© В. Н. Ахтырская, перевод, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Сикст IV (Франческо делла Ровере):

9 августа 1471 года – 12 августа 1484 года

14 февраля 1564 года[2], идя по Риму, живший там в ту пору молодой флорентиец по имени Тиберио Кальканьи услышал, будто Микеланджело Буонарроти тяжко занемог. Не теряя времени, он поспешил к дому великого человека в квартале Мачелло деи Корви, неподалеку от колонны Траяна и церкви Санта-Мария ди Лорето. Придя на место, он обнаружил, что художник не лежит в постели, но бродит под дождем. Кальканьи принялся увещевать его. «Чего вы хотите от меня? – отозвался Микеланджело. – Я занедужил и нигде не нахожу покоя».

С трудом Кальканьи убедил его пройти в дом, но был весьма встревожен увиденным. В тот же день, позднее, он написал Лионардо Буонарроти, племяннику Микеланджело, во Флоренцию. «Невнятность речи вкупе со всем его обликом и цветом лица заставляют меня опасаться за самую жизнь его. Возможно, конец наступит не тотчас же, но, боюсь, он близок»[3]. В этот дождливый понедельник три недели отделяли Микеланджело от его восемьдесят девятого дня рождения – преклонного возраста в любую эпоху и удивительного для середины XVI века.

За другими друзьями Микеланджело послал сам. Одного из них, художника по имени Даниэле да Вольтерра, он попросил отправить письмо Лионардо. Не говоря прямо, что Микеланджело при смерти, Даниэле посоветовал Лионардо прибыть в Рим как можно скорее. Письмо подписал Даниэле, а ниже и сам Микеланджело поставил неразборчивую, растянувшуюся на листе подпись, последнюю в своей жизни.

Несмотря на недуг, колоссальная энергия не вовсе покинула Микеланджело. Он пребывал в сознании, сохранял умственные и физические способности, но был истерзан бессонницей. Ближе к вечеру, за час или два до заката, он попытался выехать верхом, как привык делать в хорошую погоду, – Микеланджело любил лошадей, – однако он с трудом держался на ногах, чувствуя головокружение, да и день выдался холодный. Он остался в кресле у огня, предпочитая сидеть, чем лежать в постели.

Все это было подробно рассказано в следующем послании племяннику Лионардо Буонарроти, отправленном в тот же день в качестве сопроводительного письма к более раннему, подписанному самим Микеланджело. Его сочинил вечером уроженец Сиены и друг мастера Диомеде Леони, также советовавший Лионардо приехать в Рим, но при этом не рисковать и не гнать коня во весь опор на скверных дорогах, в распутицу, каковая обыкновенно устанавливается в это время года.

Проведя еще один день в кресле у огня, Микеланджело был вынужден лечь в постель. В доме его собрались близкие: Диомеде Леони, Даниэле да Вольтерра, его слуга Антонио дель Франчезе и римский аристократ Томмазо де Кавальери, младше Микеланджело примерно сорока годами и, возможно, любовь всей его жизни. Микеланджело не составил официального завещания, но кратко сформулировал свои последние желания так: «Я вверяю свою душу Господу, предаю свое тело земле, а все свое имущество оставляю ближайшим родственникам и велю им, когда наступит их час, всецело погрузиться в благочестивые размышления о муках Иисуса».

Не преминул он и сам выполнить последнее из упомянутых наставлений, слушая, как друзья его читают главы Евангелия, посвященные Страстям Христовым. Микеланджело скончался 18 февраля, примерно в четыре часа сорок пять минут пополудни.

Так завершилось земное существование самого знаменитого художника, когда-либо жившего на свете, более того – во многих отношениях самого прославленного из всех творцов вплоть до наших дней. Не много найдется исторических личностей, кроме разве основателей мировых религий, биографию которых изучали и обсуждали бы более детально и тщательно. Жизнь, творчество и слава Микеланджело навеки изменили наше представление о том, каким должен быть художник.

В 1506 году, когда ему исполнился всего тридцать один год, правительство Флоренции в дипломатической переписке с папой римским назвало Микеланджело «превосходным молодым человеком, в ремесле своем превосходящим всех в Италии, а может быть, и в целом мире»[4]. Тогда перед ним открывалась карьера, которой суждено было продлиться еще почти шестьдесят лет. Если в начале пути он слыл «может быть» величайшим художником «в целом мире», то на протяжении жизни его слава только неуклонно росла и крепла.

Даниэле да Вольтерра. Портрет Микеланджело. 1551–1552

Можно сказать, что Микеланджело прожил героическую жизнь. Подобно персонажам античной мифологии, например Геркулесу, статую которого он высек в юности, он постоянно подвергался испытаниям и совершал подвиги. Многие его произведения имели огромные размеры и требовали преодоления устрашающих технических трудностей: достаточно вспомнить гигантскую площадь росписей плафона Сикстинской капеллы и фрески «Страшного суда» или мраморного колосса Давида, вырезанного из чрезвычайно неудобной по форме каменной глыбы, которую уже пытались использовать прежде. Более крупные начинания, затеянные Микеланджело: гробница папы Юлия II, фасад и Новая сакристия церкви Сан-Лоренцо, возведение купола собора Святого Петра в Ватикане, – были столь амбициозными по своим масштабам, что из-за недостатка времени и средств он не сумел завершить их так, как намеревался. Тем не менее даже неоконченные его скульптуры и архитектурные сооружения почитались как истинные шедевры и оказали огромное влияние на других художников.

Десятилетиями Микеланджело творил в гуще политических событий, в центре бурного водоворота, где менялась европейская история. Он явился на свет в 1475 году, когда выходили на художественное поприще Леонардо да Винчи и Боттичелли, а Апеннинский полуостров представлял собой лоскутное одеяло, сшитое из множества маленьких независимых государств, герцогств, республик и городов-государств. Ко времени его смерти произошли Реформация и Контрреформация. Политическая и религиозная карта Европы полностью изменились. Европейские сверхдержавы Франция и Испания завоевали Италию, превратив ее в зону военных действий и повергнув в пучину страдания. Единство христианского мира оказалось разрушено: протестанты перестали признавать власть папы римского и разделились на многочисленные богословские фракции. Католицизм возрождался в более каноническом, строгом и воинственном изводе. Начиналось столетие Религиозных войн.

В возрасте примерно пятнадцати лет Микеланджело сделался приближенным Лоренцо Медичи Великолепного – одного из тех людей, кто сформировал наше представление о Ренессансе. Микеланджело по очереди выполнял заказы восьмерых римских пап и с несколькими состоял едва ли не в приятельских отношениях. При дворе Лоренцо Великолепного он возмужал вместе с двумя будущими папами из семейства Медичи, Львом X (годы понтификата 1513–1521) и Климентом VII (годы понтификата 1523–1534). Первый говорил о Микеланджело «чуть ли не с увлажнившимся от слез взором» (соглашаясь, однако, что ладить с ним необыкновенно трудно). С Климентом VII его, вероятно, связывали еще более тесные узы. Тот почитал Микеланджело «как святыню и беседовал с ним на серьезные и шутливые темы с теплотой, каковая пристала лишь в общении с равным».

Климент умер в 1534 году, Микеланджело же предстояло пережить его на тридцать лет и послужить еще четырем римским понтификам. Под его руководством очень, очень медленно возводился гигантский собор Святого Петра. Вокруг него менялись и преображались Рим и христианство. Были основаны орден иезуитов и римская инквизиция, а Европа обрекла себя на долгие годы религиозного раскола между католиками и протестантами, настроенными столь же непримиримо и агрессивно, сколь и любые идеологические противники в грядущем XX веке. А Микеланджело между тем жил и творил, признаваемый наиболее одаренным художником – не только своего времени, но и всех времен и народов.

* * *

На следующий день после смерти Микеланджело была составлена инвентарная опись его имущества[5]. В ней были перечислены обстановка и утварь дома, хотя и скудно меблированного, но весьма богатого. В спальне располагалась кровать с железным остовом, одним соломенным матрацем и тремя набитыми шерстью, с несколькими шерстяными покрывалами и одним – лайковой кожи, под льняным пологом. Судя по одежде, хранившейся в платяном шкафу, Микеланджело не вовсе чуждался роскоши: его гардероб включал в себя целую коллекцию черных шелковых шапочек, две из роскошного переливчатого шелка, известного как «эрмизино», и еще одну из rascia, саржи, самой дорогой ткани, изготовлявшейся во Флоренции; два кафтана на подкладке из лисьего меха и элегантный плащ. Кроме того, Микеланджело имел несколько простынь, полотенец и смен белья, в том числе девятнадцать поношенных рубашек и пять новых.

Но дом его казался пустым и голым. В момент составления описи в стойле была обнаружена одна-единственная лошадь – та самая, на которой Микеланджело выезжал по вечерам на прогулку, «маленькая гнедая, с седлом, упряжью и т. п.». В столовой обнаружилось лишь несколько пустых бочонков и бутылей из-под вина. В погребе – несколько вместительных фляг воды да полбутылки уксуса. Две большие незавершенные статуи, одна – изображение святого Петра, возможно в действительности представляющая Юлия II и задуманная как изваяние для его гробницы, и вторая, описанная как «Христос еще с одной фигурой, выше, соединенные вместе», оставались позади дома в мастерской, защищаемой от непогоды особливо положенной крышей. Также найдена была маленькая неоконченная статуэтка Христа, несущего крест.

В спальне Микеланджело нашлись несколько рисунков – малая толика тех бесчисленных графических работ, что он создал за долгие годы. Большинство из них представляли собой эскизы деталей для архитектурных проектов, над которыми он работал в ту пору, главным образом собора Святого Петра. Из тысяч других, выполненных им за долгую жизнь, часть он раздарил, часть бросил во Флоренции, где вот уже тридцать лет предпочитал не появляться, часть – и немалую – намеренно уничтожил, устроив череду костров, один даже незадолго до смерти.

Кроме того, в спальне обнаружился сундук орехового дерева, запертый на замок и многократно опечатанный. Его отомкнули в присутствии нотариусов, составлявших инвентарную опись. Оказалось, что внутри, в мешочках и маленьких майоликовых и медных кувшинчиках таятся примерно 8289 золотых дукатов и scudi[6], а также серебряные монеты[7].

Микеланджело однажды заметил: «Какие бы богатства я ни скопил, я всегда жил в бедности». Говоря так, он явно не шутил – ни по одному, ни по другому поводу. Судя по инвентарной описи, он вел поистине спартанский образ жизни, в то время как золото и серебро в его сундуке равнялись целому состоянию. В спальне его хранилась сумма лишь несколькими сотнями дукатов меньше той, что Элеонора Толедская, супруга Козимо Медичи, герцога Тосканского, за пятнадцать лет до указанных событий заплатила за одно из самых величественных и роскошных зданий во Флоренции, палаццо Питти.[8]

Золото в «сейфе» Микеланджело составляло лишь часть, значительно меньше половины, всех его «финансовых активов», которые он по большей части вкладывал в недвижимость. Он был не только самым знаменитым художником и скульптором в истории, но, вероятно, и самым богатым. В этом заключалось одно из противоречий, свойственных его натуре, словно состоявшей из одних лишь противоречий: богач, живший в скудости, скряга, по временам проявлявший невероятную, ошеломляющую щедрость, замкнутый, загадочный человек, который провел около семидесяти пяти лет в средоточии власти.

Череп. Деталь фрески «Страшный суд» в Сикстинской капелле в Ватикане. 1536–1541

Ко времени его смерти сопровождающий имя Микеланджело хвалебный эпитет «божественный», которого прежде уже удостаивались другие выдающиеся деятели культуры, например поэт Данте, стал восприниматься почти буквально. По крайней мере, некоторые современники почитали Микеланджело как святого нового типа. Перед ним испытывали благоговение столь же сильное, сколь и перед знаменитыми мистиками и мучениками. В результате на долю Микеланджело выпали двое похорон и два погребения в двух различных местах.

Первые состоялись в Риме, в церкви Санти Апостоли неподалеку от дома в Мачелло деи Корви, где, по словам живописца и зачинателя искусствоведческой науки Джорджо Вазари, Микеланджело был погребен «после торжественного отпевания при стечении всех художников и всех его друзей и представителей флорентинской знати»[9]. Папа Пий IV выразил желание когда-нибудь воздвигнуть памятник Микеланджело в его же собственном творении, соборе Святого Петра, в ту пору еще стоявшем в лесах и не покрытом куполом.

Подобное положение вещей не мог стерпеть герцог Козимо Медичи, правитель Флоренции, который на протяжении долгих лет тщетно пытался залучить престарелого художника назад в его родной город. Он решил, что не оставит тело великого мастера в Риме, и ради этого повелел совершить престранный акт контрабанды, весьма напоминающий похищение из Александрии венецианскими купцами мощей святого Марка.

По настоянию племянника Микеланджело Лионардо, который наконец-то прибыл в Рим, но уже не успел остановить похороны, «его тело было тайным образом переправлено в тюке под видом купеческих товаров: к такому способу прибегли для того, чтобы в Риме не поднимать шума и как-нибудь не задержать тела Микеланджело, воспрепятствовав его переправе во Флоренцию»[10].

11 марта, в субботу, когда тело Микеланджело было доставлено во Флоренцию, его поместили в склеп сообщества Успения церкви Сан-Пьетро Маджоре. Прошел день, и с наступлением ночи все местные художники собрались вокруг погребального возвышения, на котором установлен был гроб Микеланджело, окутанный богато расшитым золотом бархатным покровом. Каждый из наиболее уважаемых и известных живописцев и ваятелей нес в руках факел; все это вместе являло картину одновременно величественную и скорбную, а мерцающее пламя отбрасывало отблески на черный покров гроба.

Затем траурная процессия перенесла тело Микеланджело в гигантскую готическую базилику Санта-Кроче, находящуюся в самом сердце квартала, где издавна жили представители семейства Буонарроти. Маршрут скорбного шествия пролегал мимо дома его детства, а также мимо тех домов на Виа Гибеллина, которые ему принадлежали и в которых он успел пожить. Когда распространился слух о том, чье именно тело доставят в Санта-Кроче по темным улицам, к базилике начал стекаться народ. Вскоре процессию окружило множество флорентийских граждан, знатных и незнатных, и «лишь с трудностью величайшей тело перенесли из церкви в ризницу, чтобы его развязать и уложить в предназначенное ему вместилище»[11]. После того как монахи отслужили заупокойную мессу, писатель и придворный Винченцо Боргини, представляющий герцога, велел открыть гроб, по мнению Вазари, который также присутствовал при сем, отчасти дабы удовлетворить собственное любопытство, отчасти дабы угодить собравшейся толпе. И тут, по-видимому, случилось нечто удивительное. Боргини «и все мы, там присутствовавшие, ожидали, что обнаружим тело уже разложившимся и сгнившим»[12]. В конце концов, Микеланджело умер почти за месяц до «повторного» погребения. Но, пишет Вазари, «мы вдруг увидели его нетронутым во всех его членах и без какого-либо дурного запаха, и мы готовы были поверить, что он, скорее всего, спит сладким и спокойнейшим сном. И помимо того, что и черты лица были как у живого (только цвет лица несколько напоминал покойника), ни одна часть тела не истлела и не вызывала неприятного чувства, голова же и щеки, если к ним прикоснуться, были такими, будто скончался он всего несколько часов тому назад»[13]. Разумеется, нетленное тело обыкновенно считалось одним из признаков святости.

За долгий век Микеланджело европейский мир изменился во многих отношениях. В дни его юности уже имели хождение печатные книги и печатная графика. Ко времени его смерти, почти столетие спустя, книги и брошюры обрели над умами такую власть, что стали оказывать влияние на ход истории; Микеланджело и сам сделался чем-то вроде современной звезды, любимца средств массовой информации. Мы так много знаем о его мыслях и чувствах прежде всего именно по причине его прижизненной славы. Он пользовался репутацией столь высокой, что его письма хранили, его творениями восхищались, а его жизнь изображалась в книгах в возвышенном и торжественном стиле, какового ранее могли удостоиться лишь святой или король, – но, разумеется, любое существование, даже самого знаменитого человека, предстает в совершенно неожиданном свете, если наблюдать за ним вблизи.

Возможно, Микеланджело был первым, кто при жизни был увековечен в биографиях даже не единожды[15]. Когда он достиг старости, вышли в свет и авторизованный, и неавторизованный вариант его жизнеописания.

В 1550 году была напечатана беспрецедентная на тот момент книга, озаглавленная «Жизнь наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» тосканского художника Джорджо Вазари (1511–1574). В ней творческий путь и достижения художников обсуждались столь же серьезно, сколь в классической и средневековой литературе трактовались биографии правителей, полководцев, политиков и – по временам – философов.

Вазари создал тот канон, согласно которому в западной культуре и по сей день принято представлять себе искусство, то есть видеть в нем творения талантливых мастеров со своим собственным, индивидуальным стилем, учащихся друг у друга, соперничающих друг с другом и стремящихся превзойти друг друга. Иными словами, он приучил нас воспринимать искусство как галактику, звездную систему. Главными планетами в ней были великие художники, герои, гении: Джотто, Брунеллески, Леонардо, Рафаэль (все, кроме последнего, флорентийцы).

Предложение, открывающее у Вазари «Жизнеописание Микеланджело», и само прославляли как непревзойденный шедевр, блестящий образец маньеристской прозы, словно змеящейся сквозь лабиринт или низвергающейся, по мере смены придаточных, с одной ступени фонтанного каскада на другую, тем самым весьма напоминая собственную фреску Микеланджело «Сотворение мира» в Сикстинской капелле: в этом немыслимо длинном предложении Вазари повествует, как Господь ниспослал на Землю блаженного гения, равным образом одаренного во всех сферах искусства и отличающегося непогрешимой нравственностью, то есть являющего идеал для всех нас.

Несмотря на безудержные похвалы, Микеланджело был не вполне доволен тем, как Вазари представил его биографию. В ней не обошлось без ошибок, да к тому же Вазари иногда опускал события или произведения, которые сам мастер полагал важными, и, напротив, подчеркивал какие-то детали, о которых сам Микеланджело предпочел бы умолчать.

Эти погрешности проясняют, почему в 1553 году, спустя всего три года после публикации «Жизнеописаний» Вазари, появилась другая биография, «Vita di Michelangnolo Buonarroti» («Жизнеописание Микельаньоло[16] Буонарроти»), якобы написанная ассистентом Микеланджело по имени Асканио Кондиви, но, вероятно, по причине того, что Кондиви не обладал особыми писательскими способностями, частично сочиненная более талантливым литератором, Аннибале Каро. В любом случае этот новый текст обнаруживал все признаки того, что недоставало Вазари, а именно неограниченного общения с героем жизнеописания. Некоторые фрагменты воспринимаются как буквальная фиксация воспоминаний Микеланджело, вплоть до того, что книгу не без преувеличения объявляли, в сущности, автобиографией мастера.

Хотя «Жизнеописание» Кондиви, несомненно, создавалось при помощи и одобрении Микеланджело, по многим серьезным причинам – он не имел опыта публикаций и, приближаясь к восьмидесятилетнему рубежу, был поглощен другими делами, например возведением собора Святого Петра, – он явно не читал законченный текст, пока тот не вышел из печати. А прочитав, как и в случае с книгой Вазари, обнаружил ряд неточностей и опущений, которые следовало бы исправить и восполнить.

Мы знаем об этом, поскольку сохранился экземпляр «Жизнеописания» Кондиви с плохо различимыми комментариями, сделанными в эпоху Микеланджело[17]. Оказалось, что эти примечания оставил не кто иной, как Тиберио Кальканьи, тот самый верный помощник, что поспешил в дом Микеланджело, узнав о болезни великого мастера. По-видимому, при жизни Микеланджело неоднократно просматривал экземпляр книги вместе с Кальканьи. Возможно, делалось это для того, чтобы помочь Вазари со вторым изданием «Жизнеописаний», которое вышло в 1568 году. Если это так, то комментарии Микеланджело не были переданы Вазари, может быть, потому, что Кальканьи сам не на много пережил мастера.

Кальканьи часто начинал примечание словами «Он говорил мне» («Mi disse»), но в одном случае употребляет выражение «Он говорит» («dice»), тем самым указывая, что, когда он это писал, Микеланджело был еще жив[18]. Последний комментарий, очевидно, был внесен уже после смерти мастера. Это примечание помещено на полях фрагмента, где описываются недуги престарелого художника: «Вот уже несколько лет он страдает от болезненного мочеиспускания». Это недомогание, говорится дальше в тексте, непременно обернулось бы камнями в почках, если бы его не исцелили «внимательность и усердие» друга, знаменитого хирурга и анатома по имени Реальдо Коломбо (ок. 1516–1559). В примечании весьма неразборчиво значится: «Pietra errore. Chiarito nella morte» («Камень ошибка. Ясно после смерти»)[19]. Комментарий слишком краток, чтобы можно было сделать недвусмысленный вывод, в чем заключалась ошибка: в предположении, что Микеланджело излечили от камней, тогда как на самом деле лечение не помогло, или в том, что, определив болезнь как камни в почках, ему поставили неверный диагноз. Тем не менее, судя по этой записи, Микеланджело, на протяжении долгих лет вскрывший немало тел, чтобы исследовать кости и мышцы, иногда в компании с Реальдо Коломбо, сам был подвергнут аутопсии между кончиной и первым, римским погребением.

Едва ли найдутся исторические свидетельства, доказывающие, что какие-либо таланты, кроме разве склонности к эксцентричности, Микеланджело мог унаследовать от предков. По большей части Буонарроти были вполне посредственны. Впрочем, они могли похвастаться уже наличием фамилии, что в Италии XV–XVI веков служило признаком довольно высокого статуса; многие люди называли себя просто «по отчеству», например Джованни ди Паоло, что дословно означало «Иоанн, сын Павла», каковое имя на самом деле носил один сиенский художник. В различных документах Микеланджело и его родственники весьма произвольно именовались «Буонарроти», «Симони» или «Буонарроти Симони» (тогда как самого художника по временам величали просто «Микеланджело ди Лодовико» – Микеланджело, сын Лодовико).[20]

Вопрос о том, как же себя величать, весьма озадачивал художника, интересовавшегося семейной историей. В одном из писем он объяснял племяннику Лионардо, что читал средневековую флорентийскую хронику и обнаружил там упоминания различных потенциальных предков, именовавших себя «Буонаррото Симони», «Симоне Буонарроти» и «Микеле ди Буонаррото Симони». «Поэтому мне сдается, – заключал он, – что ты должен подписываться Лионардо ди Буонаррото Буонарроти Симони»[21][22].

Вопрос о том, какое же семейное имя избрать, казался художнику столь животрепещущим, поскольку был связан с другим, более прозаическим – о социальном статусе. Возвращаясь полтора года спустя к проблеме выбора имени, он велел племяннику – не в первый раз – передать старому флорентийскому другу и союзнику Джован Франческо Фаттуччи, чтобы тот перестал надписывать письма «Микеланьоло, скульптору», «потому что здесь меня знают только как Микеланьоло Буонарроти»[23]. Он всегда предпочитал слыть не живописцем, а ваятелем, но в преклонном возрасте вовсе не желал, чтобы его знали по какому-либо роду деятельности. К этому времени Микеланджело, которому уже исполнилось семьдесят, убедил себя, что он – скорее аристократ, нежели художник, – аристократ, создающий произведения искусства в дар друзьям и, против воли, в угоду великим правителям: «Я никогда не был ни живописцем, ни скульптором, как те, кто держит для этого мастерскую. Я всегда этого остерегался ради чести моего отца и моих братьев, хотя и служил троим папам; но это было вынужденно. И это все»[24][25].

Годам к сорока пяти Микеланджело твердо уверился, что Буонарроти происходят от графини Матильды Тосканской (1046–1115). Это выглядело примерно так, как если бы англичанин эпохи Тюдоров возводил свою родословную к Вильгельму Завоевателю. Числить среди своих предков «la grande Contessa», как принято было ее величать, означало гордиться самой что ни на есть голубой кровью в Тоскане[26][27].

Почти всю свою жизнь Микеланджело пытался восстановить утраченные благосостояние и могущество своей семьи – как он считал, полагающиеся ей по праву. Однако парадокс заключался в том, что его ближайшие родственники не вызывали у него ничего, кроме грусти и разочарования. «Я всегда все делал для возрождения нашего дома, – сетовал он в очередном письме к племяннику, – но у меня не было братьев, которые стремились бы к тому же»[28].

Хотя, подобно многим людям, увлеченным поисками своих генеалогических корней, семейство Буонарроти полагало, что состоит в родстве с аристократами, историческая реальность оказалась куда более скучной и приземленной[29]. В детстве он наблюдал, как его семейство переживает упадок и, как сказали бы в Англии, пытается изо всех сил скрыть свою бедность за благородным фасадом. За предшествовавшие два столетия они медленно поднялись несколько выше среднего статуса, но затем, за два поколения до рождения Микеланджело, снова начали беднеть и утрачивать влияние.

На самом деле по своему происхождению Буонарроти относились к popolo – постепенно приобретающему вес среднему классу коммерсантов, который в конце XIII века потеснил у власти земельную феодальную аристократию. Подобно многим добившимся успеха флорентийцам, первые Буонарроти были торговцами сукном и менялами. Во Флорентийской республике, основанной в 1282 году, они исполняли должности приоров – наиболее могущественных чиновников, сменявшихся каждые два месяца, а в течение XIV века занимали другие почетные посты в городском правительстве и крупнейших цехах. Именно получив подобные должности, флорентийцы подтверждали свой социальный статус.

Расцвет семейства, по крайней мере до появления Микеланджело, пришелся на карьеру Буонаррота ди Симоне (1355–1405), торговца шерстью и менялы. Он занимал целый ряд весьма почетных должностей и предоставил Флорентийской республике немалую сумму денег для военной кампании против Милана в 1395 году. В этот момент не столь уж глубокая пропасть отделяла Буонарроти от другого набирающего силу клана – Медичи.

Однако в следующем поколении начался упадок. Старший сын Буонаррота Симоне (1374–1428) также занимал важные посты в правительстве Флоренции, но одновременно выступал ответчиком в весьма странном судебном деле. 1 ноября 1420 года некий Антонио ди Франческо Рустичи сидел с другом на скамейке возле дома последнего, как вдруг Симоне де Буонаррота ди Буонарроти Симони подбежал к ним и бросил в голову Антонио кирпичом[30]. «Уж и в толк не возьму, почему он на меня напал», – признался Антонио в своем дневнике, ricordo. Как бы то ни было, он явно не обрадовался такому поступку. 5 декабря Антонио отправился в приемную подеста, облеченного высшей исполнительной и судебной властью, с жалобой на обидчика. Суд принял сторону потерпевшего.

Это любопытное происшествие позволяет предположить, что представителям рода Буонарроти были свойственны вспышки безудержного гнева, тяга к необъяснимым, иррациональным поступкам и, возможно, глубоко таимое недовольство какими-то обидами. Было бы рискованно утверждать, что существует некая генетическая предрасположенность к такому типу поведения, однако нельзя отрицать, что и Микеланджело был присущ неистовый, яростный темперамент. Известны несколько историй о том, как без всякого повода Микеланджело оскорблял других художников, в том числе Леонардо да Винчи.

У деда Микеланджело Лионардо возникли иные затруднения. Он был обременен четырьмя дочерьми, а значит, необходимостью выплачивать приданое в четверном размере. Над сбором приданого регулярно ломали голову все флорентийцы, и необходимость выделить целых четыре его комплекта вкупе с отсутствием у Лионардо коммерческой сметки, вполне вероятно, стала причиной постепенного оскудения семейной казны.

Среди флорентийской бедноты существовала особая категория, именовавшаяся poveri vergognosi, или «стыдливые бедные». К ним причислялись представители некогда состоятельных семейств, ныне разорившиеся и переживающие тяжелые времена. Буонарроти не принадлежали к этой группе, но в дни детства Микеланджело вплотную приблизились к гибельному порогу. Отец Микеланджело и его дядя Франческо указывали в своих налоговых декларациях, что потеряли ценную часть своей весьма скромной совокупной недвижимости – дом – из-за необходимости собрать приданое одной из сестер. Во Флоренции существовало сообщество Двенадцати Благодетелей, или Dodici Buonomini, которое ставило своей целью помощь poveri vergognosi. Их часовню Сан-Мартино украшал цикл фресок, выполненных мастерской Доменико Гирландайо (ок. 1448–1494), первого учителя Микеланджело. Одна из росписей изображает благое деяние – наделение приданым дочерей знатного, но обедневшего человека[31].

В преклонном возрасте Микеланджело принимал близко к сердцу горести своих соотечественников, некогда преуспевавших, но затем разорившихся. Однажды, наставляя племянника Лионардо по поводу выбора невесты, он сказал: «Следует искать не богатое приданое, а добрый характер, здоровье и благородное происхождение»[32]. В другой раз он спросил у Лионардо, не знает ли тот «о крайней нужде в каком-либо благородном доме»[33], и если да, то он пожертвует нуждающимся денег ради спасения своей души.

И в следующем поколении Буонарроти не разбогатели. Дядя Микеланджело Франческо продолжил семейную традицию и стал менялой, однако дело его было совсем невелико, и особого успеха он не добился. С другой стороны, отец Микеланджело Лодовико по большей части не получал никаких доходов. Единственная работа, возможность которой он для себя рассматривал, ограничивалась почетными должностями в городском управлении, на каковые обыкновенно назначались флорентийцы из хороших семей[34]. Вот только кандидатуры тех флорентийских граждан, кто не уплатил вовремя налоги, автоматически отсеивались[35][36].

К сожалению, в долгах перед правительством в 1482–1506 году Лодовико пребывал почти постоянно. То есть с тех пор, как Микеланджело исполнилось семь, и до его тридцать первого дня рождения отец его не смог занять, одного за другим, чиновничьих постов в Валь-д’Эльзе, Вольтерре, Ангиари и, дважды, в Кортоне. Все это время семейство проживало доходы с маленьких участков земли во Флоренции и фермы в окрестностях города и, возможно, заработки его старшего брата Франческо. Есть свидетельства, что, пока Микеланджело рос, Лодовико страдал от хронического безденежья. Судя по документам, в 1477–1480 годах он даже закладывал домашнюю утварь и вещи своей жены Франчески[37]. Очевидно, Лодовико не мог уплатить налоги и в результате терял еще больше денег. То был порочный круг: чтобы получать больший доход, ему нужно было изначально иметь больше денег.

С детства преследовавший Микеланджело страх разорения и нищеты вкупе с глубоко укоренившейся верой в то, что Буонарроти на самом деле куда знатнее, чем можно сделать вывод по их нынешним стесненным обстоятельствам, отчасти объясняет эксцентричность Микеланджело. В преклонные годы он проявлял сильную, почти невротическую жажду денег, сочетавшуюся со столь же сильным нежеланием их тратить. Как не преминули подметить его враги, он действительно обладал классическими чертами скряги. От своих заказчиков Микеланджело требовал денег с упорством, едва ли не напоминающим вымогательство, и, опять-таки с точки зрения недоброжелателей, его настойчивость иногда граничила с мошенничеством. Жил он при этом куда скромнее, чем его современники, равные ему талантом: Леонардо, Рафаэль или Тициан, и его бережливость, в свою очередь, становилась объектом критики.

Первые сведения о карьере Микеланджело – коротенькую заметку, оставленную лекарем и литератором Паоло Джовио (Павлом Иовием Новокомским; 1483–1552) в двадцатые годы XVI века, – отличает язвительный тон. Автор ее осуждает художника как раз за упомянутые грехи[38]: «Сколь ни странно это при столь несравненном таланте, он [Микеланджело] по натуре своей был груб и неотесан, а в домашних обычаях своих обнаруживал невероятную неряшливость»[39].

Вазари отмечает, что Микеланджело мало ел: «В молодости для подкрепления сил в труде он обходился небольшим количеством хлеба и вина»[40]. По свидетельству того же Вазари, не отличался он и гостеприимством – при этом автор прибегает к выражениям несколько двусмысленным в устах обыкновенно столь восторженного биографа: «Друзей своих не угощал никогда или только изредка и ни от кого не принимал подарков, так как считал, что, если ему кто-нибудь что-нибудь подарит, тому он навсегда будет обязан»[41].

Подобная модель поведения, по крайней мере, отчасти объясняется той обстановкой, в которой Микеланджело воспитывался, – обстановкой, в которой царили гордость и скупость. Другим результатом такого воспитания стали сложные отношения с отцом, Лодовико. В многочисленных письмах, которыми они обменивались на протяжении трех десятков лет, и в воспоминаниях, зафиксированных Кондиви, взаимоотношения отца и сына предстают как некая смесь любви, раздражения, взаимных подозрений, а иногда, со стороны Микеланджело, и презрения.

Место рождения выпало Микеланджело более или менее случайно, вследствие нескольких попыток Лодовико Буонарроти найти какую-либо доходную должность[42]. Около полугода, с октября 1474-го, Лодовико прослужил на посту подеста, или губернатора, региона Капрезе и близлежащего городка Кьюзи, расположенного на восточной окраине Тосканы Казентино. Из торбы, куда были сложены записки с именами граждан, подходящих для этой должности, выудили жребий с именем Лодовико, и на сей раз он смог принять этот пост. За работу в течение полугода он получил около семидесяти флоринов, но из этой суммы обязался выдавать жалованье двоим нотариусам, троим слугам и одному конному гонцу. Это были довольно внушительные деньги, но не целое состояние – немногим более, чем его сыну выплатят за три небольшие статуэтки двадцатью годами позже. Однако это была, пожалуй, самая прибыльная чиновничья должность, которую Лодовико случилось занимать во Флорентийской республике.

Изображение предков Христа на потолке Сикстинской капеллы. 1508–1512

Родиться вдалеке от фамильного гнезда Микеланджело точно не посчастливилось. Обыкновенно выбор крестных позволял флорентийцам расширить круг близких и упрочить связи с родными, друзьями и соседями: parenti, amici, vicini. Крестить младенца приглашали как можно больше богатых и влиятельных сограждан[43]. Однако, когда флорентийские чиновники служили за пределами города и там случалось рожать их женам, они звали в качестве восприемников от купели местных значительных лиц. В крупном городе таким образом можно было установить полезные политические связи. Однако в восприемники Микеланджело от купели поневоле пригласили весьма пеструю компанию жителей Капрезе: двоих священников, нотариуса и еще нескольких горожан. Маловероятно, чтобы он впоследствии хоть раз встречался с кем-либо из них. Капрезе был живописным маленьким городком, но мало чем мог послужить Микеланджело. Зато впоследствии его всемирная слава пригодилась Капрезе: сегодня этот городок официально именуется Капрезе-Микеланджело.

Мальчик появился на свет ранним утром, как отметил Лодовико Буонарроти в своем дневнике-ricordo, где, подобно многим флорентийцам среднего класса, фиксировал важные события. «Записываю, что тысяча четыреста семьдесят четвертого года марта шестого дня, в четвертом или пятом часу до рассвета, в понедельник, родился младенец мужеского пола, коего нарек я Микеланджело»[44]. На первый взгляд здесь все однозначно, но именно эта заметка внесла путаницу в определение даты рождения мастера.

На вопрос, в какой же день появился на свет Микеланджело, любой человек в XXI веке и большинство людей в XVI ответили бы: «6 марта 1475-го», – а не 1474 года[45]. Однако флорентийцы жили по календарю, отличавшемуся от принятого в то время в прочих регионах Италии. Для них, как и для некоторых других средневековых сообществ, мир в корне изменился в миг Воплощения, когда Бог стал человеком, то есть поворотным пунктом истории являлось для них не рождение в хлеву, а то мгновение, когда Мария почувствовала себя непраздной и в лоне ее облекся плотью Христос. Поэтому флорентийский Новый год отмечался в Благовещение, 25 марта. А день рождения Микеланджело, с точки зрения его соотечественников, приходился еще на старый, 1474 год.

Вот потому-то Кондиви, уроженец области Марке, где отсчет нового года вели с первого января, и Вазари, а вслед за ним и многие другие заключили, что Микеланджело был на год старше, чем в действительности.

Спустя три недели после его крестин, 29 марта, истек срок пребывания отца Микеланджело в должности подеста, и маленькое семейство, состоявшее из матери, отца и, возможно, старшего брата Лионардо, хотя он не упомянут в дневнике-ricordo, отправилось домой. Нам почти ничего не известно о матери Микеланджело Франческе ди Нери ди Миньято дель Сера. Когда он появился на свет, ей не было и двадцати – может быть, восемнадцать, а отцу, родившемуся в 1444 году, – тридцать. Большая разница в возрасте между мужем и женой отличала флорентийские семьи, принадлежавшие к среднему классу, где браки заключались по практическим и финансовым соображениям, хотя иногда супруги со временем начинали испытывать друг к другу искреннюю привязанность.

Франческа скончалась в 1481 году, возможно истощенная пятью родами за восемь лет. Приданое ее было относительно скромным, однако она считалась недурной партией, поскольку по матери состояла в родстве с большим флорентийским кланом Ручеллаи, а некоторые его ветви обрели могущество, влиятельность и богатство. Наиболее состоятельные его представители через брак породнились с семейством Медичи.

Микеланджело потерял мать шестилетним, и эта утрата не могла не оставить своего отпечатка. Однако доподлинно мы ничего не знаем о том, как он воспринял ее смерть. В сохранившейся обширной переписке Микеланджело с родственниками она упоминается всего единожды. Когда, после бесконечных колебаний и сомнений, его племянник Лионардо наконец женился и его жена забеременела, Микеланджело предложил, если родится девочка, назвать ее Франческой, в честь его матери[46].

Взгляды Микеланджело на брак и продолжение рода могут показаться чрезмерно консервативными даже для XVI века. Когда Лионардо подыскивал жену, Микеланджело советовал ему: «Старайся искать благородство крови, здоровье и более всего доброе сердце. Что касается красоты, то тебе не следует быть чересчур требовательным, не будучи самому первым красавцем во Флоренции. Достаточно, если она будет не калека и не урод. Более мне нечего сказать об этом»[47].

Выходит, брак был лишен в глазах Микеланджело всякого романтического флера. Когда его не без вызова вопрошали, почему же он сам не женился, он намекал, что счастлив избежать такой докуки, как жена и дети. Вот как о том повествует Вазари: «Один священник, его приятель, сказал ему как-то: „Как жаль, что вы не женились: было бы у вас много детей и вы бы оставили им столько почтенных трудов“. Микеланджело на это ответил: „Жен у меня и так слишком много: это и есть то искусство, которое постоянно меня изводит, а моими детьми будут те произведения, которые останутся после меня; если же они ничего не стоят, все же они сколько-нибудь да проживут, и плохо было бы Лоренцо ди Бартолуччо Гиберти, если бы он не сделал дверей Сан-Джованни, потому что его сыновья и внуки распродали и разбазарили все, что после него осталось, двери же все равно еще стоят“»[48][49].

Это объяснение кажется вполне традиционным. Многие флорентийские художники оставались холостыми, считая жену помехой этой профессии. Вазари пришел к подобному выводу, излагая жизнеописание сделавшегося притчей во языцех Андреа дель Сарто, которым всячески помыкала жена. С другой стороны, трудно избавиться от ощущения, что Микеланджело в этом пассаже уклоняется от прямого ответа на вопрос, – и многие его современники подумали бы именно так.

Известно, что на протяжении всей жизни Микеланджело испытывал глубокие чувства к нескольким молодым людям и не одному из них посвящал страстные стихи. На эти любовные романы намекал в печати писатель Пьетро Аретино. Нельзя исключать, что они имели платонический характер. Микеланджело уверял Кальканьи, что сам весь свой век прожил в состоянии абсолютного сексуального воздержания, и другим рекомендовал подобную суровую аскезу ради сохранения здоровья («Если хотите прожить долгую жизнь, не предавайтесь чувственным наслаждениям вовсе или, по крайней мере, как можно реже»[50]).

В эпоху Микеланджело в обществе не существовало какой-то особой рефлексии на тему гомосексуализма и геев, хотя находилось немало мужчин, вступавших в сексуальные отношения исключительно с другими мужчинами. Микеланджело и его современники воспринимали данное явление как содомию – грех и уголовное преступление, теоретически, хотя и редко на практике, караемое смертной казнью[51]. Содомия включала в себя любые виды сексуальных актов, в том числе между мужчиной и женщиной, не направленные непосредственно на зачатие детей; впрочем, чаще всего этим термином определяли половые сношения между двумя мужчинами. Если Микеланджело не совершал подобный акт как таковой, то мог считать себя невинным.

Однако это утверждение семидесяти-восьмидесятилетнего Микеланджело, почтенного и знаменитого художника, возможно, мало соответствовало поступкам и склонностям Микеланджело юного, импульсивного и страстного. В отличие от его хорошо документированной эмоциональной жизни, не сохранилось почти никаких прямых свидетельств его сексуального поведения (кроме одного случая, когда ему было примерно сорок пять лет), однако вполне естественно возникает вопрос: столь ли строго он придерживался аскетизма в двадцать пять, как уверял в восемьдесят восемь?

Микеланджело жил в почти исключительно мужском мире. Из пятерых братьев Буонарроти только Буонаррото Буонарроти, третий, женился и имел детей: Лионардо, Симоне и Франческу (также нареченную в честь бабушки). Кроме матери Франчески, умершей, когда Микеланджело был еще ребенком, его непосредственное окружение состояло из отца, дяди Франческо, женатого, но бездетного, и четверых братьев. Первый, Лионардо, родившийся в 1473 году, был на два года старше Микеланджело. После Микеланджело родились еще трое: Буонаррото в 1477-м, Джовансимоне – в 1479-м и Сиджисмондо, обыкновенно называемый для краткости Джисмондо, – в 1481 году. В 1485 году, когда Микеланджело исполнилось десять, Лодовико женился вторично на Лукреции ди Антонио Убальдини да Гальяно (умерла в 1497 году), поэтому с технической точки зрения Микеланджело пробыл сиротой всего четыре года. Однако он никогда не упоминал о Лукреции. Более того, он вообще редко говорил в своей переписке о женщинах, кроме племянницы Франчески и пожилой служанки Маргериты, смерть которой поздней осенью 1540 года опечалила Микеланджело куда сильнее, нежели кончина нелюбимого брата Джовансимоне, последовавшая восемь лет спустя.

По его собственным словам, кончина моны Маргериты вызвала «во мне глубочайшее сожаление, большее, чем если бы она приходилась мне сестрой, ведь это была очень порядочная женщина… она состарилась в нашем доме и была препоручена мне нашим отцом»[52]. Незадолго до ее смерти Микеланджело грубовато поучал племянника Лионардо: «Поддержи и ободри мону Маргериту и обращайся с ней хорошо и на словах, и на деле. Да старайся быть порядочным человеком, не то ты у меня узнаешь, что ничего тебе не достанется»[53].

Если в семействе Микеланджело ссорились, то из-за денег и земельной собственности. Буонарроти были до глубины души потрясены поведением Кассандры, вдовы дяди Микеланджело Франческо, поскольку после его смерти она безрассудно потребовала вернуть ей приданое (полагавшееся ей по праву, если она решала вернуться к своим кровным родственникам).

Кассандру Микеланджело, вероятно, помнил с самого детства, ведь они с мужем в ту пору делили тесное жилище с родителями Микеланджело и их домочадцами. В семейной декларации, поданной для уплаты флорентийского земельного налога, или catasto, за 1480–1481 годы значится, что семья снимает дом на Виа деи Бентаккорди и что в доме сем девять ртов (bocche): Франческо и Лодовико с женами Кассандрой и Франческой, их престарелая мать Алессандра и четверо маленьких мальчиков: Лионардо семи лет, Микеланджело пяти, Буонаррото трех и Джовансимоне – полутора[54].

В XV веке Флоренция представала маленьким, легко обозримым мирком, даже по стандартам европейских городов того времени. Подобное ощущение создает вид Флоренции, выполненный в конце XV века и известный как «Veduta della Catena», или «Карта с цепью». На ней множество построенных почти вплотную другу к другу зданий теснятся внутри оборонительных стен по обоим берегам реки Арно. Над лабиринтом узких улочек и домов возвышаются палаццо Веккьо, главные церкви и вздымающийся купол собора. За городскими воротами разбросаны немногочисленные фермы, виллы и монастыри; город окружает кольцо невысоких холмов. Прямо за стенами города купаются в водах Арно почти совершенно обнаженные молодые люди.

В то время население Флоренции насчитывало около шестидесяти тысяч жителей, а территорию ее можно было пересечь за полчаса. Тем не менее она была поделена на четыре большие части, именуемые quartiere, и шестнадцать округов поменьше, называемых gonfaloni, или «знамена»[55]. В каждый из четырех quartiere входили по четыре «знамени»-gonfaloni. Каждое представляло собой густонаселенный маленький мир, где всех связывали родственные, дружеские и добрососедские отношения (в духе столь важной для Флоренции триады «parenti, amici, vicini»).

Виа деи Бентаккорди сохранилась до сих пор, это извилистая улица, проходящая вдоль внешней стены ныне исчезнувшего римского амфитеатра, миниатюрного Колизея, который украшал город в античную эпоху. Ее можно считать ископаемыми останками классической планировки. Улица эта располагается в quartiere Санта-Кроче в gonfalone Лион-Неро – Черного Льва. Этот квартал, равно как и его обитатели оставались значимыми для Микеланджело на протяжении всей его жизни.

Братья Буонарроти снимали на Виа деи Бентаккорди дом у человека по имени Филиппо ди Томмазо ди Нардуччо за десять florino di suggello в год[56]. В своей налоговой декларации братья указали, что им не было нужды заключать с ним договор, ведь они хорошо его знали: будучи женатым на их сестре (тете Микеланджело Сельвадже), он приходился им зятем.

На исходе Средневековья друзья и родственники во Флоренции часто селились по соседству. Четверть дома, который занимало семейство Буонарроти, принадлежала Никколо Барончелли, представителю другого их клана, Барончелли-Бандини, что жили совсем рядом. Подобные узы родства и добрососедства оказывались весьма прочными. Из той же семьи происходил Франческо Бандини, доверенный друг и советчик пожилого Микеланджело в его римские годы. О влиянии, которым клан Барончелли-Бандини пользовался в своем quartiere, а также о его состоятельности по сей день напоминает капелла Барончелли в церкви Санта-Кроче.

Специфическая флорентийская «идентичность» складывалась из многих составляющих. Флорентиец или флорентийка полагали себя частью семьи, gonfalone, quartiere, затем частью города и, в более общем смысле, частью Тосканы (почти целиком находившейся под управлением Флоренции). «Принося присягу на верность» всем этим некрупным, а порой даже совсем незначительным образованиям, флорентийцы, дабы отличить себя от французов или испанцев, могли также в общем считать себя итальянцами, то есть носителями культуры, несвойственной неитальянцам, варварам. Например, средоточием власти Медичи и местом проживания наибольшего числа их сторонников по-прежнему являлся округ Лион-Бланко, округ Белого Льва: там располагались их дворец и церковь Сан-Лоренцо, где находилась их родовая гробница. Напротив, quartiere Санта-Кроче скорее слыл рассадником антимедицейских настроений и вотчиной противников Медичи, например семейства Пацци (капеллу Пацци возвел Брунеллески в монастыре Санта-Кроче).

Карта с цепью, или «Pianta della Catena». Приписывается Франческо ди Лоренцо Росселли (ок. 1448 – до 1513). Ок. 1470 (копия XIX в.)

Даже в течение последних тридцати лет жизни, непрерывно пребывая в Риме, Микеланджело не переставал ощущать себя флорентийцем, связанным с городом множеством не всегда заметных уз. В Риме он поддерживал отношения с кругом флорентийских изгнанников, по большей части враждебных к Медичи. Вкладывая деньги во флорентийскую недвижимость, он выбирал дома, примыкающие к Виа Гибеллина, вблизи Виа деи Бентаккорди (впоследствии на этом месте был выстроен флорентийский особняк семейства Буонарроти, превращенный в музей и библиотеку Каза Буонарроти, после того как род гения угас в XIX веке).

О раннем детстве Микеланджело не сохранилось почти никаких прямых свидетельств. Однажды его отец внес в расходные книги упоминание о распашонках и чепчиках для младенца Микеланджело[57]; в какой-то момент его семья ненадолго перебралась к бабушке с материнской стороны во Фьезоле, спасаясь от разразившейся во Флоренции эпидемии чумы. Однако можно предположить, что облик города, окружавшего его в детстве, навсегда запечатлелся в его памяти. Непосредственно к северу от Виа деи Гибеллина находилась Изола делле Стинке – флорентийская тюрьма, куда, наряду с настоящими преступниками, могли попасть несостоятельные должники и безумцы; тюрьму окружали гладкие стены высотой в 23 брачча, равных примерно 13,5 метра, увенчанные сторожевыми башнями[58]. По крайней мере однажды, во время первого пребывания Микеланджело в Риме, когда ему было немногим более двадцати, судебное разбирательство за долги и препровождение в Стинке грозило и Лодовико Буонарроти.

Восточнее Виа деи Бентаккорди, в нескольких минутах ходьбы, располагалась сама величественная церковь Санта-Кроче, основанная францисканцами и, наряду с другими целями, избравшая своей миссией проповедь Евангелия мирянам. Весьма вероятно, что благочестивые Буонарроти, жившие по соседству, время от времени присоединялись к прихожанам, собравшимся вокруг новой прекрасной церковной кафедры, вырезанной из дерева Бенедетто да Майано.

Более того, в восьмидесятые годы XV века Санта-Кроче уже была тем, чем предстает нам сегодня, – то есть не только храмом, но и музеем флорентийского искусства: в ней можно было полюбоваться двумя фресковыми циклами работы Джотто (частично скопированными в отрочестве Микеланджело), великолепным горельефом «Благовещение» работы Донателло и двумя восхитительными скульптурными надгробиями, выполненными соответственно Дезидерио да Сеттиньяно и Бернардо Росселлино. Быть может, Буонарроти и жили на Виа деи Бентаккорди в тесноте, но чуть ли не за порогом их встречали великие произведения искусства.

О духе речей, звучавших в назидание прихожанам с кафедры Санта-Кроче, дают представление те, что произносил за полвека до рождения Микеланджело знаменитый проповедник Бернардин Сиенский, впоследствии канонизированный. В своих проповедях святой Бернардин неоднократно обрушивался на содомский грех, к которому были особенно склонны флорентийцы. 9 апреля 1424 года он призвал паству: «Плюньте изо всех сил! Быть может, слюною своею вы потушите огнь мужеложства. А ну, все вместе, плюньте изо всех сил, вот так!»[59] По словам очевидцев, от потока слюны, извергаемой прихожанами, пол базилики сотрясся, словно от рокочущих ударов грома.

Спустя три дня святой Бернардин вывел паству на Пьяцца Санта-Кроче, где был сложен огромный костер из предметов роскоши, и поджег его. Проповеди подобного рода и сопровождавшее их сожжение тех или иных небогоугодных вещей были обычной деталью флорентийской жизни. В частности, они вновь обрели популярность в девяностые годы XV века: эпицентром религиозной бури на сей раз сделался монастырь Сан-Марко, где со страстными и гневными проповедями выступал доминиканец Джироламо Савонарола (1452–1498), грозивший грешникам близостью ада.

В quartiere Санта-Кроче[60] проживали несколько знатных и богатых семейств. Здесь, особенно вокруг Пьяцца Санта-Кроче, располагались их большие городские виллы. Но прежде всего район служил приютом красильщикам, принадлежащим к низшей прослойке среднего класса, и был застроен их tiratoi – навесами, под которыми вывешивались на просушку выкрашенные ткани[61]. Свежевыкрашенные ткани, часто ярких оттенков, заполняли их и представали взору всякого прохожего. Эти tiratoi имели крышу для защиты материи от солнца, но были открыты со всех сторон для ускорения процесса просушки, и потому цветные ткани всевозможных оттенков являли собой привычное зрелище для жителей округа, где вырос Микеланджело. Крупный торговец шелком по имени Томмазо Спинелли (1398–1472) жил в Борго Санта-Кроче по соседству с домом, который занимали Буонарроти[62]. Судя по его бухгалтерским книгам, он нанимал местных красильщиков для изготовления ткани фиолетовой (cremisi), алой (vermiglio), пурпурной (pronazzo), зеленой, желтой и красновато-коричневой (tane). «Гирлянды» ярких тканей наверняка украшали quartiere Санта-Кроче. Возможно, это буйство красок произвело подспудное впечатление на мальчика, постоянно ходившего мимо tiratoi.

Люнетта с изображением Христа, Сикстинская капелла. 1508–1512

* * *

Хотя Микеланджело предпочитал изображать человеческое тело обнаженным, он превосходно разбирался в одежде и обладал индивидуальным, неповторимым чувством цвета. Когда в начале восьмидесятых годов XX века начались работы по расчистке плафона Сикстинской капеллы, в люнеттах и в антревольтах, или пазухах, вокруг изображающих предков Христа фрагментов, прежде столь потемневших, что различить на них что-либо было почти невозможно, – обнаружились насыщенные красные, ядовито-зеленые и ядовито-желтые, небесно-голубые и оранжевые тона. Одеяния представших взору персонажей – пророков и сивилл, а также предков Христа – чрезвычайно замысловаты, иногда причудливы и странны, а фасон их явно изобретен самим Микеланджело.

Несмотря на всю свою экономность, Микеланджело отличался изысканным вкусом и умением выбирать красивые материи. Инвентарный список одежд, найденных в его спальне, свидетельствует о его склонности к некоему мрачноватому дендизму. Тот факт, что он почти неизменно предпочитал черные одеяния, как будто говорит о прирожденной суровости, но, с другой стороны, выдает стремление к щегольству, не лишенному известного изящества, ведь глубокий, насыщенный черный получить было труднее всего, и потому черные ткани стоили всего дороже.

Во многих его ricordi перечислены расходы на предметы гардероба. Микеланджело явно любил покупать одежду не только себе, но и другим. Он, как было принято в ту пору, снабжал необходимыми предметами гардероба своих молодых помощников, но предоставлял им одежду в таком изобилии, что несколько смутил даже беспутного шалопая Пьетро Урбано, в конце концов оказавшегося мошенником. В сентябре 1519 года, когда тот заболел и оставался на попечении родственников в Пистойе[63], Микеланджело отправил ему дублет, пару чулок и плащ для верховой езды, на что Пьетро отвечал: «Ни к чему было посылать мне так много вещей»[64].

Трогательная деталь: четырнадцатилетняя племянница Микеланджело Франческа, которую тот взял под опеку, когда в 1528 году скончался ее отец Буонаррото, послала ему список предметов одежды, в которой нуждалась; она начала так: «Вот перечень вещей, которые мне сейчас потребны». «Нужда моя велика, – добавляла она, – ибо у меня ровно ничего нет»[65]. Возглавляло список синее платье (saia azzura), «отделанное как положено и как Вы считаете нужным». По-видимому, она не сомневалась, что Микеланджело сумеет выбрать платье для девочки-подростка.

От представителя семейства Буонарроти, особенно наделенного столь необычайным зрением, вполне можно было ожидать умения разбираться в тканях. На протяжении столетий предки Буонарроти торговали шерстью, а ведь эта отрасль экономики приносила Флоренции главный доход. Лодовико Буонарроти торговлей шерстью не занимался, но в 1507 году и он вступил в цех шерстянщиков, Arte della Lana, чтобы впоследствии передать право членства своим сыновьям[66]. Принадлежность к этому цеху, одному из наиболее могущественных во Флоренции, автоматически делала гражданина представителем городской элиты. Цех шерстянщиков был одним из семи старших цехов, Arti Maggiori, которые, в сущности, правили городом. В придачу существовали и четырнадцать младших цехов. Наемные работники, не входившие в цехи, popolo minuto, не избирались на правительственные посты.[67]

Микеланджело потратил немало времени, ломая голову, как бы основать шерстяное дело для двоих своих младших братьев, Буонаррото и Джовансимоне. Эту затею он обдумывал годами, а когда наконец решился, то предпринимателей из его братьев не вышло, и вложенные в неприбыльное предприятие и утраченные средства стали еще одним яблоком раздора в его и без того недружном семействе.

В старости Микеланджело с удовольствием проводил часы досуга в мастерских портных, суконщиков, шелкопрядильщиков. Так, например, когда в 1520 году он сделался жертвой унизительного выговора, его нашли именно в галантерейной лавке[68]. Доверенное лицо кардинала Медичи во Флоренции Бернардо Никколини обнаружил его там и вслух зачитал письмо, в котором содержались многочисленные и многословные жалобы душеприказчиков папы Юлия II на то, что гробница Его Святейшества до сих пор не завершена, а также жалобы маркиза Массы и владетеля Каррары на самоуправство Микеланджело в каменоломнях. Сделано это было «принародно, точно на суде, чтобы это стало известно, отчего я готов умереть», – сетовал Микеланджело в письме к отправителю гневного послания, кардинальскому секретарю Доменико Буонинсеньи[69]. Формулируя ответное письмо, Микеланджело уже успокоился достаточно, чтобы взять насмешливый тон и представить весь этот случай иронически.

* * *

Не успело семейство Буонарроти вернуться из Капрезе во Флоренцию, как младенца Микеланджело передали деревенской кормилице[70], что было в ту эпоху обычной практикой. Микеланджело отправили в деревню Сет[71] тиньяно, в трех милях к северо-востоку от Флоренции, где у семьи был второй дом и важный источник дохода.

Дело в том, что для Буонарроти, как и для многих флорентийцев среднего класса, жизнь не ограничивалась узкими улочками города. Фермой и загородным домом в Сеттиньяно семья владела с XIV века; купленные, когда судьба особенно благоволила к Буонарроти, они представляли собой их главное достояние и позволяли притязать на статус «сельских помещиков».

Этот загородный дом существует до сих пор, в пяти минутах ходьбы вниз по холму от центральной площади маленького городка, неподалеку от улицы, носящей сегодня название Виа деи Буонарроти-Симони. Это весьма внушительное здание, скрываемое величественными воротами, установленными в XVIII веке. Первоначальное строение расширили последующие поколения, но, вероятно, оно всегда имело немалые размеры, а еще могло похвастаться укрепленной башней, возвышающейся над крышей, и просторным крыльцом. Из дома, живописно расположившегося на склоне, открывался вид на оливковые деревья, кое-где перемежающиеся кипарисами, на выжженную солнцем землю и складки поросших лесом холмов вдалеке.

Вид сельской Тосканы неподалеку от дома семейства Буонарроти в Сеттиньяно

Этот загородный дом был для Буонарроти основой основ и убежищем от невзгод. В старости Лодовико Буонарроти проводил много времени в Сеттиньяно, как и его младший сын Джисмондо, на которого Микеланджело жаловался: «Чтобы мне здесь больше не говорили, к моему стыду, что у меня есть брат, который в Сеттиньяно пасет коров»[72].

Впрочем, и сам Микеланджело неожиданно открыл для себя сельскую идиллию. Разбогатев, он сделался не столько крестьянином, пасущим коров, сколько крупным помещиком, владельцем ферм в различных местностях в окрестностях Флоренции, но прежде всего вкладывал деньги в земельные угодья поблизости от Сеттиньяно и потому в конце концов стал собственником земель, протянувшихся почти на полмили вниз по склону холма, до границы с ближайшей деревней Роведзано[73]. Где бы Микеланджело ни поселился, повсюду он создавал вокруг себя атмосферу крестьянской самодостаточности. В двадцатые годы XVI века он сажал виноградную лозу возле своей флорентийской мастерской в Виа Моцца[74]. Позади его римского дома с мастерской в Мачелло деи Корви был разбит сад, где росли горох и бобы, фиги и мускатный виноград, а по двору ходили петухи и куры.

Наследственное имение Буонарроти принадлежало к числу тех, что приносили средний доход[75]. Согласно налоговой декларации catasto за 1470 год, в то время, то есть за пять лет до рождения Микеланджело, два вола требовались, чтобы вспахать землю, которая ежегодно давала урожай зерна, фиг, шестнадцать бочек вина и пятнадцать – оливкового масла; кроме того, на этой земле разводили скот и кур, снабжавших семейство мясом и яйцами. А еще, судя по более поздним источникам, к этому земельному участку примыкало нечто такое, чем могла похвастаться отнюдь не каждая ферма, даже в окрестностях Флоренции: каменоломня. Нетрудно вообразить маленького Микеланджело, который играет в имении: он наверняка знал там каждый уголок с раннего детства.

Сеттиньяно был деревней каменотесов[76]. Все окрестности, включая такие соседние поселения, как Фьезоле, целиком зависели от добычи камня, подобно тому как иные местности – от лесного хозяйства, охоты или рыбной ловли. В деревушке жило немало каменотесов и резчиков по камню, а венчали всю эту ремесленную иерархию скульпторы. Из фамилий флорентийских скульпторов, специализировавшихся на резьбе по камню, можно составить список сел и деревень, разбросанных по этим холмам: Мино да Фьезоле, Дезидерио да Сеттиньяно, Бенедетто да Майано, – Майано располагалось совсем близко. Архитекторы и скульпторы братья Бернардо и Антонио Росселлино происходили из клана, издавна живущего в Сеттиньяно, а их дядя Якопо ди Доменико ди Лука дель Борра Гамберелли одновременно фермерствовал и владел каменоломней: подобное сочетание часто встречалось в тех краях.

Как писал Кондиви, кормилица Микеланджело «была дочерью и женой каменотеса. Потому-то Микеланджело и имел обыкновение говорить: вот, мол, неудивительно, что он получает такое наслаждение, работая резцом каменотеса»[77]; однако эта небрежно брошенная шутка, несомненно, была не вовсе лишена серьезности. Вазари повторяет эти слова мастера почти дословно, лишь более кратко: «Да и резцы и молот, которыми я делаю свои статуи, я извлек из молока моей кормилицы»[78].

В этой похвальбе Микеланджело подспудно слышится популярное среди флорентийцев того времени опасение, что дети из средних классов общества якобы приобретут привычки, свойственные рабочему классу, «всосав» их с молоком кормилицы. По этой причине святой Бернардин возражал против кормилиц. Он предупреждал родителей из числа своей паствы: «Невзирая на то что это ваше собственное дитя, а вы мудры, благовоспитанны и сдержанны, вы отдаете его свинье, дабы она его вынянчила… А когда дитя ваше возвращается к вам, вы заявляете: „Уж и не ведаю, на кого ты похож! Ты точно никого из нас ничем не напоминаешь!“»[79] Как мы увидим, именно такая судьба, по мнению Лодовико Буонарроти, и постигла его сына.

Ни Кондиви, ни Вазари не упоминают имени кормилицы Микеланджело, да и сам Микеланджело, возможно, не видел в том необходимости: от природы он был склонен опускать мелкие докучные детали и сосредоточиваться на главном. Например, предпочитал изображать ангелов без крыльев. Впрочем, существует потенциальная кандидатка на эту роль, занимавшая весьма важное место в жизни Микеланджело: мона Антония Бассо. Ее муж Пьеро Бассо крестьянствовал на ферме Буонарроти в Сеттиньяно[80]. Их первый ребенок, который не умер в младенчестве, сын Бернардино, родился в 1474–1475 году.

Выходит, Бернардино Бассо был ровесником Микеланджело или чуть старше, а потому Антония Бассо вполне могла кормить сына грудью, когда Микеланджело появился на свет. В качестве кормилицы флорентийцы нередко выбирали домашнюю служанку или жену батрака, работавшего на семейной ферме. Пьеро трудился на земле, принадлежавшей Буонарроти, но это не означает, что он не мог подвизаться и каменотесом. Большинство местных жителей, вероятно, сочетали эти занятия. Действительно, в 1505 году он руководил строителями, которые ремонтировали дом в Сеттиньяно.

Флорентийские дети жили с кормилицами, пока их не отлучали от груди, а иногда и дольше. Поскольку его брат Буонаррото родился в 1477 году, спустя всего два года после появления на свет Микеланджело, тот, возможно, пробыл у кормилицы дольше, а не вернулся к матери, которая не могла бы за ним присматривать. Так или иначе, в детстве он провел немало времени на ферме и в ее окрестностях, а также в деревне, расположенной чуть выше по склону холма, в обществе каменотесов и их детей.

В сеттиньянских карьерах добывали мачиньо – мелкозернистый серый песчаник, высоко ценимый во Флоренции. Этому материалу присуща мрачноватая красота: диапазон его оттенков колеблется от темно-зеленоватых до серо-голубоватых, его тонкая текстура позволяет вырезать четко очерченную деталь, а еще он обладает удивительным свойством одновременно поглощать и отражать свет, производя парадоксальное впечатление: он кажется темным и вместе с тем светящимся. Именно из этого камня Брунеллески изваял колонны и капители своих зданий. Из него же Микеланджело впоследствии будет высекать архитектурный декор для Сан-Лоренцо.

Флорентийцев этот камень заинтересовал настолько, что они стали различать его разновидности с характерными, едва заметными особенностями и дали собственные имена различным его вариантам, величая наилучший «пьетра дель фоссато», а другие – «пьетрасерена» и «пьетрафорте»[81]. Микеланджело, обладавшей невероятной чуткостью к текстуре и цвету камня, пошел еще дальше и не ограничился этими общими наименованиями. Он знал, что в любой каменоломне, в любом слое можно добыть совершенно неповторимый, отличный от других материал. В договоре на изготовление лестниц и двух дверей для библиотеки, которую Микеланджело строил в Сан-Лоренцо в двадцатые годы XVI века, мастер особо подчеркивал, что ему надобен «пьетрасерена» того же цвета и вкуса (colore et sapore), что и прилагаемый образец[82]. Камень он описывает, используя чудесное слово «вкус», словно говоря о яствах, и тем самым подчеркивая его чувственную природу.

Две волюты из пьетрасерена. Деталь вестибюля библиотеки Лауренциана во Флоренции. Ок. 1526–1534

Проектируя здания в Риме, Микеланджело внимательно следил за качеством местного камня, травертина, известкового туфа с оригинальной ноздреватой, желобчатой поверхностью, столь же отличающегося от флорентийского песчаника, сколь ростбиф – от фуа-гра. Возведя из травертина стены собора Святого Петра и дворцы на Капитолийском холме, Микеланджело показал в самом выгодном свете его неровную, шершавую текстуру.

Скульптуры он высекал только из лучшего белоснежного, чистейшего мрамора, известного под названием statuario и добываемого преимущественно в нескольких каменоломнях к северу от Каррары. По мнению ваятеля и ювелира Бенвенуто Челлини, даже этот мрамор, лучше всего подходящий для скульптуры, имел по крайней мере пять или шесть «сортов», от первого, с «очень крупным зерном», до нежнейшего, который он описывает как едва ли не напоминающий «оттенком» человеческую «плоть», «самый ровный, самый красивый и самый податливый из всех, что попадаются на свете»[83]. Микеланджело славился своим умением определять качество выбираемой каменной глыбы, еще находящейся в скальной породе.

С 1516 года, занимаясь масштабными архитектурными проектами во флорентийской церкви Сан-Лоренцо, предполагавшими добычу, перевозку, раскрытие и высечение огромных объемов мрамора и мачиньо, большинство каменотесов Микеланджело нанимал в Сеттиньяно. Историк искусства Уильям Уоллес установил, что многие члены его команды «жили на расстоянии километра, а более половины из них – всего в нескольких сотнях метров от дома, где Микеланджело провел детство»[84].

Тесный и сплоченный круг друзей и соседей в Сеттиньяно и в квартале Санта-Кроче создавал ту атмосферу, в которой рос маленький Микеланджело. Однако вскоре он примет два неожиданных решения, которые придутся чрезвычайно не по вкусу его семейству: первое – перебраться в мастерскую художника, а второе – отправиться ко двору Лоренцо Медичи.

Подобно многим своим современникам[87], Микеланджело верил в астрологию. Упоминание звезд в любовной поэзии, одним из признанных мастеров которой Микеланджело сделался в XVI веке, было своего рода конвенцией, жанровым клише. Однако в нескольких случаях поэтические аллюзии, отсылающие у Микеланджело к образам небесных светил, имеют[88] более глубокий смысл. Одно такое стихотворение написано изящным, элегантным почерком на голубой тонированной бумаге: это единственный стих, запечатленный Микеланджело столь изысканным образом. Он начинается так: «Мне ниспослала зренья остроту / Звезда моя: сподобился узреть я / Чудесную Вселенной красоту»[89]. Внизу листа, под стихотворением, Микеланджело добавил: «Delle cose divine se ne parla in campo azzurro» («О божественном следует писать не иначе как на небесно-голубом фоне»). Голубой был цветом небес, одеяния Мадонны и самого дорогого на свете пигмента – лазурита.

В терминах астрологии, сколь бы антинаучной она нам сегодня ни казалась, было принято обсуждать прирожденные способности и склонности человека: в этом отношении она выступала как нечто сродни генетике или психологии (и, как мог бы съязвить современный циник, примерно с таким же успехом). Поэтому, используя астрологические образы, Микеланджело, в сущности, говорил, что наделен талантом замечать и постигать красоту – не просто поверхностную прелесть, а глубокое, духовное свойство бытия, по мнению Микеланджело дарованное непосредственно Богом. Если интерпретировать это его утверждение так: «Я обладаю редкостным талантом, который невозможно объяснить ни воспитанием, ни средой, ни наследственностью», то, по-видимому, Микеланджело не слишком ошибался.

Можно заключить, что Лодовико Буонарроти, сам не отличавшийся честолюбием, надеялся, что сыновья его достигнут большего. Впрочем, эти чаяния по большей части обретали форму жалоб и сетований. Одно из самых ранних сохранившихся его писем, написанное в феврале 1500 года, было адресовано Микеланджело, который в то время жил в Риме и, вероятно, завершал последние детали своего первого великого шедевра, «Пьеты».

Несмотря на то что предшествующее письмо Микеланджело утрачено, в нем он явно напустился на отца с обвинениями, стеная, что все кому угодно только и норовят причинить ему страдания, – так он поступал всякий раз, когда работа доводила его до пределов изнеможения и тревоги. Лодовико не остался в долгу и ответил тем же. Можно предположить, что именно от него Микеланджело унаследовал склонность к вспышкам гнева и буйному поведению.

Лодовико писал, что в преклонном возрасте пятидесяти шести лет, имея пятерых сыновей, он одинок и рядом с ним нет «никого, кто оказывал бы хоть какую-то помощь, хоть чем-то поддерживал, хотя бы подал стакан воды» (его вторая жена Лукреция умерла за три года до описываемых событий). «Я вынужден приготовлять еду, мести полы, мыть посуду, печь хлеб, заботиться обо всем, тратить на всевозможные домашние дела силы физические и душевные, будучи в добром здравии и в болезни»[90]. В придачу он до сих пор содержит четверых из пятерых своих взрослых детей. Вероятно, Микеланджело уже посылал домой из Рима деньги, но Лодовико все же приходилось выполнять работу, которую он считал унизительной.

Своеобразный моральный шантаж, к которому прибегает здесь Лодовико, – излюбленное средство психологического давления, используемое родителями на протяжении столетий. Так, например, в письме он сетует, что всем пожертвовал ради своих сыновей, отвергая из любви к ним многочисленные возможности, которые дарила ему жизнь, что всегда ставил других превыше себя и всегда думал о себе в последнюю очередь.

Забота о сыновьях выражалась, в частности, в стремлении дать им образование, однако в случае с двоими старшими надеждам Лодовико не суждено было сбыться. Возможно рассчитывая, что впоследствии его сын Лионардо присоединится к своему дяде Франческо и станет его компаньоном по меняльной конторе, Лодовико отдал сына в обучение к одному из самых знаменитых преподавателей счетоводства в городе и автору трактата по алгебре, Рафаэлло ди Джованни Каначчи (1546–1504/05)[91]. Программа счетоводной школы, делавшая акцент на математике и практических предметах, по мнению флорентийцев, давала хорошую подготовку мальчикам, которые желали впоследствии стать предпринимателями (а такое поприще выбирало большинство горожан, принадлежащих к среднему классу).

Однако это благонамеренное образовательное учреждение постигла воистину ужасная судьба. 8 апреля 1483 года Рафаэлло ди Джованни Каначчи публично признал свою вину в том, что совершил акт содомии с пятерыми из своих воспитанников. Подобное добровольное признание вины было обычной практикой, позволявшей избежать серьезной кары[92]. 10 апреля Лодовико Буонарроти обвинил его в том, что у себя в школе он подверг Лионардо сексуальному насилию. В ответ Каначчи объявил, что «часто предавался означенному пороку, проникая сзади, с Лионардо, сыном вышеназванного Лодовико». Его приговорили к штрафу в десять флоринов и тюремному заключению сроком в один год, но от второй части наказания освободили, поскольку он сам сознался в своих злодеяниях. Если учесть, что чисто теоретически наказанием за содомию было сожжение заживо, Каначчи легко отделался. На практике лишь самым закоренелым рецидивистам, безрассудно предававшимся этому греху снова и снова, грозили наиболее суровые кары.

Можно только гадать, какой отпечаток наложили эти издевательства на психику десятилетнего Лионардо. После упомянутых событий он почти совершенно исчезает из семейных анналов Буонарроти; став взрослым, он сделался доминиканским монахом. Лионардо внезапно появился в мастерской Микеланджело в Риме в 1497 году, когда его изгнали из монастыря в Витербо, где в то время шла гражданская война местного масштаба[93]. Он остался без привычного занятия и средств к существованию. Чтобы тот смог вернуться во Флоренцию, Микеланджело дал брату дукат, отнюдь не поразив щедростью. Этот случай он описывает весьма кратко, называя родственника «фра Лионардо», – по-видимому без всякой теплоты или даже заинтересованности. В письмах ни один из Буонарроти более не называл его имени.

Вероятно, Микеланджело был умным и способным ребенком, наделенным живым воображением. Возможно, именно по этой причине Лодовико решил послать его в грамматическую, то есть латинскую, школу. Жителей Флоренции в эпоху Ренессанса отличал высокий уровень образования. Анализ налоговых деклараций catasto свидетельствует, что уже в 1427 году семьдесят процентов мужчин были грамотны, а это сопоставимо с показателями XXI века[94]. Впрочем, флорентийцы еще чаще, чем их соседи в Тоскане, предпочитали обучать детей практическим навыкам. Лишь немногие, главным образом представители элиты, изучали латынь, которая впоследствии должна была помочь им сделать юридическую, дипломатическую или церковную карьеру. К числу последних, по словам Кондиви, принадлежал и Микеланджело.

Вероятно, он начал постигать латынь под началом наставника Франческо да Урбино, автора учебника по латинской грамматике, в 1485 году, когда ему исполнилось десять. С точки зрения отца и дяди, попытка превратить Микеланджело в хорошо образованного, утонченного представителя знати самым необъяснимым и возмутительным образом потерпела неудачу.[95]

Как пояснял Кондиви, «и Небеса, и собственная его природа, которую трудно преодолеть, влекли его к живописи. Поэтому всякий раз, когда ему удавалось выкроить немного времени, он, не в силах противиться своему желанию, скрывался где-нибудь в потайном месте, дабы рисовать, и искал общества живописцев»[96]. И хотя издавна стало общим местом говорить так о художниках, родившихся в семьях, где прежде никто не увлекался искусством (например, об английском живописце Джоне Констебле, в школьные годы увлекавшемся одним лишь рисованием), решимость Микеланджело во что бы то ни стало сделаться художником, невзирая на сопротивление семьи, действительно можно объяснить лишь неукротимым природным талантом, властно прокладывающим себе дорогу.

Однажды, либо на улице, либо возле фрески, которую он в данный момент копировал, Микеланджело познакомился с юношей постарше, Франческо Граначчи, который обучался в мастерской художника. Граначчи жил неподалеку от Виа деи Бентаккорди, на Виа Гибеллина, и был вторым сыном изготовителя матрацев и торговца подержанными вещами, который, подобно Буонарроти, владел и фермой в окрестностях Флоренции.

Родившийся в 1469 или в 1470 году, он был примерно на пять лет старше Микеланджело. Учитывая разницу в возрасте, он должен был стать для младшего товарища предметом поклонения, чем-то вроде персонажа «культа героев». Франческо Граначчи уже числил за собой несколько достижений, которыми мог восхищаться младший друг[97]. Он уже подвизался при двух из лучших художественных мастерских Флоренции и, по словам Вазари, позировал для фигуры центрального персонажа одного из наиболее знаменитых циклов фресок, которые только видел город, а именно «Воскрешения сына Теофила» в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине.[98]

Филиппино Липпи. Воскрешение сына Теофила. 1483–1484. По легенде, моделью для обнаженного юноши послужил Франческо Граначчи

Франческо Граначчи послужил моделью для персонажа одной из сцен, начатых величайшим флорентийским художником Раннего Ренессанса Мазаччо (1401–1428) в двадцатые годы XV века, но завершенных значительно позднее первым учителем Граначчи, Филиппино Липпи. К середине восьмидесятых годов XV века Граначчи, видимо, перешел в другую мастерскую, возглавляемую самым популярным живописцем города – Доменико Гирландайо. Примерно в то время, когда Микеланджело исполнилось десять-одиннадцать лет, Граначчи, «полюбивший Микеланджело и видя, насколько он способен к рисованию, что ни день снабжал его рисунками Гирландайо»[99] для копирования и привел его в мастерскую своего учителя. Теперь уже Микеланджело не просто следовал своей природной склонности, одержимый жаждой творчества: перед ним открылся восхитительный новый мир, и в результате он быстро утратил всякий интерес к занятиям латынью и вовсе их забросил. В семействе Буонарроти его решение вызвало ужас.

Чтобы понять реакцию его близких, нужно представлять себе, насколько важным знание ученой, изысканной латыни считалось в то время. Хотя большинство сочинений данного периода, которые мы ценим и сегодня, будь то вышедшие из-под пера Макиавелли, Кастильоне, Челлини и самого Микеланджело, были написаны на местном языке, то есть на том, что сегодня мы называем итальянским, владение латынью было решающим условием для желающего быть принятым в круг образованной элиты. В зрелом возрасте часто общаясь с людьми, принадлежащими к этим высококультурным, ученым слоям общества, Микеланджело не раз и не два пришлось пожалеть, что он не знает латыни.

В 1544 году в письме к своему большому другу и собрату по поэтическому ремеслу Луиджи дель Риччо Микеланджело признавался: «Мне… было бы стыдно с Вами иногда не заговорить [на латыни], хотя и с грамматическими ошибками»[100]. Латинская грамматика упомянута и в диалоге, сочиненном год спустя другим близким другом мастера, Донато Джаннотти: в нем обмениваются репликами Микеланджело и Луиджи дель Риччо. Персонаж по имени Микеланджело желает знать, если уж римлянин Катон Старший выучил греческий в восемьдесят лет, то не сможет ли и он овладеть латынью в семьдесят?[101]

Договоры, которые Микеланджело заключал с заказчиками своих произведений, обыкновенно составляли на латыни, но иногда, ради его удобства, дополняли кратким резюме на итальянском. К документу, касающемуся добычи камня в Карраре, канцелярист присовокупил краткую заметку, что он, мол, составил сию грамоту на итальянском, ибо сиятельный «мессер Микеланджело» не выносит, когда мы, итальянцы, описываем дела наши не на том языке, на каком их обсуждаем[102]. Судя по этим свидетельствам, Микеланджело воспринимал лакуну в своих знаниях довольно болезненно. Отчасти, возможно, именно по этой причине, намереваясь опубликовать целый ряд работ, например трактат по анатомии, он так ни одной и не издал. Но вполне естественно, что в возрасте одиннадцати-двенадцати лет Микеланджело осознавал лишь, что рожден творить, и был полон решимости преодолеть все преграды на пути к занятию искусством.

Отца и дядю потряс его выбор. Лодовико и Франческо, глава семьи, «ненавидели все, что связано с искусством украшательства», – писал Кондиви, и, судя по его словам, Микеланджело и шестьдесят лет спустя вспоминал об этом не без горечи, а потому «они часто избивали его до полусмерти. Решительно ничего не ведая о великолепии и благородстве искусства, они полагали позорным, что на поприще оного намерен подвизаться кто-то из их семейства»[103].

Мы можем прочитать о повышении статуса художника в Италии эпохи Ренессанса, однако данные социальные изменения не везде происходили одновременно и не всеми воспринимались положительно, подобно тому как расовое и гендерное равенство укореняется не повсеместно и не всеми приветствуется в наши дни. Современники, жившие по соседству члены одного и того же сообщества, могли совершенно по-разному относиться к одним и тем же социальным явлениям. Несомненно, многие флорентийцы конца XV века высоко ценили искусство и художников. Флорентийский фармацевт по имени Лука Ландуччи, который в конце XV – начале XVI века вел дневник, где писал обо всем на свете, упоминал художников в числе наиболее уважаемых своих современников, а торжественное открытие их произведений преподносил как важное событие[104]. Без сомнения, Микеланджело и его друг Граначчи почувствовали новое веяние и поняли, что по крайней мере некоторые их соотечественники готовы прославлять и чествовать великих художников.

Однако, как мы видели, далеко не все столь восхищались искусством и живописцами. Кажется, братья Буонарроти полагали, что Микеланджело своим выбором только опозорит семью, опустившись до нижних ступеней социальной иерархии. Умный и способный мальчик, который мог бы стать епископом, вместо этого решил сделаться ремесленником и жить трудом рук своих. Возможно, они полагали, что их долг – выбить эту блажь у него из головы.

Этого им не удалось. Даже в детстве Микеланджело умел проявлять упрямство. «Хотя он очень досадовал на порки и трепки, они не в силах были отвратить его от его замысла»[105]. По-видимому, Лодовико никогда особенно не интересовался творчеством сына: сохранившиеся в письмах замечания отца по поводу работ Микеланджело выдают по меньшей мере недоброжелательность. В 1500 году Лодовико писал сыну из Флоренции: «Я весьма польщен тем, что ты удостоился столь многих почестей, но был бы еще более счастлив, если бы ты хоть немного разбогател, – хотя и ценю честь выше прибыли. Но если бы ты добился и того и другого, радости моей не было бы предела. Я всегда полагал, что это непримиримые противоположности, но ты умудрился сочетать их законным браком»[106]. Намек ясен: ты молодец, но мог бы достичь куда большего.

Доменико Гирландайо. Изгнание Иоакима из храма. 1485–1490. Деталь группы справа, изображающей Гирландайо и его помощников. Художник указывает на себя, положив руку на грудь

Однако в 1487 году Микеланджело настоял на своем и был принят в мастерскую Доменико Гирландайо. Это можно утверждать однозначно, поскольку данный факт – одно из немногих документальных свидетельств, относящихся к его отрочеству[107]. В середине восьмидесятых годов XV века Гирландайо находился на вершине успеха. Одним из полученных им заказов, не самым важным, но тем не менее значительным, был крупноформатный алтарный образ «Поклонение волхвов» для флорентийского приюта для подкидышей – Воспитательного дома Оспедале дельи Инноченти. Со[108] гласно контракту, эту работу Гирландайо оплачивали частями, регулярными взносами. Однажды летом, в четверг, он послал за деньгами нового ассистента. В бухгалтерских книгах Воспитательного дома значится: «Сего дня, 28 июня, в лето Господне 1487, три полноценных флорина уплачены Доменико ди Томмазо дель Гирландайо и переданы через Микеланджело ди Лодовико». Именно такого рода поручение можно доверить надежному и обязательному двенадцатилетнему мальчику.

Годы ученичества, проведенные Микеланджело у Гирландайо, обросли слухами и недостоверными сведениями, прежде всего по вине самого мастера. В первом издании «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев» Вазари недвусмысленно утверждает, что Микеланджело постигал азы живописи именно под руководством Гирландайо; затем, три года спустя, Кондиви, полагаясь на сведения, полученные от самого Микеланджело, предпринял всевозможные усилия, чтобы только не признаться в этом, одновременно чуть не выставив себя на посмешище. Затем, через четыре года после смерти Микеланджело, во втором издании «Жизнеописаний» 1568 года Вазари совершил чрезвычайно необычный шаг. Он включил в новый вариант «Жизнеописаний» всю новую информацию, которую почерпнул у Кондиви, по временам еще и несколько искажая ее. Тем не менее Вазари явно почувствовал себя уязвленным, когда его соперник-биограф предположил, что он допускал ошибки. Он посетовал, будто Кондиви «утверждает, что иные, дела с ним [Микеланджело] не имевшие, наговорили о нем вещей, каких никогда и не было, пропустив многое, достойное быть отмеченным»[109]. Однако в данном случае Вазари располагал свидетельствами, подтверждающими его правоту. Он опубликовал договор между Гирландайо и отцом Микеланджело, который, хоть он и был впоследствии утрачен, Вазари некогда видел собственными глазами. Сей договор до сих пор хранится, замечает Вазари, в «книге Доменико, перешедшей ныне к его потомкам»[110]. Вазари процитировал текст контракта, согласно которому Лодовико отдавал своего сына на три года в обучение Доменико и его брату Давиду, а они в свою очередь обязались наставлять его в искусстве живописи и выплатить ему за это время двадцать четыре флорина.

Остаются две нерешенные загадки, связанные с докучным «делом об ученичестве». Первая – почему договор датирован 1488 годом, хотя Микеланджело, очевидно, работал у Гирландайо в середине 1487-го? Есть несколько возможных объяснений. Не исключено, что, взбунтовавшись против воли отца, еще не достигший отрочества Микеланджело начал помогать Гирландайо в мастерской без его разрешения и в конце концов, прослужив у Гирландайо несколько месяцев, добровольно во всем признался, решив сделаться учеником живописца по всем правилам. А может быть, просто произошла путаница с датами, ведь первое апреля коварно подобралось к безумному флорентийскому Новому году, выпадающему на 25 марта.

Еще более интригующим предстает желание Микеланджело скрыть столь незначительное обстоятельство почти полувековой давности и даже готовность солгать о нем. В старости он настаивал: «Я никогда не был ни живописцем, ни скульптором, как те, кто держит для этого мастерскую»[111], иными словами, не торговал своими произведениями и не опускался до поденщины. И тем более он не готов был признаться, что служил всего-навсего помощником в чужой мастерской.

Существует и еще одна причина, объясняющая нежелание Микеланджело рассказывать о своем ученичестве. Он явно не хотел признаваться в том, что когда-то чему-то его научил хоть кто-то, а тем более другой художник, собрат по ремеслу (кое-что, как мы увидим, ему якобы открыли аристократы и поэты, но то другое дело). Кондиви вообще ни разу не упоминает о том, что Микеланджело обучался у кого-либо искусству скульптуры, живописи или графики.

Более того, судя по следующему фрагменту в книге Кондиви, Микеланджело особенно негодовал на предположение, что он-де как-то воспринял уроки Гирландайо: «Мне сказывали, будто сын Доменико обыкновенно заявлял, что божественным великолепием своих творений Микеланджело в значительной мере обязан обучению у его отца, который на самом деле никак не помог ему»[112].

Судя по недоверию, которое выражает Вазари к этому фрагменту, даже в XVI веке к уверениям, что Микеланджело совершенно ничему не научился у Гирландайо, относились скептически. Это единственный случай, когда автор «Жизнеописаний» прямо опровергает утверждения старого мастера, хотя и возлагая вину за них на Кондиви. По мнению современных исследователей творчества Микеланджело, обучению в мастерской Гирландайо он обязан очень и очень многим. Именно там он познакомился с техникой фресковой живописи, научился писать картины на деревянных досках и овладел искусством штриховки, рисуя пером и чернилами[113]. Однако, несмотря на это, Микеланджело нисколько не лукавил, говоря, что мало чем обязан своему учителю в вещах истинно важных. Правда заключается в том, что Гирландайо и Микеланджело принадлежали к типам художников едва ли не диаметрально противоположным.

Несомненно, повторяя слова Микеланджело, Кондиви утверждает, что Гирландайо был «самым почитаемым и ценимым живописцем своего времени»[114], однако его талант проявлялся в тех сферах живописи, к которым Микеланджело не испытывал не только никакого интереса, но, может быть, даже и легкое презрение. В 1487 году Гирландайо как раз завершил один из своих шедевров – цикл фресок и алтарный образ для капеллы Сассетти церкви Санта-Тринита (ок. 1483–1486 гг.), которые идеально иллюстрируют соотношение и разницу их талантов. Очарование и красота фресок Гирландайо заключается не в драматической репрезентации религиозного сюжета, ради которого они, собственно, и создавались, а в натуралистической передаче повседневной жизни Флоренции конца XV века. Так, крупноформатная фреска в верхнем ярусе алтарной стены капеллы Сассетти призвана изображать «Утверждение устава францисканского ордена» (полное ее название – «Утверждение устава францисканского ордена папой Гонорием III»).

Однако взор прежде всего привлекает отнюдь не понтифик на престоле и не стоящий перед ним святой, а наблюдающие эту сцену Лоренцо Медичи и его свита, изображенные справа, да еще сыновья Лоренцо, в сопровождении домашнего учителя поднимающиеся по лестнице снизу, и городской пейзаж на заднем плане, со всей возможной топографической точностью воспроизводящий облик Пьяцца делла Синьория в восьмидесятые годы XV века. Нельзя сказать, чтобы Гирландайо с меньшим вниманием относился к религиозным сюжетам своих работ. Напротив, он внимательно изучал приемы, которыми пользовались великие флорентийские мастера Мазаччо и Джотто, чтобы красноречиво поведать библейские истории в визуальной форме (и благоговение перед этими живописцами прошлого вполне могло быть той чертой, которую Микеланджело действительно унаследовал от Гирландайо)[115].

Доменико Гирландайо. Утверждение устава францисканского ордена. 1479–1485

Однако Гирландайо не был мастером возвышенной, торжественной драмы: ярче всего его талант проявлялся в портретах, пейзажах и изображениях деталей повседневной жизни. Микеланджело же, напротив, в зрелом возрасте почти не писал портретов, делая исключение лишь ради прекрасных юношей, – а пейзажный фон картин сводил к минимуму: пустынным безлесным склонам и далеким горам, – сосредоточивая все свое внимание на человеческой фигуре, предпочтительно обнаженной.

Сознательно или бессознательно, отрок Микеланджело был обречен бороться с влиянием этой яркой, но противоречивой творческой личности. В главном – в своем гении, силе и оригинальности своего искусства – Микеланджело действительно мало чем был обязан первому учителю.

Достигнув зрелости, Микеланджело считал себя прежде всего скульптором. А мастерская Гирландайо совершенно не занималась ваянием, в отличие от некоторых сравнимых с ней художественных ателье, например возглавляемых Верроккьо и Антонио дель Поллайоло, где создавались как двух-, так и трехмерные произведения. Микеланджело выбрал себе наставника, который не только не подходил ему с точки зрения творческих воззрений, но и предпочитал другой вид искусства.

* * *

В 1487 году Гирландайо вступил в средний возраст (ему было тридцать восемь – тридцать девять лет) и находился на пике своей карьеры[116]. Отец Гирландайо, Томмазо Бигорди, был кожевник, а заодно понемногу приторговывал шелком и изготовлял женские украшения, подобие венков, называвшиеся grillandaio. Впоследствии флорентийцы решили, будто именно он изобрел этот модный головной убор из гирлянд, отсюда и прозвище Грилландайо, или Гирландайо, под которым прославился его сын. Семейство Бигорди по своему имущественному положению было сравнимо с кланом Буонарроти, но уступало им по социальному статусу. В отличие от Буонарроти, Бигорди не избирались на чиновничьи должности. Однако за какое-нибудь поколение эта ситуация кардинально изменилась. Сын Гирландайо уже принадлежал к политической элите Флоренции.

Семейство Гирландайо быстро разбогатело, прославилось и перешло в более высокий социальный класс – и все это благодаря его художественному таланту. В этом отношении он действительно мог преподать урок юному Микеланджело. Вот Гирландайо, красивый, уверенный в себе, гордящийся своим обликом, глядит на нас с нескольких своих картин, в том числе с алтарного образа в Воспитательном доме, оплата за каковой образ была передана ему через Микеланджело. В этом году Гирландайо приступил к воплощению еще более честолюбивого замысла, чем капелла Сассетти.

В сентябре 1485 года Гирландайо и его брат Давид подписали контракт с патрицием и финансистом Джованни Торнабуони и, согласно этому договору, обязались расписать главную капеллу церкви Санта-Мария Новелла, то есть самое важное пространство одного из наиболее знаменитых храмов Флоренции[117]. В октябре 1486 года масштабы этого плана существенно расширились, когда Торнабуони и его семейство официально взяли под свое покровительство всю капеллу, включая алтарь. Это была огромная работа, самый амбициозный цикл фресок из созданных в конце XV века во Флоренции. Нетрудно понять, почему Гирландайо был заинтересован в найме дополнительных помощников, таких как многообещающий двенадцатилетний Микеланджело Буонарроти.

Весьма вероятно, что примерно пятнадцати лет от роду Микеланджело помогал расписывать капеллу Торнабуони: подготавливал штукатурную поверхность, растирал и смешивал пигменты, держал наготове краски в ожидании того мига, когда они потребуются мастеру. А может быть, даже сам выполнял росписи декоративного обрамления и не столь важного фона. Наиболее значимые фрагменты фресок, в особенности лица и руки персонажей, неизменно брали на себя сам Гирландайо и его брат.

* * *

Судя по его собственным более поздним графическим работам, Микеланджело явно провел немало времени, копируя этюды и эскизы Гирландайо. Такова была непременная и главная составляющая обучения будущего живописца. Впрочем, Вазари рассказывает один случай, когда Микеланджело сам выступил в роли учителя:

«Так, когда один из юношей, обучавшихся у Доменико, срисовал пером у Гирландайо несколько фигур одетых женщин, Микеланджело выхватил у него этот лист и более толстым пером заново обвел фигуру одной из женщин в той манере, которую он считал более совершенной, так что поражает не только различие обеих манер, но и мастерство и вкус столь смелого и дерзкого юноши, у которого хватило духу исправить работу своего учителя»[118].

У Вазари сохранился этот рисунок, подаренный ему Граначчи. Возможно, Граначчи и был тем самым учеником, работу которого «смело и дерзко» исправил Микеланджело; не исключено также, что это был другой ассистент мастера Доменико, например довольно посредственный Джулиано Буджардини. Так или иначе, эта история свидетельствует, что Вазари непосредственно поддерживал отношения с Граначчи, а это, в свою очередь, означает, что он располагал отменным источником информации об ученических днях Микеланджело. В данном случае Вазари со всей ответственностью проверил, так ли это было, показав рисунок великому Микеланджело в Риме в 1550 году. Микеланджело узнал свою работу, ему было «приятно вновь посмотреть» на нее; «из скромности он сказал, что больше понимал в этом искусстве, когда был мальчиком, чем понимает теперь, когда стал стариком»[119].

Две фигуры. По мотивам фрески Джотто «Вознесение Иоанна Богослова». После 1490

Разумеется, подобная скромность по крайней мере отчасти притворна и лукава. Пожилой Микеланджело подчеркивал, что в юности обладал не по годам блестящим дарованием. Действительно, в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет он поражал исключительным талантом: сохранились выполненные немногим позднее его рисунки, которые демонстрируют безупречную четкость линий и владение графикой. Впрочем, в то время как на Вазари «смелость и дерзость» юного Микеланджело задним числом произвели глубокое впечатление, Гирландайо, если он вообще узнал об этом случае, едва ли был польщен.

* * *

С самых ранних лет Микеланджело, если прибегнуть к формулировке исследователя Ренессанса Леонарда Баркана, стал вести «жизнь на бумаге»[120]. В те годы рисование привлекало его даже более, нежели скульптура: нанося линии на бумагу, обводя и штрихуя, он воплощал новые замыслы, решал головоломные задачи, находил новые варианты. Так делали многие художники его поколения, однако сам этот метод работы был введен в обиход совсем недавно. Первым из тех, кто пытался реализовать эти вновь открывшиеся возможности, был Леонардо да Винчи, родившийся в 1452 году, но Доменико Гирландайо, тремя или четырьмя годами старше Леонардо, отстал от него ненамного[121].

Изобилие доступной бумаги в не меньшей степени, чем изучение античной скульптуры или открытие прямой центральной перспективы с одной неподвижной точкой схода на горизонте, стало предпосылкой явления, которое мы именуем Ренессансом. Наличие бумаги позволило художникам мыслить и творить совершенно иначе, чем прежде, и в каком-то смысле ознаменовало перелом столь же значительный, сколь и произошедший в XXI веке с приходом Интернета и компьютерных технологий[122]. Разумеется, нельзя сказать, что до XV века никто не подозревал о существовании такого материала, как бумага. Вовсе нет, она была изобретена за полторы тысячи лет до этого в Китае; однако новоявленная доступность бумаги косвенным образом вызвала к жизни другое изобретение – печатный станок, разработанный Иоганном Гутенбергом из Майнца.

К 1450 году Гутенберг уже печатал книги в коммерческих масштабах, а к шестидесятым годам XV века печатные станки начали распространяться по Италии. Тотчас же повысился спрос на бумагу, и потому стали строить все больше бумажных фабрик. Основной альтернативой бумаге выступал пергамент – очищенная от шерсти, отшлифованная и разглаженная телячья, овечья или козья кожа, однако он был очень дорог, а его изготовление требовало немалых усилий. Прейскурант одной канцелярской лавки во Флоренции свидетельствует, что пергамент продавался в четырнадцать раз дороже, чем бумага[123].

Тем не менее бумага по-прежнему оставалась недешевым материалом. Именно поэтому художники, стараясь максимально бережно расходовать ценную поверхность, рисовали на обеих сторонах бумажного листа. Например, Гирландайо, быстрыми, нервными, перекрещивающимися штрихами наметив на одной стороне листа композицию «Встречи Марии и Елизаветы» – одной из будущих фресок капеллы Торнабуони: примерно указав расположение фигур, очертив архитектурный облик заднего плана, – перевернул лист. Оборотную сторону Гирландайо использовал в качестве картона для перевода рисунка на плоскость стены, показав на ней фрагмент античного архитектурного обрамления. Потом он наколол на листе отверстия, повторяя очертания задуманных орнаментов из иоников и пальметт, и перевел линии на стену, всыпав в эти отверстия угольную пыль или толченый итальянский карандаш[124].

Неизменно заботящийся об экономии, Микеланджело был особенно склонен повторно пускать в дело уже использованную бумагу, а иногда даже перебирал мусор в своей мастерской в поисках еще годного на что-нибудь клочка, в итоге выуживая из-под спуда обрывок, на котором рисовал много лет тому назад, но на котором еще оставалось немного пустого места. Соответственно рисунки Микеланджело еще в большей степени, чем, например, графические работы Леонардо, напоминают палимпсесты, где теснятся эскизы и этюды, подготовительные наброски, черновики стихов, случайные заметки или цитаты, по-видимому на миг отвлекшие мастера от его замысла, списки расходов и другие каракули, вероятно сделанные не его рукой.

Исправив этюд другого ученика, пытавшегося копировать женские фигуры работы Гирландайо, Микеланджело впервые проявил привычку, которая потом будет свойственна ему в течение всей жизни. Микеланджело любил учить молодых людей рисованию. С точки зрения флорентийца, графика была матерью всех остальных изобразительных искусств. Правильно нарисовать предмет означало постичь его строение. Если вы могли запечатлеть карандашом форму одного предмета, в особенности внешний облик человеческого тела, значит умели и выдумать форму другого. Поэтому художник, обладающий развитыми графическими навыками, способен не только писать красками, но и, по крайней мере в теории, ваять и проектировать здания.

В преклонные годы частная жизнь Микеланджело, видимо, в значительной мере вращалась вокруг преподавания рисунка. На листе бумаги с этюдами для «Мадонны с Младенцем» и наспех нацарапанной памяткой «заплатить подрядчику, доставившему мрамор из Сан-Лоренцо» сохранилось[125] и настойчивое напоминание ассистенту Антонио Мини: «Disegnia Antonio disegnia Antonio disegnia e non perdere tempo» («Рисуй, Антонио, рисуй, Антонио, рисуй и не трать времени попусту»)[126]. В череде писем, отправленных беспутному шалопаю Пьетро Урбано, подмастерью Микеланджело во второй половине десятых – начале двадцатых годов XV века (пока отношения между ними не разладились), мастер постоянно возвращается к этой теме. «Работай что есть сил, как можно больше рисуй и отдавай этому все, на что способен», – наставлял Микеланджело Пьетро, пока тот жил во Флоренции вместе с семейством Буонарроти[127]. Кроме того, он поручал брату Буонаррото приглядывать за учеником: «Скажи Пьетро, чтоб усердствовал в учении»[128].

Время от времени Микеланджело давал задание копировать чужие работы не только своим официальным ученикам и ассистентам, но и отрокам и юношам, к которым относился с симпатией. К ним принадлежал и молодой человек по имени Андреа Кваратези, представитель богатой флорентийской фамилии, с которым Микеланджело дружил, которого, судя по всему, учил рисованию и которому, в конце концов, оказал редчайшую любезность, запечатлев на графическом портрете. На листе с эскизами, хранящемся в оксфордском музее Эшмола, можно различить три головы, изображенные в профиль, одиннадцать локонов и шестнадцать глаз: очевидно, все это были графические упражнения, выполненные, возможно, Антонио Мини, Кваратези и другими юношами[129]. Некоторые из них соответствуют скорее уровню ученика современной средней школы, нежели божественного гения, но педагогика того времени часто прибегала к таким методам, как неосознанные, машинальные каракули, шутки в духе комиксов и сновидческие фантазии.

На оборотной стороне листа с шестнадцатью глазами довольно беспомощно изображены еще несколько голов. Поверх них Микеланджело нарисовал величественное чудовище с задними лапами и когтями волка и шеей столь длинной, что завязалась узлом, из которого выглядывает ощерившаяся в оскале голова. Ученические профили еще различимы сквозь змеящиеся кольца.

Вот пример причудливой игры воображения, фантасмагорических видений, столь свойственных Микеланджело, когда его не сковывали рамки никаких заданий: перед нами затейливо перетекающие друг в друга линии и образы, одни очертания, плавно перерастающие в другие. В результате возникает мрачный, сюрреалистический шедевр. Начертал ли он этого монстра полубессознательно, развлекая стеснившихся у стола в мастерской юнцов или потешая самого себя?

Микеланджело и его ученики. Дракон. Ок. 1525

* * *

Одновременно с появлением книг, напечатанных посредством подвижных литер, из Северной Европы пришло еще одно изобретение – гравюра. Гравюра как вид изобразительного искусства появляется в местностях по течению Рейна в шестидесятые годы XV века; первые из них были созданы такими художниками, как анонимный мастер ES и уроженец Кольмара Мартин Шонгауэр (ок. 1448–1491). Это новшество быстро заимствовали наиболее проницательные и предприимчивые итальянские мастера. Антонио Поллайоло, один из ведущих флорентийских скульпторов и художников, создал прекрасную крупноформатную гравюру «Битва десяти обнаженных», которая впоследствии весьма заинтересует молодого Микеланджело. Франческо Росселли, брат художника Козимо и дядя друга Микеланджело Пьеро Росселли, отправился на север, чтобы овладеть искусством гравирования грабштихелем (резцом со скошенным, остро заточенным концом, позволявшим провести тонкие линии различной глубины), и разбогател благодаря этому необычному умению.

Доменико Гирландайо, хотя и не занимался гравюрами, явно внимательно их изучал. В основе его графической техники лежала перекрестная штриховка, которую он заимствовал из насечки на гравюрах мастера ES и Мартина Шонгауэра. Эта техника позволяла убедительно придать объем изображению, созданному из черных линий, и именно ее Гирландайо стал использовать в графических работах пером и чернилами (а потом этот метод переняли его ученики)[130].

Вот потому-то, как пишет Вазари, Микеланджело выполнил копию гравюры, одного из шедевров Шонгауэра: «Он срисовал ее пером, в манере, дотоле неизвестной, и раскрасил красками»[131]. Кондиви утверждает, что «эту гравюру показал ему» именно Граначчи[132]. Если это так, то Граначчи дал Микеланджело для копирования гравюру Шонгауэра, потому что, будучи старшим учеником, назначал упражнения младшим, еще не столь опытным. Хотя Кондиви несколько приукрашивает всю эту ситуацию, сама гравюра, редкостный образец передового зарубежного искусства, наверняка принадлежала Гирландайо, а не Граначчи (и не его отцу, изготовителю матрацев). Копировать подобное произведение было логичным шагом в овладении графическим методом, который культивировался в мастерской.

А вот следующее решение Микеланджело, очевидно, не было продиктовано логикой. Явно самовольно он решил заменить один вид изобразительного искусства другим, претворить гравюру в живопись. По словам Кондиви, он сделал это, «чтобы испробовать работу в цвете»[133], то есть якобы выполняя ученическое упражнение. Кроме того, в воспоминаниях Кондиви звучит отголосок утонченной интеллектуальной игры, так называемого paragone, вечного состязания искусств и сравнения их достоинств. Например, во время ученых дискуссий часто спорили, какое из искусств, скульптура или живопись, лучше и с наибольшей полнотой передает изображаемый предмет.

«Искушение святого Антония» Шонгауэра было блестящим примером нового вида искусства, образцами которого многие люди уже украшали стены своих жилищ, заменив ими более дорогие и менее доступные картины. Выходит, тринадцати-четырнадцатилетний Микеланджело, расцвечивая гравюру красками, делал весьма проницательный и своевременный выбор. К тому же он создал причудливое, фантасмагорическое воплощение образа, который почти наверняка должен был привлечь подростка. Если прибегнуть к аналогии с современной массовой культурой, то, как выразился историк искусства Кит Кристиансен, «Искушения святого Антония» воспринимаются как кадр из каких-нибудь ренессансных «Звездных Войн»[134].

По мнению Кондиви, единственным источником информации, для которого мог выступать сам художник, Микеланджело уделил особое внимание именно тому, что всего труднее было передать чернильными линиями, то есть натуралистической текстуре изображенного. Он никогда ничего не писал, не изучив предварительно предмет с натуры. «Поэтому он сначала отправился на рыбный рынок, где долго рассматривал форму и цвет рыбьих плавников, цвет рыбьих глаз и других частей тела, дабы потом воспроизвести их на картине»[135].

Считалось, что эта небольшая работа Микеланджело давно утрачена, но примерно десять лет тому назад написанную на деревянной доске картину на сходный сюжет признали оригиналом; ее приобрел Художественный музей Кимбелла в Форт-Уэрте, Техас (репродукция приведена на с. 72). Впрочем, некоторые видные специалисты в области творчества Микеланджело отказались признать в ней работу мастера, и их аргументы представляются достаточно весомыми. В частности, схематично намеченный ландшафт ничем не напоминает поздние произведения мастера. Однако если стать на точку зрения, что эта картина действительно написана Микеланджело в отрочестве, то она может многое нам рассказать.

Техническое исследование, проведенное в нью-йоркском Музее Метрополитен, а затем в Музее Кимбелла, показало, что картина – результат серьезного кропотливого труда. Действительно, автор дополнил оригинальную композицию такими деталями, как блестящая рыбья чешуя на теле демона с трубчатым носом слева и пламя, вырывающееся из пасти демона внизу справа. Кроме того, при тщательном анализе удалось различить, что автор многократно менял графический, создаваемый линиями облик персонажей, чтобы придать им яркость и выразительность[136].

Примером может служить хвост монстра, покрытого рыбьей чешуей; хвост этот на оригинале Шонгауэра направлен книзу. Изобразив на картине поросший травой каменистый утес, художник поставил перед собой довольно сложную задачу. Хвост надо было как-то заставить извиваться и змеиться, чтобы он не сливался со скалой и тем самым не исчезло задуманное впечатление. Поэтому живописец придал хвосту дополнительный изгиб и одновременно создал подобие миниатюрного орнамента-арабеска, приблизив к нему шипы на головах двух демонов, помещенных снизу; все они изгибаются, извиваются, стремясь друг к другу, но в итоге так и не соприкасаясь, и потому этот крохотный уголок картины переполняет сдерживаемая визуальная энергия. Кто бы ни написал этот вариант «Искушения», он не только пытался подражать Шонгауэру, воплотив его гравюру в красках, но и явно тщился превзойти оригинал.

Если мы станем на точку зрения, что «Искушение святого Антония» – работа Микеланджело, то сможем непосредственно оценить тот набор качеств и дарований, с которыми он начал свой творческий путь: утонченное чувство линии и формы, готовность работать самозабвенно, чтобы создать как можно более эффектный и яркий образ, и всепоглощающее желание состязаться с собратьями по ремеслу.

Мартин Шонгауэр. Искушение святого Антония. Ок. 1470

Микеланджело (?). Искушение святого Антония. Ок. 1487–1488

* * *

Еще одна история, излагаемая Кондиви, свидетельствует, что юный Микеланджело настойчиво и дерзко желал соперничать с мастером и даже пытался вводить его в заблуждение: «Однажды Микеланджело был дан головной портрет для копирования, и он выполнил работу столь точно, что, когда владельцу вернули копию вместо оригинала, тот не распознал обмана, пока сие лукавство не было ему открыто. Последнее же случилось после того, как Микеланджело показал великолепную работу одному из своих товарищей и поведал ему без утайки всю правду»[137].

Кто же в данном случае был «владельцем»? Естественно предположить, что рисунки давали ученику для копирования в мастерской, и обыкновенно для подобных целей использовались листы из «банка изображений», возможно составленного из работ самого мастера Доменико Гирландайо. Вся эта история передается весьма уклончиво, с пропусками и умолчаниями, возможно, чтобы не упоминать о столь позорном факте из творческой биографии Микеланджело, как ученичество. Однако в ней чувствуется торжество, которое Микеланджело ощущал даже спустя шестьдесят лет.

Подросток Микеланджело не только идеально скопировал рисунок, но и с поистине отроческим безрассудством решился то ли на розыгрыш, то ли на подделку. Многие тщились сравнить два рисунка и не находили меж ними разницы: «А все оттого, что Микеланджело не только создал совершенную копию, но и с помощью дыма состарил подделку, дабы нельзя было отличить ее от оригинала. Это весьма возвысило его в глазах собратьев»[138]. Впрочем, едва ли после этой шутки его репутация выросла в глазах Гирландайо.

В лето Господне 1478-е, в воскресенье, 26 апреля, в наивысший миг торжественной мессы в соборе Санта-Мария дель Фьоре, когда кардинал Риарио поднял Святые Дары и прихожане преклонили колени, заговорщики осуществили давно лелеемый замысел. С возгласом «Умри, изменник!» Бернардо ди Бандино Барончелли внезапно бросился с кинжалом на Джулиано Медичи, младшего брата Лоренцо. На подмогу к нему кинулся другой заговорщик, Франческо Пацци: он пронзил Джулиано клинком и принялся в исступлении наносить ему удар за ударом. Впоследствии на теле Джулиано будет обнаружено более десяти ран. В ту же секунду двое священников метнулись к Лоренцо, но тому удалось бежать, сначала на хоры, а потом в ризницу. Тем временем семнадцатилетний кардинал Раффаэле Риарио, скорчившись у алтаря, в отчаянии возносил молитвы[141].

Так завершился заговор Пацци, подготовленный при участии означенного флорентийского клана банкиров и купцов в содружестве с королем Неаполитанским, папой Сикстом IV и племянником папы Джироламо Риарио (кузеном охваченного ужасом кардинала). Это была вторая за двенадцать лет попытка свергнуть Медичи, мертвой хваткой державших Флоренцию за горло. Попытка, почти удавшаяся.

И все же заговор провалился. Пацци и их сообщники заплатили за свое предательство страшную цену. Главу семейства Якопо Пацци на следующий день схватили в маленькой горной деревушке и, жестоко избив, заставили подписать признательные показания. Примерно в семь часов вечера 28 апреля 1478 года он и другой представитель того же клана, Ренато Пацци, были повешены из окон палаццо делла Синьория. Спустя восемьдесят пять лет Микеланджело вспоминал, как кто-то, вероятно отец Лодовико или дядя Франческо, несут его на плечах ко дворцу, полюбоваться на казнь[142].

Леонардо да Винчи. Этюд казненного. Бернардо ди Бандино Барончелли, повешенный из окна Барджелло. 1479

Можно сказать, что подобное приобщение ребенка к политической жизни родного города было вполне уместным. Флорентийскую республику, как никакое иное государство, раздирало соперничество фракций, клик, семейств и группировок. Иногда их вражда носила принципиальный характер, но столь же частые и столь же непримиримые раздоры нередко бывали спровоцированы всего-навсего личными обидами. С точки зрения флорентийского политика-практика и философа Никколо Макиавелли (1469–1527), «главной причиной заговора Пацци против Медичи было наследство Джованни Бонромеи, отнятое у первых по приказу вторых»[143]. А Макиавелли, шестью годами старше Микеланджело, весьма пристально наблюдал за политическими событиями во дни Лоренцо Великолепного. Заговор Пацци Медичи восприняли как предупреждение. Лоренцо выжил и остался фактическим правителем города благодаря своей искусности в политических играх, осторожности, неусыпной бдительности и удаче. Однако власть в любой момент могла выскользнуть из его рук.

* * *

Лоренцо Медичи (1449–1492) стал символом своей эпохи. Оглядываясь назад, мы можем утверждать, что он воплощал собой идеального человека Ренессанса. Это верно даже в том смысле, в каком мы сегодня весьма расплывчато именуем «человеком эпохи Возрождения» своего современника, талантливого и с одинаковым блеском подвизающегося на многих поприщах. Одна из немалых загадок, связанных с его биографией, заключается в том, что ему удавалось совмещать такое множество обязанностей, склонностей и увлечений: он был банкиром, диктатором, поэтом, крестным отцом некоего объединения, более всего напоминающего мафиозную «семью», музыкантом, дипломатом, неустанным соблазнителем женщин, страстным библиофилом, философом, сватом, покровителем зодчества, растратчиком, арбитром художественного вкуса, по мнению многих итальянских дворов, посредником в разрешении политических конфликтов. Вероятно, Лоренцо не хватало часов в сутках. Его сохранившаяся корреспонденция уже достигла объема шестнадцати томов, и издание ее все продолжается.

Неудивительно, что среди множества советов о том, как надлежит вести себя носителю высокого духовного звания, которые он давал своему среднему сыну Джованни, был и следующий – рано вставать: «Это не только укрепит твое здоровье, но и позволит распределить время и быстро исполнить намеченные дела»[144]. Несомненно, такого обыкновения придерживался сам Лоренцо. Перенял этот обычай и другой юноша, примерно ровесник Джованни Медичи, сделавшийся домочадцем Лоренцо, – Микеланджело Буонарроти, столь же самозабвенно увлеченный самыми разными видами творчества: поэт, зодчий, ваятель, живописец, военный инженер; он мало спал и, как утверждает Кондиви, работал до глубокой ночи.

Вероятно, Микеланджело был представлен Лоренцо Медичи, когда ему исполнилось пятнадцать, скорее всего в апреле 1490 года[145][146]. Человеку, к которому подвели Микеланджело, был сорок один год, на плечи его ниспадали длинные темные волосы, во всем его облике чувствовалась сила и мощь. В восьмидесятые–девяностые годы XV века подобная внешность вошла в моду в аристократических кругах; культивировали подобную суровую, мужественную небрежность и британские монархи, включая Ричарда III. Никколо Валори, друг Лоренцо, описывал его так: «Выше среднего роста… широкоплечий, атлетически сложенный, мускулистый, весьма проворный, с оливково-смуглым цветом лица». У него был приплюснутый нос и грубый голос. «Но лицо его, отнюдь не пригожее, выражало несомненное достоинство»[147].

На фреске работы Гирландайо в капелле Сассетти церкви Санта-Тринита справа и слева от Лоренцо изображены его товарищи и союзники: Франческо Сассетти со своим маленьким сыном – с одной стороны и зять Сассетти – с другой. Это сторонники Медичи, и им льстит присутствие Лоренцо. Гирландайо искусно, посредством одних намеков подчеркивает ведущую роль Лоренцо в этой группе и в самой Флоренции, главная площадь и правительственная резиденция которой виднеются на заднем плане.

Однако на фреске не показаны вооруженные стражники, со времен заговора Пацци, то есть с 1478 года, повсюду сопровождавшие Лоренцо, где бы он ни появился. Этот небольшой отряд состоял из арбалетчиков с такими прозвищами, как Сальвалальо (Salvalaglio, Чесночник), Мартино Неро (Martino Nero, Черный Мартин) и Андреа Мальфатто (Andrea Malfatto, Кособокий Андреа)[148]. Подобно современному политику или лидеру организованной преступности, Лоренцо, которого по роду занятий можно сравнить и с тем и с другим, требовалась постоянная охрана.

По примеру своего отца Пьеро и деда Козимо Лоренцо не имел никаких официальных титулов, не величал себя герцогом или принцем. Он вошел в историю под своим довольно неопределенным почетным прозвищем, которое и прежде, и потом носили многие знаменитые личности, но под которым запомнился он один – несомненно, по той причине, что это прозвище как нельзя более ему подходило: Иль Маньифико (Il Magnifico), Великолепный.

Официально Флоренция оставалась тем же, чем была на протяжении веков: республикой, подчинявшейся довольно запутанной конституции, в которой власть распределялась среди состоятельной прослойки граждан мужского пола. Формально на наиболее важные административные должности кандидаты отбирались посредством тщательного контроля, так чтобы ни одна фракция, ни одна семья не могла править в городе безраздельно. Имена кандидатов записывали на листках бумаги, эти листки опускали в суму, а затем не глядя, наугад извлекали[149].

Впрочем, подобно тому как Великий Гэтсби в романе Фрэнсиса Скотта Фицджеральда нашел не совсем законный способ добиться желаемых результатов ежегодного чемпионата США по бейсболу, Медичи разработали свои способы повлиять на флорентийскую конституцию. В числе прочих они выбирали чиновников, аккоппьятори (accoppiatori), которые составляли списки имен, записываемых на листках и отправляемых в суму. В результате рычаги правления чаще всего находились в руках тех, кто тайно получал приказы от Медичи. К 1490 году режим Медичи, несмотря на непрекращающиеся попытки его свергнуть, просуществовал около шестидесяти лет.

Трудно дать однозначный ответ на вопрос, кем был Лоренцо: выдающейся личностью, заслуженно вписавшей свое имя в анналы культуры, или продажным, порочным и отягощенным множеством недостатков политиком. Даже в отзывах современников, близко его знавших, он предстает человеком, характер которого нелегко определить в нескольких словах. Самое знаменитое мнение оставил о нем Никколо Макиавелли, который сказал, что, наблюдая за Лоренцо, вы видите двоих совершенно разных людей, «непостижимым образом слившихся воедино»[150]. Это как будто верно, хотя Лоренцо, вполне возможно, объединял в себе черты и не двух личностей, а более.

Герой или негодяй, мудрый или безрассудный, благочестивый или либертен, несравненный интеллектуал или обманщик и притворщик, в большей степени создание «имиджмейкеров», нежели поистине яркая и оригинальная фигура, – споры не утихают до сих пор. Как выразился историк Лауро Мартинес, Лоренцо был «чрезвычайно сложным, ускользающим от определений и противоречивым человеком»[151]. Однако мало кто подвергал сомнению таланты и дарования Лоренцо. Флорентийский историк и политик Гвиччардини (1483–1540) замечал, что «никто, даже среди его противников и тех, кто порочил его и чернил, не отрицал, что ему свойственны великие, выдающиеся способности»[152].

По мнению тех, кто ненавидел Лоренцо, а таких во Флоренции водилось немало, даже его таланты являлись источником тирании. Одним из его наиболее яростных, но по соображениям безопасности тайных оппонентов был Аламанно Ринуччини, представитель старинной фамилии, которая, подобно клану Пацци, не могла смириться с тем, что какие-то выскочки Медичи узурпировали власть и присвоили себе исключительные привилегии. Он полагал, что «вдохновленный своими несравненными дарованиями» Лоренцо «решил единолично захватить бразды правления, наделить себя полномочиями и занять главенствующее положение»[153]. Гвиччардини соглашался, что Лоренцо «более всего жаждал славы и превосходства, а потому можно упрекнуть его в непомерном честолюбии: он стремился блистать даже в малом и не хотел, чтобы его сравнивали с другими гражданами или чтобы другие ему подражали, даже если речь шла всего лишь о сочинении стихов, играх или атлетических упражнениях: он всегда с гневом обрушивался на каждого, кто осмеливался с ним соперничать»[154].

Возможно, нрав его омрачала боль. Весной 1490 года энергия Лоренцо: литературная, политическая, музыкальная, сексуальная – нисколько не ослабевала, но здоровье его ухудшалось. Он страдал хроническим заболеванием, которое его современники расплывчато именовали подагрой. Его деда Козимо этот недуг убил после семидесяти, его отца Пьеро – в пятьдесят с небольшим. Как полагают специалисты в области биомедицинских исследований, Лоренцо мог медленно подтачивать вариант ревматоидного артрита, анкилозирующий спондилоартрит[155]. Но каким бы недугом ни страдал Лоренцо, эта хворь сводила его в могилу.

* * *

День, когда Микеланджело переступил порог принадлежавшего Лоренцо сада скульптур, навсегда изменил его жизнь, а вместе с нею и судьбу западного искусства[156]. Сад скульптур был лишь одним из нескольких мест, где хранились предметы из обширной художественной коллекции Медичи[157]. Лоренцо принадлежали более сорока античных статуй, а также архитектурные фрагменты, пять тысяч пятьсот двадцать семь монет, шестьдесят три вазы из полудрагоценных камней (таких, как горный хрусталь, лазурит, агат, оникс, яшма, змеевик и сердолик; впоследствии инкрустации из подобных минералов прославят флорентийских мастеров), сто двадцать семь гемм, и всевозможные иные произведения искусства, в том числе те, что мы сегодня назвали бы современными: в частности, картины Поллайоло и Уччелло, скульптуры Донателло, Верроккьо и собственного «штатного» эксперта Лоренцо по вопросам ваяния Бертольдо ди Джованни.

Самые изысканные экспонаты коллекции украшали палаццо Медичи на Виа Ларга. Инвентарный список, составленный после смерти Лоренцо, позволил ученым определить, как именно размещалась бо́льшая часть предметов искусства. Две античные скульптуры, изображающие Марсия с содранной кожей, стояли по обеим сторонам двери, ведущей из сада на Виа Джинори, бюст императора Адриана взирал на посетителей, установленный над дверью, ведущей из внутреннего двора в сад, другие крупные произведения помещались под открытым небом, а более мелкие и хрупкие – в здании[158].

В ту эпоху модно было выставлять классические древности в садах и внутренних дворах. По-видимому, дому в Сан-Марко пришлось довольствоваться хуже сохранившимися, более пострадавшими от времени и непогоды или не столь удачно восстановленными предметами искусства, использовавшимися наподобие закрытой академической коллекции учебных пособий[159]. Вот где волею случая однажды оказались Микеланджело и Граначчи. По-видимому, Лоренцо спросил у Гирландайо, не может ли он порекомендовать ему одаренных учеников, чтобы те овладели искусством ваяния, и Гирландайо назвал Микеланджело и Граначчи.

Интерес Лоренцо к обучению молодых живописцев и ваятелей, как и большинство его поступков, был направлен на поддержание собственного престижа. Он оказывал влияние, то есть, выражаясь языком XXI века, употреблял «мягкую силу», в том числе и посредством своей деятельности в сфере культуры. Флорентийские художники, в особенности скульпторы, славились по всей Италии. Правители и могущественные лица, которых современники величали «gran’ maestri», иногда обращались к Лоренцо за советом, планируя важный художественный проект.

С точки зрения Лоренцо, предлагая потенциальным союзникам услуги художников и скульпторов, можно было получить немалую пользу. Это повышало статус его родного города, Флоренции, как культурной столицы и одновременно его собственный в глазах важных лиц. К маю 1490 года, когда в его орбиту, вероятно, вошел отрок Микеланджело, относится еще одно свидетельство именно такой сделки. Лоренцо рекомендовал флорентийского живописца Филиппино Липпи кардиналу Карафе – богатому духовному лицу из влиятельной южноитальянской семьи. Лоренцо попросил Нофри Торнабуони, своего агента, возглавлявшего римский филиал банка Медичи, проверить, справляется ли Липпи с заданием и как продвигаются кардинальские фрески. Торнабуони ответил: «Я совершенно уверен, что Липпи выполнит данное мне обещание и будет работать усердно и бережливо, а посему я нимало не сомневаюсь, что кардинал останется доволен его трудами и признает себя Вашим должником»[160].

В то время управляющим филиалами банков Медичи вменялось в обязанность заниматься отнюдь не только финансами, а например, рекомендовать античные статуи для покупки. На самом деле если от такой разносторонности что-то и страдало, то это банковское дело, на которое у Лоренцо не оставалось времени и к которому он, видимо, изначально не питал особой склонности. Он претворял семейное состояние, основание которому положили торговля шерстью, ссуда денег под проценты и искусная игра на разнице в курсах валют, в капитал значительно менее осязаемый, например в кардинальскую шапку для своего второго сына Джованни (который был на несколько месяцев младше Микеланджело).

К концу восьмидесятых годов XV века в распоряжении Лоренцо находились несколько выдающихся флорентийских художников, в частности Липпи, которых он мог посоветовать заинтересованным лицам, но первоклассные скульпторы у него перевелись. Величайший ваятель конца XV века Андреа Верроккьо (ок. 1435–1488) умер в Венеции, а Антонио Поллайоло (1431/32–1498) был занят в Риме гробницей папы Сикста IV – возможно, также по рекомендации Лоренцо. В результате, когда герцог Миланский попросил его найти кого-то, кто мог бы воздвигнуть великолепную усыпальницу, у Лоренцо не сыскалось подходящего ваятеля. Он поразмыслил над просьбой и в итоге признался: «Я не в силах найти мастера, который удовлетворял бы всем моим требованиям»[161].

Если вспомнить об этой истории, становится вполне понятно, что он действительно мог просить Гирландайо прислать ему нескольких способных юношей для обучения сему важному искусству. Вряд ли этот запрос пришелся по вкусу Гирландайо, который на пределе сил, изнемогая, работал над фресками церкви Санта-Мария Новелла (и, вопреки своим правилам, был вынужден перенести сроки их завершения), но отказать Лоренцо он не решился. Вот потому-то Микеланджело и Граначчи в должное время переступили порог сада скульптур.

По словам Вазари, который, возможно, опирался на воспоминания Граначчи, «прибыв в сад, они увидели там, как молодой [скульптор] Торриджано де Торриджано лепит по указаниям Бертольдо круглые статуи из глины»[162]. Вазари не поясняет, было ли это ученическое упражнение или серьезная самостоятельная работа. Более того, не совсем понятно, направили ли молодых художников в сад, чтобы они учились, копируя хранившиеся там античные изваяния, или чтобы трудились, выполняя заказы Медичи. Скорее всего, им вменялось в обязанность и то и другое.

Бертольдо ди Джованни (умер в 1491 г.), ученик великого скульптора Донателло, издавна принадлежал к ближайшему окружению Лоренцо. Он выполнил для Медичи различные заказы, например терракотовый фриз над портиком на вилле в Поджо-а-Кайано[163]. Есть свидетельства, что Бертольдо владел маленькой скульптурной мастерской и, согласно некоему документу, нанял по крайней мере одного ученика. Но подобно своему покровителю, он не ограничивался в жизни одной лишь ролью. По-видимому, он также служил неофициальным хранителем скульптурной коллекции, давал советы по поводу новых приобретений и выступал при Лоренцо чем-то вроде придворного и одновременно наперсника.

Сохранилось странное письмо, отправленное им Лоренцо и по большей части состоящее из непонятных шуток о приготовлении еды, пряных рагу и поджаренных на решетке певчих птицах, но в действительности, возможно, о сексе[164]. Нельзя однозначно установить, точно ли все это раблезианское много– и пустословие, как предположил один специалист, изобилует «гомоэротическими двусмысленностями, вездесущими в Тоскане эпохи Кватроченто», но оно безусловно свидетельствует, что Бертольдо связывали с правителем Флоренции приятельские, близкие отношения[165]. Кроме того, в письме содержится ученая аллюзия на классическую литературу.

В основе искусства Бертольдо лежало почти археологическое в своей точности и аккуратности воспроизведение античных оригиналов. Судя по дошедшим до нас его работам, он не обладал огромным талантом, но лучше понимал древнеримское искусство, чем большинство его коллег, также занятых скульптурой. Особенно удавались ему миниатюрные бронзовые статуэтки и рельефы: подобные маленькие вещицы приходились весьма и весьма по вкусу Лоренцо, который был чрезвычайно близорук (этот порок унаследовал от него его сын Джованни).

Вероятно, Бертольдо был лучшим кандидатом на роль наставника молодых художников, способным привить им любовь к точному классическому вкусу, а ведь Лоренцо, среди множества своих честолюбивых начинаний, стремился возродить классическую культуру. Он мечтал перестроить Флоренцию, превратив ее в античный город. В самом деле, его замыслы предвосхищают увлечение следованием античным образцам, характерное для Высокого Возрождения, которое воплощает для нас Рим Юлия II и Льва X.

* * *

Каковы бы ни были те самые «круглые статуи из глины», они немедля пробудили в душе Микеланджело дух состязательности. Как пишет Вазари, Микеланджело, «увидев это и соперничая с [Торриджано], также вылепил их несколько; с тех пор Лоренцо при виде столь отменного дарования всегда возлагал на него большие надежды»[166].

Как выяснилось, подобная демонстрация юношеского честолюбия отнюдь не обрадовала Пьетро Торриджано. Он был тремя годами старше Микеланджело, столь же амбициозен и также происходил из семейства, гордившегося своей древностью и знатностью. Торриджано были давно обосновавшимся во Флоренции кланом, который не принадлежал к подлинной элите, но стоял на социальной лестнице выше Буонарроти. А Пьетро Торриджано вполне мог поспорить с Микеланджело в развязной самоуверенности. Бенвенуто Челлини, познакомившийся с ним, когда тот достиг среднего возраста, описывал его так: «Это был человек замечательной красоты, чрезвычайно смелый; похож он был скорее на великого вояку, чем на ваятеля, особенно своими удивительными жестами и своим зычным голосом, с этакой привычкой хмурить брови, способной напугать любого храбреца»[167].

Вазари, может быть опираясь на мемуары Граначчи, представляет его некоей флорентийской ренессансной версией Флэшмена, жестокого и грубого задиры из викторианской книги «Школьные дни Тома Брауна» Томаса Хьюза: «Не мог он вынести того, чтобы кто-нибудь превзошел его в работе, и своими руками портил то, что было сделано другими и недостижимо для его таланта. А если другим это не нравилось, то часто прибегал он не только к словам»[168].

Микеланджело вознамерился посрамить старшего юношу, который пылал гневом из-за того, что этот самоуверенный выскочка тщится с ним состязаться. В конце концов однажды в капелле Бранкаччи их противостояние дошло до рукоприкладства; Торриджано ударил Микеланджело по лицу так сильно, что тот лишился чувств. Неудивительно, что Микеланджело отзывался о нем кратко и немногословно: «Надменный, жестокий мерзавец»[169]. В 1518 году, спустя примерно четверть века после достопамятной драки, когда Торриджано ненадолго вернулся во Флоренцию из Лондона, где работал «у этих скотов англичан», Бенвенуто Челлини услышал уже его собственную версию: «Этот Буонарроти и я ходили мальчишками учиться в церковь дель Кармине, в капеллу Мазаччо; а так как у Буонарроти была привычка издеваться над всеми, кто рисовал, то как раз среди прочих, когда он мне надоел, я рассердился гораздо больше обычного и, стиснув руку, так сильно хватил его кулаком по носу, что почувствовал, как у меня хрустнули под кулаком эти кость и хрящи носовые, как если бы это была трубочка с битыми сливками; и с этой моей отметиной он останется, пока жив»[170].

По-видимому, Торриджано напал на Микеланджело, спровоцированный каким-то издевательским замечанием о его рисунке. И впоследствии тот не раз обижал коллег по ремеслу язвительными, саркастическими, пренебрежительными и просто оскорбительными выпадами. Разумеется, Торриджано, с удовлетворением констатирующий, что навечно запечатлел на лице молодого Микеланджело свою «подпись», предстает в описании Челлини также довольно неприятным типом, но можно вообразить, что Микеланджело действительно дразнил и подстрекал его. Более того, не будет большим преувеличением сказать, что, если вы не были преданным другом и поклонником Микеланджело, ладить с ним было весьма непросто.

Фигуры в профиль. Возможно, по мотивам Мазаччо. После 1490

Инструменты скульптора

Драка с Торриджано обезобразила Микеланджело и, по свидетельствам близко его знавших, навсегда поселила в его душе недовольство собственной внешностью. Обширное описание облика мастера в «Жизнеописании» Кондиви, разумеется включенное с его одобрения, представляет собой по большей части каталог недостатков. Без сомнения, к числу положительных черт его облика можно было отнести средний рост, стройность, широкие плечи; но лицо его было слишком мало для головы, а сама голова имела странную форму: виски выдавались над ушами, уши оттопыривались, выдаваясь над скулами, а скулы – «больше, чем все остальное».

Глаза его, «цвета рогового, но пестрые и усеянные желтоватыми и голубыми блестками», были слишком малы, брови редки, а губы тонки. Подбородок правильной формы, но профиль испорчен из-за того, что лоб выдавался более носа, «несколько вдавленного, кроме посередине небольшой горбинки». Судя по всему, Торриджано нанес смертельный удар его облику; по крайней мере, так полагал сам Микеланджело. Тонкий ценитель мужской красоты, он, вероятно, считал себя почти безобразным[171].

* * *

Насколько нам известно, в этот день в саду Лоренцо Микеланджело выполнил первую свою трехмерную скульптуру, хотя поверить в это трудно, ведь он тотчас же надменно принялся соперничать с учеником, старше его годами и опытом. В любом случае ему удалось создать атмосферу таинственности вокруг своего опыта создания скульптур, который он имел до того, как вошел в сад Лоренцо, и получил после. Может быть, с техникой ваяния его познакомил Бертольдо; впрочем, последний специализировался скорее на лепке из глины, нежели на резьбе по камню. Вполне возможно, что до этого курса обучения или одновременно с ним Микеланджело постигал искусство ваяния у кого-то еще. Традиционно принято считать его наставником в этой области Бенедетто да Майано (1442–1497), лучшего скульптора-камнереза, остававшегося в то время во Флоренции[172]. Случилось так, что именно в то время он работал над проектом, который поддерживал Лоренцо, а именно над статуями Джотто и музыканта Антонио Скварчалупи для собора Санта-Мария дель Фьоре. Но Микеланджело, как мы видели, не хотел, чтобы потомки узнали, где он научился искусству ваяния, и, по каким бы причинам он ни стремился это скрыть, его замысел удался. Он желал, чтобы у нас возникло впечатление, будто он овладел мастерством скульптора исключительно благодаря собственному таланту и прирожденной художественной интуиции, и, возможно, он был не так уж не прав.

Резьба по камню – один из древнейших видов творческой деятельности. Были найдены миниатюрные скульптурные изображения людей и животных, созданные в последнем ледниковом периоде, то есть десятки тысяч лет тому назад. Чудесные небольшие фигурки и предметы изготавливали из мрамора на Кикладских островах в Эгейском море еще около трех тысяч лет до н. э., а примерно с этого же времени египтяне начали обрабатывать гранит и другие твердые породы. Таким образом, Микеланджело продолжал традицию, унаследованную от доисторического периода при посредничестве греческих скульпторов архаической и классической эпохи, которые творили более двух тысяч лет тому назад.

Во многом этот процесс не изменился с древних времен. Большинство инструментов, используемых Микеланджело, были знакомы еще древнеегипетским и древнегреческим мастерам. Как и прежде, в основе резьбы по камню лежало отсечение лишнего материала до тех пор, пока взору не открывался завершенный образ. В 1547 году, когда ему исполнилось семьдесят два, Микеланджело описал этот метод с изяществом и точностью, самими по себе достойными увековечения в виде надписи на мраморе: «Я разумею под скульптурой то искусство, которое осуществляется в силу убавления [per forza di levare]; искусство же, которое осуществляется путем прибавления [per via di porre], подобно живописи»[173]. Судя по этому эпиграмматическому манифесту, в его глазах истинной разновидностью скульптуры было именно высечение из камня, а не лепка из глины или воска, с которыми было связано изготовление бронзовой или терракотовой пластики.

Процесс удаления ненужного происходил постепенно и требовал по мере продвижения работы все большей утонченности, а добиться таковой можно было, используя все более и более изящные орудия. Сначала скульптор брался за скарпель (инструмент типа долота) и грубые резцы, переходя затем к резцам все более тонким, в том числе к резцам с зазубренными краями, опять-таки все более тонким и легким, чтобы постепенно добиваться эффекта все большей и большей гладкости. Кроме того, скульпторы использовали бурав – ручную дрель, чтобы сверлить глубокие отверстия, например для изображения локонов, складок одеяний, глаз и ушных раковин[174].

В позднем творчестве Микеланджело часто прибегал к зубчатым резцам; пока скульптура не была полностью завершена, с их помощью можно было нанести на поверхность камня густую сеть бороздок, напоминающих перекрестную штриховку пером, только в трех измерениях. По мере приближения к этапу передачи рельефа поверхности кожи скульптуру поэтапно обрабатывали все более и более тонкими резцами. Финальная же стадия предполагала полировку пемзой и наждаком; этот длительный и трудоемкий процесс обеспечивал зеркальную гладкость поверхности, которую мы можем увидеть в нескольких завершенных работах Микеланджело.

Единственное свидетельство очевидца о работе Микеланджело относится к его зрелым годам, но передает ощущение элегантной виртуозности в сочетании с безоглядным безрассудством, вероятно обретенными им еще в юности. Описание оставил французский дипломат Блэз де Виженер, который в 1549–1550 годах жил в Риме и лично наблюдал семидесятипятилетнего Микеланджело за работой.

Несмотря на преклонный возраст, Микеланджело мог «за четверть часа снять больше сколов с очень твердого мрамора, чем трое молодых каменотесов за три-четыре часа; не увидев это собственными глазами, невозможно поверить». Де Виженера поразили «стремительность и ярость», с которыми Микеланджело принялся обрабатывать камень, и он опасался, что мраморная глыба рассыплется на куски. Иногда ему казалось, что, если мастер вонзит скарпель чуть глубже, вся работа будет испорчена[175].

Это свидетельство весьма и весьма любопытно, однако противоречит тому, что писал о методах работы Микеланджело Вазари, вероятно со слов мастера. Микеланджело предупреждал, что скульпторы, слишком спешащие и неосмотрительно наносящие по камню удар за ударом, рискуют лишиться материала, излишек которого затем позволил бы им исправить собственные ошибки. По мнению Микеланджело, многие пороки проистекали от подобного нетерпения. Можно ли примирить два этих утверждения? Почему бы и нет.

Де Виженер, который не был экспертом в области скульптуры, возможно, присутствовал при высечении вчерне из мраморной глыбы одного из поздних вариантов «Пьеты». Если от каменного блока откалывались фрагменты «шириною в три-четыре пальца», то Микеланджело едва ли мог использовать при этом тонкие резцы. Многолетний опыт к этому времени наверняка научил его работать очень быстро. Высечение фигуры из камня отнюдь не требует грубой силы, как может показаться непосвященному, никогда не державшему в руках инструменты скульптора. Искусному камнерезу нужно не колотить изо всех сил по обрабатываемой поверхности, а сохранять равновесие и ритм, аккуратно ударяя киянкой по резцу и всем ее весом осторожно вгоняя его глубже.

Подобно тому как высококвалифицированный повар, приготовляя кушанья, руководствуется не одним лишь вкусом, а всеми чувствами, прислушиваясь к шипению на сковороде и обоняя запахи, исходящие от еды, искусный камнерез тотчас же реагирует на изменение тона при ударах молотка или на внезапное сопротивление камня, поскольку они могут свидетельствовать о трещине или другом пороке в толще материала. Микеланджело определенно осознавал, до каких пор его работе ничто не угрожает, и при необходимости замедлил бы темп работы или сменил резец.

По описанию Вазари, наблюдать процесс «вылущения» скульптуры из каменной глыбы – все равно что созерцать, как фигура, лежащая в ванне с водой, медленно поднимается на поверхность[176]. Примерно такой образ предстает перед нами в незавершенной скульптуре «Святой Матфей», созданной около 1506 года. Он словно тщится вырваться из толщи мраморной плиты; части его тела, расположенные ближе всего к нам: левая нога и колено, – единственные почти законченные. Чем дальше от зрителя, чем глубже в толщу камня, тем более нечетким, неоформленным, расплывчатым кажется его облик, пока в конце концов он не исчезает в каменной глыбе, полностью сливаясь с ней.

По мнению Микеланджело, в работе скульптора с материалом присутствовал не просто интеллектуальный, но почти мистический аспект. Один из самых знаменитых своих сонетов он начал настойчивым утверждением: «И высочайший гений не прибавит / Единой мысли к тем, что мрамор сам / Таит в избытке…»[177] Разумеется, он знал, к чему стремится. Еще до того, как взять в руки скарпель и киянку, Микеланджело ясно представлял себе облик будущей скульптуры, сначала нарисовав его в своем воображении, затем выполнив на бумаге этюды, затем создав меньшие по размеру модели будущего изваяния, глиняные или восковые, а затем, возможно, даже вылепив его глиняную копию в натуральную величину. Но при этом исходил из идеи, что конечная его цель – «найти» фигуру, «ожидавшую» его внутри скалы.

Святой Матфей. Ок. 1506

Трудно сказать, думал ли он подобным образом, будучи пятнадцати-шестнадцатилетним подростком, но, глядя на его работы, нельзя не заметить, что с каждой новой скульптурой его мастерство быстро росло. А Платоново представление о том, что прекрасное неизменно словно бы растворено в воздухе и существует в духовном мире возвышенных идей – или, например, таится в каменной глыбе, – разделяли и живо обсуждали интеллектуалы в его новом окружении.

* * *

Вскоре после своего появления в саду скульптур – через несколько дней или через несколько месяцев, сейчас установить уже невозможно – Микеланджело заметил в коллекции античную голову смеющегося бородатого старого фавна. Она сильно пострадала от времени и непогоды – рот ее был почти неразличим, но даже в таком виде, как пишет Кондиви, эта голова «необычайно пришлась ему по вкусу». Тогда Микеланджело попытался повторить свой замысел с «Искушением святого Антония» Шонгауэра: не только воссоздать пленительное произведение искусства, но и вместе с тем сделать его более совершенным.

В то время в саду работали каменщики, обтачивая каменные глыбы для нового здания, в котором предстояло разместиться библиотеке Медичи. Этому честолюбивому плану, как и многим другим, в то время задуманным Лоренцо, не суждено было сбыться: им помешала осуществиться его ранняя смерть и падение режима Медичи (а библиотеку в конце концов возвели по проекту Микеланджело много десятилетий спустя).

Итак, подросток Микеланджело выпросил у каменщиков, трудившихся на строительстве библиотеки, ненужный обломок мрамора и одолжил набор инструментов. Этими орудиями он принялся вырезать из мрамора копию головы фавна, как уверяет Кондиви, с таким рвением и жаром, что за несколько дней довел ее до совершенства, домыслив детали, утраченные античной скульптурой, а именно рот, открытый, как у смеющегося человека, так что, заглянув внутрь, можно было увидеть все зубы.

Вскоре Лоренцо решил проинспектировать ход строительства. Он обнаружил в саду мальчика, тщательно полировавшего голову фавна, и, подойдя чуть ближе, тотчас заметил, сколь блестяще выполнена работа, и весьма дивился мастерству, памятуя о юном возрасте скульптора. Однако Лоренцо, не только интеллектуал, но и любитель хорошей шутки, не мог противиться искушению подразнить мальчика. Поэтому он упрекнул Микеланджело: «Гляди, ты изобразил фавна стариком, но сохранил ему все зубы. Неужели тебе не ведомо, что у созданий столь дряхлых всегда недостает нескольких зубов?»

Лоренцо блистал в жанре публичных поэтических импровизаций, предполагавших спонтанный обмен остротами с аудиторией и весьма любимых флорентийцами. Потому-то шутка о зубах фавна, хотя и лишилась соли за несколько столетий, представляется вполне в его духе.

Однако она не позабавила отрока Микеланджело. «Жизнеописание» Кондиви убедительно передает тягостную неловкость и отчаянное смущение, которое испытал одержимый честолюбием пятнадцатилетний мальчик: «Микеланджело помнилось, будто прошла целая вечность, прежде чем Лоренцо отправился восвояси и он смог исправить ошибку». Потом он взял резец и выбил изо рта скульптуры зуб, образовав в десне зияющее отверстие, словно бы зуб выпал с корнем. Произведя над фавном эту стоматологическую операцию, Микеланджело на следующий день «принялся с нетерпением ожидать прихода Лоренцо Великолепного».

Лоренцо весьма развеселила реакция отрока на его шутку, но, поразмыслив, он не мог не оценить уровень его работы, необычайный в столь юном возрасте; поэтому «он решил помогать и покровительствовать талантливому отроку и принять его в свой собственный дом». Иными словами, Микеланджело пригласили из мастерской художника ко двору, пусть и неофициального, правителя Флоренции.

Эпизоду с головой мраморного фавна свойственна некая сказочная атмосфера, не ставящая под сомнение его подлинность, но кратко и емко передающая те детали, на которые Лоренцо мог опираться в процессе отбора юных талантов. По-видимому, Лоренцо также видел несколько рисунков Микеланджело; весьма вероятно, что он и до появления Микеланджело в саду скульптур слышал о его чрезвычайно многообещающем даровании.

Решив принять Микеланджело в число своих домочадцев, Лоренцо осведомился, чей он сын. «Ступай к отцу, – повелел он, – и передай, что мне угодно с ним поговорить». Услышав приказание Лоренцо, Лодовико преисполнился тревоги и пришел в ужас оттого, что его призывает к себе могущественный правитель города. «Он принялся сетовать на то, что у него-де отнимают сына, одновременно без умолку повторяя, что не допустит, чтобы сын его сделался камнерезом». Потребовалось немало времени, чтобы уговорить Лодовико отправиться к Лоренцо, и убеждали его в том многие, включая Граначчи, а может быть, и Гирландайо. На самом деле подобная аудиенция в палаццо Медичи была редкостной удачей; обычно Лоренцо осаждали флорентийские граждане, жаждущие милостей (один свидетель как-то насчитал в толпе просителей сорок человек), и зачастую требовалось более одного визита, чтобы удостоиться хотя бы краткой аудиенции у властителя города.

Когда негодующего Лодовико наконец волоком приволокли пред очи Лоренцо Великолепного, тот спросил у него о роде его занятий. Лодовико со сдержанной гордостью отвечал, что пребывает в почти совершенной праздности: «Я никогда не занимался никаким ремеслом, но неизменно жил на маленький доход, получаемый с имений, унаследованных мною от предков». Тогда Лоренцо предложил употребить свою власть, дабы назначить его на любую должность, каковая придется ему по вкусу: «Воспользуйтесь моим предложением, ибо я сделаю для вас все, что в моих силах». Впрочем, в итоге отец Микеланджело потребовал должность мелкую и жалкую, синекуру с небольшим окладом на мытном дворе. «Лоренцо Великолепный похлопал его по плечу и с улыбкой промолвил: „Вы обречены жить в бедности“, так как ожидал, что Лодовико попросит большего»[178].

Даже шестьдесят лет спустя Микеланджело помнил этот эпизод в мельчайших деталях и не переставал гневаться на отца, пытавшегося помешать ему ступить на избранный путь, как не переставал стыдиться ничтожности отцовских притязаний.

Лоренцо отвел Микеланджело «в своем доме хорошую комнату, предоставив ему все удобства, какие он только мог пожелать»[180]. По-видимому, она располагалась не в самом палаццо Медичи, где размещалась комната Бертольдо, обставленная такими предметами, как «кровать с периной и подушкой, набитой старыми перьями», «обеденный стол», «старинный сундук, расписанный античными сценами», и приютившая некоторые его рабочие инструменты; все вышеназванное было перечислено в инвентарном каталоге после смерти Лоренцо[181]. Вероятно, Микеланджело жил в сходных условиях, но в одном из имений Лоренцо. Не исключено, что его разместили возле сада скульптур в Сан-Лоренцо, где, согласно налоговой декларации середины девяностых годов XV века, имелись «крытая галерея, покои и кухня»[182].

Вазари добавляет, что Лоренцо «подарил ему красный плащ»[183], видимо, для того, чтобы придать элегантность его облику, а также назначил жалованье в пять дукатов в месяц. Подобные щедрые поощрения талантливого отрока отвечали политике Лоренцо в целом, как понимал ее Макиавелли: «Величайшую склонность имел он ко всем, кто отличался в каком-либо искусстве, крайне благоволил к ученым…»[184]

Отчасти выдающиеся достижения Лоренцо, уместившиеся в относительно короткую жизнь, объясняются тем, что на самом деле он стоял во главе целой команды. Гигантский объем его корреспонденции – во многом следствие усилий секретарей, которые вели его переписку. Предметы искусства для его коллекции отбирали и тщательно исследовали многочисленные консультанты, в том числе Бертольдо и Нофри Торнабуони. Выражаясь современным языком, его двор представлял собой этакий «мозговой центр», составленный из ведущих интеллектуалов Европы конца XV века.

Доменико Гирландайо. Утверждение устава францисканского ордена. Деталь: Анджело Полициано и сыновья Лоренцо Медичи. 1479–1485

Среди них был и Полициано (1454–1494). Получивший при рождении имя Анджело Амброджини и взявший в качестве псевдонима латинизированное название родного городка Монтепульчано, он являлся одним из лучших итальянских поэтов и знатоков классической древности своей эпохи. Кондиви, возможно, повторяя мнение Микеланджело, описывал его как человека «необычайно ученого и проницательного». К 1490 году дружба Полициано с Лоренцо длилась уже около двадцати лет. Он служил домашним учителем его сыновей; Полициано, смуглого человека с крючковатым носом и затененными щетиной щеками, можно увидеть на фреске работы Гирландайо: он ведет вверх по лестнице сыновей Лоренцо.

По-видимому, Полициано взял Микеланджело под крылышко. Писатель и ученый «горячо полюбил Микеланджело», всячески побуждал его заниматься науками, пересказывал молодому художнику античные сюжеты и давал ему всевозможные задания[185]. Полициано жил почти по соседству с садом скульптур в Сан-Марко, в другом саду, принадлежавшем покойной супруге Лоренцо Клариче.

Трудно сказать, зиждилась ли его привязанность к талантливому юноше на чем-то большем, нежели желание открыть для него сокровища классической культуры. Впрочем, несомненно, что Полициано испытывал чувственную склонность к молодым мужчинам и активно искал их общества, а пятнадцати-шестнадцатилетний Микеланджело как раз достиг возраста, который представлялся старшим флорентийцам наиболее подходящим для вовлечения юнцов в подобные любовные связи.

Особенностью и привлекательной чертой двора Медичи было то, что он не был настоящим двором, ведь, по крайней мере официально, Медичи не имели титула правителей, а оставались всего-навсего богатыми флорентийскими гражданами. Потому в доме Лоренцо царили куда более свободные нравы, чем обыкновенно принято в аристократических и правящих кругах. Сын папы Иннокентия VIII Франческетто Чибо, который женился на дочери Лоренцо Марии Маддалене, даже сетовал, что в палаццо Медичи его принимают недостаточно торжественно и церемонно. Тогда ему объяснили, что чем более Медичи обращаются с кем-либо как с членом семьи, тем более чести ему оказывают[186].

Поскольку при дворе Лоренцо были приняты подобные скорее буржуазные манеры, за столом гостей рассаживали, не очень-то озабочиваясь титулами, званиями и положением. Спустя шестьдесят лет Микеланджело с удовольствием вспоминал, как милостиво разговаривал с ним Лоренцо – за столом и не только. Естественно, за трапезой у Медичи собиралось множество интересных людей. Очень часто, с гордостью говорил впоследствии Микеланджело, ему отводили место более почетное, нежели сыновьям Лоренцо и именитым гостям. На протяжении нескольких поколений Микеланджело предстояло общаться со многими представителями знаменитого семейства, но, судя по всему, он никого из них не уважал, да, пожалуй, и не любил, как Лоренцо.

Среди писателей и мыслителей, которых можно было в любой день встретить за ужином в доме Лоренцо, были такие состоявшие в его свите интеллектуалы, как Марсилио Фичино (1433–1499) и граф Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494). На подростка, даже не завершившего образования в латинской школе, подобная компания, видимо, производила ошеломляющее впечатление: если прибегнуть к современной аналогии, это примерно то же, что попасть от заводского станка за профессорский стол в оксфордской столовой. Интересно, многое ли мог понять Микеланджело в беседах об античной литературе и темной философии? Впрочем, он был чрезвычайно одаренным отроком и интуитивно вполне мог постичь идеи, витавшие в том воздухе, которым дышало его окружение.

Несомненно, теории, разделяемые блестящими интеллектуалами при дворе Лоренцо, вновь и вновь появляются в поэзии Микеланджело десятилетия спустя. Фичино, в прошлом воспитателю Лоренцо, принадлежит ведущая роль в возрождении неоплатонизма – эзотерического мистического учения поздней Античности. Кроме того, он первым перевел на латынь все произведения Платона, почти неизвестные на Западе прежде, в Средние века. Он сделал достоянием европейской мысли того времени термин «платоническая любовь». В основе этого понятия лежит впервые предложенная Платоном в диалоге «Пир» идея о том, что любовь может быть стезей, ведущей к постижению Божественного начала, то есть Господа. С точки зрения Фичино, да и Платона, подобную любовь зачастую испытывали друг к другу двое мужчин (отсюда и второе значение термина «платоническая любовь»).

«Облик человека, в силу того что преисполнен добра, дарованного ему Господом, прекрасен и усладителен для взора, – писал Фичино в „Комментарии на «Пир» Платона“, – часто зароняет искры своего великолепия, через взор созерцателя, в его душу»[187]. Такой образ мыслей и чувствований Микеланджело стал разделять, такой опыт был ему знаком.

В знаменитой «Речи о достоинстве человека» 1486 года Пико делла Мирандола утверждал, что человек может возвыситься, поднимаясь ко все более заоблачным вершинам бытия исключительно благодаря проявлению собственной свободной воли. Создавая Вселенную, писал он, Бог-Творец «грязные и засоренные части нижнего мира наполнил разнородной массой животных, но, закончив творение», как свидетельствуют Платон и Библия (в его глазах авторитетами были оба), «пожелал Мастер, чтобы был кто-то, кто оценил бы смысл такой большой работы, любил бы ее красоту, восхищался бы ее размахом»[188]. Посему он создал человека, существо, способное вернуться в низменное состояние животного или даже растения, но вместе с тем и возвыситься, уподобившись ангелу и Сыну Божию.

Микеланджело не мог прочесть «Речь о достоинстве человека» Пико делла Мирандолы, написанную на латыни. Однако высказанные в ней идеи он два десятилетия спустя отразил в визуальных образах плафона Сикстинской капеллы с подлинно величественной мощью. Конечно, это не означает, что Микеланджело воспринял их уже в отрочестве, но интересно было бы представить себе, как он сидит за одним столом с их автором, может быть даже бок о бок.

* * *

Кроме упоминания о том, что к нему относились с большим почтением и что он вращался в обществе сыновей и гостей Лоренцо, Микеланджело почти не сообщает никаких деталей о своей жизни при дворе Медичи. Он описал одно значимое произведение, созданное в это время, но почти ничего более. Перечитывая «Жизнеописание» Кондиви с Тиберио Кальканьи, он пожелал внести ясность в одно обстоятельство: «Он никогда не бросал своих занятий ради игры на лире или исполнения импровизированных песен»[189]. Иными словами, он не принимал участия в развлечениях, без которых не обходился ни один двор, то есть не играл на музыкальных инструментах.

Это весьма характерно для него и многое говорит о нем как о личности. Лоренцо сам любил музыку и прославился как исполнитель особого жанра респонсорных флорентийских песен, строящихся на молниеносно сменяющих друг друга партиях солиста и аудитории. Искусным певцом слыл и его старший сын Пьеро, играли на музыкальных инструментах и пели многие художники, культивировавшие придворный стиль. Знаменитым музыкантом называли Леонардо да Винчи, который даже изготовил странную серебряную лиру, lira da braccio, в форме лошадиного черепа.

Однако Микеланджело сторонился этих изысканных развлечений. Видимо, уже в отрочестве он был нелюдим, замкнут и одержим своим ремеслом, проводя все свое время за рисованием и ваянием. Только такой преданностью избранному поприщу можно объяснить небывало быстрый прогресс, которого он добился. За два года он сделался лучшим из живших в то время скульпторов – резчиков по мрамору.

Чем еще он занимался при дворе Лоренцо, если вообще занимался чем-либо, нам неизвестно. Иванов день 1491 года, великий флорентийский праздник, Лоренцо, жить которому оставалось всего лишь год, задумал отметить театрализованной карнавальной процессией, подобием живых картин в античном вкусе, призванных воссоздать триумф римского консула Эмилия Павла. Этот сценарий был сочинен Лоренцо, претворен в жизнь Лоренцо и осуществлен под надзором Лоренцо, и цель его заключалась в том, чтобы прославить автора: Флоренция якобы была обязана своим богатством Лоренцо, подобно тому как Рим – Эмилию Павлу. Впрочем, реализацию этого плана частично доверили двадцатидвухлетнему Франческо Граначчи. Вполне возможно, что ему помогал Микеланджело; если так, то он не счел это достойным упоминания. Как обычно, он опускал несущественное.

* * *

Флоренцию в годы правления Лоренцо Медичи отличал безупречный художественный вкус[190]. В 1490 году флорентийский агент герцога Миланского послал своему повелителю памятную записку, где перечислялись лучшие художники города, на случай если герцог пожелает пригласить кого-то из них для работы в павийской Чертозе. Поверенный отмечал, что работы Филиппино Липпи услаждают взор более, нежели картины его учителя Боттичелли, однако выполнены не столь искусно. Произведения Перуджино-де ангельски прекрасны и также услаждают взор; дойдя до Гирландайо, поверенный герцога исчерпал все эпитеты и просто указал, что он очень хорош, а также практично добавлял, что работает он быстро. Придворные, окружавшие Лоренцо, обнаруживали более утонченное понимание художественных манер и стилей. Большинство из них наверняка читали «Комментарий к „Божественной комедии“ Данте» Кристофоро Ландино, в котором содержалась краткое жизнеописание и характеристика творчества великих флорентийских художников XIV – начала XV века: Джотто, Мазаччо, Фра Анджелико[191].

Впрочем, отрок Микеланджело еще не нашел своего стиля. Он бросался от одного художественного языка к другому, от одного материала к другому, от подражания гравюре знаменитого эльзасского художника к копированию фресок Мазаччо и Джотто, а потом к попыткам заимствовать манеру Донателло, величайшего флорентийского скульптора, которого знала история. В 1490-м или в начале 1491 года Микеланджело приступил к работе над мраморным барельефом, известным как «Мадонна у лестницы». Очевидно, что юный автор подражал стилю Бертольдо, а через него и манере учителя Бертольдо Донателло, но перенимал их особенности принужденно и неточно.

«Мадонна у лестницы» демонстрирует близость к барельефам Донателло[192]. Создавая скульптурное изображение, весьма мало отстоящее от плоскости фона, которое Вазари именовал relievo schiacciato («приплюснутый, или плоский, рельеф»), Донателло добивался пространственного эффекта и общего впечатления живописи. Образцом для Микеланджело служил исполненный в такой технике барельеф Донателло «Пир царя Ирода» из коллекции Медичи (ныне находящийся в Музее изящных искусств Лилля), однако, по-видимому, автор-подросток вовсе не пытался уподобить свою скульптуру живописному полотну и создать эффект глубины. На[193] против, он «сплюснул пространство»: вместо того чтобы «отдалить» от зрителя лестницу, он «придвинул» ее к фигуре Мадонны, позади которой она вздымается, как стена.

Отчасти в этих нарушениях перспективы, как и в грубых, словно у портового грузчика, руках Мадонны или ее ступнях, напоминающих лапы шимпанзе, сказывается неопытность начинающего, но здесь заметны и будущие склонности, интуитивные пристрастия. Микеланджело никогда особо не интересовался воспроизведением воздушной среды или глубины пространства. Спустя семьдесят или более лет он перечитывал «Жизнеописание» Кондиви с Тиберио Кальканьи и обнаружил фрагмент, где описывалось, какие усилия он предпринимал в юности, обучаясь живописи и скульптуре: «Он посвятил немало времени изучению перспективы и архитектуры и, судя по его работам, немало выиграл от занятия оными предметами». Микеланджело-старик прокомментировал это место, исправив ошибку: «Да не изучал я никакую перспективу, по мне, это пустая трата времени»[194].

Мадонна у лестницы. Ок. 1492

Несмотря на все странности, «Мадонна» Микеланджело производит глубокое впечатление благодаря исходящему от нее ощущению величия. Если бы «Мадонна у лестницы» могла подняться, то предстала бы не только Царицей Небесной и величайшей из христианских святых, но и великаншей. Ее образу в большой степени присуще чувство формы, которое столь привлекало XVI век и вкус к которому привил своим современникам в том числе и Микеланджело. Вот почему, без сомнения, Вазари полагал, что «грации и рисунка здесь еще больше»[195], чем у Донателло. А «грацию и рисунок» свои Микеланджело, вероятно, почерпнул из другого источника – классической древности.

Итальянский Ренессанс всегда ассоциируется с открытием Брунеллески прямой центральной перспективы с одной неподвижной точкой схода на горизонте, которая, как мы только что видели, на удивление мало интересовала Микеланджело. Однако искусство Возрождения характеризуется, и, возможно, даже полнее, также ощущением иной перспективы – не пространственной, а временно́й. Это была эпоха, открывшая в глубоком прошлом свою предшественницу. Разумеется, наследие Древней Греции и Древнего Рима никогда не забывали совершенно. Так, Высокое Средневековье испытало серьезное влияние сочинений Аристотеля.

Однако Италия XV века стала по-новому воспринимать прошлое, яснее и отчетливее представлять себе своих предшественников, которые, безусловно, отличались от итальянцев эпохи Ренессанса и поражали последних своими талантами. Иными словами, Италия XV века обрела некое двойное зрение и стала рассматривать собственную культуру в сравнении с другой, подражать ей, видеть в ней идеал.

Трудно понять культуру XV – начала XVI века, не отдавая себе отчета в том, что это была эпоха непрестанных восхитительных и волнующих археологических открытий. Литературные детективы, подобные флорентийцу Поджо Браччолини (1380–1459), разыскивали забытые рукописи классических авторов, много веков не читавшиеся и никем не упоминавшиеся (в частности, Браччолини обнаружил поэму «О природе вещей» Лукреция[196]). Комментаторы-гуманисты, глядя на античные тексты глазами ученых, изгоняли из них ошибки, исправляли неточности, приключившиеся за столетия бесконечного копирования. Даже начертание букв отныне вошло в моду классически элегантное, вытеснив готический почерк. Тем временем находили все новые и новые дотоле скрытые в недрах земли произведения античных художников и скульпторов, и они представали пораженным итальянцам как некое откровение; впоследствии сходное чувство будут вызывать предметы, найденные при раскопках в Египте, Ассирии, Китае, Мексике…

Подобно Говарду Картеру, вглядывающемуся во мрак гробницы Тутанхамона, тогдашним ценителям искусства казалось, будто они становятся свидетелями чуда, незримым таившегося на протяжении тысячелетий. Впрочем, искусство классической древности, как и античная литература, вовсе не было предано забвению. Некоторые произведения древнего искусства всегда пребывали на поверхности земли и на виду – например, конная статуя императора Марка Аврелия, простоявшая возле церкви Сан-Джованни ин Латерано много веков после падения Римской империи (главным образом потому, что в ней ошибочно видели памятник Константину, обратившему Римскую империю в христианство). Несомненно, время от времени античные мраморные или бронзовые статуи случайно обнаруживали в земле при строительстве или при полевых работах. Разница заключалась в том, что теперь появились потенциальные покупатели, готовые заплатить за них, поэтому неожиданные находки отныне не переплавляли и не сжигали ради получения извести, как это обыкновенно случалось прежде. Зачастую теперь их лелеяли, выставляли на всеобщее обозрение и видели в них идеал, к которому надобно стремиться.

Живя в доме Лоренцо Медичи, Микеланджело имел доступ к одной из лучших коллекций древнеримского искусства, существовавших в то время. Он поведал Кондиви, что «много раз на дню он [Лоренцо] призывал его к себе, показывал ему драгоценности, геммы, сердолики, медали и другие предметы необычайной ценности, тем самым давая понять, что видит в нем умного и тонкого ценителя искусства»[197].

Более всего коллекция Лоренцо славилась изящными небольшими предметами, в частности камеями и миниатюрными скульптурными барельефами. Видимо, особая любовь к ним объяснялась близорукостью владельца, ведь их можно было созерцать вблизи, подолгу разглядывая детали и особенности этих миниатюрных объектов. Более всего он ценил вазы из полудрагоценных камней, «редкостные и великолепные вещи»[198], как писал один ренессансный коллекционер другому, добавляя, что Лоренцо «ставил их превыше прочих». Более того, на многие из них он повелел нанести монограмму: «[199] LAV. R. MED.»[200] Предпринимались многочисленные попытки разгадать, что же скрывается за таинственной литерой «R». Один из возможных вариантов, наиболее очевидный, но в политическом контексте Флоренции способный вызвать бурю негодования, – Rex, «государь».

В собрании Лоренцо находилось и несколько любопытных мраморных статуй, но лучшие образцы этого жанра заполучить ему не удалось, в том числе и потому, что в основном их находили при раскопках в Риме: над Римом он не властвовал, а право выбирать лучшее из обнаруженных предметов искусства принадлежало там другим коллекционерам, например влиятельным князьям Церкви. В феврале 1489 года Нофри Торнабуони сообщал о знаменательной находке. Недавно монахини монастыря Сан-Лоренцо из Панисперны «вырыли из земли большую, чудесно сохранившуюся фигуру, которая имеет такой облик, как если бы стреляла из лука, и в которой все признают несравненную по красоте статую». Однако, пессимистически добавлял он, статуя наверняка привлечет внимание кардинала Джулиано делла Ровере, «и тот потребует отдать ее, и никто не посмеет утаить ее от него и скрыть в надежном месте – столь великое почтение вызывает Его Преосвященство»[201]. Это был Аполлон Бельведерский, величайшая классическая скульптура, обнаруженная в XV веке. Вскоре она заняла свое место в кардинальском саду скульптур, возле кардинальского дворца, неподалеку от церкви Санти Апостоли.

Tazza Farnese, резная чаша. II в. до н. э.

Коллекция в том числе предназначалась для того, чтобы, по словам зятя Лоренцо Бернардо Ручеллаи, «создавать впечатление царственного великолепия», но даже если отбросить все соображения престижа и статуса, Лоренцо был по-настоящему одержим ею[202]. Насколько его поглощало художественное собрание, свидетельствует хотя бы количество времени и сил, отдаваемое им и его помощниками оценке предметов, которые Лоренцо только намеревался приобрести или уже приобрел. Купленные произведения искусства затем с гордостью демонстрировались званым гостям, например герцогу Миланскому или великому венецианскому гуманисту Эрмолао Барбаро, хотя Пьеро Медичи сомневался в том, что последний действительно хорошо разбирался в древностях, которые ему показывали[203]. При дворе Лоренцо даже высокообразованный посторонний человек по сравнению с ближайшим окружением правителя мог показаться довольно невежественным.

Хотя Микеланджело не оставил воспоминаний о том, что говорил ему Лоренцо, один за другим отмыкая у себя в кабинете шкафчики, шкатулки и ларцы и один за другим извлекая из них драгоценные предметы, мы можем почти подслушать мысли Лоренцо, перечитывая его корреспонденцию. В частности, все восхваляли римскую резную гемму с изображением Фаэтона, управляющего колесницей Гелиоса. Изображение было врезано внутрь сердолика в технике инталии, углубленного рельефа, в отличие от выпуклого рельефа – камеи, и потому образ был заключен в толщу прозрачного камня, словно в янтарь или мед. Освещение подобной геммы играло не менее важную роль, нежели освещение любой скульптуры. Нофри Торнабуони писал: «Мне кажется, ей присуще удивительное, чудесное свойство: созерцанием ее можно наслаждаться не только днем, но и ночью, и при свете свечей она предстает не менее прекрасной, чем при свете солнца»[204]. Микеланджело вернулся к этому сюжету сорок лет спустя, выполнив рисунок с изображением Фаэтона в подарок Томмазо Кавальери, на пике своего увлечения юношей.[205]

Вторая дошедшая до нас скульптура Микеланджело известна под названием «Битва кентавров». Она датирована 1491–1492 годами, то есть Микеланджело создал ее в шестнадцатилетнем возрасте. Это еще одна миниатюра, предназначенная для коллекционера и вырезанная на мраморной плите шириной менее метра, на которой уместилось множество борющихся, сражающихся, умирающих персонажей. Некоторым из них даны лошадиное тело и копыта, а при детальном рассмотрении оказывается, что часть задумывалась как существа женского пола. Однако в целом рельеф представляет собой скопление переплетающихся мужских тел, хаос битвы, в котором обнаженные воины сражаются не на жизнь, а на смерть.

Впервые эта миниатюра была упомянута в письменных источниках спустя тридцать пять лет после создания, в 1527 году, когда Микеланджело показал ее агенту герцога Мантуанского, отчаянно жаждавшего приобрести хоть какую-нибудь его работу. Агент описал «Битву кентавров» как «прекраснейшее произведение», на котором можно различить более двадцати пяти голов и двадцать тел в различных позах, которое Микеланджело начал для великого синьора, но так и не завершил. «Великим синьором», разумеется, был Лоренцо Медичи[206].

Этот миниатюрный рельеф поражал многих исследователей, видевших в нем квинтэссенцию всего, что Микеланджело предстояло создать за семьдесят с небольшим лет. Так, художественный критик и историк искусства Кеннет Кларк писал, что при взгляде на него «у нас возникает впечатление, будто мы смотрим в кипящий котел микеланджеловского воображения и находим там – то ясно выступающие, то скрывающиеся от нашего взора – основные мотивы более поздних его работ»[207]. На этой небольшой мраморной плите нетрудно различить в зачаточном состоянии композицию «Битвы при Кашине» и «Страшного суда».

Вероятно, Микеланджело придерживался сходного мнения, так как, по словам Кондиви, увидев рельеф снова, он посетовал, что не посвятил скульптуре всю свою жизнь. Он чувствовал, что был рожден для искусства ваяния. Он сказал Кальканьи, что, судя по этой работе, «никаких усилий не жаль для сотворения предметов искусства, в которое ты по-настоящему влюблен»[208].

Сюжет барельефа, на котором изображены обнаженные мужчины в пылу смертельной битвы, может показаться современному зрителю странным, а подобная «боевая экипировка» – просто глупой, однако для честолюбивого начинающего скульптора конца XV века, если прибегнуть к термину Зигмунда Фрейда, он был обусловлен «сверхдетерминацией».

Сочетание в этом странном сюжете мотивов гомоэротизма и яростной борьбы, возможно, отражает качество, глубоко присущее самой Флоренции, ведь город этот приобрел печальную известность содомским грехом и ожесточенным соперничеством кланов, партий и группировок. Примерно за двадцать лет до описываемых событий Антонио Поллайоло создал великолепную большую гравюру, на которой стройные обнаженные воины ожесточенно наносят друг другу удары мечами, кинжалами и секирами. Другой образец данного сюжета – бронзовый барельеф работы Бертольдо, изображающий древнее сражение, к тому времени уже занял свое место в личных покоях Лоренцо. Его поместили над камином в маленькой комнате в стороне от парадного зала, sala grande, иными словами, в закрытом, интимном пространстве, где его можно пристально рассмотреть[209]. Источником вдохновения для бронзового барельефа Бертольдо послужила сильно поврежденная батальная сцена, изображенная на римском саркофаге на кладбище Кампо-Санто в Пизе. Это произведение стало подходящим полем битвы, на котором Микеланджело сам мог бросить вызов старшим собратьям по ремеслу.

По словам Кондиви, сюжет «Битвы кентавров», избранный Микеланджело, изначально был подсказан ему близким другом Лоренцо поэтом и философом Полициано: «Однажды он предложил Микеланджело высечь в камне похищение Деяниры и битву кентавров и изложил ему всю эту историю постепенно, сцена за сценой»[210]. Звучит правдоподобно, единственная проблема заключается в том, что ни в одном классическом тексте не упоминается подобного сюжета.

Впрочем, в Книге двенадцатой Овидиевых «Метаморфоз» содержится описание кровавого конфликта с участием кентавров. Вероятно, именно эту историю изложил Полициано молодому скульптору, но Микеланджело не стал точно передавать описанные в поэме события, поступив вполне[211] разумно, ведь многие подробности, упомянутые у Овидия, невозможно воспроизвести в таком материале, как мрамор, который покрывается трещинами, если высекать на нем тонкие, мелкие детали. В битве по большей части рубят мечами и стреляют из лука, однако ни мечи, ни стрелы, ни луки для высекания в камне не годятся; не подходит для этой цели и «оружие» Тезея, «древний сосуд для смешивания вина с водой»[212].

Битва кентавров. Ок. 1492

По своему темпераменту Микеланджело вообще не терпел пустых многословных подробностей и не склонен был пояснять обстоятельства выбранных сюжетов. На протяжении всей своей карьеры он предпочитал опускать такие малозначительные аксессуары, как атрибуты святых, и эта привычка потом частенько озадачивала искусствоведов. Насколько это было возможно, он любил показывать свои фигуры именно так, сосредоточиваясь на изображении тела в движении, его мускулов, производимого им впечатления.

Как и во всех ранних произведениях Микеланджело, в «Битве кентавров» можно обнаружить ошибки, свойственные начинающему. Например, коленопреклоненный кентавр изображен в очень странном ракурсе, однако «Битва кентавров» – гигантский шаг вперед по сравнению с «Мадонной у лестницы» и первое несомненное проявление огромного таланта Микеланджело. Выражаясь метафорически, он уже сразил одного из своих предшественников этой работой. На ее фоне «Битва» Бертольдо предстает неловкой и эклектичной.[213]

Воины Микеланджело, представленные в барельефе «Битва кентавров», – смертные, которых он заново создал и довел до совершенства в своем воображении. Им свойственна свобода и непринужденность, их движения уверенны и плавны, в их размеренных жестах нет ничего от неестественной, напряженной порывистости, которую демонстрируют персонажи Поллайоло. Это смертные, какими их видело искусство Древней Греции и Древнего Рима, но теперь художник Ренессанса вдохнул в них новую жизнь и новые силы для новых свершений, новых открытий, нового знания.

Таков был один из уроков, полученных Микеланджело при дворе Лоренцо. Второй урок был духовным и философским. Кондиви вспоминал, как, говоря о любви, что случалось часто, Микеланджело неизменно следовал идеям Платона. Его ум, как и его вкус, сформировался под влиянием двора Медичи.

Спустя восемнадцать месяцев после того, как Микеланджело вступил в свиту Лоренцо, в конце 1491 года на вилле Поджо-а-Кайано, в окрестностях Флоренции, умер Бертольдо. Один современник отмечал в письме, что «эта утрата повергла Лоренцо в глубокую скорбь»[215]. 29 декабря, через день после ухода Бертольдо, Лоренцо сам пережил тяжелый приступ своего неизлечимого недуга. 19 января его секретари сообщали, что он не покидал дворец уже в течение двадцати двух дней. В третью неделю февраля он немного оправился от болезни, начал работать, перемежая серьезные труды пустяками, но 28 февраля его состояние снова ухудшилось[216].

В результате Лоренцо не смог принять участия в публичных празднествах, ознаменовавших величайшее достижение его жизни: официальное возведение в кардинальский сан его среднего сына Джованни. Из всех триумфов Лоренцо этот имел самые далекоидущие последствия. Поскольку Джованни сделался кардиналом, а потом и папой римским, Медичи превратились в одну из правящих династий Европы.

В 1489 году Лоренцо уговорил папу Иннокентия VIII возвести своего тринадцатилетнего сына Джованни в сан кардинала-дьякона и преуспел главным образом потому, что папа задолжал банку Медичи внушительную сумму. Даже по меркам XV века это было скандальное назначение, и папа пошел на сомнительную сделку только при условии, что ее сохранят в тайне (соглашение это торжествующий Лоренцо тотчас нарушил). Теперь пришло время официального возведения в кардинальское достоинство. Юноша, достигший шестнадцати лет, получил кардинальскую шапочку 10 марта. На следующий день он слушал мессу в соборе Санта-Мария дель Фьоре и принимал подарки Синьории, доставленные целым караваном из тридцати носильщиков. Терзаемый недугом, Лоренцо все же заставил себя появиться на торжественном пиршестве, устроенном в ознаменование этого карьерного взлета в парадной столовой палаццо Медичи, где Джованни любезно занимал почетных гостей: влиятельнейших граждан Флоренции и чужеземных сановников и прелатов. Вероятно, Микеланджело был свидетелем этих событий, которым суждено было кардинальным образом изменить и его собственную жизнь, и будущее Флоренции.

18 марта Лоренцо отправился на свою виллу в Кареджи вместе с Полициано и другими приближенными, и на некоторое время ему сделалось лучше. Он поведал Полициано, что если переживет приступ недуга, то посвятит свою жизнь поэзии и ученым занятиям, и тот отвечал, что его соотечественники-флорентийцы никогда не согласятся отпустить его. Впрочем, ранним утром 9 апреля Лоренцо все-таки умер в возрасте сорока трех лет. Его тело было перенесено в монастырь Сан-Марко, а на следующий день он был погребен в церкви Сан-Лоренцо. По словам Кондиви, «Микеланджело вернулся в дом своего отца; он столь горевал, что много дней не мог ни за что взяться»[217].

Почти всю жизнь Микеланджело будет неразрывно связан с семейством Медичи, однако, судя по воспоминаниям Кондиви, Микеланджело не испытывал ни к одному из членов этого клана такой любви и такого восхищения, как к Лоренцо. Как мы уже видели, он стремился скрыть от потомков тот факт, что учился в мастерской Гирландайо, но всячески подчеркивал, сколь многим обязан Лоренцо. В его глазах Лоренцо Великолепный представал отцовской фигурой, куда более впечатляющей, нежели его собственный отец.

Письмо, отправленное 7 апреля 1492 года, то есть примерно за день до смерти Лоренцо, двадцатипятилетним молодым человеком по имени Никколо ди Браччо Гвиччардини своему кузену Пьеро Гвиччардини (отцу историка Франческо Гвиччардини), свидетельствует о том, какая паника охватила флорентийское общество, когда власти вознамерились огнем и мечом искоренить содомский грех[218].

Никколо описывает, как Савонарола и другие проповедники предрекли городу апокалиптические кары, если его обитатели и далее будут терпеть содомию. За два дня до этого Никколо охватило смятение, когда часть купола собора Санта-Мария дель Фьоре обрушилась в результате попадания молнии. Лоренцо явно увидел в этом несчастье провозвестие собственной смерти; Никколо же истолковал этот знак как приближение геенны огненной: «Господь посылает нам наказание, дабы мы раскаялись в грехах наших, особенно же в содомии, коей повелевает Он положить конец; если же до августа мы не исправимся, то по улицам нашим потекут реки крови… и мысль сия внушает великий ужас всем, а прежде всего мне. Да поможет нам Бог».

Очевидно, некоторые правители города пребывали в неменьшей панике. 3 апреля главный полицейский суд, ответственный за поддержание общественного порядка, именовавшийся Отто ди Гвардия (Восьмеро стражей), приказал арестовать двадцать молодых людей, по словам Никколо, «сплошь хорошего рода». Один из них, юнец по прозвищу Манчино, назвал среди мужчин, совершавших с ним греховное содомское соитие, некоего «мессера Аньоло да Монтепульчано», то есть Полициано. Последовал рейд по тавернам; всякого, кого обнаруживали в компании мальчика, задерживали.

Удивительно, насколько распространена была содомия во Флоренции. Историк Майкл Рок, тщательно изучивший данную проблему, подсчитал, что «в конце XV века во Флоренции к тридцати годам по крайней мере каждого второго молодого человека перед одним лишь этим судом официально обвиняли в содомии; к сорока годам предъявляли обвинение по крайней мере уже двоим из каждых троих»[219]. Страх и тревога в обществе достигли предела в 1432 году, когда было основано уникальное в своем роде учреждение – Ночная канцелярия, коллектив полицейских судей, призванных искоренить содомию. Именно Ночной канцелярии доносили на флорентийских содомитов, именно перед нею содомиты сами признавались в своих преступлениях, дабы избежать тяжкой кары[220].

Как и большинство смертных во все времена, флорентийцы с легкостью преодолевали разительное противоречие между своими религиозными взглядами и своими поступками. Содомия считалась мерзостью, но одновременно в ней видели часть повседневной жизни. По-видимому, флорентийцы в эпоху Средневековья и Ренессанса одновременно придерживались двух кодексов поведения. С одной стороны, будучи благочестивыми христианами, они полагали, что однополые сексуальные отношения греховны. С другой стороны, чаще всего они руководствовались убеждениями, заимствованными скорее в моральном кодексе Древнего Рима, согласно которому вступление в подобные связи если и покрывало кого-то позором, то только пассивного партнера, вне зависимости от пола участников. В результате во Флоренции сложилось двойственное восприятие содомии. Официально она осуждалась и каралась весьма и весьма сурово. На практике же, исключая периоды необычной напряженности в обществе, как, например, тотчас после смерти Лоренцо, за содомию наказывали нестрого, а то и не наказывали вовсе.

Нет никаких точных сведений о сексуальной жизни Микеланджело в это или другое время, но, очевидно, мужеложству предавались многие и многие из его непосредственного окружения. На юношу по имени Андреа, работавшего в боттеге Гирландайо, доносили в Ночную канцелярию в 1492, 1494 и 1496 годах. По слухам, его частенько склонял к содомскому греху художник Джильо, с согласия его матери и отца, ткача Фьораванте[221]. В 1502 году в Ночную канцелярию поступил также донос на живописца Боттичелли за то, что он якобы содержит молодого любовника[222]. Ходили слухи даже о мужеложстве Лоренцо, хотя он славился своими гетеросексуальными похождениями.

Если Микеланджело искренне скорбел по Лоренцо, то к остальным членам семейства Медичи испытывал смешанные чувства, и особенно сложные отношения связывали его с сыном и наследником Лоренцо Пьеро (1472–1503). Кондиви передает весьма резкое суждение Микеланджело о Пьеро: он-де «унаследовал от отца власть, но не его таланты»; он-де «всегда был дерзок и надменен»; сии пороки – виной тому, что его изгнали из Флоренции спустя всего лишь два с половиной года правления[223].

Это один из случаев, когда Тиберио Кальканьи записывает на полях: «Он уверял меня, что никогда не говорил ничего подобного»[224]. Впрочем, такую точку зрения разделяло большинство жителей Флоренции. Отказываясь от своих слов, Микеланджело демонстрировал неуверенность и беспокойство, которые до сих пор, семьдесят лет спустя, вызывали у него его отношения с Медичи.

Есть основания полагать, что Микеланджело поначалу занимал весьма почетное место в свите юного Пьеро Медичи. Вазари утверждал, что Пьеро «почитал Микеланджело за его достоинства»[225]: по-видимому, это означает, что он ценил Микеланджело за умение разбираться в классической скульптуре (Микеланджело вполне мог заменить Бертольдо в должности хранителя коллекции Медичи) и за его удивительный, очевидный дар художника. Пьеро имел обыкновение повторять, что ему служат двое замечательных людей, Микеланджело и лакей-испанец.

Судя по тому, что поведал Микеланджело Кондиви, Пьеро был не единственным, на кого произвел глубокое впечатление этот лакей, обладавший «сказочно прекрасным» телом. Он был «столь проворен, вынослив и силен, что Пьеро, скача на коне во весь опор, не мог обогнать его ни на ладонь»[226]. Такие слуги-скороходы, в обязанности которых входило бежать подле своего господина во время долгих путешествий, принадлежали к числу немногих атлетов с чрезвычайно развитыми мускулами, отличающими нагих молодых мужчин, запечатленных Микеланджело в скульптуре и живописи. В глазах Микеланджело этот испанец представал ожившим Давидом или Адамом. И спустя полвека Микеланджело помнил его прекрасное тело в мельчайших деталях.

Почти наверняка Микеланджело пробыл на службе у Пьеро не «несколько месяцев», как говорит Кондиви, а дольше. На самом деле Микеланджело, возможно, вернулся ко двору Медичи вскоре после того, как завершился переход власти от отца к сыну. И совершенно очевидно, что статус его при новом правителе повысился. Впервые Лодовико Буонарроти соизволил заметить, что сын его занимает при дворе высокое положение, и даже потратить деньги, дабы приодеть его, как приличествует приближенному высокой особы.

Как пишет Кондиви, оправившись от горя, вызванного утратой Лоренцо, Микеланджело приобрел «большую глыбу мрамора, много лет зябнувшего без толку под дождем и ветром, и высек из нее статую Геркулеса»[227]. Кондиви намекает, что Микеланджело выполнил эту работу по собственному желанию, однако трудно вообразить, что Микеланджело вытесал монументальную скульптуру таких масштабов для собственного удовольствия, не рассчитывая получить за нее никакого вознаграждения. Она имела высоту четыре брачча, то есть почти два с половиной метра. Впрочем, если она предназначалась в дар городу от нового правителя, поступок Микеланджело выглядит отнюдь не бессмысленным. Геркулес считался символом таких гражданских добродетелей, как мужество и стойкость, и потому естественным образом продолжал традицию прежних заказов Медичи, статуй Давида и Юдифи, которые выполнил для Медичи Донателло и которые олицетворяли те же свойства. Они были установлены во внутреннем дворе палаццо Медичи, и нельзя исключать, что «Геркулесу» Микеланджело предназначалось место рядом с ними.

Если принять все это во внимание, формулировки, использованные Кондиви, покажутся весьма красноречивыми. Становится понятно, откуда взялся мрамор, ведь такой большой фрагмент нелегко найти и добывать его пришлось бы долго, поэтому, скорее всего, его перевезли из какого-то хранилища материалов, например из попечительства собора Санта-Мария дель Фьоре, где также хранилась мраморная глыба, из которой впоследствии будет высечен «Давид». Иными словами, Микеланджело получил заказ от лица богатого и могущественного, такого как новый правитель Флоренции Пьеро Медичи, но Микеланджело не захотел признаться в этом, может быть, потому, что после бегства Пьеро он, проявив изрядную долю вероломства, передал статую в собственность своему дяде и более не вернул ее семейству Медичи.[228]

Пока Микеланджело работал над мраморным «Геркулесом», «во Флоренции прошел обильный снегопад, и Пьеро Медичи, охваченный детским желанием украсить внутренний двор своего палаццо снежной статуей, вспомнил о Микеланджело, послал за ним и повелел ему вылепить оную»[229]. Приказать великому художнику лепить снеговика – это и впрямь убедительное свидетельство глупости Пьеро.[230]

Впрочем, возможно, употребить талант Микеланджело для лепки снеговиков было не таким уж легкомысленным и пустым замыслом. Создание подобных скульптур считалось давним флорентийским обычаем, во всяком случае, когда выпадало достаточно снега. Ландуччи, флорентийский аптекарь и мемуарист, сообщает, что в январе 1511 года, после другой затяжной метели, город превратился в выставку ледяных и снежных скульптур под открытым небом; можно было увидеть «множество снежных львов» и «множество обнаженных фигур», выполненных «достойными мастерами»[231].

К сожалению, мраморный «Геркулес» Микеланджело тоже впоследствии исчез, словно растаял, постепенно разрушаемый дождями в парке Фонтенбло. Соответственно, важная веха в его художественном развитии, первая крупномасштабная скульптура, высеченная в камне, утрачена навсегда. Бесполезно даже гадать, как она выглядела, но наверняка величественно, и к тому же должна была напоминать классические образцы[232].

По словам Вазари, при дворе Микеланджело занял место своего покойного учителя Бертольдо и стал советником Пьеро в вопросах выбора и приобретения древностей. По слухам, Пьеро, «долгое время пользовавшийся его услугами, когда стал наследником отца своего Лоренцо, часто посылал за Микеланджело при покупке древних камей и других резных работ»[233].

Возникает впечатление, что Микеланджело возвысился: при Пьеро он играл роль уже не протеже, а приближенного, наперсника. Подобный взлет Микеланджело вполне согласуется с тем, что нам известно о поведении Пьеро в то время. Представители наиболее могущественных флорентийских торговых династий были недовольны тем, что Пьеро выбирает доверенных лиц из числа слуг и домочадцев. Талантливый, юный и бедный, Микеланджело как нельзя более вписывался в окружение Пьеро. Так, в течение двух лет, Микеланджело пребывал при дворе Пьеро, но есть основания полагать, что он прислушивался к коварным нашептываниям хулителей, негодовавших на нового «крестного отца» клана Медичи.

Если «Геркулес» представлял атлетически сложенного героя, то следующая скульптура Микеланджело являла совершенно иной тип обнаженной мужской фигуры, а именно распятого Христа. Кондиви намекает, что этот заказ, «Распятие, созданное, дабы угодить настоятелю флорентийской церкви Санто-Спирито»[234], надлежало расценивать почти как проявление особой благосклонности. Действительно, этот заказ, возможно, стал еще одним следствием фавора Микеланджело при дворе Медичи.

В свое время Лоренцо руководил постройкой ризницы для церкви Санто-Спирито к югу от Арно. Сохранившееся до наших дней здание действительно дает прекрасное представление о том пристрастии к классической архитектурной традиции, к которому тяготел Лоренцо[235]. Возведение ризницы было частью его плана постепенно перестроить Флоренцию во вкусе Медичи, главным образом используя скрытые рычаги власти.

Пьеро Медичи пошел по стопам отца и в марте 1493 года стал членом комитета, надзирающего за возведением зданий Санто-Спирито. Возможно, «Распятие» было заказано Микеланджело после этого и его кандидатуру предложил именно Пьеро[236].

Подобные распятия в человеческий рост издавна были популярны во Флоренции. Образцы подобной скульптуры создавали, соперничая друг с другом, Брунеллески и Донателло, а позднее и Джулиано да Сангалло, зодчий, построивший ризницу церкви Санто-Спирито, и его брат Антонио выполнили несколько подобных изображений для различных церквей. Микеланджело вновь состязался со старшими и более опытными собратьями по ремеслу, и на сей раз не очень понятно, кто же одержал победу.

«Распятие», созданное Микеланджело для церкви Санто-Спирито, кажется неуклюжим и не совсем удавшимся. Несомненно, именно поэтому на протяжении столетий оно не считалось работой Микеланджело и было заново атрибутировано только в шестидесятые годы XX века.[237]

Поначалу «Распятие» поражает вопиющей неверностью пропорций: талия кажется чрезмерно удлиненной, голова – слишком большой. Возможно, Микеланджело сознательно решился на эти искажения пропорций, учитывая, что на скульптуру будут взирать снизу. Вазари, который наверняка неоднократно его видел, описывает «Распятие» как «поставленное и до сих пор стоящее над полукружием главного алтаря»[238]. Однако при ближайшем рассмотрении «Распятие» значительно выигрывает. Качества, делающие его достойным Микеланджело, – это изящество и точность, которые отличают рельеф грудной клетки и мышцы живота и ног. Может быть, молодой художник не рассчитал эффект от своей скульптуры: вместо того чтобы создать изображение, призванное привлекать взоры издали, он выполнил фигуру, которую можно по достоинству оценить лишь вблизи.[239]

Распятие. Ок. 1492–1494

Деревянная скульптура Микеланджело вполне согласуется с описанием Христа, данным за год-два до создания «Распятия» в одном из сочинений Джироламо Савонаролой[240]. В «Трактате о любви к Иисусу Христу» (1492) этого монаха-доминиканца живо изображается свойственное Христу «благородное и утонченное чувство осязания» и Его столь высокая чувствительность к боли (которую разделял и Савонарола), что «малейший укол причинял Ему муку»[241]. Савонарола призывал сжигать предметы роскоши, в том числе картины и скульптуры, на которых изображено обнаженное тело; однако он предстает чутким, восхищенным созерцателем образцов религиозного искусства.

Столь детально воображать тела святых и сцены из Священного Писания вполне соответствовало традиции католического благочестия на исходе Средневековья. Английскому мистику Марджери Кемп (ок. 1373 – после 1438) во время паломничества было даровано «видение» Страстей Христовых; она уверяла, будто узрела «драгоценное тело Христа, исполосованное ударами бича, испещренное ранами более, нежели голубятня – летками… Его прекрасные руки, Его нежные ступни прибиты гвоздями к жесткому дереву»[242]. Тяготеющее к классическим канонам, в большей степени заботящееся об анатомической точности, нежели стремящееся передать ужас кровавой сцены, «Распятие» из Санто-Спирито представляет собой сходную попытку вообразить, как могла выглядеть казнь на Голгофе. Создавая свою версию сцены Распятия, Микеланджело ставил себе целью завладеть вниманием и всеми мыслями зрителя, нарисовав перед его внутренним взором именно такую картину.

К подобным приемам прибегал в своих проповедях и Савонарола, и некоторые из них пятьсот лет спустя кажутся чрезмерно театральными и рассчитанными на дешевый эффект. Представление о его ораторских техниках отчасти дают заметки, сделанные им вчерне в преддверии цикла великопостных проповедей, который он прочитал в 1491 году в соборе Санта-Мария дель Фьоре при огромном стечении прихожан: «[В это мгновение] взять в руку распятие и, вознеся его, воскликнуть: „Misericordia! Смилуйся!“» «Вытащить гвоздь из распятия, так, чтобы правая рука Его [Христа] бессильно упала, и воскликнуть: „О Господи!“»[243]

Многие итальянские «звездные» проповедники XV века использовали такие драматические приемы, но Савонарола выделяется на их фоне тем личным чувством, которое, по собственному признанию, питал к Христу. В воскресной проповеди, произнесенной 20 марта 1491 года в соборе Санта-Мария дель Фьоре перед гигантской толпой, он объявил: «Верю, что Иисус глаголет моими устами!»[244] Три с половиной года спустя, после бегства Пьеро Медичи и принятия конституции, более жестко закрепившей республиканские принципы, Савонарола включил в воскресную проповедь 21 декабря 1494 года свой диалог с Христом. Савонарола вопросил Господа, почему ему, монаху, родившемуся в Ферраре, дано было возыметь такую власть над флорентийцами. «Имею ли я право проповедовать о том, как должно управлять Флоренцией?» Христос ответствовал, что Савонарола избран смиренным орудием, дабы через него Флоренция сделалась теократическим государством, и напомнил монаху о своем собственном распятии: «Так же будет и с тобою, и не иначе»[245]. И воистину, через четыре года Савонарола хотя и не принял смерть на кресте, но был пленен, подвергнут пыткам, повешен, а затем тело его было сожжено на костре возле палаццо делла Синьория.

Впрочем, пока у Микеланджело были все основания очень внимательно отнестись к тому, что говорит Савонарола. Кондиви сообщает, что Микеланджело неизменно «испытывал к Савонароле глубокое почтение», а его «живой голос» «навеки сохранил в памяти»[246] даже полвека спустя. Савонарола олицетворял искреннее и выстраданное, очищенное от пороков христианство, в основе которого лежало личное отношение к Христу. Именно такую веру исповедовал Микеланджело, вне зависимости от того, сделался он одним из piagnoni («плакальщиков» или «хнычущих»), как прозвали во Флоренции фанатичных последователей Савонаролы, или нет; и с возрастом эта вера, пожалуй, только крепла.

* * *

Как ни странно, в начале девяностых годов XV века оба они – и блестящий молодой скульптор, и ученый, с легкостью привлекающий к себе сердца доминиканский проповедник – входили в ближайшее окружение Медичи, которое зорко подметило их таланты и выделило их. Савонарола начал проповедовать в монастыре Сан-Марко с лета 1490 года, вскоре после того, как Микеланджело появился в саду скульптур[247].

Ведущие интеллектуалы при дворе Медичи сделались страстными поклонниками проповедника; в том числе под его обаяние подпали и литературный наставник Микеланджело Полициано, и Пико делла Мирандола, уговоривший Лоренцо попросить церковное начальство перевести Савонаролу во Флоренцию. Пико чувствовал, как волосы на голове у него становятся дыбом, когда Савонарола в одной из проповедей необычайно живо нарисовал ужасные картины конца света[248].

Фра Бартоломео. Портрет Савонаролы. После 1498

Задним числом близость Медичи к Савонароле можно воспринимать иронически, поскольку Лоренцо вскоре стал главной мишенью диатриб доминиканца. Осуждая тиранов в целом, Савонарола, по-видимому, приходил в особую ярость, вспоминая о разносторонних, универсальных способностях Лоренцо. Он обрушился на желание Лоренцо блистать во всем: в поэзии и на рыцарском турнире, в философии и на скачках – везде он стремился быть первым.

Однако поначалу Савонарола был всего лишь вдохновенным проповедником, украшением флорентийской жизни. Судя по всему, он сторонился Лоренцо и его близких; тот якобы сетовал, что вот-де «чужеземный монах поселился у меня в доме, а ко мне даже ни разу не заглянул»[249]. Однако Савонарола посетил Лоренцо на смертном одре и состоял в дружеских отношениях с его сыном Пьеро.

С другой стороны, нет ничего странного или удивительного в том, что Савонарола сначала был протеже Медичи: в конце концов, Лоренцо и его придворные философы исповедовали христианство, как и все флорентийцы той эпохи (исключая горстку евреев, которые жили во Флоренции с позволения Медичи, но вызывали негодование у наиболее благочестивых горожан). Проповеди были одновременно и развлечением (духовные наставления Савонаролы могли продолжаться два-три часа), и чудесным, увлекательным новым опытом. Философия и богословие горячо обсуждались в обществе, поскольку они изучали самое важное – человеческую природу и отношения человека и Божественного начала.

Такие деятели культуры, как Пико делла Мирандола и Марсилио Фичино, интересовались эзотерическими течениями античной философии, и в частности неоплатонизмом, который представлялся им средством примирить классическую философию и христианство. По той же самой причине, то есть в силу своей способности вдохновляться идеями, они восприняли эсхатологический мистицизм Савонаролы, апеллирующий одновременно и к интеллекту, и к чувствам. Однако неслыханной новизной поражали не столько сами их мысли, сколько осознание, что перед ними открывается бездна доселе невиданных возможностей, которые роятся, словно пчелы, вылетевшие из улья.

23 июня 1489 года, накануне празднества по случаю Иванова дня, во флорентийском соборе Санта-Мария дель Фьоре состоялись публичные дебаты. Главными противниками выступали доминиканский и францисканский монахи, оба интеллектуальные «звезды» своих орденов. Темой их диспута был грех или, говоря точнее: кто несет ответственность за его существование? Виновен ли в том, что он пришел в мир, Адам, который, ослушавшись Господа, согрешил в Эдемском саду? Или же за это ответствен сам Господь Бог, ведь Он, в конце концов, всемогущ и сотворил Вселенную и все, что ни есть в ней, включая грех?[250]

Эти дебаты столь увлекли Лоренцо, что неделю спустя, 30 июня, он приказал заново провести их в палаццо Медичи. В них приняли участие еще двое академических философов, а также придворные интеллектуалы Медичи: Полициано, Фичино и Пико делла Мирандола. По сути, получился круглый стол, где были представлены все оттенки философской и богословской мысли.

Однако на самом деле эти дебаты во дворце Лоренцо вращались вокруг одного невысказанного вопроса, который в конце концов стал причиной глубочайшего раскола этой эпохи. Мнения разделились по поводу сущности человека: что он такое, падшее создание, самая тень надежды на спасение для которого зависит исключительно от благодати Божьей, или, как утверждал Пико делла Мирандола, он, сотворенный по образу Божию, способен к совершенствованию и может возвыситься, оторвавшись от земли и приблизившись к небесам, благодаря собственным попыткам поступать добродетельно? С точки зрения Микеланджело и его современников, то были проблемы первостепенной важности; они играли исключительную роль в творчестве художника, который создавал образы человека и Бога.

* * *

В конечном счете власть Медичи зиждилась не столько на общественном договоре в целом, сколько на договоре с главами могущественных флорентийских кланов, то есть олигархов, согласившихся признать в Медичи лидеров. С самого начала эти влиятельные флорентийцы усомнились в способности Пьеро возглавить правящее семейство. Одни поддерживали его, другие испытывали искушение принести клятву верности старшим и более опытным представителям младшей ветви семейства, Лоренцо и Джованни ди Пьерфранческо Медичи, потомкам младшего брата Козимо Лоренцо, двоюродного деда Лоренцо Великолепного[251].

Спустя всего несколько лет тесные профессиональные отношения будут связывать Микеланджело с Лоренцо ди Пьерфранческо, который станет его новым покровителем. В таком случае нельзя исключать, что он уже вошел в окружение этого нового мецената в 1493–1494 годах. Веру в новый режим, пусть даже слабую, Микеланджело утратил, когда через два года после прихода к власти юный надменный Пьеро столкнулся с тяжелейшим политическим кризисом, какой только разражался в Италии за последнее столетие.

В 1494 году хрупкое равновесие в итальянской политике было трагическим образом нарушено навсегда; потому-то впоследствии итальянцы стали вспоминать правление Лоренцо Великолепного как золотой век мира и изобилия, хотя на самом деле оно нисколько не походило на эру процветания: при Лоренцо то и дело обнаруживались заговоры, во Флоренции царила политическая напряженность, ощущалась угроза войны. Впрочем, означенное хрупкое равновесие ему удавалось сохранять, умело и искусно лавируя меж пятью главными игроками итальянской политики: Неаполем, Миланом, Папской областью, Венецией и Флоренцией.

После смерти Лоренцо крупные европейские державы, в особенности Франция и Испания, на протяжении долгих лет раздираемые междоусобными войнами и раздорами, стали переходить к более сильному централизованному режиму. Одновременно технологические новшества изменили самый характер ведения войны: отныне исход битвы решал порох, а значит, артиллерия.

Непосредственным поводом катастрофы послужило решение молодого французского короля Карла VIII (1470–1498) заявить старинные права на неаполитанский престол. Его опрометчиво поддержали итальянские политики, в том числе папа Иннокентий VIII и Лодовико Сфорца, герцог Миланский, которые надеялись, что французское вторжение хотя бы на какое-то время даст им ряд преимуществ перед врагами[252].

Карл VIII был мал ростом, безобразен, не особенно умен и всего на два года старше Пьеро. Идею итальянского похода он воспринял с восторгом, как возможность снискать славу и проявить мужество на поле брани. 2 сентября 1494 года он перешел через Альпы во главе гигантского по итальянским меркам двадцатипятитысячного войска, включавшего швейцарских ландскнехтов и ужасающее новшество – пушки[253]. К 9 сентября он достиг городка Асти, к северу от Генуи.

В тот же день небольшой город Рапалло, находящийся южнее на берегу Лигурийского моря, был отбит у неаполитанского гарнизона передовыми силами французов под командованием герцога Орлеанского, находившегося в Италии с июля[254]. Спустя два дня весть об этом поражении достигла Флоренции. Ландуччи мрачно заметил в дневнике: «Они бросились в горы, и все были взяты в плен или убиты, а флот короля Неаполитанского разоружен или уничтожен». Рапалло разграбили швейцарские ландскнехты.

Сомнительно, что подобным напастям смог бы противостоять даже столь блестящий политик, досконально знающий изощренные тактические ходы, как Лоренцо. Его неопытный сын Пьеро при приближении катастрофы выбрал наихудший сценарий. При поддержке римского клана Орсини, к которому принадлежали его мать и жена, он заключил союз с Неаполем и вознамерился соблюсти союзнические обязательства, чего бы это ни стоило, несмотря на все предупреждения. Тем самым он бросил вызов наиболее грозному вражескому войску на памяти своих современников-итальянцев.

Французы продолжали продвижение на юг, к Флоренции, и, не дожидаясь их появления, Микеланджело решил убраться из города подобру-поздорову; когда это произошло, точно не известно. Он поведал Кондиви странную историю о том, что именно подвигло его к побегу. В истории этой фигурирует музыкант – виртуоз игры на лире, любимец Лоренцо и его сына, которого он величает Кардьере (используя итальянизированную форму его имени; в действительности его звали Иоганнес Кордье, и он был одним из множества фламандских композиторов и талантливых исполнителей, весьма ценимых в Италии).

Этому Кардьере якобы привиделся кошмарный сон, в котором ему предстал дух Лоренцо Медичи, полуобнаженного, в лохмотьях, и повелел передать Пьеро, что «вскоре он будет изгнан из своего родного дома и не вернется более назад». Музыкант пересказал этот сон Микеланджело, и тот стал настаивать, что надобно поступить, как приказал призрак Лоренцо, то есть предупредить Пьеро, но Кардьере был слишком напуган. Спустя некоторое время, однажды утром, Микеланджело встретился с ним во дворе палаццо Медичи. Музыкант был явно опечален. Лоренцо вновь явился ему во сне и оттрепал за ухо: как это он посмел не выполнить его повеление? На сей раз Микеланджело уговорил его сделать так, как приказал призрак. Кардьере отправился на виллу Медичи в окрестностях города Кареджи, где в ту пору пребывал Пьеро со свитой. По пути он столкнулся с Пьеро и его приближенными, которые скакали ему навстречу, и поведал им о кошмарном предостережении духа, но те лишь высмеяли его.

Пьеро подозвал слуг и «велел им осыпать Кардьере насмешками». Тут секретарь Пьеро, впоследствии вошедший в историю под именем кардинала Биббиены, сказал Кардьере: «Вы безумец. Неужели вы думаете, что Лоренцо предпочитает вас собственному сыну?» Спустя два дня, опасаясь, что предостережение Лоренцо сбудется, Микеланджело бежал из города вместе с двумя спутниками[255].

Кое-что в этой истории представляется вполне возможным. Бегство от реальности, которое с таким легкомыслием продемонстрировали Пьеро Медичи и его свита, нашло отражение в ряде писем именно того придворного, о котором упоминает Микеланджело, Бернардо Довици (1470–1520), будущего кардинала Биббиены. Эти письма, где полным-полно шуток и сплетен, автор отправлял из лагеря флорентийских союзников, папско-неаполитанских войск, в период со 2 сентября по 25 октября 1494 года. Судя по этим посланиям, Пьеро и его советники не желали замечать всей серьезности положения и закрывали глаза на грозящую опасность. Кроме того, опираясь на упоминающиеся в этих письмах факты, можно датировать бегство Микеланджело[256].

Если Довици действительно присутствовал при осмеянии музыканта Кардьере и вместе с остальными осыпал его насмешками, а едва ли здесь можно что-то напутать, ведь Микеланджело знал будущего кардинала на протяжении десятилетий, то это означает, что данный случай относится ко времени до начала сентября, когда Довици уехал из Флоренции (поскольку, когда он вернулся в город, Микеланджело там уже не было). Следовательно, Микеланджело не стал ждать, когда французская армия подойдет к городу, а вместо этого решил поскорее спасаться бегством. Не исключено, что, близко узнав за несколько лет Пьеро Медичи, Микеланджело не питал особых иллюзий относительно его политической дальновидности. Впоследствии еще неоднократно, предвидя надвигающуюся опасность, Микеланджело будет заблаговременно спасаться. А затем, дождавшись, когда опасность минует, возвращаться на прежнее место.

В экземпляре «Жизнеописания» Кондиви, принадлежавшем Тиберио Кальканьи, ниже истории с Кардьере и его вещим сном наличествует приписка: «Он говорил мне, что слышал от других сведения, подтверждающие сон, однако, со слов различных граждан предчувствуя бегство Медичи, он бежал»[257]. В этой фразе что-то явно перепутано, смысл ее неясен, однако, может быть, Микеланджело хотел сказать, что, по его мнению, сон сбылся, но добавил, что многие из тех, с кем он говорил, предсказывали падение Медичи и потому-то на самом деле он и решил спастись бегством.

Подобный довод также представляется разумным. Микеланджело бросил службу при дворе, доход и родной город вовсе не потому, что какому-то фламандскому музыканту привиделся страшный сон. По Флоренции с невероятной быстротой распространялись мрачные предчувствия и темные предсказания. Не требовалось вмешательства сверхъестественных сил, чтобы догадаться, какая судьба ожидает город. Высока была вероятность, что Флоренция, один из богатейших городов Европы, будет, подобно Рапалло, разграблена войском северян, которых итальянцы в XV веке считали варварами.

Итак, не позднее середины октября Микеланджело бежал. 14 октября флорентийскому скульптору Адриано, переселившемуся в Неаполь, послал письмо его брат Амедео, оставшийся во Флоренции. Амедео сообщал, что Микеланджело бросил свою службу в саду скульптур и, никого не предупредив, отправился в Венецию и что Пьеро Медичи был чрезвычайно оскорблен его внезапным отъездом[258].

Через месяц режим Пьеро Медичи пал. Допустив серьезные просчеты на переговорах с Карлом VIII, Пьеро передал французскому королю стратегически важные крепости и цитадели, защищавшие город. Это, в свою очередь, привело флорентийцев в такую ярость, что 8 ноября Пьеро пришлось бежать из города; он проскакал мимо сада Сан-Марко и выехал из ворот Сан-Галло. Отныне он, как и его отец, получил прозвище. Но если Лоренцо вошел в историю как Великолепный, то Пьеро – как Il Fatuo, Злосчастный.

* * *

Микеланджело бежал в Венецию с двумя спутниками[259]. Впрочем, там они провели всего несколько дней, поскольку вскоре ощутили нужду в деньгах, – счета оплачивал Микеланджело, а значит, его, девятнадцатилетнего, товарищи уже воспринимали как старшего, как начинающего мастера. Он решил вернуться во Флоренцию, но они добрались только до Болоньи, где внезапно вмешался случай.

С точки зрения флорентийца той поры, Болонья, как и Венеция, располагалась в чужих землях: она находилась по другую сторону Апеннин, там говорили на несколько ином наречии, почитали свою историю, гордились своей кухней и подчинялись своему правительству. Более всего Болонья славилась своим университетом, старейшим в Европе, где, как с любопытством мог заметить Микеланджело, уже много веков проводились публичные вскрытия трупов. Будучи в строгом смысле слова частью Италии, находящейся под управлением папы, то есть входящей в Папскую область, на практике городом и его окрестностями почти целое столетие правило семейство Бентивольо. В то время в Болонье было принято некое подобие архаичной визовой системы. Впервые прибыв в город, чужестранцам надлежало предстать перед Уффичо делле Буллетте – своего рода «визовым отделом» – и получить красную восковую печать, которую полагалось носить на среднем пальце правой руки[260]. Этого Микеланджело и его спутники сделать не позаботились, и потому их задержали и отвели в указанный «визовый отдел» неподалеку от Пьяцца дель Комуне. На них наложили штраф – пятьдесят мелких монет, называемых болоньини (bolognini), а таких денег у Микеланджело не было.

Что и говорить, неловкое положение, но тут судьба послала Микеланджело спасителя в лице болонского дворянина Джан Франческо Альдрованди. Он входил в число так называемых Шестнадцати (Sedici Riformatori), наследственного совета патрициев, которые правили городом, а значит, начальствовали и над мелкими бюрократами, ведавшими печатями для чужестранцев[261].

Альдрованди, увидев Микеланджело, приказал освободить его, «особенно же узнав в нем скульптора». Последнее замечание позволяет предположить, что Альдрованди, восхищавшийся тосканской культурой и часто бывавший во Флоренции, уже знал Микеланджело, по крайней мере в лицо, и слышал о его таланте (а значит, их встреча была не столь уж и случайна). Он предложил молодому художнику поселиться в его палаццо, расположенном по соседству, на что Микеланджело ответил, что, «к несчастию, с ним двое товарищей, коих он не может оставить, но не хотел бы навязывать их общество гостеприимному хозяину». Дворянин же возразил: «Любой отправится с вами куда угодно, хоть за тридевять земель, если вы станете оплачивать его счета!» Это убедило Микеланджело, и в конце концов он решил бросить своих спутников. А посему, вывернув карманы и отдав им все свои наличные деньги, он последовал за Альдрованди.

Весь этот эпизод напоминает авантюру, почти безумную выходку, вот только едва ли она позабавила товарищей Микеланджело, которым пришлось как-то сводить концы с концами, имея в своем распоряжении только отданную Микеланджело мелочь. Совершенно очевидно, что Микеланджело был в восторге оттого, что впервые в жизни выбрался из Флоренции, вырвался из когтей собственной семьи и клана Медичи. Даже когда изгнанник Пьеро со свитой объявились в Болонье, его бывший придворный скульптор и хранитель коллекции древностей не присоединился к ним. По словам Кондиви, он остался у своего нового покровителя в его доме на Виа Галльера, фешенебельной улице в центре Болоньи. Альдрованди «оказывал ему великие почести, восхищаясь его умом и талантом». Каждый вечер болонский патриций просил Микеланджело читать ему вслух, иногда «из Данте, иногда из Петрарки, а иногда из Боккаччо, пока не засыпал»[262].

Описание Кондиви наводит на мысль о настоящей идиллии, возможно даже любовном романе, хотя мы не располагаем никакой иной информацией об отношениях Микеланджело и Джан Франческо Альдрованди. Однако, судя по этому отрывку, от Полициано Микеланджело узнал не только сюжет «Битвы кентавров», но усвоил значительно больше знаний из области литературы. Чтобы читать стихи вслух, требуется их понимать. Совершенно очевидно, что в возрасте двадцати лет Микеланджело уже был хорошо знаком с произведениями великих классиков, писавших на тосканском наречии: Боккаччо, Петрарки и Данте. Следовательно, уже в юности он обнаруживал задатки двойного дарования, которым прославился впоследствии, сделавшись и художником, и поэтом.

* * *

Первыми работами, которые Микеланджело выполнил в Болонье после бегства из Флоренции, стали три миниатюрные статуэтки на религиозные сюжеты. Из «Жизнеописания» Кондиви можно заключить, что заказы эти он получил совершенно случайно. Однажды вечером, когда его гостеприимный хозяин показывал Микеланджело Болонью, они зашли в церковь Святого Доминика, где еще не были завершены пышные и причудливые скульптуры, украшающие гробницу святого Доминика. Нескольких небольших мраморных фигур еще недоставало на этом каменном реликварии, известном как Рака святого Доминика (Arca di San Domenico)[263].

Рака святого Доминика. Ангел. 1494–1495

Монахам-доминиканцам важно было завершить саркофаг основателя своего ордена. Сам святой, умерший в 1221 году, наказал похоронить себя в простом, выложенном кирпичом склепе. В 1234 году, после его канонизации, эту скромную гробницу заменили другой, более роскошной, с резными украшениями, но в 1469 году сочли и ее недостаточно внушительной[264].

Скульптору по имени Никколо было поручено выполнить для гробницы сложный «футляр», двухъярусную конструкцию наподобие свода, с гирляндами плодов по бокам, фигурами святых по периметру и увенчанную изваянием Бога Отца, стоящего на возвышении. В конце концов общая высота сооружения достигла шести метров. По какой-то причине Никколо (за свои работы над этой скульптурной фантазией получивший прозвище Никколо д’Арка) так и не завершил ее. Он умер 2 марта 1494 года, за семь-восемь месяцев до приезда в Болонью Микеланджело.

Невольно возникает вопрос: а что, если Микеланджело заранее знал, какой заказ словно нарочно поджидает его в Болонье, и именно поэтому направился туда из Флоренции? Все о Раке святого Доминика и неудовлетворительном состоянии его гробницы могло быть известно Джироламо Савонароле, который до своего возвращения во Флоренцию три года прослужил главным преподавателем академических дисциплин в монастыре Святого Доминика. Он наверняка хотел, чтобы работу завершил талантливый скульптор. Нет никаких непосредственных свидетельств того, что Микеланджело и Савонарола обсуждали саркофаг святого Доминика, однако это вполне возможно.

Альдрованди спросил Микеланджело, «осмелится» ли он взяться за миниатюрные статуи для раки, и тот кратко ответил: «Да»[265]. Эти миниатюрные скульптурные изображения не принадлежали к числу важных заказов, но в некоторых отношениях представляли немалую сложность. Самой заметной из недостающих фигур был ангел, которому предстояло разместиться внизу спереди. Вероятно, отсутствие ангела бросалось в глаза и вызывало особую неловкость, потому что Никколо уже успел выполнить его двойника, поставив слева. Таким образом, Микеланджело нужно было решить головоломную задачу: как изваять фигуру ангела в пандан к уже созданному скульптором старшего поколения, да еще и в стиле, который мог показаться несколько устаревшим. Его ангел должен был вписаться в существующий ансамбль и одновременно заявлять о его, Микеланджело, собственном таланте.

Скульптура Микеланджело, несмотря на то что выделяется на общем фоне, отнюдь не нарушает гармонии. Изваянная Микеланджело фигура ангела с подсвечником повторяет позу фигуры, выполненной Никколо и помещенной на другой стороне, однако отличается от нее всем своим обликом и телосложением. Обыкновенно принято считать, что ангелы бесполы, и действительно, трудно решить, существо мужского или женского пола создал старший скульптор, вырезав из мрамора стройного, элегантного ангела с ниспадающими на плечи витыми локонами. Напротив, ангел Микеланджело, несмотря на маленькие, едва заметные выпуклости на груди, безусловно мужеского пола: он более широк в кости и коренаст, а под его ризами виднеются мощные плечи.

Кондиви упоминает всего две скульптуры, которые Микеланджело изготовил для Раки: ангела и святого Петрония, – и даже, что весьма характерно для Микеланджело, называет уплаченный за них гонорар: восемнадцать дукатов за ангела и двенадцать за святого. В тексте «Жизнеописания» ничего не говорится о третьем скульптурном изображении, святом Прокле, либо потому, что Микеланджело был неудовлетворен этой работой, либо потому, что он сам или Кондиви перепутали двух малоизвестных болонских святых, имена которых начинались с одной и той же буквы «П».

Статуэтки, созданные Микеланджело в Болонье, хотя и являли собой весьма изысканные предметы искусства, имея в высоту не более пятидесяти сантиметров, они едва ли способны были принести ему славу. И если ангела можно хотя бы неплохо рассмотреть, две другие фигуры помещаются очень высоко. Мы внимательно вглядываемся в них сегодня, зная, что они созданы Микеланджело, и пытаемся заметить в них предвестие его гениального будущего. Так, в упрямо сдвинутых бровях святого Прокла, маленькая фигурка которого с видом героической решимости словно делает шаг, пересекая границу между XV и XVI веком, можно различить хмурость Давида. Однако, признаться, в то время никто не обращал внимания на эти миниатюрные статуи[266].

Сколь ни приятно жилось Микеланджело в Болонье, найти там иную работу скульптору было непросто. Потому спустя год, когда во Флоренции наступило относительное затишье, Микеланджело решил вернуться домой.

Микеланджело вернулся в город, который мудрено было узнать. В неспокойные ноябрьские дни 1494 года Савонарола, как ни странно, превратился из вызывавшего восторг красноречивого проповедника в преемника Медичи и пастыря, которому повиновалось население Флоренции. После бегства Пьеро Медичи город ненадолго заняли французские войска, но не стали его разорять и грабить, как опасались жители, а внезапно отступили, видимо не рискуя вступать в рукопашную с флорентийцами на улицах, – однако политический ландшафт Флоренции непоправимо изменился. Впервые за шестьдесят лет исчезли Медичи, тайно, «за сценой», приводившие в движение рычаги власти. Не занимая никакой официальной должности, Савонарола, который приобрел исключительное влияние, поскольку в нем стали видеть некоего пророка, высказался за решение, по меркам того времени представляющееся радикально республиканским[269]. Власть он предложил передать новому, более крупному законодательному органу, Великому Совету, расширив его за счет включения так называемых popolo, то есть не очень богатых представителей среднего класса, подобных Буонарроти. Допустить к управлению городом бедняков было немыслимо даже с точки зрения Савонаролы.

Савонароле представлялось, будто Господь уготовил Флоренции особую судьбу. Ей надлежало послужить светочем и образцом богоугодной жизни; именно из Флоренции должна была распространиться реформа погрязшей в грехах Церкви и прогнившего общественного устройства. Править Флоренцией будут не Медичи и не иные тираны, а Христос Царь.

Впрочем, перед честолюбивым молодым художником в городе открывались отнюдь не радужные перспективы. Новое правительство – расплывчатый союз могущественных группировок и отдельных лиц – всецело находилось под влиянием проповедника-пуританина. Даже произведения религиозного характера из-за политических пертурбаций и новой войны с Пизой, находящейся в семидесяти километрах от Флоренции, художникам и скульпторам стали заказывать значительно реже, чем прежде. Обнаженную же скульптуру теперь регулярно отправляли в костер во время публичных сожжений предметов роскоши, заменивших языческие карнавальные празднества. Микеланджело явно нуждался в новом меценате и выбрал Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи.

Это было разумное решение. Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи воспитывался при дворе Лоренцо Великолепного; покровитель Боттичелли, он, безусловно, обладал тонким художественным вкусом. Теперь он приобрел и политическое влияние. Он и его брат с восторгом примкнули к антимедицейски настроенным мятежникам и приняли новую фамилию – Пополано. Для Лоренцо Микеланджело изваял скульптуру младенца Иоанна Крестителя.

Затем Микеланджело «принялся за создание бога любви»[270]. Этот «Купидон», исчезнувший много веков тому назад, представлял античного бога любви пухленьким младенцем, путто или амурчиком. Микеланджело именовал его «bambino», «ребенком». Прообразом послужила изображающая спящего купидона античная скульптура, находившаяся в коллекции Лоренцо Великолепного и потому хорошо известная Микеланджело. Более того, работа Микеланджело повторяла оригинал столь точно, что невольно приводила на ум историю с живописной копией гравюры Шонгауэра. По-видимому, Микеланджело еще раз попытался подражать произведению искусства, которым восхищался, одновременно тщась его превзойти.

Однако теперь речь шла не просто об артистическом соперничестве со старинным произведением искусства и подражании ему. «Спящий Купидон» был продан под видом подлинной древности богатому римскому кардиналу Раффаэле Риарио. Предварительно скульптуру намеренно «состарили», используя методы из арсенала современных мошенников: ее на какое-то время зарыли в землю, чтобы придать мрамору искусственный налет почтенной древности. Это известно из целого ряда источников, но решающий вопрос – кто именно ответствен за подделку – до сих пор окутан мраком.

Кондиви, возможно вторя самому мастеру, утверждает, что это Микеланджело искусно «состарил» мраморную скульптуру, но замысел принадлежал Лоренцо ди Пьерфранческо[271]. Впрочем, столь же вероятно, что весь этот план молодой художник, отчаянно нуждавшийся в деньгах, придумал единолично, без чьего-либо участия.

«Спящего Купидона» послали в Рим, где деловой партнер Лоренцо Бальдассаре дель Милано продал его кардиналу Риарио за внушительную сумму в двести дукатов. И тут жульничество раскрылось. Бальдассаре, по примеру всех посредников, почувствовал, что, продав скульптуру, выполнил весьма важную задачу, а значит, может рассчитывать на разумное вознаграждение, то есть тридцать дукатов из платы, причитающейся скульптору. Узнав об этом, Микеланджело пришел в ярость.

Тут-то кардинал каким-то образом установил, что новая жемчужина его коллекции, древнеримская скульптура, в действительности была изготовлена во Флоренции совсем недавно. Он «вознегодовал, сделавшись жертвой обмана»[272], а тот факт, что на его банковский счет 5 мая 1496 года перечислили двести дукатов, свидетельствует, что он настоял на возврате денег и получил их. Затем Риарио поручил римскому финансисту Якопо Галли (или Галло), который вел его дела, выяснить, кто же создал столь чудесную вещь.

На первый взгляд такое решение может показаться противоречивым: зачем, отвергая подделку, одновременно пытаться найти и завербовать художника, который ее создал? Но в эпоху Ренессанса подделки воспринимались совсем не так, как в наши дни. С позиций того времени, или, по крайней мере, с позиций Риарио, продать новое произведение искусства под видом древности было мошенничеством, а вот искусно «состарить» его – блестящим проявлением мастерства. Агент страстной собирательницы Изабеллы д’Эсте, маркизы Мантуанской, коллекцию которой в конце концов и пополнил «Спящий Купидон», также полагал, что лучше видеть в нем не современное произведение искусства, а древнее.

Прибыв во Флоренцию, Галли посетил несколько художественных мастерских и наконец пришел в дом Микеланджело. Увидев молодого Микеланджело, Галли, «из осторожности не желая тотчас открывать цель своего визита», попросил показать ему какие-нибудь работы. Как назло, в тот момент у Микеланджело не было готовых скульптур, и потому он взял перо и бумагу и изобразил руку «с такой легкостью и изяществом», что Галли «обомлел от восторга»[273].

Эта история подозрительно напоминает другие повествования о великих художниках, которые поражали зрителей, демонстрируя виртуозное графическое искусство, например о юном Джотто, нарисовавшем легендарный круг. С другой стороны, если Микеланджело у вас на глазах выполнял этюд, да к тому же такой, каким оставался доволен, ведь упоминание о «легкости и изяществе», возможно, сделано им самим, – вероятно, эти несколько минут запечатлевались у вас в памяти навсегда. В любом случае Галли тогда спросил у Микеланджело, случалось ли ему создать скульптуру, и Микеланджело отвечал утвердительно, да, «Спящего Купидона», и правильно указал его измерения, и тогда Галли убедился, что нашел, кого искал.

Ныне утраченный «Спящий Купидон», видимо, пленял ценителей конца XV века именно тем, что воплощал фантазии тогдашнего коллекционера. Он во всем походил на древнеримскую скульптуру, но, в отличие от подлинных античных изваяний, выглядел идеально и не имел никаких повреждений. Если бы он вновь появился из небытия, то, возможно, разочаровал бы нас по той же самой причине. Ретроспективно можно сказать, что главное достоинство «Спящего Купидона» заключалось в следующем: благодаря ему в карьере Микеланджело случился головокружительный взлет: он отправился в Рим.

Первое дошедшее до нас письмо из огромной корреспонденции Микеланджело было отослано именно из Рима 2 июля 1496 года. Оно предназначалось Лоренцо ди Пьерфранческо, но было адресовано Сандро Боттичелли, возможно, для того, чтобы художник передал послание Лоренцо, где бы тот ни находился. Оно начинается сообщением о том, что «мы» – вероятно, Микеланджело, Якопо Галли и слуги последнего – «благополучно прибыли» в Рим в прошлую субботу, 25 июня[274].

С точки зрения флорентийцев XV века, Рим, подобно Болонье, находился в другой стране. Римляне были чужестранцами, их язык, история и обычаи отличались от флорентийских. В 1496 году Флоренция была густонаселенным небольшим городом эпохи позднего Средневековья, где постепенно уже формировались капитализм, крупные финансовые институты и зачатки демократической политики, то есть неотъемлемые черты современной жизни. Напротив, в Риме наблюдалось скорее подобие регресса. На протяжении столетий он был центром западной цивилизации, ее форпостом во всех отношениях. Затем он был завоеван и разграблен варварами: последовал упадок, население стало покидать город, и в результате в конце XV века жителей в нем насчитывалось значительно меньше, чем в IV[275].

Город, который предстал Микеланджело, ютился среди останков античной метрополии. Средневековые римляне колонизировали развалины древнего города, словно морские твари – затонувший корабль. Амфитеатры и храмы были превращены в укрепленные твердыни; памятники имперской столицы разбирали на камень для новых построек. Целый квартал занимался тем, что пережигал мрамор классической эпохи, в том числе и скульптуры, для получения извести, фигурально выражаясь, неуклонно стирая былую славу Рима в порошок.

Когда Микеланджело впервые увидел Рим, городской центр был зажат в излучине Тибра, вокруг Кампо деи Фьори и Пьяцца Навона, а другие оживленные районы города помещались на противоположном берегу реки, вокруг Ватикана, замка Святого Ангела и Трастевере. Остальная часть города, окруженная стенами классической эпохи, больше напоминала сельскую местность с редкими лачугами и носила название disabitato – «необитаемая местность».

Если Флоренция получала доходы от банковских операций и торговли, то Рим находился под властью таких феодальных аристократических кланов, как Орсини и Колонна. Указанные знатные семейства, подобно остальным гражданам, включая немалое число куртизанок, паразитировали на главном городском бизнесе, то есть религии.

Как место паломничества Рим уступал в христианском мире одному лишь Иерусалиму. Кроме того, в нем находилась резиденция пап, которые притязали на духовное и, пусть втайне, на политическое господство над христианской Европой, хотя последнее и оспаривали многочисленные светские властители. Поэтому, особенно среди интеллектуалов, так или иначе связанных с папским правительством, издавна было распространено непоколебимое убеждение, что Рим, даже лежащий в руинах и обезлюдевший, по-прежнему остается caput mundi, столицей мира.

Стоило папскому двору покинуть Рим (например, в 1309–1378 годах, когда семь пап подряд правили из Авиньона), как он превращался в жалкий провинциальный город. Хаос царил еще какое-то время после возвращения папы из Авиньона, а за хаосом последовал церковный раскол, который достиг апогея, когда трое соперничающих понтификов стали оспаривать друг у друга престол святого Петра. Однако к девяностым годам XV века город стал заметно оживать. Появились новые здания. Папа Сикст IV проложил дороги и построил первый за несколько веков мост через Тибр, Понте Систо. Постепенно жители начинали ценить наследие Древнего Рима, в том числе изобразительное искусство, и мечтали вернуть городу былую славу, возродив папский Рим в стиле цезарей.

Первое, что сделал Микеланджело по прибытии, – это навестил своего могущественного нового потенциального патрона, кардинала Риарио, и передал ему рекомендательные письма от Лоренцо ди Пьерфранческо. Риарио отреагировал на появление этого молодого человека, который высек из мрамора прекрасную скульптуру, попутно едва не обманув его лично, поручив ему проинспектировать собственную коллекции древностей. Или, как выразился Микеланджело, он «пожелал, чтобы я немедленно осмотрел кое-какие фигуры»[276].

К девяностым годам XV века кардинал собрал одну из наиболее впечатляющих коллекций древностей в Риме, а значит, и во всем мире. Два произведения, которые совершенно точно находились в то время в его собрании, а потому их наверняка осматривал Микеланджело, – это грандиозные, более человеческого роста, статуи античных богинь. Одна, колоссальная фигура музы Мельпомены, ныне экспонируется в Лувре; другая, столь же величественная Юнона, сегодня украшает Зал Ротонда в одном из музеев Ватикана. Впервые Микеланджело узрел все великолепие классического искусства, воплощенного именно в том материале и теми выразительными средствами, которые он избрал для себя, – то есть мраморной скульптуры. Микеланджело был столь поглощен созерцанием античных произведений, что провел в коллекции Риарио целый день[277].

На следующий день, 26 июня, кардинал вновь послал за ним, на сей раз призывая его в свой «новый дом», огромный дворец, который возводили по его заказу возле Кампо деи Фьори и который впоследствии по своему более позднему владельцу, папскому вице-канцлеру, получил название палаццо делла Канчеллерия. Строительство этого здания, одного из наиболее грандиозных римских сооружений XV века, быстро близилось к завершению.[278]

Для начала кардинал пожелал узнать мнение Микеланджело о своей коллекции. Возможно, Риарио хотел услышать, что думает о ней приближенный Лоренцо Великолепного, но тотчас же стало понятно, что еще он хотел, чтобы Микеланджело пополнил ее: «Далее, кардинал спросил меня, возьмусь ли я создать нечто прекрасное. Я ему ответил, что таких великих вещей мне не создать, но что он сам увидит, на что я способен»[279].

О заказе договорились быстро. Микеланджело заключил свое письмо кратким заявлением: «Мы купили глыбу мрамора для фигуры в натуральную величину, и в понедельник я начну работать»[280]. Кто подразумевается под местоимением «мы», не уточняется, но наверняка это не художник и кардинал, а те же «мы», что вместе явились в Рим, то есть Микеланджело и Якопо Галли. Со временем Галли станет для Микеланджело куда более преданным, проницательным и чутким меценатом и другом, чем кардинал Риарио.

Якопо Галли (ок. 1460–1505) был не столь богат, как Риарио, состояние которого можно сравнить с доходами современного олигарха или миллиардера, управляющего хедж-фондом, но занимал в Риме на исходе XV века весьма прочное положение. Основу семейного состояния заложил его отец Джулиано (1436–1488), подобно Медичи, коммерсант и банкир.

Следующие несколько лет Галли выступал советником молодого художника, едва ли не «арт-дилером». А еще он стал для Микеланджело гостеприимным хозяином: следующие несколько лет тот обитал на его вилле. Галли жили в районе Рима, известном как Рионе Парионе, неподалеку от рынка Кампо деи Фьори. Рядом с постепенно растущим гигантским зданием нового дворца кардинала Риарио находилась isola («остров»), то есть на римском наречии квартал, династический центр власти, носивший имя Галли: Изола Галли[281].

Вилла Галли являла собой не одно здание, а скорее муравейник, агломерацию по крайней мере двух больших старинных домов, превращенных в одну прочную виллу с внутренними дворами, окруженную лавками, конторами и мастерскими, приютившимися в уголках и щелях широко раскинувшегося здания. Где-то в этом сооружении Микеланджело и открыл мастерскую. Здесь он работал над резным изображением Вакха, заказанным кардиналом, и, по словам Вазари, над «мраморным Купидоном натуральных размеров»[282]. Последняя фигура – Купидон, держащий в руках колчан, или, по другим источникам, юный Аполлон, – возможно, та самая сильно поврежденная статуя обнаженного мальчика, которую историк искусства Кэтлин Уэйл-Гаррис обнаружила в частном доме на Пятой авеню в Нью-Йорке и которая теперь демонстрируется в Музее Метрополитен. Впрочем, многие исследователи не уверены, что эта симпатичная, но несколько неуклюжая скульптура действительно работа Микеланджело[283].

Столь многообещающие на первый взгляд отношения Микеланджело с кардиналом Риарио закончились разрывом. Как уверяет Кондиви, за годы, что Микеланджело числился на кардинальской службе, он совсем не получал от него заказов. Однако это возмутительная ложь. Вероятно, дело было в том, что сначала кардинал отверг «Купидона», а затем нанес Микеланджело еще более глубокую обиду, и тот был столь уязвлен, что даже не упоминал о ней.

Кардинал предложил молодому скульптору за выполнение мраморной статуи Вакха разумную цену – сто пятьдесят дукатов. Можно даже предположить, где кардинал хотел поместить это резное изображение: во внутреннем дворе, cortile, своего нового дворца. Впоследствии именно там были выставлены лучшие предметы из его коллекции древностей, например «Муза Мельпомена». «Вакха», в отличие от многих скульптур Микеланджело, просто необходимо осматривать со всех сторон. В трактовке Микеланджело античного бога сопровождает игривый сатир, который скрывается за ногой Вакха и украдкой лакомится виноградными гроздьями, и с некоторых точек зрения маленького проказника невозможно заметить. Если бы «Вакха», подобно «Музе», разместили под одной из арок, то всякому, кто проходил бы аркаду, эта великолепная скульптура открывалась бы со спины, откуда хорошо читается сценка с сатиром, а во двор в таком случае она была бы обращена лицом. Однако, куда бы ни намеревался Риарио поставить «Вакха», этому не суждено было случиться. Что-то пошло не так. В следующий раз, когда «Вакх» появляется из небытия, он уже хранится в коллекции Якопо Галли.

Так в чем же дело? Кардинал Риарио был меценатом, тяготеющим к строгому, антикварному вкусу. Его новый дворец – палаццо делла Канчеллерия – отличают величественность и внушительные размеры, но выглядит он несколько скучновато. Кардинал Риарио не только коллекционировал классическую скульптуру, но и ратовал за возрождение классической литературы и гуманистической Римской академии. Первое издание трактата «Десять книг об архитектуре» древнеримского писателя Витрувия, напечатанное в Риме в 1486 году, было посвящено Риарио. Возможно, кардинал хотел, чтобы Микеланджело восполнил лакуну в его коллекции, создав для нее новехонькую древность.

«Спящий Купидон» был копией или, по крайней мере, репликой хорошо известной классической скульптуры. «Вакх» же – нечто совершенно иное, ведь в нем Микеланджело пытался создать что-то радикально новое, порожденное только его собственным воображением. Он высек из мрамора античного бога, который совершенно очевидно пьян, пошатывается, нетвердо держится на ногах. Или, говоря словами Кондиви, «у него веселое лицо, косящие сладострастные глаза, какие обычно бывают у тех, кто неумеренно предается питию»[284]. «Вакх» – это скульптура, производящая удивительный эффект не только реализмом, с которым изваяны плоды, это мраморная фигура, которой положено неподвижно замереть на постаменте, но она будто вот-вот покачнется, вот-вот низвергнется вниз.

Более того, телу Вакха тщательно придан облик, свидетельствующий о неумеренном потворстве бога собственным желаниям. Его ребра и грудные мышцы заплыли мягким слоем жирка, образовавшего небольшие припухлости, наподобие девичьих грудок, а животик несколько выпирает. Вазари с восторгом писал об андрогинности «Вакха»: «По статуе этой можно понять, что ему хотелось добиться определенного сочетания дивных членов его тела, в особенности придавая им и юношескую гибкость, свойственную мужчине, и женскую мясистость и округлость»[285]. В какой-то момент, вероятно, для того, чтобы «состарить» статую и придать ей более «древний» облик, пенис Вакха скололи резцом.

По зрелом размышлении становится понятно, почему кардинал Риарио решил, что не стоит помещать эту скульптуру в дворцовом дворе. И он был не единственным, кому произведение Микеланджело не пришлось по вкусу. «Вакх» сделался любимцем искусствоведов, очарованных его античным обликом, с одной стороны, и воплощенным в нем странным противоречием классическому канону – с другой. Но в целом никто более доброго слова про него не скажет. Сегодня лишь немногие посетители останавливаются перед ним в музее Барджелло, и то лишь ради того, чтобы бросить беглый взгляд. Тогда как перед Галереей Академии, где размещен «Давид», выстраиваются длиннейшие очереди восторженных поклонников.

Вакх. 1496–1497

Почему же Микеланджело столь возмутительным образом просчитался? В «Естествознании» Плиния Старшего есть фрагмент, описывающий изваяние Вакха, выполненное греческим скульптором Праксителем: судя по его облику, этот Вакх пьян[286]. А Плинием Старшим живо интересовался не кто иной, как Полициано, литературный ментор Микеланджело.

В глазах Полициано Вакх представал отнюдь не столь почтенным божеством, каким его видели римские антикварии вроде кардинала Риарио и его свиты. В конце «Сказания об Орфее» Полициано, короткой пьесы, принадлежащей к числу его наиболее известных произведений, помещена безумная песнь опьяненных, необузданных менад, только что растерзавших Орфея: «Ciasun segue, o Bacco, tè / Bacco, Bacco, oè, oè!» («Все, о Вакх, вослед тебе! / Вакх, о Вакх! Эвой! Оэ!»)[287]. Именно такое настроение передает странная, не соответствующая классическому идеалу скульптура Микеланджело, едва ли впервые запечатлевшая в мраморе образ бога распущенным, захмелевшим и буйным.

* * *

В восторге и упоении проведя целый день за изучением коллекции кардинала Риарио, Микеланджело впервые отдал дань тому занятию, что будет увлекать его всю жизнь, а именно исследованию древних скульптур и руин Рима. Уже в девяностые годы XV века стали постепенно формироваться первые начатки музейных собраний. В палаццо деи Консерватори на Капитолии были выставлены бронзовые предметы, дарованные городу папой Сикстом IV, в том числе эллинистическая скульптура, изображающая мальчика, который извлекает из ступни занозу, называемая также «Spinario». В 1492 году Иннокентий VIII добавил к ним гигантскую голову и руку колосса, найденные в базилике Максенция. Тогда-то Микеланджело и его современники впервые узрели истинного классического гиганта. Его округлившиеся глаза, неподвижно вперенный в пространство взор и волнистые локоны несколько лет спустя Микеланджело придаст собственному гиганту, «Давиду». Подобно многим римским аристократам и важным духовным лицам, Галли и сам владел коллекцией произведений искусства, которую в конце концов пополнил и «Вакх» Микеланджело. Входили в моду сады скульптур. Древности выставляли во внутренних дворах палаццо или помещали на удаленных от центра города виллах, где богатые римляне наслаждались почти сельским покоем. Сады Лоренцо во Флоренции, возможно, были созданы в подражание этому римскому капризу.

Мы можем не сомневаться, что Микеланджело наведался еще в одно место – сад кардинала Джулиано делла Ровере возле церкви Санти Апостоли, где был установлен «Аполлон Бельведерский»: элегантный, совершенно обнаженный, он замер в изящной позе-контрапосте, словно готовясь шагнуть вперед, перенося вес на одну ногу, как это совсем скоро сделает «Давид»[288].

* * *

В середине 1497 года Микеланджело только что завершил «Вакха» для кардинала Риарио и пытался получить от него последнюю часть оплаты, полагающуюся ему согласно контракту. «…Я до сих пор не смог наладить своих дел с кардиналом, а уезжать я не хочу, прежде чем не получу удовлетворения и вознаграждения за свой труд. С этими большими господами торопиться не следует, ибо их нельзя принуждать»[289], – писал Микеланджело отцу 1 июля. (Любопытно, что Риарио он относит к числу «больших господ», «gran’ maestri», используя то же обозначение, что и Савонарола в своих инвективах против богатых и могущественных.)

Спустя полтора месяца Микеланджело по-прежнему находился в Риме, откуда отправил еще одно письмо Лодовико. Можно только гадать, почему он не уезжал, однако существовало немало причин остаться там надолго.

Во Флоренции усугублялся политический и экономический кризис, к которому прибавилась и угроза эпидемий. 18 июня во всех главных церквях прихожанам была зачитана папская булла, отлучавшая Савонаролу от церкви; тем самым противостояние папской власти и нового республиканского правительства, напряженность которого все росла и росла, только обострилось. Из-за проливных дождей, выпавших прошлым летом, взлетели цены на хлеб, среди бедняков начался голод (как замечал один мемуарист того времени, «в деревне христиане питаются травой, точно животные»[290]), и целый месяц во Флоренции свирепствовал мор. 2 июля, через день после того, как Микеланджело послал первое письмо отцу, аптекарь Ландуччи констатировал, что «многие умирают от лихорадки и от чумы»; только за один день в госпитале Санта-Мария Нуова скончались двадцать пять человек[291].

Положение постоянно ухудшалось, и многие подумывали бежать из города. Спустя неделю, 9 июля, в монастыре Сан-Марко разразилась эпидемия чумы, и большинство монахов в надежде спастись перебрались в деревню. В городе остались лишь немногие, включая самого Савонаролу. В этот день умерла вторая жена Лодовико Буонарроти и мачеха Микеланджело Лукреция дельи Убальдини да Гальяно[292]. Они прожили вместе двенадцать лет.

Казалось бы, горе в семье тем более должно было побудить Микеланджело вернуться. На самом деле все было совсем наоборот. Флоренция превратилась в опасное место, да к тому же и финансы семейства Буонарроти истощились. Расходы на погребение Лукреции, возможно, поставили Лодовико, и так с трудом сводившего концы с концами, на грань разорения. В августе ему уже грозил уголовным преследованием за долг в девяносто флоринов зять Консильо д’Антонио Чисти, муж тети Микеланджело Бригиды. Микеланджело, как свидетельствует его банковский счет, уже посылал отцу девять флоринов в марте, Лодовико явно слезно умолял выслать ему еще, и Микеланджело, сам встревоженный тем, что не сумел угодить кардиналу Риарио «Вакхом», ответил раздраженно.

В конце концов в качестве эмиссара к Микеланджело отправили его младшего брата Буонаррото, который прибыл в Рим 18 августа. Буонаррото поселился на постоялом дворе, поскольку, как пояснил Микеланджело, места в доме Галли для него не нашлось: «Буонаррото… возвращается на постоялый двор, где имеет комнату и благоденствует; и никогда он ни в чем не будет терпеть недостатка, сколько бы он ни захотел оставаться. Я не имею возможности держать его у себя, так как стою в чужом доме, но достаточно того, что я не дам ему ни в чем терпеть недостатка»[293].

Спустя день после приезда Буонаррото и, вероятно, после долгой беседы о семейных делах, во время которой Буонаррото объяснил Микеланджело, что Консильо пытается подвергнуть Лодовико аресту и чинит ему всяческие неприятности, Микеланджело вновь написал отцу, но уже в более любезном тоне: «Не удивляйтесь, если я иногда писал Вам так резко, ибо по многим причинам я подчас терплю великие мучения, которые посещают всякого, кто живет вне дома»[294].

Совершенно очевидно, что профессиональная карьера Микеланджело в этот момент складывалась безрадостно. Не сумев угодить чрезвычайно богатому и влиятельному меценату, он в отчаянии искал новых источников дохода. Так, он попытался вновь войти в свиту Пьеро Медичи, теперь прибывшего в Рим; с ним, после его бегства из Флоренции в 1494 году, Микеланджело явно успел возобновить отношения. Он «взялся сделать фигуру» для Пьеро Медичи, «но так ничего и не начал, потому что он не сделал для меня того, что мне обещал»[295]. Вероятно, это означало, что он не получил первой части обещанной оплаты.

Микеланджело приобрел мраморную глыбу за пять дукатов, видимо, для того, чтобы вырезать заказанную Пьеро Медичи скульптуру, но мрамор оказался непригодным, а значит, Микеланджело зря выбросил деньги на ветер, как с горечью заметил он в письме отцу. Ему пришлось потратить еще пять дукатов на новую глыбу мрамора, и из нее, писал он, «я делаю другую фигуру для своего удовольствия»[296]. Что за скульптуру высекал он для собственного удовольствия, осталось неизвестным.

Пьеро Медичи, по-прежнему восхищавшийся талантом Микеланджело и поддерживавший отношения с ним, хотя об этом и не говорят жизнеописания мастера, ныне был изгнанником; он вел роскошную жизнь, а значит, испытывал постоянный недостаток наличных средств. Он замышлял вернуть себе власть над Флоренцией и появился под стенами города во главе маленького войска в апреле 1497 года. Однако попытка переворота не удалась, а дальнейший удар его планам был нанесен 5 августа, когда городское правительство приговорило к смерти группу тайных сторонников Медичи, отказав им в праве на помилование. Среди них оказался и юный, прекрасный, обаятельный Лоренцо, сын Джованни Торнабуони, покровителя Гирландайо, заказавшего ему росписи церкви Санта-Мария Новелла. Казнь этого всеми любимого молодого человека и четверых других заговорщиков погрузила Флоренцию в скорбь[297]. Ландуччи, разделяя взгляды Савонаролы, не мог удержаться от слез, увидев, как тело молодого человека уносят на рассвете[298]. Под пыткой один из заговорщиков показал, что денежные средства Пьеро Медичи истощились, все его ценности в закладе, а в его отношениях с братом Джованни, кардиналом, царит раздор. Все это наверняка сулило мало надежды дождаться от Пьеро, которому было не до излишеств, заказа на скульптуру. Живя в Риме и прекрасно зная о плачевном положении Пьеро, Микеланджело понимал, что не может рассчитывать на его покровительство. С другой стороны, существовал шанс, что когда-нибудь очередная попытка заговора удастся и Пьеро вернется к власти.

* * *

В девяностые годы XV века – когда именно, точно не известно, может быть, во Флоренции, а может быть, в Болонье – Микеланджело приступил к небольшой картине, изображающей Мадонну с Младенцем, маленьким Иоанном Крестителем и четырьмя ангелами. У искусствоведов нет даже абсолютной уверенности в том, что именно кисти Микеланджело принадлежит эта незавершенная картина, которая получила свое название – «Манчестерская Мадонна» – по знаменитой Манчестерской выставке XIX века, где впервые была показана. Можно только гадать, когда и где именно она была написана. Впрочем, поскольку до своего переезда в Великобританию[299] картина находилась в одной римской коллекции, а неоконченный алтарный образ в Италии эпохи Ренессанса весьма трудно и утомительно было перевозить туда-сюда на муле, – с высокой долей вероятности можно предположить, что и написана она была в Риме.

Неизвестно также, кто был заказчиком «Манчестерской Мадонны». Судя по ее относительно небольшим размерам и сюжету, она скорее предназначалась для дворца или дома, нежели для церкви, однако она больше, чем обыкновенно бывают картины, украшающие стены частных молелен. Выходит, заказчик был человеком состоятельным. У Микеланджело в Риме насчитывалось не так уж много покровителей: в девяностые годы, кроме разочаровавшего Микеланджело кардинала Риарио, это был Якопо Галли. Возможно, Галли, в ту пору усердно искавший для Микеланджело возможностей заработать, нашел ему в Риме этот заказ. Однако нельзя полностью исключать и другую кандидатуру: Пьеро Медичи, у которого быстро истощались средства и возможности, все еще не утратил интереса к творчеству Микеланджело[300].

Пьеро не смог оплатить Микеланджело заказанную скульптуру, но он и после этого поручил Микеланджело какую-то работу, и на сей раз, видимо, это уже ваятель не сдержал своего обещания. Спустя год, 26 марта 1498 года, он снял со своего банковского счета тридцать дукатов, чтобы выплатить эту сумму Пьеро Медичи, возможно за так и не доставленную работу. Это довольно скромная сумма, пятая часть того, что получил Микеланджело за «Вакха», но, вероятно, уместная, если речь идет об оплате картины среднего размера или о предоплате за подобную работу[301].

Хотя картина не окончена, наиболее завершенные фрагменты «Манчестерской Мадонны» свидетельствуют о том, что она предназначалась утонченному ценителю, который стал бы созерцать ее, наслаждаясь деталями. Например, складки красной туники, ниспадающей на ноги Мадонны, выписаны точно и изящно, что под силу только живописцу, умеющему виртуозно передавать текстуру ткани. С точки зрения техники это картина, выполненная художником, изучавшим методы Гирландайо. Однако существует и отличие. «Мадонна» создана художником, к которому применимо знаменитое прозвище Пикассо «живописец-скульптор». Иными словами, автор «Манчестерской Мадонны», накладывая красочные мазки, мыслил категориями ваяния.

«Манчестерская Мадонна» состоит почти исключительно из фигур, подобно «Вакху» помещенных на небольшое каменное возвышение. Персонажи сгруппированы в тесном пространстве, и, хотя никакие посторонние манипуляции никогда не меняли композиции – никто не обрезал деревянную доску, на которой картина написана, – фигуры ангелов по краям поместились не полностью. Художник сосредоточивает внимание на словно сжатом в пространстве картины скоплении тел с их перекликающимися позами и жестами и тканей с их повторяющимися переливами. Эта картина написана профессиональным, искусным художником, наделенным «скульптурным» воображением и, как ни странно, почти не интересующимся многими эффектами, которых можно было бы достичь специфическими живописными средствами.

В картине нет «воздуха», нет в ней и глубины пространства, иллюзию которой способна создать линейная перспектива, отсутствует (или почти не отсутствует) пейзаж, она решительно отвергает те очаровательные случайные детали, которые обычно можно встретить на флорентийских полотнах, изображающих Мадонну с Младенцем, в том числе у Гирландайо: здесь нет ни голубых далеких холмов, ни тропинок, ни цветущих лугов, ни башен и стен близлежащих городов. Аккуратные параллельные мазки кисти, которыми выписан подмалевок на плате Девы Марии и подобие каменного пьедестала, на котором размещена вся группа, неумолимо напоминают следы, оставленные на мраморе резцом скульптора.

Манчестерская Мадонна. Ок. 1496

Вместо пейзажа и атмосферы художник почти яростно сосредоточивается на форме, столь четко очерченной, что в наиболее полно завершенных фрагментах, например фигуре младенца Иисуса, она предстает почти полированной и твердой. Очарование картины и выразительность заключенного в ней религиозного послания зиждется на визуальной телесности, на глубоком внимании к тончайшим анатомическим деталям, которое будет свойственно Микеланджело на протяжении всей творческой жизни. Так, визуальное повествование на картине ведется в значительной мере на языке жестов, в него вовлечены руки и пальцы: младенец Иисус протягивает одну ручку, указывая на пророческое описание грядущих страстей в книге, которую держит Мария, а другой, как это свойственно маленьким детям, хватается за плат матери. Один лишь Иоанн Креститель направляет взор на зрителя, тем самым подчеркивая всю серьезность мгновения.

Если не считать едва заметного зеленого проблеска по краям и чуть приоткрывшегося неба вверху, то перед нами предстает образ, который мог бы быть высечен из камня. Пожалуй, автору хватило бы и одной глыбы мрамора, в крайнем случае трех: одной – для центральной группы и еще двух – для ангелов по бокам. Сами ангелы еще не вышли из отрочества, они явно мужеского пола, а тот, лик которого обращен к зрителю, отчетливо напоминает «Вакха», «Давида» и «Святого Прокла».

Прекрасные ангелы-юноши часто появлялись на флорентийских картинах, изображающих Деву Марию, например у Боттичелли. Однако ангелы «Манчестерской Мадонны» кажутся куда более суровыми. Одна деталь, возможно случайная, тем не менее приводит на память юных поборников нравственности из стана Савонаролы. Проповедник часто призывал своих молодых последователей остригать волосы так, чтобы оставить открытыми уши, ибо длинные, ниспадающие локоны ассоциировались с распутством и разгульной жизнью. У ангелов Микеланджело густые, волнистые кудри, но вокруг ушей они тщательно выстрижены[302].

Если Микеланджело действительно писал «Мадонну» ранней осенью 1497 года, то оставил эту работу ради чего-то несравненно более увлекательного. Видимо, речь шла о чем-то куда более значительном, чем предназначавшаяся для частной молельни картина на религиозный сюжет, которая обречена была сокрыться в покоях мецената, а именно о монументальной мраморной скульптуре, которой предстояло украсить главную церковь католического мира. Ни один заказ не мог столь способствовать упрочению его репутации или соответствовать его личному вкусу, поскольку мрамор был его любимым материалом. Впоследствии неоднократно Микеланджело будет соглашаться на ту или иную работу, а затем бросать ее на время, а то и навсегда, если ему предложат что-то более заманчивое. Впрочем, по временам – не часто и, как можно подозревать, чрезвычайно неохотно – он все же возвращал деньги, полученные за невыполненный заказ.

Поздней осенью 1497 года к Микеланджело обратился один из наиболее влиятельных церковных сановников из числа французов, живших в Риме, Жан де Билер де Лагрола. В письме, отправленном 18 ноября старейшинам Лукки, кардинал кратко пояснил, какой замысел ему видится: Микеланджело надлежало «вырезать из мрамора „Пьету“, то есть облаченную в одеяния Деву Марию, сжимающую в объятиях нагое тело Христа, дабы потом установить ее в некоей капелле, которую мы надеемся возвести в соборе Святого Петра, в капелле Санта-Петронилла»[303]. Договоренность об этом была достигнута совсем недавно: по словам кардинала, он «только что» дал свое согласие.

Микеланджело получил этот заказ благодаря красноречивому заступничеству Якопо Галли, который поручился за него в окончательном варианте контракта, смело пообещав, что его протеже завершит работу за год и что «это будет самая прекрасная мраморная статуя, существующая сегодня в Риме, и что ни один мастер ныне не выполнит сию работу лучше»[304]. Микеланджело, как наверняка указал Якопо Галли, был блестящим молодым скульптором, способным достичь невероятного, беспрецедентного уровня натурализма. Если наделить мраморных Христа и Деву Марию живой плотью античного распутного «Вакха», которого наверняка показали кардиналу, то она обещала придать монументу почти галлюцинаторную осязаемость.

Де Билер, гасконец по рождению, был кардиналом и опытным дипломатом. Занимавший пост аббата Сен-Дени с 1474 года, он успел побывать посланником в Испании, а затем был направлен с дипломатической миссией в Германию; постепенно он поднимался все выше и выше по ступеням церковной иерархии, пока, видимо в возрасте шестидесяти лет, по повелению молодого короля Карла VIII не занял должность посланника при папском престоле. Его хорошо знал кардинал Риарио, а значит, и Якопо Галли. Его представления об искусстве, архитектуре и тому подобных материях сформировались во Франции конца XV века, где существовали многочисленные образцы скульптурных групп в натуральную величину на сюжет «Положения во гроб». «Пьета» была вариантом «Положения во гроб», квинтэссенцией страдания, избавленного от лишних атрибутов и сведенного к минимуму персонажей, то есть к матери и ее умершему сыну. Монументы подобного типа часто воздвигались во Франции и в Северной Европе, но не в Риме. Один из величайших французских образцов жанра «Положение во гроб» конца XV века находится в Солемском аббатстве в долине Луары; он датирован 1496 годом и украшен гербом Карла VIII, царственного повелителя де Билера. Солемское «Положение во гроб» также выполнено в натуральную величину и установлено низко, чтобы фигуры располагались на одном уровне со зрителями[305]. Подобным образом предполагалось разместить «Пьету» де Билера в Риме.

За эту скульптуру Микеланджело был обещан гонорар, в три раза превосходивший полученный за «Вакха», а сам заказ был столь важен и значим, что один мог создать репутацию своему автору. Он требовал абсолютной сосредоточенности и полной отдачи. В третью неделю ноября Микеланджело лично отправился в Каррару проследить за добычей мраморной глыбы; возможно, подходящий камень указали ему местные каменотесы, но окончательный выбор он сделал сам[306]. Он остановился на глыбе, находящейся чрезвычайно высоко и потому труднодоступной. Спустя более четверти века один из помощников Микеланджело, Доменико ди Джованни да Сеттиньяно по прозвищу Тополино, или Мышка, писал Микеланджело, что обнаружил пригодный мрамор «прямо под» тем местом на горной круче, где некогда добыли камень для «Пьеты», «на склонах Польваччо, на том самом обрыве, где, как Вы знаете, мрамор залегает самый лучший»[307].

* * *

К 13 января 1498 года друзья Микеланджело в Риме стали волноваться, ведь он давно не подавал о себе вестей. Это мы знаем из письма, посланного Буонаррото во Флоренцию человеком, который недавно вошел в окружение Микеланджело, его ассистентом. О происхождении этого молодого человека нам ничего не известно, до нас дошло лишь его имя – Пьеро д’Арджента, или Петр из Ардженты, и имя его отца, то ли Джанотто, то ли Джованни. Судя по отрывочным сведениям, прежде он служил цирюльником кардинала Риарио, а значит, жил через улицу от Микеланджело, в палаццо делла Канчеллерия[308]. Вазари упоминает, что с Микеланджело «подружился цирюльник кардинала, который был и живописцем, и весьма старательно писал темперой, рисовать же не умел».

Видимо, Микеланджело выполнил картон для этого цирюльника, переквалифицировавшегося в художника, чтобы тот на основе этого картона написал небольшой алтарный образ – изображение принимающего стигматы святого Франциска. Эта картина, исчезнувшая много веков тому назад, находилась в церкви Сан-Пьетро ин Монторио[309]. В другом тексте XVI века упоминается, что автором ее был Пьеро д’Арджента, и все как будто становится на свои места. К лету 1497 года, когда в Рим приехал Буонаррото Буонарроти, чтобы известить брата о печальном финансовом положении семьи, Пьеро явно уже входил в ближайшее окружение Микеланджело, ведь впоследствии он будет посылать Буонаррото самые теплые дружеские письма. Ничего не известно о том, какие чувства испытывал к Пьеро Микеланджело, но Пьеро был предан ему на протяжении десятилетий и, судя по всему, искренне к нему привязан. Во время осады Флоренции, в 1529–1530 годах, и после того он отправлял Микеланджело трогательные письма, осведомляясь о его благополучии и, если он в том нуждается, предлагая приют в собственном доме[310]. Можно без преувеличения сказать, что их отношения были необычайно тесными для мастера и ученика. В течение десятилетий Микеланджело часто проявлял глубокие чувства к молодым людям, жившим с ним под одной крышей, волновался об их здоровье и ухаживал за ними, если им случалось заболеть, а когда один из них умер, предавался скорби, граничащей с отчаянием.

Что касается Пьеро, то он воспринимал себя буквально как члена семьи Буонарроти. Его многословное, полное всевозможных сплетен письмо, отосланное Буонаррото в январе 1498 года, проникнуто тревогой за скульптора, всецело поглощенного выбором мраморной глыбы: «Мессеру Якопо Галли и всем нам не по себе, ведь он до сих пор не написал». Не имеет ли Буонаррото вестей от брата? Пьеро завершает письмо на веселой ноте, но его чувство юмора, весьма характерное для XV века, сегодня показалось бы нам жестоким до отвращения. Единственная новость, пишет Пьеро, – это что в Риме бушевала метель и они утонули в сугробах по самую задницу. Огня погреться нет, вот разве что парочку злодеев сожгли на костре на Кампо деи Фьори «за все их благодеяния»[311].

Пьеро попросил Буонаррото передать привет фра Джироламо (Савонароле); это была стандартная для того времени шутка чужеземца над флорентийцем, ведь большинству представлялось нелепым и абсурдным, что целый город попал под власть обыкновенного проповедника, – особенно потешались над флорентийцами римляне, где как раз готовились нанести заключительный удар по его теократической республике.

В тот год в Центральной Италии выдалась суровая зима. 17 февраля Ландуччи отметил, что холод «пробирает до костей» и что морозы длятся уже два месяца[312]. В горах Каррары, вероятно, царила невыносимая стужа, и если вырубить мраморную глыбу из горного склона резцами и клиньями, а потом спустить по крутому обрыву на платформе, напоминающей сани и называемой lizza, и всегда-то было трудно и зачастую опасно, то теперь почти равнялось подвигу.

После 9 февраля Микеланджело возместили расходы на уздечку и упряжь для лошади, на которой предстояло отвезти мрамор, а значит, глыбу благополучно спустили вниз с гор и смогли перегрузить с волокуши на телегу[313]. После этого Микеланджело вернулся в Рим, по пути заглянув во Флоренцию, ведь он привез с собой ответ Буонаррото на письмо Пьеро. Вероятно, идя по городу, он стал свидетелем самого последнего, самого крупного сожжения предметов роскоши, устроенного фанатичными молодыми приверженцами Савонаролы. 27 февраля на Пьяцца делла Синьория был сложен гигантский костер из «обнаженных статуй, настольных игр, еретических книг… и тому подобных свидетельств праздности и тщеславия, общей стоимостью в тысячи флоринов»[314]. Сожжение диавольских предметов сопровождалось процессиями, состоящими из несущих крест мальчиков.

10 марта Пьеро д’Арджента вновь написал Буонаррото. Микеланджело вернулся в Рим, но мрамор еще не привезли. Более никаких новостей в Риме нет, писал Пьеро, вот только накануне девятерых человек забили в колодки, а еще пятерых повесили[315].

Трагедия Савонаролы неумолимо приближалась к развязке. Папа Александр VI решил во что бы то ни стало уничтожить его; под неослабевающим давлением из Рима проповедник быстро терял сторонников во Флоренции. По словам Пьеро д’Арджента, «серафический брат Джироламо сделался в Риме притчей во языцех, – и все только наперебой и твердят, что он еретик до мозга костей»[316].

Пьеро заочно приглашал Савонаролу в Рим, где его «канонизируют», намекая, скорее всего, на то, что его заживо сожгут на костре на Кампо деи Фьори, в двух шагах от Изола Галли, где жил и работал Микеланджело. Там регулярно совершались жестокие казни. Так, 7 апреля 1498 года на Кампо деи Фьори состоялась особенно чудовищная экзекуция – казнь мавританского, возможно чернокожего, слуги куртизанки по имени Курсетта. Он имел обыкновение расхаживать, облачившись в женские одеяния, величая себя «испанкой Варварой» и творя мерзости, о природе которых церемониймейстер папского двора Иоганн Бурхард, оставивший описание этих событий, мог только догадываться. «Испанку Варвару» привезли на Кампо деи Фьори, задрав подол, дабы всякий мог узреть его тестикулы, и предали огню у позорного столба (хотя костер удалось разжечь не сразу, из-за того что дерево сильно отсырело после проливных дождей)[317].

Пьеро д’Арджента полагал подобные зрелища приятным развлечением, помогающим отвлечься от серых будней, и такую точку зрения, видимо, разделяло в то время большинство. Что думал на сей счет Микеланджело, неизвестно, однако, насколько мы можем судить по его творчеству, созерцание пыток и казней производило на него глубокое впечатление. Образы, запечатленные им в камне или на бумаге, а также в стихотворных строках, часто воссоздают картины наказаний и заключения в темницу. Путы, пытки и плен часто выступают в его творчестве метафорами жестокой судьбы лирического героя – отвергнутого возлюбленного, а иногда и злосчастного жребия человечества в целом. Около 1544–1545 годов он начинает один из своих мадригалов словами: «Из здания суда на место казни / Препровождаем стражей, лиходей, / Угрюм и лют, влачится не бодрей, / Чем я на смерть, исполненный боязни»[318].

Трудно отделаться от ощущения, что Микеланджело был раздираем психологическими противоречиями. Самые сильные эротические чувства, которые ему доводилось испытывать, осуждала как греховные Церковь, а учение Католической церкви он разделял; если же строго применять закон, что на практике происходило редко, то такие чувства карались смертью. Подобное положение вещей, по-видимому, мало волновало многих его современников, в том числе высших церковных иерархов, но для серьезного, благочестивого Микеланджело являло источник терзаний.

А Джироламо Савонарола тем временем стремительно шел к неизбежному кровавому финалу. В марте он утратил поддержку флорентийцев из-за прискорбного и неловкого недоразумения. Францисканцы из монастыря Санта-Кроче вызвали доминиканцев Савонаролы на испытание огнем, чая установить, кто из них более заслуживает благоволения Божия. 6 апреля ордалия закончилась ничем. Перед палаццо делла Синьория установили сложную деревянную конструкцию, обложив хворостом, облив смолой и маслом и начинив порохом. Помощник Савонаролы фра Доменико да Пеша вызвался пройти сквозь огонь, но францисканцы стали возражать против такого «делегирования полномочий», а под конец пошел дождь[319].

В итоге никто так и не шагнул в пламя, но Савонарола все равно был посрамлен. Флорентийцы ожидали чуда, но чудо не было им ниспослано. На следующий день монастырь Сан-Марко осадила толпа; Савонаролу[320] и его заместителей взяли в плен. Он был подвергнут пыткам, принужден признать себя лжецом и еретиком, отрекся от своих показаний, снова подвергнут пыткам и наконец повешен вместе с двумя своими приверженцами 23 мая. Затем тела их были сожжены, а пепел Савонаролы развеян по ветру, дабы его останки не почитали как святые мощи. Этот замысел не удался. Смерть доминиканца ознаменовала конец целой эпохи флорентийской истории, но культ Савонаролы только зарождался.

* * *

7 апреля, в тот самый день, когда сожгли на костре «испанку Варвару», кардинал де Билер написал приорам – членам Синьории, которые как раз с пристрастием допрашивали Савонаролу[321]. Де Билер попросил приоров помочь с транспортировкой камня для его «Пьеты». Он пожаловался, что «uno nostro» (одному из его слуг) бесконечно препятствуют, не давая добывать и перевозить мрамор. Возможно, препоны ему чинили из-за экспортного налога, который ввел на вывоз мрамора из своих земель и неуклонно повышал граф Альберико, маркиз Массы и Каррары. Из-за непрестанных отсрочек Микеланджело продолжал выплачивать деньги за перевозку мрамора более двух месяцев, пока тот плыл до устья Тибра; наконец в июне камень был выгружен в порту Рипа. Ожидая прибытия мрамора, Микеланджело, видимо, детально обдумывал замысел новой скульптуры.

Одна из наиболее странных особенностей «Пьеты» – это возраст Девы Марии. На вид она подросток, в крайнем случае ей чуть больше двадцати. К тому времени, как Кондиви приступил к своему «Жизнеописанию Микельаньоло», то есть к середине XVI столетия, эта необычная черта скульптуры явно вызывала вопросы и стала одной из деталей, которую Микеланджело, по-видимому выйдя из-за спины почтительного биографа, соблаговолил прокомментировать лично, непосредственно обращаясь к читателю.

По словам Кондиви, когда он задал этот вопрос великому мастеру, тот объяснил, что женщина, наделенная чистотой Мадонны, не запятнанная «ни единым низменным желанием», сохранит юный облик намного долее, чем это бывает обыкновенно[322]. По его мнению, Господь ниспослал ей девственную свежесть, дабы подчеркнуть ее чистоту.

Хотя это остроумное и оригинальное объяснение, принять его довольно трудно. Однако, какими бы мотивами он ни руководствовался, Микеланджело высек из мрамора юную Мадонну, которую можно вообразить скорее с младенцем Иисусом на руках. Молодая женщина держит на коленях не малое дитя, а тело взрослого сына, и именно эта кажущаяся несообразность придает скульптуре скорбную выразительность.

Ощущение, что перед нами мать и дитя, усиливают и гигантские размеры фигуры Мадонны: если бы она поднялась, то показалась бы великаншей. У нее широкие плечи, а колени напоминают высоко вздымающиеся склоны горной долины (вроде тех вершин, что окружают Каррару). Если вы однажды заметили эту странную деталь, ее фигура начинает казаться гротескно-преувеличенной. Но, как часто бывает со скульптурами Микеланджело, странность здесь неотъемлемая часть глубокого впечатления, которое она производит на зрителя.

Возможно, это объясняется следованием принципам классической традиции. Если античные богини Древней Греции и Древнего Рима изображались юными, то и величайшая из христианских святых могла предстать только воплощением идеальной юности, – по крайней мере, лишь такой мог вообразить ее художник, столь поглощенный классической античностью, как Микеланджело в 1498 году. Богословское объяснение его творческого выбора было предложено задним числом, значительно позднее.

Пьета. 1498–1500

* * *

Сегодня «Пьета» Микеланджело – классический пример знаменитого произведения искусства, которому известность не пошла на пользу. В XXI веке вы увидите ее – или, скорее, попытаетесь увидеть – издали, за пуленепробиваемым стеклом. Зритель будет созерцать ее, стоя в густой толпе, толкаемый и теснимый другими туристами, он будет тщиться по-настоящему оценить и понять ее, расположенную вдали и ярко освещенную. Но замысел Микеланджело предусматривал, что она будет представать глазам зрителей в совершенно иных условиях.

Первоначально она размещалась в капелле Санта-Петронилла, римском мавзолее IV века, снесенном десять лет спустя, когда Браманте стал перестраивать собор Святого Петра. Есть свидетельства, и не в последнюю очередь это облик самой статуи, что ее установили так, чтобы она мягко мерцала в свете, просачивающемся из окон ротонды наверху[323]. Детали на поверхности мрамора проработаны исключительно изящно. Вазари описывал почти обнаженное тело Христа с экстатическим восторгом: «Пусть и в голову не приходит кому-либо увидеть обнаженное тело, выполненное столь искусно, с такими прекрасными членами, с отделанными так тонко мышцами, сосудами, жилами»[324]. Впрочем, как указал Уильям Уоллес, тело и голову Христа можно рассмотреть, только находясь примерно на одном уровне с самой скульптурой. «Пьета» задумывалась как монумент, который надлежит рассматривать с близкого расстояния, в неярком свете, так чтобы ее белоснежная поверхность засияла в полумраке[325].

Если, по словам Макиавелли, в Лоренцо Великолепном перед вами представали два совершенно разных человека, каким-то непостижимым образом слившихся воедино, то это справедливо и по отношению к творческой личности Микеланджело. В «Пьете» он сумел объединить наиболее трагический образ североевропейской религиозной живописи и скульптуры с безмятежными чертами и безупречной, анатомически точной наготой классического искусства. Аллюзией, наиболее недвусмысленно отсылающей к античной традиции, можно счесть и его собственную подпись. Вдоль пояса, стягивающего грудь Девы Марии, Микеланджело начертал слова: «MICHAEL. A[N]GELUS. BONAROTUS. FLORENT. FACIEBA[T]» («Микеланджело Буонарроти, флорентиец, создавал»). Вазари поведал занимательную историю о том, при каких обстоятельствах появилась эта надпись:

«Однажды Микеланджело, подойдя к тому месту, где помещена работа, увидел там большое число приезжих из Ломбардии, весьма ее восхвалявших, и когда один из них обратился к другому с вопросом, кто же это сделал, тот ответил: „Наш миланец Гоббо“. Микеланджело промолчал, но ему показалось по меньшей мере странным, что его труды приписываются другому. Однажды ночью он заперся там со светильником, прихватив с собой резцы, и вырезал на скульптуре свое имя»[326].

Все это не соответствует действительности, ведь пояс, на котором Микеланджело вырезал свою подпись, – неотъемлемая часть композиции и не имеет другого назначения, кроме как размещать процитированные выше слова. Следовательно, с самого начала Микеланджело задумывал скульптуру как образец саморекламы. Однако весьма вероятно, что он стремился подчеркнуть свое авторство, отметая все притязания соперников, например упомянутого Кристофоро Солари (1468–1524; прозванного Иль Гоббо, «горбун»)[327][328].

В подписи Микеланджело использовал глагол несовершенного вида: «faciebat». Это изысканная ученая отсылка к одному фрагменту предисловия к «Естествознанию» Плиния Старшего[329]. Древнеримский автор указывал на скромность таких великих греческих художников, как Апеллес и Поликлет, подписывавших свои произведения, «словно работа над ними не завершена, еще продолжается и требует усилий»[330]. Возможно, Микеланджело слышал об этом фрагменте из Плиния раньше; его любил цитировать и обсуждать литературный ментор Микеланджело Полициано, обнаруживший вариант этой надписи на обломке мрамора в 1488 году в Риме, как выяснится, неподалеку от дома Галли[331].

Подобная версия подписи объявляла, что совершенство в искусстве – недостижимый идеал, а данная точка зрения была весьма близка художнику, наделенному темпераментом Микеланджело. Он добавил остроумную деталь собственного изобретения. Само слово «faciebat» не дописано, последнюю букву «t» скрывают складки ткани.

Эта наиболее совершенная и изобилующая наибольшим числом изысканных, уточенных деталей скульптура – единственная, которую, как открыто указывает Микеланджело, он мог бы совершенствовать и далее. Никогда более он ничего не подписывал, поскольку в этом не было нужды. Отныне в его авторстве невозможно было усомниться. Скульптуру установили в капелле в июле 1500 года, а может быть, и раньше[332]. «Пьета» навсегда упрочила его репутацию; Микеланджело было двадцать пять лет.

2 сентября 1500 года на банковский счет Микеланджело перевели шестьдесят дукатов за картину для римской церкви Сант-Агостино. Судя по всему, заказ снова нашел для него Якопо Галли. Картина предназначалась в качестве алтарного образа для капеллы, возведенной на средства Джованни Эбу, покойного епископа Кротоне[335]. Епископ скончался в 1498 году, а обязанности его душеприказчика, завершающего все его дела, взял на себя кардинал Риарио. Впрочем, кардинал сам сейчас пребывал в изгнании, решив, что политическая обстановка в Риме при Борджиа весьма и весьма небезопасна. За устройством капеллы остались надзирать двое его доверенных лиц, одним из которых был Галли.[336]

Капелла покойного епископа Кротоне была посвящена «Пьете», и потому весьма вероятно, что Микеланджело просили написать еще одно, но уже совершенно иное тело Христово. Многие, хотя и не все искусствоведы полагают, что он начал, но не завершил картину: эта работа, выполненная на деревянной доске, сегодня хранится в Лондонской национальной галерее и известна под названием «Положение во гроб».

С течением времени краски на картине неравномерно потускнели, поэтому, если сейчас оранжево-красный хитон евангелиста Иоанна сильно выделяется на общем фоне, это едва ли входило в намерения автора. Согласно изначальному цветовому решению, этот красный должен был уравновешивать яркую оливково-зеленую тунику Марии, поддерживающей Христа с другой стороны, в то время как Марию Магдалину Микеланджело намеревался облачить в небесно-голубые и ярко-розовые тона, а Деву Марию – возможно, в одеяния насыщенно-синего оттенка драгоценного лазурита. Таким образом, тело Христово было бы окружено точно сияющим ореолом ярких одежд.

Положение во гроб. Ок. 1500–1501

Христос совершенно обнажен, скорбящие поддерживают его так, что его тело, словно стоя, парит перед нашим взором. Как указывал искусствовед и специалист по творчеству Микеланджело Майкл Хёрст, первое описание этой картины, содержащееся в инвентарном каталоге римской коллекции Фарнезе, где она тогда находилась, можно считать более точным, чем нынешнее: там она именовалась «Христос, несомый в гробницу». Внимание зрителя тотчас привлекает прекрасное мертвое тело мужчины, на котором не оставили никаких следов жестокие испытания, бичевание и распятие. Трое скорбящих, поддерживающих Христа, как будто несут его тело по ступеням в вырубленную в скале гробницу, виднеющуюся на заднем плане. На самом деле они демонстрируют его нам, и демонстрируют вполне исчерпывающе и всесторонне.

На картине есть несколько фрагментов, оставшихся совершенно непрописанными, включая фигуру скорбящей Девы Марии внизу справа и зияющий вход в скальную гробницу вверху. Самый странный из этих голых участков – это область, где находится пенис Христа. Трудно поверить, что Микеланджело мог оставить незавершенной именно эту деталь. Возможно, кто-то позднее решил стереть ее. Микеланджело принципиально отстаивал свое право изображать в публичных местах даже Мессию, пророков и святых абсолютно нагими, что вызывало нарекания, а на исходе его жизни и после смерти – бурные протесты.

«Положение во гроб» – первая картина Микеланджело, по крайней мере с точки зрения тех искусствоведов, что признают его авторство, к которой сохранился эскиз: рисунок, изображающий коленопреклоненную Марию Магдалину слева. Она, несомненно, написана с натуры, и моделью для нее послужила женщина[337]. Если согласиться с тем, что этот рисунок выполнен Микеланджело (а историки искусства, не признающие авторства картины, естественно, отвергают и эскиз), то это единственный засвидетельствованный случай, когда Микеланджело взирал на живую обнаженную женщину. В «Пьете», «Положении во гроб» и многих будущих работах его излюбленным мотивом станет нагое, мускулистое и почти сверхъестественно прекрасное мужское тело.

* * *

Микеланджело изучал человеческое тело, не только созерцая обнаженных живых, но и вскрывая трупы, снимая с них кожу, исследуя мышцы и кости под нею. Он начал участвовать в аутопсиях, когда ему не исполнилось и двадцати. Работая над «Распятием» для церкви Санто-Спирито, Микеланджело впервые приступил к изучению анатомии человека и не оставлял этого занятия всю свою жизнь. Кондиви сообщает, что он пребывал в дружеских отношениях с настоятелем некоего монастыря, который предоставил ему трупы для вскрытия и комнату для проведения анатомирования. Эта отвратительная операция: грязная, негигиеничная и ужасающая, особенно гнусная при тогдашнем отсутствии холодильных установок и потому чаще всего проводимая в Италии в холодное время года, – доставила ему «живейшее удовольствие, какое только можно вообразить»[338]. С тех пор, как поведал Микеланджело Кальканьи, он никогда не упускал случая выполнить вскрытие. Его пристрастие к этому зловещему и жуткому занятию объяснимо, ведь кости и мускулы человеческого тела были предметом его искусства.

Санто-Спирито не принадлежал к числу крупных госпиталей, где естественно было бы время от времени проводить аутопсии, он был всего лишь августинским монастырем с небольшой лечебницей, где иногда умирали пациенты. К тому же на пути к изучению анатомии художников ожидало немало препятствий, хотя знание этого предмета и рекомендовалось живописцам и скульпторам. Лоренцо Гиберти, создатель «Райских врат» Флорентийского баптистерия, в 1450 году писал, что ваятель, задумывающий создать фигуру человека, должен «наблюдать за вскрытиями», дабы установить, «как много костей в человеческом теле, и мышц, и сухожилий, и их соединений»[339].

Анализ внутреннего строения человеческого тела, предпринимаемый в процессе вскрытия, был одним из важнейших шагов на пути прогресса, осуществленных в Средневековье, которое мы привыкли воображать невежественным и отсталым. Историк средневековой науки Джеймс Хеннем описывал этот факт как «один из наиболее поразительных в истории естествознания»[340]. Почти все прежние культуры налагали строжайший запрет на вскрытие и осмотр трупов. Классическая анатомия, изложенная, в частности, в трудах античного светила Галена, была основана главным образом на изучении трупов животных, в особенности свиней и крупных обезьян. Ни древнеримские, ни исламские законы не позволяли анатомировать человеческие тела.

Как и многие другие изобретения, повлиявшие на развитие современной жизни, анатомирование зародилось в средневековой Италии (другим полезным новшеством можно считать очки). Первое засвидетельствованное в источниках вскрытие было проведено на медицинском факультете великого Болонского университета в начале XIV века. Преподаватель, стоя на кафедре, объяснял те или иные анатомические особенности, пока его ассистенты вскрывали труп казненного преступника, а студенты взирали на этот процесс со своих скамей. Возможно, именно на таком вскрытии советовал поприсутствовать художникам и скульпторам Гиберти.

Анатомирования, о которых Микеланджело поведал Кондиви, явно проводились частным образом, без объявления и без подготовки, и художник принимал в них участие не только в качестве зрителя, но и в качестве исследователя со скальпелем в руке. Микеланджело был одним из первых, кто осмелился на подобный шаг, но существовал и более ранний прецедент. По словам Вазари, Антонио Поллайоло «обнаженные тела… понимал более по-новому, чем мастера, работавшие до него, и снимал кожу со многих умерших, чтобы под нею разглядеть строение тел»[341].

Однако раздобыть необходимые образцы, то есть тела, против вскрытия которых никто не стал бы возражать, было отнюдь не легкой задачей. Даже столь прославленный анатом, как Андрей Везалий (1514–1564), полвека спустя признавал, что прибегал к разорению могилы, быстро сняв кожу с умершей, так чтобы родственники не смогли ее опознать, а однажды, взяв на себя особенно жуткую ученую миссию, тайно извлек в сумерках из груды пепла опаленные руки и ноги преступника, сожженного на костре[342].

Еще одним художником, несомненно изучавшим анатомию в конце восьмидесятых – начале девяностых годов XV века, был Леонардо да Винчи (1452–1519). Однако в Милане, который он избрал местом пребывания, возможностей изучать образцы мертвых тел у него было немного, поскольку он считался «всего лишь» художником[343]. Это настоятель монастыря Санто-Спирито мог содействовать в обеспечении «материалом» любимого придворного художника Медичи, каковым слыл Микеланджело. Санто-Спирито сам был тесно связан с Лоренцо и Пьеро Медичи и располагался в квартале города, известном своими промедицейскими настроениями. Впрочем, молодому художнику все равно требовались профессиональные указания, как именно проводить анатомирование. Обыкновенно художники в таких случаях сотрудничали с медиками.

Как бы то ни было, Микеланджело действительно на протяжении долгих лет находил возможность проводить вскрытия. В Болонье ему наверняка представлялся случай присутствовать при анатомировании или даже участвовать в аутопсии; в Риме иногда проводились публичные вскрытия, хотя для них и требовалось разрешение папских властей, а при посредстве могущественных кардиналов Микеланджело могли позволить частное анатомирование. Вскоре ему предстояло создать одну из самых знаменитых обнаженных статуй в истории искусства.

* * *

Весной 1501 года, видимо оставив «Положение во гроб» незавершенным в своей римской мастерской и поручив надзор за жилищем Пьеро д’Арджента, Микеланджело отправился во Флоренцию[344]. Возможно, решающий мотив его отъезда приводит Вазари: «Кое-кто из друзей его написал ему из Флоренции, чтобы он приезжал туда, ибо не следует упускать мрамор, лежавший испорченным в попечительстве собора»[345]. Эту мраморную глыбу, добавляет Вазари, Микеланджело давно мечтал получить в свое распоряжение.

Несомненно, так все и было. Этот камень добыли в Карраре примерно за сорок лет до описываемых событий, перевезли во Флоренцию и забросили[346]. Микеланджело говорил Тиберио Кальканьи, что, высекая «Давида», он еще застал в живых некоторых каменотесов из тех, что когда-то доставили мрамор во Флоренцию[347]. Согласно старинному документу, одного из них звали Бачеллино да Сеттиньяно. Поэтому весьма вероятно, что Микеланджело слышал об этом гигантском, одновременно привлекательном своими размерами и пугающем сложностью формы мраморном фрагменте еще в детстве, в той самой деревушке Сеттиньяно[348].

Нетрудно догадаться, какие «друзья» могли послать Микеланджело весть о том, что ему наконец-то представляется шанс завладеть мрамором. В то время во Флоренции находились многие живописцы и зодчие из круга Лоренцо Великолепного, в том числе архитектор Джулиано да Сангалло и его коллега Симоне Поллайоло по прозвищу Кронака (ок. 1457–1508); последний исполнял должность capomaestro, главного зодчего, ведавшего любыми строительными работами в соборе Санта-Мария дель Фьоре и потому прекрасно осведомленного обо всех планах попечителей. Симоне заслужил свое прозвище при весьма любопытных обстоятельствах. По словам Вазари, он был младшим родственником великого скульптора Антонио Поллайоло и бежал из Флоренции, «с кем-то повздорив». Он перебрался к Антонио в Рим, где тот работал, и «стал изучать прекраснейшие древности этого города и, получая от этого удовольствие, обмерял их с величайшей тщательностью». Когда же он вернулся во Флоренцию, то «проявил талант рассказчика, повествуя о чудесах Рима и других мест с такими подробностями, что его с тех пор прозвали Кронакой, ибо каждому казалось, что он был настоящей хроникой вещей и событий, о которых рассказывал»[349]. Сегодня мы назвали бы его ходячей энциклопедией архитектуры. Как мы убедились, именно этот почти ученый вкус к классическим руинам Микеланджело полностью разделял.

Разумеется, если Микеланджело хотел заполучить эту мраморную глыбу, имело смысл поторопиться и как можно быстрее прибыть на место. Микеланджело предвидел, что желающих «освободить из мрамора» незавершенного гиганта найдется немало и ему предстоит ожесточенное соперничество, и не так уж ошибался. Задним числом невозможно вообразить, что «Давид» был бы поручен кому-то другому, но весной 1501 года, когда Микеланджело появился на родине впервые за пять лет, его порядком подзабыли, а его эпохальный шедевр, «Пьету», открыли для публики совсем недавно, да к тому же в весьма отдаленном месте. Были и другие ваятели, которые не без оснований надеялись получить этот заказ. Кондиви в особенности упоминает одного: Андреа Сансовино просил попечителей, надзиравших за строительством и украшением собора, «пожаловать ему сей мрамор, обещая, что, добавив несколько фрагментов, он вырежет из него фигуру»[350].

Андреа Сансовино (ок. 1467–1529) был немного старше Микеланджело; он также подвизался на поприще ваяния и, по словам Вазари, постигал это искусство в саду скульптур Лоренцо Великолепного[351]. Он тоже был искусным резчиком по мрамору и примерно в это время получил два важных заказа на скульптурные изображения: около 1501 года ему поручили две скульптуры для Генуэзского собора, а в апреле 1502 года с ним заключили контракт на изготовление монументальной группы, изображающей Крещение Господне, для Флорентийского баптистерия. Если бы Микеланджело не вернулся из Рима, мраморная глыба для «Давида» вполне могла достаться Сансовино. Вполне вероятно, что Микеланджело сознательно лишил соперника работы, которую страстно жаждал сам; впоследствии он будет поступать так неоднократно. Но как же ему удалось убедить попечителей собора, что именно ему следует передать мрамор?

Сансовино, по-видимому, предложил выполнить скульптуру, добавив дополнительные фрагменты мрамора, поэтому решающим аргументом в пользу кандидатуры Микеланджело, вероятно, стало его обещание ограничиться исходным материалом, ничего не добавляя. Этот метод высечения «из одного камня», «ex uno lapide», как, превознося, именовал его Плиний, считался более благородным, более совершенным, чем тот, что предложил Сансовино. Микеланджело осознал, что в частично уже обработанной глыбе достаточно места для фигуры, которую под силу вообразить ему одному, и он создаст ее, решившись на неслыханный шаг: представив своего «Давида» обнаженным.

Чтобы понять всю глубину его выбора, есть смысл кратко описать историю этого мрамора. В начале XV века предпринимались попытки установить скульптуры пророков на контрфорсах трех выступов, или апсид, собора Санта-Мария дель Фьоре. Этот замысел флорентийцы тщились воплотить на протяжении долгого времени: еще в 1408–1409 годах Донателло и другой скульптор той эпохи, Нанни ди Банко, выполнили несколько мраморных статуй в натуральную величину для последующей установки в соборе, но план этот так и не был реализован, возможно, поскольку все осознали, что с земли они будут казаться крохотными, а значит, нелепыми и смешными. Для размещения на контрфорсах апсид требовалась поистине гигантская скульптура. Тогда Донателло создал для украшения собора колоссальную статую Иисуса Навина из терракоты и покрыл ее белой краской. Однако терракота, уязвимая, сильно страдающая от непогоды, явно мало подходила в качестве материала для подобной скульптуры.

Учитывая все эти соображения, в 1464 году высечь Давида из мрамора поручили скульптору Агостино ди Дуччо. Он отправился в Каррару в поисках потребной глыбы мрамора, а на обратном пути, чтобы легче было везти мрамор во Флоренцию, предварительно ее обработал, отсек ненужное. В 1501 году попечители собора назвали этот фрагмент мрамора «male abozatum», то есть изуродованным заранее.

По словам Вазари, Агостино «продырявил» мрамор «между ногами», а кроме того, придал приблизительный облик торсу, поскольку в протоколах попечителей собора значится, что на «груди» заметен узел, «nodum»[352]. Судя по этой детали, первоначально Агостино задумывал представить «Давида» одетым, чего все и ожидали.

«Давид» Донателло, созданный в 1408 году, был облачен в плащ и тунику, а на груди у него действительно виднелся узел, стягивающий концы плаща. Бронзовый «Давид» Верроккьо тоже одет. Впоследствии Донателло и в самом деле выполнил бронзового обнаженного «Давида», однако он предназначался не для публичного, а для личного пространства – для закрытого внутреннего двора палаццо Медичи.

Если изначально предполагавшаяся, вытесанная «вчерне» фигура призвана была своей позой (расставленными ногами) и одеянием (плащом, стянутым на груди) напоминать прежнего мраморного «Давида» Донателло, то это объясняет причины, которые побудили Микеланджело извлечь из-под этих покровов более стройную обнаженную фигуру[353]. Иными словами, нагота «Давида» есть результат не только художественного замысла, но и практической необходимости. И разумеется, эта откровенная, не таящаяся, детальная, индивидуализированная нагота, наряду с героическими масштабами, остается наиболее яркой чертой статуи со времен ее создания и до наших дней.

Анатомическое строение «Давида» не вовсе реалистично, однако свидетельствует о том, что автор внимательно изучал человеческие тела, живые и мертвые. В частности, создатель «Давида» пристально рассматривал строение сосков, впадину пупка на мускулистой стенке живота, с едва заметными нежными ямками, текстуру кожи, мышцы и ребра, выступающие на грудной клетке, не столь четко очерченной, как на обнаженных скульптурах мастеров прошлого, Поллайоло или Синьорелли, но живой, дышащей; жилы, различимые над связками и костями на кистях рук.

Вазари утверждает, что в качестве возможной кандидатуры попечители рассматривали и Леонардо да Винчи[354]. Если это и так, едва ли они всерьез хотели передать ему заказ, ведь Леонардо, хотя и обучался в мастерской великого скульптора Андреа Верроккьо, не имел в своем «послужном списке» ни одного каменного изваяния. Однако репутация его в художественных кругах Флоренции была неизмеримо высока, он слыл величайшим из живших в ту пору художников. Вот уже почти два десятилетия, как Леонардо жил в Милане, и потому Микеланджело не мог познакомиться с ним лично. Впрочем, он наверняка слышал о его великих достижениях, в том числе о знаменитой фреске «Тайная вечеря» и невероятно амбициозном замысле отлить гигантскую бронзовую конную статую.

Теперь Леонардо вернулся во Флоренцию, спасаясь бегством от французских войск, захвативших Милан в 1499 году[355]. Свое возвращение он ознаменовал эффектным, хотя и, по своему обыкновению, запоздалым театральным жестом. В 1500 году, вскоре после его прибытия во Флоренцию, монахи ордена сервитов заказали Леонардо для своей церкви Сантиссима Аннунциата большую картину, изображающую Мадонну с Младенцем и святой Анной. Какое-то время Леонардо совершенно не занимался этой работой, но затем, в конце марта или в апреле 1501 года, как раз когда Микеланджело принялся настаивать и улещивать в попытке получить мрамор для «Давида», Леонардо выполнил для этой картины картон, то есть эскиз в натуральную величину.

Завершив его, Леонардо предпринял нечто необычное (и беспрецедентное): он устроил выставку картона в своей мастерской в церкви Сантиссима Аннунциата. Разумеется, все флорентийские художники пришли на него посмотреть. Вазари пишет, что «картон не только привел в изумление всех художников, но когда был окончен и стоял в его комнате, то в течение двух дней напролет мужчины и женщины, молодежь и старики приходили, как ходят на торжественные праздники, посмотреть на чудеса, сотворенные Леонардо и ошеломлявшие весь этот народ»[356].

Это был поистине поворотный момент в истории искусства. Впервые, быть может, со времен классической древности зрители собрались посмотреть на произведение живописца не ради того, что на нем изображено, а ради него самого, посмотреть как на «чудо». Все происходящее поразительно напоминает наши дни, как если бы художник-звезда, обласканный СМИ и восторженными поклонниками, устроил частный показ новой работы. Как мы увидим, Микеланджело взял на заметку и картон, и способ его подачи публике.

Нам известно прискорбно мало о личных отношениях двоих этих великолепных художников. Вернувшись к своей семье во Флоренцию, Микеланджело не писал писем, во всяком случае, до нас они не дошли, а обширные дневники Леонардо не содержат почти никаких деталей его личной жизни. Однако около пяти лет они оба провели во Флоренции, почти никуда не отлучаясь, и в какой-то момент вступили в открытое, почти официальное соперничество. Микеланджело мог многое позаимствовать у старшего художника, но, судя по его попыткам скрыть обучение у Гирландайо, ему чрезвычайно не хотелось признавать, что он научился у кого-нибудь хоть чему-нибудь. Леонардо принадлежал к поколению отца Микеланджело Лодовико. В 1501 году ему исполнилось сорок девять лет, Микеланджело – двадцать шесть. Однако и в творчестве Микеланджело нашлось немало деталей, которые Леонардо если не поспешил копировать, но, по крайней мере, стал внимательно присматриваться, найдя в них новый источник вдохновения.

Давид. 1502–1504

Одним из увлечений, заимствованных Леонардо у Микеланджело, возможно, оказалась анатомия. Как мы уже видели, эта область знаний ненадолго заинтересовала Леонардо за десять лет до возвращения во Флоренцию, но вскоре он оставил занятия анатомией. Может быть, художник забросил их, поскольку в Милане в то время не было университета, а значит, не существовало медицинской школы и обычая проводить вскрытия. Не исключено также, что его просто отвлекли другие интересы: передача человеческих эмоций посредством жестов и выражения лица для «Тайной вечери», анатомия лошадей, новая техника портретной живописи. Однако в тот момент, когда Леонардо забыл о своем интересе к анатомии человека, молодой Микеланджело, напротив, увлекся ею, и, как свидетельствуют «Пьета» и «Давид», увлекся страстно. Только ко времени завершения «Давида», около 1504 года, в рисунках Леонардо обнаруживается пристальное внимание к мускулистому мужскому телу. А спустя несколько лет изучение такого типа фигуры превратится для него во всепоглощающую страсть[357].

* * *

Согласно протоколам попечителей собора, 13 сентября 1501 года, через четыре дня после того, как он сбил узел, «nodum», Микеланджело взялся за серьезную обработку мрамора: «Утром означенного дня он приступил к работе в полную силу, со всей возможной решимостью»[358]. Спустя месяц, 14 октября, попечители оплатили строительство стены вокруг Гиганта, «Иль Джиганте» («Il Gigante»), как стали именовать статую все флорентийцы, включая держателей приходно-расходных книг в Попечительстве. Еще десять недель спустя, 10 декабря, над ним навели крышу[359].

Вазари объяснял возведение ограды вокруг «Давида» («отгородил… место вокруг глыбы») особой скрытностью Микеланджело, в которой сам не раз имел возможность убедиться, и нежеланием до срока показывать скульптуру. В подобном укрытии он, «работая над ней непрестанно так, что никто ее не видел, довел мрамор до последнего совершенства»[360]. Возможно, Микеланджело не хотел творить на глазах у любопытствующих зевак – и трудно его за это осуждать. Вполне понятно также, что он хотел уберечь мрамор от зимней непогоды. Вероятно, он приглашал в свое дощатое убежище званых гостей, чтобы показать, сколь великолепен будет его «Давид», ведь существуют свидетельства, что первоначальный контракт был пересмотрен в его пользу. В первом варианте контракта специально оговаривалось, что, изготовляя статую, Микеланджело будет получать не особенно щедрую оплату в размере шести флоринов в месяц; предполагалось, что работа продлится два года, а значит, в общей сложности ему выплатят сто сорок четыре флорина. Когда же статуя будет завершена, попечителям, которые в то время будут избраны на эту должность, предстоит решить, не заслуживает ли мастер «более высокой оплаты»[361]. Однако 25 февраля 1502 года, спустя всего пять с половиной месяцев после того, как Микеланджело приступил к работе, консулы цеха шерстянщиков объявили, что он может рассчитывать на гонорар в четыреста флоринов. Вероятно, они увидели произведение искусства, которое произвело на них неизгладимое впечатление. Должно быть, статуя показалась им завершенной, притом что они назвали ее законченной наполовину, «semifactum»[362].

Давид. Деталь. 1501–1504

Одновременно, по-видимому, стали появляться сомнения, а стоит ли помещать статую туда, где ей отводили место изначально. Согласно исходному плану XV века, «Давида» намеревались установить высоко на контрфорсе собора; в июле 1501 года еще господствовало мнение, что статую надобно «водрузить повыше», дабы она выделялась на фоне неба, венчая собор, как говорится в протоколах заседания попечителей. Однако, судя по облику самой статуи, от этого замысла отказались[363].

Совершенно очевидно, что «Давид» задумывался скульптором как статуя, которую будут рассматривать не только спереди, но и сзади и с близкого расстояния. Так, на спину он закинул пращу. Это его непременный атрибут, оружие, которое позволяет узнать в нем конкретного библейского героя, однако праща была бы скрыта от глаз, если бы он возвышался на контрфорсе, на высоте двадцати метров над городом. Столь же очевидно, что в таком случае никто не сумел бы разглядеть наиболее мелкие детали его анатомии: жилы, ногти на ногах, пупок и соски, – они в буквальном смысле сделались бы невидимы. Кто-то – либо Микеланджело, либо какой-то влиятельный политик – предназначал «Давида» на совсем иную роль, нежели «стоять на часах», озирая город с крыши собора[364].

Осенью 1502 года, спустя год после того, как Микеланджело начал работу над «Давидом», в политической жизни Флоренции произошли кардинальные перемены. Впервые в истории города, 22 сентября был избран пожизненный гонфалоньер. На этот пост, который, как многие подозревали, страстно жаждал получить, но так и не осмелился потребовать Лоренцо Медичи, назначили Пьеро Содерини (1450–1522). Ему и его супруге надлежало поселиться в палаццо Веккьо, и тем самым дворец впервые во флорентийской истории превращался не только в место заседаний правительства, но и в официальную резиденцию пожизненного правителя. Тем самым он уподоблялся венецианскому Дворцу дожей, для полного сходства оставалось лишь украсить его соответствующими статусу произведениями искусства[365].

Следующие несколько лет Содерини будет главным покровителем и приверженцем Микеланджело, а его преданным другом останется до конца жизни. Возможно, дружеские отношения между ними сложились намного раньше, ведь Содерини был представителем влиятельного семейства, поддерживавшего Савонаролу, а до него – Лоренцо Медичи. Несомненно, Содерини очень заинтересовало это новое, удивительное произведение искусства. Возможно, именно в этот период, прежде чем отполировать поверхность статуи, придав ей окончательный вид, Микеланджело решил, что «Давид» достоин занять более важное место, чем крыша собора.[366]

* * *

Микеланджело сказал Кондиви, что выполнил статую за полтора года, и это похоже на хвастливое преувеличение[367]. Однако так или иначе «Давид» был завершен в достаточной мере, чтобы предстать перед флорентийской публикой всего двадцать один месяц спустя после того, как Микеланджело взялся за скарпель и резец. 16 июня 1503 года попечители собора постановили накануне великого городского праздника, Иванова дня, убрать стену, скрывающую мраморного «Давида», чтобы все желающие смогли любоваться им целые сутки[368].

Подобный «публичный показ» скульптуры весьма напоминает сенсационную выставку картона, устроенную Леонардо в церкви Сантиссима Аннунциата за два года до этого, и может быть расценен как попытка саморекламы. Впрочем, существовала и другая причина показать статую. Хотя, по-видимому, попечители уже приняли решение не устанавливать ее на стене собора, к единому мнению о том, куда же ее поместить, они так и не пришли.

С точки зрения XXI века подобная ситуация не кажется чем-то уж слишком необыкновенным, но для эпохи Ренессанса она была беспрецедентна. В XV веке само собой разумелось, что монументальные произведения искусства, будь то скульптуры или алтарные образы, создавались для конкретных мест, но после падения Медичи в 1494 году республиканское правительство конфисковало из палаццо Медичи несколько скульптур, например бронзовых «Давида» и «Юдифь и Олоферна» Донателло. Подобно «Геркулесу», они издавна считались символами флорентийской отваги и стойкости в борьбе с врагами города[369].

Доменико Гирландайо. Утверждение устава францисканского ордена. Деталь. 1479–1485. На заднем плане – Лоджия деи Ланци и Пьяцца делла Синьория до установления «Давида» Микеланджело. На фреске запечатлены два места, на которых предлагалось разместить «Давида»: под центральной аркой Лоджии и слева, возле входа во дворец

Прежняя чехарда с перемещением статуй могла подсказать флорентийским властям идею выбрать для «Давида» более эффектное и политически значимое место, но окончательное решение так и не было принято, ведь полгода спустя, 25 января 1504 года, попечители Санта-Мария дель Фьоре собрали двадцать восемь живописцев и ваятелей, чтобы те высказали свое мнение. В их числе находились Боттичелли, Джулиано да Сангалло, Перуджино, Филиппино Липпи, Козимо Росселли, Пьеро ди Козимо и Леонардо да Винчи. Иными словами, это был, пожалуй, самый звездный «худсовет», который видела ренессансная Италия[370].

Они встретились в лютый мороз. Спустя десять дней замерзла река Арно. Сначала они еще раз осмотрели большую, почти завершенную скульптуру во дворе, потом, завернувшись в подбитые мехом плащи, перешли во внутренние покои обсуждать установку «Давида». Самым странным в этой дискуссии был тот факт, что по какой-то загадочной причине самого Микеланджело не пригласили. Возможно, его точка зрения уже была известна; возможно, его сочли заинтересованным лицом, поскольку вопрос о размещении статуи касался его собственной славы и престижа. Впрочем, некоторые участники дискуссии заметили его отсутствие и выразили свое недоумение по этому поводу.

Другая загадочная деталь – задержка работ. «Давида» можно было показать публике еще в июне 1503 года, но к концу января 1504-го его по-прежнему описывали как «почти завершенного». Микеланджело тонул в море заказов, и, возможно, занятость мешала ему навести окончательный лоск.

Судя по протоколу «худсовета», вопрос о месте для «Давида» так и не был решен. Высказывались различные предложения. Некоторые придерживались мнения, что статую следует установить у главных ворот собора; другие полагали, что для нее очень подойдет Лоджия деи Ланци, возведенное в XIV веке парадное помещение для официальных церемоний, стоящее перпендикулярно к палаццо делла Синьория: о том, где именно в Лоджии надобно поставить «Давида», также шли споры; третьи участники дискуссии настаивали, что лучше всего «Давид» будет смотреться либо в самом палаццо, либо под его стенами.

Любой выбор имел под собой политическую подоплеку. У стен собора «Давид» сохранил бы свои изначальные религиозные коннотации. Он сделался бы неотъемлемой частью церкви, для которой и задумывался, и только помещался бы ниже, где его легче было бы рассмотреть. Если бы его передвинули ближе к палаццо, дому правительства и резиденции нового гонфалоньера, то, естественно, «Давид» превратился бы скорее в символ политической власти.

Флорентийцам характер и расстановка статуй не только представлялись чрезвычайно важными, но и по временам внушали суеверный, почти первобытный ужас; в частности, об этом свидетельствует выступление первого глашатая республики, выразителя интересов режима, прежде всех высказавшегося на данную тему. Он объявил, что скульптура «Юдифь и Олоферн» Донателло, стоявшая перед дворцом, есть «символ смерти» и провозвестник несчастья, главным образом потому, что изображает женщину, убивающую мужчину[371]. После того как оную скульптуру установили возле палаццо, продолжал глашатай, словно речь шла о причине и следствии, Флоренция потеряла Пизу. Республика отныне вела несколько войн одновременно, не только бесконечно сражаясь в тщетной надежде снова завладеть Пизой, но и поневоле сдерживая Медичи и их сторонников, которые то и дело грозили вернуться и захватить власть. Военные конфликты на Апеннинском полуострове то затухали, то разгорались, победы чередовались для флорентийцев с неудачами, город часто находился на грани стратегической катастрофы.

Вот и в январе 1504 года не успели флорентийцы избегнуть одной опасности, как тотчас же подверглись другой. До Флоренции дошел слух, что Пьеро Медичи, злосчастный до конца, утонул, пытаясь переправиться через реку к северу от Неаполя[372]. С точки зрения правительства это была добрая весть. Куда более настораживал тот факт, что Пьеро утонул, отступая вместе с французским войском, которое только что понесло сокрушительное поражение. Флорентийцы восприняли его как личный удар, поскольку французы, вновь вторгшиеся в Италию в 1499 году при новом короле, Людовике XII (Карл VIII умер, ударившись головой о дверной косяк), теперь были главными союзниками Флоренции. В подобной изменчивой и беспокойной обстановке Давид – торжествующий, храбрый герой – оказался идеальным национальным символом.

Во время дискуссии живописцы и ваятели высказывали и иные соображения. Некоторые полагали, что скульптуру необходимо защитить от потенциальных нападений (не совсем ясно, со стороны политических противников или обычных хулиганов); другие думали о том, как уберечь ее от пагубного воздействия стихий. Последнее внушало опасения в том числе Джулиано да Сангалло, другу и наставнику Микеланджело. Он предпочел бы установить статую в Лоджии «из-за хрупкости мрамора, материала деликатного и нежного»[373]. До последнего времени этот аргумент не принимали в расчет по той простой причине, что «Давид» простоял, открытый стихиям, четыреста лет и не пострадал. Впрочем, технический анализ, проведенный в 2003 году, показал, что мрамор «Давида», в отличие от камня «Пьеты», на самом деле был добыт не в каменоломнях Польваччо, известных своим лучшим, «статуарным» мрамором, а имел посредственное качество. Поэтому Сангалло, возможно, высказывал опасения самого автора.

Зато у Леонардо да Винчи «Давид» вызывал сдержанные сомнения. Не демонстрируя преувеличенной враждебности, он посоветовал установить «Давида» в малозаметном месте, на задворках Лоджии деи Ланци. Он также рекомендовал показывать «Давида», «прикрыв наготу оного чем-либо для приличия», то есть фиговым листом или набедренной повязкой. Действительно, он принимал статую только с оговорками, судя по рисунку, на котором сам запечатлел исправленную и, с его точки зрения, несомненно улучшенную версию «Давида» Микеланджело. На рисунке Леонардо голова Давида меньше, поза более гармонична и соразмерна, вся фигура лишена героической энергии, а срамные части, как требует декорум, скрыты от взоров. Очевидно, Леонардо видел в шедевре Микеланджело интересный образец жанра, но полагал, что пропорции статуи неверны, вид слишком властен, угрожающ и непристоен. Он, Леонардо, сделал бы лучше[374].

Леонардо да Винчи. Нептун. Ок. 1504 (?). По-видимому, Леонардо запечатлел здесь свою собственную, «дополненную и исправленную» версию «Давида»

Это собрание живописцев и ваятелей, как и многие ему подобные на протяжении столетий, так и не пришло к единому окончательному решению. Через несколько месяцев отцы города все-таки постановили разместить «Давида» на Пьяцца делла Синьория, по крайней мере отвергнув место возле врат собора. По словам флорентийского мемуариста Пьеро Паренти, это решение было принято по совету самого Микеланджело[375]. 1 апреля Кронаке и Микеланджело было велено перевезти «Давида» на Пьяцца делла Синьория[376].

Сделать это само по себе было подвигом инженерной мысли: «Давид» достигал высоты пяти с половиной метров, весил несколько тонн и имел хрупкую, легкоуязвимую поверхность. Микеланджело и Кронака подвесили «Давида» к деревянной башне, которую стали медленно перетаскивать по временному настилу из смазанных жиром бревен. Более сорока человек тащили ее при помощи лебедок, натягивая канаты и вращая ворот. Мрамор не был закреплен неподвижно, его подвесили на канатах таким образом, чтобы он равномерно покачивался при толчках. «Давид» словно парил в воздухе, не касаясь ногами земли, «петля из каната, на котором висела статуя, очень легко скользила и стягивалась под давлением тяжести; придумано это было… прекрасно и остроумно»[377], вот только кем именно, Микеланджело или Кронакой, история умалчивает.

14 мая, около восьми часов вечера, «Давид» появился в воротах Попечительства; часть стены над входом даже пришлось разобрать, чтобы пропустить статую[378]. «Давид» двинулся по улицам города, подобно изваянию античного бога, несомому торжественной процессией. Чтобы преодолеть несколько сот метров, отделявших Попечительство собора от Пьяцца делла Синьория, «Давиду» потребовалось четыре дня. К этому времени и сам он, и его двадцатидевятилетний создатель стали флорентийскими знаменитостями.[379]

Учитывая его последующую славу, «Давид», едва успев покинуть двор Попечительства, вызвал на удивление неоднозначные отклики. Как только он показался на публике в первый день своего странствия, некие юнцы принялись закидывать его камнями. Это нападение объясняли по-разному, от промедицейских протестов до негодования поборников нравственности, в глазах которой нагота неизбежно ассоциировалась с содомией. Без сомнения, четверо молодых людей, совершивших этот акт вандализма, происходили из семей, скорее склонных поддерживать Медичи, и власти не одобрили их поступок, заключив троих буянов в темницу Стинке до выплаты штрафа[380]. Однако не исключено, что они всего-навсего хулиганили, как многие флорентийские юнцы, особенно бушевавшие во время карнавала и в Иванов день. Тот факт, что «Давида» прозвали «Il Gigante» («Гигант», «Великан»), дает представление о том, как его воспринимали горожане. «Giganti», участники карнавальных процессий, расхаживавшие на ходулях и облачавшиеся в фантастические одеяния и костюмы, чтобы казаться как можно выше, были неотъемлемой частью гуляний в Иванов день. Большинство флорентийцев скорее дивились размерам статуи, нежели восхищались мастерством, с которым она исполнена. «Давид» в их глазах был чем-то вроде карнавального зрелища, ярмарочного «чуда»[381].

По словам Паренти, «Давида» прославляли не все «проницательные судьи», однако и настроенные скорее скептически оправдывали его недостатки теми трудностями, что неизбежно возникли у мастера в работе со столь испорченным камнем[382]. Имя одного из этих критиков угадать нетрудно. Столь любезным, но покровительственным тоном мог отзываться о статуе именно Леонардо да Винчи. Если до Микеланджело дошли эти суждения, а их ему наверняка передали, они нанесли ему безмерное оскорбление.

В одном точка зрения Леонардо возобладала. Флорентийские власти согласились с тем, что нагота «Давида» слишком непристойна, чтобы выставить его перед всем миром[383]. Спустя десять дней после того, как его разместили на Пьяцца делла Синьория, отцы города передумали и решили перенести его к входу во дворец. Однако окончательно он был открыт для публики только в сентябре. К этому времени его установили на пьедестал, созданный Кронакой, а дерево за его спиной и пращу позолотили, одновременно скрыв пах гирляндой из позолоченных листьев: в таком виде «Давида» знали много веков. Остальную критику потомки отвергли.

Необходимо отметить, что хулители «Давида» в чем-то были правы. «Давид» одновременно и натуралистичен, и противоречит нашему представлению о реальности. Отдельные фрагменты его тела чувственны в своем правдоподобии. Однако его пропорции в общем неточно воспроизводят человеческий облик. Напротив, облику «Давида» присуще множество несообразностей, части его тела не составляют убедительного целого, на самом деле люди выглядят не так: тело и развитые мускулы взрослого сочетаются у него с пропорциями мальчика.

В постмодернистских терминах «Давида» можно назвать трехмерным коллажем. До Микеланджело флорентийские художники изображали Давида либо еще не достигшим отрочества – таков он у Донателло и Верроккьо, отливших библейского героя в бронзе, – либо юношей, уже переступившим порог отрочества. У «Давида» Микеланджело тело, огромные кисти рук и волосы на теле как у взрослого мужчины, при этом голова непропорционально велика, как у ребенка.

Мы не придаем значения несоразмерности его пропорций или просто не замечаем ее, поскольку находимся всецело под обаянием искусства его творца. В конечном счете Микеланджело пересоздал человеческое тело в мраморе столь неотразимо убедительно, что мы созерцаем его, в восторге забывая о том, что оно мало напоминает реального человека. И пребываем под воздействием этого сладкого обмана вот уже пять веков.

Уже в 1550 году Вазари не мог подобрать слов, превознося «Давида». Нисколько не осуждая непропорциональное сложение статуи, он восхваляет гармонию ее рук, ног и головы: «И право, тому, кто это видел, ни на какую скульптуру любого мастера наших или других времен смотреть не стоит»[384]. Может быть, это и несколько слишком восторженная оценка, но вряд ли кто-то станет спорить с тем, что «Давид» – одна из величайших скульптур в мире.

Чтобы высечь из мрамора «Давида», творение, которое он сосредоточенно и страстно жаждал создать, Микеланджело отложил или забросил одни заказы и пренебрег другими.

На протяжении всей своей карьеры он обыкновенно с особым вниманием относился к тем работам, которые могли более других упрочить его репутацию и принести ему славу. Поначалу, в ноябре 1501 года, приступая к «Давиду», Микеланджело решил отказаться от алтарного образа «Положение во гроб» для римской церкви Сант-Агостино[386]. После чего начал передавать по частям деньги монастырю и некоему мастеру Андреа, согласившемуся выполнить этот заказ вместо него. Ущерб Микеланджело, вероятно нехотя, возместил, видимо не желая поставить в неловкое положение своего покровителя и наставника Якопо Галли, через посредничество которого и получил когда-то этот заказ. Вернув деньги, Микеланджело избавил Галли от неприятных объяснений с настоятелем храма (к тому же Микеланджело, возможно, подарил Галли завершенную на три четверти картину).

За полгода до начала работы над «Давидом», в середине 1501-го, Галли нашел Микеланджело еще один выгодный заказ, который, как выяснится впоследствии, не очень-то его интересовал[387]. Его предложил Микеланджело влиятельный кардинал Франческо Тодескини Пикколомини, племянник Энеа Сильвио Пикколомини, папы Пия II (годы понтификата 1458–1464). Семейство Пикколомини происходило из Сиены; в 1481 году кардинал заказал мраморный алтарь для Сиенского собора, дабы увековечить память дяди[388][389].

22 мая 1501 года Микеланджело, проставив дату, вчерне набросал письмо, в котором сообщал кардиналу Пикколомини о своей готовности принять заказ, придравшись всего-навсего к парочке условий. Кардинал подписал договор 5 июня, Микеланджело – 19 июня, а Якопо Галли – 25 июня. Согласно контракту, Микеланджело обязался изготовить пятнадцать статуй за три года, «не отвлекаясь ни на какую иную резьбу по мрамору или прочие работы, которые могли бы задержать исполнение означенного заказа»[390]. В августе Микеланджело согласился вырезать «Давида» и забросил алтарь Пикколомини на два года.

Однако в конце лета 1504-го Микеланджело ожидало потрясение. Заказчик, кардинал Пикколомини, составляя завещание, отметил, что первые статуи еще не доставлены, хотя это оговаривалось контрактом. Вскоре после этого, 18 августа, умер папа Александр VI Борджиа, а 22 сентября престарелый и хворый Франческо Пикколомини был избран на папский престол.

Впрочем, под именем Пия III ему суждено было править всего двадцать шесть дней. Однако этого оказалось достаточно, чтобы Микеланджело развил бурную деятельность. К 11 октября, когда он подписал новый вариант контракта с наследниками кардинала, четыре статуи уже заняли свое место[391]. Но потом его снова отвлек ряд других, более неотложных проектов.[392]

Микеланджело испытывал угрызения совести из-за незавершенного алтаря даже полвека спустя. 20 сентября 1561 года он писал своему племяннику Лионардо, прося его поискать в бумагах своего покойного отца Лодовико копию контракта, «поскольку вследствие ряда разногласий упомянутая работа была прервана около пятидесяти лет тому назад, и, так как я стар, мне хотелось бы уладить это дело»[393][394]. Последовал обмен письмами, продолжавшийся еще какое-то время, но «дело было улажено» только после смерти Микеланджело, когда Лионардо передал сто дукатов наследникам Пия III, ровно шестьдесят лет спустя после того, как великий мастер обязался, согласно изначальному договору, выполнить пятнадцать статуй[395].

Четыре статуи, предназначавшиеся для алтаря Пикколомини, представляют для нас большой интерес, но не потому, что принадлежат к числу лучших произведений Микеланджело, а потому, что относятся к худшим. Они не ужасны, а просто посредственны. Если бы не имя Микеланджело, не многие сегодня обратили бы на них внимание (да и вообще мало кто останавливается возле алтаря в Сиенском соборе, где есть куда более любопытные предметы искусства). Отсюда можно сделать очевидный вывод: если Микеланджело мало интересовала выполняемая работа, то он мог создать что-то вполне заурядное, – а это стоит учесть искусствоведу, придерживающемуся романтических взглядов на природу творчества и полагающему, что Микеланджело – этакий «сверхчеловек», способный создавать одни бессмертные шедевры, за что бы он ни брался.

Не исключено, что, если бы была извлечена на свет из земли на каком-нибудь поле в Северной Франции единственная бронзовая скульптура, отлитая Микеланджело и, возможно, все еще существующая, она бы тоже разочаровала поклонников его таланта. Последнее упоминание о его бронзовом «Давиде» относится к 25 ноября 1794 года и содержится в инвентарном каталоге скульптур в замке Шато-де-Вильруа, возле Маннеси, к югу от Парижа. Разумеется, любопытно было бы узнать, как он выглядел, однако есть свидетельства, что, как и в случае с Сиенским алтарем, Микеланджело выполнял этот заказ через силу[396][397].

С другой стороны, в случае с этим заказом он решительно не мог отказаться: бронзовый «Давид» предназначался человеку, которому особенно стремилось угодить флорентийское правительство, другу флорентийцев при французском дворе, государственному деятелю, от решений которого могла зависеть судьба Флоренции[398]. Пьер де Роан (1451–1513), более известный как маршал де Гие, был знатным аристократом и прославленным полководцем. Он сопровождал в Итальянских походах и Карла VIII, и его преемника Людовика XII. Проезжая по Флоренции, маршал заметил бронзовую статую работы Донателло, изображающую обнаженного, отрочески стройного Давида (можно только догадываться, почему его столь привлекла эта чувственная скульптура). Маршал «весьма настойчиво», как они выразились, повторял флорентийским дипломатам во Франции, что жаждет получить такую скульптуру.

12 августа 1502 года Микеланджело подписал контракт, согласно которому обязался выполнить работу за полгода[399]. Трудно поверить, что он воспринял этот заказ с энтузиазмом, ведь копирование статуи, созданной за семьдесят лет до того, едва ли способно было упрочить его репутацию. Кроме того, статую ему предстояло отлить в бронзе, а Микеланджело прежде не доводилось работать в этой сложной технике. Впрочем, контракт с ним заключил сам Пьеро Содерини, которого вот-вот должны были избрать гонфалоньером и который уже играл важную роль во флорентийской политике.

На протяжении последующих двух лет флорентийские посланники во Франции непрерывно забрасывали флорентийские власти письмами, осведомляясь, как продвигается статуя для маршала де Гие, подчеркивая, как страстно француз желает получить ее, и напоминая, сколько он сделал для Флоренции.

Флорентийское правительство уклончиво отвечало, что точную дату завершения работы над картинами и скульптурами предсказать трудно. 30 апреля 1503 года власти города устало сообщили дипломатам, что если Микеланджело сдержит нынешнее обещание, а это отнюдь не наверняка, ведь художники подвластны исключительно собственному вдохновению и вообще народ ненадежный, то статуя будет завершена к Иванову дню, 24 июня[400].

Как ни странно, учитывая безумное количество заказов, 24 апреля, за неделю до того, как во Францию был отослан этот несколько расхолаживающий ответ, Микеланджело взялся за еще одну гигантскую работу. Он согласился выполнить двенадцать крупных, более человеческого роста размером статуй апостолов для собора Санта-Мария дель Фьоре, приняв на себя обязательство сдавать по одной в год. Иными словами, его контракт был рассчитан на двенадцать лет. В данном случае его соблазнил не столько гонорар, весьма низкий, а бартерная сделка. В качестве вознаграждения за скульптуры Попечительство собора и цех шерстянщиков посулили построить Микеланджело дом[401].

К тому же дом ему пообещали не какой-нибудь, а возведенный Кронакой, Симоне Поллайоло, capomaestro собора, давним коллегой Джулиано да Сангалло и, по всей вероятности, столь же давним другом Микеланджело, который был знаком с ним на протяжении десяти лет. Микеланджело представлялась возможность поселить свое семейство в прочном и внушительном доме, мечте любого флорентийского клана. Заказ он принял, однако взялся за апостолов далеко не сразу.

В июле 1503 года, после того как Микеланджело не уложился в срок и не доставил маршалу де Гие бронзового «Давида», флорентийские чиновники, ведавшие исполнением заказа, еще раз написали посланникам, оправдываясь, что они-де многократно напоминали Микеланджело о близящихся сроках, но «по натуре оный ваятель и самый характер его работы» таковы, что «торопить его и тщиться ускорить ее завершение» невозможно[402]. Перед нами первый документ, в котором засвидетельствовано, как же трудно было работать с Микеланджело.

Впрочем, у Микеланджело были причины не испытывать особого восторга по отношению к этому заказу. Этот бронзовый «Давид» явно вдохновлял скульптора куда меньше его огромного мраморного собрата. Следует заметить, что Микеланджело не только согласился на этот заказ недобровольно, но и само литье вызывало у него сомнения. Каприз маршала де Гие заставил Микеланджело непосредственно соперничать с Донателло, величайшим скульптором флорентийской школы, в той области, где он, Микеланджело, совершенно не имел опыта («это не мое ремесло», скажет он об этом впоследствии, прибегнув к своей излюбленной формуле).

Согласно Бенвенуто Челлини, для литья в бронзе поначалу требовалось сделать приблизительную модель статуи, «как раз той величины, каковой ей надлежало быть; позже, подсохнув» она уменьшалась «на толщину пальца», модель же оную надлежало вылепить из глины, смешанной с конским навозом, железной стружкой, жженым бараньим рогом, мочой и другими ингредиентами, долженствующими скорее высушить фигуру, одновременно предохранив от трещин[403]. Далее на модель накладывали слой воска той же толщины, что и задуманная статуя, со всеми сложными и замысловатыми деталями, которые призваны были украшать фигуру в окончательном варианте. Потом кожух из легкой, пластичной глины осторожно наносили кистью на восковую поверхность и оставляли сушить. Затем проделывали отверстия-душники для выхода горячего газа, модель опускали в яму перед горном и заливали расплавленный металл[404].

Замысел заключался в том, чтобы воск испарился и его место заняла бронза, которая примет форму скульптуры. Это был самый тревожный момент во всем процессе, как свидетельствует душераздирающий рассказ Челлини об отливке бронзового «Персея»[405]. Металл мог не полностью расплавиться, внутренний слой глины мог сдвинуться или треснуть, скульптура могла принять форму лишь частично или покрыться дырами из-за горячих газов. Иначе говоря, могло возникнуть множество осложнений, особенно у неопытного скульптора. Поэтому у Микеланджело было немало причин медлить, сколь бы ни увещевали его чиновники.

Кто же были те несчастные бюрократы, которым выпало на долю уговаривать и улещивать Микеланджело? Секретарем комиссии «Десяти мужей по делам войны» («Dieci di Balia»), могущественного правительственного учреждения, ответственного за военные действия, который отправлял флорентийским посланникам во Франции нервные письма, был не кто иной, как Никколо Макиавелли. Макиавелли наверняка был заинтересован в завершении этого проекта, ведь вследствие дипломатической важности этого начинания все издержки на изготовление статуи возмещались из военного бюджета, выделенного на войну с Пизой.

По-видимому, Микеланджело отлил «Давида» в бронзе в октябре 1503 года, получив дополнительный гонорар, а затем, судя по всему, снова забросил, поскольку и пять лет спустя Содерини описывал статую как незавершенную и не способную никому прийтись по вкусу[406].

В апреле 1504 года маршал, или, как прозвали его дипломаты, «друг Давида», разгневался и стал утверждать, что его обманули[407]. К счастью для Микеланджело, в это время маршал попал в немилость, был обвинен в растрате и удален от двора. Уже никого не волновало более, получит он своего бронзового «Давида» или нет. Впрочем, Микеланджело почти завершил статую, и потому флорентийские власти в конце концов решили предложить ее другому союзнику, советнику и министру финансов Людовика XII Флоримону Роберте. Он также восторгался итальянским искусством; в его коллекции находилась «Мадонна с веретеном» Леонардо да Винчи. Впрочем, при французском дворе заметили, что флорентийские власти не передали маршалу обещанного «Давида». Роберте упрекнул посланника Франческо Пандольфини в том, что они ненадежные и лицемерные друзья: едва на маршала обрушилась опала, как они забыли о своем обещании, – да они еще вдобавок несведущи и зря занимают свои посты. Чему же удивляться, оскорбительно добавил Роберте, если уж они десять лет не могут вернуть себе Пизу[408].

Таким образом, промедление Микеланджело, без конца откладывавшего работу, стоило Флоренции дипломатической репутации. Обсуждаемый случай – одно из первых свидетельств того, с какой готовностью меценаты мирились с его скверным характером. 22 августа гонфалоньер Содерини объявил, что «Давида» надобно срочно завершить и отослать во Францию. Микеланджело, в то время расписывавший плафон Сикстинской капеллы, получил письмо, в котором власти просили его вернуться во Флоренцию и как можно скорее закончить работу или, если он не сможет этого сделать, порекомендовать другого скульптора, который бы выполнил эту задачу[409]. В конце концов бронзового «Давида» завершил Бенедетто да Роведзано.[410]

Около 1503 года Микеланджело еще имел намерение продолжить работу над бронзовым «Давидом»; об этом свидетельствует рисунок, созданный им между 1502 и началом 1504 года. На бумаге изображен детальный подготовительный эскиз правой руки мраморного «Давида» и, «вверх ногами», эскиз указанной бронзовой фигуры. Судя по этому рисунку, Микеланджело, возможно, задумывал что-то более индивидуальное, чем просто точную копию «Давида» Донателло. Микеланджело утонченно и изящно наделяет маленькую фигурку чертами собственного стиля: Давид у него выступает с важным видом, он исполнен динамизма, его отличает куда более выраженная мускулатура, нежели у его «двойника» работы Донателло. Запечатленный облик нового Давида, а также подготовительный эскиз Давида мраморного уже сами по себе говорят о том, насколько важен этот лист, однако еще большую значимость придают ему слова, начертанные справа[411]. Верхние строки звучат так:

Санти ди Тито. Портрет Никколо Макиавелли. Ок. 1513

Этюды для бронзовой фигуры Давида и руки мраморного Давида с фрагментами стихов. Ок. 1502–1503

Ниже на листе помещен фрагмент стихотворения поэта XIV века Франческо Петрарки: «Rotta l’alta colonna e’l verde lauro» («Низвергнута высокая колонна и зеленый лавр»)[413].

Глядя на эти графические наброски и отрывки стихов, мы словно подслушиваем мысли Микеланджело. Наивно было бы предполагать, что рисунки и бегло начертанные поэтические строки, соседствующие на произвольно взятом листе бумаги, есть нечто большее, чем палимпсест, что они непременно должны быть как-то связаны: иногда Микеланджело пользовался старыми листами вместо черновиков спустя годы. Однако здесь эскизы и надписи явно составляют осмысленное целое.

В словах: «Давид с пращой, / Я с луком, / Микельаньоло», – автор удивительным образом уподобляет себя великому библейскому воину. Судя по всему, Микеланджело узрел себя – хотя бы на мгновение, в мечтах – не художником, пускай и блестяще талантливым, а героем ветхозаветного мифа.

Но почему герой Микеланджело избрал своим оружием лук? Эту загадку убедительно решил историк искусства Чарльз Сеймур, предположивший, что Микеланджело представлял себе ручную дрель скульптора, сверло которой вращалось посредством лука (archo) и тетивы. Этим инструментом резчика Микеланджело много пользовался, работая над «Давидом», когда углублял четко очерченные кудри, зрачки и ноздри мраморной фигуры[414].

Строка, заимствованная из Петрарки («Повергнута высокая колонна и зеленый лавр»), на первый взгляд вызывает совершенно иные ассоциации. «Лавр» Петрарка метафорически отождествлял со своей музой и возлюбленной Лаурой. Все его стихотворение проникнуто скорбью по Лауре и покровителю поэта кардиналу Джованни Колонна («высокая колонна»)[415].

Короткую цитату, приведенную Микеланджело, всего-навсего строчку, беглый намек вроде «Но где же прошлогодний снег» или «Проскакав полмили, всего полмили»[416] отличает элегический тон. Однако трудно поверить, чтобы во Флоренции начала XVI века упоминание о «лавре» не привело на память еще кого-то, а именно Лоренцо Медичи. «Лавр» узнается в латинском варианте его имени Лауренций, Лаврентий; одновременно лавр служил эмблемой рода Медичи. Строка о повергнутой колонне и зеленом лавре написана на листе рядом с изображением «Давида» Донателло, скульптуры, которую Микеланджело часто видел в доме Медичи. Фрагмент из Петрарки помещен на листе на том же уровне, что и голова побежденного гиганта Голиафа. Возможно, Микеланджело размышлял о своем покойном покровителе и наставнике Лоренцо и о падении дома Медичи. Однако в целом в набросках и поэтических фрагментах Микеланджело содержится не скорбное, а торжествующее послание. Медичи пали, первый великий меценат Микеланджело умер, но сам он, с луком, киянкой и резцами, всемогущ и всепобеждающ.

* * *

В эти годы Микеланджело состязался с грозным старшим соперником. Подобно Давиду, бросившему вызов Голиафу, Микеланджело дерзнул соревноваться с Леонардо да Винчи. В конце концов их соперничество было признано официально, когда они получили ряд заказов, задуманных таких образом, чтобы художники вступили в единоборство, стремясь превзойти друг друга. Однако их отношения, скорее всего, начались не с ожесточенной борьбы, а с взаимного восхищения.

Для Микеланджело было вполне естественно взирать с восторгом на художника, исполненного удивительного блеска и оригинальности, который был более чем на двадцать лет старше, на соотечественника-флорентийца, также некогда бывшего протеже Лоренцо Медичи. Едва вернувшись[417] во Флоренцию, Микеланджело смог полюбоваться подготовительным картоном Леонардо к «Мадонне с Младенцем и святой Анной», выставленным на всеобщее обозрение в церкви Сантиссима Аннунциата поздней весной 1501 года. Как мы видели, Микеланджело, вероятно в подражание этой беспрецедентной выставке, два года спустя показал публике незавершенного «Давида». Вся карьера Микеланджело свидетельствует о том, что он следовал принципам старшего собрата по ремеслу, который заметил однажды, что превосходнейший творец «скомпонует мало произведений, но они будут такого качества, что будут останавливать людей, чтобы те с удивлением созерцали их совершенства»[418]. Именно этого и вознамерился добиться Микеланджело.

О восхищении, которое испытывал Микеланджело перед «Мадонной с Младенцем и святой Анной», свидетельствует его набросок, относящийся к 1501–1503 годам. На странице блокнота он изобразил версию композиции Леонардо, по-видимому мысленно перевернув живописную группу. На обратной стороне листа он поместил беглый очерк головы Мадонны[419]. Рисунок выполнен пером, и сами штрихи его есть любопытная деталь, позволяющая сделать интересные выводы; впервые на них обратил внимание великий ученый Иоганнес Вильде. Микеланджело изобразил всю группу «короткими, четкими параллельными линиями, частично повторяя изгиб контура»; прежде Микеланджело не прибегал к этой технике, однако в то время ее часто использовал в своих работах пером и чернилами Леонардо да Винчи[420]. В свою очередь, это доказывает, что Микеланджело мог побывать в мастерской Леонардо, где старший живописец показал ему свой личный банк образов, куда заносил свои наблюдения и идеи.[421]

В апреле 1501 года Леонардо нанес визит фра Пьетро да Новеллара, эмиссару страстной собирательницы Изабеллы д’Эсте, которая тщетно жаждала приобрести хоть какое-нибудь произведение великого мастера. Фра Пьетро заметил картину, которую Леонардо как раз писал для фаворита французского короля, – «образ Мадонны, которая сидит, словно собираясь прясть, и Христа, поставившего ступни на корзину с шерстью и схватившего веретено. Христос внимательно смотрит на четыре спицы, образующие крест, и, словно не в силах оторваться от этого креста, он улыбается и крепко сжимает веретено…»[422].

Леонардо да Винчи. Мадонна с веретеном. Ок. 1501

Вероятно, Микеланджело тоже видел эту картину, «Мадонну с веретеном», которая дошла до нас в нескольких вариантах (все – без той корзины, о которой говорит фра Пьетро), поскольку заимствовал, несколько видоизменив, атлетическую позу младенца Иисуса для своего тондо – круглого мраморного рельефа. В конце концов этот рельеф попал в коллекцию флорентийского собирателя «авангардного» для того времени искусства Таддео Таддеи, который, может быть, его и заказал. Таддеи принадлежал к тому же поколению, что и Микеланджело, будучи на пять лет старше, и впоследствии сделался покровителем Рафаэля.

Тондо Таддеи Микеланджело создал, одновременно и вдохновляясь гением Леонардо, и бросая ему вызов. В этом произведении Микеланджело удалось даже заимствовать очарование, свойственное работам Леонардо. Микеланджело как бы развернул группу персонажей «Мадонны с веретеном», представив их увиденными сбоку. Мадонна здесь показана в профиль, а младенец Иисус раскинулся у нее на коленях. Однако он не тянется к кресту, как это было у Леонардо, а словно бы отпрянул от другого символа Страстей, возможно щегла, которого протягивает ему младенец Иоанн Креститель. Характерно, что идеи Леонардо Микеланджело воплощает в мраморе – материале, который вызывал у старшего коллеги отвращение и с которым тот не желал работать.

Хотя Леонардо так и не подготовил окончательный текст «Трактата о живописи», он оставил обширные и подробные заметки на эту тему. Для Леонардо живопись являла собой высшее искусство и источник всего, что впоследствии стали именовать науками: «Все, что существует во Вселенной как сущность, как явление или как воображаемое, [живописец] имеет сначала в душе, а затем в руках»[423].

Итак, в центре возвышенного учения о живописи, разрабатываемого Леонардо, находился художник, который, неустанно наблюдая внешний мир, постигал Вселенную. И Леонардо не ошибался. Будущее развитие науки во многом зиждилось на искусстве созерцания, зачастую с помощью инструментов, во времена Леонардо еще не изобретенных, например телескопа и микроскопа. Поэтому, с точки зрения Леонардо с его холодным, рациональным восприятием религии, живопись «одна лишь распространяется на творения Бога»[424]. Впрочем, некоторые из его выводов были словно созданы для того, чтобы вывести Микеланджело из себя.

Тондо Таддеи. Ок. 1503–1505

Как художник, который «не меньше занимался скульптурой, чем живописью, и работал как в той, так и в другой в одинаковой степени», Леонардо полагал себя вправе заключить, «какой из них свойственно больше силы ума, трудности и совершенства»[425][426]. И он нисколько не сомневался, что «если живопись более прекрасна, более фантастична и более богата, то скульптура более прочна, ибо ничего другого у нее нет»[427].

Среди различных видов скульптуры низшим Леонардо почитал ваяние – с его точки зрения, занятие неопрятное, требующее слишком много физических усилий и плебейское (в своем снобизме вполне уподобляясь Лодовико Буонарроти):

«Скульптор при работе над своим произведением силою рук и ударами должен уничтожать лишний мрамор или иной камень, торчащий за пределами фигуры, которая заключена внутри него, посредством самых механических действий, часто сопровождаемых великим потом, смешанным с пылью и превращенным в грязь, с лицом, залепленным этим тестом, и весь, словно мукой, обсыпанный мраморной пылью, скульптор кажется пекарем; и он весь покрыт мелкими осколками, словно его занесло снегом; а жилище запачкано и полно каменных осколков и пыли. Совершенно противоположное этому происходит у живописца…»[428]

Живописец же (читай: сам Леонардо) «с большим удобством сидит перед своим произведением, хорошо одетый, и движет легчайшую кисть с чарующими красками»[429][430]. Нетрудно вообразить, как он самоуверенно разглагольствует об оных предметах, а тем временем Микеланджело, облаченный в строгие черные одежды, стоит рядом, «во тьме пылая» негодованием, если воспользоваться образом одного из ранних его стихотворений.

Хотя мы не располагаем никакими сведениями о том, что думал на сей счет Микеланджело в пору своего предполагаемого знакомства с Леонардо, мы знаем, каких взглядов на живопись и ваяние он придерживался в возрасте семидесяти двух лет в 1547 году. Тогда Микеланджело откликнулся на просьбу Бенедетто Варки (1502–1565), ведущего флорентийского интеллектуала и светила Флорентийской академии. Варки оказал Микеланджело высокую честь, проанализировав на лекции один из его сонетов, и хотел посвятить следующую лекцию знаменитому соперничеству живописи и скульптуры, «paragone», и выяснению их соотносительных достоинств[431]. Варки просил Микеланджело изложить свои взгляды на состязание искусств, и великий мастер согласился, хотя и объявил, что «на [ненужные споры] уходит больше времени, чем на создание фигур… а у меня его не много, потому что я не только стар, но причисляюсь чуть ли не к мертвецам»[432]. Ему предстояло прожить еще семнадцать лет.

Возможно, его позиция мало изменилась с течением лет, ведь она изначально воспринимается как методичное, по пунктам, опровержение взглядов Леонардо. По мнению Микеланджело, живопись – отнюдь не высшее искусство, она ниже скульптуры, «между ними та же разница, что между солнцем и луной». Так ему «всегда казалось», продолжает он, делая хитрый мыслительный кульбит. Но теперь, когда он прочел конспект лекции Варки, где дипломатично утверждалось, что, поскольку у живописи и скульптуры одна и та же цель – изображение мира, а значит, с философской точки зрения они «суть одно и то же», он-де переменил свое мнение[433].

Однако, начав с уверений, что он с радостью примет точку зрения Варки, Микеланджело продолжал со слегка угрожающей иронией. По сравнению с живописью скульптура предполагает «бо́льшие затруднения, помехи и усилия» и требует «большей рассудительности»[434]. Если же считать, что все эти отличия не делают ваяние занятием более благородным, чем живопись, то тогда, конечно, они суть одно и то же (пластику, работу с мягким и податливым материалом он воспринимал с пренебрежением, как некое подобие трехмерной живописи). Совершенно очевидно, что Микеланджело восхищался тяжкой, физически трудной работой скульптора, которую столь презирал Леонардо.

Рельеф в его представлении был неким промежуточным видом искусства, где сливались воедино живопись и скульптура. Леонардо полагал, что единственное его достоинство заключается в том, что он, подобно живописи, использует перспективу. Микеланджело предсказуемо занял противоположную позицию: «Живопись, как мне кажется, считается лучше тогда, когда она больше склоняется к рельефу[, a] рельеф считается хуже, когда он больше склоняется к живописи»[435]. Иными словами, чем более рельеф походит на скульптуру, тем он лучше, и наоборот.

Если посмотреть на тондо Таддеи в контексте этого диспута, его можно расценить как творческий манифест Микеланджело. Оно выполнено в самом выпуклом горельефе, насколько это возможно. Фигуры выпирают, словно стремясь выйти из поверхности мрамора: голова Мадонны наполовину выступает над камнем, и создается впечатление, что если бы тондо удалось завершить, то вся фигура младенца Иоанна Крестителя оказалась бы свободной со всех сторон, словно стоящее на пьедестале изваяние.

Впрочем, рельеф так и не был закончен, возможно, потому, что в который раз Микеланджело подвело качество камня. В толще мрамора таилась предательская трещина, и, обнаружив ее, Микеланджело, видимо, прервал работу[436]. В результате тондо Таддеи было оставлено неоконченным, но благодаря этому по нему можно проследить различные стадии резьбы по мрамору. На нем различимы поверхности всех степеней завершенности, от почти сливающихся с мрамором частей, вроде птички в руке Иоанна Крестителя, фрагмента грубо обточенного резцом камня, который, несмотря на свой неуклюжий облик, кажется порхающим, до бока и животика младенца Иисуса, отполированных до гладкости младенческой кожи. Между ними «на шкале завершенности» располагаются различные поверхности, например лик Мадонны и нижняя часть тела Младенца, обработанные более грубым или более тонким резцом.

* * *

Многие флорентийские замыслы Леонардо, занимавшие его в то время, так и остались незавершенными или не были воплощены вовсе, например создание летательных аппаратов или вычисление квадратуры круга[437]. Однако в этот период он приступил к шедевру, который прославился, еще не покинув мастерской художника. Это картина, известная под названием «Мона Лиза» (то есть «Мадонна, или госпожа, Лиза»). Данная работа так и осталась в студии художника и не была передана супругу Лизы Франческо дель Джокондо, который, возможно, и заказал ее Леонардо. В октябре 1503 года гуманист и чиновник по имени Агостино Веспуччи, служивший в том числе и под началом Макиавелли, сделал помету на полях своего экземпляра сочинений Цицерона. В этой маргиналии упоминался древнегреческий художник Апеллес, который «в мельчайших деталях изобразил голову и грудь Венеры, но остальное тело едва наметил [или не завершил]».

Кроме того, Веспуччи записал: «Именно так всегда поступает Леонардо да Винчи, например, так он показал Лизу дель Джокондо и святую Анну, мать Святой Девы»[438]. 11 ноября друг Макиавелли Лука Уголино поздравил его с рождением сына: «Желаю всего наилучшего! Теперь-то мы знаем, что твоя Мариэтта была верна тебе, ведь сын твой похож на тебя как две капли воды. Сам Леонардо да Винчи не уловил бы сходство точнее»[439][440].

Завершив наконец «Мону Лизу», мастер в полной мере продемонстрировал все, с его точки зрения, лучшие качества живописи: туманную даль на заднем плане, нежные тона, мягкий натурализм, передачу скрытых человеческих чувств посредством выражения лица, – а широко раскинувшийся за спиной Лизы пейзаж предстал зеркалом всего мира, с его морями и сушей, растениями и животными, травами и цветами, озаряемыми светом и окутанными тенью.

Искусство Микеланджело двинулось в ином направлении. В тондо Таддеи еще можно различить нежность и игривость Леонардо, но эти качества не задержались надолго. Примерно в то же время Микеланджело работал над тремя другими произведениями, изображающими Мадонну с Младенцем. Первым из них был еще один круглый рельеф, заказанный Бартоломео Питти, который вошел в число попечителей собора 1 июля 1503 года[441].

Питти принадлежал к числу тех, кто мог оказаться полезным Микеланджело, когда дело коснется установки «Давида», а также другого заказа, который Микеланджело принял в апреле 1503 года (показав почти завершенного «Давида» и, видимо, вызвав всеобщее восхищение); этим вторым заказом были статуи двенадцати апостолов для собора Санта-Мария дель Фьоре. В конце концов он не завершил и тондо Питти, хотя мрамор на сей раз его не подвел. Возможно, через какое-то время он перестал нуждаться в поддержке Питти и забросил работу. Почти законченное, это тондо в своем стремлении уподобиться круглой скульптуре кажется еще более вызывающе дерзким, чем первое. Мадонне, присевшей на мраморную глыбу, словно не хватает места, ей как будто тесно в мраморном круге. Ее голова точно прорывает мраморную поверхность, обретая третье измерение и вторгаясь в пространство зрителя. Тондо Питти демонстрирует негодование, которое вызывал у Микеланджело рельеф как вид искусства; Микеланджело словно пытается сказать: «Чем площе, тем хуже». По-видимому, это тондо было последним рельефом в творчестве Микеланджело.

Тондо Питти знаменует еще одну веху в творчестве Микеланджело. Если Мадонна тондо Таддеи стройна и величава, но вместе с тем женственна, хотя и лишена пригожести и кокетливости, свойственной некоторым флорентийским Мадоннам XV века, то Мадонна тондо Питти обладает[442] весьма мощным сложением. Микеланджело словно бы и не пытался скрыть, что изваял ее с натурщика-мужчины.

Третья Мадонна с Младенцем, созданная в эти годы, представляет собой уже полноценную скульптуру, это величественная скульптурная группа, высеченная из мрамора для двух фламандских клиентов римского банка Бальдуччи. Таков был последний заказ, полученный Микеланджело при посредстве Якопо Галли, который умер вскоре после этого. Двое клиентов, торговцы сукном Жан и Александр Мушероны, заказали статую для фамильной капеллы в церкви Богоматери в Брюгге. Как и «Пьета», это произведение предназначалось для меценатов из Северной Европы, которые хотели получить традиционный, привычный образец религиозного искусства, однако выполненный в самой современной итальянской манере. Микеланджело в полной мере учел эти пожелания[443].

Самая поразительная деталь этой скульптуры, впоследствии заимствованная такими художниками младшего поколения, как Рафаэль, – это фигура младенца Иисуса. Он предстает почти пугающе могучим ребенком, голова его – огромная, скругленная глыба, увенчанная круто вьющимися кудрями, словно излучающими электрические волны. Это дюжее дитя, при взгляде на которое делается почти не по себе, выдает истинную область интересов Микеланджело в то время: изображение героической мощи.

Последней из ранних Мадонн Микеланджело была Мадонна живописная, однако изо всех сил стремящаяся уподобиться скульптуре. Она принадлежала Аньоло (или Анджело) Дони (1476–1539), состоятельному купцу, жившему в красивом доме на Виа деи Тинтори, и, судя по всему, была написана по случаю свадьбы Дони и Маддалены Строцци, состоявшейся 31 января 1504 года (невесте было всего пятнадцать, жениху – двадцать семь). Впрочем, едва ли Микеланджело успел завершить картину к этому дню[444].

Мадонна Брюгге. Ок. 1504–1505

Так вышло, что в ней Микеланджело создал нечто вроде живописного опровержения идей Леонардо. Вместо энциклопедии видимого мира на заднем плане картины предстает едва намеченный, словно в насмешку, пейзаж, состоящий из нескольких далеких синих холмов, теснящихся на одном краю картины. Почти все пространство занимают фигуры, в том числе странный ряд обнаженных молодых людей, и смысл этого религиозного образа никому до сих пор не удалось убедительно объяснить, хотя такие попытки неоднократно предпринимались.

У Мадонны сильные, узловатые руки мускулистого молодого человека, этюд которого Микеланджело выполнял во время создания картины: не исключено, что он позировал и для фигуры Богоматери, и Микеланджело опять-таки не потрудился скрыть этот факт. На удивление атлетическое Святое семейство написано прозрачными, яркими красками, контуры фигур четко очерчены. Полная противоположность мягкому, таинственному сфумато, туманной дымке, которой окутаны фигуры на картинах Леонардо и которую презирал Микеланджело.

* * *

По словам Вазари, «между Микеланджело Буонарроти и Леонардо существовала большая вражда»[445]. Он не говорил, а может быть, и не знал, откуда она брала начало, однако причины их взаимной антипатии понять нетрудно. Их разделяло целое поколение, их таланты были соизмеримы, однако они совершенно различались темпераментом, образом мыслей, внешностью, манерой поведения и, как можно предположить, такими деталями, как жесты и тембр голоса. Как пишет Вазари о красноречии Леонардо, «он был настолько приятен в общении, что привлекал к себе души людей»[446].

В отличие от светского, благовоспитанного Леонардо, Микеланджело был маниакально одержим своими идеями, раздражителен и имел репутацию человека, который жил в скудости и неряшестве. Медик и литератор Паоло Джовио, знавший обоих художников, всячески превозносил Леонардо, «по натуре любезного, живого, щедрого, необычайно прекрасного собой», и одновременно, как мы помним, без обиняков описывал Микеланджело как «человека грубого и неотесанного»[447].

Учтивый, неизменно элегантно одетый, Леонардо был прирожденным придворным. Он великолепно играл на музыкальных инструментах и блистал в интеллектуальных диспутах, то есть на равных принимал участие в аристократических развлечениях. В своих мыслительных упражнениях он склонялся к эмпиризму, объективности и отстраненным наблюдениям. Не случайно сохранившиеся сочинения Леонардо – это почти исключительно заметки теоретического и научного характера; Микеланджело, напротив, оставил письма и стихи. Для Леонардо все предстает безличным; для Микеланджело, как писал историк искусства Рудольф Виттковер, и в поэзии, и в корреспонденции единственно важны «его собственный образ мыслей, его собственные чувства, его собственные размышления»[448].

Впрочем, за всем этим скрывается парадокс. По-видимому, уравновешенный и спокойный Леонардо мало общался с людьми, они его не слишком занимали. Радости и печали он переживал, приблизив к себе Салаи, ассистента, а возможно, и возлюбленного, однако сочинения Леонардо свидетельствуют, что более всего волновали его тайны, лежащие в основе мира природы. Наоборот, в душе замкнутого и дурно воспитанного Микеланджело таился этакий вулкан эмоций. Его на первый взгляд эгоистичные мысли и чувства были исполнены любви (а иногда, напротив, ненависти и гнева) к людям, которые встречались на его пути.

В возрасте семидесяти лет Микеланджело заставили сделать удивительное признание в «Диалогах», сочиненных около 1545 года его близким другом Донато Джаннотти. К мнениям, высказываемым в ренессансных диалогах, следует относиться с осторожностью, вот и в этом случае автором был не сам Микеланджело, а Джаннотти. Однако именно эта литературная беседа была сочинена человеком, хорошо знавшим художника; более того, другие участники «Диалогов» входили в римское окружение Микеланджело. Персонажами «Диалогов» выступают люди, которые виделись с Мике[449] ланджело буквально каждый день, Джаннотти явно предполагал, что их прочитают и эти люди из круга мастера, и почти наверняка он сам. Выходит, автор должен был вложить в уста вымышленного Микеланджело слова, который тот мог произнести в действительности[450].

В «Диалогах» персонаж по имени Микеланджело делает удивительное признание. Из всех когда-либо родившихся на свет божий, он, по его собственным словам, «больше всего склонен к тому, чтобы любить людей»[451]. И от этой слабости он всех предостерегает: «Всякий раз, как я вижу человека, обладающего каким-нибудь талантом, находчивостью ума, умением сделать или сказать что-нибудь более кстати, чем другие, я вынужден в него влюбиться и настолько отдаюсь в его власть, что принадлежу уже не самому себе, но целиком ему»[452]. Едва ли эта реплика задумывалась как подобие ренессансного «камингаута», однако она приоткрывает завесу над самыми сокровенными его чувствами, святая святых его души, где он неизменно становился жертвой людей, наделенных могущественным обаянием.

В отличие от Леонардо, он не блистал в обществе, не отличался любезностью и не очаровывал собеседников; Микеланджело среди людей всегда становилось не по себе. Будучи сильной, даже устрашающей личностью, внушавшей трепет папам, он ощущал тайный страх, что его индивидуальность подчинят себе те, кто обладает в его глазах привлекательными физическими и душевными качествами. Как гласит «Диалог» Джаннотти, даже утро, проведенное в беседе с тремя старыми друзьями на прогулке по полям и руинам Рима, вывело героя из равновесия. Когда они предложили ему позавтракать с ними, он необычайно встревожился: «Если бы я пошел завтракать с вами, которые все как один блещете добродетелями и обходительностью, то, помимо того, что каждый из вас троих у меня уже похитил, каждый из присутствующих на завтраке отнял бы у меня еще частичку…»[453]

В «Диалогах» Джаннотти Микеланджело сначала долго уговаривают и улещивают, убеждая поучаствовать в дискуссии, а он противится, приводя целый ряд аргументов, в том числе и весьма для него характерный и часто повторяющийся в его письмах, что предложенная тема не «входит в его сферу». Любопытно, что именно подобное обсуждение Данте, примерно за сорок лет до того, как Джаннотти сочинил свои «Диалоги», послужило эффектным поводом для публичной ссоры Леонардо и Микеланджело.

* * *

Как гласит созданная в XVI веке анонимная флорентийская хроника, известная как «Кодекс Мальябеки», однажды Леонардо да Винчи проходил по Пьяцца Санта-Тринита. Какие-то флорентийцы обсуждали один фрагмент из Данте перед палаццо Спини. Они попросили Леонардо объяснить им непонятное место, над которым ломали голову, но в этот миг на площади показался Микеланджело, и Леонардо предложил им обратиться за помощью к нему. По какой-то причине это чрезвычайно задело Микеланджело. Вместо того чтобы толковать Данте, он, грубо обращаясь к Леонардо на «ты» («tu»), огрызнулся: «Ты собирался воздвигнуть бронзового коня, но даже отлить его не сумел, вот сам и объясняй!» С этими словами он резко развернулся и зашагал прочь, а Леонардо так и глядел ему вслед, «покраснев от стыда»[454].

По-видимому, после подобного оскорбления их дружбе, если она когда-то и существовала, пришел конец. Упомянув о коне, он весьма чувст[455] вительно уязвил Леонардо. В начале девяностых годов XV века в Милане Леонардо разработал проект гигантской конной статуи и почти довел его до завершения: конь предполагался более чем в натуральную величину. Леонардо выполнил глиняную модель, но так и не отлил статую в бронзе, поскольку из-за вторжения французов предназначавшийся для статуи металл был конфискован и пущен на изготовление оружия[456]. Впрочем, учитель Микеланджело Джулиано да Сангалло вообще сомневался в том, что этот замысел был выполним[457]. Суть насмешек и обвинений заключалась в том, что Леонардо непомерно честолюбив, несведущ в своем искусстве и не выполняет взятых на себя обязательств (в душе Микеланджело, вероятно, спрашивал себя, а не таков ли и он сам).

Вероятно, просьба Леонардо столь раздражила Микеланджело в том числе из-за глубоко укоренившейся привычки избегать подобных дискуссий, если его только с трудом не залучали и не заманивали близкие друзья, например Джаннотти (а в другом диалоге середины XVI века – поэтесса Виттория Колонна, с которой Микеланджело ощущал еще более тесное духовное родство). Леонардо явно не входил в эту категорию, и в его замечании «Микеланджело объяснит вам это», возможно, слышалась нотка превосходства и снисходительности, различимая и в реакции Леонардо на «Давида»: недурно, но можно исправить и улучшить.[458]

* * *

Кондиви утверждает, что именно в это время, завершив работу над «Давидом», Микеланджело забросил скульптуру и живопись и вместо этого обратился к литературе: «Довольно долго он вовсе не занимался этими искусствами, а посвятил себя исключительно чтению итальянских поэтов и ораторов и сочинению сонетов для собственного удовольствия»[459]. Первая часть этого утверждения неверна. Совсем напротив, Микеланджело тонул в море заказов, от него ожидали столь великое множество живописных и скульптурных произведений, что непонятно было, как ему с ними справиться. Но вторая часть цитаты вполне соответствует действительности. Его сохранившиеся рисунки свидетельствуют о том, что именно в это время Микеланджело стал писать стихи, и стихи весьма и весьма незаурядные.

Ничего удивительного, что поэзия, наряду со скульптурой, была еще одним видом искусства, к которому Леонардо относился с пренебрежением. С его точки зрения, поэзия уступала живописи. Кроме того, он утверждал, что поэзия обладает куда более ограниченными средствами выражения, чем тот вид искусства, в котором он прославился сам, то есть музыка. Он утверждал, что живописец может изобразить много предметов одновременно, а музыкант – сыграть одновременно несколько нот, однако в поэзии «нет пропорциональности, созданной в мгновение; наоборот, одна часть родится от другой последовательно, и последующая не рождается, если предыдущая не умирает»[460]. Следовательно, «поэт остается в отношении изображения телесных предметов много позади живописца и в отношении невидимых вещей – позади музыканта»[461].

Возможно, это расхождение во мнениях послужило еще одним поводом для неприятной сцены на Пьяцца Санта-Тринита. Не исключено, что Леонардо любезно, но с оскорбительной снисходительностью словно бы сказал: «Хотите обсуждать поэзию? Вот вам Микеланджело, он забивает голову таким вздором, он вам и ответит».

Мы приблизительно знаем, где случилась ссора между Леонардо и Микеланджело: на Пьяцца Санта-Тринита, неподалеку от реки Арно, – однако значительно труднее определить, когда именно она произошла. В первое десятилетие XVI века Леонардо и Микеланджело прожили во Флоренции наездами несколько лет, то покидая город по делам, то снова возвращаясь. Первый период их одновременного пребывания во Флоренции приходился на время с апреля 1501 года, когда Микеланджело прибыл в город заявить свои права на мраморную глыбу для «Давида», до лета 1502-го, когда Леонардо отбыл служить военным советником при сыне папы, жестоком и беспощадном Чезаре Борджиа. Тот как раз пытался завоевать себе владения, присвоив часть мелких государств, номинально находившихся под властью Церкви в составе пестрой, словно лоскутное одеяло, области Романья, отделенной от Тосканы Апеннинами.

В марте 1503 года Леонардо вернулся во Флоренцию[462], своими глазами узрев истинное лицо войны, которую описывал в одном из манускриптов как «самое ужасное и жестокое безумие» («pazzia bestialissima»)[463]. Тем не менее Борджиа был вполне доволен его услугами и в качестве вознаграждения пожаловал ему тот самый «дублет à la française»[464], который Леонардо упоминает в инвентарном списке своего гардероба в 1504 году; в свою очередь, Леонардо завещал его своему ассистенту Салаи.

Осенью 1503 года Леонардо получил грандиозный, но в принципе выполнимый заказ от республиканского правительства, то есть, возможно, в данном случае от гонфалоньера Содерини. Леонардо поручили написать гигантскую фреску на половине продольной стены в Зале пятисот палаццо Веккьо. Она была призвана уподобить резиденцию флорентийского правительства венецианскому Дворцу дожей, с которым палаццо Веккьо втайне состязался, стремясь превзойти соперника обилием и роскошью предметов искусства[465].

Для Флоренции Содерини был неким эквивалентом дожа. В Венеции сенаторы заседали в Зале Большого Совета, украшенном в том числе картинами братьев Джованни и Джентиле Беллини. Поэтому флорентийский Зал Совета – Зал пятисот тоже надобно было декорировать живописными произведениями, но еще большего формата и еще более впечатляющими. Сюжетом росписи, заказанной Леонардо, стала победа, одержанная флорентийцами в XIV веке над войсками Милана в местечке Ангиари в Восточной Тоскане. Согласно строительному контракту, ее высота составляла примерно двенадцать брачча (локтей), а ширина – тридцать, то есть она должна была иметь размеры без малого семь на семнадцать метров[466]. «Битва при Ангиари» задумывалась как роспись большей площади, чем знала Европа со времен фрески Гварьенто «Рай», созданной в середине XIV века на стене Зала Совета во Дворце дожей.

Леонардо перебрался в новую мастерскую в монастыре Санта-Мария Новелла, где сыскался покой достаточно большой, чтобы разместить картон в натуральную величину, который Леонардо намеревался выполнить, прежде чем приступить собственно к фреске[467]. Леонардо имел обыкновение подолгу готовиться к любому начинанию и по временам увлекался приготовлениями настолько, что так и не начинал работу. Вазари повествует о том, как папа Лев X, увидев, что Леонардо перегоняет масла и травы для изготовления лака, еще не приступив к картине, заметил: «Увы! Этот не сделает ничего, раз он начинает думать о конце, прежде чем начать работу!»[468]

Для удобства в новой студии и жилых помещениях Леонардо в Санта-Мария Новелла были предприняты многие перестановки, улучшения и изменения согласно его вкусу. Это происходило в январе 1504 года, как раз когда совет живописцев, ваятелей и зодчих решал, где установить «Давида». В конце лета Микеланджело поручили написать столь же впечатляющих размеров фреску на второй половине той же стены Зала пятисот[469]. Как выразился Бенедетто Варки в надгробной речи по случаю кончины Микеланджело, гонфалоньер Содерини дал Микеланджело этот заказ, дабы «вовлечь художников в состязание»[470].

Поэтому соблазнительно отнести к этому же времени ссору Микеланджело и Леонардо из-за Данте: тогда бы ей предшествовало пренебрежительное суждение Леонардо о «Давиде», сделанное в начале года, а последовало бы за нею негодование Микеланджело, с яростной энергией принявшего вызов ближе к концу года. Может быть, как предположил биограф Леонардо Чарльз Николл, ссора произошла весной 1504 года, когда было достаточно тепло, и потому «группа, обсуждавшая строфу Данте, стояла в старинной лоджии»[471], а Микеланджело едва сдерживал раздражение, обдумывая, как лучше выстроить деревянную башню для транспортировки своей гигантской статуи и где ее уместнее разместить, слишком занятый своим детищем, чтобы вступать в пустые разговоры.

* * *

Леонардо писал о битвах и их изображении задолго до того, как ему поручили их изобразить. Он хотел показать дым артиллерийских орудий, вихрь пыли, взметнувшейся из-под копыт лошадей и из-под ног пехотинцев, ярость, царящую в гуще боя, где не отличить своих от чужих, искаженные гневом и болью лица воинов и ощерившиеся морды коней[472]. В качестве центральной сцены своей гигантской фрески Леонардо задумал водоворот «смешавшихся в кучу» конских и человеческих тел в тот миг, когда флорентийцы отчаянно пытаются захватить мост через Тибр. Его подготовительные этюды, на которых предстают устрашающие в безумной ярости черты основных персонажей, выглядят фиксацией реальных человеческих эмоций. По сравнению с ними фирменная угрюмость и нахмуренные брови «Давида» просто готовая формула, заимствованная из классического искусства. А именно такое впечатление живой реальности, несомненно, и пытался создать великий «натуралист» Леонардо. Тем самым две батальные фрески обращались в состязание не просто между двумя художниками, но между двумя соперничающими концепциями искусства.

Вероятно, Содерини знал, что необычайный молодой художник придерживается взглядов на искусство, диаметрально противоположных тем, что исповедовал Леонардо. Если бы две эти росписи были завершены, то не составили бы эстетического единства, но явили бы собой один из величайших примеров художественного контраста и сопоставления в истории искусства. Нам неизвестно, выпрашивал ли Микеланджело этот заказ, неизвестно, кто выбирал конкретные сюжеты. Любопытно предположить, что в выборе мог сыграть роль Никколо Макиавелли. Макиавелли страстно мечтал учредить во Флоренции ополчение, то есть войско, состоящее не из наемников, а из граждан города-государства. В битве при Кашине, которая произошла примерно за сто пятьдесят лет до описываемых событий, победу одержало войско, набранное главным образом из флорентийских добровольцев, а победили они силы Пизы, в описываемый период снова сделавшейся противницей флорентийцев. Необходимость создания ополчения – одна из главных тем «Государя», трактата об управлении государством, который Макиавелли напишет десять лет спустя, но о котором впервые упоминает 24 мая 1504 года, то есть в то самое время, когда было принято окончательное решение об установке «Давида»[473]. (На Пьяцца делла Синьория его перенесли в середине мая, но о том, что его надлежит разместить не в лоджии, а перед палаццо Веккьо, было объявлено не ранее 28 мая.) Интересно, что в свете идей, высказанных в «Государе» Макиавелли, историю ветхозаветного героя Давида можно интерпретировать как символ удачи, сопутствующей тому, кто привык рассчитывать только на собственный ум, военный талант и сметливость[474].

Кто бы ни избрал подобный сюжет, он идеально соответствовал способностям и силам Микеланджело. Как сухо заметил художественный критик и историк искусства Джонатан Джонс, не часто художникам представляется случай «изобразить целое войско без одежды»[475]. Однако битва при Кашине давала такую возможность. Сражение разыгралось возле маленького городка Кашина, неподалеку от Пизы, жарким летом 1364 года. Флорентийцы, сняв доспехи, купались в прохладных водах реки Арно, когда пришла весть о наступлении пизанцев под командованием английского кондотьера Джона Хоквуда. Флорентийские воины поспешно выбрались из реки и одержали важную победу.

В отличие от Леонардо, в качестве центральной группы фрески Микеланджело задумал показать множество обнаженных и полуобнаженных мужчин, лихорадочно устремляющихся из воды на берег и поспешно надевающих доспехи; поэтому роспись получила альтернативное название «Купальщики». Иными словами, это было виртуозное, детальное изображение нагих мужчин во всевозможных, мыслимых и немыслимых, позах.

От этого величественного замысла сохранилось немногое. Даже картон был разрезан на части, и большинство этих фрагментов пропали, прежде чем Вазари успел хотя бы бросить на них взгляд; впоследствии исчезли и немногие увиденные им. Воочию созерцал и описал творение Микеланджело Бенвенуто Челлини, который, с понятной тоской по прекрасным и утраченным произведениям искусства, полагал, что «Битва при Кашине» – самая чудесная из работ Микеланджело. Даже создав Сикстинскую капеллу, он, по мнению Челлини, «ни разу не подымался до этой точки и наполовину: его талант никогда уже не достигал силы этих первых опытов»[476].

По дошедшим до нас наброскам, действительно принадлежащим к числу его лучших рисунков, становится понятно, что в этом случае Микеланджело работал с полной отдачей и con amore. Два этюда, выполненные итальянским карандашом и хранящиеся в харлемском Музее Тейлера, и еще один, из Британского музея, сделанный пером с размывкой и высветленный белилами, дают представление о том, сколь поражал современников картон. Глядя на эти эскизы, нетрудно вообразить, почему Вазари утверждал, что «на этом картоне учились… флорентинские мастера»[477], иными словами, он стал чем-то вроде учебника рисования для следующего поколения флорентийских художников.

Как ни странно, именно потому он и не сохранился. Живописцы и ваятели столь восхищались им, что он был попросту разрезан на части и разошелся по рукам. Возможно, Микеланджело оплакивал его утрату, но исчезновение картона в результате пробудило в нем страх, что его замыслы сделаются добычей бесчестных подражателей-плагиаторов. Впоследствии он стал уничтожать свои картоны и рисунки.

На подготовительных этюдах персонажей крепкие, мускулистые мужские тела предстают в одновременно сложных и грациозных позах. Наброски кажутся чем-то вроде стоп-кадров, на них запечатлен миг, когда воинов, заслышавших сигнал тревоги, охватывает паника: вот они резко оборачиваются, вот стремительно бросаются к своим одеждам, вот поспешно выбираются из воды, вот оглядываются на своих товарищей. Эти этюды являют собой некие идеограммы энергии, каждый мускул и каждый сустав изображаемых тел абсолютно самостоятелен, но одновременно показан в струящемся, плавном движении. Это рисунки с натуры. Моделью для этюдов из Музея Тейлера и из Британского музея послужил один и тот же натурщик, узнаваемый по шапочке на голове, однако эти наброски нельзя считать всего лишь точным отражением того, что Микеланджело видел перед собою.

На рисунке из Британского музея запечатлен молодой человек, сидящий на каменистом берегу реки: его колени обращены к зрителю, но всем телом он отворачивается от зрителя, устремив взгляд в противоположном направлении. Позвоночнику и торсу реального человека недоступна подобная гибкость. Как минимум эту позу надо «разложить» надвое. На обоих рисунках из Музея Тейлера запечатлены позы, которые трудно сохранять более нескольких минут, а нескольких минут явно недостаточно, чтобы успеть закончить рисунки, демонстрирующие такое мастерство и такую степень изящной, отточенной отделки в изображении деталей, которые больше всего интересовали Микеланджело: лядвей, ягодиц, плеч, шеи и грудной клетки. Вероятно, он одновременно глядел на натурщика и в воображении, опираясь на все свои знания, создавал более атлетический, более гармоничный и более отвечающий его целям образ, чем тот, что представал перед ним въяве.

Видимо, Микеланджело в годы работы над «Давидом», картоном для «Битвы при Кашине» и обнаженными для плафона Сикстинской капеллы усиленно занимался изучением анатомии. Создавая эти произведения, он, по словам художественного критика и историка искусства Джеймса Холла, воистину «заново изобретал человеческое тело»[478]. В них появляется новый человек, образец героической мужественности, которая столь прославила своего творца.

Хотя Микеланджело никогда бы не сознался в этом, он до сих пор учился у Леонардо. Старший художник принялся рисовать огромный картон для своей фрески. Тем самым он неспешно двигался к созданию произведения, совершенство которого заставит восхищенную публику явиться «посмотреть на чудеса, сотворенные Леонардо»[479]. Уже подготовив картон, Леонардо мог представить окончательный вид будущей живописной работы. Микеланджело последовал его примеру и тоже выполнил картон центральной сцены, изображавшей обнаженных воинов, выбирающихся из воды. Этот эпизод он запечатлел на целой череде склеенных листов бумаги, прибегнув к тому же методу, что и Леонардо. Впрочем, Микеланджело, вполне в своем духе, нашел способ сэкономить и бумагу, и усилия.

Сидящий обнаженный натурщик, отворачивающийся от зрителя. Ок. 1504–1505

Не исключено, что он заимствовал у старшего собрата и другой способ работы. Леонардо рекомендовал живописцам «новоизобретенный способ рассматривания», призванный пробудить их воображение. «Если тебе нужно изобрести какую-нибудь местность… рассматривай стены, запачканные разными пятнами, или камни из разной смеси… или… пепел огня, или облака, или грязь»[480]. Таким образом, мы можем представить себе, где Леонардо черпал вдохновение, работая над «Битвой при Ангиари»: вперяя взор в отсыревшие стены, в угасающий огонь, в пестрые скалы и в облачные небеса и задумчиво отдаваясь одному призрачному видению за другим. Точно так же он разработал метод быстрого, иррационального, полубезотчетного воплощения идей, покрывая лист бумаги многочисленными вариантами одного и того же образа; на одном листе он набросал столько теснящихся версий Мадонны с Младенцем, что они стали сливаться, словно воспроизводя эффект многократной фотографической экспозиции.

Микеланджело перенял этот вдохновенный, творческий способ обдумывания идей[481]. В частности, на одном листе он набросал сначала свинцовым карандашом, а затем пером и чернилами нескольких пухленьких младенцев в возрасте примерно полутора лет, которых намеревался превратить в младенца Иисуса или младенца Иоанна Крестителя – в профиль, со спины, сидящих, стоящих. Фигурку с вытянутыми ручками он затем повторил в образе маленького Иоанна Крестителя для тондо Таддеи. Однако визуальную иррациональность и безотчетность Микеланджело перенес и в совсем иную, новую сферу, опробовав уже не только применительно к визуальным образам, но и к словам. Леонардо снабжал свои рисунки подписями, иногда криптографическими, но неизменно заключающими в себе наблюдения или размышления. На страницах Микеланджело, словно фрагменты потока сознания, начинают появляться отрывочные фразы, слова, поэтические строки, стихотворные цитаты из Петрарки, загадочные замечания самого автора.

Так, на одном листе, относящемся к 1503–1504 годам, сохранился беспорядочный палимпсест слов и образов, в том числе изображение апостола в трех видах, несомненно предназначавшееся для набора скульптур, заказанного попечителями собора, а также весьма живо исполненной кавалерийской битвы. Между этими разрозненными набросками виднеется третий стих Псалма 53 «Боже! именем Твоим спаси меня» на латыни, что-то напоминающее отрывок молитвы («Господу, со смирением…») и дантовский в своей мрачности образ, исполненный ужаса оттого, что, быть может, ему, творцу, и не уготовано спасение: «dolore stanza nel inferno» («в аду царит страданье»)[482]. На обороте листа помещаются шесть строк сонета, самого раннего его стихотворения, а может быть, какой-то неоконченный поэтический набросок. Тон его скорбный, что характерно для Микеланджело, и завершается он строками: «На свете постоянства не сыскать, судьба и смерть одни Вселенной правят»[483].

Этюды младенцев. Ок. 1504–1505

Впрочем, на этой стадии соперничества Леонардо если и не учился, в свою очередь, у Микеланджело, то, по крайней мере, его настораживали, тревожили и выводили из равновесия творческие взгляды младшего художника: «Чтобы быть хорошим расчленителем поз и жестов, которые могут быть приданы обнаженным фигурам, живописцу необходимо знать анатомию нервов, костей, мускулов и сухожилий, чтобы знать при различных движениях и усилиях, какой нерв или мускул является причиной данного движения, и только их делать отчетливыми и увеличившимися, но не все сплошь, как это делают многие, которые, чтобы казаться великими рисовальщиками, делают свои фигуры деревянными… кажущимися смотрящему на них больше мешком с орехами, чем поверхностью человеческого тела…»[484] И добавлял, словно предостерегая противника: «Не делай мускулов резко очерченными!»[485]

Втайне осыпая язвительными насмешками мускулистых обнаженных Микеланджело, Леонардо по-своему пытался добиться сходного эффекта. На крохотном, выполненном в живой манере рисунке 1504–1506 годов он запечатлел стремительно скачущего по полю брани всадника и схватку сражающихся пехотинцев. Вокруг этого этюда размещены несколько изображений обнаженного с рукой, «отрезанной» на уровне бицепса, чтобы отчетливее показать, что стремится продемонстрировать художник[486]. В тексте, зафиксированном зеркальным письмом Леонардо, педантично описывается, что же именно зарисовал автор; начало его звучит так: «Важнейших мышц плеча всего три: b, c, d…»[487]

Благодаря своему соперничеству с Микеланджело Леонардо вновь углубился в изучение анатомии. В течение нескольких лет она будет его всепоглощающей страстью, с ее помощью он создаст несколько своих признанных шедевров. Но «Битву при Ангиари» Леонардо так и не завершил. Он приступил к росписи, однако в своей решимости создать великое произведение, которое он смог бы обдумывать и видоизменять в процессе работы, использовал нетрадиционные материалы, из-за которых у него как будто начались трудности. Он медленно написал центральную часть фрес[488] ки, а потом, в мае 1506 года, испросил разрешение отправиться в Милан. Позволение ему дали с большой неохотой и только на три месяца[489].

9 октября гонфалоньер Содерини написал французскому губернатору города Шарлю д’Амбуазу, что Леонардо не вернулся к сроку, и посетовал, что «он не ведет себя так, как следовало бы по отношению к нашей республике. Ибо он взял крупную сумму денег и едва начал большое произведение, он ведет себя как неисправный должник»[490]. Микеланджело, впрочем, сделал еще меньше. Движимый вдохновением, он быстро и энергично выполнил картон, а потом, подобно Леонардо, уехал из Флоренции, даже не приступив к собственно фреске. Впрочем, по мнению флорентийских художников и ценителей искусства, в поединке двух «Битв» решающую победу одержал Микеланджело.

В феврале 1505 года папа Юлий II призвал Микеланджело в Рим. Юлий, до интронизации кардинал Джулиано делла Ровере, был избран папой 31 октября 1503 года на самом коротком конклаве, который знала история[492]. Племянник папы Сикста IV, он давно играл важную роль в церковной политике, заставляя с собой считаться. На фреске работы Мелоццо да Форли, выполненной в 1477 году, почти за тридцать лет до описываемых событий, молодой Джулиано, с красивыми крупными чертами лица и массивной нижней челюстью, предстает, по словам Кеннета Кларка, львом «среди ослов папского секретариата»[493]. Он служил советником, consigliere, при папе Иннокентии VIII (годы понтификата 1484–1492), а затем сам претендовал на папский сан во время конклава 1492 года. В тот раз над ним хитростью и интригами взял верх его давний соперник и враг Родриго Борджиа, который и был в итоге избран папой под именем Александра VI[494]. Бо́льшую часть следующего десятилетия Джулиано провел в изгнании во Франции, но вернулся в Рим после смерти Александра в 1503 году. Хотя он и приближался к порогу шестидесятилетия, он по-прежнему был преисполнен такой[495] силы, могущества и энергии, что внушал не только благоговейный трепет, но даже и страх; к тому же он осознавал, что наконец-то пробил его час.

Как утверждали его недруги, он избрал имя Юлий, поскольку намеревался уподобиться Юлию Цезарю. Безусловно, он немедленно принялся подчинять себе все и вся, демонстрируя дерзость, самоуверенность и даже некое щегольство, напоминающее его древнеримского тезку. Для начала Юлий заручился поддержкой Чезаре Борджиа, сына Александра VI, но, как вскоре выяснилось, обманул его: не прошло и месяца, как он повелел арестовать Чезаре и лишил всякой власти[496]. Чезаре, еще один политик и полководец, носивший имя римского императора, был опасным противником; послуживший одним из главных прототипов «государя» Макиавелли, он за несколько лет завоевал себе владения в Центральной Италии и притязал на вечное господство над папским престолом (и даже мечтал сам сделаться папой).

Юлий стремительно нейтрализовал и уничтожил столь грозного стратега. Затем он принялся усмирять местных римских аристократов и по совместительству «полевых командиров» Орсини и Колонна и лишь после этого всецело предался воплощению своего истинного замысла – утверж[497] дению власти понтифика не только как предстоятеля Бога на земле, но и как наследника древнеримских императоров.

Юлий был также тонким ценителем скульптуры: именно он, опередив агентов Лоренцо Медичи, завладел «Аполлоном Бельведерским»[498]. Кроме того, на протяжении многих лет он покровительствовал другу Микеланджело архитектору Джулиано да Сангалло. Поэтому причин заинтересоваться блестящим скульптором у Юлия было множество: рекомендации Сангалло, рассказы о несравненной красоте «Давида», а также «Пьета», которая была установлена в двух шагах от Ватикана и старого собора Святого Петра, которую он мог видеть лично. И он отдал мастеру высочайшее повеление прибыть в Рим.

По-видимому, Микеланджело завершил свой картон для фрески «Битва при Кашине», который ему полностью оплатили 28 февраля 1505 года. За три дня до этого он получил сто дукатов – щедрое возмещение дорожных расходов, которые неизбежно влекло за собой путешествие в Рим. Кроме того, он открыл в банке Санта-Мария Нуова счет на девятьсот золотых флоринов, внушительную сумму, составлявшую его сбережения на тот момент и включавшую гонорар за несколько незавершенных, а то и неначатых произведений. Для сравнения: Леонардо да Винчи оставил наследство, равное двумстам восьмидесяти девяти флоринам[499]. К 27 мая Микеланджело уже прибыл в Рим и положил деньги в свой банк.

Альтобелло Мелоне. Портрет Чезаре Борджиа (?). Ок. 1513. Хотя эта картина была написана после смерти Борджиа, издавна принято считать, что на ней достоверно запечатлены его черты

По оригиналу Микеланджело (?). Эскиз гробницы Юлия II. Ок. 1505 (?)

Вероятно, папа уже нашел, что заказать Микеланджело: он собрался поручить ему возвести гробницу, место своего будущего упокоения. Гробница его дяди Сикста IV, созданная Антонио Поллайоло, в сущности, по заказу самого будущего папы Юлия, была наиболее грандиозным и пышным памятником понтифику, какой только знал XV век; этот великолепный монумент помещался в специально сооруженной для него капелле в старом соборе Святого Петра[500]. А собственная гробница виделась Юлию еще более величественной и прекрасной. Какими бы достоинствами он ни обладал, скромность к их числу не принадлежала.

Неизвестно, какой облик договорились придать монументу на этой стадии заказчик и скульптор, но Кондиви так описывал его, несомненно цитируя Микеланджело: предполагалось возвести отдельное, не примыкающее к стенам сооружение размерами семь на десять метров; по всему периметру нижнего яруса с внешней стороны решено было разместить ниши со статуями в оных, а между ними фигуры обнаженных, крепко связанных страдальцев, которых Микеланджело именовал «пленниками» (кроме того, их именовали «рабами» или «узниками»). Они символизировали свободные искусства, «а также живопись, ваяние и зодчество». Они являли собою аллегорическое послание: теперь, когда Юлия нет в живых, искусства сами пленены и заключены в узилище, ибо ни один меценат не сравнится с покойным[501].

На следующем ярусе заказчик и ваятель намеревались установить карниз с четырьмя массивными статуями по углам, долженствующими, по словам Вазари, изображать Моисея, святого Павла, а также Жизнь Деятельную и Жизнь Созерцательную[502]. Еще выше предполагалось разместить фигуры двух ангелов, «поддерживающих саркофаг; один из них призван был улыбаться, словно бы возрадовавшись тому, что душа папы нашла приют среди блаженных душ; другому же надлежало плакать, словно бы сетуя на то, что мир лишился столь выдающегося человека»[503].

В сущности, гробница задумывалась как самостоятельное сооружение в пространстве базилики, а подлинный мраморный саркофаг папы Микеланджело замышлял установить во внутренней камере гробницы. Кондиви утверждал, что мастер и заказчик хотели украсить гробницу более чем сорока статуями, а также бронзовыми рельефами, представляющими великие деяния папы (большинство из них еще не были осуществлены, но, без сомнения, задуманы)[504]. Таким образом, монумент замышлялся как удивительное прославление заслуг человека, который правил всего-то чуть более года и на тот момент мог похвалиться разве что победой над Чезаре Борджиа, одержанной с помощью коварства и обмана. Впрочем, с самого начала гробница задумывалась ради увековечения памяти не только понтифика, но и самого Микеланджело. «Если она будет сделана, равной ей не будет во всем мире», – писал он позднее Джулиано да Сангалло[505][506].

К концу апреля папа окончательно утвердил все детали этого замысла, причем скульптор и заказчик, словно стремясь превзойти друг друга, попеременно предлагали придать гробнице все более величественный и пышный облик[507]. До нас не дошли никакие письменные свидетельства того, как Микеланджело разрабатывал план строительства и какие предложения внес папа. Однако можно предположить, что Микеланджело, явно не в последний раз, сумел продать меценату замысел, осуществление которого требовало безумных, чудовищных затрат, на которые способен лишь человек, воистину страдающий манией величия. Его графические эскизы, запечатлевшие монумент (из них сохранились лишь немногие), были соблазнительно[508] прекрасны. Образ гробницы, которая действительно могла бы сделаться одним из чудес света, если бы была завершена, вероятно, необычайно льстил такому человеку, как Юлий II, ценителю античной архитектуры, обладавшему безмерным самолюбием.

Естественно, возник вопрос, где установить монумент столь гигантских размеров; он требовал больше места, чем на тот момент могла предоставить какая-либо римская церковь. По словам Кондиви, Микеланджело предложил следующее решение: завершить строительство нового пресвитерия собора Святого Петра, начатое полвека тому назад при папе Николае V и так и не продвинувшееся далее фундамента. «Папа спросил его: „Во сколько это обойдется?“ На что Микеланджело ответил: „В сто тысяч крон“. – „Да пусть хоть в двести тысяч!“ – провозгласил папа»[509]. Возможно, здесь нет большого преувеличения, потому что 28 апреля папский казначей Франческо Алидози написал флорентийскому банкиру и политику Аламанно Сальвиати, что посылает ему аккредитив на имя Микеланджело н[510] а тысячу дукатов. Деньги-де надобно выдать в ознаменование достигнутой между папой и Микеланджело договоренности, каковая договоренность «весьма радует и покоит Его Святейшество»[511].

Таким образом, убедившись в том, что его и его безмерные амбиции поддерживает бездонная папская казна, и получив гарантии в обеспечение контракта, Микеланджело отправился добывать мрамор.

На протяжении последних пяти лет ему неизменно сопутствовал успех: достаточно вспомнить «Пьету», «Давида», картон для «Битвы при Кашине», а теперь еще и этот окрыляющий заказ на папскую гробницу, величайший скульптурный проект со времен падения Римской империи. Именно в этот момент перед внутренним взором Микеланджело предстал самый честолюбивый замысел во всей его карьере.

Однажды, когда он, поднявшись высоко в горы, взирал на вершины холмов и долины внизу и на открывающееся вдали за ними Средиземное море, его «охватило желание создать колосса, которого издалека смогли бы увидеть мореплаватели». Иными словами, Микеланджело вознамерился высечь из горы гиганта, придав каменной глыбе облик человеческого тела. Хотя повествующий о данном эпизоде мемуарист не углубляется в детали, можно предположить, что Микеланджело посетило видение нагого мужского тела.

Эту фантазию вдохновляли «весьма удобный утес, как нельзя более подходящий для вырезывания статуи», а также желание подражать древним грекам и римлянам, которые, как было известно Микеланджело из чтения Плиния, создали несколько подобных гигантских статуй; не исключено, что Микеланджело возжаждал их превзойти. Разумеется, этот план был неосуществим. Ни один меценат не дал бы на него денег, ни один ценитель искусства не заинтересовался бы им, даже мореплаватели, которые за фантастическую сумму получили бы полезный, прекрасно узнаваемый еще издали ориентир. При имеющихся в его распоряжении людских ресурсах и технологиях этот замысел был совершенно невыполним. Даже с использованием современных экскаваторов, скреперов, отбойных молотков и горнопроходческих комбайнов подобное высечение фигуры из скалы – сложный и трудоемкий процесс. Мемориал в память вождя североамериканских индейцев Необузданного Коня, возведение которого было начато в горах Блэк-Хиллс в Южной Дакоте в 1948 году, не завершен до сих пор.

Однако, как ни странно, Микеланджело не спешил отказаться от этой безрассудной фантазии. «Он наверняка завершил бы это изваяние, если бы у него достало времени», – настаивал Кондиви в «Жизнеописании Микеланджело», явно цитируя собственные слова мастера. Затем, переходя к повествованию уже от первого лица, Кондиви добавил: «Однажды мне довелось слышать, как он горько сетует на то, что не осуществил свой замысел»[512]. Спустя еще десять лет, почти достигнув девяностолетия, Микеланджело чуть ли не в тех же самых выражениях пожаловался уже Кальканьи: «Он говорил мне, что в ту пору, несомненно, им овладело безумие, однако если бы он был уверен, что проживет вчетверо дольше, чем уже прожил, то принялся бы высекать колосса»[513]. Согласно этим приблизительным подсчетам, время, потребное для ваяния из скалы гигантской фигуры, составило бы более трехсот лет.

Соблазнительно поразмышлять о том, почему Микеланджело было настолько трудно расстаться с этим нелепым и сумасбродным планом, что, даже полвека спустя, при одном лишь воспоминании о неосуществленном замысле, мастер преисполнялся глубокой скорби. Вероятно, происходило это потому, что «человек-гора», который так и не обрел очертаний, в сознании Микеланджело эмблематически представлял две вещи. Он олицетворял все честолюбивые замыслы, в том числе и саму гробницу Юлия II, которые так и не были завершены или были воплощены в облике куда более скромном, чем изначально предполагалось. И возможно, в еще большей степени каррарский колосс символизировал для него мечту, которая всецело принадлежала ему, ему одному, а не могущественному меценату, важному и самодовольному «gran’ maestro», навязывающему мастеру свой взгляд на искусство. Неотступное желание контролировать все аспекты творческого процесса, которое проявлял Микеланджело, – черта, сближающая его с современными художниками. В конце концов, он будет создавать выдающиеся произведения искусства просто потому, что захочет создать их, и дарить их людям, которых будет любить. Вот только исполнены они будут на бумаге, а не высечены в камне Апуанских Альп.

Рафаэль. Портрет Юлия II. 1511–1512

Микеланджело на протяжении почти всей своей жизни непрерывно боролся со своими покровителями, вовлекая их в поединок самолюбия и воли, а в случае с папой Юлием противостояние только начиналось. Микеланджело пробыл в горах довольно долго, восемь месяцев, перемежая добычу мрамора поездками во Флоренцию; он действительно слишком затянул свое пребывание в Карраре, потому что в его отсутствие вниманием папы завладел другой дорогостоящий проект, детище человека столь же честолюбивого и одаренного столь же богатым воображением, сколь и Микеланджело, – Донато Браманте.

В целом деятельность понтификов эпохи Ренессанса последующие поколения оценивали критически. Так, их нередко упрекали в тщеславии, светскости, непотизме, развращенности, жадности и похоти. Несомненно, Юлий II мало напоминал безгрешного праведника[514]. Он перевел папство на военные рельсы, решив во что бы то ни стало вернуть территорию Папской области в Центральной Италии и приводя очевидцев в изумление[515] тем, что лично возглавлял свое войско на пороге семидесятилетия. Юлий приобрел печальную известность своей раздражительностью и вспыльчивостью. Неугодивших слуг он выгонял из своих покоев тумаками; на иноземных посланников, которые опрометчиво позволяли себе недостаточно лестные, по его мнению, замечания, обрушивал потоки оскорблений и обвинений[516]. Именно эту черту характера папы Микеланджело вскоре предстояло испытать на себе.

Справедливости ради Юлий не был движим только эгоизмом или вспышками бурных эмоций. В некоторых отношениях он предстает более добросовестным понтификом, нежели его непосредственные предшественники или преемники. Так, он был куда менее склонен назначать на прибыльные церковные должности своих родственников, чем Александр VI или его собственный дядя Сикст II, который, проявив бесстыдный непотизм, в свое время даровал кардинальский сан самому Юлию.

Передумав возводить гробницу – то ли «понизив статус» этого проекта до второстепенного, то ли временно отложив строительство, – папа, возможно, тщился успокоить собственную совесть. Существовали куда более неотложные нужды, на удовлетворение которых можно было пустить имеющиеся в его распоряжении деньги, чем безумно дорогой монумент, призванный увековечить его самого. Вместо того чтобы перекраивать интерьер собора Святого Петра, пытаясь втиснуть туда гробницу, явно разумнее и честнее было потратить деньги и усилия на реставрацию самой базилики.

Собор Святого Петра был возведен почти тысячу двести лет тому назад и грозил вот-вот обрушиться. Первоначально он был сооружен в царствование императора Константина на неудобном склоне, где располагалось древнеримское кладбище и где, по преданию, был погребен сам святой Петр. Уже давно состояние собора внушало опасения: стены его покосились[517]. На протяжении многих лет предлагались различные планы его ремонта и реконструкции, в том числе и предусматривавший возведение того самого хорового обхода, где Микеланджело хотел разместить гробницу Юлия.

Юлий принял смелое решение, с которым медлили его предшественники на Святом престоле. Он провозгласил, что собор Святого Петра, наиболее почитаемая церковь христианского мира, будет перестроен. Кондиви дерзостно попытался представить Микеланджело главным вдохновителем этой грандиозной архитектурной фантазии, наиболее величественной из тех, что знал Ренессанс. Может быть, все так и было, но в результате Микеланджело не сумел осуществить свои честолюбивые планы, а от последствий подобного опрометчивого решения его карьера непрерывно страдала затем на протяжении многих лет.

По слухам, произошло следующее: папа якобы отправил своих зодчих Джулиано да Сангалло и Браманте взглянуть на незавершенный хоровой обход, где предполагалось установить его гробницу. Как это часто случается в архитектуре, слово за слово, один замысел превратился в другой, куда более величественный, и потому «папа в конце концов возымел желание возвести церковь заново». На его рассмотрение были представлены различные проекты, и Его Святейшество остановил свой выбор на «плане Браманте, поскольку он отличался наибольшим изяществом и соразмерностью и был продуман лучше прочих»[518]. По проекту Браманте собору Святого Петра предстояло возродиться в облике гигантского, просторного, грандиозного классического здания с куполом.

Именно так обстояли дела, когда Микеланджело вернулся в Рим спустя восемь месяцев после того, как уехал добывать мрамор. Он возвратился к концу года и стал с трепетом дожидаться доставки камня в Рипе, римском речном порту на Тибре, куда мрамор должен был прибыть из каменоломен после долгого и опасного путешествия. Однако еще до того, как это случилось, на глазах Микеланджело произошло одно из величайших археологических открытий той эпохи, да и вообще всех времен и народов. 14 января 1506 года на винограднике, принадлежавшем некоему Феличи де Фредди, неподалеку от церкви Санта-Мария Маджоре, то есть в disabitato, части Древнего Рима, отданной под сельскохозяйственные нужды, в земле были обнаружены несколько прекрасных статуй[519]. Тотчас дали знать папе, а он в свою очередь послал гонца к Джулиано да Сангалло, веля ему отправиться на виноградник и посмотреть, что же нашли в римской земле.

Последующие события сын Джулиано Франческо, которому в то время было одиннадцать, через много лет описывал так: «Поскольку отец мой призвал Микеланджело Буонарроти и дал ему поручение исполнить гробницу папы, мастер постоянно пребывал у нас в доме»; поэтому Сангалло предложил Микеланджело сопровождать его и его сына, и втроем они направились взглянуть на удивительную находку. Отрок Франческо спустился в вырытую в земле глубокую яму, а Сангалло провозгласил, что это совершенно точно «Лаокоон», великий шедевр античной скульптуры, изображающий троянского жреца, которого вместе с его сыновьями душат змеи, посланные разгневанными богами[520].

Сангалло немедленно сообразил, что это было произведение искусства, описанное и восхваляемое Плинием в «Естествознании», главном источнике сведений о древнем искусстве, который имелся в распоряжении Ренессанса. Обретение этих могучих, обнаженных, обвиваемых змеями, словно путами, фигур, вероятно, пришлось как нельзя кстати, ведь именно в это время Микеланджело обдумывал своих собственных нагих «Узников», которым предстояло украсить гробницу. По словам Франческо да Сангалло, в этот день его отец и Микеланджело поскакали домой, непрерывно беседуя о древностях; не прекращали они своего разговора и потом, за обедом, и позднее, вечером.

31 января 1506 года Микеланджело написал отцу во Флоренцию, сетуя на трудности с доставкой водным путем мрамора из Каррары. Прибыла одна барка, но как только Микеланджело выгрузил мрамор, река внезапно вышла из берегов и затопила камень. Тем временем, оптимистически добавлял Микеланджело, «я ублажаю папу обещаниями и добрыми надеждами, чтобы он не гневался на меня»[521].

Микеланджело готов был приступить к осуществлению своего замысла стремительными темпами. Он принялся обустраивать дом и скульптурную мастерскую прямо напротив собора Святого Петра, позади церкви Санта-Катерина, «покупать постели и предметы обстановки», а также нанимать каменщиков, scarpellini, для работы над архитектурным обликом гробницы, своими размерами равной небольшому зданию[522]. Впервые Микеланджело отвечал за финансовое и практическое обеспечение столь крупного проекта.

Возможно, ответственность вселяла в него тревогу. Поначалу все шло гладко. Юлий нередко навещал Микеланджело у него в доме и «обсуждал с ним монумент и многое другое так доверительно, словно они были братья». По словам Кондиви, чтобы легче было пройти в мастерскую, папа велел соорудить дощатые мостки, проложив их от крытой галереи, соединяющей Ватикан и замок Святого Ангела, до дома Микеланджело, «и так мог посещать мастерскую ваятеля тайно»[523]. Возможно, это правда: сохранился счет за какое-то плотницкое изделие, судя по формулировкам подобный переход[524].

Однако всего через несколько месяцев появились признаки, что папа постепенно теряет интерес к возведению гробницы. В конце концов, все понимали, что даже при самых оптимистических прогнозах темпа работ пройдет много лет, прежде чем церковь будет готова хотя бы разместить монумент. Значит, замысел Микеланджело мог подождать. Папа предл[525] ожил Микеланджело заняться другим, более неотложным проектом: переписать плафон в Папской капелле, возведенной дядей Юлия Сикстом IV и впоследствии получившей название Сикстинской капеллы. Осознав, что происходит, Микеланджело пришел в неописуемое волнение.

Он принялся с новыми силами выпрашивать у папы деньги для работы над гробницей. Вообще-то, на этом этапе Микеланджело они не требовались. В январе ему уже заплатили дополнительные пятьсот дукатов, и тем самым его гонорары за папскую гробницу на тот момент составили в общей сложности тысячу шестьсот дукатов и шестьдесят флорентийских флоринов[526]. В том, что он положил шестьсот дукатов на свой банковский счет во Флоренции, едва ли стоило винить папу. Да и время просить еще наличных Микеланджело выбрал неудачно. Папа не только начал строительство гигантского нового собора Святого Петра, но и серьезно обдумывал перспективы крупной военной кампании: вскоре Юлию предстояло отправиться на север, чтобы снова захватить прежние папские территории в Центральной Италии, а этот поход обещал стать куда более дорогостоящим, чем его собственная гробница. Поэтому, когда Микеланджело вновь потребовал денег, папа вполне предсказуемо потерял терпение.

Лаокоон и его сыновья. Ок. 25 г. до н. э.

11 апреля, в Страстную субботу, Микеланджело случайно услышал, как Юлий за обедом разговаривает с неким ювелиром, одним из тех художников и ремесленников, что добивались папского расположения. Веля ему удалиться, папа заметил, что более не намерен потратить ни гроша на камни – ни на мелкие, ни на крупные. Подслушав эту гневную речь (как, возможно, и надеялся Юлий), Микеланджело встревожился, но тем не менее попросил у папы еще денег для работы над монументом. Юлий приказал ему явиться в понедельник. Он повиновался, но не получил аудиенции, хотя понтифик знал, что Микеланджело ждет, когда его пригласят пред папские очи; не приняли мастера ни во вторник, ни в среду, ни в четверг. В пятницу его не пустил слуга; епископ Лукки, ставший свидетелем этой сцены, спросил у прислужника, преградившего Микеланджело дорогу: «Да знаете ли вы, кто перед вами?» На что тот отвечал: «Сожалею, но мне был дан приказ». Посему Микеланджело «впал в великое отчаяние»[527].

Он вернулся домой и написал папе: «Ваше Святейшество, сегодня я был изгнан из дворца по Вашему повелению. Посему вынужден сообщить Вашему Святейшеству, что, если Вам понадобятся мои услуги, Вам надлежит искать меня где угодно, но только не в Риме». Он снял деньги со счета в своем римском банке, возвратился в мастерскую и приказал своим ассистентам «найти какого-нибудь еврея и продать ему все, что есть в доме», а затем вслед за ним уехать во Флоренцию. Потом, не в первый и не в последний раз реагируя так на непредсказуемую ситуацию, он бежал[528].

Вероятно, в воскресенье, 18 апреля, в тот самый день, когда был заложен первый камень в основание нового собора Святого Петра, он нанял почтовую лошадь и поскакал в Поджибонси, городок, находившийся под юрисдикцией Флоренции, за пределами Папской области. По словам Кондиви, там, «почувствовав себя в безопасности, он отдохнул»[529]. Тиберио Кальканьи отмечает и другую деталь, которую в преклонные годы сообщил ему Микеланджело: «Я выехал до рассвета и проскакал двадцать часов без передышки»[530].

Последовавшие затем события Кондиви описывал так: Юлий наказал пятерым всадникам вернуть Микеланджело. Однако, когда они догнали его, он уже находился за пределами подвластной понтифику территории и стал грозить им, вероятно рассчитывая на свою дружбу с гонфалоньером Содерини, что, «если они попытаются взять его в плен, он прикажет их убить», – и потому, вместо того чтобы прибегнуть к силе, они принялись уговаривать его вернуться[531].

Это тоже не возымело действия, и тогда гонцы стали умолять его по крайней мере написать послание папе и объяснить, что они не сумели заставить его вернуться. Затем они попросили Микеланджело прочитать письмо от папы, где говорилось, что ему надлежит тотчас же возвратиться в Рим, под страхом опалы и гнева понтифика. Микеланджело ответил, что не вернется и что, неустанно трудясь на благо папы, он ничем не заслужил, чтобы его прогоняли с глаз долой, как последнего мерзавца. Если Его Святейшество не намерен достраивать гробницу, то он завершает работу и не примет более от Его Святейшества никаких заказов.

Восставший раб. Ок. 1513–1516

Помрачнев и предаваясь унынию, Микеланджело явно демонстрировал дерзость и неповиновение. На самом деле он проявлял удивительную надменность, бросая вызов человеку, наделенному столь великой властью. Разумеется, и прежде художники, случалось, вели себя подобным образом, например Леонардо, забросивший заказ флорентийского правительства, однако в речах и поступках Микеланджело присутствовал и другой, тайный смысл. Микеланджело чувствовал себя смертельно оскорбленным, и оскорбленным кем-то близким, обиженным другом, который прежде обращался с ним как с братом. С точки зрения флорентийца, братство принадлежало к числу наиболее глубоких отношений и подразумевало членство в одном мужском клане. Поводом для бегства Микеланджело в таком случае послужило то, что его прогнал с глаз долой, точно подчиненного или слугу, человек, которому он привык считать себя равным. Однако в средневековом и ренессансном мире художник, пусть даже сколь угодно одаренный, и воспринимался всего-навсего как слуга. Отказавшись повиноваться Юлию II, Микеланджело совершил крайне неразумное, но революционное деяние.

Не успел Микеланджело уехать из Рима, как стал получать вести от своих друзей и соратников, убеждающих его вернуться. Сангалло написал ему, что папа готов забыть и простить, хотя и гневается на его внезапный, непочтительный отъезд. Папа-де согласен предоставить Микеланджело еще денег и все, о чем они договорились прежде. Однако художник подчинился лишь отчасти. Он не возражал против того, чтобы продолжить работу над мраморной гробницей во Флоренции, но, либо из страха, либо движимый оскорбленным самолюбием, по-прежнему решительно отказывался вернуться в Рим[532].

За этими посланиями последовали другие, в том числе от римского банкира Микеланджело Джованни Бальдуччи, старого друга и советчика, умолявшего его проявлять осторожность[533][534]. Еще одно, необычайное изложение этих событий оставил каменщик-подрядчик по имени Пьеро Росселли, верный друг и смиренный почитатель таланта Микеланджело. Этот Росселли выполнил для папы рисунки и представил их на суд понтифика за вечерней трапезой. После ужина папа послал за Донато Браманте и в беседе с ним заметил: «Завтра Сангалло отправится во Флоренцию и привезет с собой Микеланджело». На это Браманте дал откровенный ответ: «Святой Отец, нет никаких сомнений в том, что он не вернется. Я близко знаю Микеланджело, и он сказал мне, что не станет расписывать потолок капеллы, хотя вы и настаивали на том, чтобы он взялся за эту работу, однако он готов завершить лишь гробницу, и ничего более».

Затем Браманте сообщил, в чем, по его мнению, кроется причина нежелания Микеланджело заниматься росписями: «Полагаю, у него не хватает духу приняться за плафон капеллы, ведь он написал не так много фигур, а тут требуется изображать фигуры высоко под самым потолком, да еще в перспективном сокращении, совсем иное дело, нежели на земле». Однако папа вполне любезно выразил уверенность, что Микеланджело все-таки вернется в Рим[535].

Возможно, Микеланджело действительно боялся приступить к выполнению заказа, которому суждено было стать величайшим и самым знаменитым в его творческом наследии. Если речь шла о скульптуре, он был уверен в своих силах. Он уже успел высечь из мрамора несколько великолепных статуй. В живописи его «послужной список» выглядел куда менее впечатляюще, да и завершил он со времен своего ученичества не так много картин. Фреску «Битва при Кашине», которая поджидала его неминуемо и неумолимо, можно было счесть триумфом, но, как проницательно указывал Браманте, расписывать потолочный плафон – совсем другое дело, здесь нужно было уметь решать сложные проблемы – изображать фигуры в ракурсе. На памяти живших в ту пору итальянцев никто не пытался расписать свод такой площади: этот замысел словно бросал художнику вызов, одновременно обрушивая на него практические, технические и композиционные трудности. Не исключено, что Микеланджело занервничал, когда ему стали навязывать заказ, который внушал ему немалые опасения и с которым он мог и не справиться.[536]

Летом и ранней осенью 1506 года все оставалось по-прежнему. Странным образом, возможно впервые в истории, бурная вспышка артистического темперамента вызвала дипломатический скандал. Микеланджело пребывал во Флоренции и упорно отказывался возвращаться в Рим на службу к папе; тогда Юлий стал оказывать давление на флорентийское правительство, надеясь добиться от него возвращения Микеланджело[537]. В отчаянии Микеланджело всерьез задумал бежать в Константинополь ко двору османского султана Баязида II, который искал итальянского инженера для возведения моста через залив Золотой Рог. За несколько лет до этого Леонардо выполнил рабочие чертежи однопролетной конструкции, словно бы парящей в воздухе[538]. Со свойственной ему надменностью Микеланджело решил, что может построить сооружение, ничем не уступающее тому, что задумал Леонардо, и создать чудо инженерной мысли столь же гигантских масштабов, что и его каррарский колосс. От переезда в Османскую империю Микеланджело отговорил флорентийский купец Томмазо да Тольфи. Он объяснил, что султан придерживается строгих мусульманских взглядов на изображение фигур, иными словами, терпеть не может живописи и скульптуры, а значит, служба Микеланджело при его дворе неминуемо ограничится архитектурными проектами. Тиберио Кальканьи написал на полях соответствующего фрагмента в «Жизнеописании» Кондиви: «Все это так и было, и он говорил мне, что уже изготовил модель»[539].

Недостоверная история, излагаемая в анонимном «Кодексе Мальябеки» (см. выше), где упомянуты злобные и язвительные выпады Микеланджело против Леонардо, свидетельствует о той тревоге и волнении, которые мастер испытывал в это время. Микеланджело якобы завладел трупом представителя влиятельного семейства Корсини и вскрыл его. Вполне понятно, что Корсини пришли в ярость и пожаловались гонфалоньеру, но тот воспринял всю эту ситуацию с юмором, заметив, что «если Микеланджело и сделал это, то ради искусства». На период нахождения Содерини у власти пришлись несколько смертей членов семейства Корсини, но по датам подходят Джованфранческо Корсини, умерший 6 июня 1506 года, и Себастьяно Корсини, умерший 5 августа. Почти небрежно, между прочим автор «Кодекса Мальябеки» говорит, что Микеланджело был «отлучен от церкви за то, что пролил кровь одного из Липпи». Иными словами, он подрался с кем-то, возможно бился на поединке с применением оружия, и получил запрет появляться в том квартале, где жила жертва[540].

Шли месяцы, а глава Флорентийской республики гонфалоньер Содерини все никак не мог улестить, умолить или запугать Микеланджело, заставив его вернуться в Рим. «Вы исчерпали терпение папы римского так, как не осмелится даже и король Франции, а посему он более просить не будет. Мы не хотим вступать с Его Святейшеством в войну из-за Вас и ставить под угрозу само наше государство; посему готовьтесь возвращаться»[541][542].

Даже Юлий II, который приобрел печальную известность своей вспыльчивостью, проявлял к Микеланджело удивительное терпение. Наконец в сентябре Микеланджело сдался, согласившись вернуться на службу к папе. Однако к этому времени Юлий успел отбыть из Рима. В конце августа положение на шахматной доске итальянской политики радикально изменилось после внезапного диагонального хода, передвинувшего римские фигуры на север, иными словами, после атаки, возглавляемой не кем-нибудь, а самим римским понтификом. Целью его кампании было вернуть Болонью, которой издавна фактически правило семейство Бентивольо, под контроль папской власти, где, по крайней мере по мнению Рима, ей и надлежало находиться.

В первый раз, когда Микеланджело выехал навстречу победоносно продвигавшемуся Юлию, он, преодолев только части пути, вернулся во Флоренцию: трудно сказать, помешал ли ему хаос войны, или он просто испугался[543]. Он наконец примирился с Юлием лишь в конце года, когда тот завоевал Болонью и вершил там суд.

11 ноября Юлий, чествуемый подобно древнеримскому триумфатору, своему тезке Юлию Цезарю, во главе торжественного шествия проехал по Болонье в собор Сан-Петронио, дабы возблагодарить Господа за победу[544]. Спустя десять дней кардинал Алидози, который главным образом вел дела папы, отправил флорентийскому правительству краткое суховатое послание с требованием немедля направить к понтифику Микеланджело, поскольку Его Святейшество намерен поручить ему важную работу[545]. Удивительным образом флорентийцы послали ответ, содержащий рекомендации, как обращаться с этим неуживчивым, но блестящим молодым человеком: «Нрав его таков, что, если обходиться с ним любезно, он сделает все. Потребно выказывать ему свою любовь и всячески поощрять его»[546]. Иными словами, Содерини (и Макиавелли) извлекли важный урок: чрезвычайно важно было обращаться с этим художником как с равным, как с благородным синьором, а не со слугой.

И вот наконец Микеланджело предстал перед папой и испытал унижение, о котором с горечью вспоминал почти два десятилетия спустя, сетуя в письме 1523 года: «[Я] вынужден был туда отправиться и с веревкой на шее просить прощения»[547]. Как поведал сам Микеланджело Кондиви, в ту пору он еще не оправдал надежд папы и не продемонстрировал истинного покаяния. Не успел он дойти до главной площади Болоньи, как по пути в собор Сан-Петронио, где хотел слушать мессу, столкнулся с папскими слугами, которые отвели его в расположенный по соседству дворец пред очи Юлия.

Едва завидев Микеланджело, папа гневно воззрился на него и промолвил: «Ты должен был прийти к нам, однако вздумал ждать, пока мы к тебе придем». Впрочем, если оставить в стороне суровое выражение лица, эта фраза более напоминает шутку, нежели угрозу: это ему, папе, пришлось отправиться на север, дабы встретиться с Микеланджело, а не скульптору – на юг, как было ему велено. Микеланджело в ответ не стал униженно молить о прощении. Он преклонил колени, просил извинения, но объяснил, что поступил так в раздражении оттого, что его позорным образом удалили от папского двора, фактически изгнали.

Выходило, что он все же возлагает вину за произошедшую размолвку на Юлия, однако понтифик выместил свой гнев на «некоем епископе», которого флорентийский кардинал Содерини, брат гонфалоньера, послал уладить щекотливое дело примирения. Придворный попытался было объяснить, что живописцы и ваятели невежественны во всем, что не касается непосредственно их собственного искусства, и тут Юлий вышел из себя: «Это вы его унижаете, а не мы! Это вы невежественны, это вы жалкий тупица, а не он! Убирайтесь с глаз моих, видеть вас не желаю!» По крайней мере, так предпочел запомнить этот неловкий эпизод Микеланджело, в мемуарах которого он предстает оскорблением, нанесенным постороннему, и завуалированным комплиментом в его собственный адрес – в адрес художника[548].

Теперь мастеру дали еще одно нежеланное поручение: отлить монументальную бронзовую статую Юлия II в ознаменование победы над Болоньей. Папа жаждал получить статую как можно скорее, а даже в лучшем случае Микеланджело был хронически склонен недооценивать время, потребное для завершения заказа. О его неумении рассчитывать период работы свидетельствует комическое обилие деталей в письмах, отправленных им из Болоньи, пока он занимался изготовлением этой второй своей бронзовой статуи, трехметрового изваяния сидящего Юлия II, посредством коего предстоятель Господа на земле чаял нагнать страху на жителей Болоньи.

В первом же письме, посланном 19 декабря брату Буонаррото «в лавку Лоренцо Строцци, цеха шерстянщиков», Микеланджело предрекал, что изготовление колоссальной статуи Юлия потребует всего-навсего нескольких месяцев: «И если, как и прежде, Бог не оставит меня своей помощью, я надеюсь к Пасхе завершить здесь то, что наметил, вернуться к вам [во Флоренцию] и исполнить во что бы то ни стало свои обещания»[549]. С каждым следующим письмом дата завершения заказа отодвигается все дальше и дальше, месяц за месяцем.

К концу апреля 1507 года он завершил восковую модель фигуры и начал покрывать ее глиной[550]. Он ожидал, что процесс этот займет примерно три недели, после чего он сможет отлить статую в бронзе и вернуться домой во Флоренцию. В конце июня изваяние было отлито при участии Бернардо д’Антонио да Понте, главного оружейника Флорентийской республики, призванного Микеланджело для помощи в столь сложном деле, как изготовление гигантских размеров статуи[551].

К сожалению, фигура получилась только до пояса, верхнюю же часть пришлось отливать заново[552]. Но и после этого бронзовая скульптура требовала немало манипуляций по доработке поверхности, на которые также ушло куда больше времени, чем рассчитывал Микеланджело. 10 ноября он все еще корпел над этим заказом без отдыха, ощущая одновременно крайнее нервное напряжение, усталость и восторг, о чем так писал брату Буонаррото:

«[Я] живу здесь, перенося величайшие невзгоды и крайнее утомление: и ничем другим не занят, как только работой днем и ночью. Я терпел и терплю столько трудностей, что, если бы мне пришлось заново сделать другую [статую], я не поверил бы, что мне на это хватит жизни, так как это было величайшее предприятие; и, попади оно в руки другому человеку, он бы в нем увяз. Однако я полагаю, что молитвы некоторых людей мне помогли и поддержали мое здоровье. Ведь это противоречило мнению всей Болоньи, что я ее [то есть статую] когда-нибудь закончу…»[553]

В конце концов весь процесс создания модели, отливки и шлифовки статуи занял у него ровно на год больше времени, чем он надеялся; статую установили над главным входом собора Сан-Петронио только в феврале 1508 года[554]. Вполне объяснимо, что он вспылил, когда, после всех колоссальных усилий, затраченных на создание статуи, болонский художник старшего поколения Франческо Франча (1450–1517/18) похвалил ее в возмутительно вялых выражениях: за прекрасное литье и чудесный материал. Вазари с наслаждением вспоминает, как Микеланджело, решивший, что Франча превозносит скорее бронзу, обрушился на него: «„Значит, я стольким же обязан папе Юлию, от которого я получил ее [бронзу], скольким Вы – москательщикам, от которых Вы получаете краски для живописи“ – и в гневе обозвал его дураком в присутствии благородных господ»[555].

Мы много знаем о том, как продвигалась работа над этой статуей, недостает лишь хотя бы следа самого изваяния. Запечатленный в нем папа Юлий мог бы служить наглядной иллюстрацией афоризма Макиавелли, что лучше правителю внушать подданным не любовь, а страх. Макиавелли написал трактат «Государь» только в 1513–1514 годах, однако положил в его основу наблюдения за событиями именно обсуждаемого периода, а Юлий был одним из современных Макиавелли властителей, политику которого, наряду с образом действий Чезаре Борджиа, Макиавелли анализировал чрезвычайно подробно.

Совершенно очевидно, что бронзовой статуе, равно как и ее модели и ее создателю, было присуще особое качество, terribilità. В одном стихотворении тех лет поэт задает воображаемому страннику вопрос, почему он бросается в бегство при виде изваяния, ведь это не сам Юлий вживе, а лишь его статуя. Безусловно, понтифик внушал страх и трепет. Микеланджело пребывал в тревоге, не зная, как он примет его работу.

В два часа пополудни в пятницу, 30 января 1507 года, папа посетил мастерскую Микеланджело, когда тот изготавливал глиняную модель. Он написал Буонаррото, что папа «почти полчаса наблюдал за моим занятием; после чего дал мне благословение и удалился…». Микеланджело с облегчением отмечает, что папа, судя по всему, был доволен увиденным: «Посему полагаю, что нам нужно от всей души возблагодарить Бога, и прошу вас: так и сделайте и молитесь за меня»[556].

Возможно, именно в это посещение Микеланджело, как он потом поведал Кондиви, спросил у папы, что вложить ему в левую руку (правая рука была воздета благословляющим жестом). Он спросил, не будет ли угодно Юлию, чтобы он изобразил его с книгой в левой руке. На это папа отвечал: «Зачем же с книгой? Вложите мне в руку меч, ведь я человек неученый». И пошутил, с улыбкой глядя на Микеланджело: «А правой, поднятой рукой я благословляю или проклинаю?» – «Вы предостерегаете местных жителей, Ваше Святейшество, наказывая им проявлять осторожность»[557].

К сожалению, Юлий пренебрег другой рекомендацией Макиавелли, заключавшейся в том, что, хотя и лучше внушать подданным не любовь, а страх, правителю следует вести себя так, чтобы избежать ненависти и презрения. 30 декабря 1511 года, едва успев отделаться от расквартированного у них в городе папского гарнизона, болонцы низвергли бронзового Юлия с пьедестала и расплавили; творение Микеланджело просуществовало менее четырех лет. Из части металла герцог Феррарский отлил пушку, дав ей оскорбительное имя «Юлия»[558]. Не сохранилось ни единого рисунка, на котором было бы запечатлено это изваяние, ни даже описания, оставленного очевидцем, – только упомянутое стихотворение. Трудно избавиться от мучительного подозрения, что мы утратили шедевр.

* * *

Переписка Микеланджело «болонского периода» дает недвусмысленное представление о том, в каком запустении, скудости и бедности он жил. За свои работы он получал внушительные гонорары, его высоко ценили наиболее могущественные правители тогдашнего мира – гонфалоньер Содерини и папа Юлий, – однако он предпочитал вести существование отшельника, замкнувшегося в своей келье.

Впервые эта склонность к мазохизму проявилась у него еще в Риме. Летом 1498 года, когда наконец прибыл мрамор, предназначенный для «Пьеты», Микеланджело, вероятно, для того, чтобы удобнее было высекать столь большую скульптуру, впервые снял для себя дом и мастерскую[559]. В юбилейном, 1500 году навестивший его брат Буонаррото привез домой весьма неутешительный рассказ о том, в каких условиях тот живет. В результате Лодовико Буонарроти отправил сыну чудесное письмо со множеством советов вполне в духе Полония; голос отца Микеланджело явственно различим, Лодовико чрезвычайно раздражает своей мелочностью, но, даже раздражаясь, мы не можем в чем-то не признавать его правоту:

«Буонаррото передал мне, что в Риме ты живешь очень и очень бережливо, если не сказать скупо. Бережливость похвальна, скупость же предосудительна, ибо сие есть порок, мерзкий в глазах Господа и людей и, более того, разрушающий тело и душу. Пока ты молод, ты сможешь какое-то время выдерживать эту добровольно взятую на себя нужду; но когда юность[560] минет, силы иссякнут, недуги и дряхлость обрушатся на тебя… Прежде всего избегай скаредности. Трать деньги осмотрительно, но не скупясь и помня, что нельзя пренебрегать необходимым. Что бы ни случилось, не подвергай себя лишениям, ведь при твоем-то роде занятий, ежели суждено тебе занедужить (от чего Боже сохрани!), то жизнь твоя будет кончена. Самое главное, береги голову, держи ее в умеренном тепле, да смотри никогда не мойся; вели растирать себя, но не мойся»[561].

Возможно, Микеланджело последовал совету встревоженного отца соблюдать личную гигиену таким весьма странным образом. Кондиви сообщает об антисанитарных привычках Микеланджело: «Когда он был более здоров, крепок и силен, чем ныне, он нередко спал в одежде и в сапогах, которые всегда носил, хотя бы опасаясь судорог, каковые испытывал он постоянно. Бывало, он не снимал их столь долго, что затем освобождался от них вместе с кожей, словно змея, оставляющая после себя шкурку-выползень»[562]. Вазари вносит уточнения в последнюю отвратительную деталь: сапоги эти были сшиты из собачьей кожи, надевались на босу ногу, и когда он наконец хотел их снять, сдирал вместе с ними часто и кожу[563].

С 1501 по 1506 год Микеланджело, вероятно, проводил немало времени в семейном доме Буонарроти во Флоренции (судя по рисунку на стене кухни в Сеттиньяно, который искусствоведы относят к этому периоду, он бывал там, возможно, спасаясь от летней жары и обдумывая свои творческие замыслы)[564]. Тем не менее, прибыв в Болонью, Микеланджело тотчас же устроил себе временное пристанище, где все зиждилось на принципах строжайшей экономии.

19 декабря 1506 года он писал брату Буонаррото: «[Ж]иву в плохой комнате и купил всего одну кровать, в которой спим вчетвером»[565], – остальными обитателями единственной постели были верный помощник Микеланджело Пьеро д’Арджента и двое флорентийских скульпторов постар[566] ше, которых Микеланджело нанял для выполнения подсобных работ: Лапо д’Антонио ди Лаппо (1465–1526) и Лодовико ди Гульельмо Лотти (р. 1458), специалист по литью из бронзы, некогда сотрудничавший с Антонио Поллайоло.

Впрочем, Микеланджело, пожалуй, преувеличивал неудобство своего жилища, не желая принимать у себя Джовансимоне, четвертого из братьев. К февралю он нашел еще одну причину, почему Джовансимоне надлежит остаться во Флоренции: «Папа ко времени карнавала уезжает… а здесь не оставляет ни мира, ни порядка»[567]; не исключено, что Микеланджело намекал на возможные столкновения сторонников и противников папы. Затем, в марте, разразилась эпидемия чумы, о которой Микеланджело объявил в другом письме с неподражаемой сдержанностью: «Здесь начинается мор, и очень опасный, ибо не щадит никого, где бы ни проявился, хотя он еще не очень силен: отмечено около сорока домов, как мне говорили»[568]. Судя по всему, Джовансимоне как-то откликнулся на эту весть и получил в ответ порцию отборного сарказма: «Ты мне пишешь о своем знакомом докторе, который сказал тебе, что чума очень опасная болезнь и что от нее умирают. Для меня важно, что я это узнал, так как здесь довольно много случаев, а эти болонцы еще не догадались, что от нее умирают»[569].

Но делить ложе на четверых с Пьеро д’Арджента и двумя испытанными флорентийскими скульпторами Микеланджело пришлось недолго. В пятницу, 30 января, он расстался с ними, выгнав Лапо «за то, что он зловредный мошенник и плохо служил мне». Лодовико же, который был «порядочнее», стал на сторону Лапо и тоже уехал[570]. Микеланджело был несколько встревожен тем, что двое раздосадованных бывших ассистентов примутся жаловаться на то, как он обходился с ними, его отцу, и, естественно, именно так они и поступили.

Спустя неделю, получив выговор от Лодовико Буонарроти, Микеланджело ответил, и мы явственно слышим в его письме, как он скрежещет зубами от гнева:

«Получил сегодня Ваше письмо, из которого узнал, что Вы извещены обо всем через Лапо и Лодовико. Мне по душе, что Вы меня порицаете, потому что я того заслуживаю, как всякий иной жалкий человек и грешник или, может быть, еще больше. Но знайте, что нет никакого моего греха в этом происшествии, за которое Вы меня укоряете, ни перед ними, ни перед кем другим, а лишь только в том, что я сделал больше, чем мне следовало»[571].

К своим оправданиям он присовокупил подробный рассказ о том, как Лапо пытался обмануть его при покупке трехсот килограммов воска для модели бронзовой статуи Юлия II.

И только к весне 1508 года, наконец завершив работу над бронзовым изваянием, Микеланджело смог заняться гробницей и другим проектом, которому он сопротивлялся столь яростно: росписью потолка Сикстинской капеллы.

Казалось, Микеланджело вообще не намерен был возвращаться в Рим. В марте 1508 года, вернувшись во Флоренцию, он снял на улице Борго Пинти дом, красивое здание, изначально возведенное для него архитектором Кронакой[574]. Флорентийские власти задумывали передать мастеру этот дом в счет оплаты двенадцати резных фигур апостолов, которыми собирались украсить собор Санта-Мария дель Фьоре, но затем аннулировали договоренность, поскольку Микеланджело забросил заказ. Тем не менее он хотел въехать в новый дом и, возможно, планировал всерьез заняться целым рядом амбициозных проектов, которые стали копиться еще до того, как за ним впервые послал Юлий. Но тут его настиг еще один приказ срочно вернуться в Рим, и вскоре Микеланджело вновь оказался вовлечен в переговоры с властным, не терпящим возражений понтификом[575].

Вполне очевидно, что роспись потолка Сикстинской капеллы представляла в глазах папы Юлия и его советников дело неотложной важности. Весной 1504 года здание капеллы, построенное не более тридцати лет тому назад, стало обнаруживать конструктивные дефекты столь серьезные, что в мае вечерню пришлось служить в соборе Святого Петра, а в августе здание уже описывали как «строящееся»[576].

Стены покосились из-за неустойчивости почв, на которых была возведена капелла, и в результате свод покрылся трещинами. Иоганн Бурхард, один из папских церемониймейстеров, писал, что свод капеллы «раскололся посередине»[577]. Чтобы потолок капеллы не обрушился, стены пришлось укреплять и стягивать цепями, а эти неотложные спасательные меры уничтожили существующую роспись потолка, голубого в звездах, как это было принято, то есть символизирующего небосвод.

Здание едва ли уместно было оставлять в таком виде, ведь речь шла о capella magna, или Великой капелле Ватиканского дворца. Именно здесь, за исключением базилики Святого Петра, в ту пору частично снесенной, понтифик во время некоторых месс с величайшей пышностью представал перед верующими воплощением торжества христианства, его власти и славы, являясь в сопровождении всей Коллегии кардиналов, гроссмейстеров монашеских и нищенствующих орденов, других высших церковных сановников, которые в это время находились в Риме, всех своих камерариев, богословов, секретарей и других служащих папского двора, а за экраном, разделявшим пол капеллы, ему внимали такие именитые миряне, как сенаторы и консерваторы города Рима, посланники, дипломаты и принцы[578].

Очевидно, что роспись поврежденного свода требовала замены. Изначально либо сам папа, либо кто-то из его свиты ничтоже сумняшеся предложил нечто ожидаемое и незамысловатое. Как впоследствии вспоминал Микеланджело, ему полагалось изобразить двенадцать апостолов в люнеттах. Этот замысел перекликался с планом мастера высечь из камня двенадцать статуй апостолов для флорентийского собора Санта-Мария дель Фьоре – планом, к выполнению которого он едва приступил. Остальную часть работы или, как несколько пренебрежительно выразился Микеланджело, «некоего членения, заполненного, как обычно, всякими украшениями», можно было поручить команде ассистентов под его руководством; не исключено, что такого распределения обязанностей и ожидали заказчики[579].

Таким образом, Микеланджело оставалось только написать двенадцать больших фигур, вариаций сюжета, который он уже успел обдумать, и включить их в традиционный декоративный фон, возможно избрав для него несколько небольших сцен, изображающих деяния апостолов; данную часть росписей опять-таки могли выполнить ассистенты Микеланджело по его эскизам, и Юлия это устроило бы.

Видимо, на таких условиях Микеланджело и начал работу над потолочным плафоном. 10 мая он оставил в своем дневнике-ricordo следующую памятную запись: «Я, Микеланджело, ваятель, получил от Его Святейшества папы Юлия II пятьсот папских дукатов в счет росписи потолка папской Сикстинской капеллы, работу над коим я начинаю сего дня»[580]. И только много позднее у Микеланджело появились опасения: «Мне показалось, что вещь получится бедная, и я сказал папе, что если делать там одних апостолов, то вещь, как мне кажется, получается бедно. Он спросил меня почему. Я ему сказал, потому что и они были бедные. Тогда он мне дал новое поручение, чтобы я делал все, что захочу…»[581]

Сохранилось несколько подготовительных эскизов для росписи свода, изображающих апостолов, и, судя по ним, изначально Микеланджело действительно предполагал следовать заданной схеме. По-видимому, он изменил свое мнение на стадии расчистки свода. 11 мая, в день, когда был подписан контракт, он заплатил Пьеро Росселли десять дукатов, чтобы тот сбил с потолка старую штукатурку и наложил новый слой arriccio (грубый черновой слой, состоящий из известки с песком, на который уже накладывали верхнее, тонкое и гладкое штукатурное покрытие)[582].

Buon fresco – достойная, или истинная, фреска – с точки зрения Вазари, представляла собой «самую искусную и прекрасную» из всех техник, к каким только прибегают художники[583]. Вазари превозносил ее более прочих, поскольку она требовала высочайшего мастерства и не прощала ошибок. В противовес иным техникам, например популярной в Венеции масляной живописи, которая допускала поправки и изменения.

В технике же фрески, после того как наложен последний, наиболее тонкий слой штукатурки, именуемый intonaco, надлежало писать быстро и решительно, поскольку, высыхая, intonaco вступал в химическую реакцию с краской, соединяясь с нею намертво. Обыкновенно подобная работа требовала целого дня, поэтому каждый фрагмент фресковой росписи, различимый в окончательном варианте по тонким линиям, отделяющим его от соседних, именовали giornata – участок, заполненный живописью за день. По мнению флорентийцев, фресковая живопись пристала лишь настоящему мужчине, а Вазари полагал, что работа эта требует смелости. Фреска неумолимо выставляла напоказ неуверенность и ошибки живописца, однако демонстрировала в самом выгодном свете творческое бесстрашие и искусность, по крайней мере теоретически: на практике же исправления, детали и добавления все же были возможны: их выполняли задним числом по сухой штукатурке, a secco[584].

Росселли поручили также ряд подсобных работ, в том числе изготовление лесов, с которых, вероятно, и начался для Росселли и его рабочих длинный список порученных дел. В субботу, 10 июня, главный церемониймейстер папского двора Парис де Грасси пожаловался, что вечерне накануне Троицы помешали строительные работы, «проводимые под самым потолком, в вышине, из-за которых поднялись клубы пыли; рабочие же не пожелали остановиться, даже когда им было велено». Присутствовавшие при сем кардиналы выразили возмущение, де Грасси не единожды призывал рабочих не стучать молотками и умерить шум и наконец послал за подмогой к папе, который отправил на место преступления двух своих помощников, дабы те угомонили расходившихся рабочих. Тут уж Росселли и его команда «послушались, впрочем весьма неохотно»[585].

Вероятно, рабочие подняли целое облако пыли, пробивая отверстия в стене капеллы – те самые полости, что обнаружили реставраторы в ходе расчистки потолка в восьмидесятые годы[586]. В эти отверстия предстояло вставить опоры хитроумной конструкции, якобы изобретенной самим Микеланджело и, в сущности, представляющей собой арочный мост, перекинутый «над бездной» под потолком капеллы. (Интересно, уж не чертежи ли моста через Золотой Рог подсказали ему этот замысел?) На этом помосте свод можно было расписывать начиная с самой высокой точки в центре, постепенно переходя к боковым фрагментам, при этом не мешая отправляемым внизу службам. Последняя часть гонорара была передана Росселли 27 июля. С этого момента можно было приступить к непосредственной работе над фресками свода.

Вероятно, на творческий замысел Микеланджело повлиял тот факт, что ему удалось как следует разглядеть свод с близкого расстояния, стоя на лесах. Эскизы фигур апостолов, изначально задуманных для украшения капеллы, свидетельствуют о том, что Микеланджело на этом этапе еще не справился с неуклюжей геометрией самого потолка. Свод над капеллой почти плоский, мало вогнутый, однако кое-где его прорезают окна с полукруглыми люнеттами над ними. Эти люнетты делят свод, создавая ряд изогнутых треугольных антревольтов.

Учитывая сложную структуру свода, Микеланджело разработал беспрецедентную систему, отчасти повторяя архитектуру капеллы, отчасти опровергая ее. Люнетты он рассматривал как неглубокие пространства, в которых предки Христа примостились на арочных окнах, словно на стульях. Антревольты же, где неуютно разместились еще несколько предков Христовых, он видел как темные пространства в пределах свода, причем четыре угла зала отвел для более крупных антревольтов с более обширными иллюзорными пространствами. Между каждой парой окон над реальным, материальным сводом словно вздымается в вышине богато украшенный трон, на котором восседает гигантский пророк или сивилла. Над этими тронами потолок охватывают расписные арки, обрамляющие прямоугольные фрагменты, на которых изображены разнообразные сцены, в том числе Сотворение мира и рождение Адама, история Ноя. Все это великолепие перемежается выводком путти из раскрашенного камня, обнаженными из раскрашенной бронзы, а также крупными обнаженными «атлантами», кажущимися совершенно живыми, назначение которых – поддерживать круглые медальоны под бронзу, с опять-таки изображенными в них сценами из Книги Маккавейской и других частей Ветхого Завета.

Иными словами, Микеланджело многократно усложнил свою собственную работу, создавая один уровень иллюзии за другим. Разумеется, в процессе сотворения этих уровней иллюзии он задал стандарт совершенного шедевра. Он действительно создал произведение искусства, которому не было равных, как до этого он предрекал будущей гробнице Юлия. Впрочем, избрав для украшения потолка капеллы сцены, чрезвычайно насыщенные деталями, он также поневоле замедлил темп работ и отвлекся от папского надгробного монумента, заниматься которым, по-видимому, еще планировал на ранних стадиях росписи. 6 июля он заплатил за очередную глыбу мрамора, присовокупив ее к тем, что уже загромождали двор его мастерской[587]. Возможно, он намеревался параллельно заниматься гробницей и изначально задуманными изображениями апостолов, доверив значительную часть работы в капелле ассистентам. Однако новый план исключал одновременные занятия скульптурой. И по его собственным словам, Микеланджело все работы выполнял самостоятельно.

Микеланджело уверял, будто папа позволил ему делать «все, что он захочет», и вполне понятно, что целые поколения искусствоведов подвергали его слова сомнению. В конце концов, трудно вообразить, что папа римский мог дать художнику карт-бланш и разрешить единолично, совершенно самостоятельно разработать иконографическую модель одной из главнейших святынь христианского мира. Наверняка ответственность за выбор тем и сюжетов была возложена на какого-нибудь знатока богословия из Папской курии. Однако можно предположить, что, выбирая между двумя темами, Микеланджело остановился на той, что позволяла воплотить самые головокружительные его фантазии и представить их максимально детально и подробно, с обилием вариаций и в яркой палитре. Не исключено, что Микеланджело, руководствуясь, в сущности, художественными соображениями, порекомендовал папе избрать ту тему, что больше нравилась лично ему, и его совет был принят благосклонно; в особенности если учесть, что изначальный проект с изображениями апостолов был предложен папой, чтобы избавить мастера от значительных усилий.

Микеланджело сосредоточился на двух потенциальных темах, продолжающих уже существующие циклы фресок. Этими темами были «Сотворение мира» и «Апостолы»[588]. В 1481 году коллектив флорентийских живописцев, включающий учителя Микеланджело Гирландайо, его друга Боттичелли, Перуджино и Козимо Росселли, родственника корреспондента Микеланджело Пьеро Росселли, неизменно приходившего ему на помощь, подписал контракт, обязуясь украсить здание капеллы новыми фресками. Средний ярус всех четырех стен капеллы командой живописцев последовательно был украшен шестнадцатью фресками. Кроме помещавшегося на алтарной стене «Успения» кисти Перуджино, эти фрески составляли два цикла.[589] В одном излагалась история жизни Христа, в другом – Моисея. Еще один цикл фресок, расположенный над нижними, представлял портретные изображения первых тридцати пап первых трех столетий после Рождества Христова, то есть непосредственных преемников святого Петра (примерно треть из них выполнили Гирландайо и художники его мастерской).

Таким образом, росписи капеллы являли краткую историю мира, увиденную с точки зрения папства. Их можно было воспринимать как своего рода эпическое повествование о том, как светская и духовная власть шаг за шагом, постепенно переходила от древних пророков и библейских героев к Юлию II, в настоящий момент занимающему папский престол. В этом плавном визуальном нарративе зияли лишь две лакуны и недоставало лишь двух сюжетов. В циклы фресок не вошли первые книги Ветхого Завета, от Сотворения мира до жизни Моисея, а также фрагмент христианской истории между земной жизнью и воскресением Христа и эрой первых римских пап. Этот период был описан в новозаветной книге Деяния апостолов.[590]

Какое-то время Микеланджело собирался взяться за фигуры апостолов, но, видимо, никогда не воспринимал этот замысел всерьез; в конце концов он отправился к Юлию и объявил, что способен создать фреску куда более блестящую и поражающую воображение, воплотив сюжеты первых книг Ветхого Завета и изобразив более крупные, чем задумывалось изначально, фигуры, но не апостолов, а сивилл и пророков, предсказавших рождение Христа. Как это нередко бывало, Микеланджело продал своему покровителю весьма экстравагантный, амбициозный план. Юлий согласился, хотя, естественно, сцены и персонажей росписей Микеланджело выбирал только после того, как их одобрят папа и другие богословы и знатоки христианской истории при папском дворе[591].

Эскиз фигуры, помещенной возле «Ливийской сивиллы», эскиз антаблемента, эскизы фигур «Рабов» для гробницы Юлия II. Ок. 1512

Нетрудно представить себе, что, начав работу над росписями, Микеланджело оказался перед дилеммой. Его первым побуждением, вероятно, было завершить росписи как можно быстрее. Разумеется, это проще всего было сделать, наняв целую команду опытных мастеров, которые выполнили бы работу без промедления, в большей или меньшей степени ориентируясь на эскизы Микеланджело. Однако этот план страдал определенными недостатками. Чем больше ассистентов он наймет, тем больше придется им заплатить, в особенности если это будут известные художники, которые могут самостоятельно написать важные фрагменты. А нанимать помощников Микеланджело мешала скупость. Существовала и другая трудность, и вот она-то скорее делала ему честь: по мере того как его идеи обретали явственный облик, воплощались во множестве деталей, обрастали конкретными подробностями, он все более осознавал, что на карту поставлены его репутация и творческие амбиции. А потому он все более старался самостоятельно контролировать все стадии творческого процесса и стремился к высочайшему уровню мастерства исполнения своего замысла.

Разумеется, всю жизнь Микеланджело будет страдать от своего нежелания передавать кому-либо полномочия творца. Именно поэтому величественные статуи, которые он задумывал, зачастую превращались в почти невыполнимые проекты и требовали от него невероятных физических и духовных усилий. Его сварливость и раздражительность можно в значительной степени воспринимать как реакцию на усталость, изнеможение и стресс. С другой стороны, его неумение делить ответственность и бестрепетно взирать, как его идеи интерпретируют отряды хорошо подготовленных ассистентов, позволило ему создать многие произведения искусства непревзойденного уровня. В конце концов, именно такая судьба ожидала Сикстинскую капеллу.

Вопрос о том, каких именно ассистентов нанял Микеланджело для росписи потолка Сикстинской капеллы, всегда вызывал ожесточенные споры[592]. Различные свидетельства, будь то сохранившаяся живопись, документы финансовой отчетности, которую вел Микеланджело, и сами фрески, предоставляют нам лишь запутанную и противоречивую информацию. Впрочем, ясно одно. Он начал расписывать плафон во второй половине 1508 года, прибегнув к помощи по крайней мере одного ассистента, опытного флорентийского мастера по имени Якопо, и результат оказался чудовищным. Работа над гигантской фреской, которой суждено было стать величайшим триумфом Микеланджело, началась с унижений и ощущения катастрофы.

Микеланджело впоследствии поведал Кондиви, что, «когда он начал работу и только успел завершить изображение Потопа, как фреска стала покрываться плесенью столь густой, что фигуры на ней сделались почти неразличимы»[593]. Вазари передает эту историю в почти тех же выражениях и уверяет, будто слышал ее из уст самого Микеланджело. По мнению Вазари, плесень появилась оттого, что штукатурку, изготовленную на основе извести из местного камня, травертина, смешивали с пуццоланой – слежавшимся вулканическим пеплом, использовавшимся в качестве основы для природного «цементного» раствора. Смесь получалась насыщенная влагой, высыхала медленно, и за это время оштукатуренная поверхность часто «зацветала»[594][595].

Очевидно, череда этих событий нашла отражение в письмах Микеланджело домашним. В начале октября у него появились признаки переутомления[596]. Микеланджело написал отцу, что его ассистент Якопо обманул его, хотя мы и не знаем, как именно: вероятно, Микеланджело поссорился с ним из-за денег, так же как и с двумя флорентийскими скульпторами в Болонье; другой причиной их размолвки могли стать жалобы Микеланджело на то, что это Якопо дал ему совет изготовить негодную штукатурку.

К концу января 1509 года Микеланджело охватило совершенное уныние. Он больше не осмеливался просить у папы денег; как он сообщал отцу, «работа моя не двигается вперед настолько, чтобы мне казалось, что я за нее что-то заслужил. И в этом трудность моей работы, и к тому же это не моя профессия. И я только бесплодно теряю время. Да поможет мне Бог». Он прогнал Якопо, который хулил его перед всем Римом и, вероятно, планировал поносить перед всей Флоренцией: «Слушайте его, как слушают купцы, и ладно. Он тысячу раз передо мной виноват, и я имел бы тысячу оснований, чтобы пожаловаться на него»[597].

«Полагая, что этого оправдания [плесени] будет довольно, чтобы папа избавил его от тягостной обязанности расписывать потолок», Микеланджело отправился к Юлию и стал уверять его, что он-де не живописец и что он был прав с самого начала, когда изо всех сил пытался отказаться от оного поручения: «В самом деле, я тщился убедить Ваше Святейшество, что не владею этим искусством; выполненное мною вышло дурно; ежели Вы мне не верите, велите кому-нибудь взглянуть». Юлий послал за Джулиано да Сангалло, который много работал в Риме и был хорошо осведомлен о свойствах местных материалов. Тот вынес вердикт: Микеланджело писал по слишком влажной штукатурке; после этого «папа повелел Микеланджело продолжить работу, не внемля никаким отговоркам»[598]. Пути к бегству были отрезаны.

В 1980–1989 годах реставраторы обнаружили, что бо́льшая часть фрески «Потоп» действительно была удалена и переписана; от первой версии сохранился только фрагмент, изображающий спасшихся из воды и нашедших убежище на острове. В ходе детального анализа удалось также установить, что этот участок фрески создавался разными авторами с отчетливо различимой манерой. Искусствоведы пришли к выводу, что сам Микеланджело написал трогательную, пронзительную сцену: обнаженного отца, который взбирается на спасительную скалу, сжимая в объятиях тело утонувшего сына. Авторство многих второстепенных персонажей приписывается другим живописцам, в частности Граначчи и Буджардини[599].

Все это прекрасно согласуется с историей, поведанной Вазари: «Из Флоренции в Рим приехали его друзья-живописцы, чтобы помочь ему и показать, как они работают фреской, ибо некоторые из них уже этим занимались»[600]. Вазари упоминает имена Граначчи, Буджардини, Якопо ди Сандро, Якопо Индако, Аньоло ди Доннино и Аристотиле (также известного как Бастиано) да Сангалло. Один из Якопо, вероятно ди Сандро, был тем самым мошенником, обманувшим Микеланджело и изгнанным в конце января 1509 года.

Технические исследования «Потопа» показали, что эта сцена была выполнена довольно быстро, коллективом нескольких художников, по эскизам Микеланджело[601]. Увидев результат, Микеланджело явно был раздосадован. Последующие события Вазари излагает весьма забавно, возможно опираясь на свидетельство самих Граначчи или Буджардини:

«В начале работ [Микеланджело] предложил им написать что-нибудь в качестве образца. Увидев же, как далеки их старания от его желаний, и не получив никакого удовлетворения, как-то утром он решился сбить все ими написанное и, запершись в капелле, перестал их пускать туда и принимать у себя дома»[602].

Если оставить в стороне утверждение, что Микеланджело-де сбил все написанное ассистентами, рассказ Вазари выглядит правдоподобно. Единственной нестыковкой можно считать, указывает специалист по финансам Микеланджело Рэб Хэтфилд, что у мастера на тот момент совершенно не было денег, чтобы заплатить подобной команде опытных сотрудников[603]. Возможно, Микеланджело не упоминает их гонорары в своих приходно-расходных книгах потому, что деньги они получили у его отца во Флоренции. Но даже в этом случае едва ли эти выплаты покрыли более, чем дорожные расходы и краткое пребывание в Риме, передав каковую сумму, Микеланджело, вероятно, сказал им: «Идите с Богом!», или, другими словами: «Убирайтесь!».

К июню-июлю 1509 года Микеланджело несколько приободрился. Хотя его терзал недуг, возможно малярия, столь распространенная в жаркие месяцы в Риме, он нашел в себе силы отпустить по поводу своей болезни мрачную сардоническую шутку: «Дражайший отец, знаю из Вашего последнего письма, что у вас объявили меня мертвым. В том невеликая беда, ибо я все-таки живой». К уверениям, что он жив, Микеланджело, обнаруживая некоторую склонность к паранойе, присовокупляет: «Пускай, однако, судачат, а Вы не говорите обо мне ни с кем, потому что злые люди на свете не перевелись»[604]. (Уж не подозревал ли он, что слухи о его смерти распускают бывшие ассистенты, которых он выгнал?) Он явно еще плохо чувствовал себя, когда писал эти строки, поскольку в следующем послании к отцу замечает, что не полностью исцелился, однако внезапно ощутил прилив творческой энергии и вдохновения.

В это время Лодовико Буонарроти охватила паника. Его невестка Кассандра, вдова его брата Франческо, умершего в 1508 году, угрожала подать на него в суд, если он не вернет ей приданое, а согласно флорентийским законам, она вполне могла этого требовать[605]. Лодовико опасался, что это лишит его всех сбережений. Микеланджело написал ему из Рима, уверяя, что «если бы даже она отняла у Вас все, что Вы имеете на этом свете, Вы ни в чем не будете нуждаться для жизни и для благополучия, когда бы у Вас не было никого, кроме меня». К письму он добавил совет, весьма точно отражающий его тогдашнее, более оптимистическое, чем прежде, настроение и готовность продолжить работу над фресками. Он побуждал отца «защищаться, сколь в Ваших силах, и, главное, вести свое дело хладнокровно, ибо любое большое дело покажется малым, ежели вести его рассудительно и трезво»[606]. Вот уже более года Микеланджело не получал от Юлия II денег, но «ожидаю получить месяца через полтора непременно, потому что издержу основательно все, что было у меня до сих пор»[607]. Микеланджело преисполнился решимости работать изо всех сил. Пожалуй, важно, что он везде говорит не «мы», а «я». К тому времени Граначчи и компания вернулись во Флоренцию.

Микеланджело остался с куда менее многочисленной свитой. В июле 1508 года он нанял младшего ассистента Джованни Мики, выписав его из Флоренции[608]. Как обычно, помочь ему вызвался верный Пьеро д’Арджента. В добавление к ним Микеланджело пригласил еще двоих ассистентов в свою штаб-квартиру – маленькую мастерскую позади церкви Санта-Катерина. Их обязанности заключались в том, чтобы приготовлять штукатурку, переносить рисунки с картонов на потолок, писать не столь важные фрагменты, например иллюзорное архитектурное обрамление. Однако самые сложные задачи, будь то изображение основных сцен или персонажей, Микеланджело неизменно никому не доверял.

Некоторое представление о жизни Микеланджело и его помощников в эту пору дает письмо, посланное Мики Микеланджело в Болонью, где тот в очередной раз пытался выпросить у папы денег. Прибегнув к благочестивой библейской метафоре, уподобляя себя голубице, чающей встречи с возлюбленным, Мики объявлял, что, хотя они и тоскуют по своему господину и учителю, все делают согласно его указаниям и что двое младших ассистентов, Бернардино Заккетти и Джованни Триньоли, «неустанно заняты рисунком и, храня верность заветам Вашим, трудятся во славу Вашу»[609]. Возможно, они выполняли картоны для последующего перенесения на плафон, возможно, просто упражнялись в графике, как на протяжении долгих лет наставлял Микеланджело младших ассистентов и учеников своей мастерской.

Остаток на римском банковском счете Микеланджело, после того как бо́льшую часть суммы, выплаченной ему папой, мастер перевел во флорентийский банк и вложил в недвижимость, выглядел неутешительно[610]. Скудость средств, в свою очередь, позволяет предположить, что обитатели дома за церковью Санта-Катерина вели спартанский образ жизни: именно такое впечатление производит реакция Микеланджело на просьбу разместить у себя именитого гостя. Его брат Буонаррото написал ему, что в Рим прибывает Лоренцо Строцци, богатый флорентийский торговец шерстью, у которого Буонаррото служил в лавке, и спрашивал, не может ли он остановиться у Микеланджело? Тот в раздражении отвечал: «Видно, ты не знаешь, как я здесь живу, оттого я тебе это и прощаю». Микеланджело не спешил дать приют и младшему брату Джисмондо, который также намеревался приехать в Рим, и в том же ответном письме добавлял: «Я не в состоянии обеспечить себя даже самым необходимым. Я живу здесь в нескончаемых заботах и неимоверных трудах, у меня нет никаких друзей, да я и не хочу их…»[611]

* * *

В процессе этого удивительного марафона, расписывая один гигантский фрагмент потолка за другим и неуклонно повышая и без того великолепное качество, Микеланджело написал сонет с кодой, то есть стандартный четырнадцатистрочный сонет с добавленным «хвостом», исполненный саркастического самоуничижения. Это фарсовый, но одновременно горький автопортрет художника, каким он видел себя в процессе создания своего величайшего шедевра:

Я получил за труд лишь зоб, хворобу(Так пучит кошек мутная вода,В Ломбардии – нередких мест беда!)Да подбородком вклинился в утробу;Грудь – как у гарпий; череп, мне на злобу,Полез к горбу; и дыбом – борода…Сместились бедра начисто в живот,А зад, в противовес, раздулся в бочку…[612]

Рядом с этими стихами, начертанными четким каллиграфическим почерком, он быстро, несколькими штрихами, изобразил себя самого, стоящего на лестнице сбоку от лесов и тянущегося вверх, чтобы написать какую-то фигуру, судя по расположению пророка, сивиллу или обнаженного героя, причем, прибегнув к универсальному визуальному языку граффити, показал персонажа с глазами, словно прорезанными в тыкве-маске, что припасают на Хеллоуин, и с волосами, стоящими дыбом, словно у испытавшего жуткий страх.

Однако еще более поражают язвительность и горечь, звучащие в коде, «хвосте» сонета. Она начинается словами: «Pero fallace e strano/ Surge il iudizio che la mente porta, / Che mal si trá per cerbottana torta» («Средь этих-то докук / Рассудок мой пришел к сужденьям странным / (Плоха стрельба с разбитым сарбаканом!) Так! Живопись – с изъяном!»[613].

Относил ли он к «сужденьям странным» те идеи, что пытался воплотить в росписях? Вероятно, да. В последних строках сонета Микеланджело обращается непосредственно к своему адресату: «Но ты, Джованни[614][615], будь в защите смел: / Ведь я – пришлец, и кисть – не мой удел!»[616] Роспись потолка Сикстинской капеллы стала почти сверхчеловеческим подвигом вдохновения и стойкости. Нетрудно поверить, что в процессе работы над ним Микеланджело непрестанно мучили сомнения в собственных силах.

* * *

Специалист по творчеству Микеланджело Джон Поуп-Хеннесси однажды написал, что письма Микеланджело «разочаровывают»[617]. Да, без сомнения, особенно если сравнить их, например, с эпистолярным наследием Винсента Ван Гога, ведь в письмах Микеланджело содержится очень мало из того, что нам действительно интересно было бы узнать, и прежде всего мало об искусстве. Расписывая потолок Сикстинской капеллы, Микеланджело не сказал ни слова об удивительных образах, созданиях своего воображения: пророках и сивиллах, обнаженных, «Сотворении Адама», божественном рождении мира; по крайней мере, ни слова об этом до нас не дошло. Зато мы то и дело слышим об утомлении, отчаянии и о деньгах, иногда одновременно.

Потолок Сикстинской капеллы. Деталь: «Грехопадение». Недвусмысленный намек Микеланджело на то, что, поддавшись искушению в Эдемском саду, Адам и Ева совершили блудный грех

Самое поразительное его послание тех лет адресовано младшему брату Джовансимоне, четвертому из пятерых братьев Буонарроти. Оно не датировано, но, вероятно, было отправлено в конце лета 1509 года, когда Микеланджело, расставшись с Граначчи и компанией, в одиночестве приступал к долгому воплощению своего великого замысла[618].

Из всех братьев Джовансимоне, может быть, более всего напоминал Микеланджело, поскольку явно отличался своенравием и творческими способностями. Единственный среди Буонарроти, он по-дилетантски занимался искусством: пописывал стихи[619]. И вот, достигнув тридцати, он решил изъять свою долю семейного состояния и основать собственное дело. Последовала безобразная ссора; Джовансимоне якобы каким-то образом угрожал Лодовико.

Письмо дает представление о том, как вел себя крайне раздраженный Микеланджело, когда не желал сдерживаться в общении с близкими людьми. Он напустился на Джовансимоне, все более и более распаляясь с каждой секундой: «Я мог бы прочитать тебе длинную нотацию о твоих поступках, но это было бы повторением уже сказанных мною слов. Для краткости могу сказать тебе без обиняков, что у тебя самого нет ни кола ни двора, а деньги на расходы и на дорогу домой даю и давал тебе я…»[620]. Микеланджело-де помогал ему, убежденный, что тот ему брат, но, кажется, ошибался: «Ты просто низкая тварь, и как с тварью я и буду с тобой обращаться»[621]. Микеланджело заверил, что отныне если до него дойдет хоть одна жалоба на поведение Джовансимоне, то он прискачет на почтовых лошадях во Флоренцию и научит его уму-разуму. А если ему придется так поступить, то Джовансимоне горько об этом пожалеет: «Ты будешь плакать горючими слезами»[622].

После этого Микеланджело подписал письмо, но не остановился на этом, а добавил удивительный, пышущий яростью постскриптум:

«Не могу не написать тебе еще пару строк, а именно то, что двенадцати лет от роду я ушел из дому, скитался по всей Италии, испытывал всевозможные лишения и унижения, истязал свое тело тяжким трудом, подвергал свою жизнь бесчисленным опасностям, и это лишь затем, чтобы помочь моим родным. Теперь же, когда я начал понемногу ставить их на ноги, да чтоб ты один стал тем, кто расстроит и разорит в одночасье то, что я создавал годами и с таким трудом… этому не бывать!»[623]

Очень часто Микеланджело тревожился из-за денег, и, по крайней мере на первый взгляд, из-за денег разгорались все ссоры в семействе Буонарроти. Еще одну яростную вспышку гнева вызвали у Микеланджело в эти годы угрозы Кассандры. 28 сентября 1509 года Лодовико заключил с ней мировое соглашение. В довершение ко всему Лодовико пришлось заплатить судебные издержки, и потому из трехсот пятидесяти дукатов, которые Микеланджело прислал из Рима, чтобы отец положил их на банковский счет, Лодовико в итоге поместил в банк только сто тринадцать. Совершенно неизбежно Микеланджело, навестив родных во Флоренции, узнал о незаконном присвоении своих наличных и ожидаемо пришел в неописуемую ярость[624].

К счастью для него, Лодовико в это время не было дома, поскольку приезд Микеланджело пришелся на один из тех редких сроков, когда он исполнял оплачиваемые обязанности подеста, на сей раз в местечке Сан-Кассиано, к юго-западу от Флоренции. О случившемся ему написал Буонаррото, и Лодовико столь опечалили эти вести, что он стал опасаться, как бы они не свели его в могилу до срока. В другом письме Лодовико посетовал на то, что «мы»-де совершили ошибку, хотя в действительности ошибку совершил он один, и заметил, что, «зная нрав Микеланджело», он мог бы заранее вообразить, как он разгневается[625].

Совершенно очевидно, что Микеланджело любил своего отца и братьев, но одновременно не доверял им. Теоретически членов флорентийской семьи объединяли теснейшие сыновние и родительские узы; все члены семьи подчинялись отцу, старшему мужчине, и можно сказать, что флорентийская семья, в сущности, представляла собой мужской мир. Отцы и сыновья, по крайней мере в теории, едва ли не были продолжением друг друга[626]. Существовала пословица: «Грушу ест отец, а оскомина у сыновей», иными словами, отец и сын считались почти одной личностью, младший мужчина воспринимался как продолжение старшего[627]. Как выразился флорентийский философ Марсилио Фичино, «сын есть зеркало и образ, в коем отец едва ли не продолжает жить долгое время после своей смерти»[628]. Однако семейство Буонарроти отнюдь не воплощало этот идеал. Иерархия в нем словно была обратная: возможно, еще не достигнув двадцати, основным добытчиком и, соответственно, главой семейства сделался Микеланджело.

В короткий промежуток времени, который он провел во Флоренции между февралем, когда он воздвигнул бронзовую статую Юлия в Болонье, и концом марта, когда папа вызвал его в Рим расписывать Сикстинскую капеллу, Микеланджело был признан юридически совершеннолетним. Это означало, что спустя неделю после своего тридцатитрехлетия он освобождался от отцовской опеки[629]. В противном случае, согласно флорентийским законам, опирающимся на древнеримскую практику, сын оставался юридически зависимым от отца до самой смерти последнего[630]. Признание совершеннолетним, которое включало в себя ритуал, совершаемый на глазах судьи, обычно предпринималось, дабы внести ясность в вопросы собственности или избавить отцов от ответственности за сыновей, и наоборот. В случае Микеланджело не совсем понятно, по какой причине его вдруг решили признать совершеннолетним. Возможно, Лодовико, склонный беспокоиться о деньгах, встревожился из-за того, что сын получил крупные суммы денег за папскую гробницу, бронзового «Давида» и алтарь Пикколомини, но ни одно из этих произведений не завершил. Если бы Микеланджело умер от лихорадки, Лодовико пришлось бы отвечать за незаконченные работы.

С другой стороны, нельзя исключать, что сам Микеланджело хотел раз навсегда решить имущественные вопросы. За несколько дней до того, как был официально признан совершеннолетним, он снял семьсот пятьдесят флоринов со своего сберегательного счета и заплатил их в качестве взноса за ряд из трех домов на Виа Гибеллина, в квартале Санта-Кроче, где издавна селились Буонарроти[631]. Сделав этот шаг, он приблизился к осуществлению своего замысла, заключавшегося в том, чтобы дать родным то, без чего не мыслило себя ни одно именитое флорентийское семейство, а именно достаточно пышную и роскошную городскую виллу. В глазах флорентийцев представление о семье было неразрывно связано с представлением о доме. Например, согласно трактату Альберти «О семье», в идеальном случае целый клан должен жить под одной крышей и под властью милостивого, благодетельного отца семейства[632].

Буонарроти попытались соответствовать данной традиции, поскольку остальные представители клана, по-видимому, тоже переехали в эти новые дома. Однако в конце концов собственность на Виа Гибеллина стала еще одним поводом для раздора. Причина этого крылась в том, что члены семьи Буонарроти совершенно не подходили друг другу по характеру, темпераменту и склонностям. Судя по тому, что писал Микеланджело в те дни, когда он и его родные обрушивали друг на друга каскады взаимных обвинений, он, создавая такие свои бессмертные шедевры, как Сикстинская капелла, был движим желанием вернуть семейству Буонарроти его прежний высокий статус, который, как (неверно) полагал Микеланджело, оно некогда утратило. Микеланджело волновался и тревожился всякий раз, когда кто-то из его близких серьезно заболевал. Однако он не скрывал, что недолюбливает Джовансимоне, и избегал общества младшего брата Джисмондо. На прочих Буонарроти его успех производил глубокое впечатление; в особенности Буонаррото старался помогать ему, как мог. Но все они побаивались его дурного нрава, видимо, считая эксцентричным, а то и слегка безумным.

В отношениях Юлия II и Микеланджело тоже появилась некоторая натянутость. Как мы видели в случае с бронзовым «Давидом» и алтарем Пикколомини, Микеланджело не всегда восторженно стремился воплотить идеи заказчика. Однако замысел Юлия, поручившего Микеланджело расписать потолок Сикстинской капеллы, был великолепен и даже, возможно, превосходил собственные представления мастера. Дав Микеланджело этот заказ, папа оказал огромную услугу и самому художнику, и потомкам. Без росписей потолка Сикстинской капеллы творческое наследие Микеланджело было бы лишено своей истинной жемчужины, своего триумфального венца.

По-видимому, папа живо интересовался фресками: он навещал Микеланджело за работой, взбирался на стремянку, чтобы взглянуть на росписи, а художник протягивал ему руку, помогая подняться на помост[633]. Впрочем, вскоре эту гармонию омрачили разногласия.

Юлий и Микеланджело, кроме вспыльчивости, разделяли еще одно свойство характера. Оба они были нетерпеливы. От природы любопытный и не терпящий проволочек, Юлий, как только Микеланджело расписал половину потолка, а именно от двери до середины свода, пожелал открыть ее для взоров. К сожалению, когда Микеланджело наконец подготовил завершенный фрагмент для торжественного открытия, папы в Риме не оказалось. Он принял решение уехать и покинул Рим в одночасье 1 сентября 1510 года[634]. Впрочем, слухи о его возможном отъезде циркулировали уже некоторое время. Пока Микеланджело пребывал на лесах с кистью в руке, вращались великие колеса политики.

Пытаясь превратить папство в сильного, могущественного и несокрушимого игрока на политической арене, Юлий II сначала заключил союз против Венеции с Францией, императором Священной Римской империи Максимилианом I и Испанией, то есть с ведущими европейскими державами. Затем, обеспокоенный растущей ролью Франции в итальянской политике, он пошел на попятный и вступил уже в альянс с Венецией против Франции[635]. Военная кампания Юлия против французов продолжалась и летом 1510 года, захватив его целиком. «Эти французы лишили меня аппетита, меня мучает бессонница», – жаловался он венецианскому посланнику.

Как он часто поступал и прежде, Юлий отправился в пастырскую поездку по Папской области. Но для Микеланджело это, видимо, стало неожиданностью. Когда он завершал «Сотворение Евы», Юлия в городе не было, однако его возвращения ожидали всякую минуту, – а Микеланджело как раз намеревался попросить у папы пятьсот дукатов, которые тот остался должен ему за прошлогоднюю работу, и еще пятьсот – задаток, по мнению Микеланджело долженствующий в том числе покрыть расходы на последнюю часть строительных лесов. Однако вести пришли неутешительные: выяснилось, что папа отправился с войском на север и не намерен возвращаться в столицу, а, напротив, призывает к себе кардиналов из Рима.

И тут Микеланджело получил из дому письмо, где сообщалось, что Буонаррото заболел. Микеланджело охватила тревога, он оказался перед дилеммой. Если его брат серьезно болен, то ему надлежало бросить все и тотчас же поскакать во Флоренцию. Но если он так поступит, то Юлий разгневается. (Вероятно, Микеланджело слишком хорошо помнил, в какую тот пришел ярость, когда он в последний раз уехал из Рима без разрешения.)

Как он писал отцу, «папа уехал отсюда, не оставив никакого распоряжения, так что я сижу без денег и не знаю, что мне делать. В случае моего отъезда я не хотел бы, чтобы он разгневался, а я бы потерял то, что мне причитается, оставаться же здесь я едва ли могу»[636]. Он умолял Лодовико удостовериться, что Буонаррото исцеляют всеми возможными средствами, и, если потребуется, снять для этого деньги со сберегательного счета. В конце концов Микеланджело решил поехать на север и потребовать оплаты у своего покровителя, но выбрал для этого не самый благоприятный момент.

К тому времени, как Микеланджело нагнал Юлия, папа успел во второй раз триумфально войти в Болонью 22 сентября 1510 года, а затем принялся собирать войско для крупномасштабной кампании[638]. Тот факт, что Микеланджело сумел получить от понтифика обещание выдать ему еще пятьсот дукатов во времена финансового кризиса, можно считать признаком прочности и доверительности их отношений.

25 октября указанную сумму ему выплатили в Риме[639]. Однако, даже не приступив снова к работе, он убедил себя, что ему должны больше и даже обязаны выплатить задаток. С его точки зрения, полученные деньги представляли собой не что иное, как заслуженный гонорар за уже выполненную работу. Эти деньги он тотчас послал во Флоренцию, дабы положить на свой счет. Прежде чем «снова приступить к работе», как он выразился в письме к Буонаррото, в том числе установить в капелле новые леса и подмости, он должен получить вторую часть денег. Однако ожидаемые дукаты не прибыли, и в конце года Микеланджело снова поскакал в Болонью.

Но фрески в Сикстинской капелле, вероятно, были последним, что волновало в то время папу. Его сразила лихорадка[640]. В какой-то момент, когда французские войска подошли к стенам города, у защитников возникло ощущение, что Юлию придется начать мирные переговоры. Папа лишился аппетита и сна от ярости и отчаяния и заявил, что скорее умрет, чем сдастся. Бо́льшую часть ноября и декабря он проболел, отказываясь принимать пищу, на чем настаивали лейб-медики, и грозя повесить слуг, если они лейб-медикам о том донесут.

2 января 1511 года, едва поправившись, Юлий по сугробам выехал из Болоньи, дабы лично участвовать в осаде маленького городка Мирандола, форпоста его главной цели, Феррары, со словами: «Увидим, кто из нас больше мужик, я или король Франции»[641][642].

Подобное поведение Его Святейшества, далеко не юного человека, поражало современников. Флорентийский историк и государственный деятель Франческо Гвиччардини дивился тому, как «верховный понтифик, предстоятель Господа на земле, преклонных лет, слабый и терзаемый недугами, привыкший к уюту и удовольствиям, собственной персоной отправился на войну, каковую сам и начал против единоверцев-христиан; расположившись лагерем возле неприметного маленького городка, словно полководец, подвергая себя лишениям и опасностям, он не сохранил в своем облике решительно ничего от папы, кроме риз и титула»[643]. Однажды в покой, где почивал Юлий, влетело пушечное ядро, ранив его служителей, но не причинив вреда ему лично.

Вероятно, когда Микеланджело размышлял о том, в каком облике изобразить воплощение высшей власти – Бога Отца, перед его внутренним взором предстал его покровитель, наделенный властной, даже внушающей страх силой воли. И все же в существующих обстоятельствах могло показаться, что дни Юлия сочтены. В случае его смерти работу над росписями могли передать другому художнику или изменить условия контракта. Это была еще одна причина, по которой Микеланджело задумал получить гонорар авансом. Папский датарий Лоренцо Пуччи, сановник папской канцелярии, в ведении которого находились личные расходы Юлия, обещал выплатить Микеланджело требуемую сумму тотчас по возвращении в Болонью.

Однако к февралю, то есть более чем через месяц после того, как Пуччи выехал в Болонью, деньги Микеланджело все еще не получил и потому подумывал отправиться на север в третий раз. Десятилетие спустя он описывал эти месяцы как потраченные впустую: «Я ездил туда [в Болонью] дважды за деньгами, которые мне причитались, и ничего не делал и потерял все это время, пока не вернулся в Рим»[644]. В феврале 1511 года он уже полгода как завершил первую половину потолочных росписей; Юлий же вернулся в Рим только к концу июня.

К этому времени его кампания обернулась катастрофой. Понтифик объявил: «Господу угодно, чтобы герцога Феррарского постигла кара, а Италия была освобождена из когтей французов!»[645] Однако 28 февраля соединенные папские и венецианские войска разбил величайший враг и супостат папы герцог Феррарский. Затем, 23 мая, французы захватили Болонью, а потом и Мирандолу; после этого, в споре о том, кто несет ответственность за серию гибельных поражений, племянник папы Франческо Мария делла Ровере убил верного его помощника кардинала Алидози[646]. Король Франции и император Священной Римской империи предлагали созвать Вселенский собор, вероятно с целью низложить Юлия. Оплакивая утрату Болоньи и вопреки каноническому праву, Юлий отпустил бороду.

Совершенно очевидно, что Сикстинская капелла в это время не очень-то его волновала. Лишь в середине лета первая половина росписей была показана публике, а леса разобраны почти через год после того, как планировалось. В дневниковой записи от 14 августа, в канун праздника Вознесения Девы Марии, Парис де Грасси отмечает живой интерес Юлия «к новым картинам, только что явленным из-под покрова» (хотя, может быть, как сухо добавляет де Грасси, понтифик рано пришел в капеллу, дабы помолиться без помех)[647]. Спустя четыре дня папа снова занемог, его терзала лихорадка, головные боли и рвота. Вскоре он так ослаб, что с трудом дышал[648]. Его смерти ожидали с минуты на минуту; он сам прошептал кардиналу Риарио, что хочет умереть. По слухам, Юлий ожил и несколько приободрился, когда один из кардиналов громким шепотом объявил, что если уж папа вознамерился умереть, то почему бы не убить его и не завладеть всеми его богатствами. От услышанного больной пришел в такую ярость, что исцелился; он пригрозил выбросить коварного кардинала из окна, а лекарей повесить, если они не позволят ему пить вино, и в конце концов полностью восстановил утраченные силы. Но Микеланджело вновь приступил к росписям только через месяц.

За это время, как впоследствии свидетельствовал Микеланджело, он «принялся за картоны для названного произведения, а именно для торцовых и продольных стен, окружающих названную капеллу Сикста, в надежде получить деньги и закончить работу»[649]. Таким образом, он отнюдь не бездействовал: он обдумывал композицию и облик персонажей своих величайших произведений, в том числе «Сотворения Адама» и «Отделения света от тьмы». Однако если учесть, что целый год он потратил на одни картоны, лишь несколько раз ненадолго отлучаясь на север, то мы вправе предположить, что работал он не столь напряженно, как в те дни, когда высекал из мрамора «Давида». У него оставалось время на творческие замыслы, не связанные непосредственно с Сикстинской капеллой.

К этому периоду относятся несколько наиболее ранних завершенных его стихотворений. В одном из них он, негодуя на своего покровителя, высмеивает его военную политику: «Здесь делают из чаш мечи и шлемы / И кровь Христову продают на вес; / На щит здесь терн, на копья крест исчез, – / Уста ж Христовы терпеливо немы»[650]. Именно это и происходило в 1511 году, когда Юлий перевел папство на военные рельсы и бросил все ресурсы на содержание войска и закупку вооружений (и, соответственно, не спешил выделять деньги на фрески и скульптуры).

В своем сонете Микеланджело словно говорит устами страстного, ревностного реформатора. Христу нет более места в Риме: «Пусть Он не сходит в наши Вифлеемы / Иль снова брызнет кровью до небес, / Затем что душегубам Рим – что лес / И милосердье держим на замке мы»[651]. Сонет, возможно еще одно стихотворное послание тому же корреспонденту, Джованни да Пистойе, он подписал «vostro michelagniolo in turchia» («Ваш Микеланьоло в Турции»)[652], намекая, что Рим – не оплот веры, а капище безбожных язычников.

Мартин Лютер, побывавший в Риме в 1510 году, не мог бы выразиться определеннее; едва ли более резко мог бы обличать падение римских нравов Савонарола. С другой стороны, на том, что религия нуждается в реформах, сходились почти все, включая тех, кто использовал сложившуюся религиозно-политическую систему во зло. Даже Лоренцо Медичи, путем подкупа и дипломатического давления обеспечивший своему шестнадцатилетнему сыну Джованни кардинальский сан, соглашался с тем, что Рим есть «вместилище разврата»[653].

Об этом, почти в таких выражениях, он писал, давая советы вышеупомянутому сыну Джованни, ныне церковному сановнику, исполнявшему при Юлии II должность папского легата. Могущественные итальянские семейства, которые либо регулярно поставляли претендентов на папский престол, либо достигли власти и преуспеяния, когда всего одному из их представителей удалось сделаться папой римским – как, например, делла Ровере, – оказались перед своего рода «дилеммой заключенного». Пока система оставалась продажной, коррумпированной и растленной, глупо было бы не воспользоваться ею, дабы возвыситься и упрочить положение собственной семьи. Сходным образом Александр VI и Юлий II стали бы утверждать (как, отстаивая их позицию, писал Макиавелли в трактате «Государь»), что, лишь обретя политическое и военное могущество, папство не сделается марионеткой в руках одной из великих европейских держав, Франции или Испании, а то и вовсе не попадет под власть одного из римских аристократических кланов, Колонна или Орсини, как это уже бывало в Средние века, и не будет покорно и позорно исполнять волю местных правителей. Юлий, несомненно, полагал, что его поведение в Мирандоле и во время военных кампаний есть не измена христианским идеалам, а единственный способ утвердить золотой век папского правления в Италии и во всем христианском мире.

В другом сонете Микеланджело звучит более личная нота, он обращен непосредственно к Юлию (хотя трудно поверить, что он осмелился послать его понтифику). В этом стихотворении Микеланджело настаивает на том, что издавна верно служил папе, но чем более усердно трудился, тем менее бывал привечаем и обласкан. Чаять наград от Небес, сетовал Микеланджело, все равно что «ожидать плодов с сухого древа». Упомянутое мертвое дерево – возможно, дуб, изображенный на гербе делла Ровере; пышными гирляндами дубовых ветвей, отягощенных обильным урожаем гигантских желудей, Микеланджело украсил потолок Сикстинской капеллы. В сонете содержится еще одно обвинение в адрес папы: Юлий-де благосклонно внимал обольстительным, словно у сирен, голосам художников, которые соперничали с Микеланджело: «Ты внял, Синьор, тому, что ложь стрекочет, / И болтуны тобой награждены»[654].

Кого же имеет в виду Микеланджело? Самым опасным, да и вообще единственным конкурентом, который отравлял ему жизнь в 1511 году, был молодой живописец исключительного дарования Рафаэлло Санти, которого мы знаем под именем Рафаэль. В октябре 1511 года Юлий II назначил его на прибыльную синекуру scriptor brevium, то есть секретаря, записывающего папские послания, или «бреве» (естественно, на самом деле художник не исполнял эти обязанности). В грамоте, утверждающей назначение Рафаэля, папа именует его «возлюбленным сыном нашим» и добавляет, что жалует ему «дополнительные средства, дабы он мог содержать себя достойно»[655]. Судя по этим формулировкам, у Юлия сложились с Рафаэлем куда более гармоничные и безмятежные отношения, чем с Микеланджело. Трудно предположить, что между папой и Рафаэлем мог состояться разговор, который, как передавал Микеланджело Кондиви, однажды произошел у него с Юлием: «Однажды папа пожелал узнать у меня, когда я завершу росписи капеллы, и услышал в ответ: „Когда смогу“. Вспылив, папа воскликнул: „Ты что же, хочешь, чтобы я приказал сбросить тебя с лесов?“»[656] (Юлий любил грозить неугодным тем, что велит низринуть их с высоты, хотя никогда не пытался исполнить свои угрозы.)

Возможно, Рафаэль действительно был тем «болтуном», жаждавшим «наград», обличаемым в сонете. Его слава стремительно росла с каждым днем. 16 августа 1511 года, тотчас после того, как взорам публики открыли первую часть потолочного плафона Сикстинской капеллы, мантуанский посланник Гроссино написал Изабелле д’Эсте, сообщая новости из мира искусства. Одна из вестей заключалась в том, что папа повелел выставить в Бельведере Ватикана новые, прежде не виданные классические скульптуры, в том числе статую Лаокоона. Другая новость состояла в том, что многие превозносили красоту фресок Сикстинской капеллы. По словам Гроссино, их создал Рафаэль Урбинский[657]. Если бы это недоразумение достигло ушей Микеланджело, он бы вскипел от ярости.

Родившийся в Урбино в 1483 году, Рафаэль был младше Микеланджело на восемь лет, но уже некоторое время наступал ему на пятки. В чем-то они были похожи: обоих отличал огромный талант и ранняя творческая зрелость, неумеренное честолюбие и желание получать максимально возможную оплату. Как и Микеланджело, Рафаэль писал стихи, но, в отличие от Микеланджело, скверные. В остальном они казались антиподами. Если Микеланджело избегал общества и вел жизнь едва ли не отшельническую, то Рафаэль с легкостью привлекал к себе сердца и очаровывал. Его считали чем-то вроде бонвивана, он «был… человеком очень влюбчивым и падким до женщин и всегда был готов им служить»[658]. Если Микеланджело порицали за неряшливость и грязь, обыкновенно царившую в его жилище, то Рафаэль в конце своей карьеры переехал в роскошное римское палаццо, возведенное по последнему слову моды.

В Риме у Рафаэля быстро появилось множество поклонников и покровителей, в том числе зодчий Браманте, тоже родившийся в Урбино. В Италии XVI века такие детали, как происхождение из одной и той же местности, играли важную роль. Ощущение культурной идентичности означало, что итальянцы отделяли себя от французских варваров или, как выразился Бенвенуто Челлини, «этих скотов англичан». Однако на уровне бытового, повседневного общения флорентийцу уроженец Урбино представлялся чужеземцем, и наоборот, житель Урбино видел во флорентийце иностранца.

Урбино был колыбелью итальянской придворной цивилизации. Именно в этом городе в 1506 году происходит действие диалогов, включенных в состав трактата «Il Cortegiano» («Придворный»), призванного наставлять читателя в правилах придворного совершенства. Его автор Бальдассаре Кастильоне (1478–1529) был другом Рафаэля и позировал ему для одного из лучших портретов, одновременно утонченного и проницательно передающего глубокий внутренний мир модели. Хотя сам Рафаэль не появляется в этих диалогах, в них принимают участие многие из тех, кого ему случалось портретировать, например Джулиано Медичи и кардинал Биббиена. Рафаэль вполне органично ощущал себя в мире «Придворного». Кастильоне в своем трактате настаивал, что придворный должен уметь танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах, вести занимательную беседу, ездить верхом, фехтовать, даже писать картины маслом, но все это, оставляя впечатление непринужденности, без всякого напряжения, свойственного плебеям. Коротко говоря, Кастильоне создал представление о том, каким должно быть благородному человеку (его трактат читали по всей Европе, включая Англию, где в 1561 году он был опубликован в переводе сэра Тома са Хоуби).

Искусство Рафаэля вызывало ощущение именно такого непринужденного изящества, тогда как в творениях Микеланджело явственно различались героические усилия и яростная страсть. Критик XVI века однажды заметил, что Рафаэль писал людей благородных, а персонажи Микеланджело сплошь напоминают грузчиков[659]. Разумеется, самого Рафаэля отличали придворные манеры. Ходили слухи, что Лев X намеревался пожаловать Рафаэлю кардинальский сан, однако этому замыслу помешала осуществиться ранняя смерть живописца. Подобные планы первосвященника также подчеркивают разительный контраст между художниками: невозможно представить себе Микеланджело в роли князя Церкви – он мог бы сделаться отшельником или мистиком, но никак не кардиналом.

Не исключено, что до того, как между ними разгорелось соперничество, переросшее во вражду, Рафаэля и Микеланджело связывала дружба. Во Флоренции Микеланджело совершенно точно поссорился с учителем Рафаэля[660]. По словам Вазари, он публично заявил Перуджино, что тот – «тупица в искусстве» («goffo nell’ arte»), но Перуджино, возможно, сам напросился на оскорбления. Вазари упоминает, что Перуджино, «когда убедился, что его затмила чужая слава, всецело заслуженная столь великим началом, стал колкими словами оскорблять всех, работавших на совесть»; он был столь уязвлен выпадом Микеланджело, что отправился жаловаться в полицейское управление, Отто ди Гвардия, но «вернулся без большой для себя чести»[661].

С другой стороны, Микеланджело мог быть весьма и весьма щедр и великодушен к молодым людям, которые хотели научиться искусству рисования, а Рафаэль был не только очарователен, но и хорош собой. Молодые художники во Флоренции и за ее пределами в середине десятилетия учились в особенности на новых, революционных произведениях Леонардо, но также на работах Микеланджело. Его покровители Аньоло Дони, Таддео Таддеи также заказывали картины Рафаэлю. («Таддео Таддеи, который, питая неизменную любовь ко всем людям творческого склада, пожелал видеть его [Рафаэля] постоянным гостем у себя дома и за своим столом»)[662].

Рафаэль неизменно участвовал в «прекраснейших беседах и важных спорах», что велись в мастерской зодчего и резчика по дереву Баччо д’Аньоло, «особенно в зимнюю пору». Вазари слышал, что Микеланджело, одержимый своим творчеством, не любящий отвлекаться от своих работ и не терпящий публичных собраний, поскольку они грозили разрушить его хрупкое внутреннее равновесие, посещал дом Баччо, «правда не часто»[663].

Однако, если между Микеланджело и Рафаэлем и существовали приятельские отношения, долго эта идиллия не продлилась. В начале 1506 года Микеланджело написал отцу из Рима, прося исполнить две его просьбы, а именно «уложить ящик», возможно с его рисунками, «в надежном крытом помещении и… перенести… мраморную статую Мадонны (вероятно, речь идет о так называемой „Мадонне Брюгге“) к Вам в дом и никому не показывать»[664]. Последнее предостережение вполне могло относиться к Рафаэлю[665][666].

Несколько лет спустя у Микеланджело появилось куда больше поводов для паранойи. Одно из самых удивительных противостояний во всей истории живописи началось, когда Рафаэль приступил к работе в Ватикане почти одновременно с Микеланджело, которому пришлось расписывать потолочный плафон Сикстинской капеллы в считаных метрах от него. Каждый создавал свой неповторимый шедевр, ни на минуту не забывая о сопернике.

21 апреля 1508 года, как раз когда Микеланджело прибыл в Рим для обсуждения с папой контракта на роспись Сикстинской капеллы, Рафаэль написал своему дяде, прося его ходатайствовать перед племянником Юлия Франческо Марией делла Ровере о рекомендательном письме к гонфалоньеру Содерини. Ему хотелось расписать «некое помещение», и, по-видимому, он полагал, что двое этих влиятельных политиков помогут ему получить желанный заказ. Вероятно, речь шла об одном из личных покоев Юлия в Ватикане[667]. В свое время папа перебрался этажом выше из тех помещений, которые когда-то занимал его заклятый враг Александр VI Борджиа. После реставрации в 1508 году для украшения этих комнат, так называемых Станц, собрали целую команду опытных художников. Всего за несколько месяцев Рафаэль оттеснил остальных и возглавил выполнение работ.

Первые завершенные им фрески – «Диспута», или «Спор о Святом причастии», «Парнас» и «Афинская школа» – произвели столь же ошеломляющее впечатление, сколь и «Давид» и «Пьета» Микеланджело[668]. Они были созданы одновременно с первой частью росписей Сикстинской капеллы в папских покоях, начиная с так называемой Станца делла Сеньятура, служившей в то время Юлию II библиотекой. «Афинская школа» и «Диспута» запечатлели основные черты образа интеллектуальных миров, которые мечтал объединить в себе Рим эпохи Возрождения. Соответственно они изображали наиболее известных мыслителей и философов Античности, в первую очередь Платона и Аристотеля, и великих святых и богословов христианской Церкви. С точки зрения эстетики они являли собой синтез всего, чему Рафаэль научился у мастеров прошлого, решенный в духе его собственной, ни у кого не заимствованной утонченной элегантности. Вазари полагал, что, написав эти фрески, Рафаэль бросил вызов всем остальным живописцам, но главным его соперником, работавшим по соседству, в Папской капелле, конечно, был Микеланджело.

Совершенно очевидно, что и на Юлия II фрески Рафаэля произвели огромное впечатление. Микеланджело не только подозревал, что Рафаэль и Браманте интригуют против него, но и считал, что Рафаэль похищает его идеи. Более тридцати лет спустя, предаваясь отчаянию и горестным воспоминаниям, Микеланджело обвинил своих собратьев по ремеслу в двояком злом умысле: «Все разногласия, возникавшие между Юлием и мной, происходили от зависти Браманте и Рафаэля Урбинского…» Более того, «Рафаэль имел на то достаточные основания, ибо то, что он имел в искусстве, он имел это от меня»[669]. В этом есть зерно истины. Талант Рафаэля заключался в том числе в умении виртуозно приспосабливать к своим нуждам стиль и творческие находки других живописцев. Он многое перенял у целого ряда художников, например у Леонардо и Перуджино, но чем-то был обязан и Микеланджело.

По словам Кондиви, Рафаэль, восхитившись «новым, чудесным стилем потолочных росписей и будучи блестящим подражателем, через покровительство Браманте надумал переманить этот заказ и расписать остальную часть потолка самостоятельно»[670]. Мы не можем ручаться за верность этого сообщения, но не можем и исключать, что все так и было. Хотя сейчас представляется немыслимым, чтобы Микеланджело дал кому-то поручение завершить свои фрески, в 1511 году подобный замысел мог и не показаться столь уж абсурдным.

В конце концов, Рафаэль выжил из Станц нескольких старших художников, так почему бы ему не взять верх и над Микеланджело? Он пожелал изобразить свои версии микеланджеловских пророков и сивилл и сделал это весьма убедительно. Его собственная фреска в церкви Сант-Агостино, изображающая пророка Исаию, была создана под явным влиянием персонажей Сикстинской капеллы, однако выполнена с меньшей долей terribilità и с большей – фирменного качества Рафаэля: изящества.

Рафаэль. Афинская школа. Деталь. 1509–1510. Станца делла Сеньятура, Ватикан. Внизу справа изображен Гераклит, или «Мыслитель», сидящий на ступенях облокотившись на левую руку, а в правой держа перо. Возможно, он написан с Микеланджело и совершенно точно напоминает пророков Сикстинской капеллы, только что изображенных Микеланджело.

Рафаэль создал свои фрески после того, как первую часть потолка Сикстинской капеллы открыли для зрителей летом 1511 года. Не исключено, что молодому художнику позволили тайно на них взглянуть. По словам Вазари, пока Микеланджело не было в Риме, «ключ от капеллы находился у Браманте, он и показал ее Рафаэлю, как своему другу, чтобы Рафаэль имел возможность усвоить себе приемы Микеланджело»[671][672].

Один из персонажей «Афинской школы», созданной примерно в 1509–1511 годах, дописан после окончания фрески, о чем свидетельствуют швы, обозначающие место врезки фрагмента штукатурного слоя. Сидящий на переднем плане, погруженный в нерадостные размышления философ Гераклит явно напоминает пророков Сикстинской капеллы Микеланджело, однако одет иначе: он в сапогах, его платье открывает обнаженные колени. Часто высказывалось мнение, что моделью для Гераклита послужил Микеланджело, хотя философ и лишен некоторых наиболее ярких его черт, например безобразного сломанного носа. В любом случае фигуру этого персонажа можно интерпретировать как своеобразную творческую декларацию Рафаэля: все, что может исполнить Микеланджело, по силам и ему тоже[673].

* * *

Еще одним занятием, для которого Микеланджело, по-видимому, находил досуг в перерыве между росписями, было вскрытие трупов. Страстная увлеченность изображением нагого мужского тела, которую он демонстрировал в то время, а также неуклонно растущее мастерство его работ в этом жанре позволяет предположить, что, вероятно, в январе или феврале 1511 года ему представился случай возобновить анатомические штудии. Подходящим местом для проведения подобных исследований мог стать крупный госпиталь при церкви Санто-Спирито ин Сассия, получивший щедрые пожертвования от дяди Юлия II Сикста IV и находившийся в двух шагах от мастерской Микеланджело.

Искусствовед Джеймс Элкинс установил, что нет буквально ни единой анатомической детали, представленной в творчестве Микеланджело, которую нельзя было бы обнаружить, созерцая обнаженного натурщика[674]. В свою очередь, это позволяет уяснить себе те мотивы, которыми Микеланджело руководствовался, вскрывая тела: он хотел лучше понять то, что представало его взору. Его искусство складывалось из таких «простейших кубиков», как мышцы и кости. Именно они служили основой всего, что он делал, в том числе, на закате его карьеры, архитектурных сооружений. Проникая под кожу безжизненного тела, он мог осмыслить и воспринять эти сложные детали человеческой анатомии, а затем анализировать, упрощать, подчеркивать и преувеличивать, запоминать и запечатлевать их, а потом заново воображать, создавая новые, прекрасные тела, как ему вздумается.

Именно поэтому, по словам Кондиви, ужасный процесс вскрытия доставлял Микеланджело «живейшее удовольствие, какое только можно вообразить». Как никакое иное занятие, он давал пищу уму, воображению и искусству мастера. Можно сказать, что Леонардо пытался основать науку тела, тогда как Микеланджело тщился претворить тело в визуальную поэзию. Парадокс заключается в том, что, если анатомические рисунки Леонардо словно опровергают свою жестокую и отвратительную природу, будучи невыразимо прекрасными, анатомическая графика Микеланджело принадлежит к числу его наименее привлекательных и наиболее приземленных работ, выполненных с натуры. С точки зрения Микеланджело, анатомия была всего-навсего утилитарной стадией работы на пути к финальному результату, то есть к высеченной из камня или написанной красками сверхъестественно прекрасной фигуре. В свою очередь, это объясняет его суровое, едва ли не жестокое отношение к собственным рисункам.[675]

Сохранилось примерно пятьсот графических работ, выполненных Микеланджело; точное число их навсегда останется предметом ученых дискуссий, но совершенно очевидно, что это лишь малая толика тех тысяч рисунков, что когда-то существовали, и что остальные были утрачены, поскольку их уничтожил сам автор[676]. Как писал Вазари, «мне известно, что незадолго до смерти он сжег большое число рисунков, набросков и картонов, созданных собственноручно, чтобы никто не смог видеть трудов, им преодолевавшихся, и то, какими способами он испытывал свой гений, дабы являть его не иначе как совершенным»[677].

Задолго до этого, в 1518 году, Микеланджело велел наиболее доверенному своему ассистенту сжечь стопку chartoni в его римской мастерской[678]. Среди них, возможно, находилось и большинство подготовительных эскизов и набросков для фресок Сикстинской капеллы. Так или иначе, до нас не дошел ни один картон и лишь несколько эскизов потолочных росписей. Мы можем лишь пожалеть об утрате, вероятно, самых чудесных рисунков из числа выполненных им, но вывод напрашивается сам собою: Микеланджело мало интересовали стадии завершенной работы. В его глазах важен был только совершенный результат.

Ранней осенью 1511 года Юлий вернулся к осуществлению своих любимых проектов со всем жаром и страстью человека, который за последний год успел несколько раз побывать на пороге смерти. 1 октября он заплатил Микеланджело четыреста дукатов, тем самым дав своего рода сигнал к началу новой живописной кампании – или, по крайней мере, возвестив, что планирует таковую[679].

Анатомический рисунок торса в три четверти. Дата неизвестна

Сотворение Солнца, Луны и растений. Потолок Сикстинской капеллы. 1508–1512

Только в последний год, с осени 1511-го до конца 1512-го, после долгих размышлений и на волне вновь пробудившейся энергии, столь потребной для работы, потолок Сикстинской капеллы заиграл новыми, небывалыми красками, фрески обрели невиданную мощь и одновременно возвышенную утонченность. Персонажи сделались еще более масштабными и величественными, композиция отдельных сцен – яснее и обозримее, весь замысел – более дерзким. Вынужденный перерыв в работе, продлившийся год, дал Микеланджело возможность обдумать выполненное и решить, как он двинется дальше. Ему позволили сделать то, что он, вероятно, не мог осуществить, пока в капелле стояли леса, а именно посмотреть на завершенные фрагменты глазами зрителя, с пола, с расстояния в двадцать один метр.

Снова приступив к работе, он стал тяготеть ко все более монументальным и драматичным изображениям. Пророки и сивиллы неуклонно росли, достигая высоты более трех метров. В центральной части появились всего несколько фигур, поистине героических в своей демиургической мощи; где-то запечатлен был один лишь Господь, благословляющий землю, творящий Солнце и Луну, отделяющий свет от тьмы. В отличие от более ранних фрагментов росписей, вся живописная поверхность теперь словно оживает, движется и обретает ритм, а пророки, сивиллы, обнаженные юноши и сам Господь Бог словно превращаются в танцоров, исполняющих некий священный балет и чутко улавливающих малейшие колебания этого задуманного живописцем визуального ритма.

Одна из наиболее удивительных черт всей фрески – это подчеркнутое, преувеличенное внимание к мужской наготе, которую Микеланджело ценил столь высоко, что лишил всякого смысла историю «Опьянения Ноя». Суть повествования заключается в том, что патриарх, первым насадивший виноградник и приготовивший вино, попробовал напиток из перебродивших виноградных гроздьев и был обнаружен сыновьями в шатре, где он лежал без чувств, а наготу его мог узреть каждый. Сыновья, отвратив взоры от постыдного зрелища, покрыли его одеяниями. Микеланджело изобразил этот сюжет, не отступая от библейского текста, но нарушил логику, показав Сима, Хама и Иафета тоже совершенно обнаженными.

Персонаж фрески «Сотворение Адама» – величайший из обнаженных Микеланджело и один из знаменитейших образов, им созданных; он делит пальму первенства с мраморным «Давидом». Подобно «Давиду», Адам сконструирован из совершенно не подходящих друг к другу деталей, но несоразмерность частей его тела иная, нежели у Давида. Если у Давида огромная голова, то у Адама – крошечная, а грудная клетка невероятно, невозможно широкая. С возрастом Микеланджело тяготел к изображению все более и более широкогрудых героев. Вероятно, мощная, широкая грудная клетка позволяла ему обозначить скрытую энергию, таящуюся в мышцах и костях плеч и торса, готовых вот-вот прийти в движение.[680]

В неменьшей степени, чем на примере «Адама», это можно показать, проанализировав фигуры обнаженных, окружающих композицию «Отделение тверди от воды»; недаром они похожи друг на друга как братья. Четверо обнаженных, обрамляющих центральную сцену, различаются чертами лица, телосложением, позой и настроением. Один присел на мраморном постаменте, над головой пророка Даниила, взирая сверху вниз на зрителя; его короткие тугие кудри напоминают современную прическу в стиле «афро»; его партнер поднимает руки и одну ногу, словно балетный танцор в изящном арабеске.

Один из обнаженных, обрамляющих «Отделение тверди от воды». 1508–1512

Напротив него помещены еще двое нагих статистов, причем один из них (см. с. 00) безмятежен, задумчив, его мощный торс таится во тьме, он держит в руках что-то вроде рога изобилия, наполненного гигантскими желудями. Его «зеркальное отражение» – юноша, стремительно разворачивающийся на месте, охваченный волнением и нервно отводящий взгляд в сторону, волосы его развеваются от ветра, которого, кажется, вовсе не ощущает его товарищ. Все его тело образует диагональ, словно продолжающую властно подъятую длань Господа, который на следующей фреске пробуждает к жизни Солнце. Могучая шея этого статиста – сама по себе визуальная поэма, его кости, суставы и сплетения мускулов являют собой средоточие сдерживаемой энергии, готовой вот-вот развернуться, словно наносящая удар змея. Подобно Давиду, ожив, он, со своими гротескно широкими плечами, выглядел бы чудовищно.

По этой фигуре можно судить о том, что, вскрывая трупы и наблюдая живых натурщиков, Микеланджело научился придавать человеческому телу невиданную дотоле выразительность. Его двадцать обнаженных, ignudi, – это череда музыкальных вариаций на одну и ту же тему. Что они делают на потолке – интересный вопрос, на который давали самые разные ответы. Историк искусства Кристиана Йост-Гаугир перечислила лишь некоторые предположения: «пленники древнего невежества, символы красоты человеческого тела, гении, рабы, силачи, уподобляемые Атланту, ангелы, герои, еще не вышедшие из отроческого возраста, символы вечной жизни, последователи Христа, атлеты, возносящие хвалу Господу, „атланты“, поддерживающие медальоны, аллегории небес, побеждающих ад»[681]. Любопытно, что современники Микеланджело не вкладывали в эти образы ни один из упомянутых смыслов.[682]

Однако едва ли кто-то сумел разглядеть «идиллию» в длящейся с перерывами девять лет войне, сопровождавшейся захватом и потерей Болоньи. Впрочем, с точки зрения Юлия и его приближенных, утверждение папского владычества на поле брани действительно завершилось бы золотым веком. В таком случае вся Италия вернулась бы под власть Рима, как во дни Цезарей, вызывавших столь бурное восхищение у римских интеллектуалов эпохи Ренессанса, но возрожденная империя неизмеримо превосходила бы античную, ибо ею правил бы новый император, папа римский, наместник Христа на земле[683]. Подобное понимание теократии, распространенное в те годы, отчасти объясняет, почему Микеланджело счел уместным расписать Папскую капеллу изображениями нагих юношей, которые напоминали ожившие античные статуи.

Существовала и иная, богословская причина показать на своде капеллы обнаженных юношей, и она вполне изящно сочеталась с культом античного искусства. В эти десятилетия, с девяностых годов XV века по двадцатые годы XVI века, римские проповедники всячески подчеркивали догмат о Воплощении, то есть обретении вечным Богом человеческой природы в образе Христа. А это, в свою очередь, означало, что человеческое тело, под которым, в духе мизогинии той эпохи, автоматически понималось тело исключительно мужское, уже считалось не позорным и греховным, как это было на протяжении всего Средневековья, но славным, прекрасным и причастным Божественному началу[684]. В некоторых поразительных проповедях на тему обрезания Господня этот догмат распространялся даже на половые органы. Выходило, что украсить капеллу изображениями ягодиц, пенисов, бицепсов и грудных мышц ничуть не противоречило тогдашним богословским воззрениям. Впоследствии, по мере того как общий настрой эпохи делался все более мрачным, этот богословский оптимизм угасал, пока наконец не исчез вовсе и обнаженные на потолочном плафоне Сикстинской капеллы не стали казаться странными и непристойными.[685]

Обдумывая своих обнаженных, Микеланджело почувствовал, что уподобляется Богу: по крайней мере, намек на подобное дерзостное сравнение содержится в коротком четверостишии: «Кто создал все, Тот сотворил и части – / И после выбрал лучшую из них, / Чтоб здесь явить нам чудо дел Своих, / Достойное Его высокой власти…»[686] Именно это он и делал, конструируя божественно прекрасные тела на основе вскрытия трупов и наблюдений за обнаженными юношами.

Нам ничего не известно о личной жизни Микеланджело в это время, но невозможно поверить, чтобы он мог задумать эти нагие тела, не испытывая желания и чувственной тоски. В любом случае их наверняка ощущали многие зрители из тех, что пришли полюбоваться фресками, да иначе и быть не могло в городе, в котором мужское население значительно превосходило женское и который приобрел печальную славу количеством не только проституток и куртизанок, но и содомитов.

Чтобы понять искусство Микеланджело, необходимо осознать две истины. Микеланджело полагал, что созерцание прекрасных тел есть путь к постижению божественной красоты и благости Господней. Одновременно красота мужского тела вызывала у него неутоленную эротическую тоску. На листе бумаги с коротким стихотворением о «чуде дел» Господних и жалобой, адресованной Юлию, запечатлены еще два любовных послания[687]. Образ томимого мучительным, неразделенным желанием влюбленного принадлежал к числу обычных конвенций любовной поэзии в духе Петрарки. Эта литературная мода распространилась по всей Италии в XVI веке, подобно рок-н-роллу – в Европе пятидесятых годов XX века и, возможно, по той же причине: как и рок-н-ролл, петраркистская лирика передавала чувства, понятные каждому. В итальянском обществе эпохи Ренессанса браки заключались по расчету, взаимная склонность часто не играла особой роли, а все внебрачные сексуальные отношения считались греховными, а то и вовсе преследовались по закону. Однако уже на ранних этапах распространения петраркизма в поэзии Микеланджело зазвучала очень личная нота смятения и тревоги.

Двое обнаженных, ignudi, обрамляющих «Отделение тверди от воды». 1508–1512

Два этих мадригала скорее неистовы, нежели утонченны. Один из них строится вокруг любимой метафоры Микеланджело – любовного плена: «Кем я к тебе насильно приведен, / Увы! увы! увы! / На вид без пут, но скован цепью скрытой?»[688] (Ответ, вероятно, «Купидон»). Другой трудно воспринимать как литературное упражнение, ибо в нем прорывается крик отчаяния: «Ужель и впрямь, что я – не я? а кто же? / О Боже, Боже, Боже! / Кем у себя похищен я? / Кем воля связана моя? / Кто самого себя мне стал дороже? / О Боже, Боже, Боже!»[689][690]

Обнаженные представляются самыми неожиданными и удивительными образами росписей, однако еще более величественными и властными кажутся могучие фигуры пророков и сивилл. В дальнем конце капеллы, в одной из последних секций, расписанных Микеланджело, пророк Иона словно бы откинулся назад на своем мраморном троне, хотя свод в этом месте на самом деле склоняется к зрителю. Здесь, как ни в одном другом фрагменте росписей, становится понятно, что Микеланджело сумел заново смоделировать пространство капеллы, пересоздать его в угоду собственному воображению, показав фигуры в почти небывалом перспективном сокращении на непростой вогнутой поверхности. По словам Вазари, «кто же не восхитится и не поразится»[691] при взгляде на пророка Иону.

Однако глубочайший благоговейный трепет вызывал у зрителей образ Творца – Бога Отца. Наконец Микеланджело обрел сюжет, требовавший всей terribilità, на какую он только был способен. Следует признать, что в первой сцене на этот сюжет, который ему предстояло написать, образ Господа еще словно заимствован у живописцев XV века. «Сотворение Евы» кажется несколько модернизированной версией рельефа, изображающего тот же фрагмент библейской истории на главном портале церкви Сан-Петронио в Болонье и выполненного около 1425–1438 годов Якопо делла Кверча.[692]

Однако во втором его воплощении, на фреске «Сотворение Адама», Бог Отец уже не стоит в Саду Эдемском, как на рельефе Якопо делла Кверча, но летит, окутанный складками драпировок, в окружении ангелов, поддерживаемый одной женской фигурой: согласно весьма убедительной интерпретации, душой еще не сотворенной Евы[693]. На следующих двух секциях Господь Бог парит в небесах, призывая к жизни Солнце и Луну и отделяя твердь от воды. Его образ решен с абсолютной физической осязаемостью, Микеланджело показывает такие детали Божественной анатомии, как ступни и даже ягодицы, едва прикрытые тонкой тканью сиреневого хитона; таким Он проносится на фреске над раскидистыми, пышными ветвями только что сотворенных растений. Он царит над всем, властно сдвинув брови, нахмурившись, воздетыми дланями пробуждая к жизни Солнце и Луну, а в начале творения Его тело создает мощный вихрь, изначальный хаос, бурлящий водоворот, где свет отделяется от тьмы. Именно в этих образах искусство Микеланджело достигает невиданной глубины и силы; никогда прежде он не обретал сюжета, который столь гармонично бы ему подходил.

Чем ближе продвигался Микеланджело к завершению работы, тем более он ускорял темп. Свидетельством той скорости, с которой он писал, и той уверенности, которую он успел обрести, могут служить сами фрески. На этой стадии он уже работал кистью, демонстрируя исключительную беглость, плавность и энергию. В «Сотворении Адама» волосы Господа Бога клубятся словно дым, а каждый мазок кисти можно отчетливо различить; точно так же выглядит и зеленая драпировка, колышущаяся на ветру под нижним из тех ангелов, что окружают Господа. Она создана несколькими десятками мазков, наложенных на поверхность штукатурки с быстротой, в свою очередь вселяющей невероятную энергию в этот образ. Ветви с листьями на фреске «Сотворение Солнца, Луны и растений» написаны в свободной манере и чем-то сродни «живописной стенографии», современному зрителю напоминающей стиль Матисса и производимой одним быстрым поворотом запястья. «Отделение света от тьмы» представляет собой[694] giornata, то есть вся композиция была выполнена за один день[695]. Стремительный и бурный вихрь Господнего творения нашел отражение в творческом акте Микеланджело.

Сивилла Кумская. 1508–1512. Сивилла Кумская – наиболее атлетически сложенная и наиболее напоминающая мужественного героя из всех женщин, когда-либо созданных Микеланджело

* * *

Пока Микеланджело едва ли не яростно отдавался росписи Сикстинской капеллы, колесо политической фортуны совершило поворот. В апреле 1512 года войско французского короля осадило папский город Равенну. 11 апреля, в Светлое Христово воскресенье, под стенами города произошло кровопролитное сражение между силами французов с одной стороны и войсками папы и его новой союзницы Испании – с другой[696]. Трое полководцев Камбрейской лиги – союза римского понтифика с Испанией, Венецией и Неаполем – попали в плен; в том числе был захвачен врагами папский легат кардинал Джованни Медичи.

Поначалу казалось, что французы могут пойти на Рим; Юлий держал наготове состоящий из нескольких галер флот, опасаясь, что ему придется бежать. Впрочем, французы также понесли тяжелые потери, погиб и блестящий французский главнокомандующий Гастон де Фуа. Они победили, но в итоге были ослаблены, деморализованы и лишились умелого военного руководства. В конце мая прибытие восемнадцати тысяч швейцарских ландскнехтов, нанятых Юлием, снова позволило папским войскам одолеть противника. Французы отступили из Северной Италии, а Болонья направила к Юлию послов, дабы те поклялись папе в вечной верности. В ответ он напустился на них с обличительной речью, припомнив им прошлые злодеяния, в том числе переплавку его бронзовой статуи работы Микеланджело.[697]

Внезапно баланс сил в Италии изменился. Испанцы и папа контролировали теперь бо́льшую часть территорий, тогда как бывшие союзники французов оказались в весьма уязвимом положении; не посчастливилось и Флоренции, которая не только осталась во французском лагере, но и позволила провести с целью низложения Юлия церковный собор на своих землях, в Пизе, которую наконец сумела вернуть себе в 1509 году. В начале августа представители Камбрейской лиги собрались в Мантуе и решили восстановить во Флоренции власть Медичи: в этом не было ничего удивительного, если учитывать, что папская делегация включала в себя Джулиано Медичи и его секретаря, известного промедицейского ультралоялиста Бернардо Довици Биббиену[698].

Затем испанское войско послали выполнять этот приказ. В течение августа оно двигалось по Тоскане, угрожая Флоренции и близлежащему городку Прато. Узнав об этом, Микеланджело спешно написал своим родным во Флоренции. Он советовал им уезжать как можно скорее: «Не ввязывайтесь ни во что, ни словами, ни делами, и поступайте как при наступлении чумы: бегите среди первых. Это все. Уведоми меня как можно скорее, так как я в большой тревоге»[699].

Однако к 5 сентября, когда он отослал это письмо, все было уже кончено. Командир испанцев Раймондо да Кардона согласился уйти, при условии, что Медичи будет позволено вернуться как частным лицам, а его войска, страдающие от голода, получат провизию. Содерини медлил, возможно не желая ничем снабжать врага. 30 августа Кардона осадил город Прато, в котором хранились изобильные запасы, а у жителей водились деньги. Исход осады был ужасен. Прато пал спустя сутки, и, захватив его, испанцы несколько недель убивали, мучили, насиловали и грабили, пытаясь извлечь максимум выгоды из своей удачи[700][701]. Не прошло и дня, как Содерини бежал из Флоренции.

В Тоскане стали распространяться ужасные слухи о колодцах, наполненных телами убитых, о сотнях тысяч жертв. Деяния испанцев вызвали всплеск возмущения и ненависти[702][703]. Прато находился совсем рядом с Флоренцией, в каких-нибудь пятнадцати километрах, так близко, что за несколько месяцев до осады Микеланджело подумывал купить ферму под самыми его стенами. 1 сентября во Флоренцию въехал Джулиано Медичи под крики «Palle, palle!» («Шары, шары!»), боевой клич сторонников Медичи, отсылавший к изображению на фамильном гербе красных шаров на золотом фоне; спустя десять дней его брат кардинал Джованни вступил в город уже как официальный правитель[704]. Через восемнадцать лет Флорентийская республика пала, и Медичи вернулись к власти.

Едва весть об этом дошла до Микеланджело, как он написал Буонаррото, взяв назад разрешение снять деньги со своего сберегательного счета, которое, как он пояснил, он дал родным только на крайний случай, если жизнь их окажется в опасности. Жалуясь на то, что он сам-де терпит «величайшие невзгоды и трудности», он советовал отцу и братьям вести себя тихо и ни во что не вмешиваться: «И ни о ком не говорите ни хорошо, ни дурно, ибо неизвестно, чем все это кончится»[705].

Затем Буонаррото передал Микеланджело устрашающие вести. Во Флоренции стали поговаривать, будто Микеланджело открыто высказывался против Медичи. В ответном письме Микеланджело нехотя признал, что это правда. Впрочем, он-де не говорил о них ничего такого, чего не повторяли бы все, а сделавшись свидетелями разграбления Прато, даже камни возопили бы к Небесам, если бы владели даром речи. Мало ли о чем судачили, мало ли что мог сболтнуть и сам Микеланджело, однако он уверял отца, что «отчитал» одного своего знакомого за то, что тот якобы вслух хулил Медичи. Под конец он просит Буонаррото разузнать, кто распускает о нем подобную молву, дабы он был настороже и смог «уберечь» себя от возможных последствий чужого злоречия[706].

Все лето Микеланджело время от времени отправлял письма домой, объявляя, что наконец предвидит завершение своих работ: «Я тружусь через силу, больше, чем любой человек, когда-либо существовавший, – при плохом здоровье и с величайшим напряжением. И все же я терплю, чтобы достигнуть желанной цели»[707]. 21 августа он предположил, как всегда оптимистично, что работы ему осталось примерно еще на месяц. Впрочем, он признавал, что «поистине это очень большая работа, с которой я не могу уложиться в полмесяца». Затем он указывал совершенно неожиданную причину того вдохновенного, блестящего мастерства, что отличало последние секции потолочного плафона: «Тороплюсь с работой, не щадя сил, потому что жду не дождусь, когда увижусь с вами»[708]. В середине сентября он объявлял: «Скоро буду у вас. Во всяком случае, не премину справить Всех Святых с вами вместе, если дозволит Господь»[709]. В последней оговорке звучит некоторая неуверенность.

Судя по его письмам, Микеланджело не ликовал, завершая феноменальный шедевр, а изнемогал от беспокойства и невыносимой усталости. Как обычно, во всех своих невзгодах он был склонен обвинять отца: «Я здесь живу в убожестве и не пекусь ни о жизни, ни о почете, то бишь о мирском, а пребываю в великих трудах и нескончаемой тревоге. И так почти уже пятнадцать лет, что не было у меня ни на час благополучия и покоя и все делал для вашей поддержки, – вам такое не ведомо ни в жизни, ни в помыслах»[710].

В начале октября он написал Лодовико, что почти завершил роспись капеллы и что «папа остался очень доволен», но что «к ближайшему Дню Всех Святых [он] не приедет, так как у [него] нет необходимого для того, чтобы делать то, что [он хочет] делать»[711]. Однако потом он делает замечание, в устах величайшего художника Высокого Возрождения в те дни, когда он завершал свой непревзойденный шедевр, своим глубоким пессимизмом более подходящее ослику Иа-Иа: Юлий-то удовлетворен увиденным, но «другие дела не удаются мне так, как я предполагал: виноваты времена, которые весьма неблагосклонны к нашему искусству»[712]. Тем самым он, вероятно, хотел сказать, что ему еще не выплатили остаток положенного гонорара в три тысячи дукатов; его он получит лишь перед самым Рождеством.[713]

31 октября, в канун Дня Всех Святых, Парис де Грасси записал в дневнике: «Сегодня впервые открыта наша капелла, ибо фрески в ней завершены»[714]. Юлий прожил ровно столько, чтобы перед смертью успеть увидеть их во всем блеске. В начале следующего года его здоровье пошатнулось в последний раз. К середине января он ослабел, слег и умер в ночь на 21 февраля 1513 года[715]. Теперь ему действительно требовалась гробница.

На одре болезни, 4 февраля 1513 года, Юлий объявил своему церемониймейстеру Парису де Грасси, что желает покоиться в капелле своего дяди – папы римского Сикста IV, величественный памятник которому Юлий некогда сам заказал Антонио Поллайоло, до тех пор пока не будет завершена его собственная гробница[717]. Он уже повелел начать соответствующие работы. Примерно за две недели до этого, 18 января, папские банкиры, аугсбургские Фуггеры, перевели на банковский счет художника платеж, составляющий две тысячи дукатов – огромную сумму, равную двум третям всего гонорара, полученного Микеланджело за роспись Сикстинской капеллы[718]. Так всего за несколько месяцев Микеланджело скопил средних размеров состояние.

Спустя восемь лет после того, как Юлий впервые призвал его в Рим, Микеланджело смог всецело посвятить себя самому амбициозному скульптурному проекту своей жизни. Однако представления папы о том, какой облик должна иметь гробница, по-видимому, изменились. Первый эскиз, предложенный Микеланджело в 1505 году, совершенно поражал своим новаторством и подчеркнутой оригинальностью. По свидетельству Вазари, монументальная статуя святого Павла стала бы в папской гробнице единственным новозаветным элементом. Остальные скульптуры долженствовали изображать Моисея, Жизнь Деятельную и Жизнь Созерцательную, а также семь свободных искусств и покоренные провинции, побежденные Юлием; последним предстояло занять место внизу, вокруг пьедестала, на манер пленников, обступающих изножья римских триумфальных арок и колонн. В целом такой монумент производил бы исключительно классическое и почти светское впечатление. Возможно, по мере приближения смерти у Юлия стали появляться опасения. В конце концов, совсем недавно Пизанский церковный собор тщетно пытался низложить его за неподобающее поведение. Может быть, его уязвляло обвинение, что он-де ведет себя как надлежит полководцу и военному вождю, а не первосвященнику, наместнику Христову. С другой стороны, возможно, он озаботился спасением собственной души.

Каковы бы ни были причины, вариант гробницы, на котором в начале мая наконец сошлись Микеланджело и наследники Юлия, обнаруживал все признаки компромисса[719]. В сущности, это был монумент, спроектированный Микеланджело в 1505 году, однако теперь он неловко прислонялся к стене одним боком, а еще к нему была присоединена «капелла», на которую сверху полагалось взгромоздить скульптурную группу из разряда «Мадонна с Младенцем», а значит, весь замысел утрачивал первоначальные почти языческие черты и делался более традиционным, чем желал того мастер.

Кроме того, новый монумент включал в себя изваяние Юлия, окруженное четырьмя ангелами и обрамленное шестью крупными фигурами, сидящими вокруг этой группы. Однако, если бы этот новый замысел был воплощен, то, по всей вероятности, поражал бы своей несуразностью и разнородностью составляющих. Согласно контракту, всю эту гигантскую конструкцию, все еще предусматривавшую около сорока скульптур – некоторые из них значительно больше человеческого роста, – Микеланджело надлежало завершить за семь лет, считая от даты подписания; совершенно очевидно, что это было неосуществимо.

Из своей старой мастерской, неподалеку от площади напротив собора Святого Петра, Микеланджело перебрался в дом, видимо принадлежавший кардиналу Леонардо Гроссо делла Ровере, племяннику папы Юлия и одному из его душеприказчиков, известному под именем кардинала Аджинензи, поскольку он носил сан епископа города Ажен, что во Франции. Новое обиталище располагалось в Мачелло деи Корви, возле колонны Траяна и Кампидольо, примерно там, где густонаселенные районы ренессансного Рима граничили с так называемым disabitato, почти сельской местностью за пределами средневекового и ренессансного центра, испещренной античными руинами[720].

Новое жилище Микеланджело было просторным, и несколько лет спустя его описывали как «дом в несколько этажей, с приемными, спальнями, с участком земли и садами, с огородом, колодцами и другими постройками»[721]. На своем участке он возвел две мастерские, причем одна из них была настолько большой, что в ней помещалась фронтальная секция монумента, шириной, как заметил Микеланджело, одиннадцать брачча, локтей, или почти шесть с половиной метров. Здесь он мог без помех предаваться занятию, о котором, по собственным заверениям, только и мечтал всю жизнь, то есть ваять скульптуры из мрамора. Он был богат, и, судя по всему, его состояние могло умножиться. Согласно контракту, который он подписал с душеприказчиками покойного папы, ему полагался гонорар в шестнадцать тысяч пятьсот дукатов – колоссальная сумма для художника.

Из этих денег он уже получил немалый задаток, однако, по-видимому, непристойным образом торговался, требуя больше. Спустя десять лет, набрасывая вчерне письмо, исполненное грусти и, подобно многим его посланиям, посвященное судьбе гробницы, нескончаемым контрактам на ее выполнение и условиям оных, Микеланджело заметил, что в какой-то момент кардинал делла Ровере выбранил его «мошенником»[722].

В контракте особо оговаривалось еще одно важное условие: он обязался не приступать ни к какому иному заказу, который мог бы отвлечь его от работы над монументальной гробницей. Как обычно, Микеланджело это условие проигнорировал. Спустя всего три недели со дня подписания контракта, 22 мая, он согласился изваять еще одну скульптуру, обнаженного «Воскресшего Христа», для мемориальной капеллы в церкви Санта-Мария сопра Минерва, посвященной памяти римской аристократки Марии Поркари. С практической точки зрения он явно не нуждался в дополнительной работе – сорок первой статуе большого масштаба, которую надлежало завершить к оговоренному сроку. Гонорар в двести дукатов казался сущей безделицей по сравнению с другими его заработками. Возможно, он принялся за эту статую потому, что был знаком с заказчиком, Метелло Вари, родственником покойной Марии и клиентом банка Бальдуччи, куда его, без сомнения, направил Якопо Галли[723].

Сам Вари писал, что, по его мнению, Микеланджело согласился на эту работу, «движимый скорее добрым расположением ко мне, чем любовью к деньгам». Впервые Микеланджело обнаружил качества, несовместимые[724] с его обычной жаждой наживы, то есть желание не рабски угождать богатым и могущественным ради денег, но добровольно трудиться на благо тех, кто ему по нраву.

После долгих лет вынужденного труда над фресковыми росписями и бронзовой скульптурой, к которым не лежала его душа, Микеланджело, казалось бы, должен был испытывать блаженство, занявшись наконец любимым делом. Однако, судя по его письмам, датированным концом 1512 года, он завершал потолок Сикстинской капеллы в весьма свойственном ему состоянии изнеможения, которое сопровождалось депрессией, яростной и неотступной. Возможно, живописный «марафон» стоил ему слишком больших усилий и в итоге лишил его всякой энергии, и мрачное настроение его не покидало. Не исключено, что его угнетал новый проект гробницы, на котором настояли папские душеприказчики, а может быть, его печалила стремительно меняющаяся политическая обстановка.

В начале года во Флоренции по-прежнему не спадала напряженность. 18 февраля, незадолго до смерти Юлия, из кармана знатного молодого флорентийца по имени Пьетро Паоло Босколи выпал клочок бумаги со списком имен. Бдительные граждане предъявили его агентам нового режима Медичи, и те заподозрили заговор. Босколи и его ближайшего друга Агостино ди Луку Каппони тотчас же арестовали по обвинению в заговоре с целью убить Джулиано Медичи. Задержанных подвергли пыткам. Они признались, что настроены против Медичи, но уверяли, что в их списке перечислены имена не заговорщиков, а всего лишь людей, разделяющих их убеждения[725].

В крамольном списке фигурировало и имя Никколо Макиавелли. Прошлой осенью, когда Медичи вернулись к власти, Макиавелли лишился чиновничьей должности. Как только его имя всплыло в списке предполагаемых заговорщиков, был выдан ордер на его арест, и он был объявлен вне закона по всей Флоренции. Его схватили и также подвергли пыткам, шесть раз вздернув на дыбе, strappado, предварительно связав за спиной кисти, подняв и опустив, так что вес тела пришелся на руки и они вырвались из плечевых суставов.

Сознаваться бедному Макиавелли было не в чем, поэтому его бросили в тюрьму Стинке, где он посвящал сонеты Джулиано Медичи, моля его освободить. Босколи и Каппони были обезглавлены 22 февраля. Ночью накануне казни их утешал еще один друг, Лука делла Роббиа, потомок скульптора, впоследствии оставивший описание их беспримерного мужества[726]. Босколи и Каппони умерли с мыслями о Христе и Бруте, герое, убившем тирана Цезаря.

Спустя всего две недели политическая ситуация в Италии вновь изменилась, на сей раз новый баланс сил создали выборы нового папы[727]. Кардинал Джованни Медичи опоздал на конклав. Он прибыл из Флоренции в паланкине, страдая от мучительного анального нарыва. По мнению римских букмекеров, на предстоящих выборах не было явного фаворита. Впервые конклав собрался под фресками Сикстинской капеллы, написанными Микеланджело.

Лидером в первом туре голосования 5 марта стал один испанский кардинал; по-видимому, всерьез рассматривалась и кандидатура прежнего покровителя Микеланджело, не угодившего художнику, – кардинала Риарио, кузена покойного Юлия. Однако победил тридцатисемилетний Джованни Медичи, который носил сан кардинала уже двадцать лет. Хотя он был достаточно богат, чтобы купить и папский сан, он предпочел выборы, а избрали его папой, поскольку надеялись, что, будучи фактическим правителем важного итальянского города-государства, Флоренции, он возымеет политическое влияние и сможет успешно лавировать между грозными европейскими державами, Францией и Испанией. Его коронацию пришлось отложить, ибо он на момент избрания был кардиналом-мирянином, еще не рукоположенным в священнический сан. После этого, 9 марта, он был торжественно коронован тройной папской тиарой на ступенях собора Святого Петра. Он принял имя Льва X.

Когда весть об избрании кардинала Медичи достигла Флоренции, город охватило ликование, повсюду жгли костры, а заодно при случае поджигали и дома и лавки суровых и непоколебимых piagnoni, сторонников Савонаролы, но даже среди последних нашлось немало тех, кто патриотично преисполнился радости, узнав об успехе на конклаве флорентийского кардинала[728]. Всего за год двумя умелыми ходами Медичи обеспечили себе превосходство на шахматной доске итальянской политики. Многие пребывали в восторге от такого поворота событий, и не только во Флоренции.

11 апреля по римским улицам, украшенным шпалерами и усыпанным цветами, Лев X проследовал в церковь Сан-Джованни ин Латерано под целой вереницей бутафорских триумфальных арок[729]. Дата была выбрана с тем, чтобы подчеркнуть перемены в его собственной судьбе. 11 апреля 1512 года, после битвы при Равенне, он попал в плен к французам. Менее чем через год он сделался одним из наиболее могущественных итальянских правителей, под властью которого находилась, спасибо Юлию, Папская область, а также Флоренция и Тоскана. Может быть, он никогда не произносил приписываемой ему венецианским посланником фразы «Господь даровал нам папство, так насладимся же им!», но искренне торжествовал.

Медичи достигли того, за что прежде боролись Борджиа, то есть создали в Центральной Италии могущественное, единое политическое образование. Многим казалось, что за избранием Льва последует мир, столь долгожданный после двух десятилетий иноземных вторжений и войны. Макиавелли, тщетно надеясь, что его простят и вернут ему должность, посвятил «Государя» флорентийским правителям из династии Медичи:

Медичи не приняли Макиавелли на работу, но в конце концов он попал под амнистию, объявленную по случаю коронации Льва, и был освобожден из тюрьмы Стинке.

Вероятно, все эти политические перемены вызывали у Микеланджело смешанные чувства. Самым могущественным человеком в мире стал его сверстник, вместе с которым он вырос и которого хорошо знал. Хотя Лев страдал избыточным весом и злосчастным нарывом, можно было ожидать, что папа, не достигший и сорока, будет править долго, пожалуй даже до конца дней Микеланджело. Тем не менее художник обязался выполнить заказ, данный ему покойным папой и семейством, утрачивающим влияние. А Лев, хотя он и был сыном прежнего покровителя и наставника Микеланджело Лоренцо Великолепного, отнюдь не спешил нанимать его.

Любимыми искусствами нового папы были музыка и архитектура[731]. Будучи должностным лицом при дворе Юлия, он неоднократно имел случай убедиться, как трудно вести дела с Микеланджело. Если во Флоренции распространились слухи, будто Микеланджело во время осады Прато порицал Медичи, они почти наверняка дошли и до Льва. Какова бы ни была причина, скульптора оставили в его новой мастерской работать над гробницей.

Едва ли его настроение улучшилось, когда осенью того же года его заклятый враг Леонардо да Винчи переехал в Рим и поселился в Бельведере под покровительством Джулиано Медичи[732]. На самом деле в ближайшие три года, что он провел в Риме, он создал немногое, однако новый двор Медичи привечал его куда более, нежели Микеланджело.

По понятным причинам Микеланджело предпочитал высказываться о реставрации Медичи очень осторожно. Впрочем, есть свидетельство, что он симпатизировал несгибаемым республиканцам и приверженцам Савонаролы. Летом 1513 года, «ясным, погожим вечером», он якобы стоял в своем саду в Мачелло деи Корви:

Рафаэль. Портрет Льва X с двумя кардиналами. 1518

Это описание весьма напоминает видение, переданное Микеланджело в живых и ярких подробностях. Трудно сказать, что именно оно предрекало, но ни кровавый луч, указующий на Рим, ни огненный, направленный в сторону Флоренции, не предвещали добра династии Медичи, правившей в обоих этих городах.

Апокалиптические видения и пророчества нередко использовались противниками Медичи. Приведенный фрагмент заимствован из книги «Vulnera diligentis» («Укоризны от любящего», вышедшей из-под пера фанатичного приверженца Савонаролы фра Бенедетто Лускины, который с 1509 года был заточен в монастыре Сан-Марко за убийство, возможно совершенное им в драке с противниками piagnoni[734]. Фра Бенедетто явно не мог служить надежным источником. В целом «Vulnera diligentis» исполнены мрачных, зловещих и темных символов. С другой стороны, фра Бенедетто вполне уверен, что излагает подлинную историю. «Пойдите же, спросите у самого означенного мастера, – советует он своим читателям, – он любезно покажет вам сей рисунок и уверит вас, что все так и было и что я не солгал ни единым словом». Два года спустя Микеланджело посетовал, что брат Буонаррото обвиняет его в увлечении монахами, таинственными знаками и предвестьями: «Я не витаю в облаках и вовсе не схожу с ума, как Вы считаете…»[735] В свою очередь, это заставляет предположить, что Микеланджело с большей симпатией, нежели его близкие, воспринимал знаки, предвещающие падение Медичи. Возможно, он надеялся, что они исполнятся.

Подобные пророчества в конце концов были запрещены в 1515 году под страхом пожизненного заключения или отлучения от церкви, каковому обыкновенно подвергали еретиков. Все подобные памфлеты и брошюры полагалось доставлять ко двору архиепископа Флорентийского Джулио Медичи, кузена папы[736]. В сентябре Джулио был также возведен в кардинальский сан, но предварительно Лев X созвал особую комиссию, дабы расследовать дело о незаконнорожденности Джулио, ибо, согласно каноническому праву, кардиналам надлежало рождаться в законном браке. В результате непостижимым образом было объявлено, что родители Джулио тайно обвенчались, а значит, Джулио был законным сыном. Если кардинал Медичи знал о видении Микеланджело, а это было вполне возможно, то предпочел его не заметить, подобно тому как впоследствии будет прощать мастеру куда более тяжкие оскорбления.

* * *

Моментальный снимок повседневной жизни Микеланджело в апреле-мае 1513 года содержится в письме, отосланном им четыре года спустя. В нем Микеланджело описывает встречу с художником старшего поколения Лукой Синьорелли, находившимся в то время в Риме. Они случайно столкнулись на холме Монте-Джордано, расположенном возле Тибра, на полпути между Ватиканом и Мачелло деи Корви.

«Он сказал мне, что пришел попросить что-то у папы, не припомню, что именно; он-де едва не поплатился головой, отстаивая дело Медичи, но никак не был вознагражден за свою преданность, а и вовсе забыт». Возможно, Синьорелли рассчитывал на поддержку в тяжбе с какими-то монахинями; возможно, Синьорелли, которому было уже более шестидесяти лет и живопись которого вышла из моды, надеялся получить заказ. Микеланджело мало интересовали неурядицы Синьорелли: «Он рассказывал и о других своих невзгодах, всех не припомню. А в довершение всех жалоб одолжил у меня сорок giuli (джули), попросив послать их в оговоренное место, а именно в лавку сапожника, у которого, думаю, он остановился»[737].

Микеланджело отправился домой и послал своего ассистента Сильвио к сапожнику с этой небольшой суммой – сорок джули составляли примерно четыре дуката. «Затем, спустя несколько дней, означенный мессер Лука, должно быть так и не добившись своего, пришел ко мне домой в Мачелло деи Корви, где я живу по сию пору». Синьорелли попросил у Микеланджело еще одну ссуду, такую же, что и прежде, и Микеланджело поднялся за деньгами по лестнице к себе в комнату, где, по-видимому, хранил наличные. Очевидно, деньги требовались Синьорелли на обратную дорогу домой, в городок Кортона.

Микеланджело столь подробно излагает всю эту историю потому, что в 1518 году Синьорели еще не вернул долг в восемь дукатов. Микеланджело, как обычно изнемогающей под бременем множества дел, не поленился написать градоначальнику Кортоны, требуя возвратить эту маленькую сумму от пожилого художника, который переживал нелегкие времена, с которым он явно дружил и которому многим был обязан в творческом отношении. Обнаженные мужчины на фресках «Апокалипсиса» и «Страшного суда», написанных Синьорелли в Орвьето, относятся к числу тех, что могли вдохновить Микеланджело на создание подобных образов. Очевидно, что Микеланджело видел их, поскольку Орвьето находится между Флоренцией и Римом.[738]

Одно высказывание Синьорелли запечатлелось у него в памяти, возможно, потому, что было прекрасно сформулировано и исполнено надежды на лучшее. Микеланджело однажды посетовал, что болен и не в силах работать. Синьорелли ответил: «Не сомневайтесь, ангелы спустятся с небес, возьмут вас за руку и будут всячески помогать вам»[739]. С этими словами он взял деньги, «ушел с Богом», и более Микеланджело с ним не встречался.

Словосочетание «mal sano»[740], которым Микеланджело описывал свой недуг, не позволявший ему высекать статуи, могло относиться как к физическому состоянию, так и к душевному. Тот факт, что он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы гулять по Риму, где и столкнулся на улице с Синьорелли, заставляет предположить, что он был не столь уж тяжело болен. Может быть, его мучила депрессия или отсутствие вдохновения? Если так, то к нему действительно снизошли ангелы, а энергия и вдохновение вернулись.

В своем письме Микеланджело описывает скульптуру, над которой работал у себя в мастерской в тот день, когда Синьорелли пришел за второй ссудой. Это была мраморная фигура, стоящая прямо, высотой в четыре брачча, с руками, заведенными за спину. Совершенно очевидно, что Микеланджело говорит о так называемом «Восставшем рабе», хранящемся ныне в Лувре, вместе с созданным в пандан к нему «Умирающим рабом». Если Микеланджело создал его в апреле-мае 1513 года, то, видимо, он был первой фигурой гробницы, за которую он взялся. Она представляла собой одну из связанных обнаженных фигур, которые Микеланджело неизменно именовал «пленниками» и которые были призваны изображать искусства, «скованные узами», лишившиеся свободы после смерти их великого покровителя Юлия. Этим нагим юношам, подобным ignudi Сикстинской капеллы, отводилась неожиданно важная роль во всем творческом замысле. Можно предположить, что Микеланджело поместил их на папской гробнице не потому, что на этом так уж настаивали душеприказчики Юлия, а потому, что ему самому очень хотелось их там увидеть. Разумеется, он в любом случае должен был с чего-то начать, однако с точки зрения психологии весьма любопытно, что из примерно сорока статуй, которым предстояло украсить гробницу, он выбрал обнаженную фигуру молодого мужчины, тщащегося разорвать путы, не покорившегося судьбе.

На протяжении следующих трех лет работа в мастерской в Мачелло деи Корви тихо шла своим чередом, не прерываясь[741]. Микеланджело стал подбирать команду, которая помогла бы ему создать гигантскую гробницу. Он ускорил темп работ и, судя по всему, привез из Флоренции многих искусных ремесленников. В июле он заключил субдоговор на выполнение архитектурных элементов фасада, в том числе гробницы с пилястрами, архитравом, фризом и карнизом, с человеком по имени Антонио да Понтессиве. Другим помощником, выписанным им из Флоренции, стал каменщик, уроженец Сеттиньяно, Микеле ди Пьеро ди Пиппо (1464–1552?), который прибыл в Рим в июле. Он уже сотрудничал с Микеланджело за много лет до того, помогая добыть мрамор для «Пьеты» в 1498 году, и впоследствии будет ассистировать ему на протяжении многих лет. Он был старым другом и соседом Буонарроти. В одном письме он обращается к Микеланджело «мой дорогой друг». Тем не менее вскоре после его приезда в Рим между ним и Микеланджело произошла размолвка из-за денег.

В ноябре 1513 года Микеланджело попросил отца подыскать мальчика, который согласился бы пойти к нему в услужение в обмен на уроки рисования: «Еще мне важно, чтобы Вы разузнали: может, есть там у вас какой мальчик – сын добропорядочных людей и бедный, привычный к тяготам жизни, чтоб он согласился переехать сюда ко мне и делать все по дому, то бишь ходить за покупками и всюду, куда надо; в свободное время он мог бы обучаться»[742]. Он хотел нанять своего соотечественника, полагая, что в Риме его окружают одни мерзавцы.

Эта просьба обернулась для Микеланджело неприятностями. В конце концов Лодовико нашел такого отрока, и он прибыл в Рим осенью 1514 года, но его приезд сопровождался недоразумением. Мальчик приехал верхом на муле, погонщик мулов потребовал два дуката от самого Микеланджело, и тот пришел в ярость: «Негодую я более, чем нежели бы потерял двадцать пять дукатов, так как вижу, что причина здесь в отце, который пожелал отправить его со всем почетом верхом на муле…»[743]

Затем оказалось, что мальчик скорее рассчитывал обучаться у Микеланджело, а не прислуживать ему по дому: «Теперь я получил этого дерьмового мальчишку, который говорит, что не хочет терять времени, а хочет обучаться»[744]. Отнюдь не одобряя его энтузиазма, Микеланджело решил отослать его обратно во Флоренцию: «Скажите… что он добрый мальчик, но что он слишком нежный и не приспособлен к услужению мне»[745]. Судя по этим высказываниям, условия жизни в доме Микеланджело по-прежнему оставались спартанскими.

Предметом внимания художника, а может быть и его сердечной склонности, стал другой ассистент, вероятно Сильвио, которого он посылал с деньгами к Синьорелли. Этот юноша тяжело заболел: «Он был при смерти, в окружении врачей почти целый месяц, так что я ни разу не смог лечь в постель, не считая других неприятностей»[746]. В этих строках перед нами предстает образ, столь контрастирующий с раздражительным, скаредным Микеланджело, которого мы привыкли видеть в письмах, но также весьма точно передающий определенные стороны его натуры: образ Микеланджело, в тревоге проводящего одну ночь за другой у постели больного ученика.

В начале следующего, 1515 года Микеланджело послал за Бернардо Бассо, сыном Пьеро и, возможно, своей бывшей кормилицы[747]. Впрочем, Бернардо Бассо недолго состоял при Микеланджело.

Умирающий раб. 1513–1516

Вскоре Микеланджело уже метал в письмах громы и молнии по поводу «мошенника Бернардино, на котором я потерял сто дукатов, пока он был здесь, помимо того, что он распускал язык и жаловался на меня по всему Риму». Он наказывал Буонаррото: «Держитесь от него подальше, как от огня, и не впускайте в дом ни под каким предлогом». Микеланджело никого не мог послать в Каррару выбрать для него мрамор, потому что все его подчиненные-де ни на что не годятся: «Все они или безумцы, или предатели, или олухи»[748]. Нелегко ему было стоять во главе команды или передавать полномочия.

Видимо, примерно в это время он разорвал отношения с Якопо Торни по прозвищу Индако (1472–1526), одним из тех художников, кого он пригласил в Рим помочь расписывать Сикстинскую капеллу, и соучеником в мастерской Гирландайо. После того как Микеланджело отказался от услуг команды художников – специалистов по фресковой живописи, Якопо Торни, в отличие от прочих, не вернулся во Флоренцию, а застрял в Риме. По словам Вазари, «многие годы работал он в Риме или, лучше сказать, провел многие годы в Риме, работая там весьма мало».

По-видимому, довольно долго Микеланджело наслаждался его обществом: «Когда [Микеланджело] хотел отдохнуть от занятий и постоянных трудов телесных и духовных, никто не был ему приятнее, чем этот самый Якопо». В компании Якопо Торни Микеланджело мог расслабиться и отвлечься от всевозможных тягот, что каждодневно его угнетали[749].

Однако постепенно Микеланджело стала докучать непрестанная болтовня друга, и потому, послав его однажды купить фиг, он запер за ним дверь на засов и не открывал более. Вернувшись, Якопо долго и тщетно стучал, а потом, «разозлившись, он красиво разложил фиги и листья на пороге»[750]. Много месяцев Микеланджело и Торни не разговаривали, но потом помирились.

Как указывал историк искусства Фабрицио Манчинелли, рано или поздно Микеланджело, в буквальном или метафорическом смысле, переставал пускать в дом почти всех друзей и близких[751]. Иногда он впоследствии примирялся с теми, кого вычеркивал из своей жизни, иногда нет. Рано или поздно Микеланджело под воздействием некоего импульса порывал с близкими людьми.

* * *

1513–1516 годы отнюдь не характеризовались для Микеланджело спадом творческой активности. В это время он создал три из числа наиболее знаменитых своих скульптур: «Восставшего раба», «Умирающего раба» и «Моисея». В качестве примера тех вершин, которых «мог бы достичь» Микеланджело, если бы сумел закончить гробницу с примерно сорока фигурами того же уровня, Кондиви называет двух «пленников» (именуемых также «рабами» и «узниками»), оценивая их так: «Все, кому доводилось видеть их, утверждают, что ничего лучшего нельзя исполнить»[752], и его приговор по-прежнему недалек от истины.

Двое «Рабов» – братья обнаженных, ignudi, украшающих потолок Сикстинской капеллы, однако несут бо́льшую эмоциональную нагрузку. «Умирающий раб» – самое чувственное и прекрасное из всех воплощений центрального образа его творчества на раннем этапе его карьеры, то есть юного, обнаженного, атлетического мужского тела. Грубо вырезанная обезьянка, притаившаяся у его ног, есть напоминание о том, что он – образец искусств, подражающих природе, тех самых живописи и ваяния, что избрал для себя Микеланджело.

Потрясающая скульптура Моисея – апогей того типа, к которому принадлежат выполненные ранее исчезнувший бронзовый Юлий и могучие пророки Сикстинской капеллы. Микеланджело никогда не создавал более победительного и неотразимого визуального воплощения terribilità, того качества, что объединяло его с покойным папой. «Моисей» напоминает живописные изображения Бога Отца на плафоне Сикстинской капеллы, но, если это возможно, даже более исполнен силы: его мускулистые руки обнажены, правая нога и колено, зачастую наиболее важный сустав в творческой анатомии Микеланджело, напряжены, словно он вот-вот стремительно вскочит с трона, его длинная волнистая борода словно струится, заряженная скрытым электричеством.

В XV – в начале XVI века Моисея, пророка, законодателя и правителя, часто воспринимали как предтечу папы римского, и потому сцены из его жизни изобразили в XV веке в цикле фресок на стенах Сикстинской капеллы (по этой же причине Микеланджело не стал запечатлевать его выше, на потолке: Моисей в капелле уже наличествовал и без него)[753]. «Моисея» нельзя считать скульптурным портретом Юлия, однако его фигура воплощала именно то, что символизировал сам папа, то есть власть наместника Божьего на земле.

Однако есть много свидетельств, что, пока Микеланджело работал над этими удивительными произведениями искусства, нервы его были напряжены до предела. Примерно в то время, когда он послал во Флоренцию за тем самым учеником, что приехал потом верхом на муле и оказался для него таким разочарованием, Микеланджело признавался в письме: «Сам я работаю мало»[754], и виной тому, видимо, были бесконечные споры и склоки из-за дома с кардиналом делла Ровере. Возможно, начались они потому, что если кардинал полагал, будто всего-навсего предоставляет Микеланджело дом в Мачелло деи Корви на время работы над гробницей, то Микеланджело настаивал, что дом должен быть передан ему навсегда в собственность. Иными словами, он пытался повысить щедрый гонорар, оговоренный в его контракте, так, чтобы он включал в себя еще и большой дом на окраине Рима. Он не отступался от своих требований на протяжении двух десятков лет, пока наконец папские душеприказчики настолько не устали от дрязг, что в изнеможении согласились[755].

Моисей. Деталь гробницы Юлия II. 1513–1516

Возможно, Микеланджело пытался получить за гробницу максимально возможную плату, потому что на тот момент она была его единственным заказом и, учитывая темп работ, создание ее могло продлиться до конца его дней. Товарищ его отрочества, ныне папа и правитель значительной части Италии не предпринимал решительно ничего, чтобы ему помочь. Тем временем Микеланджело не мог не осознавать, что его стремительно затмевал младший соперник: Рафаэлло Санти быстро превращался в короля римских художников.

11 марта 1514 года в возрасте семидесяти лет скончался Донате Браманте. Его преемником на посту главного наблюдателя за строительством собора Святого Петра был назначен не другой зодчий, а живописец Рафаэль. В письме дяде в Урбино от 1 июля 1514 года Рафаэль описывал, как Лев X «всякий день» навещает его в мастерской, вместе с его пожилым наставником в архитектуре и коллегой фра Джокондо, «и подолгу беседует с нами о возведении храма»[756]. Таким образом, в возрасте тридцати лет Рафаэль стал одним из ответственных за величайший архитектурный проект в Европе, хотя и не имел почти никакого зодческого опыта.

В том же письме дяде Рафаэль упоминает, что кардинал Биббиена, один из ближайших и преданнейших сторонников Льва, хочет женить художника на своей племяннице. Кроме того, кардинал заказал ему, Рафаэлю, свой портрет, что тот и исполнил, а еще вместе со своими ассистентами расписал stufetta, или парную баню в ватиканских покоях кардинала, в классическом вкусе, поразительно откровенными эротическими сценами.

По-видимому, Рафаэль без труда сумел войти в придворное общество и стал с легкостью играть роль утонченного аристократа. Контраст с Микеланджело не мог быть более разительным. Но разумеется, Рафаэль обладал и другими важными качествами, кроме светской любезности и изысканных манер. Он не просто был блестящим живописцем, но и владел еще одним бесценным умением. Микеланджело трудно было работать с другими художниками, хотя бы примерно сопоставимыми с ним по статусу, в значительной мере потому, что он хотел контролировать все аспекты работы и единолично отвечать за конечный результат. В отличие от него, Рафаэль любил сотрудничать с собратьями по ремеслу. Подобно актеру, одновременно руководящему театральной труппой, он интуитивно подбирал другим художникам роли, в которых они могли проявить наиболее полно свое дарование[757].

Например, Джованни да Удине специализировался на имитации античных рельефов, а также на изображениях цветов и плодов. Рафаэль продемонстрировал эти таланты коллеги с максимальным блеском, когда он и его команда расписывали фресками лоджию роскошной виллы на берегу Тибра, принадлежавшей богатому банкиру Агостино Киджи и впоследствии получившей название «Фарнезина»: Джованни выполнил для ее украшения необычайные гирлянды цветов, фруктов и овощей, которые сочетали ботаническую точность с почти порнографической двусмысленностью форм.

Искусно используя способности таких одаренных ассистентов, как да Удине, Джулио Романо, Джованни Франческо Пенни, Полидоро да Караваджо и Перино дель Вага, Рафаэль, выражаясь современным языком, сумел «усилить» свой бренд, нисколько не «разбавив» его. Готовый продукт вполне напоминал Рафаэля, но мог включать в себя дополнительные ингредиенты и доставлялся быстро, поскольку выполняли его несколько человек. У покупателя складывалось впечатление, что, если вы заказывали что-то у Рафаэля, требуемое изготавливалось быстро, качественно и надежно. Потому-то честолюбивые художники и стремились попасть в его мастерскую.

В 1519 году, на пике славы Рафаэля, мантуанский посол Пандольфо Пико делла Мирандола написал Изабелле д’Эсте от имени двадцатилетнего живописца, последователя Микеланджело, которого тот полагал очень одаренным. Однако Рафаэль был о нем невысокого мнения, и потому юноше пришлось искать работу за пределами Рима[758]. Смысл послания был ясен: если Рафаэлю не по вкусу то, что ты делаешь, можешь убираться.

* * *

В марте 1515 года Микеланджело исполнилось сорок, а в этом возрасте люди эпохи Ренессанса начинали воспринимать себя как стариков (достигнув этих лет, Эразм Роттердамский сочинил поэму «О старческих недомоганиях»)[759]. Предшествующие двадцать лет он провел в неустанных трудах, зачастую испытывая огромное психологическое напряжение. Впрочем, жизнь художника состояла не из одной лишь тяжелой работы, уныния и мрака, как можно предположить, читая его письма к родным. Может быть, друзья его не происходили из высшего общества, в отличие от ближайшего окружения Рафаэля, но они у него точно были, в том числе соотечественник, уроженец Тосканы Джованни Джеллези. Когда в апреле 1515 года Микеланджело отправился во Флоренцию навестить своих близких, Джеллези трогательно объявил, что, лишившись общества друга, чувствует себя сиротой в Риме, развратном Вавилоне[760].

Он добавил, что в отсутствие Микеланджело они, его тоскующие друзья, приняли в свой круг нового приятеля, родственного им по духу. Этим человеком оказался Доменико Буонинсеньи, секретарь кардинала Джулио Медичи; в будущем ему суждено было сыграть в жизни Микеланджело важную роль. Его также неизменно поддерживал человек по имени Леонардо Селлайо, или Леонардо Шорник, флорентиец, по-видимому служивший в банке, возглавляемом другим соотечественником и приятелем Микеланджело, проницательным и чутким меценатом Пьерфранческо Боргерини.

Можно сказать, что Селлайо исполнял при Микеланджело обязанности мажордома: он ведал всем бытом и делами Мачелло деи Корви в те годы, когда Микеланджело отлучался из Рима, и выступал как неутомимый корреспондент, постоянно снабжая Микеланджело новостями из римского мира искусства, а по временам и давая разумные советы. Прочная дружба с Селлайо свидетельствует о том, что, несмотря на сложный характер, Микеланджело способен был пробудить в близких людях почти вассальную верность.

В эти же годы Микеланджело подружился еще с одним живописцем, венецианцем Себастьяно Лучани. Себастьяно, родившийся в 1485 году, был на десять лет моложе Микеланджело и сделал его чем-то вроде персонажа культа героев, как явствует из многих сохранившихся писем Лучани к Микеланджело, в которых тот предается многоречивой, безудержной лести: «Я бы желал, чтобы Вы стали правителем всего мира, – написал он однажды, – ибо Вы, как никто иной, заслуживаете такой короны»[761][762].

Себастьяно прибыл в Рим 21 августа 1511 года, спустя шесть дней после того, как была открыта первая часть потолка Сикстинской капеллы: этот момент как нельзя лучше подходил для того, чтобы начинающего живописца потрясла, если не сказать сразила мощь гения старшего собрата[763]. Одной из причин их дружбы могло стать неослабевающее восхищение, которое Себастьяно испытывал перед работами мастера. Себастьяно остался единственным художником, по своему дарованию хотя бы отчасти сопоставимым с Микеланджело, дружба с которым оказалась хоть сколько-то крепкой и продолжительной (впрочем, стоит отметить, что несколько десятилетий спустя Микеланджело порвал отношения и с ним тоже). Существовал и иной повод для их сближения: их объединяло ожесточенное соперничество с Рафаэлем.

Себастьяно пригласил в Рим сиенский банкир Агостино Киджи, невероятно разбогатевший на прибыли от папских месторождений квасцов в Тольфе, на добычу которых получил монопольную концессию от Александра VI и Юлия II, вероятно, путем подкупа[764]. О таком меценате, как Киджи, любой живописец мог только мечтать, однако, подобно Льву X, он отверг Себастьяно и сделался восторженным почитателем Рафаэля. Однажды, в 1513–1516 годах (точно установить невозможно), Микеланджело и Себастьяно решили объединить усилия и совместно написать картину. Этим творческим замыслом стала «Пьета», заказанная священником по имени Джованни Ботонти для семейной капеллы в церкви Сан-Франческо в Витербо[765]. Ботонти не обладал большим могуществом или огромным состоянием, однако успешно и быстро делал карьеру в папском финансовом ведомстве, Апостольской палате. Живопись для «Пьеты» как будто выполнил Себастьяно, используя венецианскую технику работы с насыщенными, яркими масляными красками, а Микеланджело подготовил эскизы главных фигур.

Себастьяно дель Пьомбо. Пьета. Ок. 1513–1516

Вазари кратко описал суть подобного сотрудничества. С его точки зрения, итальянская живопись переживала удивительную метаморфозу. Достижения XV века в сфере перспективы, анатомии и восприятия классического искусства обогащались новаторством, пришедшим из Северной Европы. В особенности нидерландские живописцы научились добиваться волшебной иллюзии натурализма. В отличие от флорентийцев, они умели передавать блеск металла и стекла, заманчивую мягкость кожи, оттенки сумеречных и рассветных небес[766]. Итальянским городом, где встречались и гармонично соединялись все эти художественные стили и течения, была родина Себастьяно Венеция, центр международной торговли, расположенный неподалеку от Альп, – а сам Себастьяно блистательно изображал пейзаж, фактуру материалов и моделей натуралистических портретов.

С точки зрения утонченного итальянского ценителя искусства во второй декаде XVI века, величайшим живописцем был тот, кто умел наилучшим образом сочетать все эти различные манеры, стили и тенденции. И по мнению Вазари, большинство полагало таким художником Рафаэля. Микеланджело реагировал на сложившееся положение мудро и проницательно, но, как ни странно, довольно неуверенно. Как пояснял Вазари, он «взял Себастьяно под свое покровительство», надеясь, что «если поможет Себастьяно в рисунке», то посрамит тех, кто считает величайшим живописцем Рафаэля, и сделает это, так сказать, по доверенности, передав полномочия, «оставаясь в тени»[767]. Вместе Микеланджело и Себастьяно обладали всеми талантами, которые только могли потребоваться живописцу.

В результате их совместная «Пьета» оказалась странным, но завораживающим гибридом. Ночной пейзаж кисти Себастьяно на заднем плане столь зловещ и мрачен, что от него не оторвать глаз; тело Христа изображено с абсолютной анатомической точностью и с обостренной выразительностью, которую умел создавать один лишь Микеланджело, заставляя обнаженные тела говорить мучительно красноречивым языком, однако плоть умершего Христа показана мягкой, подчеркнуто земной, как это свойственно венецианской масляной живописи. Сохранился подготовительный эскиз, дающий представление о том, что ясно и без него: моделью для фигуры Мадонны послужил молодой человек атлетического сложения, грудь и торс которого Микеланджело зарисовал, одновременно несколько раз запечатлев его стиснутые в молитвенном жесте руки так, чтобы пальцы правой сжимали левую.

По мнению Вазари, эта картина Себастьяно удостоилась высочайших похвал. Однако она пользовалась умеренным успехом. С первого взгляда были очевидны все ее недостатки: два разных живописца насильственно объединили в ней два несхожих стиля, и потому в ней не ощущается присутствие авторского сознания, властно подчиняющего себе целое, которое блестяще демонстрировал Рафаэль даже в тех картинах, что писали сразу несколько художников его мастерской.[768]

В те годы Рафаэль неумолимо возвышался в глазах поклонников и соперников. Лев X решил внести свой собственный, неповторимый вклад в украшение Сикстинской капеллы: запечатлеть деяния апостолов Петра и Павла в серии роскошных и необычайно дорогих шпалер[769]. Можно было бы ожидать, что подобный заказ получит Микеланджело, столь блестяще расписавший потолочный плафон. Но вместо этого папа повелел отдать заказ Рафаэлю. 15 июня 1515 года ему была выплачена первая часть гонорара.

Судя по подготовительным картонам, Рафаэль сосредоточил на шпалерах все свое внимание и никому не поручал работу над ними. Это было еще одно соперничество, paragone, с Микеланджело. Когда шпалеры на несколько часов вывесили в Сикстинской капелле в 2010 году, стало понят[770] но, сколь упорно тщился Рафаэль превзойти фрески свода. И находил время для этой работы, невзирая на то что буквально утопал в заказах, трудился без отдыха, а теперь еще и надзирал за строительством собора Святого Петра. Тем не менее Рафаэль не добился желаемого эффекта: хотя шпалеры и превосходно выглядят in situ, их затмевают великолепие и энергия потолочных фресок.

И все же в это время у Микеланджело появилась надежда, что Лев, несмотря ни на что, даст ему какой-нибудь заказ. 16 июня 1515 года он написал Буонаррото, что «нынешним летом» ему «придется приложить большие усилия для скорейшего окончания этой работы», то есть гробницы Юлия II. По собственному признанию, Микеланджело торопился, так как должен был «поступить в распоряжение папы». Не без некоторой двусмысленности он добавлял: «Для этого я купил около двадцати тысяч [фунтов] меди, чтобы отлить несколько фигур»[771][772].

Не совсем понятно, для чего эта медь предназначалась; возможно, для бронзовых рельефов гробницы, хотя Микеланджело так никогда их и не выполнил. Впрочем, из письма становится ясно, что он постепенно стал уставать от работы над монументом Юлию и пытался как можно быстрее ее завершить. Подобное отношение к заказу как будто противоречит его прежней позиции. «Моисея» и двух так и не завершенных «Рабов» он высекал с любовью, сосредоточив на них все свое внимание. Он сообщил Буонаррото, что теперь, за три месяца, что прошли со дня его возвращения из Флоренции, он «еще не приступал к работе, а лишь занимался моделями и обустройством самой работы»[773].

Замысел Микеланджело заключался в том, что целое войско ассистентов, вроде того, какое обыкновенно набирал Рафаэль, могло взять на себя его задачу и быстро изготовить в массовом масштабе скульптуры по моделям Микеланджело. В итоге гробница не стала бы тем замечательным шедевром, каким виделась ему поначалу, но, по крайней мере, была бы завершена. На это Микеланджело даже соглашался потратить деньги: как он скорбно пояснил, он «пошел на большие траты»[774]. Главная проблема состояла в том, что, хотя за десять лет до описываемых событий он добыл и вывез в Рим тонны мрамора, весь свой запас он уже исчерпал. По этой причине, пусть он и подготовил модели, армии ассистентов просто не с чем было работать.

В этот период, возможно в 1515 году, Микеланджело действительно получил от папы небольшой заказ, а именно фасад частной капеллы, возводимой в замке Святого Ангела. Это лаконичное и изящное небольшое сооружение, выполненное в элегантном классическом стиле, за исключением выпуклых волют в обрамлении центрального окна. Возникает вопрос, почему Микеланджело согласился спроектировать незаметное маленькое здание, крошечное по сравнению с гигантским собором Святого Петра, за строительством которого надзирал Рафаэль? Вероятно, потому, что единственным человеком, наверняка способным его оценить, был Лев X. Спроектировав фасад капеллы, Микеланджело доказал, что ему под силу и создание архитектурных сооружений.

Можно только догадываться, почему именно он так умерил амбиции, но соблазнительно предположить, что причина заключалась в том самом новом друге, вошедшем в ближний круг Микеланджело: Доменико Буонинсеньи. Он служил секретарем и казначеем при кардинале Джулио Медичи, который, в свою очередь, выступал главным советником своего кузена Льва. Именно в этой роли кардинал Медичи запечатлен на чудесном портрете папы Льва X с двумя кардиналами, написанном Рафаэлем в 1518 году.

Джулио, хотя и младше Льва всего тремя годами, предстает куда более моложавым, он темноволос, хорош собой, на его лице читается ум и прозорливость. В отличие от кузена, Лев тучен и одутловат, он сидит за столом, на котором перед ним лежит богато иллюминированная рукопись. Она говорит о вкусах Льва, любившего роскошь, но благочестивого и ученого, тогда как лупа у него в руках свидетельствует о близорукости, унаследованной им от отца, Лоренцо Великолепного. (Интересно, мог ли он вообще разглядеть потолок Сикстинской капеллы более чем в двадцати метрах над головой?)

Картина, изображающая высших церковных сановников в роскошных священнических облачениях, символизирует богатство понтифика; поза папы, величественно восседающего с облеченными властью кардиналами одесную и ошуюю, подчеркивает его могущество. Именно последнее Лев и подумывал продемонстрировать всему свету самым недвусмысленным образом в середине 1515 года[775]. В свое время Юлий II повелел бездетному и болезненному герцогу Урбинскому Гвидобальдо да Монтефельтро усыновить его племянника Франческо Марию делла Ровере. После смерти Гвидобальдо в 1508 году Франческо Мария, как и ожидалось, унаследовал владения приемного отца.

Что один папа мог пожаловать, то другой – отобрать. С технической точки зрения герцогство Урбинское представляло собой часть Папской области. Отделенное от Тосканы Апеннинами, оно стало бы неплохим дополнением к территориям, которые издавна принадлежали Медичи. В Риме ходили слухи, будто Лев намерен лишить семейство делла Ровере титула и земель, и летом 1515 года они отчасти подтвердились. Франческо Мария был главнокомандующим папским войском. Однако в этом году контракт с ним не продлили: вместо этого 29 июня в соборе Святого Петра Лев вручил генеральский жезл своему брату Джулиано[776]. До Микеланджело, вероятно, доходила молва о грядущих переменах во власти, поскольку он регулярно виделся с человеком, вхожим в римские политические круги, где в значительной мере решалась судьба Италии, поэтому Микеланджело не мог не догадываться, что это значит. Семейство делла Ровере, заказавшее ему гробницу, лишалось могущества и богатства, а Медичи продолжали свое победное восхождение к вершинам власти.

30 ноября Лев X, как подобало пусть не официальному, но фактическому правителю, с триумфом вошел во Флоренцию, вступив во владение своими землями. Чтобы отпраздновать прибытие первого гражданина города и придать ему должный блеск, целая команда художников и ремесленников провела необычайные приготовления. По всему маршруту следования Льва были установлены декоративные триумфальные арки, и возле каждой папа и его свита, состоящая из кардиналов и высоких церковных сановников, останавливались и слушали песни[777]. Шествие длилось семь часов[778][779]. В самых важных местах были установлены приличествующие случаю монументы наподобие античных: обелиск, колонна, напоминающая колонны Траяна и Марка Аврелия, амфитеатр в римском стиле, спешно сооруженный из дерева, холста, гипса и глины. Декорации к торжественному вступлению в город могли послужить образцом для будущих церемоний, а подобные бутафорским монументы могли бы украсить город во вкусе Льва.

Команда художников, equipe, выполнившая эти поразительные декорации, состояла, с одной стороны, из старых друзей и знакомых Микеланджело, таких как Граначчи и Буджардини, а с другой – из молодых людей, родившихся в восьмидесятые–девяностые годы и только-только вышедших на сцену. Среди ваятелей обращал на себя внимание юноша по имени Баччо Бандинелли, а также Якопо де Татти, который принял имя своего учителя Андреа Сансовино. Этот Якопо Сансовино, наиболее талантливый из молодых скульпторов, в сотрудничестве с живописцем Андреа дель Сарто выполнил гигантскую конную статую, установленную перед церковью Санта-Мария Новелла. Кроме того, Сарто и Якопо Сансовино создали наиболее эффектную составляющую всего замысла – великолепный классический фасад собора Санта-Мария дель Фьоре.

Главный фасад собора оставался незавершенным с XIV века. Перед готическим зданием Сарто и Сансовино возвели сооружение с триумфальными арками, коринфскими колоннами, антаблементом и карнизами, со статуями, с живописью и рельефами. По словам Вазари, Лев X, увидев временный фасад собора, промолвил: «Жаль, что не был построен настоящий фасад этого храма». А «энергия и величественность» конной статуи, выполненной Сансовино в соавторстве с Андреа дель Сарто, произвели на папу столь глубокое впечатление, что он позволил художнику облобызать свою туфлю и «всячески его обласкал»[780]. В свите Льва числились двое заклятых врагов Микеланджело: Леонардо и, по мнению Вазари, Рафаэль.

Из Флоренции Лев двинулся в Болонью, чтобы назначить там нового епископа[781]. Тем временем в Италию вторгся новый король Франции Франциск I и 14 сентября нанес сокрушительное поражение швейцарским наемникам герцога Миланского в битве при Мариньяно, неподалеку от Милана. В Болонье начались переговоры о взаимных уступках, политические ставки пошли вверх. Папа предложил передать Франции территории Пармы и Пьяченцы, а Франциск I согласился защищать Флоренцию и Папскую область и даровать Джулиано Медичи титул французского принца, объявив его герцогом Немурским. Это решило судьбу Франческо Марии делла Ровере; принадлежавшее ему герцогство Урбинское отходило двадцатитрехлетнему Лоренцо Медичи, сыну Пьеро. 13 октября кардинал Джулио Медичи написал: «Что же касается Урбино, папа непреклонен. Он не желает, чтобы его воля обсуждалась публично, однако все будет сделано, как ему угодно, без лишних слов»[782].

У Микеланджело появилось немало поводов задуматься. Клан делла Ровере ожидало низвержение в бездну. Во Флоренции возникли перспективы получить блестящие и прибыльные заказы. Выросло новое поколение соперников.

Во время триумфального вступления Льва X во Флоренцию и последующей встречи с Франциском в Болонье единственный оставшийся на тот момент в живых брат Льва, Джулиано Медичи, заболел чахоткой, что тогда было равносильно смертному приговору. В феврале 1516 года он угасал. Тем самым единственным законным наследником, не носившим церковного сана, оказывался Лоренцо Медичи.

По мере того как власть и могущество Медичи росли, число их сокращалось. Величайшим врагом этого блестящего клана, как обычно, стало слабое здоровье. Тем не менее Лев начал предпринимать политические шаги против Франческо Марии делла Ровере с целью изгнать его из герцогства Урбинского. Франческо Марию обвинили в убийстве кардинала Алидози, измене и неповиновении. В марте вдовствующая герцогиня Урбинская Елизавета Гонзага прибыла в Рим защищать интересы своего приемного сына Франческо Марии и всего семейства делла Ровере, которое лишилось бы дома и земель, если бы он утратил титул[784]. Это та самая холодная и остроумная аристократка, что председательствует в собрании утонченных придворных в одноименном трактате Кастильоне, черновой вариант которого он как раз создавал в то время.

Действие «Придворного» происходило в 1506 году. Теперь, десять лет спустя, бедная Елизавета вынуждена была униженно просить, чтобы ее не изгоняли из дворца. Добившись аудиенции у Льва, она молила о милосердии: «Но разумеется, Ваше Святейшество, вы, не понаслышке знающий, что такое горечь изгнания, не заставите нас покинуть наш дом и земли и скитаться бесприютно в чужих краях, утратив все, что имели». Тем самым она напомнила папе, что она и ее покойный супруг гостеприимно предоставили кров брату Льва Джулиано и секретарю Джулиано кардиналу Биббиене, когда тех выдворили из Флоренции. Лев в ответ всего-навсего пожал плечами. Сейчас он вершил судьбы Италии, прибегая к политике грубой силы, и из персонажа «Придворного» перевоплотился в персонажа «Государя». Биббиена, с таким изяществом излагающий свои воззрения на феномен юмора в трактате Кастильоне, вероятно, находился среди кардиналов, безмолвно внимавших папе, когда Елизавета покидала зал аудиенций.

События развивались быстро[785]. 18 марта весть о смерти Джулиано достигла Рима; в тот же день был отлучен от церкви Франческо Мария делла Ровере. Лоренцо Медичи немедля выехал в Рим, а по приезде дядя даровал ему герцогство Урбинское. Прежде чем покинуть Рим, Елизавета, побежденная и лишившаяся всех своих владений, пожелала увидеть скульптуры, созданные Микеланджело для гробницы Юлия II. Кардинал делла Ровере послал ваятелю письмо, в котором подчеркивал, что это доставило бы ей живейшее удовольствие. Письмо выдержано в самых изысканных выражениях, в нем звучит не приказ, а просьба, и адресовано оно «Микеланджело, дражайшему другу»[786].

Однако, возможно не случайно, именно теперь, когда могущество делла Ровере стало ослабевать, Микеланджело решил перезаключить с ними контракт на создание гробницы на новых условиях. В результате он добился для себя немалых преимуществ. Новый контракт, подписанный 8 июля, предусматривал гробницу куда меньшего размера и более традиционного облика: теперь монумент предполагалось сделать пристенным, количество скульптурных фигур сократить почти наполовину, до двадцати одной, и украсить гробницу всего одним бронзовым рельефом[787]. Гонорар оставался прежним, несмотря на политические проблемы делла Ровере. Микеланджело отводилось на выполнение заказа девять лет, из которых три уже прошли, и предоставлялось право заниматься им там, где он пожелает. В целом замысел, хотя все еще поражал своим грандиозным размахом, был более выполним. Особенно если привлечь к его осуществлению команду ассистентов, как задумал Микеланджело.

Едва успев подписать контракт, Микеланджело стал готовиться к отъезду из Рима. Спустя неделю, 15 июля, Арджентина, супруга Пьеро Содерини, написала брату Лоренцо Маласпине, прося его замолвить за Микеланджело словечко перед Альберико Маласпиной, маркизом Массы и правителем маленького государства, на территории которого располагались мраморные залежи Каррары.

Арджентина Содерини описывает Микеланджело примерно так же, как ее супруг некогда рекомендовал его Юлию II: он-де человек, «равных коему не сыщется ныне в Европе», и, как ни странно это может показаться, «любезный и благовоспитанный». Пьеро Содерини отправил послание Арджентины с сопроводительным письмом, составленным в самых теплых выражениях, уверяя, что готов оказать Микеланджело и любую иную услугу «из уважения к Вашему несравненному мастерству и всяческим совершенствам»[788]. Теперь Содерини жил тихо и уединенно, оставив пост, а его брат кардинал Содерини заключил со Львом сделку, добившись его возвращения из Дубровника, где он пребывал в изгнании. Содерини утратил власть, но, безусловно, сохранил дружеские чувства к Микеланджело и по-прежнему восхищался его гением.

На первый взгляд у Микеланджело существовали вполне разумные причины уехать из Рима. Судя по письму Арджентины Содерини, он намеревался искать более подходящие мраморные глыбы в каррарских каменоломнях. Однако, по-видимому, у него были и иные основания для отъезда. В начале августа встревоженные друзья прислали ему из Рима два письма. Первое, датированное 9 августа, написал Леонардо Селлайо, которому Микеланджело наказал приглядывать за домом и мастерской в Мачелло деи Корви. По словам Селлайо, внезапный отъезд Микеланджело якобы вызвал слухи. Селлайо и сам явно испытывал сомнения, но подбадривал Микеланджело, который-де сумеет доказать, что сплетники, распространяющие молву, будто ему не по силам завершить работу над гробницей, – отъявленные лжецы[789].

Потом Микеланджело написал его друг Джованни Джеллези, выразивший удовольствие тем, что Микеланджело обрел равновесие и спокойствие духа и готов «восстановить свою честь»[790]. По-видимому, Микеланджело уехал из Рима в скверном состоянии, либо физическом, либо моральном.

Может быть, его нервный срыв объясняется катастрофой, постигшей статую «Воскресшего Христа», которую он высекал для Метелло Вари. На позднем этапе работы Микеланджело обнаружил во мраморе безобразную черную прожилку, похожую на шрам, пересекающий щеку Христа от носа до бороды. Дефект в менее заметном месте можно было бы проигнорировать, но закрыть глаза на столь явный – нельзя[791]. Затратив гигантские усилия, Микеланджело пришлось прервать работу над статуей, на которую у него не было времени изначально. Бедственного состояния статуи вполне могло оказаться достаточно, чтобы ввергнуть Микеланджело в пучину отчаяния.

В довершение ко всему между двумя ассистентами Микеланджело в его мастерской произошла ссора, которая не могла не вызвать раздражение мастера. Его помощник Сильвио Фальконе, у постели которого он проводил целые ночи без сна за несколько лет до описываемых событий, ушел от него или был выставлен. Спустя год-два он напишет Микеланджело письмо, в котором смиренно, извиняющимся тоном расскажет, что теперь, когда он ведет дела самостоятельно, удача к нему не особо благоволит[792]. Он хотел попросить прощения у Пьетро Урбано, другого ассистента Микеланджело, о котором мы узнаём из его письма впервые; можно предположить, что причиной их ссоры стала еще и ревность.

Впрочем, Микеланджело столкнулся и с куда более серьезной проблемой и вынужден был принимать решение из числа тех, от которых зависит вся дальнейшая жизнь.

Отлучив Франческо Марию делла Ровере от церкви, Лев и его племянник Лоренцо вступили с ним в недолгую войну, стремясь изгнать Франческо из герцогства Урбинского. Эту дорогостоящую и рискованную экспедицию частично оплатило папское казначейство. 30 мая 1515 года Урбино сдался, и к концу июня вся территория герцогства перешла под контроль Медичи[793]. В июле Лоренцо официально получил герцогский титул. После этого Лев смог сосредоточиться на менее насущных, не столь практических тратах. Одним таким проектом стал весьма затратный и, строго говоря, не так уж необходимый фасад церкви Сан-Лоренцо во Флоренции, семейного родового храма Медичи.

Подобно многим главным церквям города, Сан-Лоренцо была оставлена без пышного лицевого фасада. В этом храме покоились Козимо Старший и Пьеро Подагрик, храм примыкал к палаццо Медичи. Трудно было найти архитектурное сооружение, более подходящее для того, чтобы через его посредство объявить всему миру: Медичи вернулись и вновь властвуют над Флоренцией. Вероятно, они уже некоторое время задумывались о завершении фасада, по крайней мере с прошлой осени, со времен триумфального вступления Льва в город[794].

Возможно, именно по этой причине в июне 1515-го, за год до возвращения Медичи, Микеланджело предвидел, что ему придется вновь поступить на службу к папе. Сведения о планах понтифика могли поступать Микеланджело из ближайшего папского окружения, через Доменико Буонинсеньи, секретаря кардинала Джулио Медичи. Если кто-то и побуждал Микеланджело участвовать в этом новом плане, то это, судя по всему, был кардинал, впоследствии ставший одним из величайших, наиболее чутких и проницательных покровителей мастера. Есть свидетельства, что Лев испытывал искушение отдать этот заказ своему любимому художнику Рафаэлю Урбинскому, который уже руководил выполнением нескольких крупных проектов – плавно, гладко и без всяких осложнений.

В глазах Микеланджело великолепное флорентийское предприятие являло собой дилемму. С одной стороны, финансовые, творческие и моральные обязательства вынуждали его завершить гробницу Юлия. Кроме того, фасад Сан-Лоренцо обещал стать памятником семейству Медичи, к которому он питал двойственные чувства. С другой стороны, ему представлялся неоценимый случай создать блестящее произведение искусства в своем родном городе, посрамить поколение более молодых художников и победить своего заклятого врага.

Впрочем, фасад церкви, в сущности, был архитектурной работой, а в области зодчества опыт Микеланджело был весьма и весьма мал. На этом этапе Медичи, а может быть и сам Микеланджело, предполагали, что он возьмет на себя только выполнение скульптур для фасада. Микеланджело требовался опытный архитектор, с которым он мог бы сотрудничать. Однако старейший и наиболее прославленный из флорентийских зодчих Джулиано да Сангалло умер несколько месяцев спустя, а в описываемое время, видимо, был уже тяжело болен. Это сильно сужало возможности выбора.

В августе – начале сентября Микеланджело провел во Флоренции примерно месяц или чуть больше. В этот период он, вероятно не без опасений, согласился создать проект фасада Сан-Лоренцо в сотрудничестве с архитектором Баччо д’Аньоло (1462–1543). Они мало подходили друг другу.

Баччо д’Аньоло был мастером старшего поколения, который перешел от столярных работ к более честолюбивому занятию архитектурой. Для Вазари он служил примером того, как можно, «поднявшись сразу», достигнуть «вершин, в частности, в архитектуре»[795]. В свое время превозносили деревянную резьбу, которой он украсил Зал пятисот в палаццо Веккьо, которую затем намеренно разрушили по возвращении к власти Медичи. Впрочем, достигнув примерно пятидесяти пяти лет, он построил весьма немного, если не считать элегантной классической колокольни церкви Санто-Спирито и части ballatoio, или галереи, окружающей купол работы Брунеллески в соборе Санта-Мария дель Фьоре. Баччо д’Аньоло обдумывал ее очень долго, однако когда эта галерея на одной из граней тамбура наконец была открыта в Иванов день, 24 июня 1515 года, то вызвала всеобщее разочарование[796].

Это не предвещало ничего хорошего. Сам Микеланджело полагал, что выстроенная Баччо галерея напоминает «клетку для сверчков», однако, скорее всего, пока держал свое мнение при себе. Впрочем, предстоящее сотрудничество с Баччо уже вселяло в него неуверенность, потому что в последующие месяцы их натянутые отношения обернулись сущей комедией. 7 октября Баччо написал Доменико Буонинсеньи, сообщая, что говорил со своим господином кардиналом Джулио Медичи об их проекте и что папа согласился передать этот заказ Микеланджело и Баччо[797]. Буонинсеньи вызвал Баччо и Микеланджело на тайную встречу в местечко Монтефьясконе на озере Больсена, расположенное в папских землях к северу от Рима, не упоминая ничего о том, что приглашение как-то связано со строительством фасада Сан-Лоренцо, «дабы один Ваш друг или его друзья ничего не заподозрили»[798]. Пожалуй, он имел в виду Рафаэля. Однако поездка не состоялась, возможно, потому, что Микеланджело отказался прибыть на эту встречу.

Шла осень, Микеланджело затаился в мраморных горах, словно за стенами неприступной крепости, он не покидал Каррару и разведывал месторождения. По-видимому, ответственность за возвращение Микеланджело во Флоренцию и его участие в этом проекте кардинал Медичи возложил на своего подчиненного Буонинсеньи. Как тот по секрету сообщал кардиналу, с его точки зрения, не столь важно, выберет ли Микеланджело себе в сотрудники кого-нибудь или вообще сочтет нужным работать в одиночестве.

Однако Микеланджело постепенно делался невыносим. Буонинсеньи неоднократно писал ему, настоятельно прося его и Баччо, но особенно его, приехать в Рим, чтобы поговорить с кардиналом и обсудить заказ с папой. К 21 ноября Буонинсеньи совершенно изнемог и пришел в ярость. Поведение Микеланджело чуть не свело его с ума: «Из Вашего последнего письма я вижу, что Вы по-прежнему не намерены приезжать, а значит, и я не намерен более заниматься сим делом, ибо, умоляя Вас прибыть в Рим, лишь покрываю себя стыдом и позором»[799]. Только по вине Баччо и Микеланджело этот важный заказ будет отдан иноземцам, то есть не уроженцам Флоренции. Единственный, кто приходит тут на ум, – это Рафаэль.

Возможно, перед нами свидетельства закулисных интриг, хитроумных и коварных. Разумеется, многие художники мечтали о славе и деньгах, которые неизбежно принес бы такой заказ. Получить часть работ пытались и Якопо Сансовино, и флорентийский зодчий Баччо Биджо. Леонардо Селлайо послал в письме предупреждение, что Рафаэль-де объединился с Антонио да Сангалло-младшим, взяв его себе в сотрудники для работы, вероятно, над проектом собора Святого Петра, однако из Антонио да Сангалло вышел бы еще и недурной коллега, вместе с которым можно было бы также попытать счастья, предложив выполнить фасад Сан-Лоренцо[800].

Наконец в середине декабря Микеланджело прискакал в Рим, где встретился с папой и после обсуждения принял окончательный вариант фасада[801]. Возвращаясь в Каррару, он по пути ненадолго заглянул во Флоренцию и там поручил Баччо д’Аньоло изготовить деревянную модель фасада, утвержденного папой и Микеланджело. Однако бедный Баччо д’Аньоло, хоть и славился как искусный резчик по дереву, не угодил Микеланджело даже в этом скромном амплуа.

В последующие месяцы Баччо вырезал две модели фасада, и обе Микеланджело отверг. 20 марта 1517 года он писал Буонинсеньи: «Я приехал во Флоренцию посмотреть на модель, которую Баччо закончил, и обнаружил, что она все такая же, а именно вещь для детей»[802]. Эта уничижительная оценка перекликается с его прежним суждением, что галерея, установленная по проекту Баччо в соборе Санта-Мария дель Фьоре, – не более чем «клетка для сверчков». Работы Баччо, по-видимому, представлялись ему невыразительными и тяжеловесными.

Вместо этого Микеланджело решил присматривать за изготовлением глиняной модели сам, а работу поручить одному из своих каменщиков, Франческо ди Джованни Нанни делла Грасса, известному как Грасса. Как и многие каменотесы, которых Микеланджело нанимал на протяжении следующего десятилетия, да и после того, Грасса происходил из Сеттиньяно[803]. Вероятно, Микеланджело легче было работать с командой, преданной ему лично, – с крестьянами из его собственной деревни, членами семей, которые он знал с детства. Его раздражала перспектива сотрудничества с любым коллегой, хотя бы приблизительно равным ему по статусу. Это не сулило ничего хорошего ни Баччо, ни Якопо Сансовино, который полагал, что кто-то, возможно Лев, обещал ему часть работы.

Во время своего приезда в Рим в декабре Микеланджело, вероятно, встречался не только с папой, но и с его кузеном, кардиналом. Не осталось никаких свидетельств, о чем именно они говорили, но можно предположить, что одной из тем, которые они обсуждали, было соперничество Микеланджело с Рафаэлем и на сей раз Микеланджело сам предложил помериться силами с более молодым собратом.

Микеланджело уже был занят одним совместным с Себастьяно проектом – капеллой в церкви Сан-Пьетро ин Монторио. Возможно, он взялся за капеллу, надеясь, что она заменит картину, которую он обещал написать для мецената, флорентийского банкира Пьерфранческо Боргерини, но до которой у него до самого отъезда в Рим так и не дошли руки. Летом 1516 года Боргерини нанял для росписи капеллы Себастьяно, предварительно договорившись, что эскизы фресок подготовит Микеланджело. Действительно, Микеланджело прислал из Рима рисунок, и Себастьяно как будто приступил к работе.

Внезапно, в начале 1517 года, фрески для Боргерини были отложены из-за появления более срочного заказа. Себастьяно представился уникальный случай: кардиналу Медичи потребовался алтарный образ для Нарбоннского собора во Франции, сан архиепископа какового города он носил в добавление ко многим другим церковным должностям[804]. Уникальность заключалась в том, что он решил заказать не одну, а две картины – одну у Рафаэля, другую у Себастьяно, при содействии Микеланджело, – чтобы потом выбрать лучшую.

Точная последовательность назначений осталась неизвестной, но, по-видимому, первым получил заказ Рафаэль, и лишь потом кардиналу пришло на ум затеять соперничество, paragone. Не совсем ясно, сам ли Микеланджело вызвался состязаться с Рафаэлем или откликнулся на предложение кардинала Медичи. Однако к 19 января 1517 года Себастьяно получил задаток для покупки дерева на картину. Спустя два дня Леонардо Селлайо написал Микеланджело, что Рафаэль «готов камня на камне не оставить», лишь бы его сопернику Себастьяно не достался этот заказ[805]. Себастьяно же с подозрением взирал на Рафаэля.

Отныне кардинал Медичи еще более тесно сотрудничал с Микеланджело. Он лично отправил Микеланджело письмо, касавшееся дела, которое и он сам, и папа принимали близко к сердцу[806]. Оба они хотели, чтобы Микеланджело добыл мрамор для фасада Сан-Лоренцо не как обычно, в каменоломнях Каррары, а в других, расположенных южнее, близ Пьетрасанты. Пьетрасанта находилась на флорентийской территории, а это избавляло от уплаты налогов на камень. Уже велись подготовительные работы, новые каменоломни вот-вот собирались открыть, а эксплуатировать их в полную меру означало обрести общественное благо и одновременно дополнительные активы для государства Медичи. Папа и кардинал непрестанно изводили Микеланджело, заставляя его ехать в Пьетрасанту, но пока он не трогался с места.

Кроме того, кардинал Медичи послал список святых, резными изображениями которых надлежало украсить фасад; на сей раз он передал его через Буонинсеньи, тем самым назначив его чем-то вроде менеджера проекта[807][808]. Когда Микеланджело, в свой черед, осведомился, в каких именно одеяниях представить фигуры, кардинал отвечал, что здесь он художнику не указчик, ибо не намерен заниматься портновским ремеслом.

Судя по этой шутке, между кардиналом и Микеланджело установились теплые, доверительные отношения. Джулио Медичи был на три года моложе Микеланджело; ему исполнилось примерно двенадцать, когда Микеланджело вошел в дом его дяди Лоренцо Великолепного. Незаконнорожденный сирота, он, вероятно, был более осторожен и не столь уверен в себе, как его кузены, сыновья Лоренцо Великолепного. В зрелом возрасте он отличался острым умом и удивительно оригинальным вкусом в сфере искусства и архитектуры, однако страдал от мучительной нерешительности[809].

Кардинала страстно занимали всевозможные детали, в том числе подробности жизни других людей. Когда летом 1516 года умер Ханно, любимый слон Льва, подаренный португальским королем, его похоронили с соблюдением удивительных погребальных обрядов. Сам папа сочинил латинскую эпитафию, а Рафаэль написал портрет животного над его могилой[810]. После этого какой-то остроумец, возможно язвительный и безобразно юный Пьетро Аретино (1492–1556), написал сатирическую поэму «Последняя воля и завещание слона Ханно». В стихотворении слон оставляет кардиналу свои огромные уши, «дабы тот, раскинув оные пошире, собирал слухи со всего света».

Что бы ни узнавал кардинал о Микеланджело, он все прощал ему. Он относился к художнику тепло, участливо и терпеливо; Микеланджело, в свою очередь, пока обращался с кардиналом на удивление фамильярно. Впоследствии Джулио замечал: «Всякий раз, когда Буонарроти является ко мне, я сажусь и прошу его сесть, ведь он все равно сядет, не испросив у меня разрешения»[811].

Все это происходило непосредственно после отъезда Микеланджело из Рима, а тем временем появлялись свидетельства, что он, как выразился искусствовед Кристоф Тёнес, проходит «ускоренный курс классической архитектуры»[812]. Фасаду Сан-Лоренцо предстояло стать наиболее величественным сооружением, возведенным во Флоренции за целое поколение. Ему предназначалась роль манифеста ученого, элегантного классицизма, который столь ценил Лев.

Шесть листов рисунков, по мнению историков искусства относящихся примерно к этому периоду, 1516–1517 годам, дают представление о том, чего, на его собственный взгляд, недоставало Микеланджело и чему он пытался научиться. В них содержится предпринятый Микеланджело проницательный графический анализ зарисовок, выполненных флорентийским зодчим и резчиком по дереву Бернардо делла Вольпайя (1475–1521/22)[813]. На оригинальных рисунках детально и точно были изображены древние и современные римские здания. Однако, судя по графическим листам Микеланджело, он сосредоточивается на определенных элементах, особенно на антаблементе и колоннах. Вместо того чтобы просто копировать исходную графику, Микеланджело силой своего могучего зрительного воображения разворачивает формы в пространстве, сводя подробную зарисовку антаб[814] лемента арки Константина, показанной на три четверти, к его практической сути: одной-единственной линии, очертаниям торца каменной кладки.

Какую бы неуверенность в себе и нерешительность ни ощущал Микеланджело, приступая к работе над фасадом Сан-Лоренцо, они исчезли к поздней весне 1517 года. 2 мая он жизнерадостно, не без самонадеянности писал Буонинсеньи: «Дело в том, что я решаюсь взяться за фасад Сан-Лоренцо, с тем чтобы он своей архитектурой и скульптурой стал зеркалом всей Италии». Он больше не намерен был терпеть никаких соавторов. Он хотел и даже требовал, чтобы ему предоставили полный контроль над строительными работами: «Нужно, чтобы папа и кардинал быстро решились, хотят ли они, чтобы я его делал, или нет»[815].

В его тоне сквозят надменность и самоуверенность, но к ним примешивается и горечь. Микеланджело предложил общий бюджет в тридцать пять тысяч дукатов, гигантскую сумму, соответствующую архитектурным масштабам проекта, и предварительно оценил время работы в шесть лет. Он соглашался оперировать только круглыми суммами: «Счетов же вести я не умею и не смогу подвести конечного итога расхода иначе как по количеству кусков мрамора, которые будут мною сданы»[816]. Не мог он заботиться и об экономии незначительных сумм: «К тому же, так как я уже стар, мне не к лицу терять столько времени, чтобы уберечь для папы двести или триста дукатов на этот мрамор…»[817]. Микеланджело только что исполнилось сорок два.

Изображения мраморных блоков для строительства фасада Сан-Лоренцо. 1516–1520

Сколь бы высокомерны ни были выдвинутые Микеланджело условия, кардинал и папа приняли их, не без насмешливой оговорки: от их внимания-де не ускользнуло, что общая смета работ, с точки зрения Микеланджело, возросла с двадцати пяти до тридцати пяти тысяч дукатов[818]. Буонинсеньи же сухо осведомился: неужели Микеланджело передумал и теперь ему видится более роскошное украшение фасада или он ошибся в подсчетах расходов изначально? Микеланджело довольно небрежно объяснил: «После того как я Вам писал последний раз, я не смог заняться моделью, как Вам это обещал в письме; писать о причине было бы слишком долго». Впрочем, модель он «набросал из глины совсем крохотную, чтобы здесь ею пользоваться. Хотя она и закручена, как жареная оладья, я хочу послать Вам ее во что бы то ни стало, с тем чтобы все это не выглядело мошенничеством»[819]. Нетрудно понять папу и кардинала, которые полагали, что просто обязаны взглянуть на модель, дающую должное представление о невероятно дорогостоящем проекте.

К этому времени Микеланджело успел отодвинуть в сторону потенциальных соавторов, которые могли бы сотрудничать с ним в создании фасада. Баччо д’Аньоло принял свою судьбу безропотно. Во время пасхальных празднеств, выпавших на 22 апреля, он поймал за пуговицу Буонаррото Буонарроти и разразился долгим монологом, стремясь оправдаться в его глазах. Совершенно очевидно, что он хотел сохранить с Микеланджело дружеские отношения[820]. Этого нельзя сказать о Якопо Сансовино, уверенном, что именно ему было поручено вырезать рельефы для фасада. Он прослышал, что его отстранили от этой работы, возможно передав ее Баччо Бандинелли. Более молодой и, соответственно, более уступчивый, Бандинелли мог согласиться просто выполнить рельефы по эскизам Микеланджело.

30 июня Сансовино послал Микеланджело гневное письмо: «Не сумев поговорить с Вами до Вашего отъезда, я решил высказать Вам все, что о Вас думаю». Он утверждал, что с Микеланджело «нельзя заключать контракты», что ему «нельзя доверять», ведь он «сегодня говорит „да“, завтра „нет“», как ему «заблагорассудится, лишь бы получить выгоду». Ожидать, что Микеланджело хоть кому-то сделает добро, – все равно что ожидать от воды, «что она кого-то не замочит»[821].

* * *

Так или иначе, папские финансы были сильно истощены, в том числе непрекращающейся войной за герцогство Урбинское. Франческо Мария делла Ровере принял свое изгнание отнюдь не смиренно. В январе он вернул себе бо́льшую часть территории[822]. Со временем папа возвратил себе Урбино, прибегнув главным образом к старинному флорентийскому способу, то есть перекупив солдат Франческо Марии.

Впрочем, династические надежды Медичи чуть было не потерпели крах. 29 марта двадцатичетырехлетний герцог Лоренцо Медичи, возглавив контратаку десятитысячного войска, оплаченного его дядей папой, был ранен в голову пулей из аркебузы, предшественницы мушкета. Чтобы его спасти, пришлось сделать трепанацию черепа, и он стал медленно поправляться, но в дополнение к своей ране, возможно, страдал сифилисом.

В апреле Лев раскрыл истинный или, по мнению его противников, сфабрикованный заговор с целью лишить его жизни. За год до того он изгнал из его владений Боргезе Петруччи, правителя Сиены, тем самым встревожив кардинала Альфонсо Петруччи, которого подозревали в пособничестве Франческо Марии делла Ровере. 15 апреля 1517 года был арестован мажордом кардинала Петруччи Маркантонио Нини. На допросе с пристрастием Нини в конце концов сознался или был принужден заявить, будто существовал тайный сговор, куда входили в том числе его господин, кардинал Петруччи, а также лекарь Баттиста да Верчелли[823].

Кардинала Петруччи арестовали, а заодно с ним и его друга кардинала Саули. Лев объявил, что разоблачил заговор с целью отравить его, и назначил троих кардиналов для разбирательства дела. Затем арестовали кардинала Раффаэле Риарио, он был подвергнут допросу лично кардиналом Медичи и брошен в темницу замка Святого Ангела в состоянии ужаса столь великого, что не в силах был передвигаться и его пришлось нести. (Аретино в своей поэме завещал Риарио бивни слона Ханно, дабы тот мог хотя бы отчасти умерить свое желание получить папскую тиару, столь же неутолимое, «сколь голод Тантала».)

Потом Лев объявил, что в заговоре против него участвовали еще двое кардиналов, и провозгласил, что помилует их, если они признаются в своем преступлении сами. Под давлением кардиналы Содерини и Кастеллези признали свою вину. Риарио, Содерини и Кастеллези заплатили гигантские пени (в случае Риарио она достигала ста пятидесяти тысяч дукатов). Кардинала Петруччи удавили в камере; выбранных в качестве пешек в крупной игре Нини и доктора Верчелли повесили на мосту Святого Ангела, предварительно содрав плоть с костей раскаленными щипцами[824]. Кардинал Содерини бежал, выбрав изгнание. Поэтому, с точки зрения Льва, все завершилось как нельзя более удачно: его враги делла Ровере и Содерини были ослаблены и унижены, а папская казна пополнилась весьма круглой суммой. Таким образом, он получал наличные, потребные для финансирования проектов вроде фасада Сан-Лоренцо.

Деревянная модель фасада церкви Сан-Лоренцо. Осень 1517

Неудивительно, что многие подозревали, будто весь заговор подстроен Медичи или, по крайней мере, сильно преувеличен. Все помнили, что кардинал Риарио был замешан в заговоре Пацци, в ходе которого отец кардинала Медичи Джулиано был убит, а отец папы – ранен. Впрочем, у нас нет достаточных свидетельств в пользу ни одной из версий этого отвратительного судебного процесса.

* * *

Поначалу Микеланджело не торопился представить папе деревянную модель, которую тот столь жаждал увидеть. Летом 1517 года Микеланджело находился в Карраре, где, почти никуда не отлучаясь, провел год. Тем временем закладывали фундамент нового сооружения и делали это «постепенно», поскольку работу осложняла необходимость изъять старые подземные стены и выстроить новые прочные арки[825]. Прошел июнь, затем июль; Микеланджело намеревался вернуться во Флоренцию в августе, но тут он и его ассистент Пьетро Урбано тяжело заболели; художник поправился только ранней осенью[826].

31 октября 1517 года в далекой Саксонии монах по имени Мартин Лютер вывесил для обсуждения девяносто пять тезисов на дверях церкви в Виттенберге. Тезис восемьдесят шестой гласил: «Почему папа не строит собор Святого Петра на свои собственные деньги, но на деньги бедных христиан, хотя его состояние простирается обширнее, чем любого богатого владетельного Красса?»[827]. Если бы Лютер узнал, что вместо этого папа тратит на безумно дорогостоящий фасад любимой церкви своего семейства собственные деньги, то едва ли стал бы критиковать Льва менее ожесточенно.

Лишь в конце года Пьетро Урбано наконец привез в Рим модель. 29 декабря он представил ее на суд папы и кардинала и необычайно угодил их вкусу, вот только кто-то заметил (Буонинсеньи не уточняет, кто именно), что фасад столь увеличился, что Микеланджело недостанет для его выполнения всей жизни: оказалось, что это провидческое суждение, применимое к почти всем крупным архитектурным и скульптурным ансамблям Микеланджело[828].

Если Пьетро Урбано показывал папе и кардиналу ту же модель, что можно увидеть сегодня в Каза Буонарроти, то доставить ее в Рим на муле, вероятно, стоило немалого труда. Ширина ее без малого три метра, высота – около двух: это весьма внушительный макет еще не созданного здания, красивого, отличающегося классическим изяществом. Впрочем, она разочаровала даже самых страстных поклонников Микеланджело-зодчего.

Модель весьма величественна, но лишена энергии, свойственной его более поздним проектам. Конечно, трудно давать окончательную оценку сооружению, которое так и не было в итоге возведено, однако, судя по модели, Микеланджело сделал бы фасад Сан-Лоренцо скучноватым. Недостаток архитектурных излишеств, возможно, предполагалось восполнить десятью статуями святых, установленными на каждом ярусе: властными, повелительными жестами притягивающими к себе внимание (эти статуи были показаны на другой, восковой модели, не дошедшей до нас). Тем не менее, судя по сохранившейся модели, Микеланджело все еще ощупью продвигался по новой для него стезе зодчества и, что было для него нехарактерно, ориентировался на пристрастие Льва к гармоничному, соразмерному и изящному.

Увидев модель, папа и кардинал захотели, чтобы Микеланджело прибыл в Рим обсудить ее, и на сей раз он не заставил себя ждать. Спустя более года после первого, устного договора Микеланджело и папа 19 января 1518 года утвердили окончательный вариант контракта[829]. Общая стоимость проекта взлетела еще раз и составила сорок тысяч дукатов, причем предполагалось, что все расходы берет на себя Микеланджело и обещает завершить работу за восемь лет. За полтора года он превратил незатейливый, более или менее выполнимый план в подвиг, требующий геркулесовых усилий, невероятных затрат и почти неосуществимый.

Изображение мраморных блоков для фасада Сан-Лоренцо. 1516–1520

Наиболее амбициозной частью всего предприятия было оговоренное контрактом условие, согласно которому фасад Сан-Лоренцо предполагалось выполнять исключительно из лучшего мрамора, добытого в Карраре или в Пьетрасанте[830]. Разумеется, Микеланджело любил именно этот материал, камень, который, как писал его верный помощник, резчик Микеле да Пьеро ди Пиппо, «подобен отражению луны в колодце»[831]. Однако возводить здания из одного лишь мрамора было не принято даже в Античности, за исключением отдельных местностей, например Афин, буквально стоящих на мраморных месторождениях. А во Флоренции мрамор залегал отнюдь не под рукой.

Чтобы добыть мрамор, требовалось сначала извлечь камень из почти недоступных жил, расположенных высоко в горах, а затем спустить глыбы весом несколько тонн по верхним склонам гор на волокуше, называемой lizza. Потом камень надобно было перевезти к морю на повозке, запряженной волами, в муках погрузить на корабль и морем доставить в Пизу. Там его перегружали на барку, которая переправляла его в Синью, последний город на Арно, дальше которого судоходство было невозможно, а потом опять на повозку, запряженную волами, и так уже везли до Флоренции. Весь путь составлял примерно сто пятьдесят километров и зачастую длился много месяцев[832].

Все это требовалось для транспортировки мраморных блоков обычного размера, но проект Микеланджело также предусматривал что-то куда более сложное и трудноосуществимое. На нижнем уровне фасада он предполагал разместить двенадцать мраморных колонн из сплошного особо прочного мрамора, каждую по одиннадцать брачча, то есть шесть с лишним метров в высоту.

Это было пугающе самонадеянно. Даже просто найти мраморные глыбы такого размера без изъяна, не говоря уже о том, чтобы спустить по горным склонам и дважды погружать на корабль и сгружать с корабля, было безумно рискованной затеей. Добыча мрамора для монументальных колонн таких римских зданий, как, например, Пантеон, считается одним из величайших достижений Античности, подвигом, совершить который можно было, лишь эксплуатируя почти неистощимую рабочую силу Римской империи. Микеланджело предложил добыть свой мрамор, привлекая местных каменотесов, каких только сможет найти, и поставив их под начало каменщиков, в основном нанятых в Сеттиньяно и привыкших иметь дело не с мрамором, а с песчаником.

13 марта 1518 года Буонинсеньи послал Микеланджело письмо, несколько неопределенно адресованное «Микеланджело в Пьетрасанте или в Карраре» и уверяющее, что папа и кардинал с великим удовольствием восприняли весть о том, что он наконец вот-вот займется добычей мрамора в горах над Пьетрасантой, приступить к каковым работам они умоляли его целый год[833]. За этим посланием последовало другое, составленное уже лично кардиналом Медичи, в котором тот выражал свое и своего кузена папы живейшее удовольствие, а также радость оттого, что не надо более понукать и принуждать его[834]. Впрочем, добившись своего, они возложили на Микеланджело дополнительное бремя. Он брал на себя обязательство надзирать за строительством дороги, ведущей к каменоломням, расположенным в горах близ маленького городка Серавецца, к северу от Пьетрасанты.

Эти были для Микеланджело годы кочевья: он то и дело ездил из Флоренции в доки Пизы и Пьетрасанты, Серавеццы и Каррары. Как подсчитал Уильям Уоллес, между 1516 и 1520 годом он предпринял тридцать путешествий за пределы Флоренции и девятнадцать поездок в каменоломни[835]. Его корреспонденты зачастую не имели представления, куда адресовать ему письма (одно послание озаглавлено «Микеланджело в Пизе или где бы он ни был»). Можно вообразить, как он скачет верхом по северотосканской равнине на побережье: то в горы, в Пьетрасанту или в Каррару, то к морю, в Пизу.

В течение следующих двух лет Микеланджело руководил огромным, раскинувшимся на немалой территории предприятием, включавшим в себя добычу мрамора в двух разных местах, а также его сложную транспортировку по морю, по реке и по суше, и все это в условиях, когда коммуникации были медленны и ненадежны. Чтобы объяснить своим командам в различных карьерах и портах, чего же именно он хочет, Микеланджело прибегал к помощи совершенно неповторимых рисунков.

Меню обеда с изображением яств и напитков. 1517–1518

На них приблизительно, без деталей, в неглубокой перспективе, с точно обозначенными измерениями запечатлены формы тех глыб, которые требовались Микеланджело. Иногда на них Микеланджело изображал свой «фирменный знак» – три пересекающихся круга. Эти графические листы производят почти сюрреалистическое впечатление. Глядя на них, вы словно кончиками пальцев ощущаете тут выпуклость, там изгиб, то есть спящую в камне, еще не воплощенную и не разбуженную архитектурную деталь или даже статую, почувствовать присутствие которой было под силу лишь Микеланджело.

В обыденной жизни Микеланджело то и дело переезжал из каменоломен в порт, из Флоренции к морю, в горы или обратно. На обороте сухого делового послания от Бернардо Никколини, агента кардинала Медичи во Флоренции, он составил затейливое иллюстрированное меню. Оно начинается двумя рогаликами, продолжается кувшином вина, селедкой, тортельи (подобием равиоли). Рядом с каждым наименованием блюда он бегло набросал рисунок: пузатый винный кувшин, слегка приунывшую копченую рыбу, и так весь список, в итоге изобразив два разных салата, видимых с разных точек зрения, две миски супа со сладким укропом и маленькую тарелку шпината[836].

Непонятно, почему Микеланджело развлекался таким образом, но меню, если это действительно меню, по-видимому, рассчитано на двоих. Вторая миска супа, вероятно, предназначалась его ассистенту Пьетро Урбано, с которым он все более и более сближался.

* * *

Микеланджело не только вознамерился создать фасад церкви, который стал бы «зеркалом всей Италии», но и обдумывал некий предпринимательский проект. Не успел он решить, что будет добывать мрамор близ Пьетрасанты, как начал целую кампанию, добиваясь специальной концессии у цеха шерстянщиков, который, в свою очередь, контролировал Попечительство собора. В соборе всегда что-то меняли, перестраивали, усовершенствовали, и потому там всегда требовались поставки мрамора. В обмен на разработку мраморных месторождений близ Серавеццы и снабжение мрамором строителей собора по первому требованию Микеланджело хотел получить пожизненную концессию на добычу мрамора для собственных нужд.

Едва приехав в Пьетрасанту, он принялся бомбардировать брата Буонаррото, исполнявшего роль его представителя во Флоренции, бесконечными вопросами о концессии. Ко 2 апреля он уже потерял терпение. Он хотел, чтобы Буонаррото выяснил, расположен ли Якопо Сальвиати, банкир, зять папы и один из ведущих флорентийских политиков, пожаловать ему концессию[837]. Если же нет, то он намекал, что может и передумать, то есть не добывать более мрамор в каменоломнях Пьетрасанты. По своему обыкновению, он был измучен трудностями и воспринимал себя как жертву: «Ежели будет соблюдена наша договоренность, я готов следовать начатому делу при непомерных затратах и хлопотах да при отсутствии уверенности в успешном исходе в придачу»[838].

Кроме концессии, Микеланджело требовал передать ему контроль над дополнительным участком дороги, который он намеревался проложить по болоту в горы и использовать для доставки мраморных блоков. Он всячески наказывал Буонаррото втолковать Якопо Сальвиати, что ему, Микеланджело, надлежит даровать концессии и привилегии единственно из чувства патриотизма и заботы об интересах общества: «Я не ищу выгоды в подобных вещах для себя, но только пользы и чести для господ и для отечества»[839]. Просто он, и только он, и никто иной, знал, где залегают месторождения лучшего мрамора.

Спустя две недели он столь взволновался, что послал во Флоренцию ассистента, велев ему ждать до вечера четверга, 23 апреля, когда, по словам Буонаррото, должен был решиться исход дела. Если концессию ему не предоставят, Микеланджело исполнился решимости отказаться от каменоломен близ Пьетрасанты: «Я сразу же сяду на коня и поскачу к кардиналу деи Медичи и к папе и изложу им все мои обстоятельства, а здешние работы оставлю да вернусь в Каррару – меня о том молят, как Иисуса Христа»[840].

Тем временем ему чинили всяческие препятствия. Каррарцы, обеспокоенные появлением конкурирующих каменоломен, подкупали владельцев барок, чтобы те не переправляли камень Микеланджело. Вторая «флотилия» барок, которую он заказал, так и не прибыла, опять-таки в результате взяточничества, а каменщики из Флоренции, которых он выписал лично, не знали о мраморе решительно ничего и до сих пор не добыли ни единого хоть на что-то годного мраморного скола, притом что обошлись ему в несколько сот дукатов. Вполне понятно, что Микеланджело постепенно приходил в ярость.

18 апреля он отправил брату из Пьетрасанты неистовую, безумную жалобу: «Я взял на себя бремя воскрешать из мертвых, покорять эти горы и налаживать работы в этом краю… Будь проклят тысячу раз тот день и час, когда я уехал из Каррары. Вот в чем причина моих неудач. Сегодня грешно трудиться»[841]. В конце концов концессия была пожалована ему 22 апреля.

* * *

Микеланджело не тотчас же даровали испрашиваемую концессию, в том числе и потому, что не могли получить разрешения Лоренцо Медичи, в ту пору отбывшего из Флоренции. Молодой герцог в описываемое время пребывал во Франции, где как раз состоялось его венчание с французской принцессой Мадлен де ла Тур д’Овернь[842]. Свадьба, великий дипломатический успех клана Медичи, была отпразднована в замке Амбуаз в долине Луары, где по стечению обстоятельств жил Леонардо да Винчи, принявший приглашение ко французскому двору.

Вид на Апуанские Альпы близ Серавеццы

В дар французскому королю Франциску I папа от имени Лоренцо заказал Рафаэлю две картины: «Архангел Михаил, низвергающий дьявола», и «Святое семейство»[843]. Микеланджело узнал о них от Себастьяно, который сожалел, что Микеланджело не случилось быть в Риме, дабы лично высказать о них свое нелестное мнение: «Ничего более не буду говорить Вам, кроме как то, что представлены на них фигуры, словно закопченные от дыма, иные же фигуры словно отлиты из сияющего железа, и так одни светлые, другие черные, как ночь». Это означает, что они были выполнены в технике сфумато, сочетавшей глубокие тени и плавность тональных переходов, предложенной Леонардо да Винчи и ненавидимой Микеланджело. «Подумать только, куда катится мир! – фыркнул Себастьяно. – Хорошенькие же подарочки получил французский двор, нечего сказать!»[844]

К середине мая Микеланджело поднялся высоко в горы Серавеццы и несколько успокоился; он сообщил Буонинсеньи, что обнаружил там мрамор отменного качества, и завершил свое письмо извинением: «Когда я Вам пишу, если я паче чаяния пишу не столь правильно, как полагается, или если иной раз Вы не найдете главного глагола, извините меня, так как я к ушам своим прикрепил звонок, который не дает мне думать, о чем я хочу»[845].

Неудивительно, что Микеланджело был мучим шумом в ушах и ни на чем не мог сосредоточиться. Если прежде он совмещал амплуа ваятеля и живописца, то теперь подвизался одновременно на поприще инженера-строителя, подрядчика, специалиста по логистике, казначея и поставщика строительных материалов. В мае под его руководством начали высекать первую из гигантских колонн, приступив к долгой и утомительной работе, которая в целом продлилась три месяца. Бо́льшую часть августа Микеланджело провел, надзирая за спуском этого огромного столпа вниз по склону. Берто да Филикайя, производитель работ в Попечительстве собора, помог ему, одолжив двести брачча (почти сто двадцать метров) каната и два больших ворота, прежде использовавшиеся при возведении собора. В каменоломнях Микеланджело приказал изготовить из дерева грецкого ореха кабестаны и огромную волокушу lizza – для транспортировки мрамора. В помощь уже имеющимся каменотесам наняли одиннадцать местных жителей. Некоторое представление о безумных масштабах его замысла можно почерпнуть из восхитительного в своей нарочитой сдержанности письма, которое он в сентябре послал во Флоренцию Берто да Филикайя.

Для начала Микеланджело объявлял: «Дела здесь идут очень хорошо». Дорога почти закончена, осталось лишь совсем немного доделать, «а именно обрубить некоторые скалы, вернее, гроты». Болото его подчиненные засыпали «как только могли хуже».

Между делом саркастически оценив усилия своих подчиненных, Микеланджело перешел к главным новостям: «Что касается мрамора, то отесанная колонна лежит у меня внизу в канале и на расстоянии пятидесяти локтей от дороги, в полной сохранности. Спустить ее на канатах оказалось труднее, чем я предполагал». Небрежным тоном он поясняет, почему эта операция прошла не столь гладко: «При спуске ее кое-кто пострадал и один человек сломал себе шею и умер на месте, да и я сам чуть не поплатился жизнью»[846].

Впрочем, Микеланджело завершал письмо с нескрываемым торжеством: «Место для добычи здесь очень трудное и люди очень неопытны в этом деле, поэтому необходимо большое терпение на несколько месяцев, до тех пор, пока не покорятся горы и пока люди не будут обучены. После этого мы будем работать быстрее. Достаточно того, что обещанное я сделаю во всяком случае и создам самое прекрасное произведение, которое когда-либо создавалось в Италии, если Бог мне поможет»[847].

Его оптимизм был необоснован. Оказалось, что во мраморе, из которого вырезали вторую колонну, скрывается изъян, и потому столп пришлось высекать заново в месторождениях, залегающих глубже в горах. По-видимому, когда его извлекли из земли, он надломился. Либо нервы Микеланджело не выдержали этого несчастья, либо его здоровье подорвали невероятное напряжение всех сил и череда разочарований. Вскоре Флоренции достигла весть о том, что он тяжело болен, физически или душевно.

Якопо Сальвиати отправил Микеланджело письмо, требуя удвоить усилия, дабы создать памятник во славу Флоренции, своего семейства и самого себя[848]. Буонаррото на сообщение о том, что его брата чуть было не убил сорвавшийся со склона шестиметровый мраморный цилиндр, реагировал не столь хладнокровно: «Мне кажется, ты должен ценить собственную жизнь выше колонны, папы и всего остального мира»[849].

Тем временем Микеланджело пытался основать мастерскую, способную освоить весь этот флорентийский мрамор. В июле 1518 года он купил у соборного капитула за триста дукатов участок земли на Виа Моцца, к северо-западу от Сан-Лоренцо[850]. Впрочем, вполне в своем духе, он был недоволен ценой и, опять-таки вполне в своем духе, принялся жаловаться кардиналу Медичи. Он утверждал, что заплатил на шестьдесят дукатов более, чем следовало, но что капитул собора отвечал, что сожалеет, но вынужден соблюдать условия сделки, назначенные самим папой в особо присланном письме.

Микеланджело, в свою очередь, пришел в ярость: «Если папа выпустит буллы, на основе которых можно красть, то я прошу Вашу Светлейшую Милость составить такую же и для меня, ибо я в ней нуждаюсь более, чем [члены капитула]»[851]. Микеланджело предложил, чтобы разницу в цене ему возместили, передав дополнительный земельный участок. Площадь земли, которую он уже приобрел, составляла примерно акр, и он уже возвел на ней хозяйственные постройки, готовясь обрабатывать мрамор в больших масштабах. Кардинал ответил на это письмо немедленно, обещая, что, невзирая на папскую буллу, с Микеланджело возьмут честную цену. Он указал, что папа готов предоставить ему все, что он требует, и хотел бы только, чтобы Микеланджело продолжал работать, не делая перерывов[852].

Всецело сосредоточившись на добыче мрамора, инженерных сооружениях, переправе блоков по воде, на барках, на мулах и других практических задачах, Микеланджело поневоле забросил другие свои заказы. Метелло Вари отправлял ему нескончаемым потоком одно жалобное письмо за другим, тщась узнать, что же произошло со статуей обнаженного Воскресшего Христа, которую он поручил Микеланджело выполнить для церкви Санта-Мария сопра Минерва, и почему Микеланджело не откликается на его послания. Согласно контракту, он обязался завершить работу и предоставить готовое изваяние к середине 1518 года. Озадаченный и оскорбленный, Вари продолжал настаивать: «Полагаю, я писал Вам неоднократно и ни разу не получил ответа, что повергает меня в великое удивление»[853].

Труднее было отделаться от бывшего пожизненного гонфалоньера Пьеро Содерини. Содерини заказал для римской церкви Сан-Сильвестро раку и алтарь, куда намеревался поместить главу Иоанна Крестителя[854]. Изготовить их он просил Пьеро Росселли, построившего леса для росписи потолка Сикстинской капеллы.

В конце концов эскиз алтаря выполнил Микеланджело, однако заданные им размеры оказались слишком велики для помещения, которого он не видел. Содерини был весьма разочарован тем, что не может приехать в Рим наблюдать за осуществлением всего проекта, а также добавить гробницы для себя и своей супруги. Возможно, Микеланджело только выиграл оттого, что его эскиз не подошел, ведь теплые отношения с кланом Содерини грозили ему бедой. Горо Гери, преданный сторонник Медичи, в отсутствие герцога Лоренцо правивший городом, описывал Содерини как «коварных мерзавцев», «проклятых негодяев»[855].

Вполне понятно, что к этому времени кардинала делла Ровере стала беспокоить судьба гробницы Юлия II. Верного Леонардо Селлайо, который вел дела Микеланджело в Риме, пока тот пребывал во Флоренции, кардинал не раз вызывал к себе и чуть ли не подвергал допросу, но Селлайо всякий раз клялся, что Микеланджело вскоре доставит две новые статуи[856].

Селлайо неоднократно писал Микеланджело, умоляя предъявить заказчику хотя бы одно изваяние и тем самым посрамить сплетников и супостатов. Он полагал, что «один великий вельможа» – «uno gran’maestro» отравлял слух кардинала, распространяя про Микеланджело ложную молву. В конце концов он выяснил, кто же был этот тайный недоброжелатель, и им оказался Якопо Сансовино. Судя по всему, он по-прежнему горел желанием мести, преисполнился злобы и настраивал против Микеланджело не только кардинала делла Ровере, но и папу[857].

И он был не единственным врагом, чинившим ему всяческие препоны и порочившим его имя. В ноябре кардинал делла Ровере показал Селлайо два письма, в которых на Микеланджело жаловался Альберико Маласпина, маркиз Массы. Владея землями, на которых располагались каррарские мраморные каменоломни, маркиз чрезвычайно разгневался из-за того, что Микеланджело посмел освоить конкурирующие залежи мрамора в Пьетрасанте. Он настаивал, что всегда помогал Микеланджело, но тот в благодарность лишь «со всеми ссорился и повергал всех в удивление, во что бы то ни стало поступая по-своему» (это обвинение явно было не лишено оснований)[858]. Одно письмо маркиз адресовал кардиналу, а другое – папе, что выглядело куда более зловеще.

В конце декабря Микеланджело ответил Леонардо Селлайо, дав волю долго сдерживаемому разочарованию и раздражению. Он оценил усилия Селлайо, который торопил его приступить к работе для его же собственного блага: «Но я хочу, чтобы Вы поняли, что такая спешка, с другой стороны, для меня нож острый, так как я до смерти измучен тем, что, к своему несчастью, не могу делать то, что хотел бы». Мрамор уже погрузили на барки в Пизе, но его нельзя было переправить во Флоренцию, поскольку настало засушливое время и Арно обмелела: «Я по этому поводу удовлетворен меньше, чем кто бы то ни было на свете»[859].

Мрамор, предназначенный для «Воскресшего Христа» Метелло Вари, погрузили на одну из первых барок в Пизе. Хотя его всячески торопили, Микеланджело не спешил отвечать. Даже погода ополчилась против него, не давая завершить устройство новой мастерской, почти что маленькой фабрики скульптур: «Я завел здесь себе прекрасную мастерскую, где я смогу поставить двадцать фигур сразу. Но я не могу ее перекрыть, потому что во Флоренции нет леса и нельзя его доставить, если не будет дождя. И я думаю, что отныне никогда больше дождя не будет, разве только когда ему захочется мне чем-нибудь повредить»[860]. Хотя он не упоминает об этом в письме, он снова был болен, а это лишь усилило его гнев и тревогу, а может быть, и было вызвано раздражением.

К апрелю 1519 года Микеланджело вновь вернулся в каменоломни Серавеццы, чтобы в муках и томлении наблюдать за малоприятным процессом – спуском очередной шестиметровой колонны с горного склона. Как он писал своему любимому ассистенту Пьетро Урбано, спуск на этот раз сопровождался катастрофой: «Дела обернулись очень плохо. В субботу утром я с большой осмотрительностью начал спускать на канатах одну из колонн, и все было на месте. И после того как я спустил ее примерно на пятьдесят локтей, кольцо волчьей пасти, заделанной в колонну, сломалось и колонна угодила в реку, разбившись на сотню кусков»[861].

Виновато было крепление «волчья пасть», выкованное неким Ладзаро, другом десятника Микеланджело Донато Бенти. С виду оно было столь прочно, что, казалось, способно выдержать и четыре колонны, но, когда оно сломалось, стало понятно, что Ладзаро обманул их, не отлив кольцо из сплошного железа, а изготовив полым внутри, из металла не толще «клинка ножа». «Все мы, окружающие, подвергались величайшей опасности для жизни. И так погибла дивная глыба», – заключил Микеланджело[862].

Спустя две недели, 4 мая, произошла уже политическая катастрофа, куда большего масштаба. Лоренцо Медичи, герцог Урбинский, правитель Флоренции и главная надежда династии, умер в возрасте двадцати шести лет – по-видимому, от сифилиса, а также осложнений от давнего ранения в голову[863][864]. С точки зрения работ в церкви Сан-Лоренцо худшего времени для кончины нельзя было и выбрать. Теперь, когда Медичи лишились законного наследника, возведение монумента, символизирующего триумф их династии, утрачивало всякий смысл.

Вскоре после смерти Лоренцо в новую мастерскую Микеланджело на Виа Моцца начали прибывать повозки, груженные мрамором[865]. Гигантский фундамент фасада был завершен. Спустя годы тяжких усилий и сомнений могло начаться фактическое строительство. Однако этому не суждено было случиться. После смерти племянника во Флоренцию прибыл кардинал Медичи; перед отъездом, 27 сентября, он приказал Микеланджело не добывать более мрамор. Как сухо заметил Микеланджело, подводя баланс расходов на несостоявшийся проект в конце февраля или в начале марта следующего года, «кардинал по поручению папы меня остановил, чтобы я больше не продолжал названной работы, говоря, что они хотят снять с меня заботы по доставке мрамора…»[866]. Официально он лишился своего звания «мраморного магната» весной 1520 года. В ricordo, дневниковой заметке от 10 марта, Микеланджело констатирует, что папа, возможно, для того, чтобы быстрее закончить работы над фасадом Сан-Лоренцо, по взаимному соглашению освобождает его от этой обязанности.

На протяжении многих лет прекрасные мраморные глыбы, с трудом извлекаемые из земли, оплачиваемые и в муках доставляемые в мастерскую, продолжали копиться во Флоренции. Проект нового фасада Сан-Лоренцо, в сущности, не был отвергнут – о нем просто забыли. Долгое время еще не угасала надежда, что к нему еще, может быть, вернутся. Однако после смерти Лоренцо все Медичи заметно помрачнели. По слухам, у них появились сомнения, что Микеланджело вообще под силу завершить работу над фасадом без сотрудничества с другими мастерами, а он упорно отказывался от всякого соавторства. И что еще более важно, у папы заканчивались деньги. Примерно в это же время было приостановлено также выполнение другого дорогостоящего проекта – изготовления шпалер для Сикстинской капеллы по эскизам Рафаэля.

Подробно записывая все свои расходы по просьбе кардинала, Микеланджело, движимый одной лишь горечью и разочарованием, добавил к перечню трат приписку: «Не ставлю ему [папе] в счет… трехгодичный срок, который я на это потратил. Не ставлю ему в счет, что я разорился из-за этой работы для Сан-Лоренцо. Не ставлю ему в счет тот величайший позор [vitupero grandissimo], что был выписан им сюда для выполнения названной работы и что после этого он у меня ее отнял, и до сих пор не знаю почему»[867].

Этот черновик письма Микеланджело набросал примерно в ту пору, когда ему исполнилось сорок пять лет. Если его и нельзя считать стариком по современным меркам, он совершенно точно достиг среднего возраста. И несмотря на героические усилия, за те четыре года, что прошли со дня его отъезда из Рима, он не сделал почти ничего. Как он позднее писал в одном из стихотворений, «нет злей тоски, чем по ушедшим дням!»[868][869].

На весну 1520 года выпала еще одна смерть, в отличие от кончины Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, почти внезапная. 21 марта агент Альфонсо д’Эсте, герцога Феррарского, навестил Рафаэля в его доме и обнаружил, что тот пишет несколько картин, «необычайно прекрасных»[872]. Спустя две недели, 6 апреля, в Страстную пятницу, художник неожиданно умер от лихорадки в возрасте тридцати семи лет. Так внезапно завершился творческий поединок между ним и союзом Микеланджело и Себастьяно.

На протяжении 1517–1518 годов Микеланджело получил от Леонардо Селлайо бесконечный поток писем о картине «Воскрешение Лазаря», которую Себастьяно взялся писать, соперничая с Рафаэлем. Она «чудесна, и, полагаю, ее не должно отдавать во Францию, ведь равной ей никто и не видывал»[873]. Одновременно Селлайо и Себастьяно поносили картины Рафаэля при каждой возможности. Когда торжественно открыли фрески в лоджии виллы Фарнезина, написанные Рафаэлем по заказу Агостино Киджи, Леонардо Селлайо полагал, что это просто «позор, оскорбление важного мецената, и что они даже хуже, чем последняя станца в Ватиканском дворце»[874].

Себастьяно, Микеланджело и Селлайо составляли ничтожное меньшинство. Казалось, Рафаэль с легкостью добивался одного блестящего успеха за другим. Меценаты готовы были драться за его картины. Альфонсо д’Эсте, на которого Сикстинская капелла некогда произвела столь глубокое впечатление, что после нее он не удостоил посещением Станца делла Сеньятура с фресками Рафаэля, теперь раз за разом, неотступно посылал к живописцу из Урбино своего агента, дабы тот умолил его продать что-нибудь[875]. В коллекции герцога Феррарского уже находилась картина Джованни Беллини, ведущего венецианского живописца и, по словам Вазари, учителя Себастьяно; о приобретении еще одной, написанной восходящей звездой венецианского искусства Тицианом Вечеллио, велись переговоры. Полотно работы Рафаэля стало бы великолепным дополнением к собранию Альфонсо д’Эсте.

Альфонсо так и не получил его, хотя в конце концов Рафаэль предложил ему картон к «Архангелу Михаилу», посланному во Францию[876]. Faute de mieux, за неимением лучшего, Альфонсо согласился. Рафаэль просто не мог отвлечься от более важных заказов для более могущественных клиентов, если только не решил отомстить герцогу Феррарскому за то пренебрежение, которое он продемонстрировал несколько лет тому назад, восхищаясь фресками Микеланджело в Сикстинской капелле и не удостоив даже взглядом фрески Рафаэля в Станцах. Однажды, когда нарочный герцога пришел в дом Рафаэля, слуга сообщил ему, что господин-де наверху и никого не принимает, так как пишет портрет Кастильоне[877]. Рафаэль изнемогал под бременем множества заказов: кроме собора Святого Петра, он разрабатывал проект огромной роскошной виллы в классическом вкусе, задуманной как римская резиденция семейства Медичи, а также проектировал дворцы для лейб-медика папы Якопо да Брешия и для Джован Баттисты Бранконио д’Аквила, и расписывал фресками еще одни покои в Ватикане.

Неудивительно, что в декабре 1518 года, когда Себастьяно выставил на всеобщее обозрение в Ватикане свою законченную картину «Воскрешение Лазаря», Рафаэль даже не приступил к конкурирующему алтарному образу «Преображение». Микеланджело снабдил друга эскизами: он помог изобразить фигуру почти обнаженного Лазаря, собравшихся вокруг него людей и почти наверняка Христа, властным жестом повелевающего Лазарю восстать из могилы. Венецианский патриций Маркантонио Микиэль увидел ее и записал в дневнике, что ее превозносили все, включая папу[878].

Микеланджело помогал Себастьяно, но подобное сотрудничество отнюдь не было чем-то неслыханным. Очевидно, Леонардо да Винчи оказал немалую помощь Джованни Франческо Рустичи, когда тот изготавливал бронзовые скульптуры для Флорентийского баптистерия в 1506–1511 годах, возможно надеясь возвысить потенциального соперника Микеланджело и упрочить положение конкурирующего с ним ваятеля[879]. Однако степень участия Микеланджело в ряде наиболее крупных работ Себастьяно не знала себе равных и была чревата потенциальными конфликтами. Венецианский художник, докучливый, склонный к безудержной лести и интригам, лишь осложнял жизнь Микеланджело и, вероятно, постепенно начал утомлять его.

Себастьяно дель Пьомбо. Воскрешение Лазаря. 1517–1519

Возможно, Рафаэль хитроумно решил выждать, пока Себастьяно не представит вниманию публики готовую картину, и лишь потом начать свой собственный алтарный образ. Эскиз, относящийся к ранним этапам работы, свидетельствует, что в это время он намеревался запечатлеть одно лишь Преображение, но впоследствии добавил сцену, изображающую апостолов, которые остались у подножия горы Фавор, не в силах в отсутствие Христа изгнать бесов из одержимого отрока[880]. Последний вариант позволял ему лучше продемонстрировать свое блестящее мастерство. В финальной версии он изобразил и свет – исходящее от Христа на вершине горы сияние, и тьму, тени и столпотворение внизу, там, где разворачивается драма. Если сравнить картину Рафаэля с работой Себастьяно, можно прийти к выводу, что он в последний раз сделал то, что удавалось ему столь безупречно: многое почерпнул из произведений соперников, многое заимствовал, органично включил в свое собственное произведение и перевоплотил в свои собственные, неповторимые образы.

Композиция нижней части «Преображения» весьма напоминает «Воскрешение Лазаря»: и в том и в другом случае перед нами сеть из словно переплетающихся простертых рук и яростно указующих куда-то перстов. Однако у Рафаэля композиция предстает более уравновешенной, более гармоничной и более продуманной, вероятно, отчасти потому, что была детищем одного воображения, а не неловким сочетанием фигур, выполненных Микеланджело, и толпы и пейзажа, задуманных Себастьяно.

Рафаэль уделял «Преображению» большое внимание и работал над этой картиной вплоть до последней внезапной болезни. Вазари так описывает прощание с умершим живописцем: «Когда тело его было выставлено в той зале, где он работал, в головах был поставлен алтарный образ, на котором только что им было закончено Преображение для кардинала деи Медичи, и при виде живой картины рядом с мертвым телом у каждого из присутствующих душа надрывалась от горя»[881].

Пандольфо Пико делла Мирандола писал Изабелле д’Эсте, что папский двор «погрузился в глубочайшую, неизбывную скорбь, утратив Рафаэля, который, как все ожидали, создаст истинные чудеса живописи». Едва ли не святотатственно он замечает: «Небеса ниспослали по смерти его знаки, наподобие тех, что сопровождали распятие Христа: земля потряслась и камни расселись»[882]. Стены Ватиканского дворца содрогнулись, и Лев, горько оплакивая смерть своего любимого живописца, скрылся в уединении.

Рафаэль. Преображение. 1518–1520

Тело Рафаэля торжественная процессия доставила в Пантеон, одно из величайших сохранившихся со времен Античности зданий, превращенное в церковь Санта-Мария Ротонда. По словам современника, в последний путь Рафаэля провожали сто художников с факелами в руках[883]. Ни один живописец до Рафаэля не удостаивался столь пышного и великолепного погребения.

Себастьяно был не столь убит горем. Спустя шесть дней после смерти Рафаэля он без стеснения написал Микеланджело: «Думаю, Вы слышали, как умер бедный Рафаэль из Урбино; полагаю, это пришлось Вам весьма и весьма не по нраву, ну а ему пусть Господь простит». Почти без перехода он бодро продолжает, что только что-де повесил свое «Воскрешение Лазаря» рядом с «Преображением» Рафаэля в Ватикане: «Сегодня я вновь принес свою картину во дворец, где можно увидеть и работу Рафаэля, и отнюдь не был посрамлен»[884]. Очевидно, Себастьяно считал, что одержал победу или, по крайней мере, сыграл вничью. Другие придерживались иного мнения. Кардинал оставил картину Рафаэля в Риме, сделав ее алтарным образом церкви Сан-Пьетро ин Монторио. «Воскрешение Лазаря» же он отправил в Нарбонну, глухую французскую провинцию.

Не успели похоронить Рафаэля, как Себастьяно начал кампанию, стремясь занять освободившееся место. Особенно он тщился получить наиболее прибыльный заказ, последнюю и самую большую из ватиканских Станц, так называемый Зал Константина. Рафаэль начал расписывать его в 1519 году, и Себастьяно отчаянно пытался вырвать его из когтей учеников и наследников Рафаэля – Джулио Романо и Джованни Франческо Пенни[885]. С этой целью он просил Микеланджело ходатайствовать от его имени перед кардиналом Биббиеной, по-видимому отвечавшим за этот заказ.

Результат оказался не тем, на какой рассчитывал Себастьяно. Микеланджело плохо себя чувствовал; Пандольфо Пико делла Мирандола завершил свое письмо мрачным замечанием: «Вчера до нас дошла весть из Флоренции, что Микеланджело тяжело болен»[886]. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он в самом мрачном и горьком тоне изложил историю своей работы над фасадом Сан-Лоренцо и того «величайшего позора», которому был подвергнут. Он пребывал в самом черном умонастроении и просто не в силах был за кого-то ходатайствовать. С задержкой в два месяца он отправил кардиналу Биббиене своего рода образец комического прошения, составленного в иронически-выспренних и подчеркнуто самоуничижительных выражениях: «Монсеньор! Прошу Вашу Досточтимейшую Милость не как друг или слуга, ибо не заслуживаю быть ни тем ни другим, но как человек презренный, бедный и шалый распорядиться, чтобы венецианский живописец Бастьано получил какую-нибудь часть работы во дворце после того, как умер Рафаэль». Оказывать услуги людям шалым, добавлял Микеланджело, пожалуй, покажется занятием бесполезным, но и в этом можно найти «некоторую сладость, подобную той, которую находят в луковке те, кто меняет пищу, когда им опротивели каплуны»[887].

Достигнув Рима, это странное послание не возымело того воздействия, на которое надеялся Себастьяно. Он передал письмо кардиналу, и тот сообщил ему, что папа уже поручил расписывать Зал Константина бывшим ассистентам Рафаэля. Затем кардинал спросил у Себастьяно, читал ли он письмо Микеланджело; художник ответил, что нет, и тут кардинал Биббиена рассмеялся и долго не мог успокоиться. Впоследствии Себастьяно узнал, что кардинал показывал это письмо папе, и в папском дворце только и толков было что о странном и смешном послании. Все сочли, что оно очень забавное[888].

Тогда Себастьяно посетила другая безумная мысль: почему бы самому Микеланджело не выполнить росписи Зала Константина? Он безрассудно предложил одному из папских приближенных передать этот заказ его знаменитому другу и услышал в ответ, что это блестящий план. Тогда Себастьяно послал Микеланджело письмо, осведомляясь, что он об этом думает. Микеланджело, как он обыкновенно поступал с докучными вопросами, безмолвствовал, и безмолвствовал довольно долго[889].

Нисколько не устрашенный, Себастьяно продолжал настаивать, и этот проект превратился для него почти что в некую навязчивую идею, граничащую, пожалуй, с манией (в какой-то момент он заподозрил учеников Рафаэля в том, что они перехватывают его письма). Его восторг перед Микеланджело в сочетании с решимостью добиться для друга заказов, которые того явно не интересовали, – один из наиболее любопытных эпизодов в истории искусства. Себастьяно являет собой пример великого художника, который, преисполнившись платонического обожания, влюбился в еще более великого художника, хотя тот, если прибегнуть к определению, данному героем Пруста Сваном любви всей своей жизни Одетте, даже не принадлежал к его типу.

Себастьяно взял себе привычку бродить в окрестностях Ватиканского дворца, надеясь получить аудиенцию у Льва X, притом что папа, очевидно, не столь благоволил к нему, как к покойному Рафаэлю. В конце концов, месяц спустя, аудиенция была ему дарована. Состоявшийся между ними разговор, содержание которого быстро сделалось известно во Флоренции, дает представление о том, какого мнения о Микеланджело в действительности придерживался Лев X. «Папа высоко ценит Вас, – заключал свое послание Себастьяно, – и говорит о Вас словно о брате, неизменно с увлажнившимся от слез взором; ведь, по его собственным словам, Вы выросли и были взращены вместе, и он не устает повторять, что знает и любит Вас, но что Вы внушаете страх всякому, не исключая даже и папу».

Лев вполне отдавал себе отчет в том, насколько Микеланджело оригинален и какое влияние оказывает на других художников. «Посмотрите на картины Рафаэля, – заметил он в беседе с Себастьяно, – разве, едва узрев произведения Микеланджело, он не тотчас же отверг стиль Перуджино, коему был привержен прежде, и не стал, насколько сие было ему по силам, подражать Микеланджело?» Впрочем, Микеланджело Лев признавал с оговоркой: «Видите ли, он ужасен. С ним невозможно иметь дело». Услышав это, Себастьяно бросился защищать Микеланджело перед папой (по крайней мере, так он написал другу): «Я ответил Его Святейшеству, что ужас, который Вы способны внушать, никогда не отравил никому жизнь и что „ужасны“ Вы только в стремлении добиться наивысшего совершенства своих работ»[890][891].

* * *

Смерть Джулиано и Лоренцо Медичи лишила надежд некогда всесильный клан. К лету 1519 года, кроме папы и кардинала, старшая ветвь дома Медичи могла похвастаться лишь одним законным ребенком: новорожденной девочкой Екатериной, появившейся на свет 13 апреля; ее мать, Мадлен де ла Тур д’Овернь, последовала в могилу за своим супругом Лоренцо спустя всего две недели. Никто в то время не мог и подозревать, что эта маленькая сирота сделается одной из самых могущественных правительниц Европы.

Лоренцо и Джулиано умерли столь юными и оставили столь незначительный след в истории, что нетрудно забыть, сколь многого когда-то от них ожидали. Макиавелли, посвятивший «Государя» сначала Джулиано, а потом, после его смерти, – Лоренцо, видел в них самую радужную надежду Италии, которая позволит ей избежать печальной судьбы и не сделаться полем битвы для нескончаемого потока чужеземных войск, непрестанно терзавших Италию со времен вторжения Карла VIII в 1494 году.

Папа и кардинал постепенно отказались от своего замысла увековечить триумф Медичи в фасаде Сан-Лоренцо, решив вместо него возвести фамильный мавзолей. Однажды, в июне 1519 года, через месяц после кончины Лоренцо, кардинал Медичи поделился своими планами с приором церкви Сан-Лоренцо Джованни Баттистой Фиджованни. Он хотел построить новую погребальную капеллу, «где могли бы упокоиться наши отцы, наш племянник и наш брат»[892]. Он имел в виду своего собственного отца Джулиано Медичи, убитого в результате заговора Пацци в 1478 году, и отца Льва, Лоренцо Великолепного, а также двоих недавно умерших молодых принцев, также носивших имена Лоренцо и Джулиано, что неизбежно вносило в обсуждение некоторую путаницу. Он также бегло обрисовал второй замысел: пристроить к церкви Сан-Лоренцо библиотеку, в которой могло бы разместиться обширное книжное собрание семейства Медичи. В течение последующих пяти лет этот проект оставался в воображении кардинала, однако работы над погребальной капеллой, Новой сакристией (Новой ризницей), начались почти тотчас же, в ноябре 1519 года.

Микеланджело был назначен capomaestro, за исполнение каковой должности ему впервые заплатили в июне 1520 года. Впрочем, поначалу эта роль не вызывала у него особого восторга, да и его видение Новой сакристии не отличалось особой дерзостью помыслов[893]. План пола и внешних стен утвердили без споров на ранней стадии работ, возможно, еще до того, как в конце сентября 1519 года кардинал уехал из Флоренции. Однако его и не требовалось детально обдумывать, поскольку предполагалось возвести почти точную копию Старой сакристии Брунеллески, расположенной с другой стороны церкви. В ней располагались гробницы четырех представителей более давних поколений Медичи, в том числе Джованни, отца Козимо Старшего.

Внешние стены нового здания «перетекали» в стены церкви, не образуя ненужного контраста. Во внутреннем убранстве Микеланджело поначалу предполагал вырезать ряд архитектурных деталей из pietra serena, чудесного серо-зеленого песчаника, добываемого в окрестностях Сеттиньяно и Фьезоле, то есть не пошел вслед за Брунеллески, однако в целом его идеи вполне соответствовали традиционному дизайну в стиле Джулиано да Сангалло и Кронаки.

* * *

Теперь Микеланджело устраивался в своем новом «штабе» во Флоренции, большом, скудно обставленном доме, облик которого можно представить себе по смете строительных расходов[894]. Полы в нем были земляные, а окна прикрыты дешевым полотном, однако нашлось в нем место и некоторой утонченности, например в резных каменных оконных и дверных рамах. Микеланджело купил вороты, чтобы поднимать тяжелые грузы, и заплатил землекопам, чтобы те вырыли колодец. Возможно, при доме находилось подобие крытого двора без стен для хранения мрамора; в винограднике по шпалерам вились лозы, создавая ощущение домашнего уюта. В доме стояли верстаки, на которых выполнялись небольшие модели или рисунки. В холодные месяцы дом отапливали углем.

Проект фасада Сан-Лоренцо отложили на неопределенный срок, а к Новой сакристии только-только приступили, но дел у Микеланджело по-прежнему было невпроворот. На одной из первых барок, прибывших из Пизы, ему переправили мрамор для второго варианта «Воскресшего Христа», заказанного Метелло Вари[895]. Вероятно, этот докучный и утомительный заказ принадлежал к числу первоочередных, за которые взялся Микеланджело, потому что в январе 1520 года Вари передали добрую весть, что изваяние почти завершено[896].

Однако после этого торжествующего заявления передача обещанной статуи была надолго отложена[897]. В апреле Микеланджело потребовал пятьдесят дукатов, остаток гонорара. Вари ответил, что выплатит деньги незамедлительно, только получив «Христа» в Риме. В результате «Воскресший Христос» остался во Флоренции. В конце октября Вари согласился выплатить пятьдесят дукатов авансом, и эти деньги спустя немалое время прибыли во Флоренцию в следующем январе, через год после того, как статуя вчерне была завершена. Только потом изваяние погрузили на корабль, и оно медленно-медленно двинулось по морю в Рим. В марте Микеланджело отправил в Рим Пьетро Урбано надзирать за установкой статуи и довести ее до совершенства, закончив последние детали. Это оказалось большой ошибкой.

Пьетро Урбано из Пистойи, «который живет со мной», исполнял при Микеланджело обязанности секретаря и, облеченный доверием, ведал его делами; однако он значил для Микеланджело куда больше, чем просто слуга или помощник, и совершенно очевидно, что этот молодой человек Микеланджело нравился. «Обращайтесь с Пьетро, который служит при мне, так же, как со мной», – писал Микеланджело брату Буонаррото[898]. Вазари замечает, что Пьетро «был человеком талантливым, но утруждать себя так и не захотел»[899]. Тому есть подтверждения. Микеланджело постоянно заставлял его упражняться в рисовании; Пьетро негодовал, полагая, что уж теперь-то, после долгого обучения, ему можно доверить что-то и посложнее.

Насколько дорог был этот молодой человек Микеланджело, становится понятно по тому волнению и озабоченности, что охватили его во время болезни Пьетро. Между 29 августа и 5 сентября он потратил немало денег на лекарства, марципан и ликер для Пьетро, который заболел в Карраре, вероятно дизентерией. Из Флоренции он отправил ассистенту встревоженное письмо, прося передать ответ со знакомыми каменотесами: «Пребываю в тревоге, оставив тебя не совсем благополучным, как мне бы того хотелось. Пока все. Береги себя»[900].

Однако благонравие и честность Пьетро вызывали у Микеланджело некоторые сомнения. Живя в семье Буонарроти, молодой человек совершил предосудительный поступок, неизвестно, какой именно. В начале 1521 года Микеланджело изгнал его на родину, в Пистойю[901], город, к которому сам он преисполнился отвращения, написав в одном сонете о его жителях: «Гнездятся в вас нечестье, зависть, месть»[902].

Последний соблазн, а затем и падение Пьетро пришлись на более позднее время, когда Микеланджело уполномочил его установить «Воскресшего Христа» в римской церкви Санта-Мария сопра Минерва. Прибыв в Рим в конце марта 1521 года, Пьетро обнаружил, что статую еще не доставили[903]. Она достигла Санта-Северы на побережье, неподалеку от устья Тибра, но далее не могла пройти по реке финальный отрезок пути из-за плохой погоды. Ожидание затянулось на несколько недель. Поначалу у Пьетро были самые благие намерения: заниматься скульптурой, либо мраморной, либо терракотовой, и, как он обещал Микеланджело, водить компанию с одними флорентийцами.

Скульптура наконец прибыла в римский порт Рипа только спустя два месяца. Но и тут Пьетро с великим трудом выгрузил ее, «ибо у Христа потребовали заплатить пошлину за вход в Рим»[904]. Микеланджело не стал выполнять ряд тонких, мелких деталей: волосы, персты, пальцы ног, – решив вырезать их in situ, возможно, чтобы не подвергать опасности во время переправы. Разместив мраморную статую в церкви, Пьетро занялся окончательной отделкой, объявив, что завершит работу в День Вознесения Девы Марии, 15 августа[905]. Однако 14 августа докучливый Метелло Вари послал Микеланджело дурные вести[906]. Пьетро внезапно исчез, прихватив с собой кольцо стоимостью сорок дукатов, а также плащ и шляпу.

Себастьяно и еще один друг Микеланджело, Джованни да Реджио, отправились инспектировать статую. Они проконсультировались у скульптора Федериго Фрицци, ученика Микеланджело, выполнившего табернакль для статуи, и единодушно вынесли вердикт, не оставляющий от работы Пьетро камня на камне. «Должен сообщить Вам, что все детали, за которые брался, он совершенно обезобразил, – писал Себастьяно, – в особенности же укоротил правую ступню, там, где это заметно, пальцы ног полностью изуродовал, а персты вырезал несуразно короткими». Фрицци полагал, что кисти рук теперь «имеют весьма странный вид, словно выпечены кондитером и выполнены не из мрамора, а из теста, настолько они неуклюжи». Себастьяно думал, что даже его сын-младенец лучше вырезал бы бороду[907]. Фрицци принял на себя ответственность и как мог исправил ошибки.

Так заказ для Санта-Мария сопра Минерва обернулся горьким разочарованием. Начало двадцатых годов стало для Микеланджело периодом неудач, мук и бедствий. Ему не удалось осуществить давно лелеемый замысел и создать фасад Сан-Лоренцо, а тут и «Воскресший Христос», единственная скульптура, завершенная им примерно за пять лет, оказалась не слишком удачной. Ее облик вызывал очевидные сомнения даже у верного Леонардо Селлайо. Он уверял Микеланджело, что изваянием «все восторгаются, однако везде, где счел уместным, я распустил слух, будто сработали ее не Вы»[908].

Возможно, причиной стала катастрофа с первым вариантом статуи, когда во мраморе обнаружился изъян и Микеланджело неохотно, стиснув зубы, заставил себя изготовить второй, или просто спад его творческой энергии. В любом случае, какова бы ни была причина, «Воскресшего Христа» можно считать одной из наименее привлекательных работ мастера. Статуя не то чтобы неудачна, но лишена эмоциональной силы, свойственной его лучшим произведениям. Для воскресшего Спасителя во славе она слишком статична и холодна.

Сам Микеланджело, несомненно, чувствовал свою вину и потому предложил Вари высечь новый, третий вариант статуи[909]. Вместо этого Вари попросил передать ему в дар первую, незавершенную версию с темной прожилкой на лике Спасителя. И вопреки желанию Селлайо Микеланджело выполнил просьбу Вари. Этот заказ, который он принял из дружеского расположения, до самого конца утомлял, раздражал и лишал мастера сил.

Тем временем уволенный Микеланджело Пьетро Урбано покатился по наклонной плоскости, как сообщал Себастьяно: «Узнав, что Вы отвергли и изгнали его, Пьетро преисполнился злобы и неблагодарности. Кажется, он ни во что не ставит никого на свете и думает, что он великий мастер. Вскоре он поймет, сколь глубоко заблуждался, ибо сей юноша никогда не сможет творить статуи. Он забыл все, что знал об искусстве»[910].

Он исчез «на много дней», так как его преследовало правосудие: Себастьяно слышал, что Пьетро предавался азартным играм, посещал блудниц, расхаживал по Риму в бархатных башмаках и сорил деньгами. Прогулки Пьетро по городу в этих самых башмаках Себастьяно описывает словосочетанием «fa la ninpha», «изображать нимфу», тем самым намекая не только на его развращенность, но и на изнеженность и женоподобие. Себастьяно сочувствовал ему, ведь он был еще столь молод, даже если и совершил немало проступков, о которых поневоле приходилось писать с возмущением. Пьетро уехал в Неаполь, намереваясь перебраться оттуда в Испанию.

* * *

В общих чертах завершив «Воскресшего Христа» в начале 1520 года или чуть раньше, Микеланджело, по-видимому, еще раз вернулся к гробнице папы Юлия. Он обещал закончить еще несколько скульптур и, судя по всему, стал работать в это время над четырьмя незавершенными «рабами», или «пленниками», находящимися сейчас во флорентийской Галерее Академии.

Воскресший Христос. 1520–1530

Бородатый раб. 1525–1530

Подобно «Воскресшему Христу», они вызывают разочарование, по крайней мере по собственным заоблачным стандартам Микеланджело. Об уровне их исполнения весьма красноречиво свидетельствует тот факт, что искусствоведы до сих пор не могут сойтись во мнении, вырезал ли их сам мастер, его ассистенты, или они выполнили изваяния в соавторстве. Эти неуклюжие, полубесформенные гиганты, которых Джон Поуп-Хеннесси сравнивал с вагнеровскими великанами Фафнером и Фазольтом[911], принадлежат миру, совершенно отличному от того, где обитают чудесные «Восставший раб» и «Умирающий раб», созданные всего за несколько лет до этих гротескных фигур. Впоследствии их поместили в грот в садах Боболи; сегодня туристические группы чаще всего бодрым шагом проходят мимо них, спеша увидеть «Давида». Наиболее детально выполненный из них, так называемый «Бородатый раб», словно чем-то напоминает самого Микеланджело, немолодого и усталого.

Если его интерес к гробнице Юлия угасал, что неудивительно, если учесть, что впервые этот замысел вызвал у него прилив энтузиазма пятнадцать лет тому назад, то его интерес к новому проекту, мавзолею Медичи, напротив, пробуждался. Микеланджело не поехал в Рим самостоятельно устанавливать «Воскресшего Христа» – и жестоко поплатился за это, – потому что в очередной раз отправился в Каррару выбирать очередную порцию мрамора. Теперь он предназначался для гробницы Лоренцо и Джулиано Медичи.

1 декабря 1521 года, проболев всего несколько дней, папа Лев X неожиданно скончался от лихорадки. Это событие изменило ход итальянской политики. Беглый кардинал Содерини поспешил вернуться в Рим, где 6 декабря обратился с речью к своим собратьям-кардиналам, возблагодарив Господа за смерть Льва, обрушившись на Медичи и убеждая коллег избрать на папский престол кого-то, кто во всем бы превосходил покойного. Совершенно очевидно, что Содерини по-прежнему не мог простить папе несправедливого, как он утверждал, обвинения в участии в заговоре Петруччи с целью отравить его четыре года тому назад[912]. Однако многие впоследствии полагали, что эта яростная вспышка лишила его шансов взойти на папский престол, изначально весьма и весьма высоких.

Оказалось, что конклав, собравшийся 27 декабря, стал одним из наиболее публичных и обсуждаемых за многие века. Римские букмекеры делали ставки на победу кардинала Медичи, но с небольшим отрывом. Когда в Сикстинской капелле началось голосование, оказалось, что про– и антимедицейская партии представлены поровну. 30 декабря Джулио Медичи признал, что не в силах одержать верх, и поддержал своего сторонника кардинала Фарнезе, одного из троих церковных сановников, назначенных судьями во время процесса над своими же собратьями-кардиналами – участниками заговора Петруччи. Однако Фарнезе тоже не смог набрать требуемые две трети голосов. Когда восьмой тур выборов прошел безрезультатно, он снял свою кандидатуру. Определенную поддержку получил кардинал Вулси, но и ее оказалось недостаточно, поскольку его, в его сорок восемь лет, сочли слишком молодым, а кроме того, он был англичанином.

Пришел Новый год, а кардиналы все не могли договориться. 9 января кардинал Медичи выступил с речью, в которой признавал, что поддерживаемые им кандидаты не могут победить, и в качестве компромисса предложил альтернативную кандидатуру – голландского кардинала Адриана Буйенса из Утрехта. В свои шестьдесят три он был достаточно стар; к тому же ему благоволил молодой император Священной Римской империи Карл V, при котором он в свое время исполнял обязанности домашнего учителя. Вероятно, от изнеможения кардиналы избрали его, возведя на престол первого неитальянца более чем за столетие. Толпа, ожидавшая решения конклава под стенами Ватикана, пришла в ужас, услышав весть о его избрании. Образованные римляне полагали, что при «голландском варваре» или «безумном немце» на папском престоле на них обрушится неминуемая катастрофа. Какой-то острослов даже вывесил на стене Ватикана табличку «Сдается внаем»[913].

Новый папа римский, назначенный Карлом V регентом Испании на время своего отсутствия, получил известие о своем избрании лишь спустя несколько недель[914]. Он принял имя Адриана VI, но прибыл в Рим, дабы вступить на престол, только без малого через восемь месяцев. Он стал первым папой за почти двадцать лет, который не нуждался в услугах Микеланджело.

* * *

Хотя существует немало свидетельств, что Микеланджело испытывал к близким людям глубокие чувства, нам почти ничего не известно о его сексуальной жизни, мы не знаем даже, была ли она у него вообще. Кондиви описывал телосложение Микеланджело как «скорее жилистое и костистое, чем мясистое и жирное, но, главное, здоровое от природы благодаря как телесным упражнениям, так и воздержанию, будь то в плотских утехах или в еде…»[915]. Возможно, здесь он высказывался более или менее честно. То сексуальное наслаждение, которое его влекло, считалось тяжким грехом, а он был человеком благочестивым. Обращает на себя внимание, что, хотя он, возможно, испытывал искушение давать деньги под проценты, он никогда не прибегал к такому способу разбогатеть, вероятно, потому, что не одобрял ростовщичества. Впрочем, в его совете Кальканьи: «Не предавайтесь чувственным наслаждениям вовсе или, по крайней мере, как можно реже»[916] – содержится пусть и не очень заметная, лукавая оговорка. Судя по отдельным крохотным намекам, в конце 1521 года его совесть сдалась перед соблазном.

14 декабря Селлайо завершил очередное письмо Микеланджело с перечислением новостей неожиданным предупреждением «не бродить по ночам и оставить привычки, наносящие вред уму и телу и препятствующие спасению души»[917]. (Микеланджело, судя по всему, пристрастился к ночным прогулкам.) Разумеется, нельзя решить с абсолютной уверенностью, но нетрудно догадаться, что именно имел в виду Селлайо. В тосканской комической литературе слово «ночь» было кодовым обозначением содомии, о чем свидетельствует название особого полицейского подразделения, призванного бороться с сим пагубным пороком, – Ночная канцелярия. Согласно судебным протоколам, большинство свиданий между мужчинами, вступавшими друг с другом в случайные связи, приходилось на время между закатом, когда заканчивалась работа, и третьим или четвертым часом утра, когда начинался комендантский час и закрывались таверны.

В 1514 году Макиавелли послал своему другу Франческо Веттори письмо, где весело и беспечно изображал поиски ночных удовольствий, предпринятые их общим приятелем Джулиано Бранкаччи. Майкл Рок в своем исследовании однополых отношений во Флоренции эпохи Ренессанса, озаглавленном «Запретная дружба» («Forbidden Friends»), так излагает содержание этого письма:

«Он проследил маршрут Бранкаччи, рыщущего в поисках доступных наслаждений по переулкам вокруг Борго Санти Апостоли, крадущегося мимо палаццо ди Парте Гвельфа, прохаживающемуся по Новому рынку и на Пьяцца делла Синьория, правительственной площади, где тот наконец набрел на „маленького птенчика“, который нисколько не возражал, чтобы его облобызали и „взбили ему хвостовые перышки“. Найдя сего податливого юнца, он одержал над ним полную, совершенную победу, как выразился Макиавелли, засунув свою птицу, „uccello“, в его ягдташ, „carnaiuolo“»[918].

Если именно таких забав Микеланджело стал искать с наступлением темноты, то вскоре к нему вернулось самообладание, и он заставил себя остановиться. 4 января Селлайо с облегчением констатирует, что Микеланджело «исцелился от недуга, от которого излечиваются лишь немногие; и все же я не удивлен, ибо равных Вам почти что и нет. Это радостная весть. Не сворачивайте с пути истинного»[919]. По прочтении этого письма не остается сомнений, что «недуг» этот имел нравственную природу и что побороть его помогла Микеланджело исключительная сила воли (возможно, в сочетании с чувством вины и стыда).

Бенвенуто Челлини вспоминает о более почтенных ночных развлечениях, которым Микеланджело предавался в период либо между 1517 и 1519 годом, либо между 1521 и 1523 годом. (В промежутке между этими периодами сам Челлини пребывал в Риме.) Он говорит о некоем юноше по имени Луиджи Пульчи, который был «необыкновенно изящен и красив», «имел изумительнейший поэтический дар и хорошие познания в латинской словесности», «хорошо писал», обладал музыкальными способностями. «Когда этот юноша жил во Флоренции, то в летние ночи в некоторых местах города собирались просто на улицах, где этот юноша был среди лучших, которые пели, импровизируя; и так чудесно было слушать его пение, что божественный Микеланджело, превосходнейший ваятель и живописец, всякий раз, когда знал, где он, с превеликим желанием и удовольствием шел его слушать, и некий по имени Пилото, искуснейший человек, золотых дел мастер, и я составляли ему компанию»[920][921].

По словам Челлини, Луиджи Пульчи, отец которого был казнен по обвинению в кровосмесительной связи, и сам отличался испорченностью. Вскоре после этих флорентийских музыкальных вечеров Луиджи объявился в Риме, только что бросив какого-то епископа и страдая французской болезнью. Челлини выходил его, и он тут же завел одну интрижку с племянником некоего кардинала, а другую – с любовницей Челлини, куртизанкой по имени Пантасилея. Челлини напал на него со шпагой, и, уже оправившись и от этих ран, Пульчи погиб, когда его сбросила лошадь, на которой он гарцевал, красуясь под окнами вышеозначенной куртизанки.

Со своей привлекательной наружностью и прекрасным голосом Пульчи, вероятно, идеально соответствовал тому типу личности, о которой, как мы уже видели, Микеланджело столь поразительно говорит в «Диалогах» Джаннотти: «Всякий раз, как я вижу человека, обладающего каким-нибудь талантом, находчивостью ума, умением сделать или сказать что-нибудь более кстати, чем другие, я вынужден в него влюбиться и настолько отдаюсь в его власть, что принадлежу уже не самому себе, но целиком ему»[922]. Появление в жизни Микеланджело персонажей, подобных Пульчи, а в какой-то степени также Челлини и Пилото, странным образом свидетельствует, что и ему отчасти было свойственно пристрастие к богеме.

* * *

Внезапная кончина папы Льва X изменила баланс сил на политической сцене. Только что Медичи контролировали бо́льшую часть Центральной Италии, и вот уже под их властью осталась лишь с трудом удерживаемая Флоренция, куда кардинал Джулио Медичи, ныне глава семьи, удалился после избрания нового папы. Поздней весной 1522 года Франческо Мария делла Ровере вернулся к себе в Урбино и прочно утвердился там, и Микеланджело это не сулило ничего хорошего[923].

В среде флорентийских республиканцев возродились надежды на то, что их могут допустить к управлению городом. Приверженцы так называемого governo largo полагали, что в органах управления должен быть представлен куда более широкий, чем до того, спектр кандидатов. Сначала кардинал сочувствовал этому замыслу, но затем, что было весьма для него характерно, поскольку был человеком, сильные и слабые стороны которого заключались в том, что он одновременно видел все «за» и «против» любой проблемы, – он переменил свое мнение.

В свою очередь, это привело в ярость несколько горячих голов из числа республиканцев-идеалистов, собиравшихся в садах палаццо Ручеллаи, известных как Орти Оричеллари. Некоторые из них составили заговор с целью убить кардинала в День святого Зиновия, 25 мая, в том самом соборе, где сорок четыре года тому назад был предательски убит заговорщиками отец кардинала, Джулиано[924].

К несчастью для участников заговора, француз-связной, передававший послания одних изгнанных оппозиционеров другим, был схвачен, подвергнут пыткам и якобы раскрыл детали их плана. В заговоре оказались замешаны несколько членов семейства Содерини. Двое младших представителей клана, спасаясь, бежали за границу. У экс-гонфалоньера, друга и покровителя Микеланджело Пьеро Содерини, и без того низложенного, когда Медичи вернулись в город в 1512 году, конфисковали земельные владения; кроме того, его предали проклятию во веки веков. Вскоре после этого, в начале июня, он умер. Кардинала Содерини, которому духовный сан гарантировал неприкосновенность, также обвинили в соучастии. Два молодых интеллектуала из Орти Оричеллари, Якопо да Дьяччетта и Луиджи Аламанни, были казнены.

Что думал обо всем этом Макиавелли, неизвестно. Он часто бывал на вечерних собраниях в садах палаццо Ручеллаи; более того, на создание величайшего трактата «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» его вдохновили именно эти встречи. Впрочем, о заговорах Макиавелли придерживался невысокого мнения. Он соглашался с изречением Тацита, гласящим, что «людям следует почитать прошедшее и мириться с настоящим, они должны желать себе достойных государей, но терпимо относиться к любым. Кто поступает иначе, тот воистину чаще всего несет погибель и себе, и своей родине»[925].

Вероятно, Микеланджело также неоднозначно воспринимал эти политические изменения, ведь Пьеро Содерини и его брат-кардинал неизменно высоко ценили его и помогали ему.[926]

Однако пока ему ничего не оставалось, как «терпимо относиться» к тому государю, что им правил. А в лице кардинала Джулио Медичи он обрел покровителя, о котором можно было только мечтать. Величайшие достижения Микеланджело между сорока пятью и шестьюдесятью годами, прежде всего его превращение в блестящего архитектора, стали непосредственным результатом их настолько тесного сотрудничества, что кардинала можно назвать едва ли не соавтором.

Первоначальный вариант гробницы, предложенный Микеланджело для новой капеллы Медичи, предусматривал, что она будет точно воспроизводить в уменьшенном размере мавзолей Юлия II, каким тот виделся мастеру поначалу. Иными словами, Микеланджело хотел возвести свободностоящий монумент в центре капеллы[927]. Однако кардинал воспротивился, указав, что непонятно, как такая гробница вместит в себя памятники четырем разным и весьма значительным лицам, и усомнившись, что после этого вообще останется свободное пространство в не столь просторном помещении. Так и вышло, что Микеланджело, еще раз попытавшись возвести свободностоящую гробницу, вынужден был избрать тип пристенного монумента.

Вероятно, план по крайней мере двух гробниц Медичи младшего поколения – Лоренцо, герцога Урбинского, и Джулиано, герцога Немурского, известных как Capitani, «Полководцы», – в общих чертах был утвержден к апрелю 1521 года, потому что в это время Микеланджело снова уехал в Каррару наблюдать за добычей очередной порции мрамора[928].

Однако истинная сложность заключалась в необходимости возвести третью гробницу, которая в итоге так и не была сооружена из-за смертей, войн и революций. Одну из четырех стен занимал алтарь; если еще у двух стен разместить саркофаги Capitani, «Полководцев», то старшим Лоренцо и Джулиано, известным как Magnifici, «Великолепные», пришлось бы довольствоваться одной гробницей на двоих[929]. Однако Микеланджело уже принял решение разделить гробницы «Полководцев» на три секции. Этот дизайн идеально соответствовал гробнице, предназначавшейся одному покойному: в таком случае в центре располагался бы один-единственный саркофаг, украшенный надгробным изваянием, а остальные элементы симметрично помещались бы вокруг него – судя по гробницам, которые были завершены (или завершены хотя бы наполовину).

Эскиз двойной гробницы для капеллы Медичи в Новой сакристии. Ок. 1521. Это лишь один из множества планов, которые Микеланджело создал, намереваясь соорудить так и не осуществленный в итоге монумент Лоренцо Великолепному и его предательски убитому брату Джулиано

Однако два на три без остатка не делится. Органично вписать два саркофага и две надгробные статуи в трехчастную композицию было необычайно трудно. Впрочем, множество беглых эскизов свидетельствует, что Микеланджело пытался сделать именно это. Если просмотреть их последовательно, можно заметить, как различные элементы: пилястры, саркофаги, колонны, волюты – плавно перетекают друг в друга, превращаются друг в друга, выступают во все новых и новых сочетаниях. Поражает сама многочисленность вариантов, порожденных воображением мастера: он нашел не одно и не два решения, они словно извергаются из рога изобилия, мгновенно меняя облик, под стать Протею.

Кардиналу нравилось ставить перед художниками задачи. Бенвенуто Челлини описывал, как спустя много лет, когда кардинал был избран папой, ему понадобилась пряжка или застежка для ризы размером с блюдце. На ней предполагалось изобразить Бога Отца, а в центре поместить огромный прекрасный алмаз. Многие ювелиры предлагали свои варианты его расположения, но все выбирали наиболее банальный: драгоценный камень у них сиял на груди Бога Отца.

Папа, «у которого было отличнейшее понимание», рассмотрел эскизы, и они ему не понравились; он отбросил их в сторону и потребовал модель Челлини: «Покажи-ка сюда, Бенвенуто, твою модель, чтобы я видел, та же ли у тебя ошибка, что у них». Однако Челлини нашел блестящее в своей оригинальности решение. Из алмаза он сделал поддерживаемый в небесах херувимами престол, на коем Господь восседал боком, так что ноги Его были повернуты в сторону, а лик и торс – к зрителю. Когда папа узрел модель Челлини, глаза у него словно загорелись, и он воскликнул: «Если бы ты сидел у меня в теле, ты бы сделал это как раз так, как я вижу»[930].

Эти слова весьма показательны. Джулио Медичи мыслил как художник. Если его кузен Лев X предпочитал элегантную, гармоничную классическую архитектуру, то он ценил новаторство и оригинальность. Его многочисленные письма подтверждают, что он на протяжении последующих лет наслаждался архитектурными фантазиями Микеланджело и живо интересовался даже наименее значительными деталями его работы, наподобие оконных переплетов и потолков. Не осталось никаких письменных свидетельств их встреч в те долгие месяцы, что кардинал провел во Флоренции в ожидании прибытия нового папы, но трудно поверить, будто кардинал не давал Микеланджело множество аудиенций вроде описанной Челлини, во время которых внимательно рассматривал и обсуждал эскизы и модели мастера, вдохновляя его на все более и более смелые решения.

Ломая голову над планом третьей гробницы, Микеланджело постепенно превращался в зодчего, наделенного исключительной художественной смелостью. Отныне он использовал «лексикон» карнизов, капителей и триглифов столь же уверенно, сколь и человеческое тело, и с такой же легкостью, как и человеческое тело, мог разобрать архитектурное целое на элементы, заново сложить их и воздвигнуть новое здание в своем воображении.

* * *

Летом 1522 года истекли девять лет, отпущенные Микеланджело на завершение гробницы Юлия II. Агенты делла Ровере, не теряя времени, начали готовить против него процесс, намереваясь призвать к ответу.

Новый папа Адриан VI прибыл в Рим в августе. Его явно убедили в том, что художник повел себя возмутительно, не завершив гробницу одного из его предшественников спустя почти десятилетие после его смерти. Следующей весной был составлен особый папский рескрипт из разряда «motu proprio», объявляющий о личных желаниях папы и обнародованный единственно «по его инициативе». Микеланджело предписывалось либо закончить работу, либо вернуть деньги[931]. Сумма, которую душеприказчики папы Юлия назвали год спустя, равнялась восьми тысячам дукатов. Оказалось, что это немногим более чем совокупная стоимость всей финансовой и земельной собственности Микеланджело[932]. Чтобы возместить убытки, Микеланджело пришлось бы потерять все свое немалое состояние, которое он скопил ценой мучительных усилий.

Делла Ровере возвращали себе власть и могущество, а главой их клана ныне был герцог Франческо Мария, вернувший себе контроль над Урбино и, подобно Микеланджело, претерпевший невероятные унижения по воле Льва X и Медичи. Кардинал делла Ровере, с которым Микеланджело по большей части обсуждал строительство гробницы, скончался в сентябре 1520 года. Другим душеприказчиком Юлия был Лоренцо Пуччи, ныне кардинал Санти-Кваттро, в прошлом папский казначей, к которому Микеланджело обращался за оплатой росписей Сикстинской капеллы.

Аретино завещал кардиналу Санти-Кваттро, церковному бухгалтеру и специалисту по каноническому праву, челюсти слона Ханно, «дабы тому удобнее было поглощать церковные доходы»[933]. По словам флорентийского политика и историка Франческо Гвиччардини, именно Санти-Кваттро предложил без помех финансировать строительство собора Святого Петра продажей индульгенций, тем самым непреднамеренно дав ход Реформации[934][935]. Папа Адриан обвинил Санти-Кваттро в присвоении денег, полученных от сбыта тех самых индульгенций, однако вмешался кардинал Джулио Медичи и спас его.

Кардинал Медичи мог сделаться также влиятельным защитником Микеланджело, и вскоре ему действительно удалось осадить Санти-Кваттро. Впрочем, в его благодеянии скрывалась уловка: кардинал обещал избавить Микеланджело от необходимости завершать гробницу папы Юлия, но только в том случае, если тот согласится осуществить его собственные проекты. И разумеется, именно эти проекты: гробницы Медичи, фасад Сан-Лоренцо, библиотека при той же церкви Сан-Лоренцо – и не позволили когда-то Микеланджело в должной мере сосредоточиться на гробнице Юлия.

* * *

После того, как Микеланджело перенес свой штаб во Флоренцию, и особенно после того, как на неопределенный срок были отложены работы по возведению фасада Сан-Лоренцо, а для Микеланджело закончился наиболее напряженный период добычи мрамора, его отношения с другими представителями клана Буонарроти заметно ухудшились.

В конце февраля или в начале марта 1521 года в семействе Буонарроти разгорелся спор, чреватый самыми неприятными последствиями. Микеланджело в гневе призвал своего отца из Сеттиньяно, выведенный из себя жалобами Лодовико на то, что сын, дескать, выгнал его из дому. Как обычно, Микеланджело принялся уверять, что это он – несчастная жертва происков и интриг: «Никогда со дня моего рождения и до сегодняшнего мне не приходило в голову сделать что-либо большое или малое наперекор Вам. И всегда все невзгоды, которые я переносил, я переносил из любви к Вам». Как Лодовико может утверждать, будто Микеланджело выгнал его из дому? «Не хватает мне только этого, помимо тех мучений, которые мне доставляют другие вещи, и все это я получаю ради моей любви к Вам!» Микеланджело умолял отца «ради Бога, а не ради меня»[936] приехать из Сеттиньяно во Флоренцию и разрешить все разногласия. По-видимому, они расстались ни с чем. Лодовико добавил к письму Микеланджело негодующий постскриптум: сын заставил его прибыть во Флоренцию, но потом, якобы обрушив на него целых град упреков и обвинений, выгнал из дому и несколько раз ударил. Флорентийские отцы отнюдь не привыкли к тому, чтобы сыновья обращались с ними так.

Летом 1523 года еще одна долго назревавшая в семействе Буонарроти ссора переросла в неприкрытый шумный скандал. Вероятно, поскольку Лодовико Буонарроти приближался к порогу восьмидесятилетия и, как он часто замечал, к смерти (на самом деле он прожил еще восемь лет), Микеланджело захотел уладить все финансовые вопросы в семье[937]. В качестве третейских судей были приглашены двое родственников, которые предложили следующий вариант: Микеланджело заплатит все долги и обеспечит выделение наследства Джисмондо, младшему брату, а взамен будет назначен законным владельцем семейной виллы в Сеттиньяно, а за Лодовико сохраняется право жить там и пользоваться всей собственностью, как ему заблагорассудится, до конца его дней. Это было честное и справедливое решение, но старику Буонарроти оно страшно не понравилось. Лодовико, и всегда-то не склонный рассуждать логично, а теперь еще и необычайно сварливый и брюзгливый, заключил, что его лишают всего достояния и вышвыривают на улицу. Он пригрозил подать на Микеланджело в суд, а тот, по обыкновению, вспылил.

Впервые за двадцать семь лет переписки он начал свое послание к отцу обращением не «Дражайший отец», а, весьма дерзко, «Лодовико». Обвинения отца, настаивал Микеланджело, его убивают: «Коли я Вам мешаю жить, так Вы уж нашли способ поправить Ваше положение… Кричите и говорите что хотите про меня, но не пишите мне более, потому что Вы мне не даете работать»[938].

Он завершает письмо на зловещей ноте: «Заботьтесь о себе и остерегайтесь тех, кого следует остерегаться, потому что умирают один лишь раз и больше не возвращаются в этот мир исправлять, что сделано плохого. И Вы отдаляли смерть, чтобы совершать подобные дела! Бог Вам в помощь»[939].

Раздосадованное этой размолвкой, остальное семейство Буонарроти выехало из домов, которые Микеланджело приобрел на Виа Гибеллина[940]. В начале августа зять Лодовико Раффаэлло Убальдини сообщал, что дважды встречался с Микеланджело. Художник выразил недовольство тем, что все его бросили; Убальдини кратко описал его чувства, передав всего одно его высказывание: «Полагаю, у меня нет более ни отца, ни братьев и никого на свете»[941].

Микеланджело пребывал в меланхолии. В странном письме своему новому другу Джован Франческо Фаттуччи, канонику собора Санта-Мария дель Фьоре, он жаловался на портного, которого тот ему посоветовал. «Он вовсе не захотел посмотреть тот кафтан, что был на мне; ведь, может быть, ему удалось бы поправить его так, чтобы он был мне впору, потому что эти несколько дней, что я его ношу, он мне сильно жмет, и особенно в груди»[942]. Письмо Микеланджело датировал «В двадцать три часа, и каждый кажется мне за год». Внизу листа он подписал: «Ваш преданнейший скульптор на Виа Моцца, возле Канто алла [Мачине]» – и поместил на полях маленький рисунок, изображающий мельничный жернов, «macina», «мачина».

Упомянутое место, «Мельничный уголок», действительно располагалось поблизости. Однако Микеланджело, вероятно, намекал на фразеологическое сочетание «попасть в жернова», то есть «оказаться в беде»[943]. В июле 1523 года он писал, что, хотя перед ним стоит великая задача – имея в виду либо гробницу Юлия, либо гробницу Медичи, трудно решить однозначно, – он сомневается в том, что этот труд ему по силам: «У меня большие обязательства, и я стар и слаб, так что, проработав день, мне нужно отдыхать четыре»[944]. На момент написания письма ему было сорок восемь лет.

На самом деле он не так уж страдал от одиночества. У него появился новый домочадец, семнадцатилетний Антонио Мини, в большей или меньшей степени заменивший Пьетро Урбано[945]. А в начале 1522 года в его жизнь вошел еще один молодой человек, девятнадцатилетний Герардо Перини, который принадлежал к более высокому слою общества, нежели ассистенты Микеланджело. По словам Вазари, Перини был «флорентинским дворянином» и «лучшим другом»[946] Микеланджело. Его нельзя было причислить к ассистентам, он не вел сомнительный образ жизни, в отличие от певца Луиджи Пульчи, но считался молодым человеком благородного происхождения, а Микеланджело снова и снова будет увлекаться юношами подобного типа и чем старше будет становиться, тем более глубокую страсть будет к ним испытывать.

31 января 1522 года Перини отправил Микеланджело безумно восторженное послание, из которого явствует, что они познакомились лишь недавно. Он обещал мастеру любую помощь, какая только может понадобиться, и выражал надежду увидеться с ним снова и познакомиться ближе[947]. Свой ответ Микеланджело адресовал «Благоразумному юноше Герардо Перини в Пезаро».

Он писал, что все друзья Герардо «очень обрадовались… узнав из Вашего последнего письма… что Вы здоровы и благополучны…», и, продолжал он не без застенчивости, «больше всего те, кто, как Вы знаете, и любит Вас больше всего». Он надеялся вскоре лично убедиться в том, что у Герардо все хорошо, увидев его воочию, ибо для него «это важно»[948]. Несколько рассеянно он заключает письмо: «Не знаю, в который день февраля, как говорит моя служанка. Ваш преданнейший и бедный друг»[949].

Микеланджело составляет послание Перини в совсем иных выражениях – утонченных и даже витиеватых, – нежели те, в которых обращался к Пьетро Урбано, а вместо такого довольно заурядного подарка, как чулки, который делал Пьетро, преподносит Перини произведения искусства и почти наверняка стихи.

Вазари упоминает, что Микеланджело дарил Герардо Перини рисунки, в том числе «человеческие головы, божественно нарисованные на трех листах черным карандашом»[950]. Три из этих графических работ сохранились, и на одном листе виднеется личная приписка: «Герардо, сегодня я не смог прийти». Судя по ней, рисунок стал любезным извинением за пропущенное свидание, и Микеланджело поспешно набросал эти слова, прежде чем ассистент унес рисунок Перини.[951]

Микеланджело был не первым художником, который стал дарить свои рисунки, однако этот обычай в ту пору только-только вошел в употребление, поскольку новым и неслыханным было само представление о рисунке как о независимом жанре искусства, а не просто утилитарной, сугубо подготовительной стадии работы живописца. Впрочем, графика Микеланджело отличается особым, личным, доверительным характером, он словно бы дарил частичку своего живого воображения.

На другом листе, вверху которого начертано имя Перини, изображена голова человека, охваченного каким-то неистовством: в крике он отверз уста, жилы проступили у него на шее от напряжения, волосы развеваются по ветру, словно морские волны в бурю, плащ взметнулся над головой. Его облик чем-то напоминает воинов, запечатленных Леонардо в «Битве при Ангиари», охваченных жаждой убийства, однако, по-видимому, он не воитель. Его именуют и «Гневом», и «Яростью», и «Проклятой душой» («Il dannato»), и все эти названия не лишены смысла. Трудно не увидеть в нем символический, возможно, бессознательно выполненный автопортрет мастера в минуты безумной, разрушительной страсти.

На обороте датированного Пасхой 1522 года письма от собрата-живописца Джованни да Удине, бывшего сотрудника Рафаэля, Микеланджело оставил набросок стихотворения. Возможно, Микеланджело написал его, думая о Герардо: «Душе пришлось стократно обмануться / С тех пор, как, дав с пути себя совлечь, / Она назад пытается вернуться»[952]. В другом стихотворении, написанном рядом с эскизом гробницы Медичи, лирический герой уподобляет себя пойманной рыбе на уде, вздымающейся все выше и выше, к лику возлюбленного: «Я – отсвет твой и издали тобою / Влеком в ту высь, откуда жизнь моя, – / И на живце к тебе взлетаю я, / Подобно рыбе, пойманной удою…»[953]

Понтификат папы Адриана VI оказался недолгим, и многие римляне полагали, что это к лучшему. Папа прибыл в Рим в конце августа 1522 года и скончался после короткой болезни 14 сентября 1523-го. Как обычно в ту пору, внезапную смерть столь влиятельного лица приписали отравлению. Папа-голландец не пользовался популярностью в образованных и творческих кругах. По слухам, он называл «Лаокоона» «идолом древних язычников», и многие опасались, что он прикажет сжечь великие античные скульптуры, хранящиеся в Риме, дабы получить известь для строительства собора Святого Петра[955].

Как сообщает Вазари, папа намеревался сбить фрески Микеланджело с потолка Сикстинской капеллы, видя в изображенных им сюжетах подобие «бани, где полным-полно обнаженных»[956]. Если так, то он стал отнюдь не последним, кто сравнивал росписи Микеланджело со stufa, или баней, не только местом публичного обнажения, но и рассадником порока, местом тайных свиданий и случайных связей.

Конклав, которому предстояло избрать его преемника, собрался 1 октября. Подобно предыдущим папским выборам, его участники отчетливо подразделялись не только на приверженцев различных европейских монархов, как это обычно бывало, но и на сторонников и противников Медичи[957]. Конклав начался 6 октября и длился бесконечно. Римские букмекеры принимали ставки шесть к одному, что папу не выберут в октябре, однако тех из них, кто принимали ставки восемь к десяти, что папу не изберут и в ноябре, ожидал крупный проигрыш.

Выход из тупика в конце концов обнаружился на третью неделю, когда негласная партия французского короля выдвинула в качестве своего кандидата кардинала Орсини. Кардинал Колонна, которому достались четыре голоса, питал к кардиналу Джулио Медичи лютую ненависть, однако Орсини, заклятых врагов своей семьи, он ненавидел еще больше. После того как он отдал свои голоса кардиналу Медичи, тот быстро стал побеждать и 18 ноября был избран папой римским. Он принял имя Климента VII. Тем самым он сделался едва ли не прямым наследником своего кузена Льва, а двух пап из рода Медичи разделило лишь краткое междуцарствие.

Климент, избранный в возрасте сорока пяти лет, стал еще одним молодым понтификом и считался самым красивым мужчиной, когда-либо занимавшим престол святого Петра (впрочем, выиграть конкурс красоты среди пап было нетрудно). Однако, когда он сделался папой римским, казна почти опустела, Церковь переживала раскол, а политический кризис, с которым пришлось столкнуться его предшественникам и который превратил Италию, раздираемую на части соперничающими сверхдержавами, в поле нескончаемых битв, – только усугубился, приняв невиданные масштабы. Спустя две недели Микеланджело в письме к каменотесу, наблюдающему за добычей для него мрамора в Карраре, откровенно, что было ему несвойственно, выразил удовлетворение результатами выборов: «Вам уже должно быть известно, что Медичи избран папой, чему, как мне кажется, обрадуется весь мир. Благодаря этому, я полагаю, здесь по части искусства будет сделано немало. Поэтому работайте старательно и добросовестно, дабы заслужить почет»[958].

Микеланджело не ошибся. После избрания второго папы из рода Медичи возобновилось финансирование погребальной капеллы в церкви Сан-Лоренцо. До этого работы в ней были частично приостановлены, хотя добыча мрамора и продолжалась, однако, вступив на папский престол, Климент из Рима начал торопить Микеланджело и его сотрудников. В начале 1524 года началась интенсивная работа над внутренним убранством капеллы[959]. В апреле список каменотесов, scarpellini, занятых на месте, составил двадцать три человека. Численность их колебалась, уменьшаясь в зимние месяцы, но даже в таком случае Микеланджело обрабатывал камень в почти промышленных масштабах, сопоставимых с небольшим предприятием.

Впервые в жизни Микеланджело возглавлял огромную команду каменщиков, причем в ее состав входили и полноправные скульпторы, а также многие из его старых друзей и соседей. Уильям Уоллес подсчитал, что девяносто четыре процента работавших в Сан-Лоренцо каменщиков, местожительство которых можно установить точно, были уроженцами Фьезоле или Сеттиньяно, в основном последнего, и происходили всего из нескольких семейств: пятеро Ферруччи из Фьезоле, семеро Чоли, восьмеро Фанчелли, пятеро Луччезино[960]. Одним из каменотесов, нанятых для работ в Сан-Лоренцо, был Бернардо Бассо, сын Пьеро Бассо, мастера на все руки и крестьянина в родовом поместье Буонарроти в Сеттиньяно и, возможно, кормилицы Микеланджело. Очевидно, он был прощен и снова удостоился милости после изгнания из римской мастерской.

Себастьяно дель Пьомбо. Портрет папы Климента VII без бороды. До 1527

В Сеттиньяно положение Микеланджело было сравнимо с тем, что мог занимать дворянин-помещик, владелец обширного имения. К этому времени он владел в окрестностях Сеттиньяно земельными угодьями стоимостью три тысячи триста тринадцать флоринов, более, чем земли семейства Медичи в Поджо-а-Кайано оценивались в 1510 году (к тому же Микеланджело приобрел столько же земли в другом месте)[961].

Кроме того, роли Микеланджело-зодчего и Микеланджело-помещика отчасти совмещались. Он передавал и продавал своим ассистентам зерно и сдавал внаем дома. Выходит, Микеланджело, как всегда, занимал парадоксальное положение. С одной стороны, он был помещиком, землевладельцем, как он теперь полагал, состоящим в родстве с графом Каносским, однако одновременно руководил крупными строительными проектами и сам высекал статуи резцом и киянкой.

Каменщики и ассистенты часто носили прозвища: Монах, Крестный Отец, Левша, Цыпленок, Антихрист, Дикобраз[962]. По-видимому, они составляли бодрую, радостную компанию из тех, что можно найти на любой стройке. Однако, вероятно, если Микеланджело от чего-то решительно отказывался, то это сотрудничать с кем-то имеющим хотя бы приблизительно сопоставимый с его собственным статус: иными словами, Микеланджело ни за что не хотел нанимать другого скульптора, который был бы наделен полномочиями руководить проектом. Андреа Сансовино, его давний соперник, старавшийся еще отобрать у него «Давида», в начале марта написал ему сердечное письмо, называя себя «преданным братом» и предлагая любые услуги[963]. Он сообщал, что получил у папы аудиенцию под Рождество и Климент заметил, что был бы рад, если бы Сансовино стал сотрудничать с Микеланджело при возведении Сан-Лоренцо – конечно, если сам Микеланджело согласится. Но тот, вероятно, воспротивился. Сансовино написал ему снова, но Микеланджело так и не принял его предложение.

В отличие от Рафаэля, который заведовал репертуарной труппой блестящих, оригинальных талантов, Микеланджело стоял во главе небольшого коллектива сотрудников, однако сумел добиться, чтобы его рабочие выполняли его идеи столь же точно, как если бы он сам держал резец. В начале 1524 года он изготовил деревянную модель архитектурной конструкции одной герцогской гробницы, чтобы дать точные, детальные указания резчикам, которым предстояло высекать мрамор[964]. Кроме того, он сделал шаблоны из олова и бумажные модели декоративных элементов в сечении из бумаги, чтобы scarpellini наверняка выполнили работу по его эскизам с точностью до миллиметра.

О том, насколько Микеланджело был одержим этой работой, свидетельствуют его обширные дневниковые записи-ricordi за этот период, в которых он методично и скрупулезно отмечает каждый гвоздь, деревянную планку и килограмм штукатурки вместе с их стоимостью и – до тех пор, пока эти обязанности не были переданы кому-то более подходящему, – каждого рабочего, выполненную им норму и полученную плату[965] (к июню 1525 года он упомянул в общей сложности сто четыре имени)[966].

В 1524 году Микеланджело переехал в новый дом, который сняли для него агенты папы. Он располагался на Виа дель Арьенто, прямо за церковью Сан-Лоренцо. Теперь он, в сущности, жил на деньги от заказа Медичи, а вместе с ним и его немногие домочадцы, то есть Антонио Мини, сменивший Пьетро Урбано, и Никколо да Пеша, еще один молодой человек, чья роль не ясна до конца: «Он живет у меня в доме», а также экономка Мона Аньола.

Распорядок его обычного июльского дня мы можем представить себе по записке, которую он послал своему толковому capomaestro Мео делла Корте, еще одному каменотесу из Сеттиньяно. Примерно в середине месяца он написал ему, чтобы договориться об инспектировании очередной партии мрамора, сложенного у церкви. Он просил Мео встретиться с ним на Пьяцца Сан-Лоренцо пораньше и обследовать камни, чтобы убедиться, не испорчены ли они: «Прошу Вас завтра утром, в более ранний час, чем обыкновенно, чтобы солнце нам не мешало, посмотреть два имеющихся куска, нет ли там изъянов, и мы поместим их внутрь, а Вы потом уедете»[967].

Но сам Микеланджело, вероятно, потом не ушел, а направился в здание сакристии убедиться, что работы идут как положено[968][969], а затем, очевидно, вернулся к себе в мастерскую на Виа Моцца делать зарисовки, вырезать из мрамора и лепить модели из воска и глины до глубокой ночи. Как всегда, он много работал и мало спал.

Как обычно, дел у него было невпроворот. Семь месяцев 1524 года Микеланджело провел, вылепляя из глины модели для скульптур гробницы Медичи в натуральную величину. С их помощью он проверял, насколько естественны позы статуй, а также насколько гармонично они сочетаются друг с другом и вписываются в архитектурное убранство капеллы[970].

Микеланджело разработал дизайн столь же сложный, сколь и для задуманной раньше гробницы папы Юлия. Предполагалось, что в капелле будут воздвигнуты не только статуи, которые мы видим сегодня, но и изваяния речных божеств, покоящихся на полу, под саркофагами двух Медичи младшего поколения: Лоренцо II, который столь недолго носил титул герцога Урбинского, и Джулиано, герцога Немурского. Другие фигуры были призваны изображать стихии неба и земли, а смысл всей композиции, вероятно, заключался в том, что весь мир, в том числе воздух, вода и самое время, оплакивают этих принцев[971].

Гробница Джулиано Медичи, герцога Немурского. 1524–1534

Из всех упомянутых замысловатых деталей в конце концов были созданы лишь главные части гробниц младших Медичи, включая их собственные скульптурные изображения и изваяния времен суток: впрочем, даже этого оказалось достаточно, чтобы покрыть посмертной славой двух этих в остальном малопримечательных исторических личностей. К фигурам четырех речных божеств Микеланджело даже не приступил, хотя часть глиняной модели одной из них сохранилась. Кроме того, Микеланджело создал три статуи для третьей гробницы, в которой предстояло упокоиться старшему Лоренцо и его брату Джулиано, но архитектурный проект их монумента мастер даже не начал. Неумолимый ход времени, повлекший за собой другие смерти и трагические события, перервал работу над этим проектом задолго до того, как Микеланджело завершил ее.

Если вспомнить, каков был нрав великого мастера, неудивительно, что в отношениях между ним и его подчиненными появилась напряженность. В длинном ворчливом письме от 26 января 1524 года, в самый разгар работ в капелле, Микеланджело так жаловался на неудобства, доставляемые ассистентами и помощниками: «Если вы помогаете неблагодарному несчастному, впавшему в нужду, то, сколько бы вы ему ни пожертвовали, он неизменно говорит, что этим вы ничуть себя не ущемляете. Если же вы, желая оказать ему услугу, даете ему какую-нибудь работу, то он неизменно говорит, что вы были вынуждены помочь ему, ибо не знали сами, как выполнить эту работу».

В таком случае неблагодарный подчиненный «поджидает, пока его благодетель не совершит публично какую-либо ошибку, и тогда пользуется его оплошностью, дабы очернить и опорочить его перед всем миром, и добивается, что все ему верят. Так всегда бывало со мною, ибо я не нанял ни одного рабочего, которому искренне, от всего сердца не делал бы только добра. Однако, поскольку все они говорят, что я чудак, что я одержимый [bizarria o pazzia], хотя никто не страдает от моих странностей, кроме меня самого, все они дерзко распространяют обо мне злые слухи, оскорбляют и поносят меня»[972].

Климента беспокоило стремление Микеланджело всецело подчинять процесс работы своей воле и контролировать малейшую деталь. Учитывая, что христианству угрожал неминуемый раскол, институт папства переживал кризис, а политические разногласия в Италии разрешались на поле брани, папа посвящал на удивление много времени своему любимому художнику, снедаемый тревогой по поводу его работы. «Умолите Микеланджело нанять сотрудников, – наставлял он одного из друзей мастера, священника Фаттуччи, – по двум причинам: во-первых, потому, что одному человеку не под силу сделать все, а во-вторых, потому, что нам самим не суждено прожить долго».

Впрочем, неусыпное, маниакальное внимание к деталям, которое демонстрировал Микеланджело, принесло блестящие результаты: это заметно по великолепному качеству резьбы, точности и элегантности, с которой выполнено убранство и капеллы, и библиотеки. Только гений, одновременно одержимый безумной жаждой власти над самим творческим процессом, мог добиться таких достижений.

Вместе архитектурные и скульптурные элементы гробниц составляют гармоничное целое. Воображение Микеланджело-зодчего воспарило в заоблачные выси. Между двумя фазами строительства Новой сакристии, или капеллы Медичи, его искусство преобразилось. Приступая к проекту в 1520–1521 годах, он следовал флорентийскому стилю Брунеллески и Джулиано да Сангалло, но, погрузившись в работу в начале 1524 года и тотчас взяв лихорадочный темп, он подверг этот стиль революционным изменениям.

Архитектурные формы, изобретенные Микеланджело на второй стадии проекта: гробницы и окружающее их убранство, вырезанные не из pietra serena, а из мрамора, – столь радикально отличались от привычных в ту пору, что поражали воображение Вазари даже четверть века спустя. С одной стороны, они представлялись ему соблазнительно прекрасными, с другой – возмутительно дерзкими, поскольку нарушали почтенный чин классической архитектуры. Он превозносил собственные изобретения Микеланджело, но отмечал, что «вольности эти весьма приободрили тех, кто, увидев его работу, начал ему подражать; после чего в их украшениях появились новые выдумки, скорее как причуды, чем согласно разуму или правилам»[973].

В чем именно заключалось эстетическое новаторство Микеланджело, точно подметила историк архитектуры Кэролайн Элам: наиболее отчетливо оно проявилось в окнах третьего этажа сакристии[974]. Они были последней деталью архитектурной конструкции, выполненной на месте из pietra serena, потому что располагались выше всего прочего. Из нынешних посетителей капеллы Медичи, составляющих лишь малую толику тех десятков миллионов, что устремляются в Сикстинскую капеллу, едва ли найдется один, кто поднимет голову и взглянет на эти окна. Однако в них таятся потенциальные начатки не одного еще не родившегося архитектурного стиля, а двух. Остроумно и своевольно порывая с классической традицией, они предвещают сущность архитектуры маньеризма. Более того, они предвосхищают и барокко, которому суждено было появиться столетие спустя. Именно позднее зодчество Микеланджело взял за образец Борромини, наиболее талантливый и смелый архитектор середины XVII века, стиль которого оказал влияние на целые поколения зодчих Северной Италии, Австрии и Южной Германии.

Совершенно уникальная особенность этих окон заключается в том, что их стороны образуют не правильный четырехугольник, но трапецию, как бы стремясь сойти на нет. Иными словами, они исполнены динамизма, они точно движутся, тщась соединить нижнюю часть капеллы с кессонами купола, сегменты которого оптически уменьшаются по мере приближения к центру. Вся верхняя часть интерьера на глазах у зрителя словно напрягается и расслабляется, подобно мышце.

* * *

После избрания папой Климент VII никогда более не возвращался во Флоренцию, но по-прежнему живо интересовался происходящим в Сан-Лоренцо. По большей части свои соображения и указания он передавал либо через священника Фаттуччи, либо через Якопо Сальвиати, женатого на одной из дочерей Лоренцо Великолепного и, кроме Климента, единственного мужчину в старшей ветви семьи. Кардинал мог прямо обсуждать с художником детали работы, не нарушая приличий, но папе, духовному отцу всех христиан мира, это не пристало. Впрочем, иногда понтифик и художник отказывались соблюдать это правило.

В начале 1525 года Микеланджело послал письмо непосредственно Клименту. Он начал с извинений, но быстро перешел к саркастическому тону. Написать его вынудил очередной срыв поставки мрамора, и, что было ему свойственно, он вызывался взять всю ответственность на себя: «Если бы мне, человеку сумасбродному и злому, каков я и есть, позволили продолжать так же, как я начал, то все мраморы для названных работ во Флоренции были бы уже должным образом отесаны, и с меньшими расходами, чем это делалось до сих пор; и получились бы они на диво…»[975] Именуя себя «человеком сумасбродным и злым», Микеланджело словно обращается к старинному приятелю, намекая на то, что между двумя немолодыми людьми существуют доверительные отношения.

23 октября Климент совершил беспрецедентный шаг, отправив послание Микеланджело. Он собственноручно добавил постскриптум к письму, написанному по его желанию секретарем, который с удивлением присовокупил подтверждение, что это и в самом деле Его Святейшество изволил начертать лично:

«Тебе известно, что папам не отпущена долгая жизнь, и потому мы не можем желать ничего более, как увидеть собственными глазами завершение работы над капеллой, где покоятся представители нашего семейства, а также над библиотекой, или, по крайней мере, знать, что таковая работа будет закончена. Посему мы вверяем твоему попечению и то и другое, а сами тем временем, как ты однажды выразился, вооружаемся терпением, приличествующим нашему сану, и будем молить Господа, чтобы Он ниспослал тебе мужества завершить начатое. Не сомневайся в том, что, пока мы живы, у тебя не будет недостатка в заказах и ты неизменно будешь вознагражден по заслугам»[976].

Постскриптум заключала прописная буква «Ю» («Юлий», «Джулио»), а составлен он был в неофициальной форме – папа обращался к художнику на «ты». Еще более однозначно свидетельствует об их совместном прошлом мягкий упрек «как ты однажды выразился», прорывающийся сквозь слои положенных согласно протоколу клише: папа запомнил это увещевание и принял близко к сердцу: ему надо запастись терпением. Кроме того, судя по этой краткой приписке, Климент с горечью осознавал, что время, отведенное ему для воплощения всех этих столь дорогих ему замыслов, будет недолгим.

* * *

По мнению многих хитроумных наблюдателей из числа тех, кто хорошо его знал, Климент по характеру совершенно не подходил на роль верховного властителя. Флорентийский дипломат и друг Макиавелли Франческо Веттори заметил, что Климент «предпринял несказанные усилия, дабы из великого и всеми почитаемого кардинала превратиться в ничтожного и презираемого папу»[977]. Медик и литератор Паоло Джовио писал, что папа, «подобно всем Медичи, обладал умом, образованностью и оригинальностью суждений почти во всем, включая изящные искусства». Впрочем, этот утонченный вкус Джовио полагал едва ли не пороком, ибо, по его мнению, «потрафляя ему, папа углублялся в тайны ремесленников и их произведений, обнаруживая почти противоестественную проницательность»[978][979]. С точки зрения Джовио, Климент «никогда не ошибался в мелочах, однако неудивительно, что в делах государственных, касающихся всеобщего блага, зачастую заблуждался»[980].

Франческо Гвиччардини, вначале служивший советником Климента VII, а потом командовавший папским войском, считал его безнадежным паникером. «Ежели папа принимал какое-либо решение, то довольно было и крошечного препятствия, – полагал Гвиччардини, – чтобы его снова охватил тот же страх и трепет, в коих он томился, пока сие решение он не принял, ибо стоило ему остановиться на чем-либо, как ему тотчас начинало казаться, будто он напрасно отверг правильный выбор»[981].

Возможно, папа проявлял нерешительность, поскольку столкнулся с ситуацией, достойных выходов из которой просто не существовало. На самом деле он время от времени принимал смелые стратегические решения, но результат их зачастую оказывался катастрофическим.

Со времен первого вторжения французов в 1494 году главная проблема итальянских политиков заключалась в том, что их полуостров контролировали соперничающие армии европейских держав: Франции, Испании и, в некоторой степени, Священной Римской империи. Отчасти по счастливому стечению обстоятельств Юлий II сохранил независимость папства, бросившись от альянса с Францией к союзу с Испанией. Лев X, проводя сходную политику, также с трудом уберег папство от гибели. Однако вести эту игру становилось все труднее.

В частности, ситуация ухудшилась из-за сущей случайности, династического брака, заключенного в прошлом поколении. Император Священной Римской империи Максимилиан I (1459–1519) устроил брак своего сына Филиппа с дочерью королевы Кастильской. В результате его внук Карл сделался сначала королем Испании, а затем, после смерти Максимилиана, императором Священной Римской империи и объединил под своей властью Фландрию, Нидерланды, Австрию и, в меньшей степени, Германию. Внезапно вместо баланса сил возникла угроза, что на европейской карте появится одна-единственная сверхдержава.

24 февраля войска императора разгромили французов в битве при Павии, к югу от Милана. Французы понесли огромные потери, а французский король Франциск I попал в плен и был доставлен в Мадрид.

В этот момент чувства многих итальянцев, вероятно, можно было описать словами, которые якобы произнес Генри Киссинджер во время ирано-иракской войны: «Жаль, что они оба не могут потерпеть поражение». За несколько месяцев до крупного конфликта Климент написал Франческо[982] Сфорца, изгнанному герцогу Миланскому, за бывшие земли которого вели войну Франция и Священная Римская империя. Он сетовал на жестокость и продолжительность войн, опустошающих христианский мир, и просил прощения за то, что не может помочь своей израненной стране, как это иногда бывает с «пребывающими в великом страхе и опасности», имея в виду себя самого[983].

Климент был избран папой при поддержке молодого императора Карла, но после этого, подобно своему предшественнику Юлию, решил сменить политический курс и сформировать антиимперский альянс, состоящий из Венеции, папства и, когда будет освобожден Франциск, Франции. Так в мае 1526 года была основана Коньякская лига. Это решение обернулось катастрофическими последствиями и для самого Климента, и для его Церкви.

Впрочем, поскольку у Климента не было денег, чтобы нанять многочисленное войско, бо́льшую часть его армии составляли венецианцы под командованием Франческо Марии делла Ровере. Подобно своему великому предшественнику Федериго да Монтефельтро, также носившему титул герцога Урбинского, он получал дополнительный доход, сражаясь в качестве кондотьера, или командира наемников. В 1523 году, еще до того, как Климент был избран папой, он стал главнокомандующим вооруженными силами Венеции, а год спустя – главнокомандующим папским войском[984].

Когда в сентябре 1526 года Франческо Гвиччардини, в ту пору генерал-лейтенант папской армии, предложил назначить главнокомандующим его, а не делла Ровере, герцог в ответ сбил его с ног ударом кулака и приказал убраться с глаз долой, пока его не постигла худшая участь. Гвиччардини шутил, что взял себе за правило повсюду носить с собою астролябию, инструмент, с помощью которого астрономы и астрологи вычисляли положение звезд и планет, а он выяснял, в каком расположении духа пребывает в тот или иной день Франческо Мария[985]. Злопамятный и вспыльчивый нрав герцога не предвещал ничего хорошего ни папе, ни Микеланджело.

* * *

Хотя Климент VII высоко ценил творческие идеи Микеланджело, в их отношениях периодически появлялась напряженность. В частности, камнем преткновения стала статуя Геркулеса, давным-давно задуманная в пандан к «Давиду». Этот заказ породил также утомительный и изматывающий конфликт Микеланджело с более молодым скульптором, Баччо Бандинелли (1493–1560). Бандинелли жаждал бросить мастеру вызов и превзойти его, но, самое главное, он хотел сделаться Микеланджело.

До этого момента в своей карьере Бандинелли сознательно или бессознательно подражал великому художнику. С самого начала его охватило желание создавать колоссов. По словам Вазари, еще мальчиком он слепил из снега на одной флорентийской площади изваяние античного речного бога Марфорио, превышавшее в длину четыре метра[986].

В 1521 году Бандинелли предложил выполнить погребальный монумент, почти неосуществимый и нецелесообразный в силу своих гигантских размеров и даже превосходящий масштабами задуманную Микеланджело гробницу папы Юлия II. Он был призван увековечить память Генриха VIII Английского и напоминал плод воображения человека, страдающего запущенной манией величия: на этом безумном монументе предполагалось разместить сто сорок две бронзовые фигуры в натуральную величину, рельефы и конную статую, заказанную через Джованни Кавальканти, флорентийского купца, торговавшего с Лондоном[987].

«Геркулес и Антей» и другие эскизы, а также различные наброски и стихотворение

Впрочем, у Бандинелли наличествовал один серьезный недостаток: талант его был весьма скромен. Вероятно, по этой причине Микеланджело сначала не рассматривал его как потенциально опасного конкурента. Однако Бандинелли располагал и двумя преимуществами, которых был лишен Микеланджело. Как и его отец до него, Бандинелли, что бы ни случилось, упорно хранил верность Медичи. Кроме того, он умел лестью и заискиванием заслужить расположение папского двора. Себастьяно прозвал его Бачино, то есть «Поцелуйчик».

В 1525 году во Флоренцию была доставлена колоссальная мраморная глыба. Подобно камню, предназначавшемуся для «Давида», она имела девять с половиной брачча, то есть около пяти с половиной метров в высоту, однако, в отличие от послужившей материалом для «Давида», была достаточно широка, чтобы из нее вышла двухфигурная группа[988]. Несомненно, едва увидев этот прекрасный камень на горном склоне в Карраре, Микеланджело (а он не мог его не заметить) преисполнился желания создать из него шедевр. Бандинелли также ездил в каменоломни и внимательно осматривал его.

Портрет Андреа Кваратези. 1528–1531

Однако даже по меркам доставки из Каррары, всегда небыстрой, эта чудовищная мраморная глыба добиралась до Флоренции даже не с черепашьей, а с улиточьей скоростью. Последняя задержка в пути случилась, когда ее перегружали с барки на запряженную волами повозку в Синье, чтобы уже оттуда отправить во Флоренцию посуху: она упала в воды Арно и погрузилась в песчаное дно. Выудить ее со дна было доверено старому другу Микеланджело Пьетро Росселли[989]. Когда в июле 1525 года долгожданная глыба наконец была доставлена во Флоренцию, ее погрузили на платформу на колесах и прикатили в Попечительство собора, где некогда так долго томился мрамор для «Давида». Бандинелли, давно жаждавший случая затмить прежний шедевр Микеланджело, принялся делать модели своей будущей статуи: Геркулеса, побеждающего огнедышащего великана Кака.

Примерно в это время Микеланджело вынашивал несколько иной замысел, хотя, быть может, и не относился к нему столь уж серьезно. На другом листе, частично отведенном под ученические упражнения ассистентов и протеже, он набросал группу – Геркулеса, борющегося с Антеем: согнув колени в чудовищном напряжении всех сил, герой сжимает обнаженное тело врага в смертельных, но неистово тесных объятиях. Для Микеландже[990] ло это был необычайно важный сюжет, и потому он изобразил его на листе, уже испещренном ученическими рисунками: построениями перспективы, совами, гротескными головами, которые выполнили его ассистенты Антонио Мини или, может быть, Никколо да Пеша.

В этот период Микеланджело, видимо, проводил немало вечеров в мастерской на Виа Моцца в обществе различных молодых людей, которых пытался учить рисованию. На другом листе бумаги, сплошь покрытом опять-таки ученическими упражнениями в графике, изображениями глаз и локонов, внизу справа начертано имя еще одного юноши, входившего в ближайшее окружение мастера: Андреа Кваратези (1512–1584). Точнее, оно даже не начертано, а начато и не завершено: «Андреа Квар», «Андра Квар», «Андреа кв», – а рядом с ним Микеланджело запечатлел наставление: «Андреа, запасись терпением» («Andrea abbi patientia»); тут же кто-то другим почерком написал: «Это очень меня утешает»[991]. Создается впечатление, будто двое ведут на бумаге непринужденный разговор, причем один из собеседников значительно старше другого. В середине двадцатых годов XVI века, когда создавались эти рисунки, Андреа Кваратези, вероятно, было двенадцать-тринадцать лет, и это объясняет неумелость некоторых его опытов. Он происходил из аристократической банкирской семьи, жившей в том же quartiere Санта-Кроче, что и Буонарроти.

Примерно шесть-семь лет спустя Андреа все еще поддерживал дружеские отношения с Микеланджело: в 1531 и 1532 годах он посылал мастеру любезные, хотя и не слишком длинные письма из Пизы (во втором письме он спрашивал, стоит ли покупать дом, который он присмотрел)[992]. Возможно, до этого Микеланджело оказал Кваратези необычайную честь, нарисовав его портрет. По словам Вазари, Микеланджело «ненавидел делать похожим живого человека, если только он не был бесконечно прекрасным»[993]. Разумеется, существует всего несколько портретов, выполненных Микеланджело. Трудно согласиться с тем, что на современный вкус Андреа Кваратези «бесконечно прекрасен», однако его портрет отличает утонченный, почти фламандский натурализм. Изображенный словно чем-то смущен, в его взгляде заметна некоторая неуверенность. Возраст изображенного нелегко определить точно, но, возможно, ему семнадцать–девятнадцать лет. Судя по этому рисунку, если Микеланджело и редко писал портреты, то не потому, что это было ему не по силам, но лишь потому, что не хотел.

Рядом с каракулями, призванными изображать сов, а также с Геркулесом и Антеем начертано стихотворение, канцона[994]. Она воспринимается не как поэтический опыт в манере Петрарки, а как горькое размышление на тему безвозвратно ушедшего времени и неумолимо близящейся старости:

Увы, увы! Как горько уязвленЯ бегом дней и, зеркало, тобою,В ком каждый взгляд прочесть бы правду мог.Вот жребий тех, кто не ушел в свой срок!Так я, забытый временем, судьбою,Вдруг, в некий день, был старостью сражен.

Далее в этой канцоне лирический герой Микеланджело говорит о своем страхе вечного проклятия: «Не умудрен, не примирен, / Смерть дружественно встретить не могу я»[995]. Здесь впервые появляется странная метафора, которую впоследствии Микеланджело будет использовать снова и снова: лирический герой сбрасывает кожу, подобно змее или истязаемому мученику. «Сатурн неумолимый с плеч долой / Мучительно мне совлекает кожу. / Душа, со смертью споря, вряд ли сможет / Из бездны ада вырваться живой».

Гробницы, над которыми он работал, вызывали у него ощущение некой пессимистической меланхолии. Такое чувство естественно при созерцании погребальных монументов, однако гробницам Медичи эта скорбная атмосфера свойственна в куда большей степени, нежели прежнему тщеславному проекту, надгробию Юлия. Во внутреннем убранстве Новой сакристии многократно повторяется мотив беспощадного, разрушительного течения времени.

Микеланджело сам разъяснил часть своих тайных, зашифрованных смыслов на листе с архитектурными эскизами, набросав рядом с ними диалог двух мраморных фигур:

День с ночью, размышляя, молвят так:Наш быстрый бег привел к кончине герцога Джулиано,И справедливо, что он ныне мстит нам;А месть его такая:За то, что мы его лишили жизни,Мертвец лишил нас света и, смеживши очи,Сомкнул их нам, чтоб не блистали впредь над [землей].Что ж сделал бы он с нами, будь он жив?[996]

Микеланджело поведал Кондиви, что намеревался включить в ансамбль капеллы Медичи одну любопытную деталь, но в конце концов от нее отказался: «Дабы запечатлеть в своей композиции символ времени, он решил вырезать из особливо отобранного фрагмента мрамора фигурку мыши (но так и не сделал этого, ибо что-то ему помешало); мышь же он избрал для сей цели оттого, что она непрестанно грызет и поглощает любые предметы, подобно времени, уничтожающему все на свете»[997].

Эта история слишком невероятна, чтобы Кондиви мог ее выдумать. Она весьма напоминает шутку для посвященных, поскольку прозвище Тополино, или Мышка, носил один из тогдашних ассистентов Микеланджело, исполнявших наиболее важные его поручения, Доменико ди Джованни ди Бертино Фанчелли (р. 1464) из Сеттиньяно. В двадцатые годы XVI века Тополино подолгу жил в Карраре, надзирая за добычей и отправкой мрамора во Флоренцию и часто посылая своему господину очаровательные, многословные, легкомысленные письма[998]. В 1519 году он также выполнял черновую обработку поверхности скульптур, возможно «Воскресшего Христа» и четырех «Рабов», а впоследствии и фигур в капелле.

Однако, по мнению Вазари, Микеланджело очень забавляли честолюбивые притязания Тополино казаться полноправным ваятелем: находясь в Карраре, откуда высылал Микеланджело мрамор, он неизменно присовокуплял «к грузу каждой барки… три-четыре фигурки, высеченные им собственноручно, глядя на которые Микеланджело покатывался со смеху». Однажды он показал Микеланджело статую Меркурия, которую начал вырезать, и спросил его мнения. «Очень глупо с твоей стороны, – сказал ему Микеланджело, – браться за статуи. Разве ты не видишь, что этому Меркурию от коленей до ступней не хватает больше трети локтя, что он карлик и что ты его изуродовал?» Тогда Тополино, «обрубив Меркурия на четверть под коленками, заделал его в этот мрамор и тщательно загладил швы, обув его в пару сапог, так что верхние края проходили выше швов, удлинив его насколько требовалось»[999]. Этот эпизод вполне отвечает представлению о маленькой мышке, без устали грызущей любые предметы.

* * *

Узнав в начале осени, что прекрасную мраморную глыбу, вырубленную в горах Каррары, передадут Бандинелли, Микеланджело пришел в ярость, и его чувства разделяли многие флорентийцы. Какой-то острослов сочинил стихотворение о том, как мрамор, «зная, что руками Бандинелли будет изуродован, устрашился столь горькой своей судьбины и сам бросился в омут»[1000].

Собственные чувства Микеланджело выразил в письме, отосланном в Рим в начале октября. Одна из любимых дипломатических тактик папы заключалась в том, чтобы как можно дольше оттягивать непосредственное столкновение, и соответственно через Фаттуччи он ответил Микеланджело, что Бандинелли якобы еще не получил вожделенный заказ и что он только делает модели. Тем временем Климент VII высказал пожелание, чтобы Микеланджело уделял больше внимания работам, которые поручает ему он, папа: в дополнение к уже начатым гробницам и библиотеке папа намеревался заложить еще надгробия для себя и для Льва X, а также киворий, алтарную сень для церкви Сан-Лоренцо, которую, согласно его плану, надлежало возвести над коллекцией мощей, собранной Лоренцо Великолепным.

Затем, дабы умилостивить Микеланджело и в качестве утешительного приза, он внезапно предложил ему воздвигнуть гигантскую статую на углу площади перед Сан-Лоренцо. Микеланджело в ответ намекнул, что досада и разочарование оттого, что «Геркулес» достался другому, не позволят ему приступить к воплощению этого и какого-либо иного замысла:

«[Я] никогда не премину работать для папы Климента изо всех сил, какими я располагаю, – а их не много, так как я стар. И чтобы я таким образом не подвергался тем оскорблениям, которым я подвергаюсь на каждом шагу, так как оскорбления эти очень сильно на меня действуют. Они не давали мне делать то, что я хотел, в течение вот уже нескольких месяцев. Ведь нельзя же делать одну вещь руками, а другую мозгами, в особенности из мрамора. Здесь говорят, что это делается, чтобы меня пришпорить. Я же говорю, что плохи те шпоры, которые заставляют возвращаться вспять»[1001].

Он снова проникается жалостью к себе, подчеркивая свой возраст – ему исполнилось пятьдесят, – и негодует на то, что его лишили камня. Его постарались успокоить и Фаттуччи, и Якопо Сальвиати. Сальвиати, близкий родственник папы, женатый на его кузине, и один из наиболее доверенных его приближенных, написал Микеланджело как преданный друг, но одновременно как человек, хорошо знающий, с кем имеет дело.

«Меня чрезвычайно опечалили, – начал он, – те фантазии и измышления, в которые недоброжелатели заставили Вас поверить»[1002]. Однако, продолжал Сальвиати, если Микеланджело сейчас «сложит оружие», то лишь подтвердит те слухи, что издавна распространяли о нем враги, а именно что он-де ни разу не завершил ни одного произведения, единолично присваивал гигантские проекты и отказывался помогать собратьям по ремеслу, не желая ни обучать их, ни делиться с ними работой.

С точки зрения Сальвиати, смешно было даже предположить, будто кто-то подстраивает соперничество Баччо Бандинелли и Микеланджело, подогревая их конкуренцию: «Баччо ни в коем случае нельзя даже близко сравнить с Вами, нелепо видеть в его работах даже бледное подобие Ваших, и меня, признаться, удивляет, что Вы сочли возможным принять на веру эти домыслы»[1003].

Существовали веские причины не давать Микеланджело еще одного огромного заказа. Очевидно, что работы у него было больше, чем он мог выполнить, даже если не брать в расчет гробницу Юлия II. Еще одна гигантская статуя, по своим размерам сопоставимая с «Давидом» и еще более сложная, поскольку включала в себя две фигуры, отняла бы у него, если бы стал высекать ее сам, не менее двух-трех лет. Ему и без того предстояло вырезать из мрамора многочисленные скульптуры для капеллы Медичи. Когда же ему заниматься новой?

Тем не менее другие флорентийские граждане полагали, что их город утратит великолепное произведение искусства, если Микеланджело не создаст еще одну скульптуру в пандан «Давиду». Два шедевра работы Микеланджело у стен палаццо Веккьо стали бы сенсационным зрелищем. Спустя пятьсот лет мы разделяем их разочарование.

Микеланджело написал в Рим, что некие флорентийцы умоляли его вырезать «Геркулеса», уверяя, будто готовы подождать несколько лет, пока он не приступит к работе. «[Я] ответил, что, видя такое благорасположение от них лично и от всего народа, я могу выразить свою признательность, приняв в [этом деле] участие – и, конечно, безвозмездно, как человек подневольный, – только если будет на то согласие папы; и, будучи подчинен папе, я могу действовать лишь с его разрешения и исполнять только его заказы»[1004].

Папа по-прежнему не соглашался и, более того, неоднократно выражал свое удивление по поводу того, что Микеланджело никак не реагирует на его предложение воздвигнуть колосса на площади возле церкви Сан-Лоренцо. В конце концов Микеланджело ответил, но его гнев и депрессия окрасились саркастическим юмором.

Колосса высотой в сорок брачча, то есть более двадцати трех метров, Микеланджело соблаговолил обсудить. Он полагал, что гигант будет лучше смотреться не на углу площади возле палаццо Медичи, как предлагал Климент, а напротив, там, где пока помещалась лавка цирюльника.

Потом он стал предаваться затейливым фантазиям. Он решил, что поскольку владелец вряд ли согласится снести лавку, то колосса можно было бы сделать сидящим. «В сидячем положении [фигура] оказалась бы настолько высокой, что, если сделать ее внутри полой, как и полагалось бы делать ее из нескольких кусков, вся лавка цирюльника в ней поместилась бы и не пропала бы арендная плата. И к тому же, чтобы названная лавка имела, как она имеет и сейчас, откуда выпускать дым, мне кажется, хорошо было бы названной статуе дать в руки рог изобилия, полый внутри, который будет служить ей дымоходом»[1005].

Тем самым Микеланджело превратил героического колосса папы в гротескную статую с лавкой цирюльника внутри и с дымоходом – рогом изобилия в руке. Но и на этом он не остановился. Поскольку голова статуе полагалась полая, ей тоже можно было найти какое-нибудь практическое применение. Уличный торговец, постоянно болтавшийся на площади, друг Микеланджело, предложил устроить в ней голубятню. Впрочем, сам Микеланджело придерживался мнения, что лучше еще увеличить размер фигуры и преобразить ее в колокольню Сан-Лоренцо: «И если загнать в нее колокола и если бы звук выходил у нее изо рта, казалось бы, что названный колосс вопит о всепрощении, особенно в праздничные дни, когда звонят чаще и в более крупные колокола»[1006]. А завершает он это письмо, если воспользоваться определением Уильяма Уоллеса, почти шекспировской тарабарщиной[1007]: «Что касается того, делать или не делать тех вещей, которые должны быть сделаны, но про которые Вы говорите, что их можно отложить, лучше предоставить их тому, кто должен их делать, так как я буду иметь столько дел, что большего я делать не собираюсь»[1008].

Узнав, что Микеланджело сделал из его элегантного замысла нелепость и сущее посмешище, папа несколько оскорбленно отвечал, что задумывал статую серьезно, а не в шутку. Однако засим идею эту забросили[1009].

* * *

В двадцатые годы XVI века Микеланджело испытывал давление самого разного рода: политическое, финансовое, семейное, творческое, эмоциональное, сексуальное, – но ничто не угнетало его столь сильно, как бесконечно тянущийся проект другой гробницы – гробницы папы Юлия.

Разногласия по поводу ее строительства длились нескончаемо, годами. Фаттуччи время от времени обсуждал его от имени Микеланджело с кардиналом Санти-Кваттро. Этот человек, поначалу заклятый враг Микеланджело, сделался необычайно уступчивым и сговорчивым после того, как новый папа замолвил за Микеланджело словечко.

В марте 1524 года Санти-Кваттро предложил оценить работу, уже выполненную Микеланджело, в том числе «Моисея» и «Рабов», в девять с половиной тысяч дукатов. В таком случае Микеланджело осталось бы только вырезать еще одну скульптуру, Мадонну, и, если он того пожелает, остальное завершил бы Сансовино или другой зодчий под его руководством. Более того, ему предлагалось закончить заказы папы и лишь потом вернуться к гробнице Юлия[1010].

Тем самым Микеланджело представилась отличная возможность разрешить все споры и довести до конца начатое, но почему-то он ее упустил. Возможно, Микеланджело не пожелал отказаться от своего авторства, возможно, герцог Франческо Мария наложил вето на подобный замысел. Несомненно, этому раздражительному человеку не пришлось по вкусу, что знаменитый художник отвлекается от гробницы делла Ровере и приступает к монументу, призванному увековечить врагов делла Ровере – Медичи.

Иногда Микеланджело готов был сложить оружие и отказаться от борьбы. В апреле 1525 года он писал: «[Я] не имею намерения вести тяжбу. Для меня это невозможно, если я признаю свою вину. Я предполагаю, что, заведя тяжбу, проиграю ее и должен буду возместить ущерб; именно так я готов поступить, если смогу»[1011]. Он надеялся, что заступничество папы обеспечит ему выход из затянувшегося кризиса на лучших условиях из возможных.

Год спустя Микеланджело предложил ограничить строительство одним пристенным монументом, напоминающим воздвигнутую в XV веке гробницу папы Пия II, пустяковой затеей по сравнению с величественным замыслом, посетившим его в начале работы: «Прикажу делать [гробницу] здесь мало-помалу, когда одну ее часть, а когда другую. И буду оплачивать ее из своих денег…»[1012]

Он обещал продать свою собственность, возместить ущерб наследникам Юлия и продолжить работу над заказами Климента «ввиду того, что я не в состоянии окончить названную гробницу Юлия по преклонному ли возрасту, по телесной ли немощи… И нет другого возможного способа сделать все полюбовно и без тяжбы, который был бы для меня вернее, дал бы мне большее удовлетворение и снял бы камень с души»[1013]. Он даже приложил к письму набросок небольшой пристенной гробницы Юлия, но душеприказчики Юлия его отвергли, что, в общем-то, неудивительно.

Микеланджело оказался вовлечен в борьбу двух могущественных политиков, Климента и Франческо Марии, но дилемма, которая перед ним стояла, отчасти явилась следствием его собственного несчастного характера. Другой художник, подобный Рафаэлю или Якопо Сансовино, с легкостью справился бы с этими затруднениями. Однако для Микеланджело передать этот проект другому мастеру означало бы отказаться от денег, от власти, от собственного, изначально величественного замысла. Погружаясь в депрессию, он готов был на это согласиться, но, когда приходило время делать окончательный выбор, не мог себя преодолеть.

* * *

В самом начале 1524 года, 2 января, Фаттуччи написал Микеланджело из Рима, уведомляя, что папа ждет от него проект библиотеки, который до сих пор они обсуждали только в самых общих чертах[1014]. Художник ответил, по своему обыкновению, кратко и едва ли не ворчливо: «Я не имею никаких сведений и не знаю, где он хочет ее построить… я… сделаю, что сумею, хотя это и не моя профессия»[1015].

Замысел возвести библиотеку носился в воздухе несколько десятилетий. Строительство началось еще в правление Лоренцо Великолепного, но не продвинулось далеко при его жизни. Именно из камня, который юный Микеланджело в 1490 году выпросил у строителей, работавших на сооружении библиотеки, высек он свою первую скульптуру – голову фавна. Этому зданию, как и гробницам, предстояло увековечить память о Медичи, их учености и высокой культуре.

Библиотеке Лауренциана суждено было стать первым исключительно архитектурным проектом в жизни Микеланджело, и, хотя он поначалу приступил к нему без особого восторга, в результате ему удалось создать необычайно оригинальное сооружение, в котором воплотились его почти сюрреалистические фантазии. К тому же, судя по тому вниманию, что он ему уделял, этот проект Климент еще ближе принял к сердцу, нежели гробницы.

Например, его чрезвычайно занимало, какое дерево пойдет на изготовление читательских скамей для библиотеки, и он настоятельно советовал Микеланджело взять грецкий орех, поскольку хотел, чтобы мебель была прочной и долговечной (каковой она и оказалась). Климент наслаждался деталями строительства: ясными, четко очерченными формами лепных украшений, технологическими подробностями изготовления строительных растворов, возведения сводов и фундаментов. Когда ему показали выполненный Микеланджело эскиз двери между вестибюлем библиотеки и читальным залом, он промолвил, что «никогда не видел более прекрасной двери, ни старинной, ни нынешней»[1016].

Это воистину одно из самых прекрасных архитектурных творений Микеланджело; треугольный фронтон над нею с обеих сторон выступает над колоннами, словно пара острых локтей, тщащихся вырваться из толщи стены. Судя по его реакции, Климент жаждал новаторства, а не добросовестного воспроизведения античных образцов. Обсуждая с Микеланджело потолок Библиотеки Лауренциана, он просил удивить его «qualche fantasia nuova», «какой-нибудь новой фантазией»[1017]. Кроме того, он ценил оригинальность Микеланджело, неповторимость его творческих идей, и даже восхищался ими. Снова и снова он давал Микеланджело указания сделать что-нибудь «a vostro modo», «в вашем вкусе»[1018].

Из Флоренции в Рим непрерывным потоком шли рисунки, на одну только первую половину 1524 года пришлось пятнадцать стопок, и, получив эскизы, папа внимательно их рассматривал[1019]. Со своей стороны, художник учитывал предложения папы, зачастую весьма проницательные и остроумные; когда Микеланджело предложил сделать для освещения библиотеки окна в крыше, что было по тем временам абсолютно новаторским замыслом, Климент ответил, что поручит по крайней мере двум монахам смахивать с них пыль, освободив от всех прочих обязанностей.

Лестница Библиотеки Лауренциана. Ок. 1526–1534

Папа уделял огромное внимание письмам Микеланджело. Себастьяно полагал, что одно из них Климент перечитывал так часто, что выучил наизусть[1020]. Когда Фаттуччи показал ему письмо, присланное вместе с эскизом прекрасной двери библиотеки в 1526 году, Климент прочитал его про себя «по крайней мере пять или шесть раз», а затем вслух своим приближенным, говоря, что написанное Микеланджело столь глубоко и умно, что, «пожалуй, в Риме не найдется человека, способного сочинить такое»[1021].

Спроектировав вестибюль библиотеки, Микеланджело разработал свою собственную концепцию архитектуры как драмы, основанной на конфликте и напряжении. Внутреннее убранство библиотеки словно являет собою здание, вывернутое наизнанку. Могучие колонны и ложные окна, которые естественно было бы ожидать на фасаде, вместо этого украшают стены внутреннего помещения. А сами колонны не отстоят от стен, как это принято, их точно вталкивает внутрь какая-то неведомая сила. Подобно гигантским статуям, они занимают слишком узкие для них ниши. Повсюду ощущается напряжение и борьба: лестница выплывает в пространство, заполняя его целиком и словно напирая на стены. Это архитектура, наделенная мускулами героя.

День. Капелла Медичи. 1524–1534

Она действительно весьма напоминает анатомию «Дня», одной из мраморных фигур, которую Микеланджело выполнил для гробниц Медичи. По выражению Кеннета Кларка, это «величайший образец мускульной архитектуры», созданный Микеланджело[1022]. Статуя «День» представляет собой обнаженного мужчину, но на сей раз зрелого, достигшего средних лет, бородатого, схожего с незавершенными «Рабами». Его спина и плечи напряжены, так что на них проступают мощные мышцы, отчетливо выделяются жилы на руках; однако у созерцателя возникает впечатление, что он борется с самим собой. Одну руку он заложил за спину, другую согнул на груди, он закинул ногу на ногу, и вся его поза исполнена сдерживаемой энергии, однако энергия эта не находит выхода. «День» становится эмблемой крушения надежд и разочарования.

В пандан к напоминающему Геркулеса «Дню» Микеланджело создал «Ночь», одно из самых знаменитых и самых странных своих творений. Она тоже изогнулась, словно вступив в борьбу с самой собой, заложив одну руку за спину и опершись лбом на другую. Однако современного зрителя прежде всего поражает, сколь мало она вообще походит на женщину: ее груди – прилепленные поверх грудной клетки отростки, слишком далеко расставленные, а лядвеи явно принадлежат атлетически сложенному мужчине.

Чувства, которые вызывало у Микеланджело женское тело, вероятно, наиболее полно выражает бурлескная любовная поэма, написанная им примерно в период работы над «Ночью». «Твое лицо что маков цвет, / Круглее тыквы огородной. / Румян лоснится жирный след, / Блестит зубов оскал голодный, / Арбузы, рвущие мешок! / Едва завижу ягодицы / И пару косолапых ног, / Взыграет кровь и распалится…»[1023]

В отличие от остальных трех времен суток, Ночь наделена целым рядом атрибутов, она словно покоится на ложе из множества символов. Кондиви цитирует весьма лапидарное объяснение, которое дал им Микеланджело: «Дабы созерцатели лучше постигли его цели, он изобразил вместе с „Ночью“, коей придал облик прекрасной женщины, сову и несколько иных уместных символов»[1024]. Впрочем, как обычно, он недоговаривает и не открывает всех тайных смыслов. Эта обнаженная фигура словно пребывает в царстве созданной резцом мастера фантазии, чудесной и тревожной, судя по всему, намного более глубокой, чем простое объяснение: «Эта женщина символизирует ночь».

Ее диадему украшает полумесяц. Под ее могучей рукой лежит весело улыбающаяся маска, пустыми глазницами взирающая на зрителя и вызывающая смутное беспокойство. Вместе эти символы создают образ, наводящий на мысли о притворстве, уловках и ухищрениях, сексуальности и сновидениях. Левой ступней она попирает целый сноп цветущего мака, символизирующего сон и забвение. Под аркой лядвеи, словно появившись у нее между ног, виднеется величественная сова, касающаяся хвостовыми перьями самого сокровенного места ее тела. Спустя несколько лет Микеланджело использует ее фигуру для откровенно эротического полотна «Леда и лебедь», на котором принявший облик лебедя Зевс точно так же ласкает хвостовым оперением свою возлюбленную. Любопытная деталь: словом «gufo», «сова», на флорентийском сленге обозначали содомита, хотя если Микеланджело и в самом деле сознательно использовал здесь этот непристойный символ, то едва ли не совершал акт святотатства[1025].

Когда пришло время описывать эту статую, Вазари почти, но, разумеется, не всецело лишился дара речи от восхищения: «А что же я смогу сказать о Ночи, статуе не то что редкостной, но и единственной? Кто и когда, в каком веке видел когда-либо статуи древние или новые, созданные с подобным искусством? Перед нами не только спокойствие спящей, но и печаль и уныние того, кто потерял нечто почитаемое и великое»[1026].

Ночь. Капелла Медичи. 1524–1530

Напротив, на саркофаге Лоренцо, герцога Урбинского, были установлены изваяния Авроры (Утра) и Вечера (Сумерек). Первая, обнаженная богиня несколько более правдоподобная, чем «Ночь», встречает начало нового дня в неутешной скорби. Лицо «Авроры» напоминает маску классической трагедии. Созданный в пандан к ней «Вечер» – немолодой обнаженный мужчина, подобный «Дню», но, в отличие от «Дня», не динамичный и исполненный сдерживаемой энергии, а усталый и утомленный, погруженный в мрачную задумчивость.

К наиболее причудливым и, в шекспировском смысле слова, фантастическим элементам капеллы можно отнести скульптурные изображения герцогов Лоренцо и Джулиано. Они облачены в самые экстравагантные и неправдоподобные римские доспехи, какие только можно вообразить. На Лоренцо богато украшенный шлем, на Джулиано – кираса, столь плотно облегающая его мускулистую грудную клетку, что он предстает словно обнаженным. Скульптуры окружает множество странных, зловещих деталей: из маленького ларца, на который опирается локтем Лоренцо, выглядывает изящно и точно вырезанная головка летучей мыши. На панцире Джулиано, на груди, помещена гротескная маска, более затейливая, чем те, что образуют фриз вдоль стены у него под ногами. В целом все эти детали производят впечатление таинственное и несколько зловещее.

Микеланджело воздвиг в капелле памятник двум Медичи, которых наверняка хорошо знал при жизни: он сидел рядом с Джулиано за столом Лоренцо Великолепного и жил во Флоренции в годы правления Лоренцо II, герцога Урбинского. Однако едва ли он пытался передать их черты с портретной точностью. Возможно, некоторые детали, например длинная шея Джулиано, и воспроизведены с натуры, но общее ощущение, которое оставляют эти статуи, – вполне фантастическое: они принадлежат тому же царству иллюзий и созданы тем же прихотливым воображением, что и причудливые головы, которые Микеланджело рисовал для Герардо Перини.

Спустя десятилетие после того, как Микеланджело прервал работу над гробницами, в результате войны, революции, постепенной утраты интереса к этому проекту и смерти мецената флорентийский купец и поэт Никколо Мартелли (1498–1555) несколько приоткрыл завесу тайны над тем, какой смысл вкладывал Микеланджело в изваяния капеллы: «Он не повторял в точности облик герцога Лоренцо и синьора Джулиано, коим наделила их Природа, от рождения ваяющая и живописующая каждого по своему желанию, но придал им рост, благородную стройность и черты… каковые, по его разумению, должны были скорее восхитить созерцателей, ведь, как он сам говорил, спустя тысячу лет никто и не догадается, что с виду они были совсем иными»[1027].

Подобное творческое решение избавило его от неприятной необходимости изображать реальных Лоренцо и Джулиано, молодых людей отнюдь не героической внешности, но тощих, жалких и невзрачных, судя по портретам кисти Рафаэля. Одновременно этот подход придавал его шедевру некую скрытую двойственность. Пренебрегая реальным обликом Медичи, Микеланджело, в сущности, превратил их в произведения искусства, в свои собственные творения. Обстоятельства вынуждали его создавать монументы во славу сильных мира сего. Однако, вероятно, он знал, что в глазах потомков и даже многих современников создает памятник собственному гению.

Автор комических стихов Франческо Берни, друг и поклонник Микеланджело, описывал понтификат Климента VII как «непрерывную череду комплиментов, дискуссий, размышлений, любезностей, перемежаемых оговорками: „кроме того“, „тогда“, „но“, „однако“, „что ж“, „быть может“, „пожалуй“ – и тому подобными»[1029]. Климент был склонен затягивать и откладывать принятие любого решения в надежде, что все как-нибудь устроится само. К сожалению, его ожидания никогда не оправдывались.

А сейчас судьба поставила его перед весьма неутешительным фактом: Карл V постепенно обретал все большее могущество, а кроме того, был разгневан изменой Климента, присоединившегося к Коньякской лиге и нарушившего прежний договор с ним: «Я двинусь на Италию и обрушу возмездие на всех своих оскорбителей, особенно папу, этого отъявленного труса»[1030].

А внутренняя политика Италии тем временем все более напоминала лабиринт разногласий, борьбы одних группировок и кланов с другими и давних обид. Спустя четыре месяца после провозглашения Коньякской лиги в мае 1526 года истинная слабость Климента стала всем очевидна, когда его чуть было не низложил и не убил один из его кардиналов.

В сентябре этого года кардиналу Помпео Колонна, союзнику императора Карла, представилась благоприятная возможность. 26-го числа, воспользовавшись напряженностью в отношениях папы и императора, Колонна въехал в Рим во главе войска, состоявшего из неаполитанских солдат Карла и других его сторонников. Климент ничего не мог с этим поделать: его правление было столь непопулярным из-за высоких налогов и столь же высокой коррупции, что жители города, не вмешиваясь, просто глядели, как завоеватели шествуют мимо, точно на параде. Поначалу Климент намеревался мужественно встретить это возмутительное нападение, восседая на папском престоле. Затем его все-таки уговорили отказаться от подобного самоубийственного замысла, и он бежал в замок Святого Ангела по крытой галерее, предусмотрительно выстроенной средневековыми папами как раз на такой случай.

Климент не покидал своего убежища, пока Ватикан и его окрестности основательно не разграбили, а затем был принужден сдаться на условиях, выдвинутых имперским послом Уго де Монкадой. По слухам, кардинал Колонна был весьма разочарован тем, что Климента не лишили жизни или, по крайней мере, не свергли с престола, а его не назначили папой вместо его врага. Однако, как только непосредственная опасность миновала, Климент раз в кои-то веки преисполнился решимости, отказался выполнять навязанное соглашение, собрал войско, разорил владения семейства Колонна и сместил кардинала со всех церковных должностей. Возможно, так он дал выход своему гневу, но только ухудшил свое положение.

К концу года император Карл стянул к Ломбардии большое войско. Оно состояло из ландскнехтов, швейцарских и немецких тяжеловооруженных всадников, многие из которых исповедовали лютеранство и верили, что папа – Антихрист, а Рим – Вавилон[1031]. Так начался 1527 год, по словам Франческо Гвиччардини «принесший с собой неисчислимые страдания и отмеченный неслыханной прежде жестокостью»[1032].

В следующие месяцы в Италии установилось мнимое затишье, чреватое грандиозным взрывом. Этот кризис назревал давно, и свою злосчастную лепту внесли в него одновременно борьба папы с императором, флорентийских республиканцев – с Медичи, политика мировых держав, местные распри, междоусобицы, в которые вовлекались различные могущественные семейства. В результате Италия утратила шанс на политическую свободу, и многие справедливо воспринимали надвигающийся кризис как преддверие катастрофы. Вместе с тем 1527 год стал своеобразным культурным водоразделом. Подобно 1914-му, 1789-му или 1815-му, в этом году начала радикально меняться культурная атмосфера: общий настрой сделался более торжественным, мрачным и благочестивым.

В это время Микеланджело предстает перед нами только на мгновения. В ноябре 1526 года он, как обычно, волнуется из-за гробницы Юлия II[1033]. По мере того как Климент утрачивал власть, росло могущество Франческо Марии делла Ровере; Микеланджело терзали опасения: «Сородичи Юлия враждебно настроены в отношении меня, и… тяжба продолжается, и они требуют возмещения убытков с процентами, а чтобы их удовлетворить, не хватит и сотни мне подобных»[1034]. Он пребывал в состоянии «душевной тревоги», гадая, что случится с ним, если он лишится покровительства Климента: «Не отпускает мысль о том, где бы я оказался, если бы не папа, – мне не было бы места на этом свете»[1035].

Средства папы постепенно иссякали, и, соответственно, работы в церкви Сан-Лоренцо стали замедляться. Впрочем, даже стремительно и неотвратимо теряя власть, Климент находил минутку осведомиться, не слишком ли утомлен Микеланджело трудами[1036].

Гигантское имперское войско, стоящее лагерем под стенами Феррары, давно не получало денежного довольствия, едва ли не голодало и, как всем было известно, клялось «на славу разграбить Флоренцию», соблазнительно богатую родину папы (одна из главных проблем заключалась в том, что ни одно государство, даже империя Карла V, не могло позволить себе содержать войско столь большое, как то, что теперь сражалось в Италии)[1037]. В конце марта 1527 года имперская армия наконец двинулась на юго-запад, через Апеннины, в направлении Папской области, Рима и Флоренции.

Климент назначил кардинала Пассерини правителем города, регентом при двух последних потомках рода Медичи, незаконнорожденном семнадцатилетнем Алессандро и незаконнорожденном же шестнадцатилетнем Ипполито[1038]. Режим Пассерини вызвал возмущение буквально у всего населения города. Однако от мятежа его удерживал страх перед приближающимся вражеским войском.

Есть свидетельства, что Микеланджело испытывал искушение бежать из города, прежде чем на Флоренцию обрушится катастрофа; так он уже поступил в 1494 году. Агент герцогов Мантуанских во Флоренции убеждал его искать убежища на севере и перейти на службу к его господину Федерико Гонзага[1039]. Мантуя не могла похвалиться большими размерами, но была богатым и высококультурным государством; через несколько месяцев там найдет приют Бенвенуто Челлини. По-видимому, Микеланджело серьезно обдумывал подобный выбор и даже предложил продать Гонзага свой юношеский шедевр «Битву кентавров». Но в конце концов решил никуда не двигаться, ведь он был «богат», как без обиняков указывал представитель мантуанского двора. Во Флоренции и в ее ближайших окрестностях кучно располагались его дома и фермы; во Флоренции жила его семья и большинство друзей.

16 апреля изголодавшееся имперское войско ступило на землю Флоренции[1040]. Несколько дней жителям казалось, будто город действительно ожидает разграбление, однако в последний момент у стен города появились отряды, верные Коньякской лиге, и предводительствовал ими не кто иной, как племянник и наследник Юлия Франческо Мария делла Ровере, герцог Урбинский. Имперское войско двинулось дальше на юг. В тот же день, 26 апреля, во Флоренции вспыхнуло восстание[1041]. В городе была восстановлена республика, но просуществовала она всего несколько часов.

Тициан. Портрет Франческо Марии делла Ровере, герцога Урбинского. 1536–1537

Кардинал Пассерини выехал верхом за пределы города поприветствовать войско герцога Урбинского, только что достигшее флорентийских предместий. Выпустив его, восставшие в суматохе забыли запереть одни из девяти ворот в городских стенах. Вот Пассерини и вернулся в сопровождении нескольких тысяч солдат и быстро вновь подчинил себе город. Как часто случалось и прежде, флорентийцы, блестящие финансисты и художники, оказались никудышными политиками, когда возникла необходимость применять грубую силу и грозить противникам войной.

На исходе уличных боев защитники палаццо Веккьо стали бросать с крыши в солдат промедицейской армии крупные камни. Один из них попал в «Давида», в двух местах сломав его мраморную руку. Молодой Джорджо Вазари вместе со своим другом и собратом-живописцем Франческо Сальвиати подобрали отколотые фрагменты скульптуры, сохранили и, когда наконец представилась возможность, восстановили изваяние[1042].

А Микеланджело тем временем не давали покоя иные заботы. Герцог Урбинский прибыл во Флоренцию и мог лично осведомиться о гробнице папы Юлия[1043]. Сколь бы жутким это ни казалось, возможно, он сам отправился на Виа Моцца бросить взгляд на сделанное ваятелем. Если это действительно произошло, неловкости было не избежать.

Некоторые по-прежнему полагали, что имперская армия вернется. Спустя три дня, 29 апреля, Микеланджело записал, что его друг Пьеро Гонди несколько дней тому назад попросил у него разрешения спрятать кое-что в Новой сакристии в Сан-Лоренцо, ведь времена ныне опасные[1044]. Микеланджело, не желая вмешиваться и даже видеть, где он устраивает тайник, просто дал ему ключи.

Тем временем имперское войско продолжало свой поход на Рим. Утром 6 мая оно напало на город, сломило сопротивление спешно собранных оборонительных отрядов и ворвалось за городские стены[1045]. В начале битвы был застрелен командующий имперскими силами герцог де Бурбон,[1046] и после этого его солдаты, уже никем не сдерживаемые, предались безудержному убийству, насилию и разбою. Папа Климент, не в силах поверить глазам своим, еще раз бежал по подвесному коридору из Ватикана в замок Святого Ангела, сопровождаемый многими кардиналами и придворными. Перед тем как преодолеть последний отрезок пути, бросившись по мосту в замок, Паоло Джовио надел на папу свою собственную фиолетовую кардинальскую шапочку и такую же накидку, чтобы вражеские солдаты, заметив снизу белое папское облачение Климента, не вздумали в него стрелять[1047].

Достигнув неприступного замка Святого Ангела, папа оказался в осаде, а остальной Рим тем временем подвергся жесточайшему разграблению. Как бодро сообщал один из его участников, «нападающие убили шесть тысяч человек, разорили дома римлян, захватили все богатство, которое нашли в церквах и иных местах, и сожгли значительную часть города»[1048].

Имперские солдаты принялись методично расхищать все движимое имущество в городе. Захватчики разграбили все церкви и требовали выкуп с каждого, кто им попадался. Богачей заставили выплатить огромные суммы, но не смилостивились и над бедняками, приговорив и их хоть к какой-то денежной пене. Для этих печальных дней весьма типична судьба художника Перино дель Вага. Вазари описывал, как в воцарившемся хаосе и смятении он «попал в эту беду вместе с женою и дочуркой, которую он, пытаясь спасти, носил на руках с места на место по всему Риму»[1049]. В конце концов он был схвачен имперскими солдатами и принужден заплатить выкуп столь огромный, что едва не лишился рассудка от горя.

Россо Фьорентино, живописец младшего поколения, испытавший влияние Микеланджело, пережил испытания несколько фарсового свойства: «Несчастного Россо забрали немцы, которые обращались с ним ужасно: они не только его раздели и разули, но заставляли носить тяжести на спине»; также они возложили на него оскорбительную, хотя и несколько комичную обязанность «чистить чуть ли не в одиночку целую лавку колбасника»[1050]. Обоим этим художникам посчастливилось: они остались в живых. Но многих судьба не пощадила.

Пленников принято было пытать в надежде получить сведения о сокрытых сокровищах, зачастую несуществующих. Архиепископа Корфу, не сумевшего собрать гигантский выкуп, похитители привязали к дереву и стали день за днем вырывать у него по ногтю, пока он не умер от боли, шока и голода[1051]. Из замка Святого Ангела Климент смотрел, как поднимается дым над виллой, возведенной для Медичи Рафаэлем. Он понимал, что теперь его постигло возмездие за разорение земель Колонна, учиненное им несколько месяцев тому назад. Как сказал один из очевидцев разграбления Рима венецианскому мемуаристу Сануто, самый ад не столь ужасен[1052].

Многим казалось, что сбываются пророчества Савонаролы и развращенный Рим постигает кара вроде той, что обрушилась на Содом и Гоморру. Весть о взятии Рима достигла Флоренции 11 мая, а 17 мая режим Медичи пал во второй раз за месяц. Вновь была восстановлена республика[1053].

Флоренция уже познала войну и голод. На очереди была чума. В июне случилось ужасное моровое поветрие в Центральной Италии. В Риме чума унесла тысячи вражеских солдат, Флоренцию опустошила самая страшная эпидемия за столетие: в 1527 году от чумы умерли более десяти процентов населения[1054].

Многие представители среднего класса перебрались на фермы и виллы в сельской местности. Однако Микеланджело, по-видимому, почти не покидал город. В сентябре он написал Буонаррото, жившему в то время в Сеттиньяно, советуя не приезжать во Флоренцию, где с каждым днем росло количество жертв морового поветрия. В постскриптуме Микеланджело, опасаясь чумы, велел брату, возможно несколько запоздало: «Не прикасайся руками к письмам, которые я тебе присылаю»[1055].

Впрочем, дневниковые записи-ricordi Микеланджело оставляют впечатление обычной жизни, идущей себе как ни в чем не бывало. Он отмечает, что получил арендную плату за собственность, сдаваемую внаем на Виа Гибеллина и в окрестностях города. 4 июня он лишился своей служанки Кьяры: «Она ушла с Богом, не предупредив меня заранее, так что я остался без прислуги». Судя по всему, между ними произошла ссора; 14 июня он нанял другую служанку, Катерину[1056].

Вероятно, город погрузился во мрак и уныние: по улицам грохотали повозки, на которых громоздились тела умерших, непрерывно звонили церковные колокола, созывая на погребальную мессу, многие состоятельные граждане бежали, спасаясь от чумы. «Все дома и лавки закрыты, – сообщал венецианский посол. – В городе не встретишь ни души, кроме разве священников, и непрестанно становишься свидетелем ужасных зрелищ»[1057].

В течение лета и осени 1527 года Климент буквально находился под домашним арестом на верхних этажах замка Святого Ангела, а вражеская армия не уходила, требуя от него выплаты гигантского выкупа[1058]. Двое художников, скульптор Раффаэлло да Монтелупо и ювелир Бенвенуто Челлини, помогли найти и обучить пушкарей.

Наконец папу вынудили передать осаждающим семерых заложников, включая двоих архиепископов и союзника и покровителя Микеланджело Якопо Сальвиати. Заложников подвергли издевательской шутовской казни, проведя на виселицу с цепями на шее, дабы оказать еще большее давление на папу.[1059]

6 декабря, когда ему наконец помог прежний заклятый враг кардинал Колонна, пришедший в ужас от того, что творят захватчики в его родном городе, Климент сумел ускользнуть в Орвьето, куда с грехом пополам перенес оскудевший и уменьшившийся двор. Английский посланник, прибывший в Италию обсудить развод Генриха VIII, обнаружил, что папа «несчастен, пребывает в одиночестве, при нем остались всего несколько приближенных»[1060]. Но даже и в таком положении в марте 1528 года Климент велел послать Микеланджело письмо, осведомляясь, успел ли он завершить какие-либо работы в Сан-Лоренцо. Несмотря на понесенные огромные траты, папа предложил прислать мастеру еще пятьсот дукатов, если тот готов вновь приступить к выполнению его заказа.

Победа. Ок. 1528 (?)

В целом маловероятно, чтобы Микеланджело вернулся к работе в Сан-Лоренцо. Зато он мог продолжить работу над гробницей Юлия II. Именно в этот момент он, возможно, высек из мрамора двухфигурную скульптуру, известную как «Победа». Подобные композиции изначально задумывались как часть декора гробницы Юлия. Однако «Победа» стала единственным образцом подобных украшений – действительно вырезанным и почти завершенным.

Скульптура изображает кудрявого юношу, мускулистого, но удивительно, даже неестественно гибкого. Его торс, его руки и ноги запечатлены в невероятном повороте, словно на шарнирах, они точно скручены, так что плечевой пояс будто образует одну линию с обращенным к зрителю удлиненным бедром. Коленом другой ноги он опирается на спину побежденного старца, бородатого, связанного собрата четырех неоконченных неуклюжих «Рабов». Напротив, юноша-победитель – удивительное и совершенно новое для Микеланджело творение, ожившая, вращающаяся в пространстве спираль, которой создатель придал человеческий облик. Одновременно он, может быть, служил символом победы республики, на которую возлагал надежды Микеланджело.

* * *

Флоренция вернулась в то состояние, в котором пребывала три десятилетия тому назад, под необъявленной властью Савонаролы. В воскресенье, 9 февраля 1528 года, гонфалоньер Никколо Каппони произнес перед Большим Советом речь, весьма напоминавшую проповеди брата доминиканца 1490-х годов: бросившись на колени с криком «Смилуйтесь!», он стал уверять, что избрать правителем Флоренции надобно Иисуса Христа. Это предложение было принято, причем против выступили лишь восемнадцать человек из тысячи ста. Незаконнорожденных представителей семейства Медичи, по крайней мере официально, сменил Сын Божий, которому теперь предстояло править вместо них.

Как это ни парадоксально, по немногим дошедшим до нас свидетельствам этого периода складывается впечатление, что, несмотря на чуму и революцию, Микеланджело жил куда более спокойной, размеренной жизнью, чем прежде. Он уже не работал от рассвета до заката, а, по мнению Челлини, находил время развлекаться и ухаживать за пригожими молодыми людьми.

Организовав артиллерийскую оборону замка Святого Ангела, Челлини вернулся из Рима во Флоренцию, где обнаружил, что его отец и все домочадцы умерли от чумы. Не слишком опечаленный утратой, он открыл ювелирную мастерскую на Новом рынке, почти рядом с Санта-Кроче. В это время его часто навещал Микеланджело, которого весьма интересовала медаль с изображением Геркулеса, раздирающего пасть льва, над которой как раз работал Челлини.

Без ложной скромности Челлини пишет, что поскольку указанная техника была совершенно неизвестна «этому божественному Микеланьоло», то он так стал расхваливать эту работу, что Челлини сверх всякой меры загорелся желанием «сделать хорошо». Далее он повествует, что в это время некий Федериго Джинори («юноша весьма возвышенной души», который много лет жил в Неаполе, и так как он был весьма хорош собой, то одна принцесса взяла его в любовники), желая сделать декоративную пряжку (по другой версии – «медаль»), «на каковой был бы Атлант с миром на плечах, попросил великого Микеланьоло, чтобы тот ему сделал небольшой рисунок»[1061].

По словам Челлини, Микеланджело согласился, но одновременно отправил Джинори к «молодому золотых дел мастеру, имя которому Бенвенуто», с тем чтобы Джинори затем выбрал лучший из двух рисунков и по нему уже была бы изготовлена медаль. Челлини взялся за этот заказ; в конце концов явился к нему старый друг Микеланджело Буджардини с эскизом, выполненным великим мастером. Сравнив рисунок Микеланджело с моделью Челлини, все сошлись во мнении, что Челлини эскиз удался лучше. А когда Микеланджело увидел его своими глазами, «то так мне его [Атланта] хвалил, что это было нечто неописуемое»[1062]. По крайней мере, так утверждал сам Челлини.

Судя по этой, возможно не совсем достоверной, истории, Микеланджело вращался в кругу республиканцев, страстно преданных делу народовластия. С республиканцами было связано и семейство Джинори, и поэт Луиджи Аламанни, один из тех, кто подстрекал к заговору 1522 года с целью убить кардинала Джулио Медичи, каковой сан он тогда носил. Другим важным участником заговора был Баттиста делла Палла (1489–1532), особенно сблизившийся с Микеланджело в это время.

Подобно некоторым другим ведущим противникам Климента VII, делла Палла начинал свою карьеру честолюбивым молодым человеком в ближайшем окружении Медичи. В правление Льва X он даже надеялся получить кардинальскую шапочку, но затем внезапно переметнулся в лагерь оппонентов Медичи. После провала антимедицейского заговора он несколько лет провел во Франции[1063], где заинтересовался религиозными реформами и тем самым привлек к себе внимание Маргариты Наваррской, сестры французского короля Франциска I и защитницы французских интеллектуалов, в том числе гуманистов и сторонников Лютера.[1064]

В марте 1528 года новорожденная Флорентийская республика отправила делла Палла с дипломатической миссией во Францию. Заслужить благосклонность Франциска I он попытался, в том числе обогатив королевскую коллекцию итальянского искусства. За десять лет до того, в 1519 го[1065] ду, Франциск объявил, что восхищается Микеланджело, и изъявил желание приобрести для своего собрания какую-либо миниатюру работы мастера[1066]. Вот теперь наконец он осуществил свой замысел. Среди флорентийских произведений искусства, которые делла Палла удалось переслать во Францию, находилась двухметровая статуя Геркулеса, высеченная из мрамора Микеланджело во времена правления Пьеро Медичи.[1067]

* * *

Летом 1528 года Микеланджело понес тяжелую утрату: скончался его любимый брат Буонаррото. Эпидемия чумы в это время уже пошла на спад, но флорентийцы по-прежнему вели счет ее жертвам. Угасание и смерть Буонаррото, последовавшую 2 июля, можно проследить по «домашней бухгалтерии»: столько-то уплачено за лекарства, столько-то – трем докторам, пользовавшим недужного. Пришлось купить новые занавеси на окна в его комнату, ведь старые впитали в себя болезнетворные чумные испарения (и, возможно, были сожжены), пришлось заплатить за погребение ризничему церкви Санта-Кроче. А еще за восковые свечи, установленные вокруг убранного и положенного на столе тела, а еще за свидетельство о смерти, выдаваемое назначавшимися по случаю мора чиновниками, а еще налог, чтобы тело разрешили пронести во врата Санта-Кроче, ведь Буонаррото умер в Сеттиньяно. И так далее, по пунктам аккуратно составленного инвентарного списка, документирующего хронику потери[1068].

Даже учитывая, что между братьями наступило охлаждение после серьезной ссоры из-за семейных финансов, произошедшей в 1523 году, смерть Буонаррото, по-видимому, стала для Микеланджело тяжелым ударом. Впоследствии семейное предание утверждало, что Буонаррото умер на руках у Микеланджело; возможно, это позднейший красочный вымысел в духе житийных сочинений, но нельзя исключать, что это правда. Как мы уже видели, недуги любимых вызывали у него необычайный страх и тревогу.

Его скорбь нашла отражение в поэзии, исполненной парадоксов и интеллектуальных ухищрений в манере Петрарки и формализованной не менее, чем бухгалтерский отчет, но оттого не менее искренней. В одном стихотворении, возможно созданном в 1528 году, он сетовал на то, что ему суждено пережить близких: «Низвергнуться я первым чаял в бездну / Под бременем страданий и обид, / Не думая, что прежде в ней исчезнут / Все близкие; мой брат в могиле спит». Со смертью брата Микеланджело унаследовал маленькую семью. В своих приходно-расходных книгах он отмечает, что берет на себя ответственность за судьбу детей Буонаррото: племянницы Франчески, одиннадцати лет, и племянников – Лионардо, девяти лет, и Симоне, семи лет. Младший прожил недолго, но Лионардо переехал во флорентийский дом Микеланджело, а его сестра была помещена в монастырь Больдроне, где ей надлежало находиться под опекой насельниц обители, пока она не вырастет и не вступит в брак. Так Микеланджело завершил этот год в совершенно новом для себя качестве главы семейства.

* * *

Если по соображениям государственной важности раннего мраморного «Геркулеса» решили послать во Францию, Микеланджело, хотя и на мучительно краткий срок, была дарована возможность вырезать скульптуру в пандан к «Давиду». Баччо Бандинелли, преданный сторонник Медичи, после падения их режима покинул Флоренцию и ныне переселился в Лукку, едва успев наметить на прекрасной мраморной глыбе, дарованной ему Климентом VII, очертания будущей скульптурной группы «Геркулес и Как». 22 августа республиканские власти передали Микеланджело этот мрамор, утрата которого прежде повергла его в столь великую скорбь[1069]. По крайней мере, он завладел тем, что от нее осталось. В сущности, здесь повторялась ситуация с «Давидом». Ему снова достался камень, на котором другой ваятель уже набросал вчерне свое видение изваяния.

По словам Вазари, Микеланджело осмотрел этот мрамор и предложил высечь из него другую скульптуру, более подходящую вкусам охваченного страстным религиозным пылом города, жившего под непосредственной угрозой войны, «отказавшись от Геркулеса с Каком, высечь „Самсона“, попирающего двух побежденных им филистимлян, из коих один уже мертв, другого он собирается добить, разя наотмашь ослиной челюстью»[1070]. Самсон, героический судья, ниспровергающий безбожных язычников, являл собой идеальный символ республики, осаждаемой могущественными врагами (разумеется, борьба Микеланджело с Бандинелли весьма напоминала битву, которую вели приверженцы Медичи со сторонниками республиканского правления.) К сожалению, Микеланджело не смог посвятить этой скульптуре достаточно времени, поскольку его отвлекли от работы реальные битвы с врагами Флоренции.[1071]

Кроме маниакального стремления привлекать сильных мира сего на сторону Флоренции, одаривая их флорентийским искусством, делла Палла был одержим желанием улучшить городские укрепления. В оборону города мог внести свой вклад и Микеланджело. Он пользовался репутацией недурного военного инженера, и хотя до сих пор не имел случая подтвердить ее на практике, его слава зиждилась на всеобщем убеждении, что в сфере планирования и расчетов ему нет равных. Более того, беспомощный, факти[1072] чески плененный в замке Святого Ангела, Климент VII, как это ни иронично и вместе с тем ни печально, в сентябре 1527 года издал бреве, назначив Микеланджело смотрителем оборонительных сооружений Болоньи[1073]. Если Микеланджело и узнал об этом, то никак не отреагировал, но год спустя предложил свои услуги Флорентийской республике «gratis et amorevolmente», «безвозмездно и верноподданно», как подобает доброму патриоту[1074].

3 октября гонфалоньер вызвал его, чтобы обсудить оборону важного стратегического пункта к югу от Флоренции, холма Сан-Миньято[1075]. Так, в возрасте пятидесяти трех лет, Микеланджело занялся ремеслом, о котором прежде имел лишь теоретическое представление.

Сохранился ряд выполненных им проектов городских фортификаций. На наш, современный взгляд, это череда ярких, запоминающихся абстрактных образов. Историки искусства сравнивали очертания бастионов, крепостных валов и равелинов (последние – это выступающие из поверхности стен треугольные острия, подобные грозным шипам) с клешнями крабов и омаров. Действительно, они походят на конечности какого-то заключенного в панцирь хищника, их контуры словно ощетинились линиями, призванными изображать траектории пушечных ядер. Однако предназначались они не столько для атаки, сколько для обороны.

В начале XVI века правила ведения войны изменила артиллерия, способная разрушить старомодные укрепления[1076]. Это означало, что защитникам нужно было как можно быстрее усилить уязвимые участки средневековых городских стен, таких как во Флоренции, особенно ворот и углов. Тем самым архитекторы оказывались в авангарде военного новаторства.

Лучшим ответом артиллерийскому обстрелу был бастион – выступающая из крепостной стены платформа, на которой можно было установить оборонительные орудия. Из них можно было вести огонь по противнику, направляя под разными углами или параллельно стенам, если атакующие подходили на расстояние ближнего боя. Эту систему разработало семейство Сангалло, включая старого ментора Микеланджело Джулиано да Сангалло. Осада Флоренции отчасти стала битвой двух архитекторов: Микеланджело, создателя оборонительных укреплений, и племянника Джулиано – Антонио да Сангалло, главного инженера нападающих.

Дошедшие до нас планы, возможно, относятся к концу лета и осени 1528 года, то есть ко времени встречи, на которую Микеланджело был вызван 3 октября на холм Сан-Миньято[1077].

Вероятно, эти рисунки были выполнены отчасти в качестве демонстрационных образцов, чтобы показать городским властям безупречное владение предметом. Если это так, Микеланджело добился своей цели. В январе он был избран в комитет Нове делла Милиция («Nove della Milizia», «Девятерых милицейских начальников»), старинный республиканский правоохранительный орган, изначально созданный для надзора за милицией Макиавелли в годы правления Пьеро Содерини[1078]. Его возродили, как только была вновь провозглашена республика. Микеланджело вошел в высшие круги флорентийской власти, и его возвышение было встречено негодованием. Как вспоминал свидетель политических игр в тогдашней флорентийской республике, «надлежит помнить, что зависти всегда находится место в республиках, особенно если значительную часть населения составляют в них аристократы, как, например, в нашей, ибо они весьма разгневались, узнав в том числе о том, что Микеланджело избран одним из Девятерых»[1079]. Одни видели в Микеланджело величайшего из ныне живущих художников, другие же, вполне объяснимо, – выскочку-ремесленника, стремящегося всеми силами попасть в высшее общество.

План оборонительных укреплений. Ок. 1528–1529

6 апреля 1529 года Микеланджело поднялся еще на одну ступень во властной иерархии. Его назначили на новый пост главного руководителя и прокуратора городских фортификаций, судя по всему учрежденный нарочно для него. Ему положили жалованье, по золотому флорину в день, что давало недурной доход, а это Микеланджело всегда ценил[1080].

Впоследствии он сетовал, что ему потребовалось немало времени, дабы убедить городские власти в том, что жизненно необходимо укрепить холм Сан-Миньято, командную высоту к югу от Флоренции под самыми городскими стенами, но ему так и не удалось объяснить это гонфалоньеру Никколо Каппони, неизменно делавшему ставку не на военные, а на дипломатические методы разрешения конфликта. Политика Каппони заключалась в том, чтобы прийти к соглашению с Климентом VII. Этому курсу, пожалуй самому разумному из возможных, противились страстные сторонники республики, например делла Палла.[1081]

Весьма вероятно, что своим новым назначением Микеланджело был обязан делла Палла и его сторонникам. В начале апреля была учреждена новая Синьория, состоящая из непреклонных противников гонфалоньера; не прошло и нескольких дней, как Микеланджело получил должность главного смотрителя фортификационных сооружений. Спустя несколько дней выяснилось, что Каппони вел тайные дипломатические переговоры с папой; его вынудили оставить пост, он едва избежал пыток и казни[1082]. Его место занял Франческо Кардуччи, еще один выходец из низов, возвышение которого привело аристократов в ярость, как это было в случае с Микеланджело.[1083]

Едва Кардуччи сделался гонфалоньером, как тотчас же, в апреле-мае, послал Микеланджело инспектировать укрепления небольших важных городов, находящихся в вассальной зависимости от Флоренции, включая Пизу и Ливорно[1084]. В июле его направили в Феррару, и Микеланджело подозревал, что его миссия составляет часть заговора с целью не дать ему выполнить его новую работу, то есть укрепить оборону Флоренции.

На самом деле взглянуть на феррарские фортификации действительно стоило, ведь они принадлежали к числу наиболее современных в Италии. Герцог Альфонсо д’Эсте, правитель города, был знаменитым специалистом в области оборонительных сооружений. Однако в задачу Микеланджело входило не просто изучение бастионов, оно было лишь предлогом для переговоров. Его сопровождали флорентийские дипломаты высокого ранга.

Перед самым отъездом Микеланджело в Феррару над Флоренцией сгустились тучи. Климент, прожив почти год в Орвьето, вернулся в Рим с бородой, которую отпустил в знак траура по разоренному Риму. Папа был опечален и унижен, но не вовсе побежден. В конце концов, у него оставался чрезвычайно важный козырь: он по-прежнему был главой христианской Церкви всего западного мира.

Теперь папа на собственном горьком опыте убедился, что Испания вместе со Священной Римской империей стала европейской сверхдержавой. Выжить он мог только при поддержке Карла, а Карлу необходимо было сотрудничать с папой. Только так можно было остановить религиозный раскол, охвативший Германию и Нидерланды, в том числе «глубокие тылы» империи. Начались переговоры.

29 июня с амвона Барселонского собора было объявлено о соглашении, заключенном между папой и императором[1085]. Согласно его условиям, Модена возвращалась под власть империи, Альфонсо лишался Феррары, а Флоренция получала то правительство, какое было угодно папе.

Когда весть об этом соглашении достигла Флоренции, горожан охватил ужас[1086]. Население разделилось на две партии. Одна, к которой принадлежал гонфалоньер и, видимо, Микеланджело, утверждала, что теперь Флоренции не остается ничего иного, кроме как готовиться к неизбежной войне. Другая партия придерживалась мнения, что лучше всего попробовать договориться с императором, каковые переговоры неизбежно повлекут за собой некий компромисс между флорентийцами и папой.

Будучи членом Коньякской лиги и независимым североитальянским государством, Феррара представляла собой стратегически важный пункт в военных и политических играх. Венеция, Феррара и Франция были союзницами, которые, как надеялись более оптимистически настроенные флорентийцы, поддержат их в борьбе с папой и/или императором. Альфонсо д’Эсте преследовал при этом свою собственную цель, а именно пытался сохранить власть над Моденой, которую захватил до описываемого кризиса. В действительности он, вероятно, тщился заключить сепаратный мир с императором и бросить Флоренцию на волю судьбы. Впрочем, он выигрывал время, ожидая, чем же все закончится. Чтобы угодить ему, Флорентийская республика назначила его двадцатиоднолетнего сына Эрколе командующим своими войсками, однако он медлил, не спеша предоставить отряд из двухсот человек, как обязался прежде, и объясняя задержку отсутствием то лошадей, то подходящего лейтенанта.

Посольство, направленное с дипломатической миссией в Феррару непосредственно после этих тревожных событий, возможно, снаряжалось партией мира, как впоследствии с раздражением вспоминал Микеланджело. Еще один флорентийский посланник высокого ранга, Галеотто Джуньи, был послан в Феррару перед самым отъездом Микеланджело[1087]. Джуньи было указано, что Микеланджело получил различные поручения и что он передаст ему важные сведения устно («a bocca»), а значит, они выполняли какие-то секретные задания.

Альфонсо д’Эсте (1476–1534) был эксцентричным правителем, как известно предпочитавшим в жаркие дни разгуливать в окрестностях Феррары совершенно обнаженным, однако слыл хитрым и коварным игроком на политической сцене, который сумел сохранить независимость своего маленького государства, невзирая на неспокойные времена и многочисленные угрозы, не в последнюю очередь исходящие от Юлия II[1088]. К тому же он считался одним из величайших меценатов, которых только знал Ренессанс. В своем «алебастровом кабинетике», «camerino d’alabastro»[1089], он уже собрал три великих шедевра Тициана на мифологические сюжеты и еще один кисти Джованни Беллини, который Тициан переписал так, чтобы он составлял единый эстетический ансамбль с его работами.

Герцог страстно желал получить произведение искусства, созданное Микеланджело, и, возможно, именно по этой причине мастеру так не хотелось ехать в Феррару. Судя по картинам из коллекции д’Эсте, часто изображающим чувственную обнаженную натуру, герцог весьма и весьма любил женщин. Он сочетался браком с Лукрецией Борджиа, печально известной дочерью папы Александра VI, которая родила ему восьмерых детей, и был столь потрясен ее смертью от родильной горячки, что лишился чувств на ее похоронах[1090]. Затем он совершил весьма необычный для правителя XVI века поступок, женившись на своей любовнице Лауре Дианти, красивой простолюдинке, которую ценил явно не по финансовым или династическим соображениям.

Когда Микеланджело прибыл в Феррару, по словам Кондиви, «герцог принял его с изъявлениями радости». Художнику показали военные и художественные достопримечательности города. «Он лично верхом объехал город вместе с Микеланджело, он показал ему все, достойное внимания, от артиллерии до бастионов; он также не утаил от него своей коллекции и даже собственными руками продемонстрировал драгоценные предметы, особенно произведения живописи»[1091]. Вероятно, в собрании д’Эсте Микеланджело впервые увидел некоторые великолепные работы одного из своих величайших современников, Тициана.

Как свидетельствует Вазари, осматривая коллекцию, Микеланджело особенно восхищался портретом д’Эсте кисти Тициана и особенно хвалил его, вероятно не без горечи и сарказма, ведь на портрете рука герцога покоится на пушке, прозванной «Юлия» и отлитой из металла разрушенной бронзовой статуи Юлия II, которую когда-то создал он сам[1092].

Микеланджело впоследствии поведал Кондиви, что, когда он уезжал из Феррары, д’Эсте весело промолвил: «Микеланджело, вы мой пленник. Если хотите, чтобы я вас освободил, обещайте мне написать для меня картину или изваять скульптуру, все, что угодно, как вам заблагорассудится»[1093].

В этом шутливом замечании сквозила зловещая угроза. Оказаться в плену у Альфонсо д’Эсте не сулило несчастному, которому не посчастливилось разгневать герцога, ничего хорошего. В 1506 году он заточил в темницу двоих своих братьев, Джулио и Ферранте, составивших против него заговор. Почти четверть века спустя, когда Микеланджело нанес визит герцогу, они до сих пор томились в феррарском замке[1094]. Позднее д’Эсте письмом напомнил Микеланджело, что давно хотел получить для своей коллекции какую-либо его работу. Важно, что Микеланджело сохранил в памяти довольно мрачную шутку герцога: «Вы мой пленник». Именно так художник воспринимал свои отношения с покровителями: они связывали его, ограничивали его свободу. Однако он волей-неволей согласился написать для герцога картину.

Вернувшись из Феррары во Флоренцию, Микеланджело продолжил наблюдать за модернизацией укреплений. На этой стадии усиление городских стен представляло огромную проблему. В июле старшина Нове делла Милиция Маркантонио Картолайо заметил, что двести человек работают над ними не покладая рук, «днем и ночью»[1095][1096].

Микеланджело закрыл возвышающийся над городом холм Сан-Миньято целой системой абсолютно новаторских для того времени бастионов и куртин, которые, по описаниям видевших их, «чудесным образом повторяли очертания ландшафта»[1097].

Эти созданные на крайний случай сооружения возводились из земли с добавлением соломы и удерживались облицовкой из необожженных кирпичей. А фортификации на Сан-Миньято были лишь наиболее важными из оборонительных укреплений, спроектированных Микеланджело; были еще бастионы Порта алла Джустиция и Порта Сан-Джорджо.

В целом это была гигантская, хорошо согласованная операция, во время которой Микеланджело наверняка весьма пригодилось его умение руководить большим коллективом, приобретенное при работе в Сан-Лоренцо. Некоторые члены его бывшей команды, рабочие и десятники, которых он прежде нанимал, теперь под его началом укрепляли фортификации. Горькая ирония заключалась в том, что часть прекрасного мрамора, добытого ценой таких усилий и материальных затрат для возведения величественных зданий по заказу пап из рода Медичи, пошла на пушечные ядра (один резчик высек шестьсот шестьдесят четыре таких ядра)[1098].

В августе – начале сентябре стало ясно, что Флоренция утратила всех союзников и что ей придется вступить в войну или достичь какого-то соглашения с Климентом. 12 августа, когда император прибыл в Геную, флорентийскому посольству объявили, что император не примет его, пока флорентийцы не примирятся с его другом папой[1099]. Карл настоятельно советовал Флоренции сделать это, если она хочет избежать судьбы Рима. Почти одновременно Флоренция получила весть о том, что Франция заключила сепаратный договор с императором. Коньякская лига распалась.

В соответствии с тем новым соглашением, которое объединило его с папой, Карл принялся уничтожать Флорентийскую республику, вознамерившись вернуть город под власть Медичи, а в конечном счете под свою собственную. Флоренцию, непредсказуемое, нестабильное и независимое государство, он мечтал превратить в верную и надежную часть собственной империи.

14 сентября имперское войско вступило на флорентийскую территорию и осадило Кортону. Политическая и военная ловушка захлопывалась: очевидно, что Флоренцию ожидало нападение врага и, весьма вероятно, судьба Рима[1100]. Одновременно возведение фортификаций достигло апогея. 20 сентября 1529 года Синьория объявила, что все мужчины в возрасте восемнадцати–пятидесяти лет призываются на строительство укреплений.

Тем временем Микеланджело заподозрили в измене. Главнокомандующий флорентийскими войсками, болонский кондотьер по имени Малатеста Бальоне, оставил несколько пушек без охраны за пределами бастионов, которые Микеланджело спроектировал для Сан-Миньято. Микеланджело спросил у офицера Марио Орсини, почему Бальоне так поступил, и услышал в ответ: «Знайте же, что все его родичи – предатели, и он тоже изменит нашему городу»[1101].

Микеланджело в ужасе отправился в Синьорию и передал все, что увидел и услышал. Он стал убеждать чиновников, что городу угрожает опасность и что есть еще время принять меры предосторожности, если они того хотят. Однако вместо благодарности они обрушились на него с упреками, повторяя, что он-де «слишком подозрителен и робок»[1102]. Так Микеланджело донес на главнокомандующего флорентийскими силами, который мог ему впоследствии отомстить, и ничего не добился.

В этот момент, как впоследствии писал Микеланджело своему другу Баттисте делла Палла, нервы у него не выдержали. Утром во вторник, 21 сентября, когда Микеланджело находился на бастионах Сан-Миньято, какой-то человек вышел из ворот Сан-Никколо внизу (холм Сан-Миньято располагался за городскими стенами). Этот таинственный доброжелатель, по словам Микеланджело, «сказал мне на ухо, что, если дорожите своей жизнью, оставаться здесь дольше невозможно. И вместе со мной пришел ко мне домой и там пообедал и привел лошадей. И так и не оставлял меня, пока не вывел из Флоренции…» Микеланджело завершил письмо, признаваясь, что так и не догадался, кого встретил: «Был ли то Бог или дьявол – я не знаю»[1103].

Деталь, которую Микеланджело опускает в этом таинственном письме, – это личность человека, вышедшего из ворот Сан-Никколо. Впрочем, весьма вероятно, что в первой части пути Микеланджело сопровождал Ринальдо Корсини. По словам Бенедетто Варки, этот Корсини, флорентийский поэт, интеллектуал и историк, «непрестанно убеждал его спасаться бегством, уверяя, что в течение ближайших даже не дней, а часов город окажется в руках Медичи»[1104].

Возможно, Микеланджело отзывается о нем в столь загадочной форме, чтобы не подвергнуть его опасности. Ведь в конце концов Корсини, если действительно он был тем самым неназванным человеком, что вышел из ворот Сан-Никколо, подстрекнул главного смотрителя городских фортификаций покинуть свой пост в минуту серьезнейшей опасности.

Художник уехал из Флоренции столь стремительно, что не успел попрощаться с друзьями, а это в любом случае подвергло бы его и их немалому риску. Он и его спутники сначала попытались выехать из ворот Порта алла Джустиция, расположенных к востоку от города, но стража не захотела их пропустить[1105]. У ворот Прато, к северо-западу, их появление вывело стражников из сонной одури. В эту минуту кто-то крикнул: «Выпустите их, это один из „Девятерых“, это Микеланджело!» Так всадники выскользнули за городские стены и оказались в сельской местности. Микеланджело сопровождали ассистент Антонио Мини, золотых дел мастер Пилото и Ринальдо Корсини.

Четверо спутников поскакали на север. По словам Вазари, «взятые с собой деньги они зашили на спине в куртки»[1106]. Настоятель церкви Сан-Лоренцо Фиджованни впоследствии писал, что Микеланджело бежал из города, чтобы спасти свои деньги, а это действительно могло сыграть определенную роль[1107].

В конце концов они достигли Феррары, где остановились на постоялом дворе. Альфонсо д’Эсте внимательно следил за всеми чужестранцами, появляющимися в городе, и быстро узнал, что в Феррару прибыл Микеланджело. Герцог немедленно направил придворных на постоялый двор, наказав им сопроводить художника, привести его лошадей и доставить переметные сумы в герцогскую резиденцию д’Эсте.[1108]

Рассказ Вазари передает вполне ужас, охвативший Микеланджело в те мгновения: «Сообразив, что сила не на его стороне, Микеланджело пришлось подчиниться, и, отдав задаром то, что он не мог продать, вместе с посланными отправился он к герцогу, оставив, однако, все вещи на постоялом дворе».

Д’Эсте был несколько раздосадован тем, что пожитки приезжих остались на постоялом дворе, но снова устроил Микеланджело «экскурсию» по залам своей коллекции и вновь стал настаивать, чтобы мастер поступил к нему на службу. Микеланджело отклонил это предложение, поскольку, как мы увидим, у него был иной план. Тогда герцог снова «предложил ему все, что только было в его возможностях».

Микеланджело, в свою очередь «не желая уступать ему в любезности, горячо поблагодарил герцога»[1109], а затем обратился к своим спутникам и объяснил, что они привезли с собою крупную сумму денег и готовы предоставить ее сейчас в распоряжение герцога. Смысл его высказывания был ясен: Микеланджело – не слуга герцогу, но равный. Герцог и художник и далее тщились превзойти друг друга в любезности, когда Микеланджело вернулся на постоялый двор, а д’Эсте послал туда множество даров, а хозяину заведения строго-настрого наказал не брать с Микеланджело и его друзей платы.

Тут Ринальдо Корсини покинул своих спутников и вскоре после этого вернулся во Флоренцию, а Микеланджело, Антонио Мини и золотых дел мастер Пилото поскакали дальше в Венецию, государство, находящееся за пределами юрисдикции папы, императора и Флорентийской республики, по каковой причине они, несомненно, и выбрали его своей целью[1110][1111].

Микеланджело намеревался отправиться прямо во Францию, где его, разумеется, восторженно встретил бы Франциск I, один из великих европейских правителей[1112]. Более того, французский посланник в Венеции Лазар де Баи пришел в восторг, узнав о приезде Микеланджело. Однако он сообщал, что мастер «никуда не показывается, но, напротив, скрывается ото всех, ибо не намерен избрать Венецию своим домом»[1113]. Вазари же утверждал, будто Микеланджело отклонял приглашения венецианцев, так как полагал, что они едва ли «что-либо смыслят» в его искусстве[1114]. Возможно, все было как раз наоборот: это Микеланджело придерживался невысокого мнения о венецианской живописи и скульптуре, а также о меценатах, их коллекционировавших. Прослышав, что Микеланджело побывал в его родном городе, Себастьяно чрезвычайно сокрушался, что не смог показать ему Венецию и представить его важным покровителям искусств, уверенный, что, будь он в ту пору в Венеции, дела приняли бы иной оборот.

Если бы Микеланджело далее отправился во Францию, его жизнь и история искусства могли бы сложиться иначе. Однако, как он пояснял в письме Баттисте делла Палла, «прибыв в Венецию, я осведомился, и мне было сказано, что, дабы попасть туда, надо пройти по немецкой земле и что дорога эта опасная и трудная». Весь север Италии находился под властью имперских сил, а сам император пребывал в Пьяченце, ожидая, когда можно будет двинуться в Болонью для встречи с папой.

Судя по всему, делла Палла сам собирался перебраться во Францию. «Поэтому я решил узнать от Вас, когда Вам угодно будет ехать, если Вы все еще не передумали… Прошу Вас мне об этом сообщить и где Вы хотите, чтобы я Вас ждал, – и мы поедем вместе»[1115]. Однако в ответ он получил не подробное описание маршрута, а невероятный поток патриотических разглагольствований.

Делла Палла находился в состоянии религиозной экзальтации, к которой примешивалась немалая доля шовинизма. Он был совершенно уверен в том, что вражеским войскам, стоящим лагерем под стенами Флоренции, «нанесут поражение доблестные флорентийские отряды». Его внутреннему взору предстало видение городских фортификаций, превратившихся для него в некую навязчивую идею: вот они, не нынешние, временные, а созданные на века, с несокрушимыми стенами и бастионами, защищают священный град от любых вторжений и посягательств на всю неизмеримую вечность.

Повсюду в городе делла Палла зрел «всеобщую и восхитительную ревность к свободе и желание сохранить ее любой ценой, страх Божий, равного коему не сыскать в прочих народах, упование на Господа и убежденность в правоте нашего дела». Он ожидал «возрождения мира и пришествия золотого века», каковыми флорентийцы, по его мнению, смогут наслаждаться в грядущем[1116].

30 сентября, вместе с несколькими другими беглецами, Микеланджело был объявлен вне закона; впрочем, дополнительно сообщалось, что он избегнул бы наказания, если бы вернулся к 6 октября[1117]. Однако делла Палла добился для него охранной грамоты, которая позволяла ему вернуться во Флоренцию в течение всего ноября. Вместе с охранной грамотой он переслал Микеланджело десять писем от других друзей, наперебой умолявших его спасти себя, своих близких, свою честь, свою собственность, вернувшись во Флоренцию, и, более того, стать свидетелем будущей блестящей победы и вполне насладиться оной. Друзья убедили Микеланджело возвратиться, хотя его терзали опасения и дурные предчувствия, как впоследствии он поведал Кондиви. Его-де заставили подчиниться «слезные мольбы» и призывы к его патриотизму.

16 ноября Лазар де Баи раздраженно записывал, что флорентийцы простили Микеланджело малодушие и трусость и что он вернулся во Флоренцию. Его досада вполне понятна, ведь Франциск I предложил Микеланджело жалованье и дом во Франции, и де Баи переслал это лестное письмо во Флоренцию. Но было уже поздно; Микеланджело уже пережил период колебаний. Вскоре он вернулся во Флоренцию, где начались вражеские обстрелы.

Первый артиллерийский снаряд был выпущен по городу 29 октября, и, как и предсказывал Микеланджело, имперские силы направили главный огонь на Сан-Миньято[1118]. В первый день бомбардировок пятьдесят пушечных ядер обрушились на романскую колокольню местной церкви. Как поведал Микеланджело Кондиви, вернувшись, он прежде всего принялся защищать эту башню, «основательно разрушенную непрестанными обстрелами вражеской артиллерии». Чтобы спасти башню, он решил обволакивать летящие снаряды мягким материалом, противостоять жесткости мягкостью.

Поначалу в качестве «подушек» использовались тысяча восемьсот штук шерстяной ткани, предоставленных цехом шерстянщиков, а потом – матрацы, набитые шерстью, коноплей и джутом. Кондиви описывал, как «он ночью спускал их на прочных веревках с крыши до самой земли, чтобы они закрыли стены колокольни от вражеских ядер»[1119]. 16 декабря случайным попаданием снаряда было разрушено одно здание в Сан-Миньято и убиты тринадцать человек, в ту минуту осматривавшие фортификации: трое гражданских лиц, пятеро солдат и пятеро офицеров, включая Марио Орсини, предупредившего Микеланджело об измене[1120].

Впрочем, в целом его тактика себя оправдала. Поскольку верхняя часть колокольни выдавалась над нижней, матрацы висели, не прилегая вплотную к нижним стенам. «И потому, когда ядра выпускали из орудий, отчасти из-за того, что вражеским пушкам не хватало дальнобойности, отчасти из-за того, что стены прикрывали матрацы, они не причиняли вреда не только зданию, но даже самим матрацам, так как те, по своей мягкости, подавались под их весом»[1121].

В данном случае Микеланджело не создавал произведение искусства, но решал проблему с точки зрения ваятеля, облекая слоем упругой плоти и кожи кости сооружения. Кондиви детально передает этот процесс в «Жизнеописании Микеланджело», а значит, мастер гордился своим достижением. Он возрадовался тому, что «спас городок и причинил ущерб врагу»[1122].

По оригиналу Микеланджело. Леда и лебедь. Ок. 1540–1560

С течением времени сопротивление флорентийцев сломили не обстрелы, а голод[1123]. Не сумев сокрушить городские стены, принц Оранский, сменивший на посту главнокомандующего имперскими войсками герцога де Бурбона, решил взять город измором. Пока каналы снабжения медленно перекрывались и город лишался всякого сообщения с внешним миром, Микеланджело наконец приступил к работе над картиной для Альфонсо д’Эсте, долженствующей изображать Леду и лебедя, и сюжет этот, судя по всему, избрал не герцог, а сам художник. Сохранились два эскиза, сделанные на[1124] ранних этапах на листе бумаги с пометой «6 января», а значит, Микеланджело начал писать картину вскоре после этого[1125].

Согласно мифу, Зевс овладел супругой спартанского царя Ледой, приняв облик лебедя. В должный срок она родила четверых детей: Елену, Клитемнестру, Кастора и Поллукса; все они вылупились из отложенных ею яиц. История как минимум странная, и Микеланджело, судя по дошедшим до нас копиям, воплотил ее на холсте вполне безумно. Вероятно, оригинал был уничтожен во Франции в XVII веке, так как его сочли непристойным. Французских коллекционеров той эпохи особенно возмущали изображения указанного сюжета. Картину Корреджо на эту тему ее позднейший владелец Людовик Орлеанский, сын герцога Орлеанского, разрезал на куски, и только с немалым трудом удалось сшить ее снова.

Возможно, «Леда» представляла собой попытку Микеланджело угодить вкусам развратного герцога Феррарского. В «camerino», «кабинетике», Альфонсо д’Эсте Микеланджело недавно видел картину Тициана «Вакханалия на острове Андрос», написанную венецианским мастером на мифологический сюжет, и наверняка заметил изображение едва ли не самых чувственных и соблазнительных обнаженных женщин во всем западноевропейском искусстве.

А Микеланджело сейчас создал одну из самых странных. Тело Леды кажется одновременно и плотным, и чрезмерно вытянутым, словно гибкая змея, она обвивается вокруг гигантской трепещущей птицы, а лебедь тем временем вытягивает опять-таки змеиную шею, целуя ее в уста и похотливо лаская ее зад своим крылом.

Как свидетельствуют сохранившиеся копии, «Леда», несмотря на всю свою странность, была глубоко чувственным и таинственным поэтическим образом. Как это часто бывает на картинах Микеланджело, изображенное тело говорит на своем собственном языке. Персты Леды расслаблены, но слегка согнуты от наслаждения. Соитие птицы и женщины оставляет впечатление недвусмысленно наглядное и одновременно сюрреалистическое: кажется, Леда спит и, возможно, видит сны, а лебедь предстает воплощением героической мужественности. (Это создание достойно занять место в микеланджеловском бестиарии рядом с величественной рыбой, которую мастер дал в спутники пророку Ионе на фреске Сикстинской капеллы.)

* * *

В начале 1530 года Флорентийская республика все еще лелеяла надежду, что Феррара и, еще того важнее, Франция вмешаются в конфликт и спасут их. Однако начиная с марта, когда кольцо блокады стало сжиматься, эта надежда начала таять с каждым днем. Д’Эсте отозвал из Флоренции посла, примирился с папой и снабдил осаждающих артиллерийскими орудиями и войсками. Отпала всякая необходимость в патриотическом жесте, посылке ему картины, да это и сделалось невозможным, ведь всякое сообщение с внешним миром было прервано. Если нарочных с письмами перехватывали, то отправляли на виселицу.

Жизнь в городе становилась все более и более трудной. Еще в начале года мясо почти пропало в лавках. На Пасху главнокомандующий флорентийскими силами Малатеста Бальоне принес в жертву не агнца, как это полагалось согласно обычаю, а осла, и его примеру последовали многие горожане[1126]. К лету даже конина сделалась роскошью; мясо крыс и кошек стоило дорого. Большинству населения не оставалось ничего иного, как есть хлеб из отрубей и пить одну воду (поскольку запасы вина, как и оливкового масла, в городе иссякли). Участились случаи смерти от инфекционных заболеваний.

К июлю Бальоне и другому командиру наемников, Стефано Колонна, стало ясно, что флорентийцам не победить[1127]. Поэтому они начали секретные переговоры с армией противника. Впрочем, более страстные приверженцы Савонаролы, такие как Баттиста делла Палла, все еще не утратили «всеобщую и восхитительную ревность к свободе и желание сохранить ее любой ценой», о которых он писал Микеланджело. Они верили, что Господь их не оставит. Принять условия врага, предусматривающие возвращение к власти Медичи, казалось им предательством.

Однако в конце концов, когда их командиры пригрозили просто открыть ворота и выйти вместе со всеми регулярными войсками, у них не осталось выбора. Судя по тому, как Микеланджело изображал последующие события в беседе с Кондиви: «Врага впустили в город по согласию сторон»[1128], он разделял позицию убежденных республиканцев. В пятницу, 12 августа, состоялось подписание капитуляции. Осада Флоренции продлилась около десяти месяцев. Как писал Сэсил Рот, «если помнить, что извне ее осаждали превосходящие силы, а изнутри подтачивала измена, то вообще удивительно, что она продержалась хотя бы половину этого срока»[1129]. И своей стойкостью, по крайней мере отчасти, была обязана Микеланджело.

В октябре 1529 года, спустя несколько дней после того, как Микеланджело бежал из Флоренции, Климент VII двинулся на север, в Болонью, на переговоры с Карлом V. В нем трудно было узнать того красивого, моложавого человека, что стал папой за шесть лет до описываемых событий: исхудавший и изможденный, он пожелтел от болезни печени и почти ослеп на один глаз. Климент наконец извлек важный урок из своих бедствий и страданий: он мог остаться на папском престоле, только поддерживая императора. Одним из многих вопросов, которые они разрешили на переговорах этой зимой в Болонье, была судьба Флоренции. Как того хотел папа, Флоренция передавалась под власть Медичи; как того желал император, она превращалась в лояльную и надежную часть империи, которой правит аристократическая династия, приносящая ему клятву верности. Отныне Флоренция лишалась уникальных конституций и не могла свободно менять внешнеполитический курс, ориентируясь то на одну сильную державу, то на другую.

Пока Флоренция находилась в осаде, 24 февраля 1530 года в церкви Сан-Петронио в Болонье Карл V был коронован и провозглашен императором Священной Римской империи. Кардинал Алессандро Фарнезе совершил[1131] над ним священное миропомазание, а затем папа Климент вручил ему скипетр и державу, меч и корону империи[1132].

Затем герцог Урбинский пронес этот меч, подняв ввысь, в составе величественной процессии, двинувшейся из Сан-Петронио в другую пышную болонскую церковь, Сан-Доменико. В душе Климент упрекал герцога Урбинского за то, что тот не вмешался и не остановил разграбление Рима. Он появился у стен города во главе войск, сохранивших верность Конь[1133] якской лиге, но, вместо того чтобы прийти на помощь папе и городу, просто ускакал, либо по соображениям военного порядка, либо просто из мести за те унижения, что претерпел в прошлом от Медичи.

Когда Флоренция наконец сдалась на милость победителя в августе 1530 года, Климент, хорошо знавший флорентийцев, решил, что их лучше осторожно, постепенно подготовить к тому, какая судьба их ожидает. Жителям всего-навсего объявили, что вводится новая форма правления, «каковая будет учреждена и установлена в ближайшие четыре месяца по воле Его Императорского Величества, и непременным условием оного будет сохранение городом свободы».

20 августа новое правительство было официально введено в должность при одобрении жителей (на площадь позволили пройти только сторонникам Медичи, которые и прокричали: «Да!» и «Палле, палле!»). Никому не разрешили выехать из города, а лидеров республиканской партии арестовали. Некоторых, включая бывшего гонфалоньера Франческо Кардуччи, казнили через отсечение головы; некоторых, например Баттисту делла Палла, подвергли пыткам и заключили в темницу[1134]. Делла Палла был найден мертвым в своей камере в тосканском городке Вольтерра в 1532 году; вероятно, его отравили.

Пришло время платить по счетам. Фактическим главой флорентийского правительства был Баччо Валори, прежде служивший папским уполномоченным в войске осаждающих. Имя Микеланджело значилось в его списке изменников, которых надлежало покарать. По словам Кондиви, «суд также послал за ним, дабы схватить его; и все комнаты, каморы и сундуки в доме были перерыты; не погнушались даже обыском дымохода и отхожего места». Микеланджело спасли осторожность и робость. Бежать он не мог, однако ему удалось спрятаться. «Боясь сделаться жертвой преследований, Микеланджело нашел приют в доме одного своего друга, где и таился много дней подряд, и никто, кроме его друга, не подозревал, что он там скрывается»[1135].

Себастьяно дель Пьомбо. Климент VII и император Карл V в Болонье. Ок. 1530

Фиджованни, настоятель церкви Сан-Лоренцо, утверждал, что именно он укрыл у себя художника во время политических чисток[1136]. Он добавил, что человеку по имени Алессандро Корсини было поручено выследить и убить Микеланджело. Родственник Баччо Валори и давний приверженец Медичи, он уехал из города почти одновременно с Микеланджело в октябре предшествующего года и вступил в папское войско. (В качестве одного из наказаний за измену Андреа дель Сарто по просьбе республиканских властей написал на стене Барджелло весьма схожий портрет, изобразив Корсини повешенным за ногу на веревочной петле.) Не исключено, что в преследованиях Микеланджело сыграла определенную роль и месть, так как Алессандро Корсини происходил из семьи, одного из членов которой Микеланджело, по слухам, использовал в качестве анатомического препарата во время вскрытия.

«Много дней», которые Микеланджело провел, скрываясь в доме Фиджованни, вероятно, стали для него тяжким испытанием, ведь ему приходилось выслушивать рассказы о том, как арестовывали, пытали и казнили его друзей и коллег, и ожидать стука в дверь. Впрочем, по многолетнему опыту общения с Климентом Фиджованни, пожалуй, почувствовал, что папа не захочет убить Микеланджело или причинить ему вред. Действительно, Климент изо всех сил старался сохранить город, в конце концов представляющий собой главное фамильное владение рода Медичи; естественно, тревожился он и за судьбу величайшего флорентийского художника.

Непосредственно после сдачи города имперским войскам возникла опасность, что Флоренция будет разграблена, подобно Риму. Имперские солдаты, много месяцев не получавшие денежного довольствия, стояли лагерем за городскими стенами, пока флорентийцы не собрали достаточно денег, чтобы откупиться и убедить врагов уйти. Провизией город снабжался по-прежнему скудно. 25 августа 1530 года Джисмондо Буонарроти написал Лодовико, бежавшему к своему внуку Лионардо, о нескольких случаях чумы и о великой нехватке хлеба, но упоминал, что в город уже начинают доставлять сыр, яйца и вяленое мясо[1137]. Постепенно жизнь возвращалась в обычное русло, насколько это вообще было возможно в городе, население которого уменьшилось примерно на треть.

Когда Флоренция оправилась от неурядиц и неразберихи, сопровождавшей передачу власти, Климент направил в город послание с приказом найти Микеланджело и, если он согласен, поручить ему вернуться к работам в Сан-Лоренцо. По словам Кондиви, папа наказал своим уполномоченным «ни к чему не принуждать мастера и обращаться с ним учтиво и любезно»[1138].

Поступая так, папа проявил немалую снисходительность, учитывая личный характер измены Микеланджело и тот факт, что, по слухам, справедливым или нет, художник оскорбил Климента и его наследников. Микеланджело якобы предложил снести палаццо Медичи и оставить на его месте пустое пространство, дав ему название Пьяцца де Мули (площадь Мулов), а слово «мул» служило жаргонным обозначением бастарда, незаконнорожденного[1139]. Хотя эту историю Варки излагает много лет спустя, грубая шутка вполне соответствует вкусу Микеланджело.

Микеланджело вернулся к статуям капеллы Медичи, однако, как он с горечью признавался Кондиви, «движимый скорее страхом, чем любовью»[1140]. Неясно, когда именно был издан указ о его помиловании, но в ноябре Климент уже заочно обсуждал с Микеланджело, как продвигается работа в Сан-Лоренцо[1141]. К 25-му числу Микеланджело уже был склонен продолжить работу, а в декабре ему снова выплатили месячное жалованье.

* * *

Возможно, Климент хотел, чтобы Микеланджело пощадили и обходились с ним достойно, но Климент пребывал в Риме. Флоренция теперь находилась во власти политических противников Микеланджело, а иногда и личных врагов. Городом правил папский уполномоченный Баччо Валори, который жил в палаццо Медичи под стать диктатору. Как пишет Вазари, «Микеланджело принялся, чтобы расположить к себе Баччо Валори, за мраморную фигуру размером в три локтя, представлявшую Аполлона, который вынимает стрелу из колчана, и почти довел ее до завершения»[1142]. Выходит, Микеланджело создал эту скульптуру, купив себе нечто вроде страхового полиса от преследований нового режима.

Это странная работа. Историки искусства так и не смогли решить, кого же она изображает: Давида, Аполлона или Давида, плавно превращающегося в Аполлона[1143]. Давид, он же Аполлон, – изящная миниатюрная фигура, исполненная некоей томной апатии: создавая ее, Микеланджело явно работал не в полную силу. Валори также заказал Микеланджело планировку и убранство своего дома.

Более года спустя он написал Микеланджело, упомянув о так и не полученной пока скульптуре, но не торопил мастера, говоря: «Я знаю наверняка по той любви, какую Вы ко мне питаете, что мне нет нужды ее требовать»[1144]. На самом деле статуя Валори так и не досталась; время, когда он мог силой заставить Микеланджело выполнить для него какую-то работу, прошло безвозвратно. Весьма вероятно, что Микеланджело отложил Давида/Аполлона в конце тридцатых годов, когда Валори сменил на посту папского уполномоченного Николаус фон Шёнберг, архиепископ Капуанский (1472–1537).

Баччо Валори был не единственным, кто тщетно ожидал от Микеланджело выполнения своего заказа. Альфонсо д’Эсте не терпелось наконец завладеть «Ледой и лебедем»; как он писал, «всякий час, что я провожу в ожидании этой картины, длится для меня как целый день»[1145]. Он отправил к Микеланджело своего посланца, придворного Якопо Ласки по прозванию Пизанелло, дабы тот лично доставил ему полотно и заплатил мастеру причитающийся гонорар. Судя по той вкрадчивости и любезности, с которой д’Эсте касался указанной темы, он осознавал, что ситуация изменилась. Когда ему только была обещана «Леда», он считался важным союзником Флорентийской республики. В подобных обстоятельствах картина, возможно, предназначалась ему в дар[1146]. Впоследствии он не оказал республике никакой помощи и даже примкнул к ее врагам.

В письме он намекал, что Микеланджело может назвать свою цену, и просил написать ему в ответ, утверждая, что «ставит суждение Микеланджело об искусстве и способность оценивать художественные произведения» куда «выше своих собственных». Более того, д’Эсте обещал неизменно помогать Микеланджело и поддерживать его, если получит картину, ведь он-де «всегда желал угождать» Микеланджело и «сделаться его другом»[1147].

Это было весьма щедрое и великодушное предложение. Д’Эсте явно жаждал завладеть картиной. Однако Микеланджело уже не был его пленником. Как повествует Кондиви, Микеланджело показал посланцу герцога Пизанелло полотно, и оно не произвело на того должного впечатления: «Посредник герцога, памятуя о высочайшей репутации Микеланджело и не в силах постичь великолепия и мастерства, с которым была выполнена картина, промолвил: „Ах, но это же всего-навсего безделица“».

Тогда Микеланджело осведомился, каким же ремеслом снискивает он себе пропитание, и услышал в ответ, что тот mercante – купец или посредник в делах. Художник тотчас же решил, что Пизанелло издевается над ним: уверение герцогского посланца, что тот-де купец, он воспринял как саркастический намек на дурную славу флорентийцев, якобы известных всему свету как алчные, корыстные торгаши. В ярости Микеланджело ответил: «Вы только что заключили для своего господина невыгодную сделку. Убирайтесь с глаз моих!»[1148]

Не исключено, что Пизанелло позволил себе бестактное замечание, но столь же возможно, что Микеланджело воспользовался им как предлогом. Микеланджело возлагал на д’Эсте вину за поражение города; более того, он наверняка знал, что папа относится к д’Эсте с большим подозрением. Микеланджело не нуждался ни в его деньгах, ни в его дружбе. Вместо этого он безвозмездно передал картину в дар своему ассистенту Антонио Мини, которому требовались средства, чтобы наделить приданым сестру.

Осенью 1531 года Мини увез «Леду» с собой во Францию. Молодой человек послал Микеланджело несколько писем, поначалу, пока он наслаждался путешествием по Северной Италии и Альпам, восторженных, затем, по мере того как он сталкивался со все новыми и новыми трудностями, все более и более разочарованных[1149]. В конце концов бедный Мини умер; «Леда» попала в коллекцию французских королей, где, как мы видели, была уничтожена столетие или более спустя – вероятно, каким-то моралистом, который счел ее непристойной.

* * *

Флоренцию медленно, но верно принуждали принять власть Алессандро Медичи. В феврале 1531 года Алессандро, едва достигшему двадцати лет, а значит, по законам несовершеннолетнему, было даровано право заседать во всех правительственных комитетах и комиссиях[1150]. Его происхождение до сих пор остается неясным[1151]. Его матерью почти наверняка была уроженка Северной Африки, рабыня по имени Симонетта, а значит, Алессандро был мулатом и не случайно получил прозвище Моро, Мавр. Отцом же его считали либо Лоренцо II Медичи (согласно официальной версии), либо, по слухам, молодого Джулио Медичи, еще не успевшего в ту пору сделаться кардиналом, а тем более папой Климентом VII, хотя официально он никогда не признавал Алессандро своим сыном.[1152]

Когда его провозгласили главой государства, сам Алессандро пребывал в Брюсселе, где император Карл V пожаловал ему герцогский титул и обручил со своей внебрачной дочерью Маргаритой Австрийской. Он вернулся во Флоренцию 5 июля 1531 года, а на следующий день во всеуслышание был зачитан указ, дарующий жителям города прощение, но особо подчеркивающий, что правителем города признается Алессандро Медичи[1153]. Отныне Флоренция находилась под властью не имеющего никакого опыта, еще очень молодого человека, который рядом своих склонностей, в частности пристрастием к соблазнению монахинь и/или жен и дочерей почтенных горожан, был обречен на непопулярность в городе, где еще недавно Савонарола провозгласил республику с Христом во главе.[1154]

Климент предпочитал Алессандро Ипполито, внебрачному сыну своего кузена Джулиано Медичи. Ипполито, возможно в качестве утешительного приза, пожаловали кардинальский сан, хотя этот юноша совершенно не годился для избранного ему духовного поприща и высокого церковного поста. По некоторым свидетельствам, во время коронации Карла V в Болонье в 1530 году он буйствовал на улицах этого города инкогнито, в компании столь же шумных юнцов.

Возвышение Алессандро не сулило Микеланджело ничего хорошего. «Он знал, что герцог Алессандро питает к нему глубокую ненависть и что он своенравный и мстительный юноша», – пишет Кондиви, вероятно, со слов Микеланджело[1155]. Изначальная причина этой враждебности неизвестна; может быть, она таилась просто в несходстве характеров, а может быть, Алессандро негодовал на то, с какой легкостью Микеланджело получил прощение за измену (да еще был столь высоко ценим Климентом, который, как мы видели, возможно, был его отцом). В любом случае Алессандро избавился бы от него, если бы не опасался гнева папы.[1156]

От других заказчиков спастись было не так просто, как от Альфонсо д’Эсте. Вскоре картину у Микеланджело потребовал один из главных полководцев Карла V, маркиз дель Васто. В апреле 1531 года Фиджованни передал Микеланджело послание дель Васто, в котором тот просил написать ему картину, «какую Вам заблагорассудится», «все, что угодно, на холсте или на доске, в Вашей собственной манере, на любой сюжет, какой только придется Вам по вкусу»[1157]. К этому времени коллекционеры уже действительно жаждали заполучить любую картину Микеланджело. Изнемогающий от усталости и не имеющий ни единой свободной минуты, Микеланджело все же немедленно выполнил картон, представляющий Христа и Марию Магдалину в саду, «Noli me tangere»[1158][1159].

Когда маркиз прибыл с визитом во Флоренцию в середине мая, он хотел осмотреть скульптуры в капелле Медичи и картон для его собственной картины. Фиджованни заметил, что Микеланджело, изготовив его столь быстро, сотворил чудо и что он божественно прекрасен.

Это был не единственный эскиз, который художник выполнил под давлением. Изготовить картон ему поручил также преемник Валори на посту губернатора Флоренции архиепископ Капуанский. По словам Антонио Мини, он выполнил картон «с какой-то неистовой, безумной быстротой, стремясь угодить архиепископу»[1160]. Микеланджело никак не мог отказать этим покровителям искусств, но сумел уклониться от обязанности писать по этим эскизам картины. Вазари сообщает, что Микеланджело рекомендовал маркизу дель Васто поручить эту работу художнику Понтормо: «Никто не справится с такой задачей лучше этого мастера»[1161]. Их сотрудничество оказалось столь удачным, что Понтормо написал по эскизу Микеланджело и полотно для архиепископа.

Вероятно, примерно в это время – точно установить невозможно – скончался Лодовико Буонарроти. Микеланджело откликнулся на эту утрату двояко. Во-первых, он сочинил длинное, неоконченное стихотворение, в котором сравнивал скорбь по ушедшему отцу с печалью, охватившей его, когда он потерял брата Буонаррото за несколько лет до этого: «Он был мне брат; ты – нам отец обоим; / Он был любим; ты – почитаем мною; / Какой утрате легче дверь откроем?» Он противопоставлял ощущения, вызванные этими двумя смертями, прибегнув к метафоре, заимствованной из сферы искусства: «Он в памяти начертан как живой, / Ты на сердце изваян нерушимо, – / И пуще горе лик снедает мой». Тем самым Микеланджело, неколебимо веривший в главенство и первенство скульптуры, хотел сказать, что чувствует боль от утраты Лодовико глубже.

Далее он воображает своего отца в небесах: «Ты ж мертв от смерти – а судьбы счастливей, / Чем в Божьем лоне, можно ли желать? / Я зависти не скрою – было б лживей!» Он размышляет о том, что смерть Лодовико учит его умирать с достоинством. Микеланджело ожидал мига, когда сможет воссоединиться с отцом: «И если связан сын с отцом такой / Любовью там, где все любовь связует…»[1162] На этих строках терцины обрываются; несомненно, Микеланджело сознавал, что его любовь к отцу была далека от совершенства.

Кроме того, смерть Лодовико засвидетельствована в целом списке расходов, которые Микеланджело понес ради него, и во время его болезни, и во время похорон[1163]. Судя по этим тратам, Лодовико умер зимой 1530-го или в первой половине 1531 года, достигнув восьмидесяти шести лет; он передал Микеланджело по наследству крепкое здоровье и долголетие, хотя этим, в общем-то, и ограничился.

Семейство Буонарроти убывало. Теперь оно состояло из Микеланджело, двоих его младших братьев, которых он недолюбливал, – Джисмондо и Джовансимоне, – и еще оставшихся в живых племянника и племянницы, причем последняя жила в монастыре. Все меньше оставалось того, что связывало его с Флоренцией, и тех, кто связывал его с Флоренцией.

* * *

Микеланджело пребывал в весьма скверном состоянии, и физическом, и душевном. Он пережил три года чумы, войны, недоедания, гигантской, неимоверной ответственности, лихорадочной работы и постоянной тревоги и страха, которые увенчались нестерпимым разочарованием и едва ли не чудесным спасением от казни за измену.

К июню 1531 года папа Климент, агенты которого совсем недавно пытались приговорить Микеланджело к смерти, постепенно начал беспокоиться о здоровье художника. Через своего секретаря Пьера Паоло Марци он наказал мастеру не спешить, работать в умеренном темпе, не доводить себя до крайнего истощения, но следить за своим здоровьем, пребывать в бодрости и веселье[1164]. До Рима, вероятно, уже дошли тревожные слухи.

По-видимому, Микеланджело не последовал этому совету. Напротив, он, кажется, откликнулся на подобные призывы яростным напряжением всех сил, исступленным трудом и почти мазохистской жестокостью к самому себе. В сентябре Джован Баттиста Мини, дядя ассистента Микеланджело Антонио Мини, послал Баччо Валори письмо, в котором предупреждал, что долго так продолжаться не может. Он-де не видел Микеланджело несколько месяцев, ибо мастер не выходил из дому из-за чумного поветрия, но в последнее время несколько раз встречался с ним. Они много говорили об искусстве с Антонио и с художником Буджардини.

Вместе они отправились посмотреть на скульптуры капеллы Медичи, и старший Мини, как и Вазари, был особенно поражен фигурой Ночи, «чудом из чудес». Микеланджело как раз заканчивал работу над изваянием «старца», возможно Вечера, который представляется более завершенным из двух сходных скульптур.

Мини заметил в беседе со своим племянником Антонио и Буджардини, что Микеланджело чудовищно исхудал, и те согласились, что едва ли художник проживет долго, если ничто не изменится. Он безумно много работал, скудно питался и мало спал. Оттого он казался чрезвычайно уставшим и «словно умалившимся»; он страдал катаром, головными болями и головокружением[1165]. Причина же сего состояния, по мнению Антонио и Буджардини, крылась в двух недугах: один обитал в голове Микеланджело, другой завладел его сердцем.

Они полагали, что первый недуг был вызван тем, что Микеланджело работал в сакристии зимой. Лучше бы, если бы папа повелел ему вырезать «Мадонну с Младенцем» и «Герцога Лоренцо» в мастерской, где стояла печь. Тем временем его подчиненные могли заняться архитектурным декором капеллы. Скорбь же, отягощавшая сердце Микеланджело, была порождена спором с герцогом Урбинским о гробнице Юлия II.

* * *

Микеланджело вновь стал переписываться со своим старым другом Себастьяно, который не уставал дивиться, что Микеланджело вообще еще жив после всех опасностей, тревог и испытаний, которые выпали ему на долю[1166]. Да и сам Себастьяно осознавал, что никогда уже не станет таким, каким был до захвата и разграбления Рима. Теперь, когда они прошли огонь и воду, хорошо бы им остаток жизни провести в мире и покое, насколько это возможно, писал он Микеланджело.

Теперь Себастьяно достиг того, о чем мог лишь мечтать в правление Льва X: он сделался любимым художником папы, и тот приклонял к нему свой слух. В 1531 году Себастьяно была пожалована синекура хранителя свинцовой печати, ему вменялось в обязанность прилагать ее к папским документам; эта печать именовалась «пьомбо» (отсюда прозвище Себастьяно дель Пьомбо, под которым он вошел в историю). Назначение на этот пост требовало принятия монашеских обетов. Себастьяно отправил другу немного смущенное письмо, упомянув, что теперь, когда он постригся в монахи, Микеланджело рассмеется, увидев его в рясе[1167].

На 1531 и первые месяцы 1532 года пришелся очередной «раунд» нескончаемых переговоров по поводу гробницы Юлия II. Вопрос этот поднял Себастьяно, случайно столкнувшийся при дворе с живописцем и зодчим Джироламо Дженга (1476–1551)[1168]. Дженга передал ему, что герцог все еще жаждет завершения гробницы, но разгневан настойчивостью Микеланджело, требовавшего на окончание работ еще восемь тысяч дукатов. Несомненно, он придерживался мнения, что на этот монумент и так потрачено немало времени и денег, а вот результата что-то не видно.

В июне 1531 года папа, тронутый и восхищенный присланным Микеланджело письмом, предложил стать посредником между художником и герцогом[1169]. Стремясь разрешить давний спор, Климент пытался облегчить бремя, тяготившее мастера. «Мы сделаем его на двадцать пять лет моложе!» – объявил Климент Себастьяно, напомнив, что злосчастные разногласия тянутся уже четверть века.

В конце концов, как написал Микеланджело Себастьяно в августе 1531 года, у него остались две возможности:

«Существуют два способа с ней [гробницей] разделаться: один – это ее сделать, другой – дать им деньги, чтобы она была сделана их руками. И из этих двух способов можно выбрать только тот, который понравится папе. По-моему, если я ее сделаю, это не понравится папе, так как я не смог заняться его заказами. Поэтому следовало бы уговорить их – я хочу сказать, тех, кто ведает этими делами вместо Юлия, – чтобы они взяли деньги и заказали ее сами»[1170].

В конце концов было заключено новое соглашение, однако для этого потребовались долгие переговоры, а также усилия Себастьяно, многословно убеждавшего старого друга принять поставленные условия. Себастьяно пытался доказать Микеланджело, сколь милостив к нему папа, сколь чудесный случай ему представляется избавиться от этого затянувшегося кошмара и сколь мало пострадает его репутация, если гробницу завершит какой-нибудь другой, второстепенный ваятель. 5 апреля 1532 года, когда Микеланджело уже наконец собрался в Рим, Себастьяно все еще уговаривал его согласиться на последнее условие: «Вы великолепны, словно сияющее солнце. Ни честь Ваша, ни слава не умалятся; вспомните, кто Вы, и поймите, что никто не идет на Вас войною, Вы лишь терзаете себя сами»[1171].

Тем временем Климент предпринимал осторожные шаги, тщась превратить Флоренцию в наследственное владение своей семьи. Он вел долгие закулисные переговоры, стремясь привлечь на свою сторону влиятельных политиков, и вот в конце апреля флорентийские правители согласились принять новую конституцию. Согласно новому основному закону, главой государства признавался Алессандро, которого отныне надлежало именовать герцогом Флорентийской республики. Власть от него унаследует его сын, а при отсутствии такового – ближайший родственник. Алессандро Медичи, развратный, еще очень молодой, но по-своему хитрый и проницательный, достиг положения, которое в свое время не осмелились занять ни Козимо Старший, ни Лоренцо Великолепный.

Впервые за много лет вернувшись в Рим, Микеланджело не остановился в своем доме в Мачелло деи Корви, который после осады города и пятнадцати лет запустения совсем обветшал[1172]. Обрушились даже мраморные глыбы, предназначенные для гробницы Юлия и хранившиеся в мастерской. Поэтому он поселился в Бельведере, в глубине Ватиканского двора, в жилище друга Бенвенуто делла Вольпайя (представителя того же предприимчивого семейства, что и автор архитектурных рисунков, которые Микеланджело копировал в 1516 году).[1173]

Микеланджело встретился с Климентом, вероятно, тотчас по прибытии в Рим; художник и папа увиделись впервые за десятилетие. У Микеланджело были все основания опасаться последствий этой встречи.

Новый договор, обязывающий Микеланджело завершить гробницу, четвертый на тот момент, был подписан в личных покоях папы 29 апреля, в присутствии самого Климента, Себастьяно и посланника герцога Урбинского Джован [Джан] Марии делла Порта[1174]. На первый взгляд новый контракт представлял собой разумный компромисс. Микеланджело вменялось в обязанность завершить шесть статуй, которые он уже вырезал (какие именно шесть – неясно, возможно, речь шла о четырех «Рабах», высеченных им во Флоренции, а также о «Победе» и «Моисее»). Еще пять изваяний поручат другим скульпторам, и заплатит им две тысячи дукатов Микеланджело из своего гонорара; Микеланджело оставляет за собой дом в Риме. Все работы предполагалось закончить за три года. Художнику надлежало проводить два месяца каждого из означенных лет в Риме, остальное время – во Флоренции. Он давал слово заниматься только гробницей Юлия и проектом в Сан-Лоренцо.

К тому же монумент Юлию, согласно договору, предполагалось перенести в другое место[1175]. Во внутреннее убранство собора Святого Петра он явно не вписывался, тем более что строительные работы там были вчерне завершены; травы и дикорастущие цветы уже пробивались меж цоколей опор, поддерживающих возведенное ныне покойным зодчим Браманте средокрестие, словно из трещин древнеримской руины. Герцог Урбинский предпочел бы разместить гробницу в церкви Санта-Мария дель Пополо, издавна связанной с семейством делла Ровере. Микеланджело возразил, что в этом храме монумент будет смотреться неорганично и что там не добиться нужного освещения (его аргументы свидетельствуют о том, сколь тщательно он продумывал установку своих работ). Вместо этого он предложил разместить гробницу в церкви Сан-Пьетро ин Винколи, где в бытность свою кардиналом служил Юлий.

Договор был оформлен спустя два дня после принятия новой конституции Флоренции. Вероятно, Климент испытал удовлетворение, решив две давние докучные проблемы: взяв под контроль родной город и завершив возведение гробницы своего предшественника. В тот же день он повелел Микеланджело возвратиться во Флоренцию и продолжить работу над монументами Медичи в Сан-Лоренцо[1176].

Впоследствии Микеланджело уверился – трудно сказать, под воздействием бредовых идей или нет, – что посланник герцога Урбинского, сговорившись с нотариусом, заставил его изменить некоторые условия соглашения. Микеланджело настаивал, что Климент никогда не принял бы подобные дополнения к контракту. Он утверждал: «[Себастьяно] хотел, чтобы я довел это до сведения папы и чтобы нотариус был повешен»[1177].

Тем временем посланник не жалел усилий, убеждая герцога Франческо Марию делла Ровере принять эти условия. Он передал ему, что весь Рим полагает, будто это прекрасный договор и Микеланджело в итоге создаст шедевр, и советовал герцогу лично написать мастеру любезное письмо, восхваляя и ободряя его, «ибо мне сказывали, что ладить с сим человеком будет легче, ежели он уверится в Вашем добром к нему расположении, и тогда воистину сотворит чудеса»[1178]. Однако прошло более месяца, прежде чем герцог, едва ли склонный уговаривать и улещивать Микеланджело, скрепил договор своей подписью.

Вскоре после заключения контракта Микеланджело объявил, что хочет вернуться в Рим. Последовала согласованная кампания, целью которой было разубедить его, отчасти, вероятно, потому, что папа придавал первостепенное значение работе Микеланджело над флорентийскими проектами. Однако папа и его окружение беспокоились также из-за того, что здоровье Микеланджело могло пострадать, если он сменит ровный климат Флоренции на насыщенную вредными испарениями атмосферу Рима. Климент сумел убедить даже посланника герцога Урбинского, что Микеланджело опасно приезжать в Рим в жаркие месяцы. Лучше перенести его приезд на сентябрь[1179][1180]. Себастьяно умолял его по крайней мере ехать верхом в прохладную погоду. Микеланджело отвечал, что лепить из глины, очевидно модели для гробницы Юлия, а именно этим он собирался заниматься, легче и удобнее в жару. Впрочем, он действительно отложил свой приезд до сентября. Ему суждено было задержаться в Риме надолго.

Изначальным намерением Микеланджело было продолжить в Риме работу над гробницей как можно скорее. Однако до конца этого года он пережил психологическое потрясение куда более тяжелое, чем те профессиональные трудности, с которыми ему пришлось столкнуться. Это событие оказало на него глубокое эмоциональное воздействие и изменило творческий ритм его жизни. Он познакомился с римским аристократом Томмазо Кавальери, которого друзья называли Томмао.

Где именно и при каких обстоятельствах они встретились, нам неизвестно, но это явно не составило труда[1181]. Дом семейства Кавальери располагался на Капитолии, почти по соседству с Микеланджело, ведь квартал Мачелло деи Корви, куда он теперь вернулся, находился у подножия холма. Кроме того, у них были общие друзья и знакомые. Дед Томмазо с материнской стороны был флорентийским банкиром, а Микеланджело знал во Флоренции многих представителей этой профессии.

Один из них, преданный Микеланджело Леонардо Селлайо, исчез, возможно во время осады и разграбления Рима. Теперь дела Микеланджело вел таможенный чиновник Бартоломео Анджелини. Не исключено, что он и представил Микеланджело Томмазо Кавальери, сыграв своего рода роль посредника. С другой стороны, возможно, их познакомил флорентийский скульптор Пьерантонио Чеккини. Кавальери уже интересовался искусством и, более того, сам подвизался на этом поприще.

Выдвигались самые разные предположения о том, сколько было лет Кавальери к моменту знакомства с Микеланджело. Церковно-приходская книга с записью о его крещении не обнаружена, однако, судя по убедительным свидетельствам, он родился между 1512 и 1520 годом, а значит, ему было от двенадцати до двадцати одного года, когда он познакомился с Микеланджело, которому зимой 1532/33 года было пятьдесят семь[1182].

Достоверных портретов Томмазо не сохранилось, но современники отмечали, что он хорош собой, высокообразован и наделен тонким вкусом. Флорентийский интеллектуал Бенедетто Варки спустя пятнадцать лет описывал «несравненную красоту» Кавальери, а также его «изящные манеры, столь блестящие способности и столь обаятельное поведение, что он заслуживал и заслуживает по сию пору любви тем более, чем более вы его узнаете»[1183]. Вазари отмечал, что «больше всех любил он [Микеланджело] бесконечно мессера Томмазо де Кавальери, римского дворянина, который с юности имел склонность… к искусствам»[1184].

Вероятно, для Микеланджело это была coup de foudre, любовь с первого взгляда. Как писал он в посвященном Томмазо Кавальери сонете: «В ком тело – пакля, сердце – горстка серы, / Состав костей – валежник, сухостой… / Тот может, встретясь с искоркой простой, / Вдруг молнией сверкнуть с небесной сферы» – и продолжал: «Так, если я не глух, не ослеплен / И творческий огонь во мне бушует, – / Повинен тот, кем сердце зажжено»[1185]. По-видимому, впервые решив оказывать молодому человеку знаки внимания, он передал ему через скульптора Пьерантонио Чеккини письменное послание, а вместе с ним подарок – два рисунка.

Само письмо утрачено, но сохранился черновик послания, которое Микеланджело отправил вдогонку первому; в нем звучит тревога из-за того, что он осмелился послать первое: «Бездумный порыв, мессер Томмазо, дражайший мой синьор, побудил меня писать к Вашей Милости, но не в ответ на какое-либо ранее полученное от Вас письмо, а подобно человеку, делающему первый шаг…» Надумав приблизиться к юноше, Микеланджело сравнивал себя с человеком, пытающимся перейти ручеек и вместо этого обнаруживающим, что погрузился в бушующий океан; затем, продолжая метафору, заимствованную из сферы водных образов, он просит извинения: «[И] если не дано мне искусно править парусами, плывя среди волн в море Вашего отважного ума, то простите меня». По словам Микеланджело, никто не в силах совершить ничего достойного Томмазо, «ибо единственный во всех отношениях не может ни в чем иметь себе равных»[1186]. «А если мне случится точно знать, что я понравлюсь Вашей Милости в одном из своих произведений за весь тот срок, что мне отпущен в будущем, то я подарю его Вам, глубоко сожалея о невозможности вернуть назад прошлое, чтобы служить Вашей Милости куда более продолжительное время, а не только то, которое мне осталось…»[1187] Это витиеватое послание, исполненное самоуничижения и столь отличающееся от манеры выражаться, какую Микеланджело демонстрировал в беседах с папами и герцогами, так и не было отправлено. Напротив, прибыл ответ Томмазо: юноша не предавался в нем столь безудержной лести и низкопоклонству, но проявлял любезность и искреннюю симпатию: «Уверяю Вас, что любовь, которую я питаю к Вам, не менее, а возможно, и более глубока, чем мне случалось когда-либо испытывать к кому-либо, да и никогда не желал я ничьей дружбы столь страстно, как Вашей». Томмазо был болен, и, вероятно, поэтому ответил на письмо Микеланджело не тотчас же и полагал, что фортуна разгневалась на него, лишая его общества человека, «которому нет равных в искусстве». Впрочем, теперь, поправляясь, он будет наслаждаться, созерцая два рисунка, присланные Микеланджело («чем более я гляжу на них, тем более восхищаюсь»)[1188].

Получив послание юноши, Микеланджело отправил ответ, по его собственным меркам абсолютно восторженный. Он счел бы себя опозоренным в глазах земли и неба, если бы не узнал, что «Ваша Милость охотно приемлет от меня некоторые мои произведения». «А это вызвало во мне величайшее удивление и неменьшую радость»[1189]. Письмо он датировал «первым, счастливым для меня днем января». С наступлением 1533 года для Микеланджело действительно начинался новый жизненный и творческий этап.

* * *

Сколь бы сильные чувства ни испытывал Микеланджело к Томмазо Кавальери, едва ли их отношения имели физическую, чувственную природу. Во-первых, это маловероятно хотя бы потому, что увлечение Микеланджело прекрасным юношей выражалось в стихах и рисунках, о которых многим было известно. Даже если мы не сочтем нужным поверить Микеланджело, убеждающему всех в неизменном целомудрии своего поведения, высокий социальный статус Томмазо и относительно публичный характер их дружбы поневоле заставляет предположить, что она была платонической.

Философское оправдание подобных отношений, которое предлагал Микеланджело, сродни уверению придворных неоплатоников Лоренцо Великолепного, особенно Марсилио Фичино, что любование красотой само по себе не может не быть добродетельным, а значит, по мнению христианства есть причастность божественному началу. Посему созерцание красоты Томмазо – в буквальном смысле предощущение Неба. «На лик прекрасный твой взирая нежно, / Я к Господу не раз был вознесен», – уверял Микеланджело в одном из стихотворений, посвященных молодому другу[1190]. Эти аргументы звучали сомнительно и с эмоциональной, и с интеллектуальной точки зрения. Впрочем, на этих весьма ненадежных доводах в значительной мере зиждилось все, что создал Микеланджело в течение своей жизни. Вот почему ни он сам, ни его современники не усматривали ничего непристойного в том, чтобы расписать плафон Сикстинской капеллы изображениями прекрасных обнаженных мужчин.

На обороте полученного от своего старого друга Буджардини письма, где тот повествовал о виденной им зловещей комете, Микеланджело написал три сонета[1191]. Первый начинался так: «Будь чист огонь, / Будь милосерден дух, / Будь одинаков жребий двух влюбленных…» Далее в сонете в целой череде придаточных предложений перечислялись условия прочности подобного союза: «Будь на одних крылах в небесных круг / Восхищена душа двух тел плененных…»[1192] В заключение автор признавал, что разрушить сей союз под силу лишь гневу или пренебрежению. Более всего его тревожило, что Томмазо способны отвратить от него злоречивые клеветники.[1193]

Во втором стихотворении подчеркивалось целомудрие чувств, которые Микеланджело испытывал к молодому другу: «Порок на чистоту любви моей / Косится, в ней одну усладу видя / Той похоти, что черного черней»[1194]. Совершенно очевидно, что не все верили в возвышенность и незапятнанность его увлечения Томмазо Кавальери. Некоторые предостерегали молодого человека от излишнего сближения со знаменитым художником, годившимся ему в деды. Какое-то время Микеланджело казалось, что Томмазо прислушался к «хору злобной черни»[1195], заражавшей всех вокруг своими коварными подозрениями.

Необычной предстает не только всепоглощающая страстность того чувства, что Микеланджело испытывал к Томмазо, но и его удивительное следствие: оно вдохновило мастера на создание гениальных шедевров. Вместе с первым же письмом Микеланджело Чеккини передал Томмазо два рисунка. Возможно, они изображали Ганимеда и Тития; безусловно, Томмазо получил графические листы, запечатлевшие этих персонажей, вскоре после знакомства с мастером. Отчасти эти рисунки создавались в пандан друг к другу; в том, что касается их образной структуры, они могут восприниматься как зеркальные отражения, поскольку на обоих роль активного начала принадлежит гигантской, могущественной и величественной птице. Впрочем, смысл этих образов противоположен.

Согласно античным мифам, троянский царевич Ганимед считался самым прекрасным юношей на свете, подобно Томмазо Кавальери, которого поклонники прославляли как несравненного красавца. Однажды, когда он пас овец на горе Ида, его похитил Юпитер, принявший облик орла, и вознес на Олимп, где он сделался виночерпием богов. Со времен Платона эту историю принято интерпретировать также в моральном, почти мистическом ключе и видеть в Ганимеде аллегорию человеческой души, которую божество, проникшись любовью, восхищает в небеса.

Микеланджело (?). Ганимед. Ок. 1533

На первый взгляд этот образ выбран как свидетельство именно того возвышенного, высоконравственного обожания, которое, как провозглашал Микеланджело в обращенных к Томмазо стихах, поносила низменная чернь, не способная постичь целомудренного поведения мастера. Впрочем, существовала и другая интерпретация отношений Юпитера и Ганимеда, распространенная в Античности и хорошо известная в Италии XVI века: согласно этому толкованию, привязанность Юпитера к Ганимеду воспринималась как архетип сексуальной связи юнца с мужчиной старшего возраста. Само имя Ганимед сделалось нарицательным обозначением юноши, который состоит при превосходящем его годами любовнике[1196].

Замысел Микеланджело явно учитывал обе эти интерпретации. Его божественный орел предстает не очень-то добродетельным. Напротив, он кажется весьма свирепым созданием, он хищно вытянул шею, словно стремясь вонзить в кого-то клюв, разверстый в адской усмешке, взор его круглых, как бусинки, глаз исполнен злобы. Он крепко обхватил своими мощными когтями Ганимеда за икры, прижавшись пахом к его ягодицам. Впрочем, в поэзии Микеланджело эта ситуация усложняется на психологическом уровне: там именно Микеланджело возносится ввысь на крыльях друга, именно художник становится беспомощным пленником, особенно памятен этот образ в сонете, обыгрывающем фамилию Томмазо: «Дабы вкусить блаженства, одинок, / опутан цепью, наг, убог без меры, / сдаюсь на милость воина-кавалера»[1197].

На втором рисунке, напротив, запечатлены муки, порожденные физическим желанием. Гигант Титий попытался совершить насилие над Латоной, матерью Аполлона и Дианы. В наказание он был обречен на вечный плен в Аиде, где изо дня в день коршун терзал его печень, по преданию считавшуюся обителью сладострастия: на следующий день она волшебным образом возрождалась, осуждая гиганта на новые пытки.

На графическом листе Микеланджело Титий предстает обнаженным, пригожим юношей, братом Адама, изображенного на потолочном плафоне Сикстинской капеллы. Он прикован к скале и поворачивает голову к огромной птице, которая весьма напоминает похитившего Ганимеда орла и, угнездившись на его распростертом теле, хищно вытягивает шею и стремится вонзить клюв в его торс. Ощущение страдания передает не столько облик главного героя, сколько почти сюрреалистическая деталь: справа от фигуры Тития виднеется странное дерево. Оно растет на утесе, вцепившись в него корнями, подобными тощим пальцам, а сбоку на его стволе отрубленная ветвь таинственным образом превращается в человеческое лицо с одним видимым оком, воззрившимся в пространство, и разверстым в крике ртом. Под ним, на краю каменного уступа, поспешно ускользает куда-то краб. Два этих загадочных образа отсылают к Дантову «Аду».

Наказание Тития. Ок. 1533

В Песни XIII поэт и его проводник Вергилий набредают на жуткий, непрестанно предающийся стенаньям оживший лес, в узловатых деревьях которого, с их искривленными стволами и темными листьями, навеки заключены проклятые души. Так настигает кара самоубийц. Краб указывает на лежащую ниже, по словам Вергилия, «равнину жгучую», раскаленную «пустыню». Там наказание обрушивается на содомитов.

Рисунок, запечатлевший муки Тития, – это не подготовительный эскиз, а столь же продуманное, завершенное во всех деталях произведение искусства, сколь и любая композиция потолка Сикстинской капеллы. Несмотря на свои миниатюрные размеры, этот и другие рисунки, подаренные Томмазо, хотя и законченные сами по себе, могли бы послужить этюдами для цикла картин на мифологические сюжеты, подобного тому, что создал Тициан для camerino d’alabastro Альфонсо д’Эсте.

Если сам Микеланджело ощущал себя пленником Томмазо, то по отношению к своим титулованным заказчикам он демонстрировал удивительную, ничем не сдерживаемую свободу. Вместо того чтобы служить кому-либо, он дарил самые прекрасные плоды своего воображения безвозмездно тому, кого любил.

Именно подобные графические работы, создание его неподражаемого гения, жаждали приобрести многочисленные богатые и могущественные коллекционеры, а он смиренно преподносил их в дар отроку. Более того, судя по этим рисункам, он изо всех сил старался подобрать сюжеты, которые понравились бы молодому человеку. В частности, он изображал птиц и животных: орла, коршуна, краба на рисунке, запечатлевшем Тития, – и множество затейливых, причудливых деталей. Рисунки задумывались с таким расчетом, чтобы очаровать подростка, подобно тому как сам Микеланджело мальчиком был пленен рыбообразными демонами на гравюре Шонгауэра «Искушение святого Антония».

* * *

Микеланджело задержался в Риме надолго, много дольше, чем два месяца, отведенные ему согласно новому контракту, регламентировавшему работу над гробницей Юлия II. За это время он успел в том числе привести в порядок свой дом в Мачелло деи Корви.

Этот квартал располагался на окраине abitato, плотно застроенного района Рима, и, судя по описаниям двора и огорода позади главного здания, Микеланджело жил в почти сельской обстановке, под сенью виноградных лоз, инжирных деревьев, персиков и гранатов, в окружении целого выводка цыплят и нескольких кошек.

Теперь у Микеланджело появился новый слуга и ассистент, молодой человек по имени Франческо д’Амадоре из городка Кастель-Дуранте, что в области Марке; все называли его Урбино, видимо, потому, что его родное местечко находилось неподалеку от знаменитого города. По словам Вазари, он поступил на службу к Микеланджело в 1530 году[1198]. В течение двух десятилетий он будет для мастера главной опорой. Вероятно, Микеланджело по-своему полюбил его не менее, чем Томмазо, хотя куда более земной и спокойной любовью.

По какой-то причине, возможно несколько раз оказавшись на пороге смерти после захвата Флоренции, Микеланджело, достигнув пятидесяти – пятидесяти пяти лет, сделался куда более увлекающимся, страстным и чувственным, чем прежде. Следующие пятнадцать лет будут отмечены для него наиболее глубокими любовными связями и не случайно станут периодом, когда он напишет бо́льшую часть трехсот двух своих стихотворений.

Возможно, Микеланджело продолжил работу над гробницей Юлия и кое-что усовершенствовал, однако его занимали и другие замыслы. Ум его был пленен и Томмазо, и идеей Воскресения. На нескольких рисунках, созданных примерно в это время, он изобразил Христа, восстающего или даже в торжестве своем возносящегося из могилы[1199]. Часть из них, возможно, была выполнена в помощь Себастьяно, который в письмах нередко умолял Микеланджело выручить его, создав эскизы «фигур, торсов, ног, рук – чего угодно». Однажды, моля его оказать хоть какую-то помощь, «хоть чуть-чуть пояснить, что делать», Себастьяно несколько святотатственно упомянул латинский гимн «Veni Spiritus Sanctus», намекая тем самым, что просветление ему дарует не кто иной, как Микеланджело, что именно от Микеланджело исходит истинный свет[1200]. Впрочем, эта идиллия продлилась недолго, ведь вскоре Себастьяно стал нестерпимо докучать Микеланджело, и терпению мастера пришел конец.

Некоторые рисунки, запечатлевшие сцену Воскресения, действительно могли служить эскизами для одного из заказов Себастьяно, алтарного образа для римской церкви Санта-Мария делла Паче, который он так и не написал. Другие, скорее, кажутся самостоятельными произведениями искусства или подготовительными этюдами для собственной картины мастера. По той или иной причине ему снова и снова представал образ Воскресшего Христа, и он снова и снова изображал его.

Наиболее удивительный его вариант выполнен на обороте рисунка, запечатлевшего Тития[1201]. В какой-то момент, когда композиция явно уже была завершена, Микеланджело перевернул лист и обвел фигуру распростертого, лежащего навзничь, терзаемого гиганта, кардинально изменив ее смысл. Правая рука Тития, прикованная к скалистой земле Аида, превращается в левую руку Иисуса, с торжеством воздетую к небесам; нагой изображенный уже не лежит на спине, а стремительно восстает из отверстой гробницы. Череда этих метаморфоз свидетельствует, что ум Микеланджело переполнял поток изменчивых, текучих форм и образов. Достаточно перевернуть страницу, поменять угол зрения, и все предстанет в совершенно ином свете.[1202]

* * *

Прошло более девяти месяцев, прежде чем Микеланджело неохотно отправился во Флоренцию в конце июня 1533 года. Отныне последние новости о римской жизни он узнавал из непрерывного потока писем, посылаемых Себастьяно и Бартоломео Анджелини.

Воскресший Христос. Ок. 1532–1533

«Мы неизменно присматриваем за Вашим домом, – писал Анджелини 12 июля. – Я часто прихожу туда днем: куры и их повелитель петух процветают, а кошки ужасно по Вам скучают, хотя и не настолько, чтобы отказываться от еды». Томмазо передавал самый теплый привет и надеялся, как и все они, вскоре получить письмо от Микеланджело. Спустя неделю стало жарче, и можно было рассчитывать на недурной урожай инжира. К концу августа уже стал созревать мускатный виноград, «и Томмазо непременно получит свою долю, если только виноград сплошь не расклюют сороки»[1203].

Письма Анджелини милы и многословны. Вероятно, таковой была и природа его дружбы с Микеланджело, не только на бумаге, но и въяве. Вот доказательство, что художник-затворник, несмотря на весь свой экзистенциальный страх перед миром, мог живо интересоваться кошками и инжиром.

Порванный и поврежденный лист бумаги, на котором сохранился черновик письма Анджелини, дает представление о том, в каком расположении духа пребывал Микеланджело (одно то, что Микеланджело поспешно набросал свои размышления на случайном клочке бумаги, есть трогательное свидетельство охватившей его безумной страсти)[1204]. Судя по всему, Микеланджело начал обсуждать какие-то хлопоты, связанные с его домом в Мачелло деи Корви, и политическую ситуацию, а затем перешел к излиянию своих чувств. В одиночном, вырванном из контекста предложении Микеланджело внезапно говорит, что «душа его во власти мессера Томмао». Затем, на лучше сохранившемся фрагменте листа, это утверждение поясняется посредством своего рода поэтического метафизического силлогизма. Если Микеланджело днем и ночью непрестанно жаждал вернуться в Рим, то постичь причину сего желания нетрудно. Сердце его принадлежало Томмазо Кавальери, а в сердце обитает душа. Поэтому «естественно» было душе его томиться «по своему покинутому пристанищу».

28 июля, отвечая на нежное поддразнивание Томмазо, упрекавшего Микеланджело в том, что он-де давно не пишет, художник утверждает, что не мог бы забыть Томмазо ни за что на свете. Он сравнил пищу, что поддерживает низменное тело, с тем источником возвышенных, духовных благ, каким стали для него чувства к Томмазо: «[Я] лишь знаю, что могу забыть Ваше имя все равно как забыл бы о пище, дающей мне жизнь. О нет, я скорее могу забыть о пище, дающей жизнь и жалкое питание телу, чем имя Ваше, которое питает и тело и душу, наполняя их такой сладостью, что, пока память моя хранит Вас, в душе нет места ни огорчениям, ни страху смерти»[1205]. Сохранился ряд черновиков этого фрагмента, в которых Микеланджело подбирает все новые и новые варианты сравнений, уподобляющих пищу имени возлюбленного, словно сочиняет поэму.

Микеланджело жил одними воспоминаниями о Томмазо. Он умолял Себастьяно прислать ему вести о молодом человеке, «ибо если бы он выпал у меня из памяти, я думаю, что тотчас же упал бы мертвым»[1206].

Трудно различить истинную природу отношений Микеланджело и Томмазо за целыми наслоениями философских хитросплетений, поэтических условностей и придворной лести. Впрочем, не приходится сомневаться, что они были искренне привязаны друг к другу и что, по крайней мере на какое-то время, самые глубокие чувства Микеланджело нашли выражение в том восторге и преклонении, которые вызывал у него молодой римский дворянин.

Любовь Микеланджело к Томмазо Кавальери была sui generis, поскольку она отражала неповторимость и уникальность самого Микеланджело. Он был одновременно и аристократом (по крайней мере, он сам так полагал) и ремесленником, поэтом и камнерезом. Точно так же Микеланджело и Томмазо, будучи возлюбленными, хотя и платоническими, сохраняли отношения художника и мецената. Микеланджело делился с юношей своими творческими замыслами, ожидая замечаний или одобрения, почти подобно тому, как приносил их на суд папе Клименту, вот только Микеланджело и молодого ценителя его таланта связывала куда более теплая и доверительная дружба.

Рисунок с изображением Фаэтона, правящего колесницей бога солнца, который в конце концов получил в дар Томмазо, отличался совершенством всех безупречных деталей и более элегантной пирамидальной композицией, чем прежние варианты этого сюжета[1207]. Возможно, в нем воплотились некоторые идеи Томмазо. Действительно, неотъемлемой составляющей тех отношений, что связывали художника и его возлюбленного, было обсуждение нюансов образов и оттенков смысла. Микеланджело обращался с юношей как с вельможным меценатом, а одновременно учил Томмазо постигать тонкости своего искусства.

Согласно мифу, Фаэтон попросил у бога солнца позволения один день управлять его колесницей, но не сумел смирить огнедышащих коней, над Землей нависла угроза вселенского пожара, и Зевс, дабы спасти ее, поразил незадачливого колесничего молнией. Миф можно интерпретировать как предостережение от дерзости и надменности; но кто именно рисковал безрассудно взлететь на небеса и стать причиной мирового пожара – Томмазо или Микеланджело, – остается неясным.

* * *

Окружающие не могли не заметить, что Микеланджело создает цикл новых шедевров для молодого римского аристократа, жившего на Капитолии. Себастьяно, который давно лелеял надежду, что Микеланджело вернется к живописи, в запечатлевшем Ганимеда рисунке увидел неожиданно открывшиеся возможности. В июле 1533 года он предложил использовать этот языческий эротический образ в качестве основы для фрески, которой предполагал украсить купол Новой сакристии. По мнению Себастьяно, обнаженного Ганимеда можно было превратить в евангелиста Иоанна, возносимого на небеса.

Падение Фаэтона. 1533

Может быть, он шутил, но даже в этом случае его замысел свидетельствует, что он различил необычайный потенциал графических работ Микеланджело. Пусть и миниатюрные, они могли послужить импульсом для создания куда более масштабных и сложных композиций. В том же письме он открыл Микеланджело тайну: папа задумал дать ему восхитительный новый заказ, «о котором Вы не смели и мечтать»[1208]. Он не уточнил, о чем именно идет речь, но почти наверняка можно утверждать, что это была гигантская фреска на алтарной стене Сикстинской капеллы, которой Микеланджело предстояло отдать несколько лет жизни. Сюжет ее, «Страшный суд», был чем-то сродни «Ганимеду» и «Фаэтону», и тот и другие предполагали изображение обнаженных персонажей, возносящихся ввысь или низвергаемых в бездну.[1209]

6 сентября Томмазо попросил извинения у «своего единственного, несравненного господина» за то, что не тотчас же ответил на его письмо, однако у него нашлось оправдание: он был болен. Он сообщал и новости: «Примерно три дня тому назад я получил „Фаэтона“, отменно исполненного, и его посмотрели папа, кардинал Медичи и все остальные».

Возможно, Томмазо говорит о последней, завершенной версии графического листа, посланной Микеланджело из Флоренции, но недавно было выдвинуто предположение, что Томмазо ведет здесь речь о роскошном «object d’art», гравировке рисунка на горном хрустале, которую он заказал искусному мастеру по имени Джованни Бернарди.

Несомненно, далее он сообщает, что сын папского кузена кардинал Ипполито Медичи настоял, чтобы ему показали все рисунки Микеланджело, и пожелал получить копии и «Наказания Тития», и «Ганимеда», «выгравированные на хрустале». Томмазо явно негодовал на то, что посторонние завладели этими дарами, предназначавшимися ему лично, и полагал, что такого мнения придерживается и Микеланджело, но его попытки спасти их от чужих посягательств имели успех лишь отчасти: «Я не мог помешать ему изготовить копию „Наказания Тития“, и мастер Джованни уже взялся за работу. Я изо всех сил тщился скрыть „Ганимеда“»[1210]. Судя по всему, «Ганимед» в особенности не предназначался для посторонних глаз.

* * *

22 сентября Микеланджело выехал из Флоренции, чтобы, возможно, на расстоянии дня пути встретиться с папой Климентом в Сан-Миньято, где древняя дорога, уходившая на северо-запад от Рима, пересекала другую, ведущую из Флоренции в Пизу[1211]. Папа же направлялся во Францию, дабы совершить богослужение во время самого грандиозного триумфа своих последних лет.

На его глазах произошел величайший раскол, какой переживало за свою историю западное христианство: Англиканская церковь отделялась от Рима, поскольку Климент не даровал Генриху VIII права на развод. В данном случае, как часто бывало, у бедного Климента не оставалось пространства для маневра; супруга Генриха Екатерина Арагонская, с которой тот жаждал развестись, приходилась тетей императору Карлу V, весьма раздосадованному оскорблением, которое было нанесено чести его родственницы. Возможно, Климент показал бы себя более сговорчивым, если бы на момент, когда Генрих обратился к нему с просьбой о разводе, не был фактически пленником Карла. С другой стороны, Климент добился необычайных успехов[1212] в упрочении власти и могущества Медичи. К 1533 году его внебрачный сын (или внук его кузена) Алессандро Медичи сделался правителем Флоренции, незаконнорожденный Ипполито – кардиналом, а внучка его кузена Екатерина была помолвлена с Генрихом, вторым сыном короля Франции Франциска I.

Несмотря на ухудшение здоровья, Климент решил лично обвенчать жениха и невесту[1213]. В какой-то момент путешествие пришлось отложить, потому что папа кричал от подагрических болей, однако в конце концов он и его свита выехали из Рима 9 сентября. Трудно вообразить, что, встретившись, папа и Микеланджело не стали обсуждать величественный замысел, который папа избрал для художника.

Находясь во Флоренции, где не ослабевало сопротивление режиму герцога Алессандро Медичи, Микеланджело ощущал растущее беспокойство и тревогу. Франческо Гвиччардини смело утверждал: «Весь народ выступает против нас, и молодые – более, чем старики»[1214]. Поэтому были потребны шаги для того, чтобы держать город в повиновении.

Бастион, который Микеланджело возвел для Порта алла Джустиция, дополнительно укрепили, и герцог Алессандро повелел украсить его своим собственным гербом[1215]. По мнению друга Микеланджело Донато Джаннотти, это недвусмысленно свидетельствовало, что республику сменила тирания, а Микеланджело смена режима, вероятно, приводила в ярость. Кроме того, Алессандро разоружил население и для своей защиты разместил в городе состоящий из испанских войск гарнизон под командованием Алессандро Вителли (который заказал Понтормо еще одну версию картины «Noli me tangere» по эскизу Микеланджело).

В апреле 1533 года в воздухе носилась идея построить огромную новую крепость для этой оккупационной армии. Начались дискуссии по поводу того, где ее лучше возвести, и, разумеется, за консультацией обратились и к Микеланджело, бывшему главному руководителю и прокуратору городских фортификаций. Однако, по словам Кондиви, когда Вителли попросил Микеланджело осмотреть место будущей крепости и высказать свое мнение, художник наотрез отказался, присовокупив, что сделает это только по приказу самого папы. «Это чрезвычайно разгневало герцога»; отныне еще больше, чем прежде, «Микеланджело испытывал постоянный страх»[1216].

Трудно сказать, когда именно Микеланджело пререкался с Вителли, но, скорее всего, в начале осени. Окончательное решение по поводу выбора места для крепости отложили до возвращения папы из Франции, а во время его отсутствия отказ Микеланджело сотрудничать с герцогом под тем предлогом, что он-де не желает ничего предпринимать без ведома папы, пожалуй, казался особенно убедительным.

28 октября Климент обвенчал Екатерину и Генриха в Марселе, а в Рим вернулся только в декабре[1217]. Тем временем Микеланджело уехал из Флоренции. 29 октября он еще расплачивался по счетам с монахинями, воспитывавшими его племянницу Франческу[1218]. Вскоре после этого он возвратился в Рим, где, как писал Анджелини, для него приберегли долю мускатного винограда и гранатов из его сада и где все, включая Томмазо, с нетерпением ожидали его приезда.

Сон. Ок. 1533–1534

Смерть Климента лишила Микеланджело преданного покровителя, верного заступника и благодетеля и, насколько это было возможно, учитывая различие в их статусе, – друга. Впрочем, узнав о кончине Климента, он мог испытать и облегчение. На какое-то время уход папы освобождал его от двойных обязательств: работать над оформлением Сан-Лоренцо, которому на протяжении последних двадцати лет он отдавал бо́льшую часть своего времени, и воплощать новый замысел папы – гигантскую фреску в Сикстинской капелле. Однако избавление от забот долго не продлилось. 13 октября 1534 года, на второй день конклава, получив почти все голоса, за исключением своего собственного, папой был избран кардинал Алессандро Фарнезе, принявший имя Павла III[1233].

Фарнезе слыл ветераном римской церковной политики. Начиная с 1513 года на каждых выборах папы его кандидатура рассматривалась в числе главных претендентов, и, хотя и будучи союзником Климента, Фарнезе сетовал, что избрание Джулио Медичи папой в 1523 году лишило его десяти лет пребывания на папском престоле[1234]. Возможно, желая загладить свою вину и возместить ущерб, Климент часто высказывал желание видеть кардинала Фарнезе своим преемником и взял с сына своего кузена кардинала Ипполито обещание, что на выборах тот отдаст голос Фарнезе.

Хотя именно в годы его понтификата начала шириться и приобретать все большие масштабы Контрреформация, во многих отношениях Павел III был последним из ренессансных пап. Сан кардинала он носил четыре десятилетия, с 1493 года. Венецианский посланник отмечал, что Александр VI Борджиа возвысил юного Фарнезе по весьма непристойным причинам: сестра Фарнезе Джулия была любовницей папы[1235]. Потому-то римляне издевательски прозвали Фарнезе «кардиналом Френьезе», буквально – «кардиналом Вагиной».

До того как он принял в 1513 году священные обеты, не обязательные для получения кардинальского сана, Фарнезе сам успел обзавестись четверыми внебрачными детьми: у него родились двое сыновей, впоследствии признанных законными Юлием II, потом дочь и затем еще один сын. Он покровительствовал им, демонстрируя безудержный непотизм, вполне в духе своих предшественников Борджиа, делла Ровере или Медичи.

Алессандро Фарнезе по своему образованию, воспитанию и вкусам был весьма близок к Медичи. В юности он сделался протеже Лоренцо Великолепного, который в самых теплых выражениях письмом рекомендовал его на должность в Римской курии. Он происходил именно из тех кругов, где сформировалось искусство Микеланджело и где его наиболее всего ценили, и наблюдал за развитием его творчества в течение десятилетий. Когда в 1500 году была представлена публике «Пьета», он уже носил сан кардинала. Состоя доверенным лицом при Юлии II, он имел редкую возможность следить за тем, как продвигаются работы над плафоном Сикстинской капеллы.

Два десятилетия кардинал Фарнезе напряженно ожидал момента, когда сможет стать папой, и точно так же много лет подстерегал тот миг, когда сможет подчинить себе Микеланджело. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он тотчас же подтвердил заказ Климента и потребовал от Микеланджело выполнения фрески «Страшный суд». «После своего возведения в папский сан, – пишет Кондиви, – Павел III послал за Микеланджело и попросил мастера остаться у него на службе». Микеланджело отвечал, что, к несчастью, связан иным контрактом, с герцогом Урбинским, и должен завершить гробницу Юлия II. Тогда папа, разгневавшись, воскликнул, что тридцать лет желал, чтобы Микеланджело работал для него. Неужели теперь, когда он избран папой, его сокровенное желание не исполнится? «Где этот контракт? Я его разорву!»

По словам Кондиви, осознав, что ему снова могут помешать завершить работу, начатую более тридцати лет тому назад, Микеланджело пришел в ужас. Он даже подумывал уехать из Папской области и поселиться либо в некоем аббатстве неподалеку от Генуи, одном из приходов его друга епископа Алерии, либо на землях, подвластных герцогу Урбинскому: и в том и в другом случае он смог бы продолжить работу над гробницей Юлия II, никак не притесняемый и не отвлекаемый от дел папой. «Однако, справедливо опасаясь гнева и возмездия папы, он остался в Риме, чая смягчить его сердце ласковыми словами»[1236].

Эти сведения, возможно, излагались Кондиви намеренно, дабы снять с Микеланджело всякую ответственность за очередную задержку работ. «Жизнеописание» Кондиви, по-видимому, сочинял, опираясь на свидетельства самого героя биографии, отчасти для того, чтобы объяснить, что мастер никак не был повинен в бесконечных промедлениях и нежелании завершить гробницу. Впрочем, судя по «Жизнеописанию», Микеланджело действительно не спешил приступить к работе над «Страшным судом».

Пожалуй, он и в самом деле жаждал как можно скорее закончить надоевший проект. К тому же, вероятно, он опасался начинать работу над[1237] огромной стенной росписью в свои шестьдесят лет. В конце концов, живопись не была его главным ремеслом и призванием. К этому времени на глазах Микеланджело воцарились и ушли многие папы, и большинство из них умерли в более молодом возрасте, чем тот, в котором был избран на престол Павел III. Поэтому Микеланджело, как и остальные его соотечественники, не ожидал, что папа Павел проживет долго.

Тициан. Портрет папы Павла III. 1545–1546

В самом деле, соперничающим партиям и конфликтующим интересам нетрудно было согласиться, избрав на папский престол Павла, в том числе и потому, что он пребывал в столь преклонных летах. Родившемуся в 1468 году, ему ныне исполнилось шестьдесят семь; иными словами, он был на семь лет старше Микеланджело и уже на одиннадцать пережил папу Климента. Весьма вероятно было, что этот понтификат окажется кратким.

В 1534 году никто не мог бы предсказать, что Павел III проживет еще пятнадцать лет и его понтификат станет самым долгим в XVI веке. Поэтому, как выразился Вазари, Микеланджело, «видя, что [папа] уже стар… стал придумывать, как бы оттянуть время, и уговаривал его всякими словами, дабы что-нибудь из этого получилось»[1238].

* * *

Подготовительные работы в Сикстинской капелле начались только 16 апреля 1535 года, спустя полгода после интронизации Павла III, с установления подмостей у алтарной стены[1239]. План новой росписи предполагал уничтожение значительной части уже существующих: трех фресок работы Перуджино, нескольких портретов пап прошлого и, самое печальное для потомков, а может быть, и для самого мастера, – двух люнетт с изображениями предков Христа, выполненных самим Микеланджело. Они входили в число последних фрагментов потолка, расписанных Микеланджело, и, возможно, в число самых прекрасных. Известные только по гравюрам, они изображали слева «Авраама, Исаака, Иакова и Иуду», а справа – «Фареса, Есрома и Арама». Все эти изображения полагалось сбить, а два окна – заложить. Впрочем, Микеланджело пошел куда дальше в своих требованиях отремонтировать и привести в должный вид стену, которую он намеревался расписать.

Изначально стена была слегка скошена, так что ее верх отстоял от основания примерно на пятнадцать сантиметров. Теперь этот скос заменили на обратный наклон, так что верх стены, которую предполагалось украсить фреской, стал нависать над основанием примерно на тридцать сантиметров. Чтобы добиться этого, пришлось провести долгие и утомительные работы, утопив капеллу в пыли и подняв оглушительный шум. Потребовалось вынуть примерно шестьдесят кубических метров каменной кладки, уложив вместо нее гладкую поверхность из новых кирпичей. Вазари говорил, что «Микеланджело распорядился соорудить над стеной этой капеллы хорошо сложенный из отборных, хорошо обожженных кирпичей козырек…».

Зачем именно Микеланджело настоял на этой чрезвычайно сложной и трудоемкой операции – большая загадка. Вазари полагал, что цель ее заключалась в том, «чтобы он [козырек] от верхнего ее края выступал на пол-локтя и чтобы, таким образом, не могла собираться наверху пыль и всякая грязь»[1240]. Однако Микеланджело избрал слишком дорогостоящий, утомительный и, пожалуй, неэффективный способ защиты фрески от грязи (жирный свечной дым от алтаря скорее будет осаждаться на стенах выступающих, выдающихся вперед, нежели на отвесных; так или иначе, вскоре после завершения «Страшного суда» папа назначил уборщика, в обязанности которого входило единственно следить за чистотой фрески и потолка)[1241]. Более логичным представляется, что Микеланджело беспокоило то впечатление, которое его картина будет производить на зрителей: возможно, он хотел, чтобы верхние фрагменты фрески, изображающие Христа и наиболее важных персонажей, заиграли всеми красками в ярком свете и обращали на себя внимание еще издали.

Какими бы мотивами он ни руководствовался, судя по его решению изменить угол наклона стены, Микеланджело всерьез задумывался о том эффекте, который огромная фреска будет производить на созерцателя. Впрочем, следующая стадия подготовительных работ проходила в забавной, если не сказать эксцентричной манере и напоминала снятую в замедленном темпе кинематографическую схватку двоих пожилых художников, пререкающихся из-за живописной техники. Вазари описывает ее следующим образом: «Себастьяно убедил папу заставить Микеланджело писать маслом, а тому хотелось сделать фреску»[1242].

Себастьяно в совершенстве овладел техникой росписи маслом и выполнил так «Бичевание Христа», которую создал по эскизам Микеланджело и наконец, после многочисленных промедлений и задержек, завершил в 1524 году. Естественно, он гордился своим достижением, поскольку удачный метод стенной росписи масляными красками был чем-то вроде святого Грааля, и его тщетно искали многие живописцы XVI века, в том числе Леонардо. Используя подобную технику, можно было писать медленно, обдумывая каждый мазок, создавать глубокие тени и насыщенные цвета, а все это вполне соответствовало вкусу Себастьяно (и Леонардо). Себастьяно всячески превозносили за это изобретение; в 1530 году венецианский поэт, ученый и возлюбленный Лукреции Борджиа Пьетро Бембо (1470–1547) писал, что Себастьяно «открыл секрет письма масляными красками по мрамору, на удивление прекрасного и сообщающего картине жизнь едва ли не вечную»[1243].

Вполне понятно, что Себастьяно хотелось, чтобы его друг воспользовался его открытием. Однако сумеречная светотень, к которой тяготели и Леонардо, и Рафаэль в таких картинах, как «Преображение», «с фигурами, словно закопченными от дыма или отлитыми из сияющего железа, то есть частью сияюще-светлыми, частью кромешно-черными», как пренебрежительно описывал его сам Себастьяно, представляла собой совершенную противоположность той четко очерченной, скульптурной ясности, к которой в своей живописи стремился Микеланджело.

Себастьяно боготворил своего великого друга, видя в нем подобие античного героя и предмет поклонения, но одновременно мог внезапно начать им командовать или давать ему глупые советы. Встретив сопротивление Микеланджело, Себастьяно тем не менее не переставал навязывать ему свою живописную технику. Так и случилось, что, «поскольку сам Микеланджело не говорил твердо ни да, ни нет, то стена и была подготовлена по совету Себастьяно. Буонарроти же не приступал к ней несколько месяцев. Однако после долгих уговоров он наконец объявил, что иначе как альфреско писать не будет»[1244], добавив, что живопись маслом – занятие для женщин или томных и праздных ленивцев вроде Себастьяно.

Этот темный и загадочный спор о штукатурке разрушил дружбу, продолжавшуюся более двадцати лет и связывавшую Микеланджело с художником, хотя бы отчасти сопоставимым с ним по уровню; ни до, ни после Себастьяно подобные узы не объединяли Микеланджело ни с одним собратом по ремеслу. Однако Микеланджело так и не забыл нанесенной ему обиды и при каждом удобном случае припоминал о ней, понося и хуля Себастьяно до конца его дней. Почти четверть века они заключали союзы против меценатов и соперников-живописцев, но теперь пришла очередь самого Себастьяно: Микеланджело захлопнул перед ним дверь.

Однако недавно избранный папа выказывал немалое одобрение новому замыслу, а также выражал желание привязать к себе Микеланджело, пока стену еще только подготавливали для фрески. 1 сентября 1535 года папа издал два бреве, в которых Микеланджело назначался «главным зодчим, ваятелем и живописцем Апостольского дворца… и нашим придворным, со всеми милостями, почестями, обязанностями и привилегиями, каковые имеют, могут иметь или привыкли иметь наши приближенные». Иными словами, подобно своему бывшему другу Себастьяно, Микеланджело сделался постоянным членом папского двора. Отныне вопрос о гонораре за «Страшный суд» был снят с повестки дня; папа пожаловал Микеланджело доход в размере тысячи двухсот скудо в год до конца жизни. Половину его должны были составить пошлины за переправу через реку По, остальное восполняло папское казначейство. Эти выплаты Микеланджело предстояло получать до конца дней, так как, судя по тексту бреве, Павел предусматривал, что мастер будет работать на папский двор вечно. Деньги предназначались в качестве гонорара за «картину, запечатлевшую историю Страшного суда, каковую Вы пишете на алтарной стене нашей капеллы», а также за «другие произведения, если „Страшный суд“ будет завершен»[1245]. С одной стороны, положение Микеланджело упрочивалось как никогда, но, с другой стороны, он более, чем когда-либо, превращался в пленника.

Микеланджело поведал Кондиви, как Павел III однажды появился у него в доме в Мачелло деи Корви в сопровождении целой свиты, «восьми или десяти кардиналов» и, без сомнения, стражи и прислужников. Папа потребовал, чтобы ему показали картон, выполненный Микеланджело в годы правления Климента для стенной росписи в Сикстинской капелле, статуи, уже вырезанные Микеланджело для гробницы, и все прочее, – и тут кардинал Мантуанский Эрколе Гонзага, «завидев „Моисея“, промолвил: „Одного этого изваяния довольно, чтобы прославить могилу Юлия“»[1246].

Это замечание, столь усладительное для слуха и Микеланджело, и папы, что остается только гадать, уж не подсказал ли его один из них, было произнесено весьма интересной личностью. Хотя получением кардинальского сана Эрколе Гонзага был обязан совершенно непристойному непотизму, он был чрезвычайно благочестив и принадлежал к группе молодых, осознающих необходимость реформ священнослужителей, с которыми Микеланджело сблизился в конце тридцатых – начале сороковых годов.

Эрколе Гонзага разделял убеждения троих восторженных реформаторов, которых Павел III в 1535 году возвел в кардинальский сан: Гаспаро Контарини, Якопо Садолето и англичанина по имени Реджинальд Поул; последнему предстояло в ближайшие годы сыграть важную роль в жизни Микеланджело. Павел III ввел этих троих искренне набожных кардиналов в состав комиссии, которой надлежало оценить перспективы церковной реформы. В докладе «De emendanda ecclesia» («Об исправлении церкви»), поданном ими папе, развращенность и падение нравов в церковной среде осуждалось столь же недвусмысленно и сурово, сколь только могли бы пожелать протестанты в странах Северной Европы. Изящно демонстрируя всему миру, что он не только первый понтифик Контрреформации, но и последний папа эпохи Ренессанса, Павел III пожаловал кардинальский сан двоим своим внукам-подросткам одновременно с реформаторами.

Не исключено, что кардинал Гонзага уже поддерживал дружеские отношения с Микеланджело в день визита понтифика в Мачелло деи Корви. И разумеется, он был совершенно прав. «Моисей» был столь удивительным шедевром, что один мог украсить гробницу Юлия, не нуждаясь более ни в каких дополнениях. Однако контракт, заключенный Микеланджело с герцогом Урбинским, предусматривал иное решение. Впрочем, особым рескриптом «[1247] motu proprio» от 17 ноября 1536 года папа освобождал «возлюбленного сына нашего» Микеланджело Буонарроти, «единственного в своем роде, несравненного живописца и ваятеля»[1248], от обязательств продолжать работу над гробницей Юлия. Пока возведение гробницы снова откладывалось.

* * *

25 января 1536 года Микеланджело начал соскабливать со стены капеллы злосчастный подготовительный грунт и накладывать слой штукатурки, подходящей для традиционной фресковой техники[1249]. К 18 мая относится запись о выплате денег за пигменты. Вскоре после этого, спустя более чем полтора года после того, как Павел был избран папой, и почти три года после того, как Климент впервые задумал поручить этот заказ Микеланджело, мастер поднялся на леса, взял в руки кисти и принялся за работу.

Ему предстояла просто устрашающая задача: расписать во фресковой технике поверхность размером тринадцать на двенадцать метров, площадью сто пятьдесят квадратных метров. Вероятно, сами леса насчитывали семь этажей; когда после смерти Микеланджело было решено прикрыть наготу некоторых его персонажей концами развевающихся драпировок и благопристойным исподним платьем, пришлось возвести целое четырехэтажное сооружение, с защитными занавесами и перилами на каждом уровне и с приставными лестницами по бокам; оказалось, что этот монстр достает только до середины стены, чуть выше. Вероятно, Микеланджело работал на примерно таких же, но более высоких лесах, да к тому же, как мы увидим, сколоченных без защитных перил.

В первый день работ Микеланджело взобрался на самый верх подмостей и начал роспись левой люнетты, на которой изобразил ангелов, несущих крест и терновый венец, а затем, по своему обыкновению, добавил к ним группу с легкостью парящих в лазурных небесах прекрасных юных созданий, праздных созерцателей, которые выглядывают из-за обнаженного бока того атлетически сложенного духа, что, по-видимому, повелевает другими, возносящими к небесам орудия Страстей[1250]. Правую люнетту он расписал ангелами, влекущими ввысь столб бичевания, копье, губку и лестницу, изобразив еще некоторое число пригожих белокурых мускулистых атлетов, разворачивающих по часовой стрелке дорическую колонну.

Так он методично продвигался все ниже и ниже, пока не завершил всю фреску. Как и в случае с потолочным плафоном, по-видимому, он почти обходился без посторонней помощи; главным исключением был здесь его ассистент Урбино, который все это время пребывал на лесах рядом с ним и, вероятно, выполнил какие-то фрагменты фрески, а также иные работы.

* * *

В марте 1536 года знатная вдова по имени Виттория Колонна вернулась на родину, в Рим, после долгого отсутствия. Она пробыла в городе почти до конца года и в это время – мы не располагаем точными свидетельствами, что все так и было, но можем с большой долей уверенности предположить – познакомилась с Микеланджело[1251].

Виттория Колонна стала женщиной, сыгравшей наиболее важную роль в жизни Микеланджело, за исключением, возможно, его матери Франчески. Однако отношения между ними: благочестивой аристократкой, «синим чулком», достигшей примерно сорока пяти лет, и шестидесятиоднолетним в ту пору Микеланджело, пребывающим в зените своей славы, – описать довольно трудно. Их корреспонденция, по словам Кондиви чрезвычайно обширная, почти полностью исчезла, вероятно, потому, что многие письма Виттории, адресованные другим лицам, после ее смерти были захвачены инквизицией и использовались в качестве доказательства не только ее опасных, еретических и ложных взглядов на спасение души, но и скандального, предосудительного, по мнению инквизиторов, характера ее связей с ведущими реформаторами Церкви. Нельзя исключать, что либо сам Микеланджело, либо кто-то по его просьбе уничтожил все свидетельства их дружбы, дабы избежать преследований (а в рамках этого судебного процесса одного вольнодумца из их окружения сначала обезглавили, а потом сожгли его тело).

Лишившись их переписки, мы вынуждены опираться на множество сохранившихся стихотворений, которые Микеланджело зачастую сочинял согласно канонам петраркизма, обращая их к далекой, недоступной и недостижимой даме, предмету безнадежного обожания со стороны плененного ею, страдающего возлюбленного. Если понимать эту констелляцию буквально, она едва ли применима к отношениям пожилого скульптора, страстно увлекавшегося молодыми людьми, и дамы средних лет, которая живо интересовалась интеллектуальными предметами, в том числе теологией. Их любовь, если подобную привязанность вообще можно обозначить этим словом, нельзя воспринимать как обычный роман. Скорее это была истинная встреча двух равных умов.

Впоследствии Микеланджело говорил о ней в письме к старому приятелю и советчику Джован Франческо Фаттуччи просто: «Смерть отняла у меня большого друга»[1252]. Любопытно и весьма значимо, что он использовал существительное не женского рода «amica», а мужского – «amico». Возможно, в душе он полагал, будто Виттория столь умна, а дух ее столь возвышен, что она превосходит свой пол. Не случайно в 1544 или в 1545 году он посвятил ей мадригал, в котором выразил именно эту мысль: «Речет ее устами / не женщина, а словно некий муж / иль даже бог…»[1253]. Из всех, с кем Микеланджело сводила судьба на протяжении его уже довольно долгой к тому времени жизни, Виттория наиболее соответствовала художнику по уму, складу характера и кругу интересов. Проницательная и утонченная, по-своему не чуждая искусствам, талантливая поэтесса, видимо, она умела обращаться с ним куда лучше, чем папа Климент, Себастьяно и все остальные, кто пытался подобрать ключ к его душе. Она стала единственным человеком, перед которым Микеланджело не захлопнул дверь.

Весьма вероятно, что их свела поэзия. Внешне жизнь Виттории ничем не напоминала жизнь Микеланджело, однако между ними существовало глубокое сходство[1254]. Оба они были заложниками политики грубой силы, царившей в XVI веке, но оба, так и не избыв до конца скорбной участи, благодаря своему удивительному дару обрели совершенно новую, невиданную и неслыханную прежде славу.

Виттория родилась в 1490 или в 1492 году в семействе Колонна, одном из наиболее могущественных феодальных кланов Рима. В 1509 году ее выдали замуж за Ферранте Франческо д’Авалоса, маркиза Пескару, представителя полководческой династии испанского происхождения. Их брак, заключенный по воле родственников, являл собой вполне циничную сделку, призванную упрочить положение обоих семейств. Однако со временем Виттория полюбила своего супруга-генерала, который бессовестно изменял ей; разумеется, свое обожание она изливала в стихах, сначала при его жизни, а затем – после смерти, от ран, полученных в битве при Павии в 1525-м.[1255]

К концу двадцатых – началу тридцатых годов XVI века Виттория стала уникальной личностью, подобной которой едва ли знала тогдашняя Европа, – знаменитой поэтессой. После смерти мужа первым ее побуждением было удалиться в один из римских монастырей. Климент VII не дал ей такого разрешения, возможно желая любым способом ущемить кого угодно из членов семьи Колонна, что бы он или она ни вознамерились сделать, и тогда Виттория поселилась в имении д’Авалосов на острове Искья в Неаполитанском заливе. После осады и разграбления Рима в 1527 году здесь нашли приют несколько интеллектуалов из церковной среды, а Виттория возглавила небольшое сообщество, странным образом объединившее в себе черты женского монастыря, парижского салона XIX века и «замка любви» из тех, что воспевали средневековые трубадуры.[1256]

Когда Виттория возвратилась в Рим в 1536 году, она почти неизбежно должна была встретиться с Микеланджело, учитывая ту славу, которой оба они пользовались как поэты, а также тот факт, что они вращались в одних и тех же кругах (представить Микеланджело Виттории вполне мог Томмазо, который, будучи аристократом по рождению, хорошо знал семейство Колонна). Однако у нас нет точных свидетельств, когда и где именно произошла их встреча. Но возникает соблазн, пусть даже ничем не подкрепленный, связать впечатление, которое Виттория произвела на Микеланджело, с появлением на фреске «Страшный суд», впервые в творчестве Микеланджело, целого сонма героических добродетельных женщин. Эти святые жены, частью нагие, частью более или менее прикрытые одеяниями, составляют значительную группу ошуюю Христа. С точки зрения христианской иконографии это было весьма необычно: по словам искусствоведа, изучавшего фреску, «никогда прежде женщины не удостаивались такой чести»[1257].

* * *

В остальном Микеланджело все более и более свыкался с жизнью изгнанника и даже, быть может, начинал находить в ней удовлетворение. Вскоре, 10 декабря 1537 года, вместе с несколькими другими чужеземцами во время церемонии на Капитолийском холме ему было пожаловано римское гражданство[1258]. Тем временем в покинутой Микеланджело Флоренции разворачивалась политическая драма, сопровождавшаяся насилием. Противники герцога Алессандро при поддержке нового папы Павла III стали деятельно плести нити заговора и даже сформировали правительство в изгнании. Среди них были те, кто уже поддерживал тесные отношения с Микеланджело, и те, кому предстояло сблизиться с ним в скором будущем, например Донато Джаннотти и глава антимедицейских экспатриантов кардинал Никколо Ридольфи (1501–1550). Вероятно, художник знал об их планах и надеждах. Более того, упование на то, что во Флоренции сменится режим, могло стать еще одной причиной, по которой он медлил приступить к работе над «Страшным судом». Смена власти во Флоренции, возможно, дала бы ему шанс вернуться на родину.

Конец правлению Алессандро внезапно положил еще один представитель рода Медичи, Лоренцо (1514–1548) по прозвищу Лоренцино; те же, кто ненавидел его, величали его Лоренцаччо, или Лоренцо Скверный; он был внуком давнего покровителя Микеланджело Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи[1259]. Таким образом, Лоренцино принадлежал к младшей, обедневшей ветви семейства Медичи; он негодовал на то, что его внебрачный кузен был осыпан милостями и достиг вершин власти. Подобно флорентийским заговорщикам прошлого, он много размышлял о поступке Брута, убийцы Юлия Цезаря и, в глазах республиканцев, героя-тираноборца.

Лоренцино подвизался при дворе Алессандро и показал себя незаменимым, в том числе устраивая многочисленные любовные свидания похотливого герцога. Кроме того, Лоренцино поставил пьесу «Аридоза», которую написал в ознаменование женитьбы Алессандро на Маргарите Австрийской[1260]. По мнению Вазари, Лоренцино намеревался уничтожить герцога и весь его двор, обрушив сцену во время ее представления.

В самом начале 1537 года Алессандро, по слухам, воспылал желанием соблазнить Катерину, добродетельную супругу Леонардо Джинори, главы одной из ветвей этого богатого семейства, который был зятем Федериго, красивого молодого человека, пряжку для берета которого некогда выполнили по эскизу Микеланджело[1261]. Лоренцино объявил герцогу, что она готова разделить с ним ложе, однако он должен появиться в одиночестве и без охраны. Так он и поступил, а когда он, безоружный, заснул, его разбудили Лоренцино и наемный убийца, которые его и закололи.

Оставшиеся в живых представители режима, возглавляемые кардиналом Чибо, вознамерились поставить «начальником над всем правительством города Флоренции» еще одного юного потомка рода Медичи[1262]. Ими был избран Козимо, принадлежавший к той же младшей ветви клана, что и Лоренцино, едва достигший восемнадцати лет сын знаменитого полководца Джованни делле Банде Нере.[1263]

Настал миг, когда заговорщики могли нанести Медичи и их сторонникам решающий удар, однако они все испортили[1264]. Город не поднялся и не признал их законными правителями, а несколько последовательно направляемых во Флоренцию посольств, включая возглавляемое Донато Джаннотти, не смогли ни о чем договориться. В июле в Тоскану вступило войско изгнанников под командованием Филиппо Строцци и его сына Пьеро, однако оно потерпело сокрушительное поражение от флорентийцев у деревни Монтемурло, на полпути между Прато и Пистоей. Предводители изгнанников были привезены во Флоренцию, где их стали казнить по четверо в день. Филиппо Строцци провел в тюрьме семнадцать месяцев и на следующий год, по-прежнему находясь в заключении, покончил самоубийством.

И все же флорентийские изгнанники, и в том числе Микеланджело, не теряли надежды. Однако возможность вернуться во Флоренцию таяла, а вместе с нею и перспектива работать на кого-либо, кроме Павла III. После этих событий – когда именно, неизвестно – Микеланджело создал бюст Брута, античного убийцы тирана Юлия Цезаря; он предназначался[1265] для кардинала Никколо Ридольфи и был выполнен по настоянию Джаннотти, служившего у Ридольфи секретарем. По словам Вазари, облик античного героя он «заимствовал… с изображения Брута, вырезанного на весьма древней корниоле»[1266]. Здесь перед нами предстает наемный убийца, сделавшийся героем. Впрочем, вырезав из мрамора благородное и решительное лицо, Микеланджело оставил работу над статуей. Позднейшая надпись на постаменте гласит, что, высекая бюст Брута, Микеланджело задумался о грехе убийства и более к бюсту не возвращался.[1267]

Брут. Ок. 1537–1555

* * *

Создание фрески «Страшный суд» потребовало от мастера гигантских усилий и продлилось пять лет: начав ее в шестидесятидвухлетнем возрасте, Микеланджело завершил работу шестидесятисемилетним. Готовая фреска состояла из четырехсот сорока девяти giornate, на ее исполнение было потрачено именно столько дней, но, конечно, это лишь часть фактически проделанной работы[1268]. Всех главных персонажей Микеланджело предварительно нарисовал на картоне, а затем перенес на влажную штукатурку стены и лишь потом приступил к фреске (некоторые второстепенные фрагменты он выполнил без картона, экспромтом).

Написать картину во фресковой технике являлось лишь частью собственно росписи. Чаще, чем при работе над потолочным плафоном, Микеланджело использовал при создании «Страшного суда» метод a secco, нанося завершающие штрихи по уже высохшей штукатурке; в частности, так он выполнил ряд деталей, например трубы, зовом которых ангелы пробуждают мертвых. Кроме того, a secco Микеланджело обработал швы между отдельными giornate, скрыв их от зрителя. Учитывая сложные отношения между многочисленными персонажами, Микеланджело, приступив непосредственно к живописи, внес в свой первоначальный замысел некоторые изменения. И несмотря на то что он с пренебрежением отверг совет Себастьяно писать масляными красками, он действительно добавил немного масляной краски, дабы сообщить переливчатые тени змеино-зеленого и голубого оттенка коже демонов, обитателей ада[1269]. Предварительно ему, разумеется, пришлось подготовить картоны, а еще раньше – сделать эскизы каждого героя, возможно с натуры, хотя часть этой работы, вероятно, выполнялась, пока стену перестраивали, заново покрывали штукатуркой, снимали один слой и накладывали новый.

На эту фреску Микеланджело затратил больше времени, чем на весь потолок, занимавший куда более внушительную площадь. Разница заключалась не только в том, что теперь он был на двадцать пять лет старше прежнего себя, взявшегося за роспись Сикстинской капеллы, но и в том, что нынешняя работа была много сложнее. Композиция росписи потолка включала в себя изображения элементов архитектурного декора, в сущности повторяющихся. В отличие от него, «Страшный суд» не имел никакого иллюзорного архитектурного обрамления.

В этом состоял один из наиболее радикальных аспектов замысла Микеланджело. Уничтожив более ранние фрески Перуджино, свои собственные и других художников, он словно взорвал изнутри аккуратную, основанную на повторах гармонию, которая соблюдалась в композиции остальных трех стен капеллы, где росписи и иная декорация располагались по всей длине подобно лентам, начинаясь от самого пола здания и заканчиваясь под потолком.

Над алтарем вся стена, которую расписывал Микеланджело, представляла собой одно воображаемое пространство, вне всякого соседства с созданным кистью живописца архитравом или каменной кладкой, которые провозгласили бы: «Вы смотрите на картину, это иллюзия». Вместо этого у созерцателя возникало впечатление, будто целая стена капеллы обрушилась, явив взору потрясающее, величественное зрелище: Христа, вершащего суд над праведниками и грешниками во внезапно представшем нам Царствии Божьем. Чтобы усилить это ощущение, Микеланджело поместил справа нагого, атлетически сложенного персонажа, напоминающего античного героя и призванного изображать либо Симона Киринеянина, либо Дисмаса – Благоразумного разбойника: он словно прислонил крест к подлинному карнизу, проходящему по периметру всего зала под портретами пап прошлого.

Микеланджело выступал здесь одновременно как традиционалист и как новатор. Картины на сюжет «Страшного суда» писались издавна, он был освящен веками. Несколько образцов его существовали во Флоренции, и Микеланджело мог с детства знать их, в том числе мозаику на своде купола Флорентийского баптистерия. Этот сюжет пользовался большей популярностью в XIV веке, нежели в эпоху Ренессанса, но Возрождение отдало ему дань: достаточно вспомнить талантливого предшественника Микеланджело Луку Синьорелли, создавшего цикл «Страшный суд» для собора в Орвьето.

Подобно Синьорелли, Микеланджело изобразил многих своих персонажей обнаженными. На картинах, изображающих «Страшный суд», нагота была в какой-то степени оправданна, особенно если речь шла о проклятых грешниках, достоинство которых никого особенно не волновало. Однако самые масштабы огромной фрески Микеланджело и, соответственно, обилие выставленной напоказ нагой плоти не имели себе равных, как и тот факт, что почти все персонажи: обреченные грешники, спасенные праведники, канонизированные святые и мученики – были запечатлены более или менее обнаженными.

Фра Беато Анджелико с невинным благочестием запечатлел, как блаженные в самозабвенном восторге наслаждаются дарованным спасением. Микеланджело также изобразил восторг, но эффект от его росписи совершенно иной. Среди множества спасенных в правой части величественной фрески, напротив героических мучениц, страстно заключают в объятия и лобызают друг друга обнаженные кудрявые молодые люди, телосложением напоминающие олимпийских чемпионов по толканию ядра[1270]. Некоторые из них обнимают седовласых старцев.

Страшный суд. Деталь: группа спасенных справа. 1536–1541

Подобным же образом и до Микеланджело художники часто изображали мучения проклятых, совлекающие покров с их греха, однако его манера отличается крайней недвусмысленностью и неприкрытым реализмом. В водопаде охваченных ужасом обнаженных, низвергающихся в ад и по пути кувыркающихся в воздухе, обращает на себя внимание грешник с рельефными, выпирающими мускулами, расположившийся в пространстве, словно на сиденье отхожего места. Он оборачивается к зрителю, уставившись на него одним глазом с почти комическим испугом. Он грызет персты левой руки, а правой тщетно пытается отогнать атлетически сложенного демона, хватающего его за тестикулы, точно за два красных набухших плода, и неумолимо увлекающего его в преисподнюю.

В Первом послании к коринфянам апостол Павел задает вопрос: «Но скажет кто-нибудь: „как воскреснут мертвые? и в каком теле придут?“» (15: 35) С точки зрения знаменитого богослова Фомы Каэтана (1469–1534), Павел, в сущности, сам отвечает на свой вопрос в последующих стихах Послания: «Сеется в тлении, восстает в нетлении, сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное» (15: 42–44)[1271].

В таком случае Микеланджело предстояло решить, как именно изображать «тела духовные». По мнению человека, подобно Микеланджело, Клименту и папе Павлу, воспитанному при дворе Лоренцо Медичи и Юлия II, на этот вопрос существовал только один ответ. Духовное тело должно было сделаться более прекрасным, чем при жизни, а значит, более напоминающим идеальные формы античной скульптуры. Посему Микеланджело принялся писать сцену, на которой взору во множестве представали, по правде говоря, совершенные, идеально стройные, атлетически сложенные нагие юноши, младшие родственники «Давида», двух ранних «Рабов» и ignudi, запечатленных на потолочном плафоне[1272].

Впрочем, необходимо было отчетливо разделить избранных и проклятых. Поэтому, изобразив всех без разбора этакими атлетами, Микеланджело наделил осужденных на вечные муки чертами, искаженными сознанием греха, ужасом и отчаянием, которые они испытывают.

Далеко не все святые, праведники и спасенные изображены юными. У святого Петра – седые волосы и облысевшая макушка, то там, то сям заметны седые бороды и лысины, но большинство персонажей отличаются рельефными мышцами, которые сделали бы честь профессиональному спортсмену. Сам Христос безбород и юн, его тело облачено только в легкую ткань, ниспадающую с плеч и скрывающую пах. Большинство самых известных святых, собравшихся вокруг него: Варфоломей, Иоанн Креститель, Лаврентий, Власий, Екатерина, – по крайней мере изначально, задумывались совершенно нагими и, как и все остальные персонажи «Страшного суда», отличались хорошо развитой мускулатурой. Все это было вполне оправданно с точки зрения Послания святого Павла. Однако в результате над алтарем Папской капеллы во множестве воспарили пенисы, мошонки, груди и ягодицы. Святой Варфоломей, принявший мученичество, когда с него заживо содрали кожу, безмятежно держит эту насильственно содранную кожу в руках, успев тем временем чудесным образом покрыться новой. На этой содранной коже запечатлен самый удивительный образ во всей фреске: почти карикатурный автопортрет Микеланджело; с кислой миной, недостойный, он тем не менее замер на небесах в надежде на спасение.

* * *

В конце сентября 1537 года Микеланджело получил неожиданное письмо[1273]. Его послал мастеру Пьетро Аретино, автор последней воли и завещания слона Ханно. Со времен «слоновьих распоряжений на случай смерти» он успел прославиться как поэт, сатирик, драматург и порнограф. Изящный слог и бойкое проворное перо обеспечили ему успех при дворе папы Льва X, где ему особенно покровительствовал кардинал Джулио Медичи (впоследствии папа Климент VII). Но даже милости папы было недостаточно, чтобы уберечь его от преследований за публикацию шестнадцати сонетов, в самых непристойных деталях описывающих modi, или способы соития, каковые позиции иллюстрировал Джулио Романо и гравировал Маркантонио Раймонди. В конце концов Аретино вернулся в Рим, там написал стихотворную сатиру на некоего важного епископа, едва не был заколот наемными убийцами и снова вынужден бежать. Он нашел приют в Мантуе, где опубликовал еще несколько стихотворных поношений папского двора. Тут маркиз Мантуанский предложил убить его, дабы умиротворить церковных сановников в Риме, и в 1527 году Аретино пришлось бежать уже в Венецию, где он сблизился с великим современником Микеланджело Тицианом.

В 1537 году Аретино активно разрабатывал совершенно новый литературный жанр. Хотя газеты в ту пору еще не существовали, ретроспективно можно утверждать, что он занимался чем-то весьма напоминающим журналистику, а точнее, представлял собой новатора-«колумниста», во множестве пишущего статьи, посвященные какой-либо отдельно взятой теме и неизменно отражающие авторский взгляд на события: как полагается журналисту, Аретино и приводил неизвестные широкой публике детали, и предавался разглагольствованиям, и излагал спорные мнения, и льстил тем, кому жаждал понравиться[1274]. Эти «протожурналистские» статьи он публиковал в форме писем знаменитостям по самым разным вопросам: так, в послании к молодому герцогу Флорентийскому Козимо Медичи Аретино обсуждал искусство управления государством, в письме к папе Клименту – искусство стойко противостоять невзгодам и несчастьям, в письме к Тициану – искусство живописи, а в послании к Микеланджело, как мы увидим, его нынешний амбициозный проект, «Страшный суд».

Страшный суд. Деталь: души похотливых, увлекаемые в ад. 1536–1541

Замысел опубликовать подобные письма появился у некоего венецианского печатника и нескольких младших сотрудников Аретино: они предложили обнародовать часть его подлинной корреспонденции, уже снискавшей литературную славу. К сожалению, быстро собрать столько писем, чтобы из них вышла целая книга, не удалось, и Аретино принялся стремительно восполнять лакуны.

Совершенно очевидно, что Аретино не мог не обратиться к Микеланджело, хотя маловероятно, чтобы они хорошо знали друг друга. Изредка их пути, возможно, пересекались в 1516 году в Риме, и в любом случае Аретино пребывал во вражеском лагере, будучи поклонником Рафаэля. Впрочем, Аретино был не из тех, кто стал бы смущаться подобными мелкими деталями. Письмо, полученное Микеланджело в Мачелло деи Корви, представляло собой отчасти образец только-только зарождавшегося жанра литературной критики, отчасти предложение заключить союз. Аретино можно считать не только первым журналистом и критиком, но и специалистом по связям с общественностью. В завуалированной форме он предлагал свои услуги и начинал с чудесной демонстрации того, на что способен. В нескольких словах Аретино описал головокружительный взлет, ожидающий художника: «В мире множество правителей, но всего один Микеланджело».

Тем самым Аретино возвысил Микеланджело, отнюдь не простого ремесленника, до положения принца, даже более редкостного, чем князья и правители. Более того, могущество и творческий дар Микеланджело, по мнению Аретино, позволяли ему соперничать с самим Господом Богом: «Своими руками Вы способны сотворить новый мир». Далее Аретино, не отличавшийся ложной скромностью, похвалил самого себя, подчеркнув, что «теперь, когда имя его очистилось от клеветы недоброжелателей, все правители желают видеть его при своем дворе». Потом он переходил к делу. Аретино-де прослышал, что Микеланджело работает над новой фреской, в которой чает превзойти даже несравненный потолок Сикстинской капеллы, то есть восторжествовать над самим собой. Далее Аретино описывал, как, по его мнению, Микеланджело воплотит этот приводящий в трепет сюжет, и прибегал не столько к изображению живописных подробностей, сколько к риторическим фигурам: «Я зрю Природу, робко замершую поодаль, исполненную ужаса, дряхлую, сморщенную и бесплодную старуху. Я зрю Время-Сатурна, иссохшего и дрожащего, близящегося к закату…» И так далее, в манере, естественно, более изобилующей литературными ухищрениями, нежели описаниями визуальных деталей. В заключение Аретино восклицает, что, хотя он поклялся никогда более не возвращаться в Рим, где на жизнь его неоднократно покушались, ему все же придется сделать это, дабы увидеть новый шедевр Микеланджело: «Уж лучше я нарушу клятву, нежели оскорблю невниманием Ваш гений». В сердечном, но кратком ответе Микеланджело, пожалуй, можно различить легкую иронию. К корреспонденту он обращается так: «Великолепный мессер Пьетро, господин и брат» – и продолжает: «Получив Ваше письмо, я одновременно испытал и радость, и огорчение. Я очень обрадовался тому, что оно от Вас, человека по доблестям своим единственного во всем мире. И вместе с тем я огорчился, так как, закончив уже бо́льшую часть росписи [istoria], я… не могу воспользоваться… Вашим замыслом…», то есть, говоря по правде, весьма неопределенными указаниями. В конце Микеланджело умолял Аретино не нарушать клятвы и не возвращаться в Рим лишь для того, чтобы увидеть «Страшный суд»: «Это было бы слишком». Микеланджело понимал, что поэт хочет получить что-то взамен, возможно рисунок, если у него найдется лист во вкусе Аретино[1275].

Аретино ответил Микеланджело, поясняя, что излагал свои идеи, вовсе не пытаясь давать ему советы, но всего лишь стараясь показать, что невозможно вообразить таких чудес, какие не сумел бы запечатлеть Микеланджело. Затем он предложил художнику переслать ему в дар часть картонов, которые тот в противном случае сожжет; их он поклялся унести с собой в могилу[1276].

Либо потому, что у него просто не дошли руки, либо потому, что вознегодовал на столь бесцеремонную просьбу, Микеланджело пока не послал подарок Аретино. И тот не преминул заметить нанесенную обиду.

* * *

На миг перед нами предстает любопытное зрелище – Микеланджело и Виттория Колонна, увлеченно беседующие в 1538 году. Их запечатлел в «Четырех разговорах о живописи» молодой португальский художник по имени Франсиско де Ольянда (1517–1584)[1277]. В 1538–1540 годах Ольянда находился в Риме, куда португальский король отправил его постигать науку фортификации, однако он жаждал также изучать древнюю и современную скульптуру, зодчество и живопись. В начале своих «Разговоров» Ольянда поясняет, что искал общества не столько кардиналов и аристократов, сколько знаменитых живописцев и ценителей искусства, «ибо у последних сумел научиться кое-чему полезному и обрести знания». В особенности же Ольянда восхищался Микеланджело, и, по его словам, Микеланджело отвечал ему тем же: «настолько, что, ежели нам случалось встретиться, в папском ли дворце, просто ли на улице, мы не в силах были расстаться до глубокой ночи»[1278].

Возникает вопрос: действительно ли Микеланджело, в тяжелейших условиях завершающий работу над гигантской фреской, мог найти время, и немалое, для бесед с весьма посредственным иностранным художником? С другой стороны, мы многого не знаем об Ольянде, нам неведомо, был ли он хорош собой, обладал ли обаянием, – а Микеланджело совершенно точно имел привычку тратить время, энергию и способности на слишком-то блестящих молодых людей. Некоторые утверждения в «Разговорах» следует воспринимать с осторожностью. По крайней мере часть высказываний Микеланджело об искусстве приписывается ему автором, в действительности же они принадлежат самому Ольянде. Впрочем, описание встречи Микеланджело с Витторией Колонна и их беседы выглядит вполне убедительно.

Время действия первого диалога – воскресенье, 20 октября 1538 года, место – церковь Сан-Сильвестро ди Монте Кавалло: там Франсиско де Ольянда застает Витторию и своего большого друга и наставника, сиенского дипломата Латтанцио Толомеи (1487–1543). Они внимали проповеди о Посланиях апостола Павла, прочитанной модным проповедником фра Амброджио Катарино Полити. По окончании проповеди Виттория посылает за Микеланджело, не предупреждая, что его ждет Ольянда, так чтобы вовлечь Микеланджело в беседу об искусстве; она прибавляет, что, несомненно, молодой португалец скорее «пожелает услышать, как Микеланджело говорит о живописи, чем как брат Амброджио толкует богословские доктрины».

Она отправляет к Микеланджело слугу с запиской: «Передайте ему, что мы с мессером Латтанцио пребываем сейчас в капелле, в тишине: церковь заперта, и здесь очень приятно. Спросите, не хочет ли он к нам присоединиться и потратить на наше общество немного времени, чтобы насладиться беседой»[1279]. После этого ее слуга находит Микеланджело на близлежащей улице, где тот прогуливается со своим ассистентом Урбино, и Микеланджело встречается с ними в пустой церкви, а она далее тактично и умело убеждает его сделать то, чему он сопротивлялся. Разумеется, в конце концов она настаивает на своем.

Все это очень похоже на правду. Нежелание Микеланджело принимать участие в светской жизни подтверждено многими источниками (например, другим диалогом, написанным немного позднее другом Микеланджело Донато Джаннотти. В «Разговорах» Ольянды перед нами предстает образ Виттории, не только вельможной аристократки, но и остроумной, занимательной собеседницы, и это ее качество отчасти объясняет, почему она с такой легкостью очаровывала не только князей Церкви, но и такого нелюдима и бирюка, как Микеланджело. Общество еще одного участника их собрания в 1538 году не могло не прийтись по вкусу Виттории Колонна и Микеланджело.

Как раз в это время, в 1538–1539 годах, Латтанцио Толомеи выполнял «духовные упражнения», изложенные в виде своеобразного «учебника», под руководством их автора и основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы (1491–1556)[1280]. Под оными «духовными упражнениями» понимался свод строгих аскетических правил, имеющих целью христианское самосовершенствование и основанных на молитве, самосозерцании и смирении. Впрочем, в 1538 году иезуиты еще не сделались могущественным и влиятельным орденом, каковым им предстояло стать еще не скоро. Лойола и его последователи только что появились в Риме, их подозревали в вольнодумстве и ереси, и папское одобрение им суждено было получить только спустя несколько лет. Вскоре Толомеи стал переписываться с кардиналом Контарини, одним из лидеров тех, кто выступал за реформу Церкви[1281].

Иными словами, встречаясь с добрыми знакомыми, на первый взгляд для невинного обсуждения живописи, Микеланджело идет на немалый риск: он сближается с римскими интеллектуалами, настаивающими на необходимости религиозных изменений. Вот кого уже поддерживала Виттория, вот с кем солидаризировался Микеланджело, ветеран революционной Флорентийской республики, созданной по призыву Савонаролы.

Пока Микеланджело работал на лесах в Сикстинской капелле, религиозные настроения в Европе приобретали все более и более пуританский характер. Многие, глядя на новую фреску взором благочестивых христиан, не воспитанным на ренессансном гуманизме и классическом искусстве, видели одно лишь язычество да грубое нарушение приличий: Христа, подозрительно напоминающего Аполлона, Харона, Миноса, совершенно обнаженных святых и грешников. Еще не завершенный, «Страшный суд» уже вызвал споры.

Вазари поведал о том, как папа нанес визит Микеланджело, когда тот закончил фреску уже более чем на три четверти. В свите понтифика пришел тогда в часовню и Бьяджо да Чезена, папский церемониймейстер, человек гордый и надменный. Его спросили, что думает он об этой живописи. Он отвечал, «что совершенно зазорно в месте столь благочестивом помещать так много голышей, столь непристойно показывающих свои срамные части, и что эта работа не для папской капеллы, а для бани или кабака»[1282].

Если эта история верна, то Бьяджо, вслед за папой Адрианом VI, сравнил творение Микеланджело со stufa, или парной баней. В этих публичных банях, мода на которые пришла в Италию из Германии, римляне XVI века могли увидеть своих соотечественников нагими[1283]. Естественно, они пользовались репутацией мест, где назначались тайные свидания, их считали чем-то вроде борделей с горячей водой. Возможно, Микеланджело сам посещал подобные бани и даже ценил их, поскольку они давали идеальную возможность созерцать обнаженное тело в самых разных позах. Разумеется, его современники неоднократно отмечали подобную связь[1284].

Вердикт, во всеуслышание вынесенный Бьяджо, имел самые непосредственные последствия. Микеланджело «в отместку изобразил его с натуры, не глядя на него, в аду в виде Миноса, ноги которого обвивает большая змея, среди груды дьяволов»[1285] (и, хотя Вазари об этом умалчивает, гигантская змея впивается владыке ада в пенис).[1286]

* * *

Не успев завершить «Страшный суд», Микеланджело получил тяжелые травмы. По словам Вазари, «ему случилось упасть, не очень, впрочем, с большой высоты, с подмостьев этого произведения, и он повредил себе ногу, но, несмотря на боль, он из упрямства никому не позволял лечить себя». Все это весьма напоминало очередной приступ депрессии, вызванной гневом и раздражением, из тех, что случались у него неоднократно, особенно от крайней усталости, изнеможения и постоянной тревоги. На сей раз его поведение граничило с самоубийственным. В антисанитарных условиях тогдашнего Рима незалеченная рана могла представлять чрезвычайную опасность. Микеланджело спас его друг, флорентийский врач по имени Баччо Ронтини. Вазари описывает, как доктор пришел проведать страждущего Микеланджело, постучал в дверь, не получил ответа, сумел проникнуть в дом и обнаружил художника «в отчаянном состоянии»[1287]. Врач отказался оставить больного и пребывал при нем, пока не наступило улучшение.[1288]

Страшный суд. Деталь: Минос, терзаемый змеей. 1536–1541

* * *

31 октября 1541 года мир наконец узрел «Страшный суд» – спустя восемь лет после того, как папа Климент уговорил Микеланджело взяться за этот заказ, и пять с половиной – после того, как он фактически приступил к работе[1289]. За исключением «Воскресшего Христа», это было первое крупномасштабное произведение Микеланджело, представшее взорам публики за последние ровно двадцать девять лет, со времен потолочного плафона Сикстинской капеллы. По словам Вазари, Микеланджело «открыл его… поразив и удивив им весь Рим, более того – весь мир; да и я, находившийся в Венеции и отправившийся в том году в Рим, чтобы его увидеть, был им поражен»[1290].

Мантуанский посланник Нино Сертини через две с половиной недели после того, как была открыта новая потрясающая воображение фреска, послал доклад о ней своему господину кардиналу Эрколе Гонзага, некогда сказавшему о «Моисее», что «одного этого изваяния довольно, чтобы прославить могилу Юлия»; за год до этих событий, после смерти своего брата Федериго, кардинал принял бразды правления в Мантуе.

Сертини сообщал, что, «хотя Ваше Преосвященство сами могут вообразить всю красоту открытой фрески, находится немало тех, кто всячески хулит ее и поносит». Среди первых, кто подверг «Страшный суд» критике, были театинцы – члены строгого монашеского ордена, вознамерившегося вернуть клириков и мирян на стезю добродетели.

По мнению театинцев, возможно сформулированному кардиналом Карафой, одним из основателей их ордена и человеком, серьезный конфликт с которым у Микеланджело случится несколько лет спустя, «Страшный суд» отличался непристойностью: «Изображать обнаженных, выставляющих себя напоказ [дословно: «выставляющих напоказ свои срамные части»], в таком месте не подобает». Далее Сертини говорит, что нет недостатка и в тех, кто сетует, что и Христа Микеланджело написал безбородым, слишком юным и «лишенным величественности, что Ему пристала».

Посему картина вызывала ожесточенные споры: «Одним словом, все только о ней и говорят». Однако мало кто оспаривал, что это величайший шедевр; страстно защищали его и многие князья Церкви. Кардинал Корнаро, который провел в капелле много часов, созерцая «Страшный суд», объявил, что, если «Микеланджело напишет для него картину с изображением хотя бы одной из тех фигур, что запечатлены на фреске, он готов заплатить ему любую сумму». Сертини считал, что дело обернулось к лучшему. Он обещал своему повелителю, что попытается получить у Микеланджело копию для отправки в Мантую, хотя и опасался, что она не передаст всего впечатления от столь огромной и сложной фрески[1291].

В целом действия Микеланджело предвосхищали открытие современной выставки. Сначала публика ожидала показа фрески с интересом и с нетерпением, а если вспомнить об опубликованном письме Аретино, можно даже сказать, что работа над ней сопровождалась предварительной рекламной кампанией. Многие ценители искусства заранее предвкушали появление великого шедевра. В итоге мнения разделились. Фреска вызвала скандал, поборники нравственности стали громогласно высказывать недовольство, разгорелся спор, также вполне современный по своим последствиям, между теми, кто отстаивал религиозные ценности, и теми, кто выступал за право художника на творческую свободу. В конце концов были предприняты решительные усилия с целью подвергнуть шокирующую фреску цензуре.

Когда Микеланджело завершил «Страшный суд», перед ним вновь предстал возвращающийся с пугающей регулярностью призрак: необходимость вернуться к работе над гробницей Юлия II. Прежний герцог Урбинский, Франческо Мария делла Ровере, умер в 1538 году. Как и почти все прочие скоропостижные смерти в Италии эпохи Ренессанса, ее приписали отравлению. Франческо Марии наследовал его сын Гвидобальдо; на следующий год он послал Микеланджело любезное письмо, выражая готовность ждать, пока Микеланджело не окончит работу над «Страшным судом», но одновременно замечая, что ему не терпится, так же как, верно, и самому Мике[1293] ланджело, увидеть наконец завершенную гробницу его предка Юлия II спустя все эти годы[1294].

Однако не успели показать публике «Страшный суд», как Павел III поручил Микеланджело написать еще несколько фресок. Ими предполагалось украсить здание новой капеллы Ватикана, которая, по имени своего основателя, получила название капелла Паолина или Павлова капелла. Ее возвели совсем недавно, и теперь следовало выполнить внутреннее убранство.

23 ноября 1541 года кардинал Асканио Паризани, занимавший видное место в среде ватиканской бюрократии, послал герцогу Урбинскому дурные вести. Он сообщил, что Микеланджело предстоит расписывать капеллу для папы и он никак не сможет заняться гробницей, добавив, что поскольку Микеланджело столь стар (ему вот-вот исполнится шестьдесят семь), то, если он даже и успеет, согласно повелению пап, выполнить фрески, вряд ли у него останутся время и силы для чего-либо еще[1295]. Кардинал предложил передать эту работу другим скульпторам, которым поручали завершить начатое Микеланджело, и, поторговавшись и попрепиравшись, герцог согласился, настояв на том, чтобы Микеланджело лично выполнил для гробницы три изваяния. Герцог потребовал, чтобы одним из них стал «Моисей». Каждому, кто видел его, было ясно, что это величайший шедевр.

Казалось бы, дело подошло к благополучному завершению, ведь Микеланджело, хотя бы вчерне, закончил не три мраморные скульптуры, а больше. Впрочем, как обычно, во время переговоров по поводу гробницы у Микеланджело началась истерика, и он, по своему обыкновению, сам все усложнил.

Логичнее всего было бы избрать для украшения гробницы «Моисея» и двух «Рабов», «Умирающего» и «Восставшего» (или, как именовал их Микеланджело, двух «Пленников»). Однако Микеланджело решил не включать их в окончательный вариант гробницы, поскольку, как поясняет он в прошении на имя папы Павла, они предназначались для прежнего, более грандиозного и сложного замысла. В указанном прошении, черновик которого был составлен его новым секретарем Луиджи дель Риччо, Микеланджело утверждает, что «так как упомянутые две фигуры пленников были сделаны, когда по первоначальному проекту произведение должно было иметь много большие размеры и гораздо большее число статуй, а в вышеупомянутом контракте проект был сокращен и уменьшен, то указанные две фигуры не учитываются в этом [последнем] проекте и никоим образом не могут быть пригодны»[1296]. Но почему же два этих великолепных изваяния вдруг перестали подходить для гробницы? В конце концов, с эстетической точки зрения облик «Моисея», обрамленного «Рабами», или «Пленниками», производил бы настоящую сенсацию. Однако он также являл бы вопиющее противоречие тем настроениям, что теперь овладели Римом.[1297]

После того как обнаженных персонажей его фрески «Страшный суд» заклеймили позором за то, что они «выставляют напоказ срамные части», Микеланджело, возможно, счел неразумным украшать гробницу покойного папы двумя статуями выше человеческого роста, представляющими нагих юношей. Настоять на подобном выборе означало вызвать новые нападки, и, может быть, он казался уже не слишком уместным и самому Микеланджело.

Поэтому Микеланджело приступил к изготовлению двух новых изваяний, которым надлежало стать рядом с «Моисеем»: это были статуи Лии и Рахили, призванные олицетворять соответственно Жизнь Деятельную и Жизнь Созерцательную (Микеланджело хотел передать их исполнение другому ваятелю, чтобы сосредоточиться на фресках для капеллы Паолина). Две эти статуи являли полную противоположность нагим рабам, вырезанным тридцать лет тому назад. Они были облачены в непроницаемые одеяния, благочестивы и изображали женщин.

Микеланджело издавна задумывал их как часть ансамбля гробницы Юлия, но теперь им отводилось более важное место. На идеальном равновесии между Жизнью Деятельной и Жизнью Созерцательной было основано представление кардинала Поула о совершенном правителе, которое он детально изложил в своем богословском труде «De summo pontifice» («О сущности папской власти»); данную концепцию он вчерне уже обрисовал в одном письме к кардиналу Контарини. Отказавшись от монумента, который напоминал бы римские триумфы и окружал бы гробницу Юлия нагими фигурами, представляющими скорбящие искусства или побежденные города, Микеланджело предпочел куда более строгий замысел, более соответствующий вкусам нового, тяготеющего к реформам времени.

Почти наверняка через посредство Виттории Колонна Микеланджело познакомился и сблизился с изгнанником англичанином Реджинальдом Поулом, который постепенно начинал играть все более и более важную роль в церковных кругах Рима. Кондиви, а значит, и сам Микеланджело выделяли Поула в числе друзей художника как человека, «из добродетельного и ученого разговора коего можно было почерпнуть немало пользы». Кондиви описывает его как «благочестивейшего и знаменитейшего монсеньора Поула, каковые похвалы снискал он своими редкостными талантами и исключительной добротой»[1298].

Поул был необыкновенной, уникальной личностью, единственным, кто едва не был избран папой и одновременно имел обоснованные притязания на английский трон (пожалуй, более серьезные, чем Генрих VIII)[1299]. Поул был внуком Джорджа, герцога Кларенса, который приобрел печальную известность тем, что был утоплен в бочке с мальвазией, по крайней мере по мнению Шекспира. Будучи прямым потомком герцога Кларенса, Поул приходился внучатым племянником двум королям, Эдуарду IV и Ричарду III.

Поул начинал как протеже Генриха VIII, частично оплатившего его дорогостоящее обучение в Падуанском университете. Однако в 1536 году Поул порвал с Генрихом, продемонстрировав немалую смелость и ожесточенность. Он послал королю экземпляр своей книги «Pro ecclesiasticae unitatis defensione» («В защиту единства церкви»), в которой подвергал резкой критике позицию Генриха по двум важным аспектам политической жизни Англии: его разводу и фактическому захвату церковной власти, когда Генрих объявил себя верховным главой Церкви в королевстве. Разумеется, подобная непримиримость снискала Поулу расположение Рима: в том же году ему был пожалован кардинальский сан.

Генрих не преминул обрушить возмездие на непокорного кардинала, арестовав и допросив его близких, оставшихся в Англии, включая мать Поула Маргарет, графиню Солсбери (1473–1541). Ее заключили в Тауэр, лишили всех титулов и в конце концов, 27 мая 1541 года, через несколько месяцев после того, как Микеланджело завершил «Страшный суд», казнили, проявив редкостную и ужасающую неумелость. Поул воистину был глубоко убежден в необходимости церковного единства и заплатил за свои принципы высокую цену, пожертвовав жизнью родственников.[1300]

Оглядываясь назад, мы склонны воспринимать религиозные взгляды прошлого как аккуратно разложенные по полочкам: вот католицизм, вот лютеранство, вот кальвинизм и так далее. Однако та религиозная эпоха отнюдь не являла столь ясную картину. Пожалуй, Поул и верил в необходимость сохранения единства Церкви, но он также разделял, или почти разделял, один из главных принципов лютеранства, заключающийся в том, что спасение, или «оправдание», возможно обрести только через веру. Этот догмат, «sola fide», противоречил традиционной католической доктрине, согласно которой райские врата отворялись перед теми, кто в земной жизни совершал благие дела, а значит, верующий хотя бы отчасти был ответствен за свою посмертную судьбу. Сегодня нам может показаться странным, что из-за богословских разногласий Европа XVI века разделилась на вооруженные враждующие лагеря, испытывающие друг к другу смертельную ненависть. Однако нечто подобное мы можем наблюдать и в наши дни, когда во многих частях света люди убивают друг друга из-за таких же различий в политических и религиозных взглядах.

Рахиль, или Жизнь Созерцательная. Деталь гробницы Юлия II. Ок. 1541–1545

Впрочем, с точки зрения теологии эти два лагеря в 1541 году только формировались. Существовали те, кто сохранял верность единой западной Церкви и принимал верховную власть папы, однако тяготел к воззрениям, которые задним числом можно счесть протестантскими. Одним из них был кардинал Поул; с другими Виттория Колонна сблизилась в тридцатые годы в Неаполе. Среди этих «католических интеллектуалов с протестантскими симпатиями» обращали на себя внимание Хуан де Вальдес (ок. 1500–1541), испанский богослов, бежавший в Италию от преследований инквизиции, и монах-капуцин Бернардино Окино, ставший любимым проповедником Виттории.

В целом эта группа получила название «спиритуалы»[1301]. Она представляла собой аристократический литературный и интеллектуальный кружок, члены которого сочиняли сонеты столь же часто, сколь и религиозные трактаты. Один из его участников, секретарь Поула Маркантонио Фламинио, был известен как поэт и соавтор книги «Beneficio di Cristo» («Милость Христова»), в которой наиболее полно излагались религиозные взгляды спиритуалов; он мог служить примером того, насколько неразрывно были связаны литературные интересы спиритуалов с их богословскими устремлениями.

Спиритуалы куда менее тяготели к популизму и воинственности, нежели реформаторы Северной Европы. Они чаяли личной веры, основанной на сближении с Христом, столь же нерасторжимом, сколь и узы, соединяющие влюбленного и его даму в петраркистском сонете. Это смешение влюбленности и благочестия два десятилетия спустя чрезвычайно привлекло инквизиторов, расследовавших дело Виттории Колонна[1302]. Снова и снова выжившего члена спиритуалов, попавшего им в руки, допрашивали они не только о религиозных взглядах Виттории, но и о ее отношениях с Поулом и с другим видным реформатором, кардиналом Джованни Мороне. Задавая эти вопросы, инквизиторы словно каждый раз намекали: а что, если они были не только еретиками, но и любовниками? По-видимому, нет, хотя последний биограф Виттории замечает, что ее чувства к Поулу граничили со страстной влюбленностью[1303][1304].

О том, насколько переплетены были поэзия, религия и ощущение близости к Спасителю в представлении спиритуалов, прекрасно свидетельствует один из сохранившихся фрагментов переписки между Микеланджело и Витторией. Маркизу тяготила литературная слава. Она возражала против пиратских публикаций своих стихов. Впрочем, свою любовь к Микеланджело она воплотила в поэтической антологии. В письме к племяннику Лионардо Микеланджело описывал этот стихотворный сборник так: «…пергаментная книжица, которую она мне подарила лет десять тому назад и которая содержит сто три сонета»[1305][1306].

Это был изящный и благожелательный подарок, выбранный с большим вкусом и предназначенный лично для него, однако поначалу Микеланджело, маниакально боявшийся любых обязательств, которые, по его мнению, пытались наложить на него окружающие, решил отвергнуть дар. Почти наверняка именно стихи и были теми самыми вещами, «cose», о которых Микеланджело говорит в недатированном письме. Свое послание он начинает так: «Прежде чем взять те вещи, которые Ваша Милость не раз хотели мне передать, я, для того чтобы получить их по возможности менее недостойным способом, хотел было, синьора, сделать для Вас что-нибудь собственными руками».

Далее он совершенно неожиданно переходит к богословским обоснованиям своего поведения: «Но потом, признав и увидев, что милость Божью купить нельзя, а пренебрегать ею – величайший грех, я каюсь в своей вине и охотно принимаю названные вещи»[1307]. Здесь он непринужденно и остроумно упоминает о вопросе, имевшем необычайную важность в глазах Виттории, Поула и их единомышленников. Именно о том, можно ли «купить», то есть заслужить благими поступками, милость Господню, решительно разделились мнения католической Контрреформации и охватившей Северную Европу Реформации. В последующие десятилетия многие христиане умрут, защищая свою точку зрения на этот вопрос. Микеланджело, возможно проявляя осмотрительность, избегал высказывать свое мнение публично, но наверняка испытывал влияние Виттории и ее взглядов на обретение благодати.

А когда он примет поэтические дары Виттории, заключал Микеланджело, «не для того, чтобы иметь их у себя в доме, но для того, чтобы находиться у них в доме, – мне будет казаться, что я в раю»[1308]. Разумеется, он тоже делал подарки Виттории Колонна, вот только в духе добродетельного, тяготеющего к реформе христианина, совершающего достойные поступки, не для того, чтобы получить что-либо в ответ, а по зову сердца[1309]. Как и в случае с Томмазо, Микеланджело делал Виттории подарки двух видов, преподнося ей рисунки и стихи. И точно так же как это было с Томмазо, всячески приспосабливал и применял их к ее вкусам. Как мы видели, сюжеты рисунков для Томмазо он выбирал с таким расчетом, чтобы угодить умному отроку. На них поражает воображение множество занимательных, необычных деталей: кони, низвергающиеся в воздушную бездну, гигантские птицы, пирующие купидоны. В отличие от Томмазо, для Виттории он создавал образы, как нельзя более подходившие поэтессе, духовную жизнь которой целиком поглощала преданность Христу.

Распятие. Ок. 1538–1541

По словам Кондиви, он выполнил для нее три рисунка: «Распятие», «Пьету» и «Христа и самарянку»[1310][1311]. В основе двух последних – сюжет, который не мог не вызвать глубокий интерес Виттории: они изображают женщину, лично, без посредников, обращающуюся к Христу, подобно тому как она сама неоднократно взывала к Христу в стихах. Иисус заговорил с уроженкой Самарии. На картинах, изображающих Оплакивание, Мадонне обыкновенно принадлежит пассивная роль скорбящей; на рисунке, предназначенном Виттории, Мадонна значительно более энергична, она воздела руки к небесам. На кресте виднеется цитата из дантовского «Рая», своего рода богословская максима, вызывавшая самые жаркие споры и касающаяся искупления: «Не думают, какою куплен кровью / Его посев»[1312].

Сам Христос обрел спасение для тех, кто уверовал. На последнем рисунке из трех Он искупает человечество, Он распят на кресте, но Он не безмолвно страдает, Он не мертв, как зачастую его изображают: словно склонившись к созерцателю и выходя из пространства рисунка, Он возводит очи горе, изогнувшись всем телом: Он деятельно несет те самые спасение и благодать, которого чаяли удостоиться Виттория, Микеланджело и их круг.

В начале сороковых годов XVI века наступил момент, когда многим показалось, что единство Церкви удастся сохранить посредством богословского компромисса[1313]. Среди ведущих итальянских реформаторов важное место занимал Гаспаро Контарини (1483–1542), венецианский аристократ, который, пережив духовный кризис и период отчаяния от того, сколь недостойным и презренным предстает в глазах Господа, пришел к собственной разновидности христианства, весьма напоминавшей доктрину Мартина Лютера о спасении единственно верой, но до Мартина Лютера, в 1511 году. Павел III пожаловал Контарини кардинальский сан. В 1541 году Контарини в качестве папского легата представлял позицию Католической церкви на заседании рейхстага в баварском Регенсбурге, целью которого было преодолеть раскол в христианстве. В результате переговоров по вопросу об оправдании единственно верой был с трудом достигнут компромисс. Впрочем, соглашение быстро утратило силу, поскольку выяснилось, что ни один из воинственно настроенных, непреклонных богословов ни с католической, ни с протестантской стороны этим компромиссом не доволен. Контарини вернулся в Италию и год спустя умер, сломленный и несчастный.

Вдохновленный неудачей Регенсбургского рейхстага, непримиримый «ястреб» кардинал Карафа убедил Павла III создать римскую инквизицию по образцу испанской, чтобы насаждать религиозное единомыслие, и был назначен одним из Великих инквизиторов. Вознамерившись во что бы то ни стало искоренить ересь, Карафа лично оплатил запоры и цепи для новой темницы инквизиции. «Даже если бы еретиком оказался мой собственный отец, – объявил он, – я собрал бы хвороста, дабы сжечь его на костре»[1314]. Разгром еще не достиг своей завершающей фазы, но тень подозрения уже упала на все проявления богословского инакомыслия.

Одной из первых жертв инквизиции сделались спиритуалы. Когда Бернардо Окино, генерального викария ордена капуцинов и любимого проповедника Виттории Колонна, в августе 1542 года вызвали в Рим, он бежал через Альпы в кантон Женева, который только что объявил себя кальвинистским государством. Вслед за ним отправился в изгнание еще один ведущий представитель спиритуалов, Петр Мартир Вермильи. Их отступничество произвело на общество впечатление столь же шокирующее, сколь и измена Бёрджесса и Маклейна во время холодной войны, и, естественно, под подозрение попали все друзья перебежчиков, оставшиеся на родине. Когда Маркантонио Фламино умирал в 1550 году, кардинал Карафа застыл возле его смертного одра, жадно пытаясь уловить признаки ереси.

* * *

Тем временем 20 августа 1542 года был подписан очередной контракт на выполнение гробницы Юлия II. Снизойдя к прошению Микеланджело, наследники Юлия подтверждали, что все статуи, включая «Жизнь Деятельную» и «Жизнь Созерцательную», будут завершены Раффаэлло да Монтелупо[1315]. Однако герцог Урбинский не прислал своего согласия, и это повергло Микеланджело в величайшую тревогу, не давая ему «не то что писать, но и жить»[1316].

Не названный по имени монсеньор, возможно племянник папы Алессандро Фарнезе, просил Микеланджело писать картины и ни о чем не беспокоиться. Микеланджело дал памятный ответ: «Картины пишут головой, а не руками; и тот, кто потерял голову, только позорится. Поэтому, пока дело мое не наладится, я ничего путного не сделаю». После чего мастер предался многословным самооправданиям и принялся пересказывать историю работы над монументом начиная с 1505 года.

Судя по тону, Микеланджело находился на грани нервного срыва; защищаясь от подобных нападок, заметил он, он обречен обезуметь или сделаться одержимым, «pazzo». Пожалуй, это письмо свидетельствует, что Микеланджело начинала овладевать мания преследования. Он утверждал, что никогда не прибегал ни к какому мошенничеству: «[Я] не вор и не ростовщик, но флорентинский гражданин благородного происхождения и сын порядочного человека»[1317]. Соблазнительно предположить, что паническая атака Микеланджело была вызвана бегством Окино; он наверняка знал, насколько оно повергло в трепет и взволновало Витторию Колонна[1318].

В конце концов он сдался и решил самостоятельно закончить «Жизнь Деятельную» и «Жизнь Созерцательную». Как он поведал Луиджи дель Риччо, он смирился с тем, что будет сидеть дома, пока не завершит статуи, поскольку в противном случае герцог Урбинский отказывался ставить свою подпись под контрактом. Ему это подходит «лучше, чем таскаться каждый день во Дворец»[1319] писать фрески. Таков был финал этого заказа, после многолетних страхов, гнева и нескончаемых переговоров.

В ноябре 1542 года Микеланджело снова приступил к росписям. За те тридцать пять лет, что прошли со времен создания героических и внешне прекрасных персонажей Сикстинской капеллы, его ви́дение человечества в корне изменилось. На фреске «Обращение Савла», первой из двух, выполненных для капеллы Паолина предположительно в 1542–1545 годах, люди предстают каким-то теснящимся стадом, сбившимся в кучу, робким и испуганным[1320]. Христос словно пикирует с небес наподобие некой ракеты, из его десницы исходят лучи золотистого света, а маленькая группа людей на пути в Дамаск разлетается в разные стороны, словно разметанная взрывом. На дыбы становится великолепный конь, последний в череде созданных Микеланджело героических образов животных, а свита Савла бросается врассыпную, зажимает уши, закрывает лицо или опрокидывается на землю, точно снесенная с ног божественным ветром. Самого будущего святого словно бы властно сбрасывает с коня длань Господня. Он распростерся на камнях, тщетно пытаясь прикрыть взор от ослепительного света откровения. Некоторые из ангелов, окружающих Христа, прекрасно и целомудренно наги, а значит, Микеланджело не вовсе отверг мысль, что телесная красота может отражать божественную благодать. Смертные же по большей части напоминают бесформенные комья земли, черты их грубы. Они обитают на каком-то невыразительном нагорье[1321], вдали виднеется игрушечный замок – Дамаск. В «Обращении Савла» нет ни следа той веры в человека и его божественную природу, на которой был основан весь замысел Сикстинской капеллы.

Обращение Савла. Капелла Паолина, Ватикан. 1542–1545

Высказывались предположения, что святому Павлу, ослепленному, низринутому наземь властью и могуществом Христа, Микеланджело придал собственные черты[1322]. Намеренно ли он написал автопортрет, или это был полуосознанный либо вовсе бессознательный выбор? Микеланджело и сам задумывался о том, что художник, почти не отдавая себе в этом отчета, может запечатлеть себя в своем творении; об этом свидетельствует, в частности, мадригал, сочиненный примерно в это время. Он открывается строками: «Как иногда ваяешь в твердом камне / В чужом обличье собственный портрет…»[1323]

* * *

После смерти Анджелини в 1540 году обязанности секретаря и управляющего делами Микеланджело взял на себя Луиджи дель Риччо. Подобно многим из римского окружения Микеланджело, он был банкиром по профессии – служил в римском отделении банка Строцци и Уливьери – и флорентийцем по рождению[1324]. Однако дель Риччо был не просто предприимчивым и успешным финансистом. Почти десять лет он выступал ближайшим советчиком Микеланджело, иногда брал на себя роль редактора, в частности готовил к печати сборник его стихов (этот замысел после смерти дель Риччо так и остался невоплощенным).[1325]

Круг общения Микеланджело, по-видимому, ограничивался почти исключительно дель Риччо и Донато Джаннотти. Так, 29 августа 1542 года, в День усекновения главы Иоанна Предтечи, дель Риччо пригласил его на ужин: «Если желаете доставить всем удовольствие, приходите сегодня вечером в банк поужинать с нами»[1326]. К сожалению, Микеланджело не сумел присоединиться к друзьям, поскольку дал всем домашним слугам выходной и никому не мог поручить передать письмо или проводить его по ночному Риму с фонарем: «Бедняк, вынужденный полагаться только на себя, часто поневоле нарушает правила вежливости»[1327].

Может быть, он просто искал отговорок. Судя по всему, Микеланджело по-прежнему избегал общества. В первом из двух «Диалогов о числе дней, проведенных Данте в поисках Ада и Чистилища», которые Донато Джаннотти сочинил в середине сороковых годов XVI века, есть сцена, наглядно демонстрирующая, как трудно было выманить художника из его убежища и заставить проводить время с друзьями[1328]. Подробно обсудив хронологию «Божественной комедии», участники диалога расстаются примерно в полдень, а четверо приятелей решают встретиться в тот же день вечером. Кроме того, дель Риччо настаивает, что все они должны прийти к нему на ужин, но Микеланджело отказывается, он-де хочет побыть в одиночестве, опасаясь, что общество друзей за ужином слишком развлечет его: «Рассчитывая, что я, как вы говорили, развлекаясь с вами, снова соберу и обрету себя, я в действительности себя растеряю и утрачу».

Естественно, дель Риччо это представляется нелепым, ведь у него соберутся талантливые и обаятельные люди, их обществом нельзя не восхищаться, они восторгаются творчеством Микеланджело и жаждут его увидеть, будут музыка и танцы, которые прогонят прочь всякую меланхолию (хотя вообразить танцующего Микеланджело довольно трудно). Однако он возражает, что даже неспешная утренняя прогулка по лугам и виноградникам римского disabitato слишком угрожает его хрупкому «я»; вечер в компании друзей тем более нарушит его душевное равновесие. В мрачном средневековом духе он настаивает, что лучше всего нам предаваться размышлениям о смерти: «Надо подумать о смерти. Эта мысль – единственное, что позволяет нам снова познать самих себя, что сохраняет наше единство, не давая себя похитить ни родственникам, ни друзьям, ни сильным мира сего, ни тщеславию, ни алчности, ни прочим порокам и грехам, похищающим человека у человека и держащим его в состоянии растерянности и рассеянности, никогда не позволяя ему снова себя обрести и воссоединить»[1329].

Несмотря на ворчливость и брюзгливость художника, с дель Риччо его объединяла любовь к поэзии, кулинарные вкусы и возведенное в культ обожание юноши, племянника дель Риччо по имени Франческо, или Чеккино, дель Браччо. Пригожий и обаятельный, Чеккино, в сущности, был приемным сыном дель Риччо, а Микеланджело, дель Риччо, Джаннотти и весь римский кружок флорентийских изгнанников нещадно его баловали[1330]. И дель Риччо, и Микеланджело называли его своим «идолом», своим «кумиром». В одном письме к дель Риччо Микеланджело просит его об «одной милости», «а именно чтобы Вы развеяли некоторое сомнение, оставшееся у меня после нынешней ночи: во сне я приветствовал нашего кумира, и он, как мне показалось, смеялся и грозил мне»[1331].

Смерть Чеккино 8 января 1544 года, в возрасте всего пятнадцати лет, повергла дель Риччо в глубокую скорбь. «Увы! Увы! – писал он Джаннотти. – Нашего Чеккино больше нет». И добавлял, что Микеланджело делает эскиз скромного мраморного надгробного памятника[1332]. В конце концов работу над монументом в церкви Санта-Мария ин Арачели, увековечивающим память Чеккино, передали ассистенту Микеланджело Урбино, однако в ближайшие месяцы сам художник воздвиг ему гробницу в слове, сочинив в память о нем пятьдесят стихотворений: сорок восемь кратких эпитафий, один мадригал и один сонет[1333].

Как ни странно, если учитывать скорбь дель Риччо, Микеланджело сопровождал эти поэтические вариации на тему траура, смерти и безвременно погибшей красоты крохотными шутливыми посланиями, поясняющими, что его стихи – вознаграждения за яства и лакомства: «За инжирный хлеб», «За утку, присланную вчера вечером», «За соленые грибы, ибо Вы не хотите принять в дар ничего иного», «Вот эти… нескладные стихи за фенхель», «Не хотел посылать Вам это, потому что скверно вышло, но форели и трюфели одолели бы и само небо»[1334]. Некоторые «приписки» выдержаны в несколько неблагодарном тоне: «Это говорит форель, а не я, поэтому, если стихи Вам не по нраву, не маринуйте более форель без перца». Эти коротенькие заметки не только содержат запоминающееся перечисление блюд, которые подавались на стол в Риме середины XVI века: в них также пред[1335] стает образ Микеланджело, против воли, словно под давлением, сочиняющего стихи, так как он не хочет оставаться должником дель Риччо, даже если речь идет всего-навсего о фенхеле или инжирном хлебе.

* * *

Летом 1544 года Микеланджело, изнемогающий под бременем трудов в капелле Паолина и в муках завершающий гробницу папы Юлия, тяжело заболел опасной лихорадкой[1336]. Дель Риччо перевез его в собственные покои во дворце Строцци-Уливьери, где его снова исцелил и выходил тот же лекарь, Баччо Ронтини, что однажды уже спас ему жизнь. Племянник Микеланджело Лионардо, прослышав о его болезни, выехал к нему из Флоренции. Микеланджело явно подозревал, что Лионардо волнует не столько состояние его здоровья, сколько перспектива получения наследства. Когда Лионардо прибыл в Рим, Микеланджело отказался принять его. Вместо этого слуги передали ему гневное послание от прикованного к постели, возможно, еще пребывающего в бреду художника.

Микеланджело обвинил Лионардо в том, что тот ведет себя под стать своему покойному отцу Буонаррото, «который выгнал меня во Флоренции из моего дома»[1337][1338]. Микеланджело требовал, чтобы Лионардо оставил его в покое и перестал докучать вопросами о завещании. «Иди себе с Богом, и не показывайся мне на глаза, и не пиши мне больше никогда…»[1339]

21 июля художник, несколько оправившись после изнурительного приступа лихорадки, написал находившемуся в то время в Лионе Роберто Строцци, спрашивая, не откликнулся ли Франциск I на его безумное предложение, возможно порожденное горячечным бредом[1340]: если король Франции пообещает освободить Флоренцию от режима Медичи, он воздвигнет бронзовую конную статую монарха за свой счет на Пьяцца делла Синьория. (Неизвестно, получил ли он ответ.)

Переписка между Микеланджело и Лионардо возобновилась только в декабре, когда мастер, преодолев крайнее раздражение, отправил племяннику короткое послание, начинающееся словами: «Впрочем, я не хочу обмануть твоих ожиданий»[1341]. Он не хотел окончательно порывать с этим молодым человеком, в котором видел единственную надежду на прямое продолжение рода Буонарроти, но, по-видимому, был зачастую склонен вести себя как старомодный флорентийский отец семейства. Тон его первого сохранившегося письма Лионардо, к тому времени двадцатиоднолетнему, поразительно отличается от восторженного обожания, которым проникнуты письма к Томмазо Кавальери, или вычурных маньеристских изысков, которыми изобилуют утонченные и возвышенные послания Виттории Колонна: «Лионардо, вместе с твоим письмом я получил три рубашки и весьма удивлен, что вы мне их прислали: они такого грубого полотна, что здесь не найдется и крестьянина, который не устыдился бы такое носить»[1342]. В подобной манере будут отныне выдержаны его письма Лионардо, когда он заподозрит, может быть справедливо, что племянника интересуют главным образом деньги богатого дяди[1343][1344].

* * *

В начале 1545 года, спустя сорок лет, гробница наконец была завершена. 25 января открыли скульптуры работы Раффаэлло да Монтелупо, а в феврале – скульптуры работы Микеланджело[1345]. Вот она предстала зрителям, но как надлежит судить о ней – другой вопрос. В «Жизнеописании Микеланджело» Кондиви дает ей оценку одновременно горделивым и извиняющимся тоном: «Верно, что гробница, даже завершенная вопреки первоначальному замыслу Микеланджело, все же производит более глубокое впечатление, чем любая другая в Риме, да и, пожалуй, в целом свете»[1346]. Что ж, это справедливо. В конце концов, кардинал Гонзага недаром отметил, что довольно и одного «Моисея», дабы ее прославить. Действительно, гробницу украшал один из бесспорных шедевров Микеланджело, одна из наиболее прекрасных статуй в истории искусства.

Гробница Юлия II. Сан-Пьетро ин Винколи, Рим. 1505–1545

Всего этого достаточно, чтобы сделать гробницу Юлия II самым прекрасным папским надгробным монументом XVI века, а может быть, и всех времен. С нею могут соперничать созданные соответственно Поллайоло в конце XV века и Бернини – в XVII. Однако в целом гробница Юлия – отнюдь не тот великолепный шедевр, каким могла бы стать. Исходный замысел меняли слишком часто; произведения, выполненные Микеланджело в различные периоды, плохо сочетаются друг с другом; скульптуры, вырезанные чужими руками, выглядят, как он всегда опасался, слабыми, грузными и неуклюжими на фоне его собственных работ. Облик гробницы несет отпечаток тех обстоятельств, в которых она создавалась, и напоминает о компромиссе, навязанном художнику под угрозой судебного преследования.

* * *

В конце 1545 года, во второй раз за прошедший год с небольшим, Микеланджело снова тяжело заболел[1347]. Луиджи дель Риччо вновь перевез его к себе во дворец Строцци-Уливьери и там выходил. В середине января 1546 года дель Риччо смог написать племяннику мастера во Флоренцию, объявив, что Микеланджело почти исцелился. Тем не менее в Риме ходили слухи о его болезни и о смерти. Как и полтора года тому назад, Лионардо бросился на юг, чтобы не упустить вожделенное наследство, но, когда он прискакал в Рим, Микеланджело отказался его принять. В конце концов, 6 февраля, он послал Лионардо очередное резкое и язвительное письмо: «Ты говоришь, что приехал, движимый той любовью, которую ты ко мне испытываешь. Корыстная же это любовь!»[1348]

Возможно, в это время произошла единственная засвидетельствованная источниками ссора Микеланджело с дель Риччо. В недатированном письме Микеланджело гневно замечает, что, разумеется, тот, кто спас ему жизнь, вправе его оскорблять, но он не знает, что труднее перенести: смерть или это оскорбление. Нанесенная Микеланджело обида, в чем бы она ни состояла, касалась гравюры, доску которой Микеланджело умолял уничтожить. Под письмом он оставил уточнение: «Микеланьоло Буонарроти. Ни живописец, ни скульптор, ни архитектор, а все, что Вам будет угодно, только не пьяница, как я Вам это говорил дома»[1349].

Микеланджело не описывает показавшуюся ему столь оскорбительной гравюру, но можно предположить, что речь идет о его собственном портрете, выполненном в 1546 году Джулио Бонасоне; на этой гравюре мастер предстает изможденным, с лицом, покрытым глубокими морщинами, и волосами, завивающимися словно в некоем нервном возбуждении. Подобное изображение действительно могло ранить чувства человека, не удовлетворенного своей внешностью.

Оказалось, что заботливый уход во время болезни стал последней услугой, оказанной художнику дель Риччо. В конце 1546 года, возможно в октябре, дель Риччо умер; он был ближайшим другом и советчиком Микеланджело на протяжении предшествующих пяти лет. Мастер был убит горем. «Теперь, когда Луиджи дель Риччо ушел из жизни, – писал в ноябре некий папский сановник злобному и порочному сыну папы Пьерлуиджи Фарнезе, герцогу Пармскому и Пьяченцскому, – Микеланджело столь потрясен, что не в силах творить, он лишь предается отчаянию»[1350].

Тем самым Микеланджело невольно создавал немалые неудобства сильным мира сего, ведь совсем недавно их планы нарушила другая кончина. 3 августа умер Антонио да Сангалло-младший, главный архитектор базилики Святого Петра. Поначалу папа и его советники думали, что смогут заменить его Джулио Романо, учеником Рафаэля и предшественником Антонио на этом посту, однако тот отказался и вскоре также умер. Оставался Микеланджело, но он, вполне понятно, полагал, что дел у него и без того довольно. Весной 1546 года семидесятиоднолетний утомленный художник медленно приступил ко второй фреске для капеллы Паолина, «Распятию святого Петра»[1351].

Спустя несколько дней агент послал Пьерлуиджи Фарнезе еще одно письмо. Если папе когда-либо требовались услуги Микеланджело, сообщал он, то сейчас, в особенности для возведения собора Святого Петра и Ватиканского дворца, однако управлять художником стало еще труднее теперь, «когда не стало мессера Луиджи, умевшего умиротворять его» и убеждать, что «надобно соответствовать желаниям Его Блаженства»[1352].

Очевидно, одного лишь приказания папы было недостаточно, чтобы заставить Микеланджело выполнить то, что от него требовали, хотя перечить Павлу III было опасно. В 1538 году он без сожаления бросил Бенвенуто Челлини в темницу замка Святого Ангела, где ювелир чуть было не погиб. Надо сказать, что представители семейства Фарнезе своей склонностью к насилию и непредсказуемостью поступков ничуть не уступали клану делла Ровере. В 1538 году Пьерлуиджи Фарнезе изнасиловал молодого Козимо Гери, епископа Фано и друга Реджинальда Поула, который впоследствии умер, возможно от полученных травм[1353].

Однако Микеланджело, по-видимому, обходился с Павлом III не более уважительно, чем с Климентом VII. В первом разговоре о живописи Франсиско де Ольянды Микеланджело по просьбе слушателей поясняет, почему он не соблюдает придворный этикет: «Мое серьезное художественное произведение мне доставляет иногда такие преимущества, что я в разговоре с папой, сам того не замечая, надеваю на голову вот эту фетровую шляпу и свободно с ним говорю»[1354].

Джулио Бонасоне. Портрет Микеланджело Буонарроти. 1546. Гравюра, на которой запечатлен взволнованный пожилой человек, вероятно, дает наиболее точное представление об облике Микеланджело в преклонном возрасте

Микеланджело яростно отстаивал свое право вести себя грубо и бесцеремонно: «Не знаете Вы разве, что существуют науки, которые целиком захватывают человека, не оставляя в нем свободного места для Ваших досугов?»[1355]

Он настаивал, что неразумно ожидать, будто занятой человек станет тратить время на придворные любезности: «Выдающиеся художники никак не из гордости недоступны, а (не говоря уже об указанном недостатке времени) либо из-за того, что они встречают лишь немногих, которые владеют пониманием искусства, либо из-за того, что они не хотят быть отвлеченными пустой болтовней досужих людей от тех высоких мыслей, которые их непрерывно занимают, и не хотят быть втянутыми в мелочные будничные интересы»[1356].

Более того, по его мнению, художники просто обязаны быть «чудаками, нетерпимыми и недоступными в обращении»[1357], дабы создать замечательные вещи. «Даже если Его Святейшество папа мне иногда докучает и меня сердит, когда он со мной разговаривает и меня часто и настойчиво спрашивает: „Почему я к нему не являюсь?“, в то время как я хорошо сознаю, что служу ему лучше, когда, по свободной прихоти, работаю для него дома, и вопреки его приказу к нему не являюсь, если у меня к этому нет повода».

Павел III нисколько не оскорблялся таким нарушением этикета, его даже не смущало, что художник иногда говорит с ним, не снимая старой фетровой шляпы: «Он за это меня не казнит, но, наоборот, помогает мне жить»[1358].

Павел III и Микеланджело были пожилыми людьми, бо́льшую часть жизни они провели в одном окружении, в одной обстановке. Вероятно, они познакомились более пятидесяти лет тому назад, в середине девяностых годов XV века. Их во многом объединяли взгляды и вкусы, они стали свидетелями одних и тех же беспокойных времен. Папа явно разделял мнение Аретино, что принцев и правителей много, а Микеланджело – единственный. Однако вполне естественно, что, убежденный в исключительности мастера, Павел III тем решительнее уверился, что именно Микеланджело должен возвести величайший храм во всем христианском мире.

К концу декабря он преодолел сопротивление художника, в том числе предложив вмешаться в конфликт по поводу переправы через реку По[1359]. В 1535 году папа пожаловал Микеланджело право на прибыль, которую давала названная переправа. Однако художнику не сразу удалось воспользоваться этими доходами, а почти тотчас же после того, как деньги стали поступать, начались и неприятности. Его недоброжелателями была учреждена конкурирующая переправа, и в конце концов закрыли ее только по приказу папы. Затем поток наличных, полагающихся мастеру, попытался присвоить городской совет Пьяченцы, а в 1545 году, сделавшись герцогом Пармы и Пьяченцы, этими деньгами завладел грозный Пьерлуиджи Фарнезе.

К этому времени Микеланджело изрядно утомили призрачные доходы «от плаванья по воде», но за перечисленными последовали иные хлопоты, и дело тянулось, пока папа и, под его давлением, герцог не подтвердили право Микеланджело на упомянутые деньги. Вскоре после этого Микеланджело уступил желаниям папы: 2 января 1547 года понтифик подписал motu proprio, назначив Микеланджело главным архитектором базилики Святого Петра[1360].

* * *

Не прошло и двух месяцев, как на Микеланджело обрушилось горе еще более тяжкое, чем утрата Луиджи дель Риччо. На протяжении десяти лет он поддерживал дружеские отношения с Витторией Колонна, которая выступала одновременно его музой, единомышленницей и духовной наставницей. Они не всегда жили по соседству. В 1541 году она была вынуждена покинуть Рим, так как ее брат Асканио поднял мятеж против папы[1361]. Следующие три года она провела по большей части в Витербо, в непосредственной близости к своему собственному духовному руководителю Реджинальду Поулу. Однако, по словам Кондиви, «она приезжала в Рим только для того, чтобы увидеться с Микеланджело»[1362].

Виттории Колонна Микеланджело посвятил несколько наиболее совершенных и оригинальных стихотворений, включая два, в которых образы, заимствованные из сферы искусства ваяния, облекаются богословскими смыслами, столь волновавшими их обоих. В одном из этих стихотворений скульптура превращается в метафору спасения: «Как из скалы живое изваянье / Мы извлекаем, донна, / Которое тем боле завершенно, / Чем больше камень делаем мы прахом…» Создание скульптуры завораживает, оно предстает здесь как процесс «вылущения» образа из мраморной глыбы: по мере того как мы медленно, мало-помалу сбиваем ненужные фрагменты, взору открывается таимая в глубине этого камня фигура.

Далее Микеланджело переходит к сопоставлению творчества с осознанием собственного духовного несовершенства: «Так добрые деянья / Души, казнимой страхом, / Скрывает наша собственная плоть / Своим чрезмерным, грубым изобильем…» Затем он вновь столь же неожиданно и почти кощунственно переходит к образу донны, которой единственно по силам освободить душу и ее возвышенные стремления от напластований грубой плоти: «Лишь ты своим размахом / Ее во мне способна побороть, – / Я ж одержим безвольем и бессильем»[1363]. Конвенции двух жанров, любовной и религиозной поэзии, сливаются воедино; кажется, будто Микеланджело ищет спасения не столько во Христе, сколько в Виттории или, по крайней мере, путь Искупителю для него лежит только через нее.

С возрастом Микеланджело все острее ощущал чувство вины: «Годами сыт, отягощен грехами, / Укоренен в злодействах бытия»[1364]. В одном коротком стихотворении он сетует на то, что «душа, вперяя взор в свои глубины, / В них с трепетом узрела тяжкий грех»[1365]. Любопытно, что Микеланджело не говорит конкретно, какой же именно грех отягощает его совесть.

В 1544 году Виттория вернулась в Рим и поселилась в монастыре Санта-Анна деи Фунари. В начале 1547 года она тяжело заболела, 15 февраля составила завещание и 25 февраля скончалась в возрасте примерно пятидесяти пяти – пятидесяти семи лет[1366]. В одном из наиболее драматических и трогательных фрагментов «Жизнеописания» Кондиви замечает, что Микеланджело неоднократно повторял: он всегда преисполняется глубочайшей скорби, вспомнив о том, что, «когда пришел попрощаться с нею, лежащей на смертном одре, поцеловал не чело ее или ланиты, а только руку»[1367]. Даже в миг ее смерти он не мог преодолеть разделяющие их границы статуса, пола и условностей. Трогательно, что, хотя бы оглядываясь назад, он испытывал сожаление оттого, что так и не решился нарушить эти запреты. Он был не только, подобно всем нам, созданием своего времени, он боролся с конвенциями той эпохи, в которой ему довелось жить, а иногда и с самим собой.

Опять-таки согласно Кондиви (который к тому времени превратился из секретаря и помощника в летописца жизни Микеланджело), узнав о смерти Виттории, Микеланджело едва не обезумел от горя[1368].

У нас есть свидетельства того, что переживал Микеланджело в эту пору; они рассеяны в его письмах. Своему старому другу священнику Фаттуччи он написал, что последнее время он глубоко несчастен, он сидел дома и перебирал кое-какие вещи и тут нашел несколько стихотворений, которые и посылает Фаттуччи во Флоренцию, хотя и не уверен, что уже не отправлял их ему прежде. «Вы, конечно, скажете, что я стар и выжил из ума. Но, говорю Вам, кроме сумасшествия, я ничего лучшего не нахожу, чтобы жить здоровым и вдали от страстей»[1369].

Тогда же, в марте или в начале апреля 1547 года, с признательностью отвечая на письмо, в котором поэт-гуманист Лука Мартини выражал восхищение его литературным талантом, Микеланджело с горечью добавляет: «Я стар, и смерть отняла у меня все помыслы молодости. И тот, кто не знает, что такое старость, должен терпеливо ждать ее прихода, ибо раньше он испытать этого не может»[1370].

Ученый и критик Бенедетто Варки в качестве темы лекции, которую прочитал во Флорентийской академии, обществе, основанном в 1540 году с целью содействовать изучению итальянской литературы, предпочел выбрать одно из стихотворений Микеланджело[1371]. Этот филологический анализ, опубликованный отдельной брошюрой, стал великолепной данью уважения поэту, который так и не прослушал полного курса латинской грамматики и, соответственно, никогда в полной мере не ощущал себя истинным, признанным литератором. Однако выбор Варки не мог не опечалить Микеланджело, ибо сонет, которому тот посвятил своему лекцию, был обращен к Виттории Колонна.[1372]

А в жизни художника не прекращались утраты. 21 июня 1547 года умер Себастьяно дель Пьомбо; хотя их отношения после размолвки по поводу того, какую штукатурку следует выбрать для фрески «Страшный суд», никогда более вполне не наладились, вероятно, весть о его смерти стала для Микеланджело ударом. В январе 1548 года скончался самый нелюбимый его брат Джовансимоне, уход которого, по крайней мере, послужил для Микеланджело поводом выбранить племянника Лионардо. Он обвинил молодого человека в том, что тот воспринимает смерть дяди с недопустимым легкомыслием: «Напоминаю тебе, что он был моим братом, и, как бы там ни было, его кончина моей душе далеко не безразлична»[1373].

Видимо, именно в эту мрачную пору Микеланджело написал одно из самых удивительных своих стихотворений. Речь в нем не о любви, не о Боге, не о неоплатонической метафизике. Это поэтические размышления о старости, одновременно и цинично-комические, и изобилующие скатологическими подробностями; дом Микеланджело выступает в них метафорой его стареющего тела с первых строк, где описывается его расположение на уличном рынке XVI века Мачелло деи Корви с царившей на нем невообразимой антисанитарией: «У входа кал горой нагроможден, / Как если бы обжоре-исполину / От колик здесь был нужник отведен… Кошачья падаль, снедь, дерьмо, бурда / В посудном ломе – все встает пределом / И мне движенья вяжет без стыда…»

В стихотворении словно бы различимы отголоски шекспировской «Бури» и образы, напоминающие плененного духа Ариэля: «Я заточен, бобыль и нищий, тут, / Как будто мозг, укрытый в костной корке, / Иль словно дух, запрятанный в сосуд». Некогда великолепный дом, на взгляд желчного меланхолического автора, обратился в «могильную норку», «где лишь Арахна то вкушает сон, / То тянет нить кругом по переборке»[1374].

В стихотворении перечисляются его недуги и говорится об ослаблении всех способностей: «С озноба, с кашля я совсем размяк…», «калекой, горбуном, хромцом, уродом / Я стал…», «Крыла души подрезаны ножом…», «В мешке из кожи – кости да кишки…», «Глаза уж на лоб лезут из башки…», «Не держатся во рту зубов остатки – / Чуть скажешь слово, крошатся куски»[1375]. Прибегая к раблезианским гиперболам, Микеланджело настаивал, что он дряхлый, усталый старик: «Одышка душит, хоть и спать бы рад», «Влез в ухо паучишка-сетопряд, / В другом сверчок всю ночь поет по нотам», «Лицо, как веер, собрано все в складки – / Точь-в-точь тряпье, которым ветер с гряд / Ворон в бездождье гонит без оглядки». «Калекой, горбуном, хромцом, уродом / Я стал, трудясь, и верно обрету / Лишь в смерти дом и пищу по доходам». В оригинале он, весьма нелестно оценивая «Давида», «Моисея» и «Пьету», описывает свое искусство с помощью поразительной метафоры «tanti bambocci» («куча карапузов»), или, как предпочел передать этот образ английский переводчик Микеланджело Энтони Мортимер, «those big dolls» («большие неуклюжие куклы»).

Стоил ли этот результат невероятных усилий? «Зачем я над своим искусством чах, / Когда таков конец мой, – словно море / Кто переплыл и утонул в соплях». «Прославленный мой дар, каким, на горе / Себе, я горд был, – вот его итог: / Я нищ, я дряхл, я в рабстве и позоре. / Скорей бы смерть, пока не изнемог!»[1376]

Стихотворным жалобам вторят и ворчливые письма Микеланджело к племяннику Лионардо. Он без конца сетовал на бедность, возможно, потому, что спустя год после того, как приступил к работе над планом собора Святого Петра, все-таки утратил доходы от переправы через По. Едва ли в этом была вина папы, поскольку Микеланджело лишился этой прибыли, когда жестокий, алчный и склонный к непредсказуемым поступкам Пьерлуиджи Фарнезе был зверски убит своими подданными. Они закололи его и вывесили его тело из окна его дворца в Пьяченце 10 сентября 1547 года; как следствие, семейство Фарнезе потеряло контроль над герцогством, а вместе с ним и доходы Микеланджело от речной переправы. В конце концов Павел III нашел ему другую подходящую синекуру – место нотариуса по гражданским делам в канцелярии города Римини.

В этом бурлескном стихотворении содержатся унылые намеки на то, что автор страдает от камней в почках. В 1548 году и позднее, весной 1549-го, он посылал Лионардо красочные описания своих недугов[1377]. В марте 1549 года он сообщал племяннику: «Что касается моей болезни, которая не дает мне мочиться, мне с тех пор стало очень худо: я выл день и ночь без сна и без всякой передышки»[1378]. Доктора прописали ему какую-то целебную воду, и, как ни странно, она помогла. В письме, изобилующем медицинскими подробностями, Микеланджело объяснял Лионардо: «По части моей болезни я чувствую себя гораздо лучше, чем прежде. В течение почти двух месяцев я пил воду из одного источника, который находится в сорока милях от Рима. Она способна разрушать почечный камень и раздробила мой настолько, что бо́льшая часть его вышла с мочой»[1379][1380].

Распятие святого Петра. Капелла Паолина, Ватикан. 1545–1549

«Я нищ, я дряхл, я в рабстве и позоре», – сокрушался Микеланджело в том стихотворении. В письме к Лионардо, отосланном в мае 1548 года, он печально замечал, что «служил трем папам; но это было вынужденно»[1381]. Образ титана, плененного и сдерживаемого силой, предстает и на последней фреске Микеланджело «Распятие святого Петра», которую он медленно выполнял в те годы. Если это вообще возможно, она еще мрачнее своей предшественницы, «Обращения Савла». Фоном для нее опять-таки служит пейзаж без единого дерева. Нет ни ангелов, ни божественных посланников, стремительно слетающих с небес. Единственный обнаженный – это седовласый, но по-прежнему наделенный мускулатурой атлета старец, святой Петр: он просил распять его вверх ногами, но могучим усилием приподнимается над крестом, в свою очередь вздымаемым его мучителями, и вперяет в созерцателя необычайно пристальный, пронизывающий взор.

Слева казнью руководит римский офицер; его обступают легионеры и толпа зевак, взбирающихся на голый холм. Среди них, справа, выделяется огромный бородатый человек в куколе, скрестивший руки на груди и тяжело и неуклюже бредущий по направлению к зрителю. И этот мрачный великан, и принимающий мученичество святой, возможно, психологические автопортреты стареющего художника.

Однако нельзя сказать, что описываемые годы были для Микеланджело периодом усталости и заката. Напротив, он был преисполнен оригинальности и динамизма. Как это часто случалось, вел себя парадоксально: чем больше жаловался и сетовал, тем больше творил. Зачастую именно произведения, к которым он приступал по приказу сильных мира сего, против воли, оказывались его величайшим триумфом; наиболее ярким примером подобного заказа может служить Сикстинская капелла. Достигнув семидесяти, «нищий, дряхлый, в рабстве и позоре», он стал создавать новое искусство для новой, только зарождающейся эпохи – эры возрожденного, обновленного католичества.

К тому моменту, как Микеланджело назначили главным архитектором собора Святого Петра, огромный храм перестраивали уже сорок один год. Камень в его основание был заложен 18 апреля 1506 года, в тот самый день, когда Микеланджело на почтовой лошади выехал на север, во Флоренцию. За четыре десятилетия строительство продвинулось на удивление мало. Поначалу, в правление Юлия II и Льва X, работы шли довольно быстро, но затем папские финансы истощились, а во время и после осады Рима строительство и вовсе прекратилось. В результате спустя сорок лет отдельные части базилики IV века времен императора Константина до сих пор стояли даже в недурном виде, а секции нового здания напоминали древнеримские руины, заросшие сорной травой.

Бывший враг и соперник Микеланджело, великий зодчий Высокого Возрождения Донато Браманте, в свое время принял кардинальное и необратимое решение накрыть строящуюся церковь огромным классическим куполом[1383]. Браманте начал возведение четырех гигантских столпов, призванных поддерживать эту массивную полусферу, сложенную из камня. После его смерти в 1514 году этим проектом по очереди занималась целая плеяда архитекторов – Джулиано да Сангалло, фра Джокондо, Рафаэль, Перуцци. Многим из них хотелось придать первоначальному замыслу собственный облик, как это часто случается с архитекторами. Подобное желание было свойственно и ряду пап и высоких церковных сановников. История планов собора, их эволюции и совершенствования, весьма сложна и запутанна и по-прежнему вызывает споры. Впрочем, достаточно бросить взгляд на чертежи и эскизы разных авторов, чтобы понять, что проект этого великолепного здания на протяжении многих лет превратился в этакое чудо морское: по замыслу новых и новых зодчих оно то сжималось, то росло, то вращалось вокруг своей оси.

Антонио да Сангалло-младший дольше всех занимал пост главного архитектора собора. Сначала он был назначен помощником Рафаэля после смерти своего дяди Джулиано в 1516 году и в течение тридцати лет участвовал в строительстве собора, в основном на младших должностях.

В 1537 году, когда умер Перуцци, Павел III утвердил Антонио главным архитектором. За несколько лет тот разработал новый план, в некоторых отношениях отличавшийся от первоначальной концепции Браманте. Согласно замыслу Антонио да Сангалло-младшего, собор должен был иметь еще более впечатляющие размеры, чем здание, которое намеревались построить при Юлии II, и даже более внушительное, чем то, что было построено в итоге, а также элемент, не предусмотренный планом Браманте, а именно неф.

Идеал центрического, прямоугольного здания под круглым куполом весьма привлекал ренессансных гуманистов и зодчих, но не пришелся по вкусу части представителей духовенства, так как был не столь привычным и не подходил для совершения некоторых обрядов, например процессий. По этой причине базилика иногда «отращивала» неф, а здание тем самым принимало форму латинского креста. Антонио да Сангалло пристроил неф немалых размеров, но также удлинил стены по всем направлениям, и потому несколько сооружений Ватикана, включая, по мнению Микеланджело, Сикстинскую капеллу, пришлось бы снести, чтобы дать им место.

Мы можем хорошо представить себе, как выглядел бы собор Святого Петра, построенный по плану Сангалло, потому что архитектор потратил восемь лет и гигантскую сумму денег, чтобы возвести его деревянную модель устрашающего размера. Она сохранилась, это настоящий шедевр столярной работы XVI века, и, судя по ней, собор в исполнении Сангалло был бы помпезным, вычурным, перегруженным деталями и скучным.

В последнее время предпринимались попытки реабилитировать проект Сангалло, и можно действительно согласиться с тем, что ряд его деталей, например чудесный декор интерьера, производил бы более гармоничное впечатление, чем то внутреннее убранство, которое мы видим сегодня. Но нельзя отрицать, что в целом внешний облик здания вышел бы откровенно слабым: получилась бы напоминающая свадебный торт конструкция, на которой возвышались бы несколько ярусов колонн и пилястров, и, сколь бы велики они ни были в реальности, на фоне всего сооружения они выглядели бы просто маленькими и жалкими. Микеланджело тотчас же понял это и исправил ошибку.

Многие зодчие, приступив к проекту, над которым столь долго, потратив столь крупные суммы, работал их предшественник, просто оставили бы все как есть. Незадолго до смерти Сангалло не только увидел завершение своей модели, изготовленной под его руководством его учеником Антонио Лабакко, но и успел возвести немалую часть внешних стен по обеим сторонам средокрестия. Любые серьезные изменения в его концепции означали бы, что все им построенное придется снести.

Нет ничего более характерного для стиля Микеланджело, чем та энергия, уверенность и решительность, с которой он принялся сокрушать все, что предусмотрел его предшественник. В очередной раз его вынудили взяться за проект, сломив его глубочайшее внутреннее сопротивление. Однако не успел он заняться нежеланным заказом, как ощутил прилив творческих сил, а его воображение воспарило. Вскоре его посетил куда более радикальный замысел, чем тот, что виделся папе. И все это несмотря на тот факт, что ему было более семидесяти лет, он тяжело переживал смерть своих близких и чуть не умер дважды за прошедшие два года. Он продолжал бурно и неудержимо извергать идеи, словно вулкан – лаву, его творческая фантазия была неистощима. Можно предположить, что новые художественные замыслы в принципе давали ему силы жить, невзирая на все скорби и печали, все беды и тяготы.

План собора Святого Петра, разработанный Сангалло, по мнению Микеланджело, был лишен такого важного свойства, как органичность. Иными словами, части не складывались неизбежно и убедительно в единое целое, как это можно наблюдать на примере человеческого тела. А именно этого, поясняет Микеланджело в письме к некоему кардиналу, имя которого, к сожалению, не названо, и требует архитектура: «Не подлежит сомнению, что члены архитектуры зависят от членов человеческого тела. Тот, кто не был и не стал хорошим мастером фигур, и в особенности мастером анатомии, не может этого понять»[1384].

Разумеется, он вовсе не хотел сказать, что элементы здания должны иметь примитивное сходство с руками, ногами или торсом человека, он лишь утверждал, что целое должно функционировать подобно живому телу, части которого находятся в равновесии или в динамическом напряжении друг относительно друга. Только если вы, как сам Микеланджело, изучили и постигли соотношение мышц, костей и сухожилий, вы сможете создать архитектурный проект здания, в котором будут ощущаться жизнь и сила. Именно таково было его зодческое кредо, и он немедленно принялся воплощать его.

В письме к Бартоломео Ферратино, настоятелю собора Святого Петра и одному из уполномоченных Ведомства по делам возведения собора, ответственных за его строительство, Микеланджело подробно изложил свои возражения против плана Сангалло. Он начинает свое послание удивительным панегириком в адрес Браманте, того самого человека, который, объединившись с Рафаэлем, по мнению Микеланджело, интриговал против него и из-за которого он впал в немилость у Юлия II. Однако все это было личным соперничеством. Если же говорить о вещах серьезных, а именно об архитектурном дизайне, «нельзя отрицать, что Браманте был силен в архитектуре, как никто другой со времени древних и до наших дней».

Далее он переходит к чему-то, чего пытался избегать всю жизнь, а именно недвусмысленно и определенно высказывает свои взгляды на искусство. Микеланджело настаивает, что Браманте «составил первый план Сан-Пьетро, не запутанный, а ясный и простой, светлый и со всех сторон обособленный, так что он ничему во дворце не мешал». Микеланджело неожиданно использует прилагательное «светлый», описывая таким образом замысел Браманте не только метафорически, но и буквально. Свет, освещение всегда играли для него важнейшую роль. Затем он обрушивается с критикой на своего оппонента: «Поэтому всякий, кто отклонился от названного решения Браманте, как это сделал Сангалло, отклонился и от истины. А если это так, то всякий смотрящий беспристрастными глазами может увидеть это на его модели».

Он полагал, что церковь, построенная по проекту Сангалло, окажется темной, поскольку для освещения огромных внутренних помещений предназначалось слишком малое количество окон. Физически воспринимаемая тьма превращалась для него в символ морального падения, – возможно, он прямо отождествлял одно с другим, убежденный, что темное место располагает к черным грехам. В письме к Ферратино Микеланджело перечисляет самые невероятные преступления, которые могут совершаться во мраке базилики Сангалло: «…укрывательство людей, преследуемых законом… производство фальшивых монет… оплодотворение монахинь и другие бесчинства»[1385].

Более того, если бы пришлось снести стены возведенной Сангалло крытой галереи, то и это не стало бы большой потерей, как уверяют разгневанные ассистенты и помощники Сангалло; а все потому, что камень можно будет использовать снова. Чтобы добиться своего, Микеланджело убеждал Ферратино повлиять на папу. Вполне понятно, что Павел III не спешил отвергнуть работу знаменитого зодчего, который посвятил ей много лет и служил папе на протяжении почти всей своей карьеры. Впрочем, Микеланджело победил: иначе и быть не могло.[1386]

Несмотря на все похвалы Микеланджело в адрес Браманте, предложенный им новый план радикально отличался от замысла Браманте во всем, кроме двух существенных черт. Как и Браманте, Микеланджело намеревался соорудить центрическое здание, увенчанное куполом, но, вместо того чтобы расширить, Микеланджело его сжал. Подобно напряженной мышце, оно сделалось меньше и преисполнилось силы. Как неоднократно случалось и раньше, например когда он вырезал «Давида» из поврежденного камня неудобной формы, сложности лишь пробуждали его вдохновение. Микеланджело не стал отказываться от четырех огромных опор средокрестия, но извлек – так и хочется сказать «высек» – из очертаний прежних планов и эскизов новую, динамичную форму.

Церковь Браманте имела в плане гармоничную форму квадрата, с ризалитами по центру каждой его стороны; план Сангалло, в сущности, предусматривал такой же облик плюс еще неф. Согласно замыслу Микеланджело, во внешнем облике собора должны были чередоваться изогнутые и снабженные углами поверхности, подчеркиваемые мощными пилястрами. Их он задумывал не крохотными, как того хотел Сангалло, рядами поднимающимися друг над другом, а гигантскими каменными бастионами, покрывающими стены почти на всю высоту и словно теснящими друг друга в попытке сжаться, ибо только так им удавалось поддержать и удержать от распада колеблющуюся, колышущуюся глыбу здания. Между этими массивами стиснутого и точно ожившего камня помещались окна, силой проложившие себе дорогу на поверхность.

Это классическая архитектура, превращенная гениальной мыслью зодчего в динамичную визуальную драму. Главной, финальной деталью здания, которую Микеланджело долго обдумывал, подбирая и отвергая все новые и новые ее варианты, конечно, был купол. Судя по дошедшим до нас эскизам и моделям, купол Браманте покоился бы на здании как его геометрическое и логическое завершение. Этот элемент постройки, как его раз за разом воображал и наконец запечатлел Микеланджело (пусть даже его концепцию несколько изменили затем другие зодчие), радикально отличался от того, что предложил Браманте. Он словно взмывает ввысь с вздымающихся стен, окруженный кольцом внешних колонн, словно возносящих его в воздух и держащих на весу.

Собор Святого Петра. Вид стен пресвитерия и трансепта

В сущности, это был первый барочный купол, а собор Святого Петра, каким он был пересоздан Микеланджело, отныне служил образцом для любой барочной церкви. Пожилой, убитый горем, страдающий всевозможными недугами, Микеланджело стал великим мастером архитектуры – искусства, которое даже не было его профессией.

* * *

Купол и внешние стены собора Святого Петра были не единственными творениями Микеланджело, создав которые тот заложил основы всей архитектуры будущего, подобно тому как не была единственным зданием, которое он возвел для папы Павла III, базилика Святого Петра. В течение двадцати семи лет, в бытность свою сначала кардиналом, а потом понтификом, Павел строил в центре Рима, возле палаццо Канчеллерия, гигантскую фамильную резиденцию палаццо Фарнезе. В 1546 году, когда к сооружению здания приступил Микеланджело, оно все еще представляло подобие огромной бесформенной груды камней. (В том же году Вазари писал, что, судя по всему, палаццо Фарнезе так никогда и не будет завершено.)[1387]

Антонио да Сангалло в свое время также был назначен главным архитектором на строительстве палаццо Фарнезе и успел соорудить по своему вкусу более, чем при возведении собора Святого Петра. К тому моменту, как палаццо Фарнезе занялся Микеланджело, были готовы уже два этажа фасада, воплотившие исключительно скучный и неоригинальный замысел автора: по плоской, напоминающей поверхность скалы стене были через равномерные промежутки прорезаны тесные ряды окон. Микеланджело вдохнул жизнь в эту схему, подобно тому как некогда несколькими штрихами пера поправил рисунок соученика в мастерской Гирландайо.

Одним из еще не установленных на место элементов был карниз на верху здания. Микеланджело увеличил высоту стены и одновременно, весьма существенно, размеры карниза, создав массивный объем каменной кладки, выдававшийся сверху, подобно уступу скалы или человеческой ключице. Некий анонимный поклонник Сангалло утверждал, что это была грубая ошибка. Согласно правилам, сформулированным столпом античного зодчества Витрувием, карниз был слишком велик, декор его выбран неверно, и в любом случае все это придумал Микеланджело, повинуясь лишь собственному капризу[1388].

Однако критик не в силах был понять то, что Микеланджело ощущал интуитивно, полагаясь на «суждение глаза»: его новый замысел производил чудесное зрительное впечатление. Карниз придал фасаду величественный, торжественный облик; на украшающем фасад орнаменте в лучах римского солнца, по словам историка архитектуры Джеймса Акермана, «играют яркие световые блики, по очереди вспыхивая и угасая в густой тени нависающего карниза»[1389]. Микеланджело внес в проект Сангалло и еще одно существенное изменение: он уменьшил высоту центрального окна и поместил над ним огромный герб Фарнезе, вырезанный в камне. Решившись на две эти перемены в первоначальном плане, он сообщил всей композиции неповторимое своеобразие и оживил ее.

Еще одним честолюбивым замыслом стала перестройка Капитолийской площади, располагавшейся на вершине одноименного холма[1390]. Там находилась резиденция гражданского правительства Рима, однако Капитолийский холм теперь оказался на окраине жилых кварталов города. Судя по рисункам середины XVI века, вид у него был запущенный, едва ли не сельский: на участке, испещренном земляными холмиками и разъезженными дорожными колеями, сиротливо ютились два средневековых здания, возведенные рядом словно наугад, без всякого эстетического расчета.

Микеланджело занялся переустройством этого места, возможно, в середине тридцатых годов. Вероятно, эта работа его радовала, ведь его собственный дом был совсем близко, да и Томмазо жил на склоне Капитолийского холма. В это время он создает пьедестал для великолепной бронзовой конной статуи императора Марка Аврелия, которую папа Павел III решил перенести от Латеранской базилики, где она поначалу была установлена, на Капитолийский холм. Все это делалось в преддверии назначенного на[1391]1538 год визита в Рим Карла V. Одновременно Микеланджело разрабатывает план, или, по крайней мере, предварительный эскиз, совершенно новой площади на вершине холма.

Проявив незаурядную смелость, он превратил главную сложность этого заказа в наиболее оригинальную его черту. Два существующих на холме здания – Дворец консерваторов, то есть магистратов (гражданских судей), и Дворец сенаторов – были решены в разных стилях и установлены под неудобным и нелепым углом в восемьдесят градусов друг к другу. Микеланджело предложил возвести третий дворец, под таким же углом к остальным, чтобы в итоге площадь получила форму трапеции. Кроме того, он спроектировал их фасады, величественные и торжественные, с такими акцентами, как колонны высотой в два этажа и массивный карниз наверху, по образцу того, что украсил палаццо Фарнезе.

Середину площади Микеланджело вымостил камнем, придав ей удивительную овальную форму, наподобие яйца; она рельефно изгибается, чуть-чуть приподнимаясь по направлению к центру, где установлена статуя Марка Аврелия. Украшением ей мастер избрал узор из пересекающихся дуг, исходящих из одного центра и напоминающих лепестки распускающегося цветка, узор, возможно призванный олицетворять мнение, что Рим-де – средоточие и центр всего мира (дословно: «caput mundi», «глава мира»). В основе прежнего городского дизайна эпохи Ренессанса лежали отчетливо просматривающиеся геометрические фигуры, прямые углы и круги. Микеланджело в очередной раз заимствовал форму, до него отличавшуюся статичностью, и наполнил ее динамизмом: когда вы поднимаетесь по ступеням, вам кажется, будто весь этот ансамбль простирается перед вами, широко раскинувшись, и вздымается, подобно каменному живому организму.[1392]

Капитолийская площадь, Рим

Подобная смелость предполагала невероятную уверенность в себе, которой Микеланджело было не занимать, но любопытно, что по временам его терзали сомнения в собственных силах. О его опасениях недвусмысленно свидетельствует надпись на рисунке, изображающем купол собора Святого Петра и богато украшенный карниз, возможно предназначавшийся для палаццо Фарнезе: «Мне боязно, ведь я не зодчий, и ремесло это не мое»[1393]. Действительно, существовали технические, инженерные аспекты строительства, в которых у Микеланджело не было опыта. Он мог казаться «божественным» в глазах других, но не в своих собственных, что вполне понятно.

В посвященном римским обелискам трактате конца XVI века «De gli obelischi di Roma» (1589), написанном смотрителем Ватиканских садов Микеле Меркати, упоминается о похожем случае, когда Микеланджело утратил присутствие духа. В 1547 году папа Павел III попросил Микеланджело поднять знаменитый Египетский обелиск, лежавший на земле возле собора Святого Петра. Микеланджело отказался. Меркати добавил, что «его близкие говорили мне, что много раз спрашивали у него, почему же он, с его восхитительным гением, он, сумевший изобрести такие удобные устройства для поднятия тяжестей, не согласился выполнить волю понтифика? Микеланджело отвечал на это только одно: „А что, если бы разломился?“»[1394]

* * *

Последние годы папы Павла III были омрачены убийством Пьерлуиджи, опасениями, что сейчас, спустя двадцать лет, Рим вновь может подвергнуться нападению испанцев, и политическими интригами вокруг герцогства Пармского и Пьяченцского. Когда в ноябре 1549 года его внук Оттавио, сын Пьерлуиджи, перешел на сторону императора, папу охватила неописуемая ярость. Возможно, она вызвала лихорадку, от которой он и умер 10 ноября, сетуя, что предался своему главному, тяжкому греху – непотизму, в остальном будучи «не таким уж и великим злодеем».

Многие ожидали, а Микеланджело, возможно, и надеялся, что преемником его станет Реджинальд Поул, друг Микеланджело и Виттории Колонна. В сороковые годы спиритуалы и те, кто все еще чаял достичь компромисса с протестантами Северной Европы, мало преуспели и стали постепенно вызывать недовольство Католической церкви, но не вовсе утратили надежду, что удастся найти некий богословский «via media», «средний путь», и объединить христианство. Наконец в 1545 году был созван столь долго откладывавшийся церковный собор; он проходил в городке Трент, на самом севере Апеннинского полуострова, который с политической точки зрения имел статус вольного города Священной Римской империи[1395]. Большинство его делегатов были итальянцами. Решение, которое принял в 1547 году Тридентский собор по вопросу оправдания верой, весьма разочаровало спиритуалов. Сам Поул покинул заседание собора под предлогом болезни, но на самом деле, вероятно, не в силах преодолеть душевный надлом.

Понемногу два реформистских движения, северное и южное, превращались в идеологических противников. Раскол был вызван различиями не только в богословских взглядах, но также культурными и психологическими. Историк Диармайд Маккаллоу точно указал природу этих расхождений. Мартин Лютер пережил духовный кризис, из которого вышел убежденным, что его спасение – в руках одного лишь Господа и что между Богом и его душой никто не вправе стать; подобный принцип «позволил ему бросить вызов Церкви, по его мнению наделенной светской властью порабощать и подчинять себе». В 1522 году баскский рыцарь по имени Иньиго Лойола (впоследствии он латинизировал свое имя и нарек себя Игнатием) пережил «сходный духовный кризис», но итогом этой внутренней борьбы стал разработанный им религиозный вариант рыцарского кодекса поведения. В 1537 году он и его единомышленники объявили себя Обществом Иисуса, или, как вскоре стали их называть, иезуитами, и передали себя в полную власть папы[1396].

Возможно, в сороковые годы Микеланджело ощущал близость к иезуитам. Не подлежит сомнению, что Виттория Колонна просила Лойолу прочитать проповедь в монастыре Святой Анны, где она жила в ту пору, и вступиться за ее любимого проповедника Бернардино Окино, перешедшего на сторону протестантов. Лойола также консультировал ее брата Асканио и невестку по вопросам семьи и брака. Как мы уже видели, друг Микеланджело Латтанцио Толомеи и кардинал Контарини выполняли духовные упражнения по заветам Лойолы[1397].

Как это было у него в обычае, мастер внес в движение Лойолы вклад, создав архитектурное сооружение. 6 октября 1554 года он спустился в глубокую яму, вырытую в центре Рима, и заложил камень в основание новой церкви иезуитов, Иль Джезу. «Ответственность за работы берет на себя самый знаменитый из здешних зодчих, Микеланджело», – писал Лойола. Он добавлял, что Микеланджело согласился возвести церковь «из одного лишь благочестия», не требуя оплаты. Неясно, спроектировал ли он здание, поскольку все, что дошло до нас, – это заметки Микеланджело по поводу плана другого зодчего, но если он и подготовил проект, то, как и многое другое, не сумел его воплотить[1398].

Микеланджело, спиритуалы и Поул пытались преодолеть ширящийся раскол. С одной стороны, они в значительной мере разделяли богословские взгляды более умеренных реформаторов. С другой – они, как Лойола, инстинктивно хранили верность папе и Церкви. Не много найдется людей, которые могли бы, подобно Микеланджело, на протяжении почти полувека с близкого расстояния, во всех подробностях, наблюдать слабости, недостатки и причуды целого ряда понтификов. Однако он по-прежнему служил папе и посвятил себя созданию величайшего зримого символа папской власти – собора Святого Петра.

* * *

Конклав, которому предстояло избрать нового папу, собрался 29 ноября, и на нем присутствовало столько кардиналов, что их не удалось разместить в Сикстинской капелле и голосование было перенесено в капеллу Паолина, под совсем недавно завершенные суровые и мрачные фрески Микеланджело[1399].

Покойный папа в последний раз успел осмотреть «Распятие святого Петра» во вторую неделю октября. 13 октября флорентийский посланник сообщал, что восьмидесятидвухлетний понтифик чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы взобраться на приставную лестницу «из десяти-двенадцати ступеней» и разглядеть картину с лесов. Не прошло и месяца, как он скончался, не прошло, вероятно, и полутора месяцев, как леса убрали[1400]. Можно предположить, что в промежутке Микеланджело завершил фреску. В последний день работ, очень быстро, Микеланджело добавил на фреске четырех женщин, сбившихся в стайку в правом нижнем углу, потрясенных, испуганных, в страхе косящихся на поразительное, внушающее трепет зрелище. По-своему это удивительные образы, однако трудно вообразить персонажей более далеких от прекрасных, исполненных уверенности в своей красоте «Давида» или «Адама».

Как это уже случилось в 1523 году, мнения конклава снова разделились: одни предпочитали видеть папой ставленника Карла V, другие поддерживали мнение нового короля Франции Генриха II (Франциск I умер в 1547 году). Кардиналы Карла V в том числе голосовали за Поула, отчасти потому, что император до сих пор не утратил надежду на компромисс с лютеранами Северной Европы, а Поул, вероятно, попытался бы содействовать установлению религиозного мира. В начале декабря для избрания ему не хватило всего одного голоса; более того, он уже заказал папские облачения, а весть о его избрании послана в Париж, где повергла в скорбь Генриха II. Впрочем, Поул потерял голоса – в том числе оттого, что кардинал Карафа выступал против него, считая еретиком (и зачитал компрометирующее досье, которое собрал на него и приберег нарочно для такого случая), а также оттого, что остальные не доверяли чужеземцу-англичанину или полагали его слишком молодым. Конклав все длился и длился: один кардинал умер во время его проведения, вызвав обыкновенные в таких случаях слухи, что он-де был отравлен. В конце концов 8 февраля 1550 года папой был избран кардинал Джованни Мария Чокки дель Монте, принявший имя Юлия III.

В глубине души дель Монте (1487–1555) все это время был убежден, что совершенно точно сделается папой. По пути на конклав он встретил художника Джорджо Вазари и сказал ему: «Я еду в Рим и наверняка стану папой. Спеши закончить свои дела и, как только получишь известие, отправляйся в Рим, не дожидаясь других указаний или вызова»[1401]. Его-де по милости нового папы ожидает в Риме множество заказов. Вазари поступил, как ему велели: он вскочил на коня и поскакал в Рим, как только до Флоренции дошла весть об избрании Юлия III. Прибыв в Рим, Вазари направился прямо в Ватикан, облобызал папскую стопу, и Юлий, напомнив, что его предсказание оправдалось, тотчас же дал ему работу.

Одним из дел, которое Вазари пришлось бросить, был выпуск первого издания «Жизнеописания художников», которое как раз печатали в то время. Этот замысел Вазари вынашивал много лет, о нем было известно в кругах, близких к Микеланджело[1402]. Однажды в Риме, в середине сороковых годов, Вазари был приглашен вечером на ужин в дом к кардиналу Фарнезе; присутствовали многие литературно образованные люди, в том числе Аннибале Каро, Паоло Джовио и беспутный поэт Франческо Мария Мольца. (В одном сонете, обращенном к художникам, он приписывал свое духовное возрождение созерцанию «Страшного суда» Микеланджело.) Джовио заметил, что хотел бы добавить ряд жизнеописаний художников к тем кратким биографиям великих людей, что он уже составил.

Когда он замолчал, кардинал Фарнезе обратился к Вазари с вопросом: «Что вы об этом скажете, Джорджо? Разве это не будет прекрасное произведение, над которым стоит потрудиться?» Однако Вазари, похвалив прозу Джовио, возразил: «Будет, светлейший монсиньор… если только кто-нибудь, причастный искусству, поможет Джовьо расставить все по местам и сказать об этом так, как оно было на самом деле. Я так говорю, ибо хотя речь его была чудесна, но он во многом перепутал одно с другим»[1403]. Тогда все присутствующие на пиру стали предлагать, чтобы Вазари сам подготовил краткие биографии живописцев, на которые мог бы опираться Джовио. Вазари согласился и принялся составлять их, взяв за основу свои записки о художниках и скульпторах, которые для развлечения вел много лет. Когда он показал свой труд Джовио, тот стал настаивать, чтобы он сам сочинил книгу. Вазари не протестовал и с увлечением и восторгом взялся за работу.

29 октября, спустя три недели после семьдесят пятого дня рождения Микеланджело, великий труд был завершен[1404]. Через несколько дней Вазари составил список важных лиц, которым намеревался подарить экземпляр своей книги. Разумеется, преподнести ее в дар он собирался не только целой череде кардиналов и герцогу Урбинскому, но и Микеланджело. Вазари лично вручил ему подарок, и художник «принял его с большой радостью»[1405]. Как отмечал Майкл Хёрст, есть свидетельства, что мастер прочитал книгу Вазари, немного запоздалый подарок ко дню рождения, весьма и весьма внимательно[1406].

На безудержные восхваления его персоны и его творчества, содержащиеся в книге Вазари, он откликнулся изящным жестом, посвятив тому сонет, в котором превозносил достижения Вазари-живописца и, еще более того, Вазари-писателя. «Ученою рукой теперь нам дали / Вы новый плод усердья своего… Нам многих жизней повесть начертали»; по словам Микеланджело, Вазари сохранил память о давно ушедших художниках, словно воскресив их для потомков: «Но вы вернули вновь воспоминанье / О поглощенных смертию, – и вот, / Ей вопреки, оно навеки живо!»[1407]

В письме от 1 августа, адресованном Вазари, который на несколько месяцев вернулся во Флоренцию, Микеланджело намекал, что, подобно недавно скончавшимся Луиджи дель Риччо и Виттории Колонна, биограф сделался одним из близких его друзей, на которых он мог положиться и от которых мог ожидать утешения и моральной поддержки: «Вы, будучи воскресителем мертвых, продлеваете жизнь живущим, вернее, на бесконечно долгое время похищаете у смерти едва живых. Словом, я весь Ваш каков я есть»[1408].

До того Микеланджело знал Вазари много лет. Как мы уже видели, еще подростком он подобрал фрагменты мраморной руки «Давида», отбитой и расколотой во время политических беспорядков в апреле 1527 года, и тем самым помог спасти одно из величайших произведений знаменитого художника. Он утверждал, что на протяжении недолгого времени был учеником Микеланджело. Его собственный биограф Патриция Рубин полагает, что здесь Вазари скорее выдавал желаемое за действительное, однако в том, что Вазари почитал Микеланджело, вознеся его на пьедестал как персонажа «культа героев», нет никаких сомнений. Обосновавшись в Риме в середине сороковых годов, он всячески искал дружбы Микеланджело, неизменно спрашивал его совета по поводу любой своей работы.

В своем «Жизнеописании Тициана» Вазари передает любопытную историю, относящуюся к этим годам. Знаменитый венецианский живописец был самым серьезным соперником Микеланджело из числа его современников, он добился столь же великой славы и обладал столь же оригинальным, неоспоримым даром, но являл и противоположность Микеланджело. Сильные стороны Тициана: его портреты и пейзажи, обнаженные красавицы, натуралистическое изображение текстур и поверхностей, самая чувственная природа его живописи, выполненной масляными красками, – принадлежали к тем сферам, которыми Микеланджело пренебрегал или даже не признавал вовсе (а масляную живопись, как мы видели, считал делом для праздных ленивцев вроде Себастьяно).

В 1546 году кардинал Фарнезе призвал Тициана в Рим, где тот написал целый ряд великолепных картин, включая портрет Павла III с двумя внуками (самим кардиналом и герцогом Оттавио). Однажды Вазари, хорошо знавший Тициана, отправился навестить его в его мастерской в ватиканском Бельведере, а Микеланджело решил составить Вазари компанию. В это время Тициан работал над одним из своих шедевров на мифологическую тему, а именно над изображением Данаи, томно возлежащей на ложе с раздвинутыми ногами и принимающей в себя Юпитера, который, дабы соединиться нею, явился к ней в облике золотого дождя.

Далее в жизнеописании Тициана следует классический рассказ о визите в мастерскую художника. В Бельведере, по словам Вазари, они, «как это принято в присутствии художника», расхвалили картину. Однако потом, оставшись наедине, обсудили полотно венецианца более откровенно, и Микеланджело совершил ловкий критический маневр: превознося метод Тициана, он сумел точно указать его недостатки. «Говоря, что ему нравятся весьма его манера и колорит, [он], однако, жалел, что в Венеции с самого же начала не учат хорошо рисовать и что тамошние художники не имеют хороших приемов работы». Если бы Тициан получил достойное художественное образование и должным образом упражнялся в своем ремесле, то чего бы он только не достиг, если учесть «его прекраснейшее дарование и изящнейшую манеру»[1409]. К сожалению, Микеланджело достаточно было бросить на картину беглый взгляд, чтобы понять, что левая нога Данаи повернута совершенно неправильно.

Вазари неплохо знал Микеланджело и до публикации «Жизнеописаний», но их дружба явно упрочилась после 1550 года. Он поведал несколько историй об отношениях в те годы, когда он вновь перебрался в Рим. В юбилейном, 1550 году папа дал им особое разрешение совершить традиционное паломничество ко всем семи древним городским базиликам верхом, а не пешком, возможно учитывая почтенный возраст Микеланджело. «И вот, объезжая [эти семь церквей], они на пути от одной церкви к другой вели множество полезных и прекрасных, к тому же подробных разговоров об искусстве»[1410][1411].

Нет сомнений, что Микеланджело высоко ценил общество Вазари, его преданность и безграничное восхищение, которое тот ему неизменно выказывал. В письме, посланном ему в октябре 1550 года, когда он добывал в каррарских каменоломнях мрамор для гробниц, заказанных папой, Микеланджело просит его «возвращаться скорее»[1412]. Однако в даже не всегда достоверных историях о Микеланджело, включенных Вазари во второе издание «Жизнеописаний», содержатся намеки на то, что Микеланджело раздражало обожание, которым окружал его Вазари, хотя он в нем и нуждался. Его отношения с близкими людьми всегда были сложны: с одной стороны, он мечтал о тепле и взаимности, с другой – был склонен замыкаться в себе.

Сочетанием столь противоречивых чувств, возможно, объясняется и его странная, необъяснимая реакция на подарки. Он либо проявлял исключительную благодарность, либо вовсе отказывался от даров. Вазари поведал необычную, хотя и комическую историю об этой причуде мастера. Вырезая-де скульптуры по ночам, во тьме, «устроив шлем из картона, он к самой макушке прикреплял свечу, освещающую таким образом место, над которым он работал, оставляя свободными руки».

Заметив это, Вазари решил преподнести ему в подарок четыре огромные связки свечей общим весом восемнадцать килограммов. Его слуга через весь город пронес эту тяжкое бремя и доставил в Мачелло деи Корви поздно вечером, спустя два часа после заката, со всевозможными изъявлениями любезности. Однако Микеланджело наотрез отказался принять подарок. Тут слуга пришел в ярость и заявил: «„Мессер, пока я шел от моста, они оттянули мне руки, обратно домой я их не понесу; вот у вашего дома грязь такая густая, что их легко в нее понатыкать, и я все их зажгу“. – „Оставь их здесь, – ответил Микеланджело, – я вовсе не хочу, чтобы ты делал глупости у моего дома“»[1413].

Затем, неохотно приняв в дар свечи и многое другое, включая мула, сахар и бутыль мальвазии, он в благодарность сочинил причудливый, эксцентричный сонет, где преувеличенные изъявления признательности сочетаются со странным унынием, не имеющим никакой связи с общей темой сонета. Микеланджело благодарит друга за дары: «За ласку, за обилие щедрот, / За пищу, за питье, за посещенье, / Которое лишь радость мне несет, / Ничтожное, синьор мой, возмещенье – / Всего себя отдать вам в свой черед, / И это – долг, отнюдь не подношенье!»[1414] В середине сонета Микеланджело внезапно начинает сетовать на бессилие: «В чрезмерной тишине мои ветрила / Обвисли так, что в море не найдет / Пути мой челн, – и, как солому, ждет, / В безжалостных волнах меня могила»[1415].

Бо́льшая часть поздней корреспонденции Микеланджело посвящена подаркам, которые посылал ему из Флоренции его племянник и наследник Лионардо; иногда Микеланджело принимал их благосклонно, иногда неохотно. Часто эти дары включали в себя вино из винограда сорта «треббьяно», терпкого, свежего и обладающего фруктовым привкусом, но сейчас по большей части идущего на перегонку коньяка. Кроме того, Лионардо отправлял Микеланджело равиоли, груши и марцолино, мартовский нежный сыр из овечьего молока, поскольку художник по-прежнему любил тосканскую кухню своей юности.

Иногда Микеланджело милостиво благодарил, хваля качество вина и изысканность яств, но, если Лионардо ему не угодил, он не стеснялся в выражениях. 20 декабря 1550 года он писал: «Лионардо, я получил марцолини, а именно двенадцать головок, и они отменны. Часть я раздам друзьям, а часть оставлю себе, но, как уже писал вам прежде, не присылайте мне более ничего, коли я сам не попрошу, и особенно когда это стоит денег»[1416]. 21 июня 1553 года он извещал: «Лионардо, я получил от тебя посылку с треббьяно, которую ты мне послал, а именно сорок четыре бутылки. Вино очень хорошее, но его слишком много, так как мне больше некому его дарить, как я имел обыкновение делать. Поэтому в следующем году, если буду жив, ты мне его, пожалуйста, больше не посылай»[1417].

Микеланджело не только опасался оказаться у кого-нибудь в долгу, но и, как прежде, окружал свое творчество таинственностью. Однажды Вазари пришел к нему в дом в Мачелло деи Корви сразу после наступления темноты за каким-то рисунком. Узнав его стук, Микеланджело прервал работу и со светильником в руке впустил его в дом. Вазари объяснил ему, зачем пришел, и Микеланджело послал своего слугу Урбино наверх за означенным рисунком. Тем временем Вазари заметил ногу Христа, часть «Пьеты», которую в то время вырезал Микеланджело, и придвинулся поближе, чтобы ее рассмотреть: «Чтобы помешать Вазари разглядывать его работу, он выпустил светильник из руки, и, так как они остались в темноте, он кликнул Урбино, чтобы тот принес света, и, выйдя из-за перегородки, где и стояла его работа, он сказал: „Я так уже стар, что смерть уже частенько тянет меня за полу, чтобы я шел за ней, и настанет день, когда упадет и вся моя особа, как упал вот этот светильник, и огонь жизни погаснет“»[1418].

* * *

Удостоившийся почета и высочайшей славы, Микеланджело в эти годы все же нуждался в союзниках, потому что имел множество врагов. Архитектурные наследники Антонио да Сангалло отнюдь не сдались. С гневом и ужасом наблюдали они за тем, как пожилой и, с их точки зрения, не обладающий зодческим опытом мастер приступает к величайшему строительному проекту века и последовательно уничтожает замысел архитектора, которого они боготворили. О том, что на Микеланджело с самого начала обрушивались потоки яростной критики, недвусмысленно свидетельствует необычайный шаг, предпринятый Павлом III. 11 октября 1549 года, за два дня до того, как он поднялся на леса в капелле Паолина, и примерно за месяц до смерти, он издал именной указ, «motu proprio», предоставляющий Микеланджело, как главному архитектору собора, такие права, о которых большинство зодчих могли только мечтать.

Этот любопытный документ объявлял, что Микеланджело, «наш возлюбленный сын», «наш приближенный», «часто трапезничающий вместе с нами», пересмотрел и усовершенствовал проект собора Святого Петра, «придав ему лучший облик, чем прежде»[1419]. Далее в указе сей новый проект, который Микеланджело представил на папский суд, выполнив в мастерской в Мачелло деи Корви деревянную модель задуманного им храма, получал всяческое одобрение. Более того, папа заранее выделял средства на снос любых частей прежнего собора, во сколько бы ни обошлись эти работы. Все эти пункты, а также точный план Микеланджело надлежало соблюдать в будущем и не менять ни при каких обстоятельствах.

Естественно, что с избранием нового папы четыре месяца спустя хулители Микеланджело воспрянули духом. Согласно папским анналам, они утверждали, будто благородное сооружение, спроектированное Браманте и «чудесно украшенное» Антонио да Сангалло, «разрушил до основания», Микеланджело, низринувший камни, которые возвели они ценой невероятных затрат, и тем самым очернил их и умалил славу святого Петра, выстроив в память его всего лишь какую-то небольшую церковь. Коротко говоря, «всюду воцарился хаос из-за решений, принятых одним-единственным человеком»[1420]. Сторонники покойного Антонио да Сангалло пребывали в ярости и, более того, привлекли на свою сторону уполномоченных Ведомства по делам возведения собора.

В начале 1551 года, дабы обсудить все эти жалобы, было созвано совещание, драматический апогей которого описывает Вазари. Уполномоченные, представляемые кардиналами Джованни Сальвиати и Марчелло Червини, посетовали, что одна из полукруглых ниш окажется слишком темной, если выстроить ее так, как задумал Микеланджело (эта часть здания именовалась Капеллой французского короля, поскольку была преемницей старинной капеллы Санта-Петронилла, для которой Микеланджело высек из мрамора «Пьету» полвека тому назад). Микеланджело отвечал, что намерен пробить еще три окна в своде над нею. Тут кардинал Червини не выдержал и взорвался: «Но вы же никогда нам об этом не говорили!»

Микеланджело дал ответ, исполненный самоуверенной надменности, едва ли не походившей даже на гордыню: «Я не обязан и не желаю говорить никому, и даже Его Святейшеству, о том, что я обязан или хочу делать. Ваше дело – доставать деньги и следить за тем, чтобы их не воровали, о проекте же постройки предоставьте заботиться мне».

В этом «обмене любезностями» сквозила и личная неприязнь собеседников друг к другу, ведь кардинал Червини выступал как суровый реформатор непримиримо традиционалистского толка, а в то время, когда римская инквизиция все пристальнее присматривалась к друзьям Микеланджело – спиритуалам, занимал пост в ее составе. Далее уполномоченные Ведомства обвинили Микеланджело в том, что избранный им план церкви непристоен и даже противоречит христианским догматам. Они утверждали, что Микеланджело «возводит храм в форме солнца, испускающего лучи»: дело в том, что центрическое круглое здание с исходящими от него, наподобие лучей, бастионами действительно могло показаться кому-то странным и языческим.

Как всегда, Микеланджело было важно сохранить полный контроль над ситуацией. Обращаясь к папе, он воскликнул: «Если же усилия, какие я положил, не приносят душе утешения, значит даром я теряю время и труды!» Тем самым он намекал, что, если базилика не будет возведена согласно его собственному плану, работа не принесет ему удовлетворения. Собор Святого Петра был его даром Господу. Во время совещания Юлий III решительно стал на сторону Микеланджело и положил руку ему на плечо со словами: «Вознаграждены будут и душа ваша, и тело, в том не сомневайтесь»[1421].

Понтификат Юлия во многом стал продолжением правления Павла III, не в последнюю очередь потому, что он, подобно своему предшественнику, неизменно поддерживал Микеланджело. На протяжении многих лет занимавший важные церковные должности дипломат и специалист по каноническому праву, он столь же долго пребывал при папском дворе. Во время захвата Рима он оказался в числе заложников, взятых имперскими войсками; его подвешивали за волосы и подвергали унизительной шутовской казни[1422]. Он видел, каким почетом окружают Микеланджело два его предшественника, и полностью разделял их восхищение его творчеством. Его восторг перед автором «Давида» и «Страшного суда» зачастую принимал гротескные черты. По словам Кондиви, папа не только во всеуслышание заявлял, что с радостью готов отдать годы собственной жизни и пожертвовать собственной кровью, лишь бы продлить жизнь художника, но и что, если Микеланджело умрет, он велит забальзамировать его тело, чтобы останки великого мастера вечно пребывали рядом с ним[1423].

Юлий проявлял эксцентричность и во многом другом. Подобно Павлу III и Клименту VII, он отличался непотизмом. Он пожаловал кардинальский сан пятерым своим родственникам, а это уже выходило за рамки приличий. Скандал вызвало одно из этих назначений, а именно дарование кардинальской шапочки Инноченцо дель Монте (1532–1577), отчасти потому, что ему исполнилось всего семнадцать и он был приемным сыном брата папы, отчасти из-за широко распространившихся слухов, будто он – папский любовник. Сплетники уверяли, будто Юлий влюбился в Инноченцо, носившего в ту пору имя Сантино, сына одного из его слуг, когда тому было всего тринадцать. Согласно другой версии, он был нищим, которого Юлий подобрал где-то на улицах Пармы, или внебрачным сыном папы. Ни одна из этих историй не способствовала укреплению авторитета Церкви[1424].

Новый папа любил наслаждения и разбирался в искусствах. Он потратил немалые деньги на великолепную резиденцию в полях неподалеку от Порта дель Пополо (Фламиниевых врат). Это здание, получившее имя Вилла Джулия, было спроектировано архитектором Джакомо Бароцци да Виньола (1507–1573) под руководством Вазари. Во время строительства ничего не делалось «без мнения и суждения» Микеланджело[1425]. (Не исключено, что в тот вечер, когда Микеланджело уронил светильник, Вазари пришел к нему именно за рисунком, запечатлевшим какие-то архитектурные детали Виллы Джулия.)

При жизни Юлия Микеланджело единолично распоряжался возведением собора Святого Петра, хотя его противники не сдавались. Уполномоченные подали папе докладную записку, в которой выражали недовольство поведением Микеланджело, особенно его «манией» сносить все, что выстроил его предшественник. «Впрочем, – лаконично замечали они, – если папа удовлетворен ходом строительства, нам более нечего сказать»[1426].

У Микеланджело нашлись и другие супостаты. В 1550 году вышел в свет еще один том писем Аретино, включавший совершенно новое о «Страшном суде». За то время, что прошло между двумя письмами, Аретино успел обидеться на мастера за отказ вознаградить его лесть картоном для секции «Страшного суда» (который писатель счел весьма подходящим подарком, о чем без стеснения и сообщил Микеланджело). В конце концов он разразился красноречивыми обвинениями в адрес художника, собрав воедино все враждебные критические отзывы о фреске: Микеланджело осмелился не только «написать мучеников и девственниц в неподобающих позах, но и показать грешников, уволакиваемых демонами в преисподнюю за срамные части», и изобразил он все это не в борделе, дословно: bagnio (бане), но в «священнейшей капелле всего мира».

Далее Аретино упрекал Микеланджело в его печально известной склонности к уединению: «Ощущая собственную божественность, Вы не удостаиваете своим обществом окружающих». Он указывал, что если бы Микеланджело подарил ему рисунок, который он просил и которого, очевидно, так и не получил, то посрамил бы тех, кто уверяет, будто он делает такие подарки лишь молодым людям – своим любимцам, «неким Герардо и Томмазо»[1427].

Хотя злоба Аретино была вызвана личной обидой, а его лицемерие, если учитывать, что высказывал его знаменитый порнограф, просто поражало бесстыдством, потоки критики в адрес «Страшного суда» не иссякали. В 1549 году некий анонимный флорентиец выразил отвращение плотской, мирской светскостью, свойственной большинству тогдашних картин на религиозные сюжеты, и возложил вину за их непристойность лично на Микеланджело и на Павла III: он, дескать, позволил написать столь «грязную и непристойную» картину в капелле, где совершается Божественная литургия[1428]. В обществе росло и крепло убеждение, что «Страшный суд» нельзя оставлять в его нынешнем виде.

Однако, вероятно, более всего уязвил Микеланджело фрагмент письма Аретино, где тот утверждал, что мастер не сдержал слово и не завершил гробницу Юлия II, хотя и получил за нее огромный гонорар от самого папы и его наследников. Даже законченная, гробница продолжала беспокоить Микеланджело. В 1553 году литературный единомышленник и помощник Микеланджело Аннибале Каро написал секретарю герцога Урбинского: Микеланджело-де до сих пор «столь огорчен той немилостью, в которую впал у герцога, что одно это способно прежде времени свести его в могилу»[1429].

Желание предъявить миру свой вариант истории строительства гробницы, вероятно, вдохновило или даже подстегнуло Микеланджело на создание второй своей биографии, которое он поручил своему ассистенту Кондиви, почти наверняка в соавторстве с Каро[1430][1431]. Возможно, существовали и другие причины опубликовать собственное жизнеописание. Вазари, хотя и упрекал Джовио за ошибки и неточности, сам допустил немало погрешностей и многое не включил. Более того, он изложил рассказ о жизни Микеланджело с собственных литературных позиций, в своем собственном стиле. В отношениях между биографом и его героем, если он еще жив, неизбежно появляется напряженность. Перспектива увидеть свою биографию и не узнать себя глубоко тревожила Микеланджело, страстно жаждавшего полностью подчинить себе все аспекты своего творчества.

История уже знала образец краткой автобиографии, объемом всего в несколько страниц, созданной флорентийским скульптором XV века Лоренцо Гиберти. Однако, в сущности, жизнеописание, составленное Кондиви, ознаменовало собой появление нового жанра; его, как и многое другое, будь то в камне, в красках или в стихах, изобрел Микеланджело. В результате перед читателем его жизнеописание предстало сокращенным до ряда ярких, эффектных сцен: вот отрок-ваятель встречает в саду скульптур Лоренцо Медичи, вот молодой мастер скачет прочь из Рима, спасая свою жизнь, вот он бросает вызов Юлию II в Болонье, – и именно так с тех пор мир воображает путь Микеланджело. Однако, как и многие другие поздние творения Микеланджело, «Жизнеописание» производит впечатление замысла, от которого мастер отвлекся, не успев завершить, и который заканчивали другие (отсюда и те странные ошибки, что в нем встречаются).

16 июля 1553 года, когда вышла в свет книга Кондиви, Микеланджело вновь обрел покой и уверенность в себе; его всецело поддерживал папа, готовый выполнять любые его требования, его окружали друзья и благоговейные помощники. Однако его героическая борьба еще не подошла к концу. Пройдет всего два года, как ему, достигнув восьмидесяти лет, придется столкнуться с новым, враждебно настроенным понтификом и вскоре после этого понести новую горькую утрату.

Герцог Козимо Медичи давно чаял завлечь Микеланджело назад в его родной город. В 1550 или 1551 году герцог подсылал к нему в качестве эмиссара Бенвенуто Челлини; миссия провалилась, но результаты ее вышли по-своему показательными. Челлини выполнил прекрасный бронзовый портретный бюст банкира Биндо Альтовити (1491–1557), друга Вазари и Микеланджело и одного из флорентийских противников режима Медичи, нашедших пристанище в Риме. Увидев этот бюст, Микеланджело неожиданно послал Челлини письмо, в котором горячо хвалил его творение. Оно сохранилось лишь в автобиографии Челлини, но производит впечатление подлинного, в том числе поскольку в нем содержится весьма характерная деталь: Микеланджело, всегда чрезвычайно внимательно относившийся к освещению, сетовал на то, что в покое, где установил бюст Альтовити, мало света.

Челлини показал письмо своему повелителю герцогу Козимо, и тот стал настаивать, чтобы ювелир в свою очередь написал Микеланджело, обещая ему великие милости, если он вернется во Флоренцию. Микеланджело не ответил. В следующий свой приезд в Рим Челлини, обсудив денежные дела с Альтовити и поцеловав туфлю папы, отправился с визитом к Микеланджело и повторил все то, что уже сообщил ему письмом. На это Микеланджело сказал, что должен завершить строительство собора Святого Петра и не может уехать из Рима. Челлини принялся увещевать и улещивать его, расписывая достоинства герцога. «Он вдруг взглянул на меня пристально и, улыбаясь, сказал: „А вы как им довольны?“»[1434] Разумеется, Микеланджело знал, что Козимо склонен к скупости и излишней властности, и потому не собирался идти к нему на службу.

23 марта 1555 года, спустя десять дней после восьмидесятого дня рождения Микеланджело, Юлий III умер, возможно не вынеся жесточайшей диеты, которую его лекари прописали ему как средство от подагры. На сей раз выборы папы не затянулись надолго, и конфликт между французскими и имперскими кандидатами не грозил длить их бесконечно[1435]. Французские кардиналы еще садились на корабль в Марселе, собираясь отправиться на конклав, а присутствующие в Риме их коллеги тем временем быстро и единодушно избрали нового папу. Им оказался кардинал Марчелло Червини, тот самый уполномоченный Ведомства по делам возведения собора, на которого Микеланджело обрушился с отповедью и которому едва ли не нанес публичное оскорбление.

Подобно своему предшественнику, суровому голландцу Адриану VI, новый папа решил оставить себе крестильное имя и нарек себя Марцеллом II. Выбор имени также предрекал, что папство его возьмет курс на реформы в духе укрепления строгого традиционного католичества. Естественно, когда он взошел на престол, противники Микеланджело, всячески хулившие предложенный им план строительства собора, воспрянули духом и решили, что пробил их час. В конце концов, новый понтифик разделял и отстаивал их взгляды. Микеланджело подробно писал Вазари о том, как против него интригуют враждебно настроенные архитекторы и церковные сановники; Вазари сообщил о случившемся герцогу Козимо, а тот приказал ему убеждать Микеланджело вернуться во Флоренцию, – добавив, что там делать ему решительно ничего не придется, «как только время от времени с ним советоваться по поводу выполняющихся по его проектам архитектурных работ»[1436]. Возможно, Микеланджело всерьез подумывал принять приглашение, полагая, что папа Марцелл снимет его с поста главного архитектора собора. Однако Марцелл правил всего двадцать два дня: 1 мая он умер от удара.

Спустя неделю Микеланджело написал Вазари; он объявлял, что не может бросить строительство собора, ибо таков его долг, и просил у герцога, «чтобы он мне дозволил продолжать здесь начатую работу и оставить ее с доброй славой, честью и без греха»[1437]. Видимо, он был убежден, что, кто бы ни стал папой, ему разрешат завершить сооружение храма.

Возможно, он надеялся, что папой изберут Поула, который опять-таки чуть было не взошел на престол: ему не хватило до избрания всего двух голосов, – но Поула уже не было в Риме. В июле 1553 года, когда вышло в свет «Жизнеописание Микеланджело» Кондиви, умер король Эдуард VI Английский. Мария, его сводная сестра и преемница, была убежденной католичкой, и потому год спустя Поула отправили в Англию в качестве папского легата[1438]. Микеланджело утратил еще одного друга и единомышленника.

На конклаве в мае 1555 года кардинал Карафа еще раз расстроил планы сторонников Поула и искусно воспрепятствовал избранию папой кардинала д’Эсте, сына герцога Альфонсо. В конце концов 23 мая Карафа сам взошел на папский престол, приняв имя Павла IV. Подобно Марчелло Червини, он был непреклонным и непримиримым традиционалистом, вознамерившимся очистить католичество от всевозможного вольнодумства. Он был главным вдохновителем создания Римской инквизиции и подозревал в ереси нескольких друзей Микеланджело, включая Поула и недавно скончавшуюся Витторию Колонна. Кроме того, Карафа ненавидел иезуитов; узнав о его избрании, Лойола побледнел и затрепетал.

Возможно, переписка Микеланджело с Витторией Колонна пропала именно во времена понтификата Павла IV[1439]. За несколько лет до этих событий Кондиви упоминал, что у Микеланджело до сих пор хранится «множество» ее писем[1440]. До нас дошли только семь. Если бы Виттория в описываемое время была жива, то почти наверняка предстала бы перед церковным судом; когда Поул умер в Англии 17 ноября 1558 года, в Италии как раз проводилось расследование его еретических взглядов.

Поул всего на несколько часов пережил свою кузину королеву Марию, при которой, в сущности, исполнял обязанности премьер-министра. С 1556 года он занимал пост архиепископа Кентерберийского. За эти два года около двухсот восьмидесяти протестантов были казнены за еретические убеждения; горькая ирония заключается в том, что Поула и самого подозревали в подобном преступлении[1441].

Новый папа не снял Микеланджело с должности главного архитектора собора Святого Петра. Впрочем, его внезапно лишили жалованья[1442]. Микеланджело неоднократно утверждал, что работает на строительстве собора, не получая вознаграждения. Он настоял на том, чтобы в именной указ motu proprio Павла III, изданный в 1549 году, включили упоминание о том, что он-де создал проект базилики, «не требуя награды или оплаты», каковую папа несколько раз предлагал ему, но вместо этого он-де вызвался работать безвозмездно, «движимый лишь непритворной преданностью церкви и искренним желанием трудиться ей на благо»[1443].

Позицию Микеланджело можно воспринимать двояко. Действительно, он не получал отдельной оплаты за строительство собора Святого Петра. С другой стороны, с 1535 года он имел внушительный доход как живописец, ваятель и зодчий папского двора. Жалованье его составляло сто золотых скудо в месяц. Необходимо оговорить, что иногда его гонорар запаздывал, и лишь половину назначенной суммы он получал наличными: вторая половина складывалась из прибыли от переправы через По и синекуры в Римини. Тем не менее, как указывает специалист по финансам Микеланджело Рэб Хэтфилд, гонорары он получал гигантские, больше, чем Пьеро Содерини на посту гонфалоньера Флоренции, и в двенадцать раз больше, чем жалованье, которое выплачивал Тициану Карл V[1444]. Кроме того, Микеланджело тратил мало, вел весьма скромный образ жизни, а дом свой давным-давно вырвал из рук делла Ровере. Бо́льшую часть денег он вкладывал в недвижимость или прятал в сундук у себя в спальне.

Возможно, в 1555 году кто-то просто решил отнестись к его заявлениям серьезно. Не исключено также, что оба папы, взошедшие на престол этой весной, по рассеянности, по забывчивости не возобновили с ним контракт. В своих дневниках-ricordi Микеланджело мрачно замечает, «папа Карафа» лишил меня годового жалованья в тысячу двести золотых монет, «что положил мне папа Фарнезе»[1445]. Кроме того, в сентябре он потерял доход от синекуры. Следующие пять лет, получив лишь единовременную оплату своих трудов в размере двухсот скудо, он действительно работал бесплатно.

Его не утешал тот факт, что строительство требовало все меньше усилий. Сооружение собора весьма продвинулось в последние годы жизни Павла III и первые годы правления Юлия III. В декабре 1550 и феврале 1552 года Микеланджело устроил большие пиры в ознаменование успешного хода работ. Счета за первое из этих празднеств, на которые были приглашены резчики, каменщики, рабочие, трудившиеся на строительстве, дают определенное представление о том, какой огромный коллектив был у Микеланджело в подчинении: «Сто фунтов колбас, купленных у мясника Нанно», «девяносто фунтов свиного бока», «две бочки вина», «две с половиной дюжины шапочек», – последние, вероятно, задумывались в качестве сувениров, и все приглашенные надевали их во время пира[1446].

Однако затем ход работ замедлился по обычной причине: папа вступил в войну, бесконечно длившуюся в Италии, и папская казна стала стремительно опустошаться. В июне 1555 года очередной эмиссар герцога Козимо, на сей раз камерарий по имени Лионардо да Анкона, прибыл к художнику с целью завлечь его назад во Флоренцию, но Микеланджело, как он объяснил Вазари, намеревался не покидать Рим и продолжать постройку – по крайней мере, пока «не добьется такого ее состояния, чтобы нельзя было ее изменить, придав ей другую форму». «Ведь если я уеду раньше, то окажусь причиной великого крушения, великого позора и великого греха»[1447].

Одной из причин, по которой его столь страстно жаждали вернуть во Флоренцию, было желание герцога Козимо завершить великолепные сооружения, увековечивающие память клана Медичи в Сан-Лоренцо. Как уже отмечалось выше, в библиотеке до сих пор недоставало такого жизненно важного элемента, как лестница. На ее месте возвышалась только груда отесанных камней, на полу виднелась разметка да стояла грубая глиняная модель. Точного ее плана так и не удалось обнаружить. Очевидно, что извлечь его можно было только из сознания мастера.

В правление Павла III в Рим был послан скульптор Триболо, чтобы попытаться убедить Микеланджело вернуться во Флоренцию и закончить строительство в Сан-Лоренцо, но великий мастер отказался сотрудничать с посланцем герцога, не пожелал даже покинуть Рим и уверял, будто забыл, какой облик хотел некогда придать лестнице. В конце концов герцог попросил Вазари, близкого друга художника, написать Микеланджело и молить его о помощи. Микеланджело несколько неохотно отвечал, что, «если бы я мог вспомнить, какой ее задумал, я не заставил бы просить себя. Мне, правда, представляется в уме, как со сне, некая лестница, но я не думаю, чтобы она была именно такой, о какой я тогда думал, ибо представляется мне нечто нескладное»[1448]. Далее он детально описывал свое видение вестибюля Сан-Лоренцо, руководствуясь которым, но кое-что изменив, Вазари и скульптор и архитектор Бартоломео Амманати сумели завершить проект. По словам Вазари, оригинальность замысла поразила всех, ведь ступени изливались словно лава из жерла вулкана и почти заполняли собой вестибюль. В Сан-Лоренцо Микеланджело заново изобрел такую деталь здания, как лестница, подобно тому как прежде заново вообразил стены, окна и остальные архитектурные элементы здания.

Остается только гадать, почему Микеланджело столь упорно отказывался обсуждать лестницу и сотрудничать с флорентийцами. Может быть, он действительно не мог припомнить свой замысел, в конце концов, ни много ни мало тридцатилетней давности; может быть, изначально он намеревался выбрать окончательные размеры лестницы на месте. С другой стороны, нельзя исключать, что, сколь бы вежливо он ни отвечал на письма герцога Козимо и сколь бы учтиво ни беседовал с его придворным, в душе он недолюбливал герцога, не доверял ему и не стремился помогать.

Этой осенью Микеланджело пережил две утраты. Первой стала смерть его младшего, последнего остававшегося в живых брата Джисмондо Буонарроти, случившаяся 13 ноября 1555 года. Услышав эту весть, писал Микеланджело племяннику Лионардо, он «испытал большое горе»[1449]. Однако вскоре на него обрушился еще более тяжелый удар. В тот день, когда он писал Лионардо, его слуга Франческо д’Амадоре по прозвищу Урбино уже был серьезно болен[1450]. Микеланджело был убит горем, словно потерял сына; он сам ухаживал за Урбино и спал не раздеваясь, чтобы быстрее встать и подойти к его постели, когда его слуге или, как писал Вазари, «говоря вернее, его товарищу, каковым его можно назвать и как он сам его называл»[1451], понадобится помощь.

Их и в самом деле связывали тесные узы. Когда за несколько лет до описываемых событий в Рим приехал Челлини с миссией убедить Микеланджело вернуться во Флоренцию, то в беседе с мастером сделал глуповатое предложение: пусть, мол, в его отсутствие в Риме за строительством собора наблюдает Урбино, а указания от Микеланджело получает в письмах, хотя, по мнению Челлини, он был всего лишь «подмастерьем», который «жил у него скорее как мальчик или как служанка» и якобы «ничему не научился в художестве» за те четверть века, что прослужил у мастера. В конце концов, измученный просьбами и доводами Челлини, Микеланджело «повернулся к своему Урбино, как будто спрашивая его, что он об этом думает. Этот его Урбино тотчас же, на этакий мужицкий лад, превеликим голосом так сказал: „Я никогда не хочу расставаться с моим мессером Микеланьоло, покамест или я не сдеру с него кожу, или он с меня не сдерет“»[1452].

3 декабря Урбино умер, и Микеланджело предался безудержной скорби. Как писал он племяннику Лионардо, «оставил он меня весьма огорченным и подавленным, настолько, что мне слаще было бы умереть вместе с ним из-за любви, которую я к нему питал… Почему мне и кажется, что я сейчас из-за его смерти остался без жизни и не могу найти себе покоя»[1453]. Почти три месяца спустя Микеланджело по-прежнему изнемогал от скорби; 23 февраля 1556 года он писал Вазари: «Бо́льшая часть меня ушла вместе с ним, у меня не осталось ничего другого, кроме бесконечных бедствий»[1454]. Ощущение утраты и одиночества столь мучило его, что он даже стал просить Лионардо приехать в Рим и поселиться вместе с ним. В конце апреля он все еще был столь потрясен, что всякое мгновение ожидал собственной смерти.

В целом реакция Микеланджело на смерть Урбино более всего напоминала отчаяние человека, потерявшего отца, сына или любовника, хотя нет никаких свидетельств, что между ним и его помощником существовали близкие отношения. В этот период жизни Микеланджело подобная связь между ними представляется особенно маловероятной, поскольку Урбино в 1551 году женился на своей соотечественнице, уроженке области Марке; вместе они жили в доме Микеланджело, она родила ему детей, в том числе старшего мальчика, нареченного именем Микеланджело д’Амадоре[1455]. Впрочем, если Урбино и не был его возлюбленным, Микеланджело горевал по нему так, словно действительно утратил того, с кем разделял ложе. Судя по их отношениям, Микеланджело отчаянно нуждался в близости и тепле, не непременно сексуального свойства. С возрастом эта потребность, по-видимому, только усилилась.

С вдовой Урбино Корнелией и ее детьми Микеланджело обращался как с членами семьи, которую они ему до известной степени заменили[1456]. Она часто писала ему, прося совета; в какой-то момент он серьезно подумывал взять к себе на воспитание ее сына, маленького Микеланджело. Он стал мягче относиться к членам собственной семьи после того, как в 1554 году, после бесконечных обсуждений всевозможных потенциальных невест, Лионардо женился на Кассандре ди Донато Ридольфи. Впоследствии у них родилось множество детей; некоторые умерли, включая еще одного мальчика, окрещенного Микеланджело, но часть из них выжила, в том числе наследник рода по имени Буонаррото и еще один Микеланджело.

Давней, заветной мечтой Микеланджело было возродить семейство Буонарроти, вернув ему былые богатство и славу почтенной флорентийской династии; впервые подобные мысли посетили его еще до того, как возник замысел возвести гробницу Юлия. Теперь он достиг своей цели. Он нажил состояние, которого хватит нескольким поколениям семейства Буонарроти, а потомки Лионардо обеспечили продолжение рода.

Тем не менее, если Лионардо случалось не угодить ему каким-нибудь подарком, Микеланджело по-прежнему мог реагировать раздражительно и недовольно: «Я уже писал тебе о получении треббьяно и о том, как, не попробовав его на вкус, раздарил немалую часть бутылок в уверенности, что оно такое же хорошее, как то, которое ты не раз присылал мне прежде; за это я поплатился срамом и огорчением»[1457]. Со своей стороны, как всегда подозревал Микеланджело, Лионардо пристально и неусыпно следил за своим наследством.

Неизбежная бурная ссора из-за финансовых вопросов произошла между ними в конце жизни Микеланджело, когда он подарил огромную сумму денег преемнику Урбино, своему слуге Антонио дель Франчезе, происходившему из того же города Кастель-Дуранте в области Марке, что и Урбино. Эту историю изложил Вазари, впрочем, перепутав имена слуг. Однажды он спросил у Антонио, что тот будет делать после его, Микеланджело, смерти. Антонио ответил, что тогда придется ему искать другого господина. «Ах ты несчастный, – сказал ему Микеланджело, – надо мне помочь твоей бедности»[1458].

И он подарил Антонио две тысячи скудо, гигантскую сумму, составлявшую примерно две трети его собственного гонорара за роспись Сикстинской капеллы или двадцать годовых жалований профессора Флорентийского университета[1459]. 14 апреля 1563 года Микеланджело подтвердил в официальной дарственной, что эти деньги – полученная на законных основаниях собственность Антонио. Спустя несколько месяцев он яростно опроверг предположение Лионардо, что его ограбили. С ним обращаются как нельзя лучше, настаивал Микеланджело, а потом, он не младенец и сам способен о себе позаботиться. Те же, кто уверяет Лионардо в обратном, – лжецы и негодяи.

Несомненно, Микеланджело странно относился к деньгам. Он копил деньги, зачастую юлил и хитрил ради денег, требовал денег, движимый, как можно догадаться, сложными чувствами: с одной стороны, страхом перед бедностью, глубоко укоренившимся еще в детстве, а с другой – решимостью поставить себя на равных с заказчиками, вызвав их уважение. Тем не менее иногда, как в вышеописанном случае, он мог проявлять почти ошеломляющую щедрость. В основе обоих вариантов поведения, возможно, лежало желание непременно контролировать ситуацию. Это он решал, какого вознаграждения заслуживает, это он решал, кого осыпать деньгами.

Утрата части доходов продолжала печалить Микеланджело на протяжении всего понтификата Павла IV[1460]. За него пытался ходатайствовать Донато Джаннотти, но безуспешно. Вступался за него и Себастьяно Маленотти, вместе с Микеланджело состоявший архитектором на строительстве собора Святого Петра и живший в доме мастера. Маленотти убеждал уполномоченных упомянуть о причиненной Микеланджело несправедливости в беседе с папой, но тщетно. В марте 1556 года Маленотти признавался Лионардо Буонарроти, что Микеланджело постепенно стал преодолевать боль от утраты Урбино, но исцелился бы от скорби быстрее, если бы ему вернули жалованье. Существовали причины, в том числе враждебность папы, по которым просьба Микеланджело не была уважена. Павел IV непоколебимо стоял на позициях богословской ортодоксальности и намеревался реформировать Церковь, ужесточая, искореняя и запрещая[1461]. Он стал быстро терять популярность в Риме, пытаясь искоренить проституцию, азартные игры и богохульство. Он заставил римских евреев носить особую одежду, отличающую их от христиан, и переселил их в гетто. Он учредил цензуру в форме индекса запрещенных книг и подумывал о том, чтобы снести алтарную стену Сикстинской капеллы, а это повлекло бы за собой неизбежное уничтожение «Страшного суда». Возможно, снос с самого начала был затеян с целью избавиться от шокирующих фресок, ведь, по словам Вазари, он уже велел Микеланджело «привести в порядок» роспись, так как «фигуры, там изображенные, слишком непристойно выставляли свои срамные части». На это Микеланджело дал еще один надменный и горделивый ответ: «Скажите папе, что это дело небольшое и порядок навести там нетрудно. А он пусть наведет порядок во всем мире, навести же порядок в живописи можно быстро»[1462]. (Впрочем, эту отповедь он произнес не Павлу в лицо, и едва ли нашелся хоть кто-то, осмелившийся передать его слова понтифику.)[1463]

Павел IV был предвестником новой, нетерпимой эпохи, но в некоторых отношениях он напоминал своих предшественников Юлия II и Павла III. Он был раздражительным неаполитанским аристократом, который, не в силах противиться соблазну, всячески покровительствовал своим родственникам Карафа и люто ненавидел испанцев, возможно, потому, что они заняли его родные земли. Подобно Юлию II, он был полон решимости изгнать из Италии варваров, но преуспел весьма мало.

В середине 1556 года испанское войско под командованием герцога Альбы приготовилось напасть на Рим; горожане стали опасаться повторения катастрофы 1527 года[1464]. Город укрепили, а его фортификации восстановили и упрочили, затрачивая на них, по мнению венецианского посланника, примерно по восемьдесят тысяч скудо в месяц. Эти огромные расходы себя не оправдали. 1 сентября Альба вторгся в Папскую область, а 15-го разорил небольшой город Анагани. Спустя десять дней Микеланджело, в сопровождении Маленотти и своего нового слуги Антонио, отбыл на север.

В письме к Лионардо Микеланджело довольно неискренне объяснял свой отъезд желанием отправиться на богомолье в Лорето[1465]. Нельзя отрицать, что по временам, когда поток его доходов иссякал, Микеланджело обращался к мыслям о божественном и подумывал совершить паломничество ради спасения души. В сороковые годы, когда ему в очередной раз перестали поступать деньги за переправу через По, он решил было даже, не пожалев усилий и времени, отправиться в Сантьяго-де-Компостела. Однако теперь он просто тщился скрыть свой страх, бросившись в поспешное паническое бегство, последнее из целого множества за его долгую жизнь.

Маленькая компания прибыла в городок Сполето в умбрийских холмах и остановилась там. По-видимому, отдых в сельской местности пришелся Микеланджело по вкусу. В декабре того же года он писал Вазари, что, «наряду с большими неприятностями и расходами, испытал великое наслаждение в Сполетанских горах… Так что я вернулся в Рим меньше чем на половину самого себя, ибо поистине нигде не найдешь себе покоя, кроме как в лесу»[1466]. Странно вообразить столь презиравшего пейзажную живопись Микеланджело, который наслаждается покоем в поросших лесом, тенистых холмах Умбрии. Но он и сам происходил из холмистой местности, Сеттиньяно. Не только тревожные, но и блаженные дни он провел в Апуанских Альпах. Микеланджело и в самом деле любил возвышенные, уединенные места.

В конце октября его вызвали назад в Рим. Строительство собора продолжалось, однако неудивительно, что, пока над папской казной тяготел долг в миллион скудо, жалованье Микеланджело так и не возвращали. В этот момент он чуть было не вернулся во Флоренцию. Ему оставалось только закончить деревянную модель купола и фонаря базилики, венчающего все здание навершия, так, чтобы никто более не изменил его план. Тогда он смог бы уехать из Рима. В письме к вдове Урбино Корнелии он сообщал, что вернется в Тоскану к концу лета[1467].

Но тут обнаружилась чудовищная ошибка, вина за которую, по крайней мере отчасти, лежала на Микеланджело. Маленотти неверно интерпретировал один из его рисунков, и в результате свод над апсидой, известной как Капелла французского короля, стали возводить не по тому кружалу, какое выбрал Микеланджело, да и самую каменную кладку затем выложили неправильно, отчего ее оставалось лишь разобрать. По репутации и самолюбию Микеланджело был нанесен серьезный удар. «И если бы можно было умереть от стыда и от горя, – писал он Вазари, – меня уже не было бы в живых»[1468].

Виновным объявили Маленотти, его уволили, и он, по словам Микеланджело, всюду принялся распускать о случившемся лживые слухи. Вся эта история выглядит довольно странно. Микеланджело уверял, будто несчастье произошло оттого, что старость и нездоровье не позволяли ему должным образом наблюдать за ходом строительства. Однако, если ошибку не замечали столь долго, что за прошедшее время успели возвести часть свода, это означает, что Микеланджело почти не посещал строительную площадку. Можно предложить и альтернативную версию: на нем лежала более серьезная ответственность, чем он готов был признать. В любом случае враждебно настроенные к нему зодчие получили еще один козырь: работа и так шла медленно, а тут пришлось даже переделывать уже выполненное. Гордое упрямство помешало Микеланджело уехать из Рима.

Любимый архитектор папы Пирро Лигорио (ок. 1510–1583), конечно, хотел бы возглавить строительство собора Святого Петра, но Павел IV, хотя и не платил Микеланджело, обнаружил, что, подобно своему предшественнику, не может обойтись без его советов. В сентябре 1558 года флорентийский посланник отправил в Рим депешу, в которой выражал беспокойство тем, как много времени приходится ему тратить на папские заказы[1469]. Художник отвечал, что папа вызывает его к себе каждый день и они подолгу беседуют, но он чаще всего просто слушает (папа Павел IV был известен своей неумеренной разговорчивостью).

Микеланджело был поражен количеством проектов, которые вознамерился осуществить папа. Когда он спросил понтифика, какие именно сооружения тот хотел бы возвести, то получил ответ: «cose grande, grandissime», «величественные, как нельзя более величественные». Когда у него стали выпытывать, что именно папа имел в виду под «величественными, как нельзя более величественными» сооружениями, он хотел было что-то сказать, но тут спохватился и добавил: «Невместно обсуждать решения папы». Поэтому, к сожалению, мы никогда не узнаем, как собирался Микеланджело завершить свою мысль. Однако в любом случае, судя по этой беседе, Микеланджело стал уставать от общения с Павлом IV.

Все эти сведения флорентийский посланник получил через посредство Франческо Бандини (ок. 1496–1562), встретившего Микеланджело во время утрени в церкви Санта-Мария сопра Минерва. Еще один представитель флорентийского банкирского сообщества в Риме, из среды которого Микеланджело «рекрутировал» столь многих своих приятелей и помощников, он происходил из того же quartiere Санта-Кроче, что и Микеланджело[1470]. Вокруг художника вновь сомкнулись ряды преторианской гвардии друзей и единомышленников, пополнившиеся новым слугой Антонио и Бандини.

Именно Бандини, в свою очередь, нашел Микеланджело неоценимого помощника, взявшего на себя обязанности не столько ассистента, сколько секретаря, хорошо разбиравшегося в искусстве. Им стал Тиберио Кальканьи[1471]. Он родился в 1532 году в одной из многих флорентийских купеческих семей, живших в Риме. Его отец Роберто стоял во главе успешного предприятия, занимавшегося пошивом священнических облачений. Судя по слогу его писем, он был порядочно образован и лелеял мечту сделаться живописцем или ваятелем.

Ему выпало на долю закончить несколько произведений, не завершенных Микеланджело. Одним из них был «Брут», другим – «Пьета», которую Микеланджело намеревался принести в дар Церкви; он хотел, чтобы его похоронили под алтарем, на котором она будет установлена. «Пьету» считали великим шедевром еще в процессе создания, отчасти потому, что, пытаясь вырезать четыре отдельные, но взаимосвязанные фигуры из одного камня, Микеланджело поставил себе невероятно сложную задачу. Кондиви описывал скульптуру в самых восторженных выражениях. Затем, возможно в 1554 или 1555 году, Микеланджело разбил ее на куски.

Однажды, находясь в доме Микеланджело в Мачелло деи Корви, Кальканьи спросил мастера, почему он «разбил и погубил плод столь дивных трудов». Микеланджело отвечал, что «виноват в том несносный… его слуга [Урбино], который что ни день понукал его завершить работу».

Пьета. Деталь: голова Никодима. Ок. 1547–1555

Впрочем, существовала и иная причина, по которой он обрушил киянку на еще не завершенную скульптуру; примерно так некогда поступил он и с другой совершенно изнурившей и выведшей его из себя работой – с «Воскресшим Христом»: фрагмент мрамора откололся от руки Мадонны, а он эту скульптуру «и раньше ненавидел, так как очень много пришлось с ней возиться из-за трещины, которая была в камне, и вот наконец лопнуло у него терпение, он ее и разбил…»[1472].

Он разбил бы ее на мелкие куски, если бы Антонио не убедил его подарить скульптуру Франческо Бандини. Бандини, подобно многим мечтавший обладать какой-либо работой Микеланджело, дал Антонио двести дукатов, чтобы он уговорил художника позволить Кальканьи собрать фрагменты воедино и завершить работу.

Микеланджело позволил закончить скульптуру, но бедный Кальканьи не успел довершить начатое: он скончался в 1566 году. Многие ее части еще ожидали окончательной отделки, а у Христа еще не хватало левой ноги, возможно, потому, что этот фрагмент, в котором, может быть, и таилась роковая трещина, оказался стерт буквально в порошок и восстановить его не представлялось возможным. Левое колено Христа и много лет спустя хранилось в мастерской Даниэле да Вольтерра, еще одного художника, дружившего с Микеланджело в последние годы его жизни.

Сегодня «Пьета» представляет собой сочетание разнородных частей; некоторые из них гладко отполированы, другие же явно высечены не Микеланджело, а кем-то иным, есть обработанные грубо, вчерне, а есть и кажущиеся некоей мозаикой обломков; над всем возвышается огромная мощная фигура Никодима, вздымающегося, словно великан, над телом Христа и крошечными фигурками Девы Марии и Марии Магдалины, которых Никодим обхватывает руками. Взор его скорее не обращен книзу, не прикован к скорбному зрелищу, а, напротив, в глубокой задумчивости устремлен на созерцателя, поэтому всю скульптуру можно воспринимать не столько как изображение распятого Спасителя, оплакиваемого святыми женами, сколько как изваяние персонажа, размышляющего об этой сцене. Как объяснил Вазари Лионардо Буонарроти, персонаж в куколе и с бородой задумывался как автопортрет[1473].

Если Вазари правильно идентифицировал этого нежного тролля как Никодима, это весьма интересный выбор, особенно учитывая, что скульптурная группа предназначалась для украшения собственного надгробия мастера. Никодим был фарисеем и, как повествуется в Евангелии от Иоанна, «пришел к Иисусу ночью и сказал Ему: Равви! мы знаем, что Ты учитель, пришедший от Бога…» (3: 2). Никодим в Евангелии ассоциируется с ночью, он поклонялся Господу тайно, ночной порой. Поэтому в середине XVI века тех, кто хотел скрыть свою истинную веру, например французских кальвинистов, зачастую либо почтительно, либо пренебрежительно именовали «никодимитами»[1474].

Нельзя исключать, что, избрав в качестве персонажа Никодима, Микеланджело намекал на свои собственные тайные религиозные взгляды, которые разделял с Поулом и Витторией Колонна. Но не подлежит сомнению, что Микеланджело считал своим временем ночь. Как «ночного» человека воспринимали его враги, жаловавшиеся, что он-де работает по ночам, дабы никто не узрел его творений, его биографы и он сам. Судя по четырем его сонетам, посвященным ночи, он полагал, будто наделен мрачным, «ночным» темпераментом, «il tempo bruno». Ночь была временем теней, меланхолии и мыслей о смерти, но вместе с тем утешительного забвения и снов.

«Ночь! Сладкая, хоть мрачная пора, – писал он в сонете 102, – От всех забот ведущая к покою!.. Ты тяжесть дум снимаешь до утра…»[1475] В сонете 104 он говорит: «Кто сотворил, из ничего создав / Бег времени, не бывшего дотоле», разделил его пополам между Солнцем и Луной, – и продолжает: «И мне пришлось прийти на свет не в холе, / Но темный жребий на себя приняв»[1476].

Это весьма загадочные и удивительные для той эпохи размышления. Точная дата написания стихотворений неизвестна, но, по-видимому, они были созданы позже, чем капелла Медичи, наиболее оригинальным и ярким украшением которой стала фигура Ночи. Судя по записям отца Микеланджело, он действительно родился ночью, «в четвертом или пятом часу до рассвета», то есть между половиной второго и половиной третьего ночи, а значит, в буквальном смысле являл собой «дитя ночи». Однако и в ином, более глубоком, поэтическом смысле он стал отождествлять себя с ночными часами и таинственностью.

* * *

В августе 1559 года, после недолгой болезни, умер папа Павел IV; возможно, он не перенес потрясения, вызванного бурной семейной ссорой, после которой он изгнал двоих из своих алчных племянников, в том числе одного кардинала; возможно, он просто пал жертвой летней лихорадки, ежегодно уносившей многих жителей Рима. Пока он умирал, ликующая толпа разбила его статую, разграбила его дом и разгромила помещения инквизиции, уничтожив ее архивы и освободив ее узников, включая кардинала Мороне, единомышленника Реджинальда Поула и потому, может быть, и Микеланджело[1477].

На последовавшем затем конклаве мнения опять-таки разделились. Он начался в сентябре и продлился три месяца. В конце концов в первый день после Рождества 1559 года был избран новый папа, Джованни Анджело Медичи (1499–1565), принявший имя Пия IV[1478]. Он не состоял в родстве с флорентийскими Медичи, а всего лишь происходил из скромной миланской семьи, но тем не менее поддерживал своих знаменитых однофамильцев. За его избрание горячо ратовали Козимо Медичи и Екатерина Медичи, королева Франции и регентша при малолетнем сыне. Так Микеланджело на рубеже шестидесятых годов, накануне собственного восьмидесятипятилетия, обрел нового повелителя-папу, седьмого и последнего в его долгой карьере.[1479]

Новоизбранный Пий IV решительно и с энтузиазмом принялся за дело. Он немедленно приказал арестовать и предать суду племянников Карафы (оба они впоследствии были казнены). Далее он вернул Микеланджело жалованье, которое снова стали выплачивать с июня 1560 года[1480]. У мастера вновь появился восторженный покровитель и заказчик, и вскоре он занялся целым рядом новых работ.

Конклав еще заседал, когда «римские» флорентийцы попросили Микеланджело спроектировать новое здание их церкви Сан-Джованни деи Фьорентини, расположенной на берегу Тибра напротив собора Святого Петра и Ватикана, в той части города, где жили и работали многие представители их землячества, например семья Тиберио Кальканьи. Вероятно, заключению этого контракта содействовал Франческо Бандини, один из уполномоченных Ведомства. Вазари пояснял, что «при архитектурных заказах Микеланджело, не будучи в состоянии по старости ни вычертить проект, ни провести чисто линии, пользовался услугами Тиберио, человека весьма любезного и скромного». Поэтому именно Кальканьи выполнил по измерениям на местности пять различных эскизов будущей церкви; флорентийская колония в конце концов выбрала один из них, по которому Кальканьи изготовил также сначала глиняную, а потом и деревянную модель.

«Когда было вынесено… решение, – без тени иронии пишет Вазари, – Микеланджело заявил, что, если проект этот будет осуществлен, будет создано произведение, какого никогда в свое время не создавали ни римляне, ни греки, – слова, никогда не исходившие из уст Микеланджело ни до того, ни позднее, ибо он был человеком скромнейшим»[1481].

Действительно, ложная скромность была здесь ни к чему. Если бы церковь построили согласно избранному плану, чего, к сожалению, не случилось, Сан-Джованни деи Фьорентини стала бы совершенно неповторимым, не знающим себе равных храмом[1482]. Здание, в сущности, задумывалось как круглое в плане, с несколькими эллиптическими в плане капеллами, собранными вокруг него, словно гроздья плодов на стебле. Эти капеллы чередовались с уплощенными прямоугольными ризалитами, в которых помещались три архитектурно оформленных входа, а на четвертой стороне – главный алтарь. За полвека до рождения стиля барокко Микеланджело спроектировал что-то весьма напоминающее барочное здание.

Зато Микеланджело завершил другой, не столь амбициозный проект, а именно капеллу Сфорца, пристроенную к церкви Санта-Мария Маджоре[1483]. Две ее боковые стены не плоские, не изогнутые, не имеют никакой стандартной геометрической формы, но сжаты, подобно пружинам, вогнанным между гигантскими колоннами и контрфорсами, так что все здание словно пребывает в напряжении. При строительстве капеллы Сфорца Тиберио Кальканьи тоже выступал как доверенное лицо и помощник Микеланджело.

Пережив мгновение ярости и отчаяния, когда разбил «Пьету» с автопортретом в образе Никодима, Микеланджело тем не менее начал работу над скульптурой на тот же сюжет. Он должен был упражняться в своем главном искусстве. Или, как писал Вазари, «ему после этого необходимо было найти еще какой-нибудь кусок мрамора, чтобы ежедневно проводить время, занимаясь ваянием»[1484].

Эта последняя «Пьета», в том виде, в каком она дошла до нас, – не просто незавершенная, а словно полуразрушенная своим создателем скульптура. Неясно даже, должны ли мы четыреста пятьдесят лет спустя воспринимать ее как произведение искусства, например образец этакого гротескного барочного экспрессионизма, или как всего-навсего свидетельство начатого и не доведенного до конца творческого процесса.

С некоторых точек зрения может показаться, что две фигуры, мать и поддерживаемый ею мертвый сын, прижимаются друг к другу. Может даже возникнуть впечатление, будто это сын поддерживает мать. Ее измученное лицо и его исхудалые руки и ноги приводят на ум определение человека, данное Шекспиром: «Бедное голое двуногое животное». Может быть, сам того не желая, Микеланджело, создавая эту «Пьету», размышлял на тему старости, слабости и умаления и увековечил в мраморе эти печальные мысли.

Сегодня это мраморное изваяние, известное как «Пьета Ронданини», находится в миланском музее Кастелло Сфорцеско, окруженное кольцом грубых бетонных плит, решенных в стиле архитектурного брутализма. Пожалуй, уместнее описывать ее не как произведение искусства, а как нечто, найденное во время археологических раскопок, словно автор пытался обнаружить приемлемую скульптурную группу внутри незавершенной, которую он забросил (вот почему, вызывая у созерцателя почти сюрреалистическое ощущение, у скульптуры в ее нынешнем виде отрастает дополнительная, отделенная от тела рука, видимо долженствующая принадлежать Христу). Несомненно, эта последняя, исполненная муки и горечи скульптура есть свидетельство того, что стремление найти верную, лучшую форму в самой глубине каменной глыбы нисколько не покинуло Микеланджело с возрастом.

Пьета Ронданини. Ок. 1552/53–1564

То же самое можно сказать и о цикле рисунков, запечатлевших Распятие со скорбящими и созданных им в последние годы жизни. Изображение на них словно расплывается в дымке эктоплазмы. Отчасти подобный эффект был вызван дрожью в руке и слабостью зрения, но если присмотреться к этим графическим листам повнимательнее, окажется, что паутина тонких линий возникла в результате неоднократных попыток сделать контур не расплывчатым, а, напротив, более четким.

Кондиви превозносил две умственные способности, присущие художнику в необычайной степени. Первой была память, у Микеланджело столь цепкая, что, «хотя, как всем известно, он и изобразил тысячи фигур, он никогда не написал двух одинаковых и принявших сходную позу; более того, при мне он говорил, что ни разу не провел ни единой линии, не припомнив предварительно, не чертил ли он подобную линию прежде, и если намеревался показать оную публике, то отказывался проводить ее»[1485].

Вторым талантом, которым Микеланджело обладал в почти сверхъестественной мере, было, согласно Кондиви, воображение столь мощное, что вызывало у него постоянную неудовлетворенность результатами своего труда: «Он также одарен необычайно ярким воображением и оттого-то по большей части и бывал недоволен всем, что ни сотворил, и бранил все свои работы, ибо ему казалось, что рука его воплотила его замысел не столь совершенно, как тот представлялся его уму»[1486].

Этот фрагмент Тиберио Кальканьи не стал поправлять, но, напротив, оставил на полях рядом с ним помету «да». Микеланджело, прослушав или прочитав эту фразу, тоже явно одобрил урок, который могли извлечь отсюда более молодые художники, подобные Кальканьи: «Он говорил мне: воистину это верно, если хотите создать что-то стоящее, всегда пробуйте новое, ведь совершить ошибку лучше, чем повторяться»[1487].

«Обратной стороной медали» стало критическое, почти жестокое отношение Микеланджело к собственному искусству, движимый которым он, в частности, разбил две свои последние скульптуры и, как мы уже видели, регулярно устраивал аутодафе, сжигая свои рисунки. Сохранившиеся графические работы, пожалуй примерно пятьсот, – все, что осталось от наследия, составлявшего несколько тысяч, причем большинство из них Микеланджело либо уничтожил сам, либо приказал уничтожить своим помощникам. Подобные «сожжения на костре» повторялись постоянно.

Если еще раз процитировать Вазари, «мне известно, что незадолго до смерти он сжег большое число рисунков, набросков и картонов, созданных собственноручно, чтобы никто не смог видеть трудов, им преодолевавшихся, и то, какими способами он испытывал свой гений, дабы являть его не иначе как совершенным»[1488].

* * *

Более сорока лет Микеланджело сетовал на то, что он, мол, стар и смерть его близка. Но теперь он действительно достиг преклонных лет и предчувствовал близкий уход. В августе 1561 года, ранним утром, Микеланджело потерял сознание[1489]. Босой, он работал в помещении, где вырезал статуи и где хранил свой мрамор. Там он пробыл около трех часов, а потом его слуга Антонио услышал, как он упал, бросился на помощь и обнаружил его лежащим на полу без чувств: лицо его было искажено, руки и ноги неестественно вывернуты. Неудивительно, что Антонио заключил, будто его хозяин умирает. К нему тотчас же поспешили Франческо Бандини и Томмазо Кавальери.

С ними явился и Тиберио Кальканьи, который так изобразил последующие события в письме к Лионардо Буонарроти: «Прибыв к нему, мы увидели, что он пришел в сознание и чувствует себя много лучше. Более того, он велел нам уйти и не беспокоить его, говоря, что хочет отдохнуть». За несколько дней он поправился, хотя его, очевидно, потрясло случившееся, возможно небольшой инсульт, и, как выразился Кальканьи, некоторое время «он словно бы жил в воображаемом мире».

Впрочем, оставались еще не воплощенные произведения искусства, ожидавшие его резца, кисти и карандаша, оставались еще битвы, ожидавшие его яростных атак на врагов. 29 августа Микеланджело оседлал коня и, опять-таки по словам Кальканьи, «поскакал на строительство Порта Пиа», театрально-причудливых ворот на восточной стене Рима, которые он спроектировал для своего нового покровителя папы Пия IV.

Порта Пиа стали одним из последних и наиболее удивительных его творений: архитектурная фантазия, Порта Пиа намеренно нарушают все правила и каноны зодчества и на одном из эскизов, где их очертания размываются и словно меняются на глазах, как на последних рисунках, запечатлевших Распятие, кажутся вратами в иной мир, сквозь которые предстояло вскоре пройти Микеланджело[1490].

Однако они были лишь частью более грандиозного замысла, предусматривавшего строительство длинной аллеи. Ворота задумывались с таким расчетом, чтобы привлекать к себе внимание в дальнем конце длинной дороги Виа Пиа, ведущей за городские стены. Длинные улицы барочного Рима зачастую связывают с именем более позднего папы, Сикста V (годы понтификата 1585–1590), который якобы и предложил их создать своему архитектору Доменико Фонтана, но, как указывал Джеймс Акерман, они взяли за образец Виа Пиа: выходит, зачинателями нового зодческого стиля следует считать Пия IV и Микеланджело[1491].

* * *

Постарев и ослабев, Микеланджело одновременно сделался благочестивее и угрюмее, но во многом не изменился. Его не покинула кипучая творческая энергия, он, как прежде, был полон замыслов, он все так же выстраивал отношения с близкими по все тем же основным психологическим сценариям, среди которых, как мы уже видели, было периодически возникавшее желание захлопывать дверь даже перед самыми преданными друзьями. Такая судьба в конце концов постигла Томмазо Кавальери, величайшую любовь его жизни.

Из-за чего именно между ними произошла размолвка, сейчас установить невозможно, но сохранилось нежное, исполненное возвышенных чувств письмо от 15 ноября 1561 года, написанное мастеру Томмазо, уже не тем прекрасным отроком, что тридцать лет тому назад, но мужем и отцом семейства, достигшим средних лет. Он подозревает, что кто-то наводил на него наветы перед Микеланджело: «Говорю Вам со всей искренностью, что, если Вы не хотите считать меня своим другом, на все Ваша воля, однако Вы не можете лишить меня права считать себя Вашим другом. Я всегда буду служить Вам»[1492]. Что бы ни стало причиной их ссоры, она быстро забылась.

Микеланджело до конца не утратил terribilità; в свои восемьдесят восемь он по-прежнему внушал благоговейный трепет. Последним его врагом стал флорентийский скульптор и архитектор Нанни ди Баччо Биджо (ок. 1513–1568). Биджо давно клеветал на Микеланджело и распространял про него слухи, что-де проекты и планы старика безумные, ребяческие и разорительно дорогие. В апреле 1562 года он ходатайствовал перед герцогом Козимо, дабы тот употребил свое влияние на папу и понтифик сместил Микеланджело с поста главного архитектора собора Святого Петра, отдав эту должность Биджо. Герцог отвечал, что никогда не сделает ничего подобного при жизни Микеланджело, но затем попытается помочь Биджо. Впрочем, год спустя Биджо представился удачный случай добиться своего[1493].

В августе 1563 года Чезаре Беттини, распорядитель на строительстве базилики, был убит поваром епископа Форли, заставшим его на месте преступления со своей женой. Тем самым открылась вакансия, и на освободившееся место вопреки желанию Микеланджело назначили Биджо, который, как всегда, докучал уполномоченным Ведомства бесконечными рассказами о том, что при возведении собора были-де допущены ужасные ошибки. Микеланджело в ответ сначала потребовал аудиенции у папы, а потом предложил уйти в отставку, заявив, что если уполномоченные и папа полагают, что он не способен более выполнять порученную работу, то лучше ему немедля удалиться во Флоренцию и там окончить свои дни.

В результате он одержал решающую победу. Обвинения, выдвинутые против него Биджо, были самым внимательным образом рассмотрены и сочтены безосновательными, и, по словам Вазари, «Нанни был выпровожен со словами отнюдь не лестными в присутствии многочисленных господ»[1494], хотя это и не помешало стойкому противнику Микеланджело начать новую кампанию за лакомую должность в ту же ночь, когда «Господу было угодно прервать жизнь Микеланджело».

Микеланджело оставался на руководящих постах еще несколько месяцев, но постепенно стал утрачивать интерес к жизни. 28 декабря он написал последнее письмо Лионардо Буонарроти, поблагодарив его, на сей раз любезно, за «двенадцать… мартовских сыров, красивых и отменных», и попросив извинения за то, что не ответил на несколько писем племянника, оттого что рука ему «больше не служит»[1495]. Спустя чуть более полутора месяцев он умер.

* * *

За три недели до смерти Микеланджело, 21 января, Тридентский собор издал указ, согласно которому надлежало прикрыть части «Страшного суда», сочтенные непристойными[1496]. К этой работе в августе того же года приступил друг Микеланджело Даниэле да Вольтерра; он облачил некоторых персонажей в braghe, или исподнее платье. Наготу изображенных надежно утаивали под набедренными повязками и концами развевающихся драпировок, и процесс этот длился несколько столетий, по крайней мере до шестидесятых годов XVIII века.

Несмотря на все усилия Микеланджело и его поклонников, в конце концов собор Святого Петра был возведен не по его плану. Строительство купола завершил в 1580–1585 годах Джакомо делла Порта; он увеличил высоту и выпуклость купола и внес ряд других изменений. Спустя полвека после смерти Микеланджело первоначальный проект пересмотрели еще более радикально, а именно добавили неф, как с самого начала желали многие представители духовенства. В результате и внешний, и внутренний облик собора стал весьма отличаться от того, какой задумывал Микеланджело. Церковь, которую возвел Микеланджело, можно увидеть только с заднего фасада, со стороны Ватиканских садов, доступ куда получают лишь немногие посетители.

Подобно гробнице Юлия II, собор Святого Петра, по крайней мере отчасти, обернулся неудачей. Однако в остальном за смертью Микеланджело последовал триумф. Во Флоренции, спустя четыре месяца после того, как его тело было доставлено туда и захоронено в марте, совершили в память о нем великолепные, торжественные погребальные обряды. В церкви Сан-Лоренцо был сооружен катафалк высотой в «двадцать восемь локтей», украшенный фигурами, которые символизировали реки Тибр и Арно, а вместе с ними и два главных города, связанные с творчеством Микеланджело, а также шпалерами, другими статуями и циклом картин, изображающих сцены из его жизни, как если бы почитали некоего святого. Сии изображения повествовали, как Микеланджело впервые встречается с Лоренцо Медичи в саду скульптур, как возводит фортификации Сан-Миньято, как создает фреску «Страшный суд», как сочиняет стихи, как преподносит модель купола собора Святого Петра папе Пию IV. Одна из эпитафий гласила: «Превосходству и таланту живописца, ваятеля и зодчего, величайшего из всех существовавших»[1497].

Четыре с половиной века спустя можно поспорить с некоторыми из этих утверждений, однако несомненно одно. Микеланджело преобразил все искусства, в сфере которых ему довелось творить, но еще более важно, что, благодаря собственному примеру и собственному безграничному дерзанию, он преобразил наше представление о художнике. Возможно, это и было его величайшим достижением.

British Museum, 2010

Fra Angelico to Leonardo: Italian Renaissance Drawings / Exhibition catalogue. London: British Museum, 2010.

Вазари Джорджо. Введение мессера Джорджо Вазари, аретинского живописца, к трем искусствам рисунка, а именно: архитектуре, живописи и скульптуре // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 1 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Андреа из Монте-Сансовино, скульптора и архитектора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 3 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Баччо Бандинелли, флорентийского скульптора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 4 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Баччо д’Аньоло, флорентийского архитектора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 3 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Леонардо да Винчи, флорентийского живописца и скульптора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 3 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Леонардо да Винчи, флорентинского живописца и скульптора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / Пер. с ит. А. Габричевского. СПб.: Азбука, 2018.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Микеланджело Буонарроти, флорентинца, живописца, скульптора и архитектора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / Пер. с ит. А. Г. Габричевского. СПб.: Азбука, 2018.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Перино дель Вага, флорентийского живописца // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 4 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Пьетро Перуджино, живописца // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 2 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Рафаэля из Урбино, живописца и архитектора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / Пер. с ит. А. Габричевского. СПб.: Азбука, 2018.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Россо, флорентийского живописца // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 3 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Симоне, прозванного Кронака, флорентийского архитектора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 3 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Торриджано, флорентийского скульптора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 3 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Франческо по прозванию деи Сальвиати, флорентийского живописца // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 5 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописание Якопо, прозванного Индако, живописца // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 2 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Жизнеописания Антонио и Пьеро Поллайоло, флорентийских живописцев и скульпторов // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 2 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Описание творений Джорджо Вазари, аретинского живописца и архитектора // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 5 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Вазари Джорджо. Описание творений Тициана из Кадоре, живописца // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / Пер. с ит. А. Габричевского. СПб.: Азбука, 2018.

Вазари Джорджо. Описание творений Якопо Сансовино, скульптора и архитектора светлейшей венецианской республики // Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т. 5 / Пер. с ит. М. Глобачева. М.: Книжный клуб Книговек, 2011.

Из книги «Четыре разговора о живописи» Франсиско де Ольянда / Пер. В. К. Шилейко // Мастера искусства об искусстве. Избранные отрывки из писем, дневников, речей и трактатов. В 4 т. Т. 1. М.; Л.: Издательство изобразительных искусств, 1937.

Клейтон Мартин, Фило Рон. Анатомия Леонардо да Винчи / Пер. с англ. К. Горина. М.: Эксмо, 2013.

Кондиви Асканио. Жизнеописание Микельаньоло Буонарроти (1553). Отрывки / Пер. с ит. А. Г. Габричевского // Микеланджело. Поэзия. Письма. Суждения современников. М.: Искусство, 1983.

Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве. СПб.: Азбука, 2001.

Макиавелли Никколо. Государь / Пер. с ит. М. Юсима // Макиавелли Никколо. Государь. СПб.: Азбука, 2018.

Микеланджело Буонарроти. Письма. Поэзия. СПб.: Азбука, 2002.

Николл Чарльз. Леонардо да Винчи. Полет разума / Пер. с англ. Т. Новиковой. М.: Эксмо, 2006.

Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. Книга XXXVI. 30–31 / Пер. с лат. Г. А. Тароняна. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1994.

Пруст Марсель. Под сенью девушек в цвету / Пер. с фр. А. Федорова // Пруст Марсель. В поисках утраченного времени. В 2 т. Т. 1. М.: Издательство АЛЬФА-КНИГА, 2009.

Челлини Бенвенуто. Жизнь Бенвенуто Челлини / Пер. с ит. М. Лозинского. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958.

Челлини Бенвенуто. Трактат о скульптуре / Пер. с ит. Ю. Ильина // Челлини Бенвенуто. Жизнеописание. Сонеты. Трактаты. СПб.: Азбука-классика, 2003.