятельность, а он, вероятно, решил, если ему не придется иметь с ними дело, это сильно упростит задачу[355].

Мэдден считает, что личные черты и характеры многих ученых, занимающихся природоохранной деятельностью, подрывают их отношения с местными жителями. Такие ученые, как правило, «крайне интровертны и аналитичны», говорит она. «Они хотят самостоятельно принимать важные решения, объединяясь с людьми, которые мыслят так же, как они, а затем передавать их местным жителям, которые воспринимают это как навязывание. Это не значит, что они нарочно действуют как засранцы. Они хотят все сделать правильно. Просто у людей разные ценности, их решения кажутся неуважительными, и народ взрывается».

В период с 2015 по 2019 год участились случаи захвата урожая животными парка Вирунга. В конце 2019 года местный фермер сказал Калебу: «Парк должен защитить наши фермы, построив электрическое ограждение, чтобы животные не нападали на наши посевы».

– Парк должен взять на себя ответственность за то, чтобы держать животных подальше от местных ферм, – соглашается Мэдден. – Когда я была там, то наблюдала повсеместное восстание против набегов на урожай. Горилл убивали и отправляли в Конго на барбекю. Люди получали травмы, у некоторых была вырвана половина бедра. Это было на грани анархии.

Камерун также служит Конго предупреждением о том, что все может стать еще хуже, чем было, считает приматолог Сара Сойер.

– Когда я прибыла в заповедник [в Камеруне], там говорили о том, что ему требуется дополнительная защита, – говорит она. – Когда я уезжала, там шла речь о лицензии на лесозаготовки.

Любой, кто знаком с такими книгами, как «Шестое вымирание», такими документами, как отчет платформы IPBES 2019 года, и такими фильмами, как «Вирунга», наряду с разросшейся вокруг них рекламой могут вполне справедливо прийти к выводу, что для защиты дикой природы требуются ограничения экономического роста, строгое соблюдение границ парков и борьба с нефтедобывающими компаниями. Хуже того, эти источники могут создать у аудитории развитых стран впечатление, что африканские парки дикой природы лучше всего управляются европейцами.

– Когда парком Вирунга управляли конголезцы, – говорит Пламптр, – там было больше крупных млекопитающих, меньше политических проблем и меньше случайных посетителей, хотя и близко не было таких средств, какие есть сейчас. Сегодня здесь есть вся инфраструктура, но численность млекопитающих резко сократилась, и в парке много возделываемых земель, которых не было 5–6 лет назад.

В 2018 году парк Вирунга закрылся после того, как вооруженная группа убила 25-летнего смотрителя парка и похитила троих человек, двое из которых оказались британскими туристами. Через два дня похитители освободили туристов и их конголезского водителя. Жертвой была одна из 26 женщин-смотрителей, работавших в то время в парке[356]. После закрытия на 8 месяцев парк Вирунга снова открыл свои двери для туристов в начале 2019 года, но уже через несколько недель местная вооруженная группа убила еще одного смотрителя[357].

Что касается Бернадетт, то к ней пришли вооруженные люди с явным намерением похитить или убить ее мужа, и они были вынуждены бежать. Я узнал об этом после того, как в конце 2019 года нанял Калеба для последующего интервью с ней. Калеб принялся ее искать и, наконец, нашел. Они встретились лично, и Бернадетт рассказала, что ее муж стал мишенью по политическим мотивам.

– Мой муж – внук вождя, – объяснила она, – которого бандиты увели в буш и убили.

Его сын захватил власть, но бандиты убили и его. Брат старшего убитого вождя занял его место, но агрессоры расправились и с ним. Следующий в очереди наследования бежал в Гома. Именно тогда бандиты пришли за мужем Бернадетт[358].

Мы проснулись от того, что кто-то пытался проникнуть внутрь. Мой муж испугался, а я еще крепко спала. Он осторожно встал и пошел в комнату дочери. Я проснулась и окликнула его: «Папа Джексон! Папа Джексон!» Никто не ответил. Мне стало страшно. Затем я услышала, как они пытаются открыть дверь, и сказала себе: «Вот еще одна женщина, которая умерла вместо своего мужа, когда за ним охотились. Сейчас меня убьют выстрелом в голову». Я медленно встала и взяла своего ребенка, она заплакала. Бандиты слышали, как я передвигаюсь в спальне дочери. Вдруг я обнаружила, что там стоит мой муж. Я встала рядом с ним. Не знаю почему, но бог надоумил его взять телефон, чтобы проверить, который час. Услышав телефонный звонок, они испугались и вышли за дверь.

Они вышли из парадной двери и пошли за дом, и мы услышали, как они зовут друг друга. Мы сидели тихо, не кричали. Так просидели всю ночь до утра, боясь пошевелиться. Три дня спустя проснулись оттого, что эти парни снова пытались взломать дверь. Мы встали и ушли в спальню дочери, потому что боялись, что они начнут стрелять. Муж достал телефон и сделал вид, что с кем-то разговаривает, и тогда мы услышали, как они ушли.

На следующий день свекровь Бернадетт убедила их бежать.

– Муж сказал: «Нет. Мой отец умер! Как я оставлю тебя одну? С кем я тебя оставлю?» Его мать ответила: «Мы уже соскребли достаточно мозгов твоих братьев. Хватит. Просто уходи. Бог обо мне позаботится».

Бернадетт оставила своих семерых детей у свекрови, и они с мужем и тремя детьми отправились работать на чужие фермы. Когда Калеб брал у нее интервью, Бернадетт выглядела подавленной.

– Чтобы здесь выжить, приходится на кого-то работать, – сказала она Калебу. – Чтобы было, что есть, нужно очищать и возделывать землю. Это сплошные страдания, а не жизнь.

Когда я спросил Калеба, что случилось бы с Бернадетт, если бы ее похитили, Калеб ответил:

– Когда они похищают женщин, их насилуют. Мужчин избивают. Они звонят родственникам и включают громкую связь, чтобы вся ваша семья слышала, как вас пытают.

Но как такие бедные люди смогут заплатить выкуп? Он сказал, что это делается за счет продажи их земли и заимствования у родственников.

В конечном итоге, чтобы люди перестали использовать древесину и древесный уголь в качестве топлива, им потребуется доступ к сжиженному газу, который производится из нефти, и дешевой электроэнергии. Исследователи из Индии доказали, что субсидирование сельских жителей гималайских деревень сжиженным газом привело к сокращению вырубки лесов и позволило восстановить лесную экосистему[359]. Некоторые защитники природы, в том числе Макниладж из Общества охраны дикой природы, считают неизбежным, что в один прекрасный день конголезское правительство начнет бурение нефтяных скважин в национальном парке Вирунга и что результаты могут оказаться положительными.

– На мой взгляд, шансы, что они оставят нефть под землей на неопределенный срок, довольно мизерны. Цены на нефть сильно упали, и, возможно, именно поэтому они продвигаются не так быстро, как в Уганде. По оценкам, там от 2 до 3 млрд баррелей; не все из них можно будет восстановить. Но добыча там может быть от 30 до 60 тыс. и даже до 250 тыс. баррелей в день. Это способно оказать колоссальное влияние на региональные потребности в топливе[360].

Коллега Макниладжа Пламптр соглашается:

– Если бы у них была гидроэнергетика и нефть и если бы можно было экологически чистым способом вырабатывать электроэнергию и газ вместо древесного угля, это было бы очень хорошо для окружающей среды.

Макниладж признает, что его точка зрения считается спорной среди защитников природы.

– Существует две концепции, две точки зрения, – говорит он. – Одна из них заключается в том, что это незаконно. Это объект Всемирного наследия. В идеальном мире мы делаем все возможное, чтобы этому воспрепятствовать, и это правильно[361]. Другая точка зрения (и лично я придерживаюсь именно ее) заключается в том, что, если это все равно произойдет, будет лучше, чтобы British Petroleum или наиболее ответственная нефтяная компания выполняли свою работу наилучшим образом с минимальным воздействием и максимальной выгодой для местного населения, прозрачно и все такое[362]. Если вам удалось отпугнуть Soco (лондонскую нефтяную компанию, которая пыталась пробурить скважину в парке Вирунга), означает ли это, что все пойдет по наихудшему сценарию и у вас будет, например, компания из Азии? Менее ответственная организация станет вывозить нефть, и ей будет наплевать, что об этом думает мир? По-моему, часто мы получаем кого-то хуже, кого меньше заботит опасность[363].

Макниладж помог французской нефтяной компании TotalEnergies SE вести устойчивую добычу нефти в крупном национальном парке Мерчисон-Фоллс в Уганде, к северо-востоку от парка Вирунга в Альбертинском рифте. «Я всегда исходил из того, что хочу создать возможности для стран, в которых работаю, чтобы они могли сами выполнять эту работу и осознавали ее важность, – сказал он. – Это принципиально верный подход»[364]. Мотивация Макниладжа в работе с нефтяными компаниями основана на сочетании реализма и гуманизма.

– Я понял, что мы гораздо сильнее погрязли в кризисе, чем предполагалось. Нефтяная промышленность обладает потенциалом, и масштаба доходов более чем хватает на содержание парка. Потенциально они могут приносить большой доход, если задействованные нефтяные компании будут стремиться защищать районы, которые разрабатывают. Если они сделают все правильно, это может принести пользу для рекламы, или вред, если они где-то устроят беспорядок[365].

Бурение нефтяных скважин проходит на удивление спокойно.

– Уровень тревоги легко определить, – сказал Макниладж. – Животные стараются уходить подальше от тех мест, где производятся какие-либо операции. Но это не сильно нарушает жизнь парка в целом, если компания принимает меры предосторожности, стараясь свести свое вмешательство к минимуму. И им это удалось. Воздействие, которое оказывалось на животных, было временным[366].

Тем не менее Макниладж признает, что это было нелегко:

– Было реально трудно заставить компании делать то, что они должны. Работать с Total было неприятно, поскольку это огромная бюрократия.

Я спросил Макниладжа, как этот опыт изменил его с тех пор, как он впервые прибыл в Конго более четверти века назад изучать бабочек.

– Не думаю, что я стал принципиально другим человеком, – сказал он, – просто теперь я гораздо менее наивен.

Что касается плотины Вирунга, построенной Мероде на деньги Говарда Баффетта и ЕС, большинство экспертов считают, что ее нелегко расширить.

– Этот проект не может быть скопирован по всей стране, – говорит Кавана, репортер. – У вас есть богатый спонсор, вкладывающий деньги. У вас сложилась особенная ситуация из-за горилл и парка, а также из-за Эммануэля. Вирунга – это практически вотчина ICCN, которой управляет Эммануэль. Они могут обойти то, что обычной компании не обойти[367].

В конечном счете плотина обеспечит электричеством 20 тыс. человек, но это капля в море, если учесть, что только в Гома проживает 2 млн граждан[368]. А высокая стоимость электроэнергии, выработанная на плотине парка Вирунга, приведет к тому, что только относительно состоятельные люди смогут себе это позволить. Первоначальная стоимость подключения к сети в размере 292 долларов США для большинства является неподъемной суммой[369]. Напомним, что средний годовой доход населения составляет 561,79 доллара.

– Это помогает людям открывать фабрики, гаражи и шлифовальные станки, но люди из низшего класса не могут себе этого позволить, – признался Калебу один из жителей. – Поэтому эксплуатация парка в качестве источника древесного угля не прекратится. Древесный уголь по-прежнему тащат из парка. Цель программы заключалась в прекращении вырубки деревьев в парке, чтобы их больше не использовали для получения древесного угля. Но сейчас электричество стоит очень дорого. Пока это так, люди будут продолжать добывать древесный уголь из деревьев в парке.

Эксперты сходятся во мнении, что для Конго самый простой и дешевый способ производить большие объемы дешевой электроэнергии – это давно запланированное возведение дамбы «Гранд Инга» на реке Конго. «У Инги потенциал в 100 тыс. мегаватт, – говорит Кавана, – этой энергии хватит на всю Африку». Инга будет в пятьдесят раз больше плотины Гувера, которая обслуживает 8 млн человек в Калифорнии, Аризоне и Неваде[370]. Но для того, чтобы дешевая электроэнергия и сжиженный газ самоокупались, а не зависели от благотворительных пожертвований европейских правительств и американских филантропов, Конго требуются безопасность, мир и индустриализация такого рода, какие в прошлом вывели из нищеты целый ряд стран.

Осенью 2019 года, во время Недели моды в Лондоне, сотни активистов «Восстания против вымирания» протестовали против влияния модной индустрии на климат. Некоторые залили себя фальшивой кровью и разлеглись на улице. Перед показом мод от Виктории Бекхэм они подняли таблички с надписями: «Мода=экоцид» и «Бизнес убивает жизнь на Земле»[371]. Представитель экоактивистов сказал: «Как раса, мы – в буквальном смысле – стоим в шаге от конца света»[372]. Около двухсот протестующих устроили фальшивые похороны с гигантским гробом и марширующим оркестром. Они спустились по улице Стрэнд в центре Лондона и перекрыли движение. Они скандировали речевки и раздавали брошюры, указывавшие на то, что модная индустрия отвечает за 10 % всех выбросов углекислого газа[373].

Более полудюжины активистов, одетых в кроваво-красные платья и с белой краской на лице, протестовали перед розничным магазином H&M в Лондоне, торгующим недорогой, «быстрой модой»[374]. Сообщение на странице «Восстания против вымирания» в Facebook гласило: «Модная индустрия по-прежнему придерживается архаичной системы сезонной моды, что усиливает необходимость постоянно создавать новую одежду из новых материалов»[375]. На сайте «Восстания против вымирания» написано: «В глобальном масштабе мы производим до 100 млрд предметов одежды в год, нанося страшный урон планете и людям, которые эту одежду производят. Но хуже всего то, что новые отчеты предсказывают: к 2030 году производство одежды и обуви вырастет на 81 %, что создаст беспрецедентную нагрузку на и без того опустошенные ресурсы планеты».

Протесты, похоже, не прошли даром. Недавнее исследование показало, что более 33 % клиентов перешли на бренды, которые считают более рациональными, и 75 % указали, что экологическая рациональность важна для них при покупке одежды[376]. Кто-то утверждает, что индустрия моды и другие отрасли потребительских товаров нерациональны по своей сути, поскольку ориентированы на рост потребления. «Прекращение потребления людьми – действительно единственный способ оказать какое-либо влияние на данный момент, и многим людям трудно принять это послание», – заявил активист «Восстания против вымирания». «Как инструмент коммуникации мода очень влиятельна, – добавил другой протестующий. – Мы все должны носить одежду, в этом и есть сила»[377].

Защитники окружающей среды нацелили свой удар на широкий спектр потребительских товаров, а не только на обувь и одежду. В 2011 году активисты «Гринпис» протестовали против производителя кукол Барби, американской компании Mattel в Калифорнии. В своем заявлении экоактивисты сообщили газете The Washington Post и другим журналистам, что принялись за Mattel потому, что данный производитель игрушек использует материалы индонезийской целлюлозно-бумажной компании Asia Pulp & Paper, которая, по словам «Гринпис», закупает целлюлозу из древесины, имеющей происхождение из тропических лесов Индонезии[378].

Во время акции протеста активистка «Гринпис», одетая как Барби, управляла розовым бульдозером. «Как вы думаете, мне разрешат припарковаться в торговом центре?» – спросила она у зевак. Активистка забралась на крышу штаб-квартиры Mattel в Эль-Сегундо, Калифорния, и развернула баннер с унылым лицом куклы Кена и подписью: «Барби, все кончено. Я не встречаюсь с девушками, которые занимаются вырубкой лесов»[379].

Но Mattel вряд ли является главным злодеем, уничтожающим леса. По сравнению с ежедневными газетами, Mattel потребляет минимальное количество бумаги. Причина, по которой «Гринпис» взъелся на Mattel, кроется не в том, что эта компания использует много бумаги, а в том, что Барби – признанный бренд. Нападение на компанию по производству игрушек наверняка привлекло бы к себе внимание СМИ.

С одеждой и другими потребительскими товарами, производимыми на фабриках в бедных и развивающихся странах, все обстоит совсем не так, как заявляют представители «Восстания против вымирания» и «Гринпис». Фабрики – вовсе не главные виновники уничтожения лесов, а были и остаются двигателем их спасения.

В 1996 году я бросил аспирантуру в Санта-Крус, штат Калифорния, и вернулся в Сан-Франциско, чтобы участвовать в кампаниях активистов Global Exchange, Rainforest Action Network и других прогрессивных экологических организаций. В те времена росло беспокойство по поводу воздействия производства одежды и других товаров, от кукол Барби до шоколадных конфет, на рабочую силу и окружающую среду. Поэтому мы решили запустить то, что назвали «корпоративной кампанией» против одной из крупнейших и наиболее прибыльных транснациональных компаний в мире. За образец мы взяли бойкот Rainforest Action Network, устроенный сети питания Burger King, на который я собирал деньги в старшей школе. Наша стратегия состояла в том, чтобы нацелиться на крупный, хорошо узнаваемый бренд. Недолго думая, мы выбрали Nike.

В то время компания Nike только начала продвигать свою обувь, связывая ее с расширением прав и возможностей женщин через спорт. Мы с коллегами из Global Exchange решили сосредоточиться на правах женщин. Global Exchange пригласила рабочего фабрики Nike из Индонезии совершить поездку по Соединенным Штатам и публично рассказать о работе на фабриках швейной компании, что вызвало широкую огласку по всей стране. Мы подготовили открытое письмо Филу Найту, основателю и тогдашнему председателю Nike. Разослали послание лидерам феминистических движений и предоставили копию в The New York Times. В письме мы попросили Nike разрешить местным независимым наблюдателям проинспектировать их фабрики в Азии и повысить заработную плату рабочим. Например, фабричные рабочие этой компании во Вьетнаме в то время зарабатывали всего 1,60 доллара в день.

Осенью 1997 года газета опубликовала статью с заголовком «Nike поддерживает женщин в своей рекламе, но не на своих фабриках, как считают некоторые организации». Репортер писал: «Коалиция женских групп атаковала компанию Nike, назвав ее лицемерной в связи с выпуском новых рекламных роликов с обувью для спортсменок. Что-то здесь не так, ведь компания призывает расширить права и возможности американских женщин, но при этом плохо оплачивает свою зарубежную рабочую силу, в основном женскую»[380].

Наша кампания казалась успешной. Мы создали столько негативной рекламы, что нанесли ущерб бренду Nike. Мы отправили сообщение другим корпорациям, что они будут нести ответственность за условия труда на фабриках, с которыми заключили контракт за рубежом. «Я возвращаюсь в 1997 год, и первое, связанное с этим [корпоративной социальной ответственностью] событие, которое приходит мне в голову, – бойкот Nike, оказавший большое влияние на компанию», – говорит Джеффри Хил, профессор Бизнес-школы Колумбийского университета[381].

Не все согласны с тем, что кампания против Nike прошла успешно. Некоторые, например Джефф Баллинджер, который имел дело с индонезийскими фабричными рабочими еще в 1988 году, считает, что Nike рекламировала «экологическую рациональность» как инструмент связей с общественностью, чтобы затмить продолжающуюся эксплуатацию человека. «Парадигма перемалывания аутсорсинга все еще действует на большинстве низкоквалифицированных производств», – писал Баллинджер[382]. Между тем эксперты по охране окружающей среды и активисты говорят, что компании, производящие потребительские товары, не сделали ничего существенного для улучшения своей экологической практики. «Миссия устойчивой моды с грохотом провалилась, и все мелкие и постепенные изменения оказались затоплены взрывоопасной экономикой добычи, потребления, отходами и постоянным злоупотреблением рабочей силой», – заявили активисты в 2019 году[383].

В июне 2015 года, через несколько месяцев после посещения Конго, Руанды и Уганды, я решил съездить в Индонезию и сам посмотреть, как там обстоят дела у работников фабрик. В качестве сопровождающего я нанял 24-летнюю индонезийскую журналистку по имени Сьярифа Нур Аида, которая называла себя Айпе. Она писала о проблемах с рабочей силой на фабриках и недавно раскрыла коррупцию в вооруженных силах[384].

– В прошлом году меня избили после того, как я рассказала, как военные офицеры скупили землю по низкой цене, – сказала она. – Мои родители жутко перепугались, но они никогда не настаивали на том, чтобы я бросила работу.

Айпе организовала для меня встречи с несколькими фабричными рабочими, одной из которых была 25-летняя Супарти, приехавшая сюда из маленькой прибрежной деревушки. Вначале она работала на фабрике Барби, затем – на шоколадной. Мы встречались дважды, сначала в офисе профсоюза Супарти, а потом у нее дома. На ней был ярко-розовый хиджаб, который она скрепила большой брошью.

– Каждое воскресенье мы проводили, играя в воде, но я так и не научилась плавать и никогда не погружалась в воду с головой, – сказала она. – Я жила в строгой исламской общине, где мы даже не могли пойти на общественные собрания, если там присутствовали мужчины.

Поездки на пляж случались нечасто.

– Мы редко ходили на пляж, потому что всегда было очень много работы[385].

После школы Супарти вместе со своими родителями, братьями и сестрами работала на полях.

– Наша семья была бедной по сравнению с другими домами в общине. В доме было четыре комнаты, и он был построен из бамбука. У нас не было электричества или телевизора, готовили на рисовой шелухе.

Ее семья выращивала рис и немного баклажанов, чили и стручковой фасоли. Чтобы удобрять почву, они чередовали посевы риса и сои. Супарти помогла родителям вязать шпинат в пучки и продавать на местном рынке. Одними из самых больших угроз, с которыми сталкивались Супарти и ее семья, были дикие животные, болезни и стихийные бедствия. Однажды в деревне вырвались на волю дикие собаки.

– Родители беспокоились, что они съедят наших кроликов, – объяснила женщина. – Во время эпидемии птичьего гриппа родители волновались за своих цыплят, но с ними все оказалось в порядке. Все боялись цунами и землетрясений, потому что мы жили очень близко к морю. Некоторые были так напуганы, что перенесли свои вещи в горы. Но потом извергся вулкан Мерапи. Богатые люди, перенесшие пожитки на склон горы, потеряли свое имущество. Его накрыло лавой. Мы чувствовали себя очень уязвимыми перед природой.

В конце концов Супарти потянуло в город.

– В детстве я слышала от своей тети о том, каково это – работать на фабрике, и представляла, что буду там трудиться. Мои родители этого не хотели. «Оставайся здесь, занимайся хозяйством и жди хорошего мужчину, который на тебе женится», – говорили они. Мама очень не хотела, чтобы я уезжала. Я объяснила, что буду присылать им деньги.

И вот, когда ей исполнилось 17 лет, Супарти ушла из дома[386].

Когда молодежь вроде Супарти уезжает с фермы в город, им приходится еду покупать, а не выращивать ее. Вследствие этого сокращающееся число фермеров в бедных и развивающихся странах вынуждены производить еще больше продовольствия.

В Уганде у меня состоялся разговор с женщиной средних лет, которая работала в нашем эко-домике, куда мы во второй раз приехали посмотреть на горилл. Я сказал ей, что только двое из ста американцев занимаются сельским хозяйством, в то время как двое из трех угандийцев являются фермерами.

– Как же вы выращиваете достаточно еды? – спросила она.

– С помощью очень больших машин, – ответил я.

На протяжении более 250 лет сочетание производства и растущей продуктивности сельского хозяйства являлось двигателем экономического роста для стран по всему миру. Фабричные рабочие, такие как Супарти, тратят свои деньги на покупку продуктов питания, одежды, других потребительских товаров и услуг, в результате увеличивается рабочая сила, общество становится богаче и может похвастать более разнообразными сферами занятости. Сокращение числа работников, необходимых для производства продовольствия и энергии, благодаря использованию современной энергии и оборудования повышает производительность, развивает экономику и делает рабочую силу более разнообразной.

Хотя несколько богатых нефтяными месторождениями стран, таких как Саудовская Аравия, достигли очень высокого уровня жизни, никогда не занимаясь производством, почти все другие развитые страны мира, начиная с Великобритании и США, Японии и до Южной Кореи и Китая, преобразовали свою экономику с помощью заводов. Рост благосостояния за счет производства – то, что позволяет странам строить дороги, электростанции, электросети, системы борьбы с наводнениями, санитарии и управления отходами. Это и отличает богатые страны, такие как Соединенные Штаты, от бедных стран, таких как Конго.

Тем временем города затягивают человеческое население и предоставляют все бо́льшую часть сельской местности дикой природе. Города занимают чуть более половины процента свободной ото льда поверхности земли[387]. Менее половины процента земли покрыто тротуарами или зданиями[388]. По мере того, как фермеры становятся более продуктивными, луга, леса и дикая природа возвращаются и вновь берут свое. Во всем мире темпы восстановления лесов приближаются к темпам замедления процессов истребления насаждений[389].

Потребление древесины человечеством достигло своего пика и вскоре может значительно сократиться[390]. Использование земли человечеством для сельского хозяйства, вероятно, тоже приближается к своему пику, после чего начнет снижаться[391]. Это прекрасная новость для всех, кто заботится о всеобщем процветании и защите окружающей среды. Главное – производить больше еды на меньшей территории. В то время как количество земель, используемых под сельское хозяйство, увеличилось с 1961 года на 8 %, объем производимых продуктов питания вырос на небывалые 300 %[392].

Хотя территория пастбищ и пахотных земель увеличилась на 5 и 16 % соответственно с 1961 по 2017 год, максимальная площадь всех сельскохозяйственных земель приходилась на 1990-е годы и с тех пор значительно сократилась, в основном из-за уменьшения пастбищ на 4,5 % с 2000 года[393]. В период с 2000 по 2017 год производство говядины и коровьего молока увеличилось на 19 и 38 % соответственно, даже несмотря на то, что общая площадь, используемая во всем мире под пастбища, сократилась[394].

Замена сельскохозяйственных животных машинами значительно сократила площади, необходимые для производства продуктов питания. Перейдя от лошадей и мулов к комбайнам и тракторам, США урезали площадь земель, необходимых для производства кормов для животных, на территорию размером с Калифорнию. Эта экономия земли составила целую четверть от общего объема земель США, используемых под сельское хозяйство[395]. Сегодня сотни миллионов лошадей, крупного рогатого скота, волов и других животных все еще используются в качестве тягловых животных для земледелия в Азии, Африке и Латинской Америке. Отсутствие необходимости выращивать корм для этих животных могло бы освободить значительные площади земли для исчезающих видов, как это было в Европе и Северной Америке.

Технологии становятся все более доступными, и урожайность сельскохозяйственных культур будет продолжать расти, даже если температура на планете повысится. Модернизированные сельскохозяйственные методы и ресурсы позволят увеличить урожайность риса, пшеницы и кукурузы в пять раз в странах Африки к югу от Сахары, в Индии и развивающихся странах[396]. Эксперты говорят, что фермы в африканских странах к югу от Сахары могут повысить урожайность почти на 100 % к 2050 году просто за счет доступа к удобрениям, ирригации и сельскохозяйственной технике[397]. Если бы каждая страна повысила производительность своего сельского хозяйства до уровня своих самых успешных фермеров, мировые урожаи продовольствия выросли бы на 70 %[398]. Если бы каждая страна увеличивала количество урожаев в год, достигая максимума своего потенциала, урожайность продовольственных культур могла бы вырасти еще на 50 %[399].

В отношении других природоохранных мер дела движутся в правильном направлении. Уровень загрязнения воды снижается в относительном выражении на единицу продукции и в абсолютном выражении в некоторых странах. Потребление воды на единицу сельскохозяйственного производства сокращается, поскольку фермеры стали более умело использовать методы орошения. Высокоурожайное сельское хозяйство производит гораздо меньше загрязненных азотом сточных вод, чем низкопродуктивное сельское хозяйство. В то время как богатые страны производят на 70 % больше урожая, чем бедные, они используют всего на 54 % больше азота[400]. Со временем у разных стран получается все лучше использовать азотные удобрения. С начала 1960-х годов Нидерланды удвоили урожай, не увеличив количество удобрений[401].

Высокопродуктивное земледелие лучше влияет на почвы: 80 % всех деградировавших почв располагаются на территории бедных и развивающихся стран Азии, Латинской Америки и Африки. Темпы потери почвы в развивающихся странах вдвое выше, чем в развитых. Благодаря использованию удобрений богатые европейские страны и Соединенные Штаты приняли методы сохранения плодородия и нулевой обработки, предотвращающие эрозию. В Соединенных Штатах эрозия почвы снизилась на 40 % всего за 15 лет, с 1982 по 1997 год, в то время как урожайность возросла[402].

Таким образом, покупая дешевую одежду и, следовательно, повышая производительность сельского хозяйства, мы помогаем таким людям, как Супарти в Индонезии и Бернадетт в Конго, одновременно создавая условия для возвращения и защиты природной среды, включая тропические леса.

Супарти была счастлива и стремилась уехать из своей деревни в большой город.

– Я помню, как волновалась, когда ехала на автобусе одна, – рассказывает она. – Мы выехали в 5 часов дня и прибыли в 8 утра на следующий день. От волнения я поспала всего два часа. Меня встретили тетя и сестра, которые жили в 30 минутах ходьбы и работали на фабрике. Мое первое собеседование состоялось всего два часа спустя в 10 утра, и я все испортила, потому что не знала своего адреса. Я неделю прожила в доме своей тети, а затем отправилась на собеседование на фабрику Mattel.

Сотни молодых женщин начали выстраиваться в очередь в 5 утра только для того, чтобы получить билет на участие в лотерее, из которой будут отобраны кандидаты для собеседования. Супарти пришла на пару часов позже, когда билеты уже закончились, но тайком проникла на фабрику с подругой, когда охранник отвернулся.

– Часть интервью была посвящена тому, чтобы мы надели одежду и аксессуары на куклу Барби, – рассказывает она. – Нас оценивали по скорости. Будучи девочкой, я играла с поддельными куклами Барби. Кроме того, я знала, что будет такой тест, и была морально готова. Другие испытания включали в себя завязывание хвостика и надевание туфель на куклу.

Испытания начались в 10 утра, и пять часов спустя они объявили, кого берут на работу.

– Я оказалась проворнее других и получила работу, – говорит Супарти. – Я была счастлива, но не удивилась, потому что верила, что справлюсь.

Но работа, как и культура на фабрике Mattel, оказалась совсем не такой, как представляла себе Супарти.

– Физического насилия ни разу не было, но были постоянные крики, – говорит она, – а на меня никогда в жизни никто не кричал. На Яве говорят медленно и тихо, на Суматре говорят громко. Они не хотят кричать, просто так разговаривают. Я не могла это выносить. Я привыкла ложиться спать в 7 вечера, а тут работала допоздна. Однажды я уснула на линии, менеджер подошел и дернул мой стул, сказав: «Проснись!» Каждый день после работы я плакала. Мои родные сказали: «Все в порядке. Все люди разные. Имей терпение и ищи новую работу. Мы же тебе говорили», – такого я от них ни разу не слышала.

Вскоре после того, как Супарти исполнилось 18, она нашла работу на шоколадной фабрике. Вначале разливала жидкий шоколад в формы и упаковывала его. Затем ее повысили, и она стала доставлять шоколад и другие товары в другие части фабрики на тележке, и, наконец, она получила работу за столом, где печатала этикетки продуктов, пластиковую пленку и даты истечения срока годности, а также штрих-коды для розничных торговцев[403].

Во всем мире на протяжении сотен лет молодые женщины переселялись из родных мест в новые. Они переезжали в города из сельской местности не потому, что считали городскую жизнь утопией, а потому, что там предлагается гораздо больше возможностей для улучшения качества жизни. Урбанизация, индустриализация и потребление энергии всегда влияли на человека положительно. С доиндустриальных времен до наших дней продолжительность жизни увеличилась с 30 до 73 лет. Младенческая смертность снизилась с 43 до 4 %[404].

До 1800 года, отмечает Стивен Пинкер из Гарвардского университета, большинство людей жили в нищете. «Средний доход был эквивалентен таковому в беднейших странах сегодняшней Африки (около 500 долларов в год в международных долларах), – пишет он, – и почти 95 % населения мира жили в условиях, которые сегодня считаются „крайне нищенскими“ (менее 1,90 доллара в день)». Пинкер подчеркивает, что промышленная революция стала «великим избавлением» от бедности[405].

Великий Исход продолжается и сегодня. С 1981 по 2015 год численность людей, живущих в условиях крайней нищеты, резко сократилась с 44 до 10 %[406]. Наше процветание стало возможным, благодаря использованию энергии и машин, в результате чего все меньшему количеству людей приходится производить продукты питания, энергию и потребительские товары и все больше людей могут выполнять работу, которая требует применения разума и даже придает смысл и цель нашей жизни.

Переезд в город дает женщинам больше свободы в выборе партнера для брака.

– Мои родители поощряют ta’aruf, мусульманскую модель брака, – говорит Супарти. – Это когда ты рассказываешь о себе религиозному учителю или проповеднику, и он знакомит тебя с тем, кто, по его мнению, тебе подходит. Но все равно решение за тобой. Я в этом плане непокорная и хотела бы познакомиться с мужчиной до брака.

Города и фабрики несут в себе и другие положительные моменты. Темпы роста численности населения достигли пика в начале 1960-х годов наряду с ростом продолжительности жизни и снижением младенческой смертности[407]. Общая численность населения скоро достигнет пика[408]. А благодаря повышению производительности сельского хозяйства доля людей, страдающих от недоедания, сократилась с 20 % в 1990 году до 11 % сегодня, примерно на 820 млн человек[409].

Подумайте о различиях между Бернадетт, Супарти и Хелен. Бернадетт приходится самостоятельно производить себе пищу и энергию, в то время как Супарти и Хелен могут их купить. Супарти чаще всего сама готовит себе еду, а Хелен, как специалист высшего класса, может купить готовую или даже заказать доставку к нам домой. В то время как Бернадетт должна заниматься сельским хозяйством, чтобы жить, Хелен достаточно богата, чтобы заниматься садом в свое удовольствие. И хотя Хелен также должна защищать дикую природу, например кротов, наши запасы пищи и наши жизни не подвергнутся риску, если грызуны съедят ее растения. В отличие от Бернадетт, когда бабуин уничтожит ее урожай.

Машины освобождают женщин от тяжелой работы. Однажды я спросил старшую сестру своей матери, какие у нее были самые счастливые воспоминания из детства, когда она росла на ферме в Индиане. Она вспомнила день, когда прибыла машина для отжима одежды, которую ее мать заказала в Sears. Это были какие-то два ролика и рукоятка, но это позволило моей бабушке впредь беречь руки, избавленные от необходимости тянуть, сжимать и скручивать белье. Позже появились электрические стиральные машины и сушилки, которые полностью освободили женщин от необходимости стирать, отжимать и развешивать одежду семьи[410].

Ученые, в том числе Бенджамин Фридман из Гарварда и Стивен Пинкер, считают, что рост благосостояния тесно связан с ростом свободы среди женщин, сокращением насилия в отношении них, ростом терпимости к расовым, религиозным и сексуальным меньшинствам. Так обстояло дело в Индонезии[411].

– Мой любимый певец – Моррисси, – призналась мне Айпе. – В прошлом году я ходила на его шоу и боялась, что [исламские] экстремисты будут угрожать взорвать его и шоу отменят. Так произошло с Леди Гагой, которой пришлось отменить свой концерт.

– Почему они этого не сделали? – спросил я.

– Может, они не догадались, что Моррисси гей? – предположила она.

Я спросил Айпе, одобряет ли она гомосексуализм.

– Думаю ли я, что это грех? Да. Всегда можно определить, что кто-то гей, потому что они носят суперобтягивающую одежду. Но я спокойно отношусь к тому, что люди геи. На меня это никак не влияет[412].

В XVIII веке Британия первой ввела фабричную систему, которая объединила людей, машины и энергию, сделав производство одежды, обуви и потребительских товаров намного быстрее и дешевле, чем предшествовавшая система надомных, кустарных ремесел. Во вступительной главе своей книги 1776 года «Богатство народов» Адам Смит объясняет, что отдельный рабочий в 50 раз более продуктивен, когда сосредоточен на одном этапе изготовления булавки, чем если бы он делал всю булавку сам[413].

Фабрики требовали, чтобы люди использовали энергию для питания машин. Владельцы возводили заводы рядом с реками, чтобы использовать водяные колеса. Со временем они стали применять пар от угля на электростанциях, а затем перешли на электроэнергию[414].

Сегодня экономисты указывают на три причины, почему именно производство, а не другие сектора экономики, позволяет бедным странам превратиться в богатые. Во-первых, бедные страны могут стать такими же эффективными в создании вещей, как и богатые, и даже превзойти их. Бедным государствам относительно легко украсть у богатых секреты производства. Американцы украли заводское «ноу-хау» из Великобритании в XVIII и XIX веках, так же, как Китай в последние годы крал интеллектуальную собственность у США и других наций[415]. Во-вторых, товары, изготовленные на фабриках, легко продавать в другие страны. Это позволяет развивающимся странам производить товары, которые они пока не могут позволить себе купить, и покупать то, что они сами пока не могут изготовить. Даже когда остальная часть экономики не работает из-за высокого уровня коррупции в правительстве или других факторов, история показывает, что фабрики могут продолжать работать и стимулировать экономический рост.

Наконец, фабрики трудоемки, что позволяет им поглощать большое количество неквалифицированных мелких фермеров. Бывшим фермерам, таким как Супарти, не нужно изучать новый язык или приобретать специальные навыки, чтобы работать на фабриках. «Сравнительно легко превратить фермера, выращивающего рис, в работника швейной фабрики», – отмечает экономист Гарвардского университета Дэни Родрик[416].

За последние 200 лет бедные страны обнаружили, что для того, чтобы развиваться, им не нужно обрубать коррупцию или обучать всех подряд. До тех пор, пока фабрикам было позволено свободно работать, а политики не воровали слишком много у их владельцев, производство могло стимулировать экономическое развитие. И со временем, по мере того как страны становились богаче, многие из них, включая США, становились менее коррумпированными. «Даже если у вас очень плохие начальные условия, вы предпринимаете несколько правильных шагов, чтобы стимулировать внутреннее производство узкого спектра трудоемких производств – и вуаля! – у вас уже есть двигатель роста», – говорит Родрик[417].

Так было в случае с Индонезией. В 1960-е годы она была такой же бедной, как сегодня многие страны Африки к югу от Сахары. Гражданская война и массовые убийства с 1965 по 1966 год, по последним оценкам, привели к гибели более миллиона человек, а может, и больше[418]. Правительство было и остается коррумпированным[419]. Напомним, что Айпе избили после того, как она обнаружила индонезийских солдат, участвовавших в махинациях с недвижимостью. И все же несмотря на то, что Индонезия была неблагополучной и коррумпированной страной, а во многих отношениях остается таковой до сих пор, она сумела привлечь достаточное количество производства для стимуляции развития; годовой доход на душу населения вырос в период с 1967 по 2017 год с 54 до 3800 долларов США[420]. Для Супарти это означало, что ее заработная плата увеличилась более чем втрое с тех пор, как она устроилась на свою первую работу в городе. Работая на фабрике, она к 25 годам смогла купить телевизор с плоским экраном, скутер и даже жилье.

В начале 2000-х годов молодой голландский экономист Артур ван Бентем трудился в нефтяной компании Shell в Нидерландах над разработкой сценариев для прогнозирования будущего спроса и предложения энергии. В 1960-х годах компания стала пионером планирования сценариев, которое, по сути, позволяет планировать, что может принести будущее. Это направление позволило Shell предвидеть рост цен на нефть в 1970-х и снижение в 1980-х и, таким образом, застраховать свои ставки. Для прогнозирования обвалов рынка сценарное планирование Shell основывалось на парадоксальном, противоречивом мышлении и постоянном поиске новых доказательств, а не на предположениях[421].

Как и многие энергетические аналитики того времени, ван Бентем предположил, что более энергоэффективные лампочки, холодильники, компьютеры и практически все другие технологии позволят бедным странам разбогатеть, используя гораздо меньше энергии, чем богатые государства. «Поскольку все эти энергоэффективные технологии сегодня также доступны в Китае и Азии, – говорит ван Бентем, – вы можете ожидать более низких темпов роста энергопотребления, чем в США или Европе, когда у них был одинаковый уровень ВВП»[422]. Ван Бентем решил попытаться определить, действительно ли произошел такой «энергетический скачок», как его называют. Он создал базу на основе данных о ВВП, ценах на энергоносители и потреблении энергии из 76 стран. Произвел расчеты. И не обнаружил никаких признаков скачка.

– Во всяком случае, – сказал он мне, – я обнаружил, что все немного наоборот: развивающиеся страны демонстрируют более энергоемкий рост при тех же уровнях ВВП, чем развитые страны[423].

Благодаря энергоэффективности такие явления, как освещение, электричество и кондиционирование воздуха, становятся намного дешевле. Но в результате люди используют их чаще, что снижает экономию энергии, которая была бы достигнута, если бы уровень потребления не повысился[424]. То же самое произошло и с крупными, дорогими и энергоемкими продуктами, такими как автомобили.

– Если вы посмотрите на сегодняшнюю Индию, то один из самых продаваемых автомобилей [Suzuki Maruti Alto] – это очень энергоэффективный автомобиль стоимостью 3500 долларов, который «съедает» 6 литров на 100 км, – объяснил ван Бентем. – Это намного эффективнее, чем автомобили, использовавшиеся в США столетие назад[425].

С 1800 года освещение подешевело в 5 тыс. раз. В результате мы используем его гораздо больше у себя дома, на работе и на улице. Дешевые светодиоды позволяют Супарти потреблять гораздо больше света, чем могли наши бабушки и дедушки, когда находились на аналогичном уровне дохода[426]. Автомобили становятся дешевле, и все больше людей могут их покупать, увеличивая потребление энергии.

– Низкая стоимость Suzuki Maruti Alto и его высокая эффективность позволяют использовать его большему числу бедных индийцев, – отмечает ван Бентем[427].

В словах аналитика нет ничего нового. Тот факт, что энергоэффективность – форма производительности ресурсов – снижает цены, что увеличивает спрос, лежит в основе экономики. И экономисты продемонстрировали, что более дешевое освещение привело к росту потребления в 1996-м, а затем снова в 2006 году[428]. Таким образом, то, насколько мы богаты, отражается на количестве потребляемой нами энергии. Среднестатистический конголезец использует 1,1 кг нефти в день в энергетическом эквиваленте. Средний индонезиец потребляет 2,5 кг в день в энергетическом эквиваленте, а среднестатистический гражданин США – 19[429].

Но за этими цифрами не видно огромных различий в качестве энергии. Почти все потребление энергии среднестатистическим конголезцем приходится на сжигание древесины и другой биомассы, тогда как у индонезийцев на эти материалы приходится всего 24 %, а у среднего американца – почти ничего. За 7 лет с тех пор, как мы купили дом, мы с Хелен ни разу не разожгли огонь в нашем камине и не собираемся делать это и впредь из-за загрязнения, которое он создаст. Страны с высокой плотностью населения (Германия, Великобритания и Япония) потребляют меньше энергии на душу населения, чем регионы с рассредоточенным населением (Калифорния) из-за меньшего использования личного транспорта, но все равно далеко не на таком низком уровне, как Супарти, не говоря уже о Бернадетт.

По мере индустриализации таким странам, как Индонезия, сначала требуется больше энергии на единицу экономического роста, но по мере деиндустриализации им, как и США, требуется меньше.

В глобальном масштабе история эволюции и развития человечества – это история превращения растущего количества энергии в богатство и власть способами, которые позволяют человеческим обществам становиться все более сложными.

Когда вы опрашиваете женщин-мелких фермеров о том, каково это – готовить на дровах, вы, наверное, ожидаете, что они начнут жаловаться на токсичный дым, которым им приходится дышать. Ведь, согласно данным ВОЗ, такое загрязнение воздуха в помещениях сокращает жизнь 4 млн человек в год[430]. Но во всем мире такие женщины чаще всего жалуются лишь на то, как много времени уходит на рубку и перетаскивание дров, разведение огня и его поддержание.

После переезда в город Супарти смогла использовать сжиженный нефтяной газ в качестве топлива для приготовления пищи вместо рисовой шелухи. Это приводит к гораздо меньшему загрязнению, а также на треть сокращает выбросы углекислого газа[431]. Но, что еще более важно, сжиженное топливо экономит время, которое Супарти может потратить на другие дела. Когда уголь сжигается на электростанции за много километров от дома, задымления в жилье может не быть вообще, даже с учетом приготовлении пищи и отоплении природным газом. Но даже сжигание угля в помещении с правильным камином производит меньше загрязнения внутри помещения, чем сжигание древесины[432].

Люди уже сотни лет переходят от древесины к ископаемым видам топлива. Во всем мире древесина, которая в 1850 году служила источником почти 100 % первичной энергии, сдала свои позиции до 50 % в 1920 году и до 7 % в наши дни[433]. Прекращая использовать древесину в качестве топлива, мы способствуем возвращению лесов, пастбищ и дикой природы. В конце 1700-х применение деревьев для приготовления пищи и отопления являлось основной причиной вырубки лесов в Великобритании. В Соединенных Штатах потребление древесины в качестве топлива на душу населения достигло максимума в 1840-х годах и было в 14 раз выше, чем сегодня. Таким образом, ископаемое топливо послужило ключом к спасению лесов в Соединенных Штатах и Европе в XVIII и XIX веках. Древесина, составлявшая 80 % всей первичной энергии в США в 1860-х, в 1900 году составляла уже 20 %, а в 1920 – 7,5 %[434].

Экологические и экономические преимущества ископаемых видов топлива заключаются в том, что они обладают высокой энергетической ценностью и присутствуют на Земле в изобилии. В килограмме угля содержится почти в два раза больше энергии, чем в килограмме древесины, в то время как килограмм сжиженного нефтяного газа Супарти содержит в три раза больше энергии, чем биомасса из рисовой шелухи, на которой она готовила на ферме[435]. Централизация производства энергии была необходима для того, чтобы оставить планете Земля большую часть ее природных ландшафтов с дикими животными. Сегодня все плотины гидроэлектростанций, вся выработка ископаемого топлива и все атомные станции занимают меньше 0,2 % территории планеты, свободной ото льда. Для сравнения: для производства продуктов питания требуется в 200 раз больше земли[436].

Хотя удельная энергия угля в два раза выше, чем таковая древесины, энергоемкость угольных шахт в 25 тыс. раз выше, чем леса[437]. Даже угольные шахты XVIII века были в 4 тыс. раз более энергоемкими, чем английские леса, и в 16 тыс. раз более энергоемкими, чем растительные остатки, вроде тех, что использовала семья Супарти[438]. Чем больше людей и богатств на территории, тем выше удельная мощность. На Манхэттене она в 20 раз выше, чем в отдаленных районах Нью-Йорка, а в богатом островном государстве Сингапур плотность мощности в 7 раз выше, чем в среднем по городам мира[439].

Благодаря удобрениям, ирригации, тракторам с бензиновыми двигателями и другой сельскохозяйственной технике удельная мощность ферм возрастает в 10 раз по мере того, как они эволюционируют, уходя от трудоемких методов, используемых родителями Супарти, к энергоемким, внедренным на рисовых фермах Калифорнии[440].

Энергонасыщенные заводы и города нуждаются в энергонасыщенном топливе, потому что его легче транспортировать и хранить и оно меньше загрязняет окружающую среду. Конные экипажи сделали Нью-Йорк непригодным для жизни за годы до появления автомобилей. Улицы были грязными и пыльными, воняли мочой и фекалиями, которые становились рассадниками мух и болезней. Транспортные средства, работающие на бензине, позволили получать гораздо более высокую удельную мощность при гораздо меньшем загрязнении[441].

За последние 250 лет мощности заводов резко возросли. К 1920-м годам мощность фабрики Генри Форда River Rouge Complex в Детройте стала в 50 раз выше, чем у первой крупной интегрированной швейной фабрики Америки Merrimack Manufacturing Company ста годами ранее[442]. Это пятидесятикратное увеличение мощности стало возможным, благодаря электричеству, представляющему собой поток электронов, субатомных частиц, которые технически являются материей, но действуют, как своего рода чистая, нематериальная энергия. Технически электричество является «энергоносителем», а не топливом или первичной энергией. Тем не менее данное увеличение демонстрирует силу эволюции человечества от топлива с высокой плотностью материи к топливу с высокой плотностью энергии.

Мы часто готовы мириться даже с чрезмерным уровнем загрязнения воздуха, лишь бы наслаждаться преимуществами электричества. В 2016 году я опросил людей, живущих вокруг старой и грязной угольной электростанции в Индии. Станция обеспечивала их бесплатным электричеством, но иногда выделяла токсичный пепел, который, по их словам, раздражал и обжигал кожу. Как бы сильно они не ненавидели это загрязнение, ни один не сказал, что готов отказаться от бесплатного грязного электричества в обмен на более чистую электроэнергию за определенную плату.

Даже сжигание угля стало значительно более чистым за последние 200 лет. Простое техническое решение, которое стали применять на угольных электростанциях в развитых странах после 1950 года, сократило количество опасных твердых частиц на 99 %. Высокотемпературные угольные электростанции почти так же чисты, как и газовые, за исключением более высоких выбросов углекислоты. Природный газ по-прежнему превосходит уголь по чисто физическим причинам. Но что касается вопроса о загрязнении воздуха, то стоит отметить, что угольным электростанциям удалось стать намного чище[443].

Это не означает, что сжигать уголь «хорошо», а лишь указывает на то, что по многим человеческим и экологическим факторам это лучше, чем сжигать древесину. Как мы увидим, природный газ по большинству показателей также лучше угля. Люди сжигают древесину, а не уголь, и уголь, а не природный газ лишь потому, что на данный момент это топливо, которое они могут себе позволить, а не потому, что это их любимое топливо[444]. В результате более чистого сжигания угля, перехода на природный газ, продвинутых транспортных средств и других технологических изменений в развитых странах произошло значительное улучшение качества воздуха. В период с 1980 по 2018 год уровень окиси углерода в США снизился на 83 %, свинца – на 99 %, диоксида азота – на 61 %, озона – на 31 % и диоксида серы – на 91 %. В то время как показатели смертности от загрязнения воздуха могут расти с расцветом индустриализации, они снижаются по мере увеличения доходов, улучшения доступа к медицинскому обслуживанию и сокращения загрязнения воздуха[445].

Несмотря на эту положительную тенденцию, переход от биомассы к ископаемому топливу далек от завершения. Сегодня люди используют в качестве топлива больше древесины, чем когда-либо в истории, даже несмотря на то, что она составляет меньшую долю от общего объема энергии. Таким образом, прекращение использования древесины в качестве топлива должно стать одним из важнейших приоритетов для людей и учреждений, стремящихся как к всеобщему процветанию, так и к экологическому прогрессу[446].

Реальная опасность для лесов кроется не в расширении энергоемких фабрик в бедных странах, как утверждают «Гринпис» и «Восстание против вымирания», а скорее, в снижении потребности в них. С одной стороны, за последние полвека Африка добилась видимого прогресса. Производительность сельского хозяйства возросла, но в середине 1970-х годов доля обрабатывающей промышленности в экономике была выше, чем сегодня. «Большинство африканских стран слишком бедны для деиндустриализации, – пишет Родрик, – но, похоже, именно это там и происходит»[447].

Одним из исключений является Эфиопия, которая привлекла Calvin Klein, Tommy Hilfiger и лидера индустрии быстрой моды H&M[448] как низкой заработной платой (на фоне таких стран, как Китай и Индонезия, где она выросла), так и инвестициями в гидроэлектростанции, электросети и дороги[449]. «За последнее десятилетие в Эфиопии наблюдался рост ВВП более чем на 10 % в год, – отмечает Родрик, – в значительной степени благодаря увеличению государственных инвестиций с 5 до 19 % ВВП»[450].

Эфиопии пришлось прекратить кровопролитную 17-летнюю гражданскую войну, в результате которой погибло по меньшей мере 1,4 млн человек, в том числе 1 млн – от голода, прежде чем правительство страны смогло инвестировать в инфраструктуру. «Ресурсы, вложенные в инвестиции (в базовую инфраструктуру, такую как дороги и гидроэнергетика), по-видимому, были потрачены не зря», – говорит Родрик. Этот вклад «повысил общую производительность экономики и снизил уровень бедности в сельских районах»[451].

Лидерство имеет значение. «Чтобы быть успешной, индустриализация должна начинаться с самого верха», – сказал мне Хинь Динь, бывший экономист Всемирного банка, который консультировал правительство Эфиопии. Более двух десятилетий Динь исследовал этот вопрос и писал о том, как бедные страны могут привлечь производство. «Эфиопия добилась хороших результатов благодаря ныне покойному премьер-министру [Мелесу Зенауи], который поехал в Китай за швейными и обувными фабриками»[452].

Я спросил Диня, разделяет ли он мнение Родрика о том, что бедным странам, возможно, потребуется найти иной путь развития, помимо производства.

– В США занятость в обрабатывающей промышленности достигла своего максимума в 20 млн человек в 1978 году, – рассказывает Динь, – и с тех пор страна отказалась от своих низкобюджетных отраслей, чтобы сосредоточиться на более высоком, более специализированном производстве. Это отличается от деиндустриализации Нигерии на 7 или 8 % (доля обрабатывающей промышленности в ВВП) до того, как ее производство достигло стадии зрелости. Во многих развивающихся странах деиндустриализация происходит из-за плохой политики, плохого управления или его отсутствия, а не из-за какого-то естественного пика, как в случае с США или Европой.

Динь отверг мнение о том, что высокая производительность Китая делает расширение производства в африканских странах неактуальным.

– В развивающемся мире всем, богатым или бедным, нужны простые вещи, такие как стулья или обувь, – говорит он. – Но когда я был в Замбии и пошел купить обувь, оказалось, что там не было сделано ни одной пары! В любой стране, бедной или богатой, у вас есть много товаров массового потребления, которые нужно производить. Количество товаров, необходимых в домашнем хозяйстве, с ростом дохода только увеличивается и никогда не прекращается. Я имею в виду одежду, обувь и предметы домашнего обихода.

Динь наблюдал то же явление, что и ван Бентем.

– То, что было у наших бабушек и дедушек, полностью отличается от того, что есть у нас, и мы будем производить намного больше. Я не боюсь, что в какой-то момент индустриализация остановится из-за насыщения спроса.

Я спросил Диня, могут ли бедные страны разбогатеть за счет сельского хозяйства, как это пытается сделать Бразилия.

– Нет ничего плохого в том, чтобы расти за счет сельского хозяйства, – считает Динь. – Но исторически народы так не поступали, потому что возможности для инноваций довольно ограничены. Сегодня мы производим бушель пшеницы (27,2 кг – Прим. пер.) эффективнее, чем 50 лет назад. Но пшеница почти не изменилась. Напротив, телевизор сегодня и телевизор 30 лет назад – это два совершенно разных продукта.

Он указал на разницу между Южной Кореей, у которой ВВП на душу населения составляет 30 тыс. долларов, и Аргентиной – 14 тыс. долларов.

– В Аргентине в 1920 году доход на душу населения был выше, чем в Италии и Корее. Хотя здесь задействовано множество факторов, нельзя не отметить, что путь развития Кореи основывался на производстве, а Аргентины – на других отраслях, и прежде всего – на сельском хозяйстве.

Если Конго когда-нибудь урегулирует свои внутренние вопросы, то каким путем ему пойти, спросил я у Диня.

– Меня попросили проконсультировать штат Осун [в Нигерии], – сказал он. – Я посоветовал им открыться для прямых иностранных инвестиций и постараться создать как можно больше рабочих мест. А до тех пор забыть о том, кому они принадлежат. Просто доставить их сюда. Связаться с китайцами, вьетнамцами или малазийцами и попросить их перевезти фабрики.

Кратчайшего пути к успеху не существует.

– Я читал лекцию в Гарвардском Африканском [деловом] клубе, и кто-то сказал: «Мы не хотим производить одежду и начинать с дешевых продуктов, как Китай. Мы хотим сразу перейти к более высокой добавленной стоимости». Но вы не можете сразу перейти от изготовления велосипедов к созданию спутника. Сначала вы делаете велосипеды, затем мотоциклы. От них можете перейти на автомобили. И на этой стадии можете задуматься о спутниках.

Цель Эфиопии – иметь как можно больше рабочих мест и систему образования, готовящую фабричных и заводских рабочих, на которые есть спрос. Вот почему я настаиваю на легкой промышленности. Дело не только в навыках, но и в привитой людям дисциплине. Позже, когда страна достигнет второго этапа, система образования начнет выпускать больше квалифицированных рабочих, способных производить средние технологические продукты, и так далее.

Правительствам следует обучать мелких фермеров тому, как работать на фабриках, утверждает Динь.

– Когда в начале 1990-х во Вьетнаме началась индустриализация, вы могли наблюдать, как сельские женщины и девушки уходят с полей в сельской местности в неофициальные мастерские в деревне, чтобы немного пошить. Они производили одежду, которая затем продавалась как внутри страны, так и шла на экспорт. Существовала культура, что, когда ваша одежда рвется, вы зашиваете ее с помощью нитки и иголки. Это действительно помогло.

Вопреки тому, во что я и другие давно верили, положительное влияние обрабатывающей промышленности перевешивает негативные последствия от нее. Таким образом, мы должны испытывать гордость, а не вину, когда покупаем товары, произведенные такими людьми, как Супарти. А защитникам окружающей среды и СМИ следует прекратить высказывать предположения о том, что бренды быстрой моды, такие как H&M, ведут себя неэтично, заключая контракты с фабриками в бедных странах.

Это не значит, что мы не должны желать, чтобы такие компании, как Mattel, Nike и H&M, улучшали производственные условия. Потребители могут сыграть положительную роль, побуждая компании поступать правильно. Но это зависит, в первую очередь, от того, будут ли они продолжать покупать дешевую продукцию, произведенную в развивающихся странах.

Многие демографы полагают: то, как быстро численность населения достигнет пика и начнет сокращаться во всем мире, зависит от того, как быстро страны к югу от Сахары, например Конго, пройдут индустриализацию, а такие люди, как Бернадетт, начнут переезжать в город, работать на заводах, зарабатывать деньги и принимать решение о рождении меньшего числа детей. Понимание этого процесса приводит к явно противоречивому выводу.

– Если вы хотите свести к минимуму содержание углекислого газа в атмосфере в 2070 году, вы, возможно, захотите ускорить сжигание угля в Индии сегодня, – говорит климатолог Массачусетского технологического института Керри Эмануэль. – Звучит так, как будто в этом нет смысла. Уголь ужасен по содержанию углекислого газа. Но, сжигая много угля, они делают себя богаче и, обогащаясь, решают рожать меньше детей. Население не растет, и остается не так много людей, сжигающих углерод. Возможно, в 2070 году вам будет лучше[453].

Запоздавшим в экономическом развитии странам, таким как Конго, намного сложнее конкурировать на международных рынках, чем стартовавшим раньше, например США и Европейским государствам. Это означает, что первопроходцы, сегодняшние богатые страны, должны сделать все возможное, чтобы помочь пройти индустриализацию бедным. Как мы видим, многие из них поступают с точностью до наоборот: вместо того, чтобы сделать бедность историей, они стремятся упрочить ее позиции.

Перед отъездом я спросил Супарти, чего, по ее мнению, она достигла в качестве профсоюзного организатора.

– Моим самым большим достижением было добиться менструального отпуска, – сказала она, – так что теперь во время месячных женщина может взять два дня выходных. Это очень хорошо, потому что у нас были коллеги, которым было так больно в этот период, что они плакали, а одна даже упала в обморок.

Я спросил, не одинока ли она и не думает ли вернуться в деревню.

– Я и правда скучаю по дому, – призналась женщина, – особенно по уютным разговорам с мамой и по ее стряпне. Но у меня нет никакого желания возвращаться. Я благодарна за возможность заниматься тем, чем занимаюсь.

Я спросил Супарти, беспокоится ли она о своих родителях.

– Я пока не беспокоюсь об их выходе на пенсию, но все равно коплю деньги, чтобы иметь возможность отправить их в качестве подарка в Мекку.

Супарти поведала, что, как только выйдет замуж, она предпочла бы остаться дома и быть домохозяйкой. Она хотела бы иметь четверых детей.

– Раньше я хотела иметь двоих, но теперь думаю, что в доме будет слишком тихо, а я не хочу быть одна.

Перед тем как мы ушли, я спросил Супарти, можно ли ее сфотографировать.

– Где? – поинтересовалась она.

Я попросил ее выбрать любимую часть дома. Она встала рядом со швейной машинкой, которой редко пользовалась. Рядом с ней Супарти разместила фотографии семьи и друзей, пластиковые цветы и крошечные игрушечные электрогитары.

На фотографии, которую я сделал, она опирается левой рукой на шлем своего скутера. Над ней мусульманский коврик для молитв. Супарти улыбается и выглядит гордой[454].

Если что-то и можно назвать чудом природы, так это синего кита. Младенцем он набирает по 4,5 кг в час, выпивая материнское молоко. Для достижения зрелости ему требуется 10 лет. Взрослый синий кит – самое крупное из известных существ, когда-либо населявших землю, – почти в три раза больше самого крупного динозавра[455]. Один синий кит может растянуться на 10 этажей в длину и весить столько же, сколько игроки Национальной футбольной лиги, вместе взятые[456].

Хотя сегодня мы знаем об этих млекопитающих гораздо больше, чем 50 лет назад, они остаются загадочными и мистическими. Мы знаем, что горбатые киты работают вместе, выдувая воздушные пузыри, чтобы загонять в ловушку косяки сельди и другой рыбы, прежде чем броситься вверх с открытыми ртами и насытиться. Но мы не знаем, используют ли они акустику, звезды, магнитное поле Земли или какие-то другие средства навигации, чтобы каждый год переплывать с Гавайев на Аляску[457].

Сообщается, что коренные народы относились к китам с почтением. Во Вьетнаме те, кто отправлялся в море, молились киту, обращаясь к существу как «нгаи» или «господин». Эта традиция живет по сей день[458]. Рыбаки хоронят выброшенного на берег кита с тщательно продуманными почестями, достойными короля[459]. В одной из версий истории о создании эскимосов рыбаку, нашедшему выброшенного на берег кита, Великий Дух велит съесть волшебные грибы, чтобы набраться сил, необходимых для возвращения кита в море и восстановления порядка в мире.

Но к середине XX века с появлением огромных промышленных судов люди почти полностью истребили китов. Ученые забили тревогу по поводу сокращения запасов этих животных, и небольшая группа преданных делу молодых активистов отправилась их спасать. Активисты начали документировать жестокость китобойного промысла и человечность китов. Ситуация резко накалилась летом 1975 года. Небольшая группа активистов, выступающих против китобойного промысла, вышла из порта Ванкувера на 20-метровой рыбацкой лодке для лови палтуса. Они направились в район китобойного промысла в северной части Тихого океана, где намеревались противостоять советским китобоям.

Оказавшись там, активисты пересели на скоростную надувную лодку «Зодиак» и поплыли между советским рыболовецким судном «Властный» и стайкой кашалотов. Активист в предвкушении схватился за камеру Super 8. Прогремела пушка «Властного», 110-килограммовый гарпун просвистел мимо бородатых активистов и врезался в спину маленькой самки горбатого кита.

Один из молодых людей, участвовавших в ванкуверском инциденте 1975 года, позже описал столкновение с китобоями.

Кит вздрогнул и замер. Я (…) смотрел в огромный глаз, глаз размером с мой кулак, глаз, в котором отражался разум, глаз, который без слов молил о сострадании, глаз, который говорил о том, что кит понимает, что мы собираемся сделать…

В тот день я эмоционально и духовно понял, что моя преданность принадлежит в первую очередь китам, а не интересам людей, которые их убивают[460].

Через несколько дней Уолтер Кронкайт транслировал кадры Super 8 на канале CBS Evening News с участием члена съемочной группы «Зодиака», и миллионы людей узнали название новой организации: «Гринпис». После еще 7 лет рекламы в СМИ, массовых митингов и политического давления в 1982 году экологические активисты убедили мир наложить полный запрет на коммерческий китобойный промысел. Сегодня численность китов всех видов, включая синих, растет.

История небольшой группы преданных делу любителей природы, спасающих окружающую среду, привлекает наше внимание. Это история, которую мы узнаем из телевизионных и документальных фильмов, книг и телерепортажей. Это захватывающая драма с очевидными героями и злодеями. С одной стороны – жадные, трусливые люди, разрушающие природу ради наживы, с другой – идеалистически настроенные смелые юноши. Это история, которая вдохновила на действия миллионы людей.

Единственная проблема заключается в том, что если смотреть на эту историю как на руководство по защите окружающей среды, то почти все в ней неправда. Как бы ни почитались киты в некоторых традициях, люди во всем мире в основном обращались с ними, как с добычей, и стремились их съесть, а не поклоняться им. Эскимосы, возможно, и освобождали выброшенных на берег китов, но они также выживали, охотясь на них.

В начале 1600-х годов английский исследователь наблюдал за коренными американцами, промышлявшими китобойным промыслом возле того места, где сейчас находится Кейп-Код, штат Массачусетс. «Они идут в сопровождении своего короля, – писал он, – на многочисленных лодках и бьют его костью, сделанной в виде арфы и привязанной к веревке (гарпун). Закидав кита стрелами, а затем утопив его или выпустив из него кровь, индейцы возвращались с ним на берег и пели песню радости»[461]. Исследователь-иезуит из Испании описал отважную команду воинов-туземцев на территории нынешней Флориды. Они плыли в своих каноэ прямо рядом с китом. Затем один из них прыгнул на млекопитающее и вонзил копье в его дыхало. В тот момент, утверждает иезуит, животное погрузилось в море. С трудом удерживаясь на поверхности, мужчина зарезал существо насмерть[462].

Организованный китобойный промысел возник в VIII веке. Именно тогда баски на территории нынешней Испании построили башни, чтобы выслеживать китов и охотиться на них[463]. В Японии XVII века в течение одного десятилетия шесть компаний создали консорциум для охоты на китов. Десять – двенадцать лодок образовывали полукруг и сбрасывали сеть, чтобы поймать китов поближе к берегу. «Кульминация наступила, когда один из мужчин нанес смертельный удар длинным мечом, – пишет историк. – Как и на корриде, этих китобойных тореадоров прославляли, как национальных героев»[464].

В Соединенных Штатах в XVIII и XIX веках на китов охотились с открытых парусных судов. Заметив млекопитающее, две группы по шесть человек, каждая в небольшой лодке, спускались в море. Они спокойно гребли рядом со своей целью. Когда маленькие гребные лодки практически терлись о свою добычу, «деревом о черную кожу», один из мужчин метал гарпун. Как правило, кит резко устремлялся вперед, таща за собой людей. В конце концов он уставал, тогда люди подплывали и вонзали острое стальное копье в его легкие, а затем переворачивали его. Бывало, киты ныряли в пропасть, увлекая своих хищников-людей на смерть[465].

Иногда люди с легкостью убивали китов, а порой «кит задерживал охотников почти на полдня вместе с их копьями, – писал натуралист в 1725 году, – а иногда и вовсе ускользал до того, как его проткнули и пролили кровь». Гейзер крови из дыхала кита приводил мужчин в восторг. «Дымоход горит!» – кричали они[466].

К 1830 году США стали мировым лидером китобойного промысла[467]. Китовый жир считался предметом роскоши, потому что горел ярче свечей и от него было меньше грязи, чем от дров в каминах. Млекопитающие обеспечивали и многое другое: пищу, мыло, машинные смазки, базовое масло для парфюмерии. Китовые усы использовали в корсетах, зонтах и удочках[468]. Растущий спрос на китовый жир заставил предпринимателей искать альтернативы[469]. Одного из них звали Сэмюэл Кир. В 1849 году врач прописал жене Кира для лечения ее болезни «американское лекарственное масло», петролеум. Его идея не была новой: ирокезы в течение сотен лет использовали нефть в качестве средства от насекомых, добавляли ее в мази и тонизирующие средства[470]. Когда женщина почувствовала себя лучше, Кир увидел в этом средстве возможность для бизнеса. Он запустил собственный бренд Kier’s Petroleum, or Rock Oil, и продавал бутылки за 50 центов через торговых агентов, разъезжавших по региону в фургоне.

Кир был амбициозен и искал разные способы применения своего продукта. Химик порекомендовал дистиллировать его и использовать в качестве осветительной жидкости. Вкладом Кира в зарождающуюся нефтяную революцию стало создание первого нефтеперерабатывающего завода промышленного масштаба в центре Питтсбурга[471]. Группа нью-йоркских инвесторов сочла, что Кир создал большие возможности для бизнеса. Они наняли странствующего инженера-инвалида с хорошим опытом в бурении соляных скважин, чтобы он порыскал по Пенсильвании в поисках нефти. В 1859 году этот человек, Эдвин Дрейк, пробурил грунт и попал в нефтяной фонтан близи города Титусвилл, Пенсильвания.

Открытие скважины Дрейком привело к широкому производству керосина на нефтяной основе, который быстро захватил рынок осветительных жидкостей в Соединенных Штатах, тем самым спасая китов, в масле которых отпала необходимость. На пике своего развития китобойный промысел производил 600 тыс. баррелей китового жира в год[472]. Нефтяная промышленность достигла этого уровня менее чем через 3 года после открытия скважины Дрейком[473]. За один день одна скважина в Пенсильвании добыла столько нефти, сколько с помощью китобойного промысла можно было добыть за 3 или 4 года. Это яркий пример высокой удельной мощности нефти[474].

В 1861 году, через 2 года после открытия скважины, журнал Vanity Fair опубликовал карикатуру, на которой кашалоты, стоящие на плавниках и одетые в смокинги и бальные платья, поднимают бокалы с шампанским, чествуя друг друга. Подпись гласила: «Грандиозный бал, устроенный китами в честь открытия нефтяных скважин в Пенсильвании»[475].

Хотя китобои усиленно охотились на китов, историки приходят к выводу, что «нет никаких доказательств того, что американский китобойный промысел сократился из-за серьезной нехватки китов». Достаточно было создать замену с гораздо более высокой удельной мощностью. Это важный урок, поскольку он означает, что нам не нужно ждать, пока продукция более низкого качества, будь то с экологической или иной точки зрения, закончится, чтобы ее заменить[476].

Волею судьбы капитализм спас китов не единожды, а дважды. К 1900 году китобойный промысел казался умирающей отраслью. Его объем в США составлял менее 10 % от своих максимальных значений[477]. Единственная причина, по которой китобойный промысел не исчез полностью, заключается в том, что норвежцы смогли продолжать добычу определенных видов китов из-за низких затрат и сохраняющегося спроса на «китовый ус»[478]. Люди еще не изобрели пластмассу на основе нефти, чтобы заменить китовый ус, материал, взятый из нижней части ротовой полости кита, который люди ценили за его пластичность.

Затем китобойный промысел вернулся, причем с размахом. В период с 1904 по 1978 год китобои уничтожили миллион китов, что почти в три раза больше, чем в XIX столетии[479]. Благодаря ряду достижений китовый жир вновь стал считаться необходимым элементом самых разных продуктов. В 1905 году европейские химики изобрели способ превращать жидкое масло в твердый жир для изготовления мыла. Этот процесс был назван гидрогенизацией, поскольку включал в себя подачу газообразного водорода через никелевые пломбы в масло[480]. Впоследствии, в 1918 году, химики обнаружили, как заставить затвердеть китовый жир, устраняя при этом запах и вкус, что позволило впервые использовать его в качестве маргарина[481].

Однако позже промышленным химикам удалось создать маргарин почти полностью из пальмового масла, устранив необходимость в китовом жире. К 1940 году пальмовое масло, большая часть которого поступала из Конго, стало дешевле китового жира. В период с 1938 по 1951 год применение растительных масел, используемых для производства маргарина, выросло в четыре раза, в то время как потребление китового и рыбьего жира сократилось на две трети. Доля китового жира в качестве ингредиента мыла снизилась с 13 до 1 %[482]. Доля китового жира в мировой торговле жирами сократилась с 9,4 % в 1930-х годах до 1,7 % в 1958-м, что привело к снижению цен на китовый жир в конце 1950-х годов[483].

Журналисты догадались, что происходит. В 1959 году газета The New York Times сообщила, что «растущее производство растительных масел привело к снижению рыночной стоимости китового жира и, в конечном итоге, может спасти китов»[484]. К 1968 году норвежские китобои были вынуждены продавать мясо этих млекопитающих производителям кормов для домашних животных. Передовица сообщила, что «стоимость некогда ценного китового жира снизилась с 238 долларов за тонну в 1966 году до 101,50 долларов. Он уступил перуанскому рыбьему жиру и африканским растительным маслам»[485].

На этот раз растущая нехватка китов и правда послужила стимулом для замены их жира растительным маслом. Группа специалистов пришла к выводу, что «экономический рост повлек за собой снижение спроса на продукцию из китов, в то время как снижение их численности привело к увеличению затрат на промысел»[486]. Китобойный промысел достиг своего пика в 1962 году, за целых 13 лет до широко разрекламированной акции «Гринпис» в Ванкувере, и резко падал в течение следующего десятилетия. ООН призвала к десятилетнему мораторию в 1972 году, а США запретили китобойный промысел в соответствии с Законом о защите морских млекопитающих. К 1975 году, когда прошла знаменитая акция экоактивистов в Ванкувере, уже вступило в силу международное соглашение между 46 странами, запрещающее всякую охоту на горбатого, синего, серого кита, а также на некоторые виды южных и полосатиковых китов[487].

Китов спасло растительное масло, а не международный договор: 99 % всех этих млекопитающих, убитых в XX веке, были уничтожены в то время, когда Международная китобойная комиссия (МКК) решила наложить мораторий в 1982 году[488]. Это ограничение на промысел в 1980-х годах, по мнению экономистов, проводивших самое тщательное исследование, было «печатью» на «ситуации, которая уже сложилась… Регулирование не имело значения для стабилизации популяций». Комиссия установила квоты на китобойный промысел, но они были недостаточно низкими, чтобы предотвратить чрезмерную добычу этих животных. «Теоретически МКК должна была регулировать убийство китов; на практике она функционировала, скорее, как международный охотничий клуб, – говорит о том периоде ведущий историк. – Тридцатилетняя работа МКК потерпела фиаско»[489].

Те страны, которые громче всех выступали против китобойного промысла после акции «Гринпис», сами на китов не охотились. «Решительная позиция в борьбе с китобойным промыслом стала довольно удобным способом представиться зелеными, поскольку странам, не имеющим китобойных интересов, для этого не требовалось практически никаких материальных затрат»[490]. Рост благосостояния и богатства создал спрос на заменители, которые спасли китов. Люди спасли китов, больше не нуждаясь в них, и это произошло потому, что придумали более изобильные, более дешевые и удобные альтернативы.

Сегодня популяции синих, горбатых и гренландских китов, трех видов, вызывающих наибольшую озабоченность, восстанавливаются, хотя и медленно, чего и следовало ожидать, из-за крупных размеров животных и низких темпов размножения[491]. Ни один вид китов не находится под угрозой исчезновения. Страны ежегодно добывают менее двух тысяч млекопитающих, что на 97 % меньше, чем почти 75 тыс. этих животных, убитых в 1960 году[492].

Мораль этой истории для экономистов, которые изучали, как растительное масло спасло китов, заключается в следующем: «В какой-то степени экономика способна “перерасти” экологическую эксплуатацию»[493].

Консультируя General Electric (GE) в начале 1970-х годов, игривый 40-летний итальянский физик-ядерщик по имени Чезаре Маркетти подружился с одним из штатных экономистов GE. Этот человек недавно стал соавтором статьи «Простая модель замещения технологических изменений»[494]. Модель рассчитывала, как быстро новые продукты становятся подходящей заменой старым, и предсказывала, в какой срок новеллы насытят рынок. Для такой компании как GE, со множеством различных технологических продуктов, наличие такой модели могло быть ценным.

Маркетти обычно не особо задумывался об экономическом моделировании. «Как физик старого поколения, – писал он, – я всегда имел склонность дразнить своих друзей-экономистов за их исключительную способность создавать красиво структурированные модели, которые никогда не будут использованы на практике и никогда не будут забрызганы грязью этого низкого мира»[495].

На этот раз все сложилось иначе. Экономисты GE добавляли в модель фактические данные, чтобы посмотреть, работает ли она. «Я был впечатлен тем фактом, что модель радостно плескалась в грязи», – написал Маркетти[496]. Он был так увлечен этой моделью, что взял ее с собой, когда в 1974 году покинул GE ради работы в Международном институте прикладного системного анализа (International Institute for Applied Systems Analysis, МИПСА), редком исследовательском проекте, финансируемом Организацией экономического сотрудничества и развития (Organisation for Economic Co-operation and Development). Соединенные Штаты и Советский Союз создали МИПСА, как средство научного сотрудничества для сближения коммунистического Востока и капиталистического Запада. Программа института была направлена на разрушение барьеров не только между странами, но и между дисциплинами. МИПСА впервые применил междисциплинарный подход к системному анализу, версия которого позже будет принята МГЭИК.

Картина эволюции, как серии замен, вдохновила Маркетти. Большую часть своей жизни он коллекционировал пишущие машинки, в его коллекцию входили и несколько экземпляров первых моделей и несколько экземпляров последних. Технологическими инновациями он увлекался как своего рода дарвиновской эволюцией. В МИПСА Маркетти протестировал модель замещения на первичных источниках энергии, которые он рассматривал, как «товары, конкурирующие за рынок»[497]. Под первичной энергией Маркетти подразумевал те природные ресурсы или топливо, которые можно использовать различными способами, а именно древесину, уголь, нефть, природный газ и уран. (К вторичным источникам энергии, напротив, относят электричество, керосин, водород, сжиженный нефтяной газ и бензин, которые должны производиться из первичных источников энергии.)

В течение следующего лета Маркетти и его коллега вводили данные о 300 случаях энергетических переходов со всего мира. Это были переходы от древесины к углю, от китового жира к нефти, от угля к нефти и множество других комбинаций. «Я глазам не мог поверить, – писал он, – но это сработало»[498]. Он добавил: «Судя по всему, вся судьба источника энергии полностью предопределяется в его детстве»[499]. Так появилась на свет наука, изучающая то, что мы сегодня называем энергетическими переходами. Маркетти обнаружил, что войны, резкие скачки цен на энергоносители и даже депрессии никак не влияли на скорость энергетического перехода. «Это как если бы у системы был график, воля и часы», – писал он[500].

В более ранних историях подчеркивалась роль дефицита в повышении цен и стимулировании инноваций, например, когда европейцам приходилось импортировать древесину из отдаленных лесов, что делало ее более дорогой, а новое топливо, уголь, относительно дешевым[501]. Но Маркетти обнаружил, что «рынок регулярно отходил от определенного первичного источника энергии задолго до того, как тот был исчерпан, по крайней мере на мировом уровне»[502]. Хотя дефицит помогает стимулировать предпринимателей, таких как инвестор Дрейк, создавать альтернативы, часто именно повышение темпов экономического роста и увеличивающийся спрос на конкретную энергетическую услугу, такую как освещение, транспорт, тепло или производство, приводят к тому, что ископаемое топливо заменяет возобновляемые источники энергии, а нефть и газ заменяют уголь.

Именно это и произошло с китами. Другие заменители, главным образом свиной жир и этанол, появились до открытия нефтяных месторождений в Пенсильвании и перегонки нефти в керосин. Изобилие нефти и ее превосходная удельная мощность в конечном счете позволили ей одержать триумф над биотопливом[503]. Доля угля в энергоносителях начала сокращаться во время Первой мировой войны, несмотря на то, что «запасы угля были в некотором смысле бесконечны», поскольку его начали заменять нефть и природный газ[504].

Энергетические переходы произошли так, как предсказывал Маркетти, от энергетически бедных и углеродосодержащих видов топлива к более энергоемким и водородным. Уголь в два раза более энергоемкий, чем древесина, нефть более энергоемкая, чем уголь, как и природный газ при его преобразовании в жидкую форму[505]. Химический состав весьма прост. Уголь состоит примерно из одного атома углерода на каждый атом водорода. Нефть состоит из одного атома углерода на каждые два атома водорода. А природный газ, или, скорее, его основной компонент, метан, имеет четыре атома водорода на один атом углерода, отсюда и его молекулярная формула – CH₄[506]. В результате этих энергетических переходов углеродоемкость (количество выбросов углерода – Прим. пер.) энергии снизилась за более чем 150 лет. В период с 1860 по середину 1990-х годов углеродоемкость первичной глобальной энергии снижалась примерно на 0,3 % в год[507].

Маркетти был прав в том, что человеческие общества склонны переходить от бедного энергией топлива к энергонасыщенному, но ошибался в том, что «у системы есть свой график… и часы». Хотя направление энергетических переходов, которое он предсказал, в целом оказалось верным, время Маркетти не рассчитал. Например, в Соединенных Штатах доля электроэнергии, получаемой из угля, снизилась с более чем 45 % в 2010 году до чуть менее 25 % в 2019[508]. В Европе в течение последних двух десятилетий наблюдалось такое же значительное сокращение выработки электроэнергии за счет угля и увеличение за счет природного газа[509]. Маркетти предсказал, что переход от угля к газу произойдет в 1980-х и 1990-х годах, то есть до этого события оставалось два десятилетия. Он оптимистично предсказал, что к сегодняшнему дню мало кто из людей будет сжигать древесину и другие формы биомассы, в то время как этим продолжают заниматься более 2,5 млрд человек[510].

Что точно определяет скорость подобных переходов, так это политика. И, как мы увидим, иногда она может заставить общества отказаться от энергонасыщенных видов топлива и вернуться к более энергетическим бедным.

Весной 2010 года режиссер-документалист выпустил трейлер к своему новому фильму «Газовая страна» о буме природного газа в Соединенных Штатах. Фоном звучит музыка, похожая на то, что мы слышим в трейлерах фильмов ужасов и фэнтези. Звуки нарастают и набирают обороты. Мы слышим, как люди говорят, что гидравлический разрыв пласта или гидроразрыв сланца, подземной горной породы, отравляет их воду, вызывает неврологические заболевания и поражения головного мозга. Далее мы видим документы, описывающие заболевания легких и рак.

Через три четверти трейлера мы слышим зловещий хор, типичный для картинки, когда, например, взлетают драконы. Возле раковины стоит мужчина, а над нею – надпись от руки: «Не пейте эту воду». Затем мы видим, как конгрессмен с южным акцентом раздраженно говорит: «Что мы делаем, так это ищем проблему, которой не существует!» Затем трейлер возвращается обратно к мужчине у раковины. Он держит рядом с краном зажженную зажигалку, включает ее, и появляется огромное пламя, заставляя его отпрыгнуть назад[511].

Газета The New York Times и другие национальные СМИ подхватили эту историю и изобразили гидроразрыв пласта природного газа, как серьезную угрозу для окружающей среды Америки, всколыхнув массовое движение за прекращение практики[512]. Но изображение горючей воды в фильме было неверным. В 2008 и в 2009 году мужчина из фильма и двое других жителей Колорадо подали официальные жалобы в главный регулирующий орган своего штата в нефтегазовой сфере, Колорадскую нефтяную и газовую комиссию. Комиссия взяла пробы воды из трех домов и отправила их в частную лабораторию. Там обнаружили, что газ, полученный из крана в двух случаях, был на 100 % «биогенным», или естественным, и с этим люди спокойно справлялись десятилетиями. Его создали не разработчики, а матушка-природа. В третьем доме обнаружили смесь биогенного и термогенного метана; владелец и оператор достигли по этому делу мирового соглашения[513].

Независимый регулирующий орган нефтегазовой отрасли Колорадо выступил с резкой критикой фильма «Газовая страна», отметив, что он проинформировал продюсера Джоша Фокса о фактах этих случаев задолго до того, как тот снял свой фильм, и тот решил их не включать[514].

Люди веками документировали естественное возгорание воды. Некоторые записи об «огненной воде» восходят к древним грекам, индийцам и персам. Теперь мы знаем, что это были естественные протечки метана. В 1889 году бурильщик сжег свою бороду после того, как зажег воду из скважины, которую он пробурил в Колфаксе, штат Луизиана. На месте колодца есть исторический указатель, упомянутый в книге Рипли «Хотите верьте, хотите нет»[515].

Ирландский режиссер-документалист по имени Фелим Макалир «напал» на Фокса за его неверную характеристику гидроразрыва на показе фильма «Газовая страна» в 2011 году.

Макалир: Есть отчет [о пылающей воде] за 1976 год…

Фокс: Ну, меня не волнует отчет за 1976 год. С 1936 года поступают сообщения о том, что людям удается поджечь свою воду в штате Нью-Йорк.

Макалир: Мне любопытно, почему вы не включили в документальный фильм соответствующие отчеты 1976 или 1936 года? Большинство людей, посмотрев ваш фильм, решат, что все началось с гидроразрыва. Вы сами сказали, что люди поджигали воду задолго до того, как начался гидроразрыв. Разве не так?

Фокс: Да, но это не имеет отношения к делу[516].

Ирландский режиссер опубликовал фрагмент этого диалога на YouTube. Фокс заявил о нарушении авторских прав. Сначала YouTube внял требованиям Фокса и удалил видео, но в конечном счете вернул его обратно[517].

В течение почти десяти лет климатические активисты во главе с Биллом Маккиббеном из 350.org утверждали, что природный газ хуже влияет на климат, чем уголь[518]. Тем не менее практически по всем показателям природный газ чище угля. Газ выделяет в 17–40 раз меньше диоксида серы и почти не содержит ртути[519]. Он в 8 раз менее опасен, чем уголь, если учитывать как несчастные случаи, так и загрязнение воздуха[520]. А сжигание газа для получения электроэнергии в отличие от угля требует на 25–50 % меньше воды[521].

Технологическая революция, позволившая фирмам добывать гораздо больше природного газа из сланцев и со дна океана, является основной причиной того, почему выбросы углекислого газа от энергетики в США сократились на 13 % в период с 2005 по 2018 год. Также она во многом является причиной того, что глобальные температуры вряд ли повысятся более чем на 3 °С выше доиндустриального уровня[522].

Маккиббен утверждает, что уголь лучше природного газа, апеллируя к неоправданно коротким срокам глобального потепления – всего 20 лет. Правительство США и большинство экспертов соглашаются, что подходящий для упоминания срок – 100 лет. Таким образом, его временны́е рамки преувеличивают влияние природного газа как источника удержания тепла[523]. Несмотря на почти 40 % увеличения добычи природного газа с 1990 года, Агентство по охране окружающей среды сообщило о снижении на 20 % выбросов метана в 2013 году, частично из-за усовершенствованных прокладок, мониторинга и технического обслуживания[524].

Применение гидроразрыва как способа добычи природного газа также привело к сокращению добычи угля на горных вершинах в период с 2008 по 2014 год на 62 %[525]. Если при гидроразрыве пласта для природного газа образуются трещины в сланце под поверхностью земли, оказывая лишь незначительное воздействие на нее, то добыча угля разрушает целые горные экосистемы. Более 500 горных массивов, занимающих более 4000 км², были разрушены в центральных и Южных Аппалачах в результате сноса вершин[526]. Когда горнодобывающие компании разрушают горы взрывчаткой для добычи угля, они сбрасывают миллионы тонн щебня в близлежащие долины, уничтожая леса и ручьи. Из вскрытых скал выделяются тяжелые металлы и другие токсины, которые наносят вред дикой природе, насекомым и людям. Пыль, которая поднимается в воздух в результате таких операций, ухудшает состояние здоровья шахтеров и людей, живущих в близлежащих общинах[527].

Ни один энергетический переход не происходит без воздействия на человека и окружающую среду. Гидроразрыв приводит к появлению трубопроводов, буровых установок и грузовиков, которые могут нарушить девственные ландшафты, и это совершенно справедливо беспокоит людей. Разработчики земель вызывали небольшие землетрясения и неправильно утилизировали сточные воды после гидровзрыва. Эти проблемы серьезны, и их следует решать, но они не сравнятся с проблемами, которые приносит с собой добыча угля. Во многих отношениях она на протяжении десятилетий ухудшалась, а не улучшалась, что привело к сносу горных вершин и разрушению речных экосистем[528].

Чем объясняется меньшее воздействие на окружающую среду гидроразрыва для добычи природного газа по сравнению с выработкой угля, так это его удельной мощностью. Месторождение природного газа в Нидерландах в три раза более энергоемкое, чем самые продуктивные угольные шахты в мире[529]. Сегодня многие, если не большинство ученых и экологов, поддерживают природный газ в качестве заменителя угля. «Люди слишком зациклились на метане», – сказал климатолог Рэй Пьерамберт в интервью газете The Washington Post. – Люди должны сначала доказать, что мы действительно можем снизить выбросы CO₂, прежде чем задумываться о том, достаточно ли мы делаем для сокращения выбросов метана»[530].

Нормы, регулирующие загрязнение окружающей среды, помогли сделать строительство и эксплуатацию угольных электростанций более дорогостоящими. Но, как и предсказывал Маркетти и подобно тому, что мы видели с китами, важнее всего было создание более мощной, изобильной и дешевой альтернативы. Однако Маркетти не предвидел того, насколько сильным и важным может быть противодействие новой технологии, особенно со стороны высших слоев общества, в случае энергетических переходов.

В конце 2015 года Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США (FDA) одобрило появление генетически модифицированного лосося, который принес значительные экологические выгоды по сравнению с уже выращиваемой рыбой. Критикам лосось понравился. «Плоть мягкая, восхитительная, – отозвался один автор, пишущий о еде. – Маслянистый, легкий, сочный. Как и положено атлантическому лососю»[531].

Лосось AquAdvantage, разработанный в 1989 году компанией AquaBounty Technologies, растет вдвое быстрее и на 20 % меньше нуждается в корме, чем его атлантический собрат. Если для получения 0,5 кг говядины требуется 3,5 кг корма, то для получения 0,5 кг лосося AquAdvantage необходимо лишь 0,5 кг корма. В отличие от большинства выращиваемых на фермах лососей, которые добываются в плавучих клетках в прибрежных районах, AquAdvantage производится в инкубаториях и на складах на суше. Таким образом, это сводит к минимуму влияние аквакультуры на естественную среду океана и предотвращает вредное взаимодействие с дикими видами, которое может привести к заболеваниям. По оценкам AquaBounty, такая методика дает на 23–25 % меньше выбросов углекислого газа, чем у традиционно выращиваемой рыбы[532].

Атлантический лосось является одним из самых полезных продуктов в мире. В нем мало калорий, насыщенных и трансжиров, а также он служит хорошим источником белка и полиненасыщенных жирных кислот Омега-3. Генетически изменив лосося, AquaBounty также устранила необходимость в антибиотиках, которые, как предупреждают официальные лица общественного здравоохранения, могут способствовать выработке у людей устойчивости к этому классу лекарств. «Лосось AquAdvantage так же безопасен для употребления в пищу, как и любой созданный без генной инженерии атлантический лосось, и столь же питателен», – говорится в сообщении FDA[533].

Рыбоводство играет решающую роль в сохранении дикой рыбы и других морских видов, таких как желтоглазый пингвин и альбатрос. Это связано с тем, что общая популяция океанических рыб, на которых люди охотятся и которых употребляют в пищу, сократилась с 1970 года почти на 40 %. Чрезмерный вылов рыбы привел к вымиранию многих местных рыб, в том числе акул. Сегодня 90 % мировых запасов рыбы либо истощены, либо исчерпаны, а это означает, что человек балансирует на грани максимально допустимого вылова или даже превышает этот порог, в результате чего популяции полностью исчезнут[534]. Если 15 % суши на поверхности Земли находится под защитой, то у мирового океана это лишь 8 %[535].

С 1974 года человечество утроило долю рыбных запасов, добываемых на неприемлемых уровнях[536]. А давление на популяции диких рыб продолжает расти: ожидается, что к 2050 году, благодаря росту населения и благосостояния людей, спрос на рыбу во всем мире удвоится[537]. Хорошая новость в том, что рыбоводство, или аквакультура, быстро развивается. Объем производства удвоился в период с 2000 по 2014 год, и сегодня аквакультура поставляет половину всей употребляемой человечеством рыбы[538]. FAO сообщила в 2018 году, что аквакультура «продолжает расти быстрее, чем другие основные сектора производства продовольствия», и что к 2030 году «мир будет потреблять на 20 % больше рыбы, чем в 2016»[539]. Большая экологическая выгода от новой технологии заключается в переносе рыбоводных ферм из океанов на сушу. Это снижает их воздействие на морскую среду и позволяет создавать закрытые или полузакрытые системы, в которых вода постоянно очищается и перерабатывается[540].

Технологии, впервые примененные для создания генетически модифицированной рыбы, приносят дополнительные выгоды. Ученые говорят, что такая генетическая модификация дает возможность устранить смертельный вирус птичьего гриппа[541]. Тем не менее наиболее ярыми критиками замены потребления дикой рыбы выращиваемой являются экологические группы, в том числе Совет по защите природных ресурсов (Natural Resources Defense Council, NRDC) и Sierra Club, заявившие, что лосось AquAdvantage может заразить популяции дикого лосося[542]. После того, как FDA одобрило AquAdvantage, глава Центра безопасности пищевых продуктов, другой экологической группы, объявил, что подает иск, чтобы остановить «введение этого опасного загрязняющего продукта»[543].

В ответ несколько крупных сетей супермаркетов, в том числе Trader Joés и Whole Foods, объявили, что не будут продавать рыбу AquaBounty, даже несмотря на то, что представители обеих сетей признали: их магазины предлагают другие продукты, произведенные с использованием генетически модифицированных ингредиентов или кормов[544].

Рыбоводство не обходится без проблем. Ранее рыбные фермы, например креветочные, были весьма разрушительными для окружающей среды, поскольку включали в себя вырубку мангровых лесов и загрязнение водных путей химическими веществами[545]. Но со временем их негативное воздействие на окружающую среду значительно уменьшилось за счет более удачного размещения рыбных и креветочных ферм и совместного разведения таких видов, как гребешки и мидии с морскими водорослями и микроводорослями.

Ученый, который первым высказал озабоченность по поводу того, что генетически модифицированная рыба может стать угрозой для популяции дикой рыбы, сегодня является одним из ее самых ярых сторонников. «Я не буду спорить, что лосось, полученный с помощью генной инженерии, никогда не попадет в океан, – сказал он, – но в этой рыбе нет ничего, что позволило бы ей продержаться дольше одного поколения из-за низкой приспособляемости»[546].

Что касается Trader Joe’s и Whole Foods, бывший генеральный директор AquaBounty Рон Стотиш был настроен оптимистично и надеялся, что сумеет их переубедить. «Мы надеемся, что со временем они примут наш продукт»[547]. Однако 5 лет спустя экологические группы, судя по всему, перестали беспокоиться о будущем дикой рыбы, а Trader Joe’s, Whole Foods, Costco, Kroger и Target так и не передумали[548].

Сегодня Чезаре Маркетти чуть за девяносто, и, по словам его друга и соавтора Джесси Осубель, он живет как «джентльмен-фермер недалеко от Флоренции, окруженный оливковыми рощами, виноградными лозами, козами, черными кошками» и своей коллекцией пишущих машинок[549].

Осубель, который работает в Океанографическом институте Вудс-Хоул и Рокфеллеровском университете, дружит с Маркетти с тех пор, как они познакомились в 1970-х годах в МИПСА. Сегодня двое мужчин пытаются расшифровать геном Леонардо да Винчи по следам ДНК, которые они смогли извлечь из книг и других предметов, принадлежавших великому художнику эпохи Возрождения. «Если вы посмотрите на рисунки да Винчи, изображающие бури и облака, то увидите, что он понимал огромное безразличие природы, – говорит Осубель, – и осознавал предприимчивость человека».

Я спросил Осубеля, почему он считает, что модель энергетических переходов Маркетти оказалась настолько ошибочной в плане времени, хотя в целом указывала в правильном направлении. «Вы можете посмотреть на долгосрочную перспективу, и динамика выиграет, – сказал он. – Но вы можете посмотреть на любое явление и обнаружить перерывы, паузы, отступления и отклонения. Вот что случилось с энергией». Чаще всего во главе оппозиции новому топливу стоят богачи. В Британии элиты называли уголь «экскрементами дьявола», и многие считали, что так и есть, учитывая его сернистый запах[550]. Угольный дым пахнет вовсе не так приятно, как сладкий дым горящего дерева. Высший класс Викторианской Англии сопротивлялся переходу от древесины к углю так долго, как только мог[551].

Аналогично именно образованные элиты вели войну с гидроразрывом пласта. Ключевыми противниками были The New York Times, Билл Маккиббен и хорошо финансируемые экологические группы, включая Sierra Club и Совет по защите природных ресурсов. Осубель описывает, как угольные компании боролись против расширения разведки природного газа в 1970-х годах. «Люди упорно борются, стараясь удержать свои позиции. Так было в угольной промышленности США, которая создала альянс между сенатором-республиканцем [Аланом] Симпсоном в Вайоминге и сенатором-демократом [Робертом] Бердом в Западной Вирджинии. На национальном политическом уровне они смогли сделать многое из того, что привело к устареванию угольной промышленности».

Осубель указал на избрание президента Джимми Картера в 1976 году, который при поддержке основных экологических групп настаивал на увеличении количества угля вместо атомной энергии и природного газа. Эксперт считает, что беспокойство по поводу энергетической независимости в 1970-х годах было неуместным. Он сказал, что «опасения, что экспорт газа каким-то образом нанесет ущерб нашей национальной безопасности, [были] безумными. На самом деле наличие здоровой крупной промышленности дает больше национальной мощи».

Осубель также отмечает, что ученые знали об изобилии природного газа, особенно в океанах. «Все в Американской ассоциации геологов-нефтяников к началу – середине 1980-х годов знали, что на континентальных окраинах имеются огромные залежи газа и гидратов метана. Я написал о них в отчете Национальной академии наук за 1983 год. Геологи упорно придерживались идеи, что природный газ драгоценен и его нужно беречь, потому что его не так уж и много. Сегодня крупные компании [нефтегазовой отрасли] в будущем видят себя скорее компаниями по добыче природного газа, нежели нефти. Но во многих местах это могло произойти 20–30 лет назад, но не произошло»[552].

К счастью, война с технологией гидроразрыва не удалась. Когда дело дошло до гидроразрыва сланца для добычи природного газа, США вмешивались меньше других стран и в результате получили огромную выгоду. Соединенные Штаты предоставляют владельцам собственности права на добычу полезных ископаемых и бурение своей земли. В большинстве других стран эти права принадлежат правительству, что является основной причиной того, что гидроразрыв не получил широкого распространения в других странах.

Политика даже вмешалась в спасение китов. Хотя защитники окружающей среды часто винят капитализм в экологических проблемах, именно коммунизм сделал китобойный промысел хуже, чем он должен был быть. После падения коммунизма историки обнаружили записи о том, что Советский Союз вел китобойный промысел в гораздо более высоких количествах, чем они предполагали. Это происходило из-за советского централизованного планирования, хотя уже было невыгодно. «98 % всех синих китов, убитых в мире после запрета 1966 года, были убиты советскими китобоями, – писал историк, – как и 92 % из 1201 горбатых китов, убитых в коммерческих целях в период с 1967 по 1978 год»[553].

И если бы существовали более свободные рынки, то такие страны, как Япония и Норвегия, возможно, перешли бы с китового масла на растительное гораздо раньше. «Что, вероятно, защищает китобойную промышленность от нашествия растительного масла, – сообщается в The New York Times в 1959 году, – так это желание китобойных наций сохранить свою международную валюту. Как правило, они не производят достаточного количества растительного масла для собственных нужд и, следовательно, должны либо ловить китов, либо закупать жиры и масло за рубежом»[554].

Мораль данной истории такова: экономический рост и увеличивающийся спрос на продукты питания, освещение и энергию запускают продуктовые и энергетические переходы, но политика способна их сдерживать. Энергетические переходы зависят от того, хотят ли их люди. Когда дело доходит до защиты окружающей среды путем перехода к более совершенным альтернативам, отношение общественности и политические действия имеют значение.

Когда писателю Джонатану Сафрану Фоеру было 9 лет, он спросил свою няню, почему она не ест курицу, которую ели он и его брат Фрэнк.

– Я не хочу никому причинять боль, – сказала она.

– Причинять боль? – удивился Фоер.

– Ты же знаешь, что курица – курица, верно? – спросила она.

«…Я отложил вилку», – писал Фоер вегетарианском мемуарном манифесте 2009 года «Поедание животных». А как насчет его брата? «Фрэнк спокойно доел свою порцию и, вероятно, ест курицу и теперь, когда я печатаю эти слова»[555].

У многих из нас, кто со временем стал вегетарианцем, найдутся похожие истории. Когда мне было 4 года, я сказал родителям, что не буду есть свиней, потому что только что повстречал одну из них. Экологические аргументы в пользу вегетарианства, по-видимому, только усиливаются. В 2019 году МГЭИК опубликовала специальный доклад о продовольствии и сельском хозяйстве. «Ученые утверждают, что мы должны немедленно изменить то, как мы управляем землей, производим продукты питания, и есть меньше мяса, чтобы остановить климатический кризис», – сообщает CNN[556].

Специалисты МГЭИК ожидают, что к 2050 году спрос на продукты питания превысит рост населения более чем на 50 %. Если так, то американцам и европейцам придется сократить потребление говядины и свинины на 40 и 22 % соответственно, чтобы прокормить 10 млрд человек[557].

«Мы не хотим диктовать людям, что им есть, – сказал ученый, который был сопредседателем рабочей группы МГЭИК по воздействию на климат и адаптации. – Но было бы действительно полезно, как для климата, так и для здоровья человека, если бы люди во многих богатых странах потребляли меньше мяса, а политика создавала для этого соответствующие стимулы»[558]. «Нам нужны радикальные преобразования, а не постепенные сдвиги в направлении глобальной системы землепользования и продовольствия, которая удовлетворяет наши климатические потребности, – сказал руководитель экологической благотворительной организации. – Очень интересно, что МГЭИК транслирует такое мощное сообщение»[559].

Если бы все придерживались веганской диеты, которая исключает не только мясо, но также яйца и молочные продукты, выбросы на суше могли бы сократиться к 2050 году на 70 %, заявила МГЭИК[560]. Если нужно сократить потребление мяса, то лучшая стратегия – сделать его более дорогим, поясняют представители некоторых экологических групп[561]. По оценкам одного из экспертов, стоимость говядины и молочных продуктов для потребителей увеличилась бы на 30 %, если бы учитывалось ее воздействие на климат[562].

Употребление в пищу меньшего количества мяса пойдет на пользу не только климату, но и здоровью человека, утверждают многие ученые. По данным Министерства сельского хозяйства США, в 2018 году ожидалось, что американцы съедят рекордные 100 кг красного мяса и птицы на одного потребителя, по сравнению с 98 кг в 2017 году. Фактически американцы потребляли около 300 гр мяса в день, что примерно в два раза больше, чем рекомендуют диетологи[563]. «Употребление в пищу меньшего количества красного мяса может оказаться полезным не только для планеты, но и для вашего здоровья, – сообщает CNN. – Недавние исследования показали, что употребление красного мяса повышает риск диабета, сердечных заболеваний и некоторых видов рака»[564].

В ответ на научные данные, связывающие мясо с изменением климата, некоторые климатические активисты, в том числе Грета Тунберг, отказались от мяса и убедили своих родителей стать вегетарианцами и даже веганами. Многие ученые и защитники окружающей среды утверждают, что, сократив потребление мяса, прекратив промышленное сельское хозяйство и взяв на себя обязательство выращивать мясо на пастбищах, в свободном выгуле, на травяных кормах, мы вернем больше территории земли природе[565].

Но так ли это на самом деле?

Несмотря на то, что я проводил исследования и писал о политике в области климата и энергетики в течение почти 20 лет, я не смог понять, что заголовок в докладе МГЭИК за 2019 год (сокращение выбросов на 70 % к 2050) относится только к сельскохозяйственным, которые составляют часть от общего объема выбросов парниковых газов. Я подозреваю, что другие точно так же решили, что это число относится ко всем выбросам[566].

Одно исследование показало, что переход на вегетарианство позволяет сократить личное потребление энергии, связанное с питанием, на 16 %, а выбросы парниковых газов – на 20 %, но общее личное потребление энергии всего на 2 %, а общий объем выбросов парниковых газов – на 4 %[567]. Таким образом, если бы был реализован «самый экстремальный» сценарий глобального веганства МГЭИК, согласно которому к 2050 году люди полностью перестанут потреблять продукты животного происхождения, а все животноводческие угодья снова покроются лесами, общий объем выбросов углерода снизился бы всего на 10 %[568]. Другое исследование показало, что если каждый американец снизит потребление мяса на четверть, выбросы парниковых газов сократятся всего на 1 %. Если бы каждый житель США стал вегетарианцем, выбросы в стране сократились бы всего на 5 %[569].

Так, авторы многочисленных работ приходят к одному и тому же выводу. В рамках одного из исследований обнаружилось, что для людей в развитых странах переход на вегетарианство приведет к сокращению выбросов в среднем всего на 4,3 %[570]. Другая работа показала, что, если каждый американец станет веганом, выбросы сократятся всего на 2,6 %[571]. Ученые выяснили, что растительные диеты дешевле, чем те, которые включают в себя мясо. В результате люди часто тратят деньги на то, что использует энергию, например на потребительские товары. Это явление известно как эффект отскока. Если откладывать сэкономленный доход на потребительские товары, производство которых требует энергии, чистая экономия энергии составит всего 0,07 %, а истинное сокращение выбросов углерода – всего 2 %[572].

Именно по этой причине гораздо важнее заняться сокращением выбросов углерода в энергетике, а не в продуктах питания или землепользовании в более широком смысле. Энергетика включает в себя такие отрасли как электричество, транспортировка, приготовление пищи и отопление, почти 90 % которых во всем мире приходится на ископаемое топливо. Все это не означает, что людей в богатых странах нельзя убедить изменить свой рацион питания. Например, с 1970-х годов американцы и другие развитые страны стали есть больше курицы и меньше говядины. Мировое производство куриного мяса в период с 1961 по 2017 год выросло почти в 14 раз, с 8 до 109 мегатонн[573].

Но то, что делает производство куриного мяса более экологически чистым по сравнению с производством говядины – это как раз то, о чем больше всего сожалеет Фоер: более высокая плотность производства мяса, разрешенная для фабричного фермерства. Посетив птицефабрику, Фоер написал: «33 тыс. птиц в одном помещении – да это в голове не укладывается!»[574]

Хотя производство мяса вносит относительно скромный вклад в изменение климата, оно представляет собой самое заметное воздействие человечества на природные ландшафты. Сегодня для производства мяса люди используют более четверти поверхности земли. А распространение пастбищ для крупного рогатого скота и других одомашненных животных продолжает угрожать многим исчезающим видам, включая горных горилл и желтоглазых пингвинов.

За последние 300 лет леса и луга, общей площадью почти с Северную Америку, были преобразованы в пастбища, что привело к массовой утрате среды обитания и значительному сокращению популяции диких животных. В период с 1961 по 2016 год пастбища расширились на площадь, объемом почти равную Аляске[575]. Хорошей новостью является то, что общее количество земель, используемых человечеством для производства мяса, достигло своего максимума в 2000 году. С тех пор площадь, отведенная под пастбища для скота во всем мире, по данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, уменьшилась более чем на 540 тыс. квадратных миль, что на 80 % превышает площадь Аляски[576]. Все это произошло без вегетарианской революции. Сегодня всего от 2 до 4 % американцев являются вегетарианцами или веганами. Около 80 % тех, кто пытается стать таковыми, в конечном итоге отказываются от своей диеты, и более половины делают это в течение первого года[577].

В развитых государствах, таких как США, количество земель, используемых для производства мяса, достигло пиковых значений в 1960-х годах. Развивающиеся страны, включая Индию и Бразилию, также наблюдали пик и спад использования земель под пастбища[578]. Отчасти это связано с переходом от говядины к курятине. На грамм белка из говядины требуется в 2 раза больше затрат энергии в виде корма, чем на грамм белка из свинины, и 8 раз больше, чем на грамм белка из курицы[579]. Но в основном это связано с эффективностью. В период с 1925 года, когда Соединенные Штаты начали выращивать цыплят в закрытых помещениях, и до 2017 года заводчики сократили время кормления более чем вдвое, при этом более чем вдвое увеличив вес[580].

С начала 1960-х производство мяса в США выросло примерно в 2 раза. Несмотря на это объем выбросов парниковых газов от животноводства сократился за тот же период на 11 %[581]. На протяжении всей книги «Поедание животных» Фоер повторяет, что фабричные фермы наносят гораздо больший вред естественной среде, чем скот на свободном выпасе. Он пишет: «[Если] мы, потребители, можем ограничить свое стремление к свинине и птице возможностями земли (большое «если»), нет никаких экологических аргументов против [свободного выпаса] в сельском хозяйстве»[582]. Но действительно ли переход к выращиванию скота на свободном выгуле более полезен для природы в «нашем перенаселенном» мире, как называет его Фоер[583]?

Учтите, что пастбищной говядине требуется в 14–19 раз больше земли на килограмм, чем промышленной, согласно обзору 15 исследований[584]. То же верно и в отношении других ресурсов, включая воду. Высокоэффективное промышленное сельское хозяйство в богатых странах требует меньше воды на единицу продукции, чем сельское хозяйство мелких фермеров в бедных странах[585]. Пастбищная говядина производит на 300–400 % больше выбросов углерода на килограмм, чем промышленная говядина[586].

Эта разница в выбросах зависит от рациона питания и продолжительности жизни. Коров, выращенных на промышленных фермах, обычно уводят с пастбищ на откормочные участки примерно в возрасте 9 месяцев, а затем отправляют на убой в 14–18 месяцев. Скот, который питается травой, всю жизнь проводит на пастбище, и его забивают только в возрасте от 18 до 24 месяцев. Поскольку коровы, которых кормят травой, медленнее набирают вес и дольше живут, они производят больше навоза и метана[587]. Но дело не только в высокой продолжительности жизни. Рационы с высоким содержанием грубых кормов, типичные для органических систем и систем пастбищных ферм, приводят к тому, что коровы выделяют больше метана. В совокупности эти факты говорят нам о том, что вклад в глобальное потепление у коров, которых кормят концентратами, на 4–28 % ниже, чем у животных, вскармливаемых грубыми кормами[588].

Переход от промышленного животноводства к органическому, со свободным выпасом, потребует значительно большего количества земли и, таким образом, уничтожит среду обитания, необходимую горным гориллам, желтоглазым пингвинам и другим исчезающим видам. Фоер невольно выступает за методы ведения сельского хозяйства XIX века, которые, если они будут приняты, потребуют превращения дикой природы охраняемых районов, наподобие парка Вирунга, в гигантские скотоводческие ранчо. Фермеры указывают на эту проблему, апеллируя к книге Фоера «Поедание животных».

«Вы просто не сможете прокормить миллиарды людей яйцами от куриц на свободном выгуле… Дешевле производить яйцо в огромном птичнике с несушками, которые содержатся в клетках. Это эффективнее, а значит, экологичнее. Как вы думаете, семейные фермы смогут обеспечить мир с населением в 10 млрд человек?»[589]

В 2000 году журналистка Нина Тейхольц начала писать обзоры ресторанов для небольшой газеты в Нью-Йорке.

– Бюджета не хватало, чтобы оплачивать еду, – говорит она, – поэтому обычно я ела все, что решал преподнести мне шеф-повар.

Так Тейхольц обнаружила, что употребляет продукты, которых давно избегала, такие как говядина, сливки и фуа-гра[590]. В течение 20 лет она придерживалась в основном вегетарианского питания.

– Когда в 1990-х годах была введена средиземноморская диета, я налегла на оливковое масло и дополнительные порции рыбы, сократив потребление красного мяса, – рассказывает она. – Избегание насыщенных жиров, содержащихся, в частности, в продуктах животного происхождения, казалось наиболее простым и очевидным способом поддержать свое здоровье[591].

Тем не менее женщина два года упорно старалась сбросить лишние килограммы, которые никак не хотели уходить, даже несмотря на то, что она придерживалась рекомендованной диеты, богатой овощами, фруктами и злаками, и ежедневно занималась спортом. Затем она начала употреблять в пищу блюда с высоким содержанием жира, которые подавали ей повара, и заметила нечто странное: за два месяца она похудела на 4,5 кг, несмотря на то, что ела продукты животного происхождения с высоким содержанием насыщенных жиров. Также Тейхольц обнаружила, что ей нравится есть жирные блюда. «Они были сложными и удивительно сытными» по сравнению с высокоуглеводной средиземноморской диетой, которой она придерживалась[592].

Примерно в то же время журнал Gourmet попросил Тейхольц написать статью о растущем споре по поводу трансжиров, которые производятся из растительных масел. Но чем больше она читала об этой проблеме, «тем больше убеждалась, что эта история гораздо масштабнее и сложнее, и дело не только в трансжирах»[593]. И поэтому она решила провести дополнительные исследования. Девять лет спустя, в 2014 году, Simon & Schuster опубликовали книгу Тейхольц, ставшую бестселлером: «Большой жирный сюрприз: почему масло, мясо и сыр входят в здоровую диету». Она привела множество доказательств, в частности рассказала о серии клинических испытаний, проведенных в 1950–1960-х годах, ставящих под сомнение консенсус в области питания, согласно которому диеты с высоким содержанием животных жиров приводят к сердечным заболеваниям и ожирению. Данные указывают на то, что от таких диет либо вообще нет никакого эффекта, либо питание с высоким содержанием насыщенных жиров оказываются более полезными.

– В настоящее время существует по меньшей мере 17 систематических обзоров, посвященных клиническим испытаниям, и почти все они показывают, что насыщенные жиры не влияют на смертность, – объясняет она.

Книга Тейхольц основана на значительном объеме исследований, проведенных научным журналистом Гэри Таубсом, чья книга 2007 года «Хорошие калории, плохие калории» была одной из тех, что бросили вызов общепринятой тенденции бороться с жиром. В начале 2000-х годов, когда Таубс писал статьи для Science и The New York Times Magazine, он наткнулся на исследования, в которых было установлено, что диета с высоким содержанием жиров способствует потере веса и уменьшению рисков сердечных заболеваний, чего нельзя сказать о питании с низким содержанием жиров и богатым продуктами растительного происхождения, которых Американская кардиологическая ассоциация и правительство США советовали нам придерживаться в 1960–1980 годах.

– Прежде исследователи ожирения в течение десятилетий утверждали, что оно является гормональным регуляторным дефектом, прежде чем в 1960-х годах стало известно, что накопление жира регулирует инсулин, и это принесло исследователям Нобелевскую премию. Один из них сказал: «Если накопление жира регулирует инсулин, тогда может не ожирение вызывает диабет, а легкий диабет вызывает ожирение?» – отметил Таубс.

Тем не менее ученые довольно долго придерживались единого мнения о том, что диеты с высоким содержанием жиров опасны. Эта аксиома побудила многие правительства поощрять питание с высоким содержанием углеводов, низким содержанием животного белка и очень низким – животных жиров. Тейхольц и Таубс считают, что общепринятое мнение о том, что «калория – это калория», известное как теория энергетического баланса, неверно, поскольку наш организм перерабатывает жиры совершенно иначе, чем углеводы. По мнению исследователей, когда мы едим углеводы, организм старается сохранить жир под замком, в хранилище. Ожирение и диабет являются результатом гормонального дисбаланса, вызванного употреблением бо́льшего количества углеводов, чем в состоянии обработать организм.

Люди, которые бросили вызов ортодоксальным взглядам, оказались в меньшинстве, но они ни в коем случае не были учеными-маргиналами.

– У нас был лучший, ведущий специалист по проблемам детского ожирения в середине XX века и ведущий эндокринолог той эпохи. Оба приводили одни и те же аргументы, – отмечает Таубс. – Были британские исследователи, которые говорили, что ожирение, сердечные болезни и рак появились у групп населения, когда они перешли на западную диету и начали употреблять сахар и очищенные зерна, которые оказали значительное влияние на секрецию инсулина. Затем было обнаружено, что метаболический синдром, представляющий собой совокупность отклонений (включая увеличение веса и высокое кровяное давление), от которых в США страдает около половины мужчин и женщин среднего возраста, связан с содержанием углеводов в рационе, а не с содержанием жира. Этот синдром напрямую связан с диабетом и ожирением.

Начав использовать огонь для приготовления мяса, а не употребляя его в сыром виде, наши предки смогли потреблять гораздо большее количество белка. В результате этого, возможно, их кишечник уменьшился, поскольку потребность в переваривании снизилась, а мозг увеличился, согласно новой теории эволюции человека.

Наш мозг вырос настолько, что предки людей начали рожать своих детенышей с большим мозгом преждевременно, после 9 месяцев вынашивания, а не 12, как другие приматы. Матери «донашивали» детей, привязывая их к своему телу с помощью мочевых пузырей животных и шкур. Эти технологии эффективно позволяли младенцам прожить то, что иногда называют «IV триместром», вне матки. Конечным результатом стал человеческий мозг: он требует в 2–3 раза больше энергии по массе, чем мозг других приматов[594].

Во всем мире охотники-собиратели еще 2 млн лет назад ценили животный жир больше, чем белок или углеводы. Причина очевидна: животные жиры содержат в 2–5 раз больше энергии по массе, чем белок, и в 10–40 раз больше, чем фрукты и овощи. Их более высокая плотность позволяла нашим пращурам получать больше энергии с меньшими затратами, чем в случае с углеводами[595].

– Потребление мяса всегда ассоциировалось с мужской силой, чувственностью, тестостероном и сексуальностью, – говорит Тейхольц. – Мясо дает силу. Оно дает белок и питательные вещества, необходимые для того, чтобы быть сильным. Поэтому его связывают с сексуальными и мужскими желаниями.

Когда охотники-собиратели начали вести оседлый образ жизни, они одомашнили животных, чтобы выращивать их быстро и эффективно. Люди в первую очередь одомашнили тех животных, которые не конкурировали с ними за пищу, например жвачных животных, в кишечнике которых живут специальные простейшие, позволяющие переваривать травы, чего млекопитающие делать не могут[596]. Даже сегодня мясо остается ключевым источником энергии для большинства людей.

– Моему метаболизму нужны мясо и яйца, – говорит эксперт по защите животных Тэмпл Грандин. – Если я не ем животный белок, начинает кружится голова, становится трудно думать. Я пробовала придерживаться веганской диеты, но на ней я не способна функционировать[597].

Так же было и у меня. В течение десятилетия, когда я был вегетарианцем, начинал чувствовать усталость почти каждый день после обеда, насыщенного углеводами, независимо от того, сколько спал накануне. Лишь поев мяса, я мог проработать весь день, не ощущая сонливости. Некоторые исследования показывают, что веганы и вегетарианцы более склонны к усталости, головным болям и головокружениям из-за дефицита витамина В₁₂ и железа, вызванного отсутствием красного мяса[598].

Люди становятся вегетарианцами по разным причинам и разными способами. Одни начинают придерживаться этой диеты по этическим соображениям, другие – по состоянию здоровья, третьи – из-за беспокойства об окружающей среде, а некоторые, как Бернадетт, из-за того, что она не может позволить себе мясо[599]. Как и у многих вегетарианцев, мои мотивы со временем менялись. С одной стороны, я хотел спасти тропические леса. С другой, когда люди спрашивали о моих причинах, я часто объяснял свое решение состоянием здоровья, отчасти потому, что хотел избежать спора, который мог бы возникнуть, назови я этические мотивы. В моем опыте нет ничего необычного. Либералы и защитники окружающей среды гораздо чаще, чем консерваторы, становятся вегетарианцами. И хотя у женщин больше шансов стать вегетарианцами, чем у мужчин, представители обоих полов чаще выбирают вегетарианскую диету в подростковом или молодом возрасте, чем в любом другом[600].

– Я отказался от мяса в 14 или 15 лет, – признался Эрик, мой 45-летний коллега. – Я был участником движения Straight-edge. Ты знаешь, что это? Fugazi?

Я ответил, что знаю. Fugazi – это влиятельная американская пост-хардкор-группа 1990-х.

– Никаких девушек. Никакой травы. Никакого пива. Сплошное вегетарианство, – сказал Эрик. – Но это продолжалось всего четыре недели, потому что мы подружились с торговцем травой и стали ска-группой. Тем не менее я придерживался вегетарианства, потому что оно сделало мою жизнь лучше.

Эрик признался, что ему противна текстура мяса.

– Один шеф-повар однажды сказал, что моя проблема в том, что я не люблю пережевывать еду. Сырые помидоры кажутся мне отвратительными. Однажды я приготовил жаркое, взял его в руку и испытал к нему отвращение, потому что на ощупь оно было, как новорожденный ребенок. Даже «Невозможный бургер» [без мяса], который я заказал, был отвратительным, потому что напомнил мне все, что я ненавижу в мясе.

На протяжении десятилетий психологов интересовала взаимосвязь между вегетарианством и эмоцией отвращения. Исследование с участием британских девочек-подростков показало, что вегетарианцы ассоциируют мясо с жестокостью, убийствами, употреблением крови и отвращением[601].

– Да, это отвращение, – повторил Эрик. – Я заядлый вегетарианец. Я не буду есть пиццу, если она наполовину с сыром, наполовину с пепперони, потому что пепперони могла прикоснуться к сырной стороне.

Итальянская команда психологов недавно обнаружила, что вегетарианцы рассматривают мясо в качестве «олицетворения смерти, как загрязняющей сущности»[602]. Эта тема вновь и вновь поднимается в специальной литературе. «Когда мы едим мясо, выращенное на фабриках, мы буквально питаемся измученной плотью, – пишет Фоер. – И все чаще эта измученная плоть становится нашей собственной»[603].

В 1989 году, когда я поступил в колледж, активисты по защите прав животных стремились поделиться ужасающими видеороликами об условиях промышленного животноводства. «Мы знаем, что если кто-то предложит показать нам фильм о том, как производится мясо, – пишет Фоер, – это будет фильм ужасов»[604]. Именно подобные видео, снятые и распространенные такими организациями, как PETA, до появления Интернета побудили в конце 1980-х таких людей, как я, моя подруга и многих других в нашем Quaker College в Индиане, прекратить есть мясо. Именно такие видеоролики продолжают мотивировать молодых людей становиться вегетарианцами.

– Я стала вегетарианцем в пятом классе, – говорит моя коллега Мэдисон, которой в 2020 году исполнилось 25. – Темой моих дебатов было вегетарианство, и целью было убедить класс. Я просмотрела кучу видео о жестоком обращении с животными и животноводстве, и это меня не на шутку встревожило, стало главной темой. Прошло 12 лет, и у меня нет ощущения, что я нуждаюсь в мясе.

К 1990-м годам PETA разглядела выгоду преследования крупных брендов. Она стала распространять видеоролики, на которых фермы-поставщики McDonald’s издеваются над животными. В 1999 году компания McDonald’s наняла эксперта по защите животных Тэмпл Грандин для аудита ферм своих поставщиков. Тэмпл была потрясена тем, что там обнаружила.

– Это было ужасно, – призналась она. – Какое-то невероятное, сломанное оборудование, крики и вопли, удары, многократное влияние электрошока на животных[605].

Грандин уже являлась авторитетным лидером в вопросах гуманного обращения с животными. В 1970-х она разработала оборудование для скотобоен, которое снижало стресс идущего на убой крупного рогатого скота. В 1993 году она издала учебник о том, как лучше всего обращаться с домашним скотом. Женщина призналась, что ей было легко представить, что чувствуют коровы, потому что она сама страдала аутизмом.

– Моя нервная система сверхчувствительна. Любая мелочь, неожиданность, возникшая не на своем месте, например мокрое пятно на потолке, провоцирует паническую реакцию. И скот боится того же самого[606].

Ученые определяют аутизм, как нарушение развития, проявляющееся в трудностях в общении и социальном взаимодействии, а также в ограниченном и повторяющемся мышлении и поведении. Но Грандин обнаружила, что ее аутизм также делает ее уникальной и позволяет взглянуть на вещи под другим углом. Болезнь сделала ее чувствительной к звукам и визуальной стимуляции до такой же степени, до какой чувствительны животные, в том числе мясные коровы.

– Животные мыслят не языком, – сказала она. – Они думают картинками[607].

В своей книге «Поедание животных» Фоер утверждает, что «есть свинину, выращенную на фабричных фермах, – совершенно неправильно, равно как птицу или морских животных. Говядиной, выращенной на откормочным дворе, отрасль меньше оскорбляет мои чувства (а говядина, на 100 % выращенная на пастбищах, если на секундочку отложить вопрос о забое, тревожит меня из всех видов мяса меньше всего)»[608].

Но Грандин не считает, что для того, чтобы меньше тревожиться, скот нужно выращивать на зеленых пастбищах. Напротив, она обнаружила, что больше всего животным нужны чистота и предсказуемость. «Держать загоны сухими и содержать скот в чистоте – вот что действительно важно», – говорит она[609]. Женщина заметила, что коровы нервничают из-за резких и неожиданных картинок и звуков, таких как раскачивание цепей и громкие удары. Для коров все необычное и непривычное – это сигнал об опасности[610].

Поскольку «одних только этих причин оказалось недостаточно, чтобы убедить менеджера изменить практику», объясняет Грандин, ей пришлось поискать то, что привело бы как к более гуманному обращению с животными, так и к снижению затрат. Она вместе с одним студентом вскоре доказала, что спокойный скот лучше прибавляет в весе по сравнению с тем, который живет в стрессе. Гормоны стресса повреждают мясо, и это еще одна причина, по которой фермер должен быть заинтересован в том, чтобы снизить уровень страха у своего скота[611].

В результате аудиторских проверок, проведенных Грандин, более 50 ферм стали более гуманными и эффективными[612]. Все проблемы она, конечно, не устранила. В 2009 году, через 10 лет после начала своих проверок, эксперт обнаружила, что четверть всех мясокомбинатов по производству говядины и курицы избежали проверки[613]. Несмотря на это, она добилась прогресса. «По сравнению с плохими прежними временами ситуация значительно улучшилась. Можно сказать, радикально», – считает Грандин[614].

Один из вопросов, который люди часто задают вегетарианцам, звучит так: почему людям есть животных неэтично, а животным есть животных – этично.

– Употребление мяса в пищу может быть «естественным», и большинство людей считают это приемлемым (безусловно, люди делали это в течение очень долгого времени), но это не является моральным аргументом, – заявляет представитель PETA. – Фактически целостность человеческого общества и морального прогресса как раз и представляет собой превосходство над тем, что «естественно»[615].

Я помню, что, когда был студентом колледжа и пытался разобраться в вегетарианстве, этот аргумент показался мне убедительным. Мы запрещаем изнасилования и убийства не потому, что они противоестественны, а потому, что они аморальны. И все же многие, казалось бы, жесткие моральные аргументы в защиту прав животных на самом деле являются аргументами в защиту гуманного обращения с животными. Возьмем часто используемое сравнение рабства и мяса. Решив, что рабство аморально, мы делаем людей свободными. Решив, что мясо аморально, мы не делаем животных свободными.

Что этичнее? Никогда не создавать жизнь или создавать, а потом отнимать? Фоер, к его чести, не утверждает, что на этот вопрос существует единственный правильный или неправильный ответ. Вместо этого он возвращается к вопросу о жестокости. Фоер цитирует отчет Грандин о фабричных фермах тех времен, когда она впервые начала выполнять свою работу. Грандин задокументировала «преднамеренные акты жестокости», отмечает Фоер. «Преднамеренные действия, происходящие на регулярной основе…»[616] Но в природе можно обнаружить гораздо больше жестоких актов насилия, чем на бойне.

«На западном ранчо я видела теленка, у которого койоты полностью сорвали шкуру с одного бока, – пишет Грандин. – Он был еще жив, и владельцу ранчо пришлось его пристрелить, чтобы избавить от страданий. Будь у меня выбор, я бы предпочла отправиться на хорошо оснащенную современную бойню, чем быть разорванной на части заживо»[617].

Для этого теленка спланированное, регулируемое и безболезненное умерщвление на современной скотобойне, возможно, лучше, чем случайная инстинктивная жестокость природы. В любом случае этика мяса неизбежно субъективна, и догматика здесь ни к чему. И все же некоторые журналисты-вегетарианцы, активисты и ученые пытались настаивать на том, чтобы другие следовали их личным предпочтениям во имя защиты окружающей среды, особенно в том, что касается изменения климата, и зачастую делали это исподтишка.

– Девяносто процентов ученых-климатологов и экологов, с которыми я встречался, являются вегетарианцами, – признался Фоер в интервью Huffington Post в 2019 году. – А те, кто ими не является, едят очень мало мяса. Это словно само собой разумеется. Я бы хотел, чтобы они больше об этом говорили, но наблюдать это было приятно[618].

Возможно, ученые не распространяются на эту тему потому, что люди справедливо могут задаться вопросом, не влияет ли вегетарианство на их научную объективность. В своих исследованиях я постоянно сталкивался со случаями, когда вегетарианские активисты скрывали свои мотивы.

– Несколько лет назад у моего друга был случай: двое молодых парней пришли и спросили, могут ли они снять кадры для документального фильма о жизни фермеров, – сказал Фоеру один фермер. – Вроде хорошие парни. Но потом они смонтировали фильм так, что создавалось впечатление, что над птицами издевались… Все было вырвано из контекста[619].

– Когда я в 1990-е годы начал это исследование и обратил внимание на диетическую соль, – сказал научный журналист Гэри Таубс, – я взял интервью у специалиста по питанию из Гарварда, который рассказал мне о том, что в конце 1960-х начал заниматься диетологией, будучи студентом Беркли, чтобы продемонстрировать людям, что его способ питания является правильным[620].

Фоер отмечает, что активисты PETA использовали бывшего главу МГЭИК Раджендра Пачаури в качестве научного эксперта по вопросам изменения климата, потому что «он утверждает, что вегетарианство – это диета, которую в развитом мире должен соблюдать каждый исключительно по экологическим соображениям»[621]. Иногда Фоер осуждает животноводство по причинам, которые, по-видимому, больше связаны с антикапиталистической идеологией, нежели с окружающей средой. «Экономика рынка неизбежно ведет к нестабильности», – пишет он[622].

Такая логика заставляет Фоера нападать на искусственно выращиваемого лосося, называя его производство более вредным для окружающей среды, чем производство дикого, хотя, как мы видели, искусственная рыба не только обладает такой же пищевой ценностью, как и натуральная, но и открывает возможности для снижения чрезмерного вылова рыбы. А это, в свою очередь, самая крупная и наименее обсуждаемая тема в проблематике влияния человека на дикую природу[623].

«Должен сказать, что какая-то часть меня завидует моральной ясности вегетарианца, – пишет профессор журналистики Калифорнийского университета Майкл Поллан в своей книге 2007 года «Дилемма всеядного животного». – И все же отчасти мне его жаль. Это не что иное, как мечты о невинности; обычно они связаны с отрицанием реальности, которое может являться своеобразной формой высокомерия»[624].

Проблема с догматическим вегетарианством такая же, что и с догматическим энвайронментализмом. Подобная практика приводит к отчуждению тех самых людей, которые так необходимы для улучшения условий содержания животных и снижения влияний сельского хозяйства на окружающую среду.

– В 1980-х годах индустрия пыталась общаться с группами животных, и мы на этом очень сильно обожглись, – сказал фермер Фоеру. – Мы решили, что этого больше не будет. Воздвигли стену, и на этом все закончилось. Мы не разговариваем, не пускаем людей на фермы: стандартная процедура. PETA не хочет говорить о сельском хозяйстве. Они хотят покончить с сельским хозяйством. Они не имеют ни малейшего представления о том, как на самом деле устроен этот мир[625].

Таубс и Тейхольц, казалось, частично оправдали себя в конце лета 2019 года, когда «Британский медицинский журнал» (BMJ) опубликовал обзор научных исследований в области питания, перевернувшей десятилетия ортодоксальности. «Нет убедительных доказательств того, что диеты, в которых насыщенные жиры заменяются полиненасыщенными, снижают риск сердечно-сосудистых заболеваний или снижают уровень смертности», – говорится в исследовании. Авторы утверждают: мы «должны учитывать, что гипотеза о полезной для сердца диете недействительна или требует модификации». Один из авторов придумал термин «французский парадокс» в попытке объяснить, почему французы могут поглощать так много жирной пищи и не толстеть. Статья в BMJ и научные данные, собранные Таубсом и Тейхольц, указывают на то, что это все же не парадокс[626].

Месяц спустя, как раз когда вегетарианские критики начали реагировать на статью BMJ, престижный американский научный журнал Annals of Internal Medicine опубликовал два более крупных и дотошных исследования, касающихся потребления мяса. В них говорится, что любые негативные последствия употребления красного мяса для здоровья в той степени, в какой они вообще существуют, слишком незначительны, чтобы на что-то влиять[627]. «Конечно, это не означает, что теперь можно есть столько мяса, сколько вздумается, – написал медицинский обозреватель газеты The New York Times, которая в течение полувека пропагандировала диеты с низким содержанием насыщенных жиров. – Но проделана объемная работа, и результаты подтверждают предыдущие выводы о том, что доказательства против мяса далеко не так убедительны, как многие, похоже, полагают»[628].

Крестовый поход против углеводов и жира оказался таким же вредным для окружающей среды, как и для людей. Сделав свиней менее жирными, заводчики сделали их менее эффективными в преобразовании корма в массу тела. Режим с низким содержанием жира требовал больше зерна и, следовательно, больше земли, чем с нормальным[629].

Таким образом, многие опасения общественности по поводу мяса излишни. Потребители продолжают выражать беспокойство по поводу, например, использования стимулирующих рост гормонов в говядине, даже несмотря на то, что FDA, ВОЗ и Продовольственная и сельскохозяйственная организация пришли к выводу, что произведенное с их помощью мясо безопасно для человека. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что нам следовало бы больше беспокоиться об отсутствии жира в мясе, чем об использования гормонов при его производстве[630].

Охота и потребление диких животных остается одной из основных причин сокращения их численности в бедных и развивающихся странах. Напомним, что за 50 лет, с 1960 по 2010 год, численность диких животных в мире сократилась вдвое. Леса в Африке, Азии и Латинской Америке, еще недавно заселенные ими, сегодня страдают от «синдрома пустого леса» из-за их убийства[631]. На более 50 % всех таксонов млекопитающих (единиц для классификации организмов) в бассейне Конго ведется нерациональная охота[632]. Бедные страны вроде Конго отчаянно нуждаются как в обеспечении своего населения большим количеством белка, так и в повышении продуктивности производства мяса, чтобы снизить нагрузку на среду обитания горных горилл, желтоглазых пингвинов и других исчезающих видов.

В то время как население развивающихся стран в период с 1964 по 1999 год увеличило потребление мяса на душу населения с 10 кг в год до 26 кг, жители Конго и других африканских стран к югу от Сахары не продемонстрировали никаких изменений в данном показателе[633]. Когда я спросил Бернадетт, как часто она и ее семья едят мясо, она задумчиво вздохнула и сказала: «Может быть, раз в год на Рождество». Хотя жители Конго не едят горных горилл, они по-прежнему убивают и съедают невероятные 2,2 млн тонн диких животных каждый год, потому что им не хватает дешевого домашнего мяса[634].

Таким образом, создание дешевых и легко доступных заменителей в виде домашнего мяса должно быть для защитников природы приоритетной задачей. Сокращение площади земель, необходимых для производства мяса, позволит освободить больше земли для людей и дикой природы.

– В некоторых частях восточного Конго предпринимались усилия по внедрению альтернатив, таких как рыбные фермы, с целью сократить потребление мяса диких животных, – сказала мне приматолог Аннет Ланжу. – Хотя люди были счастливы, когда в их тарелке оказывались хотя бы капуста и морковь, единственным товаром, который был у них достаточно ценным, чтобы его перевозить и продавать (чтобы у них были наличные деньги), было мясо. Они могли коптить и сушить мясо, и его можно было перевозить на большие расстояния в городские центры[635].

Для наиболее эффективного производства мяса в Северной Америке требуется в 20 раз меньше земли, чем для аналогичного производства в Африке. Для замены мяса диких животных современным мясом, таким как курица, свинина и говядина, требуется менее 1 % от общей площади земель, используемых во всем мире для ведения сельского хозяйства[636]. Технические требования для воплощения того, что эксперты называют «животноводческой революцией», чрезвычайно просты. Фермерам необходимо улучшить условия разведения животных, их рацион питания и урожайность трав для кормодобывания. Увеличение производства мяса должно идти рука об руку с повышением урожайности сельскохозяйственных культур для улучшения качества кормов и увеличения их количества. На севере Аргентины фермеры смогли сократить площадь земель, используемых для разведения крупного рогатого скота, на 99,7 %, заменив говядину травяного откорма современным промышленным производством[637].

Изменению подлежит и наше мышление. Нам ведь удалось преодолеть тягу к настоящему меху, слоновой кости и черепаховому панцирю! Теперь осталось устремить свои предпочтения в сторону домашнего мяса и отойти как можно дальше от дикого, в том числе и рыбы, чтобы дикие животные снова процветали на нашей планете.

Каковы бы ни были его психологические истоки, вегетарианство, по-видимому, проистекает не столько из рационального анализа доказательств, сколько из эмоционального неприятия убийства животных. Это признает и Фоер: «Пища никогда не бывает просто подсчетом того, какая диета потребляет меньше всего воды или причиняет меньше всего неудобств»[638]. Действительно, когда я вернулся к мясоедению, это было почти полностью инстинктивным, а не интеллектуальным решением. Я не тратил времени на чтение по теме или обсуждение этических вопросов. Моя жена была беременна и готовила филе-миньон. Пахло потрясающе, и я немного поел. Другие склонны рационализировать свое плотоядное желание.

– Когда я переехала на залив, я знала о репутации этого места как рая для гурманов и чувствовала, что много всего упущу из-за ограничений, которые накладываю на себя, – сказала моя коллега Мэдисон. – Я подумала: «Морепродукты – это явно что-то особенное с этической точки зрения, и поэтому я буду есть их». Но потом поехала в Париж, где случайно попробовала паштет, и подумала: «Забудь об этом».

– То есть акт убийства животных перестал тебя беспокоить? – поинтересовался я.

– Нет, не перестал, – призналась она. – Но я стараюсь об этом не думать.

– Однако ты, должно быть, решила, что это нормально с этической точки зрения? – спросил я.

– Я повзрослела, и все уже не кажется таким черно-белым, как в детстве и юности, – сказала она. – Когда я узнала, что это не вносит в борьбу с изменением климата такого существенного вклада, на который я надеялась, решила, что оно того не стоит. Если ваши действия планете не помогают, расчет определенно изменится. Кроме того, теперь я более четко вижу разделение между людьми и животными. Убить курицу – это не то же самое, что убить человека. Здесь есть важное различие.

Фоер это понимает. И даже на фундаментальный вопрос о том, этично или неэтично поедать животных, Фоер, соглашаясь, отвечает, что не существует единого морального ответа, который был бы верен для всех нас. В заключение говорит: «Если не есть животных было бы вредно для здоровья, это могло бы послужить причиной не быть вегетарианцем… Конечно, я могу представить, что при определенных обстоятельствах я бы съел мясо (есть даже ситуации, при которых я бы съел собаку), но с такими обстоятельствами я вряд ли столкнусь»[639].

Таким образом, мы остаемся один на один с личными предпочтениями. И во всем мире большинство людей предпочитают есть мясо. Оказывается, даже многие вегетарианцы на самом деле не таковы. Большинство вегетарианцев в западных странах рассказывают исследователям, что иногда едят рыбу, курицу и даже красное мясо[640]. Даже после того, как Фоер и его жена дали обет вегетарианства на той же неделе, когда они обручились перед свадьбой, «мы иногда ели гамбургеры, куриный суп и стейки из копченого лосося и тунца. Но только время от времени. Только тогда, когда нам этого хотелось»[641]. Лучше всего Фоер звучит, когда занимает более чуткую позицию. «Вопрос о поедании животных, – пишет он, – в конечном счете обусловлен нашими интуитивными представлениями о том, что значит достичь идеала, который мы назвали, возможно, ошибочно, “быть человеком”»[642].

То же и с PETA. «Как показала нам доктор Грандин, – говорит основательница PETA Ингрид Ньюкирк, – дать немного утешения и облегчения животным, которые будут находиться в этих клетках всю жизнь, стоит того, чтобы за них бороться, даже если некоторые из нас требуют опустошить эти клетки»[643].

В конце концов, Фоер хочет, чтобы к нему относились как к человеку, который рассказывает свою историю, а не как к морализатору. «Мое решение не есть животных необходимо для меня, но оно также носит ограниченный и личный характер, – говорит писатель. – Это обязательство, принятое в контексте моей жизни, а не чьей-либо еще».

11 марта 2011 года вызванное мощным землетрясением цунами обрушилось на АЭС Фукусима-Дайити на восточном побережье Японии. Волна высотой 15 метров оставила станцию без электричества и затопила резервные дизельные генераторы. Без электричества насосы станции не могли поддерживать постоянный поток охлаждающей воды над горячим урановым топливом внутри трех активных зон реактора. В течение нескольких часов урановые стержни перегрелись и расплавились, вызвав самую страшную ядерную аварию со времен Чернобыльской катастрофы, которая произошла в Украине в 1986 году.

Но атомная энергетика находилась в упадке задолго до аварии на Фукусиме: в США не было начато строительство ни одного нового ядерного реактора после аварии на Три-Майл-Айленд в 1979 году. Уже тогда атомный флот США старел, и замены ему не предвиделось. Несмотря на это, Фукусима ускорила спад ядерной энергетики, затормозив планы строительства новых электростанций, замедлив строительство уже утвержденных и побудив Германию, Тайвань и Южную Корею полностью отказаться от использования ядерной энергии. Кроме того, авария на Фукусиме еще больше настроила общественность против ядерной энергетики.

По мнению экспертов, все усилия по повышению уровня безопасности атомных станций делают их более дорогими, и для того, чтобы сделать их экономически выгодными, требуются более высокие субсидии со стороны правительств. Эти стремительно растущие вложения в сочетании с финансовыми издержками от аварий, подобных Фукусиме, которые, по оценкам одного частного японского аналитического центра, составляют от 35 до 81 триллиона иен (от 315 до 728 млрд долларов), делают ядерную энергетику одним из самых дорогих способов производства электроэнергии[644].

Между тем от Финляндии и Франции до Великобритании и США атомные станции сильно отстают от графика и значительно превышают бюджет. Два новых ядерных реакторов в британском «Хинкли-Пойнт С» оценивались в 26 млрд долларов, но теперь они будут стоить целых 29 млрд[645]. Расширение атомной электростанции вблизи Огасты, штат Джорджия, которое должно было занять четыре года и обойтись в 14 млрд долларов на установку двух новых реакторов, теперь, по подсчетам, займет 10 лет и обойдется в 27,5 млрд[646]. По мнению многих экспертов, все это делает ядерную энергетику слишком медленной и дорогостоящей для решения проблемы изменения климата[647].

У атомной энергетики есть то, что эксперты называют «отрицательной кривой обучения»: чем больше мы этим занимаемся, тем хуже у нас получается. Большинство технологий имеют положительную кривую обучения. Возьмем, к примеру, солнечные батареи и ветрогенераторы. С 2011 года расходы на них снизились на 75 и 25 % соответственно[648]. Чем больше мы их используем, тем лучше у нас получается и тем дешевле они становятся. Для сравнения: среднее время строительства ядерных реакторов в США и Франции, которое ведется или завершено с 2000 года, составляет 12 лет – вдвое больше, чем требовалось до катастрофы 1979 года на Три-Майл-Айленд[649].

Сегодня развитый мир отказывается от ядерной энергии. Германия почти завершила постепенный отказ от нее. Франция сократила долю атомной энергии в получении электроэнергии с 80 до 71 % и намеревается сократить ее до 50 %. В США к 2030 году доля ядерной энергетики в производстве электроэнергии может сократиться с 20 до 10 %. Бельгия, Испания, Южная Корея и Тайвань постепенно закрывают свои атомные электростанции. В то время как атомная промышленность продвигает небольшие новые реакторы, для замены проекта, подобного четырем крупным реакторам на одной станции, построенной Кореей для Объединенных Арабских Эмиратов по лучшему американскому проекту, потребуется около 100 малых реакторов, или 8 электростанций по 12 малых реакторов в каждой.

Будущие поколения вполне могут оглянуться назад, на 1996 год, когда ядерная энергия производила 18 % мировой электроэнергии, и это был максимальный показатель и расцвет технологии. В 2018 году ее доля составляла всего 10 %, а в течение нескольких лет может упасть до 5 %. Никто и не заметит, как ядерная энергия станет лишь далеким воспоминанием или коллективным страшным сном о том времени, когда человечество пыталось возместить себе затраты на изобретение атомного оружия, хотя единственное, что оно должно было сделать, – полностью отказаться от данной технологии.

По крайней мере, так гласит история. Хотя с технической точки зрения все вышесказанное верно, я тщательно исключил ключевые факты, чтобы ввести вас в заблуждение так же, как это делали участники антиядерной кампании в течение 50 лет.

– Я никогда не сомневался, что займусь наукой, – сказал мне Джерри Томас[650]. Мы сидели во дворе дома моей сестры в Бруклине, штат Массачусетс, в районе Большого Бостона. Был конец июля 2018 года.

Джерри – полное имя Джеральдин – является экспертом в области радиации и здоровья и специалистом по ядерным авариям, в Фукусиме и Чернобыле в частности. Она – профессор молекулярной патологии в Имперском колледже Лондона и основательница Чернобыльского банка тканей.

– Мои родители познакомились в больнице, – сказала она. – Мама занималась гистологией, изучением тканей, а папа гематологией, то есть изучал кровь. Или наоборот? – рассмеялась она. – Я не помню.

Я познакомился с Джерри после того, как несколько раз звонил ей с вопросами о ядерных авариях. Информация требовалась мне для статей и докладов, с которыми я выступал. Мы оказались в Бостоне в одно и то же время, и я спросил, могу ли взять у нее интервью о работе и жизни.

Когда Джерри было 11 лет, в ее жизни произошла трагедия.

– После урока плавания одноклассница повернулась ко мне в раздевалке и сказала: «У твоей мамы лейкемия, она скоро умрет». Я ответила: «Нет, нет, это не рак, это вторичная анемия». Она сказала: «Нет, рак!» – и убежала.

Несколько месяцев спустя, во время четырехчасовой поездки в летний лагерь на севере Уэльса, отец Джерри сообщил ей ужасную новость: у ее матери действительно лейкемия, и она скоро умрет.

– Я проревела целый час, и он меня высадил, – сказала она. – Теперь я думаю, это потому, что он не хотел смотреть на плачущего ребенка.

В сентябре, после того как Джерри вернулась в школу, она подумала, что ее матери становится лучше. А на самом деле ее жизнь приближалась к концу.

– В последний раз, когда я ее видела, она меня не узнала, – вспоминает Джерри. – Мы были с ней одного размера, но к тому времени она превратилась в скелет. Я помогла ей дойти до туалета. Через несколько дней она умерла.

Ранняя трагедия вдохновила Джерри на то, чтобы сделать в своей жизни что-то важное.

– Думаю, что, пройдя через все это в детстве, ты обретаешь решимость, чтобы что-то сделать со своей жизнью, – говорит она. – Ты понимаешь, что жизнь может оказаться короткой и что не нужно ждать. И я не ждала. Подозреваю, моим одноклассникам пришлось со мной нелегко, но я была вынуждена быть сильной ради брата, – который хоть всего на два года моложе, но страдал от тяжелой инвалидности и задержки развития, он даже не понял, что произошло, – и для моего отца, которому приходилось как-то с этим справляться, чтобы он мог ходить на работу каждый день.

Джерри решила изучать медицину. Будучи студенткой университета, она узнала об опасности, которую таит в себе загрязнение воздуха.

– В рамках курса мы должны были пойти смотреть вскрытие в больнице. Мы спустились всей группой. Первым трупом, который я увидела в своей жизни, оказался труп пожилого мужчины. Когда дело дошло до резекции легких, прозектор вынул легкие, разрезал их, и мы увидели, как из них сочится ужасная черная жидкость.

Джерри спросил патологоанатома, был ли покойный курильщиком. Он ответил: «Нет, это просто последствия загрязнения». Вся группа пребывала в крайнем изумлении. Мы все думали, что он заядлый курильщик, а оказалось, что это потому, что он жил в лощине, в той части города, куда опускается и где задерживается смог.

В 1984 году Джерри разработала методику оценки рака щитовидной и молочной желез. Ее руководитель предложил ей возможность исследовать рак щитовидной железы.

– Мы изучали воздействие пестицидов на клетки животных, – объясняет она. – Мы пытались обнаружить побочные эффекты у животных, определить, были ли они вызваны одной клеткой и имело ли это отношение к здоровью человека. Мы увидели, что для того, чтобы вызвать рак у животных, требуется мощное и длительное воздействие радиации.

В 1986 году в возрасте 26 лет она увидела по телевизору репортаж о Чернобыльской катастрофе.

– Я помню, как подумала: «Это может быть довольно неприятно». Но не придала аварии особого значения. Затем, в 1989 году, моего босса, выдающегося эксперта по эндокринным нарушениям, а также практикующего врача, специализирующегося на эндокринных нарушениях, попросили поехать в Беларусь. Он вернулся, потрясенный тем, как много случаев рака щитовидной железы было обнаружено у детей.

Авария на Чернобыльской АЭС 1986 года, произошедшая на территории современной Украины (тогда входившей в состав Советского Союза) стала самой страшной аварией в области ядерной энергетики в истории. Операторы станции потеряли контроль над несогласованным экспериментом, который вызвал возгорание реактора. Защитного купола не было, и радиоактивные твердые частицы вырвались наружу.

Джерри регулярно ездила в Беларусь и Украину, чтобы изучать пациентов, у которых развился рак щитовидной железы. В конце концов она создала Чернобыльский банк тканей с целью сохранить удаленные щитовидные железы и сделать их широко доступными для исследователей, стремящихся понять влияние радиации.

По данным ООН, 28 пожарных погибли после тушения чернобыльского пожара, а 19 человек, оказывавших первую помощь, умерли в течение следующих 25 лет вследствие «различных причин», включая туберкулез, цирроз печени, сердечные приступы и травмы[651]. ООН пришла к выводу, что «определение радиации в качестве причины смерти стало менее очевидным». Хотя гибель любого пожарного трагична, стоит взглянуть на эти числа в перспективе. В 2018 году в Соединенных Штатах погибли 84 пожарных; 343 человека погибли в результате террористических атак 11 сентября 2001 года[652].

Джерри указывает, что единственное воздействие Чернобыля на здоровье людей, помимо гибели тех, кто оказался на месте в первые часы после аварии, заключается в задокументированных 20 тыс. случаях рака щитовидной железы у лиц младше 18 лет в период после аварии. В 2017 году ООН пришла к выводу, что из них только 25 %, то есть 5 тыс. случаев, можно отнести к последствиям чернобыльской радиации[653]. В более ранних исследованиях ООН подсчитала, что к 2065 году может возникнуть до 16 тыс. случаев, обусловленных радиацией, в то время как на сегодняшний день их зафиксировано 5 тыс.

Поскольку смертность от рака щитовидной железы составляет всего 1 %, ожидаемая смертность от рака щитовидной железы, спровоцированного Чернобылем, составит всего от 50 до 160 случаев на 80 лет жизни[654].

– Рак щитовидной железы – это не то, что большинство людей считают раком, – говорит Джерри, – потому что при правильном лечении уровень смертности от него крайне низок. Внезапно становится ясно, что тут нечего так уж сильно бояться. Это не смертный приговор. Такой рак не должен сокращать жизнь пациента. Все можно решить с помощью гормонов замещения, и это не проблема, потому что тироксин очень дешевый.

А как насчет рака, не связанного с щитовидной железой? В мини-сериале HBO 2019 года «Чернобыль» утверждается, что произошел «резкий всплеск заболеваемости раком по всей Украине и Беларуси»[655]. Это неверно: жители этих двух стран «подверглись воздействию доз, немного превышающих естественный фоновый уровень радиации», согласно данным ВОЗ. Если возникнут дополнительные смерти от онкологии, они составят «около 0,6 % от случаев смерти от раковых заболеваний, ожидаемых среди этой группы населения по другим причинам»[656]. ВОЗ на своем сайте утверждает, что Чернобыльская авария может стать причиной преждевременной смерти 4000 ликвидаторов, но, по словам Джерри, это число получено путем уже опровергнутой методологии.

– Эту цифру ВОЗ вычислила на основе ЛБГ, – объясняет она, используя аббревиатуру «линейной беспороговой гипотезы» экстраполяции количества смертей от радиации.

ЛБГ предполагает, что порога, ниже которого излучение становится безопасным, не существует, но люди, живущие в местах с более высоким радиационным фоном, таких как мой родной штат Колорадо, чаще раком не болеют. На самом деле, жители Колорадо, где радиация сильнее из-за высоты и повышенной концентрации урана в почве, демонстрируют одни из самых низких показателей заболеваемости раком в США[657]. По мнению Томаса, в Фукусиме никто не умер от радиации из-за ядерной аварии. Японское правительство выплатило финансовую компенсацию семье рабочего на Фукусиме после того, как он заявил, что авария вызвала у него рак. Но Джерри говорит, что это маловероятно, потому что уровень радиации, которому подвергались рабочие, был слишком низким.

Как и в случае с Фукусимой, в 1979 году произошел обвал на втором энергоблоке АЭС Три-Майл-Айленд в Пенсильвании. Этот инцидент вызвал национальную панику, которая способствовала прекращению расширения ядерной энергетики несмотря на то, что никто не погиб и роста заболеваемости раком зафиксировано не было.

Трудно отыскать другие аварии на крупном промышленном производстве, в которых никто не погибает. В 2010 году загорелась нефтяная буровая платформа Deepwater Horizon. Погибли 11 человек, в Мексиканский залив попало более 130 млн галлонов нефти, из-за чего залив оставался загрязненным в течение нескольких месяцев[658]. Четыре месяца спустя к югу от Сан-Франциско произошел взрыв газопровода Pacific Gas and Electric (PG&E); в результате погибли 8 человек[659]. Крупнейшей аварией за всю историю энергетики является прорыв в 1975 году плотины гидроэлектростанции Баньцяо в Китае. Она обрушилась и унесла жизни 170–230 тыс. человек[660].

Дело не в том, что ядерная энергия никогда не убивает, а в том, что число погибших бесконечно мало. Вот некоторые ежегодные показатели смертности: ходьба (270 тыс.), вождение (1,35 млн), работа (2,3 млн), загрязнение воздуха (4,2 млн)[661]. Для сравнения, известно, что общее число погибших от атомных электростанций составляет чуть более 100 человек[662]. Самые страшные аварии на АЭС показывают, что данная технология всегда являлась безопасной по той же самой причине, по которой она всегда оказывала столь незначительное воздействие на окружающую среду. Эта причина внутренняя, а именно высокая удельная энергия топлива. Расщепление атомов для создания тепла, а не расщепление химических связей с помощью огня, требует предельно малого количества топлива. Одна банка из-под колы с урановой начинкой может обеспечить достаточное количество энергии для жизни с высоким уровнем потребления энергии[663].

В результате, когда с ядерной установкой происходит самое ужасное и топливо плавится, количество выброшенных со станции твердых частиц незначительно по сравнению с твердыми частицами, полученными вследствие сжигания ископаемого топлива и биомассы в домах, автомобилях и электростанциях. Эти твердые частицы стали причиной гибели 8 млн человек в 2016 году[664]. Таким образом, ядерная энергия является самым безопасным способом производства надежной электроэнергии[665]. Фактически на сегодняшний день ядерная энергия спасла более 2 млн жизней, предотвратив смертоносное загрязнение воздуха, которое укорачивает жизнь 7 млн человек в год[666].

Замена ядерной энергии ископаемым топливом стоит человеческих жизней. Исследование, опубликованное в конце 2019 года, показало, что поэтапный отказ от ядерной энергетики в Германии ежегодно обходится ее гражданам в 12 млрд долларов, при этом более 70 % затрат приходится на 1100 дополнительных смертей в результате «местного загрязнения воздуха от угольных электростанций, которые работают вместо остановленных атомных станций»[667].

Франция и Германия – две основные экономики мира (шестая и четвертая в списке крупнейших экономик), которые являются географическими соседями и уже несколько десятилетий демонстрируют одинаково высокий уровень экономического развития[668]. Франция тратит чуть больше половины на электроэнергию, которая производит в 10 раз меньше выбросов углекислого газа, чем Германия[669]. Разница в том, что Германия постепенно отказывается от ядерной энергетики и переходит на возобновляемые источники, в то время как Франция поддерживает большую часть своих атомных станций в рабочем режиме.

Если бы Германия инвестировала 580 млрд долларов в новые атомные электростанции, а не в возобновляемые источники энергии, такие как солнечные и ветровые станции, она бы получала 100 % своей электроэнергии из источников с нулевым уровнем выбросов и имела бы достаточное количество электричества с нулевым уровнем выбросов углерода для питания всех своих легковых и легких грузовых автомобилей[670]. Атомная энергия уже давно является одним из самых дешевых способов производства электроэнергии в мире. В большинстве стран, включая государства Европы и Азии, атомная электроэнергия обычно дешевле, чем электричество, выработанное из природного газа и угля[671].

С 1965 года на глобальном уровне проводится естественный эксперимент. В период между 1965 и 2018 годами мир потратил около 2 триллионов долларов на ядерную энергетику и 2,3 триллиона на энергию солнца и ветра. В конце эксперимента мир получил от ядерной энергии примерно в два раза больше электроэнергии, чем от солнечной и ветровой[672]. Это правда, что возведение новых атомных станций отстает от графика и превышает затраты, но это характерно для любых крупных строительных проектов и часто случалось с атомными станциями. Многие из них стали высокорентабельными и действуют по сей день. Поскольку атомные станции относительно недороги в эксплуатации, важность перерасхода средств со временем снижается. Тем более что срок службы атомных станций увеличивается с 40 до 80 лет.

Что касается ядерных отходов, это лучший и самый безопасный вид отходов, образующихся при производстве электроэнергии. Они никогда никому не причиняли вреда, и нет причин полагать, что это когда-либо произойдет. Под ядерными отходами чаще всего понимаются использованные ядерные топливные стержни. После охлаждения в течение 2–3 лет в бассейнах для отработанного топлива на атомных станциях их помещают в стальные и бетонные контейнеры и хранят способом, известным как хранение в сухих контейнерах. Это делает атомную энергетику единственной формой добычи электричества, которая утилизирует свои отходы. Все остальные переносят свои отходы в природную среду. Но лучшее в ядерных отходах то, что их мало. Все использованное ядерное топливо, когда-либо произведенное в США, можно разместить на одном футбольном поле слоем высотой менее 20 метров[673].

Если в канистры с отработанным топливом врежется самолет, то он взорвется, а запечатанные цементом стальные канистры, скорее всего, останутся целыми. Даже если какое-то количество отработанного топлива выйдет наружу, это не станет концом света. Сотрудники экстренных служб легко с ними справятся. Не существует ни одного реалистичного сценария, при котором использованные ядерные топливные стержни могли бы загрязнить реку или какой-либо другой водоем. Они находятся под пристальным наблюдением и защитой на суше на территории тщательно охраняемых атомных станций. Трудно представить, как такие отходы могли бы попасть с реку. Но даже если кто-то это сделал, есть мало оснований полагать, что топливо подвергнется воздействию воды. Даже если использованное топливо вступит в контакт с водой, ущерб будет минимальным. Сотрудники АЭС иногда надевают водолазные костюмы и заходят в бассейны, где охлаждается отработанное топливо. Это безопасно, поскольку вода защищает их от опасных уровней радиации.

Когда я разговариваю с людьми, которые боятся отходов, они часто не могут четко сформулировать, почему, по их мнению, ядерные отходы опасны. Похоже, это исходит из осознанного или бессознательного страха перед ядерным оружием. Однако для того, чтобы использованные топливные стержни превратились в бомбу, необходимо транспортировать гигантские бочки на массивные и сложные объекты, которые существуют только в нескольких странах мира, или построить такой объект, чтобы превратить его материал в оружие.

И невозможно представить себе реалистичный сценарий, при котором террористы ворвались бы на атомную станцию, с помощью крана подняли 100-тонную канистру с использованными топливными стержнями на 18-колесный грузовик, вывезли его со станции по шоссе в прибрежный порт, отправили его на судне куда-нибудь, где находится завод по переработке, выгрузили стержни и переработали. В реальном мире террористов застрелят прежде, чем они пересекут проходную на атомной станции.

С 1995 по 2018 год, в период крупных и беспрецедентных субсидий на солнечную и ветровую энергию, доля энергии во всем мире, поступающей из источников с нулевым уровнем выбросов, выросла всего на 2 %: с 13 до 15 %. Причина в том, что увеличение солнечной и ветровой энергии едва ли компенсировало спад ядерной энергетики[674]. Электроэнергия составляет всего одну треть от общего энергопотребления во всем мире. Оставшиеся две трети потребления первичной энергии приходятся на ископаемое топливо, которое используется для отопления, приготовления пищи и в транспорте.

Только ядерная энергия, а не солнечная и ветровая, способна дать обильное, надежное и недорогое тепло. Только ядерная энергия может служить недорогим источником газообразного водорода и электроэнергии, чтобы полностью обеспечивать такие сферы, как отопление, приготовление пищи и транспортировка, которые в настоящее время поддерживаются ископаемым топливом. И только атомная энергия может удовлетворить растущий спрос на энергию, необходимую в таких областях, как производство удобрений, разведение рыбы и промышленное сельское хозяйство – в областях, в которых применение атомной энергии принесет пользу как людям, так и окружающей среде.

И все же люди, которые громче всех заявляют о своем беспокойстве по поводу изменения климата, говорят, что ядерная энергия нам не нужна. Рассмотрим случай с климатическим активистом Биллом Маккиббеном. Вместе с сенатором от штата Вермонт и кандидатом в президенты от Демократической партии 2020 года Берни Сандерсом он в 2005 году призвал законодателей штата Вермонт взять на себя обязательство сократить выбросы к 2012 году на 25 %, а к 2028 году на 50 % по сравнению с уровнем 1990 года за счет использования возобновляемых источников энергии и повышения энергоэффективности[675]. Основная электроэнергетическая компания штата Вермонт помогла потребителям «отключиться» от электросети с помощью солнечных панелей и аккумуляторов[676], а агрессивные программы повышения энергоэффективности штата 5 лет подряд занимали пятое место в стране[677]. Но вместо того, чтобы упасть на 25 %, выбросы Вермонта в период с 1990 по 2015 год фактически выросли на 16 %[678].

Отчасти причина роста выбросов в Вермонте заключается в том, что штат закрыл свою атомную электростанцию, за что и выступал Маккиббен. «Я считаю, что Вермонт способен полностью покрыть (и даже с излишком) выходную мощность возобновляемыми источниками энергии, поэтому крыша моего дома покрыта солнечными панелями», – написал он[679]. В начале 2019 года я написал Маккиббену электронное письмо и спросил, сожалеет ли он о том, что выступал за закрытие АЭС Вермонт Янки. Он ответил, что прекращение работы АЭС «не привело, по моему мнению, к значительному увеличению выбросов от электроэнергии в Вермонте». Он сослался на инструмент сбора данных The New York Times, который, по его словам, демонстрирует, что «государство заменило [ядерную] энергетику, купив много-много новых гидроэлектростанций в Квебеке»[680].

Но данные показывают вовсе не это. На самом деле коммунальные предприятия Вермонта не смогли заменить электроэнергию, которую прежде давала АЭС Вермонт Янки, выработкой в штате и перешли на импорт электроэнергии из энергетического пула Новой Англии, который в основном производится из природного газа[681]. Оппозиция Маккиббена атомной энергии – правило, а не исключение среди экологов. Ссылаясь на «Новый зеленый курс», член Палаты представителей США Александрия Окасио-Кортес заявила в начале 2019 года, что «план состоит в том, чтобы отказаться от ядерной энергетики как можно скорее»[682].

Несколько недель спустя активистка-эколог Грета Тунберг написала в Facebook, что ядерная энергия «чрезвычайно опасна, дорога и требует больших временных затрат»[683], хотя, как мы уже видели, самые точные научные данные показывают обратное.

– У них не может быть и того, и другого, – говорит ученый-климатолог Массачусетского технологического института Керри Эмануэль. – Если они говорят, что это [изменение климата] приведет к концу света или несет в себе неприемлемые риски, а затем отвергают один из наиболее очевидных способов этого избежать [ядерной энергетики], они не только непоследовательны, но и неискренни[684].

В результате всего этого встает вопрос: если атомная энергетика так полезна для окружающей среды и столь необходима для замены ископаемого топлива, почему так много людей, беспокоящихся об изменении климата, выступают против нее?

В начале 1960-х годов Кэтлин Джексон, художница, живущая на центральном побережье Калифорнии, предприняла попытку защитить близлежащие дюны Нипомо. Ее стратегия заключалась в том, чтобы заставить самых влиятельных людей штата увидеть эту красоту своими глазами. Одним из них был президент Sierra Club Уилл Сири, биофизик из Калифорнийского университета в Беркли. «Я и не предполагал, что это выглядит именно так, – признался ей Сири, посетив дюны в 1965 году. – Это великолепно»[685].

Сири был известен в природоохранных кругах как альпинист мирового класса. В 1954 году он возглавил первую американскую альпинистскую экспедицию в Гималаи. Они поднялись на Макалу, пятую по высоте гору в мире. По пути Сири наткнулся на члена альпинистской команды сэра Эдмунда Хиллари, который годом ранее вошел в историю, став вместе со своим непальским проводником из народности шерпов первым человеком, покорившим вершину Эвереста. Один из их людей упал в расщелину, и Сири его спас[686].

За 18 лет работы в совете директоров Sierra Club Сири сыграл ключевую роль в превращении группы из джентльменского туристического клуба в Сан-Франциско в одну из самых влиятельных экологических организаций страны. «Мы не могли играть роль деревенских джентльменов, – вспоминал он. – Мы были активистами, нам предстояло выиграть множество сражений; и мы не всегда могли сдерживаться из страха потерять знакомых в правительственных бюро»[687]. Под руководством Сири Sierra Club одержал крупные победы, чтобы защитить древние леса секвойи, Большой каньон и долину Северной Калифорнии, которую Уолт Дисней собирался превратить в горнолыжный курорт[688].

Большая часть дюн Нипомо не была освоена и застроена, но экономически депрессивный округ Сан-Луис-Обиспо превратил их в промышленные районы и активно развивал. «Мы осмотрели дюны, и стало ясно, что их нужно сохранить, – вспоминал позже Сири. – Некоторые представители местной флоры и фауны являлись большой редкостью; их нельзя было найти в других местах»[689]. Но теперь PG&E рассматривала возможность строительства здесь атомной электростанции. Сири и Джексон встретились с официальными лицами из PG&E и предложили компромисс: PG&E построит завод примерно в миле от воды. Но это оказалось экономически бессмысленным, поскольку заводу требовался близкий доступ к воде. Сири сохранял невозмутимость. «Мы хотим, чтобы дюны сохранились, – заявил он им, – идите и поищите себе другое место»[690].

Чиновники PG&E удалились и вернулись с новым предложением: компания построит шесть реакторов на одной станции недалеко от пляжа Авила на побережье. Это позволит избежать строительства дополнительных электростанций вдоль побережья. «Если вы собираетесь разрушить кусок побережья, то одна станция справится с этой задачей так же хорошо, как и две, – объяснил Сири позже. – Цель состояла в том, чтобы найти место, где они могли бы разместить несколько единиц»[691]. Сири и Джексон подали предложение обмена дюн Нипомо на рассмотрение совету директоров Sierra Club. Вопрос обсуждали полтора дня. Сири утверждал, что высокоэнергетическое общество является предпосылкой для сохранения природы и наслаждения ею.

«Атомная энергетика – одна из главных долгосрочных надежд на сохранение природы, возможно, следующая по важности после контроля численности населения, – написал он. – Дешевая энергия в неограниченных количествах является одним из главных факторов, позволяющих быстро растущему населению сохранять дикие земли, открытые пространства и земли высокой живописной ценности… Даже наша способность и возможность наслаждаться этой роскошью связаны с доступностью дешевой энергии»[692].

Вероятно, помогло то, что Сири был ветераном Манхэттенского проекта, команды исследователей и разработчиков, создавшей во время Второй мировой первые ядерные бомбы, и биофизиком, который понимал относительную опасность угля для здоровья человека по сравнению с атомными станциями. Но Сири был не одинок в своих размышлениях. В 1960-х годах большинство защитников природы отдавали предпочтение атомным станциям, как чистой энергетической альтернативе угольным и гидроэлектростанциям. Так же поступило и большинство демократов и либералов. Действительно, ядерная энергия получила широкую народную поддержку среди американцев, европейцев и жителей других стран, которые рассматривали ее как чистую, энергонасыщенную форму фактически безграничной энергии.

«Ансель Адамс [великий фотограф-натуралист и член правления Sierra Club], безусловно, сильно нас поддержал, – говорит Сири. – Адамс был абсолютно непреклонен в своем убеждении, что [атомная энергия] является разумным решением сложной проблемы»[693].

Аргументы Сири оказались убедительными, и в 1966 году совет Sierra Club проголосовал девятью голосами против одного за то, чтобы не выступать против планов PG&E. Атомная электростанция будет построена с молчаливого благословения одной из самых влиятельных организаций в Калифорнии. И получит название, данное этому месту испанскими исследователями: АЭС «Дьябло Каньон»[694].

В начале 1953 года Роберт Оппенгеймер, создатель первой атомной бомбы, выступил с речью в Совете по международным отношениям. Хотя новоизбранного президента Америки генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра в зале не было, именно ему были адресованы замечания Оппенгеймера. В своем выступлении он объяснил, что ядерное оружие произвело революцию во внешней политике. Никакой защиты от него не существует, только сдерживание или отпугивание противников под угрозой гарантированного уничтожения.

«Мы можем предвидеть такое положение дел, при котором каждая из двух великих держав будет в состоянии положить конец другой, хотя и не без риска для себя, – отметил Оппенгеймер. – Мы, как два скорпиона в бутылке, каждый из которых способен убить другого, но с риском для собственной жизни»[695]. По его словам, президенту Эйзенхауэру необходимо поговорить с американским народом об ужасающей новой реальности[696].

Эйзенхауэр уважал взгляды Оппенгеймера и прислушивался к его мнению. Президент попросил своего спичрайтера подготовить большую речь, с которой он бы обратился к американскому народу[697]. Но первые наброски оказались слишком мрачными. Они были заполнены наглядными описаниями атомной войны, у которой лишь один исход: «Все погибли, и с той, и с другой стороны, и нет никакой надежды», – жаловался Эйзенхауэр. Советники президента в шутку назвали эту речь «Пиф-паф!». Эйзенхауэр чувствовал, что в таком виде речь подорвет его усилия по сокращению военных расходов. Также его обращение к народу могло привести к тому, чего так опасался Оппенгеймер: американский народ перепугается и потребует превентивной войны[698].

Чем дольше Эйзенхауэр думал о невиданной мощи ядерной энергии, тем сильнее становилось его желание чего-то большего, чем просто «откровенность». На самом деле он хотел сделать Советам «справедливое предложение» о разоружении, в котором также «заключался бы огромный шанс для всего мира, для надежд людей во всем мире»[699]. Стремясь разрешить эту проблему, Эйзенхауэр побеседовал со своими советниками. Они обсудили необходимость информировать общественность о реальной возможности ядерного холокоста[700]. Научный советник президента «немедленно воспользовался случаем, чтобы запугать людей обширной налоговой программой по созданию защиты от бомб, – отметил позже один из участников. Эйзенхауэр впал в отчаяние. – Это все, что мы можем сделать для наших детей?» – с горечью спросил он у группы советников[701].

В этот момент «Айк очень воодушевился», написал позже один из участников встречи, используя прозвище президента, «и заявил, что нашим большим преимуществом является духовная сила – это наше величайшее наступательное и оборонительное оружие»[702]. Но группа не разделила энтузиазма президента. Эйзенхауэру пришлось искать вдохновения в другом месте. Как мальчик, воспитанный пацифистскими меннонитами, протестантской сектой, отвергающей войну, вполне возможно, что президент призвал на помощь свою веру. Возможно, он вспомнил знаменитый отрывок из Книги пророка Исаии: «И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать»[703].

Когда Эйзенхауэр и его советники поняли, что гонка ядерных вооружений имеет универсальное, а не только национальное значение, президент повторно попросил предоставить ему возможность обратиться к Генеральной Ассамблее ООН. Но прежде, чем выступить с речью, он хотел привлечь на свою сторону европейских союзников и встретился с премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем. «Людям всюду нужна власть, – сказал ему Эйзенхауэр. – Если бы мы дали надежду, это дало бы народам более сильное чувство причастности к борьбе Востока и Запада, это чувство было бы на нашей стороне, и довольно незначительный первый шаг мог бы зародить надежду»[704]. Черчилль был полон энтузиазма[705].

На следующий день, 8 декабря 1953 года, Эйзенхауэр предстал перед Генеральной Ассамблеей ООН с посланием надежды. Благодаря высоченным 23-метровым потолкам и напоминающим скамьи сидячим местам в зале собраний ООН создавалось ощущение, будто присутствуешь в соборе. Но за спиной американского президента висел не крест, а печать ООН, венок из оливковых ветвей, символ мира, охватывающий карту всей Земли.

Когда среди пришедших воцарилась тишина, бывший военный начал произносить речь, которая впоследствии станет одной из самых значительных в XX веке. Первым делом Эйзенхауэр заявил, что он здесь не для того, чтобы декламировать «благочестивые банальности», а для решения вопросов вселенской важности. «Если в мире и существует опасность, – объяснил он, – то это опасность для всех». Бывший генерал армии заговорил об «ужасной арифметике» и о том, что у человечества достаточно атомной мощи, чтобы уничтожить себя. Правила игры безвозвратно изменились, подчеркнул Эйзенхауэр. Соединенные Штаты больше не были единоличным владельцем этой страшной силы. «Этим секретом владеют наши друзья и союзники, – сказал он, – знания, которыми в настоящее время обладают несколько наций, в конечном итоге будут переданы другим. Возможно, всем остальным». Обычное военное превосходство больше не гарантировало безопасность нации. «Хватит думать, что огромные расходы на оружие и системы обороны гарантируют абсолютную безопасность для городов и граждан любой страны»[706].

Достигнув мрачной середины своей речи, Эйзенхауэр заявил, что возможность уничтожения еще не конец истории. «Остановиться на этом означало бы беспомощно принять вероятность уничтожения цивилизации, – сказал он. – Цель моей страны – помочь нам выйти из темной комнаты ужасов на свет». Но как? По словам президента, сокращения вооружений недостаточно. Какой смысл в мире, если миллиарды людей остаются в нищете[707]? Человечество могло избавиться от бедствия ядерного оружия, только реализовав мечту о всеобщем процветании, а для этого требуется дешевая и обильная энергия. «Будут мобилизованы эксперты для применения атомной энергии в сельском хозяйстве, медицине и других мирных целях, – сказал Эйзенхауэр. Особая цель состоит в том, чтобы обеспечить достаточным количеством электроэнергии те районы мира, которые испытывают нехватку электроэнергии. Таким образом, содействующие державы направят часть своих сил на удовлетворение потребностей, а не на запугивание человечества»[708].

В заключение Эйзенхауэр добавил в знак примирения: «Из стран, которые “замешаны в первую очередь”, – сказал он, – определенно будет Советский Союз». Концепция Эйзенхауэра сочетала в себе материальное и духовное, патриотическое и интернационалистическое, альтруистское и корыстное. «Соединенные Штаты, обещают ‹…› вложить все свое сердце и разум в поиск пути, при котором вся чудесная изобретательность человека окажется направлена на его жизнь, а не на его гибель»[709].

Эйзенхауэр закончил свою речь, и в Зале собраний ненадолго воцарилось молчание. Затем произошло нечто невообразимое: представители всех коммунистических и капиталистических наций – мусульмане и христиане, черные и белые, богатые и бедные – встали и аплодировали в едином порыве в течение 10 минут. «Атом во имя мира» – так назвали эту речь и лежащую в ее основе глубокую гуманистическую идею.

Американский народ проникся оптимистичной идеей Эйзенхауэра о том, что атомная энергетика компенсирует создание такого ужасного оружия. Заметив, что люди положительно восприняли его идею «Атома во имя мира», Эйзенхауэр почувствовал себя таким счастливым, каким еще никогда не был на посту президента.

Но атомная надежда просуществовала недолго. Через 10 лет началась война с ядерной энергетикой.

В 1962 году молодой сотрудник Sierra Club по имени Дэвид Песонен посетил Бодега-Хед, небольшой мыс на тихоокеанском побережье северной Калифорнии, где PG&E намеревалась построить атомную электростанцию. Всего несколькими годами ранее законодательное собрание Калифорнии проголосовало за превращение того же участка береговой линии в общественный парк, а Калифорнийский университет объявил о планах создать поблизости морскую лабораторию. Но PG&E удалось свести на нет все эти планы, и некоторые местные жители были недовольны.

Песонен сказал совету директоров Sierra Club, что может остановить строительство завода, но типичных аргументов защитников природы о красотах этих мест будет недостаточно. Чтобы победить, утверждал он, им нужно убедить местных жителей в том, что атомная станция заразит регион радиацией[710]. Отчасти Песонена вдохновило исследование 1961 года, опубликованное в журнале «Science». В нем было показано, что уровни стронция-90, вызывающего рак радиоактивного изотопа, в зубах детей, рожденных во время испытаний ядерного оружия, в 55 раз выше, чем прежде[711]. Это количество было примерно в 200 раз меньше, чем уровни, которые, как известно, вызывают рак, но для создания броских заголовков этого оказалось достаточно. Родители потребовали, чтобы президент США Джон Ф. Кеннеди договорился с Советским Союзом о прекращении испытаний оружия, что он и сделал в 1963 году[712].

Одним из тех, кто обратил внимание на радиоактивные осадки в результате испытаний оружия, был Барри Коммонер, ветеран Второй мировой войны, социалист и ботаник из Вашингтонского университета в Сент-Луисе. Коммонер прославился в начале 1950-х годов, когда помог лауреату Нобелевской премии, химику и активисту движения за мир Лайнусу Полингу, распространить петицию с призывом ввести мораторий на испытания оружия. Их аргумент состоял в том, что испытания могут привести к заражению населения[713]. Коммонер считал атомные электростанции «невоенным предлогом для продолжения развития ядерной энергетики ‹…› своего рода политической потемкинской деревней». Атомная энергетика, утверждал он, создана для того, чтобы оправдать испытания ядерного оружия президента Эйзенхауэра. «Это самая дорогая игра в истории», – заявил Коммонер[714]. Совет директоров Sierra Club был ошеломлен предложением Песонена. «Не смей упоминать об общественной безопасности», – предупредил один из них активиста.

«В Sierra Club можно говорить о красоте пейзажей и, возможно, об их утрате, но не об общественной безопасности. Это не наша работа»[715]. Мало кто из членов совета директоров имел какие-либо проблемы с ядерной энергетикой как таковой, а несколько других, включая Уилла Сири, являлись ее сторонниками. Один директор назвал Песонена «экстремистом»[716]. Он прекратил работу со Sierra Club и основал новую организацию. Песонен подготовил и распространил отчет, в котором утверждалось, что предлагаемая атомная станция создаст «смертельную пыль», подобную ядерным осадкам, которая загрязнит местное молоко[717].

Затем эколог и его союзники прикрепили записки к сотням воздушных гелиевых шариков и выпустили их в Бодега-Хед. В записках говорилось: «Этот воздушный шар может представлять собой радиоактивную молекулу стронция-90 или йода-131. Сообщите вашей местной газете, где вы обнаружили данный воздушный шар»[718]. Встревоженные очевидной опасностью фермеры-молочники начали жертвовать деньги на его дело[719]. Песонен и Коммонер выразили серьезную обеспокоенность ядерным оружием среди бэби-бумеров, которых подвергали тренингам «пригнись и прикройся», когда учителя приказывали им готовиться к апокалипсису, прячась под партами, когда они были школьниками, не говоря уже о правительстве и пропаганде в голливудских фильмах.

Следовательно, некоторые активисты, которые изначально были сосредоточены на ядерном разоружении, начали смещать свои опасения на ядерные реакторы[720]. Вытеснение – психологическая концепция, очень похожая на поиск козла отпущения. Мы вымещаем негативные эмоции на более слабых объектах, потому что более сильного мы боимся. Если на нас накричит босс, мы пойдем и пнем собаку, потому что разговаривать с боссом слишком опасно. В этом случае ядерное оружие послужило боссом, а атомные электростанции – собакой.

В 1970-х годах такие некоммерческие научно-пропагандистские организации, как Союз неравнодушных ученых (The Union of Concerned Scientists), перешли от стремления к ядерному разоружению к блокировке строительства атомных электростанций, в конечном итоге объединив усилия с другими антиядерными группами, такими как «Друзья Земли» (FOE), Совет по защите природных ресурсов (NRDC), Sierra Club и «Гринпис». Все эти группы были так же, а возможно, и больше, сосредоточены на прекращении строительства атомных электростанций, как и на любых других задачах 1970-х, в том числе на остановке угольных электростанций, которые в то время являлись основной альтернативой ядерной энергетике[721].

В 2019 году мой друг, работавший в Global Exchange, связался со мной, чтобы выразить свое желание выступать за ядерную энергетику в рамках решения проблем изменения климата, хотя в 1970-х протестовал против нее. Друг, который примерно на 10 лет старше меня, рассказал об участии в пропаганде борьбы с ядерным оружием в 1970-х, которая плавно переросла в кампанию против ядерной энергии.

– О чем вы думали, ребята? – спросил я его. – Что если избавитесь от атомных электростанций, то мы каким-то чудом избавимся от атомной бомбы?

Он сделал паузу и несколько секунд смотрел вдаль, после чего усмехнулся.

– Вряд ли мы вообще много об этом думали, – сказал он.

Оппозиция ядерной энергетике начала расти в середине 1960-х. С 1962 до 1966 года были оспорены всего 12 % заявок электроэнергетических компаний на строительство атомных станций. К началу 1970-х годов были поставлены под сомнение 73 % аналогичных заявок[722]. Несмотря на шумиху, в начале 1970-х ядерная энергетика все еще казалась многообещающим способом борьбы с загрязнением воздуха в таких местах, как Огайо (крупный промышленный штат). Загрязнение воздуха было таким, что людям порой приходилось днем включать фары автомобилей, чтобы их было видно сквозь смог[723]. В особенно плохие дни приходилось счищать сажу с машин и перестирывать одежду, которую вывесили сушиться.

Все согласились с тем, что нужно что-то предпринять, и энергетические компании Огайо намеревались возвести восемь реакторов на четырех различных атомных электростанциях[724]. В 1970 году жители Огайо знали, что, если хотят дышать чистым воздухом, им нужна ядерная энергия. В том же году во время публичных слушаний по строительству новой атомной станции выяснилось, что первоначальная настороженность общественности по отношению к ядерной энергетике сменилась ее поддержкой. «Люди больше не боятся атомной энергии», – признался газете Pittsburgh Press служащий заправочной станции[725].

К 1971 году антиядерная фракция захватила Sierra Club, который всеми силами поддержал попытку уничтожить атомные электростанции в Огайо. Он нанял лоббистов, подал иски и напугал местных перевозкой использованных топливных стержней[726]. Юристы Клуба держали свою работу в секрете. «Мы занимаемся иском и пытаемся воплотить некоторые другие планы, которые не можем раскрыть сейчас», – сказал один из них газете «Вечерние новости Огайо» в 1971-м[727].

К Sierra Club присоединился харизматичный энергичный молодой адвокат по имени Ральф Нейдер, который завоевал доверие общественности в середине 1960-х годов и стал именем нарицательным после того, как подверг критике безопасность американских автомобилей. Трудно переоценить его влияние на общественность, которую он всеми силами настраивал против ядерной энергетики. «Атомный взрыв может стереть Кливленд с лица земли, – сказал Нейдер одной газете штата Огайо в 1974 году, – и тогда выжившие позавидуют мертвым»[728].

Группы противников атомной энергетики опубликовали отчет профессора Питтсбургского университета, в котором утверждалось, что в результате испытаний ядерного оружия от радиоактивных осадков умерли 400 тыс. младенцев[729]. Нейдер и другие активисты утверждали, что атомная энергия гораздо хуже влияет на окружающую среду, чем ископаемое топливо. Хотя вода, выходящая с атомных электростанций, чистая, она также и теплая, а это может изменить окружающую среду и повлиять на животных. По словам экологов, атомные станции не загрязняют воздух, однако могут перегреться и расплавиться, уничтожив столько же людей, сколько и бомба. И в то время, как ядерные отходы – единственные, которые могут безопасно храниться на месте производства, Нейдер и другие участники кампании постоянно намекали, что они могут каким-то образом отравить водные пути или использоваться в качестве бомбы.

Вопреки представлению об участниках антиядерной кампании как неэффективных и непоследовательных хиппи, в их ряды входили юристы Лиги плюща, хорошо оплачиваемые лоббисты и влиятельные голливудские знаменитости. Антиядерная пропаганда собрала значительные суммы, которые использовала для финансирования протестов, лоббирования, судебных исков и распространения страха среди масс.

Хотите знать, кто сильнее всего напугал общественность ядерной энергетикой? Это актриса Джейн Фонда. Она снялась в фильме о ядерной катастрофе «Китайский синдром» и руководила его созданием. В фильме известный ученый утверждает, что авария на атомной станции «способна сделать навсегда непригодной для жизни территорию размером со штат Пенсильвания». Авария на АЭС Три-Майл-Айленд в Пенсильвании произошла через 12 дней после премьеры фильма[730]. Роль «Голливуда» в настройке широких масс против ядерной энергетики трудно переоценить. Для создателей фильмов и телевидения ядерная энергия – страшная технология, и страх вызывают не только бомбы и даже электростанции, а в основном безвредные отработавшие топливные стержни. В начале 1990-х в телесериале The Simpsons ядерные отходы изображены в виде вытекающего из бочек зеленого осадка. В эпизоде 1990 года Лиза и Барт вылавливают из реки неподалеку от атомной станции трехглазую рыбу[731]. В то время данный эпизод казался мне забавным отчасти потому, что я верил в его правдивость, хотя бы частично.

Ядерная промышленность на Западе, особенно ее наиболее влиятельные члены, энергетические компании, владеющие атомными станциями и эксплуатирующие их, были поражены культурной мощью антиядерного движения и с трудом набирались сил, чтобы дать ответ. Больше всего технология нуждалась в гуманистах и защитниках окружающей среды, таких как Сири. Вместо этого атомную энергетику принялись защищать инженеры-ядерщики и руководители коммунальных служб, которые выглядели снисходительными и безразличными. Представители отрасли отказались от участия общественности и следующие 40 лет были сосредоточены на сохранении поддержки со стороны сообществ в области ядерной энергетики. Научно-технические ассоциации ядерной энергетики перешли на университетские факультеты ядерной инженерии и в государственные лаборатории.

Неудивительно, что после двух десятилетий широко распространяемой дезинформации, на которую толком никто не отвечал, люди, нервничавшие по поводу ядерного оружия, пришли к выводу, что атомные станции в целом и ядерные отходы в частности представляют значительную угрозу общественной безопасности.

Нейдер, Sierra Club и другие настаивали на том, что ядерная энергия не нужна, потому что потребление электроэнергии можно выгодно сократить за счет повышения энергоэффективности и энергосбережения. «[Сохранение] – это все, что нужно сделать, – заявил Брауэр из Sierra Club в 1974 году, – плюс усовершенствовать работу с альтернативными технологиями. Если воспользоваться тем, что дает солнечная энергия, солнце и ветер, то к концу века мы будем в довольно хорошей форме»[732].

Но эффективное использование не устраняет потребность в энергии. В 1970-х годах потребление электроэнергии в США на душу населения выросло почти так же, как и в 1960-х, а общая численность населения с 1970 по 1980 год увеличилась на 14 %. В результате когда электроэнергетическая компания не строила атомную станцию, она обычно строила вместо нее электростанцию, сжигающую уголь[733].

Антиядерные защитники окружающей среды открыто отдавали предпочтение углю и другим ископаемым видам топлива. «Атомная энергия нам не нужна, – заявил Нейдер. – У нас в стране гораздо больше ископаемого топлива, чем мы признаем ‹…› битуминозные пески ‹…› нефть из сланцевого сырья ‹…› метан в угольных пластах»[734]. Консультант Sierra Club по энергетике Эмори Ловинс написал: «Уголь способен заполнить реальные пробелы в нашей топливной экономии только за счет временного и умеренного (менее чем в два раза в пиковое время) расширения добычи полезных ископаемых»[735]. Sierra Club намеренно способствовал удорожанию атомных станций. «Мы должны попытаться ужесточить регулирование [ядерной] отрасли, – написал исполнительный директор организации в письме 1976 года, адресованном совету директоров, – в расчете на то, что это повысит затраты отрасли и сделает ее экономику менее привлекательной»[736]

Вскоре после этого антиядерная пропаганда Sierra Club и Нейдера помогла склонить президента Джимми Картера к тому, чтобы выступать за строительство новых угольных электростанций, а не новых ядерных[737]. Дело не в том, что никто не знал об опасности угля. В 1979 году газета The New York Times опубликовала на первой полосе статью, в которой отмечалось, что число погибших возрастет примерно до 56 тыс., если вместо атомных электростанций построить угольные[738].

Антиядерные группы требовали введения дополнительных правил и подали в суд, чтобы остановить и замедлить строительство. Стратегия по увеличению затрат путем добавления новых правил или простого требования рассмотрения новых правил с целью создать неопределенность и задержку сработала.

– Экономика еще жива, – сказал в 1979 году начальник коммунального предприятия, объявляя, что они не будут строить два новых реактора на АЭС Дэвис-Бесс. – Но когда вы обременяете ее все новыми нормативными требованиями и задержками, то все это становится довольно сомнительным[739].

В общей сложности антиядерные группы уничтожили шесть ядерных реакторов в Огайо, в том числе электростанцию Циммера, которая на момент своего преобразования в угольную была завершена на 97 %. Экологические организации Sierra Club, NRDC и Фонд защиты окружающей среды (EDF) приняли решение о переводе Циммера из атомной электростанции в угольную без возражений[740].

Их деятельность не ограничивалась Огайо. В Хейвене, штат Висконсин, пропаганда Sierra Club вынудила коммунальные службы превратить строящуюся атомную станцию в угольную. В целом антиядерному движению удалось уничтожить на этапе планирования или закрыть во время или уже после строительства половину всех ядерных реакторов, которые планировали возвести в США коммунальные предприятия, даже когда всем, включая экологические группы, было известно, что вместо них будут построены угольные станции[741].

Неужели активисты действительно так боялись ядерного оружия? Есть причины в этом сомневаться. Член Sierra Club, возглавлявший кампанию по уничтожению Дьябло Каньона, признался: «Меня нисколько не волновала [безопасность АЭС], потому что в мире и так слишком много людей… Я считаю, что играть грязно, преследуя благородную цель – это нормально»[742].

Песонен придерживался макиавеллистской точки зрения, что цель оправдывает средства. Он отругал союзника за то, что тот не лгал. «Если бы вы хоть раз проявили такую же беспринципность, как [оппозиция], – сказал Песонен, – это неизмеримо укрепило бы наше положение»[743]. «Если вы пытаетесь пробудить у людей интерес к происходящему, – сказал один из коллег Песонена по антиядерной компании, – то используете самую эмоциональную проблему, которую только можно найти»[744].

Этот опыт оставил члена правления Sierra Club и фотографа-пейзажиста Энсела Адамса охваченным горькими чувствами. «Это показывает, насколько принципиально нечестными иногда могут быть люди», – сказал он[745].

Одержав победу, антиядерные группы принялись настаивать на том, что не имеют никакого отношения к судебным искам, задержкам, протестам и правилам, из-за которых возведение атомных станций стало таким дорогостоящим. Ядерная энергетика погибла в результате «неизлечимой атаки рыночных сил», сказал Ловинс[746]. Они оценили энергоэффективность, хотя спрос на электроэнергию в Огайо вырос в 1970-х почти так же сильно, как и в 1960-е[747].

Сегодня антиядерные группы продолжают обманывать и запугивать общественность в том, что касается ядерной энергии, в попытках добиться закрытия атомных станций в США, Европе и во всем мире. Они делают это, устрашая массы наступлением ядерного апокалипсиса, утверждают, что ядерная энергия не нужна, поскольку есть возобновляемые источники. В действительности же, всякий раз, когда атомные станции не работают, возникает необходимость использовать ископаемое топливо, а это увеличивает выбросы. Они утверждают, что отработавшие топливные стержни, да и сами АЭС, привлекают террористов, в то время как на самом деле единственными, кто атаковал атомные станции, были антиядерные активисты. И они говорят, что радиация невероятно мощна[748].

Страх общества перед ядерными технологиями остается главным препятствием на пути их распространения. Опросы людей по всему миру показывают, что ядерная энергия несколько менее популярна, чем уголь и природный газ, и гораздо менее популярна, чем солнечная энергия и ветер[749]. Люди и природа заплатили высокую цену за атомную войну и за наши постоянные опасения перед технологиями. Загрязнение воздуха от угольной энергетики унесло миллионы жизней, которые можно было спасти с помощью ядерной энергии.

Страх перед ядерной энергетикой вызвал панику и негативно повлиял на психическое здоровье населения в бывшем Советском Союзе и Японии. Представление о том, что люди, подвергшиеся воздействию радиации, заразны, впервые было использовано для стигматизации людей в Хиросиме и Нагасаки[750]. История повторилась в Чернобыле. Женщин, находившихся далеко от места аварии, в Западной Европе, вводили в заблуждение, полагая, что чернобыльская радиация поразила и их, и в результате паники было прервано 100–200 тыс. беременностей[751]. Взрослые, которые находились вблизи Чернобыля во время аварии, а также ликвидаторы в два раза чаще сообщали о «посттравматическом стрессе и других расстройствах настроения и тревожности»[752].

В ответ на аварию на Фукусиме японское правительство закрыло свои атомные станции и заменило их ископаемым топливом. В результате стоимость электроэнергии подскочила, что в период с 2011 по 2014 год привело к гибели как минимум 1280 человек от холода[753]. Кроме того, по оценкам ученых, было зарегистрировано около 1600 избыточных смертей при эвакуации и более 4 тыс. (предотвратимых) смертей от загрязнения воздуха в год[754].

Проблема началась с чрезмерной эвакуации префектуры Фукусима. Были переселены около 150 тыс. человек, и более 20 тыс. до сих пор не получили разрешения вернуться домой. Хотя некоторая временная эвакуация могла быть оправданной, никаких причин для столь масштабной и долгосрочной не было. Более тысячи человек погибли в результате перемещения, в то время как другие переселенные лица страдали от алкоголизма, депрессии, посттравматического стресса и тревожности[755].

– Оглядываясь назад, мы можем сказать, что эвакуация была ошибкой, – признал Филип Томас (не связанный с Джерри Томасом), профессор управления рисками в Бристольском университете, который в 2018 году возглавил крупный исследовательский проект по авариям на атомных станциях. – Мы бы рекомендовали никого не эвакуировать[756].

Плато Колорадо по своей природе радиоактивнее, чем большая часть Фукусимы после аварии[757]. «В мире есть районы, которые более радиоактивны, чем Колорадо, и у местных жителей не наблюдается повышенных показателей заболеваемости раком», – сказал Джерри. И в то время, как уровень радиации на Фукусиме быстро снизился, «эти [другие] районы демонстрируют высокие уровни на протяжении всей жизни, поскольку тамошнее излучение является не результатом загрязнения, а естественным фоновым излучением».

Даже проживающие в районах Фукусимы с самым высоким уровнем загрязнения почвы не пострадали от радиации, как показывает масштабное исследование, в котором приняли участие почти 8 тыс. жителей через 3 года после аварии[758].

Летом 2017 года команда менеджеров АЭС провела для меня экскурсию по двум недавно построенным в Южной Корее ядерным реакторам, Шин-Кори 3 и 4, а также по двум новым реакторам, Шин-Кори 5 и 6, которые находились в стадии строительства. Находясь там, я через профессионального переводчика взял интервью у трех старших менеджеров по строительству. Они возводили очень похожие ядерные реакторы с 1980-х годов. За 35 лет они сообща построили 8 реакторов. Всем мужчинам было около 60 лет.

В 2015 году два французских экономиста Мишель Бертелеми и Лина Эскобар Рангел определили причины роста затрат на атомные станции как в США, так и во Франции, используя комплексные наборы данных и эконометрические методы для отделения причинно-следственной связи от корреляции. Они обнаружили, что только используя один и тот же дизайн и одну и ту же команду, строители могли сократить сроки возведения и со временем снизить затраты[759].

Я спросил руководителей строительства, чем отличается более ранний дизайн реакторов в Южной Корее от более поздних. Они назвали постепенные изменения: купола защитной оболочки стали толще, сталь в корпусах реакторов прочнее, двери водонепроницаемыми; проектировщики добавили портативные генераторы и усовершенствовали подачу охлаждающей воды, чтобы сократить количество рыбы, иногда засасываемой на станцию. Я уточнил, есть ли какие-то особенности в возведении новых реакторов. Есть ли какие-либо прорывы в методах строительства? Они настойчиво повторяли, что строят станцию так же, как и всегда.

– Да не может быть! Вы должны были сделать что-то по-другому! – протестовал я.

Один из мужчин мгновение помолчал, а затем сказал:

– Мы используем больше кранов меньшего размера.

Это не тот случай, когда у атомной электростанции есть только «отрицательная кривая обучения». Стандартизация дает руководителям строительства, таким как корейцы, с которыми я встречался, возможность «учиться на практике» и строить каждый последующий ядерный реактор немного быстрее и немного дешевле. Лучший из доступных и проверенный экспертами набор данных о затратах на строительство АЭС показывает, что самые дешевые установки – те, на которых у людей наибольший опыт строительства и эксплуатации[760].

Как обнаружили экономисты Бертелеми и Рангел, возведение нескольких реакторов на одной площадке, как в случае с PG&E и Дьябло Каньон, также может значительно снизить затраты и на строительство, и на эксплуатацию. Некоторые эксперты утверждают, что уменьшить суммы может производство больших блоков реакторов или даже целых атомных установок, называемых «модулями», на заводах. Поэтому я спросил у корейцев, рассматривали ли они подобный вариант. Они ответили, что уже производят ключевые компоненты оборудования на заводах на сборочных линиях, включая корпуса реакторов, парогенераторы и трубы для охлаждающей жидкости, и не думают, что увеличение производства будет иметь большое значение.

Южнокорейцам удалось увеличить мощность своих реакторов на 40 %, с 1000 мегаватт до 1400 мегаватт, что стало огромным скачком с точки зрения эффективности и, следовательно, экономики. При этом они избежали ужасных задержек, наблюдаемых во Франции, когда реакторы выросли и в размерах. Как выяснили Бертелеми и Рангел, в США и Франции увеличение размера объектов растянуло сроки строительства. Хотя «возведение более крупных ядерных реакторов занимает больше времени, – писали они, – это также и дешевле», если измерять в соответствии с вырабатываемой электроэнергией. Это потому, что 40-процентное увеличение мощности не требовало аналогичного роста численности рабочей силы[761].

Атомные электростанции значительно повысили свою производительность и другими способами. Накопленные за десятилетия знания позволяют нынешним станциям оставаться открытыми и работать на полную мощность гораздо дольше между заправкой и техническим обслуживанием по сравнению с объектами 1960-х годов. Опыт эксплуатации также изменил ожидания в отношении срока службы атомной станции. В то время как регулирующие органы в 1960-х годах считали, что атомные станции могут проработать всего 40 лет, сегодня ясно, что они могут проработать не менее 80-ти[762].

Как мы видели, страх перед ядерным оружием уже давно подпитывал страх перед ядерной энергией. В кульминационной сцене чернобыльского сериала HBO 2019 года главный герой заявляет: «Четвертый чернобыльский реактор теперь является ядерной бомбой»[763]. Это утверждение вопиюще ложное, но многие зрители, несомненно, сочли, что это правда. Я сам верил, что атомные станции могут взорваться, как ядерная бомба, пока не повзрослел.

Но было ли изобретение ядерных бомб апокалиптическим событием, которого так опасались многие люди? Я спросил Ричарда Роудса, лауреата Пулитцеровской премии и автора книги «Создание атомной бомбы», не нанесло ли изобретение ядерного оружия травмы человечеству. Мы с Роудсом стали друзьями после того, как вместе снялись в документальном фильме 2013 года Роберта Стоуна «Обещание Пандоры», в котором речь шла об экологах, изменивших свое мнение о ядерной энергетике.

– Помню, как однажды разговаривал с Виктором Вайскопфом, замечательным физиком-теоретиком из Австрии, евреем, бежавшим из нацистской Германии, – вспоминал Роудс. – Он сказал: «Мы побывали там, в Лос-Аламосе, в самой мрачной части физики». Я предполагаю, что это отсылка к возможности убийства других людей, аспект массовых убийств при работе над ядерным оружием. А потом прибыл [датский физик Нильс] Бор, и он дал нам возможность предположить, что в конце всего этого теплится надежда». Как Бор это сделал? Он заявил, что атомная энергетика коренным образом изменила наши отношения с миром природы. Это неизбежно изменит то, как национальные государства относятся друг к другу. Они больше не смогут доминировать друг над другом. Теперь даже маленькое государство могло бы сдержать большое, возжелавшее над ним доминировать. Конечно, была и темная сторона. Но тот факт, что с 1945 года не было [ядерной] войны показывает, насколько прав Бор.

Ближе всего мир подошел к ядерной войне в 1962 году, через 13 лет после того, как Советский Союз создал бомбу. Именно тогда правительство США обнаружило, что Советы перебросили ракеты на Кубу. Президент Джон Ф. Кеннеди потребовал, чтобы советский премьер Никита Хрущев убрал ракеты, и ввел морскую блокаду США. Во время кризиса полковник ВВС Кертис Лемей, которого год спустя высмеяли в фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав», пытался надавить на Кеннеди, чтобы тот начал бомбить Кубу. «У нас нет другого выбора, кроме прямых военных действий, – заявил Лемей. – Я не вижу другого решения». Кеннеди отклонил совет.

Вместо этого президент и Хрущев договорились, что позднее Соединенные Штаты выведут свои ракеты из Турции в обмен на то, что Советы уберут свои ракеты с Кубы. Новое исследование показывает, что Кеннеди публично обязался бы убрать американские ракеты из Турции, если бы Хрущев на этом настоял[764]. Этот факт, среди прочего, наводит на мысль, что обе стороны, возможно, не были так близки к войне, как ранее полагали историки[765]. Как бы то ни было, противостояние привело к организованному ослаблению напряженности между США и Советским Союзом и серьезным усилиям по налаживанию отношений, в том числе с Китаем.

Один из ведущих американских историков холодной войны Джон Льюис Гэддис считает, что ядерное оружие способствовало поддержанию мира между США и Советским Союзом на протяжении стольких десятилетий. «Кажется неизбежным, но что действительно повлияло на возникновение этой непривычной осторожности, – сказал он в своей речи в 1986 году, – так это работа средств ядерного сдерживания»[766].

Интенсивность и масштабы крупных войн росли скачкообразно на протяжении 500 лет, то есть времени, прошедшего с момента широкомасштабного внедрения огнестрельного оружия и артиллерии в 1400-х годах, до тех пор, пока число погибших в битвах не достигло пика во Второй мировой. Тогда потери военных и гражданских лиц исчислялись десятками миллионов. А затем, по сравнению с послевоенным пиком в более чем 500 тыс. умерших в 1950 году, смертность в боях в 2016 году была на 84 % ниже, несмотря на то, что численность населения в мире утроилась[767].

Даже если никто не считает, что ядерное оружие стало причиной «долгого мира», следует признать, что апокалиптические опасения по поводу ядерного оружия не оправдались и что сейчас мы дальше от глобальной ядерной войны, чем в любой другой момент за последние 75 лет с момента изобретения и использования бомбы. После окончания холодной войны многие эксперты на Западе опасались ядерной войны между Индией и Пакистаном. В 2002 году риск казался высоким. Обе страны мобилизовали миллион военнослужащих вдоль общей границы в рамках затянувшегося спора о территориальных претензиях на регион Кашмир. «Многие политические, технические и ситуационные корни стабильного ядерного сдерживания между США и СССР, – беспокоился один американский эксперт, – могут отсутствовать в Южной Азии, на Ближнем Востоке или в других регионах, на которые распространяется ядерное оружие»[768].

Но затем политические лидеры Индии и Пакистана подумали о вероятных последствиях ядерной войны и запугали друг друга с целью добиться мира, точно так же, как это сделали до них Соединенные Штаты и Советский Союз. «В Южной Азии [бомба] практически полностью устранила перспективу полномасштабной войны, – сказал недавно военный эксперт по Индии и Пакистану. – Этого просто не произойдет. В результате создания ядерного оружия на субконтиненте риски настолько велики, что ни одна из сторон не может всерьез задуматься о начале войны»[769].

Сегодня американцы и европейцы беспокоятся о Северной Корее, у которой есть ядерное оружие, и Иране, который, по мнению большинства экспертов, хочет его получить. Но даже самые милитаристски настроенные эксперты полагают, что они будут действовать так же, как и другие ядерные державы. В 2019 году бывший директор лаборатории ядерного оружия США в Лос-Анджелесе Аламос пришел к выводу, что Северная Корея «сегодня менее опасна, чем была в конце 2017 года»[770]. Да, северокорейские ракеты все еще могут достичь Японии и Южной Кореи, и эксперты полагают, что страна никогда не откажется от своего ядерного арсенала. Но отношения между Соединенными Штатами и Северной Кореей стабилизировались так же, как и отношения с Советским Союзом и Китаем.

Иран осознает, что Израиль обладает ядерным оружием с 1960-х годов. Одно то, что режим порой бывает жестоким, не делает его самоубийственным. «Ядерное оружие и террористические группировки существуют уже почти 70 лет, – писал Мэтью Крениг из Джорджтаунского университета, – и ни одно государство никогда не предоставляло ядерный потенциал террористической организации. Скорее всего, Иран проявит подобную сдержанность…»[771].

С 1945 года ведущие эксперты повторяют слова основателя International Relations Кеннета Вальца о том, что идея того, что люди когда-либо покончат с ядерным оружием, «фантастична». Если бы две страны демонтировали свои атомные бомбы, а затем развязали друг против друга войну, они просто снова вступили бы в «безумную борьбу за перевооружение»[772]. «Нет надежного способа изгнания атомной энергии из нашей жизни теперь, когда люди научились ее высвобождать», – такими словами завершился доклад 1952 года президента Эйзенхауэра, за которым наблюдал Роберт Оппенгеймер. Он сказал: «Трудно представить себе какую-либо крупную войну, в которой та или иная сторона в конечном итоге не создала бы и не применила атомные бомбы»[773].

С этим согласились даже сторонники разоружения. «Какие бы договоренности не использовать водородные бомбы ни были достигнуты в мирное время, их никто не станет придерживаться во время войны, – признали в 1955 году Альберт Эйнштейн и британский философ Бертран Рассел, – ибо если одна сторона изготовит водородные бомбы, а другая – нет, то сторона, которая их изготовила, неизбежно одержит победу»[774].

Сегодня только 25 % американцев верят в возможность ликвидации ядерного оружия[775]. Когда репортер The New York Times спросил Оппенгеймера, что он чувствовал после испытания бомбы 16 июля 1945 года, отец атомной бомбы сказал: «Многие мальчики, которые еще не выросли, будут обязаны ей своей жизнью»[776]. После бомбардировок Хиросимы и Нагасаки Оппенгеймер заявил, что «атомная бомба – оружие настолько ужасное, что война теперь невозможна»[777].

Весной 2015 года Илон Маск вышел на сцену под громкие аплодисменты аудитории из сотен сторонников и приглашенных гостей.

– О чем я собираюсь сегодня поговорить, – сказал он, – так это о фундаментальном преобразовании того, как устроен мир, о том, как энергия передается по всей Земле. Сейчас это происходит довольно плохо. А именно вот так, – он показал график роста концентрации углекислого газа в атмосфере. – Думаю, мы все вместе должны что-то с этим сделать, а не пытаться выиграть премию Дарвина.

Слушатели рассмеялись. Илон улыбнулся и продолжил.

– У нас есть удобный термоядерный реактор в небе под названием Солнце. Нам не нужно ничего делать – оно работает само. Появляется каждый день и производит невероятное количество энергии.

Маск сказал, что не нужно беспокоиться о требованиях к землепользованию.

– Для того, чтобы полностью избавиться от выработки электроэнергии из ископаемого топлива в Соединенных Штатах, требуется совсем немного земли, – заявил собравшимся Маск. – К тому же, большая часть этой территории будет на крышах. Вам не придется эксплуатировать землю, не нужно будет искать новые районы. В основном все будет располагаться на крышах уже существующих домов и зданий. Очевидно, что проблема с солнечной энергией заключается в следующем: ночью солнце не светит, полагаю, большинство людей об этом знают. Следовательно, эту проблему необходимо решить. Нужно накапливать энергию, которая вырабатывается в течение дня, чтобы использовать ее ночью. Не стоит забывать, что и в течение дня производство энергии скачет. В середине дня вырабатывается гораздо больше энергии, чем на рассвете или в сумерках. Поэтому очень важно сгладить перепады в выработке энергии и сохранить ее в достаточном количестве, чтобы использовать ночью.

Отсюда вырастает потребность в новом продукте Tesla – Powerwall, батарее, которая висит на стене гаража. Маск заявил, что его аккумуляторы и панели обеспечат дешевым и надежным электричеством тех, кто живет в отдаленных частях мира, где энергия непостоянная и дорогая.

– На мой взгляд, мы станем свидетелями чего-то похожего на то, что произошло с мобильными телефонами, пришедшими на смену стационарным. Сотовые телефоны обогнали стационарные, и уже не было необходимости устанавливать стационарные аппараты во многих странах или в отдаленных местах, – говорит Маск. – Люди в отдаленной деревне или на каком-нибудь острове могут взять солнечные батареи, объединить их с Tesla Powerwall и больше никогда не беспокоиться о том, имеются ли поблизости линии электропередачи.

По словам Маска, всего 160 млн блоков питания способны обеспечить США солнечной энергией. А 900 млн таких устройств обеспечат энергией весь мир[778].

– В принципе, все производство электроэнергии в мире можно свести к возобновляемым источникам, и в первую очередь к Солнцу, – сказал Маск. – Путь, о котором я говорю, то есть солнечные панели и батареи, – единственный известный мне способ это осуществить. На мой взгляд, это то, что мы должны сделать, что мы можем сделать и что мы сделаем.

Маск закончил свое выступление под бурные аплодисменты и ушел со сцены[779].

Мечта о мире, питаемом солнечными панелями и батареями, вдохновила меня начиная с 2002 года выступать в защиту нового проекта Apollo, предшественника «Нового зеленого курса» (Green New Deal), в качестве сторонника возобновляемых источников энергии. Я подумал, что точно так же, как мы получили доступ к небывалой энергии с помощью смартфонов, мы получим доступ к такой же энергии посредством солнечных панелей и батарей.

Почему же мы этого не сделали? Несмотря на скромный рост спроса на Tesla Powerwalls, один аналитик отмечает: «Неясно, зависит ли бизнес аккумуляторов Tesla от доступности батарей или от спроса на бытовые накопители энергии». По правде говоря, почти ничто не свидетельствует о росте спроса на Powerwall среди домовладельцев[780]. Стоимость покупки и установки последней версии Tesla Powerwall превышает 10 тыс. долларов. В дополнение к этому стоимость установки солнечных панелей варьируется от 10 до 30 тыс. долларов[781]. Мы с Хелен платим за электричество около 100 долларов в месяц. Таким образом, чтобы окупить наши инвестиции, потребуется не менее 200 месяцев, или более 17 лет.

Возможно, система солнечных панелей и батарей окупится за несколько лет. Но учтите, что количество электроэнергии, поступающей от панелей, с каждым годом уменьшается, поэтому большинство людей полагают, что срок службы системы составляет 20–25 лет. К тому же, если Хелен и я решим переехать в другой дом, мы вряд ли окупим свои инвестиции. Не лучше ли нам вложить средства в пенсионные сбережения, а не в сомнительные солнечные панели?

А что если мы не можем позволить себе солнечные батареи и панели, как, например, Супарти, не говоря уже о Бернадетт? Даже если бы они могли их себе позволить, неизвестно, обеспечили бы панели их достаточным количеством электроэнергии. В Уганде мы с Хелен остановились в эко-домике, оборудованном солнечными панелями и батареями. Но после одного пасмурного дня мы быстро разрядили все аккумуляторы, зарядив ноутбуки, камеры, мобильные телефоны и другие устройства. Когда мы сказали управляющему дома, что нам нужно больше электроэнергии, он сделал то, что всегда делают малые предприятия в странах Африки к югу от Сахары – запустил дизельный генератор.

Но даже несмотря на это энергетические аналитики настроены оптимистично в отношении возобновляемых источников энергии. По оценкам правительства США, к 2050 году в стране возобновляемые источники станут более крупным поставщиком электроэнергии, чем природный газ. По мнению специалистов, в глобальном масштабе доля возобновляемых источников в мировой выработке электроэнергии вырастет с 28 % в 2018 году до почти 50 % в 2050-м[782].

Но эти цифры вводят в заблуждение. В то время как в 2018 году возобновляемые источники энергии во всем мире производили 11 % от общего объема первичной энергии, 64 % из них (7 % от общего объема первичной энергии) поступали от плотин гидроэлектростанций[783]. Однако большинство плотин достигли своего максимального уровня в развитых странах и работают на пределе возможностей, а в бедных и развивающихся странах их строительству препятствуют защитники окружающей среды. Несмотря на ажиотаж, доля мировой первичной энергии, получаемой от солнца и ветра, в 2018 году составила всего 3 %, геотермальной энергии – 0,1 %, а получаемой от приливов и волн была слишком незначительна, чтобы ее можно было измерить[784].

Но разве спрос на солнце и ветер взлетит в наши дни, когда стоимость батарей стремительно снижается? Этот прогресс постепенный, не радикальный. Переход от никель-кадмиевых к литий-ионным батареям в течение последних нескольких десятилетий прошел замечательно. Это привело к распространению беспроводных и сотовых телефонов, ноутбуков, беспроводных электроприборов и множества электромобилей, маленьких и больших. Но это не позволяет дешево хранить электричество в сети.

Рассмотрим самый известный проект Tesla по производству аккумуляторов – центр хранения литиевых батарей мощностью 129 мегаватт-часов в Австралии. Он способен обеспечить достаточным резервным питанием 7 500 домохозяйств в течение четырех часов[785]. Но в Австралии 9 млн домохозяйств и 8 760 часов в году.

Один из крупнейших центров хранения литиевых батарей в мире находится в городе Эскондидо, штат Калифорния. Он может накопить достаточное количество энергии, чтобы обеспечивать всего примерно 24 тыс. американских домохозяйств в течение четырех часов[786]. В то время как в США насчитывается около 134 млн домашних хозяйств. Для того, чтобы обеспечить резервной энергией все дома, предприятия и фабрики в электросети США в течение четырех часов, нам потребуется 15 900 хранилищ такого размера, как центр Эскондидо, и их стоимость составит 894 млрд долларов[787].

Различные исследования показали, что стоимость интеграции ненадежной энергии ветра высока и возрастает по мере добавления в систему большего количества ветра. Например, в Германии, когда ветер дает 20 % электроэнергии, его стоимость для электросети возрастает на 60 %. А когда доля ветра достигает 40 %, его стоимость возрастает на 100 %[788]. Это происходит потому, что есть электростанции, работающие зачастую на природном газе, которые должны быть наготове в любой момент вступить в игру, когда стихнет ветер; есть дополнительные линии электропередачи, которые нужно протянуть в местах, находящихся далеко от возобновляемых источников энергии. Наконец, есть все мыслимое и немыслимое дополнительное оборудование и персонал, необходимые для поддержки принципиально ненадежных и часто непредсказуемых форм энергии.

Другое исследование, проведенное группой ученых, занимающихся вопросами климата и энергетики, показало, что с учетом погодных условий на континенте и сезонных колебаний в США, если они будут питаться от солнца и ветра, при одновременном использовании батарей для обеспечения надежного питания стоимость необходимого хранилища аккумуляторов возрастет до 23 триллионов долларов[789]. Эта цифра на 1 триллион долларов превышает показатель валового внутреннего продукта США в 2019 году.

Это показалось вам невероятным? Учтите, что в 2018 году Агентство Associated Press и Чикагский университет провели опрос и обнаружили, что 57 % американцев готовы платить 1 доллар в месяц за борьбу с изменением климата, 23 % готовы отдать 40 долларов в месяц и лишь 16 % – вкладывать 100 долларов ежемесячно. В ходе опроса было установлено, что 43 % вообще не хотят ничего платить[790].

Даже ярые сторонники возобновляемых источников энергии признают, что батареи не решат проблем, создаваемых ежедневными и сезонными циклами солнца и ветра, и они ищут решения в других местах. Наиболее влиятельное предложение по 100-процентному использованию возобновляемых источников энергии было сделано профессором Стэнфордского университета Марком Джейкобсоном, который указал на то, что большинство предложений по возобновляемым источникам энергии способны заменить лишь треть энергии США, поступающей из электросети.

Предложение Джейкобсона в отношении всей энергии, а не только электричества, основывалось на преобразовании существующих гидроэлектростанций в эквивалент гигантских батарей. Идея заключается в следующем: когда светит солнце или дует ветер, огромное количество избыточной энергии может быть использовано для перекачки воды вверх по склону, или в некоторых случаях вся речная система будет полностью остановлена на длительный промежуток времени. Вода будет храниться столько, сколько необходимо, а затем высвобождаться. В случае необходимости она потечет обратно вниз по склону через турбины для производства электроэнергии[791].

Исследования и предложения Джейкобсона легли в основу энергетических планов многих американских штатов, а также кандидата в президенты от Демократической партии сенатора Берни Сандерса[792]. Но в 2017 году группа ученых указала, что эта инициатива основана на предположении, что мы можем увеличить объем мгновенно вырабатываемой мощности гидроэлектростанций США более чем в 10 раз, хотя, согласно данным Министерства энергетики и другим крупным исследованиям, реальный потенциал составляет лишь крошечную долю этого значения. Без всей этой дополнительной гидроэнергии предложение Джейкобсона по 100-процентным возобновляемым источникам энергии оказывается необоснованным[793].

Хотя Калифорния является мировым лидером в области возобновляемых источников энергии, штат не преобразовал свою обширную сеть плотин в батареи. Нужны подходящие плотины и водохранилища, и даже в таком случае это будет дорогостоящая модернизация. Существует также множество других применений для воды, которая накапливается за плотинами, а именно орошение и города. А поскольку воды в реках и водохранилищах Калифорнии мало и она ненадежна, вода из плотин для этих других целей становится все более ценной. Без крупномасштабных способов сохранения солнечной энергии Калифорнии пришлось бы блокировать электроэнергию, поступающую от солнечных электростанций, когда на улице очень ярко, или даже платить соседним штатам за то, чтобы они забирали ее себе – чтобы энергосистема Калифорнии не взорвалась[794].

Германия инвестирует миллиарды в разработку способа использования солнечной и ветровой энергии для производства водорода, который будет храниться, а затем сжигаться или использоваться для выработки энергии с помощью топливных элементов в будущем[795]. Однако выходит, что это слишком дорого. «С точки зрения бизнеса оно того не стоит, – заявил в 2019 году журнал Der Spiegel по поводу проекта по хранению водорода, который прежде казался перспективным. – Большая часть энергии теряется в процессе превращения ветра в электричество, электричества в водород, а затем водорода в метан; эффективность составляет менее 40 %. Для устойчивой бизнес-модели этого недостаточно»[796].

Даже если бы было доступно гораздо больше хранилищ, это все равно сделало бы электричество дороже. Низкая стоимость электроэнергии обусловлена тем, что в основном она производится на крупных эффективных предприятиях и распределяется с очень низкими потерями по общей сети, соединяющей производителей с потребителями. В то время, как современные электрические системы позволяют хранить скромный объем энергии, для полностью возобновляемой электроэнергии потребовалось бы порядка нескольких минут, а не дней и недель. Каждое новое преобразование энергии, например, из электричества в плотину, батарею или водородный газ и обратно, требует огромных физических и экономических затрат.

Крупные нефтегазовые компании прекрасно знают, что аккумуляторы не могут поддерживать и подстраховывать сеть. Места, объединяющие большое количество энергии солнца и ветра в электрические сети, все больше и больше полагаются на установки, работающие на природном газе, мощность которых можно быстро опускать и наращивать, подстраиваясь под капризы погоды.

Франция – прекрасный тому пример. После того, как за последнее десятилетие было вложено 33 млрд долларов в расширение солнечной и ветровой сети[797], страна использует меньше атомной энергии и больше природного газа, чем прежде, что приводит к повышению цен на электроэнергию и более углеродоемкой электроэнергетике[798].

В период с 2016 по 2019 год пять крупнейших публичных нефтегазовых компаний (ExxonMobil, Royal Dutch Shell, Chevron Corporation, BP и Total) инвестировали колоссальные средства в размере 1 млрд долларов в рекламу и лоббирование возобновляемых источников энергии и других предприятий, связанных с климатом[799]. Их рекламная кампания была нацелена на мировую элиту в аэропортах и в Twitter. «Природный газ – идеальный партнер для возобновляемых источников энергии», – говорится в рекламе в аэропорту, размещенной норвежским нефтегазовым гигантом Statoil[800]. «Посмотрите, почему #natgas является природным партнером возобновляемых источников энергии», – пишет Shell в Twitter[801].

В 2017 году я присутствовал на переговорах ООН по вопросам изменения климата в Мюнхене, Германия, по приглашению ученого-климатолога Джеймса Хансена. Выйдя из самолета, я наткнулся на рекламу в аэропорту, оплаченную французской нефтегазовой компанией Total. Реклама гласила: «Приверженность солнечной энергии» и «Приверженность природным ресурсам»[802].

– Я росла в 1960-е годы, в то время, когда планета была по-настоящему грязной, – говорит Лайза Лайноус. – Наши реки были грязными. Люди не задумываясь выбрасывали мусор на улицы. Я стала ярым защитником окружающей среды в эпоху, когда это означало в буквальном смысле собирать валяющийся под ногами мусор[803].

Лайноус – экологический активист на протяжении всей своей жизни и лидер набирающего обороты массового движения, борющегося с расширением промышленных ветрогенераторов в Северной Америке и Европе. Когда я в конце 2019 года брал у нее интервью, она заканчивала обзор научных данных, документирующих влияние энергии ветра на птиц и летучих мышей. В 2002 году Лайноус и ее муж приобрели недвижимость в графстве Нью-Хэмп. Вскоре они узнали, что недалеко от города строится ветровая электростанция.

– Я, как и все, подумала: «Ветер? Разве с ветром могут быть проблемы?»[804] Нам всем внушили, что возобновляемые источники энергии лучше ископаемого топлива, и единственная причина, по которой они так и не стали популярными, заключается в том, что нефтегазовая промышленность вытеснила их с рынка. Когда мы осознали, какое колоссальное влияние данный проект оказывает на ландшафт и окружающую среду, то поняли, что пора мобилизоваться[805].

Лайноус и другие местные жители узнали, что для ветровой электростанции требуется примерно в 450 раз больше земли, чем для электростанции, работающей на природном газе[806]. Эколог и ее муж быстро заметили, что почти все остальные в их крошечном городке в Новой Англии, насчитывающем около 500 жителей, относятся к ветровой электростанции так же.

– Но для победы потребовалось выложиться по полной. Тут и работа с сообществом, и понимание законов, представление, как эти законы использовать против них, и поиск более убедительных аргументов, – признается она[807].

Лайноус быстро поняла, что во многих странах ветровые турбины представляют самую большую угрозу для летучих мышей после потери среды обитания и смертельно опасного грибка – синдром «белого носа».

– Ветровая промышленность хорошо осведомлена об этой проблеме, но решительно не хочет принимать даже самые скромные меры, чтобы сократить смертность летучих мышей на действующих ветроустановках, – объясняет она. – В результате многие местные виды летучих мышей находятся на грани вымирания. Даже 5 лет назад их было очень много, особенно многочислен был вид под названием серый волосатохвост, но сегодня их почти не осталось[808].

В некоторых регионах, например в Техасе, где синдром «белого носа» появился совсем недавно, ветрогенераторы представляют собой самую большую угрозу для летучих мышей. «Нет других задокументированных угроз для популяций мигрирующих древесных летучих мышей, которые вызывают смертность, аналогичную той, которую вызывают ветрогенераторы», – написал один ученый[809]. Занимая огромные площади местообитаний мигрирующих видов, ветровые турбины также представляют самую большую опасность для крупных, находящихся под угрозой исчезновения и ценных птиц[810].

– Посмотрите на американского журавля, – говорит Лайноус. – Ветровая промышленность посягает на его среду обитания. В дикой природе осталось всего 235 американских журавлей, их генофонд очень ограничен. Опыт показывает, что требуется по крайней мере тысяча особей, чтобы генофонд уверенно рос и чтобы вид не скрещивался и не терял разнообразия. Добыча энергии ветра также угрожает таким видам птиц, как беркут и белоголовый орлан, кроличий сыч, краснохвостый ястреб, ястреб Свейнсона, американская пустельга, белохвостый дымчатый коршун, сапсан и степной сокол, а также многим другим, – говорит Лайноус. – Распространение ветровых турбин особенно сильно навредило беркуту на западе Соединенных Штатов, где его популяция находится на очень низком уровне[811].

Представители ветровой промышленности заявляют, что домашние кошки убивают больше птиц, чем ветрогенераторы, но в то время, как кошки в основном истребляют обыкновенных мелких птиц, таких как воробьи, малиновки и сойки, ветровые турбины уничтожают крупные, редкие и медленно размножающиеся виды: ястребов, орлов, сов и кондоров[812]. Фактически ветрогенераторы представляют собой самую серьезную новую угрозу (из появившихся за последние десятилетия) для нескольких редких видов птиц. Стремительно вращающиеся лопасти действуют, как хищник высшего класса, с которым крупные птицы никогда не сталкивались и потому не научились обращаться.

– Птицы эволюционировали на протяжении сотен лет и выработали определенные пути для миграции, – объясняет Лайза. – Нельзя поставить на их пути турбину и ожидать, что они адаптируются. Этого не произойдет.

А поскольку у крупных птиц скорость воспроизводства гораздо ниже, чем у мелких, их гибель гораздо сильнее влияет на общую популяцию вида. Например, в выводке у беркутов бывает всего один или два птенца, и обычно реже одного раза в год, в то время как у певчей птицы, такой как малиновка, бывает до двух выводков по 3–7 птенцов в год.

Влияние ветровых турбин может оказаться значительно более губительным в бедных и развивающихся странах, богатых дикой природой. Ученые подсчитали, что одна новая ветровая электростанция в Кении, вдохновленная и финансируемая Германией, погубит сотни находящихся под угрозой исчезновения орлов, потому что будет располагаться на основной траектории полета перелетных птиц. «Это одно из трех худших участков для ветровой электростанции, которые я видел в Африке, с точки зрения ее потенциала убивать птиц, находящихся под угрозой исчезновения», – сказал один биолог[813].

В ответ разработчики ветровой электростанции сделали то, что уже давно сделали другие отрасли промышленности, а именно заплатили организациям, которые якобы представляют подвергшихся опасности животных, чтобы те с ними сотрудничали, а не боролись против них[814].

Ни одна страна не сделала больше для поддержки возобновляемых источников энергии, чем Германия. В течение последних 20 лет страна переживает так называемый Energiewende, то есть энергетический переход от ядерного и ископаемого топлива к возобновляемым источникам энергии. По данным энергетических аналитиков Bloomberg, к 2025 году она потратит 580 млрд долларов на возобновляемые источники энергии и связанную с ними инфраструктуру[815]. И все же, несмотря на инвестиции почти в полтриллиона долларов, всего 42 % своей электроэнергии Германия производит за счет ветра, солнца и биомассы (для сравнения: Франция в 2019 году производила 71 % с помощью атомной энергии). Энергия ветра и солнца составляет всего 34 % немецкой электроэнергии, а в качестве резервного источника Германия полагается на природный газ[816].

Каждый год в период с 2014 по 2019 год Германия тратила на эти возобновляемые источники энергии около 32 млрд евро, или 1 % своего ВВП в год, что эквивалентно ежегодным расходам Соединенных Штатов в размере 200 млрд долларов. В результате Германия повысила долю солнца и ветра в своей электроэнергии с 18 до 34 %[817]. И все же осенью 2019 года консалтинговый гигант McKinsey объявил, что немецкий Energiewende представляет значительную угрозу для национальной экономики и энергоснабжения. «Проблемы проявляются во всех трех измерениях треугольника энергетической отрасли – защите климата, надежности энергоснабжения и экономической эффективности», – написал McKinsey[818].

В июле 2019 года в Германии едва не произошло отключение электроэнергии на три дня. Чтобы стабилизировать свою сеть, стране пришлось аварийно импортировать электроэнергию из соседних стран. «В будущем ситуация с поставками станет еще более сложной», – заявил McKinsey. Стоимость возобновляемых источников энергии для потребителей была ошеломляюще высока. С 2007 года возобновляемые источники энергии способствовали росту цен на электроэнергию в Германии на 50 %[819]. В 2019 году цены на электроэнергию в Германии были на 45 % выше, чем в среднем по Европе.

Похожая история произошла и в Соединенных Штатах. «В совокупности, – пишут авторы отчета Чикагского университета о возобновляемых источниках энергии, – потребители в 29 исследуемых государствах заплатили за электроэнергию на 125,2 млрд долларов больше, чем могли бы, если бы не была замешана политика»[820]. Цены на электроэнергию в Калифорнии, где преобладают возобновляемые источники энергии, с 2011 года росли в шесть раз быстрее, чем в остальных штатах[821].

В конце концов, нет такого количества технологических инноваций, которые могли бы решить фундаментальную проблему с возобновляемыми источниками энергии. Солнечная энергия и ветер делают электричество более дорогим по двум причинам: они ненадежны, и потому требуют 100 % подстраховки и разбрасывают энергию, что предусматривает необходимость обширных территорий, линий электропередачи и добычи полезных ископаемых. Другими словами, проблема с возобновляемыми источниками энергии является не технической, а природной.

Физические потребности возобновляемых источников энергии вызывают негодование экологических организаций по всему миру. Из 7700 новых километров линий электропередачи, необходимых Германии для энергетического перехода, было построено всего 8 %; в 2019 году внедрение возобновляемых источников энергии и связанных с ними линий электропередач резко замедлилось[822]. По пути Германии может пойти и весь мир. В глобальном масштабе 2018 год стал первым с 2001-го, когда рост возобновляемых источников энергии не увеличился[823]. Многие сомневаются, что распространение возобновляемых источников энергии продолжится. Всему виной физические, экологические и экономические причины. «Бум ветроэнергетики закончился», – заключил немецкий журнал Der Spiegel в 2019 году[824].

Идею о том, что процветающее общество может обеспечивать себя за счет возобновляемых источников энергии, впервые предложил в 1833 году человек по имени Джон Эцлер. В том же году он опубликовал свой утопический манифест: «Рай, доступный каждому без приложения труда, посредством сил природы и механизмов».

С точностью и страстью, такими же, как у сегодняшних энтузиастов возобновляемых источников энергии, Эцлер изложил план увеличения масштабов концентрированных солнечных электростанций, гигантских ветровых электростанций и плотин для хранения энергии, когда ни ветер, ни солнце недоступны. «Я обещаю показать средства для создания рая в течение десяти лет, где все желаемое для человеческой жизни будет найдено для каждого человека в изобилии», – написал он[825]. Эцлер предвидел возражение о том, что солнечный свет и ветер ненадежны. «Теперь мне возразят, что солнце светит не всегда, что бывает ночь, облачная или туманная погода». Он утверждал, что, накапливая энергию для последующего использования путем откачки воды в гору или путем завода, как в часах, «прерывистое поступление солнечного света ‹…› не имеет значения»[826].

Утопическое рвение и специфика концепции Эцлера в области возобновляемых источников энергии до жути напоминают стиль и манеру как Ловинса, так и Якобсона. Например, он предложил наземную ветровую электростанцию с парусами высотой ровно 61 м и длиной 1,6 км. Он объяснил, что, если паруса поставить под совершенно прямым углом, операторы будут генерировать одну лошадиную силу на каждые 9,2 метра².

Подобно тому, как сегодняшние защитники утверждают, что возобновляемые источники энергии подарят нам счастье и позволят освободиться от «добывающих» отраслей промышленности, Эцлер утверждал, что его ветровые, водные и солнечные машины работают, «не расходуя никаких материалов». Но защитник природы Генри Дэвид Торо был в ужасе от того, сколько территории потребуют планы Эцлера. – Разве он не мог усилить оттенки цветов и мелодию птиц? – саркастически спросил Торо. – Разве он не должен быть для них богом?»[827] Однако Торо не стоило беспокоиться. Якобы превосходный плуг Эцлера с ветровым и водным приводом, который он назвал «Спутником», потому что тот использовал ветер для вращения вокруг оси, оказался крайне непрактичным и сломался. Вскоре после этого распалось и его утопическое сообщество[828].

Время от времени люди находят нишевые приложения для солнечной энергии. В 1911 году изобретатель использовал параболические желоба, чтобы концентрировать солнечный свет и приводить в действие двигатель, хотя и по непомерно высокой цене[829]. В 1912 году в Египте был построен завод по использованию солнечной энергии для перекачивания воды для сельского хозяйства, но нефть оказалась дешевле и проще[830]. До 1941 года в половине всех домов в Майами использовались солнечные водонагреватели. Но они часто выходили из строя, и к 1970-м годам их заменил более надежный источник энергии – природный газ[831]. В 1940-х в моду вошли дома на солнечной энергии. Всеобщий энтузиазм в отношении возобновляемых источников энергии вдохновил президента Гарри Трумэна на создание комиссии во главе с генеральным директором CBS, которая пришла к выводу, что к 1975 году может быть построено 13 млн домов на солнечных батареях. Но это было бы просто еще одним нереализованным утопическим планом[832].

После Второй мировой войны многие интеллектуалы стали грезить о мире, работающем на возобновляемых источниках энергии. В 1954 году влиятельный немецкий философ Мартин Хайдеггер утверждал, что ключом к прекращению отчуждения человечества от природы является использование обществом ненадежных, вместо надежных, возобновляемых источников энергии. Он подверг осуждению плотины гидроэлектростанций, которые создавали большие резервуары воды, позволяющие получать энергию всякий раз, когда в ней нуждались люди. Вместо этого он хвалил ветровые мельницы[833].

В 1962 году американский писатель-социалист Мюррей Букчин осудил города за то, что они расползаются по сельской местности, как агрессивная «раковая опухоль», и превознес возобновляемые источники энергии, назвав их возможностью создать из земли и города «синтез человека и природы». Букчин признал, что его предложение «вызывает в воображении образ культурной изоляции и социальной стагнации, путешествия назад в истории к аграрным обществам средневековья и древнего мира». Тем не менее он настаивал на том, что его видение не является ни реакционным, ни религиозным[834].

Антиядерный активист Барри Коммонер аналогичным образом считал возобновляемые источники энергии ключом к гармонизации современной цивилизации, или «техносферы», с «экосферой». Коммонер разработал основную схему «Нового зеленого курса», который был представлен сначала европейскими зелеными, а затем в 2019 году членом Палаты представителей США Александрией Окасио-Кортес. Коммонер рассматривал переход к низкоэнергетической экономике, основанной на возобновляемых источниках энергии, как ключ к «массовому перепроектированию основных промышленных, сельскохозяйственных, энергетических и транспортных систем…»[835]

Концепция Коммонера кажется знакомой: фермеры должны перейти на экологически чистые продукты; мы должны использовать биотопливо и другую биоэнергетику; наши машины должны стать меньше; дома и здания следует сделать более энергоэффективными; также необходимо сократить использование пластика[836]. Он одобрил государственные субсидии на альтернативную энергетику и другие технологии, а также на закупки в военном стиле, например, такие, которые привели к созданию микрочипов для солнечной энергии[837].

Сторонники утверждали, что возобновляемые источники энергии могут заменить ископаемое топливо и ядерную энергию. В 1976 году Эмори Ловинс написал в журнале Foreign Affairs, что препятствия на пути к возобновляемой экономике «в основном не технические, а скорее социальные и этические». Как Эцлер, Ловинс отверг опасения по поводу надежности. «Непосредственное хранение энергии солнца или ветра, – объяснил он, – это легко, если делать это в масштабе и с использованием энергии такого качества, которое удовлетворяет большую часть потребностей в конечном использовании». Он указал на низкотехнологичные решения, такие как «резервуары для воды, горные породы или, возможно, легкоплавкие соли» и «генерируемый ветром сжатый воздух»[838].

Политические рамки Ловинса стали повесткой дня почти всех экологических организаций страны: от Sierra Club до Фонда защиты окружающей среды (EDF), крупнейших экологических благотворительных организаций страны, президентов США Билла Клинтона и Барака Обамы и всех основных кандидатов в президенты от Демократической партии 2020 года.

Весной 2013 года самолет на солнечных батареях под названием Solar Impulse пролетел над США, «доказав, что чистый полет без топлива возможен», как сообщалось в новостях[839]. Пилот вылетел из Сан-Франциско в Финикс, Даллас, Сент-Луис и Вашингтон, округ Колумбия. «Кому нужно топливо, когда тебя держит само Солнце?» – гласил заголовок[840].

Но самолет Solar Impulse подчеркнул ограничения, присущие разбавленному топливу. Размах крыльев лайнера был такой же, как у Boeing 747, который перевозит 500 человек со скоростью около 1000 км в час[841]. Solar Impulse мог перевозить лишь одного человека, пилота, и летел со скоростью менее 100 км в час, поэтому на завершение поездки ушло 2 месяца.

Разбавленный характер солнечной энергии означает, что солнечным станциям требуется больше земли. Следовательно, они оказывают значительное воздействие на окружающую среду. Это справедливо даже относительно самых солнечных мест в мире. Наиболее известная солнечная станция Калифорнии Айвенпа занимает в 450 раз больше земли, чем последняя действующая атомная станция того региона Дьябло Каньон[842]. Солнечные панели можно сделать более эффективными, а ветровые турбины – больше, но у солнца и ветра есть жесткие физические ограничения. Максимальная эффективность ветрогенераторов составляет 59,3 % – это ученые выяснили уже более 100 лет назад[843]. Достижимая удельная мощность солнечной станции составляет до 50 ватт электроэнергии на квадратный метр. Напротив, удельная мощность природного газа и атомных электростанций колеблется от 2 до 6 тыс. ватт на квадратный метр[844].

А строительство солнечной электростанции во многом похоже на строительство любого другого промышленного объекта. Нужно очистить всю территорию от диких животных. Для возведения солнечно-топливной электростанции (СТЭС) Айвенпа разработчики наняли биологов, которые вытащили находящихся под угрозой исчезновения пустынных черепах из нор, побросали их на задние сиденья пикапов, увезли в другое место и посадили в клетки, где многие в конечном итоге умерли[845].

Кроме того, солнечные панели и ветрогенераторы требуют гораздо большего количества материалов и производят больше отходов. Для солнечных панелей требуется в 16 раз больше материалов[846] в виде цемента, стекла, бетона и стали, чем для атомных электростанций, и они создают в 300 раз больше отходов[847]. Солнечные панели часто содержат свинец и другие токсичные химические вещества, которые нельзя удалить, не разбив всю панель. «Я работаю в солнечной энергетике с 1976 года… и меня гложет чувство вины, – признался в 2017 году в интервью Solar Power World ветеран-разработчик солнечной энергии. – Я участвовал в разработке миллионов солнечных панелей, и теперь они стареют»[848].

Калифорния находится в процессе определения того, как утилизировать выброшенные солнечные панели со свалок, куда они в настоящее время направляются, потому что их захоронение на мусорных полигонах «не рекомендуется во избежание разрыва модулей и попадания токсичных материалов в почву», заключила группа экспертов[849]. Производителям солнечной энергии гораздо дешевле покупать сырье, чем перерабатывать старые панели. «Отсутствие ценных металлов/материалов приводит к экономическим убыткам», – писала группа ученых в 2017 году[850]. «Если завод по переработке отходов будет выполнять каждый шаг по инструкции, – заключил китайский эксперт, – их продукция может оказаться дороже, чем новое сырье»[851].

С 2016 года многие компании, производящие солнечную энергию, обанкротились[852]. Когда это происходит, бремя управления, переработки и утилизации фотоэлектрических отходов ложится на общественность[853]. По словам экспертов, правительства бедных и развивающихся стран часто не имеют возможности справляться с притоком токсичных «солнечных» отходов. Бедные и развивающиеся страны подвергаются более высокому риску пострадать от последствий, поскольку исторически сложилось так, что более богатые страны отправляют свои старые панели им[854].

Мнения некоторых китайских переработчиков солнечной энергии лишь усиливает это беспокойство. «Менеджер по продажам из компании по переработке солнечной энергии полагает, – сообщалось в South China Morning Post, – что тем не менее может быть способ избавиться от китайского солнечного мусора». «Можно продать их на Ближний Восток, – предложил менеджер. – Наши клиенты оттуда очень четко дают понять, что им не нужны идеальные или совершенно новые панели. Для них главное, чтобы они были дешевыми»[855].

По данным Программы ООН по вопросам окружающей среды, примерно от 60 до 90 % электронных отходов незаконно продаются и выбрасываются в бедные страны. Было обнаружено, что «тысячи тонн электронных отходов, ложно декларируемых, как подержанные товары, экспортируются из развитых в развивающиеся страны, в том числе отработанные батареи под видом металлолома из пластика или смешанного металла и электронно-лучевые трубки и компьютерные мониторы также под видом металлолома»[856]. В 2019 году газета The New York Times сообщила: «По мере того, как в регионе наблюдается бум солнечной энергии, резко растет число свинцово-кислотных батарей с истекшим сроком годности для кровельных солнечных панелей и литиевых батарей для солнечных ламп. Электронные отходы могут нанести вред окружающей среде из-за утечки опасных химикатов в грунтовые воды и причинить вред людям, которые вручную собирают вторсырье»[857].

Города требуют концентрированной энергии. Сегодня человечество полагается на топливо, которое в тысячу раз более энергоемко, чем здания, заводы и города, которые оно питает. Таким образом, низкая удельная мощность возобновляемых источников энергии является проблемой не только для защиты окружающей среды, но и для поддержания человеческой цивилизации. Нам пришлось бы занимать в 100 или даже в 1000 раз больше места, если бы цивилизация полагалась исключительно на возобновляемые источники энергии. «Эта колоссальная разница в плотности энергии между ископаемыми и возобновляемыми источниками, – пишет энергетический аналитик Вацлав Смил, – делает производство атомной электроэнергии единственной коммерчески обоснованной альтернативой, не связанной с ископаемыми источниками»[858].

Как же быть с утверждением Илона Маска о том, что крошечный квадрат солнечных панелей обеспечит электричеством все Соединенные Штаты? Это глубокое заблуждение. Если бы единственным требованием было производство такого же общего объема электроэнергии, какой производится в США в настоящее время, независимо от времени суток или сезона, Маск недооценил требуемую площадь земли на 40 %. Даже если бы солнечные панели были размещены в самом освещенном районе из его самого солнечного варианта, экологически хрупкой пустыне Сонора в Аризоне, его станция заняла бы площадь, превышающую штат Мэриленд[859].

Маск неверно представил количество энергии, которое потребуется для сохранения. В осенние и зимние месяцы его квадрат солнечной пустыни будет производить только две пятых годовой электроэнергии, но почти 50 % всей годовой электроэнергии в США потребляют именно в холодную часть года[860]. Это означает, что примерно 10 % годовой потребности Соединенных Штатов, около 400 тераватт-часов, необходимо будет хранить в течение одного полугодия для использования в других батареях (которые будут заряжаться и разряжаться только один раз в год). При нынешних ценах на литиевые батареи это составляет 188 триллионов долларов[861].

Это огромные затраты, но мы можем решить проблему, возведя лишь 30 % его солнечной станции, так что она займет площадь в 46 000 км². Это будет на 80 % больше, чем исходный расчет Маска, что эквивалентно площади Мэриленда и Коннектикута, вместе взятых. Таким образом, мы можем приблизиться к утверждению Маска о том, что нам потребуется «всего» 16 тераватт-часов[862] при затратах в 7,5 триллионов долларов. Маск также заявил, что для батарей потребуется всего одна квадратная миля земли[863], но если мы будем использовать совершенно новый объект в Эскондидо, Калифорния, в качестве модели с батареями на 120 мегаватт-часов, требующими 4800 м², рекомендованные им 16 тераватт-часов фактически займут 400 км².

В этих расчетах учитывается только электричество. Если мы выйдем за рамки и включим всю энергию, потребности в пространстве быстро выйдут из-под контроля. Например, если бы США попытались генерировать всю энергию, которую они используют, с помощью возобновляемых источников, для этого потребовалось бы от 25 до 50 % всей территории страны[864]. Напротив, сегодняшняя энергетическая система занимает всего 0,5 % земли в Соединенных Штатах[865].

Солнечные панели и ветрогенераторы попросту не возвращают достаточное количество энергии, если принимать в расчет средства, вложенные в их создание, особенно когда учитывается необходимость хранения энергии. Одно новаторское исследование показало, что в случае Германии, где атомные и гидроэлектростанции производят в 75 и 35 раз больше энергии соответственно, чем требуется для их производства, солнечная энергия, ветер и биомасса производят всего в 1,6, 3,9 и 3,5 раза больше[866]. Уголь, газ и нефть дают примерно в 30 раз больше энергии, чем в них вложено[867].

Точно так же, как гораздо более высокая удельная мощность угля сделала возможной промышленную революцию, гораздо более низкая удельная мощность энергии солнца и ветра сделает сегодняшнюю высокоэнергетическую, урбанизированную и индустриальную цивилизацию невозможной. И, как мы видели, именно эту цель и преследовали некоторые сторонники возобновляемых источников энергии. В своем разоблачении 2019 года Der Spiegel приходит к выводу, что переход Германии к возобновляемым источникам энергии был неправильно произведен[868], но это не так. Переход на возобновляемые источники энергии был обречен с самого начала, поскольку современные люди, представители промышленного общества, независимо от того, насколько они романтичны, не хотят возвращаться к прежней жизни.

С 1970-х годов, когда программа с участием возобновляемых источников энергии была предложена в качестве альтернативы атомной энергетики, большинство сценариев использования 100 % возобновляемых источников энергии в значительной степени зависели от сжигания биомассы в те моменты, когда солнце не светит и не дует ветер. Биомасса стала ключевым компонентом возобновляемой энергии в Европе: гигантские угольные электростанции, такие как Drax в Великобритании, были преобразованы для сжигания древесных гранул, часто поставляемых из американских лесов, а сельскохозяйственные угодья в Германии были выведены из производства продуктов питания для выращивания энергетических культур.

Однако защитники природы с 2008 года выступают против использования биомассы и биотоплива, когда они начали в полной мере осознавать их воздействие на окружающую среду. Для обеспечения электростанции на биомассе мощностью в тысячу мегаватт, работающей на древесной биомассе в течение периода, равному 70 % года, требуется 3364 км² обрабатываемых лесных угодий в год[869]. Если только 10 % электроэнергии в США должно было бы вырабатываться электростанциями, работающими на древесной биомассе, для производства топлива для их питания потребовалась бы площадь лесных угодий размером с Техас.

Предыдущие расчеты выбросов от биоэнергетики не учитывали выбросы, возникающие в результате преобразования лесов в сельскохозяйственные угодья в разных частях мира, чтобы компенсировать потерю сельскохозяйственных угодий в странах, переходящих на биомассу и биотопливо. Прямые выбросы от сжигания в сочетании с этими неблагоприятными изменениями в землепользовании означают, что количество углекислого газа, выделяемого при производстве и сжигании биомассы и биотоплива, выше, чем при сжигании ископаемого топлива[870]. Теперь ученые знают, что при производстве кукурузы и использовании этанола выделяется вдвое больше парниковых газов, чем от бензина. Даже просо, долгое время считавшееся более экологически чистым, производит на 50 % больше выбросов[871].

Основная проблема биотоплива (требуемая площадь земли) связана с его низкой плотностью энергии. Если бы США заменили весь свой бензин кукурузным этанолом, им потребовалась бы площадь на 50 % больше, чем все нынешние пахотные земли страны[872]. Даже самое эффективное биотопливо, например изготовленное из соевых бобов, требует в 450–750 раз больше земли, чем нефть. Наиболее эффективное биотопливо, этанол из сахарного тростника, широко используемый в Бразилии, требует в 400 раз больше земли для производства того же количества энергии, что и нефть[873].

Когда я был соучредителем проекта New Apollo в 2002 году, мы думали, что «усовершенствованное биотопливо» из целлюлозного этанола станет значимым продвижением. Не тут-то было. Плотность энергии целлюлозного этанола оказалась не лучше, чем бразильского этанола из сахарного тростника[874]. С 2009 по 2015 год на неудачные эксперименты с биотопливом американские налогоплательщики потратили 24 млрд долларов[875].

Правительства редко останавливают ветроэнергетические проекты или требуют, чтобы ветровые компании изменили местоположение или условия эксплуатации своих ветрогенераторов. Правительства также не требуют, чтобы ветроэнергетические компании сообщали, когда и сколько птиц и летучих мышей они уничтожили. Разработчики ветряков даже подали в суд, чтобы запретить общественности доступ к данным об убийствах птиц[876]. Ученые говорят, что количество смертей птиц занижается, поскольку падальщики, такие как койоты, их быстро поедают, а фрагменты тела зачастую находятся за пределами радиуса поиска[877]. «Недавно я обнаружил двух беркутов, смертельно раненных современными ветрогенераторами, сразу после того, как я за ними наблюдал», – написал ученый в 2018 году. Оба орла «оказались за пределами максимального радиуса поиска, и оба не оставили никаких доказательств своих столкновений в пределах радиуса поиска»[878].

Таким образом, общепринятая практика ограничения числа смертей радиусами поиска «аналогична исключению смертельных случаев на дорогах, – писал ученый, – когда погибшие обнаруживаются за обочиной»[879]. Разработчикам ветроэнергетики разрешено самостоятельно сообщать о нарушениях закона о перелетных птицах, закона об исчезающих видах, а также закона об охране белоголового орла. Только на Гавайях данные о смертности птиц и летучих мышей должны собираться независимой третьей стороной и предоставляться общественности по запросу[880]. «Служба охраны рыбных ресурсов и дикой природы призвала разработчиков ветроэнергетики избегать судебного преследования за убийство орлов, – сообщила газета The New York Times, – путем подачи заявок на получение лицензий на покрытие количества птиц, которые могут пострадать от ветрогенераторов»[881].

В тех редких случаях, когда правительство требует, чтобы ветроэнергетическая компания смягчила свое воздействие на окружающую среду и, например, перенесла свои установки на другой выделенный участок земли, принудительного исполнения часто никто не требует. Ветровые компании часто не выполняют свои обещания, а в некоторых случаях откровенно лгут. Компания Apex Clean Energy из Вирджинии отметила в своей заявке 2017 года в Нью-Йоркский совет по электрогенерации, что там, где она планирует застройку, гнезд белоголовых орланов обнаружено не было[882]. Но позже Apex пролетела на вертолете над орлиным гнездом, хотя это представляло для птиц прямую угрозу.

– Они уничтожили действующее орлиное гнездо, – сказала Лайза Лайноус, местный защитник природы[883].

Ветроэнергетика активно препятствует расследованию убийств летучих мышей.

– Смертность летучих мышей на ветровых электростанциях не изучалась примерно до 2003 года, когда исследователи посетили ветровую установку в Западной Вирджинии, – говорит Лайза. – Обойдя турбины, они обнаружили туши летучих мышей, разбросанные по всему участку. Когда владелец проекта понял, на что они смотрят, исследователей вывели с площадки и заперли за ними ворота[884].

Сокращение числа ветрогенераторов или их полная остановка могут уменьшить гибель птиц, летучих мышей и насекомых, однако немногие разработчики ветрогенераторов готовы сократить свое производство, поскольку это приведет к денежным потерям. Лабораторное исследование Национальной лаборатории по изучению возобновляемой энергии США показало, что уровни сокращения выбросов составляют менее 5 % от общего производства ветровой энергии[885]. И сокращения часто бывает недостаточно, чтобы убийства прекратились. «На самом деле, 50 % смертей краснохвостых ястребов были вызваны турбинами, которые ни разу не работали за три года наблюдений», – говорит один ученый[886]. Он ссылается на наиболее хорошо изученную ветровую электростанцию в Калифорнии, перевал Альтамонт, где «сокращается популяция и беркутов, и кроличьих сычей»[887].

В 2018 году ученый из ведущего исследовательского института Германии по оценке технологий объявил, что промышленные ветрогенераторы, по всей видимости, вносят значительный вклад в гибель насекомых в этой стране. «Наполненные ветром миграционные тропы, используемые насекомыми в течение миллионов лет, все чаще пересекаются с ветровыми электростанциями», – написал в своем крупном отчете доктор Франц Триб из Германского центра авиации и космонавтики (DLR)[888]. Ученые сообщили о значительном скоплении мертвых насекомых на лопастях ветровых турбин в течение трех десятилетий в разных регионах мира. В 2001 году исследователи обнаружили, что скопление мертвых насекомых на лопастях ветрогенераторов может снизить выработку производимой ими электроэнергии на 50 %[889].

Триб пришел к выводу, что «по грубой, но консервативной оценке воздействия ветровых электростанций на летающих насекомых в Германии, это потеря около 1,2 триллионов насекомых различных видов в год», что «может иметь значение для стабильности популяции».

Число погибших от ветрогенераторов насекомых в Германии составляет – внимание! – треть от общей ежегодной миграции насекомых в Южной Англии. По словам ученых, это сравнение «показывает, что потери в триллион в год – это, безусловно, огромная величина». Поскольку насекомые мигрируют, влияние немецких ветровых электростанций «не ограничивается местными популяциями, но затрагивает такие виды, как жук-божья коровка (C. septempunctata) и бабочка-репейница (V. cardui), которые преодолевают сотни и даже тысячи километров по Европе и Африке»[890]. Насекомые скапливаются на тех же высотах, что занимают ветрогенераторы. В Оклахоме, крупном ветроэнергетическом штате, ученые обнаружили, что самая высокая плотность насекомых располагается на высоте от 150 до 250 м[891]. Крупные лопасти новых турбин занимают пространство от 60 до 220 м над землей.

Важно то, что ветровые турбины уничтожают насекомых в «критический, уязвимый период», ведь «мощное вращение лопасти воздействует на всю популяцию, убивая зрелое насекомое во время миграции непосредственно перед размножением и приводя к уничтожению сотни потенциальных преемников из следующего поколения»[892]. Хотя большая часть средств массовой информации обвиняет промышленное сельское хозяйство, примечательно, что наибольшее сокращение популяции насекомых отмечается в Европе и США, где площадь земель, отведенных под сельское хозяйство, за последние 20 лет сократилась. Зато распространились ветрогенераторы[893].

Когда я отправил доктору Трибу электронное письмо с просьбой об интервью, он ответил: «К сожалению, я не могу давать никаких интервью на эту тему». Когда я спросил представителя института, почему доктор Триб не смог со мной поговорить, она сослалась на пару статей и сказала: «Пожалуйста, примите тот факт, что ни DLR, ни доктор Триб не дадут никаких дальнейших комментариев по этой теме»[894].

В Соединенных Штатах Лайноус часто приходилось защищать дикую природу от крупнейших экологических организаций. Sierra Club ошибочно утверждает, что «потери от столкновения с турбинами вовсе не являются основной причиной гибели птиц»[895]. Совет по защите природных ресурсов США (NRDC) поддерживает массовое распространение ветряных турбин на Великих озерах вопреки позиции местных экспертов по дикой природе, орнитологов и защитников природы, которые отмечают, что водоемы являются одним из важнейших в мире заповедников для многих видов перелетных птиц[896].

Фонд защиты окружающей среды повторяет дезинформацию ветроэнергетической отрасли, утверждая, что «ветрогенераторы убивают гораздо меньше певчих птиц, чем столкновения со зданиями или кошки», и что «технологические решения находятся в разработке»[897]. Все экологические организации выступают за быстрое распространение ветровых электростанций в штате Нью-Йорк, даже несмотря на то, что они представляют прямую угрозу для белоголовых орланов.

Лайза верна своим природоохранным принципам.

– По какой-то причине, – говорит Лайноус, – я не смогла от этого отказаться. Это казалось таким неправильным! Ветровая индустрия приводила одни и те же аргументы, тезисы и искаженные данные.

В течение последних нескольких лет защитники природы и биологи присоединились к Лайноус, выступившей против возобновляемых источников энергии. В 2012 году Научно-консультативный совет Агентства по охране окружающей среды пришел к выводу, что биоэнергетика не является «углеродно-нейтральной», и это поддержали более 90 ведущих ученых в открытом письме Европейскому союзу по окружающей среде[898]. В 2013 году официальные лица по охране дикой природы США возмутили защитников природы и любителей птиц, когда предприняли беспрецедентный шаг, сообщив разработчикам промышленной ветроэнергетики, что они не будут осуждать их «за непреднамеренное преследование или даже убийство находящихся под угрозой исчезновения калифорнийских кондоров»[899].

Представитель Национального общества Audubon сказал: «Поверить не могу, что федеральное правительство вкладывает столько денег в широкомасштабные усилия по созданию стабильной популяции кондоров и в то же время выдает разрешения на их убийство. Нелепость какая-то»[900]. Некоторые ученые понимают последствия использования энергосберегающих источников энергии для землепользования. «Возобновляемые источники энергии, в частности ветер и солнце, сталкиваются с проблемами реального мира, такими как масштабируемость, стоимость материалов и землепользование», – написала группа из 75 биологов-экологов в открытом письме 2014 года[901]. В том же году биолог-эколог, консультировавший «Айвонпа», солнечно-топливную электростанцию стоимостью 2,2 млрд долларов, расположенную в Калифорнии, сообщил High Country News: «Все знают, что принудительное перемещение пустынных черепах не работает. Когда вы идете перед бульдозером и, утирая слезы, убираете с дороги животных и кактусы, трудно поверить в то, что этот проект – хорошая идея»[902].

Год спустя биологи вступили в борьбу с другой СТЭС в Мохаве, утверждая, что она, «скорее всего, забьет еще один гвоздь в гроб [большерогих] овец», препятствуя восстановлению важнейшего миграционного коридора через автомагистраль № 15, соединяющую несколько штатов»[903]. В 2015 году писатель и любитель птиц Джонатан Франзен задался вопросом, не является ли акцент на изменении климата принесением природы в жертву. «Чтобы предотвратить вымирание в будущем, – утверждает Франзен в интервью еженедельнику The New Yorker, – недостаточно ограничить выбросы углекислого газа. Мы также должны поддержать жизнь множества диких птиц прямо сейчас»[904].

«Ветровые турбины являются одной из самых быстрорастущих угроз для птиц нашей страны», – сказал ученый из Американского института охраны птиц несколько недель спустя, – и игроки этой отрасли работали за кулисами, пытаясь свести к минимуму государственные и федеральные нормативные акты и атаковать важные природоохранные законы, такие как Закон о договоре о перелетных птицах ‹…› Попытки управлять ветроэнергетикой с помощью добровольной, а не обязательной выдачи разрешений явно не работают»[905].

Ученые, исследующие летучих мышей, бьют тревогу уже более 15 лет. В 2005 году ведущие специалисты предупредили федеральные регулирующие органы о том, что ветровые турбины угрожают мигрирующим видам летучих мышей[906]. В 2017 году группа исследователей предупредила, что серый волосатохвост, мигрирующий вид летучей мыши, может вымереть, если продолжится распространение ветровых электростанций[907]. Тем временем местные сообщества и защитники окружающей среды успешно заблокировали строительство линий электропередачи от ветреного севера к промышленному югу Германии. «К первому кварталу 2019 года из запланированных 3600 км линий электропередачи было построено только 1087 км», – пишет компания McKinsey. При таких темпах, отмечает McKinsey, «цель на 2020 год не будет достигнута до 2037 года»[908]. «Политики опасаются сопротивления граждан, – сообщил в 2019 году Der Spiegel. – Вряд ли найдется хоть один проект в области ветроэнергетики, с которым бы не боролись».

Германия – самая известная страна, которая пытается сократить свои выбросы с помощью возобновляемых источников энергии. Как мы видели в предыдущей главе, Вермонт не только не смог сократить выбросы на 25 %, но в период с 1990 по 2015 год его выбросы выросли на 16 %, частично из-за закрытия атомной станции штата, а частично из-за недостаточности возобновляемых источников энергии[909]. Единственной ветровой электростанцией, построенной во всем штате после закрытия АЭС Вермонт Янки, была Deerfield Wind Project[910]. Потребовалось несколько лет с 2009 по 2017 год, чтобы проект был завершен из-за судебного разбирательства, связанного с тем фактом, что гигантская ветровая электростанция недалеко от Ридсборо, штат Вермонт, «расположена в центре среды обитания черного медведя»[911].

Количество ветровых электростанций размером с Deerfield, которое потребуется для замены ежегодно теряемой электроэнергии от закрывшейся Вермонт Янки, одной из самых маленьких атомных электростанций, оставшихся в США, равно 56. Такими темпами Вермонт восполнит чистую энергию, потерянную из-за закрытия Вермонта Янки, примерно в 2104 году[912].

Тот факт, что удельная энергия топлива и удельная мощность его извлечения определяют его воздействие на окружающую среду, следует преподавать на каждом уроке по изучению окружающей среды. К сожалению, этого не происходит. Тому есть психологическая и идеологическая причина: романтическое заблуждение, когда люди воображают, что возобновляемые источники энергии более натуральны, чем ископаемое топливо и уран, а то, что естественно, лучше и полезнее для окружающей среды.

Так же, как люди представляли, что «натуральные» изделия – от черепахового панциря и слоновой кости до дикого лосося и пастбищной говядины – лучше, чем их «искусственные» альтернативы, они воображают, что «естественная» энергия, получаемая из возобновляемых источников (солнца, древесины и ветра), лучше, чем ископаемое топливо и ядерная энергия. В то же время примечательно, что чаще всего промышленную ветроэнергетику пропагандируют люди, которые не живут рядом с турбинами. А стоит помнить о том, что почти всегда устройства работают громко и нарушают окрестную тишину и покой. Те сообщества, у которых лучше получилось противостоять внедрению ветровых электростанций, как правило, оказались более богатыми. Например, в 2017 году представители высшего класса из Кейп-Кода не позволили разработчику построить станцию на 130 турбин несмотря на то, что тот вложил в проект 100 млн долларов[913].

«Оказывается, когда дело доходит до размещения ветровых электростанций, вступает в действие так называемое “Правило Starbucks”», – сообщал в 2009 году Businessweek. Разработчики ветряков «находят участок, где располагается Starbucks, и тщательно следят за тем, чтобы их проект находился не меньше чем в 50 км от него. Если построить немного ближе, возникнет волна возмущения от местных жителей, которым не понравится, что скопление ветровых башен высотой 80 метров портит весь пейзаж»[914].

Летом 2019 года в Вашингтоне, округ Колумбия, в аналитическом центре состоялся гала-концерт по сбору средств, типичный для исследовательских и правозащитных организаций. Темой была «Игра престолов», названная так в честь чрезвычайно популярного сериала HBO. Эту организацию, Институт конкурентного предпринимательства (Competitive Enterprise Institute, CEI), многие считают самой влиятельной организацией в Вашингтоне по борьбе с изменением климата.

После своего избрания президент Дональд Трамп поручил директору CEI Майрон Эбелл курировать перевод сотрудников в Агентстве по охране окружающей среды США. В 2015 году президент Трамп назвал изменение климата мистификацией, а в следующем году заявил газете The Washington Post: «На мой взгляд, это погода меняется. Я не очень-то верю в то, что на изменение климата влияет человек»[915]. В 1998 году Эбелл помог создать «Коалицию более хладнокровных руководителей», финансируемую компаниями, работающими на ископаемом топливе, которая описала свою миссию как «развенчание мифов о глобальном потеплении». Эбелл предсказал победу, как только общественность признает «неопределенность науки о климате»[916].

Сотрудники газеты The New York Times получили копию списка приглашенных на ужин на «Игре престолов» и таким образом впервые смогли выяснить, кто обеспечил денежные дотации CEI. «Трудно понять, кто финансирует движение по отрицанию климатических изменений, ведь многие аналитические центры, продолжающие подвергать сомнению сложившуюся науку о климате, являются некоммерческими группами, которые не обязаны раскрывать своих спонсоров, – пишет таблоид. – Так, программа недавно организованного институтом гала-концерта, в которой был указан список корпоративных спонсоров, предоставила нам редкую возможность оценить количество средств, обеспечивающих работу этих мозговых центров»[917].

Неудивительно, что многие из спонсоров института оказались компаниями, занимающимися продажей ископаемых видов топлива. Некоторые были заинтересованы в отмене правил, которые могли навредить их бизнесу. «Топливно-нефтехимическая группа, которая лоббирует интересы производителей бензина, настаивала на снижении стандартов расхода автомобильного топлива, что является одним из важнейших направлений политики администрации Барака Обамы в области климата», – отмечает Times[918].

Похоже, что ни одна компания, работающая на ископаемом топливе, не оказала большего влияния на обман общественности и нарушение законодательства о климате, чем ExxonMobil. Внутренняя документация Exxon показывает, что с 1970-х годов компания знала, что ископаемое топливо нагревает планету. Но вместо того, чтобы предупредить общественность, Exxon пожертвовала десятки миллионов организациям, скептически настроенным в отношении изменений климата, чтобы сбить общественность с толку, подчеркивая научную неопределенность науки о климате[919]. «Мы попали в эту передрягу не потому, что отапливаем свои дома или отвозим детей в школу. Именно этого хотят от нас компании, работающие на ископаемом топливе. Мы жертвы небольшой группы гигантских компаний, которые опрометчиво и намеренно игнорировали последствия своей собственной науки и беззастенчиво делали все, чтобы обмануть общественность», – объяснил лидер кампании #ExxonKnew[920].

Но если финансирование тех, кто заинтересован в ископаемых видах топлива, развращает политику и убивает планету, почему климатические активисты так долго это терпят?

В середине января 2020 года климатические активисты на предвыборном митинге кандидата в президенты от демократической партии Пита Буттиджича подняли плакаты с надписью: «Пит берет деньги у миллиардеров, работающих на ископаемом топливе».

«Мы и правда обеспокоены кандидатами, которые брали деньги у руководителей компаний, работающих на ископаемом топливе, – сказал организатор протеста Гриффин Синклер-Уингейт. – Как человек, который по-настоящему обеспокоен изменением климата и знает, что нашей жизни угрожает климатический кризис, я считаю, у нас не может быть президента, который берет деньги у руководителей компаний, работающих на ископаемом топливе». Буттиджич сказал в свою защиту: «Я взял на себя обязательство по использованию ископаемого топлива», но Синклер-Уингейт указал, что кандидат «организовал сбор средств в винном погребе или винной пещере с Крэйгом Холлом, который руководит фирмой, финансирующей инфраструктурные проекты на ископаемом топливе»[921].

Перед журналистами Синклер-Уингейт назвался представителем молодежного движения Нью-Гэмпшира. Но также он являлся оплачиваемым сотрудником 350.org, группы, созданной и возглавляемой климатическим активистом Биллом Маккиббеном[922]. Оказывается, 350.org финансируется «миллиардером ископаемого топлива» Томом Стейером, который также баллотировался в президенты[923]. Вероятно, большую часть своего богатства Стейер накопил на инвестициях во все три основных вида ископаемого топлива – уголь, нефть и газ. В 2014 году The New York Times сообщила, приводя слова коллеги Стейера по отрасли, что его фирма Farallon Capital Management является «якорем в индонезийской угольной промышленности». «Привлекая деньги в сектор, которому не уделяется должного внимания, они помогли расширить там угольную промышленность»[924].

Как мы уже видели, замена угля древесиной в бедных и развивающихся странах, таких как Индонезия, может положительно сказаться на прогрессе в области развития человеческого потенциала и охраны окружающей среды. Неуместно соглашаться на финансирование ископаемого топлива и при этом нападать на других за то же самое. Еще менее уместно об этом лгать.

Когда в июле 2019 года Стейер объявил, что баллотируется в президенты, основатель 350.org Билл Маккиббен и глава Sierra Club Майкл Брюн не скупились на похвалы. Стейер – это «чемпион по климату», написал в Twitter Маккиббен, добавив, что «его только что опубликованные политические планы в области климата чертовски хороши!»[925] Брюн отметил: «@TomSteyer уже много лет является лидером в области климата, и я рад видеть, что еще один чемпион по климату присоединился к праймериз»[926]. Но многие демократы и активисты по борьбе с изменением климата не разделяли их энтузиазма. «Пожалуйста, убедите этого парня уйти в отставку. Это огромная трата денег», – сказал один из них[927]. «Билл, – написал другой человек, – если ты и правда в сговоре со Стейером, ты потеряешь в этой борьбе всякий авторитет»[928].

Формы, поданные в налоговую службу благотворительной организацией Стейера фондом TomKat, показывают, что в 2012, 2014 и 2015 годах она передала 350.org 250 тыс. долларов. Не исключено, что Стейер давал деньги 350.org также и в 2013, 2016, 2017, 2018, 2019 и 2020 годах. На это указывает то, что 350.org в каждом из своих ежегодных отчетов, начиная с 2013 года, благодарил либо благотворительную организацию Стейера фонд TomKat, либо его организацию NextGen America[929]. В 2018 году 350.org сообщил о доходах в размере почти 20 млн долларов[930]. Стейер потратил 250 млн, баллотируясь на пост президента, и не менее 240 млн долларов с 2013 года, чтобы влиять на выборы на федеральном уровне. Также с 2012 года Стейер внес свой вклад в Sierra Club, Совет по защите природных ресурсов (NRDC), Центр американского прогресса (CAP) и Фонд защиты окружающей среды (EDF)[931].

Маккиббен в 2014 году заявил газете The Washington Post, что «его не беспокоило», что Стейер сколотил большую часть своего состояния на ископаемом топливе, потому что он пообещал отказаться от этих инвестиций[932]. В статье не упоминается, что Стейер финансировал организацию Маккиббена. «Эколог сказал, что Стейер заслуживает похвалы за готовность отказаться от прибыльной карьеры, – сообщала газета, – и что даже многие из самых ярых борцов против ископаемого топлива в какой-то момент получили от отрасли выгоду»[933].

В июле 2014 года Стейер сообщил газете The Washington Post, что откажется от ископаемого топлива к концу этого месяца, но в августе 2014 года его пресс-секретарь признался The New York Times, что он этого не сделал. «Farallon по-прежнему инвестирует в отрасли, производящие углерод, и помощники [Стейера] отказались сообщить, просил ли г-н Стейер продать эти активы. По-видимому, эта просьба окажет значительное влияние, учитывая его роль учредителя»[934]. Но в той же статье помощники Стейера добавляют: «Он остается пассивным инвестором, хотя они отказались озвучить размер его инвестиций».

Стейер искажал свои инвестиционные вклады еще в течение пяти лет. В июле 2019 года он сказал ABC News: «Послушайте, в нашем бизнесе мы инвестировали во все отрасли экономики, включая ископаемое топливо. Когда я понял, какую угрозу это представляет для нашей окружающей среды, для народа Соединенных Штатов и людей во всем мире, я изменился. Я избавился от всего этого. Я оставил свой бизнес»[935]. Но всего несколько недель спустя, когда на него надавили в этом вопросе на предвыборном митинге, он признался: «Наверное, остались какие-то клочки» инвестиций в ископаемое топливо. Тем временем Bloomberg News обнаружил, что Стейер удержал миллионы инвестиций в добычу угля, нефтепроводы и гидроразрыв пласта для нефти и природного газа[936].

Так ли уж это важно? В конце концов, там, где группы климатических скептиков, такие как CEI, работают над уничтожением климатической политики, 350.org и другие экологические группы используют деньги Стейера для поддержки экологически чистой энергии, а не для ее уничтожения, верно? Неверно. Мало того, что 350.org, Sierra Club, NRDC и EDF финансируются миллиардерами, работающими с ископаемым топливом, они все также пытаются уничтожить крупнейший в Америке источник безуглеродной электроэнергии – ядерную энергетику[937].

Маккиббен – один из самых влиятельных экологических активистов Америки и, как мы видели, успешно выступал за закрытие АЭС в Вермонте, что способствовало росту выбросов штата на 16 %, а не снижению на 25 %, как планировалось.

Но Маккиббен не единственный активист в области климата, который добился закрытия атомной электростанции и замены ее ископаемым топливом. Все крупные группы климатических активистов в Америке, включая Совет по охране природных ресурсов (NRDC), EDF и Sierra Club, стремились закрыть атомные электростанции в США, принимая деньги или инвестируя в газовые компании, в организации, работающие с возобновляемыми источниками энергии, и их инвесторов, которые могут заработать миллиарды, если атомные станции будут закрыты и их заменит газ.

Уничтожение атомных электростанций оказывается прибыльным бизнесом для компаний-конкурентов, работающих на ископаемом топливе и возобновляемых источниках энергии. А все потому, что атомные электростанции вырабатывают большое количество электроэнергии. В течение 10 лет владелец Indian Point может получить доход в размере 8 млрд долларов. За 40 лет выручка легко может составить 32 млрд долларов. Если завод закроется, эти миллиарды будут направлены в компании, занимающиеся природным газом и возобновляемыми источниками энергии[938]. Sierra Club, NRDC и EDF начиная с 1970-х работали над закрытием атомных электростанций и заменой их на ископаемое топливо и небольшое количество возобновляемых источников энергии. Они создали подробные отчеты для политиков, журналистов и общественности, чтобы показать, что ни АЭС, ни ископаемое топливо не нужны для того, чтобы удовлетворить спрос на электроэнергию, благодаря энергоэффективности возобновляемых источников. И все же, как мы видели, почти везде, где атомные станции закрыты или еще не построены, их заменяет ископаемое топливо[939].

Фонд Sierra Club брал деньги непосредственно у компаний, специализирующихся на солнечной энергии. Руководитель инвестиционного банка Barclays по возобновляемым источникам энергии, директор и помощник генерального советника SolarCity, основатель и генеральный директор Sun Run, генеральный директор Solaria и другие – все они входили в совет директоров Фонда Sierra Club[940]. В состав попечительского совета и консультативных попечителей EDF также вошли инвесторы и руководители компаний, занимающихся добычей нефти, газа и возобновляемых источников энергии, в том числе Halliburton, Sunrun, Northwest Energy и многих других[941].

NRDC помог создать и вложить 66 млн долларов в фонд акций Black Rock «Ex Fossil Fuels Index Fund», который, по сути, вкладывает значительные средства в газовые компании. А в финансовом отчете за 2014 год NRDC сообщил, что почти 8 млн долларов было вложено в четыре отдельных фонда прямых инвестиций в возобновляемую энергетику[942]. «Если бы защитник окружающей среды взглянул на активы [NRDC], – писал в 2015 году репортер на экологическом сайте, – он бы удивленно вскинул бровь: 1200 акций Halliburton, 500 акций Transocean, 700 акций Valero. Marathon, Phillips 66, Diamond Offshore Drilling – они тоже там»[943].

Основателем и спонсором «Друзей Земли» был нефтяник Роберт Андерсон, владелец Atlantic Richfield. В 2019 году он выделил «Друзьям Земли» сумму, эквивалентную 500 тыс. долларов. «Что делал Дэвид Брауэр, принимая деньги от нефтяника?» – задумался его биограф[944]. Ответ заключается в том, что он был пионером стратегии экологического движения по получению денег от инвесторов в нефтегазовой сфере и продвижению возобновляемых источников энергии в качестве способа одобрить закрытие атомных электростанций.

Совет по защите природных ресурсов даже помог Enron распределить сотни тысяч долларов среди экологических групп. «Что касается охраны окружающей среды, наш опыт показывает, что Enron можно доверять», – заявил представитель NRDC Ральф Кавана в 1997 году[945]. В то время руководители Enron обманывали инвесторов на миллиарды долларов в рамках грандиозного преступного заговора, который в 2001 году привел к банкротству компании[946]. С 2009 по 2011 год юристы и лоббисты EDF и NRDC выступали в защиту и помогали разработать сложное законодательство в области ограничения и торговли квотами на выбросы, которые создали бы и позволили некоторым из их спонсоров воспользоваться рынком торговли квотами на выбросы углерода стоимостью свыше 1 триллиона долларов США[947].

Климатические активисты уже давно предполагают, что финансируемые за счет ископаемого топлива организации, отрицающие изменение климата, массово перерасходуют его, но так ли это на самом деле? Это легко проверить, учитывая, что правительство требует, чтобы некоммерческие организации публично раскрывали свои доходы. Климатические активисты значительно превосходят климатических скептиков. Совокупный годовой бюджет двух крупнейших экологических организаций США, EDF и NRDC, составляет около 384 млн долларов. Для сравнения: совокупный годовой бюджет двух крупнейших климатических скептиков, Института конкурентного предпринимательства и Института Хартленда, составляет всего 13 млн долларов. Эта сумма, 384 млн долларов, значительно превосходит все средства, которые Exxon в течение двух десятилетий выделяла организациям, скептически настроенным по отношению к изменениям климата[948].

Можно возразить, что существуют и другие организации, которые критикуют политику в области климата и выступают против нее, в том числе Фонд «Наследие» (доход в размере 87 млн долларов)[949], Американский институт предпринимательства (доход 59 млн долларов)[950] и Институт Катона (доход 31 млн долларов)[951]. Но все эти три организации, даже если и выступают против многих предлагаемых способов борьбы с изменением климата, признают, что люди меняют климат. Американский институт предпринимательства одобрил как налог на выбросы углерода, так и государственные исследования и разработки инноваций в области чистой энергии[952].

Есть много других организаций, в том числе Организация по охране природы (выручка 1 млрд долларов в 2018 году) и Центр американского прогресса (44 млн долларов в 2018 году), которые поддерживают возобновляемые источники энергии и выступают против ядерной энергии[953].

Весной 2016 года Элизабет Уоррен, сенатор от Массачусетса и кандидат в президенты от Демократической партии 2020 года, отправилась в Чикаго, чтобы выступить на торжественном ужине по сбору средств, организованном ведущей экологической группой штата Иллинойс – Центром экологического права и политики (ELPC). Его основатель Говард Лернер имел хорошие связи в кругах Демократической партии. Лернер был старшим советником президента Обамы по вопросам энергетики и окружающей среды с 2007 по 2008 год[954]. Помимо Уоррен, на мероприятии также выступил сенатор США Дик Дурбин (штат Иллинойс). В то время ELPC стремился отменить один пункт в законодательстве штата Иллинойс, который предполагал распространение на атомные станции небольшой доли субсидий, которые штат уже предоставил разработчикам ветровых и солнечных батарей. Лернер был давним борцом с ядерным оружием, он вносил свой вклад в отмену строительства новых атомных станций и останавливал работу уже существующих в течение как минимум 30 лет начиная с 1980-х годов.

«Все с волнением ждут, когда построится новый завод по производству природного газа», – сказал он, имея в виду предполагаемое увеличение числа рабочих мест[955]. Но даже в этих словах сквозит ложь. Если на атомной станции среднего размера, как правило, занята тысяча человек, на аналогичном по размеру заводе по добыче природного газа обычно трудится менее пятидесяти. Все, что способствует закрытию атомных электростанций, является хорошим бизнесом для компаний и инвесторов, работающих на природном газе и возобновляемых источниках энергии. Поэтому неудивительно, что когда ELPC обратился к тем деловым кругам, которые непосредственно выиграли бы от отмены атомных электростанций, поучаствовать в организации торжественного ужина, многие из них с радостью согласились стать спонсорами.

Самым важным именем в списке была Invenergy, компания, занимающаяся разработкой и природного газа, и ветрогенераторов. Для Invenergy финансирование ELPC могло быть частью ее усилий по закрытию атомных электростанций штата Иллинойс. В то же время Invenergy активно лоббировала в законодательном органе штата, внося взносы в кампанию и продвигая возобновляемые источники энергии.

В феврале 2012 года новый исполнительный директор Sierra Club отправился в Time, чтобы сделать признание: его организация приняла более 25 млн долларов от инвестора в природный газ и пионера в области гидроразрывов пласта Обри Макклендона[956]. Бывший исполнительный директор Sierra Club регулярно путешествовал по Соединенным Штатам вместе с Макклендоном, пропагандируя экологические преимущества природного газа[957]. Новый исполнительный директор Майкл Брюн осудил факт принятия финансирования от Макклендона и решил, что Sierra Club больше не будет принимать деньги от компаний, занимающихся природным газом.

Брюн сказал Time, что в 2010 году, «обнаружив взнос от инвестора в природный газ, он понял, что это может испортить организацию», и потребовал, чтобы в будущем клуб отказывался от любого финансирования. Брюн назвал свое решение трудным, но в то же время правильным. «[Дополнительные] средства составили бы четверть нашего бюджета на весь год. Это был не просто одноразовый чек. Но существовали веские причины, по которым нам нужно было это сделать»[958]. Репортер Time спросил, почему Брюн раскрыл секретные вложения в природный газ лишь «спустя более чем 1,5 года после того, как было принято решение о прекращении финансовых связей с газовой промышленностью».

«Он говорит, что его беспокоит известность, которую природный газ и бурение нефтяных скважин получили в результате последнего ежегодного обращения президента Обамы “О положении страны”, когда тот заявил, что бурение газа “создает рабочие места, электростанции и заводы, которые чище и дешевле, а это доказывает, что мы не должны выбирать между окружающей средой и нашей экономикой”»[959].

Вероятно, это и так, но еще одна возможная причина, по которой Брюн согласился прийти с этой историей в Time, заключается в том, что члены Sierra Club, выступающие против гидроразрыва, пожаловались журналисту, который собирался рассказать эту историю. Тот репортер, Рассел Мокибер из журнала Corporate Crime Reporter со штаб-квартирой в Вашингтоне, округ Колумбия, отправил в Sierra Club электронное письмо, чтобы узнать, принимали ли они деньги от компаний, занимающихся гидроразрывом:

…Я получил электронное письмо от Мэгги Као, представителя Sierra Club.

Во вторник Као мне пишет: «Мы не берем и не собираемся брать никаких денег ни у одной газовой компании».

Я пишу в ответ: я понимаю, что вы этого не делаете и не сделаете. Но брали ли вы деньги у Chesapeake?

Это было во вторник. Затем проходит вся среда. И весь четверг. Ответа по-прежнему нет. Затем в четверг вечером Као пишет: «Хорошо, Брюн побеседует с вами в 7:30 вечера».

Кстати, Као добавляет: «Посмотрите статью, только что опубликованную в журнале Time Magazine. Оказывается, Sierra Club не хотел, чтобы эта история всплыла в Corporate Crime Reporter[960].

При Брюне Sierra Club никогда не переставал получать деньги от заинтересованных компаний, связанных с природным газом. Фактически он радикально увеличил объем поступлений от них. В этот период Club принял дополнительные 110 млн долларов от Майкла Блумберга, бывшего мэра Нью-Йорка, владельца Bloomberg Media Group, кандидата в президенты от Демократической партии 2020 года и крупного инвестора в природный газ[961]. Когда я опубликовал эти факты, некоторые люди в Twitter возразили, что богатство Блумберга не только в природном газе. Кроме того, он заботится об изменении климата и стремится заменить уголь природным газом, что я всячески поддерживаю.

Но нельзя иметь и то, и другое одновременно. У Блумберга не меньше конфликтов интересов, чем у Обри Макклендона, Тома Стейера и Exxon. Когда такие организации, как 350.org и Sierra Club принимают деньги от двух таких компаний, осуждая своих оппонентов за то, что они принимают деньги от двух других, они непростительно лицемерят. Встает вопрос: как давно именно нефтегазовые компании финансируют экологические организации, которые борются за закрытие атомных станций?

1 июля 1979 года около 30 тыс. человек собрались на взлетно-посадочной полосе в удаленной части побережья центральной Калифорнии, чтобы послушать Джексона Брауна, Бонни Райт, Грэма Нэш и других поп-звезд, которые собирались выступить на концерте No Nukes («Без ядерного оружия»). Концерт был вдохновлен растущей негативной реакцией на ядерную энергетику, вызванной антиядерным блокбастером «Китайский синдром» и расплавлением ядерного топлива в реакторе на АЭС Три-Майл-Айленд, случившемся 12 дней спустя после премьеры фильма.

Губернатор Калифорнии, 41-летний Джерри Браун, появился на мероприятии и попросил предоставить ему возможность выступить перед аудиторией. Организаторы мероприятия заподозрили губернатора в неискренности и допрашивали его в течение часа. Убедившись в том, что он и правда настроен против ядерной энергетики, они позволили ему выступить перед зрителями. Оказавшись на сцене, Браун польстил молодым посетителям концерта. По его словам, они олицетворяли собой «торжество народа над властью», «растущую силу для защиты планеты». Браун пообещал собравшимся: «Я лично намерен использовать все возможности для апелляции, если Комиссия по ядерному регулированию проигнорирует волю этого сообщества»[962].

Публика несколько минут аплодировала Брауну стоя. В завершение своей речи он скандировал: «Нет Дьябло! Нет Дьябло! Нет Дьябло!» На следующий день заголовок в местной газете San Luis Telegram-Tribune округа Обиспо гласил: «Митинг направил Брауна против Дьябло»[963]. Этот заголовок и первоначально холодный прием со стороны организаторов концерта заставили освещавшего событие местного журналиста решить, что губернатор передумал и спонтанно примкнул к антиядерному движению. На самом деле Браун незаметно руководил антиядерными кампаниями в течение многих лет.

Тремя годами ранее антиядерные группы выступили с инициативой голосования, которая фактически запретила бы ядерную энергетику, в то время как союзник Брауна ввел закон, запрещающий строительство новых станций до того, как будут созданы хранилища для отходов. Когда электроэнергетические компании штата выступили против законопроекта, губернатор Браун пригрозил в случае, если они не отступят, провести кампанию в пользу более радикальной инициативы по голосованию. Коммунальные предприятия уступили и позволили принять закон, и Браун его подписал.

Когда San Diego Gas & Electric попытались построить АЭС в рамках проекта Sundesert, Браун атаковал их через подконтрольные ему агентства. Его союзники из Калифорнийской энергетической комиссии утверждали, что вместо этого будущий спрос должен удовлетворяться за счет сжигания нефти и угля. Совет Брауна по воздушным ресурсам Калифорнии поддержал Комиссию по энергетике Калифорнии и пришел к выводу, что «новые электростанции, работающие на ископаемом топливе, могут быть построены во многих частях Калифорнии без ущерба для окружающей среды»[964].

Уходящий комиссар Энергетической комиссии штата Калифорния возразил против того, что он считал неоправданной недооценкой агентством будущего спроса на электроэнергию, основанной на предположениях о значительном сокращении энергопотребления за счет более энергоэффективных зданий и бытовых приборов. Этот человек обвинил Брауна и его союзников в «преднамеренной попытке остановить развитие ядерной энергетики в штате»[965]. Поведение Брауна возмутило его коллег-демократов, которые считали, что атомные электростанции будут еще множество десятилетий обеспечивать страну дешевой и экологически чистой электроэнергией. Попытка уничтожить Sundesert была «организована губернатором по его собственным мотивам, – заявил член государственного собрания. – Очевидно, что к сути дела это никакого отношения не имело»[966].

Браун гордился тем, чего достиг. Узнав, что антиядерные активисты взяли на себя ответственность за блокировку строительства завода, Браун похвастался репортеру: «Я заблокировал завод Sundesert»[967]. Между 1976 и 1979 годами Браун и его союзники уничтожили так много атомных электростанций, что если бы они были построены, то на сегодняшний день Калифорния вырабатывала бы почти всю свою электроэнергию на электростанциях с нулевым загрязнением окружающей среды[968]. Большинство людей полагали, что крестовый поход Джерри Брауна против ядерной энергии являлся сугубо идеологическим. В конце концов, он защитник окружающей среды, который принимает активное участие как в вопросах изменения климата, так и в борьбе с ядерной энергетикой[969].

Однако правда немного сложнее.

В конце 1960-х правительство Индонезии попросило отца Джерри Эдмунда Пэта Брауна, который с 1959 по 1967 год занимал пост губернатора Калифорнии, помочь рекапитализировать принадлежащую государству нефтяную компанию Pertamina после кровавой гражданской войны в стране. У Пэта Брауна были хорошие связи на Уолл-стрит. Бывший губернатор привлек 13 млрд долларов, что на 2020 год составляет более 100 млрд долларов. В обмен на услуги Брауна Pertamina предоставила ему исключительные права на продажу индонезийской нефти в Калифорнии. В то время значительное количество нефти сжигалось в Калифорнии для производства электроэнергии, а не только в транспортной сфере.

Особенность индонезийской нефти заключалась в том, что она содержала меньше серы, чем большая часть американской нефти. Таким образом, в ходе ее использования образовывалось меньше диоксида серы, загрязнителя, который способствует возникновению смога и респираторных заболеваний, в том числе и астмы. Новые ограничения на загрязнение воздуха означали, что индонезийская нефть будет пользоваться в Калифорнии монополией, которую будет гарантировать семья Браун.

Дэн Уолтерс, бывший обозреватель Sacramento Bee, раскрывший связи Брауна с индонезийской нефтью, сообщили мне, что убедился в том, что Кэтлин Браун унаследовала долю нефтяного богатства своего отца, чего нельзя сказать о Джерри. Вскоре после того, как впервые стал губернатором, Джерри Браун предпринял действия, которые защитили нефтяную монополию его семьи в Калифорнии. Браун назначил своего бывшего руководителя компании Тома Куинна директором Совета по воздушным ресурсам Калифорнии, который изменил нормы загрязнения воздуха, в результате чего Chevron закрыла нефтеперерабатывающий завод. Это предприятие вывело бы нефть Аляски на рынок Калифорнии и стало бы напрямую конкурировать с нефтяным бизнесом семьи Браун. В то же самое время другой высокопоставленный политический помощник Джерри Брауна, ставший назначенцем Ричард Мауллин, председатель Комиссии по энергетике Калифорнии, начал оказывать давление на коммунальные службы штата, чтобы они сжигали больше нефти, а не переходили на ядерную энергетику[970].

Затем Джерри Браун сделал топ-менеджера по инвестициям компании Getty Oil судьей верховного суда штата. Человек от Getty собирал политические взносы для отца Брауна, когда тот был губернатором, а затем для Джерри Брауна. Позже, будучи судьей верховного суда, человек из Getty лоббировал и принял закон, который защищал семейные средства Getty Oil от налогообложения. Человека из Getty Oil звали Билл Ньюсом, и он был отцом нынешнего губернатора Калифорнии Гэвина Ньюсома[971].

В 1976 году военный генерал, возглавлявший государственную нефтяную компанию Pertamina в Индонезии, был убран с поста после того, как под его руководством была обнаружена широкомасштабная коррупция. После того, как в начале 1970-х нефтяной бум рухнул, по кредитам Pertamina наступил дефолт, что стало угрозой для американских банков. Вскоре после этого Джерри Браун и его отец активно лоббировали строительство терминала сжиженного природного газа в Южной Калифорнии для импорта природного газа из Индонезии. Данный терминал, как отмечал бывший репортер Sacramento Bee Уолтерс, «сгладил бы серьезные финансовые проблемы Pertamina и косвенно помог крупным американским банкам, которые ссудили Pertamina миллиарды долларов»[972].

Связи Брауна в нефтегазовой сфере распространялись и на Мексику. Он заключал деловые сделки с Карлосом Бустаманте, главой влиятельной мексиканской нефтегазовой семьи. Об этом The New York Times сообщила в 1979 году в статье о расследовании на первой полосе. Газета подчеркнула, что Бустаманте внес свой вклад в кампанию Брауна[973]. Браун признал, что он убеждал президента Мексики одобрить проект электростанции в Баха, штат Калифорния, чтобы обеспечить электроэнергией San Diego Gas & Electric Company. Бустаманте работал лоббистом в коммунальной компании и был указан в качестве основного инвестора в предложенном плане финансирования станции; он также являлся владельцем земли, на которой она должная была располагаться.

В 1979 году Федеральное бюро расследований (ФБР) изучало утверждения о том, что губернаторская кампания Джерри Брауна 1974 года не содержала сведений о вкладе Бустаманте. ФБР «получило несколько заявлений от политиков-демократов и бизнесменов о неучтенных взносах Бустаманте…» – пишет об этом The New York Times. – Одно из обвинений включает в себя подробные сведения об участниках сделок и связывает неучтенные взносы с газовыми и нефтяными сделками, выгодными для семейства Бустаманте»[974]. В 1978 году San Diego Gas & Electric Company отменила данный проект, поскольку он мог использоваться в качестве «средства для неправомерных платежей», по словам юриста коммунального предприятия. Но даже после того, как проект был закрыт из-за страха обвинений в коррупции, администрация Джерри Брауна вместе с семьей Бустаманте стремилась заполучить еще один нефтегазовый проект. Было проведено несколько проверок участия Брауна[975].

Пропаганда природного газа Джерри Брауна являлась неотъемлемой частью его борьбы с ядерной энергетикой, которая не закончилась, когда он покинул свой пост в 1983 году. Семь лет спустя два близких союзника Боб Малхолланд и Беттина Редуэй выступили с инициативой о закрытии АЭС Rancho Seco близ Сакраменто, штат Калифорния, которую Браун также пытался ликвидировать к концу своего второго губернаторского срока[976]. Вскоре после этого Браун, будучи председателем Демократической партии Калифорнии, наградил Малхолланда постом директора по политическим вопросам. Муж Редуэй Майкл Пикер стал одним из ближайших советников Брауна, позже сыграв центральную роль в закрытии двух последних АЭС в Калифорнии[977].

Пэт Браун оказался не первым политиком-демократом, который зарабатывал на ископаемом топливе. После того, как Эл Гор-старший, сенатор от Теннесси, проиграл переизбрание в 1972 году, он пошел работать на угольную электростанцию, принадлежащую нефтяной компании Occidental Petroleum. «Поскольку меня выгнали на пастбище, я решил пойти пощипать высокую траву»[978], – сказал Гор-старший много лет спустя.

Будучи сенатором и вице-президентом США, Эл Гор-младший помогал продвигать интересы той же компании. Гор собрал 50 тыс. долларов от компании посредством телефонных звонков, которые сделал из своего офиса, спровоцировав небольшой скандал[979].

Центр общественной честности, некоммерческая организация, получившая Пулитцеровскую премию 2014 года за раскрытие усилий угольной промышленности в борьбе с юридическими утверждениями о том, что у шахтеров болезнь «черных легких», исследовала связь Гора с Occidental Petroleum. Специалисты Центра сообщили в январе 2000 года, что «с тех пор, как летом 1992 года Гор стал частью Демократической партии, Occidental выделила более 470 тыс. долларов в виде льготных денег различным демократическим комитетам и организациям»[980].

Согласно отчету, через два дня после того, как председатель Occidental побывал в спальне Линкольна, он пожертвовал Национальному комитету Демократической партии 100 тыс. долларов. Председатель также был гостем на вечеринке в Белом доме, устроенной в 1994 году по случаю визита Бориса Ельцина. Occidental интересовалась российской нефтью. Ранее в том же году председатель с министром торговли президента Билла Клинтона совершил поездку в Россию с торговой миссией[981].

Гор лично принял деньги на ископаемое топливо в 2013 году. Он и его совладелец продали Current TV «Аль-Джазире», финансируемой государством Катар, страной-экспортером нефти, у граждан которой самый большой углеродный след на душу населения в мире. Годом ранее Гор заявил, что цель «снижения нашей зависимости от дорогой грязной нефти» состоит в том, чтобы «спасти будущее цивилизации»[982]. Как сообщается, в рамках этого соглашения Гор получил 100 млн долларов[983]. Активистов-экологов это особо не беспокоило. «Не думаю, что сообщество слишком расстроено, – высказался политически активный защитник окружающей среды газете The Washington Post о договоре Гора с Катаром. – По моему личному мнению, он заключил хорошую сделку»[984]. Похоже, эта сделка оказалась для Гора более выгодной, чем для «Аль-Джазиры», которая с 2013 по 2016 год управляла телеканалом «Аль-Джазира Америка», после чего закрыла его, по-видимому, из-за низких рейтингов[985].

В период с 2011 по 2019 год Джерри Браун занимал пост губернатора Калифорнии на третьем и четвертом сроке. В то время его сестра Кэтлин Браун входила в совет директоров Sempra Energy, одной из крупнейших газовых компаний страны, и владела San Diego Gas & Electric. Браун активно продвигал нефтегазовые интересы. В 2011 году он отстранил два регулирующих органа штата, поскольку они обеспечивали соблюдение федеральных правил гидроразрыва пласта для защиты качества воды в Калифорнии[986]. В 2013 году лоббист Pacific Gas & Electric Company сообщил своему начальнику по электронной почте, что губернатор Браун велел комиссару Калифорнийской комиссии по коммунальным услугам (CPUC) одобрить электростанцию, работающую на природном газе, для PG&E[987].

В следующем году Браун приказал Калифорнийскому отделу нефти, газа и геотермальных ресурсов исследовать его личную землю на предмет прав на добычу нефти и газа. Агентство подготовило отчет на 51 странице, дополненный спутниковыми снимками залежей нефти и газа в районе ранчо Брауна. Это было наглое использование государственных ресурсов в личных целях, но калифорнийские журналисты и репортеры почти не обратили внимания на этот инцидент[988].

Действия назначенцев Брауна сохранили открытым каньон Алисо, хранилище природного газа, принадлежащее Sempra, в котором в 2015 году произошла страшная утечка и массовая эвакуация. По состоянию на 2016 год, Кэтлин Браун владела тысячей акров нефтегазовых активов в Калифорнии и акциями на сумму 749 тыс. долларов в недвижимости и нефтяной компании Forestar Group, которой принадлежит 282 га земли, прилегающих к Ранчо Портер, где произошел взрыв в каньоне Алисо. Кэтлин Браун в то время была в совете директоров инвестиционной компании Renew Financial, которая извлекала прямую выгоду из значительного субсидирования возобновляемой энергии в Калифорнии[989].

После взрыва в каньоне Алисо губернатор Браун предпринял шаги, чтобы скрыть причину аварии. «Спустя месяцы усилий по ликвидации последствий утечки, – отмечает либеральная антиядерная организация Consumer Watchdog, – Браун издал исполнительный приказ, согласно которому любое расследование причин аварии и того, будет ли хранилище закрыто, будут держаться в секрете»[990]. Оставшись на посту губернатора на третий и четвертый срок, начиная с 2011 года, Браун и его союзники возобновили начатые в 1970-х годах усилия, направленные на закрытие атомных станций штата. Все началось с завода под названием San Onofre Nuclear Generating Station (SONGS) в округе Сан-Диего.

В феврале 2013 года назначенец Брауна и президент CPUC Майкл Пиви подошел к старшему исполнительному директору Эдисону из Южной Калифорнии, когда двое мужчин оказались на вечеринке в Польше[991]. Как сообщала Los Angeles Times, во время этой встречи Пиви изложил условия сделки по закрытию SONGS под предлогом того, что коммунальное предприятие провалило замену парогенераторов завода. Новые парогенераторы можно было бы приобрести и установить почти за 1 млрд долларов. Предыдущие парогенераторы стоили менее 800 млн. Пиви предложил, чтобы вместо замены парогенераторов Эдисон полностью закрыл завод в Южной Калифорнии. В обмен Пиви пообещал позаботиться о том, чтобы CPUC разрешил коммунальным службам повышать тарифы на электроэнергию.

Пиви предложил, чтобы налогоплательщики заплатили 3,3 млрд долларов за досрочное закрытие завода, а инвесторы дополнительно внесли 1,4 млрд[992]. План был реализован. SONGS закрылись навсегда, природный газ заменил выработку электроэнергии на станции, а выбросы углекислого газа в Калифорнии резко выросли, как и цены на электроэнергию[993].

В ноябре 2014 года агенты штата и федеральные агенты провели обыск в офисах CPUC в рамках совместного расследования потенциальной преступной деятельности, связанной с постоянным закрытием и урегулированием судебных разбирательств в отношении SONGS. Камала Харрис, в то время генеральный прокурор Калифорнии, либо прекратила расследование, либо приостановила его на неопределенный срок. CPUC отказался передать 60 или более электронных писем из офиса губернатора Брауна[994]. В 2014 году адвокаты CPUC признали, что их коллеги, возможно, уничтожили доказательства, связанные с уголовным расследованием взрыва природного газа в Pacific Gas & Electric, в результате которого погибли восемь человек. Законодательный орган Калифорнии принял закон о реформе CPUC в августе 2016 года, но он был остановлен в последнюю минуту по настоянию Пикера, если верить сообщениям Los Angeles Times и San Diego Union Tribune[995].

Судья Верховного суда штата Эрнест Голдсмит обратился к CPUC с настоятельной просьбой раскрыть переписку Пикера, касающуюся SONGS. «Это большое дело, – сказал Голдсмит. – Это нетривиальная проблема для налогоплательщиков Калифорнии, как и события в Сан-Бруно [взрыв природного газа, в результате которого погибли восемь человек] не был тривиальной сделкой. Когда случается что-то крупное, это просто должно выйти наружу. Это выйдет наружу, и вам либо будет ужасно больно, либо вы просто поступите правильно»[996].

Хотя над агентством CPUC нависла темная туча уголовного расследования, оно продвинулось вперед в закрытии последней уцелевшей атомной электростанции штата Дьябло Каньон. Эти обстоятельства включают в себя многих из тех же действующих лиц и организаций, что участвовали в переговорах о закрытии SONGS. Одного из ключевых сторонников борьбы с ядерным оружием, организацию Americans for Nuclear Responsibility, представлял Джон Гизман, давний советник Брауна, бывший председатель Калифорнийской энергетической комиссии и сторонник возобновляемых источников энергии. Когда председатель CPUC Пиви предложил свой план по закрытию SONGS, он специально попросил Гизмана принять в этом участие[997].

К 2006 году, когда «Неудобная правда» принесла Элу Гору «Оскар» и Нобелевскую премию, возобновляемые источники энергии стали крупным бизнесом. В том же году венчурный капиталист Джон Доэрр, один из первых инвесторов Google и Amazon, плакал, говоря на TED Talks о глобальном потеплении.

– Мне правда страшно, – сказал Доэрр. – Я сомневаюсь, что у нас получится.

Но положительной стороной кризиса были возможности.

– Зеленые технологии, переход на экологичность – это больше и важнее, чем Интернет, – сказал Доэрр. – Это может стать крупнейшей экономической возможностью XXI века[998].

Как я уже упоминал, я стал соучредителем прогрессивно-демократической поддержки проекта New Apollo Project, предшественника проекта Окасио-Кортеса «Новый зеленый курс». Мы искали 300 млрд долларов для того, чтобы вложить их в энергоэффективность, возобновляемые источники энергии, электромобили и другие технологии[999]. В 2007 году наши усилия окупились, когда тогдашний кандидат в президенты США Барак Обама принял наше предложение и поддержал его. В период с 2009 по 2015 год правительство США потратило около 150 млрд долларов на наш «Новый зеленый курс», из которых 90 млрд были направлены на стимуляцию экономики[1000].

Средства на стимуляцию распределялись не равномерно, а скорее, группировались вокруг спонсоров президента Обамы и Демократической партии. По меньшей мере 10 членов финансового комитета президента и более 12 его спонсоров, которые собрали для Обамы минимум 100 тыс. долларов, получили 16,4 млрд из 20,5 млрд долларов в виде стимулирующих кредитов. Компания Fisker, которая выпустила одни из первых в мире роскошных гибридных автомобилей, получила 529 млн долларов федеральных займов; Доэрр являлся одним из основных инвесторов Fisker. В конечном итоге компания обанкротилась, что обошлось налогоплательщикам в 132 млн долларов[1001].

Люди, которые руководили кредитной программой, занимались сбором средств для Обамы. В марте 2011 года Счетная палата правительства США написала отчет, назвав процесс кредитной программы «произвольным» и отметив, что ни один из первых 18 кредитов программы не был задокументирован. Ссуды для компаний, производящих электромобили, таких как Tesla и Fisker, каждая из которых получила почти полмиллиарда долларов, не имели показателей эффективности. Счетная палата правительства обнаружила, что Министерство энергетики США (DOE) «непоследовательно обращалось с заявителями в процессе рассмотрения заявок, отдавая предпочтение одним заявителям и ставя в невыгодное положение других»[1002].

Но ссуды являлись всего лишь одной из многих программ, которые направляли средства спонсорам Обамы с хорошими связями, не создавая при этом большого количества рабочих мест. Самая известная из «зеленых» инвестиций произошла, когда Министерство энергетики выделило 573 млн долларов солнечной компании Solyndra, 35 % которой принадлежали спонсору-миллиардеру и организатору сбора средств для Обамы Джорджу Кайзеру. Никто не хотел вкладывать средства в Solyndra, потому что ее панели были слишком дорогими, на что указывали независимые сотрудники Министерства энергетики. Однако их заявления были отклонены, и кредит был одобрен.

Больше всего от «зеленой» стимуляции выиграли миллиардеры, в том числе Маск, Доэрр, Кайзер, Хосла, Тед Тернер, Пэт Страйкер и Пол Тюдор Джонс. Винод Хосла во время выборов 2008 года возглавлял «Политическую команду Обамы по Индии» и внес крупный финансовый вклад в поддержку демократов. Его компании получили более 300 млн долларов[1003]. Однако немногие спонсоры Демократической партии превзошли Доэрра, когда дело дошло до получения федеральных стимулирующих ссуд. Более половины компаний в его портфеле Greentech (16 из 27) получили ссуды или прямые гранты от правительства. «Учитывая, что часто коэффициент принятия в большинстве программ Министерства энергетики составлял 10 % или меньше, это потрясающий рекорд, – написал журналист, расследовавший это дело. – Эти 2 млн долларов, которые Доэрр вложил в политику, возможно, обеспечили лучшую отдачу от инвестиций, которую он когда-либо видел»[1004].

В 2017 году Tesla присоединилась к NRDC, EDF и Sierra Club, призвав государственные регулирующие органы Калифорнии закрыть АЭС Дьябло Каньон, единственный крупнейший в штате источник чистой энергии с нулевым уровнем выбросов. Цели Tesla были явно корыстными. Атомную станцию, как утверждал лоббист Tesla, можно заменить солнечными панелями (производства Tesla) и батареями (Tesla). В свою очередь правительство Калифорнии по состоянию на конец 2019 года субсидировало почти половину стоимости батареи Powerwall Tesla стоимостью 6700 долларов США[1005].

Как мы видели на примере Стейера и Блумберга, иногда кажущиеся альтруистичными экологические благотворительные организации финансово заинтересованы в своей пропаганде. Для примера рассмотрим компанию Sea Change. С 2007 по 2012 годы она выделила более 173 млн долларов в виде грантов организациям, выступающим за ограничение и торговлю квотами на выбросы, в том числе Центру американского прогресса, Sierra Club, NRDC, EDF, Всемирному фонду дикой природы и Союзу заинтересованных ученых[1006]. Человеком, стоявшим за Sea Change, оказался венчурный капиталист Натаниель Саймонс. Он инвестировал в семь компаний, которые получили федеральные займы, гранты или контракты с 2009 года[1007]. Саймонс «вложил значительные средства в продвижение политики ограничения и торговли квотами на выбросы», согласно отчету Фонда Рокфеллера[1008]. Он и его жена наняли лоббиста, чтобы протолкнуть этот законопроект[1009].

В течение последнего десятилетия Марк З. Джейкобсон из Стэнфорда затмил Эмори Ловинса, EDF, NRDC и всех остальных, якобы доказав, что одних возобновляемых источников энергии хватит для того, чтобы обеспечить планету энергией и что атомная энергетика не нужна для замены ископаемого топлива. Когда я беседовал с ним в 2016 году в Калифорнийском университете, Лос-Анджелес, Джейкобсон заявил, что дешевле будет закрыть действующие АЭС, в том числе Дьябло Каньон, и заменить их возобновляемыми источниками энергии[1010]. Он предлагал это, будучи старшим научным сотрудником в Precourt Institute for Energy, названном в честь нефтегазового магната и члена правления нефтегазовой компании Halliburton. В совет директоров Precourt входят ведущие инвесторы в области нефти, газа и возобновляемых источников энергии. Трудно представить себе более прямой конфликт интересов[1011].

В 2018 году избиратели Аризоны рассматривали вопрос о поддержке инициативы голосования, которая якобы продвигала возобновляемые источники энергии, но на самом деле привела бы к преждевременному закрытию единственной АЭС в штате – Пало-Верде. Эта станция также является крупнейшим и единственным в Америке источником чистой энергии с нулевым уровнем выбросов.

Если бы инициатива была принята, оператор Пало-Верде был бы вынужден заменить ее не только возобновляемыми источниками энергии, но и значительным количеством природного газа, и количество выбросов резко бы возросло. В итоге избиратели отклонили инициативу с огромным отрывом: всего 30 % проголосовали «за», в то время как 70 % оказались «против». Спонсором избирательной инициативы был Том Стейер, который потратил на нее 23 млн долларов и который мог бы извлечь из нее личную выгоду. И все же мало кто в основных СМИ взялся исследовать потенциальный конфликт интересов Стейера[1012].

В те же годы они осуждали интересы компаний, занимающихся ископаемым топливом, особенно Exxon и Koch brothers, за финансирование своих политических оппонентов и требовали, чтобы университеты прекратили инвестировать в ископаемое топливо, 350.org, в Sierra Club, NRDC и EDF – все они принимали средства от миллиардеров ископаемого топлива Steyer и Bloomberg[1013]. Хотя СМИ десятилетиями демонизировали Exxon, Koch brothers и скептиков в области климата, они значительно уступили миллиардерам в области ископаемого топлива, таким как Steyer и Bloomberg, а также экологам, которых они финансируют.

Возможно, у Стейера и Блумберга есть мотивация творить в мире добро, но также эта мотивация может быть и у братьев Кох. Финансовые конфликты интересов не теряют своей силы лишь потому, что человек придерживается определенной идеологии. Маккиббен и глава Sierra Club Брюн изо всех сил расхваливали Стейера после того, как он объявил, что потратит 100 млн долларов на предвыборную кампанию и фактически купит себе путь на сцену дебатов на президентских выборах Демократической партии через телевидение и рекламу в Facebook[1014]. Стейер и Блумберг на свои президентские кампании 2020 года потратили в общей сложности 750 млн долларов.

Трудно представить себе более «блатные» отношения, чем отношения между Стейером и теми, кто получал от него гранты. Они олицетворяют цинизм Вашингтона, округ Колумбия, и разоблачают двойные стандарты СМИ. Если Стейер и другие инвесторы в ископаемое топливо и возобновляемые источники энергии добьются своего и уничтожат некоторые или все оставшиеся 99 ядерных реакторов США, обеспечивающих почти 20 % электроэнергии в Америке, они не только заработают состояние, но и увеличат выбросы в атмосферу и устранят единственную реальную надежду на постепенный отказ от ископаемого топлива до 2050 года.

Если это произойдет, наследие Стейера будет заключаться в том, что миллиардер, ярый приверженец ископаемого топлива, уничтожил больше чистой энергии и способствовал большему количеству выбросов, чем кто-либо другой в новейшей истории.

В 2019 году некоторые из самых богатых и влиятельных людей в мире начали реагировать на требования о том, что нам пора предпринимать какие-то действия в отношении изменения климата. В конце июля Google собрал знаменитостей с активистами по вопросам климата в Италии, чтобы обсудить, какой вклад они могут внести. Как сообщается, Леонардо Ди Каприо, Стелла Маккартни, Кэти Перри, Гарри Стайлс, Орландо Блум, Брэдли Купер, Приянка Чопра, Ник Джонас и Диана фон Фюрстенберг провели мозговой штурм и придумали, как использовать свою славу для того, чтобы заставить людей изменить свое отношение к проблемам климата.

Некоторые уже принимали необходимые меры. Перри снимала видео для ЮНИСЕФ, а Ди Каприо озвучивал документальный фильм. Принц Гарри, который описал собравшимся гостям всю чрезвычайность ситуации с климатом, сидя перед ними босиком, недавно написал в Instagram: «Почти 7,7 млрд человек населяют Землю. И каждый выбор, каждый след, каждый шаг имеет значение»[1015].

Встреча на Сицилии проходила на Verdura, пятизвездочном курорте, территория которого больше, чем вся страна Монако: в нем находятся шесть теннисных кортов, три поля для гольфа, четыре бассейна и футбольное поле. И хотя это курорт мирового класса, многие из участников предпочли остаться на своих плавающих у побережья яхтах, откуда их переправили на мероприятие на остров в их Maserati. В первый же вечер мероприятия на курорте приземлилось 40 частных самолетов, и еще около 70 ожидались до конца выходных.

– Никогда еще не видел такой избалованной компании, – признался кто-то из присутствующих британскому таблоиду The Sun. – Для них тут все предусмотрено. Это так экстравагантно[1016]. Похоже, они просто не осознают, что именно они сжигают огромное количество ископаемого топлива. Они появляются с ненужной свитой на вертолетах или быстрых автомобилях и начинают читать проповеди о спасении мира[1017].

Две недели спустя, как раз, когда споры начали утихать, СМИ сообщили, что принц Гарри, его жена Меган Маркл, герцогиня Сассекская, и их новорожденный ребенок совершили еще два перелета на частных самолетах, сначала на Ибицу, Испания, а затем, несколько недель спустя, в Ниццу на французском побережье[1018]. Билет эконом-класса из Лондона в Ниццу стоит 232 фунта стерлингов (306 долларов США), а полет на частном самолете – 20 тыс. фунтов стерлингов (29 тыс. долларов США)[1019].

– Откровенно говоря, это лицемерно. Гарри не может рассуждать о катастрофических последствиях изменения климата, совершая кругосветное путешествие на частном самолете, – сказал один из бывших телохранителей принца[1020].

BBC подсчитала, что эти полеты на Ибицу и в Ниццу произвели в шесть раз больше выбросов, чем производит средний британец каждый год, и в сто раз больше, чем средний житель африканского королевства Лесото, где принц Гарри жил в течение года между учебой[1021].

Друзья Гарри и Меган бросились на защиту пары.

– Я призываю прессу прекратить выдвигать эти безжалостные и лживые обвинения, – заявил Элтон Джон.

– Представьте, что на вас нападают, – сказала Эллен Дедженерес, – хотя все, к чему вы стремитесь, – сделать этот мир лучше[1022].

Но проблема не в том, что знаменитости выставляли напоказ свой образ жизни. Скорее, в том, что они проповедовали мораль жизни с низким энергопотреблением. «Прекратите читать лекции о том, как нам жить, – сказал один британец, – а лучше станьте для нас примером»[1023].

Associated Press не стало бы стыдить Эл Гора за то, что он проживает в доме с 20 комнатами и потребляет в 12 раз больше энергии, чем средний дом в Нэшвилле, штат Теннесси, если бы он не заявил: «Нам придется изменить свой образ жизни», чтобы решить проблему изменения климата[1024].

Такое лицемерие по понятным причинам расстраивает многих активистов по вопросам климата. «Назови хоть одну знаменитость, которая выступает за климат! – потребовала Грета Тунберг от своей матери в 2016 году. – Назови хоть одну знаменитость, которая готова отказаться от роскошных перелетов по всему миру»[1025].

Но, как вскоре обнаружила Тунберг, пожертвовать роскошью полетов по всему миру не обязательно означает, что удастся сократить выбросы углекислого газа. В августе 2019 года девушка отплыла из Европы в Нью-Йорк, намереваясь подать пример того, как жить без выбросов углерода. Но путешествие Греты через Атлантику на парусном судне с двигателем на возобновляемых источниках энергии произвело в четыре раза больше выбросов, чем полет на самолете. А все потому, что для этого плавания требовалась команда, которая потом улетела домой[1026].

Причина, по которой даже самые ярые зеленые потребляют большое количество энергии, проста: жизнь в богатых странах и занятия людей, от вождения автомобиля и полетов до еды и жизни в доме, требуют значительного расхода энергии. Как мы уже видели, энергетического скачка не происходит. Доход на душу населения по-прежнему тесно связан с потреблением энергии. Нет богатой нации, потребляющей малое количество энергии, равно как и нет бедной нации, потребляющей большое количество энергии. Европейцы потребляют меньше энергии, чем американцы, но в среднем это связано не столько с экологической осознанностью, сколько с тем, что из-за более высокой плотности населения они активнее пользуются поездами, нежели автомобилями[1027].

В целом потребление энергии в развитых странах неуклонно растет. Потребление первичной энергии в Европе, что представляет собой сумму электричества и энергии, используемой для отопления, приготовления пищи и транспортировки, в период с 1966 по 2018 год выросло примерно с 12 500 до 23 500 тераватт-часов. В Северной Америке за тот же период потребление выросло примерно с 17 000 до 33 000 тераватт-часов[1028]. Правда в богатых странах потребление энергии на душу населения несколько снизилось за последнее десятилетие, но это в значительной степени связано с потерей энергоемких отраслей промышленности, например обрабатывающей, и переноса их в такие страны, как Китай, а не из-за энергоэффективности или энергосбережения[1029].

При подсчете выбросов, «встроенных» в импорт продукции из Китая, увеличение выбросов в США в период с 1990 по 2014 год составило от 9 до 17 %, а 27-процентное сокращение выбросов в Великобритании за тот же период снижается до 11 %[1030].

Пока экологи не обладали политической властью, чтобы сдерживать потребление энергии и, следовательно, экономический рост в богатых странах, в течение 50 лет у них было достаточно сил, чтобы ограничить его в более бедных и слабых странах. Сегодня Всемирный банк переводит финансирование с дешевых и надежных источников энергии, таких как гидроэлектроэнергия, ископаемое топливо и ядерная энергия, на дорогие и ненадежные, такие как солнце и ветер. А в октябре 2019 года Европейский инвестиционный банк объявил, что к 2021 году прекратит все финансирование добычи ископаемого топлива в бедных странах[1031].

Хотя экологи богатого мира не являются основной причиной бедности в таких местах, как Конго, они как минимум усложняют ситуацию для стран, которые и без того находятся в неблагоприятном положении, поскольку являются последними странами на Земле, которые вошли в эпоху индустриального развития.

В 1976 году 28-летний белый южноафриканец по имени Джон Бриско отправился в Бангладеш. Выросший в условиях апартеида Бриско радикализировался против системы расовой сегрегации в стране. Бриско защитил докторскую диссертацию по инженерной экологии в Гарварде и уехал в Бангладеш, стремясь использовать свои навыки, чтобы помочь людям выбраться из нищеты. Бриско оказался в деревне, которую каждый год на 4 месяца затапливало водой, уровень достигал нескольких метров. Местные жители страдали от болезней и недоедания. Средняя продолжительность жизни составляла менее 50 лет[1032].

Но когда мужчина услышал о планах построить вокруг деревни дамбу, чтобы защитить ее от ежегодных наводнений и обеспечить орошение, он выступил против. Бриско, в то время марксист, думал, что из-за этой дамбы ресурсы окажутся сосредоточены в руках богатых. Двадцать два года спустя Бриско вернулся в деревню в Бангладеш, и увиденное поразило его. Жители были здоровы, дети ходили в школу, а вместо лохмотьев на них была нормальная одежда. Средняя продолжительность жизни возросла почти до 70 лет. Женщины стали более независимыми, и появились оживленные рынки сбыта продовольствия. Бриско спросил у людей, в чем причина таких перемен. «Дамба!» – в один голос ответили они. Ее соорудили в 1980-х годах после отъезда Бриско. Дамба предотвращала наводнения и позволяла контролировать использование воды для орошения. Он спросил, что еще важного произошло. По словам жителей, благодаря мостам стало возможным быстрее добраться до рынка. Обитатели деревни считали, что крупные инфраструктурные проекты способствовали их процветанию.

Бриско не мог не изменить своего мнения. «Конечно, одной инфраструктуры недостаточно, чтобы сократить бедность, – признался он в интервью в 2011 году, – но это, безусловно, необходимое условие!»[1033] Бриско добавил: «Каждая в настоящее время богатая страна разработала более 70 % своего экономически жизнеспособного гидроэнергетического потенциала. Африка же реализовала лишь 3 %»[1034].

В течение 20 лет после Второй мировой войны Всемирный банк, финансируемый развитыми странами, ссужал деньги развивающимся странам для создания базовой инфраструктуры современного общества: это плотины, дороги и электросети. Такие инвестиции, как плотины, представляют собой инвестиции с низким уровнем риска, поскольку они будут приносить прибыль за счет продажи электроэнергии, что позволит странам погашать ссуду. Большая часть электросетей Бразилии является результатом деятельности Всемирного банка, который профинансировал 12 гидроэнергетических проектов в этой стране[1035].

Затем, в конце 1980-х, под влиянием зеленых НПО, таких как Всемирный фонд дикой природы (WWF), «Гринпис», ООН начала продвигать радикально иную модель – устойчивое развитие. В соответствии с этой новой моделью, бедные и развивающиеся страны будут продолжать использовать маломасштабные возобновляемые источники энергии, а не крупномасштабные электростанции, такие как плотины. Всемирный банк последовал указаниям ООН. К 1990-м годам только 5 % финансирования Всемирного банка шло на инфраструктуру. «Инфраструктура водоснабжения, как инструмент роста и предпосылка экономического развития, по существу, была отброшена в сторону в результате процесса, возглавляемого богатыми странами, у которых уже есть своя инфраструктура», – пояснил Бриско[1036].

ООН первой выдвинула идею о том, что бедные страны могут разбогатеть, не расходуя много энергии, в отличие от любой богатой страны в мире. Они могли сделать это с помощью скачка, концепции, которую развенчал бывший экономист Shell Артур ван Бентем. В 1987 году ООН представила доклад под названием «Наше общее будущее», затронув проблемы чрезмерного использования древесного топлива в бедных странах[1037].

«Как обычная практика эффективного использования энергии, так и развитие возобновляемых источников помогут ослабить давление на традиционные виды топлива, которые больше нужны для того, чтобы развивающиеся страны сумели реализовать свой потенциал роста во всем мире», – говорится в отчете[1038].

И все же не было никаких доказательств в поддержку этого утверждения, зато имелось множество аргументов против. Как мы видели, промышленная революция не могла произойти с использованием возобновляемых источников энергии. Доиндустриальные общества – это общества с низким энергопотреблением. Уголь позволил людям, жившим в доиндустриальную эпоху, уйти от экономики органической солнечной энергии. В 1987 году не было примера, чтобы какая-либо страна избежала бедности с помощью возобновляемых источников энергии и энергоэффективности.

Тот факт, что развитым странам для обогащения требовалось ископаемое топливо, не был секретом для ведущего автора доклада «Наше общее будущее» Гро Брунтланн. В конце концов, это бывший премьер-министр Норвегии, страны, которая всего 10 лет назад превратилась в одну из богатейших в мире, благодаря своим запасам нефти и газа[1039].

В 1998 году бразильский эксперт по энергетике высказался за скачок в форме дальнейшего использования древесного топлива в более эффективных кухонных плитах и способами, позволяющими избежать использования как ископаемого топлива, так и ядерного[1040]. Два года спустя 2 агентства ООН отметили, что, хотя в прошлом люди избегали бедности, переходя от «простого топлива из биомассы (навоз, растительные остатки, дрова) к жидкому или газообразному для приготовления пищи, отопления и освещения», сегодня жители бедных стран могут «перепрыгнуть с дров прямо на новые возобновляемые источники энергии», такие как биомасса и солнечная энергия[1041].

Эта идея привлекла внимание благотворительных организаций, занимающихся вопросами окружающей среды, НПО и агентств ООН, направляющих деньги, которые в прошлом шли на финансирование инфраструктуры, на масштабные эксперименты в бедных странах. ООН и экологические НПО охарактеризовали свою работу, как попытку помочь бедным странам «избежать ошибок, допущенных в промышленно развитом мире», – говорится в Программе развития ООН[1042]. Некоторый отход от инфраструктуры и производства был оправдан, как способ борьбы с коррупцией. По словам бывшего экономиста Всемирного банка Хин Диня, это мнение не подтверждается лучшими из доступных исследований.

«Если некоторые европейские политики или технократы полагают, что Африка может и должна развиваться, в первую очередь, искореняя коррупцию, тогда это становится национальной стратегией развития для многих африканских стран, – сказал мне Хинь Динь, который выступает за фабрики как способ развития бедных стран. – Неважно, что ни одна страна в мире не стала развитой, идя по этому пути»[1043].

По мере того, как в 1990-х изменение климата оказалось проблемой элиты, стали нарастать усилия развитых стран по прекращению финансирования дешевой энергии, промышленного сельского хозяйства и современной инфраструктуры для бедных и развитых стран. К 2014 году сенатор Патрик Лихи из Вермонта, высокопоставленный демократ Комитета Палаты представителей США по ассигнованиям, стремился прекратить финансирование, которое США выделяли на развитие бедных стран, стремящихся построить плотины гидроэлектростанций, на том основании, что такие плотины оказывают «негативное воздействие» на речные экосистемы. Бриско был возмущен. «Если сенатор Лихи категорически против гидроэнергетики, – сказал Бриско, – пусть продемонстрирует свою приверженность, сначала выключив огни Вермонта»[1044].

В том же году газета The New York Times заявила: «Многие бедные страны, когда-то намеревавшиеся построить угольные электростанции, чтобы обеспечить электричеством своих жителей, обсуждают, смогут ли они перескочить через век экологически вредного ископаемого топлива и построить экологически чистые сети с самого начала», из-за влияния Германии[1045]. Европейские правительства активно продвигают биоэнергетику в бедных странах. В свою первую ночь в Кигали, Руанда, во время моего визита в декабре 2014 года я отправился на вечеринку, организованную посольством Нидерландов, чтобы отпраздновать продвижение проекта, финансируемого совместно с Германией, по использованию биогаза из человеческих фекалий для приготовления пищи[1046].

В 2017 году Ева Мюллер, директор по лесному хозяйству Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, заявила: «Древесное топливо более благотворно влияет на окружающую среду, чем ископаемое, включая древесный уголь, на долю которого в настоящее время приходится примерно 40 % мировых запасов возобновляемой энергии, в частности, солнечной, гидроэлектроэнергии и энергии ветра, вместе взятых»[1047].

Не все защитники окружающей среды выступают против дешевой энергии, включая плотины гидроэлектростанций и ископаемое топливо для бедных стран. По моему опыту, многие и, возможно, большинство экологов в развитых странах считают, что неэтично со стороны богатых государств лишать бедные технологий, ответственных за наше процветание. Однако руководство западных НПО и учреждений ООН, а также многие авторы МГЭИК в течение последних двух десятилетий участвовали в попытках перенаправления государственных и частных средств с дешевой энергии на ненадежные и дорогие возобновляемые источники.

Бедные страны, как заявила в 2018 году МГЭИК, могут перескочить через централизованные источники энергии, такие как плотины, газовые заводы и атомные станции, на децентрализованные источники, например, солнечные панели и батареи. МГЭИК не приводила цитаты ван Бентема или других экономистов, разоблачивших скачок[1048]. В 2019 году многие НПО, в том числе немецкая Urgewald, проводили кампании за отвлечение финансирования Всемирного банка от крупных плотин гидроэлектростанций и ископаемого топлива на небольшие возобновляемые источники энергии, такие как солнце и ветер[1049].

Ближе к концу жизни Бриско был глубоко расстроен успехом зеленых НПО в оказании давления на западные страны с целью отвлечения финансирования от базовой инфраструктуры и модернизации сельского хозяйства на различные эксперименты по «устойчивому развитию». «Я раз за разом наблюдаю за тем, как неправительственные организации и политики в богатых странах выступают за то, чтобы бедные шли путем, по которому они, богатые, никогда не шли, – писал он, – и не желают идти»[1050].

Это почему же?

В 1793 году британский философ Уильям Годвин опубликовал «Исследование политической справедливости и ее влияния на всеобщую добродетель и счастье». В нем Годвин утверждал, что ключом к прогрессу является человеческий разум, а не политическая революция. Мы уникальны в своей способности к самоконтролю, в том числе своих страстей, и в умении совершенствовать свое общество. Со временем, утверждал Годвин, такой рационализм приведет к значительному сокращению человеческих страданий[1051].

Год спустя маркиз де Кондорсе, французский дворянин и математик, опубликовал книгу, в которой предсказал бесконечный прогресс человечества. В своем «Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума» Кондорсе первым заговорил о том, что он назвал «социальной наукой». Он выступал за то, чтобы человечество использовало технологии для выращивания большего количества продуктов питания на меньшей территории и таким образом могло прокормить многочисленное население. Он поддерживал торговлю между странами, как способ уменьшить нехватку продовольствия. Его книга пропитана идеей о том, что наука и разум могут служить двигателями человеческого прогресса[1052].

Идеи Годвина и Кондорсе, вместе взятые, являются типичным видением того, что мы сейчас называем эпохой Просвещения. Оба этих мыслителя были «гуманистами», поскольку верили, что людей отличает именно их уникальная способность рассуждать. Они фактически секуляризовали иудео-христианскую концепцию, согласно которой люди были избраны Богом для господства над Землей. Когда феодальная диктатура уступила место капиталистической демократии, гуманизм Просвещения стал доминирующей политической идеологией. Видение Кондорсе гласило: «Совокупность технического и человеческого прогресса приведет к тому, что постоянно уменьшающиеся участки земли смогут поддерживать все большее население»[1053].

Экономиста Томаса Роберта Мальтуса так раздражал оптимизм эпохи Просвещения, что в свои тридцать с небольшим он попытался опровергнуть идеи Годвина и Кондорсе в книге 1798 года под названием «Опыт о законе народонаселения». Мальтус утверждал, что человеческий прогресс неустойчив. Постепенно выращивая все больше продуктов питания (например, 1, 2, 3, 4), люди начинают воспроизводить себя в «геометрической прогрессии» (например, 2, 4, 8, 16). Таким образом, результатом прогресса неизбежно станут перенаселение и голод. «Следовательно, бедным станет еще хуже, и многие из них окажутся в тяжелом положении, – писал Мальтус. – Неудержимое стремление населения к размножению настолько превосходит способность земли производить средства к существованию для человека, что преждевременная смерть в той или иной форме непременно настигнет человеческую расу»[1054].

Чтобы читатели не запутались в его доводах, Мальтус дополнил второе издание своей книги этим замечательным отрывком.

Человек, родившийся в мире, который уже занят другими людьми, если он не может получить средства к существованию от своих родителей, на которые он справедливо рассчитывает, и если общество не хочет его труда, не имеет права претендовать на минимальную долю продовольствия и, по сути, не имеет права находиться там, где он находится[1055].

Годвин ответил, что «на практике существуют различные методы, с помощью которых можно проверить численность населения», в том числе контроль над рождаемостью, позволяющий человеческим обществам предотвратить голод, неизбежный в глазах Мальтуса[1056], и использование технологий для выращивания большего количества продуктов питания на меньшей площади земли[1057]. В ответ Мальтус заявил не то, что люди не будут контролировать рождаемость, а то, что им не следует этого делать. Почему? Потому что это было бы «неестественно»[1058]. По мнению Мальтуса, единственный способ избежать голода – это длительный период безбрачия, за которым следует поздний брак и рождение немногочисленных детей.

Другими словами, предсказание Мальтуса о том, что население превзойдет ресурсы, может быть верным только в том случае, если в будущем все поддержат несогласие Мальтуса с идеей контроля рождаемости. Мальтус выражал беспокойство за бедных, поддерживая политику, которая делала их бедными. Он выступал за то, чтобы политики сохраняли аристократическую систему, отдавая предпочтение сельскому хозяйству перед производством, и указывал на превосходство сельской, или, скорее, деревенской, жизни, которой он, как аристократ, избегавший ручного труда, наслаждался[1059].

Некоторые защищают Мальтуса, подчеркивая, что он написал свою знаменитую книгу, когда еще никто не знал, что промышленная революция резко увеличит производство продуктов питания. Мальтус опередил свое время в условиях того, что историки называют «развитой органической экономикой», которая из-за своей зависимости от возобновляемых источников энергии, а именно древесного топлива и водяных колес, «обрекла большую часть населения на нищету» по чисто физическим причинам[1060].

Однако безрадостная британская экономика, основанная на использовании возобновляемых источников энергии, не помешала Годвину, Кондорсе и другим гуманистам представить себе время, когда не просто исчезнет голод, но и наступит всеобщее процветание. И правда, их буквально окружали свидетельства успеха. Если бы не непрерывное повышение урожайности сельского хозяйства при жизни Мальтуса, а также расширение масштабов земледелия с 11 до 14,6 млн акров в период с 1700 по 1850 год, голод в британской деревне был бы гораздо более лютым[1061].

В 1845 году ядовитый грибок уничтожил большую часть урожая картофеля в Ирландии, вызвав то, что впоследствии получило название Великий картофельный голод. В период с 1845 по 1849 год в Ирландии от голода умерли 1 млн человек, а еще миллион покинули остров[1062]. По сей день, вспоминая о Великом голоде, люди, как правило, сосредотачиваются на грибке и упускают из виду тот факт, что в течение последующих 4 лет Ирландия экспортировала продовольствие, включая говядину, в Англию. Ирландским семьям приходилось продавать своих свиней, чтобы платить за аренду, даже когда их дети голодали.

Британская элита оправдывала то, что ирландцы голодали, обвиняя их в своей судьбе. Истинной причиной голодания ирландцев, которые в этот период все же придерживались хорошего мнения о Британии, было отсутствие у ирландцев моральной сдержанности. The Economist предупреждал, что повышение заработной платы ирландским рабочим «будет стимулировать каждого мужчину жениться и размножаться так быстро, как только он сможет, как кролики в норе»[1063]. The Economist и другие британские элиты просто повторили мысли, впервые высказанные полвека назад Мальтусом. Тогда он осудил тенденцию ирландцев к чрезмерному размножению вследствие дешевизны продуктов питания. «Дешевизна этого питательного корнеплода [картофеля], – писал он, – в сочетании с невежеством и варварством [ирландского] народа до такой степени способствовали вступлению в брак, что население вышло далеко за рамки промышленности и нынешних ресурсов страны»[1064].

В конечном счете проблема Ирландии заключалась в перенаселенности, писал Мальтус. «Ирландия заселена гораздо плотнее, чем Англия, и для того, чтобы в полной мере задействовать природные ресурсы страны, большую часть населения следует стереть с лица земли»[1065]. Великий голод – не последний случай, когда британские правители использовали идеи Мальтуса для оправдания голода в других странах. Британский генерал-губернатор Индии между 1876 и 1880 годами утверждал, что население Индии «имеет тенденцию расти быстрее, чем продукты питания, которые оно добывает из почвы»[1066]. Позже он заявил, что «рост производства и численности населения достигли своих пределов»[1067].

В то время как десятки тысяч индийцев умирали от голода, генерал-губернатор «расточал деньги на возведение на престол королевы Виктории в качестве императрицы Индии, – пишет историк. – Продовольственная помощь голодающим, предложенная администрацией Литтона, содержала в себе меньше калорий, чем паек, который Гитлер выдавал пленникам концентрационного лагеря Бухенвальд»[1068]. В 1942 и 1943 годах, когда Индия производила продовольствие и промышленные товары для британских военных действий, возникла острая нехватка продовольствия. Импорт продуктов питания позволил бы избежать кризиса, но премьер-министр Уинстон Черчилль этого не допустил.

Почему? «Ответ по большей части заключается в мальтузианском мышлении Черчилля и его ключевых советников, – заключает историк Роберт Мэйхью. – Индийцы плодятся как кролики, а мы платим им миллион в день за то, что они ничего не делают со своей войной», – лживо заявил Черчилль. Отчасти в результате его решений во время бенгальского голода 1942–1943 годов погибли 3 млн человек, что в три раза превысило число погибших в результате Великого картофельного голода в Ирландии[1069].

Адольф Гитлер тоже был вдохновлен Мальтусом. «Продуктивность почвы может быть увеличена лишь в определенных пределах и до определенного момента», – писал он в своей книге «Моя борьба» (запрещена в РФ – Прим. ред.). Но в отличие от Мальтуса Гитлер считал, что эти пределы можно преодолеть путем вторжения на чужие территории.

«Можно обнаружить сильную и прямую связь работ (Мальтуса), – заключает историк Мэйхью, – с некоторыми из самых отвратительных моментов истории XX века»[1070].

В начале ХХ века регион долины Теннесси в США очень напоминал сегодняшнее Конго. Вырубка лесов набирала обороты. Урожайность сельскохозяйственных культур снижалась из-за эрозии почвы. Малярия поразила регион. Надлежащую медицинскую помощь получали единицы, и лишь немногие могли похвастать собственным водопроводом и электричеством. Первая мировая война принесла в регион надежду. Конгресс санкционировал строительство дамбы на реке Теннесси для питания завода по производству боеприпасов. Но война закончилась прежде, чем удалось достроить плотину. Генри Форд предложил выкупить комплекс за 5 млн долларов, но налогоплательщики уже вложили в проект более 40 млн, что побудило Джорджа Норриса, прогрессивного сенатора-республиканца, выступить против предложения Форда.

Норрис входил в комитет Конгресса по сельскому хозяйству и был влиятельным человеком. Он сочувствовал тяжелому положению бедных и регулярно посещал регион долины Теннеси. Он ночевал в лачугах нищих фермеров. В течение следующего десятилетия Норрис призывал правительство США инвестировать в программу модернизации сельского хозяйства. К 1933 году он убедил Конгресс и вновь избранного президента Франклина Д. Рузвельта создать то, что можно назвать Администрацией долины Теннесси (TVA). Он построил плотины и заводы по производству удобрений, а также установил ирригационные системы. TVA научила местных фермеров объяснять другим, как повысить урожайность сельскохозяйственных культур. И посадила деревья.

Не обошлось и без компромиссов. Около 20 тыс. семей были переселены из-за отчуждения права собственности. Почти 70 тыс. личных захоронений были либо убраны, либо оставлены на месте[1071]. Обширные территории были затоплены водой. Но эти жертвы были небольшой платой за рост не только экономики данного региона, но и национальной экономики в целом. Дешевая электроэнергия и экономический рост позволили восстановить природу. Истощенные почвы насытились удобрениями. На полях работали оросительные насосы с электрическим приводом. Фермеры выращивали больше продовольствия на меньшей территории земли и сажали деревья. Со временем в регионе снова зазеленели леса.

Но внутренняя негативная реакция на индустриализацию и модернизацию сельского хозяйства начала назревать еще до того, как федеральное правительство создало TVA. В 1930 году 42-летний ученый из Родса и поэт из Теннесси Джон Кроу Рэнсом написал во вступительном эссе своего известного сборника «Вот моя позиция»: «Нынешние сообщества охвачены – и наше, американское, больше остальных – странной идеей, что предназначение человека состоит не в том, чтобы обеспечить благородный мир с природой, а в том, чтобы вести с ней безжалостную войну»[1072].

Рэнсом и другие «южные аграрии» пренебрежительно отзывались о городах и промышленности из-за их воздействия на окружающую среду и людей. Сельскохозяйственную технику, асфальтированные дороги и водопровод в помещениях они считали симптомами «болезни современной индустриальной цивилизации». Точка зрения Рэнсома, поэта и эссеиста, окончившего Вандербильтский университет, сильно отличалась от точки зрения бедных издольщиков. Жители региона Теннесси, страдающие от малярии и голода, вряд ли согласились бы с мнением, что они живут в гармонии с природой. Критики Рэнсома и южных фермеров называли их «аграриями пишущей машинки», точно так же, как прогрессивных представителей высшего среднего класса иногда называют «латте-либералами».

Рэнсом, Мальтус и их последователи-мальтузианцы были социально и политически консервативными. Мальтус выступал против контроля над рождаемостью, считая его противоречащим Божьему плану. Он выступал против программ социального обеспечения для бедных, считая их обреченными на провал. Британские лидеры, оправдывавшие свою политику идеями Мальтуса, являлись консерваторами. Напротив, социалисты и левые ненавидели Мальтуса. Маркс и Энгельс называли его «пятном на человеческом роде». По их мнению, ситуацию, которой можно было избежать, Мальтус сделал неизбежной или «естественной»[1073]. В своей книге 1879 года «Прогресс и бедность» прогрессивный американский мыслитель Генри Джордж напал на Мальтуса как на защитника неравенства. «Что позволило Мальтусу снискать популярность среди правящих классов, – писал Джордж, – так это тот факт, что он предоставил правдоподобную причину предполагать, что одни люди больше достойны существования, чем другие»[1074].

Затем, после Второй мировой войны, мальтузианство перешло на другую сторону и стало левым политическим движением в форме энвайронментализма (защиты окружающей среды), а анти-мальтузианство превратилось в правое политическое движение в форме либертарианского консерватизма, выступающего за бизнес и свободный рынок.

Некоторая оппозиция восходящему мальтузианству исходила от левых. Байард Растин, лидер движения за гражданские и социальные свободы, в 1979 году заявил Time, что защитники окружающей среды – это «самодовольные, элитарные неомальтузианцы, которые призывают к медленному росту или к его полному отсутствию ‹…› и которые обрекли бы черный низший класс, пролетариат из трущоб и чернокожих сельских жителей на постоянную нищету»[1075]. Но наибольшее сопротивление мальтузианству исходило от политических правых. Самым известным критиком мальтузианских паникеров был Джулиан Саймон, экономист, утверждавший, что «природные ресурсы не ограничены» и что дети – не просто рты, которые нужно кормить, а люди, которые вырастут и станут производителями, а не простыми потребителями[1076]. Саймона поддерживали консервативные и либертарианские ученые, аналитические центры и СМИ, и не принимали левые и прогрессивные.

Почему?

В 1948 году защитник природы по имени Уильям Вогт опубликовал бестселлер «Дорога к выживанию», который был переведен на девять языков и опубликован в серии Reader’s Digest[1077]. В этой книге Вогт предупреждал о безудержных темпах размножения в бедных странах, особенно в Индии. «До Pax Britannica население Индии, по оценкам, составляло менее 100 млн человек», – писал Вогт.

Рост населения сдерживался болезнями, голодом и войнами. Затем за удивительно короткий период времени британцы остановили боевые действия и практически справились с голодом, построив ирригационные сооружения, обеспечив средства хранения продовольствия и наладив импорт продовольствия в голодные периоды. По мере «улучшения» экономических и санитарных условий индийцы шли своим привычным путем, размножаясь с безответственностью трески… Сексуальные игры для них – национальный вид спорта[1078].

Вогт критиковал «обязанность медицинских сотрудников сохранить жизнь как можно большему числу людей»[1079]. На самом деле, писал он, врачи просто «усугубляли или продлевали страдания»[1080]. Эколог утверждал, что лучшей моделью является Древняя Греция, которая «целенаправленно сокращала» численность населения за счет «детоубийства, эмиграции и колонизации»[1081]. Вогт чувствовал, что у него есть решение. «Международный контроль над эксплуатацией ресурсов для защиты технологически отсталых стран необходим ‹…› ООН и связанные с ней организации должны создать экологическую комиссию, охватывающую все организационные направления, для анализа влияния деятельности ООН на отношения между людьми и их незаменимой окружающей средой»[1082].

Американские лидеры и элиты восприняли мальтузианские идеи так же, как и британские элиты. В 1965 году в первом телевизионном обращении «О положении страны» президент Линдон Джонсон назвал «взрывной рост мирового населения и растущую нехватку ресурсов на планете» самой важной проблемой в мире. Он призвал к «контролю над численностью населения»[1083]. The New York Times отругала Джонсона за то, что он в недостаточной степени мальтузианец. В конце концов, президент предположил, что экономический рост все еще возможен «в мире, где мальтузианский призрак, более ужасный, чем мог представить себе Мальтус, так близок к реальности», – написала Times[1084].

В том же году журнал Science опубликовал статью «Трагедия общих ресурсов» биолога Калифорнийского университета в Санта-Барбаре Гаррета Хардина, в которой утверждалось, что экологический коллапс неизбежен из-за бесконтрольного размножения и что единственным способом избежать трагедии является «взаимное принуждение», когда все согласятся на аналогичные жертвы[1085].

Многие лидеры в области охраны природы приняли мальтузианство. В 1968 году исполнительный директор Sierra Club Дэвид Брауэр задумал и отредактировал книгу биолога Стэнфордского университета Пола Эрлиха «Демографическая бомба», в которой утверждалось, что мир находится на грани массового голода. «Битва за то, чтобы накормить все человечество, окончена. В 1970-х и 1980-х годах сотни миллионов людей умрут с голоду, несмотря на все запущенные сейчас экстренные программы»[1086].

Как и Вогт, а до него Мальтус, Эрлих особенно беспокоился о размножении нищих людей в развивающихся странах. Во время поездки на такси из аэропорта Дели в свой отель в центре города он наблюдал индийцев, на которых смотрел свысока и описывал их более презрительно, чем описал бы животных биолог: «Люди едят, люди моются, люди спят ‹…› Люди испражняются и мочатся. Люди, люди, люди, люди»[1087]. Джонни Карсон шесть раз приглашал Эрлиха на «Сегодня вечером», чем помог продать более 3 млн копий «Демографической бомбы»[1088].

В 1970-е мальтузианство стало еще более жестким. Хардин, биолог из Калифорнийского университета, опубликовал эссе «Этика спасательной шлюпки: дело против оказания помощи бедным», в котором утверждал: «Нам следует признать, что возможности любой спасательной шлюпки ограничены». На картине, нарисованной Хардином, люди не могут попасть в спасательную шлюпку. А если кто-то и пытается туда поместиться, то обрекает на смерть не только себя, но и тех, кто уже сидит в спасательной шлюпке.

«Какими бы гуманными ни были наши намерения, – сказал Хардин, – жизнь каждого жителя Индии, спасенная благодаря оказанию медицинской помощи или импорта продуктов из-за рубежа, ухудшает качество жизни для тех, кто остается, и для последующих поколений»[1089].

Ведущие академические институты способствовали популяризации мальтузианских идей. В 1972 году неправительственная организация «Римский клуб» опубликовала доклад «Пределы роста» о том, что планета находится на грани экологического коллапса. Об этом The New York Times написала на первой полосе.

«Наиболее вероятный результат, – говорилось в отчете, – это довольно внезапное и неконтролируемое сокращение как численности населения, так и промышленного потенциала». Крах цивилизации был «мрачной неизбежностью, если общество продолжит свое стремление к росту и «прогрессу»[1090].

Подобно южным аграриям, эколог Барри Коммонер и физиолог Эмори Ловинс утверждали, что индустриализация вредна и что нам необходимо защитить бедные страны от экономического развития[1091]. Мальтузианец Эрлих и якобы социалист Коммонер столкнулись в обсуждении вопросов населения и бедности. Коммонер винил в продовольственных кризисах бедность, а Эрлих – перенаселенность. В деградации окружающей среды Коммонер винил промышленный капитализм, а Эрлих – многочисленное население[1092]. Столкновение разрешилось само собой, когда мальтузианцы, в том числе Эрлих, приняли программу перераспределения богатых стран, помогающих бедным в развитии до тех пор, пока эти деньги идут на благотворительность, а не на такие вещи, как инфраструктура. Это было началом того, что ООН окрестила бы «устойчивым развитием»[1093].

Ловинс, со своей стороны, сочетал потребность в дефиците энергии с романтическим видением будущего «мягкой энергии», которое отвергало инфраструктуру богатого мира. В 1976 году журнал Foreign Affairs опубликовал эссе из 13 тыс. слов, написанное Ловинсом в пользу маломасштабного производства энергии вместо крупных электростанций[1094]. Если в эпоху «Нового курса» и раньше электроэнергия от крупных электростанций считалась прогрессивной, ведь она освобождала людей от выполнения таких задач, как стирка одежды вручную, и обеспечивала чистую альтернативу дровяным печам, то Ловинс рассматривал электричество авторитарным, лишающим сил и отчуждающим. «В мире электричества ваш жизненный путь исходит не от понятной технологии соседства, управляемой людьми, которых вы знаете, которые находятся на вашем собственном социальном уровне, а скорее от чуждой, отдаленной и, возможно, унизительно неконтролируемой технологии, управляемой далекой, бюрократизированной, технической элиты, которая, вероятно, никогда о вас не слышала», – писал он[1095].

Мальтузианцы значительно модифицировали учение Мальтуса. В то время как он предупреждал, что перенаселение приведет к нехватке продовольствия, последователи учения в 1960-е и 1970-е годы предупреждали, что избыток энергии приведет к перенаселению, разрушению окружающей среды и социальному коллапсу. Эрлих и Ловинс заявили, что выступают против ядерной энергии, потому что она слишком изобильна. «Даже если бы ядерная энергетика была чистой, безопасной, экономичной, обеспечивающей достаточным количеством топлива и социально безопасной, – сказал Ловинс, – она все равно осталась бы непривлекательной из-за политических последствий того вида энергетической экономики, в которой мы бы оказались зажаты»[1096].

За пропагандой, якобы мотивированной заботой об окружающей среде, кроется очень мрачное представление о людях. «Для нас обернулось бы едва ли не катастрофой, если бы мы обнаружили источник дешевой, чистой и обильной энергии, в первую очередь из-за того, что бы мы начали с ним делать», – говорит Ловинс[1097]. С этим соглашается и Эрлих. «Фактически дать в этот момент обществу дешевую, обильную энергию с точки зрения морали – то же самое, что дать ребенку-идиоту пулемет»[1098].

Эрлих и Холдрен считали, что грядет так много смертей и страданий, что человечеству нужно заняться «сортировкой» и позволить каким-то людям умереть. В своей «концепции сортировки» они писали: «В третьей группе находятся те, кто умрет независимо от лечения ‹…› Уильям и Пол Пэддок [авторы книги 1967 года «Голод 1975!»] чувствовали, что Индия, среди прочих стран, относится к этой категории. На сегодняшний день более наглядным примером является Бангладеш»[1099].

Эрлих и Холдрен утверждали, что в мире, скорее всего, не хватит энергии для поддержки стремления бедных слоев населения к развитию. «Большинство планов для модернизации сельского хозяйства в менее развитых странах предполагает внедрение энергоемких методов, аналогичных тем, которые используются в Северной Америке и Западной Европе, то есть повышенное использование удобрений и других сельскохозяйственных химикатов, тракторов и другой техники, ирригации и вспомогательных транспортных сетей. Для всего этого требуются большие объемы ископаемого топлива», – отметили они[1100].

По их словам, куда лучше было бы «интенсивнее использовать человеческий труд и относительно меньше зависеть от тяжелой техники, удобрений и пестицидов». Такое трудоемкое сельское хозяйство «наносит гораздо меньший ущерб окружающей среде, чем энергоемкое западное сельское хозяйство», утверждали они[1101]. Другими словами, «секрет» «альтернативных методов ведения сельского хозяйства» заключался в том, чтобы мелкие фермеры в бедных странах оставались мелкими фермерами. Мальтузианцы оправдывали свое несогласие с распространением дешевой энергии и сельскохозяйственной модернизации на бедные страны, используя левый и социалистический язык перераспределения. Дело не в том, что бедным странам нужно развиваться, а в том, что богатым необходимо меньше потреблять.

В своем учебнике 1977 года Эрлих и Холдрен утверждали, что единственный способ накормить 7 млрд человек к 2000 году состоит в том, чтобы люди в богатом мире ели меньше мяса и молочных продуктов. То же рекомендовала и МГЭИК в 2019[1102]. «Если продовольствие не будет доставляться из богатых стран в беспрецедентных масштабах, – писали они, – уровень смертности от голода в [менее развитых странах], вероятно, возрастет в ближайшие несколько десятилетий»[1103].

Там, где в 1977 году Эрлих и Холдрен предложили ввести международный контроль за «разработкой, управлением, сохранением и распределением всех природных ресурсов», сегодня многие зеленые НПО и агентства ООН аналогичным образом стремятся контролировать энергетическую и продовольственную политику в развивающихся странах во имя решения проблем изменения климата и сохранения биоразнообразия[1104].

К 1980 году, почти через полвека после того, как президент Рузвельт создал Администрацию долины Теннесси (TVA), Демократическая партия изменила свое мнение в вопросе о соотношении изобилия и дефицита. В 1930 году демократы осознали, что для того, чтобы вывести людей из нищеты, необходимы дешевая энергия и продовольствие, но к 1980 году администрация президента Джимми Картера одобрила гипотезу «пределов роста». «Если нынешние тенденции сохранятся, – заявили авторы «Глобального доклада 2000 года президенту США», – то в 2000 году наш мир станет более ‹…› уязвимым к разрушениям, чем мир, в котором мы живем сейчас [и] ‹…› люди во всем мире станут во многих отношениях беднее, чем они есть сегодня»[1105].

Однако страх перед перенаселением ослабевал. Демографы знали, что темпы роста населения достигли своего пика примерно к 1968 году. В 1972 году редактор журнала Nature предсказал: «Проблемами 1970-х и 1980-х будут не голод и голодная смерть, а, как это ни странно, вопрос, как лучше всего распорядиться излишками продовольствия». Тот же редактор отметил, что нагнетание страха «в чем-то похоже на покровительственный неоколониализм для людей»[1106]. С этим согласились и другие. Один эксперт сказал, что проблема не в демографическом взрыве, а скорее «во взрыве бессмыслицы»[1107]. Датский экономист Эстер Бозеруп, работавшая в FAO, провела историческое исследование, в ходе которого обнаружила, что по мере роста численности населения люди уже давно нашли способы увеличить производство продовольствия. Она заметила, что Мальтус ошибался даже насчет доиндустриальной эпохи[1108]. В 1981 году индийский экономист Амартия Сен опубликовал книгу, в которой показал, что голод возникает не из-за нехватки еды, а из-за войн, политического гнета и краха систем распределения продовольствия, но не производства. В 1998 году Сен получил Нобелевскую премию по экономике[1109].

К 1987 году демографы знали, что число людей, ежегодно пополняющих население планеты, достигло своего пика. Семь лет спустя ООН провела последнее совещание по планированию семьи. В период с 1996 по 2006 год расходы ООН на планирование семьи сократились на 50 %[1110].

В 1963 году два экономиста опубликовали влиятельную книгу под названием «Дефицит и рост». В ней они описали, как ядерная энергия изменила классическое экономическое представление о природных ресурсах как о дефицитных и ограниченных. «Понятие [абсолютного] предела доступности природных ресурсов несостоятельно, когда со временем определение ресурсов резко и непредсказуемо меняется»[1111].

В 1950–60-х годах политики, журналисты, экологи и другие образованные элиты знали, что ядерная энергия – это неограниченная энергия, и это означает неограниченное количество пищи и воды. Мы могли бы использовать опреснение для преобразования океанской воды в пресную. Мы могли бы создавать удобрения без ископаемого топлива, отделяя азот из воздуха и водород из воды и комбинируя их. Мы могли бы создать транспортное топливо без ископаемого топлива, извлекая из атмосферы углекислый газ для получения искусственного углеводорода или используя воду для получения чистого газообразного водорода.

Некоторые знали об этом уже давно. В 1909 году, за три десятилетия до того, как ученые расщепили атом, американский физик, вдохновленный открытием радия Пьером и Марией Кюри, создал бестселлер и описал очень похожее на ядерную энергетику видение мира и преимущества, которые дает такая высокая плотность энергии[1112]. Ядерная энергия означала не только бесконечное количество удобрений, пресной воды и продовольствия, но и отсутствие загрязнения и значительное сокращение воздействия на окружающую среду. Таким образом, ядерная энергия создала серьезную проблему для мальтузианцев и всех, кому хотелось утверждать, что энергии, удобрений и продовольствия на всех не хватит.

Некоторые мальтузианцы утверждали, что проблема ядерной энергетики заключается в том, что она производит слишком много дешевой и обильной энергии. «Если в ближайшие 20 лет будет поощряться удвоение населения штата и будут предоставлены все энергетические ресурсы для этого роста, – написал исполнительный директор Sierra Club, выступая против атомной станции Дьябло Каньон, – живописная природа [Калифорни] будет уничтожена»[1113].

Это подогревало опасения по поводу бомбы. Британский философ Бертран Рассел утверждал, что «ничто не приведет к войне с водородной бомбой с большей вероятностью, чем угроза всеобщей нищеты из-за перенаселения». Они назвали рост населения в развивающихся странах «демографическим взрывом». А Эрлих озаглавил свою книгу «Демографическая бомба»[1114]. Эрлих и Холдрен заявляли, что авария на АЭС может быть хуже взрыва. «Запасы долгоживущей радиоактивности крупного реактора более чем в тысячу раз превышают запасы бомбы, сброшенной на Хиросиму»[1115], – писали они, подразумевая, что такая авария нанесла бы в тысячу раз больший ущерб.

Подтекст был неправильным. Ядерные реакторы не взрываются, как бомбы. Для этого их топливо недостаточно «обогащено». Но, как мы видели, именно путаница с реакторами и бомбами и являлась стратегией мальтузианских экологов. И, как уже стало принято в докладах ООН, в том числе опубликованных МГЭИК за последующие три десятилетия, в докладе ООН 1987 года «Наше общее будущее» ядерную энергетику назвали небезопасной и настоятельно рекомендовали не поддерживать ее расширение[1116].

Существует определенная закономерность. Мальтузианцы бьют тревогу по поводу проблем с ресурсами или окружающей средой, а затем атакуют очевидные технические решения. Мальтусу пришлось выступить против контроля над рождаемостью, чтобы предсказать перенаселение. Холдрену и Эрлиху пришлось заявить о дефиците ископаемого топлива, чтобы воспрепятствовать распространению удобрений и промышленного сельского хозяйства в бедных странах и поднять тревогу по поводу голода. Сегодняшние климатические активисты вынуждены нападать на природный газ и ядерную энергию (основные факторы снижения выбросов углекислого газа), чтобы предупредить весь мир о том, что изменения климата необратимы и конец близок.

Когда стало ясно, что рост глобальной рождаемости достиг пика, мальтузианские мыслители увидели в изменении климата катастрофу, пришедшую на смену перенаселенности и нехватке ресурсов. Влиятельный ученый-климатолог из Стэнфордского университета Стивен Шнайдер поддержал мальтузианство Джона Холдрена и Пола Эрлиха и пригласил их обучать своих ученых.

«Джон проделал более надежную работу по выявлению экологических проблем, связанных с населением и ресурсами, чем кто-либо другой в то время, – пишет Шнайдер. – Этот доклад помог ученым [Национального центра атмосферных исследований] ясно и на ранней стадии увидеть общую картину»[1117].

Сотрудничая с Холдреном и Джорджем Вудвеллом, соучредителем Фонда защиты окружающей среды, на конференции, организованной Американской ассоциацией по развитию науки в 1976 году, Шнайдер заявил, что доказал: «Люди размножаются бесконтрольно и используют технологии и организацию опасным и неустойчивым способом»[1118]. Шнайдер привлек внимание СМИ, говоря об изменении климата в апокалиптических терминах. «Мы выходили из залов на мировую сцену». Он сказал, что благодаря работе друга Пола Эрлиха «летом 1977 года появился на четырех шоу [CBS The Tonight Show Джонни] Карсона»[1119].

В 1982 году группа экономистов, называвших себя «экологическими экономистами», собралась в Стокгольме, Швеция, и опубликовала манифест, в котором утверждалось, что природа накладывает на деятельность человека жесткие ограничения. «Экологи-экономисты отделяли себя от неомальтузианских катастрофистов тем, что переводили акцент с ресурсов на системы, – отмечает историк по вопросам окружающей среды. – Их беспокойство больше не было сосредоточено на нехватке продовольствия, минералов или энергии. Вместо этого экологи-экономисты обратили внимание на то, что определили, как экологические пороговые значения. Проблема заключалась в перегрузке систем и их разрушении»[1120].

Экологическая экономика, которую не следует путать с основной экономикой окружающей среды, используемой МГЭИК и другими научными организациями, была популярна среди благотворительных организаций и экологических лидеров в богатых странах. Pew Charitable Trusts, MacArthur Foundation и другие благотворительные организации вложили в экологов-экономистов значительные средства. Экологические лидеры, в том числе Эл Гор, Билл Маккиббен и Эмори Ловинс продвигали их идеи[1121].

Маккиббен сделал для популяризации мальтузианских идей больше, чем любой другой писатель. Первым изданием о глобальном потеплении, написанным для широкой аудитории, стала его книга 1989 года «Конец природы». В ней Маккиббен утверждает, что воздействие человека на планету потребует той же мальтузианской программы, что была разработана Эрлихом и Коммонером в 1970-х годах. С экономическим ростом придется покончить. Богатые страны должны вернуться к сельскому хозяйству и передать богатство бедным, чтобы они могли немного улучшить свою жизнь, но не начинать индустриализацию. И население Земли должно было сократиться и колебаться в пределах от 100 млн до 2 млрд[1122].

Если всего несколькими годами ранее мальтузианцы требовали ввести ограничения на потребление энергии, утверждая, что ископаемого топлива не хватает, теперь они требовали ввести ограничения, отмечая, что не хватает атмосферы. Маккиббен в 1998 году объясняет: «Дело не в том, что у нас заканчивается материал. То, что у нас заканчивается, ученые называют “раковинами”. Места, куда помещают побочные продукты наших чрезмерных аппетитов. Не мусорные свалки – мы могли бы продолжать использовать памперсы до конца времен, и у нас находилось бы свободное место, куда их выбросить. Атмосферный эквивалент мусорных свалок»[1123].

К XXI веку ученый-климатолог из Стэнфордского университета Шнайдер стал не только ученым, но и активистом. В главе, в которой он описывает свое участие в докладе МГЭИК 2007 года, Шнайдер пишет: «Иногда мне противно от того, что национальные интересы преобладают над планетарными и затмевают здесь и сейчас долгосрочную устойчивость. Я вспомнил свои “пять всадников экологического апокалипсиса”: невежество, жадность, отрицание, межплеменная вражда и краткосрочное мышление»[1124].

Экологи ухватились за изменение климата как за повод для борьбы с плотинами гидроэлектростанций и с контролем наводнений, хотя, как отметил Бриско, инженер-эколог из Южной Африки, «адаптация [к изменению климата] на 80 % связана с водой»[1125]. Бриско привел доказательства того, что нехватка продовольствия связана с деятельностью западных экологических организаций. «Взгляните на прошлогодний продовольственный кризис, – сказал Бриско в 2011 году. – Было слышно так много плаксивых голосов, при этом в прессе освещались преимущественно заявления НПО и учреждений по оказанию помощи, которые призывали немедленно поддержать сельское хозяйство в развивающихся странах. О чем они забыли упомянуть, так это о том, какую роль они сыграли в ускорении этого кризиса»[1126].

«НПО не задумывались о том, что многие из них решительно лоббировали различные ирригационные проекты и другие способы модернизации сельского хозяйства под предлогом, что они “не отвечают интересам бедных и разрушают окружающую среду”, – подчеркнул Бриско. – Чего не сказали агентства по оказанию помощи, так это того, что кредитование сельского хозяйства сократилось с 20 % официальной помощи в целях развития в 1980 году до 3 % в 2005 году, когда разразился продовольственный кризис»[1127].

Одна из групп, выступающих против возведения плотины Гранд Инга в Конго – это малоизвестная, но влиятельная неправительственная экологическая организация «Международные реки» со штаб-квартирой в Беркли, штат Калифорния. Хотя об этой организации мало кто слышал, с момента своего основания в 1985 году она заблокировала строительство 217 плотин, в основном в бедных странах. «Если мы считаем, что леса – это легкие планеты, то реки, безусловно, являются ее артериями», – говорится на сайте организации[1128].

Однако в 2003 году Себастьян Маллаби, журналист The Washington Post, обнаружил, что «Международные реки» серьезно исказили ситуацию на той территории Уганды, где планировалось возведение дамбы. Сотрудница «Международных рек» сообщила Маллаби, что против строительства плотины выступают живущие рядом жители Уганды. Когда он спросил у нее, с кем из них он мог бы побеседовать, чтобы проверить эту информацию, она уклончиво дала ему понять, что, если он будет задавать вопросы, у него возникнут проблемы с правительством. Маллаби все равно сделал то, что планировал, наняв в качестве переводчика местного социального работника.

«В течение последующих трех часов мы опрашивали одного жителя деревни за другим и выслушивали одну и ту же историю, – писал Маллаби. – Люди, планировавшие возведение дамбы, пришли в деревню и пообещали жителям щедрое финансовое вознаграждение. Жители обрадовались деньгам и возможности переселиться. Единственными, кто возражал против плотины, были те, кто живет сразу за ее периметром. Они злились, потому что проект их не затронул, им не предложили щедрой выплаты, и они завидовали своим соседям»[1129].

То же самое я обнаружил в своих интервью. Мало того, что конголезцы, подобные Калебу, были в восторге от плотины в парке Вирунга, но и жители Руанды, у которых я брал интервью возле плотин гидроэлектростанций, были в восторге от перспектив получить электричество.

Почему «Международные реки» так противятся строительству плотин? Отчасти потому, что плотины могут затруднить рафтинг, сплав на плотах. «Схема Батока затопит ущелье и массивные пороги, которые сделали водопад Виктория лучшим местом для рафтинга», – сетует организация «Международные реки» по поводу одного из проектов. Ее союзники – любители рафтинга, собранные со всего мира[1130].

«Международные реки» и другие НПО регулярно сотрудничают с сочувствующими учеными, чтобы проводить исследования, которые якобы показывают, почему ненадежные возобновляемые источники энергии, такие как солнце и ветер, дешевле надежных, таких как плотины гидроэлектростанций. В 2018 году ученые из Калифорнийского университета в Беркли опубликовали исследование, в котором утверждали, что дешевле использовать солнечные батареи, ветрогенераторы и природный газ, чем строить плотины Инга[1131]. Но причина, по которой многие бедные страны начинают процесс урбанизации, индустриализации и развития со строительства крупных ГЭС, заключается в том, что они производят недорогую и надежную электроэнергию, просты в строительстве и эксплуатации и могут прослужить столетие и даже дольше[1132]. Как только Конго достигнет необходимого уровня безопасности, мира и надлежащего управления, страна, вероятно, сделает то же самое, построив ГЭС Инга.

ГЭС Инга будет иметь очень высокую плотность мощности и, следовательно, оказывать меньшее воздействие на окружающую среду, чем другие плотины по всему миру[1133]. Предлагаемая плотность мощности плотины Инга в три раза больше, чем у плотин в Швейцарии[1134]. Тем не менее «Международные реки» не стремятся демонтировать плотины ни в Швейцарии, ни в Калифорнии, где те в течение 100 лет обеспечивали страну дешевым, надежным и обильным электричеством, пресной водой для питья и сельского хозяйства, а также помогали бороться с наводнениями[1135].

После того, как британские таблоиды опубликовали информацию об озабоченных климатом знаменитостях, наслаждающихся своей яркой и бурной жизнью на Сицилии, некоторые люди списали их лицемерие на невежество.

– Речь не о глобальном потеплении, – заявил один критик в Twitter. – Речь о том, чтобы оказаться на виду, пообщаться с нужными людьми, обсудить планы на ближайшие фильмы и свою актерскую игру, при этом делая вид, что заботишься об окружающей среде… Сплошной хайп. Они ни за что не откажутся от своих «игрушек»[1136].

Но ведь это немыслимо, чтобы знаменитости не осознавали, как лицемерно они себя ведут. Общеизвестно, что полет на реактивном самолете приводит к значительным выбросам углекислого газа. И действительно, знаменитости безоговорочно признали свою вину. Элтон Джон купил квоты на выбросы углерода, якобы чтобы компенсировать выбросы Гарри и Меган, а представитель Тунберг признал: «Выбросов парниковых газов было бы меньше, если бы мы не совершили это путешествие»[1137].

Одно из объяснений глухого лицемерия знаменитостей, которые читают морали об изменении климата, а сами путешествуют по всему миру, заключается в том, что они вовсе не глухие. Напротив, они выставляют напоказ свой особый статус. Лицемерие – главный силовой ход. Это способ продемонстрировать, что человек играет по другим правилам, не таким, которых придерживаются обычные люди. Возможно, герцог, герцогиня и Тунберг не решили осознанно выставлять напоказ свой статус. Но Гарри и Меган не пообещали больше никогда не летать частным самолетом. А Тунберг не отменила свою поездку.

Являются ли заявления защитников окружающей среды, сделанные в поддержку права бедных стран на развитие, простым проявлением добродетели? Возможно.

В то время как в январе 2019 года Тунберг рассуждала о необходимости развития бедных стран, в сентябре она заявила: «Мы стоим на пороге массового вымирания, а все, о чем вы можете говорить, – так это только о деньгах и сказках о вечном экономическом росте»[1138]. Но именно экономический рост помог Супарти вырваться из нищеты, спас китов и подарил такую же надежду Бернадетт, как только Конго достигнет безопасности и мира. Экономический рост необходим для создания инфраструктуры, которая защитит людей от стихийных бедствий, как связанных с изменением климата, так и не связанных. Экономический рост привел к процветанию Швеции, в том числе семьи самой Греты Тунберг. Справедливо заметить, что если бы не это обстоятельство, то такого человека, как Грета, и не существовало бы.

В 2016 году я отправился в Индию, чтобы выступить с докладом. Приехал пораньше, чтобы успеть увидеть некоторые регионы страны. Я опросил людей, которые живут рядом с одной из крупнейших мусорных свалок в Дели. Посетил поселок возле атомной электростанции и побеседовал с деревенскими жителями вместе с Джойашри Рой, профессором экономики в Джадавпурском университете, Калькутта, Индия, и ведущим автором-координатором МГЭИК.

Я познакомился с Джойашри, благодаря нашему общему интересу к процессу «отскока», когда деньги, сэкономленные вследствие отказа от мяса или использования более энергоэффективных приборов, мы вкладываем в выполнение других задач, которые в конечном итоге приводят к более высокому потреблению энергии. Она согласилась сводить меня в некоторые общины, с которыми работает. Джойашри отвела меня в бедный район, где проводился эксперимент с дневным освещением, служащим для обеспечения светом людей, живущих в темных домах. В крыше вырезают отверстие, в него вставляется пластиковая бутылка, которая преломляет солнечный свет и направляет его в дом. Такой способ был достаточно позитивно воспринят в западных странах. Джойашри спросила, что я об этом думаю. Я ответил, что нахожу оскорбительным, что западные НПО считают воткнутую в крышу лачуги пластиковую бутылку поводом для ликования. Кажется, она со мной согласилась.

Критика таких низкоэнергетических экспериментов набирала обороты. В 2013 году, продвигая в Танзании Power Africa, правительственную программу США в поддержку электрификации, президент Барак Обама пинал модифицированный футбольный мяч, известный как Soccket. Если поиграть с ним полчаса, потом он будет питать светодиодный фонарь в течение 3 часов. «Представьте, что такие мячи появятся в деревнях по всему континенту!» – с энтузиазмом воскликнул Обама. Но цена Soccket составляла 99 долларов, а это больше, чем месячная зарплата среднестатистического конголезца. Всего за 10 долларов можно было купить превосходный фонарь, не требующий дриблинга. Более того, это совсем не тот вид энергии, который мог бы индустриализировать Африку[1139].

Два года спустя индийская деревня попала в заголовки мировых газет после того, как восстала против солнечной панели и аккумуляторной микросети, которую «Гринпис» создала в качестве предполагаемой модели энергетического скачка для беднейших людей в мире. Электричество оказалось ненадежным и дорогим. «Дайте нам настоящее электричество, а не фальшивое!» – скандировали жители деревни государственному политику. Дети держали плакаты, на которых было написано то же самое. Под «настоящим электричеством» они подразумевали надежную сетевую электроэнергию, которая вырабатывается в основном из угля[1140].

Джойашри живет в своей стихии, в сельской местности. До тех пор я общался с ней только в профессиональной среде, где она вела себя формально и сдержанно. В деревне она стала открытой и теплой. В одном селе люди сильно болели от употребления питьевой воды с высоким содержанием мышьяка – токсичного металлоида природного происхождения. Джойашри вместе с жителями деревни трудилась над разработкой системы очистки воды.

В 2018 году она была ведущим автором-координатором главы МГЭИК «Устойчивое развитие, искоренение нищеты и сокращение неравенства» в своем докладе о предотвращении повышения температуры более чем на 1,5 градуса по сравнению с доиндустриальными значениями. Я написал две колонки, в которых критиковал эту главу за антиядерный уклон. «Ядерная энергия, – писала Джойашри, – может привести к стремительному росту населения, оказывать негативное воздействие на окружающую среду (например, для водопользования), иметь смешанные последствия для здоровья человека при замене ископаемых видов топлива»[1141].

Я не думал, что Джойашри настроена против ядерной энергетики, и в 2019 году взял у нее интервью по телефону об этой главе доклада. Она сказала, что это отражает то, что содержится в рецензируемой научной литературе. «Если вы найдете тысячи статей, в которых говорится о том, что возобновляемые источники энергии – это хорошо, и только две статьи о ядерной энергии, это свидетельствует о существовании огромного консенсуса по возобновляемым источникам энергии и очень малого по ядерной, – сказала она. – Возобновляемые источники энергии, такие как солнце и ветер, не являются вечными благами, но об этом пишут лишь немногие»[1142]. Я надавил на Джойашри, спросив о том, почему ее глава предполагает, что страны могут совершить скачок. Она отстаивала концепцию «скачка», но затем выразила разочарование в отношении людей, которые выступают за сокращение спроса на энергию, даже среди беднейших слоев населения Индии.

– Это то, с чем я как социолог не могу согласиться, – призналась она.

– Потому что это эксперимент над самыми уязвимыми людьми в мире? – спросил я.

– Да, – ответила она. – Да. Да. Да. Да. Да, – после чего разочарованно рассмеялась.

В конце 2017 года журнал National Geographic разместил на YouTube видео, в котором изможденный на вид белый медведь медленно движется под грустную музыку. «Вот как выглядит изменение климата», – гласил заголовок. Фотожурналист и режиссер сняли медведя в июле прошлого года. Видео набрало не менее 2,5 млн просмотров[1143].

Одной из тех, кто просмотрел видеозапись, оказалась студентка и активистка по вопросам климата Грета Тунберг. «Я помню, что, когда была младше и училась в школе, учителя показывали нам фильмы о плавающем в океане пластике, голодающих белых медведях и так далее, – вспоминала она весной 2019. – Я каждый раз плакала, глядя на это»[1144]. Изменение климата представляет собой самую страшную угрозу для белых медведей, заключили ученые в 2017 году, поскольку приводит к таянию ледяных шапок Арктики; их площадь сокращается на 4 % в год. «Но, судя по словам тех, кто отрицает воздействие климата, у белых медведей все в порядке, – сообщила газета The New York Times. – По их словам, прогнозы о катастрофическом сокращении популяции белых медведей не оправдались»[1145].

В течение 40 лет противники теории климатических изменений, финансируемые компаниями, работающими на ископаемом топливе, вводили общественность в заблуждение наукой об изменении климата точно так же, как табачные компании – наукой, связывающей курение и рак, утверждают гарвардские историки науки Наоми Орескес и Эрик Конуэй в своей влиятельной книге 2010 года «Торговцы сомнениями». Книга является одним из наиболее цитируемых доказательств того, что политическое бездействие в отношении изменения климата вызвано скептицизмом в области климатологии, продвигаемым правыми аналитическими центрами, финансируемыми за счет компаний, заинтересованных в ископаемом топливе[1146].

Как утверждают Орескес и Конуэй, критический момент в истории отрицания воздействия климата наступил в 1983 году, когда Национальная академия наук опубликовала свой первый крупный доклад об изменении климата. «Доклад Changing Climate: Report of the Carbon Dioxide Assessment Committee на самом деле состоял из двух сообщений, – пишут они, – пяти глав, в которых ученые-естествоиспытатели подробно описывают вероятность антропогенного изменения климата, и двух глав, в которых экономисты рассуждают о выбросах и воздействии на климат и дают совершенно иное представление о проблеме. Обобщение было на стороне экономистов, а не естествоиспытателей»[1147].

Они подчеркивают, что правые фактически захватили Национальную академию наук, которую правительство США создало в 1863 году для того, чтобы она постоянно снабжала политиков объективной оценкой научных вопросов. Уильям Ниренберг, возглавлявший Комитет по оценке уровня углекислого газа Национальной академии наук, был политическим консерватором, поправшим взгляды таких ученых-естествоиспытателей, как метеоролог Джон Перри, который пришел к выводу: «Проблема уже перед нами».

Орескес и Конуэй пишут: «Если Перри окажется прав, точка зрения [экономиста Томаса] Шеллинга все равно будет преобладать в политическом плане. В самом деле, он обеспечил ядро новой идеи, которую климатические скептики будут повторять в течение ближайших 30 лет ‹…› О том, что мы могли бы продолжать без ограничений сжигать ископаемое топливо и бороться с последствиями посредством миграции и адаптации». По их словам, аргумент Шеллинга «эквивалентен утверждению, что медицинские исследователи не должны пытаться лечить рак, потому что это слишком дорого, и в любом случае люди в будущем могут решить, что умереть от рака не так уж и плохо»[1148].

Но то, что экономист Шеллинг утверждал об изменении климата, совершенно не похоже на отрицание табачной промышленностью связи между курением и раком. Он также не произносил что-то вроде «умереть от рака не так уж и плохо», в климатическом эквиваленте. Фактически его аргумент основывался на признании того, что выбросы нагревают планету и могут быть вредными. Шеллинг просто считал, что последствия ограничения потребления энергии могут быть хуже, чем от глобального потепления. Тогда эта точка зрения была господствующей и остается таковой сегодня. Более того, она лежит в основе переговоров о смягчении последствий изменения климата в докладах МГЭИК, FAO и других научных организаций.

Шеллинг вовсе не похож на ученого, аффилированного табачной промышленностью. Он широко известен, как один из самых блестящих и гуманистических экономистов XX века. Будучи профессором Гарварда, Шеллинг в 2005 году получил Нобелевскую премию за новаторство во всем, от предотвращения ядерной войны до прекращения расовой дискриминации.

Автором краткого отчета, который, как утверждают Орескес и Конуэй, «встал на сторону экономистов», был Джесси Осубель, эксперт по энергетическим преобразованиям, который в 1970-х годах работал с Чезаре Маркетти в Международном институте прикладного системного анализа в Вене. Осубель также был соавтором статьи, написанной совместно с Уильямом Нордхаусом из Йельского университета, получившим Нобелевскую премию в 2018 году за свою работу по экономике изменения климата[1149]. Иными словами, в Changing Climate вообще не содержалось никаких правых идей или идей, отрицающих изменение климата. Газета The New York Times так высоко оценила этот отчет, что напечатала у себя все его четыре страницы. Более того, структура, разработанная Осубелем, Нордхаусом и Шеллингом, легла в основу большей части научной и аналитической работы МГЭИК[1150].

Что касается ученого Джона Перри, то он категорически отверг версию событий, представленную Орескес и Конуэем. «Вы утверждаете, что члены комитета не согласились с “Обобщением”», – написал он Орескес в электронном письме в 2007 году. Однако он сказал: «Я бы никогда не позволил опубликовать доклад, если бы какой-либо участник высказал явные возражения»[1151]. Перри добавил: «Мне кажется, что вы оцениваете отчет 1983 года с высоты мудрости 2007 года. Все решительно поддержали широкую и энергичную исследовательскую программу Ниренберга, и я не припомню каких-либо жалоб на его мягкотелость в отношении немедленных политических действий»[1152]. По-видимому, Орескес и Конуэя не смутило несогласие Перри с их повествованием, и они опубликовали свою басню без изменений.

А как насчет белых медведей? «Отрицатели климата» были правы: резкого сокращения численности этих животных действительно не произошло, и создателям видеоролика «Голодающие белые медведи» пришлось это признать. «National Geographic зашел со своим заголовком слишком далеко», – сказал один из авторов ролика, пытаясь переложить вину на журнал. Но основной целью экспедиции было связать гибель белых медведей с изменением климата. «Документировать [последствия изменения климата] для дикой природы было нелегко», – добавила она[1153]. Но нелегко было именно потому, что нет никаких доказательств того, что белые медведи голодают. Из 19 субпопуляций численность двух выросла, четырех сократилась, пять остаются стабильными, а восемь никогда не учитывались. Какой-либо заметной общей тенденции не наблюдается[1154].

Вполне возможно, что уменьшение площади морского льда приведет к сокращению популяции белого медведя. Но даже если это так, другие факторы могут оказать большее влияние. Так, в период с 1963 по 2016 год охота погубила 53 500 белых медведей, что в два раза превышает сегодняшнюю оценочную общую численность популяции – 26 тыс. особей[1155].

Что касается финансируемых за счет ископаемого топлива сторонников отрицания климата, вводящих людей в заблуждение относительно белых медведей, мы не нашли ни одного. Главным критиком преувеличений проблем этого вида животных является зоолог из Канады по имени Сьюзан Крокфорд, которая призналась мне, что не принимает деньги от компаний, заинтересованных в ископаемом топливе, и не отрицает, что планета нагревается из-за деятельности человека[1156].

Таким образом, дезинформация о белых медведях прекрасно отражает нынешнюю ситуацию, когда многие истории, которые люди рассказывают об изменении климата, не имеют ничего общего с наукой[1157].

Студент из Нидерландов Ричард Тол являлся членом как «Гринпис», так и «Друзей Земли». Обеспокоенный изменением климата, он в 1997 году получил докторскую степень по экономике и с энтузиазмом погрузился в зарождающуюся область экономики изменения климата, став одним из самых цитируемых специалистов в мире по этой теме. Будучи профессором Сассекского университета в Великобритании, Тол начал сотрудничать с МГЭИК вскоре после ее создания в 1994 году. Он сыграл важную роль во всех трех рабочих сферах: наука, смягчение последствий и адаптация.

Своей репутацией Тол отчасти обязан тому, что он работал в команде, которая строго установила, что углекислый газ и другие парниковые газы нагревают планету. «Мы были первыми, кто показал это статистически обоснованным способом», – говорит он[1158]. Тол не похож на типичного профессора экономики. Когда я впервые встретил его в Лондоне несколько лет назад, на нем была незаправленная футболка и плащ, а волосы и борода были такими длинными и кудрявыми, будто он только что воткнул вилку в розетку.

В 2012 году Тола назвали ведущим автором одной из глав пятого обзора МГЭИК. Эта престижная должность отражала его опыт и уважение со стороны коллег. Он был назначен в команду для подготовки краткого отчета (резюме) МГЭИК для политиков, и это часто единственная версия доклада, которую читают большинство журналистов, политиков и информированных представителей общественности. Авторам резюме поручено изложить ключевые идеи на 44 страницах, хотя «все знают, что политики и СМИ поймут из этого всего несколько предложений, – говорит Тол[1159]. – Это приводит к соперничеству между [авторами] глав. Мое влияние самое заметное, так что я попаду в заголовки».

Тол сказал, что основной идеей более раннего проекта резюме являлось то же, что я подчеркивал в отношении Конго: «Многие из наиболее тревожных последствий изменения климата на самом деле являются симптомами бесхозяйственности и отсталости»[1160]. Но представители европейских стран хотели, чтобы основное внимание в докладе уделялось сокращению выбросов, а не экономическому развитию. «МГЭИК – это отчасти научная, а отчасти политическая организация, – объяснил Тол. – Ее задача как политической организации – обосновать сокращение выбросов парниковых газов».

Резюме было написано во время недельной встречи в Иокогаме, Япония.

– Некоторые из делегатов – ученые, другие – нет, – говорит Тол. – Например, один ирландский делегат считает, что резкое изменение климата поставит нас на «шоссе в ад». Сдается мне, при этом он ссылается на песню AC/DC, а не на научную статью[1161].

Два года спустя, несмотря на протесты Тола, МГЭИК одобрила резюме для политиков, которое оказалось гораздо более катастрофическим, чем того требовала наука.

– МГЭИК сыпала утверждениями от «Риски существуют, но они управляемые» до «Мы все умрем», – говорит Тол.

По его мнению, это был сдвиг от того, «что я считаю относительно точной оценкой последних событий в научной литературе, к Четырем всадникам апокалипсиса. Там было все – и эпидемии, и смерть, и голод, и война»[1162]. Тол подчеркивает, что в резюме МГЭИК упущена ключевая информация. В нем «упускается из виду, что лучшие сорта и более совершенная техника орошения повышают урожайность сельскохозяйственных культур. В докладе показано, как повышение уровня моря повлияет на наиболее уязвимую страну, но не упоминается средний показатель. Подчеркнуто влияние повышенного теплового стресса, но преуменьшено снижение стресса от холода. Резюме предупреждает о последствиях бедности, силовых конфликтах и массовой миграции без опоры на научную литературу: СМИ, конечно, раздуют все еще больше»[1163].

Это был не первый случай, когда МГЭИК преувеличивала влияние изменения климата в своем резюме. В 2010 году в их резюме ошибочно утверждалось, что к 2035 году изменение климата приведет к таянию гималайских ледников. Это был веский повод для паники, учитывая, что ледники для орошения и питья обеспечивают водой 800 млн человек. Вскоре после этого четверо ученых опубликовали письмо в журнале Science, в котором указали на ошибку, причем один из них назвал ее «чрезвычайно неприятной и опасной», добавив: «Этих ошибок можно было бы избежать, если бы соблюдались нормы научных публикаций, включая рецензирование и концентрацию на рецензируемой работе»[1164].

Роджер Пилке, эксперт Университета Колорадо по вопросам изменения климата и стихийным бедствиям, аналогичным образом обнаружил случаи, когда авторы МГЭИК преувеличивали или искажали научные данные ради достижения нужного эффекта. «Что думает об этом Пилке?» – спросил однажды внешний рецензент МГЭИК, упоминая одно из заявлений об изменении климата и стихийных бедствиях. Официальный ответ МГЭИК выглядел так: «Полагаю, Пилке согласен». Но Пилке не был согласен. На самом деле с ним ни разу не советовались. «МГЭИК включила в свой отчет вводящую в заблуждение информацию, – говорит он, – а затем, чтобы оправдать сохранение этого материала в отчете, сфабриковала ответ рецензенту, выявившему вводящую в заблуждение информацию»[1165].

Отчасти благодаря критике МГЭИК со стороны Пилке и других ученых министры по защите окружающей среды со всего мира потребовали независимого пересмотра политики и процедур организации со стороны Межакадемического совета, международной организации национальных академий наук. Межакадемический совет вынес рекомендации по повышению качества исследований, использованию более эффективных методов включения исследований, которые еще не были опубликованы в рецензируемых журналах[1166]. МГЭИК приняла эти рекомендации. Но эта организация продолжала публиковать апокалиптические сводки и пресс-релизы, а участники и ведущие авторы МГЭИК продолжали делать устрашающие заявления, например, что повышение уровня моря станет «неуправляемым» и «существует потенциальный риск сбоя в работе нескольких мировых житниц»[1167]. И, как отмечает Тол, журналисты снова перестарались. Вся система оказалась склонной к преувеличению.

Осубель одним из первых признал политизацию науки о климате. Разработав новаторские способы прогнозирования спроса на энергию, переходных процессов и выбросов для Changing Climate, он помог создать МГЭИК. «Затем произошло вполне ожидаемое. Массово возникли оппортунисты. К 1992 году мне расхотелось ходить на совещания по вопросам климата»[1168].

В ответ на решение МГЭИК позволить склонным к преувеличениям авторам составлять резюме для политиков Тол подал в отставку.

– Это просто невероятно, подумал я, – говорит он. – Я сообщил об этом Крису Филду, председателю, и тихо удалился[1169].

В начале 2015 года Рауль Грихальва, конгрессмен США от штата Аризона, направил письмо президенту Университета Колорадо, в котором высказал предположение, что Роджер Пилке получает деньги от индустрии, завязанной на ископаемых видах топлива.

Грихальва не представил никаких доказательств того, что Пилке берет деньги за поддержку ископаемого топлива, но отметил, что другой ученый, скептически настроенный по отношению к изменению климата, получал финансирование от электроэнергетической компании, которая эксплуатирует электростанции, работающие на ископаемом топливе, и намекнул, что с Пилке могла происходить та же история. Конгрессмен попросил президента университета передать всю переписку Пилке, касающуюся его недавних показаний в Конгрессе, а также всех правительственных показаний, которые он когда-либо давал. И потребовал предоставить ему документы, подтверждающие источники финансирования Пилке[1171].

Между тем ExxonMobil, как писал Грихальва, «возможно, предоставила ложную или вводящую в заблуждение информацию» о своей поддержке ученого в прошлом. «Если это правда, то это вряд ли единичные инциденты», – написал Грихальва, который разместил письмо на своем сайте и разослал его репортерам[1172]. Результатом стало широкое освещение в СМИ предполагаемого обвинения Пилке, который, возможно, тайно брал деньги у Exxon. Грихальва направил аналогичные письма шести другим президентам университетов, в которых работали ученые, свидетельствовавшие перед Конгрессом об изменении климата.

Это был далеко не первый раз, когда атаковали Пилке. Начиная с 2008 года семь отдельных авторов из Центра американского прогресса (CAP), крупного аналитического центра, опубликовали более 150 сообщений в блогах, критикуя Пилке и называя его «супер-отрицателем» и «обманщиком и карьеристом»[1173]. «Роджер Пилке – единственный наиболее спорный и разоблаченный человек среди тех, кто регулярно публикует информацию о катастрофах и изменении климата», – заявил представитель CAP[1174]. Этой организации удалось убедить многих в новостных СМИ, что Пилке является скептиком в отношении климата. В 2010 году журнал Foreign Policy включил Пилке в статью, озаглавленную «Руководство по FP для климатических скептиков», и написал: «За его работу, подвергающую сомнению некоторые графики, представленные в отчетах МГЭИК, некоторые обвиняют Пилке в том, что он отрицает изменение климата»[1175].

Узнав об этом расследовании, Пилке ответил в блоге на своем сайте: «Я нахожусь под расследованием», – говорится в заголовке. «Прежде чем я продолжу, позвольте мне прояснить один момент: я не получаю никакого финансирования, заявленного или незадекларированного, ни от какой компании или заинтересованной в ископаемом топливе стороны. Я никогда не пробовал этим заниматься»[1176].

В январе 2014 года Джон Подеста, основатель CAP, который курировал аспекты экологического стимулирования 2009 года и усилия по принятию законодательства по ограничению и торговле квотами, занял позицию в Белом доме, где курировал политику и коммуникацию по вопросам изменения климата. Через несколько дней после назначения Подесты Джон Холдрен, старший советник и директор Управления по политике в области науки и технологий Белого дома при президенте Бараке Обаме, написал ему по электронной почте: «Я с нетерпением жду возможности поработать с вами над президентской повесткой дня в области изменения климата»[1177]. В феврале 2014 года Холдрен предстал перед тем же комитетом Сената, перед которым Пилке давал показания годом ранее. Сенатор спросил Холдрена о предыдущих показаниях Пилке. Тот ответил, что исследование Пилке «не отражает общепринятого научного мнения».

Несколько дней спустя Холдрен опубликовал на сайте Белого дома статью из 3 тыс. слов, в которой критиковал показания Пилке перед Конгрессом и называл их «вводящими в заблуждение» и «не отражающими основных взглядов»[1178].

Но атака Грихальвы на Пилке перешла черту даже для большинства ученых-активистов и журналистов. Когда «политики стремятся выйти за рамки возможных источников внешнего влияния на опубликованную работу и пытаются разоблачить внутренние дискуссии, которые они считают неудобными, – писал о расследовании британский журнал Nature, – то это является страшным сигналом для всех ученых и широкой общественности»[1179]. «Публичное выделение конкретных исследователей на основе высказанных ими мнений и подразумевающее неспособность надлежащим образом раскрыть информацию об источниках финансирования, и тем самым ставя под сомнение их научную целостность, отправляет пугающее послание всем академическим исследователям», – написано в публичном заявлении Американского метеорологического общества[1180].

В конце концов Грихальва отступил, по крайней мере, частично. Он признался репортеру, что его запрос на переписку Пилке был «чрезмерным». «До тех пор, пока мы получаем ответ относительно источников финансирования, думаю, все остальное второстепенно и не обязательно»[1181]. В то время, как другие президенты университетов проигнорировали просьбу Грихальвы, тогдашний президент Университета Колорадо сотрудничал с ним и изучал дело Пилке. Проведенное в результате расследование подтвердило, что Пилке никогда не получал никакого финансирования от компаний, работающих на ископаемом топливе[1182].

Попытка делегитимизировать Пилке стала одной из самых дерзких и эффективных в истории атак на эксперта по климату аналитического центра, финансируемого за счет ископаемого топлива. Отчасти это можно объяснить финансовыми интересами спонсоров CAP. Как мы видели, интересы в области возобновляемых источников энергии и природного газа финансировали CAP в период, когда организация контролировала как программу зеленого стимулирования Обамы, так и усилия администрации ввести ограничения и торговлю квотами в климатическое законодательство в Конгрессе с 2009 по 2010 годы.

Частично это также можно объяснить политикой. Некоторые говорили мне, что кампания дискредитации Пилке была вызвана широко распространенным среди демократических, прогрессивных и экологических лидеров убеждением, что они должны иметь возможность утверждать, что последствия изменения климата происходят прямо здесь и сейчас и носят катастрофический характер. Это нужно им для того, чтобы принять закон о субсидировании возобновляемых источников энергии и налогообложении ископаемого топлива, а также мобилизовать и привлечь колеблющихся избирателей.

Но, пережив этот период, я понял, что его преследование выходит далеко за рамки денег и политической власти. Это напоминало охоту на ведьм, термин, который мы применяем к кампаниям вроде преследования сенатором Джозефом Маккарти ученых и художников как предполагаемых коммунистов в 1950-х годах. Превращение Пилке в козла отпущения, а также вся апокалиптическая экология в более широком смысле, несомненно, носили религиозный характер.

В 2019 году Билл Маккиббен опубликовал новую книгу «В шатком положении» (Falter), в которой утверждал, что изменение климата – «величайшая проблема, с которой когда-либо сталкивались люди»[1183].

Это сильное заявление со стороны ведущего американского автора по вопросам окружающей среды и самого влиятельного климатического лидера. Маккиббен пишет для The New Yorker и The New York Times, а годовой бюджет его организации 350.org составляет почти 20 млн долларов. Его уважают другие журналисты, члены Конгресса, кандидаты в президенты и миллионы американцев. Таким образом, к его заявлению стоит отнестись серьезно[1184]. Как мы видели, за последнее столетие число погибших и ущерб от чрезвычайных ситуаций сократились на 90 %, в том числе в бедных странах. Чтобы аргумент Маккиббена оказался правдивым, нужно, чтобы эта длительная и благотворная тенденция быстро развернулась вспять[1185].

Чтобы утверждение Маккиббена было правдой, нужно, чтобы изменение климата оказалось более сложной задачей, чем борьба с «черной смертью» – чумой, унесшей жизни около половины всех европейцев, то есть 50 млн человек, – чем контроль инфекционных заболеваний, в результате которых погибли сотни миллионов; чем великие войны Европы и холокост, погубивший более 100 млн человек; чем послевоенное движение за независимость и распространение ядерного оружия; чем войны на африканском континенте, в которых погибли миллионы людей.

Более того, изменение климата должно оказаться серьезнее остальных современных проблем, начиная с грандиозной задачи по спасению миллиарда душ от крайней нищеты в мире, где производство играет меньшую роль в экономическом развитии, и заканчивая войнами и столкновениями, в результате которых в прошлом году на Ближнем Востоке и в Африке погибли десятки тысяч людей.

Апокалиптическое видение Маккиббена началось не с изменения климата. В 1971 году, когда Биллу Маккиббену было 11, полиция арестовала его отца за защиту права ветеранов войны во Вьетнаме собираться на городской зеленой лужайке в Лексингтоне, штат Массачусетс. Мать Маккиббена вспоминает, что сын был «в ярости из-за того, что ему не позволили пойти под арест вместе с отцом»[1186]. Позже Маккиббен сам протестовал против ядерной энергетики, и за это в него выпустили слезоточивый газ. После окончания Гарварда он заявил, что его «левые настроения обрели более праведный характер»[1187]. На него повлиял нью-йоркский писатель Джонатан Шелл, в книгах которого утверждалось, что человечество должно избавиться от ядерного оружия, или ему грозит вымирание. В своей книге 1989 года «Конец природы» Маккиббен описал изменение климата, как катастрофическую угрозу, подобную ядерной войне.

Основная проблема, по словам Маккиббена, была духовной. В результате капиталистической индустриализации человечество утратило связь с природой. «Мы больше не в состоянии представить, что являемся частью чего-то большего, чем мы сами, – пишет он в «Конце природы». – Вот к чему все это сводится»[1188].

В начале XX века американский ученый Уильям Джеймс определил религию, как веру в «невидимый порядок и в то, что наше высшее благо в том, чтобы приспосабливаться к нему»[1189]. Теолог Пауль Тиллих дал более широкое определение религии, дополнив ее системами убеждений и моральными устоями. Для экологов невидимым порядком, к которому мы должны приспосабливаться, является природа. На протяжении всей книги мы видели экологическую поддержку различных моделей поведения, технологий и политики, мотивированных не тем, что говорит нам наука, а интуитивными взглядами на природу. Эти интуитивные взгляды основаны на ошибочности апелляции к природе.

Ошибочность апелляции к природе заключается в том, что натуральные вещи, такие как черепаховый панцирь, слоновая кость, дикая рыба, органические удобрения, древесное топливо и солнечные фермы, лучше для людей и окружающей среды, чем «искусственные», например, пластмассы из ископаемого топлива, искусственно выращиваемая рыба, химические удобрения и атомные электростанции. Это убеждение ошибочно по двум причинам. Во-первых, искусственные вещи так же естественны, как и природные. Просто они возникли относительно недавно. Во-вторых, старые, «естественные», вещи как раз-таки «плохи», а не хороши, если под «хорошо» мы понимаем защиту морских черепах, слонов и дикой рыбы.

Эта предыстория и в значительной степени неосознанное представление о природе, по моему опыту, очень сильны. Я видел, как многие защитники окружающей среды отвергали доказательства, демонстрирующие, что, например, возобновляемые источники энергии и органическое земледелие оказывает на ландшафты более сильное влияние. Как будто «природные» вещи обязаны, по определению, быть более полезными для окружающей среды. Иррациональные представления о природе неоднократно проникают в науки об окружающей среде. В 1940-х годах ученые попытались создать науку о природе, экологию. В ее основу легла кибернетика, наука о саморегулирующихся системах, которая с успехом применялась во время Второй мировой войны для управления противоракетной обороной. Кибернетика также применима к таким системам, как термостаты: они включают печь, когда становится слишком холодно, и выключают ее, когда становится слишком жарко.

Предполагалось, что природа, если оставить ее в покое, достигнет своего рода гармонии или равновесия. Подобно термостату, включающемуся на холоде, природа изящно, постепенно и самостоятельно регулирует виды и окружающую среду, если чувствует, что нарушены пропорции. Эта взаимосвязанная система работает как единое целое, если только в ее работу не вмешиваются люди. Но «природа» не действует как саморегулирующаяся система. В действительности различные природные условия постоянно меняются. Виды приходят и уходят. Не существует никакого целого или «системы», которую можно разрушить. Просто со временем сочетание растений, животных и других организмов на планете меняется. Возможно, мы бы предпочли одну из версий этой системы, например, тропические леса Амазонки, но в этой системе нет ничего, что говорило бы нам о том, что она лучше или хуже любой другой комбинации, например, пустыни или фермы[1190]. То же самое верно и в отношении того, что мы называем «климатом». Климат – это то же, что и погода, в течение определенного периода времени, скажем, 30 лет, либо в конкретном месте, либо на всей планете.

Многое из того, что мы видим в системах климата и Земли – это «циферблаты, шкалы», такие как рост температуры и повышение уровня моря, а не «переключатели», как внезапное таяние ледников или бесконтрольное выгорание лесов. Ученые-апокалиптики и активисты перечисляют различные изменения, например, таяние ледяного покрова, изменение циркуляции океана и вырубку лесов, и предполагают, что из этих слагаемых получится апокалиптическая сумма – бо́льшая, чем ее части. Но на фоне такой сложности и неопределенности они не могут предложить четкого механизма, как именно будет разворачиваться сценарий.

В то время как ученые заимствовали из кибернетики описание природы как саморегулирующейся системы, представление о природе, существующей в хрупком равновесии, является неоплатонизмом и не основано на эмпирической реальности. «Общие фразы современной экологии, такие как “все взаимосвязано”, – пишет философ-эколог Марк Сагофф, – напоминают неоплатонический взгляд на природу как на интегрированный механизм, в который вписывается каждый вид»[1191]. Некоторые ученые-экологи признали, что непреднамеренно и бессознательно навязали науке фундаментально религиозную идею. «Я убежден, что современная экологическая теория, столь важная в нашем отношении к природе и вмешательстве в нее человека, – признает один из них, – обязана своим происхождением [иудео-христианскому разумному] замыслу. Мудрость создателя очевидна ‹…› Ни одно живое существо не является бесполезным, и все они связаны друг с другом»[1192].

Обратной стороной взаимосвязанности природы был коллапс, который Э. О. Уилсон принял в качестве основного предположения своей апокалиптической «модели ареала видов». То, что ученые воссоздали как в модели ареала видов, так и в предсказании того, что вымирание видов приведет к гибели человечества, было первой и последней книгой Библии. Книга Бытия рассказывает об Эдеме и об изгнании из него человечества из-за его гордыни. Книга Откровения повествует о конце света, окончательном падении человечества.

Сегодня экологизм является доминирующей светской религией образованной элиты высшего среднего класса в большинстве развитых и многих развивающихся странах. Это новая история о нашей общей и индивидуальной цели. В ней есть хорошие и плохие парни, герои и злодеи. И рассказывается история на языке науки, что придает ей легитимность[1193]. С одной стороны, экология и родственная с ней религия, вегетарианство, кажутся радикальным отходом от иудео-христианской религиозной традиции. Во-первых, сами защитники окружающей среды, как правило, не являются верующими или убежденными приверженцами иудео-христианской морали. В частности, экоактивисты отвергают мнение о том, что люди имеют или должны иметь власть над Землей или осуществлять над ней контроль[1194].

С другой стороны, апокалиптический экологизм – это своего рода новая иудео-христианская религия, заменившая Бога природой. В иудео-христианской традиции человеческие проблемы проистекают из нашей неспособности приспособиться к Богу. В апокалиптической экологической традиции человеческие проблемы проистекают из нашей неспособности приспособиться к природе. В некоторых иудео-христианских традициях священники играют роль толкователей Божьей воли или законов, в том числе понятий добра и зла. В апокалиптической традиции экологии эту роль играют ученые. «Я хочу, чтобы вы послушали ученых», – повторяют Тунберг и остальные[1195].

Большинство защитников окружающей среды не подозревают, что повторяют иудео-христианские мифы, заключает ученый, внимательно изучивший это явление. Поскольку иудео-христианские мифы и мораль широко распространены в нашей культуре, экологи знают их на подсознательном уровне и непреднамеренно повторяют их, хотя и на якобы светском языке науки и природы[1196]. Столкнувшись с этим явлением, а затем тщательно изучая его в течение 15 лет, я пришел к выводу, что светских людей апокалиптический экологизм привлекает потому, что он удовлетворяет некоторые из тех же психологических и духовных потребностей, что иудео-христианство и другие религии. Апокалиптический экологизм дает людям цель: спасти мир от изменения климата или какой-либо другой экологической катастрофы. Он снабжает людей историей, в которой они становятся героями, и некоторые ученые, как мы увидим, считают, что она нужна нам для того, чтобы обрести смысл жизни.

В то же время апокалиптический экологизм делает все это, сохраняя среди своих приверженцев иллюзию, что они – люди науки и разума, а не суеверные фантазеры. «Для многих людей, скептически относящихся к официальной христианской религии, – писал ведущий ученый, – но ищущих большего религиозного смысла в своей жизни, это, несомненно, является частью привлекательности светской религии»[1197]. В религиях нет ничего плохого, и часто в них много правильного. Они уже давно дают людям смысл и цель, в которых они нуждаются, особенно для того, чтобы пережить череду жизненных испытаний. Религии могут побуждать к позитивному, просоциальному и этическому поведению.

– Независимо от того, существует Бог или нет (как атеист, я лично в этом сомневаюсь), – отмечает психолог Джонатан Хайдт, – религиозные верующие в США счастливее, здоровее, живут дольше, более щедры, склонны к благотворительности и добры друг к другу, чем светские люди[1198].

Проблема новой экологической религии в том, что она становится все более апокалиптической, разрушительной и обреченной на провал. Она побуждает своих приверженцев демонизировать своих оппонентов, зачастую прибегая к лицемерию и лжи. Это заставляет их стремиться ограничить власть и процветание внутри страны и за рубежом. Она сеет тревогу и депрессию, не удовлетворяя более глубоких психологических, экзистенциальных и духовных потребностей, к которым стремятся ее якобы светские последователи.

Верить в неминуемый конец света – значит, по мнению одного ученого, верить, что «принятая структура реальности вот-вот претерпит ошеломляющую трансформацию, в результате которой будут разрушены давно устоявшиеся институты и образ жизни»[1199]. В какой-то степени именно это происходило и происходит с момента окончания холодной войны, Второй мировой и подъема научной и промышленной революций.

На протяжении тысячелетий религия стремилась ограничить то, что сегодня мы называем наукой, попытки понять мир, в том числе себя самих. Даже сэр Фрэнсис Бэкон, отец современной физики, писал в 1605 году, что стремление к знаниям вне морали опасно. В средние века, после повторного открытия классических текстов, включая Платона и Аристотеля, западные мыслители первоначально сосредоточились на примирении классической философии с христианством. Однако со временем акцент сместился на осмысление мира природы, что привело к так называемой научной революции. Хотя большинство первых ученых утверждали, что они занимались наукой во имя служения Богу, они стремились к знаниям, не предполагая, к чему это приведет – к добру или злу. И в частном порядке они увидели, что их эксперименты работают одинаково независимо от того, благочестивы они или нет.

В эпоху Просвещения философы пытались применить тот же рациональный подход к морали и политике в форме «секулярного гуманизма». Из иудео-христианства он заимствовал идею о том, что люди особенные, но подчеркивал применение науки и разума в стремлении к добродетели, требовал веры в Бога, загробную жизнь и другие основные аспекты религии. В политическом плане светские гуманисты верили в фундаментальное равенство всех людей.

Однако быстро стало ясно, что у морали нет «объективной» основы. В 1800-х годах философы на многочисленных примерах показали, что то, что мы считаем «хорошим», основано на наших собственных эгоистичных потребностях и зависит от меняющихся исторических и социальных контекстов. Оказалось, что мораль зависит от времени, места и социального положения. К 1920-м годам европейские философы стали утверждать, что моральные суждения не могут быть подтверждены опытным путем и являются выражением эмоций, которые не имеют определенного содержания и потому бессмысленны. Мы не могли решать, что правильно, а что нет, основываясь на том, что делает конкретных людей грустными или счастливыми в тот или иной момент[1200].

После Второй мировой войны многие ведущие ученые и университеты Европы и Соединенных Штатов отвергли учение о морали и добродетели как ненаучное и, следовательно, не имеющее ценности. «Разум показывает, что жизнь лишена цели или смысла, – таков был интеллектуальный консенсус, отмечает историк. – Наука – это единственное законное проявление интеллекта, но оно неизбежно ведет к технологиям и, в конечном счете, к бомбе»[1201]. «От гуманистов мы узнали, что наука угрожает цивилизации, – добавляет историк. – От ученых мы узнали, что науку не остановить. И то, и другое, вместе взятое, означает, что надежды нет». В результате, по его мнению, появилась «культура отчаяния»[1202].

Апокалиптический экологизм возник из этого кризиса веры и на протяжении десятилетий становился ярко выраженным в моменты глобальных перемен и кризисов. В 1970 году, когда страхи перед перенаселением достигли своего пика, День Земли проводился в разгар национальных беспорядков из-за войны во Вьетнаме. В 1983 году, во время обострения напряженности в период холодной войны, более 300 тыс. человек протестовали в лондонском Гайд-парке против ядерного оружия. А в начале 1990-х изменение климата превратилось в новую катастрофическую угрозу в конце холодной войны.

После распада Советского Союза у людей на Западе больше не осталось внешнего врага, на которого они могли бы направить свою негативную энергию и обезопасить себя. «Быть единственным победителем в конфликте означает сосредоточить на самом себе всю критику, которую раньше можно было бы переложить на других», – заметил Паскаль Брюкнер в «Фанатизме Апокалипсиса»[1203]. После выборов 2016 года в Великобритании и США, где избиратели так или иначе отвергли установленный мировой порядок, паника по поводу изменения климата приобрела более экстремальные формы.

И если до недавнего времени экологизм предлагал перспективы утопии в виде возвращения к аграрным обществам с низким энергопотреблением и возобновляемыми источниками энергии, поразительно, до какой степени апокалиптические лидеры-защитники окружающей среды приняли эту картину за климатический Армагеддон. Зеленый утопизм по-прежнему существует. Апокалиптические защитники окружающей среды в Европе и США выступают за «Новый зеленый курс» не только для сокращения выбросов углекислого газа, но и для создания хороших рабочих мест с высокой оплатой труда, снижения экономического неравенства и улучшения общественной жизни.

Но негатив восторжествовал над позитивом. Вместо любви, прощения, доброты и Царствия небесного сегодняшний апокалиптический экологизм предлагает людям страх, гнев и призрачные перспективы избежать гибели.

Я случайно оказался в Лондоне и стал свидетелем насильственного перекрытия центра города участниками «Восстания против вымирания», которое произошло примерно за неделю до протестов в метро. Я остановился в отеле в нескольких кварталах от Трафальгарской площади, где сотни активистов разбили лагерь на две недели. Активисты «Восстания против вымирания», в основном белые, образованные представители высшего среднего класса, были поразительно похожи по социально-экономическому статусу и идеологии на активистов «Земля прежде всего!» (Earth First!), с которыми я познакомился, работая над спасением последнего незащищенного древнего секвойного леса в северной Калифорнии в конце 1990-х.

Но активисты «Восстания против вымирания» были гораздо более одержимы смертью, чем активисты Earth First!. На Лондонской неделе моды представители «Восстания против вымирания» несли гробы; на них были огромные транспаранты со словом «СМЕРТЬ»; там были женщины в черных траурных вуалях и молчаливые люди в кроваво-красных платьях, которые выкрасили лица в призрачно-белый цвет, за исключением красных губ. Чрезмерное внимание «Восстания против вымирания» к смерти беспокоило меня, и, вернувшись в Соединенные Штаты, я связался со своим другом Ричардом Роудсом, автором книги «Создание атомной бомбы». Мы с ним говорили о смерти ранее в том же году, и поэтому мне было любопытно услышать его реакцию на повсеместное распространение символики смерти в протестах «Восстания против вымирания».

– Ты знаешь книгу Беккера «Отрицание смерти»? – спросил Роудс. – Он получил Пулитцеровскую премию.

Я ответил утвердительно. По мнению антрополога Эрнеста Беккера, всем людям, а не только верующим, хочется верить, осознанно или бессознательно, что мы, так или иначе, бессмертны, что какая-то часть нас никогда не умрет. По мнению Беккера, уникальность людей состоит в том, что мы с самого раннего возраста понимаем, что умрем. Наша смерть справедливо пугает нас; все мы рождаемся с сильными инстинктами выживания. Но так как слишком большой страх смерти проникает в образ жизни, здоровые люди подавляют страхи, вытесняя их в бессознательное[1204].

Чтобы психологически защититься от этого низменного страха, мы создаем то, что Беккер называет «проектом бессмертия». Это наш способ почувствовать, что какая-то часть нас останется жить после смерти. Многие люди чувствуют себя бессмертными, обзаведясь детьми и внуками. Другие получают аналогичные ощущения, создавая искусство, бизнес, литературу или сообщества, которые продолжат существовать после их ухода. Мы подсознательно считаем себя героями своих проектов бессмертия. «Неважно, является ли культурный герой магическим, религиозным и примитивным или светским, научным и цивилизованным, – писал Беккер. – Это по-прежнему мифическая героическая система, в которой люди служат, чтобы заработать ощущение первостепенной ценности космической уникальности, абсолютной полезности для творчества, непоколебимого смысла»[1205].

Таковы, по-видимому, преимущества активной борьбы за климат.

– «Восстание против вымирания», – сказала мне Сара Ланнон, – предложило людям способ проявить храбрость.

Активистка Зион Лайтс из «Восстания против вымирания» указала на исследования, показывающие, что «дети, которые участвуют в борьбе с изменением климата, обладают лучшим психическим здоровьем, чем дети, которые знают об изменении климата, но ничего с этим не делают». Точно так же климатическая активность Тунберг позволила ей избежать депрессии. «Это как день и ночь, – сказал ее отец. – Невероятная трансформация»[1206]. В идеализме, которым пропитаны экологизм и вегетарианство, столь популярные среди подростков и молодежи, нам есть чем восхищаться. Они олицетворяют «желание дать будущее всей планете, включая животный мир», заключают итальянские психологи, изучавшие идеи вегетарианства[1207].

Но вегетарианство, похоже, тоже произрастает из повышенной экзистенциальной тревоги. «Можно признать, что страх смерти присущ не только отдельным индивидам, – пишут итальянцы, – это также коннотация экологической этики, которая выражает себя через вегетарианство»[1208]. По мнению Беккера, преувеличенный страх смерти свидетельствует о глубокой и часто неосознаваемой неудовлетворенности жизнью. Чего мы действительно боимся, когда зацикливаемся на своей смерти, так это того, что не используем свою жизнь по максимуму. Мы чувствуем, что застряли в плохих отношениях, безразличных сообществах или гнетущей карьере.

Безусловно, так было и со мной. Двадцать лет назад меня привлекла апокалиптическая точка зрения на изменение климата. Теперь я вижу, что повышенное беспокойство по поводу изменения климата отражало лежащие в основе моей жизни тревогу и несчастье, которые не имели ничего общего с изменением климата или состоянием природной среды. Не исключено, что это совпадение, однако примечательно, что всплеск паники по поводу экологии приходится на то время, когда тревога, депрессия и самоубийства особенно распространены среди населения, в том числе в подростковой среде, как в США, так и в Европе[1209]. В целом 70 % американских подростков называют тревогу и депрессию серьезной проблемой[1210].

Поскольку заниматься своей жизнью болезненно и сложно, предполагает Беккер, мы в своем стремлении победить часто ищем внешних демонов. Это помогает нам почувствовать себя героями и создает ощущение бессмертия благодаря признанию, одобрению и любви, которые мы получаем от других.

Климатический апокалипсис отличается от страха смерти. В то время как большинству из нас не нравится думать о своей смерти, некоторые испытывают приятное волнение, рассуждая о конце света, будь то апокалипсис календаря майя 2000 года или изменение климата.

– Это очень глубокое чувство – ощущение того, что может наступить конец света. Причудливая смесь страха и желания, – говорит Роудс. – Кто же откажется посмотреть, как его враги будут уничтожены самыми ужасными способами, не так ли? – усмехается он.

Роудс признается, что мечтал увидеть, как его родной город, где над ним издевались в детстве и морили голодом, уничтожит ядерный взрыв, о чем он писал в своих трогательных мемуарах 1990 года «Дыра в мире»[1211].

«Помните, когда [в 1983 году] показали фильм “На следующий день” (о ядерной войне)? Действие происходило в Канзас-Сити, штат Миссури, и его окрестностях. Это мой родной город, я в то время там жил. Я помню, как смотрел его, когда его впервые показали. Когда над горизонтом появились ракеты, летящие прямо на Канзас-Сити, я помню, что испытывал смешанные чувства. “Ого! Ничего себе! Круто! Они сейчас уничтожат Канзас-Сити!” Но также: “О боже, какой кошмар!” Понимаешь? И то, и другое», – смеется Роудс[1212].

Немногие апокалиптические защитники окружающей среды имеют столь внятную причину для фантазий о гибели родного города, как Ричард Роудс. Но может ли подобная ненависть к человеческой цивилизации, а возможно, и к самому человечеству, стоять за заявлениями об экологическом апокалипсисе?

– Существует разновидность экологического движения, которая имеет кальвинистскую направленность, – объясняет Ричард. – В том смысле, что мир – злое место, и было бы лучше, если бы он был уничтожен и возвращен царству природы.

Если климатический апокалипсис – это своего рода подсознательная фантазия людей, которым не нравится цивилизация, то можно объяснить, почему люди, которые громче всех кричат об экологических проблемах, чаще всего выступают против технологий, способных эти проблемы решить (от удобрений и контроля наводнений до природного газа и ядерной энергетики). После того, как активисты «Восстания против вымирания» на протяжении двух недель таскали по улицам гробы, перекрывая движение и останавливая поезда метро, у многих британцев лопнуло терпение. «Давайте, наконец, назовем вещи своими именами, – написал один обозреватель. – Это культ смерти представителей высшего среднего класса»[1213].

– Я хочу, чтобы вы запаниковали, – сказала Тунберг на собрании мировых лидеров в швейцарском Давосе в январе 2019[1214].

«Если борьба с изменением климата и уничтожением окружающей среды, а также за человечество противоречит правилам, значит, правила должны быть нарушены», – написала она в Twitter в октябре[1215].

Два дня спустя двое мужчин, протестовавших вместе с «Восстанием против вымирания», стояли в лондонской подземке на крыше поезда, не позволяя ему двигаться вперед. Разъяренные пассажиры принялись пинать одного из молодых протестующих, а также и другого юношу, который снимал происходящее на видео. Я был напуган этой сценой и пересматривал ее несколько раз. Каждый раз я думал о том, что пассажиры запросто могли убить этих двух протестующих. Многих в толпе охватил внезапный, неконтролируемый страх, и они вели себя дико и необдуманно. Другими словами, они были в панике.

Когда я по телефону пожаловался Ланнон на инцидент в метро, она ответила, что благодаря «Восстанию против вымирания» проблема изменения климата широко освещалась в новостях в преддверии выборов в Великобритании. То же самое оправдание протеста она озвучила в эфире британского телевидения. Один из ведущих «Этим утром» спросил Ланнон, было ли решение ее группы отменить дальнейшие протесты «своего рода признанием того, что вы в тот раз ошиблись?»[1216]

– Не думаю, что мы прямо-таки ошиблись, – ответила Ланнон, – ведь сегодня я сижу в этой студии, и за последние десять дней нас трижды вызывали на передачу «Этим утром», то есть нам, чтобы попасть в вашу программу, пришлось вот так отвратительно поступить…

– Так вот зачем вы это сделали? – спросил один из ведущих.

– Тот человек приклеил себя клеем к электропоезду, – спросил другой ведущий, теперь уже явно рассерженный, – чтобы вы попали на передачу «Этим утром»?

– Нет, не для того, чтобы мы попали на передачу «Этим утром», – сдаваясь, ответила Ланнон. – Но если мы не будем предпринимать крайне разрушительных действий, люди не захотят с нами разговаривать.

В программе BBC Newsnight, когда ведущая Эмма Барнетт завершала программу, Ланнон практически крикнула:

– Нет! Мы ждали! Мы 30 лет ждали, когда заработает капитализм, а он не сработал! И, Эмма, – добавила Ланнон, – когда ты вернешься домой, ты посмотришь на своих детей и подумаешь: «Шансы того, что их мир останется таким, какой он есть сегодня, равны 50×50».

Затем Ланнон повернулась к другой камере и сказала: «Люди, которые смотрят на нас из дома: к вам это тоже относится»[1217].

Тунберг проявила аналогичный гнев в своем выступлении в ООН в сентябре 2019 года.

– Это все неправильно, – сказала она. – Я не должна быть здесь. Я должна вернуться в школу по ту сторону океана. И все же вы приходите к нам, молодым людям, за надеждой, – добавила она, переходя на крик. – Да как вы смеете[1218]?!

Покойный британский философ Роджер Скрутон глубоко задумался о политике гнева. С одной стороны, он считал гнев ценным и необходимым. «Обида для тела политики – то же, что боль для обычного тела, – писал он. – Ощущать это плохо, но хорошо быть способным это ощущать, так как без способности чувствовать нам не выжить»[1219].

Проблема, утверждал Скрутон, заключается в том, что «негодование, обида, гнев теряют свою цель и становятся направленными на общество в целом». В этот момент негодование становится «экзистенциальной позицией», принятой не для того, чтобы «вести переговоры в рамках существующих структур, но чтобы получить полную власть, упразднить сами структуры ‹…› На мой взгляд, такая позиция является основой для серьезного социального расстройства». То, что описывает Скрутон, можно назвать другим словом – нигилизм[1220].

Молодые люди, которые впервые узнают об экологических проблемах, выслушав Ланнон и Тунберг, по понятным причинам могут поверить, что изменение климата является результатом преднамеренных и злонамеренных действий. На самом деле все наоборот. Выбросы – это побочный продукт потребления энергии, которая была необходима людям, чтобы вытянуть себя, свои семьи и свое общество из нищеты и обрести человеческое достоинство. Принимая во внимание то, чему учили верить климатических активистов, становится понятно, почему многие из них так рассердятся. Однако подобный гнев может усугубить одиночество.

– Когда вы изучаете климат, вам, возможно, придется отделить себя от своих друзей и семьи, – говорит Ланнон в эфире Sky News. – Как же трудно отделить себя от своих друзей и родственников, которые спешат на очередной рейс на самолет и каждое воскресенье едят жаркое на обед[1221].

Проблема в том, что люди, как правило, чувствуют осуждение экоактивистов, которые выступают против экономического роста, употребления мяса, авиаперелетов и вождения автомобиля.

– Зачем людям тебя слушать, – говорит Ланнон, – если ты какой-то странный, своего рода пуританин новой эры[1222]?

Таким образом, хотя некоторые климатические лидеры и активисты извлекают из экологической паники психологическую выгоду, имеющиеся данные свидетельствуют о том, что гораздо большее количество людей от нее страдает, в том числе и сами паникеры.

Лорен Джеффри, 17-летняя девушка из Великобритании, заметила повышенное беспокойство среди своих сверстников после протестов «Восстания против вымирания».

– В октябре я услышала, как люди моего возраста говорят вещи, которые кажутся мне довольно тревожными, – признается Джеффри. – «Слишком поздно что-либо предпринимать». «Будущего больше нет». «Мы обречены». «Придется сдаться»[1223].

Тунберг и ее мать утверждают, что просмотр видео о пластиковых отходах, белых медведях и изменении климата способствовал возникновению у Греты депрессии и расстройства пищевого поведения. «Мне было одиннадцать, когда я заболела. Я впала в депрессию. Перестала разговаривать и есть. За два месяца я потеряла 10 кг. Позже мне поставили диагноз синдром Аспергера, ОКР [обсессивно-компульсивное расстройство] и селективный мутизм»[1224].

Двадцать лет назад я обнаружил, что чем больше апокалиптических книг и статей об охране окружающей среды я читаю, тем печальнее и тревожнее становится на душе. Это резко контрастировало с ощущениями, наполнявшими меня после прочтения историй движения за гражданские права, лидерами которых двигали идеалы и политика любви, а не гнева. Отчасти именно осознание того, какое влияние оказывает на мое настроение чтение книг о климате и окружающей среде, заставило меня усомниться в успехе экологизма. Лишь несколько лет спустя я начал подвергать сомнению утверждения экологов об энергии, технологиях и окружающей среде. Теперь, сделав это, я вижу, что большая часть моей печали по поводу экологических проблем являлась проекцией и была неуместной. И что оснований для оптимизма больше, чем для пессимизма.

Обычное загрязнение воздуха достигло своих предельных значений 50 лет назад в развитых странах, а выбросы углекислого газа достигли или скоро достигнут пика в большинстве других стран. Площадь земель, которые мы используем для производства мяса, сокращается. В развитых странах снова вырастают леса, и дикая природа возвращается. Нет никаких причин, по которым бедные страны не могут развиваться и адаптироваться к изменению климата. Более чем вероятно, что смертность от экстремальных погодных явлений продолжит снижение.

Жестокое обращение с животными при производстве мяса сократилось и должно сохранить эту тенденцию, и, если мы примем новые технологии, места обитания исчезающих видов, в том числе горилл и пингвинов, продолжат увеличиваться в размерах. Все вышесказанное не означает, что работы нет. Задач перед нами стоит предостаточно. Но многое, если не большая часть задач связана с ускорением уже существующих позитивных тенденций. Главное – не стремиться обратить их вспять в попытке вернуться к низкоэнергетическому аграрному обществу.

И хотя я с сочувствием отношусь к печали и одиночеству, которые стоят за гневом и страхом по поводу изменения климата, вырубки лесов и вымирания видов, я вижу, что многое из этого неверно, основано на неразрешенных внутренних конфликтах и тревожных состояниях, на идеологии, которая высасывает все силы, и на искаженных доказательствах.

Ответ многих рациональных защитников окружающей среды, включая меня, которые встревожены религиозным фанатизмом апокалиптического энвайронментализма, звучит так: нам следует лучше сохранять разрыв между наукой и религией, точно так же, как ученым необходимо сохранять разрыв между их личными ценностями и фактами, которые они изучают.

Другие, такие как Скрутон, призывают нас построить мир, «в котором конфликты разрешаются в соответствии с общей концепцией справедливости» и «созданы институты, а также тысяча других способов, которыми люди обогащают свою жизнь с помощью корпораций, традиций и сфер деятельности»[1225]. Но сам Скрутон сомневался, что такой рационалистический проект преуспеет в борьбе с апокалиптическими тенденциями регрессивных левых. «Очевидно, мы имеем дело с религиозной потребностью, потребностью, заложенной в нашей “биологической сути”, – пишет он. – Существует стремление к принадлежности, которое невозможно искоренить никаким количеством рациональных доводов, никакими доказательствами абсолютного одиночества, человечности или необоснованной природы наших страданий»[1226].

Таким образом, попытки утвердить границу между наукой и религией, скорее всего, не сработают, пока апокалиптические защитники окружающей среды будут говорить о глубоких человеческих нуждах в смысле и цели, а рациональные защитники окружающей среды – нет. Поэтому нам необходимо выйти за рамки рационализма и вновь принять гуманизм, который утверждает уникальность человечества, и выступить наперекор мальтузианским и апокалиптическим экологам-активистам, осуждающим человеческую цивилизацию и само человечество. Как экологические гуманисты, будь то ученые, журналисты или активисты, мы должны основываться прежде всего на нашей приверженности трансцендентной моральной цели всеобщего процветания человечества и экологического прогресса, а затем на рациональности.

Призывая к тому, чтобы поиск истины уравновешивался моралью, сэр Фрэнсис Бэкон сказал: «Чрезмерная жажда знания приводит к падению человека; но милосердие не может быть чрезмерным и не причинит вреда ни ангелу, ни человеку». Бэкон призывал не к жестким ограничениям знаний, а к тому, чтобы ученые постоянно ориентировались на эмоции, стоящие за лучшими моральными принципами. «Корректирующей приправой» к науке, по словам Бэкона, является «милосердие (или любовь)»[1227].

Таким образом, когда мы слышим, как активисты, журналисты, ученые МГЭИК и остальные утверждают, что изменение климата приведет к концу света, если мы не предпримем немедленных радикальных мер, включая массовое сокращение потребления энергии, нам стоит задуматься о том, чем они мотивируются – любовью к человечеству или, скорее, ее противоположностью.

Пока я пишу эти строки, Бернадетт остается беженкой в своей собственной стране. Ее и ее мужа по-прежнему могут похитить, или даже хуже того. Она вынуждена дни напролет работать на чужой земле, что она, по понятным причинам, переживает как глубокую утрату достоинства. Я не упускал Бернадетт из вида на протяжении всей книги «Конца света не будет», чтобы мы, особенно жители развитых стран, почувствовали благодарность за блага цивилизации, которые принимаем как должные, научились критически относиться к утверждениям о скорой климатической катастрофе и ощущали сочувствие и солидарность с теми, кто пока не наслаждается плодами процветания.

Истории, которые мы рассказываем, крайне важны. Картина, которую продвигают апокалиптически настроенные экологи, неточна и бесчеловечна. Люди не занимаются бездумным уничтожением природы. Изменение климата, вырубка лесов, пластиковые отходы и вымирающие виды, по сути, являются не следствием алчности и гордыни, а скорее побочным эффектом экономического развития, в основе которого лежит гуманное желание сделать жизнь людей лучше. Основная этика экологического гуманизма заключается в том, что богатые страны должны поддерживать, а не тормозить развитие бедных стран. В частности, богатые страны должны отменить различные ограничения на помощь развитию производства энергии в бедных и развивающихся странах. Лицемерно и неэтично требовать, чтобы бедные страны следовали более дорогостоящим и, следовательно, более медленным путем к процветанию, чем Запад. Поскольку такие страны развиваются последними, им уже и без того гораздо труднее индустриализоваться.

Хорошей новостью является то, что во многих странах, в том числе африканских, скорее всего, будут доступны дешевая гидроэлектроэнергия и природный газ. Но если уголь является лучшим вариантом для бедных и развивающихся стран, богатые страны Запада должны этот вариант поддержать. Как колыбель эволюции человечества, регион Альбертинского разлома имеет огромное значение для людей во всем мире. И тем больше важность этого региона, что в нем проживают находящиеся под угрозой исчезновения горные гориллы, наши братья по эволюции. Несмотря на успешную защиту горилл, большая часть природоохранных мероприятий в регионе провалилась из-за отсутствия военной безопасности и экономического развития.

Дешевая гидроэлектроэнергия от плотины Гранд Инга могла бы обеспечить энергией южноафриканский регион, включая заводы, которые остаются единственным известным нам способом превратить большое количество неквалифицированных фермеров, ведущих натуральное хозяйство, в горожан. Основное сопротивление плотине за пределами Конго исходит от апокалиптически настроенных экологов. Им должны противостоять экологи-гуманисты.

Запад в большом долгу перед Конго. Пальмовое масло, которое предоставила миру эта страна, помогло спасти китов, а это уже великолепное достижение. Но народ Конго продолжает страдать. Бельгийцы колонизировали и создали нацию, а затем бросили ее в начале 1960-х, оставив страну в полном хаосе. Ни США, ни Советскому Союзу нечем похвастаться там во время холодной войны. После окончания этого периода ООН и западные страны не смогли положить конец нарастающему насилию в Восточном Конго, которое, по мнению большинства экспертов, является следствием стремления Руанды поддерживать хаос для прикрытия продолжающейся добычи полезных ископаемых. Многие из опрошенных мною экспертов считают, что западные правительства боятся требовать от Руанды перемен из-за чувства вины за то, что они не смогли остановить геноцид 1994 года, и из опасений, что регион вернется к гражданской войне.

А до тех пор защитники природы и экологи-гуманисты заинтересованы в том, чтобы добиваться урегулирования сохраняющейся проблемы отсутствия безопасности, которая травмировала целые поколения людей и которой не видно ни конца, ни края.

В начале 2020 года я общался через Facebook, используя Google Translate, с Супарти в Индонезии.

– Да, я по-прежнему живу в том же доме, – сказала она.

В 2016 году она вышла замуж за мужчину, с которым познакомилась через Facebook и который работает в Sharp Semiconductor. Она быстро забеременела.

– Моя дочь должна была родиться 18 января, но возникли осложнения. В конце концов, 30 января мне сделали кесарево сечение.

Появление на свет дочери доставило Супарти массу страданий.

– Пришлось побывать в четырех больницах, и в большинстве из них не оказалось врача, потому что это был конец года, – сказала она. – Наконец, я нашла больницу с врачом. Меня сразу отправили на операцию.

Сто лет назад такая ситуация могла закончиться для Супарти гораздо более плачевно.

– Слава Богу, – сказала она, – дочка родилась здоровой, ей ничто не угрожало. Через сорок дней я вышла на работу.

Супарти, как и прежде, трудится на шоколадной фабрике. Ей подняли зарплату, но и обязанностей добавилось. Сейчас она работает на заводском системном компьютере, поднявшись по карьерной лестнице по всем ступеням: от упаковки, маркировки и разлива шоколада еще в 2015 году.

– Я хочу, чтобы у меня было четверо детей. Два мальчика и две девочки, – сказала она. – Слава богу, мои родители здоровы, все братья и сестры в порядке, и я счастлива. Я благодарна за то, что у меня есть муж, такой добрый и терпеливый.

Супарти прислала мне через Facebook две фотографии. На одной – она с мужем, на другой – ее дочь в ярко-розовом хиджабе. Ее крошечное личико озаряет широкая улыбка.

СМИ, редакторам и журналистам следовало бы подумать о том, согласуются ли их постоянные сенсационные заявления в сфере экологических проблем с профессиональным стремлением к справедливости и точности, а также с их личным желанием являться в этом мире позитивной силой. Хотя я скептически отношусь к идее о том, что активисты-невидимки, работающие в качестве журналистов, изменят манеру подачи своих репортажей, я надеюсь, что конкуренция со стороны традиционных СМИ, ставшая возможной благодаря социальным сетям, привнесет в экологическую журналистику новую конкурентоспособность и повысит ее стандарты.

Совершенствование экологической журналистики требует понимания некоторых фундаментальных принципов. Плотность мощности определяет воздействие на окружающую среду. Таким образом, уголь хорош, когда он заменяет древесину, и плох, когда заменяет природный газ или ядерную энергию. Природный газ хорош, когда приходит на замену углю, и плох, когда заменяет уран. Только ядерная энергия способна обеспечить энергией нашу высокоэнергетическую человеческую цивилизацию, уменьшая при этом экологический след человечества. Интенсивное сельское хозяйство, в том числе выращивание рыбы, создает перспективу сократить воздействие человечества на окружающую среду в той области, в которой это воздействие сильнее всего.

Нам следует исправить собственное неправильное понимание ядерной энергетики. Она была создана из благих намерений, а не из злых, и не в результате какой-то бессмысленной научной случайности. Ядерное оружие создали для того, для предотвратить войну и положить конец войнам, и это все, для чего оно использовалось и для чего оно когда-либо пригодится. США и другим развитым странам следует возобновить обязательства, взятые ими в 1950-х годах в рамках программы «Атомы во имя мира», в форме «Зеленой сделки» по причинам, включающим в себя изменение климата, но и выходящим за его рамки.

Для этого потребуется признать, что ядерное оружие, как и ядерная энергия, никуда не денутся. Мы не можем избавиться от них, даже если бы захотели, по причинам, которые эксперты понимали еще с 1945 года. Попытки это сделать приводили к десятилетиям напряженности и конфликтов, кульминацией которых стало никому не нужное и катастрофическое вторжение США и Великобритании в Ирак в 2003 году.

Ядерное оружие существует и напоминает нам о том, что оно может привести, если не к концу света, то по меньшей мере к разрушению городов и даже цивилизаций. И если мы разумные человеческие существа, то такое оружие должно вызывать в нас некоторое беспокойство. Пусть это будет экзистенциальная тревога. Давайте найдем лучший способ справиться с этими тревогами и направим их в нужное русло. Противостояние им, как объектам смерти и даже как символам апокалипсиса, может нам помочь. Когда мы с Ричардом Роудсом обсуждали протесты «Восстания против вымирания» в Лондоне, это был не первый раз, когда мы говорили о смерти. Несколькими месяцами ранее, за обедом, я сказал ему, что, по моему мнению, существование на Земле ядерного оружия должно напоминать нам о том, какое это счастье – быть живыми.

– Ты имеешь в виду что-то вроде memento mori, – заметил Ричард.

– Да! – воскликнул я, после того как он напомнил мне, что memento mori переводится с латыни как «помни о смерти». Эта фраза напоминает людям об их смертности и, таким образом, помогает испытать чувство благодарности к жизни.

Классическим memento mori является череп, подобный тем, которые можно увидеть на натюрмортах европейских художников Средневековья. Похоже, после Черной смерти они стали более популярными[1228].

А что если нам относиться к объектам массового уничтожения как к memento mori? Эксперименты, вдохновленные работами Эрнеста Беккера, предполагают, что это поможет нам справиться с тревогой. Когда психологи побуждают людей подумать о возможной смерти, люди, как правило, начинают тревожиться по поводу того, как они эту свою жизнь проживают. Но когда психологи просят людей представить, что те умирают, и оглянуться на свою жизнь, те, как правило, делают это с благодарностью, признательностью и глубокой любовью к тем, кто их окружает[1229].

То же самое было верно и для меня после посещения бедных и развивающихся стран, будь то в качестве исследователя или туриста. Я считаю, если бы ученые-экологи, журналисты и активисты чаще разговаривали с людьми об их повседневной борьбе в таких местах, как Индонезия и Конго, они перестали бы видеть предвестников конца света и поводы для паники в каждой новой экологической проблеме.

В начале 2017 года я арендовал торговые площади в Беркли, штат Калифорния, для своей новой исследовательской организации «Экологический прогресс», которую создал годом ранее. Предыдущий арендатор торговал «быстрой модой», которая перестала быть модной. Мне понравилась идея оказаться на уличных торговых площадях в Беркли, где обитали изобретатели атомной энергии, ее противники, а позже, в лице Уильяма Сири, ее защитники. Мы собирались продолжить с того места, на котором остановился Сири. И я ощутил желание быть более обоснованным, действительно что-то отстаивать, а не просто что-то исследовать и об этом писать.

Большую часть пространства занимала одна комната с высокими потолками и окнами в пол. Наверху был открытый балкон шириной 1,5 м, который парил над комнатой. Балкон окружали деревянные и потускневшие медные решетки, из которых торчали липкие деревянные балки. Пол был бетонным.

Мы знали, что существование открытой экологической организации в центре Беркли может спровоцировать людей, поэтому стремились сделать интерьер успокаивающим и привлекательным. Чтобы расширить пространство, мы срезали балки и выкрасили всю комнату в белый цвет, за исключением окон и медных решеток, которые отполировали. Хелен выкрасила пол, в результате чего получился насыщенный, мраморный и спокойный океан небесно-голубого цвета. Это сработало. Большинство людей, заходя к нам с улицы, сохраняют спокойствие и рассуждают непредвзято, узнав, что мы выступаем в защиту ядерной энергетики.

Поскольку данное пространство зонировано под розничную торговлю, мы обязаны продавать товары. И вот мы начали покупать и перепродавать атомные сувениры 1950-х и 1960-х, в том числе украшения из уранового стекла и марки «Атом во имя мира».

Балкон наверху мы превратили в галерею. Я создал выставку из фотографий, сделанных мной по всему миру, которые рассказывают историю экологического прогресса в жизни людей. Тут есть фотография Бернадетт, сердитой и одновременно гордой: она стоит в том месте, где бабуины сожрали ее сладкий картофель. Есть фотография одной из сирот горных горилл с улыбкой Моны Лизы и цветком во рту. Есть фотография Калеба. Он улыбается и держит за руку Даниэля, испанского инженера, когда мы идем к плотине Вирунга. Есть фотография Супарти, стоящей возле швейной машинки, которой не пользуется. И есть фотография (она здесь единственная, которая не моя) атомной станции Дьябло Каньон.

В моем кабинете наверху, из которого открывается вид на балкон и главную комнату, Хелен повесила плакат Всемирной выставки в Чикаго 1933–1934 годов. Он был сделан в один из самых мрачных периодов Великой депрессии и все же демонстрирует гораздо более оптимистичный взгляд на будущее, чем тот, который большинство экологов предлагают сегодня. Выставка была посвящена технологическим инновациям. Экспозиция называлась «Век прогресса» и была приурочена к 100-летнему юбилею Чикаго. Слоган на плакате гласил: «Наука находит, промышленность применяет, человек улучшает» – идеальный девиз для смягчения последствий изменения климата и адаптации к нему. Выставка являлась празднованием «технологии и прогресса, утопии, или совершенного мира, основанного на демократии и производстве». Идеальный девиз для достижения процветания для всех и каждого[1230].

Природа и процветание для всех определяют то, как мы проводим наши исследования, а не наоборот. Никакая наука не сможет доказать, что вы должны поддерживать нашу миссию, так же как никакая наука не может заставить вас захотеть защитить горных горилл. Все, что мы можем сделать, это показать вам фотографии, рассказать истории о Бернадетт и Супарти и надеяться, что они тронут вас так же, как когда-то тронули нас.

Когда мы с сотрудниками встречаемся, эти образы высокоэнергетического, процветающего мира с благоухающей дикой природой формируют наше мышление. Они представляют нашу приверженность целям, человеческим и естественным, рациональным и моральным, физическим и духовным. Мы считаем, что исследования должны служить какой-то высшей ценности. Наша цель – любовь к человечеству и к природе. К тому времени, как мы закончили ремонт офиса, я понял, что мы создали своего рода святилище для видения, которое можно справедливо назвать духовным. Природа и процветание для всех – наша высшая моральная цель. «Экологический прогресс» – наш проект бессмертия.

В 2015 году, через несколько дней после того, как Бернадетт показала мне, где бабуины съели ее сладкий картофель, мы с Хелен увидели находящихся под угрозой исчезновения горных горилл. Вблизи и собственными глазами. Мы остановились на курорте Мероде в парке Вирунга. В центре зоны боевых действий мы ели вкусную еду и спали в тропическом лесу в окружении обезьян-колобусов и шимпанзе. Это был Эдем в самом сердце апокалипсиса.

Чтобы мы увидели горилл, вооруженные автоматами смотрители парка Вирунга везли нас на джипе, после чего мы шли пешком через пастбища для скота, которые когда-то служили средой обитания приматам. Мы встречали общины фермеров, которые выходили из своих домов, махали нам и улыбались. Мы немного прогулялись по примыкающим к границам парка скотоводческим ранчо, как напоминание о сдерживаемом спросе на землю и давлении растущего населения. Запах горилл мы учуяли прежде, чем увидели их. Они пахнут очень необычно, это острая смесь резкого запаха тела, мускусных духов и скунса. Мы таращились на них, а они – на нас. Мы ахнули, впервые в жизни увидев самца с серебристой спиной. Он неодобрительно хмыкнул, услышав, как щелкнул замок его вольера. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Гид жестом велел нам отойти. Час, который мы провели с гориллами, пролетел незаметно.

Мы с Хелен сразу решили увидеться с ними снова, что и сделали в Уганде неделю спустя. Как и в Конго, нам, чтобы добраться до горилл, снова пришлось пройти через череду поселений бедных фермеров, прижавшихся к границе парка и изо всех сил пытающихся справиться с животными, поедающими их урожай. Первая же увиденная нами горилла пересекла невидимую границу парка и поедала плоды с дерева на земле фермера. Вторая, роскошная серебристая особь, оказалась гораздо более терпимой к звукам наших камер, охам и ахам нашей группы, чем горилла в Конго. Наконец судьба одарила нас зрелищем детеныша гориллы. Его мать лежала в полутора метрах от меня. Она улыбнулась нам, когда ее ребенок играл рядом с ней. У меня создалось впечатление, что мы – два представителя одного сообщества приматов. Ученые предостерегают от антропоморфизации животных, но невозможно не видеть в гориллах родственников, особенно когда они вам улыбаются.

Люди, которые видят горилл в дикой природе, испытывают благоговейный трепет и изумление, и радость, и страх одновременно. «Это удивительное и устрашающее творение природы ходит прямо, как человек», – написал один капитан, когда в 1774 году он и его люди наткнулись на горилл на африканском побережье. После этого он много раз рассказывал эту историю все с теми же эмоциями и волнением[1231]. Ученые уже давно говорят о том, что именно личный интерес должен подтолкнуть людей к тому, чтобы заботиться об исчезающих видах, таких как горная горилла. Но если горные гориллы когда-нибудь все-таки вымрут, человечество станет беднее в духовном, а не материальном плане.

К счастью, никто не спасает горных горилл, желтоглазых пингвинов и морских черепах из убеждения, что от этого зависит человеческая цивилизация. Мы сохраняем их по более простой причине: мы их любим[1232].