– Мороз и утро – день чудесный. Чего ж ты трезв, мой друг прелестный?

– Шутите Михаил Васильевич? – угрюмо спросил глава местной администрации.

– Неужели всю ночь «Потемкинские деревни» строили?

– Хуже. Город. Целый «Потемкинский город». – мрачно пошутил собеседник.

– Случилось что? – убрав улыбку с лица спросил нарком обороны.

– Уже который месяц сплю урывками.

– Скоро полегче станет. Держитесь. Думаете я могу хорошо выспаться? Когда не работаю – загружен по общественной линии. Даже на отдыхе. Не говоря уже про дела домашние.

– Понимаю. – без всякого понимая в голосе отозвался визави.

– Не кисните. И если все нормально сделали – пойдете в отпуск. На пару недель. Отоспаться по-человечески. А ближайшим летом – на теплое море. На месяц. Всей семьей.

– А если окажется не все нормально?

– Тем более отоспитесь. – улыбнулся Фрунзе, широко оскалившись. – Шучу. Всю дорогу читал новый сатирический роман. Настроение отличное. Так что не обижайтесь. Ладно. Показывайте, что вы тут настроили…

Еще в 1926 году экспедиция геологов, отправленная Фрунзе, обнаружила газовое месторождение прямо на окраине Саратова. Просто он про него помнил, вот и отправил его «искать». Да, пришлось немного повозиться, проходя два водоносных слоя, но к этому были готовы. И на глубине около 450 метров ребята наткнулись на газоносный слой.

И сразу же все закрутилось-завертелось.

Строго говоря переговоры Фрунзе начал еще раньше с германской фирмой BASF. Так что подтверждение месторождение газа в этом месте стало сродни выстрелу «стартового пистолета». Шутка ли? Крайне дешевое, почти бесплатное топливо прямо рядом с городом в двести с гаком тысяч жителей? Да еще на берегу крупнейшей речной коммуникации региона, к которой также подходила железная дорога. О! Немцы оживились невероятно!

И вот – результат.

Пробурили нормальную скважину. Проложили от нее короткий трубопровод. Построили небольшое предприятие по очистке природного газа от серы и паров воды. Тепловую электростанцию с паровыми турбинами. Предприятие по синтезу аммиака с помощью процесса Габера-Боша. И предприятие, получающее аммиачную селитру, ради которой все и затевалось. И все работало за счет энергии сжигания этого самого крайне дешевого и доступного топлива.

Понятно – размах пока не великий. Порядка двухсот тонн селитры в день. Дешевой селитры. Очень дешевой. Достаточно дешевой, чтобы сделать экономически оправданным ее применение в качестве массового сельскохозяйственного удобрения. И при увеличении масштаба производства этот эффект только усилиться.

Параллельно уже функционировал небольшой заводик, который перерабатывал часть получаемого аммиака в азотную кислоту. И еще одно предприятие, преобразующее серу, взятую из газа в серную кислоту. Что тоже нужно, важно и полезно, хоть и выступало побочным процессом.

При этом совокупно, на всем этом комплексе предприятий работало не очень много сотрудников. Порядка полутора тысяч. Из которых добрая половина – немцы, выехавшие в Союз на заработки. Их предоставила BASF специально для того, чтобы не морочить голову с поиском и обучением подходящих рабочих.

На достигнутом никто не собирался останавливаться. Например, к 1930 году выпуск аммиачной селитры планировали были довести до полутора тысяч тонн в день на данном предприятии. Еще большее расширение ожидало ТЭС. Под что в городе создавались перспективные производства.

На самом деле с газом возились не только в Саратове. Просто тут запустили первый в Союзе специализированный завод аммиачной селитры, производимой по новой технологии. Впрочем, таковым он должен был оставаться недолго. Михаил Васильевич старался воспользоваться моментом и максимально прокачать эту, создаваемую едва ли не с нуля отрасль, за счет немцев и их кризиса. Из-за чего активы компании BASF в Союзе к 1930 году должны были существенно превысить таковые в самой Германии…

– Зачем столько аммиачной селитры? – на совещании, прошедшем неделю назад, задал вопрос Молотов. Он вообще часто спрашивал то, что многим было интересно, но спрашивать не хотели по какой-либо причине.

– Это хорошее сельскохозяйственное удобрение.

– Да. Но ведь крестьяне его не покупают. У них нет на него денег. Кроме того, они и не понимают, что с ним делать и зачем.

– А причем тут крестьяне? Оно в первую очередь для военсельхозов.

– Но им столько не нужно!

– Не нужно. Пока. Мы же их расширяем.

– Но планы производства аммиачной селитры в несколько раз опережают ее ожидаемое потребление! Я специально проконсультировался. Планов и возможности поддержать это производство вводом достаточного количества новых военсельхозов у нас нет. И в ближайшие годы не будет. И куда избытки девать?

– Все верно. – кивнул Фрунзе. – Куда девать – не секрет. Излишки охотно купят на мировом рынке. В Европе, особенно в районе Бенилюкса и Англии все плохо с сельскохозяйственными угодьями. Из-за чего там активно используют удобрения. Если наши окажутся дешевым и доступными, то купят наши. А они будут именно что дешевыми и доступными.

– А если не купят?

– То мы используем аммиачную селитру для изготовления взрывчатых веществ и применим для ускорения проходки участков. Как при прокладке железных дорог, так и каналов. Направленные взрывы творят чудеса.

– Так может быть сразу туда и направить?

– Обеспечение продовольственной безопасности для нас задача номер один. А вот все, что сверху… Вы ведь сами мне говорили, что стране нужно больше валюты.

– Все так… – покивал Молотов, и перешли к обсуждению сельского хозяйства.

Военсельхозы военными были лишь по форме ведомственного подчинения. И только из-за того, что иначе не получалось нормально их протащить иначе, а потом еще и контролировать. Во всяком случае изначально. В некоторой перспективе же их, конечно, передадут профильному ведомстве, ибо армия из-за них и военстроев превращался в своеобразную химеру, крайне перегруженную функционально. Государство в государстве с дублированием в том числе и хозяйственных функций. А это никуда не годилось, если, конечно, нет сильного противодействия и саботажа в правительстве…

Что в 1928 году в оригинальной истории начал разворачивать Сталин? Колхозы. То есть, крохотные артели с очень небольшой площадью обрабатываемой земли и преимущественно ручным трудом. К 1940 году это привело к созданию 236,9 тысяч колхозов, между которыми делилось 150,4 миллиона гектаров пахотных земель. Эти примерно по 634 гектара на хозяйство.

Много это или мало?

Этой площади соответствует квадрат со стороной в 2,5 километра. Или округа небольшого села жителей в триста-четыреста. Ближайшая. Причем обрабатывалась она преимущественно вручную. Так как тракторов на всех не хватало[1]. И на нужды каждого такого колхоза хорошо если имелся один трактор в произвольном техническом состоянии. Обычно один на несколько окрестных колхозов. С автомобилями также все было также кисло. Даже несмотря на организацию МТС – автоколонн с грузовиками и тракторами, которые действовали в интересах сразу группы колхозов. Но их катастрофически не хватало.

Да и с конной механизацией беда. Первая мировая война и, особенно, Гражданская нанесли непоправимый ущерб поголовью лошадей. Выбив их до крайности. А «черный передел» 1917–1918 года максимально затруднили разведение этих животных в необходимых для села объеме. Что усугублялось армейскими потребностями. Ведь даже обычная стрелковая дивизия в 1939 году требовала по штату 6200 лошадей…

Масла в огонь подливало еще и то, что руководили всем этим прекрасным хозяйством «сталинских колхозов» люди далекие от сельского труда и, как правило, ничего в нем не понимающие. Но зато с так сказать, революционной сознательностью. Со всеми вытекающими и дурно пахнущими последствиями.

Иными словами – с хозяйственной, экономической точки зрения коллективизация 1928 года стала настоящей катастрофой для Союза. О чем много раз говорил и Рыков, и другие. Да, в какой-то мере она позволила решить вопрос с обеспечением товарным продовольствием и сельскохозяйственным сырьем. Но не за счет повышения эффективности труда, а из-за введенной параллельно новой фискальной модели. Один налог на оборот которой чего стоил[2]. Из-за которого крестьяне к 1940 году были в основе своей загнаны в положение времен продразверстки[3]. Только упорядоченной. Из-за чего мотивация «персонала» в таких хозяйствах отличалась особенно «выдающимися» показателями.

Зачем это было сделано?

Не секрет.

Это стало грандиозным социальным экспериментом по трансформации мелких собственников – крестьян в пролетариат, то есть, беднейших, неквалифицированных рабочих. Которому, как известно, нечего терять кроме своих цепей. И который, оставляет после себя только потомство. В лучшем случае. Не самый благополучный контингент, но он являлся традиционным сторонником левых взглядов, что позволяло бы очень сильно укрепить позиции ВКП(б) в стране, которая все еще было по своей сути правой[4].

Фрунзе на такие опыты был не готов.

Да и знал, что ничем хорошим это все не закончилось.

Он пошел другим путем…

В 1927 году в Советском Союзе числилось 25 миллионов крестьянских хозяйств, между которыми было разделено 112,4 миллионов гектаров[5]. Или по 4,5 гектара на хозяйство.

Да, мелкие хозяйства – это беда. Они, как правило, отличались низкой эффективностью из-за большого количества издержек и рисков. Однако эти 4,5 гектара крестьянская семья могла вполне адекватно обрабатываться своими силами. Держа одну лошадь в складчину на несколько хозяйств. То есть – эта система могла работать сама по себе, будучи в целом устойчивой, хоть и не очень эффективной. И от правительства требовалось только сделать небольшой level-up для повышения ее эффективности. Например, в форме лизинга[6] внедрить мотокультиваторы, чтобы заменить и компенсировать недостаток тракторов и лошадей.

Кроме того, одной из фундаментальных целей Фрунзе являлось обогащение наиболее широких масс населения Союза. Просто для того, чтобы через этого расширить рынок и простимулировать развитие экономики. Средства же для индустриализации он нашел более рациональным способом. Без ограбления рабочих и крестьян. Понятно, что в 1928 году этих методов еще никто не применял. И даже не придумали. Разве что отдельные эпизоды. А потому и творили черт знает, что… точнее вытворяли…

Для развития экономики требовались в первую очередь квалифицированные рабочие и товарная сельскохозяйственная продукция. Не просто рабочие, а квалифицированные ребята. От обычных «подай-принеси» толку немного и требовалось их довольно ограниченно[7]. То есть, сгонять толпы крестьян на «стройки века» было безумием и непозволительным расточительством, пригодным по сути только попила бюджетов. Ибо из-за таких вывертов и на селе получилась бы тяжелая просадка, и стройки по-человечески сделать не выходило. Строго говоря – все или почти все шло через одно место. Но оно и не могло не идти. Но это тема отдельная и крайне непростая. А вот вопросом товарного продовольствия занимались те самые военсельхозы, которые потихоньку и разворачивали.

Аккумулировали земли единым куском, хотя бы площадью с полсотни «сталинских колхозов». Ставили подходящей квалификации директора. К нему агронома и ряд других специалистов. Формировали автоколонну из тракторов, грузовиков и специальной сельскохозяйственной техники. Специально под него.

Возводили под все это постройки высотой в один-два этажа по блочной технологии. Той самой, которую применяли для строительства домов эконом-класса в столице. Под персонал тоже строили несколько двухэтажных домов с нарезкой площади под квартиры и под комнаты общежития.

И начинали работать.

Самыми массовыми военсельхозы, конечно, были основного типа. В них, опираясь на методы травополья и прочие варианты многополья, выращивали пшеницу, овес, ячмень, сахарную свеклу, картофель, кукурузу, подсолнечник, фасоль, арахис, топинамбур, лен, коноплю и так далее.

Имелись и два специальных парниковых хозяйства. Но их пока еще ввели в эксплуатацию. Слишком много возни, так как задуманы они под круглогодичный цикл. Строили пока.

Под Москвой находилось самое маленькое предприятие, которое разводило грибы. Шампиньоны пока. Но опытная работа велась по разным направлениям.

Кроме того, велась подготовка к закладке промышленных садов и создании серии животноводческих предприятий. В первую очередь стойлового типа. Без выпаса. Отдельно обсуждался вопрос рыбоводства. Но до него руки пока не дошли. Руки и ресурсы. И действовала лишь небольшая группа, проводящая изыскания по тому где лучше разместить пруды, какие, как и что в них разводить. Пчеловодство тоже не забыли. Но, как и с рыбоводством, прорабатывали тему лишь теоретически.

Всего – 15 действующих предприятий и 17 в стадии развертывания. И на будущий год их еще должно было прибавиться. Их развертывали по мере появления технических возможностей.

Немного.

Но зато толково оснащенных и организованных. По площади эти 15 военсельхозов примерно были эквивалентны порядка тысяче «сталинских колхозов». По эффективности труда же превосходили их принципиально. На голову. Выигрывая и в объеме производимой продукции, и в ее себестоимости, и номенклатуре.

– Да… – произнес на том совещании Молотов, когда дослушал отчет по военсельхозам, – впечатляет. Я понимаю, почему вы были против реформы Иосифа Виссарионовича. Но на такие предприятия мы всю страну будет переводить десятилетиями. Без механизации они не раскроются, а средств для механизации у нас немного. Во всяком случае такой массовой[8].

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем нам всю страну на них переводить?

– Как зачем? – не понял Молотов.

– Эти предприятия нужны для формирования так сказать подушки безопасности. И расти эта подушка должна будет пропорционально развитию промышленности.

– Так промышленность растет! В том-то и дело!

– А как она растет? – улыбнулся Фрунзе. – Мы, конечно, строим новые заводы. Но военные заводы удвоили свою производительность труда за это время за счет личной ответственности и трудовой дисциплины[9]. Из-за чего кардинально сократился брак, простой и перерасход сырья с энергией. При этом расход сырья увеличился на восемнадцать, а энергии на двадцать один процент. Персонал же вырос всего на один процент. И мы эту практику по осени начали распространять на остальные промышленные производства. Да, двойного прироста повсеместно это не даст из-за изначально невысокой гражданской дисциплины. Но две трети мы получим точно в перспективе ближайшего года.

– Да. Все так. Пока нас это спасало. Но мы создаем новые предприятия и нужно их строить и дальше. А это – увеличение количества рабочих. И, как следствие, рост расхода товарного продовольствия и сельскохозяйственного сырья.

– Дальше, Вячеслав Михайлович, предлагаю вам вспомнить что произошло с Сестрорецким заводом.

– Реорганизация производства.

– Именно! – воскликнул Фрунзе. – Была самым тщательным образом изучена производственная логика. И изменена под конвейерный поток с перекрестным контролем качества. Закуплено и смонтировано современное оборудование. Подготовлен персонал. Хватило даже кратких курсов для большинства. Запустили. Откалибровали, убирая «бутылочные горлышки». Еще раз запустили. Еще раз поправили… И каков итог?

– Сильный прирост производительности.

– На 500 процентов! И даже больше! И это после того, как на нем ввели строгую трудовую дисциплину и личную ответственность! Людей же приросло всего на 14 процентов. Правильная организация труда творит чудеса! Именно благодаря этой глубокой реорганизации завода нам удалось начать экспорт вооружений. И на этом зарабатывать. И то ли еще будет! Персонал ведь продолжает учиться и повышать квалификацию. Что в будущем позволит поднять нормы.

– И вы думаете, что так получится везде?

– Получится или нет – дело десятое. Но я считаю, что нужно пробовать там, где это имеет смысл. Впрочем, даже без всего этого, у меня есть все основания считать, что введение личной ответственности и здоровой трудовой дисциплины повсеместно позволит нам увеличить эффективность труда на заводах если не вдвое, то минимум на треть, а то и на две. В целом. По стране. А потом начать в плане организации труда потихоньку «причесывать» заводы, повышая их эффективность. Стоит это мало. Сильно меньше, чем новые строить. Рабочих это увеличивает скромно. Поэтому запрос на товарное продовольствие будет расти с решительным отставанием от промышленного ВВП[10]. А ведь этот рост даст нам те же мотокультиваторы и много дешевого топлива для них. Что, в свою очередь, поднимет продуктивность частных крестьянских хозяйств. Не так ли? Если раздавать все это в лизинг.

– Но мы строим и новые заводы! – заметил Томский.

– Поэтому я и вожусь с военсельхозами, – улыбнулся Фрунзе. – Рост численности рабочих идет. Не взрывной. На фоне наших ста пятидесяти миллионов те триста сорок тысяч рабочих[11], которые добавились в текущем году – копейки. Но их нужно кормить. И армию нужно кормить. Для чего военсельхозы и нужны. Попутно выращивая различное техническое сырье для промышленности. Однако это не значит, что нам нужно пытаться всю страну переводить на эти рельсы. Крепкий крестьянин живущий своим трудом со своей земли – основа крепких тылов. Наших тылов. Ибо он порвет любого голыми руками за того, кто ему это обеспечил…

Скрипнула дверь.

Нарком обороны спокойно вошел в помещение. Прошел к столу и сел рядом с задержанным, напротив него. И произнес.

– Не понимаю я тебя, – покачав головой.

– А должен? – нахмурился Махно, которого во время минувшей кампании на Украине взяли раненым.

– Ну а как же? Одно дело ведь делаем.

– Ой ли? – усмехнулся Нестор Иванович.

– А разве нет?

– Нет. Мы с тобой по разные стороны баррикад.

– Бей красных, пока не побелели. Бей белых, пока не покраснели. Так что ли?

– Можно и так сказать.

– Ты разве не понимаешь, что это вздор? Красивый, но в корне мусорный лозунг.

– Может и вздор, да весь мой. – нахмурился Махно.

– За что мы дрались в революцию? Я – за то, чтобы простые люди смогли вздохнуть. Будем честны, действительно хорошо жить они никогда не будут. Это детские иллюзии наивных дурачков или спекулянтов-балаболов. Но я стоял за то, чтобы у них было что поесть, что одеть, где жить. Чтобы из дремучести их вытащить. Если получится больше – отлично. Нет – даже это хорошо. И я сражался за это. Скажешь, что ты – нет? Ну что ты молчишь? Скажешь, что нет? Скажи. И плюну тебе в глаза. Ибо это будет ложью.

– Зачем тогда спрашиваешь?

– Затем – что вся эта красивая чепуха – идеология – лишь фантик для обертки реальности. Коммунизм… анархизм… либерализм… Разве это главное? По плодам их узнаете их. Не так ли? Важно не то, что ты говоришь, а что ты делаешь и зачем. Нет, конечно, хватает идиотов, которые дрались и продолжают драться за эти красивые фразы. И дохнуть. И убивать. Всей этой грязью прикрываясь для банальной борьбы за власть и грабежей.

– Думаешь я не такой? – мрачно спросил Махно. – Слышал я, про меня разное болтали.

– Если бы ты был такой, не стал бы стал работать столяром, плотником и плетельщиком домашних тапочек. Тихо доживая свой век в нищете. Возможностей взять денег на борьбу с красными у тебя хватало. Там, в эмиграции. Почему не взял?

– Не хотелось.

– Много кому захотелось, а тебе нет? Самому не смешно?

– А пришел на Украину.

– Тебя туда вытащили. Я знаю, что ты уговаривал своих не лезть во всю эту историю. А когда стало ясно – все равно полезут – решил возглавить, чтобы их не так много полегло. Разве не так?

– И что с того? – мрачно спросил Махно.

– Я хочу тебе предложить забыть все что было. И занять должность в правительстве.

– Ты издеваешься? – с каким-то изумлением спросил Нестор Иванович.

– В тебе я уверен, как ни в ком ином. Не купят. Не скурвишься. Ибо псих. Такой же, как и я. Поэтому и хочу предложить должность главы госконтроля. Чтобы ездил по разным заводам, городам и селам, да своими глазами смотрел что там происходит. Кто где ворует и кому что нужно оторвать, чтобы это уже прекратилось.

– Нет. – твердо и решительно произнес Махно.

– Почему?

– Просто нет. Не хочу.

– Не хочешь помочь бороться с ворьем? Почему?

– Я же ответил – просто не хочу. – с усмешкой ответил Махно.

– Ну нет так нет. – чуть помедлив, произнес Фрунзе вставая. Секунду постоял и направился к двери.

– Погоди, – окрикнул его Махно.

– Передумал?

– Ты же понимаешь, что это лишнее? – махнул Нестор Иванович в сторону следователя.

– Что это?

– Твой человек ведь сейчас нарисует какое-нибудь дело. И меня как воришку или разбойника шлепнут. Зачем весь это цирк?

– Шлепнут? Нет. Тебя просто опросят и отправят в госпиталь. Подлечат там. У нас появилось лекарство, которое вроде как от туберкулеза помогает. После чего посадят на пароход. Дадут немного денег на дорогу. И отправят в Париж.

– Как это? – удивился Махно.

– У меня перед тобой должок. И я его верну. Помнишь? Я ведь дал гарантии, которые через голову отменил Троцкий. Точно также, как и в Крыму, когда его люди постреляли пленных, которым я обещал жизнь.

– Брешешь!

– Собаки брешут. А я говорю. Но еще раз сунешься с оружием против нас воевать – пристрелю. Ну или как там карта ляжет…

С тем и ушел.

Оставив изрядно озадаченного Махно наедине со следователем.

Особой надежды на успех не было. Нестор Иванович – сложный человек. Трудный. И между ними пролилась кровь. Поэтому довериться вот так он не мог. А если бы и согласился – Фрунзе не поверил бы.

Но как же было бы славно получить такого руководителя госконтроля. Таким как Махно, Мехлис и иже с ними в подобных структурах самое место. Неподкупные. Идейные. Энергичные. Таких только убить можно, чтобы скрыть воровство или какую мерзость. Но Махно поди – убей. Еще неизвестно кто кого зарубит или пристрелит. Уж что-что, а постоять за себя он умел. И в плен его взять раненого. Без сознания. Скорее чудом. Тачанка перевернулась и он, ударившись головой, отключился на время…

Нарком направился к своему кортежу и продолжил свои рабочие разъезды. Планов у него на день еще имелось громадье. Весь расписан. Понятно, не впритык, а с некоторым разумным зазором. Но особенно не пошатаешься праздно.

Усмехнулся.

Молча.

Лишь лицо на несколько секунд перекосила гримаса.

Он вспомнил о том, как решил заглянуть в дневники Николая II. Минут десяти ему хватило, чтобы получить устойчивое отвращение к этому человеку. В этих записях было все, кроме того, что должно. Обеды. Встречи. Прогулки. Воспоминания о чтении в слух перед сном. Катание на санях…

Иными словами – муть всякая.

Для какого-нибудь дворника – сойдет. Для монарха, который руководит огромной страной… кошмар! Встречи с чиновниками и крупными политическими игроками просто фиксировались как данность. Что, зачем и почему оставалось за скобками. Дела? Он их вообще не касался в основном. В лучшем случае писал, что де «кончил с бумагами» или как-то еще указав на свою непосредственную работу монарха.

Но больше всего Михаила Васильевича взбесили записи, касающиеся событий февраля-марта 1917 года. Монарху, судя по всему, не было никакого дела до происходящих в Петрограде событий. А сразу после отречения он испытывал облегчение и «хорошо спал», больше уделяя внимание уборке снега.

– Ну и …удак! – тогда прокомментировал этот фрагмент нарком в сердцах.

Фрунзе точно знал – Николай II Александрович много работал. Честно. Ответственно. Но… в дневнике отчетливо проступало его отношение к этой работе. Он ее явно тяготился и «тянул лямку», стараясь как можно скорее убежать от нее и выбросить все «пустые» мысли из своей головы.

Смешно.

Больно.

Противно.

Один придурок просто ленился делать свою работу надлежащим образом, а им теперь – разгребай. А сколько людей из-за него пулю получило? И потом его еще и канонизировали…

– Ох… – помотал головой Фрунзе.

Комментировать это даже в мыслях не хотелось. Ибо у него не умещался в голове подобный «абстракционизм», если говорить «образами» Хрущева. Разве что непечатными словами. Но куда это годится? Эмоции для анализа мало годятся…

Так он и добрался до следующего своего объекта. Небольшого НИИ, в котором Борис Павлович Грабовский с помощниками занимались созданием телевидения на электронно-лучевой трубке. Уже больше года трудился. Опираясь на международный опыт и собственные наработки.

– Добрый день, – поздоровался он с руководителем этого НИИ в десятка полтора сотрудников.

– И вам доброго Михаил Васильевич.

– Показывайте, как продвинулись. Вы ведь для этого меня приглашали?

– Один момент! Сейчас все будет. Прошу.

Короткая прогулка.

И вот перед ним открыта рама прямоугольной «коробки» каркаса, в центре которой вольготно разместился маленькая электронно-лучевая трубка с диагональю сантиметров 18–20. Навскидку. Слева от нее был смонтирован динамик. Справа – блок управления. Простенький.

Грабовский чуть-чуть поколдовал.

Его помощники засуетились.

После чего этот прототип телевизора включили и, после того, как он прогрелся, на нем оказалась монохромная картинка. В невысокой детализации. Но Михаил Васильевич узнал на ней Ивана Филипповича Белянского – одного из ближайших помощников Грабовского. Он махал рукой и улыбался.

А потом из динамика раздался его, чуть искаженный голос:

– Как меня слышно?

– И где он находится? – поинтересовался нарком.

– В соседней комнате. Сигнал передается по проводам. Пока. – поспешно добавил Борис Павлович. – Приемник поставить не сложно.

– Понимаю. – покивал Фрунзе.

– Питание от обычной бытовой сети.

– Славно…

Разговорились.

Борис Львович Розинг, который в 1911 году построил в своей лаборатории первый электронно-лучевой кинескоп, тоже был здесь. Не хватало только Владимира Козьмича Зворыкина, который пока не желал возвращаться из эмиграции. Но в целом коллектив подобрался очень интересный – увлеченные делом энтузиасты.

Что и дало свой результат.

В оригинальной истории первые серийные телевизоры с электронно-лучевыми трубками стали производиться только в 1934 году. Где-то через десятилетие после доминирования механического телевидения. Сначала начали производство немцы, потом французы с англичанами и, наконец, в 1938 году – США. Здесь, кстати, Михаил Васильевич старался немцев привлекать. В частности, ту же самую компанию, которая в 1934 года сама запустила в серию первый такой телевизор – Telefunken. Как к разработке и выработке стандарта вещания, так и к строительству будущего завода по выпуску этих самых телевизоров.

Дорогих, понятно.

– 2820 рублей, – грустно произнес Грабовский.

– Пока так, но уверен, мы найдем способ снизить стоимость. – поспешил заверить Розинг. Прекрасно понимая, что 2820 рублей при зарплате простого работяги в 60–70 рублей – это совершенно неподъемно.

Но лиха беда начало?

Тем более, что ставить их в каких-то общественных местах, продавать состоятельным гражданам и выдавать в качестве наград правительство вполне могло себе позволить. Охватывая таким образом достаточно широкую аудиторию. Ведь главнейшим из искусств являлось кино ДО появления телевидения.

И если киноиндустрия Союза бурно развивалась, то из телевизионного мира он был выключен практически полностью. Что совершенно никуда не годилось. Программа «Радио в каждый дом» уже набирала обороты. Чтобы как можно шире охватывать новостным и развлекательным контентом граждан Союза. А вот телевидение… оно еще даже толком и не родилось. Эмбриональное состояние. Но плод уже активно ворочался в животике и давал о себе знать.

Параллельно шли другие программы.

Тут и «Диафильм в каждый дом» со стремительно создаваемым перечнем диафильмов обучающего и развлекательного характера. И музыкальная программа, продвигающая первый в мире магнитофон, работающий на кассетах аналогичных Stereo 8. Причем он был простой и дешевый. Базовая версия его стоила 45 рублей 40 копеек, а кассета – 2 рубля. Да, с зарплаты рабочему не купить. Но накопить за полгода-год вполне реально. Тем более, что благодаря Фрунзе, в Союзе активно продвигались программы лизинга и рассрочки. Что стимулировало спрос и «прогревало» предприятия.

На внутренний рынок, правда, поступало, едва 20 % от всех производимых магнитофонов. Остальное уходило за границу по куда более существенной цене. Особенно автомобильные версии, питающиеся от бортовой сети транспортных средств. Это прям стало разом крайне модно – иметь в автомобиле кассетный магнитофон. Из-за чего в это дело вкладывались инвесторы, строя в Союзе заводы: уже четыре больших для самих магнитофонов и десять – для кассет. В рамках сделки по продаже лицензий. Очень выгодных, даже с учетом роялти. Да и иностранные исполнители валом валили в Союз для записи своих композиций, звучавших на новомодных кассетах кардинально лучше, чем на пластинках. Не отставали и студии звукозаписи, которые открыли в Союзе свои представительства, чтобы получать возможность всю эту волну обуздать…

– Кстати, Борис Львович, – обратился Фрунзе к Розингу. – А вы никогда не думали над тем, что кинескоп – прекрасное решение для различных научно-исследовательских задач.

– Не уверен, что вполне понимаю вас, Михаил Васильевич.

– Насколько я знаю, трубка Брауна, на основе которой построен данный телевизор, открыта давно. Кажется, в конце XIX века. И что изначально на ее основе был сооружен осциллограф.

– Это так.

– Так может развить это направление? Я уверен, что визуализация, – кивнул Фрунзе в сторону телевизора, – откроет нам новые горизонты. Начать, например, с запуска серийных советских осциллографов. Я могу путать, но мне кажется, что с ними дефицит и мы их закупаем за границей.

– Когда получается, – присоединился к разговору Грабовский. – Не всегда ведь продают.

– Вот и я о том. А мы, если сделаем годный, сможем открыто продавать. И не только осциллограф. Мало ли приборов можно сделать, что сильно бы выигрывали от визуализации? Да и вообще – нам нужно свое производство самых современных приборов.

– Это верно, – вполне живо откликнулся Розинг.

– Возьметесь?

– А как же телевидение? – несколько растерялся Борис Львович.

– А вы все равно первое время будете работать очень плотно вместе. Да и тут вы больше как консультант. Команда справляется. Но я не настаиваю. Вы сами решайте.

– Если только Борис Павлович не против. Вы ведь забираете у него ценного работника.

– Борис Павлович?

– Михаил Васильевич, – неловко улыбнулся тот, – я конечно этого не хочу. Но если бы не вы – всего этого, – махнул он рукой на телевизор, – не было бы. И дело, что вы предлагаете, стоящее. Так что я не смогу найти в себе сил возразить. Если Борис Львович возьмется, то пускай и делает. Я же со своей стороны это только поддержу…

На этом и сошлись.

Еще немного поговорили. И Фрунзе отправился дальше по своему рабочему марафону…

Вечером же, по возвращению домой, его ждал маленький сюрприз. Зашел в гости Яков Джугашвили со своей супругой – Зоей.

Яков и чаще бы заезжал, но дела. Убежденный Михаилом Васильевичем он уже год как учился на инженера-конструктора. И полностью отдавался делу. Тем более, что Фрунзе волей-неволей сумел ему дать то, чего не давал отец – выслушивание и принятие.

После смерти первой супруги Сталина – Екатерины Сванидзе, он совсем оставил первенца, доверив его воспитание родственникам. Так что тот по сути вернулся в семью уже сложившимся человеком. И, как несложно догадаться, имел очень сложные отношения с отцом. Из-за чего, именно в пику ему он расписался с Зоей Гуниной – дочерью священника. Иосиф Виссарионович такой брак не принял и начал сына третировать. Дошло до того, что он даже довел Якова до попытки самоубийства. Тот себя тяжело ранил. Отец же после стал издеваться над ним, что, дескать, он – шантажист и промахнулся специально. То есть, очевидно, тяготился Якова.

Фрунзе никаких подобных претензий парню не «выкатывал». Принимал как есть. Выслушивал. И старался дать советы, но не более тех, что тот готов был услышать и принять. Из-за чего, изначальные скорее вынужденные визиты вежливости для того, чтобы проведать брата и сестру, превратились в довольно приятные встречи. Яков ценил это отношение к себе, найдя в Михаиле Васильевич приемного отца в куда большей степени, чем Василий и Светлана.

Семья у наркома вообще получилась внезапно большой. Кроме жены и мамы у него имелось двое детей от первого брака, двое от второго и двое приемных. Что наполняло дом совершеннейшей гурьбой и весельем. Требуя определенного внимания. Ну и Яков, ставший по сути еще одним приемным сыном Михаилу Васильевичу. Не по документам, а по духу. Ну и другие родственники, каковых хватало…

– Я с ума сойду, – устало тронув лоб, прошептала мужу Любовь Орлова. Ведь ей приходилось руководить всем этим мини-балаганом на повседневной основе. Уделяя внимания каждому ребенку, а не только своим. Да, не одной. Ей помогала и теща, и две домработницы, и сам Михаил Васильевич по случаю. Но все равно – толпа.

Нарком же улыбнулся. Обнял жену. Поцеловал. Шепнул на ушко: «Держись любимая». И пошел в зал, к накрытому столу…

Польская кампания заставила Фрунзе довольно сильно пересмотреть свое отношение к вооруженным силам. Нет, конечно, отказываться от войск постоянной готовности он не хотел. Да и не было в этом никакого смысла. Они показали себя на пять с плюсом. То есть, отлично. На голову превосходя обычные призывные контингенты.

Но их было мало.

Слишком мало.

Катастрофически мало.

Даже для противодействия столь несерьезному противнику.

Нет, если бы это была война СССР против Польши – одно дело. Но восстание на Украине открыло очень широкий фронт. И пришлось играть эту партию на грани возможностей. И, если бы не удалось уничтожить контингенты украинских националистов прямо в эшелонах и на железнодорожных узлах, то ситуация бы у Союза вышла отчаянная. Слишком протяженный фронт поднимал вопрос об его контроле и своевременном купировании прорывов, обходов и прочих маневров. Тем более, что националисты активно применяли международных наемников и банды разного пошиба с крайне специфической тактикой…

Промахнись Генштаб в своих расчетах при планировании. И все. Финиш. Пришлось бы проводить масштабную мобилизацию, грозящую тяжелыми испытаниями для экономики.

Мобилизации – это всегда удар по хозяйственной деятельности. Потому что из нее изымают наиболее трудоспособное население. И если можно ее избегать – ее надо избегать. А если проводить, то минимально. И «поднимать» только тех, кто не просто попался в маховик аппарата чиновников, а брать людей подготовленных и достоверно годных к службе.

Михаила Васильевича в этом плане немало смущало и то, что военкоматы за всю историю своего существования в России четкой работой не отличались. Он в свое время читал о том, как они чудили и во время Русско-японской, и Первой мировой войны. Да и потом. В том числе в годы Великой Отечественной, где кроме военной мобилизации проходила и гражданская, где творился особый «цимес».

Причем, что примечательно, ни разу не «получили по шапке». Ни за чудеса в Русско-турецкую, ни потом. Просто заговоренное ведомство. А туда он сам тут особенно и не совался. То есть, работа их как была полностью развалена на 1925 год, таковой и оставалась в 1928. Ну, немного причесалась, конечно. Но не критически. Из-за чего Фрунзе, как государственника, мобилизация пугала безмерно. Проведешь ее так от души, с размахом, и без экономики останешься. И одно дело если победишь. Как-то за счет побежденного можно будет сгладить этот кризис. А если проиграешь? Или в ничью сведешь?

Вот то-то и оно.

Поэтому мобилизация мобилизацией, а ядром армии все-таки должны были оставаться профессиональные военные. То есть, кадровые бойцы на зарплате, имеющие подходящие профессиональные знания и, что очень важно – опыт. Который, как известно, без войны не получить.

И вот – сейчас – Михаил Васильевич сидел на очередном совещании, посвященном стратегии развития вооруженных сил. Погруженный в размышления.

Триандафилов делал доклад.

Он все правильно разложил по полочкам. Выделив главное.

Рядом нервно курил Свечин. Да и остальные выглядели напряженно. Доклад как-то не бился с эйфорией, которая витала в «высших эшелонах власти» после победы над Польшей и подавления украинского мятежа националистов.

Наконец, пришел черед выступать с докладом самого наркома.

– Итак, товарищи, что было и что могло случиться – уже озвучили. – произнес он. – Я с этими докладами ознакомился раньше и могу только подтвердить – да, прошли по самой кромке. Но это былое. Главное – что нам дальше со всем этим делать?

– Восстанавливать старую, царскую призывную армию. – уверенно произнес Шапошников.

– Которая не смогла победить ни в Русско-японскую, ни в Мировую войну? А в Русско-турецкую обгадилась по полной программе и выиграла лишь потому, что османская оказалась в совершенном разладе?

Тишина.

Михаил Васильевич обвел взглядом присутствующих, вглядываясь им в лица. Пытался прочитать их эмоции и настроения. Дать слово тем, кто хочет высказаться. Но таких, увы, не наблюдалось. Ситуация сложная и очевидного решения в ней не имелось. Во всяком случае на их взгляд.

– Войска постоянной готовности полностью себя оправдали. Их, без всякого сомнения, нужно сохранить и развить. Но их мало. Поэтому нам нужно создать систему постоянного организованного резерва и офицерские штаты при них.

– В дополнение к территориальным и учебным? – спросил Свечин.

– Не совсем. Я предлагаю сделать так. Части постоянной готовности станут собственно армией. Учебные части оставить как есть. А территориальные части упразднить, создав на их основе народную милицию[14]. Последняя станет организованным резервом, из которого мы будем комплектовать армию и выделять в случае необходимости части и подразделения для решения самостоятельных задач.

– То есть, вы просто предлагаете переименовать территориальные части? – спросил Триандафилов.

– Никак нет. Гражданин призывается. Проходит «учебку», сначала основную потом по первой военно-учетной специальности. И отправляется в запас. То есть, домой. Однако, если он желает, то может записаться в народную милицию. Это дело добровольное. В ней он будет регулярно посещать сборы, сдавать нормативы по боевой и физической подготовке, время от времени привлекаться к учениям и маневрам армейских частей, служит в гарнизонах на зарплате и так далее.

– Думаете многие захотят? – грустно спросил Блюхер.

– Еще конкурс устраивать будем. – усмехнулся Фрунзе. – Потому что гражданин, пока он состоит в народной милиции, будет получать ежемесячные денежные компенсации. Небольшие, но постоянные и заметные. Хоть и заметно меньшие чем зарплаты. Скажем рублей по десять. Будет получать налоговые льготы. Обретет приоритет при поступлении в учебные заведения на конкурсной основе. Льготное лечение. Раз в год будет получать компенсацию для приобретения униформы. Получит право на открытое ношение оружия и применения его для самозащиты и поддержания общественного порядка. Более того, после завершения 20-летней службы в рядах народной милиции, будет окончательно уволен в запас, получив надбавку к пенсии. Ну и так далее. Тут можно подумать над сеткой и конкретном цифровом значении этих льгот. Я уверен – желающих будет хватать и нам придется очень серьезно работать, отбирая кандидатов.

– И какой вы хотите развернуть штат народной милиции?

– А вот это нам с вами и нужно решить. Прикинув, сколько мы сможем себе позволить не надрываясь. И сколько нужно, исходя из международной обстановки. Заодно решив – что делать с учебными частями да военкоматами.

– А что вы с ними хотите делать? – несколько задумчиво спросил Свечин.

– У нас около 150 миллионов населения. Из них примерно половина – мужчины. Ну, почти. Из которых что-то порядка трети подходят по возрасту для мобилизации. То есть, что-то порядка 25 миллионов. Ну хорошо – четверть, то есть, порядка 18 миллионов. Совсем возрастных и задействованных на важных производствах лучше не трогать. Где-то треть из них имеет боевой опыт либо Империалистической, либо Гражданской войны. А кто-то – обеих. Но сколько из них и в каком плане пригодны к войне – вопрос. Ведь времена были лихие. Случайных людей в армию заносило эшелонами. А нужны ли в армии «хлебушки» и прочие «мякиши»?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Свечин.

– Военные комиссариаты должны тщательнее отбирать призывной контингент. Не только по физическим данным, но и по психическим и морально-нравственным. Думаю, вы прекрасно понимаете, что если человек не хочет служить, то это потенциальный дезертир, перебежчик, саботажник и так далее. Зачем он в армии? А при 18 миллионах потенциальных резервистов, которых нужно либо учить, либо переучивать уверен, выбор будет. Мы технически не в состоянии их всех прогнать через учебные части, приводя к единой норме базовой подготовки, даже за десять лет. И выбирать так или иначе все одно придется.

– А морально-нравственный критерий отбора? Зачем он? – спросил Шапошников.

– У людей с оружием много искушений. Поэтому давать его людям с дурными наклонностями плохая идея. Через это мы будем плодить мясников и моральных уродов. Понятно, «томных девушек» произвольного пола в армию нет нужды призывать, но и откровенным садистам там не место.

– Если сделать возможным самоотвод, то много будет косить от призывной службы, – заметил Блюхер.

– Это так. А значит за службу должны идти какие-то плюшки. Например, занятие каких-либо руководящих постов разрешить только для тех, кто прошел службу. Или там разрешение на открытие дела выдавать только после службы. Если годен – то в обычных учебных частях. Если не годен или взял самоотвод – то удвоенный или утроенный срок в социально значимой профессии. Например, медбратом в больнице «утки» потаскать. Или еще чем заниматься. Плюшки эти должны быть с одной стороны значимы, а с другой – без них человек бы не чувствовал себя ущербным, живя обычной жизнью маленького человека. Кстати, возможность пройти службу вольноопределяющимся по военной или альтернативной линии должно, я думаю, сохраняться до окончания мобилизационного возраста. То есть, считай до старости…

С этими доводами Михаила Васильевича в целом согласились все. Как и с теми, что нужно полностью реорганизовывать работу военных комиссариатов. Ведь им теперь предстояло проводить большую и социально значимую работу. Для чего решили и зарплаты поднять кардинально, и личную ответственность внести, и ротации, с выводом из структуры военкоматов после трех-четырех лет службы. Да и комплектовать личный состав военкоматов из ветеранов армейских, вручая им разовый контракт в качестве увольнительного поощрения по службе. И так далее…

Ну и коснулись вооружений.

Армии однозначно требовалось если не самое лучшее оружие, то уже точно близкое к этому. И ее основой по задумке Фрунзе должны были стать механизированные соединения. Первоначально в формате сочетания моторизованной пехоты на грузовиках с танковыми частями. С дальнейшей пересадкой пехоты на бронетранспортеры и боевые машины пехоты при сохранении танковых компонентов. Причем танки сюда должны идти лучшие, а не мобилизационный шлак. Артиллерия здесь также должна быть переведена на различные подвижные платформы, став самоходной. То есть, вывести из армии буксируемую артиллерию в полном объеме. Исключая минометы и подобные системы, но их можно скорее отнести к носимой или вьючной.

Особняком стоял армейский спецназ, такой как воздушно-десантные части, штурмовые инженерно-саперные, горная и морская пехота и так далее. Здесь требовалось действовать по ситуации. Все-таки много специфики и не всю ее можно было удовлетворить на текущем уровне развитии науки и техники.

Общая парадигма – армия должна стать мобильным, бронированным кулаком.

С народной милицией такого, увы, прокатить не могло. Просто в силу того, что промышленность Союз, даже получившая boost последние пару лет, все еще было довольно слабой. Да, в оригинальной истории Союз сумел только в 1945–1947 годах завершить моторизацию. Но это было возможно только благодаря сильнейшему перекосу экономического и промышленного развития, а также почти полумиллионном парку грузовиков, которые он получил по линии Ленд-лиза. Без которых, на 1941 год, пехота РККА имела очень ограниченную моторизацию.

И порываться прыгнуть выше головы, проведя сплошную моторизацию вооруженных сил не было, по мнению Фрунзе, никакого смысла. С одной стороны, все эти грузовики остро требовались в народном хозяйстве. Особенно сейчас – на старте. Когда имелся пусть и маленький, но экономический эффект от каждого грузовика. С другой стороны, этого и не требовалось. Во всяком случае в ближайшие лет десять.

Поэтому народная милиция должна была формироваться по схеме легкой пехоты. Ну, почти. Потому как оставлять ее совсем без артиллерии и бронетехники не имело никакого смысла. Опыт боевых действий на Украине показал – даже один бронеавтомобиль может изменить ход боя целой роты, а то и батальона.

Что влекло за собой определенные выводы.

Так, например, вся буксируемая артиллерия будет переводиться сюда – в народную милицию. И механизироваться. Потому что таскать ее лошадьми – разорение для экономики.

Пехота должна будет передвигаться на своих двоих… колесах. То есть, на велосипедах. Ибо выпустить один-два, и даже три миллиона крепких армейских велосипедов не представлялось стратегической проблемой. А потом их еще и модернизировать можно относительно легко, оснастив планетарным редуктором с двумя-тремя скоростями.

А вот в качестве усиления здесь должны были идти отдельные подразделения, край части АБТ. Развернутые на основе бронеавтомобилей и гусеничной техники. Причем тяжелые танки и самоходки сюда поставлять было бы перебором, ибо дорого. Поэтому требовалось скорректировать НИОКР и родить что-то вроде малого или среднего танка сопровождения для обеспечения устойчивости этих легких войск. Желательного малого танка. И, безусловно, держащего основные противотанковые средства противника. Хотя бы до уровня 37-45-мм пушек.

Само собой, все что можно – нужно унифицировать. Но и не усердствовать особенно, потому что легкая танковая платформа, разрабатываемая ранее в Союзе, подходила для этого достаточно условно. Слишком слабо защищенная. А повышение ее стойкости без изменения конфигурации корпуса выливалось бы в излишне большой вес. И как следствие, цену. Ведь в эти годы стоимость танка складывалась примерно на 70 % из стоимости его корпуса, а тот в известной степени диктовался его массой. Броневая сталь стоила денег и не малых.

– Опять перемены? – усмехнулся Свечин после совещания.

– Не опять, а снова, – вернув улыбку, ответил Фрунзе.

– Не боитесь, что эти все метания приведут к трагедии?

– А разве тут есть метания? Генеральная линия на войска постоянной готовности сохранилась, лишь дополнившись. Изменения касаются только второстепенных структур. Да и там – скорее наводя в них порядок и придавая им какой-то смысл. Ну, кроме формальной обязанности. По сути территориальные части и выступали в роли народной милиции в этой войне.

– Так да не так. Территориальные части по сути своей – иные войска. И статус другой имели. И задачи. И способы дислокации да комплектования. Про мотивацию я и не говорю.

– Думаете, что народная милиция плохая задумка?

– Почему же? Идея необычна и не лишена смысла. Но люди пойдут в нее ради выгоды. И, в случае серьезной войны, вряд ли будут заинтересованы крепко драться.

– А простые обыватели, не имеющие подготовки, будут заинтересованы?

– Они сражаются за свой дом.

– А если их дом далеко? – повел бровью Фрунзе. – Условностей в таких делах много.

– Да, но эти милиционеры будут по сути своей сражаться за деньги. Наемники. Как и войска постоянной готовности.

– А что вам не нравится в этом?

– Ну как же? Наемники славятся своей ненадежностью. Нет денег – нет наемника.

– Во-первых, Александр Андреевич, наемник – это любой человек, который получает за свой труд плату. То есть, трудится по найму. Во-вторых, вы знаете другой разумный способ комплектации войска? Землю им за службу давать хотите? Или может в рекруты забривать? Или вы думаете, что человек будет крепко служить за «спасибо»? Единицы – может быть. Для остальных же любовь к Родине должна быть взаимной. Ибо если Родина тебя не любит, то твоя к ней любовь отдает каким-то мазохизмом. Не так ли?

– Умеете вы все перекрутить… – фыркнул недовольный Свечин.

– А что я сказал не так? В свое время Самуэль Джонсон сказал, что патриотизм – последнее прибежище негодяя. Но не в том смысле, что патриотизм – это что-то плохое. Нет. Это очень доброе и светлое чувство. Просто нам, как чиновникам и руководителям государства очень важно не оказаться мерзавцами, которые спекулируют на нем ради своих грязных делишек. Как это сделать? Не секрет. Приветствовать патриотизм граждан. И отвечать на него встречным добрым чувством… и делом. Прежде всего делом, ибо какое же чувство без дела? Правильно – пустяшное. То есть, делать так, чтобы любовь к Родине стала обоюдной. Думаю, что вы понимаете – заставлять людей драться и рисковать своей жизнью за «спасибо» вряд ли будет этой самой взаимной любовью. Ведь мы живем в материальном мире. И у мужчины есть семья и финансовые обязательства перед ней. Посему весьма паскудно оставлять семью такого честного защитника без средств к существованию, пока он отдает долг Родине. Ну или держать в черном теле, покуда этот мужчина готовиться защищать свое Отечество.

– Вы, полагаю, меня не поняли совершенно, – покачал головой визави.

– Отчего же? Понял. Просто у нас в среде чиновников, в том числе военных, есть странная болезнь со времен царя Гороха – испытывать патологический страх перед платой за труд. Прикрываясь разной степени возвышенности тезисами. Но я думаю, что любой труд должен быть оплачен. Тем более такой рисковый. Не так ли?

Свечин лишь усмехнулся.

Скосился на Триандафилова. Тот пожал плечами и развел руками, дескать, «а что я»?

– Хорошо. Пусть так. Я с вами не согласен, но у меня нет аргументов. Нужно подумать. Внутреннее чутье мне говорит о том, что такой подход не правильный. И я не могу от него просто так отмахнуться.

– Тогда как появятся аргументы – вернемся к обсуждению данного вопроса. А пока пообещайте мне, что не станете саботировать работу наркомата.

– Боже упасти! Михаил Васильевич, как вы подумать об этом могли? Обещаю, конечно. В конце концов вы начальник и вы ставите передо мной задачи. И то, как их нужно делать. В таких же делах, это вообще пустое. Потому как вы правы – царская призывная армия себя не оправдала. При всей нашей ностальгии она была посмешищем. А другой альтернативы я предложить не могу. И, признаться, не хочу.

– А вот это очень зря. Я не тиран и не диктатор. Мне главное в этом деле – укрепление нашей обороны. Так что, если придумаете что-то интересное – обязательно предлагайте. Реализуем или нет – вопрос. Но из таких идей и складывается будущее. Мы ведь не хотим, как иные генералы, готовиться к прошедшей войне?

– Очевидно нет, – расплылся в улыбке Свечин.

Остальные присутствующие тоже отозвались эмоционально. Эту присказку Фрунзе часто говорил. Наверное, слишком часто. Из-за чего она уже жужжала в головах подчиненных, заставляя думать не о прошлом и настоящем, но и даже о будущем…

– Добрый день, – поздоровался Фрунзе, встречая своего гостя. – Проходите, проходите. Рад вас видеть.

Патриарх Петр прошел в прихожую. И, раздевшись, проследовал за хозяином жилища в комнату. К столу с чаем.

– Признаться, я сильно раздумывал, принимать ваше приглашение или нет, – произнес он, присев на стул.

– Понимаю, – улыбнулся нарком. – Но я рад, что вы отозвались.

– Почему вы пожелали встретится вот так? Почему не в рабочем кабинете?

– А почему нет?

– Это выглядит странно. Мы ведь с вами не дружим и даже не приятельствуем.

– А зря. Добрые личные отношения в нашем деле только на пользу пойдут.

– Думаете?

– Уверен. Попробуйте вот это печенье. Супруга испекла. Что? Не нравится? Мда. Тогда я тоже не буду пробовать. Шучу. – улыбнулся Фрунзе и охотно откусил печенье.

– Шуточки у вас…

– Вы знаете, что произошло в Германии?

– Могу только догадываться. Безумие какое-то. Временная оккупация части германских земель под надуманными предлогами.

– Вы полагаете, что временная? – скептично хмыкнул нарком.

– Так полагают мои знакомые, проживающие в тех землях.

– Наивные чукотские валенки… – пожав плечами прокомментировал это заявление Михаил Васильевич. – В сложившихся условиях сближение России, ох простите, Советского Союза и Германии стало неизбежным. И грозит в горизонте десяти-двадцати лет появлением непробиваемого, просто ультимативного военно-политического и экономического объединения. Чего ни англичане, ни французы допустить не могут. Из-за чего и устроили украинский мятеж вкупе с польским вторжением. Когда же стало ясно, что их задумка провалилась – пошли ва-банк.

– На оккупацию Германии?

– На раздел. И заняли ее земли западнее Эльбы. Насколько мне известно, там в ближайший год будут создано два государства: Ганновер и Бавария, которые станут протекторатами Великобритании и Франции соответственно.

– А почему они пошли только до Эльбы? Почему они не стали оккупировать всю Германию?

– Потому что Райхсвер перешел в полном составе на восток. Ну и вмешались мы. Западный корпус РККА переброшен к Эльбе и сейчас срочно оснащается тяжелыми вооружениями. А по закрытым дипломатическим каналам мы дали понять – еще шаг восточнее и война. Причем сами немцы в этой войне выступят на нашей стороне. Так что в самые сжатые сроки мы получим обстрелянных добровольцев с опытом Мировой войны на десятки дивизий. Это в дополнение к нашим силам. А легкие вооружения мы уже сейчас делаем в довольно неплохом объеме. Достаточном для того, чтобы в горизонте полгода – год развернуть очень внушительную группировку по Эльбе и перейти к полномасштабному наступлению.

– Ясно… – чуть помедлив, обдумывая слова, сказал Петр Полянский. – Бедные немцы. Если все так, как вы говорите, то их державу разорвут на три куска. Уже разорвали.

– А еще есть Швейцария и Австрия. Они тоже населены немцами.

– Да-да, безусловно. Но для чего вы мне это говорите?

– Что вы знаете о протестантах?

– Опять какой-то подвох?

– Чем протестанты отличаются от христиан и мусульман?

– От христиан? Они ведь тоже христиане.

– Вы правы, это вопрос с подвохом, – прищурился Фрунзе.

– Тогда не ходите вокруг да около.

– Так сложилось, что века с XVI наше Отечество предпочитало договариваться с протестантами, оппонируя католикам. Что раз за разом заканчивалось для нас довольно плохо. Не знаете почему?

– Я весь внимание.

– По делам их узнаете их. Так ведь?

– Так.

– А кто у нас отец лжи?

– К чему вы клоните?

– В протестантской этике есть один фундаментальный момент, который отличает их и от христиан, и от мусульман, и от иудеев. А именно разрыв между делами и спасением. Добрые дела для них не являются важным компонентом спасения души. Достаточно веры. Иными словами – творить ты можешь все, что угодно, главное – регулярно ходить в церковь и верить. Но, согласитесь, это крайне странно. Ведь если ты веришь в Христа и держишься его концепции Нагорной проповеди, то вряд ли будешь открыто и публично поощрят что-то, что ей принципиально противоречит. Тому же золотому правилу[15].

– Православные и католики тоже творят злые дела.

– Так и есть. Но одно дело, как ты делаешь гадость, прекрасно понимая, что это гадость и после смерти тебе придется за это все отвечать. И совсем другое – когда ты творишь подобные вещи, не считая это чем-то плохим. Масштаб, массовость и обыденность зла принципиально иная.

– В теории.

– И на практике тоже. Что мы знаем о протестантах? Они отличились в самой безумной охоте на ведьм[16]. В вырезании коренного населения целого континента[17]. В создании человеческих ферм для разведения рабов[18]. В самой горькой и отчаянной работорговле. В создании концентрационных лагерей смерти для неугодного населения[19]. И так далее. Нет никаких сомнений – представители любых конфессий творят мерзости и гадости. Но тут какой-то просто уникальный случай. Я не говорю, что все протестанты – плохие люди. Я говорю о том, что этика и мораль их религии очень сильно напоминает скрытый сатанизм. По делам. И по тому, как эти дела совпадают с их словами.

– Я понял вас, – нехотя кивнул патриарх. – И да, что-то в ваших словах есть. Но к чему вы это говорите мне?

– В Германии в целом и в восточной в частности сейчас тяжелейший кризис. Коллапс считай. Из-за разрушения экономических связей и логистических цепочек. Люди теряют средства к существованию. И они будут продолжать это делать. Поэтому я хотел бы, чтобы Русская православная церковь открыла на территории востока Германии благотворительные миссии. И, кроме непосредственной помощи населению, скажем так, не забывали про прозелитизм.

– Это… неожиданно…

– Для финансирования гуманитарных миссий будет создан специальный фонд, куда деньги станет вносить и советское правительство. Анонимно, разумеется. Официально это станет фондом помощи, собираемый православной общиной Союза. И, как вы понимаете, если деньги пойдут не туда…

– Зачем вам это? – после долгой паузы, спросил патриарх, проигнорировав угрозу.

– Мы не можем отдавать восток Германии англичанам или французам. Запад Германии во многом будет поделен по конфессиональному признаку. Протестантский север отойдет Лондону, а католический юг Франции.

– Я уже понял. Но как же коммунизм?

– Коммунизм выступает пугалом для Запада. Он слишком радикален. Да и в обозримом будущем любые попытки построения коммунизма обречены на провал. Для этого не готовы ни люди, ни средства. Если вы заметили – в рамках Союза мы тоже отходим от него в сторону более умеренной социал-демократии. Социал-демократия же, в силу своей умеренности, не дает подходящей идеологии. Достаточно яркой, чтобы заместить традиционные религии. Даже в горизонте пары столетий. Так что, так или иначе, нам нужно будет находить компромиссы для взаимовыгодного сожительства этими самыми традиционными религиями.

– Традиционными религиями? Не только с православием?

– Да. Советский Союз – многонациональная и многоконфессиональная страна. Кроме того, мы считаем, что сотрудничество с соседями выгоднее борьбы с ними. В том числе и с такими, которые уважительно относятся к религии. Например, мы сейчас ведем переговоры с мусульманскими духовными лидерами Ирана…

И дальше Фрунзе рассказал о проекте экономического сотрудничества, который Союз предложил Реза Пехлеви шаху.

В 1927 году Иран вернулся к идее строительства Трансиранской железной дороги от побережья Каспийского моря до Персидского залива. К этому времени в стране уже имелись железные дороги, но короткими участками в разных ее концах и общей протяженностью сильно менее тысячи километров. Причем еще и с разной колеей.

В 1924 году были попытки договориться с американской компанией Ulen. Но не срослось. В 1927 году за дело взялся международный синдикат Syndicat du Chemin du Fer en Perse, состоящий из американской компании Ulen and Company и германской промышленного объединения Konsortium für Bauausführungen in Persien, образованного Philipp Holzmann, Julius Berger и Siemens Bauunion. И вроде бы все пошло…

Но грянул гром.

А именно кризис 1928 года. Сначала долговой кризис фактически парализовал работу американских строителей. Им стало резко не до Ирана, который, ко всему прочему, еще и платить своевременно не мог. А потом произошла оккупация западной Германии и из сделки выпал германский консорциум.

Строительство же дороги оказалось подвешенным в воздухе.

Тут то Советский Союз и подсуетился.

Он выступил с предложением построить сначала железнодорожную линию от Баку до Тегерана через Решт и Казвин. А потом, во вторую очередь, от Тегерана к Персидскому заливу и, если потребуется, в другие регионы Ирана.

Реза Пехлеви шах в свое время утвердил закон, что финансирование строительства железной дороги возможно только из государственной казны. Дабы не влезать в международные кредиты, которых умудрился набрать его предшественники. Денег же у Ирана на «эту роскошь» не имелось. Во всяком случае – в моменте и в полном объеме. Поэтому Союз предлагал ему создать совместное акционерное общество «Иранские железные дороги». Деньги и ресурсы на строительство должны будут поступать из Союза. Иран же потихоньку стал бы выкупать акции, переводя это акционерное общество в свою государственную собственность.

И никаких кредитных процентов.

Фактически – форма оплаты в рассрочку. С нюансами, но не принципиальными.

В принципе выгодное предложение. Особенно учитывая сложное положение Ирана. Но у Союза были свои условия. Тут и так называемая «русская колея», и закупка всего подвижного состава в Союзе, и запрет владения как прямо, так и через посредников акциями «Иранских железных дорог» граждан каких-либо государств, кроме как Советского Союза и Ирана. Из-за чего шах медлил. Видя в этом проекте стремление усилить влияние северного соседа у него в державе.

Ключом его политической программы было стремление к максимальному суверенитету Ирана. А подобные проекты ставил бы его страну в вынужденную экономическую зависимость от Союза. Просто в силу удобства транспортных коммуникаций.

Да, торговый оборот с северным соседом у Ирана увеличивался. Да, Союз уже не выступал как богоборческое государство и умудрился как-то примирится с духовенством, которое теперь не осуждало сотрудничество с ним. Но это-то и пугало Реза Пехлеви. Из-за чего переговоры находились в подвешенном состоянии.

И хочется, и колется, и мама не велит.

Но Фрунзе не отступал.

Потому что видел в этом проекте массу стратегически выгод. Прежде всего, конечно, это увеличение торгового оборота с Ираном. В первую очередь ради приобретения его сельскохозяйственного сырья.

Дальше шел резон в виде «прокачки» собственной промышленности. В принципе – ее можно было «качать» и у себя. Но платить за этот проект Фрунзе собирался преимущественно трудовым векселями. То есть, фиатными деньгами для внутреннего обращения. Инвестируя в промышленность Союза «воздух», обеспеченный только его авторитетом. А вот Иран должен был оплачивать рассрочку уже вполне себе натуральными товарами. Так что с точки зрения торгового и экономического эффекта этот проект выглядел очень и очень интересно. Во всяком случае на стадии первоначальной «прокачки» обновляемой промышленности. Тем более, что он позволял, среди прочего, вливать сельскохозяйственное сырье в развивающихся Волжско-Камский промышленный регион. Ведь эта железная дорога будет облегчать вывоз товаров к южному побережью Каспийского моря. А оттуда уже кораблями класса река-моря можно было все дешево развозить по местам переработки.

Ну и, наконец, через эту железную дорогу Фрунзе рассчитывал получить выход к сопредельным регионам. В тот же Ирак, в Афганистан, в Индию. Ну и «железка», идущая в единой колее из Москвы к портам Персидского залива, также имела большое значение.

Конечно, имелись и иные, интересы: военные и политические. Но Фрунзе больше налегал на экономику и выстраивание взаимовыгодного сотрудничества. И открыто об этом говорил. Шах же пока не доверял, ища подводные камни.

А пока шли переговоры, Михаил Васильевич, еще в сентябре, инициировал проект реконструкции железной дороги от Ростова-на-Дону до Баку через Дербент и Владикавказ. Ее приводили в порядок, укрепляя насыпи с мостами, укладывали высокую плотность шпал и ставили тяжелые рельсы. То есть, готовили к большому грузовому поток.

Также начали изыскания для строительства железной дороги на север вдоль Каспия. От Махачкалы через Кизляр в сторону Астрахани и далее на Царицын[20] по правому берегу Волги. И дальше…

Шаху же, пока он думал и ломался, сделали дополнительное предложение – направлять в Союз своих людей на обучение. Это, кстати, тоже у Реза Пехлеви не вызвало восторга, так как он прекрасно понимал, какое сильное влияние обучение станет оказывать на его людей. То есть, с одной стороны да, ему остро требовались специалисты буквально во всех областях. А с другой стороны, он опасался того, что они будут скорее советскими специалистами с лицом иранца, чем его.

Впрочем, представители Союза не настаивали и не давили, чтобы не спугнуть и без того «робкого» клиента. Тем более, что, положа руку на сердце, принять большого количества учащихся по интернациональной программе пока вряд ли было реально. Во всяком случае в нормальном объеме.

Образование Союза пока только разворачивалось под растущие нужды экономики. И с 1 января 1929 года должна была вступить в силу очередная реформа. Которой требовалось время, чтобы ее успели претворить в жизнь.

Развивая реформу образования, начатую в 1919–1923 годах была упорядочена и реорганизована вся структура обучения, которая теперь делилась на шесть ступеней: начальная, средняя, профессиональная и высшая школа, а также магистратура и докторантура.

Каждая – по 4 года обучения.

Первые две ступени – обязательны и бесплатны. Причем не только для детей, но и для остального населения, которое должно, посещая вечерние школы и школы выходного дня приводить свой уровень к определенному минимальному стандарту.

С плюшками – за выполнение и санкциями – за манкирование.

А вот третья и последующие ступени были платными с конкурсным отбором. Любой желающий мог обратиться с заявлением предоставить ему бесплатное обучение. Но в этом случае, после окончания курса, этот желающий должен был отработать 4 года там, куда его поставит правительство, либо возместить стоимость обучения в тройном объеме. То есть, оплатить затраты на него и упущенную выгоду от простоя «учебного производства».

Обучение шло постепенно. И на третью ступень, минуя вторую или первую было не попасть. Допускалось домашнее обучение, но в этом случае требовалось подтвердить соответствие стандартам и последовательно сдать весь курс экзаменационной комиссии.

Это было очень важно.

Из-за чего среднюю-специальную школы было не миновать никак для тех, кто хотел идти выше. А она являлась по сути – профессиональным училищем, в котором получали простую, прикладную профессию. Слесаря там, маляра и так далее…

Главная проблема заключалась в том, что вся эта в общем-то логичная система едва ли заработает с 1 января 1929 года. В том числе и потому, что для нее остро не хватало всего. От учителей и учебников до зданий и учебных комплексов. Строго говоря – готовность Союза к этой обновленной системе образования колебалась в районе 20–25 %. И это если не учитывать компетентность преподавательского состава[21].

Но, несмотря ни на что, данная образовательная система вводилась. И в дальнейшем должна была продвигаться с упорством пьяного носорога. Который, как известно, подслеповат, но при его живой массе, это уже проблемы окружающих.

Фрунзе сумел это продавить.

Равно как и финансирование, которое удалось выделить благодаря более широкому использованию фиатных денег для внутренних промышленных задач. Так что, пригласить иранцев поучиться в Союзе, конечно, пригласили. Но скрестив пальчики за спиной в надежде на отказ. Просто потому ситуация была не самой радостной…

Обсудив кратенько иранскую тему, в надежде на то, что патриарх по своим каналам как-то передаст на юг благость советских намерений, Фрунзе с ним распрощался. И, проводив, сам отправился в наркомат – на вечернее совещание. Скорее уже ночное. Так как людей пришлось выдергивать на него после завершения командировки непосредственно перед утренним поездом, в которым они смогут отоспаться…

– Здравствуйте граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы. Кто хочет сегодня поработать? – спросил Фрунзе, входя в кабинет, в котором его поджидал инженерно-технический коллектив Нижегородского артиллерийского завода. Нового предприятия, основанного в 1927 году и мал-мало запущенного в начале 1928 году.

– Товарищ нарком, – обиженным и каким-то растерянным тоном произнес их главный инженер.

– Да шучу я, шучу. Устал. Да что вы стоите? Присаживайтесь. Давно ждете?

– С четверть часа, – осторожно произнес главный технолог.

– Почти успел. Мда. Пробок на дороге нет, ан поди ж ты – кобылы иной раз так раскорячатся, что не пройти не объехать.

Сказав это, Михаил Васильевич выглянул из переговорного зала и отдал распоряжение доставить сюда чая и «чего-нибудь к нему». Все-таки сидеть им придется долго.

Завод должен был осваивать производство 107-мм полевых гаубиц. И там уже даже дела потихоньку шли на лад. С тем, чтобы снять выпуск этого орудия с Обуховского завода[22].

Но планы поменялись.

Анализ польской кампании заставил сменить, а точнее откорректировать парадигму военного и военно-технического развития. Эта война показала, что к большой войне не готов никто. И появилось время на развитие более интересных систем вооружения, а не гнать минимально рабочие схемы максимальной серией…

– … так что, товарищи, вам предстоит разработать довольно уникальное и предельно противоречивое орудие. Одно должно быть пушкой, когда потребуется, и лупить далеко с хорошей настильностью. Когда потребуется – гаубицей, то есть, иметь раздельно-гильзовое заряжание и большие углы возвышения. А если нужно, то и противотанковым орудием, а значит – легко и быстро наводиться широко по горизонту, ну и иметь не сильно большую высоту.

– Михаил Васильевич, вы меня простите, но вы ставите невыполнимую задачу, – прямо сказал главный инженер.

– Но вы даже не пробовали!

– Но вы же понимаете, что такая степень универсальности – крайне непросто реализовать?

– А если вот так? – спросил Фрунзе и начал рассказывать им про конструкцию 122-мм гаубицы Д-30 с ее знаменитым лафетом в три лапы. Во время своей службы в Афганистане он неоднократно ее ремонтировал. В основном по мелочи. Так что устройство знал очень хорошо.

Он задумал взять ствол 107-мм полевой пушки «Колокольчик» и наложить ее на новый лафет. Для начала. Но лафет сделать с небольшим запасом прочности, чтобы можно было сделать ствол длинной не 36, а 41–42 калибра. Несколько увеличенной прочности и с чуть большей зарядной каморой, чтобы разгонять 16,5-килограммовые снаряды до 730–750 м/с, против 650–670 м/с. То есть, на деле получить помесь 107-мм пушки М-60 и 122-мм гаубицы Д-30.

Зачем?

Чтоб было.

А если серьезно, то выпуск относительно дешевых колесных тягачей, открывал очень большие возможности для развития буксируемой артиллерии. В том числе и такой в какой-то мере универсальной, крайне полезной для народной милиции, которая в военных операциях будет преимущественно работать от обороны. То есть, обеспечивать устойчивость.

Да и эффективное противотанковое средство, которое, в случае чего сможет «лопать» практически все, что будет появляться на поле боя – тоже требовалось. На перспективу. Гонка АБТ вооружение времен Второй мировой войны наглядно показывала, как буквально за 2–3 года могли кардинально измениться очень многие виды вооружения. Иной раз до неузнаваемости. И, вместо того, чтобы аврально «тушить пожары», было бы неплохо «подстелить соломку» заранее.

И это, не говоря о том, что такое орудие было бы очень приличным просто как гаубица или пушка. С досягаемость даже больше чем у Д-30, хорошей скорострельностью и вполне действенным снарядом.

Почему не 122-мм калибр?

Потому что для буксируемой артиллерии он был как патент королевских мушкетеров, который, как известно, слишком значим для Атоса, но совершенно не имеет смысла для графа де ля Фер. То есть, уже не так удобен, как 4 дюйма[23], но еще не так действенен, как 6. Поэтому 122-мм калибр Фрунзе рассматривал только либо как формат легких полевых мортир, либо для самоходных систем.

Причем, как показала практика Польской кампании, наличие в полковой артиллерии и 76-мм легкой гаубицы, и 122-мм легкой мортиры, и 152-мм мортиры оказалось переборов. Поэтому он склонялся к тому, чтобы убрать 122-мм мортиру у пехоты, пустив ее на вооружение легких САУ.

Но это уже другая история.

Здесь и сейчас Фрунзе сосредоточился на «трехлапом» лафете. Пытаясь разъяснить и втолковать не только его идею, но и конструкцию присутствующим. Заинтересовавшимся им не только для новой пушки-гаубицы, но и для зенитных средств. Например, принятое на вооружение 88-мм/45 зенитное орудие «Фиалка» можно было бы ставить на такой лафет, кардинально ускоряя время развертывания. И не только его, но и перспективное – длинноствольное – со стволом в 56 калибров, прототип которого немцы успели создать до осеннего кризиса. А потому оно, вместе с документацией и специалистами, теперь находилось в Союзе. А это была та самая знаменитая «ахт-ахт», что «кошмарила» танки союзников в годы Второй мировой войны…

Из-за окна донесся звук моторов. Скрипы тормозов. И хлопки дверьми.

– Что там, Джек? – спросил Морган.

Тот осторожно выглянул, стараясь не потревожить занавеску.

– Копы. – тихо буркнул он.

Потом подошел к радиостанции и вызвал внешний наблюдательный пункт, что разместился в соседнем доме:

– Арчи, что там у вас?

– Копы. Много. – тихо произнес голос в динамике.

Джек скосился на своего патрона с вопросительным выражением лица.

– Что смотришь? – процедил тот. – Работаем. Или не знаешь зачем они явились?

– Может попробуем поговорить?

– О чем? Хочешь их разжалобить? – усмехнулся банкир.

– Ну… в принципе, действительно. – чуть помедлив согласился с ним визави. Произнес в рацию: – Работаем. – и, подхватив свой пистолет-пулемет, выглянул снова за шторку.

Осторожно.

Довольно большая группа полицейских насторожено шла вперед. Вооруженная как надо. И стараясь не сильно мелькать на прострелах со стороны этого дома.

Мгновение.

И из окна со второго этажа дома, что оказался у них за спиной, по ним ударили из Tommy-gun. С дюжину парней. Прям заливая участок улицы пулями.

Полицейские заметались в поисках укрытий, уходя с линии огня. Но только они сумели это сделать, как по ним уже ударили с противоположной стороны. Вновь вынуждая бежать, метаться, пытаться укрыться. Как раз с тем самым временным зазором, чтобы первая группа сумела сменить опустевшие барабанные магазины…

Пара минут.

И тишина.

– Дело сделано? – отхлебнув и чашечки кофе, спросил Морган.

– Вроде положили всех.

– Хорошо. Про контроль не забудь. – а потом, повернулся к другому своему спутнику добавил. – Уходим. Видимо это наше укрытие кто-то сдал.

– Кто-то свой?

– Хотел бы я знать, – покачал головой банкир.

– Не думаю, – встрял Джек. – Если бы кто-то из своих сдал, то про засаду сказал.

– Тоже верно, – кивнул Джон Пирпонт Морган. – В любом случае – этих подчистить. Здесь все сжечь. И уходим. В темпе. О стрельбе уже точно сообщили куда следует. А эти, – кивнул он в сторону окна, – на связь не выходят. Так что скоро тут станет не продохнут от… хм… защитников правопорядка…

После случайной гибели Рокфеллера и нормального «проглатывания» этой новости Лондоном с Парижем, руководство США решило просто «избавиться от свидетелей». Чтобы лишнего не разболтали. Потому как нужно быть откровенно Росгобельским кроликом, дабы хотя бы подумать о том, будто вся эта братия, руководящая ФРС, провернула операцию «Мировая война» без согласия и известной поддержки правительства США.

Лондон с Парижем мало интересовало как именно Белый дом накажет виновников. Главное, чтобы им списали долги.

Намек был понят.

И за оставшимися деятелями, причастными к известным событиям, началась простая и бесхитростная охота. За головами. К которой правительственные структуры США стали подключать гангстеров. По примеру Фрунзе, который в этой связи открыл настоящий «ящик Пандоры».

В обычных условиях в Белом доме никогда бы не пошли на подобные меры. Но кризис, который потихоньку вызревал с самого окончания Первой мировой войны, не оставил им, по сути шансом.

В чем он заключался?

В 1918 году для США закончились обширные промышленные заказы. Военные бюджеты стран, ранее закупавших в Новом Свете все, что им не хватало для войны, резко сдулись. А тяжело пострадавшие экономики категорически сузили собственно европейские рынки сбыта, которых теперь не хватало даже для собственных товаров. И экономике США пришлось на это реагировать. Во всяком случае ее финансовым воротилам, дабы сохранить норму прибыли, к которой они привыкли за годы войны.

Самым очевидным решением стала перекачка инвестиций из реального сектора в спекулятивный. То есть, на фондовые рынки. Тем более, что никаких рациональных механизмов защиты, позволяющих избежать этого перекоса попросту не существовало.

Суть фондовых рынков заключалась в перераспределения средств между промышленными и сельскохозяйственными активами через акции акции-облигации-фьючерсы и прочие подобные инструменты. Очень действенный инструмент. Беда обычно случается, когда хвост начинает вилять собакой. То есть, основные средства и финансовая жизнь замыкается в виртуальном пространстве фондовых рынков.

Что и произошло.

Как следствие – уже к 1924–1925 годам реальный сектор экономики испытывал денежный голод, находясь в системной стагнации, характерной для дефляционного кризиса, то есть, острого нехватки денежных средств. Ведь деньги – это кровь любой экономики, ну, почти любой, исключая, пожалуй, натуральное хозяйство. В то время как на фондовых биржах кипела жизнь. Из-за чего даже компании и крупные корпорации, что испытывали определенные финансовые трудности пытались заработать деньги через биржевые спекуляции. То есть, вкладывая очень приличные средства, изымаемые ими же из реального сектора, в виртуальный.

Более того – появилось много состоятельных людей, сделавших состояние на бирже, с характерным запросом на красивую жизнь и дорогие, эксклюзивные товары. Что в известной степени и породило те самые «ревущие 20-е», которые больше походили на своеобразный танец на вулкане. И, кстати, это касалось не только США, но и Старого Света, но в меньшей степени из-за определенных депрессивных тенденций в экономики и хронической нехватки денег в принципе.

Почему?

Тут мы подходим к другому ключевому компоненту так называемой Великой депрессии. А именно к долговому кризису, который в известной степени Михаил Васильевич и усугубил, спровоцировав несколько более ранний и принципиально более масштабный кризис в США.

На заказах Первой мировой войны США сделало целое состояние и серьезно «прокачало» промышленность. Это факт. Но как это происходило?

Через инвестиции в расширения производства. Которые производились на кредиты. А кредиты – это долги, главным свойством которых является необходимость их отдавать. Причем отдавать с процентами.

И если бы война продолжилась – заводы и фабрики достаточно легко бы отбили эти займы. Но война закончилась. Потребление производимой в США продукции резко и кардинально сократилось. А федеральное правительство продолжило придерживаться принципа laissez-faire, то есть, невмешательство в экономику. В том числе и потому, что оно само набрало долгов вагон и маленькую тележку, не имея для этого вмешательства ни желания, ни возможностей. Ситуация была настолько критической, что больше половины расходов федерального бюджета шло на обслуживание долга[24] и выплаты ветеранам войны. На уровне штатов ситуация была похожей, во многом повторяя критическое положение федерального правительства. Эта ситуация с долгами была не только совершенно беспросветной, но и по настоящему тотальной.

Банки, казалось бы, выиграли больше всех от всех этих пертурбаций. Они ведь жили с платежей по кредитным обязательствам, выдавая новые с полученных платежей по старым. Причем деньги они забирали через эти поступления из реального сектора и правительств разных стран, а вкладывали в виртуальный, который выглядел более привлекательным. Из-за чего наблюдателям казалось, будто Уолл-Стрит съедает все деньги мира. Ведь именно сюда стекались, по сути, долговые выплаты и самого США, и Великобритании, и Франции, и Италии, и так далее.

Казалось бы – сказка.

Но их положение на деле являлось куда более шатким, чем можно было подумать. Почему? Потому что одно дело, когда тебе немного должен богатый и здоровый человек, способный достаточно легко закрыть долговые обязательства. И совсем другое дело, когда тебе должен критически много тяжело больной и в общем-то нищий человек.

И эти «больные человеки» начинали творить «чудеса», чтобы выкрутится… чтобы выжить… не самые, надо сказать, адекватные…

Для компенсации своей долговой нагрузки правительственные структуры начали увеличивать налоги. Из-за чего к 1928 году население платило вдвое больше налогов, чем в 1914 году. Что являлось крайне безрадостной темой. Ведь налоговая нагрузка традиционно ложится наиболее тяжелым бременем на тех, кто не может лоббировать свои интересы в правительстве. То есть, на простых граждан.

Классика.

Увеличение налоговой нагрузки на население как напрямую, через индивидуальные налоги, так и косвенно, через фискальное давление на предприятия, позволяет краткосрочно решать проблемы правительства. Например, закрывать выполнение бюджетных обязательств в количественном выражении.

В среднесрочной же перспективе или тем более долгосрочной это приводит к таким проблемам, как снижение экономического роста, уменьшение объемов внутреннего рынка и так далее. Что, в свою очередь, приводят к уменьшению налоговых поступлений. Которых становиться недостаточно для выполнения бюджетных обязательств, и правительства, особенно недалекие или безответственные, запускают новый виток этого «крутого пике». Вгоняя страну в фундаментальный и очень тяжелый кризис.

Но это – с одной стороны чудили.

А с другой – компании реального сектора, в которых трудилось большинство жителей США, на фоне своих финансовых трудностей, начали… хм… скажем так – оптимизировать свои расходы. То есть, ведя красивую и сочную жизнь тех самых «ревущих 20-х» и вкладывая большие средства в биржевые спекуляции, они сокращали зарплаты, увольняли сотрудников и вообще – максимально снижали свои «издержки».

Как следствие – к крайне недалеким людям в правительстве, которые своими собственными руками душили свою страну, добавились не менее «гениальные» «эффективные собственники» крупного бизнеса. Которые «ловили момент» и «жили полной жизнью». Из-за чего внутренний рынок и без того находящийся после 1918 года в плачевном состоянии из-за обычного перепроизводства, вызванного окончанием войны, стал испаряться из-за стремительного падения спроса.

Деньги в стране были.

Факт.

И их было много.

Только они были не в реальном секторе и уж точно не у простых людей. Из-за чего получилось, как в той песенке, дескать, а у нас в стране все есть, а народу не…р есть.

И вот по этому шалману Фрунзе и ударил «не дожидаясь перитонита».

Как?

Спровоцировал прекращение выплат ключевых европейских стран по своим долгам. Из-за чего удар пришелся на банки, чего в оригинальной истории не было.

Эти регулярные поступления были достаточно большими для того, чтобы отказ от них привел к кассовым разрывам. То есть, ситуациям, когда у организаций временно не имелось средств для выполнения своих финансовых обязательств. А у любого банка их всегда масса.

Хуже того – подобные печальные обстоятельства были в крайней степени усугублены тем, что, население, узнав об отказе правительств Великобритании с Францией платить по долгам, свело «дебет с кредитом» и побежало в банки забирать свои сбережения. Как следствие – кассовые разрывы стали настолько частыми и масштабными, что федеральное правительство оказалось вынуждено реагировать. Начав возбуждать дела и проводить расследования, прекрасно понимая, что к чему. Но не реагировать на все это оно не могло из-за множащегося общественного возмущения.

Главной же бедой стало то, что из-за этих кассовых разрывов и острейшего дефицита операционных средств лопнул пузырь биржевых спекуляций. Ведь он, как и какая-нибудь иная финансовая пирамида, живет только в режиме игры на повышение. Этаких «растущих рынков». Фиктивно, разумеется, растущих. То есть, в него нужно постоянно вливать деньги и с каждым разом все больше и больше, чтобы этот «симулякр» мог существовать.

А тут деньги кончились.

Просто кончились

Раз и все.

Едва ли не в течении недели.

Банки оказались не в состоянии выдавать новые кредиты под биржевые спекуляции. И «растущий рынок» стал стремительно сдуваться, так как был всецело виртуальным. И, мягко говоря, переоцененным.

Как следствие – банкротство или тяжелые убытки ключевых биржевых игроков. Массово. Эшелонами. Что повлекло за собой прекращение ими обслуживания своих долговых обязательств. А это уже ударило по банкам, запуская цепную реакцию. И ситуация острейшего дефицита операционных средств стала приобретать по-настоящему катастрофический характер. А банковская система США начала биться в агонии, увлекая за собой в этот «прекрасный процесс» всю остальную экономику. Включая финансовые обязательства федерального правительства, которому грозил в перспективе нескольких месяцев, край года, полноценное банкротство…

Как несложно догадаться, «недалекие люди» в правительстве не хотели за все это отвечать. Потому что это в экономике они были двоечниками. А вот в умение «прикрывать свою задницу» и перекладывать ответственность на других – очень даже молодцы. Прям любо-дорого поглядеть.

Кто за все ответит?

Уж точно не они.

Вот охоту на банкиров и затеяли. Не на всех. А только на тех, кто так или иначе был причастен к «провоцированию Мировой войны». В первую очередь, конечно, за домами Рокфеллеров и Морганов. Но не только. Ведь долги нужно отдавать. А если отдавать некому, то и долгов вроде как нет. Тот самый «больной и бедный человек» решил, что избавиться от кредитора намного выгоднее, чем платить его по своим совершенно неподъемным обязательствам. Так что, в бегах к декабрю 1928 года был весь топ 50 банкиров США. Что, впрочем, никак не улучшало ситуацию в экономике Юнайтет Стейтс оф таки Америка. Вот вообще никак…

И, в отличие от оригинальной истории, тут кризис шел по кардинально более тяжелому сценарию. В том числе и потому, что там, первичный биржевой крах в конце октября 1929 года происходил на фоне сохранения определенного запаса ликвидных средств у крупных игроков. В том числе и потому, что банки США исправно получали выплаты от своих заемщиков в Европе. Что позволило отбить крах и даже как-то прокоптить около года. А это, в свою очередь, очень сильно смягчило падение.

Здесь же все буквально обрушалось в пропасть. Складывая как карточный домик. Да еще на фоне совершенно иного сценария в Европе. Не сулящего США ничего хорошего…

У Великобритании за годы Первой мировой войны он вырос с 650 миллионов до 7,4 миллиардов фунтов стерлингов. И большая его часть была заимствована в США. Так к 1934 году, несмотря на все выплаты и усилия Лондона, он был должен Вашингтону еще порядка 1 миллиарда. С учетом реструктуризации и прочих чудес. И правительство Великобритании, как и правительство США, к концу 1920-х годов тратило порядка половины своих бюджетных доходов на обслуживание долгов.

Во Франции ситуация была еще острее.

У нее и долгов имелось на 1913 год вдвое больше, чем у Великобритании, и вышли они из войны хуже в плане набранных финансовых обязательств. Из-за чего экономика «лягушатников» скрипела от непомерной долговой нагрузки, норовя обрушится в любой момент. Чем и объяснялся довольно высокий градус пацифизма. Крепко и серьезно воевать с ТАКИМИ долгами выглядело сущим безумием.

И это только государственный долг. А ведь имелись еще и частные, которые в разы превосходили правительственные заимствования.

На этом Фрунзе и сыграл, обещая новую гонку морских вооружений. Для Франции это означало в 1926–1927 годах просто выбывание из клуба морских держав. То есть, скатывания до уровня Дании или какого-то иного лимитрофа. Да и для Великобритании тоже катастрофу. США, кстати, также охотно пошли на купирование новой гонки морских вооружений, так как их федеральное правительство в эти годы едва-едва набирало денег на оплату экипажей кораблей и минимальное их обеспечение.

Теперь же, Лондон и Париж, введя мораторий на выплаты по долговым обязательствам банкам США, вдохнул жизнь в экономику. Ведь они и сами прекратив обслуживать долг, высвободили разом порядка трети своих бюджетных средств. Что позволило начать нормально финансировать и армию, и флот, и прочие структуры.

Про частный сектор там и речи не шло. Там вообще началась песня. И многие крупные компании испытывали определенную эйфорию. Начав готовить экспансию на рынки Латинской Америки, которые еще в начале года крепко держали компании из США.

Да, конечно, взрывного роста пока не произошло. Слишком мало времени для эффекта. Но ситуация в этих ключевых державах Запада кардинально изменилась. И финансовая, и, прежде всего, психологическая. Рыночный и бытовой оптимизм буквально стал захлестывать эти страны, придав обществу оживление.

О том же как оживили военные и вообще говорить сложно. Ведь на фоне стремительно растущей угрозы со стороны СССР у них появилось финансирование. Нормальное, вменяемое финансирование. Из-за нехватки которого те же французы очень многие образцы довольно интересной техники и разрабатывали крайне долго, и строили сильно ограниченными тиражами…

Союз тоже не стоял в стороне от этого праздника жизни.

Например, из-за критических проблем у американских нефтяных компаний, начавшихся осенью, стал стремительно расти экспорт советской нефти. Чего бы не получилось, если бы ключевые британские нефтяные компании не оказались связаны с Ротшильдами. В силу обстоятельств, вызванных долговым кризисом, часть из них оказалась убита, а остальные – отправилась в бега, потеряв контроль над ключевыми активами. Что спровоцировало дележ собственности, в некоторой степени парализовавший бизнес.

Вот в Союз и пошли танкеры.

Да и в остальных сферах сырьевого замещения Союз чувствовал себя неплохо. Шел уверенный рост экспорта, укрепляющий торговый баланс. Тем более, что и германская промышленность из-за оккупации фактически ушла с рынков. Даже с тех, на которых она после поражения в Мировой войне все еще присутствовала.

Но это – не главное. Куда важнее трудовая миграция, которая началась из бьющихся в лихорадке США. В первую очередь, конечно, инженерно-технических кадров и квалифицированных рабочих. В меньшую – разной интеллигенции, включая ученых. Ну и уход бизнесов. Куда уж без этого? Работать в условиях полного развала банковского сектора было крайне затруднительно.

Для того, чтобы перехватить значимую часть этого потока, уходящего, разумеется, в Великобританию и Францию, Союзу требовалось выполнить три ключевых условия.

Прежде всего, доказать всему миру, что в нем нет коммунизма. И, что важно, он даже не намечается. Ибо коммунизм как идеология выступал пугалом на мировой арене в те годы похлеще всяких религиозных фундаменталистов XXI века. Во всяком случае для людей с высокой профессиональной квалификации, являвшихся в подавляющем большинстве сторонниками правых взглядов. Да, социал-демократия, к которой теперь официально шел Союз, все еще оставалась «левой» парадигмой развития. Но вполне подходящей для людей и правых взглядов.

Следом следовало показать, что в СССР прозрачная и ясная система правил для бизнеса. А не то, что было в оригинальной истории. То есть, людям требовалось увидеть – их тут не ограбят. И после событий 1917–1918 годов это было крайне важно. Национализация без компенсации, именуемая красивым словом конфискация или экспроприации была по сути обычным разбоем. С такой репутацией довольно сложно убеждать бизнесменов переводить свои производства в Союз.

Да, в 1926–1928 года произошли сильные изменения в СССР. Да, изменилось законодательство. Да, появилась практика германских «концессий», которые стали, по сути, переносом бизнеса. Но… в общем сложная тема.

Как говорится – ложечки нашлись, но осадочек остался.

И потребуются годы безупречной репутации, чтобы бизнесмены перестали косились на «советскую власть» как на обычного разбойника с большой дороги.

Третьим же компонентом – главным – являлись инвестиции.

Много инвестиций.

Промышленных, разумеется.

И под очень гуманный процент. А лучше вообще в рамках беспроцентной помощи.

Это было важно в том числе и потому, что российская, вслед за ней и ранняя советская экономика отличалась критической нехваткой денег. Не просто где-то в отдельной отрасли, а вообще. Их тупо не было. В какой-то мере это напоминало дефляционный кризис США, но только на первый взгляд. К дефляционному кризис СССР перешел в ходе форм 1928–1930 годов и по иному сценарию[25]. Из-за чего, среди прочему, Михаил Васильевич противился экономическим преобразованиям Сталина, которые, как метко отмечал Рыков, не имели никакого отношения к экономике и являлись сущей катастрофой.

Впрочем, сейчас речь шла про инвестиции.

Точнее про их нехватку.

И это требовалось исправлять. Срочно исправлять. Чем Фрунзе и занимался. Влив за 1927/1928 год в Союз внебюджетных промышленных инвестиций[26], на сумму порядка 21 % общесоюзного бюджета. А сам бюджет Союза, по сравнению с оригинальной историей, удалось раздуть до 11,2 миллиардов[27] в 1928 году, не увеличивая налоговую нагрузку. То есть, в инфраструктурные инвестиции оказались где-то на 2,3 миллиарда. И их в первую очередь вкладывали в строительство домов и дорог, что тянуло за собой очень много всего. В заводы напрямую тоже вкладывали, но едва ли пятую часть.

В принципе – не очень много. Можно было бы «нарисованных» денег вливать в промышленные инвестиции и больше. Но Михаил Васильевич осторожничал и старался вкладывать такие «пустышки» в создание новой инфраструктуры в соотношении 1 к 5–1 к 4 по отношению к бюджету. Чтобы ненароком не спровоцировать инфляцию – самую вредную и бесполезную вещь для развития промышленности.

Особняком стояли инвестиции, полученные через возврат части средств Коминтерна, которые в свое время выводили из разграбляемой страны. Вроде как на мировую революцию. На словах, разумеется. Впрочем, тут суммы выглядели достаточно скромно – в пределах 250–270 миллионов рублей.

Сюда же относились и различные материальные активы на сумму порядка 2 миллиардов, перемещенные в Союз из Германии в рамках релокации производств. А также 380 миллионов промышленных инвестиций, приехавших из Швеции и Чехословакии. Но все эти «подводные течения» не афишировались. В публичном же поле, буквально из «каждого утюга» вещали о бурно растущей экономике Союза.

Почему она росла?

Потому что социализм! Ну… точнее социал-демократия, так как за риторикой следили очень тщательно. И упоминание слова «коммунизм» в периодике СССР к концу 1928 года стало исчезающе мало. Ибо зачем «дразнить» гусей попусту?

Сразу после возвращения из Москвы Шарль де Голль оказался настоящим изгоем в Париже. Да, формально, наравне с Пилсудским, он был одним из двух непобежденных командиров западной стороны в 2-ой Советско-польской войне. Но положение их обоих на момент перемирия считалось отчаянным. И счет до их капитуляции шел если не на часы, то на дни. Поэтому никого во Франции их подвиги не впечатлили. Во всяком случае – официально. Полученные же от Фрунзе награды воспринималась едва ли не как публичное унижение, спровоцировав едва ли не травлю полковника[28] де Голля.

Все стало выглядеть настолько плохо, что в определенных кругах даже подняли вопрос об увольнении Шарля и высылки его колонии. Подальше от столичной публики. Но тут на выручку пришел Филипп Петен – человек, под началом которого еще в 1914 году служил Шарль еще молодым лейтенантом. В 4-ой пехотной бригаде. И который тащил офицера в своей команде наверх, считая его своим человеком. Более того – де Голль всячески демонстрировал лояльность и даже назвал в 1921 году сына в честь шефа.

Так что не мудрено, что генерал воспринял этот открытый наезд на Шарля, как удар по себе. Это ведь реликтовая классика политической борьбы – начинать атаку на крупную фигуру с ударов по ее людям, выбивая их и через что, ослабляя «короля». Подготавливая тем самым «главное наступление» и обеспечивая его успех. Причем, если грамотно выбивать «свиту», обменивая ее на определенные тактически «плюшки», можно потратить совсем немного средств для уничтожения политического противника.

Петен отрефлексировал.

Встретился с де Голлем для прояснения ситуации.

Долго разговаривал, после чего организовал его встречу с Раймоном Пункаре – премьер-министром и своим старым знакомым, с которым он поддерживал неформальное общение.

Снова пообщались, разбираясь в ситуации. Ведь Шарль с Филиппом сумели выработать довольно взвешенную стратегию наступления, и повернуть эту травлю как атаку отнюдь не на себя. Не требовалось ведь большого ума, чтобы понять, под кого тут копали, так как Пуанкаре стоял среди прочего за военной поддержкой Польши и в известной степени нес ответственность за ее поражение. Само собой – в лоб это не говорили, но имеющий мозги да услышит, что скрывается за обтекаемыми словами…

Следующая встреча, очень скорая, произошла уже с Полем Пенлеве – военным министром Франции в 1928 году. Который получил порцию уже обобщенной этой троицы. И воспринял уже наезд на себя.

Так что, когда они все вчетвером пришли к президенту Гастону Думурге, то имели весьма значимую мотивацию и единую, хорошо продуманную позицию. В известной степени спекулятивную. Потому что они заявляли, будто бы месье Frunzé сумел выставить в Польской войне – французскую армию, которая в 1918 году «не остановилась в своем развитии». Причем фамилию произносили максимально на французский манер, совершенно игнорируя молдавское ее происхождение.

В этом же ключе подавали и все остальное.

Легкие советские танки у них получились концептуальным развитием Renault FT под советские, весьма скудные производственные мощности. Самозарядные карабины и легкие пулеметы – доведение до ума французских идей, заложенные в концепцию блуждающего огня и пулемет Chauchat Mle 1915. Ну и так далее. Куда не ткни – отовсюду в обновленной РККА вылезала Франция.

Да и сам месье Frunzé, подавался едва ли не как француз. Причем, не забывая указать, что он сумел в ходе тяжелейшей Гражданской войны выиграть во всех делах, за которые брался. И было крайне опрометчиво слушать «байки» русской иммиграции, будто бы этот «генерал победы» ничего не стоит. Грубо говоря – их либо целенаправленно вводили в заблуждение, либо они пали жертвой веры примитивным оправданиям неудачников…

Это президента впечатлило.

В первую очередь потому, что де Голль сумел дать очень удобное и уместное объяснение успехов Союза в Польской кампании. Более чем подходящее на волне оптимизма и общего подъема во Франции, вызванного прекращением долговой кабалы. Дескать расслабились. И как результат – «какие-то туземцы», используя старые наработки La belle France. Обидно, конечно. Но понятно и подогревает растущий всплеск национального подъема. Дескать – вон – посмотри, какова мощь Франции, даже в руках таких неумех…

Как итог президент лично и публично обласкал опального полковника, наградив его почетной наградой, произвел в чин бригадного генерала и назначил генеральным секретарем Высшего совета обороны.

Вместе с тем возвысился и его шеф – генерал Петен, который стал первым заместителем военного министра. А учитывая тот факт, что Поль Пенлеве не являлся профессиональным военным пост, занятый Петеном, делал его фактическим руководителем военного министерства Франции…

Месяца с начали травли не прошло, как в газетах резко изменился тон оценок. И де Голль из проходимца и бестолочи превратился в национального героя Франции. В том числе и потому, что выбранная им стратегия «оправдания» пришлась по душе очень многим…

И вот – он вновь сидел на заседании Высшего совета обороны…

И было совсем не скучно.

Перед советом обороны стояли такие глобальные задачи, как определение главных угроз национальной безопасности и способов их парирования. Иными словами – где, с кем и как Франции, вероятно предстоит сражаться.

На суше, на Европейском театре боевых действий главной угрозой получался Союз. После того, как он фактически унизил военные элиты Франции в Польше стало ясно – продолжение данного конфликта неизбежно. И к нему нужно готовиться. Более того – Фрунзе, выступавший лидером Союза, явно продемонстрировал, что политический аппетит у него отменный. На зависть многих.

Как с ним бороться?

Делать новые танки. Среди прочего.

После сокрушительного разгрома англо-французского танкового кулака под Минском весьма скромными силами АБТ Союза требовалось найти решение. И после очень непродолжительного размышления генералы пришли к вполне очевидным выводам по усилению броневой защиты и повышению могущества орудия.

Тут очень к месту оказалось и то, что в 1927 году завершилась разработка Renault NC-27. То есть, варианта FT-17 с броневыми плитами толщиной 20-30-мм расположенными под рациональными углами наклона. Из-за чего в лобовой проекции у данного танка не имелось мест с приведенной броней меньше 28-мм.

Этого, в целом, было недостаточно для защиты от 76-мм легкой гаубицы Союза. Точнее – погранично. Но выход на 35-40-мм был несложен. Особенно сейчас – когда появились внятные бюджеты и политическая воля.

Орудие, правда, у NC-27 никуда не годилось. Оно ни пехоту поддержать не могло, ни танки Союза поразить. Разве что в борт и на малой дистанции. И прямо сейчас Высший совет обороны дебатировал на тему – чем этот танк вооружать. Разброс мнений получался колоссальным. Предлагали и 25-мм опытную пушку, представленную генералитету[29], и 37-мм зенитное орудие[30], и 37-47-мм пушки Гочкиса[31], и многое другое…

– Месье, – не выдержал де Голль, уставший от пустых дебатов. – Не понимаю, отчего вы так сейчас ругаетесь? Вы разве не понимаете, что NC-27 это временное решение? Поставим что будет проще из того, что более-менее подходит. И займемся созданием нормального, современного танка. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что в Москве прекрасно просчитают наш шаг и постараются его парировать новыми разработками?

– Да, но… – начал было один генерал, но скосился на своего усмехающегося оппонента, сидящего напротив и осекся, замолчав. Де Голль зашел с козырей и сейчас «душнить» не имело никакого смысла – свои же задавят. В конце концов – новые танки – это новые бюджеты. Куда более интересные, чем на доработке уже существующей модели.

– Быстрейшая доработка NC-27 и запуск его в серию – задача номер один. Просто потому, что без него у Франции, по сути, и нет танков. Но, месье, нам куда важнее обсудить другое. А именно – как и что Франции потребуется после. Каким будет новые легкий кавалерийский танк, новый танк сопровождения пехоты, новый средний танк, новый тяжелый танк. А также о тех противотанковых средствах, какими нам следует вооружать пехоту. Ибо без них она перед бронетехникой совершенно беззащитна…

И генералы с увлечением занялись придумыванием новых танков. Исходя из своего понимания этого вопроса и доступных бюджетов. Тем более, что с 1921 года уже шла разработка тяжелого танка B1, который позволял в теории, получить инструмент надежного прорыва советской обороны. Про него вспомнили все и сразу. В оригинальной истории его из-за крайне скромного финансирования «допиливали» очень долго. Но здесь 1 декабря 1928 года его прототип уже прошел ходовые испытания и отправился на доработку. И доработка эта шла полным ходом. Так что, о чем поговорить, имелось в достатке.

Во всяком случае наблюдавший за всем этим делом Шарль де Голль вполне был удовлетворен своим положением и занятием. Будет ли большая война с Союзом или нет – не ясно. Но это и не важно. Важно только то, что французская армия к ней готовится, возрождаясь. И, надо сказать, не только тут. Ибо в газетах на волне всеобщего оптимизма статей пацифистского характера поубавилось.

Более того – пошли попытки публичной дискуссии со статьей Муссолини. Дескать, ничего подобного – французская армия – главный гвоздь отгремевшей Мировой войны. И именно она показала себя лучше всего. Лучше немецкой и даже, прости господи, русской, которая выставлялась там чистым позорищем, что держало фронт только потому, что до нее никому не было дело.

Причем материалы эти в газетах шли не только с огульными обвинениями и громкими репликами спекулятивного характера. Но и вполне трезвые аналитические обзоры. Где указывалось – сколько и каких войск стояла. Каких успехов они добивались. И многое другое…

Аналогичные комиссии и заседания шли по другую сторону Ла-Манша. Только англичане, в отличие от французов, больше были озабочены вопросами флота и авиации. Ведь, в случае чего, они могли отсидеться на острове. При условии недопущения десанта. А французы – нет. Поэтому в Париже все военные «шишки» бегали ужаленными ежиками, одержимые вопросами обновления армии. Сухопутной. А именно пехоты, танков, артиллерии и даже кавалерии… ну, в том виде, в котором они ее теперь видели. А успешное применение Москвой велосипедных отрядов и моторизованной пехоты при тотальном провале польской кавалерии заставил французов сильно пересмотреть свои взгляды на этот счет.

Михаил Васильевич отхлебнул пива и скосился на дядю Митю, что бродил по танковому полигону в Кубинке как родной. Кто он и откуда – не ясно. Но внимания на него не обращали даже сотрудники службы безопасности, подчеркнуто его не замечая.

Это наводило на мысли о каком-то местном старожиле. Если бы не внешний вид, сильно напоминающим Фрунзе одного персонажа из кино. Впрочем, сходство было условным. Поэтому он зацепился языком с этим, в очередной раз проходящим мимо него странном «домовенке», и тот даже угостил его свежим пивом. Где он его тут достал – оставалось загадкой. Но настроение это подняло кардинально.

Вторую неделю уже шла оттепель и на дворе стояла откровенно мерзкая, промозглая погода. Этакие качели – то в небольшой мороз, то в небольшой плюс. А в промежутках либо снегопады, либо ледяной дождь. Из-за чего танковый полигон представлял собой натуральный ад для любой техники. Иными словами – идеал для испытаний проходимости.

Вот как раз этим и занимались.

Большая легкая платформа представляла собой машину длинной 5,5 и шириной 3 м в компоновке, всем своим видом напоминая помесь МТ-ЛБ с Пантерой. Лобовые плиты имели толщину 40-мм, борта, корма и крыша – по 20-мм, днище и нижняя часть надгусеничных полок – 10-мм. Обе лобовые детали и верхняя часть борта были «завалена» под рациональными углами. А все остальное – нет. Защита выстраивалась по схеме удержания лбом малокалиберных противотанковых орудий, стреляющих обычными снарядами метров с 500 и более. Борта же, корма и крыша должны были держать 12,7-мм Браунинг, который очень вероятно поступит на вооружение потенциальному противнику. Современных для конца XX – начала XXI века бронебойных пуль у него пока еще не имелось и вряд ли в обозримые 20–30 лет появятся. Поэтому 20-мм выглядели вполне достаточно защитой на тех же 500 метрах.

Сзади имелась большая откидная дверца, по которой можно не только быстро выходить-заходить, но и закатывать что-то. Сверху, в задней части корпуса – четыре прямоугольных люка, так-то аварийных, но вполне пригодных и для проветривания. Спереди – большой люк механика-водителя, который можно было открыть на марше.

Иными словами, машинка не представляла собой ничего удивительного. Во всяком случае, в глазах Фрунзе. Обычная бронированный тягач широкого профиля. Да еще с гусеницами, которые давали очень слабое давление на грунт сильно расширяя область его применения.

И вот эта машинка – перла по грязи.

Михаил Васильевич не без гордости смотрел на это.

Получилось ведь.

Практически с первого захода. Изначально, правда, он хотел тяжелый танк, но проблемы с технологиями заставили делать это. И он был если не счастлив, то близок к этому. Потому что, невольно получал в руки аппарат, который и сам по себе очень хорош, и прекрасно подходит для создания разнообразной технике на его основе.

Первым делом, конечно, требовалось «налепить» БТР с БМП для нужд армейской мотопехоты. Уже существующий полугусеничный БТР вышел на проверку слабоват, не говоря уже о колесном. А дальше – это различные САУ. Платформа позволяла перевести на гусеничный ход всю дивизионную и корпусную артиллерию, в рамках концепции механизации РККА. А все, что будет сверху, отправиться в народную милицию и в народное хозяйство. Так как машинка прям радовала.

Фрунзе допил пиво из своей кружки.

Обернулся к дяде Мити за добавкой. Но тот по своему обыкновению пропал.

– Вот те раз… – покачал головой нарком.

– Что-то случилось, Михаил Васильевич? – спросил стоящий Триандафилов, всецело поглощенный испытаниями.

– А куда он делся? – спросил Фрунзе, указав рукой туда, где стоял странный гость.

– Кто?

Михаил Васильевич хотел было показать кружку, но ощутил, что ее в руках у него нет. Еще раз глянул туда, где стоял дядя Митя. Снег был не притоптан настолько, что никто бы и не предположил, что несколько минут назад здесь стоял кто-то. Да и вкус пива изо рта пропал…

– Отдыхать мне нужно больше, – покачал головой Фрунзе. – За последний месяц едва четыре часа на сон уходит в сутки. Уже мерещиться всякое…

– Так тут, при полигоне, есть и банька, и где поспать сообразим, – включился начальник полигона.

Предложение выглядело соблазнительным. После этой промозглой сырости – банька была бы очень к месту. Да и покушать чего горячего. Сделав себе специально небольшой передых, а то еще как загнанный конь упадет. Поэтому нарком, немного помедлив, ответил ему:

– Банька? Банька – это хорошо. Мест на комиссию то хватит?

– Обижаете, Михаил Васильевич.

– Ну вели протапливать…

– Слушаюсь! – радостно гаркнул начальник полигона и начал отдавать распоряжения, потеряв всякий интерес к испытаниям. Испытания то что? Приходят и уходят. Обыденность. А вот начальство в баньке попарить – дело. Может быть звезд на погонах и не добавит, но сковырнуть тебя с теплого местечка при случае сильно затруднит, ежели все славно пройдет.

Сам же Фрунзе, глянув на слишком уж бодрое поведение БТ-Л на бездорожье скомандовал:

– Авария! Срочный ремонт! Замена МТО!

И закрутилось.

Если легкий танк изначально создавался просто как платформа для семейства разной бронетехники, то БТ-Л – уже как модульная платформа, в которой все что можно было сделать модульным и быстросъемным – таковым и сделали. Насколько это позволяли доступные технологии.

Приняв команду «лягушка», которую сильно напоминал этот тягач, замерла. А к ней поспешила гусеничная «летучка» – штатная ремонтно-восстановительная машина на базе ходовой легкого танка.

Минуты не прошло, как началась движуха, за которой наблюдало высокое начальство. Да не издали, с заявившись под самый борт и осторожно, чтобы не мешать, наблюдавшее за ходом работ.

МТО размещалось в БТ-Л в передней правой части корпуса и отгораживалось быстросменными композитными панелями с асбестовым «подбоем» для защиты экипажа и десанта от жары. Ну и шума поменьше. Да резиновые уплотнители по местам креплений, чтобы дребезжания меньше.

Простые винты-барашки и защелки-эксцентрики.

Раз-раз-раз.

И МТО обнажено, доступное для повседневного обслуживания и прочих работ.

Двигатель и КПП располагались одним модулем на единой раме. И крепились на ней же к посадочному месту.

Несколько минут. И воздуховод с коллектором вывода выхлопных газов отключен. Клеммы электропроводки сняты. Тяги управления двигателем и КПП отсоединены и демонтированы, чтобы не мешались. И сотрудник «летучки» приступал к откручиванию крепежных винтов, сначала привода карданного вала, а потом и самого МТ-модуля.

Ни в коем случае не в «рукопашную».

Для этого у него на «летучке» стоял компрессор и был пневматический болтоверт со сменными насадками.

Пять минут и готово.

На крыше БТ-Л изнутри имелся специальный профиль, за который ремонтник и зацепил небольшую ручную лебедку. Накинул с ее крюка тросики на монтажную раму МТ-модуля. И легко его приподнял с места, несмотря на внушительный вес. А потом, просто сдвигая по профилю ролик лебедки передвинул чуть в сторону, куда он уже подогнал тележку.

Поставил на нее модуль.

И выкатил по плоскому полу БТ-Л наружу. Где подцепил крюком крана с «летучки» и закинул в кузов, взяв оттуда запасной блок. И продолжил дальше все тоже самое, только в обратном порядке. Благо, что пневматические болтоверты кардинально облегчали и ускоряли дело. Да и электрооборудование кое-какое имелось.

Фрунзе сверился по секундомеру.

Эта команда «летучки» уже набила руку и шла с опережением графика. Демонтировав модуль за девять минут двадцать семь секунд. Что было в известной степени рекордом или близко к этому. Понятно, что так, да еще в нервическое обстановке вряд ли кто-то сможет работать. Поэтому в нормативы пока вписали полчаса. Но как там будет – вопрос. Нужна широкая практика. В любом случае – из-за хорошо продуманной модульной конструкции эти все «приседания» проводились удивительно быстро. Особенно в газах аборигенов. И да, они прекрасно понимали, что запасного МТ-модуля может под рукой и не оказаться. Но ремонтировать извлеченный из корпуса модуль без всякого стеснения на лужайке с полным доступом к узлам и агрегатам принципиально быстрее, чем возиться в стесненных условиях МТО. В крайнем случае даже вытащить модуль в десантное отделение – уже хлеб, если погода не способствовала уличным работам…

Сам модуль также удивлял своей необычностью.

Прежде всего это V6 двигатель нового поколения от завода АМО. Их только-только начали выпускать. За счет перехода к ряду технических новинок и решений удалось поднять его мощность до 28 лошадей на литр рабочего объема. То есть, до 184 лошадей в текущей конфигурации. Тут и впрыск в коллектор, и бензин Б70, и обширное использование алюминиевых сплавов как по корпусу, так и поршням, что позволило раскрутить двигатель до 3200 оборотов в минуту в пике. Понятно, на таких оборотах никто ездить не будет, но это было почти вдвое выше обычных предыдущего поколения моторов АМО – довольно тихоходных. Для 1928 года это было не так, чтобы и уникальный показатель. Моторов с такой литровой мощностью в мире хватало. Понятно, не в массовых аппаратах и без такого сочетания конструктивных ноу-хау. Но именно они и обеспечивали этому мотору не только хорошую мощность, но и приличную живучесть.

Коробка передач также удивляла.

На заводе АМО к тому времени уже освоили крупносерийный выпуск планетарных демультипликаторов и реверс-редукторов. Вот Фрунзе и собрал из них – пакет в едином чугунном корпусе и общим резервуаром масла.

А почему нет?

Понятно, их пришлось чуть доработать. Но минимально. Из-за чего вся КПП представляла собой контейнер со сменными модулями, позволяющими собирать достаточно широкий диапазон вариантов. Конкретно в этом аппарате стояли только понижающие редукторы одинакового коэффициента, собранные гирляндой и покоящиеся на опорных подшипниках качения, роликовых.

Первый – не имел строго зафиксированного корпуса, который проворачивался вокруг своей оси. В таком состоянии он выполнял функцию нейтральной передачи. Чтобы ее снять нужно было «включить» первый фрикционный пакет – сталь по феродо в масле.

Раз.

И крутящий момент пошел от двигателя с максимальной редукцией оборотов. То есть, включалась первая передача.

Продвигая тягу дальше по линейным направляющим, можно было включить второй фрикционный пакет. Тот стоял на первом модуле и выключал его, превращая в прямую передачу. Потом еще. И так до тех пор, пока последний редуктор не будет выключен, передавая на теперь напрямую обороты двигателя. В данном случае КПП была собрана из 4 модулей-редукторов и имела пять скоростей, не считая нейтральной. А само переключение скоростей не требовало выжимания главного фрикциона, который использовался для аварийного отключения крутящего момента. То есть, крайне эпизодически. Очень хотелось вместо него поставить гидромуфту, благо, что с 1908 года их довольно активно использовали в самых разных отраслях. Но за пределами Союза и с ней пока дела не задались. Однако Фрунзе не оставлял попыток сделать подходящую гидромуфту и применить, так как ее использование в роли главного фрикциона позволяло кардинально поднять и без того хорошую проходимость аппарата, который бы, например, перестал глохнуть, упираясь в скажем слишком толстую каменную стенку. Ведь прямой механической связи между двигателем и ходовой больше не было…

Реверс в теории можно было реализовать и в рамках единой коробки. Корпус предусматривал установку ограничителя для линейной тяги и установку отдельного включателя для последнего модуля, так как подобную КПП собирались ставить много куда. Но этого не сделали. Планетарные реверс-редукторы поставили на каждое ведущее колесо, что позволяло включать их по отдельности, повышая маневр на месте. И ставили его не просто так, а в едином модуле с барабанными тормозами и бортовом фрикционом…

Из совсем уж нестандартных «дизайнерских» решений стало кресло механика-водителя с двумя плоскостями регулировки и откидной спинкой. А также панель достаточно продвинутая панель приборов, на самом видном месте которой – рядом со спидометром – располагался тахометр. Причем на большей части приборов была сделана цветовая маркировка значений: синяя, зеленая, красная. Обозначая этим пониженные, нормальные и повышенные значения. Чтобы минимально задумываться при управлении, не отвлекаясь попусту.

Десантное отделение имело кресла, расположенные спинкой к стене. Это позволяло не только вмещать людей, но и габаритные грузы укладывать на пол между ними. Ну и раненых эвакуировать при случаях.

Данный аппарат в снаряженном состоянии имел массу порядка 10 тонн при водоизмещении в 14. Что позволило начать экспериментировать с его плавучестью, так как БТ-Л обладал очевидно положительной плавучестью. Грести можно было гусеницами. Медленно, но вполне допустимо. Тем более это не требовало «корабельного носа». Со скоростями в 3–4 км/ч разницы особой нет и набегающая волна минимальна. Хотя уже существующую версию пришлось бы доводить, оснащая приборами наблюдения на крыше, как минимум.

Для более тяжелых БТР и БМП, на которые планировали поставить небольшие башни с вспомогательным вооружением, придется, правда, мудрить. Там плавучесть будет нулевой или около того, то есть, аппарат окажется в полупогруженном состоянии. Что уже будет требовать вывода воздухозаборника через устанавливаемую трубу, допустим полуметровую. Также потребуется клапан на выхлопную систему, чтобы туда вода не заливалась и что-нибудь для наблюдения, например, простейших перископ из призм, собранный в одном модуле с воздухозаборником.

Лишний цирк с конями. Да. Но вполне рабочий.

Можно было бы сделать как в СССР и увеличить корпус, заодно снизив его броневую защиту. Чтобы с запасом. Но водные прогулки не являлись для БТР и БМП основным способом перемещения. Это скорее приятный факультатив и тут вполне имело смысл пойти на компромиссы ради повышения защищенности аппарата. Все-таки МТ-ЛБ в этом плане совсем никуда не годилась и пробивалась даже пулеметами основного калибра. Да, в борта[32]. Но разве это дело? Какой смысл в таком бронировании? Чтобы отчитаться?

Мда.

Но все это – некоторая перспектива.

Здесь же и сейчас это вообще не сильно требовалось. Куда важнее проверить основную рабочую платформу, которая, судя по всему, станет самой массовой в вооруженных силах Союза. Ну и, заодно, обкатать идеи построения модульных платформ. Чтобы потом экстраполировать опыт на остальную наземную военную технику, дополняя и развивая идею типовых платформ, которая и так уже во всю использовалась…

Раннее-раннее утро.

Солнечные лучи еще не начали окрашивать небосвод, меняя его оттенок мрачной черноты. И скорую перемену времени суток можно было определить только по часам.

Бойцы тихо вышли из-за укрытия, и удерживая за веревочные петли надувные лодки, быстрым шагом направились к берегу Амударьи. Достигли его. Спустили лодки на воду, запрыгнули в них и начали активно загребать короткими веслами, направляя свои плавательные средства к противоположному берегу.

Одна лодка.

Вторая.

Третья.

И так далее.

Тихонька так. Осторожно. Чтобы всплеска лишнего не допустить.

Достигли противоположного берега.

Вытащили лодки.

Подхватили ящики с боеприпасами и прочее. Да направились в бодром темпе к ближайшей пограничной заставе. Выступая силами всей роты из штурмовой инженерно-саперной бригады. То есть, с 60-мм минометами, 40-мм гранатометами и 13-мм крупнокалиберными винтовками. Для последних, несмотря на отсутствие у противника бронетехники, тоже целей хватало. Они ведь позиционировались не как противотанковые, а как некое комплексное решение для поражения противника, прикрытого произвольной легкой защитой. Теми же мешками с песком и стенами не очень толстыми. Ну и его материальной части. Для тех же целей предназначались и станковые 13-мм пулеметы на треногах, имеющиеся в составе этой роты как средства усиления наравне с минометами.

А отдельный снайперский взвод ССО отправился в обход. Для того, чтобы занять удобную позицию, откуда и заставу можно простреливать, и пути отхода от нее. Тот самый, который порезвился к юго-западу от Минска в минувшем году.

И вот – окрестности заставы, которая разместилась в старом укреплении с довольно толстыми стенами. Места здесь беспокойные. Вот и не рисковали попусту.

Командир роты закусил соломинку, чтобы сгладить легкое волнение. И нашептывал себе под нос стишок, который как-то слышал от наркома:

– …Поверьте, мы знаем дорогу к мечте. Все будет проделано быстро и слаженно… Так, это не трогать – это заряжено.

Тишина.

Рота занимала огневые позиции. Сохраняя максимальную тишину. А те, кто их уже достиг, хранили молчание и старались не привлекать лишнего внимания. Чтобы не повышать риски обнаружения.

– Лягушки вышли на позиции. – тихо произнес, стоящий рядом с ним связист, закончив короткие переговоры с кем-то.

– Что наши?

– Еще три минуты. Самсон занимает позиции. Все остальные на местах.

Капитан нервно дернул подбородком.

Очень хотелось закурить. Но он держался. Не так, чтобы это могло помешать. Дистанция до противника была приличной, ветер дул удобным образом, да и за камни можно отойти для того, чтобы уголек не светить. Но его курево не успокаивало, даже несмотря на то, что в нервические моменты на него тянуло.

Наконец пришла отмашка.

Капитан сверился с часами. Специальная светящаяся разметка очень помогала в темноте. Оставалось полторы минуты до контрольного времени.

Успели.

– Самсону – салют, – наконец произнес он, когда стрелка секундомера пробежала в очередной раз нужную отметку.

Связист тут же ее передал.

И батарей 60-мм минометов открыла огонь по пограничной заставе, расположенной в укрепленной, толстостенной постройке. В оригинальной истории, в 1929 году, Союз тоже лез сюда, решая свои стратегические задачи. Но этот очень важный узел обороны был занят за счет бомбового удара Р-1. Да и то – больше из-за того, что, услышав звук самолетов люди вышли из укрытий посмотреть на них. Отчего о вторжении советских войск очень скоро узнала вся округа.

Здесь же поступили иначе.

Минометы стали забрасывать внутрь этих толстостенных укреплений… дымовые гранаты. Те самые, что специально используются для постановки дымовой завесы. Отчего в довольно сжатом пространстве прочных укреплений пограничной заставы стало как в том анекдоте – дышать темно и воздуха не видно. Причем очень быстро и относительно тихо. Легкие хлопки 60-мм минометов, стреляющих основным зарядом из-за небольшой каменной гряды, заметно глушились. А остатки звуков сносились ветром, который дул на позиции со стороны заставы. Мины же просто падали и начинали дымить с легким шипением. Звук какой-то был конечно, но не такой чтобы и громкий. Во всяком случае он никого не всполошил раньше времени.

Минута.

И внутри помещений послышались крики.

Еще минута.

И бойцы начали выбегать наружу, стремясь как можно скорее покинуть ставшее таким удушливым укрытие. Кашляя. Ругаясь. И кляня на чем свет стоит того осла, который допустил пожар. Потому как такое задымление ничем иным не могло быть вызвано.

«На улице» их встречали.

Второй взвод ССО, под прикрытием штурмовиков, работал с помощью бесшумного оружия, стараясь не поднимать лишний шум. Ведь выстрелы слышно далеко…

Новые карабины для специальных операций были построены на базе Remington Model 8. Автоматика с длинным ходом ствола долго держала гильзу в патроннике, не давая прорываться пороховым газам максимальное время. При этом часть кожуха ствола выступала в роли большого интегрированного многокамерного глушителя, как на автомате «Винторез». Дополнял эту конструкцию патрон с дозвуковой пулей, калибра 13-мм был сделан на базе .45 ACP. Да, стрелять удавалось прицельно не очень далеко. Но на дистанции метров в 100, край 150 удавалось работать вполне годно. А тут то и вообще – в упор работали.

Стволы сдавленно чихали.

Выбегающие падали, зачастую беззвучно, так как останавливающее действие крупнокалиберных тупоносых пуль было сокрушающее. Разом выбивающее дух.

Темнота же скрадывала вид катастрофы, не позволяя спасающимся из задымленного помещения оценить всю гибельность этого бегства. А также свои ближайшие перспективы…

И вот – тишина.

Личный состав заставы кончился. Во всяком случае активно бегающий. И на всю округу так и не прозвучало ни одного полноценного винтовочного выстрела.

Бойцы второго взвода ССО набили опустившие магазины новыми патронами. Провели контроль холодным оружием, уже подстреленных. Надели изолирующие противогазы. И повесив на стволы своих карабинов тактические фонарики пошли внутрь. Ждать, пока внутри развеется дым и придется в себя кто-то из выживших – плохая идея…

Капитан же инженерно-саперной штурмовой роты, заметив заход бойцов ССО внутрь, доложился об этом по радиостанции своему руководству. И на берегу Амударьи началось бурное оживление.

Зарычали моторы.

И к кромке воды стали выезжать грузовики, сгружая понтоны. Большие такие плоскодонные лодки, сваренные из стального проката и добротно закрашенные стойкой краской. Их намедни доставили эшелоном и всю ночь разгружали. А теперь вот вывозили на берег. Вдоль него. Потом сталкивали в воду. И начинали скреплять промеж себя металлическими штангами.

Быстро.

И пока спускали да скрепляли новые понтоны, на старые монтировали опорные балки и настил. Тоже секциями, которые доставили тем же эшелоном.

Параллельно на обоих берегах делались крепления для фиксации торцов понтонной переправы. И, как только завершили монтаж последних элементов настила, начали лебедкой разворачивать всю эту «колбасу» поперек течения. Так что оставалось только соорудить сходни для удобного въезда и выезда.

Три часа не прошло, как понтонная переправа была наведена. И по ней двинулись первые подразделения 1-ой конно-горной отдельной бригады. Специально развернутой еще в конце 1928 года в здешних краях для будущей операции в Афганистане…

Штурмовая инженерно-саперная рота и два взвода ССО тем временем завершили все свои дела у заставы и выступили вперед. С тем, чтобы занять оборону и обеспечить прикрытие для переправляющихся войск. А то мало ли от Мазари-Шарифа атакуют, дабы сбросить войска в реку. Попытаются атаковать, разумеется. Потому как даже две-три тысячи сабель с этой задачей вряд ли справились бы. Но зачем нести лишние потери?

Валерий Чкалов потянул ручку штурвала на себя и самолет легко отозвался, задирая нос.

Секунда-другая.

И вот он уже уходил вверх, стремясь подвеситься, то есть, оказаться в ситуации некоего зависания в воздухе, держать на одной лишь тяге мотора. Добравшись же до этого состояния, он через непродолжительное время начал сваливаться. Через что развернулся. И ушел, набрав скорость в размазанную бочку со сбросом тяги, дабы имитировать пропуск преследующего его самолета противника…

Фрунзе наблюдал за этими маневрами очень внимательно. Равно как и Поликарпов – создатель этого аппарата. Но тот больше нервничал на тему – не сломалось бы чего. Так как новый легкий истребитель уже прошел определенный курс испытаний и весьма недурно себя в них зарекомендовал. И какая-то обидная поломка могла все испортить.

А вот нарком был увлечен.

Без всяких шуток. Потому как в оригинальной истории, по его воспоминаниям, таких аппаратов массово никто не строил. Во всяком случае все основные игроки Второй мировой войны предпочитали другие компоновочные схемы. А тут такое открытие, такая неожиданность…

В конце 1928 года КБ Поликарпова было преобразовано в Научно-исследовательское предприятие истребительной авиации – НИП ИА. Так как именно в формате КБ уже не имело смысла. Ведь Фрунзе поддерживал Поликарпова, подкрепляя его и чертежниками, и молодыми инженерами да технологами, и квалифицированными рабочими для опытного производства, и узкими специалистами каких-то вспомогательных направлений, и так далее. Так что уровень КБ этот творческий коллектив решительно перерос. Вот и пришлось менять его структуру, превращая в новый тип организаций.

С КБ Туполева, Сикорского, Камова-Флеттнера и Сьерва поступили также, создав НИП бомбардировочной, гражданской, вертолетной и сверхлегкой авиации. Последнее предприятие не стало чисто заточено на автожиры, потому что на Хуана де ла Сьерва «упали» задачи по самой разнообразной сверхлегкой летательной технике. Тут были и мотодельтопланы, мотопарапланы и планеры, включая их моторные версии, и сверхлегкие самолеты, и так далее. По сути – все, что не тяжелее 500–600 кг. Даже такие специфические и малореальные вещи, вроде ранцевых летательных аппаратов.

Так вот – НИП истребительной авиации занимался двумя важными, можно так сказать, генеральными направлениями: тяжелый истребитель и легкий.

Первый по техническому заданию Фрунзе создавался в компоновочной схеме Lockheed P-38 Lightning, то есть, двух балочный и двухмоторный среднеплан-моноплан. Технологически же представлял собой этакий вариант De Havilland Mosquito, так как по сути изготавливался почти полностью из бальзы, которую Союзе не только пытались выращивать в районе Сочи, но и закупали довольно массово, формируя стратегический запас. Благо, что в 1928–1929 годах она была мало востребована на рынке. Моторы ставили тяжелые, мощные V12 с рабочим объемом 47 литров. И на выходе ожидали что-то в духе младшего брата «Лайтнинга», пригодного в эти годы и на роль ударного самолета, то есть, истребителя-штурмовика, и перехватчика – грозы «бобров[36]», и легкого бомбардировщика скоростного – этакого «ужаленного бобренка», и ночного истребителя, и дальнего истребителя, и так далее. Одна беда – дорогой и тяжелый аппарат получился. С помощью такого аппарата довольно сложно добиваться господства на поле боя. Не потому, что он плох, а потому что их непросто «налепить» достаточное количество. Да и оперативная готовность двухмоторного самолета явно была ниже, чем у одномоторного. Что уменьшало практическое количество вылетов в сутки.

Поэтому параллельно шло развитие концепции легкого истребителя. Так-то он у Поликарпова уже имелся. И-1Бис, прекрасно зарекомендовавшего себя в Советско-польской войне. Однако у него имелся фундаментальный компоновочный недостаток – разнесенное вооружение. Из-за чего прицельно стрелять из него представлялось затруднительным. А в скоротечном воздушном бою что важно? Правильно. В моменте создавать выдавать максимальный залп, причем прицельно. Чтобы самолет противника, попавший на одну-две, край три секунды в прицел можно было надежно поразить кратковременным шквалом огня.

Компоновочная же схема И-1 позволяла создать значимую и однородную батарею только в крыльях. Что не только негативно сказывалось на маневренности, но и затрудняло прицельный огонь из-за эффекта параллакса. Что усугублялось практикой установки разнородного вооружения с иной раз сильно дифференцированной баллистикой. На практике эта совокупность проблем решалась тем, что пулеметы или пушки поворачивались так, чтобы всем залпом сходить на какой-то дистанции, например, на двухстах метрах.

А если цель дальше или ближе?

Проблема.

И решить ее в текущей компоновочной схемой не представлялось возможным. А того количества и качества вооружений, которые можно было бы «впихнуть» в фюзеляж по схеме синхронизации с тянущим воздушным винтом, очевидно не хватало для надежного поражения целей в воздушном бою. Из-за чего в оригинальной истории и переходили в отдельных случаях к размещению целых батарей в крыльях – до 6–8 «стволов».

В СССР попытались это компенсировать за счет скорости, породив ШКАС 7,62-мм пулемет, развивавший до 1800 выстрелов в минуту. Почему нет? Вполне вариант. Один такой пулемет мог компенсировать батарею из 1,5–3 обычных пулеметов. Но основной винтовочный калибр в воздушных был не нужен из-за слабости. А при масштабировании конструкция ШКАС не давала нужного результата, падая до обычных показателей скорострельности в 700–800 выстрелов в минуту. Из-за чего Фрунзе на создание такого рода «стволов» технического задания и не давал. Зачем? Все равно тупиковая ветка.

Понимая проблему и не имея способов ее очевидного решения в лоб Поликарпов занялся разработкой перспективного легкого истребителя, опираясь на двух балочную схему, позволяющую в носу фюзеляжа собрать по-настоящему серьезную батарею. При этом он пытался сделать самолет как можно легче и с как можно лучшей аэродинамикой, чтобы тот имел летные характеристики как минимум не легче, чем оригинальный И-1бис.

На выходе у него получилось что-то в духе шведского SAAB 21.

Двигатель размещался за кабиной – в наиболее широком месте фюзеляжа. И это был 22 литровый НМЗ 9Y2 воздушного охлаждения мощностью в 600 лошадиных сил. То есть, Pratt Whitney R-1340 Wasp, лицензию на который удалось купить и немного его довести.

Проблема звездообразных моторов воздушного охлаждения при их традиционном размещении заключалась в том, что аэродинамика таких самолетов мало отличалась от летающего шкафа. Да, отдельные американцы в годы Второй мировой войны считали, что аэродинамика – это оправдание для тех, кто не мог построить мощный мотор. Но Фрунзе считал такой подход чистой воды маркетинговой профанацией. И очень активно поддерживал именно развитие аэродинамики в авиации.

Так вот – размещение «звезды» воздушного охлаждения в самой «толстой» части фюзеляжа, расположенной за кабиной, позволяло сам фюзеляж создать, приближаясь к идеальному аэродинамическому телу – веретену. Подвод же воздуха решался ушами воздухозаборников по бокам от кабины, и кожухами воздуховодов, подводящими к каждому цилиндру свою долю воздушного потока. Тщательно отрегулированные воздуховоды приводили к тому, что давление набегающего потока на каждом цилиндре было одинаковым и не получалось, что какой-то из них охлаждается слишком хорошо, а какой-то перегревается.

Само же использование двигателя воздушного охлаждения, да еще в компоновке «звезда», позволяло выиграть немного в массе силовой установки. Которая, как известно, обладала большей удельной эффективностью, чем двигатели с жидкостным охлаждением. Не принципиально большей, но все-таки больше[37].

Разносить балки хвостового оперения слишком широко не хотелось. Это размазывало центр масс и ухудшало потенциальную маневренность, делая аппарат более инертным. Из-за чего требовалось уменьшить диаметр воздушного винта. Для чего, Поликарпов пошел на установку планетарного реверс-редуктора с вложенным валом, позволившим поставить два винта на один мотор, вращающихся в противоположные стороны. Что повышало КПД движителя.

Кроме того, Поликарпов применил двухлопастные винты. Ведь мощность 600-сильного двигателя более четырех лопастей не требовала. А это, в свою очередь, позволило поставить винты с изменяемым шагом, над которыми уже больше года трудились.

Да – автоматического регулятора пока не получалось.

Но ручной – пожалуйста.

И достаточно надежный с примитивной линейной тягой.

Для чего в аэродинамической трубе проверили динамику тяги на разных режимах и углах атаки. Обобщили. Проверили в воздухе. И просто прилепили к тяге угла атаки памятку. Этот режим для взлета, этот для такой-то скорости, этот для такой-то и так далее.

Автомат, конечно, был бы лучше. Принципиально лучше. Но даже такой регулятор шага, да еще в сочетании с применением двухлопастных винтов[38], вращающихся в противоположном направлении[39], позволял выжимать с двигателя минимум на 10–15 % больше тяги. А при определенном мастерстве пилота и доводке лопастей винтов – до 25–30 %.

Так или иначе, но получилось очень славно. Да еще и место в хвостовом обтекателе двигателя осталось для размещения в перспективе турбокомпрессоров Бюши, а также оборудования для впрыска и прочего.

Заднее расположение двигателя вело к сильной задней центровке, что вынудило сильнее сместить крылья назад. И, как следствие, применять самую аэродинамически эффективную схему среднеплана, не мучаясь с балками ее крепления, которые в обычном случае занимали бы место в районе кабины. Здесь только одна балка проходила под креслом, не создавая никаких лишних проблем.

Но и это еще не все.

На легком истребители И-1бис был отработан капот, который выклеивали из стеклоткани с помощью эпоксидной смолы. Его делали по шаблону с очень приличной аэродинамикой и достаточно просто.

За минувшее время с момента открытия эпоксидной смолы в рамках заказанного Фрунзе НИОКРа, ее выпуск увеличился, как и ее качество. Перейдя из лабораторного уровня на промышленный, где этот клей оказался чрезвычайно востребованным. Аналогичные дела произошли и со стеклотканью, которая теперь шла в достаточном объеме, да с длинными волокнами. Это навело Поликарпова на мысль о создании всего корпуса из стеклопластика.

Он посоветовался с Фрунзе.

Михаил Васильевич поначалу довольно скептично к этому отнесся. Но не стал отмахиваться. Потому что Поликарпов сумел довольно рационально, хоть и нестандартно решить вопрос с силовой установкой и движителем.

Провели эксперименты. И… результат удивил. И это – мягко говоря. Потому что при схожей с бальзой прочностью планера удалось снизить его массу более чем вдвое.

Фрунзе не знал, что в конце 1960-х в США проводились такие опыты. И что они завершились успешно, но по ряду причин самолеты в духе Windecker A-7 Eagle в серию не пошли. Хотя и выделялись на фоне алюминиевых не только вдвое меньшим весом при достаточно скромной цене. Коммерческой жилкой Лео Виндекер не обладал. Из-за чего его задумка и провалилась, оказавшись не в состоянии конкурировать с авиастроительными компаниями-гигантами, которых и так все устраивало.

Можно было бы предположить, что самая идея плоха. По какой-то причине. Но Фрунзе если и не знал, то догадывался, что история техники и технологий на более чем 90 % состояла из случайностей, а не здравого расчета и технической целесообразности. А также то, что в начале XXI века самолеты из композитных материалов в легкой и сверхлегкой авиации стали скорее нормой, чем исключением.

Поэтому доверился результатам опытов.

И новенький И-2 теперь на его глазах пилотировался Валерием Чкаловым.

Взлетная масса аппарата уложилась в 1625 кг. Что на 600-сильном моторе с новым, более эффективным винтом, позволило его разогнать до 450 км/ч у земли и 500 на высоте. А ведь на подходе был турбокомпрессор, место для которого в моторном отсеке уже «забронировали». Предельно простой, настроенный на малые высоты, чтобы доминировать у земли. По самым скромным оценкам это позволит поднять мощность существующего мотора до 1000–1200 лошадей. И да, это потребовало бы новой пропеллерной группы, но в перспективе это позволяло разогнаться у земли до 530–560 км/ч у земли и 620–650 км/ч на высоте. Даже не сильно доводя сам мотор. А это был очень крепкий такой уровень конца Второй мировой войны.

Да, завтра таких результатов не получить. Но в горизонте одного-двух, край трех лет – вполне.

При этом вооружение данной машины уже сейчас выглядело очень внушительно: четырех 13-мм пулемета в носовом обтекателе, имеющие по 800 патронов. Размещались они достаточно вольготно и, при желании, можно было довести батарею до шести пулеметов. Из-за чего переход на 20-мм автоматические пушки не выглядел какой-либо проблемой. Или даже до 30-мм. Но тут, конечно, пришлось бы сильно жертвовать боезапасом. Все-таки самолет получился маленький.

Завершала «картину маслом» еще четыре мазка.

Фонарь. Здесь впервые применили прозрачное оргстекло, которое только-только удалось получить. Серийно оно еще не производилось, но для опытного самолета это было не так уж и важно. Тем более, что его в любом случае будут изготавливать массово. И с надлежащим качеством. Кто-кто, а Фрунзе прекрасно знал, как на советских предприятиях «забили» на технологию и гнали плексиглас, как его тогда называли, мутным и с пузырями, из-за чего видимость через него была аховой.

Это первый «мазок».

Второй – механизация крыла. Отработанные на тяжелом истребителе и бомбардировщике электроприводы позволяли дать аппарату хорошие площади рулевых поверхностей. И, при этом, не утяжелять штурвал. Из чего проистекала достаточно высокая маневренность аппарата, куда как большая, чем, наверное, у любых с ручным приводом плоскостей. Может быть только бипланы в этом плане выглядели лучше. Да и то – не все.

Третий «мазок» – это радиостанция.

В лабораторных условиях в Ленинграде удалось получить стрежневые радиолампы. Куда более простые, дешевые и компактные, чем обычные. Да еще и с поистине «конским» ресурсом. Просто так сложилось, что их изобрели уже в эпоху транзисторов, когда время ламп стремительно уходило, а они сами становились узким решением.

Здесь же их разработали очень своевременно. В золотой век радиоламп. Что позволило оснастить истребитель куда более надежной и компактной, а главное – легкой радиостанцией.

И, наконец, четвертый «мазок» – безопасности.

Покидать самолет в воздухе обычным способом при толкающем винте – удовольствие ниже среднего. Вероятность превратиться в винегрет – чрезвычайная. Поэтому для аварийного покидания самолета была предусмотрена возможность отстрела винтов.

Сюда же, к безопасности, относилось и умеренное бронирование самолета. Пилот сидел в неполной броневой капсуле, образованной двумя плоскостями: спина и лоб. При массе в 155 килограмм она защищала от огня из пулеметов винтовочного калибра на любых дистанциях. Плюс узкий сектор бронированного лобового стекла. Так что, враг, зашедший на «шесть» был не так страшен. Да и в лобовые атаки ходить на данном аппарате не так опасно.

В дальнейшем, при увеличении мощности мотора, бронирование можно было усилить, доведя до уровня защиты от бронебойных пуль .50 BMG. Заодно прикрыв пол и боковую проекцию хоть как-то. Но это – потом.

Также потом, под более мощный двигатель, разрабатывали и катапультируемое кресло[40]. Разумеется, максимально примитивной конструкции. Без электроники и с простейшей автоматикой. Когда оно будет готово – большой вопрос. Хотя интерес к нему оказался большой. Его очень хотели и для тяжелого истребителя, и для бомбардировщиков. Так что денег и ресурсов вкладывали немало. Ведь хорошо подготовленный пилот стоил для «казны» существенно больше любого самолета. Имеющий же крепкий боевой опыт – вообще выглядел едва ли не бесценным…

Отдельной болью были топливные баки.

Бронированными их сделать не получалось – слишком тяжело. Поэтому пошли по пути самозатягивающихся многослойных. Для защиты от возгорания которых применялось их заполнение выхлопными газами. Но это – тоже некая отдаленная перспектива, связанная с решением целого комплекса задач в области химической промышленности…

Фрунзе смотрел на то, как выпендривается Чкалов, крутя фигуры высшего пилотажа и шаля, и улыбался.

На дворе был 1929 год.

Всего-лишь 1929. А у Союза уже появился пусть и опытный, но достойный истребитель. Что позволяло надеется – даже если даже завтра все внезапно вернется в свою колею. И в этой истории в июне 1941 года Вермахт также нападет, то встретить его будет чем.

Понятно – от этого демонстративного полета на опытной машине, собранной чуть ли не в лабораторных условиях, до серийного производства не месяц и не два. Но даже при самом мрачном сценарии – году к 1933–1934 она пойдет в массовое производство. Хотя Фрунзе рассчитывал сильно раньше.

А до того И-1бис вполне хватало. Тем более, что он продолжал дорабатываться. И в скором времени должен был получить новый мотор, увеличенной мощности, вкупе с вооружением теми же 13-мм пулеметами. Ну и так далее. Что превратило бы его в И-1тер и так далее.

Строго говоря И-1 списывать никуда не собирались после запуска И-2. Переводя в истребители сопровождения бомбардировщиков. Их ведь к тому времени будет произведено много, они будут освоены пилотами и промышленностью. Поэтому, прицепив к ним подвесные одноразовые баки, казалось вполне реальным закрыть ими «дыру» в этой нише. В конце концов бипланы Р-1 на этой роли, пусть даже и модернизированные, смотрелись крайним паллиативом…

Михаил Васильевич наблюдал за тем, как Молотов выступал с трибуны, озвучивая свою предвыборную программу. Уже девятый кандидат. Он вещал правильные в общем-то вещи, но настолько оторванные от земли, что аж зубы сводило.

И придраться-то к нему не к чему.

Как по писанному шпарил.

Хотя почему как? Вон – и бумажки перекладывал. Читал. Но это ничего. Большие речи нужно читать, чтобы ничего не забыть и не запутаться…

Союзу требовался формальный лидер, который бы стал лицом страны. С которым бы велись переговоры и подписывались документы. Да и общая координация улучшалась.

Главной сложностью в этом деле было то, что СССР являлся советским государством, то есть, парламентским. Причем в радикальной форме, потому что советы в отличие от обычного, традиционного парламента не признавали разделения ветвей власти.

Например, президент или как-то еще называющийся лидер, при такой системе становился «свадебным генералом», на которого возлагались, по сути, только представительские функции. А Фрунзе не имел ни малейшего желания терять должность наркома Обороны с реальной властью для занятия фиктивной, но почетной позиции.

Чтобы это неприятное ограничение обойти создали должность генерального секретаря Верховного совета, который считался главой парламента, выбираемого им же на шесть лет. И уже в этой должности он становился верховным главнокомандующим и главой правительства.

Само собой – многоруким Шивой генеральный секретарь не был и быть не мог. Поэтому имел трех заместителей. Первый руководил Верховным советом, второй – комиссией обороны, третий – правительством. Сам же генеральный секретарь получал возможность определенного маневра для того, чтобы помимо представительских функций выступать не только неким арбитром, но и адресно вмешиваться в работу любых ведомств. Через что реализовывалось так называемое «объединение магистратур», как в принципате.

Оставался вопрос разделения ветвей власти. Но он попросту игнорировался, так как в Союзе это разделение изначально не вводилось, считаясь порочным. Так что все новые элиты плевать на него хотели. А старые, возвращавшиеся из-за рубежа, так и вообще жили при абсолютной монархии. Да, после 1907 года монарх в России номинально был ограничен манифестом «Об усовершенствовании государственного порядка», но чисто номинально.

Особняком стояли иностранцы, переселяющиеся в Союз в рамках программы привлечения квалифицированных специалистов. Но большинство из них вообще мало на такие вещи обращали внимание, ибо ехали за лучшей жизнью. К тому же, принцип парламентской республики в целом соблюдался, при котором парламент обладал всей полнотой власти и мог ее делегировать по своему усмотрению. Что так же, по сути, не давало разветвления ветвей власти. Делая полностью подчиненным парламенту и суды, и правительства, и вооруженные силы.

Перед выборами генерального секретаря Верховный совет СССР произвел ту самую трансформацию Совнаркома, который от него требовал Фрунзе. Отказываясь в противном случае выставлять свою кандидатуру на выборы генерального секретаря.

Низкий уровень компетенции топ-менеджеров Союза создавали очень большие проблемы. Что позволило Фрунзе убедить Верховный совет в необходимости увеличения их количества и, как следствие, изменении природы на более узко специализированные. Так что получилось на выходе что-то в духе реформ 1939–1940 годов, только шире, ибо наркоматов теперь было около восьми десятков. А, в дополнение к ним еще дюжина агентств. И это – не предел. Тот же наркомат Обороны для повышения качества управления можно было разделить минимум на три наркомата[42]. Минимум. И, судя по всему, это было не избежать… особенно если Михаилу Васильевичу Фрунзе пришлось бы покинуть этот пост.

Как несложно догадаться это количество ведомств являлось запредельным для прямого подчинения председателю Совнаркома. Поэтому эти все наркоматы и агентства собрали в тематические «кучки» – министерства, а также постоянно действующие межведомственные комиссии. Из-за чего, кстати, Совнарком пришлось переименовать в просто Правительство…

Реформа прошла.

И теперь настал следующий этап трансформации – избрание генерального секретаря. И получалось, что волей-неволей Фрунзе пришел к тому, от чего хотел избавиться. Ведь в 1930-е годы Иосиф Сталин сумел фактически утвердить в Союзе выборную абсолютную монархию, при которой генеральный секретарь партии обладал, по сути, неограниченной властью. Что и сохранялось до последнего вздоха СССР. Теперь же, в ходе реформ, укрепляющих государство, Фрунзе умудрился сделать тоже самое. Да, удалось избавиться от теократической природы этой фактической монархии. Но не от нее самой[43]. Из-за чего Михаил Васильевич невольно и не раз вспоминал шутку Черномырдина о том, что какую бы партию мы не строили – всегда получали вариант КПСС…

Фрунзе нервно хмыкнул.

Никогда бы там, в прошлой жизни, он не подумал о том, куда заведет его судьба…

Наконец Молотов закончился.

Выслушал аплодисменты. И вернулся на свое место.

Настал через Михаилу Васильевичу идти к трибуне. Последним. Очень не хотелось, потому как его текущее положение вполне устраивало. Неформальный лидер, держащий основной массив власти в духе этакого сёгуна. Но чем он в этом плане лучше Сталина, придумавшего для себя модель, при которой фактически руководил он, а отвечали его решения другие?..

Вышел.

Немного помолчал, наблюдая за залом.

Три сотни депутатов и еще столько же иных – наблюдателей, гостей и журналистов. Все ждали. Все смотрели на него. Щелкали фотоаппараты. Трещали кинокамеры, снимающее происходящее действо…

Солнечное, но несколько ветреное, а оттого свежее утро 10 июля превратилось в весьма душный полдень. Ветра почти не наблюдалось, из-за чего немилосердная жара сразу же взяла свое.

Людей на улице почти не было. Только самый минимум, бредущий по своим делам. Поэтому люди, выводимые маньчжурской полицией из здания управления КВЖД, что в Харбине, сразу бросались в глаза случайными наблюдателям.

Вон – толпа целая. И довольно контрастная.

Побитые и помятые сотрудники, местами с порванной одеждой. В том числе и несколько женщин, которые нервно кутались в обрывки блузок и платьев, пытаясь прикрыть груди, которые в противном случае «выскочили» бы наружу. Это с одной стороны, а с другой – находились сально скалящиеся и отпускающие скабрезные шутки представители местной власти. Ну… условно местной. Потому что город Харбин входил в полосу отчуждения КВЖД и формально власть Маньчжурского правительства сюда не распространялась.

И тут где-то в небе раздал стрекот мотора.

Сначала отдельные люди стали поднимать голову и поворачиваться на звук. А потом уже и вся толпа.

Это был Р-1МР – советский разведчик, идущий на высоте около двух километров. Подходящих зенитных средств снять его в Харбине не было. У Чан Кайши, как и у его вассалов вообще имелись очень большие сложности с зенитными средствами. А из того, что было в наличии, обычно стрелять никто не умел.

С умением стрелять вообще имелась хроническая проблема в китайских армиях этих лет. Да, отдельные умельцы вполне существовали. Но их было единицы, и они считались едва ли не за снайперов. Плюс крайне немногочисленные белоэмигранты и иностранцы, которые, в целом, имели вполне адекватную подготовку. Остальные же могли куда-то прицельно попасть только в упор. Из-за чего самым востребованным оружием в Китае тих лет являлись пистолеты и пистолеты-пулеметы. Отряды, вооруженные ими, могли буквально рвать численно многократно превосходящих неприятелей их уровня выучки.

Как несложно догадаться, со стрельбой из орудий дела обстояли примерно таким же образом. Попасть хоть куда-то китайские умельцы могли лишь случайно. И не факт, что, метя именно туда, куда засадили снаряд. Про использование таких сложных вещей как шрапнель и речи не шло. Они находились за гранью их технических и человеческих возможностей.

Советская сторона прекрасно это знала. Что не помешало самолету-разведчику идти на высоте, безопасной от обычных зенитных средств основного винтовочного калибра. На всякий случай. Чтобы исключить ненужные эксцессы. Вдруг какой умелец окажется именно здесь и именно сейчас сможет по закону подлости попасть куда не стоит…

Посол СССР отхлебнул чая и, добродушно улыбнувшись, поставил пиалу на низенький столик. Здесь, в прекрасном саду собралась довольно внушительная делегация. Кроме Амануллы-хана, бывшего, по сути, таким же гостем, как и посол, здесь присутствовало местное афганское духовенство. Почти все его значимые персоны. Как суннитского толка, так и аятоллы шиитов. Переводчик, как и всякие лишние люди, отсутствовали, благо, что посол владел пушту и арабским на достаточном уровне.

– Нас тревожит, что в наши земли вошло много неверных с оружием в руках. – осторожно произнес один из имамов, близких к противникам Амануллы. – Злые языки говорят, что правоверным нужно объявить джихад, ради спасения своих бессмертных душ.

– Прежде всего Союз, выставивший войско, не является богоборческим государством. – спокойно и максимально миролюбиво ответил посол. – Мы уважительно относимся к любым людям книги[44]. Исключая, конечно, сектантов и разных безумцев, что прикрываются именем Бога ради сотворения своих поганых дел. Во вторую очередь войско, что вошло в Афганистан, состоит полностью из людей книги, верующих, так что называть его воинством неверных[45], значит грешить против истины. Более того, мусульман среди них большинство и если потребуется, мы доведем их до полного штата…

Фрунзе прекрасно знал, на чем сыграли противники Союза и во время первой Афганской кампании 1929–1930 годов, что во время второй 1979–1989 годов. И постарался это компенсировать.

Понятное дело, что от весьма сомнительного статуса богоборческой державы имелись проблемы много с кем. Начиная от собственного народа и заканчивая большей частью населения мира. Так что тут было без вариантов. Прям люто-бешено строить церкви и загонять в них все население, конечно, выглядело глупо. Но и открыто враждовать с ключевыми мировыми конфессиями выглядело еще более безрассудно.

Что же до людей, которые непосредственно участвовали в силах вторжения, то правильно отобрать их, чтобы плодить как можно меньше проблем, составляло еще меньшую проблему. Почему так не поступали в оригинальном Союзе? Загадка за семью печатями. Михаил Васильевич мог найти объяснение только в богоборческой доктрине, с которой они лезли в один из самых религиозных регионов планеты. Что не могло не породить рано или поздно радикального отторжения, которое, без всякого сомнения, могло закончится либо физическим уничтожение одной из сторон, либо уходом СССР из Афганистана. Понятно, проблем и других хватало. Но религиозный аспект был упущен, что повлекло за собой очень серьезные проблемы. Ибо нет более безумных и отчаянных войн, чем религиозные…

– И они исправно совершают намаз? – спросил другой имам.

– К сожалению люди слабы, да и обстоятельства военной службы накладывают свои ограничения. Но часть воинства соблюдает обычаи. По мере возможностей.

– Это так, – кивнул духовный лидер Мазари-Шарифа. – Часть их воинов посещает мечети. А прочие люди книги иной раз возносят молитву на свой лад и обычай.

Тишина.

Присутствующие духовные лидеры переглядывались. Ситуация для объявления джихада действительно мало подходила. Так-то да. Можно. Но единства в этом вопросе вряд ли удастся добиться. Из-за чего организовать газават с широкой поддержкой простого населения, дабы у сил вторжения горела земля под ногами, не выйдет.

– Зачем вам это? – спросил аятолла, нарушая тишину.

– В каком смысле?

– Аманулла слаб. За него выступили хазарейцы, но их совершенно недостаточно, чтобы позволить ему удержаться. Без вас он падет в считанные недели, если не дни. То есть, это не его война, а ваша. Зачем вы ее начали?

– Есть три причины, – осторожно произнес посол. – Первая – это басмачи, которые поселились в северном Афганистане. Они беспокоят наши земли набегами и нет лучше способа прекратить набеги, как сжечь дом того, кто их совершает. Заодно освободив землю для жителей, которых они притесняли. А нам известно, что эти вооруженные банды отняли у простых и честных обывателей лучшие земли.

– Это так, – закивали те духовные лидеры, которые окормляли север.

– Вторая причина – англичане. Нам известно, что за противниками Амануллы-хана стоят англичане, которые их снабжают оружием, деньгами и вредными советами. С достаточно простой целью – поссорить нас. Англичане – это дети Иблиса, что обманом и чужими руками любят достигать своих целей. Если не касаться ваших земель, то посмотрите на Индию. Столетия не прошло с тех времен, когда, стравливая местных владетелей промеж себя, они покорили огромную страну. Так же они ведут себя и в Европе, и в остальном мире. У них, конечно, есть армия. Но они предпочитают, чтобы за них сражались другие и желательно сами, за свой счет, думая, что отстаивают свои интересы. Ради чего наловчились вводить честных людей в заблуждение. И мы не хотим, чтобы власть этих детей Шайтана распространилась на эти земли. Не только и не столько из человеколюбия, сколько из-за того, что это будет создавать проблемы нашим владениям. И мы, рано или поздно, из-за это окажемся вынуждены воевать друг с другом за их интересы.

Тишина.

Все внимательно слушали, не перебивая.

Посол же, ожидая хоть какой-то реакции, решил сделать маленькую паузу и отхлебнуть чая. Все-таки англичане – больная тема для Афганистана.

– А какова третья причина?

– Нищета.

– Как это? Причем здесь она? – удивился уже Аманулла-хан.

– Нищета не порок. Она проклятие. Потому что нищему нечего терять, и он живет в отчаянной нужде. А потому легко поддается увещеванию негодяев. Посмотрите сколько всяких детей Иблиса обитает здесь и терзает вашу землю. Богатую и благодатную землю. Англичане поддерживают всяких разбойников. Ведь Хабибулла Калакани, более известный как Бача-и Сакао – обычный разбойник, который всю свою жизнь только и делал, что грабил да убивал. И англичане поддержали его, когда Аманулла-хан попытался провести реформы, дабы улучшить жизнь простых подданных его. Да, он делал это неловко и слишком резко, не учитывая традиций. Но если отбросить тряпки и смотреть на обнаженную суть – именно этим он и занимался. Что было крайне нежелательно для англичан, вот они и постарались, нагнетая и раздувая его ошибки, выставить Амануллу врагом народов Афганистана.

– А что, разве кроме англичан, у нас и злодеев нет? – напряженно и раздраженно спросил тот имам, что как раз с ними очень тесно общался. – Вас послушать – все беды в наших землях от них.

– Красные мундиры волей-неволей приковывают внимание, – максимально вежливо улыбнулся посол. – Мимо них пройти сложно. Но вы правы, уважаемый. В Афганистане и своих бедствий хватает. Например, институт бачи-бази. Ведь эти дети Иблиса имеют наглость говорить, что де, подобные развлечения разрешал сам Пророк…

И вот сейчас посол заметил – занервничали.

Дело в том, что в Афганистане была старинная боль, связанная с этими бачи-бази, то есть, традицией заводить себе любовников из числа маленьких мальчиков. Формально то, их просто наряжали девочками для танцев. Но это, безусловно, было только вершиной айсберга.

Духовенство пыталось с этим бороться.

В силу своих возможностей.

Достаточно скромных, потому что, когда столетие за столетием – это порочное дело поддерживали власть предержащие – сложно с ними спорить. Особенно если в остальном тебя все устраивает. А мирно договориться не удавалось. И эта рана гнила, нарывая, столетия.

Вот посол СССР эту карту и разыграл, по сути пообещав поддержать духовенство в этом вопросе. Тем более, что с бачи-бази и так методично боролись по Кавказу и Средней Азии, старательно вымарывая эту порочную практику. Насколько, конечно, у них хватало сил и возможностей.

– Нищета приводит к тому, – продолжил посол, – что родители продают своих детей для гнилых потех. Нищета раскрывает уши людей перед словами всяких злодеев и последователей Иблиса, увлекая на грех. Нищета вынуждает людей идти от отчаяния на преступления, сбиваясь в банды. И так далее. Сложно найти такое зло, путь к которому не шел бы через нищету. Твою ли или окружающих тебя людей. И мы хотим с ней бороться также, как боремся у себя. Нам это даст покой на границах…

Тихая английская ночь.

Мужчина неуверенно шагал по улице, наслаждаясь звуками природы. Вот нервно залаяла собака. Чуть погодя в переулке зашипела кошка, столкнувшись у помойки с объедающими ее бомжами. И, видно, попытавшись в кого-то из них вцепиться когтями, вызвала взрывной поток мата. Где-то квакали лягушки, шлюхи ругались с сутенерами, кто-то блевал в полутьме. И над всей этой красотой тихо лилась неразборчивая, но стройная песня, доносящаяся из паба. Того самого, откуда он только что вышел.

Журналист возвращался домой.

Набрался.

С утра ему заплатили за одну довольно проблемную, сложную заказную статью и он гулял. Отмечал. Большие ведь деньги. Хотел было и молоденькую шлюху снять, но, увы, нажрался быстрее, чем вспомнил об этом своем желании. А потом было уже поздно…

– Доброй ночи, – произнес незнакомец, внезапно появившийся перед ним. Слух англичанина уловил какой-то акцент. Но он был слишком пьян, чтобы придать этому значения.

– Иди к черту! – воскликнул он и попробовал, отмахнувшись пройти дальше. Вступать в какие-то дебаты или что-то выяснять ему сейчас хотелось меньше всего. Спать. Скорее спать. Чтобы не завалиться где-то в канаве как свинья.

Но тут его ударили ножом. Большим и широким.

Со спины.

Под ребра, вспарывая ливер.

Он рефлекторно выгнулся назад.

И тут же получил удар ножом спереди сверху. Точнее игольчатым штыком, кустарно переделанный в стилет. Его острие клинка вышло у него из спины, пройдя грудную клетку как лом через свежее говно.

Он хотел было закричать, но обоими ударами ему пробили легкие. Из-за чего у журналиста получилось издать только несколько сиплых хрипов.

Несколько секунд.

И пошатнувшись на враз ослабевших ногах, он упал сначала на колени, а потом и навзничь. Нападающие же начали активно его обыскивать, явно зная, что и где искать. Молча. Лишь несколько раз его уплывающее сознание услышало несколько странных слов на русском языке. Но было уже поздно для каких-либо реакций. Слишком поздно…

Михаил Васильевич не бросал свои слова на ветер. И, даже после отказа англичан с французами выдать на суд своих журналистов, участвовавших в поливании Союза грязью, не оставил своих намерений. Вот и подчищал их, имитируя смерти под разные более-менее естественные причины. Ограбление там, автомобильная авария, передозировка наркотиков, утопление, самоубийство по пьяни или еще чего.

– Никто не забыт, ничто не забыто… – тихо буркнул один из ликвидаторов, вытирая свое оружие.

После чего бойцы отошли в переулок. Сняли с себя испачканную кровью одежду. Скинули ее в мусорный бак. Переоделись в запасную. Полили бак керосином. Чиркнули спичкой. Вспыхнуло пламя. Они же спешно скрылись за ближайшим поворотом, уходя в темноту. Их ждала следующая цель…

Тем временем у озера Хасан не менее мрачно развивались события для врагов СССР…

Два часа ночи.

Еще темно.

Еще не утро. Хотя лучи восходящего солнца близки.

Японская пехотная рота быстро шагала вперед, стараясь сохранять полную тишину. Дабы обойти опорный пункт обороны РККА. И уничтожить батареи, так досаждавшие им и мешавшие сбить защитников с их позиций.

Хлопок.

Характерный такой. Выдающий выстрел 80-мм миномета.

И вся рота как подкошенная упала, стараясь прижаться к земле и полностью скрыться в траве. Потому как спустя секунд несколько в воздухе вспыхнул огонек осветительной мины, медленно спускающейся на парашюте.

Но вот огонек потух.

И рота поднялась вновь, зашагав вперед, сохраняя максимальную тишину. Вновь хлопок. Однако один из бойцов замешкался и когда вспыхнул огонек осветительной мины не успел лечь. Просто некуда. Он стоял по колено в луже и падать в нее – захлебнуться. А не каждый японец от рождения камикадзе, да еще в такой дурацкой обстановке.

Мгновение.

И дежурный наряд на фланкирующем станковом 13-мм пулемете не стал зевать, будучи вовремя подмененный, а потому выспавшийся. И отреагировал соответствующе, открыв огонь по квадрату. Короткими очередями. Чуть-чуть «пощупав» что там и к чему. Замешкавшегося японца, понятно, разнесло буквально сразу. А четверть минуты спустя раздались хлопки 60-мм минометов и с этого опорного пункта прилетело бегло десяток мин.

Вся рота японская вжималась в землю. Но избежать ранений не удалось. И когда, пару минут спустя, стрельба затихла, стали отчетливы слышны стоны и хрипы раненых. Бойцы роты пытались их как-то заткнуть, но получилось это не сразу и не быстро. Тем более, что с опорного пункта начали взлетать малые осветительные заряды, запускаемые с 60-мм миномета. Один за другим, так, чтобы хотя бы один постоянно висел в воздухе. Из-за чего встать и куда-то дернуться для бойцов роты означало подставиться под кинжальный огонь крупнокалиберных пулеметов. Минимум.

Вот они и лежали, вжавшись в землю. Ну или ползали в траве, осторожно, стараясь добраться до раненных и решить с ними вопрос. Возможно даже радикально.

Однако время делало свое дело – наблюдатель с опорного пункта РККА уже сообщил в штаб батальона дежурному об инциденте, запросив удар. Тот зафиксировав обращение в журнале боевых действий и передал его дальше – на батарею. И уже через полторы минуты по квадрату, где залегла японская пехота, пошли прилеты.

Работала отдельная батарея 120-мм минометов, которых придали в качестве усиления батальону на этих оборонительных позициях. И били они не осколочными минами, как обычно, а шрапнельными.

120-мм минометы по парадигме Фрунзе придавались только армейскому спецназу штатно. ВДВ там или штурмовикам. То есть, там, где особенно требовалась мобильность и подвижность. Даже ценой точности огня. В остальном они сводились в отдельные батареи, дивизионы и, в перспективе полки, выделяемые как средства ситуативного усиления.

С боеприпасами к ним тоже не гнали массу любой ценой, стараясь делать их качественно. В данном случае огонь вели тонкостенными минами, полученными горячей штамповкой в несколько подходов. С последующей минимальной доводкой на токарных станках[47]. Мины для 120-мм минометов в основном шли двух типов: осколочные и шрапнельные. Первые имели готовые поражающие элементы в виде каленой проволоки с надсечками. В два ряда. Вторые – обычную мембранную шрапнель с шариками.

Поначалу Фрунзе думал отсыпать туда стрелок, но махнул рукой. Пока шарики из прутка конструкционной стали на прокатном станке было делать проще, дешевле и быстрее. Да и «дразнить гусей» вводя легко копируемые эффективные технологии лишний раз не хотелось.

Вот этими шрапнельными минами и ударили по роте японской пехоты. С сильно навесной траектории, типичной для минометов. Из-за чего горсти шариков летели залегшим в траве солдатам прямо в спины залегших там солдат…

Бах. Бах. Бах.

Разорвался в воздухе первый залп батареи.

И «трава взвыла»!

Второй залп.

И остатки роты вскочило да бросились бегом обратно. К своим. А им вдогонку ударили из всех стволов. Благо, что светлячков в это время в воздухе висело много. Запущенных и 60-мм, и 80-мм минометов, и с ручных ракетниц. Что позволяло довольно неплохо наблюдать цели…

– Добрый завтрак, – поздоровался Фрунзе, подсаживаясь за столик к одинокому посетителю ресторана.

Так-то может быть тут и были еще гости, но по соглашению сторон ресторан находился формально «на учете» и не принимал посетителей в обычном режиме. Кроме заранее оговоренных.

– Добрый. Я удивлен форматом встречи, – несколько напряженно произнес Карл Густав Эмиль Маннергейм.

– Мне казалось вам нравится такой неформальный формат. Или, быть может, хотите перенести ее в плоскость официального заседания в душном кабинете?

– Вряд ли… – покачал Густав Карлович[53] головой. – Попить кофе и обсудить общие, предварительные вопросы – очень неплохой вариант. Вы не первый раз так делаете и, признаться, в Европе об этом постоянно судачат. Даже говорят о банно-кофейной дипломатии.

– Традиция вести себя как породистая лошадка в загоне мне просто не нравится. К тому же я считаю, что на официальных мероприятиях нужно просто красиво подписывать уже оговоренное.

Маннергейм покивал головой, вполне соглашаясь со сказанным.

Человек он был для большинства российских обывателей в XXI веке малоизвестным. Слишком мелкая фигура в истории. А вот коммунисты и им сочувствующие из будущего его «любили» страстно и беззастенчиво. И было за что…

После того, как в 1918 году в Финляндию попытались экспортировал красную революцию он возглавил войска, объединившие все противные этому силы маленькой северной страны. И устроил натуральный экстерминатус, уничтожив все и всех, связанных с красными или хотя бы подозреваемых в этом.

Что привело к ряду неприятных эпизодов вроде Выборгской резни, когда были убито более трехсот человек из числа Совета рабочих и солдатских депутатов города или тех, кто по мнению карателей им сочувствовал. А учитывая то, что карателями в той операции выступили финские националисты, в том числе и те, что в годы Первой мировой войны служили в рядах Кайзерхеер, воюя как коллаборационисты против русских, их поведение оказалось предсказуемым. И резали они не только коммунистов, но и русских, причем последних просто потому, что они русские.

Много.

Некрасиво.

Но все познается в сравнение.

И, например, в Крыму красные расстреляли около 56 тысяч белогвардейцев, сдавшихся в плен под гарантии сохранения жизни. Да, отдельные исследователи оценивают жертв Выборгской резни до 5 тысяч. Но так и жертв Крымской резни отдельные исследователи оценивают до 120 тысяч…

Фрунзе прекрасно знал – никто из числа апологетов коммунизма, что рьяно клеймил Маннергейма там, в начале XXI века не осуждал этот крымский поступок. Во всяком случае решительно и последовательно. Обычно либо замалчивая или застенчиво отводя глаза. В лучшем случае просто переводя стрелки на Троцкого, который, на минуточку, был создателем РККА и главным действующим лицом, вытянувшим как Октябрь, так и Гражданскую войну в плане политико-организационной работы. И уж точно никто из них не стремился выставить людей, причастных к крымской резне чудовищами, палачами людоедами и бесчеловечными тварями…

Так что в глазах Михаила Васильевича такой подход был ничем иным, как двойными стандартами в их кристальном, незамутненном виде. Те самые, что так бесили российскую общественность в поведении коллективного запада.

Да, дерьмо случается.

И гражданские войны самые мерзкие и грязные из всех, которые только могут происходить среди людей. С ними, пожалуй, только религиозные способны только посоревноваться. Поэтому, чтобы что-то оценить, особенно в таких делах, нужно сравнивать. Смотреть как в таких ситуациях вели себя другие участники конфликта.

Так или иначе, но сам Фрунзе относился к Маннергейму куда как мягче, чем известные ему коммунисты XXI века еще по прошлой жизни.

Да, тот не любил коммунистов, будучи монархистом.

Да, тот водил дружбу с националистами, а потом и нацистами. А кто с ними ее не водил? Даже СССР в этом нелестном деле отметился. И ладно бы Гитлер. Это тема особая. Но ведь в Союзе целенаправленно взращивались собственные националистические элементы, с которыми потом хлебнули горя… как и их наследники…

Густав сотрудничал.

Пока это было выгодно.

Ведя при этом свою партию.

Тем более, что называть Маннергейма «записным русофобом» можно только в пьяном угаре. Так как его единственной супругой была русская женщина, родившая ему двух дочек. Для людей с «национализмом головного мозга» это немыслимо. Да и потом, после развода, этот «немец шведского разлива, выросший на полях России» не стал себе заводить «этнически правильную» финнку в качестве второй жены. Мог. Но не стал.

Так что все не так однозначно с ним, как с личностью.

Он был вполне продуктом своего времени и среды. И далеко не самым плохим. Во всяком случае крови и злодеяний на его руках не в пример меньше, чем иных, даже формально «светлоликих». И союзники его не трогали после завершение Второй мировой войны. На этом не настаивал даже СССР.

Сколько правителей государств, выступавших союзниками Гитлера, пережило Вторую мировую войну? Крайне немного. И Маннергейм был среди них.

И это неспроста.

Потому как именно Густав Карлович старался всячески избежать Зимней войны, а потом как можно скорее ее закончить. Не пренебрегая, впрочем, своими обязанностями главнокомандующего, которые он выполнял ответственно и со всем радением.

Аналогичной была ситуация и с Великой Отечественной войны. Избежать ее Финляндия не могла в силу крайне националистического правительства. Поэтому он возглавил неизбежное. Но командование финскими войсками немцам не передал, держась в этом вопросе отчаянно. Последовательно саботируя при этом участие Финляндии и помог ей соскочить сразу, как появилась возможность – осенью 1944 года…

Почему это делал именно Маннергейм?

Да никто из этого не делал никакого секрета. Кроме того, с 1920-х годов его резиденция в Хельсинки стала политическим клубом, где в неформальной обстановке обсуждались самые разнообразные политические вопросы. Фактически – продумывалась политика Финляндии. И это несмотря на то, что Маннергейм в 1920-е не являлся официальным должностным лицом этой державы. Националисты не пускали, опасаясь его позиции и взглядов. Разве что изредка выступал в такой роли во время своих зарубежных поездок в ту же Великобританию, Францию и иные страны. Почему? Так в Финляндии попросту не было иных людей, обладающих хоть сколь-либо значимым политическим весом для переговоров.

Вот и сейчас приехал именно он…

– Вам понравилась Польская кампания? – спросил Фрунзе, отхлебнув кофе.

– Она получилась неожиданной.

– Вы полагали, что мы проиграем?

– Отнюдь, нет. У Польши недостаточно ресурсов для борьбы с Россией. С их стороны это было сущей авантюрой. Разве что удался бы переворот в Москве. Но на это рассчитывать я полагаю крайне оптимистичным. События 1926 и 1927 годов показали, что вы, скорее всего, были в курсе заговора. В общем – слишком легкомысленный план. Скорее всего его составил французский генералитет, полагавший вас туземцами из Алжира или Индокитая. Другой вопрос, что я не полагал, что польские войска у вас получится оставить так резко. И предполагал, что РККА в привычной для себя манере, сформированной в годы Гражданской, постарается нанести фланговый удар. Предварительно отступив и растянув тем самым польские тылы.

– Вы кавалерист, – улыбнулся Фрунзе. – И мыслите, как кавалерист.

– Это факт, – усмехнулся Маннергейм. – С этим и не поспоришь. Но ведь и вы кавалерист. Иной бы не придумал эти БТГ. Это новое слово в войне. Этакие кирасиры или, если хотите кавалергарды, реализованные на новом технологическом уровне.

– А уланы, гусары и драгуны по-вашему кто? Впрочем, не важно. Это дискуссионная тема, которую мы сможем обсудить позже. Что же касается Минска, то как военный – да, я мог позволить себе такой маневр. А как политик – нет. Сдача своих территорий – опасная игра. И в те дни, когда поляки двигались к Минску, в Москве поднимался градус напряжения. Если бы я сдал Минск, а потом и Белоруссию, то создал бы благоприятные условия для успеха переворота.

– Почему вы их не арестовали заранее?

– Потому что было рано, – улыбнулся Фрунзе. – Я ждал, когда наш оливковый друг выступил со своей обличительной статьей. Ведь тот же Троцкий был человеком банкиров. И не только он.

– Так это правда? И статью для Бенито написали вы? – оживился Маннергейм.

– Я этого не говорил, – расплылся в широкой улыбке генсек. – Впрочем, все может быть.

– А что со всеми этими людьми? Заговорщиками. Их тихо расстреляли? От того же Троцкого ни слуху, ни духу.

– Он в тюрьме. Арестован по подозрении в огромном списке преступлений. Идет следствие. Допросы. Опросы. Очные ставки. Эксгумации. Экспертизы. И прочее. Мы проводим расследование с максимальной тщательностью. По остальным – тоже самое. Там ведь многое взаимосвязано.

– Удивительно.

– Думали, что мы их просто расстреляем?

– Или повесите. Ну или утопите в море, как уже поступали со сдавшимися в Крыму солдатами и офицерами Белой гвардии.

– Обвинение в этом преступлении тоже предъявлено Троцкому. Уголовное. Сейчас обсуждается вопрос о том, как квалифицировать данное злодеяние. Пока под нее подпадает только геноцид, то есть действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо группу людей, опираясь на какой-то формальный признак – национальность там, религию, пол, класс, происхождение или цвет глаз. Да что угодно. Главное, что не за конкретное преступление. Но с этим есть сложность. В праве Российской Империи такого или близкого понятия нет. В законах РСФСР тоже. Закон не имеет обратной силы, если вводить эту статью сейчас. А подводить их под статьи вроде убийства двух и более лиц – мелко.

– Ну вы и выискали проблему, – покачал головой Густав Карлович.

– Там у половины задержанных идет подобная квалификация. Массовый террор по отношению к крестьянам также квалифицируется как геноцид. Но как его предъявлять? Вопрос. В общем – работаем пока. И юристы склоняются к тому, что «обратная сила закона» не такая уж и священная корова.

– Вы развели слишком много сложностей Михаил Васильевич. Может статься так, что если подходить с точки зрения закона, то все эти люди невиновны. Как много раз бывало во времена Империи. Вы не находите такой подход опасным?

– Нахожу. Но и огульные расстрелы не считаю выходом. Иначе чем мы лучше этих мерзавцев?

– Возможно… Что вы хотели бы обсудить? Ради чего позвали?

– Полагаю, что вы догадываетесь.

– Правительство Финляндии ведет себя слишком вызывающе?

– Не только.

– Граница?

– Густав Карлович, вы понимаете, пришло время собирать камни.

– Что вы имеете в виду?

– Финляндии придется вернуться домой. Так-то нам без разницы. Толку от ваших болот немного. Но вы выступаете очень активно сторонниками наших врагов. Мы просто не можем себе позволить нахождение столь проблемного соседа у своих берегов. Англичане с французами, пытаясь нас шантажировать по итогам польской кампании, угрожали высадить десант в Финляндии.

– Я об этом ничего не знаю.

– Понятное дело. Не с вами же они об этом станут договариваться, втягивая Финляндию в войну с нами. В первый раз мне удалось донести до них мысль о всей пагубности такой затеи. Но вряд ли они от нее отказались. Понимаете, к чему я клоню?

– Да, – нахмурился Маннергейм.

– Прошу донести до людей, принимающих решения в Финляндии, что у нее сейчас есть ровно два пути. Первый – войти как конфедеративный субъект в Союз. Добровольно. Сохраняя в целом свой суверенитет, язык и прочее. Второй – войти как несколько областей в РСФСР. Насильно. Не сохраняя ничего. И я вам про геноцид не просто так рассказывал. Никто не забыт, ничто не забыто. В том числе и резня русских в Финляндии только потому, что они русские.

– Вы полагаете, что мы не окажем сопротивления?

– Я буду считать себя лично оскорбленным, если вы его не окажете. Я что, зря готовлюсь?

– Так вот зачем все это… мониторы… десантные катера… морская пехота… воздушные десантники…

– Вы что, грешным делом считали меня идиотом, который примется штурмовать Карельский перешеек? – усмехнулся Фрунзе. – Я бывал в тех местах. Там можно сложить несколько дивизий быстрее чем высморкаться. Особенно если воевать с людьми, хорошо знающими те места.

– Ну… – уклончиво произнес Маннергейм, выдавая именно эти ожидания.

– Мда. Значит считали. Недооценка противника является одним из первейших смертных грехов, Густав Карлович.

– Сколько времени у нас есть?

– Я такой же благоразумный человек, как и вы. И понимаю, с каким контингентом вам приходится работать. Поэтому конкретных сроков не стану называть. Мне очень хочется, чтобы трезвомыслие оказалось для финского народа важнее сису[54].

– Излишний оптимизм в этом вопросе не уместен.

– При добровольном вхождении в состав Союза на правах конфедерата Финляндия ничего не потеряет, приобретя возможность беспошлинной торговли с остальным Союзом. Что снизит цены на продовольствие, топливо и сырье. И облегчит вам сбыт ваших товаров. Платой за это станет подчинение внешней политики и полное прекращение всякой русофобии и советофобии. Недовольные при этом смогут спокойно продать свое имущество и уехать. Что будет во втором варианте вам рассказать?

– Это лишнее, – усмехнулся Маннергейм.

– Сколько в Финляндии населения? Меньше 3,5 миллионов? Делим пополам. Получается примерно 1,75 миллионов жителей мужского возраста. Отбрасываем две трети, получаем 580 тысяч мужчин, пригодных для мобилизации. Всяких, включая тех, которые никогда не держали в руках оружие. Первая очередь в возрасте до тридцати лет – порядка 200 тысяч. Это дивизий двенадцать, может пятнадцать. Полнокровных. Правильно я считаю?

– Меньше будет. Обученного резерва у нас сильно меньше. – мрачно произнес Густав Карлович.

– А я про обученный и не говорю. Националисты, одержимые своими навязчивыми идеями, вполне могут поставить «под ружье» всех, кто на это пригоден технически.

– Я очень надеюсь, что до этого не дойдет.

– Я тоже. Но ответьте, что будет, если эти 200 тысяч нам придется намотать на гусеницы?

– Ничего хорошего, – медленно, вкрадчиво и хмуро произнес Маннергейм.

– Я рад тому, что вы это понимаете. Потому что вопрос с Финляндии мне решить необходимо. И, если честно, финны мне нравятся, а потому я не хотел бы устраивать то, что должно в случае их отказа.

– Может быть возможен какой-то компромиссный вариант?

– Права конфедерата – это и есть компромиссный вариант. Очень надо сказать мягкий.

– Мы сохраним армию?

– Нет. Ни армию, ни военные учебные заведения. Любой желающий сможет служить в РККА. Ваша охрана будет осуществляться РККА.

– Полицию?

– Да. Но на вашей территории будет иметь силу и центральные союзные органы с правом вмешательства, в случае подозрений на оговоренный список преступлений.

– Деньги?

– Обсуждаемо. Но я не вижу в этом смысл. Вам проще пользоваться нашими, либо вводить параллельно хождение двух валют. Иначе из-за обмена будет теряться преимущество беспошлинной торговли…

Так и торговались.

Достаточно долго.

Сама по себе эта встреча стала возможно только после переезда в Союз Сандро – Великого князя Александра Михайловича. С супругой и детьми. И не просто переезд, а еще с заниманием должности адмирала, командующего Балтийским флотом.

Пикантность момента была еще и в том, что два претендента на престол, стоящие перед Сандро, написали отречение. И получалось, что титулярный Император России служил Советскому Союзу, проживая в нем. Кирилл Владимирович, конечно, на эту тему пытался злорадствовать. Но после серии разгромных статей от него все отвернулись. Мерзавец, вор и узурпатор. Иначе его и не воспринимали.

Так вот, собственно, Сандро по своим каналам и предложил Густаву Карловичу приехать для приватного разговора с Фрунзе. И на эту просьбу отозвались. Хотя предложение он получил по разным каналам. Например, от того же Гучкова, который теперь тоже проживал в СССР, занимая должность министра электроэнергетики. И со всей своей неуемной энергией занимался созданием электростанций. Самых разных. В первую очередь в Волго-Камском промышленном бассейне. Но не только. Так, например, на севере уже провели изыскания для создания довольно мощной приливной электростанции. Ибо запроса на электроэнергию в тех краях хватало.

Север…

Надо сказать, что Фрунзе не забыл про Беломорканал и к июлю 1929 году на нем уже завершились основные земляные работы. Оставалось доделать шлюзы и прочую мишуру. И большой, глубоководный канал, позволяющий перебрасывать корабли первого ранга с Балтийского моря в Белое будет запущен. Что планировали сделать до зимы. А команды землекопов уже находились в районе Белого озера, подготавливая связку Беломорканала с Волгой.

На этом условное северное направление не ограничивалось.

Так, например, к лету 1929 году полностью реконструировали железную дорогу от Москвы на Архангельск. И сделали ветку от Архангельска до Мурманской железной дороги. А также потихоньку строили участок до устья Мезени и далее к Печоре с тем, чтобы в перспективе выйти к Обской губе. Места там мрачные, трудные, с вечной мерзлотой. Поэтому работа была очень непростой. А вперед, с некоторым опережением, «бежало» создание опорных баз Северного морского пути. И даже специальный Ледовитый флот уже имелся из одного достаточно крупного ледокола и пяти грузовых кораблей ледового класса. То есть, с толстой обшивкой по ватерлинии и прочным набором.

Пока больше не требовалось.

Но это пока. Потому что геологоразведка шла по местам «сырьевой славы», известных Фрунзе по прошлой жизни. И открывала то нефть, то газ, то никель, то говно мамонтов. Так или иначе, но вокруг севера потихоньку создавался образ чего-то очень богатого и нетронутого. Поэтому даже голосов против инфраструктурного наступления в те края не звучало.

Тем более, что строительство железных дорог в вечной мерзлоте – это крайне перспективная тема. Обычным способом ведь не сделать. Насыпь будет способствовать к оттаиванию верхнего слоя зимой. Из-за чего полотно станет «уплывать». Чтобы этого не происходило строили по сути низко расположенный мост. Ставили стальные трубчатые сваи, залитые бетоном. Ну и на них монтировался мост из железобетонных балок на некоторой высоте от земли. Само собой – все это было не быстро, не просто и требовало создания специализированных заводов.

Какого-то либо значимого самостоятельного экономического эффекта это строительство в краткой и средней перспективе принести не могло. Разве что удастся добраться до мест, где в оригинальной истории построили Норильск. Но косвенно создание этой специализированной строительной индустрии создавало целую отрасль, которую впоследствии можно много где применить. Да и саму экономику это прогревало. Строительство вообще очень хорошая тема для разогрева экономики в целом. Главное – мыльных пузырей переоцененности не создавать…

Бывшему королю Афганистана удалось собрать под свою руку около восьми тысяч всадников на севере страны. При самом деятельном содействии духовенства, с которым удалось договориться. В первую очередь пуштунов. Что, дополняясь шестью тысячами хазарейцев в Кандагаре, выглядело достаточно убедительно. Впрочем, основную тяжесть боев на себе тащили все равно РККА. После того, как духовенство дало добро на «антитеррористическую операцию» силами людей книги был введена 2-ая конно-горная отдельная бригада и две полноценных БТГ…

Хабибулла собрал под свои знамена всех, до кого мог дотянуться. И англичане перебросили ему из северной Индии мусульман «добровольцев». Очень уж им не хотелось, чтобы в Афганистане утвердился просоветский режим.

Вот под Баграмом и «встретились два одиночества». Там как раз горное ущелье переходило в долину, открывая возможность для реализации численного превосходства…

По центру встали английские колониальные войска. В основном сикхи. Они добротно окопались по всем правилам Первой мировой войны. Со всеми этими траншеями полного профиля, колючей проволокой в несколько рядов, дзотами, пулеметными гнездами и узлами обороны… Они добрый месяц окапывались, готовясь. Сделав полноценную, хорошо эшелонированную оборону.

За ними встала артиллерия.

Английская.

Кадровая.

Два полка, прошедших через Первую мировую. С хорошим гаубичным вооружением, способным при случае, выходящие из ущелья войска перемолоть в фарш.

Так что оборона получилась если и не эталонная, то близкая к ней. А размещение этой полосы было таким, чтобы не дать выходящим из горного ущелья советским войскам производить развертывание.

РККА могли попытаться это обстоятельство парировать авиацией. Чтобы это не произошло, англичане подтянули сюда из Индии крупнокалиберные пулеметы и свои знаменитые «пом-пом[55]».

Противодействие же АБТ-силам строилось на 3-фунтовых пушках Гочкиса, каковых у них хватало, ибо с 1886 года их повсеместно пихали на корабли и береговую оборону где только можно. А потом, по мере утраты актуальности, сплавляли на второстепенные участки, например, в колонии. Не бог весть что, но свой 3-килограмовый снаряд это 47-мм пушка «пуляла» с начальной скоростью 571 м/с. Чего за глаза хватало и для советских легких танков, и для бронеавтомобилей. Лафетов у них нормальных не имелось. Да. Один «колхоз». Но суть это меняло не сильно. Попытайся РККА в этом месте атаковать танками или там бронеавтомобили – умылись бы кровью без всякого сомнения.

В тылу же они разместили массы конницы и кавалерии[56]. Преимущественно иррегуляров, собранных Хабибуллой. Но и с Индии подтянули пару неплохо выученных полков. С тем, чтобы в случае чего, иметь подвижный резерв для купирования прорывов. Или, если понадобится, нанести фланговый удар. Там как раз между позициями пехоты и горами имелись подходящие коридоры для подобного.

Это все удалось «срисовать» разведке РККА.

Подошли к выходу из ущелья.

Получили небольшой отворот артиллерией.

Забрались на горы и начали изучать ситуацию. Благо, что при необходимости они могли подтянуть мощную «оптику» для таких целей из обоза. Обычно она не требовалась. Но тут и ситуация не была обычной.

А потом осторожно прощупали авиацией. Не подставляясь. Хотя один самолет все равно потеряли. Все-таки Р-1МР довольно большой аппарат, и хлипкий. Так что ему даже одного 40-мм фугасного снаряда хватило.

Дальше задействовали дирижабли.

Оказалось, что зенитной артиллерии с хорошей дальностью у них нет. Поэтому разведывательный дирижабль смог, болтаясь на высотах в три-четыре километра максимально тщательно изучить позиции неприятеля с некоторого расстояния. Благо, что оптическое и прочее оборудование на нем стояло очень достойное. Один только дальномер с базой в двенадцать метров чего стоил. А возможность болтаться часами и даже сутками в воздухе, позволяла увидеть ситуацию в динамике.

Его пытались достать самолетами.

Но их у Хабибуллы было очень мало. Личный состав едва умел летать. А англичане по какой-то причине своих не завезли. Так что группа из нескольких Р-1МБ с подвесными баками в тени дирижабля смогли отпугнуть неприятеля. Все-таки без бомбовой нагрузки они не сильно уступали обычным бипланам. Вступать в воздушный бой с пилотами недоучками им не требовалось. Просто атаковать. И сразу уйти под дирижабль, под защиту 13-мм турелей… вот они-то и нащелкали этих «летунов».

В остальном же целую неделю не происходило ничего.

РККА стояли у выхода из ущелья.

Англо-индийские войска и отряды пуштунов Хабибуллы – ждали их снаружи.

А потом наступил 6 августа…

Агенты Артузова ехали на стареньком Ford model T по Нью-Йорку. Осторожно. Не привлекая к себе лишнего внимания. Стараясь встроиться в местный колорит системы. Поэтому и авто у них было таким убитым на вид, но полностью рабочим и чистенькое.

Улицы были полны неубранного мусора.

Конечно, совсем уж куч их не скапливалось. Мал-мало убирали. Но по мелочам не обращали внимания. Из-за чего общая обстановка выглядела весьма удручающей. Словно какое-то шествие только что пошло или митинг. А убрать еще не успели.

Кстати о митингах.

Их тоже имелось в количестве. Как и пикетов. И прочих форм активной политической жизни. Уличной. И старенький Форд уже был вынужден объезжать два раз перегороженные митингующими кварталы. И даже одно место, где шла потасовка полиции с кем-то.

Все это чередовалось всяким разным, включая дивные очереди за бесплатной едой. В которой иной раз стояли люди в очень дорогих костюмах. Ну а что? Голод не тетка.

Кризис развивался.

Бурно и энергично. Намного хуже, чем в оригинальной истории. Принципиально хуже…

Как было? Уход капиталов в виртуальный сектор нежно прилег на критический долговой кризис, когда долги душили все и вся. Из-за чего произошел коллапс промышленного производства, вызванный нехваткой денежных средств в реальном секторе и, как следствие, у людей, а государственные структуры не имели ресурсов для спасения положения.

Индекс Доу-Джонса, специальный инструмент, позволяющий оценить именно промышленную составляющую в фондовом рынке США[59], с сентября 1929 года по лето 1932 года упал с 381 пункта до 41. То есть, падение составило лютые 90 %. По сути промышленное производство в США в эти годы просто легко, а над страной повисла угроза деиндустриализации. Понятно, что корреляция этого индекса с реальным положением была не совсем линейная, но масштаб и характер проблем он отражал более чем.

В этом варианте истории все имеющие проблемы сохранились. Только к ним в довесок подъехал кризис банковский системы. Отказ европейских заемщиков платить по выданным кредитам из-за дискредитации ключевых игроков на банковском рынке США привела к настоящей катастрофе…

Банки…

Насколько критично их падение?

Тут нужно чуть отвлечься, для понимания. Что такое капитализм? Есть разные определения, но, по сути, это метод ведения хозяйства, основанном на движение капиталов. А что такое капитал? Также, определений масса. Но наиболее нейтральным и прагматичным является таковым стоимость товаров и услуг. И что очень важно – стоимость, оцененная в деньгах – в универсальном товаре. Поэтому институты, управляющие движением денежных средств выступают главными регуляторными центрами капитализма. Агрегирующими капиталы и направляющие их на те или иные задачи в виде инвестиций через долевое участие, кредитов и иных инструментов.

Обычно эту роль играют банки.

Не обязательно, конечно, но в ситуации с США 1920-х годов – это было именно так.

И вот они посыпались.

К чему это привело?

К парализации всей финансовой системы.

Словно сердце остановилась и кровь перестала бежать по сосудам. Ведь деньги – это кровь экономики. Раз – и все. И финиш. Из-за чего кризис превратился в натуральную катастрофу…

Долги никто никуда не девал. И платежи никто не отменял. Ведь обанкротившиеся или потерявшие лицензию банки продавали свои долги своих заемщиков другим структурам. И учитывая обстоятельства этими «структурами» очень быстро стали различные банды, которые охотно выбивали из бизнесменов все, что можно. Даже золотые зубы. Причем на законных основаниях. Ну… почти…

Огромные средства как были заморожены в клубке долговых обязательств, так там и остались. Только теперь выгодоприобретателем стали различные ОПГ, которых «крышевали» чиновники разного пошиба. А местами и полиция с армией. Всем ведь хотелось кушать, а в текущей ситуации платежи по бюджетным обязательствам стали скорее исключением из правил, чем нормой…

Денег в реальном секторе и без того было очень мало. А тут такие прекрасные ребята подключились, начав выбивать остатки. Натурально выбивать. Регулярно вывозя бизнесменов за город в багажнике…

Что повлекло отчаянную «оптимизацию расходов». Сотрудников массово увольняли. Бизнесы пытались продать, чтобы добыть денег для покрытия долгов. А там, где не удавалось это нормально сделать – приходилось заводы и фабрики едва ли не на слом сдавать. Продавая металлоконструкции, а иной раз и различное оборудование чуть ли не по цене металлолома. Кстати, невысокой. Предложения ведь на рынке хватало, и конкуренция шла острая.

Продавалось все, что можно было продать.

Простые же люди оказывались на улице без средств к существованию и перспектив. Но главное – весной 1929 года ни у кого из игроков не было денег на покупку фьючерсов сельскохозяйственной продукции. Как следствие – фермеры и агропредприятия не получили потребного финансирования. И, как следствие, нарисовался новый кризис, которого не было в оригинальной истории.

Во время Великой Депрессии у людей не было на руках денег, но они имелись у банков. Так что эти фьючерсы нормально выкупались. И продовольственные товары производились в необходимом количестве. Да, их не могли купить простые люди из-за нехватки денег. Что снижало цены. Доходило до того, что приходилось создавать искусственный дефицит для поднятия цен. То есть, выливать молоко или как-то иначе уничтожать продовольствие. Чтобы фермерам и агрокомпаниям не разориться, продавая свои товары ниже себестоимости.

Здесь же дефицит нарисовался сам собой. И такой лютый, что проблем с ценами не наблюдалось.

Одна беда – люди, у которых не было денег ровным счетом ни на что. Но где и когда до них было дело?

И если в оригинальной истории индекс Доу-Джонса упал на 90 % за почти три года. То здесь он шлепнулся на этот показатель уже через год после начала коллапса.

И продолжал падать.

И не только он.

Страну лихорадило. Отчаянно.

Чем пользовались все, кому не лень.

Коллекционеры из Европы скупали произведения искусств из частных коллекций и музеев. Союз – выкупал по цене металлолома промышленное оборудование и переманивали квалифицированных специалистов. Кстати, не только Союз. Агентов Гоминьдана, Японии и иных стран здесь хватало, которые рыскали как голодные шакалы. Но главное – это революционный элемент. Его здесь было как никогда много. Даже в 1917 году в России революционеров наблюдалось меньше. И он не был такой голодный… отчаянный… И понять, почему страна не взрывается глобальным социально-политическим кризисом пока было нельзя.

Может быть инерция работала. Бог весть. Так или иначе все к этому шло. И все, словно в лихорадке «последнего вздоха» к этому готовились, пытаясь отхватить хоть что-то, пока можно…

И вот агенты Артузова доехали до искомого адреса.

Вышли из своего видавшего виды Ford model T. Подошли к домику в частном секторе Нью-Йорка. И позвонили, нажав кнопку электрического звонка.

Тишина.

Еще раз позвонили.

Снова тишина.

Постучали кулаком в дверь, заметив, как дрогнула штора у окна, выходящего к двери.

– Мы не по поводу кредитов! – громко и отчетливо произнес один из ликвидаторов.

Тишина.

– Нам вас порекомендовали, как хорошего специалиста. И мы хотим предложить вам работу!

Тишина.

Но, буквально секунд через пять щелкнул замок и дверь осторожно открылась. На пороге стоял мужчина в помятых штанах на подтяжках, потертых ботинках и майке. С СКФ-26 в руках, направленной на гостей. Модный ствол. Самый дешевый из самозарядных. Дешевле «магазинки». В нарастающем кошмаре его разбирали отчаянно. Любой ценой. Готовясь к большой драке за выживание…

– Чего надо? – зло прищурившись, спросил он.

– Нам правильно сказали, что вы во время Советско-польской войны написали серию статей про Союз?

– Правильно. И что с того?

– Нашего нанимателя заинтересовало, как вы подали этот вопрос. И он хотел бы предложить вам работу.

– Сколько?

– Пятьсот долларов за статью. Если пойдет дело, то он закажет еще.

– Покажите деньги.

Он из бойцов осторожно достал пачку 500 долларов, купюрами по 10. Тот не поверил. Пришлось снять с нее бечевочку и пересчитав на глазах. Только после этого, мужчина с карабином расслабился.

– Хорошо. Допустим. Что я должен написать и про кого?

– Мы так и будем разговаривать на пороге? – максимально добродушно улыбнувшись, спросил главный в этой паре ликвидаторов.

– Извините, конечно, проходите.

Они вошли.

Владелец жилья закрыл дверь, осмотревшись по сторонам. Мало кто по улице ходит. Вдруг его кредиторы? А где-то через минуту из-за двери послышался глухой удар. Челюсти правосудия сомкнулись на шее еще одного журналиста, поливавшего Союз помоями в годы минувшей войны.

Никто не забыт, ничто не забыто.

И Михаил Васильевич, как последовательный апологет свободы слова, считал, что говорить можно всякое. Если готов за это отвечать. Ведь именно в этом и заключается свобода слова. Каждый в праве без всяких ограничений наговорить себе на статью или даже на что-то большее…

Шарль де Голль медленно шел вокруг нового французского танка. Он только вышел с полигона после ходовых испытаний. Перед закатыванием в ангар его отмыли от грязи брандспойтами. Но его еще не ремонтировали и не разбирали для изучения.

Износ ходовой был заметен.

Не сильный, но в глаза бросался.

Впрочем, после столь напряженного испытания это и не удивительно. Уходили МТО до капитального ремонта в щадящем режиме.

В остальном никаких проблем.

Сварные швы не растрескались. Нигде ничего не отвалилось. И вроде как функционировало.

Вон – и башню покрутили, пошевелил орудийным стволом. Все работало штатно. Хотя, конечно, несбалансированную башню надо было проверять на склонах. На ровной то чего ей станется?

Наконец де Голль дал отмашку, и бригада начала разбирать танк, с тем, чтобы изучить состояние отдельных запчастей. Да и привести в порядок МТО требовалось…

– Товарищи! – продолжал вещать Киров с трибуны Верховного Совета. – Свершилось!

Журналисты, гости и наблюдатели из иностранных посольств подобрались. Как и сами депутаты.

– В 1922 году мы, на скорую руку собирали наше общее Отечество. Наше государство. Имея при этом излишне наивные, прекраснодушные представления. Но события 1928 года указали нам на совершенные ошибки.

Пауза.

Он демонстративно налил в стакан воды из графина и подчеркнуто волнующейся, трясущейся рукой выпил ее.

– Мы провели референдум. Его итоги показали нам всю ту поспешность, с которой Союз Советских Социалистических республик создавался. Из-за чего оказались не учтены мнения простых советских граждан, подменные иллюзиями националистов…

Обозначенный референдум принимал новую конституцию Союза и, как следствие, вел к достаточно обширным административным и организационным преобразованиям.

Прежде всего Союз Советских Социалистических республик, состоящий в тот момент из шести союзных республик[64], трансформировался в конфедерацию с двумя степенями интеграции: федерат и конфедерат. Федерат должен был быть приведен к организационному и правовому стандарту Союза, конфедератом же мог быть кто угодно, хоть монархия. Как следствие, чтобы не плодить ненужных правовых коллизий, усеченное название Советский Союз становилось основным.

Союзным стандартом становилась республика, разделенная на губернии, края и города союзного значения. Первые не обладали никакой правовой автономией, полностью подчиняясь республиканскому правительству. Края выступали в роли собирательного аналога и автономных округов, и автономных республик, и прочего подобного. Имея права для введения своего, отличного от республиканского, законодательства и использования дополнительных официальных языков. Города же союзного значения занимали промежуточное положение между ними в правовом поле.

Фрунзе целенаправленно ушел от «матрешек», к которым стремился и Ленин, и Сталин, считая, что республика в составе республики даже звучит абсурдно, не говоря о крайне опасной спекулятивной природе таких делений. От областей к губерниям же он вернулся из-за того, что населения к такому формату названий было привыкшее. И, несмотря на реформу, продолжала по инерции называть области губерниями. Михаил Васильевич отчетливо помнил, что еще на рубеже XX–XXI веков можно было услышать от человека, будто бы он приехал из, например, Рязанской губернии.

Как губернии, так и края делились на округа или районы, а те, в свою очередь на уезды. Округа отличались от районов также, как края от губерний – степенью автономности, но выраженной в меньшей степени. Города же союзного значения делились на префектуры, а те на управы.

– Не понимаю я, Михаил Васильевич, зачем вы развели эти игры с Афганистаном, Маньчжурией и прочими. – произнес Гучков, отпив чая. – Эти дикие, нищие земли. Какой с них толк? Дыра. Как и Аляска в свое время.

– Они необходимы для научно-технического развития.

– Вы шутите?

– Отнюдь, нет.

– Не понимаю. Как? Зачем?

– Что нужно для развития науки? – спросил Фрунзе.

– Чтобы ей занимались ученые, получая должное финансирование.

– Верно. А что нужно для того, чтобы всегда удавалось найти эти деньги?

– Хорошо развитая экономика?

– И да, и нет. Вы никогда не задумывались над тем, зачем такие страны как Англия или Франция так держались за свои колонии?

– Выгода. Колонии – это дешевое сырье и рынки сбыта для промышленных товаров.

– Да. Но это первый уровень вывода.

– Михаил Васильевич, скажите, как есть, мне кажется мы просто тратим время не в силах догадаться до какой-то очевидной вещи.

– Для каждого технологического уклада нужно некоторое количество людей, которые выступают заказчиками научно-технического прогресса. То есть, потребляют товары и услуги, полученные в результате исследований. Иными словами – емкость рынка, делающая рентабельными эти исследования. Иначе ресурсы, затраченные на исследование, не будут окупаться прежде, чем придется переходить к следующему. Мы живем сейчас в IV-ом технологическом укладе – в эпохе нефти. III-им являлась эпоха стали, начавшаяся в 1870-е годы. II-ым – эпоха пара, стартовавшем в 1820-е годы. I-ым же стал переход от мануфактур к фабрике, то есть начало машинного производства, начавшееся в 1770-1780-х годах. До того – нулевой уклад. Но это отдельная песня. И весьма дискуссионная.

– Допустим. Но ведь эти люди нищие. Зачем они нам?

– Это не важно. – улыбнулся Фрунзе. – При глупом регуляторе ничего не поможет. Но сделать так, чтобы деньги решили этот вопрос несложно. Например, платить хорошую зарплату своим сотрудникам. Если так буду делать большинство, то покупательная способность работников станет повышаться, и они смогут покупать больше произведенных тобой товаров. Так не все поступают, ибо люди слабы… жадны. А жадность – это, как известно, форма глупости. Для чего и нужен регулятор, задающий правила игры. И позволяющий даже отчаянно нищее население, «прогревать» до нужного уровня для расширения рынка. Делая это постепенно, чтобы не запустить инфляцию.

– Поэтому вы и стараетесь собрать в кулак как можно больше людей?

– Да. Набрав минимальное ядро людей, мы сможем обеспечить себе тылы для развития в горизонте 2–3 технологических укладов. То есть, в пределах 100–150 лет.

– А какие это уклады? Мы ведь этого не знаем.

– На самом деле знаем. Ну, почти. Это не сложно предсказать. – произнес Фрунзе, отчаянно лукавя. – Мы сидим сейчас в IV-ом. Это эпоха нефти. Следующим, очевидно, будет уклад вычислительных технологий и телекоммуникаций. Именно по этой причине я вожу такие хороводы вокруг разработки вычислительной техники. Это дорого и долго. Но тот, кто первым сможет перейти на новый технологический уклад – соберет все сливки. Как в свое время англичане в конце XVIII века обогатились на машинном производстве, пока весь мир тормозил. В первую очередь тут важны программируемые вычислители, как общего назначения, так и управляющую модули. Они ведь пригодны не только для станков, но и на станках произведут настоящую революцию.

– А потом?

– VI-ой уклад, очевидно будет связан с принципиальной миниатюризацией всего и вся, как развитие V-ого. То есть, перевод вычислительных технологий в повсеместное употребление. В коробочке размером с этот коробок – указал Фрунзе, – будет больше вычислительной мощности, чем на всей планете сейчас. А на носителе размером с это печенье станет помещаться вся мировая библиотека. VII-ой предсказать сложнее. Но мне кажется, что, продвинувшись в VI-ом укладе мы примемся за биотехнологии. В том числе и за изменение человека, вплотную занявшись евгеникой. Но это будет не раньше, чем лет через полтораста.

– Чудно, – покачал головой Гучков. – Но какой-то смысл в этом есть. И сколько нам нужно людей?

– Развитие рынка упирается в максимально возможную степень специализации, которую она дает. Образно говоря маленький город может и нуждается в высококлассных специалистах узкого профиля, но не позволяет их загрузить подходящими задачами на постоянной основе…

– И сколько это людей? – перебил его Гучков, немного уставший от лекций.

– Нам сейчас для успешного развития нужно собрать в кулак не меньше двухсот пятидесяти миллионов человек. V-ый уклад едва ли возможным будет, если мы не будем иметь пятьсот миллионов. VI-ой – уже требует миллиарда. При этом – это минимальные показатели. Чем больше массив людей, тем проще, быстрее и легче развиваться. Конечно, это не отменяет необходимости хоть сколь-либо адекватно управлять всем этим процессом. И если отчаянно грабить свое население, то ничего не спасет. Ресурсов не хватит. Но если не сходить с ума, то это вполне верные ориентиры…

Михаил Васильевич глубоко вдохнул свежий еще зимний воздух, несмотря на то, что на календаре была уже весна. Которая давала о себе знать только несколько большей сыростью. Хотя, возможно, ему это просто казалось.

Здесь, в этой жизни, он впервые находился на Дальнем Востоке. Ну хорошо – в Восточной Сибири. А там, в прошлой – очень даже бывал. И он запомнился ему странной сырой погодой Владивостока. Вроде дождь идет, а вроде нет. Этакая взвесь мелкая в воздухе. От которой сплошная сырость. Вот, видимо, старые воспоминания и экстраполировал на текущую ситуацию, вынуждая выискивать эту сырость просто потому, что она должна была быть. Ну, так ему казалось…

Время до встречи еще было.

Война в Маньчжурии находилась в повешенном положении. Север Маньчжурии был занят и полностью контролировался РККА. Центр и юг войсками Чжана. И между ними сложился некий паритет сил. Очень условный.

РККА в силу многочисленности китайцев не сильно рвались в наступление. А китайцы не рвались в наступление из-за подавляющей огневой мощи РККА, способной их в обороне буквально испарить. Поэтому стояли, друг напротив друга и ждали первой ошибки оппонента.

В таких условиях Фрунзе и пригласил Чжан Сюэляна на переговоры. Личные. Приватные. Под полную гарантию безопасности. Наносить массированный бомбовый удар, перебросив в Маньчжурию еще два-три полка бомбардировщиков, ему не хотелось. Просто потому, что ему были нужны эти китайцы. И в их уничтожении он смысла не видел. Да – побить. Да – дать понять, кто в доме главный, чтобы развеять иллюзии, навешанные им на уши как «доширак» англичанами. Но не более.

Фрунзе сидел на трибуне и наблюдал за парадом.

Обычным, в общем-то для Союза этих лет. Только в этом варианте еще и трибун наделали для гостей, пригласив их сюда в изрядном количестве. В первую очередь иностранных.

Рядом с ним сидел Аманулла-хан и с определенным восхищением взирал на действо… Сегодня утром он от лица Афганского королевства подписал договор о вхождении его в Советский Союз на правах конфедерата. И теперь, находясь рядом с генеральным секретарем, приветствовал проходящие перед ними войска.

Много войск.

Здесь были сводные батальоны буквально отовсюду. Даже из Маньчжурии прислали отличившихся бойцов на это шествие.

– Ну, помянем старика, – произнес Фрунзе и отпил полкружки пива.

– Помянем, – согласился Геринг. И проделал тоже самое.

Помолчали.

– Расследование что-то дало?

– Все концы в воду. Мы уверены, что Гинденбурга убили англичане, но доказательств нет никаких.

– Вот и Германия хлебнула из той чаши, откуда Россия постоянно пила скорбь.

– И не говори. Я слышал ты начал какие-то переговоры с Японией. – несколько обеспокоенно спросил Герман. – Это правда или слухи лгут?

– Правда. Ты ведь слышал, что случилось в Токийской бухте?

– О да! Семь кораблей подорвалось на японских же минах! Твоих рук дело?

– Японских, – усмехнулся Фрунзе. – Мины ведь японские. Зачем они их там понаставили – вопрос. В La Figaro написали, что это было армейской диверсией, направленной на ослабление флотского лобби.

– А если серьезно?

– После нападения на озере Хасан им требовалось дать понять, что шутки кончились. И Союз не старая Российская Империя, а я не Николай 2. Именно по этой причине они и пошли на переговоры. Тайные. Хотя какая тут тайность если о них даже в Таймс писали?

– И о чем, если не секрет, ты с ними хочешь договориться?

– Им отчаянно нужны новые территории. А эпизод у озера Хасан показал – их армия сейчас ничего не стоит. У них нет ни современного стрелкового оружия, ни подходящей полевой артиллерии, ни бронетехники, ни авиации… ровным счетом ничего. Да и обучение толком они не занимались. Ведь со времен Русско-японской войны они этим почти не занимались. Воевать со мной они может быть и хотели бы, но не могут технически. И довольно долго не смогут.

– И что их смущает? Воевать с Союзом их никто не заставляет.

– Ну как тебе сказать… Я шепнул на ушко их послу, что вообще-то, напав на РККА у озера Хасан силами двух бригад они, де факто, объявили Союзу войну. Такой масштаб недоразумением оправдать нельзя. То есть, по сути, повторили сценарий начала Русско-японской войны с вероломным нападением. Но я пока думаю, как на это ответить. И учитывая обстоятельства в Маньчжурии их это очень сильно тревожит.

– А какие там обстоятельства? РККА ведь просто обороняет КВЖД и Харбин, заняв для безопасности север Маньчжурии. И против Союза там стоит весьма впечатляющая армия одного из генералов Чан Кайши. Патовая ситуация. Обе противодействующие стороны наступать не в состоянии.

– Ну… Все несколько не так. Мы сейчас с этим генералом ведем переговоры о том, чтобы Маньчжурская народная республика с ним во главе вошла в состав Союза как конфедерат. И японцы это знают. А армия его целой стоит перед Харбином не потому, что мы ее не можем уничтожить, а потому что мне нужен кто-то для защиты Маньчжурии от того же Чан Кайши. Не самому же его людей гонять?

– Оу…

– Да ладно тебе, это секрет Полишинеля, – фыркнул Фрунзе.

– Серьезно, не знал.

– Так или иначе, но ситуация в Маньчжурии такова, что-либо Россия напрямую берет под свой контроль этот регион, если не договориться, либо Маньчжурия входит в состав Союза, если удастся успешно завершить переговоры. И возникает вопрос – что будет дальше. Де факто ведь война объявлена. Более того, минирование рейда Токио показывает – я это на тормозах спускать не стану. И сейчас японцы лихорадочно укрепляют Квантунский полуостров и Корею, стягивая туда все, даже людей, поднятых по скрытой мобилизации. То есть, сил на вторжение в те же Филиппины или там в южный Китай у них просто нет. Более того – взять их неоткуда. Они все сюда стягивают, готовясь к войне. Я же, чтобы они лучше прочувствовали всю глубину тех глубин, куда забрались, провожу большие сборы резервистов в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке. И эти пехотные батальоны гоняют на полигонах так, словно враг уже под стенами Москвы.

– Ах вон оно что…

– И этот цирк с конями может длится довольно долго. И если мне он почти ничего не будет стоить, то у Японцев военный бюджет уже сейчас стремительно сжирает все их невеликие запасы. А если начнется война, то Япония окажется банкротом. Это ведь индустриальная война, а не туземцев по джунглям гонять. Каждый день стоит принципиально других денег. Да и, если она начнется, то Япония в ходе мясорубки не только станет банкротом, но и потеряет Корею с Квантунским полуостровом.

– В Русско-японскую у вас тоже был высокий оптимизм.

– Прошло время, выросли пальмы, – пожал плечами Фрунзе. – Во всяком случае сами японцы это вполне признают. У нас нет флота, зато крепкая армия. У них все наоборот. А кораблями города не берут. Так что я предложим им разграничить зоны интересов. Союзу отходит Северный Китай и Корея, Японии – Южный Китай и Юго-Восточная Азия в целом.

– Корея? – удивился Геринг.

– И Квантунский полуостров. Из-за этого в общем-то и сыр-бор. Если бы я просто потребовал Северный Китай, то они не стали бы даже раздумывать. А так… для них это очень болезненный вопрос.

– А зачем это тебе? Это ведь критически осложняет переговоры.

– Две причины. С одной стороны, вернуть Порт-Артур для России вопрос чести. Мы считаем, что они завоевали его не силой оружия, а изменой наших генералов и предательством элит, допустивших революцию в тылу. С другой стороны, Японии нельзя верить на слово. Она уже неоднократно говорила одно, а делала другое. Из-за чего для меня очень важно лишить ее плацдармов у границ Союза. Ах да. Еще Южный Сахалин. Его я тоже требую вернуть.

– Это не реально.

– Взамен предлагаю поставки легких танков и стрелкового оружия по льготным ценам, в рассрочку. Для того, чтобы гонять туземцев этих средств хватит за глаза. Причем триста легких танков, один миллион самозарядных карабинов и пятьдесят тысяч легких пулеметов я могу им отгрузить хоть завтра. Плюс боеприпасы.

– Маловато… – покачал головой Герман.

– Как плата за мир и шанс на экспансию, без которой им смерть? Как по мне – это очень щедрое предложение. Недавний парад на Красной площади выиграл Союзу несколько лет. Что позволит мне держать в Маньчжурии 1–2 корпуса постоянной готовности и еще несколько бригад народной милиции все это время. Угрожая им в любой момент перейти в наступление. Думаешь у них есть ресурсы столько же держать в полной боевой готовности всю свою армию, которую они туда стянули? – хохотнул Фрунзе. – Время – деньги. В данном случае – большие деньги. Да, утратив Корею, юг Сахалина и Квантунский полуостров вместе с южной веткой КВЖД они теряют большую часть своих колоний. Но получив современное вооружение они смогут незамедлительно начать вторжение в самые сочные регионы юга. И получить в горизонте полугода куда больше. К тому же я намекнул, что в случае благополучного исхода сделки, я готов рассмотреть вариант расширения поставок вооружений. В том числе и поднял вопрос касательно нефти и угля, предложив им долгосрочные выгодные контракты.

– А не боишься, что они против тебя все это обернут?

– Индустриальная война – это не туземцев гонять. Они ее сейчас просто не потянут. Так что тут я спокоен. Почти наверняка они начнут войну за Филиппины. США сейчас находятся в таком положении, что они не смогут даже флот вывести в море, направив на защиту островов. И очень вероятно они эти острова захватят быстро и совершенно безболезненно. И пользы с них много больше, чем с Кореи.

– США сейчас не до того, понятно, – произнес Геринг. – Но ведь заняв Филиппины они станут угрожать Англии и Франции.

– Да, – расплылся в улыбке Фрунзе. – Именно. Нам с тобой что, в одиночку против этих уродов воевать что ли?

– Думаешь придется?

– После того, как в Париже провозгласили доктрину Карла Великого, не думаю, что у нас остались варианты.

– Да Франция провозгласила курс на возрождение Империи Карла Великого, – мрачно произнес Геринг. – И в западной Германии сейчас готовят референдумы по вступлению их в состав на правах широких автономий. Хотя, как по мне – это все блеф.

– Если Франция договориться с Англии по обмену колоний в Центральной Африке, чтобы объединить в единое целое британские владения, на Ганновер, то почему нет?

– Не верится что-то, что французы вновь провозгласят Империю.

– Не стоит недооценивать Петена. Тем более, когда его столь прочно поддерживает де Голль. Особенно сейчас, когда они стали лидерами возрождения Франции. Ты ведь знаешь – больше года уже идет идеологическая накачка. Редкий выпуск газеты не выходит без статьи, в которой повествуется о каком-нибудь славном деле королевского периода или Империи. Особенно Первой Империи. К тому же Луи Наполеон, нынешний претендент на престол от Бонапартистов, происходит от ветви Жерома, который был королем Вестфалии. Что выглядит очень удачным компромиссом для такого объединения.

– Может быть, но Великобритания никогда не допустит такого усиления Франции.

– Если только не будет бояться того, против кого она усиливает Францию, намного больше. Ее цель традиционно заключается в том, чтобы на материке не было сильных держав. И не появлялось гегемона. Союз слишком быстро усиливается. Пугающе быстро. И его нужно чем-то парировать. Они пошли на это после битвы при Баграме, где были смяты как гнилая скорлупа их части. Стремительное вскрытие крепкой, грамотно организованной обороны и полный, сокрушительный разгром союзных войск вогнал Лондон в ступор. Мы ведь наступали меньшими силами на превосходящие и понесли меньше потерь чем защитники. Так что, полагаю, Туманный Альбион сейчас едва ли не в панике и готов пойти почти на все что угодно. Даже на возрождение Империи во Франции. Которую, кстати, как мне шепнули на ушко, он и предложил возродить.

Герман промолчал.

Ему эти новости совсем не нравились.

– Ты слышал про Неаполитанскую историю? – продолжил Фрунзе.

– Про беспорядки на юге Италии?

– Да.

– А что с ними не так?

– Все. Италию, судя по всему, тоже взвесили, оценили и поделили. Ватикану предложили возрождение Папской области и финансовые преференции для Римской католической церкви. Поэтому священники взялись мутить воду. Судя по дошедшим до меня слухам, Сицилия должна отойти как отдельная корона Британии. Юг Италии как формально независимое Неаполитанское королевство войти в Антанту. Север же Италии отойти Третьей Империи. С Венецией или нет – пока не ясно. А срединные земли между ними останутся в руках Папы.

– Надо предупредить Бенито. – наряжено произнес Геринг.

– Он мне и поведал об этом в переписке. Для англичан его стремления к экспансии как серпом по яйцам. Он ведь собирался воевать и за захват Далмации, и за расширение колоний в Северной Африке, угрожая слишком близко подойти с Суэцкому каналу. И, говорят, на Мальту облизывался, не раз называя ее оккупированной итальянской территорией.

– Ну, хорошо, – после долгой паузы произнес Геринг. – А что дальше?

– После провозглашения Третьей Империи на основе Франции и западной Германии, и присоединения северной Италии старинная держава Карла Великого будет почти полностью восстановлена. Останутся только вопросы с Бенилюксом, Швейцарией и Австрией. Бенилюкс и так уже в Антанте. Так что тут никаких особых проблем. Воевать он нормально не будет, но сырьем и продовольствие обеспечит. Австрия, вероятно, тоже особенно выступать не будет. Швейцария же… после вступления Австрии в Империю она окажется в полном окружении и будут дожата в самые сжатые сроки. Как именно – не знаю. Но ее судьба не завидна. Там ведь лежит золото. В том числе тех самых банкиров, которые стояли за созданием ФРС и развязыванием Мировой войны. И это золото с них так или иначе вытрясут.

– Ты представляешь, насколько колоссальная мощь окажется собрана в единый кулак Парижем?

– Прекрасно представляю. Как и то, чем закончится это все.

– Большой войной?

– Да. Англичане постараются устроить как можно более суровую мясорубку на континенте. С тем, чтобы максимально истощить силы всех участников. Как мне тут шепнули, им не дают покоя лавры банкиров, что срубили огромные прибыли в Великую войну. Закончиться все это должна будет серией революций. Как в 1917–1918 годах. И развалом всего и все на массу маленьких государств.

– А в Париже это понимают?

– Отчетливо понимают, но планируют извернуться. Они грезят мировой гегемонией. Ты бы видел их кораблестроительные амбиции. О! Там десятки линкоров по 70–80 тысяч тонн. Вкратце их план прост. Сначала собрать кулак в виде Третьей Империи. Потом разгромить Союз, добившись нашего распада или критического ослабления, что приведет их к гегемонии в Европе, как в лучшие годы Наполеона. После чего у них идет решение окончательного вопроса с англичанами. С десантом на острова и страшной резней. И в Лондоне это знают…

– А откуда это известно тебе? – осоловевшим взглядом спросил уже изрядно набравшийся Геринг.

– Разведка. – пожал плечами Фрунзе.

– Ее ведь совсем недавно не было.

– Скажем так – я воспользовался талантами Вальтера Николаи и ряда других выдающихся немцев. Не только, конечно, но на текущий момент моя разведка хоть и не в состоянии на равных бороться с МИ-6, но уже может информировать меня о их планах.

– Агентура?

– Я не могу пока раскрывать секреты. Германия… точнее восточная Германия хоть и дружественная страна, но все-таки идущая своей дорогой.

– Идущая? Ха! Летящая в бездну… – мрачно произнес Геринг. – Все что было создано Бисмарком оказалось бездарно утрачено.

– Вильгельм 2 стоил Николая 2, - пожал плечами Фрунзе. – Одного поля ягодки. Впрочем, что говорить о былом?

– То есть, ты опять хочешь предложить войти нам в Союз?

– Не опять, а снова, – улыбнулся генсек. – Как конфедерат с широкой автономией.

– Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно.

– Знаю. Но не могу смотреть, как вас душат. С Баварии и Ганновера ведь сняли Версальские ограничения, и они теперь переманивают старый прусский офицерский корпус к себе. И ветеранов Великой войны. А вы что? Долги единой Германии весят на вас. Версальские ограничения – на вас. Еще и санкций дополнительных навалили, сделав почти все руководство ваше не выездным в страны, союзные Англии и Франции.

– Да, но… – покачал головой Геринг. – Ты ведь понимаешь?

– Понимаю. А еще я понимаю, что вас ждет.

– Что?

– Беспорядки, революция и развал на несколько государств. Пруссия, Бранденбург, Саксония, Мекленбург, Померания и еще несколько осколков поменьше.

– Это тоже разведанные?

– Да.

– Англичане?

– А кто еще? Они пытаются сделать все, для того, чтобы восточная Германия не объединила свои усилия с Союзом. Ведь у вас сохранились судостроительные мощности Рейха. Которые открывают возможности для полноценной судостроительной программы Союза. Что решительно нежелательно для Лондона. Бить нас они хотят на земле руками французов. Сами же при этом будут пытаться как можно больше откусить от Нового Света. Воевать с нами на море в их планы не входит.

– Мне не удастся их уговорить. – обреченно покачал головой Геринг.

– Я сейчас реконструирую железную дорогу от Москвы до Омска. Два пути с тяжелыми рельсами Р75[73]. Расстояние между путями увеличено, чтобы возить негабариты. Плотность укладки шпал повышенная. Насыпи усиленные и укреплены геотекстилем и геокаркасом от осыпания. То есть, делается все, чтобы повысить межремонтный интервал и, как следствие, снизить издержки перевозок. А также увеличить скорости прохождения составов. В моих планах было довести от Москвы эту мощную железнодорожную магистраль до Санкт-Петербурга и Новороссийска. Но ничто не мешает проложить ее в неизменном виде и единой колеи и от Москвы до Берлина и далее – Любека и Киля. На западе. На востоке я ее буду тянуть до Владивостока и Порт-Артура. Возможно до Пекина, но это пока вопрос. Также в проекте у меня дамба на Сахалин с проводкой ветки магистрали туда. То есть, после реализации задумки получится мощнейшая железнодорожная хорда с очень приличной пропускной способностью и низкими тарифами из-за высокого межремонтного интервала и полной электрификацией от гидроэлектростанций. Это сделает ее, с рядом оговорок, конкурентом морским перевозкам между Дальним Востоком и Европой. И восточная Германия может стать западным морским хабом этого Шелкового пути. Представляешь, какие это выгоды?

– И какие сроки? – задумчиво спросил Геринг.

– От пяти до семи лет.

– Это долго.

– Для таких проектов? – усмехнулся Фрунзе. – Кроме того, из Волго-Камского промышленного бассейна я уже тяну трубу для подачи природного газа в Москву. В дальнейшем я планирую протягивать эту трубу до Варшавы. Но что мешает ее довести дальше? А ведь природный газ – это самое дешевое ископаемое топливо. По сравнению с углем, на котором у вас все крутится, это считай бесплатно. Что позволит восточной Германии осуществить рывок в промышленности. Да и вообще – улучшить жизнь простых людей. Плюс судостроительные заказы в интересах Союза, способные превратить балтийские города Германии в крупнейший центр судостроения в мире. При этом сырье, продовольствие и прочие товары будут доступны по внутренним ценам Союза, без таможенных наценок.

– Это все очень соблазнительно, – чуть помедлив произнес Герман Геринг. – Но я ничего не могу обещать.

– А я и не прошу, чтобы ты что-то обещал. Это мое предложение. Донеси его до людей, принимающих решение. Как и ту альтернативу, которая их ждет в случае отказа. Пойми меня правильно – я готов вам помогать. Это в моих интересах. Но спасение утопающих дело рук сами утопающих. Если вы сами не начнете предпринимать шаги навстречу я просто умою руки и буду искать другие варианты для себя…

Петр Михайлович подходил к родному селу. Пытаясь срезать по знакомой местности от станции через лес. Все одно – попуток здесь ждать было бесполезно. Село то небольшое, да и находилось в некотором отдалении от всяких развитых центров. Откуда тут попутки?

Несколько лет тут уже не был.

Как прибился в охрану тогда еще наркома, так и не вылезал из дел. И даже те отпуска, что ему выделяли, просто отсыпался. И вот сложилось заглянуть в родное село, куда до того он только письма присылал престарелым родителям.

Вышел из перелеска.

И незадачливо почесал затылок.

Потому что вдали, по проселку, что шел в село, ехал грузовик. Отсюда не разобрать какой. Но явно какая-то «рабочая лошадка». С крытым грузовым кузовом – этаким кунгом, но явно невоенным. Он такой, во всяком случае, не встречал. Так что можно было и прокатиться, а не ноги сбивать. Но кто же знал?

Вздохнул.

Посидел на полянке с часик, собирая первую редкую землянику.

Грузовик проехал в обратную сторону.

И Петр, проводив его взглядом, пошел дальше. Утро уже в полную силу менялось днем. И начинало припекать. А болтаться по полям на солнцепеке удовольствия мало.

Уже на самой околице он столкнулся с Быком. В сельских обычаях много кто именовался не по имени, во всяком случае, за глаза. У всех свои прозвища имелись. Вот и этот немолодой, но крепкий мужчина исключением не был. Упорный до упрямства, трудолюбивый, иной раз мрачный… сегодня он ехал с явным расположением духа. На «муравье» – трехколесном грузовом мотоцикле.

– О! Петька! Ты что ли? – воскликнул он, останавливаясь.

– Я дядька Андрей.

– Ну ка, ну ка… Ты гляди – в мундире. Служивый стало быть?

– Служивый.

– И чин имеешь?

– Имею дядька Андрей. Как без чина?

– И какой он ежели на старорежимный манер? В нынешних то я не разумею.

– А он что на новый, что на старый одинаков. Поручик.

– Ты погляди! – вполне искренне произнес селянин и в его глазах озорства поубавилось.

– А откуда у тебя, если не секрет, этот конь железный?

– Этот что ли? Так в складчину взяли. В рассрочку. На весь мир. Зимой то с него пользы чуть – по снегу не идет. И без лошадки никуда. Держим вскладчину по дворам одну. А вот летом – прям песня.

– А что же вскладчину? Что не себе?

– Так откуда гроши взять? Дорог зараза. Вскладчину едва потянули.

– А мотокультиватор не брали?

– Взяли. По весне выручает не пересказать как. Прет как упряжка, только знай себе попердывает сизым дымом. Если бы не он – посевная была бы бедой целой. Сейчас вот думаем, как это все выплатим, трактор малый возьмем Ларс… Ларса… как его черта?

– Ланц Бульдог?

– Его окаянного. Привозили. Показывали. Песня. Проще этого «муравья», а пользы – воз. И главное – зимой идет. Его как раз зимой нам показывать и привозили. Сказывают – и по распутице добре.

– Так и есть, – покивал Петр. – А что это за грузовик был?

– Так-то лавка.

– Какая такая лавка?

– Три раза в неделю по утрам приходит. Привозит всякое на продажу. Муку, соль, спички… ежели что закажешь особое – притащит. Может и ткани отрез, и сапоги, и еще чего.

– Дорого берет?

– Не сильно. Мы в Твери приценивались – накидывает стервец, но меру знает…

Дядька Андрей заглушил двигатель, чтобы топливо зря не жег. И стали лясы точить более обстоятельно. А к ним потихоньку начали другие селяне – греть уши, да языком участвовать…

Сельскохозяйственные угодья были переведены в собственность сельской общины, которая перераспределяла их между своими участниками. Сама же община считалась товариществом на паях. И могла в полной мере распоряжаться своей землей. Даже продать или подарить. Но был нюанс. Им передали землю, что числилась в кадастре как сельскохозяйственные угодья и использовать ее могли только так. Изменение же ее статуса представлял собой целый цирк с конями с подключением высокопоставленных чиновников. Причем если сельскохозяйственные угодья не использовались не по назначению или забрасывали, приводя в запустение, их могли и национализировать. То есть, отнять у общины или иного владельца обратно в государственный фонд.

Товарищество облагалось централизованным налогом в виде доли промышленных культур. Льна там, конопли или иного. За чем следили приходящие инспекторы – они катали по округе на мотоциклах и составляли ведомости сельскохозяйственных работ. Что где посажено, сколько и так далее. Они же следили за тем, чтобы приусадебные участки не выходили за установленные рамки. А то крестьяне любили… хм… увлечься…

Для этих товариществ существовала система лизинга и рассрочки в рамках государственно-артельного партнерства. Полную сумму контракта производителю закрывало государство, а товарищество уже выплачивало в казну. Таким образом удавалось поставлять и семена, и инвентарь, и прочее. В том числе и сельскохозяйственную технику.

Можно было и на свои купить.

Не вопрос. И именно так брали по весне поросят на выкармливание на свиноферме. Но если своих средств не хватало, то закупалась нужное на баланс товарищества, вскладчину.

Эта организация не была даже приблизительным подобием колхозов или чем-то аналогичным. Нет. Просто оформленная в виде юридического лица старая сельская община, которую на уровне государства поддерживали.

Но не только поддерживали, но и растаскивали потихоньку. Например, агитировали перебираться на черноземы южной Сибири и на Дальний Восток. С выдачей подъемных под долгосрочную беспроцентную рассрочку.

В этом селе никто никуда не хотел уезжать из-за Быка. Он и людей держал, и своевременно давал отворот-поворот агитаторов. И даже Петра за время его визита несколько раз журил что он, де, не остался в родном селе. Рассказывая, как тут хорошо.

Что де здесь в селе начальная школа работала с одним учителем сразу по всем предметам. А дальше учиться можно было ездили в уездный центр, куда в понедельник утром забирал детей автобус, возвращая вечером в пятницу. Остальное время они жили там – в интернате на державном содержании.

В селе имелся медпункт с фельдшером. У которого стоял самый натуральный телефон, по которому можно было вызвать из уездного центра врача или грузовик. Ну или вообще связаться по каким-то своим нуждам.

А на выгоне у школы стоял столб с радиоточкой, обслуживание которой вменялось учителю. И там постоянно что-то жужжало. Из-за чего по вечерам школа превращался в этакий вариант клуба. Там же, при школе, имелась небольшая библиотека, куда регулярно, хоть и с задержкой, приходили газеты. А несколько раз в год – книги. По несколько штук за раз.

Там же, в школе, находился небольшой генератор ДВС с запасом горючего. Его использовали для освещение здании школы и медпункта в ночное время суток. Нормальное электричество сюда пока не завели. Но, как сказал, Бык – это дело времени, причем не долгого. И обещали не позднее пары лет провести.

Петр слушал и не верил своим ушам.

Когда он убегал из своего сена оно было дыра дырой. А сейчас – вон, вроде как, жизнь налаживается. Да, до столичной ей далеко. Но и с тем, что было раньше – не сравнить.

– Просто невероятно, – покачал он головой.

– А я и говорю! – назидательно произнес дядька Андрей. – Давай к нам, обратно.

– Я же службу служу, государеву. Куда обратно то?

– Как куда? Обженим. Помнишь Зинку?

– Как не помнить малявку озорную?

– Подросла. Стала загляденье. Крепка. Здорова. Кровь с молоком.

– И не соблазняй, дядька Андрей.

– Тогда и не лапай ее! – нахмурился Бык.

– Да я ее даже не видел.

– А вот увидишь и не лапай, коли с нами тут жить брезгуешь.

– Да с чего ты взял то, что брезгую? Я ж, дядька Андрей, может ваши интересы в самой столицы представляю.

– Это еще как?

– А вот хочешь – до самого Фрунзе дойду с просьбишкой?

– Брешешь!

– Вот те крест дойду, – расплылся в улыбке Петр.

Болтать то где он служит было чревато. Знал о том и опасался за близких. Поэтому для всех он просто армейский поручик. А в документах стояла пометка особого отдела, исключающая самоуправство на местах. Так что, никто кроме сотрудников НКВД и не смог бы понять, что он за птица и где служит. Да и там – мало кто догадался бы именно до службы охраны, посчитав, что парень состоит в какой-то из множества особых служб. Вот и не знали даже его родители о службе его лишнего, не говоря о других…

Так или иначе, но возможность передать просьбу села лично генеральному секретарю очень заинтересовала Быка. И он решил этим воспользоваться для того, чтобы выбить под товарищество какие-нибудь преференции. Потому он и про Зину более не болтал лишнего, и вообще – вел себя крайне покладисто. Почти дружески. Даже подвез Петра до дома на «муравье». А вечером первым кричал здравницы по пьяному делу, так как выяснилось, что парня имеются боевые награды. Причем весьма уважаемые – ордена Славы и Мужества, первый из которых был по сути старым-добрым Святым Георгием, и даже летопись награждений продолжал. Но носил Петр их перед людьми не иконостасом, а маленькой колодкой, в которой мало кто из гражданских разбирался…

– А мне он нравится, – пыхнув сигарой, произнес Морган.

– Кто?

– Наш румын.

– А он разве румын?

– Да какая разница? – с легким раздражением махнул рукой банкир. – Вы же поняли о ком я? Вот.

– И чем же он тебе таким понравился?

– Хорошо партию ведет. Чуть зазеваешься и все. С такими зубками он бы и акуле дал фору.

– Он враг! – решительно произнес Варбург.

– Он не враг, а противник. – возразил Морган. – И, мне кажется, он именно тот человек, который понимает нас лучше всего. И не только нас. Подумайте сами. Кризис в США был не так очевиден, как могло бы сейчас показаться. В начале 1928 года настроения экспертов в целом были позитивными. И никто бы не мог подумать, что все закончится так плохо… Но только не он?

– Что ты хочешь сказать?

– Я навел справки и узнал, что в частных разговорах еще в 1926 году Фрунзе говорил о грядущем тяжелом кризисе и предлагал разным высокопоставленным чиновникам в Союзе погреть на этом руки. Вдумайтесь. В 1926 году. Сейчас-то понятно. Видя, как все развивается я понимаю из-за чего и почему этот кризис не просто произошел, а не мог не произойти. Но он это понимал сильно раньше. Более того, сумел войти в него так, что все США полетели под откос.

– Кстати, – произнес Ротшильд, – а откуда он знает про нас и нашу роль?

– А откуда он все знает про кризис? – пыхнув сигарой, задал встречный вопрос Морган.

– В принципе, это можно было просчитать.

– Так и это – тоже. Кто главный бенефициар минувшей войны? Список не велик. Дальше навести справки. Вывести определенные закономерности. И посыплются детали. Много деталей, которые сами по себе не имеют никакой ценности, но вот сообща… Кроме того, Фрунзе пригрел Вальтера Николаи, а он схожие выводы делал, как мне шепнули, еще до окончания войны и пытался предупредить Вильгельма. Но ему смелости не хватило пойти по головам. Да и Кайзер вряд ли бы его послушал. Он ведь дурачок.

– Дурачок… – покачал головой Варбург. – Но очень опасный дурачок. Трудноуправляемый.

– Это все не важно, – отмахнулся рукой Морган. – Я думаю, что Фрунзе нас просчитал. И ударил, точно подгадав момент. С начала Советско-польской кампании посольство России в Италии писем не получало. Я навел справки. А Муссолини письмо получил сразу после телеграммы. То есть, письмо Фрунзе с описанием наших художеств лежало в посольстве дай бог если не год уже к тому времени.

– То есть, эта атака не направленна была непосредственно на нас? – повел бровью глава дома Ротшильдов.

– Именно. – расплылся в улыбке Морган. – В мирное время обнародуй он эти материалы – нас бы в порошок стерли. В сопли. А так… – он сделал неопределенный жест рукой. – Мы в основном выжили, хоть и понесли кое-какие потери. Не все. Но главное заключается в том, что он не собирался убирать нас со сцены. Просто использовал как громоотвод.

– Временный, – поморщился Ротшильд. – Через несколько лет Франция размажет и его, и его Союз как гнилое яблоко.

– А зачем?

– В смысле?

– Ну… Зачем Франции это делать? Что между собой не поделили Союз и Франция?

– Как минимум Германию.

– Это, кстати, удивительный курьез. – усмехнулся Морган. – Я совершенно не понимаю, как французы хотят обуздать западных германцев. У них же реваншизм и ненависть к французам после стольких лет войны.

– Ха! Больше читайте газет! – воскликнул Варбург. – У немцев ненависть не к французам, а к тем людям, из-за которых они проиграли. И сейчас французы ведут активную пропаганду, рассказывая немцам, что их предали аристократы и евреи. А так они – ого-го!

– Ну евреи – понятно, – улыбнулся Морган. – В любой неприятности всегда виноваты евреи. Но аристократы то тут при чем?

– А кто дал себя обмануть евреям? – фыркнул смешливо Варбург. – Их выставляют вырожденцами и природными идиотами, которые занимают слишком много высоких постов, не соответствующих их личным качествам. Про имущество и речи и нет. Непомерно много. Несправедливо много. И его было бы недурно отнять да помедлить промеж народа. Что народу очень по душе.

– Смешно, – согласился Морган. – Но да. Простые люди нуждаются в простых ответах на сложные вопросы. Даже если они не верны. Впрочем, это не объясняет, как они компенсируют реваншизм немцев.

– После той катастрофы в которой немцы жили более десяти лет им, на самом деле, сейчас хочется только одного – хорошей, сытной жизни. – хмуро заметил Варбург. – И они пойдут за тем, кто предложит им это[77]. Французы предложили.

– И что, это полностью гасит их реваншизм?

– В основном. Реваншизм немцев базируется на аристократии и офицерском корпусе. Первые почти полностью покинули Баварию и Ганновер после начала травли, опасаясь за свои жизни. Вторые это сделали еще раньше – при оккупации. Простые солдаты же и унтера слишком политически безграмотны для таких сложных желаний. И их мнениями слишком просто манипулировать. Особенно под пиво. А обывателям на реваншизм плевать. Им бы покушать. И выпить опять же. Лезть в окопы кормить вшей мало кто из них на самом деле желает.

– И… неужели у них получится?

– Хлеба и зрелищ, – пожал плечами Варбург. – Ты думаешь, что что-то поменялось в этом нехитром правиле?

– А Италия?

– Муссолини держался на общественном консенсусе. Его больше нет. А север Италии относится к югу с изрядной прохладой, причем взаимно, – заметил один Ротшильдов. – Да и вообще – вся Италия – это лоскутное одеяло. Так что план возрождения Империи Карла Великого вполне реален, хоть и абсурден на первый взгляд.

– Это неожиданно, но пусть так, – кивнул Морган. – Однако в случае его успеха никаких поводов и оснований для войны между Парижем и Москвой не будет. Германия окажется поделена. А ее восток не стоит войны.

– Мало ли поводов?

– Я не проводы, а про резоны.

– Друг мой, – улыбнулся глава дома Ротшильдов. – Вы слишком далеки от Франции этих дней. Она последние года полтора только и наполнена, что разговорами о былом величии. И жаждет вновь, как во времена последних Людовиков стать гегемоном Европы. А значит и мира. И после восстановления Империи наивно предполагать, что у французов не начнется головокружение от успехов. Союз же развивается слишком быстро и активно вмешивается в международные дела. Так что… – сделал он неопределенный жест рукой.

– Уже сейчас, – дополнил его Варбург, – среди французов разгоняется идея о том, что русские предали их во время Великой войны. И что их нужно наказать за это.

– Народ – это народ, – пожал плечами Морган. – Когда он что-то решал?

– Насколько я могу судить о характере Петена – он и сам так думает. И не только он. Для французского генералитета, который по факту и контролирует сейчас Францию, русские – это дикие туземцы. И тот факт, что они слишком быстро развиваются и ведут свою политику, игнорируя голос Парижа – словно личное оскорбление. В их понимании именно они переносили всю тяжесть войны, а русские просто бездельничали. Прохлаждались. И вообще – русские народ неполноценный и Союзу не место в ряду великих держав.

– Бред какой-то, – покачал Морган головой.

– Не все люди думают рационально. – усмехнулся Ротшильд. – Тот же де Голль, насколько я знаю, грезил этими идеями с детства. И русских в целом презирает. Специально отправившись воевать с ним в Польшу. Что в первую, что во вторую кампанию. А он сейчас герой Франции – ее символ и олицетворение французского воинства. Его речи собирают бурные аплодисменты больших залов.

– Вы думаете, что война неизбежна?

– Так и Фрунзе думает.

– Признаться, не могу в это все поверить. Война ради каких-то навязчивых бредней без всякого практического резона. Вы серьезно?

– А как начиналась Великая война? Как будто в ней имелась хоть капля здравого смысла. – улыбнулся Варбург.

– Да, но она подготавливалась годами.

– А тут нет? Она ведь не завтра начнется. Люди после Великой войны чувствуют разочарование. Они ожидали иных плодов от всех этих усилий. И теперь, когда им дали простые ответы на сложные вопросы, подарив надежду, вновь приободрились. Французы хотят, чтобы Париж стал столицей мира. Не все. Но с каждым днем их становиться все больше и больше. Союз готовиться защищаться. Англичане же планируют на всем этом погреть руки.

– А японцы? Скажите тоже на что-то претендуют?

– Претендовать-то претендуют. Но после того как главная драка в Европе завершится, их поставят на место. Кто бы в этой драке не победил.

Морган немного помолчал.

Ударил кием по мячу, пытаясь загнать его в лузу.

Промахнулся.

Пыхнул сигарой.

И спросил в уже который раз:

– То есть, вы считаете, что война между Союзом и Францией неизбежна?

– Да. – хором ответили все присутствующие.

– Великобритания прикладывает для этого все усилия, – добавил старший Ротшильд. – Да и в самой Франции дураков хватает.

– И на кого вы бы поставили?

– Уж точно не на Союз.

– Это еще почему?

– Тот экономический рост, который Фрунзе сумел показать, это и не рост вовсе, а просто наведение порядка. Еще год-два такого темпа. И все. А дальше – рост экономики Союза скатится к 3–5 процентам в год. Может быть рывками в 7-10 процентов. Но в целом – это не так много. И не факт, что продлится долго, так как они упрутся в рынок сбыта. Что спровоцирует спад. Кроме того, внутри Союза против Фрунзе вновь крепнут заговоры.

– Опять? – хохотнул Морган. – И кто в этот раз?

– Партийная номенклатура. Он ведь оттер партию от власти, лишив всего. И…

– Это не серьезно. Кто за ними пойдет? Чтобы свергнуть Фрунзе нужна армия.

– Чтобы свергнуть Фрунзе, его достаточно убить. Наследника у него нет. Так что… – развел руками Варбург.

– И сколько раз это пытались сделать? У кого-то получилось?

– Упорство и труд творят удивительные вещи.

– Помните, чем закончился последняя попытка переворота?

– Фрунзе недооценили.

– А сейчас что? Что-то изменилось?

– Среди старых революционеров ходят разговоры о том, что генсек стремиться возродить монархию. Среди монархистов, хм, скрытых монархистов, что он развел либерализм и демократию. Среди военных вновь проснулась тема затирания. Армия то небольшая. Туда отбирают только лучших. Остальные в милиции сидят и весьма этим недовольны. И так далее. Так или иначе, но по элитам идут разброды и шатания. Тем более, что Фрунзе довольно строг и карает за воровство или невыполнения обязательств. А это, как вы понимаете, совсем терпеть невозможно. Разве для этого они революцию делали?

– Действительно, – расплылся в улыбке Морган.

– Так или иначе, но имея просто бешеную популярность в народе, он может закончить как Павел I. Да, у него хорошая служба охраны. И убить его не так-то и просто. Но сложно не значит, что нереально.

– А Артузов?

– Начальник НКВД?

– Да.

– Насколько я знаю, к нему ищут подходы. Прося не то, чтобы помочь, а просто смотреть не так пристально в ту сторону. Чтобы ослабить контур безопасности вокруг генерального секретаря. До меня доходили слухи о том, что прорабатываются самые разные варианты. И яд. И стрельба. И мины. И врач. И кинжал. И любовница. И прочее-прочее-прочее. Даже обсуждались варианты убийства по сценарию Цезаря – пригласив в баню, где забить чем-нибудь или задушить.

– Все так прям серьезно?

– Очень.

– Англичане?

– Среди прочего. Как вы понимаете им не улыбается получить под боком такую могучую Францию. И если можно ввергнуть Союз в непреодолимый кризис, не создавая ее – значит так нужно и поступить. Создание же Империи в любой момент можно прервать очень невеликой и простой серией политических убийств. Правильно переведя стрелки.

– Мда.

– Да. Союз выглядит интересным игроком, но с ним все крайне непросто. Даже если Фрунзе выживет, то промышленный рост Союза замедлится, и страна не сможет угрожать коалиции Англии и Франции. А если его убьют, то и подавно. Там начнется большая распря. Скорее всего откат реформ. Поднимут голову националисты, которые сейчас притихли. Да и интервенция начнется самым решительным образом. В ней даже Турция и Иран могут поучаствовать, не говоря про Англию, Францию, Японию и разного рода Финляндии. Если после останется хотя бы треть современного Союза в виде горстки враждующих между собой государств, отрезанных от теплых морей, то это для них уже позитивный сценарий. Давить и душить их будут всем миром.

– Тут и сомневаться не приходится, – усмехнулся Морган. – Достаточно посмотреть на то, как набросились всей толпой на США. Кстати о США. Вы знаете, о планах Лондона на US Navy?

– Нет.

– Федеральное правительство уже полгода не платит зарплаты морякам. Корабли на приколе. Но люди как-то живут, не разбегаясь. Вас это не смущает?

– Им платят англичане?

– Да. Не полное жалование. Но так – подкармливают. И планируют в подходящий момент увести флот и моряков к себе. Чем закрыть очень много вопросов и добиться безусловного доминирования на море. Даже если придется воевать со всеми морскими державами разом.

– И в Вашингтоне это знают?

– В Вашингтоне за это торгуются. Сотрудники Белого дома прекрасно понимают, что в текущей ситуации страна погрузиться в череду вооруженных столкновений в ближайшие полгода. Скорее всего вновь начнется Гражданская война. И шансов для федерального правительства в ней не много. Поэтому они пытаются выторговать гарантии и определенную поддержку. Возможно в формате возвращения под суверенитет Лондона. Как Новая Англия. Может быть еще что-то. Главное, чтобы Великобритания ввела войска и оградила эти земли от проблем. Южане ведь не забыли и не простили. И теперь это в полный рост…

– И что вы предлагаете?

– Дать федеральному правительству альтернативу. Союз ведь поднял скандал с контрактом за Аляску. И англичане вписываться за США не стали, заявив, что те ничего не переводили в Лондон. И что никто никакое золото по тому контракту у них не покупал. Тем более по таким грабительским курсам. Так что конфликт между Союзом и США стремительно нарастает. Как его распутывать будет Фрунзе мне не понятно. Федеральное правительство предложило вернуть Аляску, раз такое дело. Денег на ее содержание у него все равно нет. Оно банкрот. Но он требует платы за использование земли. Припомнив и золотую лихорадку, и…

– Да-да. Это мы в курсе. Фрунзе шумит на эту тему на весь мир. Что ты предлагаешь?

– Чтобы федеральное правительство передало флот в оплату долга. Под гарантии размещения, например, одного корпуса постоянной готовности в Новой Англии. Всяко лучше, чем обратно в колонию идти.

– Ну… – задумчиво промычал старший Ротшильд, поглаживая подбородок.

– Это бы просто подлило масла в огонь. И усилило конфликт, не давая англичанам просто так отсидеться у себя на острове. Что даст нам шансы на триумфальное возращение.

– Только в случае, если они не доберутся до наших золотых активов.

– У Швейцарии есть еще один-два года. – заметил Варбург. – А все, что хранилось в США у нас под рукой мы вывезли. В том числе и старое российское золото. Вряд ли они смогут так быстро до него добраться. Да. Вариант Моргана мне нравится. Если US Navy уплывет не в Портсмут, а, допустим, во Владивосток… о… это поменяет весь расклад. Особенно если уплывет он туда вместе с моряками, которым гарантируют службу. И их семьями.

– Предлагаете надавить на японцев?

– Она сейчас стоит в раскоряку. Если отдашь Порт-Артур и Корею – военные устроят переворот. Что закончится «эпохой воюющих царств» в миниатюре. Если не отдашь – страна обрушится в пучину потрясений и, вероятно, военных выступлений. Как не поверни – катастрофа. Появление же флота заставит их искать варианты. Быстро. Например, продать, а не отдать. И начинать экспансию на юг. Ведь флота у США больше не будет и можно смело брать все ее заморские владения. Совершенно безопасно. А дальше…

– Англия и Франция?

– Да. Формируется две естественные коалиции, которые вцепятся друг другу в глотку похлеще Мировой войны.

– А мы постараемся решать их финансовые вопросы, – улыбнулся старший Ротшильд, припомнив, как славно все начиналось у его пращура – Майера Ротшильда во времена Наполеоновских войн…

– Михаил Васильевич, – поздоровался, входя Артузов, крепко пожав руку генсеку. Потом глянул на его супругу, стоящую подле и приветственно кивнув произнес: – Любовь Петровна. Рад вас видеть в добром здравии.

– Взаимно Артур Христианович. Взаимно. Проходите.

– Что-то случилось? Вы просили прибыть как можно скорее, но не привлекая внимания.

– Помните ту историю с попыткой вербовки Любови Петровны?

– Как не помнить? Конечно. Вы бы знали каких трудов мне стоило узнать, что это агент британской разведки. Очень ловко все замазали.

– Да-да. Они самые, окаянные. Так вот – дело получило развитие.

– Ваша супруга бледна. Они угрожали?

– Хуже, – горько усмехнулась Любовь Петровна. – Они пытались заказать мне отравление мужа.

– Это еще что за новости?! – ошалело произнес Артузов и потянувшись к сигаретам, спросил: – Вы позволите?

– Да, конечно, курите, – кивнула супруга. И дальше поведала увлекательную и, в общем-то, безрадостную историю…

После того, как ее попытались завербовать, продемонстрировав подложные фото, доказывающее факт измены, началась игра. Любовь Петровна делала вид, что боится и сотрудничает.

Сначала ей давали простейшие поручения.

Невинные.

Но такие, чтобы их можно было проверить.

И она их выполняла надлежащим образом.

Потом задания стали более сложными и труднее проверяемые.

Их уже совместно с Михаилов Васильевичем имитировали. Дескать, все сделано.

Но агенты не унимались и продолжали повышать ставки. Хотя, нужно отдать им должное, делали они это достаточно грамотно. Из-за чего у них на Любовь Петровну имелось к июню 1930 года целое дело, по которому ей светила минимум высшая мера. Если, конечно, не принимать во внимание факт того, что это все была игра.

Чего ей только не вменяли…

Во время последней встречи агент британской разведки поведал, что благодаря ее неоценимой помощи удалось получить массу совершенно секретных сведений. Политического и военно-технического толка. Начиная с планов мобилизации. Ведь Фрунзе нередко брал документы домой – на почитать. И в принципе у его супруги имелся к ним некоторый доступ.

Да – бдительность.

Но человек не робот и всегда совершает ошибки.

На этом и пытались сыграть, прося Любовь Петровну охотиться за такими «бумажками» и в задушевных разговорах выведывать что-то на ту или иную тему. Понятное дело, что Фрунзе с женой придумывали, что ответить этому агенту придумывали совместно. Нередко подключая Артура Артузова или начальника военной разведки Вальтера Николаи. Однако выглядела эта игра вполне достоверно. Настолько достоверно, что агент даже начал Любовь Петровне платить. Причем очень много платить, так как, по ее словам, требовалось отвлекать «внимательные глаза». Столы ставить. Девочек подсылать. А местами и прямо давать денег.

Ну и ей «долю малую» за риск.

Более того – она с каждым витком требовала себе гарантий. Чтобы в случае угрозы ее жизни наниматели эвакуировали ее в безопасное место и гарантировали безбедную жизнь. Поначалу это не находило отклика. Но, после того, как Любовь Петровна передала фотокопии специально состряпанных для агентов документов наркомата обороны, пошли на уступки. Из случайной пташки она превращался в очень ценного агента.

И вот эта игра достигла точки критического кипения…

Последние три месяца по просьбе самого Михаила Васильевича супруга при общении с агентом жаловалась на измены и охлаждение отношений. Что он де планирует развод для заключения выгодного, как он сам говорит, «династического брака».

Речь шла о молоденькой дочери итальянского диктатора Эдде Муссолини.

В оригинальной истории в ноябре 1929 года она приехала в Рим, где познакомилась с Галеаццо Чианно и расписалась с ним уже 24 апреля 1930 года. Причем Эдда, будучи бунтаркой и натурально «строптивой козой», вела себя откровенно и самоуверенно. Фактически она его затащила под венец едва ли не пинками, так как Галеаццо, откровенно боялся свиданий из-за влиятельного отца Эдды.

В этом же варианте истории эта взбалмошная девица в декабре 1929 года оказалась в Москве. Где решила стать пилотом, как и ее брат – Бруно. В Италии ей это не разрешал отец. А тут Фрунзе не стал вмешиваться. Просто приставил людей, чтобы те следили за безопасностью этой дурынды и раз в месяц направлял подробный отчет ее похождений отцу.

Бенито согласился на это бегство и демарш только потому, что ему было не до того. Римская католическая церковь очень плотно мутила воду в Италии, да и его влияние на крупный бизнес уплывал как вода между пальцев. Заниматься еще и укрощением «молодой козочки» сил и времени у него просто не хватало. А мать и не хотела. Тем более, что Эдда пообещала убежать во Францию, если отец ее не отпустит в Союз.

Отпустил.

Куда деваться то?

Не под замок же сажать в самом деле? Просто попросил Фрунзе приглядеть за ней. И тот не только установил наблюдение, но и время от времени встречался с ней. Чтобы так сказать, не терять контроль над ситуацией.

Девушка она была не сказать, чтобы красивая. Просто в ней было СТОЛЬКО харизмы, энергии и шарма, что она волей-неволей становилась центром внимания практически любого коллектива. И эти встречи породили нехорошие слухи.

Чего это наш генсек с этой пламенной итальянкой встречается?

Чем Фрунзе и решил воспользоваться.

Любовь Петровна охотно поддержала игру, тем более, что ей откровенно не нравились эти встречи. И хотя она верила мужу и в мужа, но все равно – испытывала психологический дискомфорт. До такой степени, что с удовольствием бы выцарапала глаза Эдде при встрече. Но каждый раз сдерживалась и даже была дружелюбна.

Благо, что встреч этих прошло всего-ничего. Один раз сам Муссолини прилетал на переговоры. В честь чего давали прием. А в другой – являлся ее брат. И тут уже пришлось устраивать посиделки внутри семьи…

И вот теперь, ей заказали убийство Фрунзе. Отравление. Апеллируя к тому, что он ее все равно собирается «вышвырнуть» на улицу и взять молоденькую и удобную жену. А если все сделать правильно и осторожно, то комар носа не подточит. Если же она откажется, то они обнародуют весь компромат на нее…

– И что делать? – нервозно спросила Любовь Петровна.

– Прежде всего сохранять спокойствие, – дернув щекой, произнес Артузов.

– Это понятно, а предпринять что мы можем?

Артур Христианович немного подумал и поведал, что немногое. В плане контрразведки – да, накрыть эту ветку британской агентуры не представлялось сложным. Но это ничего не давало. Выявленного агента нужно использовать, а не арестовывать. Встречно же…

После того, как Союз последовательно отказался сначала от Мировой революции, потом от строительства коммунизма и даже социализма, провозгласив своей целью «здоровую социал-демократию» от него отвернулись многие старые сторонники.

– Агенты Коминтерна были двух типов, – вещал Артузов. – Идейные и мерзавцы. Идейные отвернулись от нас и теперь работают на новый Коминтерн, со штаб-квартирой в Лондоне. А мерзавцы слишком ненадежны. Часть из них точно работает на другие разведки, являясь двойными, тройными и более многостаночными агентами. Кое-кого из них мне удалось вывести на чистую воду, и я их использую для проверки дезинформации.

– А царская агентура?

– С ней тоже все непросто. Там целый зверинец и двойных агентов еще больше, чем в Коминтерне. Так что, вместе с людьми Вальтера, – кивнул он на также присутствовавшего здесь начальника военной разведки, – мы более-менее надежно контролируем только центральную и восточную Европу. В меньшей степени Балканы и Францию. Еще меньше Ближний Восток и Англию с Испанией. В остальных странах у нас только отдельные агенты и сведения крайне отрывочны и ненадежны.

– А эти, что охотятся на журналистов?

– А что там такого? Несколько независимых групп ездят по общеизвестным адресам и зачищают людей, до которых никому нет никакого дела. Их никто не охраняет. Они никому не нужны. Ну, кроме заказов на гадостные статьи. Это к разведке не имеет никакого отношения. Им бы я не доверил ликвидацию охраняемых персон. Скорее всего бы не справились.

– А…

– Мы плохо себе представляем, как работает разведка Великобритании, – произнес Вальтер Николаи. – Насколько я понимаю, дело на Любовь Орлову хранится где-то в штаб-квартире. В теории мы можем устроить поджог, но это ничего не гарантирует. Во-первых, если оно хранится в несгораемом ящике, то оно и сгорит. Во-вторых, ничто не говорит о том, что оно в одном экземпляре и не храниться где-то еще.

– К тому же в Англии у нас очень слабая и робкая агентура. Они стараются не рисковать попусту. – добавил Артузов.

– Может быть отправим взвод ССО? – спросил Фрунзе.

– Как вы себе это представляете?

– Ну как? Высадятся на берегу. Пошумят. Нужное досье заберут. Остальное сожгут. Уедут.

– Вот так просто?

– А почему нет? Или вы думаете, что англичане в к этому готовы?

– Ну… – «завис» Артузов.

– Для этого нужно время, – заметил Вальтер Николаи. – К тому же, насколько я знаю, среди бойцов ССО всего несколько человек мало-мальски говорят по-английски. Причем с жутким акцентом и малым словарным запасом.

– Вы точно хотите так рискнуть?

– Я точно хочу дать им понять, что в эти игры мы можем играть тоже. И что не только они могут «шалить».

– Это ведь повод для войны. А она нам сейчас ни к чему.

– А им нужна? Они ведь дают нам повод для войны. Да и вообще ведут против Союза мощную подрывную деятельность. В том числе направленную на ликвидацию руководства. А это нарушение негласного правила – не трогать высокопоставленных чиновников. Я считаю, что англичане должны быть наказаны. В принципе, можно даже и днем заехать, чтобы побольше персонала перебить. Только надо заранее выяснить – где проходят их телефонные линии и обрезать их. Или, быть может, сломать им телефонный узел? И совершить нападение на ближайший полицейский участок, чтобы отвлечь органы, имитируя ИРА.

– Это слишком нагло, не находите?

– Это слишком нагло, поэтому этого никто не ожидает. И один раз мы так зайти сможем.

– Но… мне кажется, что это перебор…

– Знаете, какой яд они дали Любе?

– Откуда?

– Цианистый калий. Мы провели тест и проверили. А обещали, что он будет медленно убивать накопительным эффектом. Чтобы на нее никто не подумал. То есть, они разом хотели убить и меня, и ее. Ведь в случае, если бы она меня убила, широкая общественность потребовала бы ее казни. Почему мы должны это терпеть?! С какой стати?! Кто они такие, чтобы с ними обходились тактично, когда они такое творят! Мрази! Скоты!

– Михаил Васильевич, – примирительно произнес Артузов, поднимая руки. – Спокойнее. Эмоции не помогают трезво оценивать ситуацию. Спокойнее. Вы не можете себе принимать решения под эмоциями.

Фрунзе замолчал, исподлобья глядя на Артузова. И где-то через минуту произнес.

– Ты был следующий.

– Что?

– У них есть список на ликвидацию. И ты в нем – вторым номером идешь. Сразу после меня.

– Это так, – кивнул Вальтер Николаи. – Сведения не проверенные, но вполне реалистичные. Во всяком случае в свете произошедших событий. Я, кстати, двадцать девятый.

– Твою мать… – выдохнул Артузов и расстегнул воротник.

– А ты говоришь перебор? Мочить их нужно, как козлов в сортире. – процедил Фрунзе с холодной, не скрываемой ненавистью в голосе.

– Мне потребуется время.

– Сколько?

– Пару дней. Нужно будет устроить несчастный случай агенту, вышедшему на Любовь Петровну. Максимально реалистичный. Пока они спохватятся. Пока найдут способ подвести к ней нового агента, чтобы выяснить, почему та не действует, пройдет время. Не меньше недели. Думаю, нам хватит этого времени.

– И это еще не все.

– Не все?

– Долги нужно возвращаться с процентами. Тем более этим скотам. Они мне еще за Севастополь ответят…

Тем временем в Париже инспектор криминальной полиции курил у место очередного преступления. Убийства.

– Как дела? – спросил, не здороваясь его начальник, который по случаю, выехал на место преступления – лицом по торговать.

– Труп, – кивнул он на накрытое простыней тело. – Шилом или отверткой убили. Судя по всему, ограбление.

– Кто такой?

– Журналист. Шел пьяным ночью домой.

– Что-то я не слышал, чтобы в этом районе кто-то так убивал. Грабят же тут обычно, да и то нечасто.

– Тихий район, – кивнул инспектор криминальной полиции. – А забили его словно в трущобах.

– Может он дорогу кому перешел?

– Он уже не первый год писал обличительные статьи и перешел дорогу многим.

– Думаешь за это убили? Да брось. Какой с него спрос? Он ведь просто выполнял запрос издательства. Да и зачем тогда грабить?

– Заметали следы.

– Может быть просто гастролеры?

– Может, – кивнул инспектор. – Но у меня за этот год это уже третий журналист этого профиля. А по Парижу – пятеро умерло. Одного зарезали ножом, второму проломили голову, третий повесился, четвертого машина сбила. Теперь еще и это – с дыркой не то от шила, не то от отвертки.

– Париж опасный город. – пожал плечами начальник. – Тем более последние два случая – это самоубийство и несчастный случай.

– Машина была в угоне. А повешенный, по словам знавшим его, никогда бы этого не совершил. Слишком жизнелюбивый.

– И ты думаешь, что они как-то связаны?

– Этого, – кивнул инспектор, пыхнув папиросой, – я знал. Месяц назад опрашивал.

– Это еще зачем?

– Тех четверых объединяло то, что во время Советско-польской войны 1928 года они писали про Союз довольно грязные статьи. Этот занимался тем же самым.

– Тебе не кажется, что это очень натянуто?

– Я тогда поднял самые популярные газеты и журналы. Выписал тех, кто полоскали почем зря Союз. Постарался навести о них справки. И, если получится опросить. Из семнадцати журналистов во Франции одиннадцать мертвы. По тем или иным причинам. Аналогичный мор напал и на журналистов, писавших гадости про Союз, в Англии. А в США не осталось никого, но там, конечно, сейчас черти-что творится. Однако…

– … - грязно выругался начальник.

– Да.

– Но это бред! Зачем их убивать? Статьи ведь заказывали в издательствах.

– Они мертвы. И я не дам и сантима за жизнь оставшихся.

Начальник прошелся.

Молча.

Осмотрел труп.

Потом повернулся. Посмотрел внимательно в глаза инспектору и тихо, но очень отчетливо произнес:

– Его убили гастролеры.

– Точно?

– Поверь – сейчас поднимать то, что ты накопал – не время.

– А мне кажется, если верить газетам, самое время.

– Не верь газетам.

– Хорошо, – произнес инспектор полиции, хотя по глазам было видно – доложит куда следует. Причем в ближайшее время.

– Я лично сообщу об этом де Голлю. Ты знаешь – мы с ним знакомы. И если получим добро – начнем раскручивать.

– А почему не сейчас?

– Потому что в случае, если подтвердиться, что Фрунзе режет наших журналистов, что писали про него и Союз кляузы, Франции придется начинать войну. Это ведь прямое нападение. А мы к ней только готовимся. И нападать сейчас – играть ему на руку. Может он специально провоцирует нас к нападению, пока мы не готовы стереть его в порошок? Из-за чего придется пролить кровь большего количества французских солдат. И эта кровь будет на наших руках.

– Понял, – ответил инспектор.

В этот раз в глазах было ясно понимание.

Хотя его начальник ему особенно не поверил. И пошел первым писать на него донос. Благо, что компромата на своих сотрудников у него хватало.

В принципе-то вывод у инспектора получился интересный.

Своевременный.

Но доказательства? Где доказательства? Их же на смех поднимут, если всплывет, что это просто домыслы. Да и внутреннюю инструкцию он нарушать не собирался. Все вопросы, касающиеся Великобритании и Союза согласовывать и самоуправства не чинить. Более того – пресекать. Пока не удалось возродить Империю и укрепиться в ней провоцировать Союз, который может этому помешать, не нужно…

Полночь.

Темнота.

Тишина.

Подводная лодка типа «Кит» осторожно всплыла на перископную глубину. По часам. И начала вентиляцию помещений.

Командир корабля осмотрелся. Узкий пролив в бухту Портсмута была как на ладони, подсвеченный огнями маяков и населенных пунктов.

Лодка дала ход и, оставаясь на перископной глубине, благо пролив это позволял, пошла внутрь. Осторожно. Крутя перископом. Движение кораблей здесь не прекращалось ночью, но из-за того, что здесь находилась военно-морская база, в темное время суток оно было сильно ограничено.

Войдя в акваторию бухты подводная лодка самым малым ходом прошла между кораблями и встала, заняв позицию между кораблями и диким берегом, в противоположной стороне от города. Стараясь при этом не подходить близко к приливно-отливным илистым отмелям…

Подводные лодки типа «Кит» обладали двумя особенностями, выделяющими их на фоне большинства иных. Это универсальные контейнеры для постановки мин и специально оборудованный отсек для входа-выхода водолазов.

Трубы позволяли ставить стандартные мины с помощью сменных направляющих. И балласта, который сбрасывался вместе с минами. Ведь стандартная якорная мина имела положительную плавучесть и ее сброс как есть приводил к дифференту. Благодаря этой особенности «Киты» могли ставить практически любые стандартные мины. В том числе и для имитаций во время диверсий.

Шлюзовой отсек позволял работать на глубинах до двадцати метров. Вот через него сейчас и выходили водолазы специального диверсионного отряда. Своего рода «водоплавающая» версия ССО, которую разворачивали параллельно с сухопутными взводами.

Первый водолаз аккуратно спустился по опущенной в воду лесенке.

Второй.

Третий.

И так далее.

Пока вся группа не оказалась в воде. После чего им стали подавать мины. И, ухватив ее вдвоем, они начинали ее буксировать к цели.

Это были обычные донные мины.

Ну, почти.

Вместо магнитного взрывателя на них стоял таймер. Простой механический таймер. А чтобы мину можно было относительно нормально перемещать под водой к ней крепился легкий контейнер с воздушным пузырем для обеспечения плавучести чуть ниже нулевой.

Сами же водолазы имели не только ребризеры за спиной, чтобы не плодить пузырьков, но и электрические буксировщики, под пузом.

Ребризер был основан на разработках Роберта Девиса и во многом повторял аппарат, поставленный на вооружение Королевского флота в 1927 году. Такой же стальной баллон высокого давления, вмещающий 56 литров кислорода под давлением в 120 бар. Такой же регулирующий клапан. Такой же дыхательный мешок. Та же канистра с гидроксидом бария для абсорбции СО₂ выдыхаемого водолазом. Только теперь это все было еще и упаковано в единый стеклопластиковый корпус максимально обтекаемого вида.

Буксировщик же очень напоминал советский «Протей 1», серийное производство которого наладили в 1959 году. Баллоны для нулевой плавучести, аккумуляторы, простые органы управления и моторчик с гребным винтом. Только, в отличие от «Протея 1» этот буксировщик был построен не на свинцово-кислотных аккумуляторах, а на серебряно-цинковых, которые в том же массе и объеме давали емкость большую в пять и более раз. Что позволило и буксировщик сделать компактнее, и запас хода ему увеличить. Да, принципиально дороже. Но экономить на ССО последнее дело. Во всяком случае так считал Фрунзе…

И вот такие водолазы, ухватив за ручки поданные им донные мины, устремились к своим целям. Легкая рябь и отблески фонарей делали поверхность воды сильно изломанной. Из-за чего эти пары плыли неглубоко, то и дело всплывая и осматриваясь.

Достигая своих целей, они погружались и укладывали мины на дно – прямо под носовую башню. Взводили таймер. Активировали взрыватель. И возвращались на подводную лодку.

То еще приключение.

Запутаться и заблудиться в темноте просто.

Особенно в воде.

Поэтому еще на подводной лодке перед выходом они изучали в перископ ориентиры. Подсвеченные объекты. Поглядывая на которые они всегда могли взять азимут до своей плавучей базы. Но даже несмотря на это провозились несколько часов с установками мин.

Заблудились.

Как не старались.

Как не готовились.

Как не делали пробные заплывы для изучения акватории, а лодка находилась в этом районе уже три дня.

Ничего не помогло.

Так-то пять команд установили бы свои пять мин меньше чем за час…

Впрочем, обошлось. С горем пополам все отряды диверсантов вернулись на подводную лодку. И та, дав малый ход, отправилась на выход. Выставив заодно в проливе мины.

Обычные якорные мины.

Британские.

Разукрасив их еще в Кронштадте надписями в гэльской графике…

Вечерело.

В президентском дворце Гаваны, впрочем, огни не гасли и шла напряженная работа. Дел хватало. И тем…

Формально Куба являлась независимой страной, но фактически была марионеткой США. До недавнего времени. Потому что в силу обстоятельств Вашингтон больше не мог поддерживать контроль над этим островом и Лондон, подсуетившись, перекупил ее ключевых персонажей. Слишком уж выгодное имел расположение остров, чтобы этим пренебрегать.

И все бы ничего, но 18 июля англичане оказались публично унижены. Пять лучших линкоров отправились на дно, парламент едва не был уничтожен в полном составе, вместе с массой министров и самим королем, а их служба разведки выбита почти подчистую, во всяком случае центральный аппарат.

Это заставило многих задуматься.

Очень многих.

Потому что Великобритания уже не выглядела такой уж «тихой гаванью» славной своей безнаказанностью. И работа на нее, а даже и не работа, но простое сотрудничество, выглядело не таким уже и интересным. Ведь подобное обращение было характерно для страны 3-го мира, но никак не Великой державы, да еще такой, какая претендовала на первенство…

Фрунзе же, пользуясь уникальным историческим моментом, решил не останавливаться и действовать дальше. В конце концов шоковое состояние Великобритании давало очень большие шансы и перспективы. Поэтому группа «революционеров» из Колумбии, среди которых находились те самые три взвода ССО, добрались на рыбацких баркасах до Кубы.

Высадились.

И на захваченных с собой велосипедах направились в Гавану. Благо, что было недалеко – их высадили в рыбачьей деревушке неподалеку. Милях в десяти.

Велопробег этот, конечно, выглядел странно, но Мачадо никто не донес. То ли не успел, то ли не посчитал этих людей угрозой. Военные велосипеды местные жители не отличали от обычных, а оружие находилось в чехлах, не привлекая внимания. Из-за чего для простых обывателей, эти велосипедисты не выглядели чем-то угрожающим.

И вот Гавана.

Остановившись в квартале от дворца, бойцы оставили свои велосипеды и взявшись за оружие пошли на штурм. Быстро. С ходу. Без раскачки.

Рискуя.

Сильно рискуя.

Потому что Мачадо, в отличие от охреневших от безнаказанности английских лордов, был настороже и жил в достаточно опасной стране. Так что охрана у него имелась. И весьма серьезна. Именно по этой причине ССО и включили в состав «революционеров», натурально набранных по объявлению. Чтобы эта затея не захлебнулась дурным образом на ровном месте.

Вместе с тем началось выступление и местной, кубинской оппозиции во главе с ректором Гаванского университета – Рамоном Грау Сан-Мартином, который с 1927 года вел подпольную борьбу с Мачадо.

Но выступление такое…

Едва вооруженные группы местных революционеров с флагами и криками пытались занять узлы связи и логистики по Петроградскому сценарию. Впрочем, именно воевать им ни с кем-то не требовалось. Эти ключевые позиции практически не охранялись.

Полиция же местная смотрела «в другую сторону» и «курила бамбук» получив денег и обещания определенных гарантий. Ведь полиция нужна всегда. А устраивать на Кубе тотальный переворот всего вверх ногами никто не собирался.

– Не понимаю я вас Михаил Васильевич, – произнес Сандро, отпив чая. – Николай Николаевич Младший ведь заслужил расстрельной статьи. И атаман Семенов. И прочие, что добровольно выступили на стороне Польши даже не удосужившись вступить в ее армию. Ведь по всем нормам права и обычая они есть разбойники. Да, если бы они выступали на стороне претендента на престол или человека, провозгласившего себя Императором их можно было бы рассматривать как военнопленных. Да и то – спорно. Это ведь гражданский конфликт. А тут…

– А тут я не хочу повышать градус внутри страны.

– Но они непримиримые враги!

– Поэтому они будут непримиримо махать кайлом. До конца своих дней. В решительной попытке отработать тот вред, что они причинили России. А тех, кто откажется трудиться, отправят в специальную лабораторию. Заменив им исправительные работы ролью «добровольцев» при испытании медицинских препаратов.

– А если они выживут?

– Вы слишком хорошего мнения о наших лаборантах. – криво усмехнулся Фрунзе. – И эта их смерть не будет пустой. Они принесут реальную практическую пользу обществу.

– Да вы вообще всем заменили сидение в тюрьме, на труд, – заменила Ксения Александровна крайне недовольно.

– Да. Чем постарался исправить поломанную вашим дедом систему исполнения наказания. Трудовых отрядов много. Все они созданы по принципу количества и тяжести судимостей, а также отнесенности к так называемым элитам уголовного мира. Чтобы случайно оступившихся не «учили жизни» матерые уголовники.

– Вам не кажется, что это жестоко?

– Что именно?

– Отправлять людей на медицинские опыты?

– Туда отправляют людей не сразу. Это нужно заслужить. Если ты честно трудишься в трудовом отряде, то какой с тебя спрос? Если нет, то тебя начинают продвигать по рангу строгости, переводя последовательно из отряда ниже уровнем в отряд выше. Пока не будет достигнут предел, после которого идет отправка «добровольцем» на опыты. Как правило туда попадают матерые рецидивисты и «воры в законе», которым претит трудиться вообще. Ну и те, кто идет по особо тяжким статьям. Маньяки, например, убившие массу людей. И я не вижу смысла их жалеть.

– Но это люди.

– Которые целенаправленно пошли на то, чтобы испортить жизнь окружающим. И я не считаю дурным или неправильным то, чтобы окружающие испортили жизнь им.

– Жестоко это. – покачала она головой.

– А не жестоко было создавать тюрьмы, в которых случайные ребята, попавшие за решетку, оказывались в «цепких лапах» матерых уголовников? И они всю жизнь им ломали, перековывая в себе подобных. Из-за чего, выходя из тюрьмы, они оказывались неспособны вернуться к нормальной жизни. Это не жестоко?

– Жестоко, – произнес Александр Михайлович и жестом осадил супругу, которая хотела возразить. – Я думаю, что нам психологически трудно представить, что Великие князья окажутся на каторге. Ведь, называя все своими именами, вы ввели именно каторгу разной степени тяжести, заменив ей сидение в тюрьме.

– Ваш отец и брат, – кивнул Фрунзе Ксении Александровне, – совершенно распустили членов Императорской фамилии. Их нужно было пороть. В свое время. На заднем дворе. Потому что их задача – помогать Императору в управлении державой. А они чем занимались? Можете не отвечать. Грубые и матерные выражения для дамы невместны, а без них описать то, чем занималось большая часть Императорской фамилии невозможно. Не все, но многие.

– Вы к ним слишком строги.

– Михаил Васильевич честен. Просто честен. – угрюмо произнес Александр Михайлович. – Я не могу представить кто бы еще смог России навредить больше, чем они.

– Мне кажется, что несправедливо, обвинять их в гибели Империи.

– Несправедливо, – кивнул Фрунзе. – Главными виновниками были Александр III и Николай II. Все остальное лишь производные следствия.

– Поясните, – нахмурилась Ксения Александровна.

– Вот возьмем великих князей? Кто их распустил? Кто их не наказывал? Кто их не заставлял честно трудится на благо Отечества? Не иначе как Святой Николай или Мария Магдалина? Не находите? Ведь выше членов Императорской фамилии был только Император. И это было его прерогативой держать их в узде.

– Это ужасно звучит, но соглашусь, – нехотя произнесла она, после того, как Сандро пнул ее под столом ногой. – Но разве дело только в этом?

– Увы, не только. Империя шла к гибели последовательно. Издалека. Начав это торжественное шествие во второй половине XVIII века.

– Вы еще скажите, что во времена Рюрика, – хмыкнул Сандро.

– Не будем копать так глубоко. – вернул улыбку Фрунзе. – Давайте коснемся последней точки бифуркации – Крымской войны.

– Чего простите?

– Точки бифуркации – момента в истории, когда ключевое событие могло пойти по разным дорожкам, изменив коренным образом всю последующую историю.

– А почему Крымская война?

– Потому что именно она привела элиты России, прежде всего дворянские, к некому прояснению сознания. И спровоцировало вторую индустриализация. Ибо производственных мощностей, оставшихся от первой, проведенной еще Петром Великим, не хватало ровным счетом ни для чего. Ни в плане объемов, ни в плане качества.

– Хорошо. – кивнул Александр Михайлович, принимая ответ.

– Александр II попытался провести индустриализацию за счет внутренних ресурсов. Ибо долгов, набранных его отцом, было чрезмерно много и с ними едва удавалось справиться. Поэтому он обратился к внутренним частным ресурсам, привлекая капиталы купцов и промышленников. Этих средств имелось немного, рынок был узкий, так что, рывок получился скромным. Впрочем, его вполне хватило для того, чтобы российская армия получила современное оружие, а флот – современные корабли.

– Не сразу, – кивнул Сандро.

– Разумеется. Но к середине 1870-х – вполне. Однако рынок быстро оказался переполнен, а ресурсов для внутренних инвестиций не хватало. И ладно инвестиций. У нас образовался общий дефицит денежной массы, который, кстати, сохранялся до конца Империи. Что совокупно ударило по перспективам индустриализации. Ведь мы так и не смогли догнать ведущие страны мира. И не могли. Что привело к коллапсу либеральной модели общественного развития и началу консервативной реакции. Волне «поиска особого пути» и прочих маргинальных рефлексий.

– У вас все очень просто выходит, – усмехнулся Александр Михайлович. – Реакция наступила по множеству причин.

– Главной из которой стали деньги. Все остальные – либо высосаны из пальца, либо производные.

– Не согласен, но пусть так. И что дальше?

– Дальше была третья индустриализация. Чтобы догнать и перегнать ведущие страны мира требовалось две вещи: инвестиции и рынки сбыта. Инвестиции удалось найти в крупных иностранных банках. А из рынков сбыта стоял незанятым только Китай. Что привело Россию к проекту Великого Сибирского пути. Прекрасное, кстати, решение в обход британской юрисдикции, позволяющее выйти в Китай и крепко на этом заработать.

– Я помню те годы и там ничего подобного не обсуждалось.

– Но разве вы были близки к тем, кто принимал решения? – усмехнулся Фрунзе. – Никто из ведущих мировых держав не желал того, чтобы Россия стали по-настоящему сильной. И вряд ли удалось построить Транссиб если бы о целях говорили открыто. Не так ли?

– Допустим. Хотя я и не уверен.

– Зато я уверен. Так вот. Правительство Александра III набрало кредитов. Под его гарантии и посулы набрали кредитов и промышленники. В процессе ударно строился Великий Сибирский путь, а также предприятия, готовящиеся к выходу на рынок Китая. Но о замыслах России догадались. Это было слишком очевидно. И на Дальнем Востоке стали взращивать боевого хомячка – Японию, силами англичан, французов, американцев и немцев. Считай всем миром. Для того, чтобы в рамках прокси-войны остановить наше развитие и сломать планы.

– Тут да… – кивнул Александр Михайлович, – согласен, рвение в укреплении и вооружении Японии выглядело удивительно странным. Мы дрались с японцами, но воевали совсем не с ними.

– Именно. А потом Россия проиграла. Неважно как. Просто – проиграла. И оказалась в ситуации фактического долгового рабства. Да, третья индустриализация прошла, и мы смогли строить современное оружие и корабли. Из-за чего удержались в обойме Великих держав. Но на птичьих правах, так как Россия больше не принадлежала себе. А никто из кредиторов не был заинтересован в промышленном развитии Империи. Она их интересовала только как колония.

Сандро промолчал.

– Скажите не так?

– Так. Увы.

– Я считаю, что после поражения в Русско-японской войне Империя была обречена. Да, не окончательно и бесповоротно, встав на тропинку, ведущую ее к гибели. Избежать грядущей Мировой войны она не могла из-за слишком плотного контроля, как и пережить ее. А почему?

– Почему?

– Потому что Александр III расплодил безнаказанность в высших эшелонах власти. А Николай II поддерживал это состояние гнилого болота. По большому счету Николаю Александровичу можно было делать все тоже самое, что он делал, только брать за правило – вешать раз в месяц какого-нибудь крупного чиновника или члена Императорской фамилии, уличенного в какой-нибудь действительной гадости. И все. Не случилось бы никакой катастрофы и в Русско-японскую мы бы победили. И Мировая война по-другому бы складывалась. Вполне вероятно бы, что она бы и не случилась в таком грандиозном масштабе, а прошла как серия локальных конфликтов.

– Вешать раз в месяц? – смешливо фыркнул Александр Михайлович. – Не слишком?

– В самый раз. У него и стол имелся подходящий на Дворцовой площади. Повесить там железную клетку, как англичане. И раз в месяц заселять нового постояльца. Ну и революционеров тихо расстреливать в оврагах, а не нянчится с ними отправляя то в ссылку, то поселение, то еще куда. Юмореска прям, а не репрессии. Хорошо, что в угол не ставил. А то с него сталось бы. Он ведь правитель, а не томная институтка. И он должен был принимать жесткие решения там, где они требовались.

– Это же варварство!

– Варварство, – согласился Фрунзе. – Но вы знаете иной способ вправления мозгов варварам? А людей, которые гадят своей собственной стране, иначе и не звать. Да и, если честно, уже через год-два это стало бы не нужно. Ничто так не проясняет сознание, как угроза неминуемой физической расправы.

Помолчали.

– Я думаю, что Михаил Васильевич в этом плане полностью прав, – нарушила тишину Любовь Петровна, макая сухарик в чашку чая. – Взгляните на дворян. Они были созданы как служилое сословие в незапамятные времена. Чтобы службой воинской защищать Отечество. А в кого они превратились к началу XX века?

Снова помолчали.

Ксения Александровна хмуро сломала баранку. И уронив ее на скатерть, стала двигать пальцем кусочки, пытаясь сложить этот пазл обратно. Александр Михайлович потер лицо, которое раскраснелось.

– Четвертая индустриализация… – наконец произнес Сандро. – Получается это новый шанс. И нам снова попытаются помешать. Я правильно вас понял?

– Да. В этом мире многое циклично. В данном случае – вдвойне. Ибо это не только новый шанс, но и повторение старого на новый лад. Так как индустриализацию я провожу по концептуальной схеме Александра II. Только вместо внутренних инвестиций печатаю фиатные деньги. Очень действенный, но опасный инструмент, с которым главное – не увлекаться. А внутренний рынок разогреваю и растягиваю как надувной шарик за счет государственных заказов на инфраструктурное строительство, которое тянет за собой все остальное.

– А немцы?

– Просто удачное стечение обстоятельств. Мы бы и без переезда германского бизнеса справили. Но отрицать глупо – это очень помогло. Как помогает нам и массовый переезд американского бизнеса.

– И колонии, – произнесла Ксения Александровна.

– Боже упаси! – замахал руками Михаил Васильевич. – Никаких колоний! Просто единая экономическая зона с глубоким разделением труда и высокой взаимной связанностью. Делить земли на метрополию и колонии я не собираюсь. Это порочный круг.

– И вы надеетесь успеть к новой мировой войне? – повел бровью Александр Михайлович. – Встроить тот же Афганистан в состав Союза будет очень непросто и не быстро. А вы ведь разеваете роток и на Маньчжурию, и на Колумбию, и на Кубу. Да и к Корее присматриваетесь.

– Не только. Еще восточная Германия, Ливония, Финляндия и прочее. Но вы правы – это не быстро дело.

– Тогда зачем этим заниматься сейчас? Почему не колонии?

– А почему нет?

– Если начнется Мировая война, то заморские наши владения окажутся отрезаны. А она, скорее всего, начнется в ближайшие несколько лет. Максимум пять или семь.

– Вот это – ключевой вопрос. Если.

– В каком смысле?

– Геополитическая задача Союза – не допустить новой Мировой войны. Локальные – пожалуйста. Практически в любом количестве. А вот Мировую нам не надо. Такие военные столкновения не более чем идиотизм. Причем в острой терминальной стадии и сугубо психиатрическом смысле.

– Я не думаю, что это реально. – покачал головой Александр Михайлович. – Во Франции, Баварии, Ганновере, Бельгии, Нидерландах и Великобритании идут косяком статьи, будто они – центр древнего римского наследия. А все остальные – дикари, туземцы. И они должны принести им свет цивилизации, даже силой оружия.

– Это называется расчеловечивание или дегуманизация. То есть, низведение образа потенциального противника до состояния «не человека». Чтобы самая идея войны с ним и убийства его не воспринималось людьми как что-то плохое.

– Да-да. Именно это они и делают. И это дорога к войне. Страшной войне. Страшнее той, которая была.

– Ну… смотрите. У нас есть коалиция – Великобритания и Франция, к которым, безусловно, примкнул Бельгия и Нидерланды. При этом Франция впитает в себя, без всякого сомнения, всю западную Германию и северную Италию. Австрия и Швейцария под вопросом. Но шанс велик.

– Еще Япония.

– Никак нет. У Японии нету общих интересов ни с Великобританией, ни с Францией. Скорее наоборот. Несмотря на текущий кризис отношений Япония наш естественный союзник, так как хочет занять южный Китай и всю Юго-Восточную Азию. Минимум. И получается относительный паритет сил. Мы сталкиваемся лоб в лоб с французами, а англичане с японцами. При паритете сил нападать – рисковая стратегия. Особенно в ситуации ТАКИХ масштабов.

– Допустим. Но это не сильно меняет ситуацию. Так или иначе – это тотальный военный конфликт с размахом на всю планету. Иначе бы они так тщательно не готовились.

– Вы упускаете важный факт – США рассыпается. В прямом смысле слова. Гражданская война там уже по факту идет и федеральный центр контролирует всего несколько штатов. С месяца на месяц она перейдет в горячую фазу. И страна разделится минимум на три части. Минимум. А вместе с этим те рынки сбыта, которые контролировали США, окажутся ничейными. Да, по сути, они уже сейчас такие. Иначе бы так зайти в Колумбию и Кубу мы не смогли бы.

– И что?

– Вот положите на одну чашу весов бредовые навязчивые идей о необходимости войны с нами, а на другую вкусные и очень полезные рынки сбыта. Что вы выберете?

– Я – не французский генералитет.

– Французский генералитет лишь транслирует интересы той группы людей, что стоит за ним. Промышленники и торговцы, которые этой группой и являются, не верят в то, что смогут захватить себе большую долю из-за слабого флота. Поэтому ориентируются больше на борьбу за Европу и видят свой успех в продвижении на восток.

– Вполне резонно. Королевский флот силен. Даже после Портсмутского инцидента. Тем более, что парламент уже подписал закон о строительстве пяти новых линкоров типа Нельсон.

– А представьте, вот только на минутку, что Королевского флота больше нет. Вот раз и все. Представили?

– Нет.

– А вы попробуйте.

– Допустим я это представил. И что?

– Как вы думаете, как сменится вектор интересов французских промышленников? И, как следствие, французского генералитета?

– Что вы задумали? – напряглась Ксения Александровна.

– Проверить – на чьей вы стороне.

– Можете не волноваться, – также напряженно произнесла сестра Николая II, – после того, что британская корона сделала с моей страной, я всецело на стороне России. Даже если это повлечет за собой гибель моих британских родственников. Они ведь палец о палец не ударили, чтобы спасти меня, моего мужа и моих детей.

– А как же Queen Elizabeth?

– Если бы не Сандро, то мы до него бы даже не добрались, как и большинство Романовых. Нас с детьми без всякого сомнения бы убили.

– Согласен. Я бы на вашем месте тоже не искал общения с людьми Свердлова.

– Так что будьте уверены, я никому из них ничего не передам.

– Очень на это надеюсь.

– Так что вы задумали? – спросил Александр Михайлович.

– Я задумал выиграть для Союза время. Достаточное для того, чтобы большая война с ним стала сравнима с самоубийством. И в этом мне нужна ваша помощь, как главы одного из самых влиятельных в мире аристократических домов. Да, не имеющих фактической власти. Но ваши связи в задуманном мною деле просто бесценны.

– Помогу чем смогу, – произнес Сандро.

– И я, – с серьезным лицом кивнула его супруга…

– И все-таки вы сделали это, – произнес посол Финляндии, на торжественном приеме, посвященном включении Маньчжурской народной республики в состав Советского Союза. На правах конфедерата.

– Сделал, – улыбнулся Михаил Васильевич и отсалютовал послу.

– Признаться, Чан Кайши нас всех неприятно удивил…

– А что он по вашему мнению должен был делать? Воевать со мной до последнего китайца?

– Но не так же легко опускать руки?

– Они заплатили довольно дорогую цену за шалости наших островных друзей, – кивнул Фрунзе в сторону англичан.

– Англичане только помогали китайцам в их благородном стремлении установить контроль над своей землей.

– И они смогли этого добиться в полной мере. Не так ли?

– Что вы имеете в виду?

– Михаил Васильевич имеет в виду, – произнес подошедший Маннергейм, – что после того, как Маньчжурия перестала быть частью Китая, у них оказался автоматически разрешен вопрос контроля над КВЖД.

– Но это…

– Это именно то, что бывает, когда кто-то слишком внимательно слушает англичан, – максимально приторно улыбнувшись, произнес Фрунзе, глядя в глаза послу Финляндии.

Намек этот прозвучал чрезвычайно прозрачным. Однако настрой финских элиты был непокобелим в этом вопросе. Маннергейму удалось сформировать ядро людей, понимающих всю пагубность для Финляндии войны с Союзом. Но они не составляли большинства и не контролировали ключевые должности. И посол был из числа этих гордых ястребов, а потому раздраженно вскинув подбородок кивнул. После чего удалился.

– Мне жаль простых финнов, – тихо произнес Фрунзе, стоящему рядом Маннергейму.

– Может быть как-то удастся решить этот вопрос иначе?

– Как? Вы же видите – они невменяемы. Сохранение этого режима – прямая угроза для нашей национальной безопасности. Если бы они находились где-нибудь в Африке или в Индии – да пожалуйста. Но государственная граница Финляндии проходит слишком близко к Санкт-Петербургу, да и возможностей для перекрытия акватории Финского залива у нее достаточно. Так что…

– Я буду вынужден честно выполнять свой долг.

– Я буду крайне разочарован если вы этого делать не будете. В конце концов война эта вряд ли продлится долго. А потом мне понадобятся хорошие генералы, которые держатся стойко и не болтаются как флюгер на измене. Вы, конечно, не Келлер…

В этот момент Маннергейм дернул щекой, словно от оплеухи. Роль, которую сыграл Густав Карлович в «умиротворении» генерала, не желавшего принимать Временное правительство и юридически ничтожное[79] отречение Николая II сложно переоценить.

– Вы, конечно, не Келлер, – повторил после затянувшейся паузы Фрунзе, – но до донных отложений, как тот же Брусилов или Бонч-Бруевич не опускались. Поэтому я надеюсь, что вы будете верны своему долгу.

Маннергейм кивнул и удалился.

Правила игры были очерчены. И его, в общем-то честного и последовательного монархиста, только что ткнули в собственное говно. В жизни он изменял только жене. Много. И присяге. Один раз. И если первое дело просто постыдно, то второе…

Впрочем, среди старой белогвардейской элиты, что теперь ходила под красным знаменем, людей, которые не изменяли своей присяге как минимум один раз, не найти. Понятно, что обстоятельства. Понятно, что Николай 2 был уже в печенках у многих. Но Фрунзе очень внимательно относился к словам и тем более клятвам. И того же желал увидеть у окружающих.

Нет, он не преследовал тех, кто в марте 1917 года присягнул Временному правительству. Там были разные резоны. И далеко не все из них дурные. Но это не отменяло того факта, что в глазах Фрунзе эти люди являлись клятвопреступниками… изменниками…

В том числе и потому, что в какой-то мере таковым он чувствовал и себя… глубоко в душе. Ведь в 1991 году он не вышел с оружием в руках во исполнения своей присяги. Да, там никто не вышел. Но разве это что-то меняло? Ведь совесть – штука не коллективная, а глубоко индивидуальная. И ей плевать, кто там и что сделал, а что не сделал. Она спрашивает всегда только с тебя лично.

Фрунзе нашел себе классные костыли оправдания. И жил спокойно. Там. Но попав туда, это чувство вины, эта боль обострились. Со всеми, как говорится, вытекающими последствиями…

Посол Великобритании был холоден и раздражен. Расследование показало, что в нападении 18 июля как на Портсмут, так и на Лондон, конечно, участвовали ирландцы. Но не только. И что без Союза это не обошлось. Доказательств не было. Никаких. Начиная со свидетельства очевидцев, что все подложные полицейские были рыжими, конопатые и говорили с явным ирландским акцентом. И заканчивая гильзами, что имели маркировку американских заводов. А факт поставки американцами оружия ирландским повстанцам МИ-5 подтвердили достаточно надежно.

Все говорило о том, что это сделали спецслужбы США, опираясь на ирландцев. Но никто в это не верил. Федеральное правительство США находилось в плачевном состоянии, что им даже поставлять оружие не хватило бы ресурсов. Не говоря уже о проведении столь масштабной и дерзкой специальной операции.

Но ведь всем было очевидно, что это сделала Москва!

Именно по этой причине англичанин прихватил французского посла, чтобы посильнее надавить. И спровоцировать Фрунзе на признание.