Да, это она) Книга, которую я давно обещала))) Встречайте, Давида Данилевского и его историю!

— Ба-бах! — веером запускаю по двери несколько тарелок и прислушиваюсь. За дверью слышится вялая возня, которая быстро затихает.

Похоже, тарелки производят не тот эффект. Окидываю оценивающим взором свои «боеприпасы». Их тут немало, стоят стопками даже на полу под стенкой, но меня больше интересует тяжелая артиллерия.

Распахиваю верхние створки старого допотопного серванта и пробегаюсь взглядом по содержимому. О, хрусталь! Беру в руки вазу и примеряюсь. То, что надо! Должна хорошо зайти. Прицеливаюсь и шмякаю о дверь.

— Ловите, мама! Ну как вам такая невестка, подходит? Берете? Или с сыночком посоветуетесь?

Из-за двери доносятся каркающие звуки, и я с удовлетворением заключаю, что это ругань.

— Ну, ладно, мама, раз вы так просите…

Вытаскиваю стоящее по центру тяжеленное блюдо. Кажется, сейчас оторвутся руки. Но я не сдаюсь, размахиваюсь и швыряю точно в середину двери.

— Будете знать, как людей на улице похищать. Ворье бессовестное! Хартия прав человека, не? Не слышали?

Задеваю ссадину на руке и шиплю от боли. У меня таких несколько, и на ногах тоже. Это когда меня в машину запихивали, я отбивалась, вот и поранилась. Царапин - тех вообще не сосчитать.

Меня украли. Среди бела дня в центре города на виду у десятков горожан и недалеко от полицейского участка. Мне даже показалось, что там полицейский стоял на крыльце. Но может показалось.

На голову набросили тулуп, который невыносимо вонял овчиной и забивал мне рот шерстью. Развернули только когда я крикнула, что задохнусь.

Ехали долго, несколько часов. Сумочку с телефоном похитители отобрали, хотя сначала я думала, что они из-за сумки на меня и напали. Но потом один из мужчин сказал, что меня украли, и чтобы я не дергалась.

Время я определить не смогла, но потом видела часть дороги. Она все время вела вверх, из чего я поняла, что меня везут в горы.

Внутри закипает злость. Я для этого три с половиной года — семь семестров! — училась гостиничному бизнесу в Лозанне, чтобы сейчас меня завернули в вонючий тулуп, запихнули в машину, привезли в село где-то в горах и выдали замуж за незнакомого мужика?

— Бешеная сучка, — кричит женский голос из-за двери. Слышимость хорошая, внизу между дверью и полом щель в палец толщиной.

Ух ты, как припекло, так и мой родной язык вспомнила!

— А вы мне начинаете нравиться, мама! — кричу в ответ. Хотя, возможно, это и не мама моего жениха-фантома, а тетка. Фантома — потому что я его так и не увидела, зато увидела целую толпу женщин — то ли родственниц, то ли соседей.

Когда меня достали из машины, я укусила за палец одного из похитителей. Мужчины начали ругаться и куда-то ушли. А меня взяли в кольцо женщины и попытались набросить на голову платок.

Надо ли говорить, что их постигла досадная неудача? Как и платок. Он у меня сейчас торчит из окна, привязанный к швабре. Меня, правда, затолкали сюда и закрыли на замок, но зато здесь оказалось столько восхитительной посуды, которую я теперь могу колошматить в свое удовольствие!

Хорошо бы закрепить в сознании местных простую и доступную для понимания вещь: мое похищение — мероприятие заранее провальное. Недолго думая, быстрой очередью забрасываю дверь стаканами.

Ими забита целая полка в серванте, родной брат которого стоял у моей бабушки. Такой же древний, с потрескавшимся лаком и без стеклянных витрин. Зато в нем много полок с посудой и хрусталем. В несколько раз больше, чем было у бабушки.

Мама рассказывала, что в этих краях девушкам на праздники принято дарить посуду, много посуды. Когда девушка выйдет замуж, она сможет принимать гостей сотнями и не краснеть. Так что как только девочка вместо кукол в подарок получает посуду, это значит, что она выросла.

Осматриваю усеянный осколками пол — да уж, из этой посуды теперь особо не поешь. На миг становится совестно, что я так невежливо обошлась с чужой собственностью. Все-таки приданое, кому-то эту посуду дарили на праздники. Ее тут много, наверное, все село накормить можно.

Но угрызения совести проходят мгновенно, стоит вспомнить, как обошлись со мной. А я не посуда, и вообще. В двадцать первом веке похищение невесты это просто дикость.

Так что пускай не обижаются. Я не просила меня похищать, а тем более запирать на замок в чужой комнате. Будем считать, это им прилетает карма.

За дверью снова слышится возня, а потом вдруг становится тихо. Прислушиваюсь. Никого. Они что, ушли?

Понимаю, что устала и у меня дрожат ноги, но боюсь присесть даже на минуту. Кажется, если сяду, сразу усну и меня смогут застать врасплох. Опираюсь спиной о стену и закрываю глаза. Стоя я точно не усну.

За дверью раздаются тяжелые шаги. Бросаюсь к спасительному серванту, хватаю с верхней полки средней величины вазу и застываю посреди комнаты. Сама себя успокаиваю, что бояться не надо.

Ну не станут меня насильно выдавать замуж, я же не из местных, покорность проявлять не буду. А кому нужна невестка, способная бухнуть пачку соли в кастрюлю с супом? Или мужу в кофе…

Но когда в двери щелкает замок, внутренности обволакивает тягучий, липкий страх. Как бы я ни храбрилась, сейчас чувствую себя абсолютно беспомощной. Поднимаю с пола большой осколок и прижимаюсь спиной к стене.

Медленно, как в кино, поворачивается дверная ручка, дверь открывается и… Издаю изумленный возглас.

— Максуд? Как ты меня нашел?

Мой сводный брат вызывает у меня не лучшие чувства, но он приехал за мной. Он сейчас увезет меня в дом своего отца и моего отчима. К маме…

Облегченно выдыхаю и улыбаюсь сквозь слезы — да я ему на шею готова броситься!

Максуд ничего не отвечает, молча ступает прямо по осколкам. Они со скрежетом крошатся у него под ногами, и я инстинктивно отодвигаюсь, все еще прижимаясь к стене. Вслед за братом в комнату входит высокий плечистый мужчина с короткой стриженой бородой.

Они оба будто ощупывают меня неприятным, липким взглядом, и я сильнее сжимаю вазу. Неужели…

— Макс, пожалуйста… — шепчу обессиленно. Мне хочется, чтобы я ошиблась, но Максуд улыбается своей самой отвратительной улыбкой, и у меня внутри все обрывается.

— Вижу, ты все правильно поняла, Марта, — он делает еще один шаг. — Зря ты упиралась. Я предупреждал, все будет по-моему.

Я продолжаю пятиться, пока не упираюсь в угол. Тупик. Почему-то вспоминается постер, который висел у нас в студенческом кампусе — жаба, наполовину торчащая из клюва аиста, и надпись: «Даже если вас съели, у вас остается целых два выхода».

Совсем не в тему он мне вспомнился. Пока не вижу ни одного выхода, поэтому в бессилии сжимаю вазу и осколок.

Мужчины тем временем рассаживаются на диване. Максуд привычно раздевает меня взглядом, его глаза загораются каждый раз, когда скользят от талии и вниз. Его спутник внимательно рассматривает меня, будто я выставленный на продажу экспонат, а он никак не может определить, соответствует ли качество заявленной цене.

— Это Хамзат, — снисходит, наконец, до объяснения мой сводный, — он возьмет тебя замуж, если ты его выберешь.

— Я похожа на идиотку? — даже не пытаюсь язвить, вопрос звучит абсолютно искренне. — Кто нормальный такого выберет?

— Тогда станешь моей, как я и говорил. Если будешь ласковой и покладистой, я уговорю отца отправить тебя обратно в Лозанну.

Брезгливо кривлюсь, и у него глаза наливаются кровью. Показное хладнокровие слетает вмиг как стая ворон с дерева. Фуррр — и нету.

— Почему, Марта? — рыкает он. — Почему ты кривишься так, будто я паршивый шакал? Я совсем тебе не нравлюсь?

— Ты мой сводный брат, — бормочу бестолково. Сама себе не верю, так что Максуда сбить с толку не получается.

— Вот именно, сводный! — взрывается он. — По крови мы чужие. Это отец вбил себе в голову, что я должен относиться к тебе как к сестре. А я, наоборот, голову из-за тебя потерял. Ты будешь моей, Марта, будешь. Если нет, клянусь, останешься здесь и выйдешь замуж за Хамзата.

— Через мой труп, — коротко отвечаю.

Мужчины переглядываются. В глазах Хамзата загорается опасный огонь.

— Как скажешь, — соглашается сводный и неторопливо встает с дивана. Вместе с неудачником-женихом.

Сама не понимаю, как так получается, но они в доли секунды оказываются возле меня и стремительно перехватывают запястья. Вазу отбирает Максуд, а его напарник с силой сдавливает мою руку, пока пальцы сами не разжимаются, и осколок не падает на пол.

Пытаюсь его укусить, но Хамзат дергает локтем, и я налетаю на него, больно ударившись коленом. Прямо передо мной оказывается волосатая грудь — у него расстегнута рубашка — и в нос ударяет запах немытого тела. Зажмуриваюсь и не дышу, чтобы не стошнило.

— Теперь ты понимаешь, что здесь с тобой могут сделать, что угодно? — хрипло шепчет в другое ухо сводный брат. — Да, Марта? Красивая моя…

— Ты подонок, — глухо отвечаю, с отчаянием осознавая, как он прав.

— Не бойся, — решает проявить благородство Хамзат, — в этом доме тебя никто не тронет. Ты выйдешь за меня замуж, и тогда ляжешь со мной как жена. По своей воле.

— Меня сейчас вырвет, — стону, и мужчины на миг разжимают руки. Этого достаточно, чтобы я подлетела к серванту и схватила тяжелый графин.

— Не подходите, — предупреждаю обоих, — не вас, так себя зарежу. Дядя Азат ни одного, ни второго по голове не погладит.

— Ничего он мне не сделает, я старший сын, — неожиданно зло говорит Максуд. — И пока не появилась твоя мать, у нас все было хорошо. От вас, чужих женщин, одни беды.

— Выходит, ты мне мстишь за то, что твой отец влюбился в маму, они поженились, и она родила ему сыновей? — восклицаю возмущенно. — Ты нормальный?

— Да, нормальный. Это ты невоспитанная и грубая, как отец думал выдать тебя замуж?

Тут у меня отнимается речь, и я беспомощно издаю нечленораздельные звуки. Замуж? Меня?

— Она правда девственница? — вдруг спрашивает Хамзат, а я ловлю себя на том, что они говорят на моем языке. Для чего? Ну ясно для того, чтобы я их понимала. Но какая цель, запугать?

— Отец заставил ее пройти обследование, — отвечает ему Максуд. — Она в Европе училась, кто поверит, что она целка? Уважаемые люди требую справку.

— Дядя Азат собрался выдать меня замуж? — спрашиваю потрясенно. Еще большим потрясением оказывается то, что меня обманула собственная мать. Это она уговорила меня пройти полное обследование якобы в целях профилактики. А выходит, меня просто нагло использовали. Как племенной скот…

— Ты серьезно думаешь, что я позволил бы отцу тратить на всех на вас деньги? — кривится Максуд.

— Но за кого замуж? Я же тут никого не знаю!

— Того, что знают отца, достаточно. Он уважаемый человек, — Максуд делает знак другу и кивает на дверь. Потом поднимает на меня тяжелый взгляд. — У тебя время до вечера, Марта. Или ты уезжаешь со мной, на мою квартиру, и там станешь моей, или сегодня же станешь женой Хамзата. Подумай, какая жизнь тебя здесь ждет. Выбирай.

Они выходят из комнаты, а я с графином в руке сползаю по стенке. Постер не обманул, у меня реально есть два выхода. Реально? Графин валится из рук, и я утыкаюсь лицом в колени.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Три недели назад

Я люблю летать. Одно время даже была мысль стать стюардессой, но желание учиться гостиничному бизнесу перевесило.

Сейчас я иду по зданию аэропорта и тяну за собой большой чемодан — мама и Азат, ее муж, пригласили меня погостить. Раньше я проводила каникулы у бабули, но год назад она умерла, и поэтому я согласилась, не раздумывая.

Азат Ильясов, мой отчим, оплатил мне учебу в Лозанне. Мама вышла за него замуж, когда мне было двенадцать лет. Сама уехала к мужу, а меня оставила с бабулей.

— Не обижайся на маму, Мартуся, — говорила бабуля, — пускай едет. Ей надо новую семью строить, а там все другое. Другая страна, другие люди, обычаи. Все другое. А ты со мной будешь, разве тебе со мной плохо?

Я бабулю обожала, нам вдвоем было хорошо, потому я на маму не обижалась. Может, совсем немного, в самом начале, когда родился Азамат. Потом у них родился Заур, и совсем недавно — Ирбек, и я люблю братьев, правда, на расстоянии.

Мама ненадолго приезжала к нам с мелкими. Мне нравилась наша тихая и спокойная жизнь с бабулей, а от мальчишек было столько шума, что, когда они уезжали, я вздыхала с облегчением.

Школу я закончила с отличием, и тогда позвонил Азат. Он долго говорил со мной по видеосвязи, спрашивал, где я хочу учиться. Я и мечтать не смела о Швейцарии, но сказала отчиму, что хотела бы изучать гостиничный бизнес.

Мы никогда не говорили с мамой, чем занимается ее муж. Она раз упомянула, что бизнесом, а каким, понятия не имеет, а я понятия не имела, какие у него финансовые возможности. Так что, когда он позвонил и сказал, что мои документы приняли в Лозанне, я потеряла дар речи.

В Лозанне я проучилась три с половиной года, получила степень бакалавра и очень хочу продолжить обучение. Мечтаю получить работу в престижном отеле и вернуть отчиму потраченные на учебу деньги.

Отчим обижается на меня, они несколько раз навещали меня с мамой в Лозанне. Он считает меня своей дочерью и хочет, чтобы я относилась к нему как к отцу. Но мне сложно, хоть ему я этого не говорю.

Своего родного отца я не помню. Они с мамой развелись, отец женился и через год вместе с женой разбился на машине по дороге на отдых. Так что ничто не мешает мне считать отцом дядю Азата. Не мешает, а я все равно не могу. И не считаю, что он должен тратить деньги на мою учебу, пускай тратит на свою семью.

Мне нравится, какой мама стала рядом с ним — мягкой, уступчивой.

— Если любишь и получаешь взамен заботу и уважение, то уступать — это даже приятно, Марта, — говорила она, когда мы оставались одни. — Очень многое зависит от мужчины, но отношения, семья — это тяжелый труд. И, конечно, его львиная доля ложится на наши плечи.

Она действительно выглядела счастливой, и только за это я чувствую глубокую признательность к Азату. А вот и он, стоит у выхода из послеполетной зоны. Рядом с ним высокий плечистый парень, очень похожий на Азата. И на моего братишку Заура.

Прежде, чем мне его представляют, догадываюсь, что это старший сын Ильясова Максуд.

— Максуд — твой старший брат, Марта, — говорит отчим. Он кажется искренне рад моему приезду. — А Марта — твоя сестра. Ты за нее отвечаешь.

Это уже Максуду. Тот хмурится и зыркает на меня из-под черных бровей. И почему-то мне чудится в его взгляде что-то совсем нехорошее.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

— Марта, отец выделил нам водителя, завтра нужно съездить в клинику, — говорит мама.

— Зачем, мам? — спрашиваю. — Я себя хорошо чувствую.

— Это хорошо, но проверить никогда не мешает, — она уговаривает мягко, но настойчиво, — ты когда в последний раз была на осмотре у гинеколога?

— Что мне там делать? — смеюсь. — Проблем у меня нет, а осматривать там пока нечего. Я еще девственница.

— Правда? — она хоть и старается скрыть, но я вижу, что вздыхает с облегчением. — Как ты меня порадовала, Мартуся!

— Мам, — беру ее за руку, — мы с тобой столько об этом говорили! Я обещала, что не буду спешить и сто раз подумаю, помнишь?

— Доченька, — мама гладит меня по руке, ее глаза сияют, — как же я рада, не представляешь!

Я об этом знаю. Мама считает, что в Европе свободные нравы, и я просто обязана была поддаться искушению.

Каждый раз, когда они с Азатом приезжали ко мне в Лозанну, мама издалека начинала разговор о моей девственности. Я понимаю ее, теперь у нее на многое поменялись взгляды, и кое в чем я их даже разделяю.

Но в том, что замуж надо выходить девственницей, я не так категорична. Я вообще не хочу замуж, я хочу развиваться, строить карьеру, а к своему первому мужчине у меня одно-единственное условие — любовь. Не только его ко мне, а и моя к нему.

Я хочу всего того, о чем пишут в любовных романах — когда сердце замирает, по телу бегут мурашки, а в животе порхают бабочки. И единственная причина, по которой я до сих пор без пары — то, что я ни к кому еще такого не чувствовала.

Что касается свободных нравов, как раз в Лозанне меньше всего кого-то интересовала моя девственность. И право решать, как ею распорядиться, безоговорочно признавалось за мной. Это одна из причин, почему я хочу остаться в Европе.

Но у мамы своя точка зрения, она считает, что я должна себя беречь для мужа. С учетом того, что если я и выйду замуж, то только за мужчину, от которого запорхают бабочки, то в общем мы с ней мыслим в одном направлении.

После моего признания у мамы явно поднимается настроение.

— В любом случае поедем. Помимо женского доктора заглянем к окулисту, проверим твое зрение, сдадим общие анализы, посмотрим щитовидку. Я пройду обследование вместе с тобой, как раз прошел ровно год, а Азат очень внимательно относится к моему здоровью.

Она говорит с гордостью, и я восхищаюсь отчимом за такую заботу о маме. Это то, чего не хватает нашим мужчинам. Мама родила ему троих сыновей, он не скрывает своей признательности и очень бережно к ней относится.

Из нашего визита в клинику извлекаю максимум пользы — теперь у меня будет справка для посещения бассейна. Семейный доктор Ильясовых порекомендовал мне плавание для исправления осанки.

Когда выходим из клиники, я все еще не могу поверить:

— Это правда, мама? Я могу ходить в бассейн?

— Марта, перестань! — смеется мама. — Ты к родителям приехала! Хватит вести себя так, будто тебя в гарем продали!

— А в тренажерный зал тоже можно? — осторожно интересуюсь, и когда мама кивает, не могу сдержать радости, бросаюсь ей на шею.

— Ура! А я думала, мне придется сидеть здесь в четырех стенах!

— Глупенькая моя девочка! — мама сама меня обнимает. — Конечно, нет. Только надо спросить разрешения у Азата.

Кстати, соглашаюсь с ней, что медобслуживание в Швейцарии очень дорогое. Здесь мама за двоих заплатила столько, сколько там мне бы стоил один прием. Обедать идем в ресторан, а потом мама предлагает пройтись по магазинам. Все, как когда она приезжала в Лозанну.

Вечером после ужина прошу у Азата разрешения посещать тренажерный зал с бассейном. Мама научила меня, что обращаться к мужчине с просьбой лучше, когда он сыт.

Я помогала ей готовить ужин, а потом красиво сервировала стол, как нас учили на практических занятиях. Отчим сыт и доволен, он расспрашивает меня о тонкостях гостинично-ресторанного бизнеса, и я вижу, как ему нравятся мои ответы.

А я стараюсь, как на экзамене. Только благодаря ему я смогла это все узнать, поэтому он как никто заслуживает этих стараний.

— Конечно, можешь, дочка, — отвечает он, когда я решаюсь, наконец, попроситься в тренажерный зал. — Только самой ездить не надо, мало ли что. Тебя будет возить Максуд.

— Если он не против, — говорю вежливо, не поднимая глаз на сводного брата.

Стараюсь ничем не выдать свое недовольство, но последний человек на Земле, которого бы я хотела видеть сопровождающим — это Максуд.

Максуд возит меня в зал три раза в неделю. Я очень признательна маме за новый гардероб, который она не просто помогла подобрать, а фактически на нем настояла, потому что некоторые мои вещи показались ей чересчур откровенными.

Я и не думала спорить. Шорты, облегающие брюки и короткие топы успею поносить, когда вернусь обратно в Лозанну. Здесь же в моем гардеробе появились более закрытые вещи. И теперь, когда я сажусь в машину к Максуду, в такой одежде чувствую себя намного безопаснее.

Если даже сейчас он выжигает взглядом сквозные отверстия, представляю, как бы он испепелял меня за шорты. Или леггинсы.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Максуд отвозит меня в зал. Там тренируются только женщины, с утра их немного, и я успеваю хорошо поработать. Потом бассейн. Я обожаю плавать, и вообще мне здесь все нравится. Если бы только не это странное чувство, будто за мной наблюдают.

Везде. В зале, в бассейне, в душе. Я даже не поленилась поисследовать стены, не встроены ли там камеры. Поделилась с мамой, но та заверила, что такого не может быть. Ни один владелец клуба на это не пойдёт, его просто уничтожат мужья, отцы и братья клиенток.

Мне бы мамину уверенность! Выхожу из клуба с влажными волосами — лень было досушивать, на улице тепло, высохнут. Сажусь в машину к Максуду, он странно втягивает воздух и ударяет руками по рулю.

Я уже привыкаю, что люди здесь очень эмоциональные, все свои переживания проявляют ярко и не всегда сдержанно. Молча жду, когда мой сводный брат успокоится, и мы поедем домой.

— Мне надо заехать к себе на квартиру, — говорит Максуд, и его голос звучит совсем надсадно и хрипло. — Поднимешься со мной, мне понадобится помощь?

— Конечно, — киваю с готовностью, а сама думаю, может, у нас все же получится наладить отношения.

Квартира Максуда расположена недалеко от центра в новой многоэтажке. Он помогает мне выйти из машины и ведет в подъезд. Даже когда поднимаемся в лифте, я еще ни о чем не догадываюсь. И только войдя в квартиру, чувствую на себе все тот же испепеляющий взгляд.

Оборачиваюсь и в страхе начинаю пятиться. Но сводный брат быстро догоняет и вжимает в стенку. Он крепко держит мои руки, я чувствую на своем лице его горячее дыхание.

— Максуд, пожалуйста, — надеюсь его уговорить, — отпусти меня, ты же мой брат!

— Я тебе не брат! — рычит он мне в лицо. — Не смей называть меня братом! Я совсем от тебя голову потерял, Марта!

Он впивается мне в губы, я изворачиваюсь и кусаю его в ответ. Максуд воет от боли, а я бросаюсь к двери, достаю из сумочки телефон и включаю камеру.

— Если ты меня сейчас не выпустишь, я звоню твоему отцу. Отправлю ему видео, пусть полюбуется, какого достойного сына вырастил.

И это, похоже, его отрезвляет.

Отрезвляет, но не обезоруживает. Он по-прежнему смотрит зверем, и я не решаюсь приблизится даже на шаг. Его широкий торс загораживает спасительный проход ко входной двери, и чтобы сбежать, мне надо его обойти.

Телефон в руке дрожит, нажимаю на запись и навожу камеру на Максуда.

— Ты такая же как твоя мать, — он дышит надсадно, воздух со свистом вырывается из его грудной клетки, — такая же развратная и грязная. Она околдовала отца так, что он решил нас бросить, захотел развестись. Моя мать умерла с горя, и он привел на ее место чужачку. Ты ее дочь, и ты ничем не лучше.

— Что ж ты тогда хочешь от меня, Максуд? — мне обидно за маму, но если это правда, что он говорит о своей матери, то теперь ясно его враждебное отношение к нам обеим.

— Ты околдовала меня, Марта, — он не говорит, он стонет, — все время стоишь перед глазами в своей вызывающей одежде. Я схожу с ума.

И это вызывающая одежда? Как хорошо, что я послушала маму и спрятала свои шорты, представляю, что тогда запел бы братец!

Хотя… Максуд прав, какой он мне брат? Чужой, озлобленный мужчина, который, к тому же, считает мою маму разлучницей…

Он наступает на меня — грозный, опасный, а мне и отступать некуда. И так в стенку вжалась. Заканчиваю запись и нажимаю «Поделиться», но Максуд вмиг оказывается рядом и сжимает запястье так сильно, что телефон выпадает прямо ему в руки.

Он с ухмылкой удаляет запись и кладет телефон в верхний карман.

— Я все равно сильнее, Марта.

Меня охватывает полное отчаяние и в то же время поднимается волна злости. Смотрю ему прямо в глаза и говорю:

— Значит, мы с моей мамой недостаточно порядочные, по-твоему? А ты такой высокоморальный! Значит, ты должен меня убить, чтобы никто ничего не узнал. Или ты думаешь, я буду молчать?

— Тебе никто не поверит, — чеканит сводный брат, не отрывая взгляда. И тут меня осеняет, а одновременно с пониманием наваливается дикая усталость.

— Ошибаешься, Максуд, — говорю, привалившись к стенке, — все поверят. Меня мама в клинику возила, меня осматривали. Можно легко проверить по записям. Так что ничего ты не сделаешь, потому что ты не убийца. Дурак, но не убийца.

Он совсем близко, нависает надо мной, а мне уже не страшно. И правда, пусть лучше убьет, чем терпеть его липкие недвусмысленные взгляды.

— Что? — он отталкивается от стены и смотрит на меня с потрясенным видом. А потом внезапно падает на колени. — Давай уедем вместе, поехали со мной, прошу тебя. Я тебя увезу, будешь жить как королева, все, что хочешь для тебя сделаю. Будь моей, Марта, только моей…

Он хватает меня за руки, а мне так противно, будто слизни по коже ползут. Максуд исступленно шепчет, его ладони потные и скользкие, меня передергивает от омерзения.

А что будет, если ударить его ногой? В самое уязвимое для мужчины место? Размах небольшой, конечно, но мне главное его на время обездвижить. Почему я ни разу не посмотрела ролик о женской самообороне?

Внезапно воздух взрывается сигналом вызова, мы оба вздрагиваем. Это телефон Максуда, он достает его из заднего кармана джинсов и с досадой кривится.

— Да, отец.

— Дядя Азат! — кричу во всю глотку. — Я…

Рот закрывает все та же скользкая ладонь, тяжелое тело прижимает меня к стене.

— Все в порядке, отец, да, Марта здесь. Я уже везу ее домой. Хорошо, — он отключает телефон, придавливает второй рукой шею и зловеще сипит над ухом: — Только попробуй ему рассказать! Мне ничего не будет, а тебя в доме закроют, про фитнес и бассейн забудешь. А как уедешь, я на матери твоей отыграюсь, не будет ей тут жизни.

— Пошел к черту! — отбрасываю его руку и выхватываю из верхнего кармана телефон. — Я сама доберусь, не вздумай за мной идти!

Опасаюсь, что брат бросится за мной вдогонку, но на улицу выхожу беспрепятственно и сразу же ловлю свободное такси.

Дома только мама, она выходит мне навстречу с улыбкой, а меня начинает трясти.

— Мама, — говорю с порога, — где дядя Азат? Я хочу с ним поговорить.

— Что случилось, дочка? — обеспокоенно заглядывает она мне в глаза.

— Меня чуть не изнасиловал Максуд. Я хочу заявить на него в полицию!

— Что? — теперь она смотрит потрясенно. — Что ты такое говоришь, Марта?

Коротко рассказываю, как сегодня Максуд заманил меня к себе в квартиру, и каким чудом мне удалось уйти оттуда невредимой. Мама слушает, опустив голову и поджав губы, а когда я заканчиваю, натыкаюсь на умоляющий взгляд.

— Ты все не так поняла, Марта! Максуд не стал бы причинять тебе вред.

— Вред? Да он и убил бы меня, если бы твой муж не позвонил, мама! Он бешеный, его надо в полицию сдать! — вскрикиваю возмущенно, но, глядя на мамин измученный вид, осекаюсь. По ее лицу текут слезы, и я хватаю ее за плечи. — Мам? Что такое, почему ты плачешь?

— Не делай этого, дочка, — качает она головой, вытирая слезы, — Максуд старший сын, наследник. Сын Наиды. Если ты напишешь заявление в полицию, ты опозоришь Азата, а нас с тобой все равно сделают виноватыми.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Но почему? — теперь я смотрю потрясенно.

— Потому что мы чужие здесь, пришлые. Во всем будешь виновата ты, что его спровоцировала, и я, потому что ты моя дочь. Нам не поверят, Марта, меня так и не приняли здесь из-за Наиды, жены Азата.

— Это правда, что ты увела Азата из семьи?

— Правда, — теперь она горько плачет, и мне ее ужасно жаль, потому что я понимаю, как одиноко ей живется в чужой стране, где она нужна только мужу. — Я влюбилась в Азата без памяти, ну ты сама видишь, какой он. Твой отец меня бросил, сам женился, мне было так одиноко! Азат тоже влюбился, сказал, что разведется с Наидой. Мы стали вместе жить, там, у нас. А потом она умерла, и Азат меня сюда привез. Тут его сын, родители. И мне рассказали, что она из-за меня умерла, с горя, но я подозреваю, что она с собой покончила, просто о таком никто не скажет, грех это большой. Максуд меня ненавидит, прямо говорит, что это я его мать извела.

— А почему ты Азату не пожалуешься? — мне все еще сложно не запутаться во всех этих перипетиях.

— Так я и в самом деле виновата, доченька, — шепчет она еле слышно, — нехорошо чужого мужа из семьи уводить. Я не должна была с ним в отношения вступать, пока он с женой не разобрался. Может, он перегорел бы и остался в семье. Это я теперь такая умная стала, я и на могилу к этой Наиде ходила прощения просить.

— Поехали, — встаю и беру ее за руку, — собирайся.

— Куда? — испуганно отнимает руку мама.

— Куда-нибудь. Я буду работать, и ты тоже, ты молодая еще. Мальчиков с собой заберем, а Азат если тебя любит, за тобой приедет.

— Нет, Мартуся, — она смотрит виновато и опускает голову, — никуда я не поеду. Там у меня ничего нет, ни родителей, ни подруг. Детей у меня заберут, это же его сыновья. А отрывать Азата от его семьи я не хочу. Здесь у него бизнес, родители, и Максуда он любит без памяти.

— Тогда я уеду сама, — говорю решительно.

— Ты не торопись, — гладит меня по руке мама, — я поговорю с Азатом, скажу про Максуда, что он молодой, горячий, ты ему как искушение вечное перед глазами. Пускай отправит его куда-нибудь по делам, а там и с тобой решится.

Ее глаза смотрят с такой болью и ожиданием, что у меня не хватает духу сопротивляться.

— Хорошо, — киваю со вздохом, — только чтобы он убрался отсюда. Тогда останусь.

Мама сдерживает обещание, Максуд на следующий день выходит со двора с большим чемоданом. Азат ведет себя со мной приветливо и ласково, так что я немного расслабляюсь.

В фитнес-клуб я теперь езжу на такси, и через два дня как раз после очередной тренировки ко мне подъезжает машина. Оттуда выскакивают незнакомые мужчины, набрасывают мне на голову жутко воняющий тулуп и заталкивают в салон.

От дверного скрипа резко вскидываю голову. Кажется, я задремала прямо на полу, уткнувшись лицом в колени. Спина задеревенела, ноги затекли, и когда я пробую их распрямить, в кожу впиваются сотни иголок.

Несколько секунд уходит на то, чтобы сообразить, где я, и реальность пугает.

Меня украли! Максуд сошел с ума, и, если я не выполню его требование, выйду замуж за неизвестного, волосатого, плохо пахнущего мужчину.

Нельзя допустить ни одного, ни второго. Я не собираюсь застревать здесь, в этом городе и вообще в этой стране. Я собиралась вернуться в Лозанну и учиться дальше. Или работать, чтобы накопить на учебу, знаний у меня достаточно.

Значит, бежать.

Внезапно простреливает мысль: что, если Максуд говорит правду, и Азат хочет выдать меня замуж? Разве такое возможно?

Нет, успокаиваю себя, такого не может быть.

Дверь приоткрывается, в узкий проем просовывается темноволосая голова. На всякий случай держу наготове графин, а левой рукой шарю в поисках осколка покрупнее. Просто так не сдамся, пусть Максуд и не мечтает. И тот второй, как его. Забыла…

— Эй, погоди, не надо ничего бросать! — из-за двери выглядывает девчонка, совсем юная.

Черноглазая, темные гладкие волосы заплетены в толстые косы. Любопытные глаза блестят, рот полуоткрыт. Смотрит на меня так, будто я не Марта, а Собор Святого Павла. По крайней мере, когда я туда попала, у меня было точно такое же выражение лица. Я в отражении видела.

— Не будешь посудой бросаться? — спрашивает меня девчонка и протискивается полностью. В одной руке у нее веник с совком, в другой — черный мусорный пакет.

— Если ты одна, не буду, — отвечаю и спрашиваю строго: — Ты одна?

Она несколько раз кивает для верности и нерешительно мнется на пороге. Отставляю графин в сторону и неловко поднимаюсь с пола. Осколок все еще держу в руке — я здесь никому не доверяю.

— Меня прислали убрать и принести тебе еду.

— Раз прислали, убирай, — говорю равнодушно и приваливаюсь к стене.

Девчонка принимается живо сметать осколки в совок и вытряхивать их в пакет. Демонстративно поднимаю с пола самые крупные, плюхаюсь на диван и кладу осколки рядом. Немного подумав, иду за графином и его тоже ставлю на пол возле себя.

Девочка смотрит на меня большими как оливки глазами. Черт, как захотелось есть! Ну или хотя бы чашку кофе. Ладно, воды.

— Что ты так на меня смотришь? — спрашиваю девчонку. — Или ждешь, что я буду тебе помогать?

Она мотает головой, отчего косы летают из стороны в сторону. Вроде как она со стороны похитителей, и я должна ее ненавидеть. Но почему-то девочка вызывает симпатию.

— Как тебя зовут? — спрашиваю, когда надоедает сидеть на диване без дела.

— Мадина, — она выпрямляется и смотрит в глаза пытливым взглядом.

— А меня Марта.

— Я знаю. Я сестра Хамзата.

Сразу портится настроение. Еще бы ей не знать, раз ее брат меня украл! Ну хоть напомнила имя волосатого мужика…

Вопрос в том, насколько это мне поможет? Я прожила двадцать прекрасных лет, не подозревая, что Хамзата зовут Хамзат, и разве хоть раз почувствовала себя обделенной?

Пока размышляю, Мадина быстро управляется с мусором и уволакивает пакет. Не успеваю подумать, надолго она ушла или нет, как девушка показывается снова. Она ставит возле меня на столик поднос, и я с вожделением смотрю на поджаристые лепешки и сыр.

Боги, как же я проголодалась!

— Ничего не ешь, — слышу негромкий голос, — и не пей.

— Но… как? — шумно сглатываю слюну. — А воду?

Мадина отрицательно качает головой, и я с сожалением смотрю на поднос. Сожаление сменяется ужасом.

— Меня что, хотят отравить? — вскидываю на Мадину шокированный взгляд.

— Нет, конечно! — в ответ она смотрит почти обиженно. Затем бежит к двери, выглядывает на улицу и со спокойным видом поворачивается ко мне. — Если ты съешь что-то или выпьешь в этом доме, даже воду, значит, что ты согласна здесь остаться.

Вскакиваю и хватаюсь за поднос. Мадина загораживает собой дверь.

— Отойди! — требовательно заявляю.

— Не отойду! Поставь обратно.

— Не поставлю! Я хочу выбросить все на улицу!

— Чтобы снова все сбежались? Тогда пожалуйста, — Мадина отходит от двери, и демонстративно складывает на груди руки.

В расстроенных чувствах ставлю поднос обратно. Все еще проще, я умру от голода и обезвоживания, потому что это лучше, чем стать женой Хамзата.

— А ты правда училась в Европе? — спрашивает Мадина, и я отвлекаюсь от своих безрадостных мыслей.

— Да, — киваю, — правда. В Лозанне, это…

— Швейцария, — договаривает за меня девушка и вздыхает. — Я тоже хочу учиться.

— Есть проблемы? — спрашиваю осторожно.

Она смотрит на меня грустным взглядом и кивает.

— Есть. Брат не отпустит. У нас не такая семья как ваша.

— А что в нас такого? — не могу понять.

— Как что? — хмыкает Мадина. — Вы же Ильясовы!

— Я Ильясову неродная, — все еще не понимаю, к чему она клонит.

Мадина нетерпеливо передергивает плечами.

— У нас такого нет. Ты член семьи. Названная дочь.

— Ладно, — не вижу смысла спорить, — так у тебя вообще никаких шансов?

— Нет, — вздыхает девушка, — у нас не тот уровень. Если бы мы были богаче, меня бы учили, чтобы я была образованной. Тогда за меня больше дадут.

— Больше дадут? — морщусь, пытаясь сообразить. — Кто?

— Семья мужа, — Мадина, похоже теряет терпение от моей тупости, — вот как в тебя вложили. Ты теперь образованная, еще и за границей. За тебя бы очень много дали, если бы Хамзат тебя не украл! Вот и меня так украдут, — она грустно вздыхает, а меня будто ледяной водой обливает.

В голове полная каша. Если эта девочка говорит правду, все мои старания не имеют никакого смысла. Моя учеба — фарс, а дальнейшие планы вообще никого не интересуют.

Вскакиваю с дивана и начинаю кружить по комнате. Ладно, Азат, я ему никто, в то, что он строит в отношении меня коварные планы я еще могу поверить. Но мама! Неужели она тоже во всем этом участвует? Быть не может. Она так радовалась каждой моей победе!

— А ты правда девственница? — в глазах Мадины светится любопытство, и я едва удерживаюсь, чтобы не осадить девчонку. В конце концов, пока она моя единственная надежда.

— А почему тебя это так удивляет?

— Ты старая, — без тени смущения отвечает эта маленькая нахалка, — для ваших вообще нереально.

Несмотря на наглость, Мадина мне нравится. Она определенно прижилась бы в Европе.

— Тебе сколько лет? — спрашиваю.

— Пятнадцать.

— И ты считаешь, что девственности обязательно надо лишаться по паспорту?

— Нет, — пожимает она плечами, — но если к двадцати годам на тебя никто не позарился, то потом ты уже перестарок. Никто точно не позарится. Даже Хамзат бы не посмотрел.

Мда… Невысокого мнения сестренка о своем братце и о моем несостоявшемся муже.

— Послушай, — беру ее за плечи и легонько встряхиваю, — все это полная чушь. Все должно быть по общему желанию. И по любви. И возраст не имеет никакого значения. Я вот пока никого не полюбила так, чтобы захотеть близких отношений. Ты вообще слышала про любовь?

— Конечно, — высвобождается она с невозмутимым видом, — моя подруга влюблена в Хамзата. А он украл тебя!

Бинго! Возвожу глаза к потолку и благодарно улыбаюсь. Вообще-то я благодарю небеса, но пока вместо них потолок. Поблагодарю отдельно, когда отсюда выберусь.

— Послушай, Мадина, — прищуриваюсь и стараюсь добавить в голос побольше меда, — хочешь помочь своей подруге обрести счастье с любимым?

Девчонка колеблется, и я продолжаю напирать. Снимаю цепочку с кулоном в виде сердечка, белое золото с платиновой крошкой, подарок моего отца, родного.

— Выведешь меня отсюда, твоя подруга получит твоего брата, твоя мама сохранит остатки хрусталя и душевный покой, а ты — вот этот кулон.

И когда черные глаза радостно вспыхивают, облегченно выдыхаю.

Я иду по обочине шоссе, наплевав на все предосторожности. Дико болят ноги — одну я ободрала, когда скатывалась в овраг, вторую подвернула и потянула связки на внешней стороне стопы. Хорошо, что не разорвала, хоть как-то идти можно.

Руки тоже все в ссадинах и царапинах, они невыносимо пекут и саднят. Мне так себя жалко, что я иду и просто реву, никого не стесняясь. А кого тут стесняться? Некого. За все время, сколько иду, не встретила ни одной живой души.

А ведь уже темнеет!

Поначалу я пряталась, как и советовала Мадина, и шла параллельно шоссе по тропинке, которая то неожиданно начинала петлять, то вела через какие-то буераки, то вдруг обрывалась. Чтобы снова на нее выйти, приходилось перебегать по шоссе.

С той стороны к шоссе вплотную подступали горы, которые периодически сменялись густыми зарослями кустарника. Там идти вообще не вариант.

Мадина вывела меня из дома через задний двор. Для этого пришлось сдвинуть сервант, тот самый допотопный мамонт. Как оказалось, он загораживал дверь в соседнюю комнату, которая вела в кухню, а кухня выходила на задний двор.

— Как мы его сдвинем? — с сомнением оглядела я древний раритет.

— Легко! — заверила меня Мадина. — Держись вот здесь. И толкай!

Девчонка оказалась права. Она уперлась двумя руками, я плечом, и сервант с натужным скрипом пополз в сторону. Причем, даже не развалился.

— Видишь, совсем не тяжело, — Мадина вытерла выступившие на лбу капельки пота.

— Еще бы! — хмыкнула я. — Я так основательно проредила его содержимое!

Мадина не ответила. Судя по всем, хрусталь не предназначался ей в приданое, поэтому она так безучастно отнеслась к его уничтожению.

За сервантом действительно оказалась дверь, оклеенная обоями в тон стенам. Наверное, поэтому я ее не заметила. Дверь легко открылась, мы прошли через комнату с кухней и вышли во двор, заканчивающийся невысоким забором.

Мадина отперла калитку, распахнула ее и отошла в сторону. От калитки вдоль забора вела узкая дорожка, а дальше начинался овраг.

— Все, иди, — подтолкнула меня Мадина в сторону оврага, — тебе на ту сторону. Там увидишь тропинку, иди по ней, никуда не сворачивай. Она выведет тебя к шоссе. Только по шоссе не ходи, если наши вдогонку пустятся, сразу увидят.

— А где они сейчас? — спросила я свою несостоявшуюся сестренку.

— Там, — неопределенно махнула она рукой, — пьют.

— Ты случайно не видела моей сумки?

— Неа. Наверное, она в доме. Лучше за ней не возвращаться.

Я со вздохом кивнула. Мадина права, надо торопиться

— А тебе ничего не будет за то, что ты меня выпустила?

— Не будет, — Мадина хитро прищурилась, — я сервант назад придвину и окно открою, пусть думают, что ты у них под носом сбежала. И думают, как тебя собаки пропустили.

Боже, там еще оказывается есть собаки! Я постаралась о них не думать и повернулась к оврагу.

— А как мне его перейти? Здесь есть мостик?

— Вот так и переходи. Садись и съезжай как с горки. Вас что, в Швейцарии не научили? — ехидная Мадина явно начала сомневаться в качестве европейского образования.

— На что садиться? — продолжила тупить я.

— На задницу!

По лицу девушки было ясно, что она не шутит. Я присела на корточки, подобрала подол платья и попыталась ногой нащупать какую-то опору. Но нога соскользнула, и я поползла вниз по отвесной стене. Хорошо, хоть не покатилась кубарем.

Последнее, что увидела, как торжествующе сверкнули черные глаза. Похоже, Мадина решила всерьез устроить личное счастье подруги. Если я сверну себе шею, она сможет присвоить себе холостяка Хамзата в вечное и безраздельное пользование.

Теперь я бреду по шоссе, не представляя, когда дойду и куда оно меня выведет. Но я готова идти хоть всю ночь, пока хватит сил.

Уже порядком стемнело, поэтому отблеск сигнальных огней я увидела издали. Первым порывом было броситься вперед с криком «Спасите! Помогите!» Но вспоминаю о том, что встретиться мне может кто угодно, сворачиваю с дороги и иду дальше, прячась в зарослях.

Подобравшись ближе, вижу полицейские машины и эвакуатор, на который загружают автомобиль с покореженным капотом. Наверное, здесь произошло ДТП. Полицейские переговариваются между собой, а у меня перед глазами проносится мое похищение.

Под самым полицейским участком, на глазах у полицейского, который стоял, сунув руки в карманы, и спокойно смотрел, как меня запихивают в машину.

Вдруг это знакомые Максуда? Нет уж, я как-нибудь сама дойду.

Отхожу еще дальше от шоссе и дожидаюсь, пока эвакуатор увозит разбитый автомобиль. Следом уезжает полиция.

Я снова реву, размазывая слезы по щекам, и ругаю себя за подозрительность. Почему я решила, что эти полицейские обязательно меня сдадут Максуду? Может, наоборот, их с Хамзатом привлекли бы к ответственности? Сколько мне еще так идти или правильнее, на сколько меня еще хватит?

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Внезапно раздается шум двигателя, и яркий свет фар ослепляет меня, заставляя заслонить глаза локтем. Хлопает дверца, и я слышу сердитый мужской голос:

— Все-таки спряталась! Чего же ты с ними не поехала, глупая? — голос приближается, и уже говорит над самым ухом: — Ты же в той машине была, ехала на… массаж?

Меня хватают за руки, разворачивают ладонями вверх, и я вижу мужчину. Он с озабоченным видом рассматривает мои руки, вглядывается в лицо и сердито сплевывает.

— Кого они прислали, это же трындец какой-то. Твоя мама вообще в курсе, что ты... ммм… массажи делаешь? Не мамка, а мать, — наверное, на моем лице отражен такой ужас, что он добавляет: — Не бойся меня, я врач. Это я тебя вызвал из… из массажного салона. Так и подумал, что ты побоишься в больницу ехать, приехал тебя забрать.

До меня начинает доходить. В разбитой машине ехала массажистка, которую вызвал на дом этот незнакомый мужик. Поздновато, конечно, для массажа, ну, кому как удобно. Он услышал, что машина разбилась, и приехал оказать помощь. Как врач.

Явно не из местных, говорит без характерного акцента. Ну не может же Максуд знать всех абсолютно?

— Ну что ты стала как столб? Пойдем, — подталкивает меня мужчина в сторону машины, — я здесь остановился недалеко, осмотрим тебя, обработаем ранки. Выспишься. Тебя как зовут?

Хоть он и говорит недовольным тоном, в груди становится тепло оттого, что это выходит у него даже участливо, без насмешки.

— Тебя как зовут? — спрашивает незнакомец.

— Ма… — начинаю отвечать, и губы сами собой произносят: — Мадина!

— Ну выходи, чего сидишь? — мой спаситель распахивает дверцу заднего сиденья и заглядывает в салон. — А, Мадина?

Смотрю на него и отчаянно моргаю, стараюсь прогнать сонливость. Пока машина ехала по каменистой дороге, я похоже отключилась, и теперь пытаюсь сообразить, где я, кто я, кто этот мужчина и что он от меня хочет.

В салоне горит свет, и когда получается сфокусировать зрение, я вижу, как кошмарно выглядят мои руки. На ноги и смотреть не хочется.

— Что, не помнишь, кто я такой? — мужчина оказывается на удивление понятливым.

Теперь, когда мне не слепят глаза снопы света ксеноновых фар, можно его лучше рассмотреть. Взрослый, заросший и немного недовольный. В черной футболке и джинсах.

Мотаю головой, а потом выпаливаю совсем не к месту:

— Вы похожи на Росомаху!

— Что? — его брови в изумлении взлетают вверх, отчего сходство с моим крашем становится еще более заметным. — На какую еще росомаху?

— Не на какую. А на какого, — поясняю я. — Хью Джекман из «Люди Икс». Вы что, не смотрели?

— Кто ж не смотрел «Люди Икс»? — щурится мужчина. — Ладно, Росомаха так Росомаха. Мне даже приятно. Но ты все равно вылезай, я устал дико, а мне еще тебя осмотреть надо.м и

— У вас только волосы длиннее, — говорю, пока выбираюсь из машины, опираясь на его руку.

— Отрастил, — коротко кивает в ответ «Росомаха», проводя по волосам свободной от меня рукой.

Бегло осматриваю местность. Мы во дворе небольшого двухэтажного дома. Даже можно сказать, полутораэтажного, потому что окна первого этажа наполовину утоплены в землю.

— А вас как зовут… Ой! — ступаю на поврежденную ногу. Острая боль простреливает до затылка, и на глаза вмиг наворачиваются слезы.

— Что там? — мужчина подхватывает меня под руки.

— Нога! — оседаю на землю и всхлипываю. — Я связки потянула, когда падала.

Чтоб ты упился и тоже свалился в овраг, чертов Максуд. Еще и дружка своего Хамзата прихватил…

— Как меня зовут, да? — чешет затылок мужчина. — Так ты же сама сказала, Росомаха. Пускай будет, мне нравится. А вот с тобой что делать, не скажешь?

— Я сейчас встану, — бормочу и делаю героическую попытку подняться с земли.

— Ладно, сиди, — он наклоняется ко мне и крепко берет за талию.

Рывок — и я болтаюсь головой вниз, переброшенная через плечо. Прямо передо мной широкая мужская спина, обтянутая черной трикотажной тканью. Правда, перевернутая. Меня целомудренно удерживают за коленки, а не за зад, но я все равно краснею.

— Извини, что не как жених невесту, но сама понимаешь, спина. Я, ты знаешь, не очень молодая росомаха, — говорит мужчина извиняющимся тоном и шагает по направлению к дому.

— Не прибедняйтесь, — ворчу, цепляясь за его ремень. — Ходите вы довольно резво.

Не вижу его лица, скорее слышу, как он улыбается.

— Не тяни так сильно за ремень, детка, я потеряю штаны. Я немного сбросил в весе.

— И за что мне тогда держаться? — недовольно бубню. — У меня не такой большой выбор.

— Ни за что не держись, мы уже пришли, — он вносит меня в дом, спускается по ступенькам и сваливает на диван, стоящий в большой просторной комнате.

— Можно и поаккуратнее, — продолжаю бубнить, переваливаясь на здоровую ногу, — ладно не как невесту, но и не как мешок с картошкой.

— Ты есть хочешь, невеста? — не обращает внимания мой спаситель и кивает головой в сторону кухни. Она здесь же, на этом этаже, прямо по коридору. — Есть ветчина, помидоры сыр и лаваш. Можно сделать горячие бутерброды.

Меня снова простреливает, только теперь уже в мозг. А что, если я поем, и Росомаха тоже объявит меня своей собственностью? Дичь, согласна, ну а белый платок на голову не дичь? Откуда я знаю, на кого распространяются местные обычаи?

— Нет, спасибо, я не голодна, — отвечаю поспешно.

— Ну может, чай? Сок? Кофе тебе не нужно, — смеряет меня оценивающим взглядом Росомаха.

Мои глаза радостно вспыхивают, и тут же мгновенно тухнут.

Пить тоже нельзя. Мадина четко сказала, ничего. Даже воду нельзя. А пить так хочется, будто я по пустыне неделю шла.

Торопливо мотаю головой. Росомаха смотрит подозрительно, и я вообще отворачиваюсь. Пускай думает что хочет.

— Ладно, давай свою связку.

Мы вместе смотрим на мою грязную расцарапанную ногу.

— Может, мне ее сначала помыть? — спрашиваю Росомаху. Он снова чешет затылок.

— Да, не мешало бы. Давай я помогу тебе пройти в ванную. Как раз на руках кровь запекшуюся смоешь.

Он вдруг замолкает ненадолго, разглядывая меня, а потом говорит странно сдавленным голосом.

— Ты же совсем девчонка. Нужны они тебе, эти массажи?

— Не ваше дело, — нахохливаюсь, сложив на груди руки, а сама замираю. Хоть бы не догадался, хоть бы не догадался…

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Росомаха задумчиво качает головой, продолжая меня разглядывать.

— Отходить бы тебя лозиной, да некому, видимо. Но ты права, это не мое дело.

Гордо молчу в ответ, и он протягивает руку.

— Вставай, только ступай на пятку. Я потом перетяну и станет легче. Ты угадала, это не разрыв связок, ты их потянула.

Он помогает мне подняться и ведет к лестнице на второй этаж. Всю дорогу наверх я размышляю, как буду мыться, стоя на одной ноге. Надеюсь, Росомаха не собирается мне помогать? А он будто мои мысли читает.

— Вот здесь поручни, за них можно держаться. Можешь мыться сидя, если удобно, — открывает дверь в ванную, и я с удивлением рассматриваю всякие приспособления. И правда удобно.

— Вы тоже тянули связки? — спрашиваю восторженно. — И наворотили у себя в доме такие штуки?

— Это не мой дом, я его снимаю, — уклончиво отвечает Росомаха. — Ладно, хватит болтать, я спать хочу. Кстати, твоя комната от лестницы налево, запомнила? И давай, шевелись. Держи чистое полотенце, я тебе сейчас принесу свою футболку. Платье выбрось, им теперь даже полы не вымоешь.

Он приносит белую, чистую футболку, я закрываю дверь и с наслаждением встаю под теплые водяные струи. Шиплю, смывая запекшуюся кровь со ссадин, но потом с удовольствием намыливаюсь гелем. Мужским, пахнущим хвоей и немного табаком.

Прихрамывая, выхожу из душа и двигаюсь к лестнице. Снаружи дом кажется совсем небольшим, а в коридор выходит целых четыре двери. Как он сказал, налево от лестницы моя?

Внизу на диване нахожу задремавшего Росомаху. Рядом на полу стоит не просто аптечка, а настоящий аптечный склад в трехярусном контейнере. Там даже есть отсек с хирургическими инструментами. Значит, не соврал, он действительно врач. Чуть касаюсь плеча, и мужчина резко поднимается на локте.

— Я уже думал, ты утонула, — кривится недовольно, но я молчу и опускаюсь на диван, а он садится перед диваном на корточки.

Его движения точные и профессиональные, он обрабатывает мои ранки быстро и относительно безболезненно. Я бы точно возилась втрое дольше.

Ногу смазывает мазью и перетягивает эластичным бинтом.

— Ну все, Мадина, так ходить будет легче, — поднимает голову. — Ты как?

— Спасибо вам, вы мне очень помогли! — говорю искренне, я ему правда очень благодарна. — Единственное, все болит, будто я столетняя бабка.

— Ясно, что болит, — Росомаха роется в контейнере и достает блистер с таблетками, затем на мгновение задумывается и достает еще один. — Вот, выпьешь обезболивающее и нормально выспишься.

Он приносит воду в стакане, ставит на стол и рядом на салфетку выкладывает таблетки.

— Справишься? Я спать пойду, глаза закрываются, — он зевает, я согласно киваю. — Спокойной ночи, Мадина.

— Спокойной ночи, Росомаха, — улыбаюсь в ответ, и он вдруг меняется в лице.

— Слушай, — подходит ближе, — может тебе деньги нужны? Или еще какая-то помощь?

Я сразу подбираюсь. Деньги мне не нужны, у меня есть. В сумке, которую отобрал Максуд. Там и деньги, и карточки, и телефон. Мне бы только домой добраться.

— Если можно, отвезите меня завтра в город.

— Я завтра улетаю. Попрошу соседа, он отвезет, — мужчина колеблется, как будто хочет что-то сказать, но передумывает. — Все, я ушел.

Смотрю на стакан воды как удав на кролика. Желудок сводит от голода, а за воду я, кажется, готова убить. Максуда, например, легко.

Но воду же нельзя? А как тогда пить лекарство? Или с лекарством можно?

Только протягиваю руку, вспоминаю, что лекарство на пустой желудок принимать нельзя. Но есть у Росомахи мне тоже нельзя. Неотрывно смотрю на стакан как зачарованная.

Следуя логике Мадины, если меня покормили в отеле завтраком, значит я автоматически перехожу в собственность отеля? Чушь, конечно. Или не чушь? Я ведь оплачиваю еду, даже если там «ультра он инклюзив»? Получается, в идеале, я должна здесь еду украсть!

И тут меня осеняет. Надо купить ее у Росомахи, и тогда все встанет на свои места. Деньги я подумаю, как ему вернуть, спрошу у соседа.

Как же здорово я придумала!

Прихрамывая на обе ноги, несусь в кухню. Нахожу все, что предлагал хозяин дома, и с удовольствием уминаю большой бутерброд. Греть его не решаюсь — Росомаха уже десятый сон видит, и будить его настоящее свинство.

Возвращаюсь в гостиную, но ни лекарства, ни воды не нахожу. Растерянно оглядываюсь, даже под стол смотрю. Нет нигде. Поднимаюсь по лестнице, где там моя комната, направо?

Толкаю дверь и вижу на столе стакан с моими таблетками. Какой же ответственный и заботливый мне попался спаситель! Запиваю их водой, причем воду вытряхиваю из стакана до последней капли.

Снимаю футболку и ныряю в разобранную постель. Тело приятно холодит, будто я на шелковом белье. С удовольствием вдыхаю витающий в комнате аромат — незнакомый, но очень приятный. Я бы сказала, волнующий…

Кажется, что я плыву, меня покачивает, и я постепенно погружаюсь в сон.

Мне снится свадьба. Я стою в белом платье и в облаке кружевной, невесомой фаты. Я знаю, что я в нем очень красивая, все вокруг ахают и перешептываются. А меня волнует одно — мой муж. Я выглядываю его, вытягивая шею, но бесполезно, его нигде нет. Знаю, что он где-то здесь, он рядом, но почему не со мной, не понимаю.

Вижу маму и Азата. Мама нарядная и красивая, она вытирает глаза, а я не понимаю, почему она плачет. Я ведь такая счастливая!

Азат сдержанно улыбается, рядом с ним сверкает глазами Максуд. Он в бешенстве, и я точно знаю, что причина в нем, в моем муже. Ну где же он?!

Открывается дверь, и я с удивлением осознаю, что я в спальне. Лежу на широкой двуспальной кровати, подо мной шелковая простынь. Сверху тоже. И больше ничего. Правильно, я же вышла замуж, и сейчас у нас будет брачная ночь. Моя первая брачная ночь с моим мужем. Мы с ним будем только вдвоем, это даже звучит волнительно.

В нос бьет тот самый аромат, которым пропахла моя подушка — аромат мужского парфюма и… моего мужа. Так пахнет мой муж!

Слышу шорох сбрасываемой одежды, и пальцы ног сами собой поджимаются. Это так непривычно и… будоражаще!

Он склоняется надо мной, и я наконец вижу его лицо, хотя почему-то нечетко. Очень размыто, на глазах будто пелена. Как будто я плачу, но я ведь не плачу, я радуюсь. Это такое счастье, что мой муж довел Максуда до бешенства!

— Ты смотри, сама пришла! — говорит муж, нависая.

Я удивлена и немного обижена.

— Я могу уйти, — делаю попытку встать, но он легко надавливает на плечи.

— Да нет уж, лежи, раз пришла, — забирается под простыню, прижимается ко мне твердым мускулистым телом, и я понимаю, что он полностью обнажен.

Кровать прогибается под нашей тяжестью, и это оказывается очень волнительным. Я ни разу не лежала в постели с обнаженным мужчиной, и как же хорошо, что он мой муж! Мама была права, с мужем я чувствую себя легко и раскованно.

Кладу ему руки на затылок и запускаю пальцы в густые, длинные волосы. Они у него темные, теперь я даже вижу его лицо, потому что картинка уже не такая размытая.

— Ты красивый, — говорю с улыбкой и глажу его по щеке, — очень.

— Хм… а это важно? — он покрывает поцелуями мою шею, я выгибаюсь навстречу. Его руки сжимают мое тело, и в животе начинают порхать бабочки.

— Конечно! — смеюсь. — Ты ведь мой муж!

Он останавливается, всматриваясь в меня, и я сама тянусь к нему губами.

— Э, нет, постой, милая, — он отворачивает мое лицо, — я не целуюсь.

Снова становится обидно, не очень понятно такое отношение. Но потом меня осеняет.

— У тебя заеды?

— Чего? — муж снова вглядывается мне в лицо.

— Заеды, — объясняю, — которые на губах, в уголках. Когда у меня были заеды, я даже есть не могла, не то, что целоваться!

Он молчит, но продолжает крепко меня держать.

— Тебе сколько лет? — спрашивает внезапно, и я снова глажу его по лицу, хочу разгладить вертикальную складку между бровями.

— Двадцать.

— Сколько ты стоишь?

Отворачиваюсь. Значит, все-таки это Азат выдал меня замуж и потребовал выкуп, как и говорила Мадина. А я надеялась, что сама нашла такого прекрасного мужа…

— Дорого, — говорю, глядя в сторону, — меня же специально учили. Отец. Приемный. Чтобы дороже потом было.

Я хочу многое сказать, но язык не слушается, еле ворочается. И губы тоже едва шевелятся, но муж меня понимает.

— Скотина, — цедит он сквозь зубы.

— Нет, — качаю головой, — это не он. Это Максуд. Он меня украл.

Мой муж хмурится, и мне хочется плакать. Опять этот Максуд! Нет, не позволю испортить свою брачную ночь с таким потрясающим мужем.

— Поцелуй меня, — говорю тихо и тянусь к нему.

— Черт! Не знаю, почему, но я сам этого хочу, — он наклоняется так низко, что от его дыхания дрожат мои ресницы. Притягиваю его к себе за затылок и говорю в самое ухо:

— Я не верила, а оказывается, это правда!

— Правда? В чем? — он переспрашивает так же тихо и прикусывает мочку уха.

— В бабочках! Представляешь, они порхают!

— Где?

— В животе! Я думала, это сказки! А теперь с тобой понимаю, что это правда.

И тут муж ведет себя совсем странно. Утыкается в меня лбом и стонет, потом порывисто целует в ключицу, будто хочет укусить. Его руки упираются по обе стороны от меня, его тело горячее и тяжелое. Он не говорит, он стонет сквозь зубы:

— Все, Мадина, поздно. Теперь я не остановлюсь, — и впивается в губы таким жарким поцелуем, от которого я почти теряю сознание.

Губы моего мужа сухие и терпкие, и мне это безумно нравится. Я потому и не люблю целоваться. Парни, с которыми я целовалась, только слюнявили мне рот и вызывали чувство брезгливости.

Сейчас все не так. Мужские губы обхватывают мои губы, они твердые и настойчивые, и я поддаюсь. Приоткрываю рот и охаю, когда внутрь проталкивается такой же твердый и настойчивый язык. Это так приятно, что я запускаю руки в густые волосы и отвечаю на ласки.

Наши языки сплетаются, губы впиваются друг в друга, и я бы так целовалась всю ночь. Но мой муж отрывается от меня и шепчет:

— Откуда ты такая взялась, ммм?

— Какая? — шепчу в ответ.

— Настоящая, — он прикусывает нижнюю губу, посасывает ее, — не похожая на других.

— Я правда тебе нравлюсь? — спрашиваю, плавясь от удовольствия.

Мне хочется услышать, что он меня любит, но, наверное, для этого мы мало знакомы. Надо дать ему немного времени. Хотя я, к примеру, уже влюблена по уши. И тоже возбуждена.

Иначе как объяснить, что между ног становится мокро, а соски торчат, и мне хочется самой тереться о тугие мышцы груди моего мужа? Она покрыта колючими волосками, и я начинаю медленно двигаться, держась за его бедра, а сама провожу языком по нависшей сверху шее.

Она тоже терпкая и немного соленая, потому что жарко, и мы оба в капельках пота.

— Ты что со мной делаешь? — слышу над ухом хриплое.

— То же, что и ты со мной, — отвечаю шепотом.

Он скользит губами по шее, его влажное дыхание опускается ниже. Непроизвольно подаюсь навстречу, и когда губы захватывают ноющий от возбуждения сосок, вскрикиваю от пронизывающих до дрожи ощущений.

Непривычное, сладкое томление расползается волнами. Тело перестает слушаться, внизу живота уже никакие не бабочки, там закручивается воронка, уходящая туда, где так мокро, что мне стыдно и неловко перед мужем. Он сейчас решит, что я похотливая и развратная, но я ничего не могу сделать.

Его язык дразнит по очереди то один сосок, то другой. Облизывает, теребит и всасывает, а я извиваюсь в сильных руках, которые крепко держат, и уже не сдерживаясь стону:

— Еще, еще, аааахх…

В ответ муж сам глухо стонет и коленом раздвигает мои ноги, вдавливаясь твердым возбужденным пахом. У меня кружится голова от его запаха, от того, что я прижата к кровати тяжелым мужским телом.

Кладу руки на его ягодицы и подаюсь бедрами ему навстречу. Но он, наоборот, отодвигается, а следом меня пронзает острой волной удовольствия, когда мокрой промежности касаются его пальцы.

Я вскрикиваю и ахаю одновременно. Меня никто и никогда там не трогал, только я сама. Но это не идет ни в какое сравнение с теми ощущениями, которые вызывают его руки.

Он размазывает влагу по разгоряченной, набухшей плоти, водит вокруг входа, а у меня внутри все горит. Мне мучительно мало его рук, невыносимо хочется большего. Двигаю бедрами, насаживаюсь на его пальцы, хватаясь за хорошо прокачанные плечи.

Какое восхитительное тело у моего мужа!

— Такая чувствительная, нежная девочка, — шепчет муж, и я сама нахожу его губы.

Он отзывается мгновенно, проникает в меня языком, а снизу толкается пальцем. Там настоящий потоп, раздаются хлюпающие звуки, но мне больше не стыдно. Может потому, что моему мужу это нравится, он упирается лбом в плечо, покрывает поцелуями, прикусывает ключицу. И я снова выгибаюсь.

— Теперь ты меня потрогай, — он берет мою ладонь, тянет вниз и накрывает ею тугую головку члена.

Конечно, я знаю, как выглядит мужской член, но я не подозревала, какой он шелковистый и гладкий наощупь. Муж двигает моей рукой, задает темп, и я подстраиваюсь. Он снова завладевает моим ртом, наши языки танцуют какой-то дикий, сумасшедший танец.

— Ты была у врача? — зачем-то спрашивает муж, дыша мне в ухо тяжело и перерывисто.

— Да, — во рту сухо, язык прилипает к гортани, — есть справка… у мамы… Она… водила…

— Хорошо, — он гладит мои волосы, палец выходит из меня, и я чувствую у входа разгоряченную плоть.

Мне немного страшно. Снова хватаюсь за плечи, его мышцы напряжены, отчего кажутся каменными. Снизу возникает сумасшедшее чувство распирания, инстинктивно отодвигаюсь, но муж вдавливается сильнее, и я оказываюсь полностью обездвижена.

— Что ж ты такая тугая, а? — выдыхает он рвано, резко толкается бедрами, и меня будто насаживают на раскаленный железный стержень.

Я не просто кричу. Я ору.

Рот зажимает рука, пахнущая моими соками, а надо мной нависает грозное лицо мужа. Только я его почему-то не вижу. Только слышу:

— Это как, блядь, называется? Ты что, девственница?

— Я… Ты… — меня переполняет обида, в груди все горит. И промежность горит. Слезы сами текут из глаз, а я не могу их вытереть. Руками упираюсь в плечи мужа, пытаясь его с себя столкнуть.

Наивная. Как можно столкнуть с себя бетонную плиту?

— Ты же сам хотел… Вам же всем нужны… Вы сами говорите… — лепечу беспомощно.

Мама каждый раз, когда заводила разговор о замужестве, повторяла, что мужчины ценят девственность. И все хотят брать в жены только девственниц. Почему тогда мой муж себя так странно ведет? Если бы я только могла задать все эти вопросы, но язык еле шевелится.

— Кто мы? — тупит муж.

— Мужчины, — я не сдерживаюсь и всхлипываю, отворачиваясь, — вы помешаны на девственницах.

— Пиздец… Ой, прости, — спохватывается муж и переносит вес на локоть. Второй рукой берет меня за затылок и поворачивает обратно. — Ну все, тихо, тихо, чшшш… Не плачь… Расслабься, сейчас боль уйдет. Все будет хорошо, маленькая, я просто не знал…

Он вытирает ладонью мои мокрые щеки, а потом касается их губами, высушивая, и снова покрывая поцелуями. И я действительно расслабляюсь, уступая его магнетизму.

— Соленая девочка, — слышу, как он улыбается.

Муж целует меня в губы, но теперь совсем по-другому, не так как сначала, и я сама не знаю, как мне нравится больше. Рвано и порывисто или вот так, нежно и глубоко? По-всякому нравится…

— Лейла знала, что ты… девочка? — шепчет он мне на ухо.

На слове «девочка» мужской голос срывается на хрип, и по телу пробегает дрожь. Это звучит слишком интимно, и я как дура, вместо того чтобы обижаться дальше, чувствую, как в груди снова зарождается исчезнувшее томление. Оно вытесняет и обиду, и даже боль, хоть твердый горячий член по-прежнему внутри меня.

Кажется, он достает до легких, потому что дышать все еще тяжело. Но ощущение жжения уходит, сейчас я чувствую только, как изнутри давит и распирает. И пульсирует…

— Знала, — отвечаю шепотом, а сама начинаю медленно ерзать под тяжелым телом, сжимая стенки влагалища, — мы с ней были у врача.

Муж издает непроизвольный стон, заглядывает в лицо.

— Что ты делаешь, мелочь? Дразнишься?

И толкается в меня бедрами. Тоже стону, но не от боли. Мощный разряд молнией пронизывает снизу и волнами расходится по телу.

— Что это? — изумленно таращусь на мужа, а он снова толкается, на этот раз сильнее.

Сладкий разряд и волны. Это не оргазм, но это так восхитительно, что хочется еще. Больше и больше. До разрядки далеко, я будто стою у подножия вершины, до которой мне надо добраться.

Вскрикиваю, подаваясь навстречу, и цепляюсь пальцами за простыню.

— Это секс, мелочь, — хищно скалится муж, — и я сейчас кончу, если ты будешь так давать. Давно я, блядь, себя скорострелом не чувствовал.

Он разводит мои ноги сильнее, берет руками под ягодицы и двигается, двигается, двигается во мне, а я то хватаюсь на его шею, то снова цепляюсь за простыню. С каждым его толчком меня уносит вверх, все ближе к вершине.

— Я хочу, чтобы ты кончила со мной, маленькая, — слышу горячий, исступленный шепот где-то там, вне затуманенного сознания. Киваю и сглатываю накопившуюся слюну.

Муж встает на колени, подтягивает меня выше, и я чувствую его пальцы на моей разгоряченной, истерзанной плоти. Он собирает соки нашего с ним общего возбуждения, и когда его палец находит клитор, выгибаюсь дугой.

Мне кажется, я что-то бессвязно говорю, но я ничего не слышу. В ушах гулко шумит кровь, в висках пульсирует. Мой муж мерно вбивается в меня до упора, в том же ритме стимулируя клитор, а я извиваюсь под ним, кусая себя за пальцы.

Громкие хлопки тела о тело, хлюпающие звуки, наши с ним стоны — это сумасшедшее крещендо достигает верхней точки, и у меня в голове взрываются звезды, а по телу волнами идут сладкие судороги.

Муж не ложится, падает на меня, из его грудной клетки вырываются рваные хрипы. Мускулистое тело так напряжено, что мышцы кажутся каменными. Член становится просто огромным и начинает ритмично сокращаться.

Внутрь меня выплескивается теплая жидкость, муж делает еще несколько движений, вдавливаясь в меня до основания. Как сквозь туман слышу свои крики, которые заглушаются его протяжным стоном.

— Блядь, девочка, тебя что, под меня делали? — слышу исступленный шепот, но пересохшие губы отказываются подчиняться, и я только стону в ответ.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Влажная ткань скользит по телу — меня заботливо обтирают, а потом поднимают на руки и перекладывают на другую половину кровати.

— Сейчас, маленькая, я сменю белье, — шепчет мне на ухо муж и совсем скоро перекладывает обратно.

Ловлю его за шею и притягиваю ближе.

— У тебя такой сексуальный голос! — говорю теперь уже я ему на ухо. В темноте сверкает белоснежная улыбка. Наверное, если я скажу мужу, что у него красивые зубы, это будет не самый удачный комплимент. Так что решаю помалкивать.

Подо мной прохладный пахнущий шелк, он приятно холодит кожу, и я вытягиваюсь всем телом, запрокидывая руки за голову.

Муж поправляет простыню и ложится на бок, подперев голову локтем.

— Ты сегодня пила таблетки? — спрашивает, двигаясь ближе.

Говорить не хочется в голове еще туман после ошеломительного оргазма. Я же пила таблетки? Пила. Целых две. Киваю и снова вытягиваюсь, прижимаясь спиной к холодящему шелку.

— Тебе так нужны деньги, Мадина? — спрашивает муж, приблизив лицо к моему.

Снова киваю. Кому же они не нужны?

— Зачем?

Разлепляю сухие губы.

— Учиться хочу. И пить…

Где-то он берет воду — наверное, на тумбочке. Придерживает мою голову, пока я пью, и меня затапливает восторженное чувство. Я влюблена в своего мужа по уши.

— Мне так с тобой повезло, — говорю с благодарностью, потому что после того, как попила, говорить немного легче.

На бедро мне ложится тяжелая рука.

— Красивая такая… — слышу хриплый шепот. Шероховатая ладонь ползет вверх, потом вниз, повторяя изгибы. — Красивая…

Я еще минуту назад почти спала, но от звука его голоса, от пронизывающих прикосновений снова ощущаю зарождающийся жар между ног и внизу живота. Рука поднимается выше и задевает сосок. Он мгновенно твердеет, муж наклоняется и шумно втягивает его губами вместе с воздухом.

Меня скручивает спазм, а он начинает посасывать соски по очереди, заставляя меня стонать и выгибаться навстречу его требовательному языку.

— Я тебя хочу, — говорит он, отрываясь от моей груди и нависая сверху, — еще. Это пиздец какой-то. Что ты со мной делаешь?

Берет меня за руку, тянет вниз, и я чувствую твердый стояк. Между ногами жжет и саднит.

— Мня там больно, — отвечаю тоже шепотом, и он запускает руку между бедер.

— Не бойся, туда не буду. Я же везде первый, да?

Хочу возмутиться, но на рот ложатся шероховатые пальцы.

— Хочешь еще кончить, Мадина?

Чувствую, как внизу становится влажно, там так сладко ноет, что я лишь беспомощно киваю.

— Хочу…

Его губы скользят по телу вниз, а рука уже раздвигает ноги.

— Расслабься, Мадина, тебе никто так не делал?

Мотаю головой. Какие странные вопросы задает мне муж. Конечно никто. Никто еще не касался там меня…

— Ааааах, — выдаю протяжное, потому что его язык касается моей набухшей плоти, и я выгибаюсь, приподнимая бедра.

Но меня сразу же возвращают обратно, крепко стиснув, а дальше начинается настоящая пытка, сладкая и невыносимая.

Мне повезло, мой муж опытный мужчина, который хорошо знает, как доставить удовольствие. Его язык то кружит вокруг разгоряченного входа, то теребит клитор, то лижет промежность, а я извиваюсь под ним, цепляясь за простыню или хватаясь за его голову.

Хочется двигаться, хочется насадиться на его язык, но муж фиксирует мои бедра, и я ничего не могу сделать. Могу только громко и протяжно стонать от каждого движения языка, который достает до самых чувствительных местечек.

Взрываюсь волнами, судорожно сокращаясь, и потом еще некоторое время ловлю отголоски сумасшедшего оргазма, пока мое тело оглаживают настойчивые мужские руки.

— Умничка, хорошая девочка, — шепчет муж, покрывая мое лицо поцелуями, — а теперь я.

Он подтягивает меня вверх по подушке, сам становится на колени напротив моего лица и берет меня за подбородок.

— Ты точно ни разу не делала минет, Мадина?

Мотаю головой, и он легонько нажимает пальцами на щеки.

— Тогда я осторожно. Не зажимайся, открывай ротик.

Чувствую, как мне в губы упирается твердый член. Несмело приоткрываю рот и провожу языком по шелковистой головке. Мне нравится вкус моего мужа, и я обхватываю головку губами.

— Умница. А теперь пососи, Мадина, как леденец.

По глухим стонам понимаю, что все делаю правильно, и моему мужу так нравится. Он толкается дальше, но я непроизвольно отшатываюсь, и он берет меня обеими руками за затылок.

— Расслабься и дыши носом. Не бойся, девочка, я неглубоко.

Проталкивается в рот и начинает двигаться, насаживая меня на свой немаленький член. Теперь я точно понимаю, что он немаленький. Головка упирается мне в небо, я глажу бедра и живот мужа, ощущая под руками каменные мышцы. У него такой пресс, ммм…

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Еще несколько толчков, муж выдергивает член, хватает меня за руку и водит ею по напряженной, горячей плоти. Член набухает у меня в руке и выстреливает на грудь теплым терпким семенем.

Мы с ним оба громко стонем — он от удовольствия, а я от счастья, что у меня все получилось, и моя первая брачная ночь прошла так, как я всегда мечтала. Чтобы было много любви и секса.

Муж стирает с меня сперму полотенцем, и я проваливаюсь в сон. Последнее, что помню, как он прижимает меня к своей груди и хрипло шепчет:

— Ну почему ты ненастоящая, Мадина? Как же жаль, что ты ненастоящая…

Сквозь сон слышу мужские голоса, которые раздаются на достаточном расстоянии. Может, они звучат в моей голове? Значит, я еще сплю. Или нет?

— Ты нормальный? Кого ты мне прислал?

— А я при чем? Я что ли ее выбирал? Сам сказал, чтобы чистенькая была, я только озвучил твои пожелания.

Это так соседи орут? Боже, почему мне вечно не везет с соседями?

Стону и накрываю голову подушкой. Теперь голоса звучат приглушенно.

— Я не это имел в виду. Я имел в виду, чтобы не потасканную.

— Да ясно… Слушай, а как она у тебя в спальне оказалась? Я же отправил ее в гостевую?

— Не знаю. Сама пришла. Ты сказал, что отбой, я выпил лекарство и вышел пройтись. Потом вернулся, она у меня в кровати. Откуда я знал, что она девственница? — первый голос звучит зло и раздраженно.

— Черт, — второй тоже явно раздосадован. — Ты спросил, зачем она к Лейле работать пошла?

— Спросил.

— Что сказала.

— Что они все говорят. Деньги нужны. Кстати, почему таблеток было две?

— Как две? Три, как обычно.

— Да нет, две, я еще и удивился. Хотел спросить, но ты спал, не стал будить.

— Три там было, я хорошо помню. Может, одна закатилась? Ты смотрел под кроватью?

— Под кроватью? Почему под кроватью? Они в гостиной лежали, на столе.

— Я эти таблетки Мадине оставил, она связку потянула, ну и чтобы спала лучше. А твои тебе в комнату принес, чудило.

— Нет там ничего в комнате, я бы увидел.

— Конечно нет. Их девчонка выпила. Ну теперь все ясно, почему ты говоришь, что она странно себя вела. Они же на тебя рассчитаны, на лося, а Мадина в три раза меньше тебя весит.

Мужчины матерятся друг на друга, и я сильнее прижимаю подушку. Ну что за соседи, мало того, что ругаются, теперь еще и матом. Бесят!

А вот Мадину жалко, сами идиоты что-то напутали, а она теперь виновата. У мужчин всегда так, во всем виноваты женщины независимо от страны.

— Слушай, может останешься? Надо бы разобраться.

— Вот и разбирайся, а я на самолет опаздываю, мы и так задержались.

— Ладно, поехали. Телефон Лейлы сбрось, я ей позвоню.

— Сброшу. Ну ты в голову не бери, может она по третьему кругу девственница. Они такое на раз практикуют…

Голоса отдаляются, слышу вдалеке гул, будто стрекочет огромный кузнечик. Снимаю с головы подушку и открываю глаза.

Я лежу в светлой комнате на широкой двуспальной кровати. В распахнутое окно вливается утренняя прохлада, занавеска колышется от легкого ветерка. Натягиваю до подбородка простыню и закрываю глаза.

Какое прекрасное утро! Даже соседи, орущие под окнами, не в состоянии мне его испортить. Причем соседи явные маргиналы.

Какая-то дурища влезла в кровать к одному из них, разве такое может быть с нормальными людьми? Точно маргиналы, только зря разбудили. Надо еще поспать, потому что… потому что… потому что что?

Потому что я вышла замуж.

Щелк — в голове включается рубильник, и все события вчерашнего дня встают передо мной с пугающей ясностью.

Меня украл Максуд и увез в дальнее горное село. Пригрозил выдать замуж за огромного волосатого Хамзата, если я не соглашусь стать его любовницей. Сестра Хамзата тайком вывела меня из дома, по дороге я наткнулась на ДТП, и меня подобрал Росомаха. Я у него в доме. Он обработал мне раны и отправил спать.

Я и пошла спать. Всю ночь мне снился очень реалистичный сон, как будто я выхожу замуж. И что у меня брачная ночь с мужем. И что у нас все получилось. И я радовалась, что теперь никакой Максуд меня не украдет.

Резко сажусь в кровати и охаю. Очень странные ощущения распирания, будто я… будто меня… будто со мной… В общем, странные. И тело непривычно ломит, словно меня разобрали по косточкам, а потом снова собрали.

Отбрасываю простыню и ошеломленно рассматриваю постель под собой. Чисто. Но на ногах подозрительные разводы. Он же обтирал меня во сне, да? Или…

Холодею.

Или это был НЕ СОН???

Взглядом натыкаюсь на тумбочку возле кровати. Деньги.

Деньги? Откуда? Еще и так много?

Никогда не видела такую кучу денег.

Смотрю то она простыню, то на деньги, то на себя, а в голове разрозненные эпизоды выстраиваются в точную логичную и завершенную картину. И от этой стройной логичной картинки хочется завыть в голос.

Росомаха говорил о массаже и массажистках. Почему я сразу не сообразила, почему не насторожилась? Мужчина живет один и вызывает на дом массажистку. Дура! Как я могла забыть, что я совсем в другой стране!

Здесь не принято говорить о борделях и девушках легкого поведения, но это не значит, что их здесь нет. Массажные салоны и сауны — вот как здесь их называют. И вчера меня спутали как раз с такой девицей.

Слетаю с кровати, но не могу свести вместе ноги, кажется, они сейчас разъедутся в стороны. Снизу ощущение, будто мой ночной «муж» кое-что во мне оставил. Но почему я была уверена, что тот мужчина — мой муж?

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Таблетки! Те двое под окнами ругались, что тупица Мадина выпила не те таблетки. Мадина? Так звали сестру Хамзата.

Боги, я же так назвалась Росомахе! Мадина — это я, и я что-то выпила такое, отчего впала в то странное состояние, когда сон казался явью. Или наоборот?

Вцепляюсь руками в волосы. Но разве здесь кто-то еще был? Я не видела никого, кроме Росомахи. Помню длинные волосы и тренированное, мускулистое тело. Все-таки он, Росомаха?

Мерзавец. А казался таким участливым помощь предлагал. Какие же мужчины коварные…

Закрываю лицо руками и падаю на подушку.

Пытаюсь вспомнить подробности, но все как будто в тумане. Хотя чему я удивляюсь, обычно так и выглядят все сны, которые мне снятся — полный бред. То я посреди площади вместо памятника стою. Голая. То меня президентом выбирают, а я на инаугурацию забываю трусы одеть.

А тут подумаешь, замуж вышла и с мужем переспала. Вполне безобидный сон, если бы только…

Если бы только я не переспала по-настоящему.

Неизвестно, с кем.

Лежать, тупо разглядывая потолок, не лучшее решение. Даже если на душе тошно, а внутри тихо плачет девочка, которая мечтала, чтобы ее первый раз был с любимым мужчиной.

С другой стороны, все могло быть намного хуже. Им мог стать подлый негодяй Максуд или трусливый Хамзат. А еще хуже, что они могли это сделать силой.

Росомаха меня подобрал, привез домой, полечил. Уверена, не обмани я его, он бы и не подумал мною воспользоваться. А так даже деньги оставил. Много.

Глядя, как над Росомахой постепенно разгорается сияющий нимб, моя внутренняя девочка упрямо возражает:

«Не заступайся за него. Он сначала тебя полечил, отправил спать, а потом пришел. Он же думал, что ты после аварии, так дал бы отдохнуть. Все они, мужчины, одинаковые!»

Мне нечего ей возразить, но я не могу позволить себе лежать и плакать вместе с ней до конца своих дней. Как минимум надо помыться после такой бурной ночи.

Выхожу в коридор, оглядываясь по сторонам, но похоже, в доме никого нет. По памяти нахожу ванную комнату и ошалеваю от того, насколько не вписывается в окружающий интерьер роскошная отделка и дорогая сантехника. Одно душевое ограждение чего стоит!

Кстати, диван в гостиной тоже мне вчера показался слишком роскошным.

Достаю из шкафа чистое полотенце и захожу в душ. Под струями воды становится немного легче. Постепенно туман рассеивается, и я даже вспоминаю отдельные фразы Росомахи, сказанные ночью.

Он определенно принял меня за проститутку, а мои односложные ответы только подогрели эту уверенность. Вспоминая это, хочется стукнуться о светлый кафель.

Росомаха спрашивал о Лейле, а я решила, что он говорит о маме. Мою маму зовут Лариса, но Азат называет ее Лейла, ему так больше нравится. И она сама уже стала так себя называть, вот только вряд ли с ней знаком Росомаха. Зато вполне возможно, что хозяйку массажного салона зовут Лейлой. Да не возможно, а скорее всего.

Конечно, так я еще не вляпывалась. На стажировке меня принимали за горничную, в офисе меня принимали за разносчицу пиццы, прохожие принимали меня за промоутера, но никто и никогда не принимал меня за проститутку. Даже когда мы с друзьями ездили в Амстердам и гуляли по улице Красных Фонарей.

Обматываюсь полотенцем и выхожу из душа. И когда прохожу мимо лестницы, меня простреливает.

Налево! Росомаха говорил, моя комната налево. А я вчера свернула направо.

Открываю дверь в комнату справа и мысленно молюсь, чтобы оказалось, что я ошиблась, что это не та комната. Но с абсолютной ясностью вижу, что именно здесь провела ночь. Куча денег на тумбочке лучшее тому доказательство.

— Видишь, — говорю вслух умолкнувшей внутри девочке, — я сама виновата. Перепутала комнаты и влезла голой в кровать к Росомахе. Что ему еще оставалось думать? Или делать?

«Так сильно нужны деньги, да? — вспоминаю тяжелое дыхание на своей шее, и по телу врассыпную бегут мурашки. — Хочу еще, пока я везде первый…»

От этих горячих воспоминаний заливаюсь краской до корней волос. Боги, что же он обо мне подумал? Что я теперь пойду по рукам как проверенный и готовый к употреблению товар?

И тут в голову приходит такая простая мысль, что я от неожиданности сажусь на кровать, которая, к слову, тоже стоит немаленьких денег. А ведь теперь ни Максуд, ни Хамзат мне не страшны.

Меня никто не станет похищать, меня не смогут выдать замуж — в их понимании я теперь порченый товар. Слишком большим соблазном, как выяснилось, была моя девственность. А сейчас нет девственности — нет проблемы.

Теперь я свободна, я смогу уехать, вернуться домой. Устроюсь на работу, сниму квартиру и начну собирать деньги, чтобы вернуть Азату за обучение. А может, получится найти работу в Лозанне?

Я даже должна быть благодарна Росомахе, только бы девочка внутри перестала завывать тоненьким голоском. Но когда-то же она успокоится…

Непроизвольно глажу ладонью шелковую простыню — она действительно шелковая, ночью мне не показалось. Старательно прогоняю воспоминания, как Росомаха бережно перекладывал меня на кровати, меняя запачканную постель.

Хорошо, что он уехал. Это же он торопился на самолет? Не знаю, как бы я смогла посмотреть ему в глаза. И вспоминать о нем не надо, это были не мои ощущения, они были придуманные. Я ничего не чувствую к человеку, который стал моим первым мужчиной. Кроме стыда и досады.

Так что все к лучшему. А теперь пора думать, как добраться в город.

Быстро одеваюсь в выданные вчера Росомахой футболку и спортивные штаны. Они пахнут средством для стирки, никакого парфюма и посторонних ароматов. Это хорошо, вряд ли мне сейчас захотелось бы нести на себе запах чужого мужчины, хотя ночью мне казалось, я им вся пропиталась.

Еще одно побочное действие выпитых успокоительных. В тумбочке нахожу пустой бумажный пакет с логотипом местного парфюмерного магазина, сгребаю туда деньги, сверху кладу свое грязное порванное платье. Будет лишнее доказательство, я не собираюсь выгораживать Максуда.

Выхожу во двор. Когда Росомаха меня привез было достаточно темно, чтобы можно было что-то разобрать. А теперь интересно посмотреть, где я так опрометчиво вышла замуж. На одну ночь…

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Дом расположен в достаточной отдаленности от других строений. Я бы сказала, на отшибе, если бы здесь было село или поселок. А здесь всего несколько таких домов, дальше виднеются горы.

Снаружи дом выглядит добротно, но все же недостаточно презентабельно для такой ванной комнаты, дивана, кровати и шелковых простыней.

— Эй, это ты, что ли, Мадина? — слышу надтреснутый голос. — Это тебя нужно в город отвезти?

— Вы мне? — спрашиваю сухопарого пожилого мужчину, опирающегося на невысокий забор со стороны улицу. Густая седая борода лопатой мешает точно определить возраст, но на деда он пока не тянет.

Вопрос тупейший, потому что кроме меня здесь никого. И смотрит он на меня. А все равно спрашиваю.

Дядька тролль еще тот. Картинно оглядывается по сторонам, с надеждой смотрит в небо. Потом тычет в меня узловатым пальцем.

— Так ты не Мадина?

— Мадина, — вздыхаю, скрещивая пальцы. Хотя кого когда-то это спасало?

— Выходит, тебе. Мне постоялец мой в город тебя велел отвезти, я тебя уже два часа выглядываю.

— Какой постоялец? — недоуменно переспрашиваю. Дядька не слишком приветливо смотрит на меня из-под кустистых бровей.

— Тебе виднее, какой. Мое дело отвезти. Так что, едем? — он кивает на старый автомобиль, припаркованный прямо посреди дороги. Точнее, посреди поля, потому что называть наезженную по пожухлой траве колею дорогой явный перебор.

Устремленный на меня взгляд полон осуждения, и я полностью его разделяю. Молодая девушка рано утром выходит из дома мужчины в футболке и спортивных штанах — здесь за такое и похлеще осуждения можно отхватить. В его глазах я явно пала ниже плинтуса, но не оправдываться же мне перед каждым встречным?

— Поехали, — киваю в ответ, — только надо сначала дом закрыть.

— Зачем? — удивляется мужчина. — Туда никто не войдет.

— А если воры?

— Какой вор рискнет влезть в дом Сосланбека? — он смотрит на меня с недоумением.

— Эмм… кто такой Сосланбек? — интересуюсь. — Местный авторитет?

Дядька смеряет меня убийственным взглядом, и в его глазах я лихо пробиваю очередное дно.

— Сосланбек это я.

— Приятно познакомиться, дядя Сосланбек, — подхожу к машине и распахиваю дверцу заднего сиденья.

Дядька несколько минут хватает ртом воздух, но, похоже, Росомаха не только мне отвалил много денег. Сосланбек берет себя в руки моментально, и уже через минуту мы выезжаем на довольно сносную проселочную дорогу.

Сначала едем молча, но мне не терпится расспросить про Росомаху, и я обрушиваю на неподготовленного мужчину всю мощь швейцарских треннингов коммуникативных навыков.

Технологии общения — мой конек, а в технике «Up selling»* на потоке мне не было равных. Никто не мог так убедительно впарить гостю номер на сотню баксов дороже только потому, что у него из окна ночью видна Большая медведица. Так что раскрутить на откровения угрюмого мужика, испытывающего явный дефицит общения, не составляет особого труда.

— Я знать его не знаю, — охотно делится Сосланбек информацией, — он второй раз приезжает. Ни имени его не знаю, ни фамилии. Приезжает сам, живет уединенно. Говорит, что врач, а там кто знает. Нетребовательный, нескандальный, аккуратный. При деньгах. Оплатил мне ремонт ванной, мебель свою привез, не всю, только в тех комнатах, где живет. Ну и за проживание платит, ясное дело. Я ему говорю, дорогой, поживи у меня подольше, зачем тебе город. У нас воздух, природа, горы. Продукты натуральные, без ГМО, я ему раз в два-три дня все свежее привозил. Нет, говорит, надо мне назад, на работу.

— А сегодня вы с ним виделись? — спрашиваю как будто мне это не особо интересно. Так, мимоходом.

— А как же. Он мне сказал, чтоб я тебя отвез.

Значит, это с ним сегодня Росомаха ругался под моими окнами? Вот я балда, знала бы, что это не сон, внимательнее бы вслушивалась в разговор. А я еще и голову подушкой накрыла.

Когда въезжаем в город, солнце уже стоит высоко. Вижу несколько припаркованных машин с логотипами местной службы такси. Пожалуй, не нужно Сосланбеку знать мой адрес и мое настоящее имя.

— Остановите здесь, пожалуйста, — прошу и лезу в пакет. Там все сплошь крупные купюры, может, у него будет сдача?

— Сколько с меня, дядя Сосланбек? — спрашиваю, перебирая купюры. Вдруг где-то завалялась поменьше.

— Нисколько, — отвечает тот, — уже все заплачено.

— Как заплачено? — недоумеваю. Что-то Росомаха подозрительно щедр к рядовой «массажистке».

— А вот так, — разводит руками тот, — причем столько, что я за эти деньги должен тебя в Австралию отвезти и обратно вернуть.

— Так везите, — шучу я. Сосланбек хмыкает, и мы прощаемся довольно дружелюбно.

Дожидаюсь, пока он разворачивается и скрывается за поворотом, и беру свободное такси. Подъезжая к дому, замечаю, что у нас гости. Быстро расплачиваюсь, пихаю сдачу в пакет и толкаю калитку.

На крыльце стоят Азат с мамой, Максуда нигде не видно. Рядом с Азатом двое полицейских. Посреди двора возвышается Хамзат в окружении нескольких женщин, голоса которых кажутся мне подозрительно знакомыми.

— Марта! — кричит мама и бросается ко мне. — Доченька! Живая!

— Мой сын не виноват, она сама сбежала, — говорит крупная женщина, сверкнув глазами, и я узнаю этот голос.

*Апселлинг (от англ. upselling, upsale – «повышение продаж») — техника продаж или способ увеличения продаж, который заключается в реализации более дорогих товаров и услуг, чем изначально выбрал покупатель.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Мама Хамзата. Я не ошиблась, это она громче всех вопила под дверью. Да и сейчас хватает наглости меня обвинять. Так и подмывает сдать скандальную бабищу в полицию.

Но я достаточно трезво оцениваю ситуацию, чтобы определить главного виновника, поэтому лишь говорю:

— Скажите спасибо, что я не выбила вам окна. Вам повезло, что у меня в тот день было немного сентиментальное настроение.

Мать Хамзата возмущенно тычет в меня пальцем.

— Твоя названная дочь невоспитанная и невежливая, Азат. Даже не знаю, кто захочет такую невестку.

— Что? — я на время теряю дар речи.

Меня украли, хотели насильно оставить жить в каком-то глухом селе, и я еще и невоспитанная?

— Ты бы помолчала, Изета, — морщится Азат, — уже голова от тебя трещит. Не надо было твоему сыну нашу дочь красть. Пришли бы, посватались миром, как положено.

Зато у моей несостоявшейся свекрови язык работает как турбина. А говорят, вечный двигатель не изобрели. Пусть присоединят генераторы к маме Хамзата, хватит энергии на несколько поколений вперед.

— Да разве бы ты ее отдал? — подбоченивается она. — А то я тебя не знаю! Ты бы за нее столько заломил, Хамзату за всю жизнь не заработать. Он так и сказал мне, когда дочку твою привез. Нет, говорит, у меня, мама, денег на выкуп. А девушка понравилась. Так что, ему теперь неженатым ходить?

У меня дар речи отнимается во-второй раз. Она что вообще себе позволяет? Но Азат разговаривает с ней довольно спокойно. Ну конечно, меня же украли, не его. И почему полицейские молчат и не вмешиваются?

— Ты, Изета, меньше бы с ним нянчилась, со своим Хамзатом, — ворчливо выговаривает Азат, — я понимаю, что мальчишка без отца рос. Но сама подумай, что с вами сделал бы за мою дочь Зелимхан, если бы был жив?

С трудом соображаю, что мальчишка — это огромный волосатый Хамзат, и теряю дар речи в третий раз.

— Вот именно, без отца. Понравилась, сказал, ваша истеричка, и что я ему сделаю?

Тут уже не выдерживает мама.

— Ты, Изета, говори, да не заговаривайся! Девочка из Европы приехала, она совсем к другим порядкам приучена. А тут вы со своим средневековьем.

— Да ни к чему она у вас не приучена, Лейла, — брызжет ядом «свекруха», — мы с ней все по чести, как положено. Мы же не дикари! Платок надеть предложили, еду. Была б нормальная, или приняла, или отказалась бы. Никто ее насильно не держал. Но она ж бешеная! Весь хрусталь мне переколотила, весь! Все приданое, что мне мама полжизни собирала, козе под хвост.

Тут уже я не выдерживаю.

— С каких пор задушить платком означает предлагать его надеть, — спрашиваю возмущенно, и внезапно до меня доходит смысл сказанного. Спрашиваю слабеющим голосом: — Погодите, что значит, отказалась бы? Я что, могла просто сказать «нет» и уйти?

— Конечно, — с тревогой глядя на меня, отвечает мама, — никто не может насильно удержать девушку. Она должна дать свое согласие или уйти. Ты ведь ушла, Марта?

— Но меня закрыли! — ошалело смотрю то на маму, то на Азата, то на крикливую бабищу. — Меня не выпускали!

— Конечно закрыли, — ухмыляется та, — а как тебя можно было выпустить? Ты же стала моей посудой швыряться. А если бы в голову кому попала? Я потом к тебе дочку послала, Мадину, чтобы она тебя накормила и во двор вывела. Мы тебя домой собирались везти. Что ты с моей дочкой сделала? К табурету привязала, шкаф отодвинула и сбежала.

У меня ощущение, что я перенеслась в параллельную реальность. Или в Зазеркалье, где все выглядит в искаженном свете.

Меня никто насильно не держал, я могла просто отказаться выходить замуж за Хамзата и… все? Да бред же! А потом цепляюсь за последнюю фразу.

— Мадину? Я привязала к стулу Мадину?

— Да, — подает голос спутница Изеты, которая до этой поры помалкивала, — бедная девочка выплакала все глаза, пока мы ее нашли!

— Ты нас всех чуть не угробила! — вторит ей старушка с сердитым морщинистым лицом. Это не она выше всех подпрыгивала, пытаясь закинуть мне на голову платок? А тут смотри, как скособочилась…

— Тетя, бабушка, хватит! — бубнит под нос Хамзат. Он стоит рядом, потупившись, и похож на провинившегося подростка, который не знает, куда деть руки.

Я могла бы обвинить их в обмане, но лица всех троих — и мамы Хамзата, и его тетки, и бабушки — пылают таким праведным гневом, что изнутри меня начинает точить здоровенный червяк сомнения. Ну не могут они все быть в сговоре с Максудом! Хамзат да, но они?

Зато у меня много, прям миллион вопросов к мелкой засранке Мадине.

Эта маленькая жаба наплела мне, наврала, а я, дура, уши развесила. Ее прислали меня выпустить, а она так все подстроила, чтобы я бежала через овраги и желательно в одном из них свернула себе шею.

Старалась для подружки как могла. Вот только как она сама себя к стулу привязала?

— За ней брат приехал, Масуд ваш, ему Хамзат позвонил, чтобы он сестру забрал, — вдруг говорит его тетка, высокая и худющая как рыба-игла. — А она сбежала.

Ну вот и настало время сказать всю правду.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Они сговорились, Хамзат и Максуд, — говорю, глядя на Азата и маму, — я бы так просто не ушла, Максуд хотел…

— Тебе лучше пройти в дом, Марта, — обрывает меня Азат. У матери бегают глаза.

— Но ведь Максуд… — пытаюсь протестовать.

— Пойдем, дочка, — берет меня мама под руку, отворачивается и шепчет так, чтобы только я слышала: — Отец все знает. Он выслал Максуда, ни к чему выносить это на люди.

— Ну раз у вас нет претензий, мы пойдем, — говорит один из полицейских, они раскланиваются с Азатом и идут к патрульной машине.

— Подождите, что значит, нет претензий? — растерянно поворачиваюсь к Азату. — Меня же украли!

— Как украли, так и вернули бы, — жестко отвечает Азат. — Все, уходите, оставьте нас с дочерью.

Он машет рукой в направлении ворот, но тут моя неугомонная свекруха снова подбоченивается.

— Ну уж нет. Я требую осмотра. Пускай ее осмотрит женский врач, чтобы все убедились, что мой сын честный человек. Ваша дочь девственница как и была!

Упс! А вот тут незадачка. Закусываю губу и чувствую, как щеки покрываются румянцем.

«Все, Мадина, поздно. Теперь я не остановлюсь…»

— Ну, хорошо, — растерянно говорит мама и поворачивается ко мне. — Надо ехать, дочка.

— Не надо, мама, — отнимаю руку.

— Но почему? — она удивленно смотрит, и я отвечаю беззвучно, одними губами:

— Потому что я больше не девственница.

Мама смотрит на меня и молчит. Молчит так долго, что я начинаю волноваться, не потеряла ли она сознание стоя и с открытыми глазами.

Но она берет себя в руки, а меня за локти, и ведет в дом.

— Я уведу Марту, — негромко говорит она мужу. Тот если и удивлен, то не подает виду. Согласно кивает и поворачивается к притихшим женщинам, заложив руки за спину.

Вот за что я уважаю местных мужчин, они умеют «держать лицо». У Азата на лице ни один мускул не дрогнул, не то что моя несостоявшаяся родня. Вертятся как ужи на сковородке, галдят.

— Ну что вы опять раскричались, — морщится отчим, — сороки.

— Я требую осмотр! — кричит мать Хамзата. — Мало что она потом вам расскажет, и ты, Азат, первый потащишь моего мальчика в полицию!

— Мы никуда отсюда не уйдем! — вторит ей тетка Хамзата.

— Вот чертовы бабищи, — хлопает себя по бокам Азат, — дайте девочке отдохнуть с дороги!

Что они отвечают, я не слышу, мы входим в дом. Первое, что бросается в глаза, моя сумка, неужто «свекруха» захватила? Но мама берет меня за плечи и разворачивает к себе.

— Скажи, что ты пошутила, Марта! Что это неправда!

— Нет, мама, это правда. Я провела ночь с мужчиной, и я больше не девственница. Меня не насиловали, если что, — добавляю поспешно.

Мама хватается за сердце и оседает на мягкий пуф.

— Как ты могла? Боже, что же теперь будет?

— Мам, а что может быть? — спрашиваю осторожно. — Это мое тело, мне двадцать лет. Я совершеннолетняя гражданка другой страны. Сажусь в самолет и лечу домой. Все.

Но мама смотрит на меня так, будто я сейчас сморозила несусветную глупость.

— Про тебя Азат сговорился. С хорошим человеком, достойным, ты еще в школе училась. Его зовут Тузар Данбеков.

— Сговорился? — удивленно переспрашиваю, теряясь в догадках. — О чем, мама?

— О замужестве твоем, дочка, — теряет она терпение, — а ты думаешь, тебя Азат учил в Швейцарии? У нас нет таких денег, откуда? Это все Тузар. Он добрый, щедрый, каким бы мужем тебе был! И где теперь брать деньги, чтобы ему выкуп за тебя обратно отдать? Придется все продать…

Она горестно качает головой, а я пытаюсь переварить то, что услышала.

— Это что же, — говорю, — твой муж взял за меня выкуп еще три года назад?

— Четыре, — кивает она, — они решили ничего тебе не говорить. Я хотела рассказать, но Азат запретил. Тузар отправил своих людей, они охраняли тебя в Лозанне. Если бы ты знала, могла догадаться.

— Охраняли? — шокировано спрашиваю. — Но зачем?

— Как зачем? Чтобы ты невинность сохранила.

— Опять невинность, — стону я, — далась она им всем…

Обхватываю голову руками. Я же думала, что просто никому не интересна, а это меня, оказывается, для какого-то Тузара берегли. Полный треш.

— Ты как приехала, отец Максуду поручил тебя охранять, — полушепотом продолжает мама, — а я как чувствовала. Говорила, Азату, что надо его отправить куда-нибудь, он же молодой, горячий. Я видела, как он на тебя смотрел. А тот уперся, нет, говорит, мой сын никогда себе не позволит на чужую невесту позариться. Вот и не позволил.

— А где он? Ты сказала, Азат его выслал?

— Да, в горы отправил, к прадеду. Пускай там сидит. Ты как пропала, Максуд пришел и все отцу рассказал. Признался, что Хамзат ему должен, вот и согласился тебя украсть, чтобы ты потом Максуда выбрала. А ты сбежала, сбежала и пропала, как сквозь землю провалилась. Отец его чуть не убил. Кричал сильно, а потом в горы отправил.

— Почему не в полицию? Это же уголовщина, мама!

— Он его сын, Марта, — заступается мама за мужа, — старший сын, наследник. Зачем в полицию? Он сам с ним разобрался. А этот… с кем ты…

— Я его не знаю, — решительно ее перебиваю, — шла, шла и случайно зашла. А потом подумала, что вокруг слишком много озабоченных моей девственностью, и если ее лишиться, у всех будет меньше проблем.

— Марта, Марта… — качает головой мама, тяжело вздыхает и встает. — Что ж, пойду расскажу Азату. Ума не приложу, как нам теперь из всего этого выбираться. Мальчики растут, а бизнес Азата весь сейчас на деньгах Данбекова завязан. Да и тем выдрам надо сказать, что осмотр не нужен и ты подтвердила, что Хамзат тебя не трогал.

— Могу написать расписку, — предлагаю самоотверженно, — даже вышить крестиком.

Мама безнадежно машет рукой, и мне на миг становится больно от того, что я для нее давно уже не ее семья. Азат и сыновья, вот кто для нее на первом месте, ее цель — их благополучие и интересы. А я лишь средство достижения этой цели.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

— Мама, я хочу поговорить с Азатом! — хватаю мать за локоть, но она уворачивается.

— Он занят, Марта, не сейчас, — прячет глаза, я хватаю уже крепче и даже ногой топаю.

— Целую неделю занят? И в выходной?

— Что делать, дочка, на него столько свалилось… Азат пытается договориться с Данбековым, а тот в ярости, требует или тебя, или неустойку.

— Зачем я ему? — удивляюсь вполне искренне. — Я теперь товар не первой свежести, пускай ищет себе более подходящий вариант.

Мама смотрит на меня с осуждением и качает головой.

— Тебе лишь бы шутки шутить.

— Хочешь сказать, у меня есть выбор?

Мама называет это «не показываться лишний раз на люди», но я фактически нахожусь под домашним арестом. Мне в мягкой форме предложено сидеть дома и не высовываться ни в фитнес-центр, ни в магазины, ни даже просто на улицу.

Конечно, все это довольно условно, и я уже тайно забронировала билет на самолет. Как бы это двусмысленно ни звучало, но благодаря Росомахе денег у меня теперь хватит и на дорогу, и на первое время пожить, пока буду искать работу.

Насильно меня никто не может удержать, а тем более, выдать замуж ни за Данбекова, ни за кого другого. Росомаха существенно подпортил мою ликвидность на местном рынке невест.

Но если начнут настаивать и угрожать, я просто сбегу, я давно все приготовила. Единственное, что меня держит — долг перед Азатом за учебу. Ответственность за остальные деньги, которые Азат получил от Тузара, я на себя брать не собираюсь.

Моего согласия никто не спрашивал, а значит и требовать с меня тоже нечего.

Все это я планирую сообщить Азату, но он упорно отказывается со мной разговаривать. Еду мне приносят в комнату, но у меня и аппетита нет. Мама тоже совсем спала с лица, под глазами темные круги. Переживает.

— Все очень плохо, Марта, — она тяжело вздыхает, — отец не может сказать Тузару правду. Вот и выходит, что он человек, который не держит слова.

— Почему не может? — недоумеваю я. — Скажи Азату, я сама с этим Тузаром поговорю. Надену короткую юбку, губы накрашу, куплю бутылку пива и приду к нему в офис. Вот увидишь, он Азату еще и приплатит, только бы вы меня скорее отсюда выперли.

— Что ты такое говоришь! — пугается мама, а мне эта идея все больше нравится.

— Мам, — говорю, — я серьезно. Давай я встречусь с вашим Данбековым. Ну ладно, — отмахиваюсь, видя ее испуганное лицо, — не буду пиво покупать. И губы красить не буду. Просто встречусь с ним и объяснюсь.

— Он не станет с тобой разговаривать, Марта!

— Почему? Он планировал со мной жить. Мы взрослые люди, сколько ему лет?

— Тридцать.

— Ну и отлично. Скажи Азату, чтобы не переживал, я по деловой этике была первая на потоке. Как-то сумею объяснить Данбекову, что не подозревала, что у меня уже есть жених, а потому отдала свое сердце и не только другому мужчине. Все. Какие проблемы?

— У нас не принято, чтобы мужчина обсуждал такие вопросы с женщиной. А если Азат скажет Данбекову правду, нас ославят на всю страну, — глухо говорит мать. — Ильясовы здесь на слуху, Азата уважают. Одно дело, что ты просто отказываешься выходить замуж, а вот такое… что ты так… Здесь это считается оскорблением, дочка, с нами никто не захочет иметь дела. И мальчики тоже, — она всхлипывает, — этот позор ляжет и на них.

— Мам, — я не верю своим ушам, — что это за бред? Что ты выдумываешь?

— Это не бред, Марта, — отвечает мама непривычно жестко, — если Азат расскажет правду, тебя назовут гулящей девкой.

— Обалдеть! Значит, это норма, влезать в личную жизнь посторонних людей, а самим таскаться в массажный салон к Лейле?

Я бью наугад и попадаю в самое яблочко. Мама ахает и всплескивает руками.

— Откуда ты знаешь о Лейле, Марта? Она недостойная женщина!

— Может и недостойная. Но недостатка в посетителях она не испытывает. Что ж это за мораль такая, вслух осуждать, а самим втихаря пользовать массажисток на всю катушку? — фыркаю я. — Да, и не смотри на меня так. Если бы на их услуги не было спроса, Лейла не возила бы своих массажисток в дорогих машинах к заказчикам. Спрос рождает предложение, а не наоборот.

— Откуда ты все это знаешь, Марта? — потрясенно переспрашивает мама. С меня немного спадает воинственный пыл.

— Так, — отвечаю ворчливо, — слышала, как о ней говорили девчонки на фитнесе.

Конечно, я слегка привираю. Или не слегка.

Мать хочет возразить, но тут открывается дверь, и на пороге появляется Азат.

— Марта, мне нужно с тобой поговорить. Пойдем в мой кабинет.

Не глядя на маму, прохожу мимо нее и мимо отчима. Мне тоже нужно. Поговорить.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Вхожу в кабинет отчима первой, он проходит следом.

— Садись, Марта, разговор у нас будет непростой, — говорит Азат, занимая свое место за столом, и я чувствую себя будто на приеме у высокопоставленного чиновника.

Сажусь в кресло, пододвинутое к столу, и кладу руки на колени.

— Если бы вы рассказали мне все с самого начала, его бы вообще могло не быть, — стараюсь говорить спокойно, хоть внутри все клокочет.

— Тузар был против, — отчим тоже демонстрирует завидную выдержку.

— С какой стати неизвестный мне мужчина оплачивал мое обучение и решал, что мне нужно знать, а что нет? — задаю вопрос в лоб.

— Он попросил твою руку, и я дал согласие, — все так же спокойно отвечает Азат, — но ты захотела нам что-то доказать и совершила непростительную ошибку, Марта.

А вот тут выдержка меня подводит.

— Давайте называть вещи своими именами, — изо всех сил сдерживаюсь, чтоб не допустить в голосе визгливых ноток. На примере своих скандальных «родичек» я видела, как это смотрится со стороны. И как на это реагирует Азат. — Вы заключили сделку на мою девственность. Вы продали не меня, а ее. А тут еще ваш сын постарался. Это была не ошибка, назовем это вынужденной мерой. Я просто захотела, чтобы от меня все отстали, — добавляю, чтобы совсем было доходчиво.

Судя по поджатым губам, у меня получается его если не смутить, то хотя бы напрячь.

— Что касается Максуда… Я виноват перед тобой, дочка, — неожиданно говорит отчим, — я не послушал твою мать. А ведь она меня предупреждала. Я прошу прощения и за него, и за себя.

«Уголовное дело меня бы порадовало больше», — думаю, но вслух не говорю. Ясно же, что в полицию заявлять бесполезно.

— Я не мог подумать, что Максуд посмеет так поступить в отношении тебя, своей названной сестры, — продолжает говорить Азат, — но он действительно потерял голову. Он на коленях просил меня отдать тебя за него замуж, несмотря на то, что ты обещана Данбекову.

Поднимаю глаза вверх и глубоко дышу. Очень глубоко. Не меня он просил, а отца. Один чужой мне мужчина попросил моей руки у другого чужого мне мужчины. Который пообещал меня третьему. Спокойно, Марта, дыши глубже …

— Вы серьезно считаете, что можете распоряжаться мной как товаром? — спрашиваю, когда немного успокаиваюсь. — Я очень благодарна, что вы дали мне образование, но поверьте, у меня и в мыслях не было, что вы должны это делать. Зачем вы называете меня дочкой? Я вам чужая, и я это очень хорошо понимаю. Я планировала устроиться на работу и вернуть все, что вы потратили.

— Хочешь меня обидеть? — в меня вперяется жесткий взгляд, от которого становится не очень уютно. — Твоя мать — моя жена и мать моих детей. Ты сестра моих сыновей. Как ты можешь мне быть чужой?

Он вскакивает и начинает ходить по кабинету от стенки к стенке.

— Я допускаю, что для тебя это непривычно, но для нас договорные браки норма. Я сделал для тебя то же, что сделал бы для родной дочери, если бы она у меня была. Данбеков лучшая партия, какую только можно себе представить.

Не непривычно, а полная дичь. Вот только доказывать это бессмысленно.

— Как я понимаю, уже все? — вопросительно смотрю на Азата.

— Я не сказал правду Тузару, — он выдерживает мой взгляд, а меня вдруг охватывает апатия.

— Я забронировала билет на самолет, — говорю устало. Мы все равно говорим на разных языках, и самое ужасное, что отчим уверен в своей правоте. Он искренне считает, что делал все для моего блага, и переубедить его вряд ли у меня выйдет. Да и незачем. — Мама говорила, что у вас в бизнесе проблемы. Я обещаю, что верну деньги за учебу, но насчет остального…

— Нет, не проблемы, Марта, — перебивает меня Азат и упирается локтями в столешницу, сцепляя перед собой пальцы, — а полный крах. Я банкрот. Чтобы вернуть Данбекову выкуп, который он дал за тебя, я должен продать все. Я уже выставил на продажу дом, компания перейдет Тузару.

Мы смотрим друг на друга и молчим. Хочется сказать, что меня это не слишком волнует, но это неправда. Волнует. Потому что есть братья, и они еще совсем маленькие.

— Зачем вы меня позвали? — первой нарушаю молчание, хотя во рту пересохло и говорить непросто. — Предлагаете мне восстановить девственность и выйти замуж за неизвестного мне Тузара?

Отчим тоже отвечает явно через силу.

— Если бы я этого хотел, то передал бы через твою мать. У нас мужчины не обсуждают с женщинами такие вещи.

— Тогда что?

— Мне сегодня поступило предложение… — Азат сглатывает и тянется к стеклянной бутылке с водой. — У меня попросил твоей руки один человек. Он готов выплатить долг Данбекову, если я дам согласие.

— Опять двадцать пять, — качаю головой, — хоть кого-то здесь интересует мое мнение? В любом случае товар у нас с вами негодящийся, и продать его будет сложно…

— Ему это не нужно, Марта, — обрывает меня отчим, и я невольно краснею.

— Вы обсуждаете мою… ммм… пригодность в мужской компании за чашкой чая? — пытаюсь скрыть смущение.

— Он предупредил, что брак будет фиктивным, — отвечает Азат, — для этого у него есть определенные причины.

— И я конечно же должна поверить! — фыркаю я.

— Он очень-очень уважаемый человек, — говорит отчим, — и у меня нет причин ему не доверять.

— Ладно, — поднимаюсь с кресла, — приятно было поговорить, но я даже фиктивно замуж выходить не собираюсь.

— Он прислал тебе цветы, — говорит в спину Азат, и я оборачиваюсь. — Я распорядился отнести их в твою комнату.

Киваю и выхожу из кабинета. Неожиданная такая коммуникативность у очередного претендента на мою руку.

В комнате долго смотрю не на вазу, на бочку с таким огромным букетом, на котором я легко могла бы поместиться, если бы свернулась клубком. Белые роскошные розы в бутоне с зелеными прожилками.

Великолепно. Просто великолепно!

Замечаю торчащий между бутонами прямоугольник картона. Визитка.

Тяну за кончик и вижу размашистую надпись: «Давид Данилевский».

А это еще кто такой?

Мы с мамой не обсуждаем предложение неизвестного Данилевского, хотя я вижу, как ей хочется. Но я уже дала Азату однозначный ответ, и повторяться смысла нет никакого.

Он предпринимает попытку еще раз со мной поговорить. Точнее, уговорить.

— Подумай, Марта, как дочери советую. Давид из древнего княжеского рода, он очень богат, он…

— Скажите еще, что он живет в замке, — ехидно перебиваю я, но отчим неожиданно серьезно кивает.

— Да, это так, Данилевский живет в замке. Его мать из Тугановых, а отец твой соотечественник. Он был известным коллекционером, у Данилевских одна из лучших коллекций драгоценных камней.

Какая жалость, но мимо. К драгоценным камням я абсолютно равнодушна.

— А Давид что? Мажор-аристократ, прожигающий отцовские деньги? — не удерживаюсь, чтобы снова не съязвить.

— Давид Давидович коллекционирует рукописи, — отвечает отчим с заметной почтительностью. — Он очень разносторонняя личность.

Я с большим уважением отношусь к людям, которые чем-то увлечены, пускай даже коллекционированием фантиков от конфет. Как я в детстве. Но это сомнительный повод выходить замуж. Еще и в замок. Кстати!

— Кстати, — поворачиваюсь к отчиму, — сколько лет этому вашему Данилевскому?

— Тридцать пять.

— Сколько? — округляю я глаза. — Он точно хочет на мне жениться, а не удочерить?

— Что у тебя за язык, Марта! — закатывает глаза Азат. — Нельзя быть настолько непочтительной. Тебе не мешало бы научиться его хоть немного придерживать.

А вот здесь обидно, потому что я вот только сдержалась и не уточнила, что Давиду Давидовичу больше подошла бы моя мама. Ей недавно исполнилось тридцать восемь.

— Вы сказали, что отец Данилевского был коллекционером. С ним что-то случилось?

— Да, он умер пятнадцать лет назад.

Давиду было двадцать, когда он потерял отца. Как мне сейчас. И это единственное, что нас хоть как-то объединяет. Я искренне сочувствую незнакомому Данилевскому, но опять же, этого чувства катастрофически мало, чтобы дать согласие на брак. И Азат ясно читает это в моих глазах.

Из кабинета отчима ухожу собирать вещи. Послезавтра самолет и новая жизнь. Пусть сложная и безденежная, зато моя собственная.

Братьям пока не говорю, что уезжаю, но они словно чувствуют — висят на мне все втроем гроздью. Даже малыш Ирбек, хоть он у нас настоящий мамин «хвостик».

У мальчиков разница в два года: Азамату семь, Зауру пять, Ирбеку три. Старший Азамат ходит в школу. Он учит три языка, занимается плаванием и его очень хвалят учителя. И когда я думаю, что скоро всего этого у них не будет, в груди сворачивается тугая пружина.

Старательно гоню от себя мысли о предательстве, это неправильно — приносить себя в жертву в угоду мужскому честолюбию.

Но когда братья отталкивают друг друга, чтобы обнять свою «Мартусю», к горлу подступает ком. Они услышали, что меня так называет мама, и тоже стали так называть. Еще и сегодня как назло косяком идут покупатели смотреть дом.

Мама не выходит из спальни, Азат ходит мрачный как туча. А я чувствую себя дном.

Днищем.

Может, мне попросить маму свести меня с Данбековым? Или с Данилевским? Я попрошу у них деньги в долг, или объяснюсь. Ведь не может быть такого, что нет никакого выхода.

Но Азат отказывается категорически. Странные у меня женихи, такое ощущение, что это я их добиваюсь. Какие-то две неприступные крепости, а не женихи.

Иду в спальню к маме и слышу из ванной характерные звуки вперемешку со всхлипами. Стучу и, не дожидаясь разрешения, врываюсь в ванную.

Мама стоит, свесившись над умывальником, одной рукой упирается в стену.

— Мама, тебе плохо?

Она быстро умывает лицо, оборачивается, и меня как простреливает.

— Ты беременная?

Прижимаю ладони к щекам и прислоняюсь спиной к стене.

— Мартуся… Я не хотела тебе говорить, — мама виновато смотрит, и в ее глазах я вижу для себя приговор, — но отец так хочет девочку. И это ничего не меняет, ты ничего не должна…

— Это все меняет, мама, — говорю глухо, отталкиваясь от стенки, — все.

Иду, не чувствуя ног, к себе в комнату и там обнаруживаю роскошный букет орхидей. Вчера были гортензии. Что ж, наш престарелый коллекционер хотя бы эстет.

Замечаю вместо визитки небольшой конверт. С любопытством тяну, открываю… И в растерянности сажусь прямо на пол.

У меня в руке цепочка с кулоном в виде сердечка, белое золото с бриллиантовой крошкой. Подарок папы, который я отдала этой маленькой выдре Мадине, чтобы она меня освободила.

Медленно перекатываю кулон на ладони, наблюдая, как играют солнечные блики на алмазных осколках. Затем надеваю цепочку на шею и встаю с пола. В кабинет к отчиму не врываюсь, а вежливо стучусь — он там торгуется с потенциальными покупателями.

— Азат, — говорю, входя в кабинет, — отменяйте смотрины. Дом не продается.

На меня устремляются несколько пар недовольных мужских глаз, включая самого отчима. Но меня это не волнует. Пускай терпит. Что имеем, как говорится, то имеем.

— Марта?.. — Азат поджимает губы, но я вижу, что у него даже дыхание перехватывает. И утвердительно киваю.

— Да. Я согласна.

Со свадьбой решили не затягивать. Я попросила передать свои пожелания, поскольку этот старпер — мой жених — так и не соизволил ни разу со мной встретиться.

Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Зато прислал своих юристов, они привезли мне на подпись брачный контракт. Надо было видеть их физиономии, когда я, не читая, захлопнула папку и сунула себе под мышку. А взамен им выдала длинный, написанный мелким почерком на двух листах формата А4 перечень требований к жениху.

— Я контракт с собой заберу, почитаю перед сном, — заявила обалдевшим юристам, — а вы передайте господину Данилевскому мой список. Чтобы и ему было что на ночь почитать.

Азат молчал, только моргал. И юристы моргали. А зря, по основам правоведения у меня тоже были самые высокие баллы. И я в самом деле прочитала документ от корки до корки.

Надо сказать, некоторые пункты меня удивили. К примеру, в случае рождения ребенка мне полагалась масса всяких плюшек и ништяков. Но я как раз рожать детей Данилевскому не собиралась. С другой стороны, там и не уточнялось, что рожать следует мне. Возможно, его планировал родить сам Данилевский.

В остальном договор выглядел обычно. Мне ежемесячно выделялась сумма на содержание, золотой дождь на меня не лился, все состояние на меня никто не переписывал, так что ничего подозрительного я там не нашла.

При этом был подробно прописан механизм нашего возможного развода по моему же желанию. Мне при этом замок никто не дарил, но и про неустойку речь тоже не шла. В общем, как говорят юристы, все согласно регламенту в рамках действующего законодательства. Пусть местного, но и так нормально.

Зато на следующий день пришла моя очередь ошалело моргать, когда юристы привезли мне мой список с уже знакомой размашистой подписью Данилевского. А надо было видеть этот список!

Вначале шли пожелания касательно свадьбы — минимум присутствующих, никаких романтичных арок, куда под руку ведет вытирающий слезы отец. Никаких конкурсов и караоке тоже чтобы не было. А дальше я конечно несла полную дичь.

К примеру, чтобы господин Данилевский не ходил по дому в пижаме или подштанниках. Чтобы не включал громко телевизор и не заставлял вместе с ним смотреть новости. Ну или что там еще смотрят в тридцать пять лет.

Но Данилевский все подписал. Все! Он либо понял, что я его троллю, либо принял мою писанину за настоящий документ. А это означало, что он то ли непроходимо туп, то ли у него все в порядке с чувством юмора. Неужели второе?

В любом случае он это подписал, так что с моей стороны было бы непростительным свинством не подписать брачный контракт. Вслед за юристами прибыл курьер из свадебного салона и доставил свадебное платье — подарок жениха.

Я даже смотреть на него не захотела, какая разница, какое там платье? Вот когда придет время его надевать, тогда и посмотрю.

Сегодня день свадьбы. Мама уже несколько раз заглянула, напомнила, что скоро придут парикмахер с визажисткой, а я не могу заставить себя встать с кровати. Все это время мне казалось, что свадьба — это не по-настоящему, это просто игра. Но теперь понимаю, что нет. Не игра. Хуже.

Вкуса кофе не чувствую, чувствую себя манекеном, который одевают, красят, причесывают. А когда смотрюсь в зеркало, появляется ощущение, будто я лечу в пропасть.

Это уже было со мной, совсем недавно. Я видела себя в зеркале точно в таком платье, один в один. Даже знаю, где. Во сне. В котором я выходила замуж за Росомаху.

Моей истерики никто не понимает. Меня умывают и заново наносят макияж, а я сама себя ругаю за то, что сорвалась. Это платье я каждый день видела в витрине салона прямо напротив фитнес-клуба, в который я ходила на тренировки. Вот почему оно мне тогда приснилось в доме у Росомахи. Или примерещилось.

За мной приезжает не жених, а его родственники, даже родственницы — здесь так принято. Жених с шаферами ждут в ресторане, где и пройдет выездная церемония бракосочетания. Без лишнего пафоса и арок, мы просто поставим подписи, как я и хотела.

Потом я уйду в отдельный кабинет, а гости пускай хоть неделю празднуют. Никакого танца новобрачных и украденных туфлей. Никаких бросаний букетов. И вносить меня на руках в замок под улюлюкание пьяных друзей тоже не надо.

Мой жених все это подписал. Может, не стал читать? Или читал-читал и уснул…

Мне помогают выйти из машины и ведут в здание ресторана. Трехэтажное роскошное здание, но людей не слишком много. Ну хоть не балабол мой будущий муж, слово держит…

Кстати, он вообще здесь?

Дергаю за рукав высокую тетку, которая идет справа от меня. Кажется, она его троюродная сестра. Или это не она. Боги, как их всех запомнить?

— А где… — но замолкаю на полуслове, наткнувшись на пронизывающий взгляд темных как ночь глаз.

Он словно впечатывает в стену, мне хочется развернуться и убежать. Но я не бегу, я поднимаю голову и стойко выдерживаю взгляд незнакомого мужчины. Он смотрит на меня сверху вниз, сидя в кресле, которое стоит в самом верху лестницы.

Длинные волосы, идеальные черты лица, прямая посадка. Чересчур идеальные, или так и должны выглядеть аристократы? Если это Данилевский, то я слегка погорячилась, назвав его престарелым. Невольно краснею, вспомнив некоторые пункты из своего списка. Может, он все-таки уснул и его не прочитал?..

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Стоп, а почему он сидит? Нет, подождите, мне никто не сказал. Почему меня не предупредили?!!

Поднимаюсь по лестнице навстречу мужчине, за которого сейчас выйду замуж, и с ужасом понимаю, что это не кресло. Это инвалидная коляска. Мой фиктивный муж — инвалид. А мой пункт о танце теперь выглядит как насмешка над ним. Да и остальные пункты тоже…

Беспомощно оборачиваюсь, обводя глазами людей, собравшихся внизу.

Почему меня не предупредили?!! Закрываю глаза, стискивая в руках букетик из белых орхидей.

Это галлюцинации, наваждение. Мне показалось. Сейчас я открою глаза, и все пройдет. Этот мужик окажется билетером. Или контроллером. Или вахтером, да пес его знает, чего он здесь сидит. А мой жених сейчас придет. Он подойдет и скажет…

— Кого ты высматриваешь, Марта? — звучит резкий голос. Я вздрагиваю и открываю глаза.

Не нахожу в себе ни капельки сил, чтобы сдвинуться с места и подняться выше, и Давид продолжает смотреть на меня сверху вниз. А мне мучительно стыдно сейчас за свое глупое детское поведение. За пижаму с подштанниками стыдно не передать.

Особенно когда вижу, как мой жених смотрится в костюме. Сидя. В инвалидной коляске.

Хотя, какая это коляска? Назвать такое сооружение коляской может только человек с крайне убогой фантазией. На таком кресле Дарт Вейдер смог бы без проблем долететь до своей Звезды Смерти. А вы видели этого Дарта Вейдера? Куда может долететь Давид Данилевский, мне страшно представить.

Божечки, ну почему когда я писала свой список, у меня в ручке не закончились чернила? Или почему временно не парализовало руку? Я не написала бы всего того, из-за чего сейчас пылают щеки и хочется провалиться сквозь землю.

То, что мой жених неходячий, многое объясняет. Да хоть бы этот наш фиктивный брак. Если у него обездвижена нижняя часть тела, то жена ему действительно нужна как некурящему пепельница.

Эстетичная, но абсолютно бесполезная вещь в доме.

Однако и здесь меня ждет потрясение. Я слишком рано остановилась, надо было заставить себя сделать еще хотя бы несколько шагов. Но я не заставила, поэтому сейчас прямо перед собой вижу…

Ай-яй-яй, Марта, Марта. Что с тобой сделала всего одна ночь? Из заучки и прилежной ученицы ты превратилась в развратную девку, у которой на уме только одно.

Но как я себя ни ругаю, ничего не помогает. Я бесстыдно пялюсь туда, куда обычно на свадьбах смотреть не принято. Особенно на фиктивных. И здесь Данилевский виноват сам.

Он сидит на своей Звезде Смерти как на троне. Ноги широко расставлены, полы пиджака раздвинуты, или это такой крой? Узкие брюки плотно облегают рельефные мышцы и…

Разве у неходячих могут быть такие прокачанные ноги? А не ноги?

Снова закрываю глаза и легонько трясу головой. Божечки, зачем я это вижу? И зачем я туда смотрела? Может, мне все-таки показалось, это не то, что я думаю. Это просто топорщится брючная ткань или швы слишком толстые. Или все же…

Данилевский мог бы и поправить пиджак. Или привинтить на кресло столик, как в самолете, как раз ничего бы не было видно. Надо взять себя в руки, набраться смелости и открыть глаза. Раз, два, три. Открываю.

Мда. Все-таки «или все же».

От того, что это все тоже обездвижено, мне становится так жаль Данилевского, что хочется плакать. Я даже всхлипываю тихонько.

— Марта, я тебя спросил, — слышу сверху строгое, делаю усилие и преодолеваю несколько ступенек сразу. Через одну.

Нога подворачивается и я лечу прямо на своего будущего мужа. Фиктивного, если кто забыл. Потому что я уже совсем потерялась.

Со всех сторон бросаются на помощь, но меня уже крепко держат на весу сильные мускулистые руки. Я знаю, потому что чувствую через ткань, я схватилась за плечи Данилевского, чтобы не ткнуться головой туда, куда он поленился привинтить столик.

Он меня держит, я упираюсь в его плечи. Поднимаю голову, наши лица оказываются совсем близко, и меня снова прошибает изнутри как утром, когда я увидела себя в платье.

Это уже было. Все точно как в том сне, когда мне снилась моя свадьба. Такой же мужчина, такие же глаза, губы и волосы. Если бы я не была уверена, что провела ночь с Росомахой, то поклялась бы, что это был Данилевский.

Вот только его там не было, и быть не могло. И Росомаха пришел сам, ходил по комнате, носил меня на руках, а Давид сидит в инвалидном кресле, и носить наверняка приходится его самого.

Я когда падала, уперлась коленом прямо в его ногу. Он даже не дернулся, мышцы были расслабленными и казались неживыми по сравнению с напряженными твердыми мышцами торса.

Все объясняется просто, как и со свадебным платьем. Я где-то раньше видела его фото или в журнале, или в интернете — он же известный коллекционер. А ночью подсознание сыграло со мной злую шутку — во сне мне приснился Данилевский.

И никакой мистики. Просто надо было не списки составлять, а хотя бы немного поинтересоваться о мужчине, за которого собиралась замуж. Пускай и фиктивно.

Сглатываю собравшуюся слюну и сипло говорю:

— Здравствуйте, Давид.

Он разглядывает меня некоторое время, потом едва заметно наклоняет голову.

— Здравствуй, Марта. Я рад, что мы с тобой познакомились.

Пока мы так близко, пользуюсь моментом и выпаливаю:

— Простите меня, мне так стыдно перед вами. Мне так жаль, что я написала все те глупости. Я не знала, правда. Мне очень, очень жаль.

Я даже руки складываю лодочкой, чтобы показать, как мне жалко, и лицо делаю несчастное. И не понимаю, почему он мрачнеет, взгляд становится колючим, а голос звучит холодно и равнодушно.

— Меньше всего я нуждаюсь в твоей жалости, Марта. Надеюсь, ты это запомнишь безо всякого списка.

Нас расписывают быстро и без лишней помпы, как я и просила. Без всяких арок и Азата в роли пускающего слезу отца. Они с мамой присутствуют как родители, но я их тоже заранее предупредила, чтобы никаких напутствующих речей на долгую и счастливую жизнь не было.

Сейчас я стою рядом со своим фиктивным мужем — ну как с мужем, скорее, рядом с его передвижным троном, — и мы вместе принимаем поздравления.

Как ни пытаюсь с собой справиться, щеки все равно предательски горят. Губы тоже горят. Можно сказать, пламенеют от сухого и крепкого поцелуя. Им меня наградил супруг после того, как нас объявили мужем и женой.

Это было совсем не обязательно, этого поцелуя никто не ждал, по крайней мере «Горько» никто не кричал. Сам Давид сидел, не шелохнувшись, и слушал сотрудницу ЗАГСа, или как он у них называется.

Я подпись поставила, а тут как раз на подоконник села птичка, красивая. Я засмотрелась, потеряла бдительность, и вдруг меня муж за руку схватил будто клещами, потянул вниз и прижался губами к губам.

У меня до сих пор голова кругом идет, стоит вспомнить. Не потому, что меня так взволновал поцелуй, а потому что неожиданно. Ну и немножко взволновал, если совсем по-честному. Самый обычный невинный поцелуй. Без языка…

Боги, о чем я? Лучше о чем-то другом подумаю, отвлеченном.

Например о том, как горят яркими пятнами следы от рук Давида Данилевского на моей пятой точке. Это когда он меня обратно поставил, развернул и подтолкнул под зад. Я и сама бы отошла, совсем не обязательно было за меня сзади хвататься.

Теперь мне кажется эти следы как огненные знаки — всем видны и понятны.

Ясно, что отвлечься у меня не выходит. Ладно, попробую рассмотреть повнимательнее мужа. Если постараться и скосить глаза под определенным углом, то видно четко очерченный профиль, скульптурные, будто вылепленные черты лица, высокий лоб. На щеках и подбородке — аккуратная небритость. Хочется даже сказать, идеальная.

Волосы кажутся небрежно зачесанными назад, но такая подозрительная небрежность — волосок к волоску — скорее результат кропотливой работы парикмахера.

Приходится признать — мой фиктивный муж, Давид Данилевский красивый мужчина. И совсем он не старый, просто взрослый.

Наверное мне в жизни редко встречались тридцатипятилетние мужчины, раз я его сразу записала в старики. Если бы только не эти сведенные брови на переносице, от которых его лицо делается совсем неприветливым.

Вокруг ладони снова смыкаются клещи, меня тянут вниз, и мое лицо оказывается напротив лица Данилевского. Он снова хочет меня поцеловать? Прикрываю веки, подставляясь…

— Марта, сейчас же перестань, ты так окосеешь. У тебя еще будет возможность меня рассмотреть. А пока сделай одолжение, улыбнись гостям, — шипит Данилевский мне в ухо.

— Откуда вы знаете? — спрашиваю потрясенно, — у вас что, в ухе перископ?

Он не отвечает, лишь указывает глазами вперед. Поворачиваю голову и вижу широкую стеклянную панель, в которой отражаемся мы и огромная люстра за нашими спинами.

Ярко вспыхиваю и с возмущением выдергиваю руку. Мог бы сразу сказать, а не стебаться.

Но Давид держит крепко, широко улыбается окружающим и прикладывается губами к кончикам моих пальцев. Я оставляю свои попытки отобрать руку и выдыхаю.

Зачитывают поздравление Давиду и Марте Данилевским, и пока я шокировано пытаюсь осознать, что речь идет обо мне, что Марта Данилевская — это я, меня уводят в отдельную комнату. Здесь накрыт небольшой столик, есть мягкие диваны, а следом за мной входит мама.

Вот и прекрасно, все как я хотела.

И только где-то совсем глубоко внутри плачет девочка, которая мечтала, как она в красивом свадебном платье выйдет замуж за любимого мужчину. Не сейчас. Не в этой жизни точно.

Моя отдельная комната не совсем комната, это часть зала, отделенная загородкой и полупрозрачными панелями. Я вижу гостей, вижу радостного Азата, незнакомые мужчины подходят к Данилевскому с поздравлениями. И время от времени я ловлю его странные взгляды.

Мы с мамой молчим. Говорить не о чем, уже все сказано. Ее благополучной жизни больше ничего не угрожает, а я неожиданно чувствую облегчение. Как будто я выплатила старый долг, который тяготил и мешал дышать полной грудью. А теперь не мешает.

Снова поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Данилевским. Он смотрит на меня, склонив голову и уперевшись подбородком в согнутую в локте руку. Вообще непонятный взгляд, и чувствую я себя под ним неуютно.

Опускаю голову и рассматриваю колечко, которое Давид надел мне на безымянный палец правой руки. Красивое, с бриллиантами по всему ободку и гравировкой внутри с нашими инициалами. У него такое же только крупнее. Кольца парные, вот только зачем так заморачиваться, если у нас фиктивный брак? И обязательно ли мне его носить?

— Марта, нам пора, — слышу негромкое.

Поднимаю голову — передо мной Давид.

— Как вы так тихо подъехали? — вырывается у меня.

— Я тебя уже дважды окликнул, ты о чем-то слишком задумалась, — говорит он, разворачивается и трогается с места, давая понять, чтобы я следовала за ним.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​А я думала, он спросит, о чем я задумалась, по крайней мере, у него был такой вид, как будто он хочет спросить.

И спросил бы, если бы был настоящим мужем. А фиктивным мужьям безразлично, о чем думают их ненастоящие жены. И я сама не знаю, почему мне от этого так грустно.

Давид въезжает в лифт, я вхожу следом. Едем на самый верхний этаж.

— А почему вверх? — спрашиваю Давида, но он не отвечает. Молча указывает на дверь, ведущую… куда?

— Мы идем на крышу?

Данилевский утвердительно кивает, я в полной растерянности следую за ним. Плечи окутывает прохладный ночной воздух, и я обхватываю себя ладонями. Давид поворачивает голову и резко тормозит.

— Подожди.

Я тоже останавливаюсь. Он стаскивает с себя пиджак и набрасывает мне на плечи.

— Ты замерзла, Марта. Оденься.

Замираю, сама не пойму почему. От пиджака пахнет дорогим мужским парфюмом, который кажется мне знакомым. Откуда, если я совсем не разбираюсь в мужских ароматах? Но я даже носом веду, торопливо вдыхая терпкий мужской запах.

— Марта, ты собираешься проводить брачную ночь на крыше? — звучит насмешливое, и я распахиваю глаза.

— Какую брачную ночь? — спрашиваю возмущенно. — У нас с вами фиктивный брак!

Он смотрит оценивающе, хочет что-то сказать, но его слова заглушает приближающийся рокочущий гул. И когда я вижу зависающую над крышей тень, не сдерживаюсь и ахаю, прижав к щекам ладони.

— Звезда Смерти! — вырывается у меня непроизвольно.

— Что? — Данилевский выглядит сбитым с толку, но вертолет уже приземляется на крышу, и он подталкивает меня к открывшейся двери.

Возмущенно отпихиваю его руки. Обязательно опять хватать меня за задницу? У меня еще с прошлого раза пятна не прогорели.

— Марта, прекрати, ты сейчас оторвешь мне пальцы, — перекрикивая рокот винтов, ругается муж. — Я пытаюсь тебя подсадить.

В дверях появляется мужчина в наушниках с микрофоном, наверное, пилот. Потому что кроме него в салоне больше никого нет.

Он втягивает меня внутрь, и Данилевский, наконец-то, убирает свои руки. Пилот садится за штурвал и вертолет поднимается над крышей. Давид так и сидит в своем кресле.

— Эй, послушайте, — говорю возмущенно, — вы что, хотите его здесь бросить?

— Сядьте и пристегнитесь, — говорит мне пилот и поворачивается к штурвалу.

Вертолет пролетает до края здания и опускается так, чтобы дверца была вровень с крышей. Обращаю внимание, что рядом с пилотом отсутствует кресло. Только собираюсь спросить, почему, как вижу подъезжающего к краю Данилевского.

— Только не говорите, что он сейчас… — начинаю говорить и издаю полузадушенный вскрик, закрывая лицо руками.

Не то, чтобы я за несколько часов так успела привязаться к фиктивному мужу. Но и увидеть, как он падает вместе с креслом с крыши ресторанного комплекса пока не готова. А тем временем Давид открывает часть ограждения как калитку, и въезжает прямо в салон вертолета на место рядом с пилотом.

— Марта, почему ты кричишь? — спрашивает меня Данилевский, судя по голосу, целый и невредимый.

Раздвигаю пальцы и вижу, что он развернулся ко мне вместе с креслом и теперь смотрит очень внимательно в ожидании ответа.

— Я думала, вы разобьетесь, — признаюсь, отнимая от лица руки.

— А при чем тут Звезда Смерти?

— Ну… я еще когда ваше кресло увидела, подумала… Оно больше на космический летательный аппарат похоже. А вы на Дарта Вейдера. В молодости, — добавляю поспешно, чтобы он не решил будто я сравниваю его с мужиком, который ходил несколько сезонов с металлическим ведром на голове.

— Я? На Дарта Вейдера? — брови Данилевского выгибаются красивыми дугами. Я, кажется, уже говорила, что он и сам красивый мужчина… — Значит, мой вертолет теперь Звезда Смерти.

Он запрокидывает голову и начинает смеяться. Громко и заразительно. В уголках глаз появляются слезы, но он не успокаивается. Пилот, кстати, тоже подозрительно хрипит и кашляет, не очень удачно маскируя смех. А мне вообще не смешно. Потому что страшно.

— Ты фанат «Звездных войн»? — спрашивает муж, а я не могу выдавить ни слова, судорожно вцепившись в ручки кресла. Он наклоняет голову и напряженно всматривается в мое лицо.

— Ты раньше когда-нибудь летала на вертолете, Марта? — спрашивает, и я качаю головой, закусив губу. Давид подозрительно сглатывает, делает глубокий вдох и с шумом выдыхает: — Значит, это твой первый раз?

Хочется ответить как-нибудь остроумно или язвительно, но язык по-прежнему будто прилип к небу. К счастью, до Данилевского доходит, что у меня отнялась речь.

— Моя жена боится, — поворачивается он к пилоту, — давай без акробатики.

И хоть мне по-прежнему страшно, вертолет дальше летит ровно, его только периодически совсем легонько потряхивает. Совсем скоро замечаю за окном зубчатые края башен.

— Это что? — обретаю я вновь способность говорить. — Это музей? Зачем вы меня сюда привезли?

— Это мой замок, Марта, — свысока смотрит на меня Данилевский, — и ты будешь здесь жить.

Мы высаживаемся на крыше, но она оборудована специальным пандусом для его кресла, и я уже не замираю с ужасом в ожидании, что в любую секунду могу сделаться вдовой.

Пилот заглушает двигатель, и Давид ведет меня к лифту. Ну хотя бы так, хотя бы лифт, а не винтовые каменные лестницы. Мы спускаемся вниз, где представляет меня своему управляющему и прислуге — поварам, садовнику и горничным.

Нестройным хором они меня приветствуют и поздравляют нас с бракосочетанием. Чуть было не делаю книксен, спохватываюсь в последний момент.

— Они живут не в замке, — рассказывает мне муж, когда мы возвращаемся в лифт, — на территории для них построены домики. Так что старайся решить все вопросы с прислугой в течение их рабочего дня.

Давид провожает меня к моей комнате, но не прощается, въезжает следом. С тревогой на него посматриваю, одновременно разглядывая комнату.

Большая двухспальная кровать, все в мягких тонах, все как я люблю.

— Переоденься, сегодня был тяжелый день, — голос мужа звучит как будто с искренним сочувствием, — и дождись меня, я приму душ и вернусь.

Он выезжает из моей спальни, а я даже рот открываю. Естественно, речь у меня снова отнимается.

Я не ослышалась? Он собирается ночевать здесь?

Значит, так он выполняет договоренности? Значит, никто не собирался фиктивно жениться? Меня снова обманули!

Давид оплатил долги Азата, а тот и рад сбыть с рук бракованный товар. Интересно только, Данилевский в курсе, какая невеста ему досталась? Отчим не стал бы его обманывать, побоялся. Зачем тогда я понадобилась Данилевскому?

Оглядываюсь по сторонам.

А вот об этом мы его и спросим.

Мы с вазой.

Спальня заставлена розами, розы стоят в вазах, и в этом оказалась стратегическая ошибка Данилевского. Жаль, среди них нет ни одной хрустальной. Видно, Давиду никто с детства не собирал в приданое хрусталь.

Но я не переборчивая, мне и керамика подойдет. Достаю цветы из вазы — красивые, бутоны полураскрытые, каждый как произведение искусства! — и растыкиваю по остальным букетам. С некоторым сожалением выливаю воду.

Конечно, было бы эффектнее вылить ее на Данилевского. На несколько секунд зажмуриваюсь, представляя своего обманщика-супруга со струйками воды, стекающими по лицу и волосам. И прилипшими ко лбу листиками. И обломком стебля на ухе.

Кайф нереальный!

Но надо быть реалисткой. Я с трудом дотащила вазу с водой до раковины, еле подняла, чтобы вылить воду. Глупо надеяться, что этот негодяй станет терпеливо ждать, пока я буду возиться за его спиной с переполненной посудиной.

Без воды мое оружие становится легче, отхожу к противоположной двери стене, берусь обеими руками за ножку и жду. С нетерпением поглядываю на большие настенные часы, прекрасно вписывающиеся в интерьер спальни.

Что-то не торопится муж к молодой жене. Может, он вообще не придет? Нарочно сказал, чтобы я как дура всю ночь его с вазой стерегла?

Ну ничего, я терпеливая, подожду.

Но ждать приходится долго. Руки немеют, ставлю вазу на пол и сажусь рядом, обхватив колени.

Наконец открывается дверь, и в проеме появляется Данилевский. В серой трикотажной футболке и штанах, свежий и отдохнувший, с влажными после душа волосами. И меня охватывает злость.

А я тут сижу, жду…

Хватаю вазу и поднимаюсь, прижавшись спиной к стенке.

— Марта, ты почему не переоделась? — удивленно поднимает он брови и подъезжает ближе.

— Не подходите, — предупреждаю, замахиваясь вазой. — Вы лжец! Обманщик! Бессовестный и коварный лицемер!

— Марта, что с тобой? — морщит он лоб. — Поставь вазу на место, ты ее разобьешь.

— Конечно, разобью, — отвечаю хладнокровно, — еще один…

На слове «шаг» прикусываю язык, потому что мой муж не ходит. Он ездит. И ездит быстро. Я и не подозревала, что эти современные коляски такие маневренные.

Он оказывается рядом в доли секунды. Торопливо бросаю вазу, но Давид демонстрирует завидную реакцию. Молниеносно отклоняется в сторону, ваза пролетает мимо, грохается об стенку и разлетается на осколки.

Данилевский в ответ мечет в меня взглядом потяжелее раз в двести, чем бедная ваза. Еще один рывок, на моей талии смыкаются цепкие пальцы, и я взлетаю вверх. А потом падаю задницей прямо на руки Данилевскому.

— Ты могла пораниться, — шипит мне в лицо Давид, и я вижу, что он разъярен.

— Можно подумать, вы обо мне переживаете, — отвечаю с трудом. С трудом, потому что Данилевский сдавливает мне шею локтем. — Так и скажите, что вам вазу жалко.

— Глупая девчонка! — его лицо прямо напротив, вот только почему он такой злой? — Я дал тебе время, чтобы принять душ и переодеться, специально выжидал. А она в засаде засела!

— А вы что думали? Я вам так просто не дамся, — говорю и конвульсивно дергаюсь в доказательство. Но второй рукой Давид крепко сжимает мои колени, и я понимаю, что ерзать по мужу не самая лучшая идея.

— И в чем же я тебя обманул? — допытывается Давид. — Почему я вдруг коварный лицемер? Ну? Говори!

Он усиливает хватку, и я цепляюсь обеими руками за сдавливающий шею локоть.

— Азат говорил, что брак фиктивный, — сиплю я, зажмурившись, потому что от его высекающего молнии взгляда становится страшновато.

— И что? — голос Давида полон ярости и раздражения. — Я дал тебе повод думать иначе?

— А разве… — лепечу беспомощно, — разве вы не сказали, что скоро придете?

— Сказал. И что? Разве я сказал, что приду и буду тебя насиловать? Если мне не изменяет память, я попросил меня дождаться.

— Ну да, — чувствую, как краска заливает лицо и шею, а уши пылают как сигнальные огни, — я подумала, что вы намекаете…

— Если я хочу женщину, я не намекаю, Марта, — говорит Давид прямо мне в ухо. Негромко и хрипло, — и говорю об этом прямо. Запомни. А еще запомни, что я силой никогда никого не беру. В этом нет необходимости. Я предпочитаю умных сексуальных женщин, а не глупых взбалмошных девчонок, которых надо держать в смирительной рубашке.

— Вот и женились бы на умной и сексуальной! — вдруг становится обидно до слез, и я отворачиваюсь, чтобы не разреветься. — Зачем я вам понадобилась?

— Ты сама сказала, наш брак договорной, — теперь его голос звучит странно. Я бы сказала сочувствующе, если бы мой муж — все-таки фиктивный муж, — не оказался таким заносчивым гадом. — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Тогда отпустите меня, — пытаюсь сохранить остатки достоинства, — не очень удобно разговаривать, лежа у вас на руках.

— Если ты обещаешь больше не бросаться вазами, — говорит муж и разжимает руки.

— Сядь, Марта, — говорит Данилевский, но я торопливо мотаю головой.

— Нет уж, я лучше постою. Говорите, что хотели сказать, и... поезжайте.

Вообще-то я собиралась сказать «проваливайте», но в последний момент передумала. Может я к нему несправедлива, и он в самом деле собирался поговорить? Тогда совсем неудобно получилось. Хорошо, что идея с водой с самого начала показалась мне неудачной.

— Я хочу, чтобы ты села, — глаза Данилевского опасно сверкают, и я спешу присесть на кровать. Не хочется признавать, но этот блеск пугает.

Он подъезжает ближе, наши глаза оказываются на одном уровне, и тут меня пробивает. Он не хочет, чтобы я смотрела на него сверху вниз! Так что, нельзя сразу сказать?

Данилевский тем временем буравит пронизывающим взглядом, под которым я чувствую себя подопытной лягушкой, которую вот-вот начнут препарировать.

— Что вы на меня так смотрите? — бормочу, тушуясь под прицелом черных глаз.

— Хочу и смотрю, — отвечает он не очень приветливо. — Тебя это смущает?

— Я не привыкла, чтобы меня так разглядывали, — нахожу в себе смелость ответить.

— Ты теперь моя жена, — отвечает свысока Данилевский, — так что придется привыкнуть. Я буду разглядывать тебя когда захочу, сколько и как.

При этом глаза его странно сверкают. Мне вдруг в легкие перестает поступать воздух, и вдобавок во рту пересыхает. Облизываю губу, и меня вновь ослепляет вспышкой.

— Ладно, смотрите, — вздыхаю чуть слышно, — что поделаешь…

— Почему ты согласилась на этот брак, Марта? — вдруг спрашивает Давид, и я от неожиданности приоткрываю рот.

— Что значит, почему? Вы разве не знаете? — даже привстаю от удивления. — Азату пришлось отдавать долг, он собрался продавать дом, и мне стало жаль маму и братьев.

— Я знаю, что ты отказала Данбекову, — странно, но Давид тоже облизывает губу, — и я хотел бы знать причину.

А вот это сюрприз. Неужели отчим все же рискнул и ничего ему не рассказал?

— Вам не кажется, что этот разговор слегка запоздал? — маскирую свои подозрения за язвительностью. — Что вам стоило поговорить со мной до свадьбы?

Ответ напрочь выбивает из-под меня почву.

— Я просил Азата дать мне возможность увидеться с тобой, но он так и не позволил. Проще было сразу жениться.

Шокировано распахиваю глаза.

— Это правда? Вы не шутите?

— Я похож на шутника?

Данилевский сидит прямо, неотрывно смотрит мне в глаза, и на шутника действительно не похож нисколечко.

— Я не собиралась выходить замуж ни за какого Данбекова, — отвечаю осторожно, а затем поспешно добавляю: — И за вас тоже не собиралась. Я собиралась учиться, хотела одолжить денег у отчима. Сюда приехала на каникулы, а тут такое...

Безнадежно машу рукой, и Данилевский снова облизывает губу.

— Значит, ты не знала, что Азат пообещал тебя Данбекову? И что Тузар оплатил твое обучение в Лозанне?

— Нет, — качаю головой, — понятия не имела.

Кажется, мой муж все-таки в неведении относительно меня. Собираюсь с духом и признаюсь.

— Азат обманул меня, обманул Данбекова и, похоже, вас он тоже ввел в заблуждение.

— Правда? И в чем же?

— Насчет меня, — отвечаю, храбро глядя ему в глаза. — Если бы вы вдруг решили жениться по-настоящему, то...

— Я и женился по-настоящему, Марта, — голос Давида звучит резко и неприветливо. — Разве ты не читала брачный контракт? Или это не ты выдвигала ряд встречных условий? Целый список, который, заметь, я подписал без лишних вопросов.

— Я выдвигала, — говорю упавшим голосом, а потом не выдерживаю и умоляюще складываю руки: — Давид, объясните, я ничего не понимаю. Сначала вы говорите, что брак фиктивный, а теперь, что женились по-настоящему. У меня уже голова кругом идет!

— У тебя в принципе странные представления о браке, Марта, — обжигает глазами Данилевский. — Наш брак не фиктивный, а договорной, он предполагает то, что каждый из нас получает в итоге что-то для себя. Мы подписали брачный контракт, я согласился на твои условия, а теперь хочу, чтобы ты выслушала мои.

— Я слушаю, — бормочу пристыженно. И зачем он снова вспоминает тот позорный список?

— Ты перестанешь вести себя так, будто числишься у меня на полставки в офисе. Ты перестанешь мне выкать. Ты будешь вести такой образ жизни, который положено вести Марте Данилевской, моей жене. Мы будем выходить в свет и принимать гостей. Когда я закончу здесь свои дела, мы уедем в Европу. Страну выберешь сама, если хочешь продолжать учебу в Лозанне, уедем в Лозанну. Если ты спустя год решишь, что такая жизнь тебе не подходит, мы разведемся.

Мне кажется, или он незаметно переводит дыхание?

— Но зачем это вам? — спрашиваю потрясенно. — Я не услышала ничего такого, в чем мне придется уступать. В чем подвох?

— Я преследую свои цели, — высокомерно отвечает Данилевский, — и абсолютно все знать тебе необязательно. Кстати, если у нас будет секс, это сделает наше совместное проживание более приятным и легким.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Я прямо чувствую, как мои глаза приобретают форму колес его кресла.

— Значит, вы все-таки можете?.. — спрашиваю и осекаюсь, неосторожно скользнув взглядом прямо по месту отсутствия столика. И когда он успел так близко подъехать? Наши колени почти соприкасаются.

— Если не собираешься испробовать на себе сегодня, тогда лучше не задавай таких вопросов, — неласково отвечает Данилевский, тоже опуская глаза вниз. В отличие от меня он это делает демонстративно и красноречиво.

Краснею как вареный рак. Я не ослышалась? Он предлагает секс с ним в качестве ненавязчивого времяпрепровождения? И прежде чем обдумать, выпаливаю:

— Разве Азат не сказал вам, что я уже не… все?

Давид окидывает меня уничижительным взглядом.

— Я не покупал твою девственность, если ты об этом.

Уши и щеки горят как раскаленные железные болванки.

— Но ведь восточные мужчины... — бормочу.

— Я достаточно европеец в этом вопросе, — перебивает меня муж, — и демонстрировать простыни родственникам не планирую.

— Но я не собираюсь спать с вами, — говорю твердо, все еще мучительно краснея. — Это было мое условие. И если я его не включила в список, то только потому что Азат обещал… Эй, смотрите куда едете!

Возмущенно вскрикиваю, потому что Давид резко разворачивает свое кресло, чуть не проехавшись мне по ногам. Вперяет в меня высокомерный взгляд, под которым я непроизвольно съеживаюсь.

— Зато я достаточно восточный мужчина, чтобы принудить тебя сдерживать свой язык, — ну почему мне снова кажется, что он разозлился? — И постарайся хотя бы для вида демонстрировать послушание.

— Вы мне чуть ноги не отдавили, вас это не смущает?..

— Ты слишком красивая, Марта. Это единственное, что меня смущает. Спокойной ночи, — бросает через плечо Давид и выезжает из спальни. А я остаюсь сидеть на кровати в полной растерянности.

Это что только что было?

Я сплю. Я уже давно уснула. Я вижу сладкие сны. Сладкие, как перепелка…

Открываю глаза и сажусь в кровати.

Это никуда не годиться. Чертовы перепелки преследуют меня как самый жуткий ночной кошмар!

Смотрю на экран смартфона — час ночи. Плюхаюсь обратно на кровать, накрываю голову подушкой. Я хочу есть. Дико, просто ужасно. У меня в животе целый оркестр играет от голода.

В ресторане столы ломились от блюд, но я была так взволнована, что не смогла всунуть в себя ни кусочка. Мама все время уговаривала поесть, на нашем столе тоже было много еды. Всякие закуски, нарезки, салатики.

И чертовы перепелки.

Вот теперь они меня и не отпускают.

Стоит закрыть глаза, они роем кружатся надо мной. Поджаристые, румяные, с хрустящей корочкой, ммм…

Поворачиваюсь на бок. Ну что стоило припрятать одну-две? Они же небольшие совсем. Можно было заказать официанту судочек и попросить упаковать с собой.

Зажмуриваюсь, отгоняя видение с перепелками. Подумаю лучше о своем муже. Вспоминаю, какой он был представительный в ресторане. С перепелкой в руке…

Фу ты! Не было такого, точно могу сказать. Не видела я Данилевского жующим. С бокалом видела, а чтобы он ел, не замечала. Но и что я с него глаз не сводила, тоже не скажешь. Он вполне мог умять половину моих перепелок и глазом не моргнуть.

Интересно, куда они дели всю еду из ресторана? А вдруг Данилевский так и сказал упаковать все по судочкам и привезти в замок?

Силюсь вспомнить, была ли у него какая-нибудь вместительная сумка с судочками, которую я могла не заметить? К примеру, сзади прицеплена к креслу? Вот на велосипеде точно есть багажник, вдруг и у Данилевского есть? Или под креслом…

Мысль о еде из ресторана не дает покоя. Представляю холодильник, забитый судочками, и судорожно сглатываю слюну.

Так, надо отвлечься. Вспоминаю, когда я маленькая не могла заснуть, бабуля советовала мне считать слонов. Самое интересное, что помогало. Надо сейчас попробовать.

Ложусь, вытянув руки, и закрываю глаза.

Один слон, два слона, три слона… восемь слонов… двадцать шесть слонов… сорок четыре слона…

И одна перепелка…

Ну все. Снова сажусь в кровати. Сна ни в одном глазу. А какой уж тут сон, когда живот прилипает к спине? Передо мной возникает лицо с чуть надменным видом и поджатыми губами.

«Ты будешь вести такой образ жизни, который положено вести Марте Данилевской».

Сомневаюсь, что Марте Данилевской положено умереть от голода. Вряд ли это обрадует моего мужа. Секс он мне предлагал!

Фыркаю. Лучше бы перепелку из ресторана стащил!

Решительно поднимаюсь и расправляю пышную юбку — я все еще в подвенечном платье. Не рискнула переодеваться, так спокойнее. И постель расстилать не стала, сверху легла на неразобранную.

Если я спущусь вниз — а кухня внизу, мы с Данилевским когда спускались, я видела, — и попробую добыть себе еду, вряд ли мой муж будет сильно против.

Да он уже десятый сон видит, точно! Он не особо волновался на свадьбе, так что вряд ли устроил себе голодовку.

Подхожу ку двери и осторожно нажимаю на ручку. Почему я ждала, что меня заперли? Когда Давид уезжал, замок не щелкал, я бы услышала. Я конечно потом повернула фиксатор, но такой «замок» открывается любым ключом.

Просовываю голову в коридор и с любопытством оглядываюсь. Темно. А что я ожидала? Факела на стенах? Снова фыркаю.

Мой муж видать экономный. Простой такой, самый обычный владелец замка…

Ладно, думать о таком на голодный желудок бесполезное занятие. Потом подумаю, когда поем. Меня устроит даже бутерброд, если честно.

Иду по коридору, подсвечивая себе фонариком на телефоне. А тут ничего так, миленько. Атмосферненько, я бы сказала.

Вспоминаю, что говорил Давид о прислуге. Служащие замка в конце рабочего дня перебираются в свои коттеджи, а значит шансы встретить кого-то по дороге равны нулю.

Даже становится немного жаль. Я бы охотно изобразила привидение, у меня неплохо получается завывать и взмахивать руками. Я была как-то привидением на Хэллоуин, мы с друзьями в Амстердам ездили…

Если я правильно понимаю, то где-то здесь же на этаже спальня Данилевского. Замки все строились примерно одинаково — спальни на верхних этажах, гостиная и столовая внизу, кухня в цокольном этаже. Ну и все остальные вспомогательные помещения там же или в подвале.

Я даже практическую работу писала, как замок переоборудовать в отель. На отлично сдала.

Кухню нахожу не без труда, но нахожу. Данилевский явно не боится грабителей — все открыто и в свободном доступе. Хотя кто бы стал запирать на замок холодильник?

Осматриваюсь в поисках выключателя, но в замках это гиблое дело. Выключателем может оказаться что угодно, их не принято цеплять вот так на стену как в обычных домах.

Обвожу кухню лучом фонарика. Холодильник!

Огромный, двойной, стального цвета. Чем-то похож на кресло Данилевского. Открываю и зажмуриваюсь — столько еды! Мамочки, как же я правильно сделала, что не стала дальше от голода умирать!

На полке передо мной стеклянный кувшин с соком, судя по цвету — апельсиновым. Сразу чувствую, как хочется пить. Беру кувшин…

— Ты часто ночами бродишь или это вместо брачной ночи? — слышу сзади язвительное.

Кричу от страха, отскакиваю в сторону и разжимаю пальцы. Кувшин падает на кафельный пол и со звоном разлетается на осколки.

— Странно, что не в меня, — делано удивляется Данилевский, выезжая из темноты в круг, образованный светом от холодильной камеры.

В его руке телефон, он водит по экрану, и в помещении вспыхивает свет.

— Вы сами виноваты! — говорю возмущенно. — Обязательно было меня пугать?

— Не думал, что ты так легко пугаешься, — Данилевский сидит в кресле, развалившись, как будто он не в инвалидной коляске, а в шезлонге.

Решаю не отвечать, наклоняюсь, чтобы собрать осколки, и меня настигает грозный окрик:

— Не трожь!

Снова отскакиваю в сторону и поворачиваюсь к мужу, сжав кулаки.

— Да что вы на меня все время орете! Вы что, нарочно за мной следите? Откуда вы вообще взялись?

— Ты можешь пораниться, Марта, — спокойным голосом говорит Данилевский, подъезжает и берет меня за руку. — Отойди, ради Бога, пожалей мою нервную систему.

— Я по-вашему совсем криворукая? — выдергиваю ладонь. — Надо убрать осколки, вы сами сказали, что прислуга придет только утром.

— Сейчас все уберут, — Давид настойчиво ловит меня за локоть и оттаскивает подальше от холодильника.

— Кто? — смотрю недоверчиво. — Мышки и птички?

Данилевский окидывает меня жалостливым взглядом.

— Все ясно. Ты к тому же еще и фанат «Золушки». А я надеялся, мы ограничимся «Звездными войнами».

Он скользит пальцем по экрану, в дальней стене разъезжаются раздвижные дверцы, и из ниши выдвигается что-то большое и жужжащее. Инстинктивно дергаюсь в сторону спинки кресла Данилевского.

От него это не ускользает, он подавляет ухмылку и рисует на экране узоры. Я уже догадалась, что большое и жужжащее — это уборочная машина, которой Давид управляет из смартфона. Похоже, я попала в «умный» дом. Точнее, в «умный» замок.

Пока машина собирает осколки и моет пол, обвожу взглядом кухню и замечаю за столиком у окна открытую бутылку вина, наполненный бокал и тарелку с нарезкой.

— Так вот что вы здесь делаете! — восклицаю и смотрю на Данилевского, мстительно прищурившись. — Вы тайный алкоголик!

— Почему тайный? — поднимает он брови.

— А почему вы прячетесь?

— Так это я для вида расставил. А на самом деле холодильник от тебя стерегу, — насмешливо отвечает этот невыносимый сноб, потом наклоняется и говорит доверительно: — Ты может не в курсе, но я вроде как сегодня женился. И у меня прямо сейчас брачная ночь. Или ты думаешь, у меня каждый месяц свадьба? На растущую луну, например.

— Можно подумать, для вас это большой праздник! — вырывается у меня, но я тут же осекаюсь под уничижительным взглядом Давида.

— Представь себе. Не все так как ты относятся к браку.

— Так, это как? — спрашиваю, стараясь не показывать, насколько я уязвлена.

— Легкомысленно, — говорит мой фиктивный муж, отводя взгляд. И на миг мне кажется, что он говорит серьезно. Но только на миг. — Я всегда думал, что женюсь один раз и на всю жизнь.

— Я тоже… тоже так думала, — запинаюсь и сглатываю, почему-то такие вещи говорить трудно.

— Тогда предлагаю отметить, — кивает в сторону столика муж.

Он отправляет уборочную машину обратно в нишу и подъезжает к столику.

— Будешь?

— Я не пью, — отрицательно мотаю головой, — и вам не советую.

Данилевский пожимает плечами.

— Тогда зачем сюда шла?

— Я не могла уснуть, а потом подумала, что может быть, вы захватили из ресторана какую-нибудь еду…

— Еду? — изумляется Данилевский. — Какую еще еду?

— Может, перепелки…

Он запрокидывает голову и начинает смеяться, и меня это ужасно злит.

— Я… — он прямо слезы вытирает, — я собирал со стола перепелок? И куда я их складывал? В карманы?

Он даже стучит по подлокотникам кресла, а я смотрю на него, поджав губы.

— Вот оно, — качаю головой, — вот оно во всей красе!

— Где? — непонимающе переспрашивает Данилевский, продолжая вытирать слезы. — И что оно?

— Ваше хваленое восточное гостеприимство! — цежу сквозь зубы. — А еще говорите, восточный мужчина!

Разворачиваюсь и шагаю в направлении выхода. Но я уже говорила, что кресло моего мужа наверняка переделали из гоночной машины?

Он обгоняет меня, преграждает путь и хватает за руки. У него явная паталогическая тяга схватить меня хоть за что-нибудь.

— Все, Марта, брейк! Провтык засчитан. Виноват, признаю, — он заглядывает в глаза и говорит уже серьезно: — Почему ты сразу не сказала, что голодна?

Кусаю губы, потому что боюсь разреветься, а плакать перед Данилевским совсем не хочется. Он и так, похоже, считает меня непроходимой дурой. Еще будет считать истеричкой.

А Давид продолжает допытываться:

— В ресторане было столько еды, почему ты не ела?

— Потому что я наплевательски отношусь к браку, — отвечаю, разглядывая потолок, — но пока нагребала полные тарелки, свадьба закончилась.

Он внимательно смотрит на меня и молчит, долго молчит. Потом сжимает ладони и говорит хриплым голосом:

— Прости, я не знал. Думал, только со мной такое. Сядь за стол, я буду исправлять ситуацию.

— Не надо, Давид, я пойду…

— Сядь, Марта! — снова прикрикивает и добавляет уже спокойнее: — Я тоже хочу есть, но самому себе готовить было лень.

Бреду к столику, а Давид распахивает холодильник и начинает выгружать оттуда продукты. Незаметно утаскиваю с тарелки кусочек сыра, жую, и настроение немного улучшается.

— Будешь горячие бутерброды с запеченной индейкой и помидорами? — спрашивает муж.

Сглатываю слюну и киваю.

— Не подозревала, что вы умеете готовить, — говорю, наблюдая, как умело он нарезает помидоры и раскладывает на плоской разрезанной лепешке листья салата.

— Ты даже не представляешь, что я еще умею, — Давид бросает на меня непонятный взгляд, и я тушуюсь.

Уж лучше пусть ухмыляется, а то такие взгляды выбивают у меня почву из-под ног. Слишком они похожи на… Не знаю даже, на меня еще никто так не смотрел.

Я бы сказала, жадно, если бы это был не заносчивый Данилевский. Но это Данилевский, значит придется научиться не обращать внимание на такие взгляды.

Он греет бутерброды на большом электрогриле, а я осматриваю кухню. В принципе, неплохо, но не совсем продумано размещение кухонной техники. Или Давид просто не знает, где что лежит?

Муж достает пустой бокал, наливает в него сок и протягивает мне.

— Ну что, Марта, за молодую семью?

Беру бокал с соком, отпиваю и вгрызаюсь в бутерброд. Потом спохватываюсь, быстро прожевываю и поднимаю на мужа взгляд, как я надеюсь, полный благодарности.

— Вкусно! Очень вкусно, Давид! Спасибо!

— Я рад, что тебе нравится, Марта. Только, пожалуйста, ешь спокойно, мы никуда не торопимся.

От этого неожиданного «мы» я чуть не давлюсь. Но Давид произносит все с абсолютно невозмутимым видом, и я успокаиваюсь.

Он наблюдает за мной со странной улыбкой, отпивая из своего бокала. Хочется облизать пальцы, так все вкусно, но Данилевский протягивает салфетку.

— Кофе?

— Можно, — киваю и совсем не удивляюсь, когда за спиной включается кофемашина. Этим меня сложно удивить.

— А почему вы сидели в темноте? — интересуюсь, когда муж ставит на стол чашку с кофе. — Ой, а у вас чашки обычные!

— В смысле обычные? — не понимает муж.

— Ну, я думала, раз замок, то и посуда старинная. Именные фарфоровые сервизы, все такое, — объясняю. — А у вас обычные, как в ресторане.

— Это плохо? — поднимает он брови.

— Да нет, наоборот, — пожимаю плечами, — у вас очень современный замок. Мне это нравится.

— Сервиз у меня тоже есть. Именной, — снова он смотрит с этой странной улыбкой. — А свет я погасил нарочно. Увидел, что ты сюда идешь, и отключил. Там по коридорам везде датчики движения, свет сам включается.

— Как это, увидели? — теперь я смотрю непонимающе.

— Там вместе с датчиками камеры. Сама сказала, у меня современный замок. Увидел тебя с телефоном, стало интересно, куда ты собралась. Я к тому времени успел здесь заскучать.

Меня уязвляет то, что он наблюдал, как я подсвечивала себе фонариком и потешался. А может, он подумал, что я хочу сбежать? Или…

— Вы что, решили, что я хочу вас обворовать? — я даже разворачиваюсь. Глаза Данилевского делаются круглыми как у совы.

— Что? — и он снова начинает смеяться. — Марта, ты меня доконаешь!

У меня наоборот пропадает аппетит, и я отодвигаю тарелку. Правда, она уже пустая, но тем не менее…

— Что вы надо мной все время смеетесь? То смеетесь, то кричите, — пробую возмутиться, но Давид тянется через стол и ловит мою руку.

— А что я могу поделать, если ты такая забавная? Нет, конечно, у меня и в мыслях не было, что ты решила меня обчистить. Но то, что у тебя есть авантюрная жилка, я заметил. Откуда мне было знать, что ты всего лишь проголодалась…

Теперь взгляд Данилевского вызывает беспокойство. Каким-то образом его кресло оказывается рядом со мной — слишком незаметно он передвигается. То сидел напротив, то раз — уже чуть ли не вплотную подобрался. И руку мою не выпускает, еще и пальцы переплел…

— Будешь торт? — спрашивает, а сам так странно дышит, тяжело, как будто ему воздуха не хватает.

Внезапно простреливает догадка. А что, если у него астма? У девочки, которая со мной жила в кампусе, была астма, и она все время носила с собой баллончик с лекарством — ингалятор. Давид тоже с собой его носит?

Но спросить не решаюсь. Вдруг никакой астмы у него нет? Снова будет смеяться, а мне, если честно, нравится, как мы сидим. Нравится, что он гладит меня по ладони большим пальцем и смотрит в глаза…

— Какой торт? — переспрашиваю почти шепотом.

— Наш, Марта, — он тоже говорит тихо. И хрипло. — Свадебный… Хочешь?

— Хочу… — отвечаю чуть слышно.

— Очень хочешь? — он наклоняется и оказывается совсем близко. Замечаю, что когда я сижу, я ниже него, наверное, он высокий, мой муж. — И я хочу…

— Так давайте я принесу! — вскакиваю и выдергиваю руку. — Он в холодильнике?

Данилевский прячется за ладонями, затем с силой растирает лицо.

— Да, Марта, в холодильнике. Я мог и сам принести.

— Мне несложно, Давид. Вы меня накормили, мне очень понравилось. Правда! — добавляю, видя, как он странно при этом дергается. Пока достаю из холодильника торт, бубню под нос: — Раз уж забирали торт, могли прихватить хотя бы одну перепелку.

— Я не подумал, Марта, — Данилевский водит по экрану, и снова включается кофемашина. А я краснею. Не думала, что у него такой исключительный слух.

Торт разрезан на порции и упакован в коробку. Я, если честно, вообще его не видела. Когда его выносили? Или вывозили…

— Красивый, наверное, был, — говорю со вздохом и ставлю перед Давидом тарелку с куском торта.

— Я не буду, Марта, — качает он головой.

Отковыриваю кусочек чайной ложечкой и отправляю в рот. Данилевский провожает его глазами.

— Вы не любите сладкое? — удивленно вскидываю голову. — А я обожаю! Особенно когда много фруктов и крема!

— Тогда я буду смотреть, как ты ешь, — он подцепляет ложечкой кусочек манго с кремом и подносит к моему рту. Не решаюсь отказаться и слизываю с ложечки крем.

Данилевский судорожно дергается.

— Я люблю сладкое, Марта, — хрипло говорит он, протягивает руку и проводит большим пальцем по моей нижней губе, — особенно такое…

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Его палец вымазан кремом, он слизывает крем, не сводя с меня огненного взгляда, и у меня снова пропадает аппетит. Я чувствую себя под этим взглядом как под прицельным огнем. Синхронно с Давидом провожу языком по губе, собирая остатки крема — когда я успела так заесться?

Данилевский с коротким ругательством отбирает у меня ложку, отбрасывает ее в сторону, обхватывает мое лицо руками и с глухим стоном впивается в мой рот.

Я от неожиданности — правда от неожиданности! — упираюсь в его плечи, отталкиваюсь и отскакиваю в сторону.

— Давид, мы так не договаривались! — щеки пламенеют, потому что он такой привлекательный сейчас с разметавшейся прической и горящими глазами.

— Марта, — его голос звучит глухо и надсадно, — перестань, иди ко мне. Ты меня с ума сводишь…

— Я не могу так, — выкрикиваю в отчаянии, — поймите, Давид!

— Почему? — он с трудом переводит дыхание. — Я твой муж.

— Вы муж только на бумаге! Я вас совсем не знаю!

В меня рикошетом летят огненные искры. Лицо Данилевского делается злым, колючим и совершенно незнакомым. Он цедит сквозь зубы, с трудом сдерживая гнев:

— А того мужика в доме у Сосланбека ты хорошо знала?

И у меня перехватывает дыхание. У кого еще из нас астма…

Делаю несколько судорожных вдохов, Данилевский буравит испепеляющим взглядом. У меня наконец-то получается вдохнуть и выдохнуть. Подхожу к своему теперь уже точно фиктивному мужу и с размаху отвешиваю звонкую пощечину.

Руку приятно покалывает щетина, на миг на краю подсознания что-то мелькает. Мелькает и ускользает, исчезнув в завалах памяти.

Разворачиваюсь и бросаюсь к выходу, надеясь, что Данилевский не успеет догнать на своем гоночном инвалидном кресле. А может и не станет.

Прижимаю ладони ко рту, меня душат обида и слезы.

— Марта, подожди! — слышу вслед отчаянное, и вылетаю из кухни. Не успел.

Взлетаю по лестнице на одном дыхании.

Везде, где я пробегаю, зажигается свет. Данилевский сказал правду, на всех этажах установлены датчики движения, и он нарочно их отключил. Чтобы посмеяться надо мной, глядя как я крадусь в темноте, подсвечивая себе телефоном.

Сноб и лицемер.

Ненавижу.

Сворачиваю в коридор и слышу, как раздвигаются дверцы лифта. В отчаянии ускоряюсь, но поздно. С легким жужжанием кресло опережает меня и перегораживает коридор.

— Марта, стой. Я все равно быстрее, — Данилевский дышит тяжело и надсадно, как будто он бежал, а не ехал.

Поджимаю губы и отворачиваюсь. Не могу на него смотреть. Зачем он это сказал? Все ведь было так хорошо...

— Марта… — он делает движение в мою сторону, но я отступаю на шаг и предупредительно поднимаю руку.

— Не приближайтесь, Давид. Мне придется бежать вниз, а у меня уже подламываются ноги, — я все еще избегаю встречаться с ним взглядами, потому что боюсь обжечься.

— Марта, — сипло говорит он, — прости. Пожалуйста. Мне так жаль…

— Мне тоже жаль, — блуждаю взглядом по стенам, — жаль, что вы все испортили. Мне понравилось, как мы с вами сидели. И кофе был вкусный, и бутерброды…

— И мне, — он сглатывает, —не представляешь, как понравилось. Давай вернемся? Я обещаю, что… — Давид снова делает порывистое движение, но я опять отступаю и качаю головой.

— Не надо, не обещайте, я все равно вам больше не верю. Мне от вас ничего не нужно. Пропустите меня, я устала. Я хочу спать. Не знаю, как у вас, но у меня был ужасный день.

Решаюсь посмотреть в глаза мужа, и лучше бы я этого не делала. У него вместо глаз два действующих вулкана, извергающих кипящую лаву.

С трудом отвожу взгляд, потому что Данилевский сейчас так невозможно красив, что мне еще больше хочется плакать. В самом деле, нужен был ему этот поцелуй? Или хотя бы не так сразу, если бы мы еще немного посидели, то может я бы тогда…

— Я уже сказал, Марта, ты действуешь на меня так, что я теряю над собой контроль, — Давид старается дышать ровно, глаза беззастенчиво шарят по моему телу, и мне хочется прикрыть плечи.

— Это плохо, — отвечаю, стараясь его копировать, — потому что в таком случае мне придется вас избегать. Хотя я и так собираюсь это делать.

Данилевский трет руками лицо точно так же, как он это делал совсем недавно.

— Я женился на девушке, которую совсем не знаю, — глухо сказал он, все еще закрывая лицо. — Вот, попытался узнать.

— Так узнавали бы, кто вам не дает, — пожимаю плечами и прислоняюсь к стене.

— Ты сплошная загадка, Марта, — резко, даже жестко говорит Давид. — Красивая до одурения, но за три года ни с кем даже не поцеловалась. А потом вдруг…

— Вот и спросили бы, я бы может быть рассказала. А теперь у меня внезапно пропало желание с вами делиться.

Но Данилевский не отступает.

— Азат сказал, ты это сделала назло, чтобы тебя больше никто не смог похитить, — он смотрит в упор, — это правда?

— Азат известный телепат, — убедительно киваю я, — раз он сказал, то все в точности так и есть. А я отказываюсь обсуждать с вами свою жизнь вплоть до вчерашнего дня. Это мое дело, что я делала и с кем.

Давид смотрит недоверчиво, пока до него не доходит смысл сказанного. Обхожу его кресло и оказываюсь в спасительной близости от двери в мою спальню.

— А как еще можно добиться доверительных отношений? — несется мне вслед. Оборачиваюсь и смотрю выжидающе:

— Легко. Расскажите мне, сколько у вас было женщин, и сколько раз в месяц вы делаете массаж в салоне у Лейлы?

Данилевский цепенеет и сжимает руками подлокотники, будто хочет их раздавить.

— Ну? — подбадриваю его. — Я жду!

Но моего мужа смутить трудно. Давид справляется с собой молниеносно.

— Я не считал, — отвечает он, сглатывая.

— Ну вот когда вспомните, тогда и приходите, — разворачиваюсь, делая вид, что не замечаю, как у него тяжелеет взгляд.

— Стой, — он хватает меня за руку, — это разные вещи. Я мужчина.

Отрицательно мотаю головой и ничего не отвечаю, только выдергиваю руку. Давид явно хочет меня удержать, но, уловив в моих глазах опасный блеск, отпускает.

— Я для того и женился, чтоб больше никуда не ездить, Марта, — говорит Давид, глядя на меня немигающим взглядом, — но, кажется, просчитался.

Он круто разворачивается и направляется к лифту, вот только лифт едет не вниз, а вверх. У лифта прозрачная панорамная кабина, и мне все видно.

Он поехал вверх, вверху вертолетная площадка, значит, Давид хочет улететь. После всего сказанного нетрудно догадаться, куда. В подтверждение моих слов очень скоро раздается стрекочущий гул, который отдаляется, пока не затихает совсем.

Захожу в спальню, закрываю дверь и бросаюсь на кровать. Сворачиваюсь калачиком, подтянув к груди коленки, как будто это поможет заглушить распирающую изнутри боль.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Он поехал к Лейле. Точно. Сердце подсказывает, что я не ошибаюсь. Бросил меня, оставил одну в целом замке и улетел…

В дверь стучат. Не успеваю сообразить, как из-за двери слышится мужской голос:

— Госпожа Данилевская, я Зураб, охранник. Меня ваш муж прислал. Я тут рядом буду, зовите, если что.

— Хорошо, спасибо, — выдавливаю через силу, а дальше не меньше часа рыдаю в подушку.

Он все-таки улетел. Теперь наши отношения уж точно ограничатся рамками договора. И я могу понять Давида.

Данилевский знает, что с девственностью я распрощалась совсем недавно, мало того, он точно знает где и когда это было. Возможно, даже с кем. И он не видит ничего в том, что мы будем время от времени заниматься сексом в законном браке.

Я не вижу проблемы в сексе, но я никогда не хотела секса без любви. Я могла бы сказать об этом Давиду, и он даже меня бы понял. Если бы не знал о Росомахе.

А как ему сказать правду? Что мне приснился сон, в котором я вышла замуж и была влюблена в мужа, а благодаря Росомахиным таблеткам этот сон стал явью? Да он меня тогда точно в психушку сдаст. Я никогда в таком не признаюсь.

При воспоминании о той ночи сердце болезненно сжимается. То мое состояние удивительно напоминает нынешнее. Но ведь я больше не пью никаких таблеток, почему тогда так больно представлять Данилевского в объятиях другой женщины, пускай даже она одна из массажисток Лейлы?

Или это я ревную?

Даже привстаю от удивления.

Чушь. Я не могу ревновать Давида. Мы знакомы от силы несколько часов. Еще и суток нет, как он стал моим мужем, да и то фиктивным. Пусть он что хочет говорит. Для меня наш брак фикция, временное явление. Потому что я не стану спать с Данилевским только ради развлечения.

Мне снится бабуля. Она гладит меня по волосам, целует в макушку и говорит почему-то шепотом:

— Что же мне делать с тобой, Марта? Что мне делать?

«Бабуля, ты чего? — хочется спросить. — Что ты со мной собралась делать?»

Но спросить не могу, не получается. Знаете, как бывает, когда снится, что надо бежать, что сзади опасность, а ноги будто свинцом наливаются и не двигаются вообще? Вот так и мой язык.

— Какая же ты настоящая, Марта? — шепчет бабуля, и мне кажется, ее голос немного похож на голос Данилевского.

— Уйди, бабуля, — отталкиваю ее руку, — он предатель. Улетел к Лейле.

Бабуля перестает меня гладить и пропадает. Открываю глаза — никого, она все-таки мне приснилась… Становится жаль себя до слез, я несколько раз всхлипываю и снова засыпаю.

И снова она мне снится, только уже молчит и не гладит, а вздыхает. Шумно так, как паровой пресс. И пахнет от нее очень знакомо, тонкий такой аромат, вот только я во сне не могу вспомнить, где я его слышала.

Просыпаюсь от дразнящих запахов жарящегося на углях мяса. Ароматы просто умопомрачительные! Вскакиваю и подбегаю к окну, но из моей спальни видно только залитую солнцем лужайку, над которой тянется дымок.

Оглядываюсь на кровать — я так и уснула вчера в свадебном платье на неразобранной постели. Наверное во сне ползала по всей кровати, потому что постель примята с обеих сторон. Странно, обычно я редко сплю так беспокойно и уж точно не катаюсь по кровати. Но в последнее время в моей жизни творится такое, что смятая постель вообще не стоит внимания.

Вспоминаю события прошедшей ночи, вспоминаю, что Давид ночью отправился в бордель, и снова накатывает обида. Может, мне вообще не выходить из комнаты? Но кому я этим сделаю хуже, кроме себя?

В любом случае, душ принять нужно, вот только неплохо бы найти, во что переодеться. Иду на поиски гардеробной, отодвигаю слайд, и чуть не падаю в обморок. Мало того, что все мои вещи, которые мы с мамой собрали, аккуратно разложены и развешаны. Там еще много совсем новой одежды, с бирками.

Это что, все мне?

Смотрю на бирки и хватаюсь за стенку. Я знаю этот бренд, и знаю, сколько стоят вещи такого уровня. Это точно моя гардеробная?

С другой стороны, свадебное платье тоже стоит заоблачных денег, так что чему я удивляюсь? Интересно только, кто выбирал мне гардероб, не сам же Данилевский бегал по магазинам!

Но настроение в любом случае поднимается. Иду в душ. Надевать новинки пока не осмеливаюсь, выбираю сарафан в горошек и выхожу из комнаты.

На этаже никого, спускаюсь по лестнице вниз. Днем все выглядит совсем не так, как ночью, и мне теперь кажутся забавными мои поиски холодильника в полной темноте.

Выхожу во двор и тяну носом воздух. Здесь запахи еще более аппетитные. Безошибочно определяю, что они идут со стороны кухни и направляюсь в ту сторону. На заднем дворе движ, на нескольких мангалах, выложенных кирпичами в виде печей, жарятся…

Нет, этого не может быть. Я даже глаза протираю.

Перепелки.

Их тут, наверное, сотня. Сглатываю слюну и отступаю.

У нас что, сегодня второй день? В формате пикника, так сказать, в домашней обстановке. Наверное, Давид говорил, а я прослушала. Сейчас съедутся гости, и тут я в домашнем сарафане… Или он не говорил, специально хочет меня подставить?

— Какая у нас молодая хозяйка хорошенькая, правда, Раяна? — слышу из окна и прилепляюсь спиной к стенке.

Женские голоса — наверное, здесь надо мной подсобные помещения. Кладовка или комната для персонала.

Что отвечает Раяна, мне не слышно, а знать очень хочется. Задираю голову — высоковато, но если взобраться на вон тот выступ, может получиться.

Оно то получается, но чтобы меня не заметили, приходится изворачиваться змейкой. Зато хорошо слышно. Похоже, этой выдре Раяне я не нравлюсь, потому что первая ей отвечает:

— Ну и что, что молоденькая, главное, хозяин от жены без ума. Он на нее не надышится, это же мыслимо, сорваться среди ночи за перепелками. И куда? Аж к Чабехану!

— Да, — отвечает Раяна ворчливо, у нее и голос противный, — бедный Илас, полночи хозяин его за штурвалом гонял. И зачем аж к Чабехану лететь? Ближе разве нельзя было найти?

— Так он же к завтраку хотел успеть! А их надо вымочить подольше, затем мариновать. Такое только у Чабехана есть, я слышала, он на сегодня закрылся, нечем людей кормить. Все наш Давид выгреб.

— Что ж она такого ночью ему устроила, интересно, что он на край света полетел? — ехидно интересуется Раяна, и я про себя возмущенно фыркаю. Злыдня…

— Не будь такой завистливой! — строго отвечает ей напарница. — Если наш Дава помчался в такую даль, чтобы порадовать молодую жену, значит она заслужила. Я бы сама у нее спросила, если бы не стеснялась. Вдруг она что-то умеет, чего мы не знаем? Пусть бы и мой меня так благодарил, я бы уж постаралась.

— Это да, — вздыхает Раяна, — и я бы не отказалась. Но ты права, я бы в жизни не поверила, что наш на такое способен.

— Если так дальше пойдет, то Давида Давидовича нам ждать недолго, — хихикает ее подруга. — А что? Хозяйка красавица, наш тем более. Какие детки красивые будут! Уже руки чешутся понянчить!

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Когда до меня доходит, какого Давида Давидовича они собираются нянчить, у меня даже корни волос вспыхивают.

Знали бы они, что я устроила молодому мужу, не щебетали бы так беспечно. Влепила пощечину за, в общем-то, достаточно невинный поцелуй. И если хорошенько подумать, то мне было очень даже приятно, просто…

— Подслушиваем? — слышу знакомый голос и зажмуриваюсь.

Нет, пожалуйста, пусть он исчезнет. Пусть уедет обратно. Или пусть это будет не Давид…

Но небо остается глухим к моим мольбам, потому что когда я открываю глаза и оборачиваюсь, вижу внизу сидящего в кресле Данилевского.

Давид не сводит с меня выжидающего взгляда, а я не к месту отмечаю, какие у него красивые глаза. Черные, блестящие. Такие кого угодно с ума сведут. Меня бы точно свели, если бы я не торчала под окном в неестественно изогнутой позе.

Нужно ответить, но если я заговорю, жаба Раяна вместе со своей подружкой меня засекут. Хороша будет молодая хозяйка!

Спрыгиваю на землю, оглаживаю сарафан и отхожу от стены.

— Никто не подслушивал, — говорю, сохраняя остатки достоинства, — я ищу удачные локации для селфи. Может, вы мне подскажете какие-то?

— Для селфи? Здесь? — Давид оглядывается вокруг и снова впивается в меня своими черными глазами, в глубине которых чудится насмешка.

— А что, — защищаюсь до последнего, — здесь очень красивый вид!

Я взмахиваю рукой, Давид поворачивает голову, и мы вместе смотрим на забор, которым огорожен задний двор.

— Ну-ну, — кивает он загадочно, — только в следующий раз не забудь взять телефон и селфи-палку. Говорят, без этого селфи получаются не очень удачные.

Он разворачивается и уезжает на своем космическом кресле, а я остаюсь стоять с пылающими щеками. Вот балда. Телефон остался лежать в спальне, а ведь можно было его взять хотя бы для маскировки. Но все, что остается, это бессильно сжимать кулаки вслед насмешливо кривящемуся Данилевскому.

Но не бежать же за ним следом! Мог, кстати, и с собой позвать, показать те же локации. Я бы заодно расспросила, куда он летал. А теперь придется самой таскаться…

— Госпожа Данилевская, — догоняет меня один из служащих, — вам где накрывать, в гостиной, на террасе или, может, в беседке?

— Постойте, — непонимающе смотрю на служащего. Убейте не помню, какой пост он здесь занимает, — а разве это не второй день.

Мужчина смотрит на меня как будто даже с опаской.

— Вы же не завтракали, вот я и спрашиваю, где накрывать.

Смотрю на небо — солнце высоко, как бы поздновато для завтрака. Но может у них так принято?

— У него спрашивайте, — бурчу я, — у хозяина вашего.

— Господин Данилевский уже завтракал, — отвечает мужчина, — он послал к вам.

У меня снова портится настроение. Этот сноб хочет показать, какой я проглот, что для меня одной притащил столько перепелок? Или он планирует кормить меня ими год?

— Вам не кажется, что поздновато для завтрака? — интересуюсь у мужчины с загадочной должностью.

— Давид Давидович хочет, чтобы все было по вашему желанию, — сообщает он мне, а я заливаюсь краской от одного этого «Давид Давидович».

Думаю, почему, объяснять не нужно. Интересно только, его от меня теперь весь персонал ждет?

Обвожу взглядом аккуратную лужайку перед замком, прицениваюсь и обращаюсь к ожидающему ответа мужчине.

— Скажите, у вас есть большие столы?

— Простите, не понял? — настороженно переспрашивает тот. — Какие столы?

— Обычные. Длинные такие, которые можно поставить прямо здесь.

— А… Эм… Но зачем?

— Как зачем? — нетерпеливо качаю головой. — Я хочу, чтобы весь персонал отпраздновал нашу свадьбу. В холодильнике есть торт. Устроим праздничный обед.

— Но Давид Давидович уже выдал нам премию в честь вашего бракосочетания, — осторожно отвечает мужчина, — и я не знаю…

— Селим, ты не расслышал, что сказала моя жена? — раздается сверху недовольный голос, и мы с Селимом дружно поднимаем головы. Над нами на балконе в кресле сидит Данилевский и смотрит сверху вниз повелительным взглядом. — Я ясно выразился, Марта такая же хозяйка этого замка, как и я, и ее указаниям вы должны следовать беспрекословно. Выносите столы, а Исе скажите, пусть чистит овощи.

— Простите, хозяин, — бормочет Селим, прижимая руку к сердцу, и отступает в сторону кухни, — сейчас все будет сделано.

Чуть не срываюсь за ним, полная энтузиазма выносить столы и чистить овощи. В последний момент спохватываюсь и вспоминаю, что хозяйка, которой должны беспрекословно подчиняться работники замка — это я.

Поднимаю глаза к балкону. Давид по-прежнему смотрит на меня сверху вниз, и почему-то в его взгляде мне видится ожидание. Не только во взгляде. Вся его поза кажется напряженной, хотя сидит он как обычно, разве что руки сцепил перед собой.

— Это правда? — спрашиваю его.

— Что? — делает вид, будто не понимает Данилевский.

— Что мне здесь можно все?

— Ну, — он немного расслабляется, — поджечь замок тебе, конечно, никто не даст. А вот в остальном… Да, это правда.

Обалдеть. Я совершенно выбита из колеи. Мы молчим и смотрим друг на друга, у меня уже шея затекла. А ведь надо еще поблагодарить за перепелки.

— Спасибо за перепелки, Давид, — говорю и облизываю губы. Непонятно почему они пересохли, и во рту тоже сухо, язык с трудом ворочается. — Только вы их даже не попробовали.

— Я был занят, и у меня еще много дел. Приятного аппетита, Марта, — отвечает муж и разворачивает кресло. — Надеюсь, ты хорошо проведешь время.

Я не должна дать ему уехать, это я понимаю очень четко. Я должна ему это сказать. Откажется, значит я ошиблась и совсем ничего не понимаю в мужчинах.

Набираю в грудь побольше воздуха и выпаливаю на одном дыхании:

— Давид, раз уж у нас сегодня еще одна свадьба, я могу просить вас к нам присоединиться? — и добавляю почти шепотом: — Не уезжайте, пожалуйста…

Данилевский не отвечает, я лишь вижу, как на скулах играют желваки. Еще немного, и услышу зубовный скрежет.

— Ты говоришь серьезно, Марта? — наконец выдает он после затянувшегося молчания.

— Нет, это у меня такие дурацкие шутки, — отвечаю в сердцах.

Муж разворачивается и исчезает, но не успеваю опомниться, как разъезжаются раздвижные двери, и Данилевский оказывается прямо передо мной.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я не знаю, что сказать, а он вглядывается в мое лицо, как будто хочет что-то там прочесть.

— Вы бы лучше спросили, — не выдерживаю я этой игры в молчанки.

— Что? — удивленно вскидывает брови Данилевский.

— Ну вы так меня рассматриваете, как будто я покрыта древними наскальными росписями, а вы пытаетесь их расшифровать, — объясняю ему. — Вот я и интересуюсь, не проще ли спросить?

— И ты скажешь правду? — недоверчиво хмыкает Давид. — Всю?

— А зачем мне вас обманывать? — искренне недоумеваю, но вспомнив свой «сон», опускаю глаза.

— Вот видишь, — говорит он, — потому я и пытаюсь вычислить хотя бы приблизительную природу твоих росписей. А еще лучше их возраст.

— Хорошо разбираетесь в наскальной живописи? — пытаюсь пошутить, чтобы разрядить обстановку.

— Разбираюсь, — серьезно кивает Данилевский, — это моя профессия. Разве ты не знаешь, за кого вышла замуж?

Пристыженно качаю головой. Как я могла не интересоваться таким интересным мужчиной?..

— Я решила, раз это фиктивный брак, мы с вами вообще не будем видеться, — признаюсь честно, раз уж пообещала ему говорить правду. — И поэтому мне было не очень интересно. Азат сказал, что вы уважаемый человек. Но тут у вас все очень уважаемые, как я поняла, даже Чабехан.

Прикусываю язык, но поздно, я уже проболталась. И конечно Данилевский не упускает момента, чтобы меня поддеть.

— Ты даже Чабехана знаешь? Я могу спросить, откуда?

— Слышала, как его ваши сотрудники обсуждали. Вы у него всех перепелок скупили. Зачем только столько, без понятия, — добавляю ворчливо. — Надеялись, что я умру от обжорства?

Данилевский снова запрокидывает голову и заливается смехом. Мне самой смешно становится, так заразительно он смеется.

— Марта, Марта, — он берет меня за руку, — какое же у тебя буйное воображение! Если бы я захотел овдоветь, такой способ мне бы и в голову не пришел! Поверь, если бы я решил от тебя избавиться, я бы предпочел гораздо более изящные способы. Уверен, как и ты.

— Если нас сейчас с вами подслушивают, то точно думают, что мы оба чокнутые, — говорю полушепотом, наклоняясь ниже.

— Почему? — склоняет ко мне голову Данилевский.

— Не успели пожениться, уже решаем, как друг друга угрохать.

— Уверен, что никто не подслушивает, — сообщает он мне тоже полушепотом.

— Почему? Вы так верите своим работникам?

— Потому что ты здесь, а значит больше некому.

Теперь уже я прыскаю в ладошку. Давид все еще не выпускает мою руку, и мне совсем не хочется ее отбирать. Он перестает смеяться и добавляет уже серьезнее:

— А Чабехан в самом деле очень уважаемый человек. У него самая лучшая и самая известная перепелиная ферма. Я хотел перед тобой реабилитироваться. Во-первых, что ты была голодна на нашей свадьбе. Во-вторых, я был недопустимо груб с тобой ночью. Прости.

— Ладно, проехали, — машу рукой, — я же думала, вы к Лейле полетели. Тогда бы точно перепелками не отделались.

Он замирает и сжимает мою руку так, что я ойкаю. И спохватываюсь. Ну что у меня за язык такой? Болтаю, что думаю…

— К Лейле? Ты подумала, что я полетел к Лейле, и обиделась? — он так напряжен, что кажется, сейчас взорвется. — Марта, это правда?

— Нет, говорю же, у меня такие шутки дурацкие, — отвечаю с досадой. Но Данилевский не унимается.

— А если бы полетел, то что было бы?

— Так вы слетайте, тогда и узнаете, — отвечаю сердито и отбираю руку. А Давид наоборот сидит с довольным видом и улыбается.

— Вы опять надо мной смеетесь? — я даже ногой топаю. — Вот увидите, я перестану разговаривать. У вас есть в замке скотч?

— Скотч? — недоумевает Данилевский. — Наверное, есть. А тебе зачем?

— Заклею себе рот, чтобы не ботать лишнего.

— Не надо, Марта, — он протягивает руку и большим пальцем касается моих губ, — не надо заклеивать. У тебя такие красивые губки…

Не понимаю, что со мной творится, но стоять у меня совсем нет сил. Ноги подламываются, будто они ватные, и хочется сесть. Лучше всего прямо на колени Данилевскому.

Он меня точно видит насквозь, потому что добавляет с ухмылкой:

— У тебя потом могут быть заеды. И ты не сможешь целоваться.

Мгновенно прихожу в себя и отталкиваю его руку.

— Подумаешь! Я и не собираюсь!

И снова появляется чувство, будто что-то витает в воздухе, поднимается в сознании и затухает. При чем здесь вообще заеды? Сам он настоящая заеда, этот Данилевский…

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​От замка доносится шум — это работники тащат столы, за ними женщины несут скатерти и посуду. Данилевский снова берет меня за руку.

— Ты действительно не против, чтобы я присутствовал на этом празднике? — спрашивает он.

Я киваю, и Давид быстро прикладывается губами к самим кончикам пальцев. Это легкое прикосновение обжигает как раскаленное железо. Его, кажется, тоже, потому что мы оба впиваемся друг в друга потрясенными взглядами.

Первым, конечно же, в себя приходит Данилевский.

— Я вернусь, когда все будет готово, сейчас мне нужно немного поработать, Марта, — говорит он, — а ты включайся в роль хозяйки замка, раз уж на нее подписалась. Заодно посмотрим, чему ты училась три года.

— Три с половиной, — поправляю машинально.

— Тем более, — Данилевский разворачивается и направляется к лифту, а я запоздало соображаю, что так и не спросила про его профессию.

— Так кем вы работаете? — кричу вдогонку. — Или вы так просто похвастались, что разбираетесь в наскальной росписи?

— Я палеограф*, — отвечает мой заносчивый муж с таким видом, как будто он занимает должность пресс-секретаря Господа Бога.

— Палеограф, — бубню под нос, — как будто я знаю, кто это такие.

Но делать нечего, придется погуглить. И что стоило взять с собой телефон?

— Хозяйка, где столы ставить? — отвлекает меня возглас, и я со вздохом откладываю вопрос изучения профессии моего мужа.

*Палеограф — специалист, изучающий создание знаков письменности и их развитие.

Окидываю взглядом место проведения предстоящего праздника и удовлетворенно хмыкаю. Мои швейцарские преподаватели определенно остались бы мною довольны. Надеюсь, этот напыщенный индюк Данилевский тоже не найдет к чему придраться.

Хотя, этот может. Я несколько раз замечала силуэт в кресле у балконной двери на втором этаже, где по моим прикидкам находится его кабинет. То появится, то исчезнет. С телефоном возле уха — то ли для вида держит, то ли в самом деле занят, разве ж тут угадаешь?

Ну так а если занят, нечего и отсвечивать, я так считаю. Но нет же, проверяет. Переживает, что без него не справлюсь. А я справилась, еще и как!

Место я выбрала самое удачное и правильное во всех отношениях, даже с точки зрения эклиптики*. С расстановкой столов особых вариантов не было, решили сделать один длинный. Здесь так принято. Но я распорядилась принести несколько маленьких и расставить их полукругом под деревьями.

На них мы поставили напитки, фрукты, запасы соусов, салфеток и тройной запас посуды — все как положено при организации фуршета. Никому не придется потом бежать на кухню, праздник должен быть у всех.

Начала я с того, что заявилась на кухню, выстроила всех в шеренгу и попросила назвать имена. Постаралась запомнить, но вряд ли с первого раза получится. Конечно, правильнее всего было бы попросить работников замка первое время носить бейджики, но кто знает, как к этому отнесется их хозяин.

В то, что мне можно все кроме превращения замка в пепелище, верится слабо. Придется запоминать имена по ходу дела.

Раяну узнала по голосу сразу. Она первая рассыпалась в поздравлениях, преданно заглядывая в глаза. Злыдня она злыдня и есть.

Ее соседка назвалась Салимат, и когда я узнала этот голос, залилась краской как яйцо императора Тиберия. Не в смысле его, а то, которое ему Мария Магдалина подарила. Давида Давидовича им, козу их за ногу…

— У нас все готово, хозяйка! — докладывает подбежавший Леван. Он помощник повара, потому я и запомнила. Это он жарил у мангала перепелки.

— Тогда зовите хозяина, будем начинать, — киваю благосклонно. Как будто я неплохо вживаюсь в роль хозяйки замка.

— А вы не пойдете переодеваться? — спрашивает Салимат, и я озадаченно останавливаюсь.

— А надо?

— Так это же ваша свадьба!

Осматриваю свой сарафан в горошек. Конечно, он даже с большой натяжкой не тянет на праздничный наряд. Но в любом из тех нарядных платьев, которые висят у меня в гардеробной, я буду казаться среди собравшихся людей музейным экспонатом.

— Счастье не в нарядах, — машу рукой перед носом удивленной девушки. Интересно, что ее так потрясло? Как будто я ничего такого не сказала, а ее глаза округляются как блюда, на которые Леван выкладывал перепелки.

— Да? И в чем же? — слышу за спиной и от неожиданности подскакиваю.

Оборачиваюсь и натыкаюсь на вопросительный взгляд Данилевского, подъехавшего на своем кресле чуть ли не вплотную. Сделай я шаг назад, вполне могла плюхнуться ему на колени.

Салимат как корова языком слизывает. Отхожу в сторону и складываю руки на груди.

— Вы способны превратить в параноика человека со стальными нервами! — восклицаю, качая головой.

— Я? — удивляется Давид. — Интересно, почему?

— Вы так бесшумно подкрадываетесь на своем кресле, что я просто поражаюсь, как ваши сотрудники до сих пор все не разбежались. Я от ваших неожиданных появлений имею все шансы стать заикой в самые рекордные сроки.

— Да? — Данилевский с деланым вниманием оглядывает свое кресло. — А мне кажется оно довольно громко жужжит, когда едет. Все-таки, здесь электродвигатель. Может быть, кто-то просто слишком невнимательный и рассеянный?

И пока я открываю и закрываю рот, сочиняя достойный ответ, он берет меня за руку и тянет к себе вниз. Послушно поддаюсь, хоть и дышу от возмущения как паровоз. Интересно же, что он хочет сказать…

— Знаешь, как сделать так, чтобы мое появление не было неожиданностью? — чуть слышно спрашивает Данилевский, касаясь губами мочки уха, отчего спина покрывается мурашками.

— Нет, — так же шепотом отвечаю я. — Как?

— Надо просто все время меня ждать, Марта. В любое время суток. И везде. В любой точке замка. Даже в собственной спальне.

Мы оба замолкаем. Мои волосы свешиваются, закрывая нас как настоящая завеса. Давид подставляет лицо под пряди, трется об них щекой, и я с ужасом понимаю, что снова теряю над собой контроль.

Хочется сесть ему на колени и провести ладонью по этой небритой щеке. Представляю, какая она колючая, и чувствую, как снова слабеют ноги.

А ведь на нас смотрят. Нас ждут. Усилием воли выпрямляюсь и отхожу от Данилевского на безопасное расстояние. С такими темпами ему скоро придется меня возить на своей коляске. Слишком часто мои ноги начали меня подводить. Целых… два дня.

Только сейчас замечаю, что Давид переоделся. С утра он был в брюках и рубашке, а сейчас в футболке и джинсах. В голову приходит совершенно сумасбродная мысль, что он так оделся нарочно, чтобы соответствовать моему демократичному наряду. Но вся беда в том, что в последнее время с нормальными мыслями в моей голове существенный напряг.

А последнее время — это целых… два дня. И половина ночи.

*Эклиптика — воображаемая линия, которая показывает путь Солнца по небу в течение года.

От блюда с перепелками несутся такие ароматы, что я непроизвольно сглатываю слюну.

— Боже. Как же они пахнут!

— Скажи это Левану, Марта, — раздается со стороны негромкий голос Данилевского, — ему будет очень приятно!

Оборачиваюсь с изумленным видом.

— Я что, вслух это сказала?

Муж чуть заметно кивает, уголок его губ плывет вверх. Мы с ним сидим во главе стола, для меня специально притащили удобный стул с подлокотниками. Давид рядом на своем космолете.

Так называемая «официальная» часть проходит довольно быстро. Селим — как я понимаю, он здесь управляющий — произносит длинную красивую речь, желая нам всего, что обычно желают молодоженам.

Данилевский в ответ благодарит за поздравления, а потом обращается к Левану:

— Моя жена говорит, что у этого блюда восхитительный аромат, Леван. Пора его попробовать, уверен, ты превзошел сам себя.

— Я их только приготовил, хозяин, — довольный Леван даже краснеет от похвалы и прижимает руку к сердцу. — Вы их добыли, уважаемый Чабехан их вырастил.

Но все наперебой начинают хвалить помощника повара, и тот садится на место пунцовый от счастья. А я не свожу глаз с румяных поджаристых перепелок, которых муж складывает мне в тарелку. Но когда он берется за четвертую, хватаю его за локоть.

— Хватит, Давид!

Он перестает их складировать и смотрит вопросительно.

—Точно хватит? Ну, хорошо. Только, если захочешь еще, скажешь. Ты же захочешь еще, Марта?

И меня непонятно почему окатывает жаркой волной

— А как их есть? — спрашиваю шепотом, чтобы скрыть непонятное смущение. — Ножом и вилкой?

— Чабехан бы умер от горя, если бы его перепелок ели ножом и вилкой, — серьезно отвечает Давид. — Только руками.

Вгрызаюсь в сочное мясо и вовремя останавливаюсь, чтобы не замычать от удовольствия. Все же, роль хозяйки замка накладывает некоторые ограничения.

«Боже. Как же это вкусно!» — мысленно стону, потому что говорить с набитым ртом некрасиво, а я воспитанная девушка. Чувствую на себе взгляд и поворачиваю голову в сторону мужа.

Данилевский сидит вполоборота, наблюдая за мной с довольным видом.

— Нравится? — спрашивает муж, и я вспоминаю, что он добытчик.

— Очень! — я даже глаза закатываю. — Спасибо, Давид, они потрясающие.

Он улыбается, а я замечаю, что он почти ничего не ест. Только на меня смотрит.

— А вы почему не едите? — спрашиваю, опуская пальцы в вазочку с водой и лимоном.

— Мне нравится на тебя смотреть, — отвечает он, и я чуть не опрокидываю вазочку. — Я уже говорил тебе, что ты очень красивая? И еще мне нравится, что у тебя хороший аппетит.

Лихорадочно придумываю, что ответить, но в голове находится лишь какая-то ерунда, так что выбирать не приходится. Говорю как есть.

— Благодарю. А вот вы выглядите уставшим, — стараюсь вложить в свои слова побольше участия.

Переговариваться приходится, наклонившись друг к другу, чтобы не перекрикивать наших шумных веселящихся гостей.

— Да, я не выспался, — кивает Данилевский, — полночи охотился за перепелками.

— Вы справились на отлично, Давид, особенно если учесть, что перепелки были маринованные.

Муж прикрывает глаза рукой и беззвучно смеется. Отсмеявшись, вытирает уголки глаз и спрашивает:

— Так что почетное звание ночного охотника на маринованных перепелок я заслужил? Кстати, ты зря ехидничаешь. Если бы ты видела, с каким боем они мне достались, то так не язвила.

— Да знаю я, — машу рукой, — Чабехану пришлось на день закрыть ресторан, потому что вы всех перепелок выгребли.

— Меня пугает твоя осведомленность, Марта, — говорит Давид, только вид у него при этом вовсе не испуганный, а, скорее, восторженный. И добавляет задумчиво: — Может, и мне начать подслушивать?

Краснею и отворачиваюсь, буркнув под нос, что никто ничего не подслушивает. Как тут поднимается очередной оратор с пожеланиями наследников, причем сразу и побольше. А следом доносится знакомый голос злыдни Раяны:

— За скорое появление Давида Давидовича!

Поднимается такой галдеж, как будто мы с Данилевским уже прямо сейчас на их глазах приступаем к созданию Давида Давидовича. Ну что за люди, а?

Я даже глаза закрываю, и вдруг мою ладонь, лежащую на подлокотнике, накрывает твердая рука. Забирает себе, перекладывает на подлокотник кресла. Переплетает пальцы, и так мы дальше и сидим. Можно сказать, начало положено…

Когда галдеж немного утихомиривается, на другом конце стола берет слово главный охранник моего мужа. Руку мою при этом Давид не отпускает.

— Давид Давидович, там, откуда родом ваша жена, есть прекрасный обычай. На свадьбах, когда гостям напиток кажется горьким, они просят молодых его подсластить. Вы позволите?

И конечно этот режиссер-постановщик мой муж — уверена, это его работа! — благосклонно «позволяет».

— Горько! — кричит охрана Данилевского. Работники неуверенно переглядываются и тоже подхватывают.

Давид разворачивается ко мне, запускает руку в волосы, и меня будто парализует.

— Так в чем же счастье, Марта? — спрашивает он, приближаясь вплотную.

Нас закрывает от всех его широкая спина, он нависает надо мной, и когда его губы прижимаются к моим, я перестаю дышать.

— В чем? — горячий шепот Данилевский звучит в подкорке и отдается в затылке. И я решаюсь.

— В любви, — еле шевелю пересохшими губами, а он вновь опаляет меня поцелуем, — но только…

— Что?.. — его дыхание такое же горячее.

— Она должна… быть взаимной, — наконец-то выдыхаю, и Давид отстраняется.

Несколько секунд его горящие черные глаза буквально меня испепеляют, но затем он снова берет меня за руку и поворачивается к гостям. Как будто ничего и не было. Только дыхание чуть сбитое. Я вон на грани обездвиживания, обезвоживания и нехватки кислорода.

Хорошо, что на меня никто уже не обращает внимания, потому что начинаются танцы. А местные танцы я обожаю, это целое искусство. Нам еще несколько раз кричат «Горько», но муж целует меня достаточно целомудренно, в уголки губ. Его близость волнует, но по крайней мере это уже не так неожиданно.

— Ты не хочешь потанцевать, Марта? — спрашивает Давид, и я неуверенно пожимаю плечами.

— Я не умею так красиво, как они, — это правда, даже злыдня Раяна плывет по кругу плавно и грациозно. — И вы же не танцуете.

— И что? Ты не должна сидеть возле меня, — Давид подзывает Селима, и тот быстро организовывает для меня мастер-класс по танцам с помощью работниц помоложе.

— Ну как вам? — плюхаюсь я рядом с мужем через время раскрасневшаяся и счастливая. Уже темнеет, и вокруг загораются большие садовые фонари. — У меня получается?

Специально напрашиваюсь на похвалу, потому что сама вижу, что выходит очень даже неплохо.

— Ты на редкость способная ученица, — говорит он. — Хочешь чего-нибудь?

— Пить хочу!

Давид протягивает мне сок и смотрит, как я пью, зачем-то придерживая стакан. Что-то смутно крутится в голове, но тут раздается очередное «Горько!» и передо мной оказывается лицо Данилевского.

— У тебя глаза блестят как звезды, — хрипло говорит он и прижимается губами.

Его глаза опасно вспыхивают, в моей груди будто разлился кипяток. Я не успеваю ахнуть, как мои губы раздвигаются, в рот проникает горячий язык, и у меня отнимаются все конечности.

Чувствую себя бабочкой, пришпиленной ко стулу. Безвольно обмякаю, кажется, сейчас я просто сползу со стула на землю. Не сползу, стеку. Хватаюсь за плечи Давида, и он с коротким стоном углубляет поцелуй.

Между нами что-то происходит, я это чувствую. Им даже воздух наполнен, этим невидимым чем-то. Давид не выпускает мою руку, и в месте соприкосновения по моим ощущениям уже давно должны появиться волдыри от ожогов.

После последнего поцелуя я едва продышалась. Данилевский заметно напряжен и все чаще поглядывает на часы. Он что, куда-то собрался?

— Марта, не хочешь прогуляться вокруг замка? Там в конце сада очень красивый пруд, — хриплым голосом спрашивает муж.

Так и подмывает ответить, что в темноте пруд без сомнения выглядит гораздо привлекательнее, чем днем. Но мне самой хочется пройтись, а танцевать, когда Давид сидит в своем кресле, больше не тянет.

Молча киваю и поднимаюсь из-за стола. Нас никто не останавливает, не спрашивает, куда мы уходим, не пристает с предложением выпить за молодых. Хорошо все-таки быть владельцами замка…

— Ты все сделала безупречно, Марта, — первым нарушает молчание Давид, — я приятно удивлен.

— Вы еще больше удивились бы, если бы знали, как у вас из рук вон плохо здесь все организовано, — отвечаю я.

— Правда? — спрашивает Данилевский.

Я вздыхаю. Конечно, все работники замка приятные и милые, но мой муж платит им деньги. И он имеет право знать.

— Если бы вы решили устроить тут отель, то разорились бы в первый же месяц.

Кажется, для него это не новость. По крайней мере, удивленным Давид не выглядит.

— Я догадываюсь об этом, Марта. Но что поделать, на самом деле я не живу здесь подолгу, больше предпочитаю Европу. Хотя могу задержаться и на несколько месяцев. А персонал нужно содержать, не набирать же новых сотрудников каждый раз, когда мне вздумается приехать. Это проверенные люди, многие работали еще при родителях. Так что приходится закрывать глаза на некоторые моменты.

— Некоторые! — фыркаю. — Да все, начиная от закупки продуктов и заканчивая стиркой простыней.

— Стиркой? — а вот тут у меня, похоже, получилось его удивить. — А со стиркой что не так?

— Ведь вы спите на шелковом белье, не так ли? — отвечаю вопросом на вопрос. Муж согласно кивает, при этом окидывая странным взглядом.

— Да. И ты, кстати, тоже.

Хорошо, в темноте не видно моих порозовевших щек. Я не в курсе, потому что проспала не раздеваясь и не расстилая постель. Но Данилевскому ни к чему знать такие интимные подробности.

— То, как его стирают, не выдерживает никакой критики. Я молчу про то, как его сушат.

— Не пугай меня, Марта! И как же? Неужели заговорами?

Но я не обращаю внимания на его смешливый тон. Потому что смешного тут мало.

— На солнце! Разве можно сушить шелк на солнце?

— Марта, — Давид хмыкает в кулак, — мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Думайте, что хотите, — отвечаю равнодушно, — это ваши деньги. Но при таком отношении вам приходится покупать новые комплекты постельного каждые два месяца.

— Думаешь, я не могу себе этого позволить? — Давид выглядит уязвленным.

— Не сомневаюсь, что вы можете выстелить шелковыми простынями все пространство далеко за пределами окрестностей замка. Вопрос в том, стоит ли? Если можно продлить время жизни комплектов, всего лишь правильно за ними ухаживая.

Давид задумчиво потирает подбородок.

— В принципе, ты права.

— Так это только постельное. То же касается продуктов. И это я еще не видела расходов на все это удовольствие.

— Если захочешь, ты все увидишь завтра же, — заверяет Давид. — Единственное, прошу тебя не жестить в отношении персонала.

— Я их вообще трогать не буду. Проанализирую статьи расходов и отдам вам отчет. А вы сами будете думать, что со всем этим делать.

Судя по тому, что Давид остановился, мы пришли. Как я и предполагала, пруд располагался в самом темном углу сада.

— Тебе нравится? — спрашивает муж, и я с готовностью киваю.

— Очень красивая черная дыра. Просто потрясающая. Никогда таких не видела.

— Ты неисправима, Марта, — он смеется знакомым заразительным смехом, — дипломатии ноль. Могла хотя бы сказать, что здесь красивые звезды.

— Так звезды они везде красивые, — очень здраво замечаю я.

Давид снова смеется, а я задираю голову. Насчет звезд он прав, они реально потрясающие. В городе я никогда не видела такого неба — настоящий звездный купол.

— Ты любишь смотреть на звезды? — Данилевский незаметно подбирается ближе.

— Кто же не любит! — говорю, восхищенно разглядывая купол.

— Вот это созвездие Цефей, — показывает мне муж, — а это Гончие Псы.

— Где? — вглядываюсь туда, куда указывает его рука.

— Сядь сюда и смотри прямо поверх моей руки, — говорит он, усаживая меня на колени спиной к себе, и подтягивает повыше.

Не знаю, как насчет остальных созвездий, а вот одно из них я очень хорошо чувствую пятой точкой. Цефей на самом его пике.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Давид явно считает, что если я не увидела Гончих Псов с первого раза, то можно дальше не заморачиваться и не терять время. Разворачивает меня за подбородок и впивается губами, с языком, так как и за столом. Только здесь нет десятков пар лишних глаз, так что он и не думает останавливаться.

Я уже понимаю, как он себе видит продолжение сегодняшнего вечера, но проблема в том, что я его вижу совсем иначе. Поэтому не даю себя поцеловать и сползаю с коленей мужа.

Не буду лгать, что мне это дается легко, наоборот. Приходится приложить немаленькие усилия. И когда я встаю на ноги, они подрагивают и слабеют, как это с ними в последнее время постоянно происходит в присутствии Данилевского.

— Что такое, Марта? — сипло спрашивает муж, пытаясь меня удержать. — Куда ты? Я снова сделал что-то не так?

— Если вы о поцелуях, то не переживайте, здесь как всегда на высоте, — заверяю мужа. — Однако вы так и не ответили на мой вопрос.

— Я тебе не ответил? — Давид похоже полностью утратил способность соображать. На всякий случай отступаю еще на шаг.

— Да. Когда я его задала в первый раз, вы на него отвечать отказались.

— Напомнишь? — он выглядит рассеянным и ошалевшим.

— Зачем вы на мне женились?

Я вдруг успокаиваюсь и даже умудряюсь переплести на груди руки. Он рассеянно скользит по мне взглядом, но затем взгляд становится более осмысленным, а сам Давид более мрачным.

— Что значит, зачем? А зачем люди женятся?

— Но вы меня совсем не знаете!

— Вот и женился, чтобы появился повод тебя поближе узнать. Естественно, если ты не будешь упираться.

— Вы сказали, что преследовали свои цели. Это не ответ, Давид, — я явно теряю преимущество в этой словесной битве и стараюсь не растерять остатки боевого запала. — Откуда вы вообще обо мне узнали, если я приехала в город всего на неделю?

— Откуда узнал? Хм… Ну, скажем, увидел тебя, когда ехал в автомобиле мимо фитнес-центра. Там еще рядом свадебный салон, где я потом купил тебе платье на свадьбу. Такой ответ тебя устроит?

— То есть, другими словами, вы в меня влюбились с первого взгляда? — смотрю на него скептически. — Зачем же вы вчера говорили о каких-то целях? Вы бы хоть сопоставили, что говорили тогда, и что говорите сейчас. Другими словами, вы мне лжете, Давид.

Давид мрачнеет еще больше, затем смотрит на меня в упор и говорит медленно, как будто через силу.

— Ты права, Марта, я не влюблялся в тебя с первого взгляда.

— Вот видите, — хочется плакать, потому что как оказалось внутри меня все до отказа забито розовыми единорогами, — тогда скажите, зачем вы женились?

— Почему бы тебе просто не принять сам факт нашего брака и не начать получать от него удовольствие? — он делает движение навстречу мне, и я снова отступаю.

— То есть, для вас наш брак помимо ваших неведомых мне тайных целей должен стать его источником? — продолжаю допытываться.

— Может, Марта. Не должен, но может.

— Так чем я тогда отличаюсь от сотрудниц вашего любимого массажного салона? Тем, что официально числюсь вашей женой? Но вы же понимаете, что это формальность. Ах да, вы мне за это не обязаны платить.

Давид шокировано пытается возражать, но я его опережаю.

— Если вам от меня что-то нужно, скажите правду, чтобы мы были в равных условиях.

— Марта, ты сводишь меня с ума, разве ты этого не видишь? — он хватает меня за руку. — И разве этого недостаточно?

— Нет, Давид, — стараюсь, чтобы это не звучало горько, но у меня ничего не выходит, — недостаточно. Простите, я не умею просто так, для удовольствия, потому что… Потому что вообще не умею.

Последние слова говорю еле слышно, больше для себя, но у Данилевского явно вместо ушей вживлены локаторы, потому что он выпрямляется в кресле и сверкает глазами.

— Я услышал тебя, Марта. Твои умения меня меньше всего интересуют, — он притягивает меня к себе за затылок и говорит практически в губы. — Ты удивительно чувственная девушка, и стоит тебе захотеть… Просто попробовать… Уверен, тебе понравится и остальное. Но если тебе хочется упираться, упирайся, твое право. Вот только…

— Не вздумайте приплетать сюда Сосланбека, — предупреждаю, еле шевеля губами, потому что их уже захватывает Данилевский, — иначе вам снова прилетит.

— Неужели рука не дрогнет? — шепчет он?

— И не надейтесь, — шепчу я.

— Хорошо, раз у нас вечер ультиматумов, то я тоже поучаствую. Запомни, я буду целовать тебя где хочу и когда захочу. И только попробуй сказать, что тебе не нравится, — Давид притягивает обеими руками, обхватив лицо.

— Не скажу…

Он все-таки снова врывается своим языком, и я, чтобы не упасть, упираюсь в его кресло. Он прекращает поцелуй так же неожиданно, как и начал.

— Пойдем, там уже принесли торт, — он направляет кресло туда, откуда доносится музыка и громкие голоса. Наши гости от танцев переходят к пению. — Ты будешь его есть, а я буду смотреть.

Иду следом, полностью опустошенная, потому что совсем не это я ожидала услышать. Что ж, розовые единороги и так достаточно надолго у меня задержались, пора начать от них избавляться. Единственное, что утешает — Давид так и не выпускает мою руку. И к поющим гостям мы возвращаемся как настоящая влюбленная парочка, держась за руки.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Жаль только, что в этой паре есть лишь одна влюбленная дурочка. Я. И на все про все мне хватило каких-то два дня.

Остаток вечера мы с Данилевским больше не пытаемся изображать молодоженов. Не знаю, замечают ли это наши гости. Надеюсь, что нет. Они празднуют от души, и Давид тоже делает вид, будто ничего не произошло.

Но только делает, я же вижу. Он больше не сидит вполоборота, не следит за мной с многозначительным прищуром. И руку мою выпустил, как только мы за стол вернулись.

Даже настроение испортилось.

А еще такое чувство, будто он отдал невидимый приказ. Потому что больше никто не кричит «Горько», не желает нам счастливого медового месяца и не требует от меня Давида Давидовича прямо здесь и сейчас.

Ну и хорошо. Ну и прекрасно.

Не очень-то и хотелось.

И вообще меня это бесило.

Может я первую дочку хочу, с этими мальчишками столько мороки! Я вон на братьев насмотрелась. И это при том, что Азат сдержанный и уравновешенный, моя мама само спокойствие, а все трое как будто у них шило в одном месте.

И теперь представьте Данилевского, который как спичка вспыхивает! Там спокойствие и не ночевало. Давид Давидович родиться не успеет, а уже всеми начнет командовать и всех строить, начиная со своего папочки.

Уже самой жуть как хочется на это посмотреть. Некоторое время мстительно улыбаюсь, представляя взлохмаченного невыспавшегося Данилевского с красными глазами, памперсами и бутылочкой с детским питанием. И орущего Давида Давидовича, который с хитрым прищуром следит за ним, лежа в кроватке. Как мой младший братец Ирбек.

Стоп, о чем я думаю? Какой Давид Давидович? Я в своем уме?

Бросаю гневный взгляд на сидящего рядом Данилевского. Он непонимающе моргает и вопросительно поднимает брови, а у меня еще больше портится настроение.

— Что-то случилось, Марта? — спрашивает негромко Давид. Упрямо мотаю головой. — А почему ты тогда такая сердитая?

И что мне ему сказать? Если я сама не знаю почему.

Нет, знаю, конечно. Потому что он неисправимый и заносчивый сноб и эгоист, у которого в голове только секс. Как только понял, что ничего ему не светит, так сразу потерял всякий интерес. Разве можно в таких влюбляться? Я может и не отказывалась, если бы он…

Я сейчас серьезно? Серьезно думаю о том, чтобы не отказывать Давиду? Если так и дальше пойдет, я скоро сам заявлюсь к нему в спальню.

Вскидываю голову и с ужасом смотрю на Данилевского. Он подтягивается в кресле, беспокойно смотрит по сторонам и спрашивает с тревогой:

— Марта, ты меня пугаешь. Тебе плохо?

— Нет, — шиплю сквозь зубы, — мне очень хорошо. И весело.

— Я вижу, — скептически отвечает Давид и… отворачивается.

Вот. Я всегда знала, что он патологически неспособный понять женщину засранец. Всегда!

— Будешь торт?

«Ты будешь его есть, а я буду смотреть…»

— Нет уж, обойдетесь! — отвечаю с вызовом, и у него глаза на лоб лезут.

— Я? Но почему я?

Отворачиваюсь, не отвечая, но он волнуется, и мне становится спокойнее. Что-то не нравятся мне эти перепады настроения, прямо качели настоящие, а не настроение. Раньше никогда такого не было. А как вышла замуж, так и началось.

— Мы с моей женой идем отдыхать, — говорит Давид и берет меня за руку. Надо же, соизволил! — Всем спасибо за праздник, спокойной ночи!

Нам дружно желают спокойной ночи и многозначительно улыбаются.

Зря улыбаетесь, никакой Давид Давидович тут никому не светит.

Но все же послушно встаю и бреду следом за катящейся коляской. Как только закрываются дверцы лифта, Данилевский рывком разворачивает меня к себе и требовательно встряхивает.

— Быстро признавайся, что произошло.

— Ничего, — отворачиваюсь, но он берет за подбородок и тянет вниз.

— Не ври. То была как зажигалочка, смеялась, танцевала, глазки сияли, и вдруг как потухла. Я опять что-то не так сказал? Или сделал? Говори! — он тянет сильнее, гневно сверкая глазами, но я отталкиваю его руки.

И скажу. Кто меня остановит?

— Да потому что вы как павлин вокруг меня ходили весь вечер, хвост распушили, за ручки держали, в глазки заглядывали. А как обломилось вам, так и все, уже и напрягаться неинтересно, — очень стараюсь, чтобы звучало как можно более равнодушно, но не справляюсь. Обида так и сквозит в каждом слове.

Давид запрокидывает голову, рассматривает потолок, потом прикрывает глаза. Мы уже у моей спальни, но он своим креслом загораживает дверь. И молчит.

— Мне ночевать в коридоре? — спрашиваю на всякий случай. Просто чтобы напомнить о себе.

Данилевский опускает руку на подлокотник и поднимает голову.

— Марта, как тебя называла бабушка?

Надо отдать должное моему мужу, никто так мастерски не умеет выбить у меня почву из-под ног. Вот скажите, причем здесь моя бабуля? Вот и я без понятия.

— Зачем это вам? — кошусь недоверчиво.

— Просто интересно. Я знаю, что она тебя растила, когда Лейла… твоя мать вышла замуж за Ильясова и переехала сюда.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Мартуся, — отвечаю осторожно, все еще ожидая подвоха, — меня и мама так называет, и братья. А папа называл Мартышка…

— Как? — он выгибает брови, а я предупредительно выставляю вперед руку.

— Будете смеяться, клянусь, ни слова больше в этом замке не скажу. Ни одного.

— Не буду смеяться, — он ловит мою руку и улыбается, — и я не смеюсь. Значит, ты обиделась, что я потерял к тебе интерес, когда понял, что не получится сегодня уложить тебя в постель?

Хмыкаю и повожу плечами, хотя меня настораживает это его «сегодня».

— Я надеялся, что ты чуть больше разбираешься в физиологии, особенно мужской, — говорит он, отъезжая от двери. — В любом случае спасибо тебе за прекрасный вечер, сегодняшняя свадьба мне понравилась намного больше вчерашней. И поверь, для женщины нет ничего оскорбительного в том, что ее хочет мужчина. Особенно, если это ее муж. Спокойной ночи, Мартышка.

Он быстро прикладывается губами к моей руке, стремительно разворачивается и исчезает за поворотом. А я растерянно потираю обожженную руку и понимаю, что снова ничего не понимаю.

— Мартуся, Мартуся, что же у тебя опять глазки заплаканные и щечки мокрые? — бабуля гладит меня по голове и вытирает щеки. Конечно мокрые, я ревела часа два, наверное, не меньше. У меня и подушка вся мокрая, пришлось на соседнюю перелечь. Перелегла, а там бабуля. — Что ж ты мне сердце рвешь?

— Это все он, — бормочу, утыкаясь бабуле в грудь, — Данилевский! Это он меня доводит. Специально надо мной издевается.

— Он твой муж, глупая, — голос бабули становится строгим и даже немного сердитым, — стал бы он жениться, только чтобы тебя изводить? Ты все придумываешь, Мартуся!

— Ничего не придумываю, — всхлипываю, — он сам сказал, что он договорной муж. Разве настоящие мужья такие?

— А чем он тебе не подходит? — удивляется бабуля с некоторой обидой. — Какой тебе еще нужен?

— Такой, как он… только не такой! — отвечаю и опять реву.

Бабуля как будто сама сейчас расплачется.

— Ну перестань, Мартуся, хватит реветь, лучше скажи, что он не так делает?

— Я ему совсем не интересна, ба! То, что внутри меня, не интересно. Он на меня смотрит как на резиновую куклу из секс-шопа. Которая иногда может говорить, и то ерунду всякую, с которой он ржет. А я не могу так, без любви! Я хочу, чтобы он меня любил, а я его.

С опозданием соображаю, что при бабуле не стоит упоминать секс-шоп, но она похоже за последнее время стала довольно продвинутой.

— Глупости какие, — сердится бабуля, — не ржет он. Это он от умиления, что ты такая у меня забавная. В смысле у него, а не у меня. Он самый обычный мужчина. Всем мужчинам нужен секс, а твоего от тебя и вовсе кроет. Он пока тебя не видит, хоть как-то справляется, а как ты рядом, все. Шоры падают, и он соображать перестает. Нравишься ты ему, дурочка! Ты мне скажи, он тебе нравится?

— Очень нравится, бабуля, — я даже захлебываюсь, — не представляешь, как нравится.

— Ну, уже что-то, — мурлычет бабуля. — А что тебе в нем нравится?

— Он красивый, — начинаю перечислять и сдуваюсь. Тяну неуверенно: — Такой весь мужественный…

Не могу даже бабуле признаться, что меня к нему со страшной силой тянет, и дело не в красоте. Что-то в нем такое есть, от чего у меня ноги подламываются и мозги плывут. Но что, сформулировать не могу.

— Видишь, — удовлетворенно заключает бабуля, — ты сама не особо горишь желанием ему внутрь заглянуть. И тоже на внешнее смотришь.

Пристыженно замолкаю и прячу лицо у нее на груди. Вот только что-то груди совсем нет, как будто усохла моя бабуля, раньше мягкая была, как булочка, а сейчас твердая как камень. На Данилевского похожа. Я ему когда в грудь упираюсь, точно такие же ощущения.

— Вот! — снова говорит бабуля, яростно гладя меня по голове. — Ты сама им не интересуешься, Мартуся. Ты знаешь, чем он занимается?

— Он этот… как его… — пытаюсь лихорадочно вспомнить, — ну как хореограф, только другое…

— Хореограф! — бабуля ржет так, что мы чуть с кровати не падаем, и у меня опять появляется чувство, будто это ржет Данилевский. — Ты еще скажи, балерун! Он же в инвалидной коляске, Мартуся, какой из него хореограф!

— Да знаю я, что не он, просто слово забыла, — пытаюсь оправдаться, — Давид древнюю письменность изучает.

— Палеограф он, Мартуся, смешная ты моя… В смысле, его… А что он любит, знаешь? Он, к примеру, знает, что ты любишь перепелок. И персики. И малину. И чтобы шелковую постель правильно стирали любишь. Кстати, он уже устроил за это разнос.

— Ты еще не знаешь, как они его на продуктах нагревают, — хочу рассказать, но бабуля меня останавливает.

— Ты это не мне, ты это Давиду расскажи, мужу своему, пускай он гордится тобой и радуется, какая у него жена умница. И переставай плакать ночами. Вот что тебе мешает так лежать, только не со мной, а с ним, и разговаривать?

— Ты что, ба! — пугаюсь я. — Он разве будет меня слушать? На смех меня поднимет, это в лучшем случае. А так у него один секс в голове. Они тут все повернуты на Давиде Давидовиче, только о нем и говорят!

— Все это кто?

— Кто в замке работает. А я может девочку хочу!

— Марта… — бабуля сглатывает и говорит хриплым голосом, — ты что, беременная?

— Я? Нет, с чего ты взяла? — мотаю головой, на краю сознания возникает мысль и тут же исчезает.

— Этот твой мужчина, первый… — бабуля опять сглатывает, — ты же такая правильная всегда была, Мартуся. А тут с первым встречным, можно сказать… Разве ты его любила, мужика этого?

— Это был Росомаха, бабуля, — говорю доверительно, — я по ошибке его таблетки выпила. Вот мне там и привиделось…

Прикусываю язык. Я не готова откровенничать даже с бабулей о своих видениях.

— Что привиделось? — бабуля даже дыхание затаила.

— Ничего, — отворачиваюсь, — зачем ты расспрашиваешь? Прям как Данилевский…

— А что ты хочешь, Мартуся? Там ты с таким пылом первому встречному отдаешься, здесь у родного мужа перед носом дверь который день закрываешь. Что он должен думать?

— Это все таблетки… — бормочу, пытаясь сообразить, почему для бабули мой сон про свадьбу остался тайной, раз уж она так хорошо осведомлена? Особенно про мой пыл…

— Марта, не придумывай, это же не таблетки от потенции. От них просто спишь лучше и все.

— Чего ты вдруг за него заступаться решила? — спрашиваю подозрительно. — И вообще ты какая-то странная стала. Твердая, неудобная. И руки у тебя шершавые…

— Похудела я, — сдавленным голосом отвечает бабуля, — переживаю за тебя...

И исчезает.

Поднимаю голову — конечно, никакой бабули нет и в помине, это все мое буйное воображение и склонность болтать по ночам. Меня в детстве даже к врачу водили, но никаких отклонений не нашли. Просто иногда разговариваю во сне, по полночи могу говорить. Потом само проходит.

Когда просыпаюсь, даже не помню весь разговор. Зато вспоминаю, что бабуля говорила про внутренний мир Данилевского. И понимаю, что она права.

Ко мне уже раз десять постучались с самыми разными вопросами — и где я буду завтракать, и не принести ли мне завтрак в постель, и что я именно желаю на завтрак.

Если честно, я надеюсь на завтрак с Данилевским. Все же, в словах бабули есть рациональное зерно. Мне следует получше узнать мужа, а вдруг у нас найдутся какие-то общие интересы?

Сегодня я более придирчиво подхожу к выбору наряда. Бабуля, конечно, утверждает, что Данилевский от меня без ума, но она всегда была известной сказочницей и любила приукрасить реальность еще при жизни. А сейчас ее и вовсе понесло, так что…

Выбираю удлиненное платье с поясом и в крупных цветах. Это из тех, что мы покупали с мамой, я пока не решаюсь надеть подарки мужа — я не привыкла к такой дорогой одежде.

Спускаюсь вниз и узнаю от Селима, что Давид уехал и вернется только к выходным. Просто класс! Вот пусть бабуля теперь только попробует за него заступиться!

Ничего не сказал, не предупредил. Умотал на неделю, и это в медовый месяц! Безобразие какое-то…

О том, что для меня его отъезд оказался новостью, не признаюсь. Деловито хмыкаю, как будто я в курсе, а сама достаю телефон, чтобы написать гневное сообщение. И с отчаянием понимаю, что у меня даже его номера нет. А главное, взять не у кого.

Представляю, как будет потешаться надо мной персонал, если я попрошу у них телефон собственного мужа!

— Так где вам накрывать, в столовой, на балконе или в беседке? — переспрашивает Селим, а я вздыхаю и безнадежно машу рукой.

— Давайте в беседке.

Пока несут завтрак, решаю пройтись к пруду. Вчера в потемках ничего было не разглядеть, интересно стало, как там при дневном свете.

И совсем если честно, хочется заново пережить те ощущения, которые вызвал во мне поцелуй Данилевского. Пускай и без Цефея. Хотя без него, конечно, не то. Без Данилевского.

Уголок оказывается в самом деле очаровательным — пруд, живая изгородь, стриженые аккуратные кустарники. Вот только… Что это?

Подхожу ближе. У пруда под изгородью стоит высокая подставка, на которую обычно ставят вазоны с цветами. Только сейчас на ней не вазон, а корзинка. Небольшая плетеная корзинка, ручка красиво перевязана белой лентой, а в корзинке малина. Крупная, спелая. И большой персик.

Ну хоть перепелку не стал туда совать, я их вчера объелась, этих перепелок. Зато визитку вложил. Дрожащими пальцами беру визитку.

«Данилевский Давид Давидович»

Номер телефона, электронная почта. Переворачиваю.

«Я надеялся, что ты сюда придешь. Доброе утро, Марта!»

Подношу визитку к губам, поспешно целую размашистые буквы и прячу визитку в карман. Внимательно осматриваю небосклон — вчера Давид показывал вон туда в сторону изгороди, точно. И что это значит?

А то, что корзинка с малиной стоит на том самом месте, где Цефей был в своем пике.

Краснею, достаю визитку и еще раз десять перечитываю записку мужа. Какой у него красивый почерк, оказывается! Хотя чему удивляться, какой бы из него был палеограф, если бы он как курица лапой писал? Как я, например…

Пробую одну ягоду — сладкая. Если бы Давид был здесь, я бы его тоже угостила.

Представляю, как он берет у меня из рук малину, одними губами, а потом облизывает пальцы, и чуть не роняю корзинку. Лучше вернуться, к тому же хочется поблагодарить Давида за внимание.

В беседке уже накрыт стол, и я чувствую, что проголодалась.

— Чай или кофе? — спрашивает девушка, чье имя я не помню…

Не помню, но знаю, потому что на груди у нее приколот бейджик с именем: Зарета, горничная.

— А это откуда? — показываю на бейджик.

— Это хозяин распорядился, — отвечает Зарета, — так вам легче будет всех запомнить.

Щедро посыпаю творог малиной из корзинки, завожу в телефонную книгу номер Данилевского и подписываю «Давид». Хотела написать муж, но в последний момент передумала.

Все же, он не совсем муж. Потому что брак у нас тоже не совсем брак. Если что, потом переименую. И когда представляю это «если что», снова невольно краснею.

Как же сложно с этими мужьями…

Делаю фото и отправляю Данилевскому. Он в сети, просматривает сообщение практически сразу. И следом раздается звонок.

— Проснулась? А где мое селфи с персиком?

— Здравствуй, Давид, — даже не скрываю, как рада слышать его голос, — да, я завтракаю. Прогулялась к пруду и нашла твой подарок.

— Что ты, Марта, разве это подарок? Это просто знак внимания.

— Зато очень вкусный знак!

Он на миг замирает. Я даже дыхания не слышу.

— Я подумал, что ты захочешь прийти туда с утра.

— Ты угадал! Мне стало жутко интересно увидеть, как выглядит черная дыра днем.

Мы с ним молчим. И мне даже молчать с ним нравится.

— Почему ты не сказал, что уедешь?

— Я не знал, мне позвонили очень рано, и мне было жаль тебя будить.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Я не слышала гул. Ты очень рано улетел?

— Если ты про Звезду Смерти, то я ее не брал. Меня отвезли машиной на самолет.

Не могу решиться спросить, куда он улетел. Мне все кажется, что я не имею права интересоваться его делами. Но я знаю, что ему будет точно приятно увидеть. И услышать.

Делаю селфи, поднеся персик к губам, и отправляю в мессенджере.

— Давид, — говорю затем чуть ли не шепотом, — возвращайся скорее.

И у меня в легких заканчивается воздух.

После нашего разговора с Давидом настроение делается легким и воздушным. Я сама бы сейчас взлетела, если бы умела! Чувствую себя воздушным шариком, ярким и праздничным.

Вспоминаю каждое сказанное им слово, вспоминаю его дыхание в динамике. А как он сказал, что ему не хотелось меня будить? Как будто он со мной рядом лежал и не хотел…

Закрываю глаза, представляю себя с Давидом в одной постели, и по венам будто пропускают электрический ток. Это же как приятно, наверное, лежать у него на плече, когда он поглаживает мои волосы — точно как бабуля ночью. Пропускает их сквозь пальцы, и они струятся как шелк. А я утыкаюсь ему в грудь, обнимаю за шею. У него теплая кожа и твердая грудь, точно как была в моем сне у бабули…

Вздыхаю и понемногу спускаюсь с небес на землю сдувшимся шариком.

Если бы можно было с ним только лежать! Обниматься, разговаривать. Ну ладно, целоваться. Но Данилевскому нужно большее, а я не могу. Из-за того, что он в курсе, как, где и со стопроцентной вероятностью с кем случился мой первый раз. Не могу и все.

Сколько я ни думала над тем, что произошло, получается какой-то замкнутый круг. Я уже раз сто пожалела, что обманула Росомаху, села в его машину и приехала в его дом. И столько же о том, что перепутала комнаты в его доме.

Потому как хоть Росомаха и поверил, что я одна из «массажисток» Лейлы, поначалу он точно не претендовал на мои услуги. Он вообще спать пошел, по крайней мере зевал он вполне натурально.

Когда я пришла в его комнату, Росомахи там не было. Ладно, пускай он ушел в туалет. Но когда я ложилась в постель, она была не измята, это я хорошо помню. Шелковые простыни были ровными, гладкими и прохладными, я до сих пор кожей ощущала эту прохладу.

Допустим, Росомаха аккуратист и заправляет постель перед каждым походом в туалет. Допустим, я так долго слонялась по дому в поисках еды, что он успел выспаться. Всему при желании можно найти объяснение, и все же…

Все могло быть намного хуже. Если бы меня не украл этот мерзавец Максуд, Азат выдал меня замуж за Тузара Данбекова.

Конечно, тут можно поспорить, я могла не выходить за Данбекова, а сесть в самолет и улететь домой. Но беременность мамы и долги отчима никто не отменял. Я могла дрогнуть и согласиться на брак, который никто не обещал делать ни фиктивным, ни договорным.

И тогда я никогда бы не узнала о Данилевском. От одной этой мысли заходится сердце.

«Так что тебе не так, дуреха? — голосом бабули взывает ко мне внутренний голос. — Ты влюбилась по уши в потрясающего мужчину, от одного взгляда на которого у тебя дрожат коленки. Этот мужчина хочет тебя так, что у него дым из ушей валит. И вдобавок ко всему этому он твой законный муж. Что не так, Марта?»

Строгий голос бабули перерастает в требовательный рык Данилевского, и я даже голову в плечи втягиваю. А затем отмахиваюсь обеими руками, как будто они вдвоем на меня наседают.

Все так. И не так.

«Каждый из нас получает в этом браке что-то для себя».

Что хочет получить для себя Данилевский? И как с этим вяжется корзинка с малиной и персиком, оставленная на месте, куда он привез меня в надежде на хм… углубление, так скажем, наших брачных уз?

«Если у нас будет секс, это сделает наше совместное проживание более приятным и легким».

А вот здесь для меня и вовсе включается большой светящийся красным знак «Стоп». И ничего с собой поделать я не могу, как бы бабуля ни уламывала меня уступить Данилевскому.

Я хочу, чтобы он любил меня, а не только хотел. А кто может заставить Давида меня полюбить? Никто. Даже бабуля.

И еще эта его честность и прямолинейность! Если бы он сказал, что случайно увидел меня и влюбился без памяти, я бы с готовностью поверила. Пусть бы соврал, что ли…

— Госпожа Данилевская, куда нести учетные книги? — раздается надо мной услужливый голос, и я вздрагиваю.

Я все еще сижу в беседке, передо мной почти пустая корзинка из-под малины. Забыла спросить, Данилевский сам собирал для меня малину? За замком есть малинник, я видела.

— Какие книги? — не могу так сразу сообразить.

— Давид Давидович распорядился предоставить вам финансовые отчеты и расходные документы, — Селим стоит навытяжку, как будто перед ним не я, а сам Данилевский. — Вот я и спрашиваю, куда их нести?

— Что значит нести? — я все еще не понимаю. — Разве они не в файлах?

Селим смотрит с таким изумлением, как будто я сказала, что прилетела с другой планеты, и он обнаружил у меня парочку щупалец, которые не замечал раньше.

— У нас все записано в учетные книги, все чеки подклеены, — он говорит даже с некоторой обидой, — все как должно быть.

— То есть, вы хотите сказать, что все записи о хозяйственной деятельности и обслуживанию замка ведутся вручную? — доходит до меня смысл сказанного.

Селим гордо кивает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не присвистнуть, представив объем этих талмудов. Я же надеялась, что мне скинут данные в ноутбук, и можно будет анализировать их, сидя в беседке и мечтая о Данилевском…

Фу ты, в смысле, дыша воздухом и наслаждаясь красивым пейзажем. Все-таки, замок у Давида находится в очень красивом месте. Я нигде не видела такой сочной зелени и такого разнообразия ее оттенков.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Но видимо не судьба.

— Ладно, — поднимаюсь с удобного дивана, — здесь есть подходящая комната с письменным столом?

— Есть, — кивает нерешительно управляющий, — кабинет хозяина. Но я не уверен, что там можно…

— Мне здесь можно все, — напоминаю на всякий случай, — показывайте его кабинет. Надеюсь, там есть балкон?

И в самом деле, в такой прекрасный солнечный день не очень хочется сидеть в унылых стенах кабинета. Но если нет балкона, может, получится открыть окно?

Селим провожает меня на верхний этаж одной из башен замка. Хм, красиво! Кабинет круглый, много окон, есть боковой выход на широкий балкон и выход к лифту.

— Мне нравится, — киваю управляющему, — несите ваши талмуды сюда.

— Что, простите?.. — переспрашивает он.

— Книги учетные несите, — говорю нетерпеливо, и он испаряется. А я обхожу кабинет, с интересом рассматривая интерьер.

Оформление говорит о том, что я уже давно и так поняла — у моего мужа отменный вкус. Несколько стеллажей от пола до потолка забиты книгами. Достаю одну — какие-то значки и крючки вместо букв. Наверное, какой-то древний язык. Ставлю книгу обратно и поглаживаю потрепанные корешки.

Мне приятно касаться предметов, которых касались руки Давида. Кажется, будто каждый из них хранит тепло его рук.

Замечаю, что за большим письменным столом нет кресла. Правильно, за столом обычно Давид сидит в своем кресле, только высоту регулирует. Надо притащить себе один из стульев или попросить Селима.

Подхожу к столу, глажу отполированную поверхность. Мой взгляд привлекает фотография в рамке, которая стоит с правой стороны. Беру рамку в руки и разворачиваю.

Несколько минут бездумно таращусь на фотографию привлекательной девушки со светлыми волосами и серьезным взглядом. Очень привлекательной. Которая стоит на столе у моего мужа. Пускай договорного, но…

«Что ты сразу так расстраиваешься, Марта? Может, это его сестра или мама в молодости?..» — начинает внутренний голос, но я знаю, что это не так. Не знаю, откуда, но внутри как будто целая сирена завывает. А моя интуиция просто так не срабатывает.

Это не просто девушка. И ее фото не просто так стоит на столе у моего мужа. Там, где обычно ставят фото своей семьи, детей и любимых женщин.

Мне даже не важно, спал он с ней или нет. Не важно, почему он на ней не женился. Важно то, что здесь нет ни моего фото, ни фото с нашей с ним свадьбы. А она есть. Похоже, сердце моего мужа несвободно, и как бы я ни хотела, он меня не полюбит.

А значит, все мои глупые мечты так и останутся мечтами. Все, на что я могу рассчитывать — «приятное и легкое совместное проживание».

Нет, Данилевский, этого не будет. И о моих мечтах тебе точно знать не обязательно.

— Несите все обратно, — говорю работникам, которые появляются со стороны лифта с коробками, полными книг для записей формата А4. — Я передумала. Возвращаюсь в беседку.

И хоть не подаю виду, но внутри так горько и пусто, как будто я застала Давида в постели с этой девушкой. Хотя нет, наверное, я тогда бы точно умерла.

Я начинаю прятаться от Данилевского. Не в прямом смысле, конечно, а в переносном. Сначала он позвонил, я просто не взяла трубку. Потом еще позвонил. И еще. Я тогда вовсе телефон отключила.

— Госпожа Данилевская, вас Давид Давидович ищет, — Селим прибегает минут через пятнадцать и, преданно глядя в глаза, протягивает телефон. Не мой, свой, наверное. Я на своем сижу, чтобы его никто случайно не увидел.

— Да, — тяну нехотя, прижав чужой гаджет к уху. Ну не умею я изображать ничего, актриса из меня препоганая.

— Марта, куда ты пропала? Я уже испугался, — голос мужа звучит нервно и напряженно. Смотри ж ты, разнервничался… — Что с твоим телефоном?

— Не знаю… — мямлю в ответ, — разрядился, наверное.

— Так поставь заряжаться. Я раз двадцать набирал. Сначала звонки проходили, а потом как будто ты телефон выключила.

— Ну… может быть, я его потеряла… — продолжаю мямлить.

А что мне ему сказать? Что пусть с портретом, который у него в кабинете, разговаривает? Сказать легко, вот только разве это поможет?

Нельзя заставить влюбиться, а мне, как выясняется, от Давида просто внимание и интерес не подходит. Лучше ничего. Так я пострадаю и все, пускай вышлет меня куда-нибудь, куда там отправляют нелюбимых жен?..

— Марта! — гаркает в ухе, и я вздрагиваю. — Ты меня слушаешь?

— Нет, — отвечаю честно.

— Ясно, — бросает он раздраженно и отключается.

Я кладу локти на стол и упираюсь лбом, чтобы Селим не видел, что у меня слезы застилают глаза. Он бормочет под нос извинения, забирает телефон и испаряется, и тогда я поворачиваю голову, укладываясь на локти щекой.

Быстро вытираю уголки глаз. Не стоит рыдать по Данилевскому, правильно сказала бабуля. Запрокидываю голову, чтобы загнать слезы вглубь, и замечаю в густой листве подозрительный блеск.

У него что, и на деревьях камеры натыканы? Да нет, не может быть, это слезы мешают, вот и кажется ерунда всякая. А для того, чтобы не казалась, надо занять себя делом. С учетом, что работы тут невпроворот, занять себя не проблема.

Достаю из-под зада телефон, вынимаю сим-карту и принимаюсь методично сканировать листы учетных книг, исписанные цифрами. Я так увлекаюсь, что не сразу замечаю Селима, услужливо склонившегося передо мной.

— Госпожа Данилевская, ваш муж просил вам передать.

— Что просил? — не поднимаю глаз.

— Передать просил, — он подсовывает ко мне коробку. Несколько минут бестолково хлопаю глазами, затем перевожу изумленный взгляд на управляющего.

— Это что?

— Телефон, — отвечает он, — новый.

— Но зачем?

— Давид Давидович распорядился купить и привезти. Вы же свой потеряли, — он старательно таращится, изо всех сил стараясь не замечать телефон в моей руке.

— Потеряла, — согласно киваю, опуская руку под стол и запихивая телефон под себя.

— Вашу сим-карту восстановили, можете пользоваться.

— С-с-спасибо, — выдавливаю через силу. Значит, та симка, что лежит у меня в кармане, заблочена. Вот это скорость исполнения хотелок!

Если бы мне пришло в голову устроить викторину с призами, первый вопрос, который бы я задала участникам, был бы отгадать, чей номер забит в контактах нового телефона. Единственный. Он сразу высвечивается на экране, стоит мне включить аппарат.

— Как тебе цвет? — муж даже не пытается скрыть язвительность в голосе. — Тебя все устраивает?

— Да, — отвечаю равнодушно, — благодарю.

— Будь добра, постарайся его не потерять.

— Как можно! — восклицаю с фальшивой сердечностью. — Я его сохраню до седин. Будет напоминать мне о нашем браке.

Давид не оценивает моих стремлений и отключается, не удостоив ответа. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Зато теперь у меня два телефона есть. Один для связи с мужем, другой — со всем остальным миром.

Сбрасываю скрины с телефона на ноутбук и качаю прогу для оптического распознавания символов. Мне нужно преобразовать рукописные тексты в цифровой вид, а дальше уже работа для младшеклассников. В электронных таблицах километры чисел суммируются за секунды.

Я в беседке и обедаю, и ужинаю. К себе возвращаюсь только когда вокруг сгущаются сумерки. Учетные книги прошу принести ко мне в комнату, и их сваливают стопками под стенкой.

Только успеваю выйти из душа, переодеться и присесть на кровать, как раздается сигнал вызова по видеосвязи — мой муж по мере сил старается разнообразить нашу супружескую жизнь

Раздумываю некоторое время, но все же отвечаю на вызов. Без включенной камеры.

— Ты не потеряла телефон? — притворно удивляется Давид. — Быть такого не может!

— И вам спокойной ночи, Давид Давидович, — говорю сладким голосом и собираюсь отключиться.

— Даже не думай, — звучит предупредительный рык, и я от неожиданности подскакиваю на кровати. — Включи камеру, Марта.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​А почему нет? Быстрый взгляд в зеркало говорит о том, что выгляжу я довольно привлекательно в этой шелковой сорочке с тонкими бретелями и нежным кружевом-паутинкой. Точно не хуже его «кабинетной» девушки.

Включаю камеру и нарочно отодвигаю телефон подальше. Муж шумно сглатывает, экран мигает, и я вижу Данилевского.

Теперь приходит моя очередь сглатывать.

Он сидит в кровати, низ прикрыт простыней, зато роскошный оголенный торс я могу рассматривать хоть под лупой.

Боги, если я называла его красавцем, когда он был одет, то как его называть сейчас? И это я еще не видела его полностью без одежды…

Нет, я конечно догадывалась, что у него мускулистое тело, но не до такой же степени!

И как теперь это развидеть? Тут и столик не спасет. Тут нужно всего Данилевского закрывать, чтобы одна голова выглядывала.

— Ну? — он смотрит в упор, и я все-таки сглатываю.

— У вас так жарко? — брякаю первое, что приходит в голову. Он поднимает брови.

— Чего ты так решила?

— Вы не одеты…

— Я всегда так сплю. Думал, ты тоже.

Отвечает он, а краснею я. А он продолжает.

— Может, все-таки скажешь, в чем дело?

— Не понимаю, о чем вы? — бормочу сконфуженно. Все я понимаю, просто не хочу устраивать разборки по связи.

— Понимаешь, не придуривайся, — отвечает резко, и я чуть слышно вздыхаю. — То мне с утра фотки шлешь, на которые я по полчаса…

— Давид! — вскидываю голову, вспыхнув как спичка. Он делано удивляется, но в глазах пляшут черти.

— Любуюсь, Марта. А ты что подумала? Вот надеялся на порцию вечерних селфи, чтобы перед сном можно было на них…

— Полюбоваться? — перебиваю, мучительно краснея.

— Именно, — он говорит медленно и кивает, я у меня на ногах поджимаются пальцы. — И тут мою жену как подменяют. Может все-таки скажешь, что за причина такой стремительной переменчивости?

— Скажу, — подтверждаю с готовностью, — когда вернетесь.

У меня такое ощущение, что сейчас из телефона высунется рука Данилевского, схватит меня за подбородок и подтянет к самому экрану.

— То есть, ты твердо настроена намотать мои нервы себе на кулачок до самого основания? — осведомляется он, и я беспомощно открываю и закрываю рот.

— Наоборот, — возражаю, когда обретаю способность говорить, — хочу, чтобы вы спокойно решали свои дела и не отвлекались на мелочи.

Давид закатывает глаза к потолку, его губы шевелятся. Молится? Или матерится?

Похоже, второе, потому что когда он снова поднимает на меня взгляд, мне хочется прикрыться.

— Спокойной ночи, Марта, — цедит он и отключается.

— Спокойной ночи, Давид, — шепчу, поглаживая рукой экран. И мне кажется, я все еще слышу его прерывистое дыхание.

Бабуля сегодня мне сниться не захотела. Точно переметнулась на сторону Данилевского. Она и при жизни была своенравной старушкой, что уж сейчас говорить!

Давид с утра успел позвонить несколько раз, я уже сбилась со счета. Попробовала «забыть» телефон в комнате, и мне его почти сразу принесла Зарета.

— Как вы его нашли? — притворно «изумилась» я. Хотя не так уж и притворно, я его спрятала под матрас, еще и подушкой придавила.

— Господин Данилевский так распереживался, что не может вам дозвониться, весь замок на уши поднял! — захлопала глазами девушка, умильно сложив ладони лодочкой.

— Дозвониться он не может, — буркнула я и забрала телефон. — Кто стучится, тому и открывают!

Сказала я на родном языке, Зарета обрадованно покивала и убежала. А я сжевала завтрак, абсолютно не почувствовав вкуса, и снова засела в беседке за работу.

Вот почему он такой, а? Может, все мужчины такие коварные? Или это мне так повезло… Может, это все потому что он красивый? Был бы хоть немного не такой! К примеру, чтобы глаза были круглые как у рыбы, а руки тонкие как палки…

Спохватываюсь, когда понимаю, что уже почти дорисовала Данилевского. Пучеглазого и с ручками-веточками. С табличкой на груди «изменник и предатель», рядом плаха и палач с топором. Чтобы всем было понятно, написала под пучеглазым «Давид», а под палачом «Я». И стрелочки поставила.

Красиво получилось, вот только нарисовала я его на страничке амбарной книги сразу под цифрами. Как же я так неосторожно? Увлеклась…

Вытереть не получится, зарисовать корректором — это полстраницы замазать придется. И так, и так примеряюсь. Может, аккуратно ножницами вырезать полстранички? Надо взять у себя в маникюрном наборе.

Телефон взрывается звонком, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Марта… — голос Данилевского звучит сдавленно и замогильно. — А что ты сейчас делаешь?

— В отличие от некоторых я работаю, а не отвлекаю от дел занятых людей, — отвечаю строго и по-деловому.

— Я тоже… — стонет в трубку Давид, — я тоже не отвлекаю…

— Да где ж не отвлекаете, — выговариваю мужу, — весь замок с утра переполошили. Ну подумаешь, забыла в комнате телефон! Вчера тоже полдня охранников с управляющим гоняли.

Замолкаю и прислушиваюсь. Из динамика доносятся очень странные звуки, как будто Данилевский… плачет?

— Э-э-эй, Давид? Что с вами? — спрашиваю осторожно, опираюсь на спинку и поднимаю глаза вверх.

Сейчас у меня взгляд ничем не замутнен, и я ясно вижу в листве черную блестящую точку. Смотрю на точку, потом на свой рисунок. Несмелую надежду, что у меня неразборчивый почерк, и Давид не сумеет прочитать мои каракули, в клочья разносят булькающие звуки из трубки.

«Умный» замок значит?

— Отбой, — говорю в микрофон и отбиваюсь. Не свожу взгляда с черной точки. Нажимаю кнопку вызова прислуги, и через полминуты возле меня возникает Зарета.

— Звали, госпожа Даниле…

— Звала, — перебиваю, — мне нужна жевательная резинка. Пачка.

— Но… — растерянно оглядывается девушка, — Давид Давидович не употребляет…

— Зато я употребляю. И много, — на всякий случай свожу брови, — так что придется найти.

Не знаю, где они ее берут, но пачку мятных подушечек приносят быстро. Набиваю полный рот, старательно жую, улыбаюсь в камеру. Влезаю на диван, затем на стол и осторожно раздвигаю листья.

Так и есть, камера. Подмигиваю в глазок и старательно залепляю его жвачкой.

Все, на сегодняшний день пункт наблюдения выведен из строя, а как будет дальше, посмотрим.

Так увлекаюсь работой, что отказываюсь от обеда, прошу только кофе с эклерами. Ну и еще навещаю Левана, помощника повара, чтобы сжечь у него в мангале вырезанную из тетради страничку.

Время летит незаметно, если ничего не помешает, сегодня закончу с оцифровкой еще нескольких книг. А там вообще в кайф будет — рисуй себе таблицы и считай.

Звучит сигнал вызова — Давид.

— Марта, ты где?

— Алло! — кричу в трубку. — Алло! Плохая связь! Ничего не слышно!

Для убедительности стучу по аппарату и дую в микрофон. Выключаю телефон, откладываю в сторону…

— А так? — раздается сзади насмешливое. — Так нормально слышно?

Нехотя оборачиваюсь. Данилевский в своем кресле сидит прямо за беседкой и смотрит на меня как-то не очень ласково.

Очень-очень неласково он смотрит…

— Давид? — округляю глаза, он подъезжает ближе. — Вы же сказали, что до конца недели…

Он не дает договорить, цепко хватает за запястье и буквально вытаскивает меня из беседки. Ни слова не говоря, разворачивает кресло и едет к замку. Мне ничего не остается, как идти за ним.

Идти — это мягко сказано. Данилевский развивает неплохую скорость, и я иду очень быстрым шагом, временами переходя на бег. Персонал, встречающийся по дороге, ошарашенно приветствует своего хозяина, а затем провожает нас понимающими улыбками.

— Куда вы меня тащите? — шиплю я, пытаясь высвободиться. — Что о нас подумают, Давид?

— А что им еще думать? — Данилевский старается быть невозмутимым, но я уже научилась различать, когда он прячет за такой маской свою злость. И сейчас именно этот случай. — Я возвращаюсь домой на вторые сутки, бросив все дела. Естественно, потому что соскучился по молодой жене. Так что все выглядит логично и связно в их восприятии мира.

Он заталкивает меня в лифт и, наконец, отпускает. Потираю горящие запястья.

— Чуть руки не оторвали, — говорю ворчливо. — Обязательно было так тянуть?

— Я бы с удовольствием потянул тебя за язык, но вряд ли это оценил бы мой персонал.

— Что вы такой злой? — осуждающе склоняю голову набок, всматриваясь в его лицо. Мне дико нравится, когда он вот такой заведенный…

— А ты догадайся! Ты в курсе, о чем говорит мировая статистика?

— Нн-нет. И о чем?

— Она говорит, что женатые мужчины имеют более устойчивую психику.

Молча храню горделивое достоинство. Но муж не сильно нуждается в моих ответах.

— А в нашем случае как раз ровно наоборот. Неделя брака, и у меня в геометрической прогрессии развивается биполярное расстройство.

— Да ладно! — смотрю недоверчиво. — Это как?

— Это когда я одновременно и рад видеть свою жену, и мечтаю ее придушить.

Давид выталкивает меня из лифта, и мы оказываемся у массивной двери. Рядом с дверным проемом — встроенная в стену панель.

— Помнишь, ты недавно интересовалась, не проще ли спросить? Так вот теперь я тебя спрашиваю, не проще ли спросить, Марта? Конечно, я догадался, в чем дело, но для этого мне пришлось просматривать записи всех камер и убить на это чертову кучу времени.

Молчу, глядя на дверь. Даже я понимаю, что она тяжеленная и толстенная. Зачем Данилевскому такая дверь? С терминалом управления доступом в помещения с распознаванием лиц и отпечатков пальцев.

— Это делается очень легко, — продолжает он, — ртом. У тебя чудесный красивый ротик, которым ты так фантастически…

— Говорю всякий бред, — виновато вздыхаю.

Давид захлебывается и замолкает. Подъезжает к двери, подносит руку к панели, и дверь открывается.

Я уже поняла, куда он меня привел. Не понимаю только, зачем? Хочет меня тут закрыть и уморить?

Муж пропускает меня вперед, и я с любопытством рассматриваю стеклянные витрины. Под стеклом лежат книги, шкатулки, похожи на сундучки, отдельные мелко исписанные пожелтевшие листы.

— Это хранилище? — поворачиваюсь к Давиду. — Здесь вы держите свою коллекцию?

— Да, — кивает он, заметно успокаиваясь, — только здесь далеко не все рукописи. Большая часть, самые ценные экземпляры, хранятся в Европе в специальных хранилищах. Здесь в основном те, с которыми я работаю или планирую продать.

Данилевский внимательно наблюдает за мной, а мне в самом деле интересно. Расспрашиваю его, показывая то на одну витрину, то на другую, и он останавливает меня, беря за руку.

— Марта, я тебя не для этого сюда привел. Потом, если тебе будет интересно, я покажу каждый экземпляр.

— А для чего? Хотите меня запереть в наказание, что я не отвечала на звонки?

Черные глаза темнеют еще больше.

— Хорошая мысль. Но нет, не для этого, — он увлекает меня дальше, и мы оказываемся в небольшой комнате, где стоит стол с монитором, компьютером и целым набором техники.

— Сканер! — восклицаю я. — У вас есть сканер! А я мучаюсь с тем, что на телефоне!

— Потому что надо пользоваться ртом, Марта, — тянет меня вниз Давид и говорит хрипло, приблизив лицо почти вплотную, — хотя я бы сейчас тоже воспользовался…

Его дыхание обжигает губы, а мозг обжигает догадка.

— Давид, — облизываю нижнюю губу, — это тоже ваш кабинет?

— Да, — продолжает он говорить с головокружительной хрипотцой, — я в последнее время работаю исключительно здесь. Особенно, когда у меня в доме появилась одна невозможная девчонка, за которой наблюдать одно удовольствие…

Его губы касаются моих, и я закрываю глаза.

Все правильно, этажом ниже расположен тот самый балкон, на котором сидел Данилевский, когда я звала его есть перепелок. И прямо перед окном та лужайка, на которой мы накрывали столы. И беседка, в которой мне нравится завтракать…

— Значит, вы в том кабинете почти не бываете? — шепчу я, подаваясь навстречу.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Вообще не бываю. Особенно с тех пор, как узнал о тебе. Потому и портрет там стоит, я просто о нем забыл…

Незаметно для себя оказываюсь у него на коленях и погружаюсь в сладкий, затягивающий поцелуй. Запускаю руку в темные волосы — какие они у него густые и пахнущие…

— Марта, Марта, — сипло говорит муж, сжимая меня будто тисками, — что же ты со мной делаешь…

— Давид, — спрашиваю шепотом, когда он ненадолго прерывается, чтобы перевести дыхание, — а эта девушка, кто она?

Данилевский делает вид, что не слышит и снова пытается овладеть моим ртом.

— Давид, — повторяю, отстраняясь, — кто эта девушка на фото?

Не потому отстраняюсь, что мне не нравится с ним целоваться. Очень нравится! Так нравится, что я плавлюсь и теряю над собой контроль. При этом бретели моего сарафана уже стянуты с плеч, я на коленях у Давида развернута лицом к нему, а его руки крепко держат меня за бедра.

В принципе, еще немного, и наш брак станет полностью состоявшимся и подтвержденным. Судя по настрою и сбитому дыханию моего мужа, неоднократно.

Данилевский выдыхает и упирается лбом мне в плечо.

— Марта, я прилетел ненадолго, мне скоро опять в аэропорт. Давай не терять время на лишние разговоры, — и он снова увлеченно демонстрирует, как надо правильно пользоваться ртом.

Я не ослышалась? Он снова улетает?

Отстраняюсь еще настойчивее.

Во-первых, я должна знать, чье фото Данилевский когда-то пожелал постоянно видеть в своем кабинете. А во-вторых, мне не хочется, чтобы это произошло так поспешно, скомкано и в хранилище. Если он все равно сейчас уедет…

Давид смотрит на меня совершенно мутными глазами.

— Мартуся, ты меня решила совсем замучить? Я же мужчина, разве ты не видишь, как меня от тебя кроет? Я просто соображать перестаю…

Отодвигаюсь на самый краешек коленей Данилевского и гляжу на него с подозрением.

— Вы сейчас это сказали точно как моя бабуля. Один в один! Она что, и вам снится?

— Нет, — глаза мужа приобретают более осмысленное выражение, — не знаю я никакой бабули.

— Мне она тоже перестала сниться, — говорю расстроенно, — наверное, обиделась.

— Обиделась? За что?

— Мы поругались. Она за вас заступаться начала. Что вы муж, что я должна уступить, бла-бла-бла… Ой, —спохватываюсь и смущенно замолкаю.

— Хмм… Какая у тебя мудрая бабушка, Марта!.. — он делает попытку опять меня привлечь, но я упираюсь руками в подлокотники кресла.

— Нет, Давид, — и добавляю, прямо глядя в черные сверкающие глаза, — я не хочу здесь… тем более, что вы сейчас уедете.

Он некоторое время вглядывается в мое лицо, а потом медленно кивает.

— Ты права, Марта. Лучше не начинать. Я потом от тебя не оторвусь.

— Откуда вы знаете? — искренне удивляюсь.

— Знаю, — он опускает глаза вниз, я слежу за его взглядом и вспыхиваю как факел.

— Может, вам еще и не понравится… — бормочу, опуская голову.

— Если меня не разорвет в клочья до того времени, то понравится, — он рывком притягивает меня за затылок, целует с такой силой и так долго, что полностью выбивает воздух из легких. И так же резко отталкивается. — Сейчас, Марта, подожди, я приду в себя. Сиди!

— Я думала, вам так будет легче, — бубню, усаживаясь обратно на колени Данилевского.

Я пробовала сползти с него, чтобы уменьшить тактильный контакт. Как показывает практика, не один Давид теряет способность соображать, когда мы рядом. И эта способность обратно пропорциональна площади соприкосновения наших тел.

Страшно подумать, в кого я превращусь, если все же решусь…

— Ее зовут Ольга, — говорит Давид, и его голос звучит уже практически ровно, только чуть заметная хрипотца напоминает о недавнем безумии. — Ольга Аверина. Она доктор, хирург. Замужем, есть дети.

— Вы были в нее влюблены? — а вот у меня с голосом беда. Он дрожит и выдает меня с головой.

— Скорее, я был ею серьезно увлечен, — отвечает Давид после небольшой паузы. — Если бы она ответила взаимностью, то да, наверное, я бы влюбился. Но она предпочла мне своего мужа. Они счастливы в браке, и не могу сказать, что я этому не рад.

— Только не говорите, что не были уязвлены, — даже глаза закрываю, так сдавливает в груди от ревности. — Если она предпочла вам другого, то естественно, что ваше самолюбие было задето.

— Какая разница, Марта? — руки Данилевского вновь проявляют прежнюю настойчивость. — У меня теперь есть жена, которая занимает мои мысли двадцать четыре часа в сутки. И я даже не вспоминаю о самолюбии.

Вскидываю голову и вглядываюсь в его глаза. Он правда так думает? Он берет меня за затылок.

— А теперь ты мне скажи. Ты ревнуешь? Почему тебя так задел портрет Ольги?

Мне неудобно сидеть, потому что он слишком давит и сверху, и снизу. Но я не вижу причины не отвечать.

— Да, меня задело, что у вас нет ни одной моей фотографии.

— Нет? Уверена? — возвращается прежний насмешливый Давид, окидывает меня вопросительным взглядом и достает телефон. — Наши свадебные фото еще не готовы. Что касается остальных…

Он поворачивает телефон экраном ко мне, экран поделен на мелкие квадратики, и в каждом я вижу себя. Я сижу в беседке. Я иду по лужайке. Я ем малину. Я… Боже, какой позор, мой рисунок…

— Кстати, думаю подыскать тебе подходящий курс по рисованию, — продолжает все тем же тоном Давид, — а то я у тебя получился не очень на себя похож. Зато ты один в один. И да, жвачку придется отклеить.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Хмыкаю, повожу плечами и распахиваю глаза.

— А это откуда?

После лужайки с перепелками и нескольких свадебных фото вижу себя, идущую от фитнес-центра к стоянке такси.

— Так вы не шутили? — поднимаю на Давида удивленный взгляд.

— Нет, — теперь он говорит серьезно, — я сделал это фото из автомобиля. Проезжал мимо и тебя увидел.

— Можно? — беру телефон из его рук, увеличиваю снимок.

Их в самом деле несколько, сделанных в разные дни. Изумленно разглядываю экран, палец скользит вправо, и передо мной оказывается предыдущее фото.

На нем я, только я не возле фитнес-центра. И даже не возле такси. Я лежу в постели. Голая. На боку. Чуть прикрыта простыней. Ни постель, ни кровать незнакомая. И раздетой я никогда не сплю. Один раз только спала, в доме Сосланбека.

Быстро пролистываю обратно и отдаю Данилевскому телефон. Главное, чтобы он не догадался, что я видела. Если у меня не было иллюзий насчет того, что Давид полностью в курсе того, что там происходило, то теперь я твердо знаю, что он еще и все видел.

И откуда у Давида эти фото, можно только догадываться.

Я выпросила у мужа его кабинет. Конечно, выпросила, громко сказано. Я его себе наныла, причем без особого труда.

В разговоре — а мы теперь разговариваем несколько десятков раз на день — мимоходом пожаловалась Данилевскому, как неудобно работать в беседке, потому что там летают мошки и осы. И что одна меня даже укусила. В доказательство показала крохотное пятнышко ниже ключицы, для чего пришлось снять бретель сарафана и чуть приспустить кромку выреза.

Мой доверчивый муж не стал уточнять, каким образом мошкара проникла под кромку. Он сглотнул, облизал губы и спросил, не укусила ли меня случайно какая-то живность еще ниже. И так настаивал на личном осмотре, что пришлось выключить камеру.

Через несколько секунд принеслись работники и быстро организовали мой переезд в кабинет Давида. Не тот, который в хранилище, а в котором я увидела фото его бывшей.

Когда я вошла в кабинет, никакого фото там уже не было. Куда его дели, я спрашивать не стала, меня гораздо больше интересует сканер.

Звонит Давид и спрашивает, как я обустроилась. Стараюсь принять как можно более грустный вид и включаю камеру.

— Ну как, здесь тебя ничего не кусает, Марта? — муж лучится улыбкой, но увидев меня, меняется в лице. Мне его даже жалко становится, но дело превыше всего. — Что опять не так?

— Все хорошо, спасибо вам, — вздыхаю горько.

— А почему ты такая грустная?

— Не обращайте внимание, — машу рукой с безнадежным видом.

— Марта, говори!

Украдкой замечаю, что у Давида дергается глаз. Это хорошо, значит, сканер у меня практически в кармане.

— Вы, когда мне свой кабинет показывали, ну который в хранилище, там у вас столько техники всякой… Я хотела попросить, мне так нужен сканер и нормальный компьютер! У меня ноут слабый, а в телефоне от сканера одно название…

— Так чего ж не попросила?

— Сначала постеснялась, а потом не до того было…

Скромно опускаю глаза, при этом продолжаю следить за Давидом из-под опущенных ресниц. А вот краснею уже по-настоящему. Тут кто угодно покраснел бы, если бы увидел, в какой позе и в каком виде я сидела на коленях у Данилевского.

«Если меня не разорвет в клочья», — так он сказал? Кажется, прямо сейчас разорвет. Я даже голову в плечи втягиваю в ожидании этого фейерверка.

— В хранилище без меня никто не войдет. Но я сейчас скажу Селиму, он закажет для тебя всю технику, которая тебе нужна. Самое позднее, завтра все будет, Марта, — хрипит муж, и я с благодарностью протягиваю руку к объективу.

— Спасибо, Давид, вы настоящий добрый волшебник!

Мне самой становится жаль, что меня ничего не укусило пониже от выреза. Или к примеру, под платьем…

Но во всем хороша мера. Даже мой муж это понимает. Он лишь просит все тем же хриплым голосом:

— Может, ты наконец начнешь говорить мне «ты»?

Многообещающе улыбаюсь и хлопаю ресницами. Может быть и начну...

Продолжать работу нет смысла, раз уж завтра у меня появится нормальная техника. Решаю пока изучить библиотеку мужа.

Сколько же здесь книг! Интересно, а художественная литература у Данилевского есть? Любовные романы, например… Хотя представить Давида, читающего любовный роман, даже моего воображения не хватает.

К своему огромному удивлению, на нижней полке второго стеллажа нахожу детективы. Достаю все по очереди и листаю. С удовольствием почитаю! Только если поменьше кровищи и перестрелок, не люблю такое. Можно Давида попросить, чтобы он посоветовал.

Из книги выпадает несколько цветных фотографий. Это даже не фотографии, а постеры. На них изображен Давид на фоне летнего горного пейзажа умопомрачительной красоты в экипировке для банджи-джампинга.

Некоторое время любуюсь своим мужем, и тут на меня будто ведро ледяной воды опрокидывают.

Он стоит. На ногах. Не сидит в кресле, а стоит. Высокий, стройный, в футболке и шортах. И ноги у него сильные, мускулистые. Красивые такие мужские ноги.

Судя по внешнему виду, фото сделано относительно недавно. По крайней мере, Давид на постере не сильно отличается от теперешнего.

Почему я думала, что его инвалидность — это давняя история? Наверное, потому что никогда, ни дня, ни минуты не видела в нем инвалида…

Набираю мужа — нет связи. Он выключает телефон, когда занят или когда у него переговоры. Значит, попробую добыть информацию самостоятельно. Вряд ли это такая большая тайна.

Жаль, что это не цифровое фото, и его нельзя увеличить. Так и хочется раздвинуть границы пальцами. Ловлю себя на том, что глажу изображение мужа, и где-то в подсознании раздается усиленный стук. Как будто кто-то отчаянно пытается выбраться наружу.

Сжимается сердце от того, что Давид прикован к инвалидному креслу. Пусть он и сидит в нем, как на троне. Но все равно, он не может сделать многое из того, что доступно другим. К примеру, взять меня на руки и понести…

Снова из подсознания доносится настойчивый стук, но я не умею заглядывать в подсознание. Мне бы с сознанием разобраться.

Мне нужна информация, а самый верный ее источник может быть только в одном месте. И я иду на кухню.

Я не собиралась подслушивать. И в мыслях не было. Я собиралась найти Салимат, наврать ей с три короба поделиться несколькими женскими секретами и расспросить о Данилевском. Секреты я вычитала в интернете, но даже если теория без практики ничто, то практика без теории, я вам скажу, тоже не очень.

Открываю дверь, вхожу — в помещении кухни пусто. Ни души. Ставлю себе на заметку. Полный штат народу, а как только хозяин за порог, начинается полный разброд и шатание. Во мне, как я понимаю, особой угрозы никто не видит.

А напрасно.

Придется разглядеть.

На столе стоит большая миска с мытыми персиками. Я ведь могу взять один, я же здесь хозяйка? Только протягиваю руку, как со стороны заднего двора доносятся голоса.

Я не вслушиваюсь нарочно, они просто слишком громко разговаривают, Салимат с Раяной. И прятаться я не собираюсь, но стоит услышать свое имя, лихорадочно оглядываюсь и ныряю в кладовку.

Кладовка тесная, это скорее большой шкаф с дверцами-створками. На мое счастье сейчас он полупустой. И это тоже наводит на определенные размышления.

Зато отсюда не только хорошо слышно, а еще и отлично видно в щель между створками.

— Хороша молодая жена, от которой муж сразу после свадьбы сбежал! А ты ее расхваливала. Даже мой от меня оторваться не мог первое время, а тут медовый месяц начаться не успел, наш — фьють! — только его и видели! — Раяна стоит прямо перед кладовкой спиной ко мне.

Очень хочется нахлобучить ей на голову что-нибудь из кухонной утвари, которая, судя по отчетам, закупалась в гигантских количествах. Можно всю территорию замка выложить вместо мозаики. А вот в наличии ее не так много. Хотя для Раяны я обязательно подобрала бы что-нибудь эксклюзивненькое.

— Много ты понимаешь! — фыркает Салимат. — Давид не просто так уехал, у него в отличие от тебя дел полно. Это ты только языком молоть можешь, а он деловой человек.

— В медовый месяц даже самый деловой возле жены сидит как привязанный, — убежденно отвечает Раяна. Ну не жаба?

— Он же вчера прилетал. Разве ты его не видела? Сразу в беседку за хозяйкой, за руку схватил и в замок потащил. И для чего же, как думаешь? — парирует Салимат.

— Они не поднимались в спальню. Когда хозяин улетел, я решила, что надо им после такого постель сменить. В его спальню зашла, потом в ее. Не было их там, — доверительно шепчет Раяна, и я обреченно вздыхаю.

Вот и живи в замке, когда всем известен каждый твой чих. Подавляю возмущенный возглас в груди и чуть шире приоткрываю дверцу.

— Значит не добежали до спальни, — Салимат твердо стоит на своем, — затащил он ее куда-то по дороге. Тебе вот только забыл отчитаться! А то, что он лично фрукты своей жене отбирает, тебе ни о чем не говорит?

Раяна если и собиралась плеснуть ядом, то не успела. В кухню вбегает Селим с телефоном, протягивает его Салимат, и я чуть не влипаю носом в дверцу, когда слышу голос Данилевского.

— Включите камеру. Поскорее, у меня мало времени.

Дальше я с замиранием сердца слежу, как Давид с экрана показывает пальцем на персики, а девушки перекладывают их на большое блюдо.

— Вон тот с красным бочком тоже возьмите, — отдает распоряжение муж, прощается и отключается.

— Что я говорила! — победно глядит на напарницу Салимат, когда Селим уходит из кухни.

— А то ты хозяина не знаешь, — ворчит Раяна, но уже без особого энтузиазма. — Он нудный и дотошный, ему все надо лично проконтролировать.

— Это называется перфекционизм…

Голоса девушек отдаляются, они переходят на другой конец кухни. Я прикидываю, как бы незаметно выбраться из укрытия, и когда у меня в кармане трезвонит телефон, чуть не теряю сознание.

Как я могла забыть его отключить? Выхватываю гаджет, но вместо того, чтобы отбиться, палец скользит в другую сторону, и я ничуть не удивляюсь, услышав голос Данилевского.

— Марта, что ты делаешь в кухне?

— Тихо, — шикаю ему, прикрывшись рукой, — нашли время звонить! Меня сейчас из-за вас вычислят!

— Что такое? — изумляется он. — Кто должен тебя вычислять? Ты что, шпион?

И тут же добавляет не без ехидства в голосе:

— Только не говори, что ты подслушиваешь, Мартуся! В кухне!

— Я не в кухне, — поправляю с достоинством, — я в кладовке.

— Ясно, — заключает Давид, — ты еще и подглядываешь.

— Откуда вы знаете? — спрашиваю с досадой. — Вы наблюдаете за мной в подзорную трубу?

— Я смотрю по геолокации.

— А я провожу следственные мероприятия по расхищению кухонной утвари, — парирую в ответ и добавляю ворчливо: — Спасибо за подсказку.

Нажимаю отбой и отключаю геолокацию.

Выбираюсь из кладовки, пока девушки стоят спиной, неслышно крадусь к выходу и громко хлопаю дверью, делая вид, будто только вошла.

— Салимат, мне нужна твоя помощь, — подзываю девушку. — Есть вопросы по отчетам.

— Госпожа Данилевская, а я как раз вам персики собралась нести, — откликается та.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Я один возьму, — выбираю тот самый, с красным бочком. И улыбаюсь при этом, представляя Давида. — А остальное Раяна принесет. Идем?

Салимат согласно кивает, и мы направляемся в мой кабинет. Там я выкладываю на стол найденные постеры и только набираю в грудь воздух, как вдруг Салимат впивается в меня многозначительным взглядом и едва заметно качает головой.

— Ой, я сама вечно путаюсь, госпожа Данилевская. Каждый записывает, как ему нравится. Кто по весу, кто по пачкам. А мы потом головы ломаем, почему баланс не бьется. А кто же килограммы со штуками складывает?

— Никто, — отвечаю осторожно, — как можно? Килограммы со штуками…

— Давайте я вам лучше покажу, как мы утилизируем остатки, — предлагает она, кивая в сторону двери. — Вам наверняка будет интересно.

— Еще как интересно! — заверяю девушку, как будто меня не на помойку приглашают, а на Венский бал. — Идем скорее, чего же мы ждем?

И это действительно интересно. Если Салимат опасается говорить в кабинете, значит нас могут услышать. Прослушка? Вряд ли Давид это бы допустил. Тогда кого боится Салимат?

Послушно следую за девушкой к мусорным бакам, и как только оказываемся на месте, разворачиваюсь и смотрю в упор.

— Почему ты не стала говорить в кабинете?

— У этого замка слишком длинные уши, госпожа…

— Какая госпожа может быть возле мусорника, Салимат? Когда мы вот так один на один, я Марта, — перебиваю девушку, и она понятливо кивает. — А теперь говори, о чем в этом замке можно говорить только на помойке?

— О несчастье, которое случилось с вашим мужем.

— Как он оказался в инвалидном кресле? И как давно?

— Три года назад. Оборвался трос для банджи-джампинга.

— И почему нельзя говорить об этом в замке, — я начинаю терять терпение, а Салимат напротив отвечает спокойно и бесстрастно.

— Потому что трос не сам оборвался, Марта. Вашего мужа хотели убить.

Некоторое время обе молчим. Я, шокированная, перевариваю информацию, Салимат ждет, когда я ее переварю. Отмираю первой и задаю наиглупейший вопрос:

— А Давид в курсе?

Салимат пожимает плечами.

— Так кто же об этом знает? Хозяин с нами не делится, и муж мне ничего не рассказывает. Он в охране служит у господина Данилевского, — объясняет она, очевидно, увидев непонимание в моих глазах.

— Как это произошло? — делаю вид, что исследую содержимое мусорки, и для убедительности заглядываю в бак. — Ты тогда уже работала у Давида?

— Я здесь выросла при замке. Мои родители работали на отца Данилевского, Давида Давидовича.

При упоминании о Давиде Давидовиче невольно краснеют уши. Но я не подаю виду, чтобы Салимат не заподозрила, что я подслушивала их болтовню с Раяной.

Тем временем девушка продолжает:

— Я помню Давида Давидовича, очень хороший был человек. Когда его убили, Давид очень переживал.

— А куда делась его мама? — спрашиваю на автомате и натыкаюсь на изумленный взгляд.

— Разве он вам не рассказал?

С досадой прикусываю губу. Вот черт, надо было так проколоться! Ну конечно, влюбленный муж просто обязан выложить всю свою биографию любимой жене, пока та отдыхает у него на плече перед следующим сеансом любви, страстным и горячим…

Прикрываю глаза и с удовольствием представляю себе этот сеанс. У меня даже дыхание ускоряется. Обязательно было Давиду улетать? Я бы сейчас не отказалась прогуляться с ним к пруду и там целоваться, сидя на созвездии Цефея…

Подождите, я сказала сидя? Глядя, конечно же, глядя!

Уши пылают как факелы, потому что уверена, там есть на что посмотреть. Открываю глаза, вижу мусорные баки, выжидательный взгляд Салимат и спохватываюсь.

Мечтательность вообще не мое, что со мной сделала неделя брака с Данилевским? Одергиваю себя и возвращаюсь к Салимат. Прокашливаюсь, стараясь придать голосу побольше беспечности:

— Не успел. Мы-то женаты всего ничего, Давиду еще и уехать пришлось. Мой отчим не позволял нам общаться до свадьбы, а после нам как-то не до разговоров было…

Салимат понимающе кивает и заговорщицки улыбается. Криво улыбаюсь в ответ, на всякий случай освежая в памяти вычитанные в интернете советы. Похоже, без них сегодня не обойтись.

— Что же случилось с мамой Давида? — переспрашиваю еще раз и когда слышу ответ, чуть с размаху не сажусь прямо на асфальтированную площадку под баками.

— Ничего с ней не случилось, — удивленно мотает головой Салимат. — Тереза Инусовна не смогла больше здесь жить после смерти мужа. Уехала в Европу, через время вышла замуж и живет достаточно счастливо.

— Выходит, она жива? — не могу прийти в себя.

На самом деле я хочу задать другой вопрос. Почему ее не было на нашей с Давидом свадьбе. Но Салимат вряд ли способна дать исчерпывающий ответ. Это надо спросить у Данилевского.

— Жива и здорова. Они с мужем живут то в Испании, то в Греции, — тем временем рассказывает девушка. — Тереза Инусовна забрала моих родителей с собой после второго замужества. Она сама из Тугановых, этот замок принадлежит их роду. Но Тереза Инусовна замок на дух не переносила, больше по заграницам каталась. А Давиду Давидовичу тут нравилось.

Хм… Еще бы понять, какого Давида Давидовича она имеет в виду.

— Муж ваш, когда отца не стало, все перестроил, по-своему сделал, по-современному. Порядок навел. Он тоже любит замок, хоть и не живет здесь постоянно.

Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть от возмущения. Если это порядок, то я даже не знаю... Но об этом потом.

— Так что там с произошло с тросом? — спрашиваю, понизив голос, как будто в каждом баке сидит по шпиону.

Я не специалист по банджи-джампингу, но читала, что он никак не может ни протереться, ни оборваться. Его заменяют после определенного количества прыжков в обязательном порядке. Кажется, через каждые четыре сотни.

— Точно не знаю, но однажды случайно услышала… — Салимат в свою очередь понижает голос по моему примеру. А я радуюсь про себя, что наконец-то нашла единомышленницу. — Муж по телефону говорил. Я с ним здесь познакомилась, у Давида Давидовича. Пришла работать вместо мамы, а тут Анзор…

— Анзор с кем-то говорил по телефону, — перебиваю, не давая девушке скатиться в подробности ее счастливого замужества.

— Ну да, — спохватывается она, — так вот муж сказал, что на тросе обнаружили трещину вверху, где он крепится…

— У основания? — подсказываю и спрашиваю одновременно.

— Точно, там. Но дело в том, что хозяин везде ездит со своим снаряжением. И он лично проверял его перед тем, как уезжал. А снаряжение за ним следом ехало, и Анзор сказал...

— Его кто-то заменил или повредил?

— Вроде бы.

— А разве не было официального расследования?

— Было. Кого-то даже посадили, кто там за все отвечал. Там, где хозяин прыгал, — Салимат горестно вздыхает. — Но потом его отпустили, наш Давид сам посодействовал. Попросил, чтобы записали как несчастный случай.

— Мда… — задумчиво разглядываю зазубрины на крышке бака, — больше вопросов чем ответов.

И вопросов явно не к Салимат. Девушка в свою очередь придвигается ближе и шепчет:

— Марта, а можно спросить… попросить… Я хоть и замужем, и Анзор меня любит, но…

— Говори яснее, Салимат, — теперь я вздыхаю еще более горестно, — чем я могу помочь?

Девушка покрывается ярким румянцем и смущенно опускает глаза.

— Как сделать так, чтобы мой муж так же с ума сходил, как Давид?

Ответ лежит на поверхности и виден невооруженным глазом. Для того, чтобы любой муж вел себя так как Давид, он должен стать Давидом. Но не говорить же Салимат, что ей нужно выйти замуж за Данилевского. Да и кто ей его отдаст?

Придется применять полученные в интернете знания. Набираю побольше воздуха в грудь.

Как говорится, окей, гугл.

— Марта, зачем тебе план? — мой муж подозрительно прищуривается. — Ты собралась перепахать окрестности замка?

Фыркаю и пожимаю плечами.

— Просто интересно. Не хотите, не давайте. Я пытаюсь не позеленеть от тоски, пока вы там путешествуете в свое удовольствие.

— Я не путешествую, Марта, я улетел по делам, — в который раз терпеливо объясняет муж, а я делаю обиженное лицо.

— Могли бы и меня с собой взять. Я бы вас подождала, пока вы делами занимаетесь, а вечером можно было вместе погулять. Хотя, если вы вечером тоже заняты… — тяжело вздыхаю и опускаю глаза.

Вот тут мне даже изображать ничего не приходится. Я уже который день извожу себя по вечерам, представляя, как и с кем проводит их Данилевский.

И вообще я ужасно по нему соскучилась. Даже не верится, что какие-то две недели назад я понятия не имела ни о каком Данилевском. А месяц назад бронировала билеты, чтобы отсюда улететь и не возвращаться.

Разве можно сейчас такое представить? Что его не было в моей жизни?

— Ты что, ревнуешь? Марта, посмотри на меня! Мартуся! — грозно гаркает Давид.

— Нет, не ревную, — шепчу чуть слышно. — У нас с вами фиктивный брак, и вы мне ничего не должны.

Давид взъерошивает на голове волосы и начинает оправдываться, а я все еще обиженно смотрю в сторону. Конечно, мне хочется ему верить, очень хочется. Особенно когда он так убедительно рассказывает, как хочет скорее вернуться домой.

А ещё я собираюсь попросить помимо плана прилегающей территории план самого замка. Но не сразу. Пусть отойдет.

К счастью, моего мужа сейчас собственное наследное владение интересует намного меньше, чем след от укуса комара чуть выше коленки, который я с утра успела ему продемонстрировать.

Мы созваниваемся уже в третий раз. Сначала Давид позвонил, чтобы пожелать мне доброго утра. Я только проснулась, не успела ни умыться, ни причесаться, поэтому так и не включила камеру. Хотя муж очень упрашивал.

— Я хочу увидеть, какая ты после сна, Марта, — говорил он сипло, — ты же вживую меня не подпускаешь…

А меня так пробирало от одного звука его голоса, что по всему телу волоски вставали дыбом. Если бы он сейчас был рядом, еще как подпустила бы. Но я молчала и только дышала в микрофон, закрыв глаза. И он дышал…

Потом Давид позвонил, когда я села завтракать и предложил позавтракать вместе онлайн. Мы проболтали почти час, ему раза три звонили, и он отбивался. И прощался с явным сожалением.

Сейчас он позвонил, когда я пришла в кабинет, и мы тоже говорим не меньше получаса. Но прощаться не хочется ни мне, ни ему.

— А чем ты сейчас занята, покажи? — допытывается Давид.

Делаю загадочное лицо и прячу под стол рулон туалетной бумаги.

— Готовлю отчет по хозяйственной части.

О том, что там его ждет много сюрпризов, решаю не сообщать раньше времени.

Давид просил не жестить, я и не собираюсь. Собираюсь просто поговорить.

— Звали, госпожа Данилевская? — заглядывает Селим.

— Можно Марта Константиновна, — разрешаю управляющему. — Уточните, кто определяет объемы закупок хозяйственных товаров?

— Я, — он смотрит уверенно и несколько снисходительно, — мы все согласовываем с Давидом Давидовичем.

Мысленно закатываю глаза. Знаю я, как они согласовывают. Данилевский подмахивает, не глядя, все что ему подсовывают. А эти и рады.

— Откуда берутся показатели расходования?

— Так сколько лет уже работаем, известно откуда.

Селим все такой же безмятежный. Ничего, сейчас мы забросим пару камешков в эту стоячую воду.

— Взгляните, — поворачиваю к нему экран ноутбука и одну из отчетных книг. Рядом кладу распечатку с таблицей. Селим с готовностью склоняется над столом. — Это площадь одного рулона туалетной бумаги в квадратных метрах. Вот это площадь территории замка, это площадь внутренних помещений, включая потолок, а также общая квадратура внешних стен замка. Если исходить из установленных вами месячных норм расхода, закупленной туалетной бумагой можно регулярно оклеивать замок внутри, снаружи, а также плотно устилать всю прилежащую территорию в несколько слоев.

Быстро прикидываю на калькуляторе в телефоне и уточняю:

— В два с половиной.

Селим вытирает потный лоб.

— Возможно, в расчеты закралась ошибка...

Перебиваю его и продолжаю, не сбавляя темпа.

— А если мы возьмем расход бумаги за квартал, Давид Давидович вполне может позволить себе не покупать одежду, а обматываться бумагой с ног до головы несколько раз в день в... — опять прикидываю на калькуляторе, — три слоя.

— Не может такого быть, — бормочет Селим и снова покрывается испариной. — Я обязательно все проверю.

— Конечно проверьте! — подбадривающе улыбаюсь. — А я как раз проверю остальные статьи расхода. К примеру, тазики.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Селим становится бледным как рулон бумаги, лежащий передо мной на столе. Он хватает распечатку и быстрым шагом направляется к двери.

Если бы он начал ими обмахиваться, было бы результативнее. Где-то я не дожала, не доработала...

— Только поторопитесь! — бросаю вдогонку. — Мне надо подготовить отчет для господина Данилевского!

Я уже лежу в кровати, когда раздается сигнал вызова.

— Не спишь? — спрашивает муж.

Я так рада слышать его голос, что не раздумываю ни секунды. Ложусь щекой на подушку и включаю камеру.

— Привет...

Давид не отвечает. Молчит. Слышу лишь его прерывистое дыхание. А потом он включает камеру, и я вижу его лицо очень близко.

Даже ахаю тихонько — какой же он красивый! Особенно вот так, когда лежит, положив голову на согнутый локоть. И небритый…

Обвожу пальцами ободок телефона.

— Не колется…

Давид проводит ладонью по щекам.

— Я сегодня не брился. Не для кого. Хочешь, пойду побреюсь?

— Не надо, — улыбаюсь, — мне так нравится.

— Правда, нравится?

— Правда.

А у самой сжимается сердце от этого его «пойду». Не пойдет, а поедет. Он так и не может привыкнуть.

Перед глазами встает цветной постер, где Давид крепко стоит на ногах. Если бы я только знала, как это исправить. Если бы только я могла помочь…

— Я буду подбирать платья, а вы идите, работайте, — говорю и тяну руку к телефону.

— Стой! — требует муж. — Не отключайся!

Нарочно оставляю телефон в комнате, а сама иду в гардеробную. Я на самом деле уже выбрала платье из тех, что купил мне Давид. Как только его увидела, сразу влюбилась. Но хочется немного помучить Данилевского.

— Марта, покажись! — слышу нетерпеливый голос мужа и улыбаюсь. Но так, чтобы он не видел.

— Не покажусь. Надо было раньше приезжать! Теперь только вечером, — кричу ему из гардеробной.

Вчера за ужином Давид сказал, что сегодня мы идем на прием. А за завтраком потребовал, чтобы я выбрала платье, которое надену, и показала ему.

Ему пришлось задержаться по делам еще на два дня, и поэтому к своему первому «выходу в свет» я буду готовиться в одиночку. Не то, чтобы я особо переживала по этому поводу — я никогда не стремилась стать элитой. Гораздо больше меня сейчас интересует мой муж.

Мы с ним уже каждый день вместе завтракаем, обедаем и ужинаем. Пусть и в онлайн-режиме, но мне и так очень нравится.

— Марта! — в его голосе одновременно слышны и мольба, и гнев, и нетерпеливое ожидание.

— Ну ладно, — возвращаюсь за гаджетом и приношу с собой в гардеробную, а сама ворчу по дороге: — Если бы вы меньше в телефоне сидели, уже давно бы вернулись.

— Я тебе объяснял, меня задержали обстоятельства. Так бывает, когда заказчиком выступает не частная структура, а государственная. Сейчас это музей. И еще в клинике дела... Я никак не мог вернуться раньше, — оправдывается Давид. Но я все равно продолжаю бубнить:

— Очень мне хочется самой туда ехать! Все с мужьями будут, а я как брошенка...

— Мы за город вместе придем, Марта, — терпеливо объясняет Данилевский в который раз, — я с самолета сразу выезжаю в отель, а потом тебе навстречу. Тебе не придется никуда ехать самой.

С удивлением обнаруживаю, что сижу в спальне, держу телефон в руках и любуюсь Давидом. Какой же у меня красивый муж! И как мне дожить до вечера?

О ночи я даже думать боюсь. Чтоб не сглазить…

Мы с Давидом теперь каждый вечер желаем друг другу спокойной ночи, и я не могу назвать ни одной причины, которая сможет удержать моего мужа от того, чтобы сделать это вживую.

А я так тем более на все согласна. Данилевский каким-то образом догадался, что я зависаю от его торса, и теперь старается мне его продемонстрировать при каждом удобном случае.

У меня тоже то бретелька сползет, то я повернусь «неудачно», приоткрыв вырез кружевной сорочки. Так что я бы на месте Данилевского забила на все приемы и ехала из аэропорта прямо в замок. Но муж утверждает, что этот прием для нас обоих очень важен.

Так что придется его пережить.

— Тебя привезет моя охрана, — говорит Давид, а я смотрю на его губы и мечтаю, как уже сегодня ночью они будут не только говорить со мной. А еще и делать. Многое, многое другое…

Наконец, мы прощаемся с мужем до вечера, и я выхожу в сад. Работать сегодня не хочется, хочется есть малину и мечтать о Данилевском.

Иду к малиннику — ждать, пока кто-то насобирает, нет желания. Сорвать десяток ягод я вполне в состоянии.

Вдруг вижу впереди высокую фигуру и прячусь за ближайшее дерево.

Боги. Это же Анзор.

Мне нельзя попадаться ему на глаза. Никак. После того, что я насоветовала его жене, я не осмелюсь посмотреть ему в глаза никогда!

Среди деревьев мелькает светлое платье, и я напрягаюсь. Это еще что за свидания в рабочее время? Неужели Анзор изменяет своей жене?

Но когда девушка подходит ближе, узнаю в ней Салимат и успокаиваюсь. Для Салимат встреча с мужем явно оказывается сюрпризом. Судя по корзинке в ее руках, она пришла набрать малины.

Не удивлюсь, если сейчас ей позвонит Данилевский, и начнет показывать пальцем, какие именно ягоды срывать.

Стоп, выходит, ее муж специально поджидает?

Стараюсь не высовываться, чтобы меня не обнаружили, а то выйдет, что я нарочно подсматриваю. Тем временем Анзор тянет жену за руку, нежно шепчет что-то ей на ушко, а потом украдкой целует в шею. Где в это время его руки, мне даже смотреть не хочется.

А приходится.

И мешать им тоже не хочется, поэтому я торчу за деревом. Кто ж теперь поверит, что я тоже пришла за малиной? Но мне везет, Салимат окликают, и она спешит в замок, что-то в свою очередь шепнув мужу.

Мне и радостно и грустно одновременно.

Радостно, потому что моя теория не подкачала, и мы вместе с гуглом смогли внести приятное оживление в семейную жизнь наших с Давидом работников.

А грустно, потому что сама я при наличии мужа имею все шансы так и остаться теоретиком. Надо добавить, красавца-мужа с черными глазами, колючим подбородком и умопомрачительным торсом. Об остальном лучше не думать, чтобы не расклеиться окончательно.

Возвращаюсь в замок и проходя мимо кухни на всякий случай прислушиваюсь. Не специально, больше по привычке.

— Что это Анзор вокруг тебя как кот вокруг сметаны круги наворачивает? — скрипуче звучит голос Раяны. — Уже все это заметили.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Соскучился, — игриво отвечает Салимат.

— Так вы же только утром расстались!

Салимат довольно хмыкает, а мне снова грустно. И так хочется увидеть Давида, что не хватает никакого терпения.

— Госпожа Данилевская, можно? — в дверь заглядывает Салимат. — Селим сказал, вы меня звали.

— Звала, проходи, — машу девушке, — поможешь мне одеться?

— С радостью! — пылко отзывается Салимат. — Если бы вы только знали, как я вам благодарна!

— Я рада, что мои советы оказались полезными, — скрываю неловкость за деланной улыбкой. Знала бы она, где я нарыла эти «советы» …

— Полезными? — возмущенно распахивает глаза Салимат. — Да они на вес золота!

— Скажешь тоже, — смущенно отвожу глаза.

— Правда-правда! — убеждает Салимат. — Анзор теперь от меня не отходит, так было только в первый год после свадьбы. А теперь пылинки с меня сдувает!

— Хм… — мычу многозначительно. — Это ведь прекрасно…

— А можете… — она запинается, а затем понижает голос до шепота: — Можете что-нибудь еще посоветовать? Только погорячее…

Она смотрит на меня с ожиданием, а я с досадой соображаю, что совсем не подготовилась. Ну что стоило еще немного помучить гугл? Или на форумах порыскать.

Но я протупила, поэтому ловко перевожу тему с интимной жизни Салимат и Анзора на предстоящий прием. Принимаю заговорщицкий вид и отвечаю таким же полушепотом:

— Обязательно. Только давай не сейчас. Мне пора делать прическу, а такое в двух словах не расскажешь.

У Салимат загораются глаза. Видно, девушка с трудом сдерживается, чтобы не наброситься на меня и не вытрясти все тайны до единой. Но статус «госпожи Данилевской» работает безотказно, и она только хлопает ресницами.

Мы идем в гардеробную. Там Салимат помогает мне надеть платье, не переставая восторгаться. У меня и у самой настроение поднимается, когда я смотрюсь в зеркало.

Я догадывалась, что мне будет хорошо в этом платье, но что настолько, не рассчитывала. Все-таки, у моего мужа исключительный вкус. Это он подбирал мне гардероб, я у него выпытала.

В дверь стучит Селим и зовет меня в одну из гостевых комнат. Там уже ждет мастер, которая поможет мне с прической и макияжем.

— Как вы желаете уложить волосы? — спрашивает она. — Прямые, локоны или поднять?

С губ едва не срывается «Неужели мой муж не отдал на этот счёт никаких распоряжений?» Слабо верится, но судя по безмятежному взгляду девушки, распоряжений действительно не было. Поэтому решительно встряхиваю головой:

— Поднять.

— Макияж вечерний?

Тут я думаю. Прием на пять вечера, значит да.

— Вечерний, — киваю, — только можно не слишком яркий?

Давид все время повторяет, что я красивая. И это когда на мне макияжа ноль, просто у меня от природы темные ресницы и брови. Незачем ничего рисовать. А значит, не будем портить впечатление.

— Я только чуть-чуть блеска добавлю! — говорит мастер, как будто оправдываясь.

Выходит не чуть-чуть, но когда она заканчивает, я несколько минут молча рассматриваю себя в зеркале. Это и я, и не я. На свадьбе у меня тоже был макияж, но тогда мне было абсолютно наплевать, как я выгляжу и какое произведу впечатление.

А теперь не то, что не все равно. Я очень хочу, чтобы Давид мною гордился, потому что я представляю себе, как будет выглядеть Данилевский. И красавица, которая смотрит на меня из зеркала, очень ему подходит.

Дымчатый взгляд, сияющая кожа, высокие скулы и мерцающий блеск на губах. Волосы уложены волнами и стянуты на затылке, отчего шея кажется гибче и длиннее. Давиду тоже так очень нравится…

— Госпожа Данилевская, машина подана, — чересчур пафосно сообщает Селим, но в его положении по-другому никак. Долго ему еще будет икаться туалетная бумага.

Кроме водителя в машину садятся двое охранников — Зураб и Анзор. Стараюсь не сильно краснеть в присутствии Анзора, искренне надеясь, что его жена не слишком распространялась, откуда у нее вдруг появились такие обширные и смелые познания в интиме.

Едем долго, больше часа. Мне уже рассказали, что мы едем в загородный комплекс где меня будет ждать муж.

Въезжаем на парковку — машин как муравьев. Но я все равно верчу головой, надеясь выхватить взглядом фигуру в кресле.

— Давид Давидович ждет вас внутри, — говорит Анзор, — мы немного задержались из-за пробок.

Я от волнения и говорить не могу, только киваю. Подаю руку, мне помогают выйти из машины, и мне хочется бежать. Но платье узкое, разрез только до колена, так что переставлять ноги быстро не получается.

Мы подходим к большому зданию, фасад которого утопает в огнях. То ли клуб, то ли ресторан. Или и то, и другое.

Большой светлый холл залит светом, я теряюсь и останавливаюсь. Охранники за моей спиной тоже притормаживают. И тогда я вижу его.

Он сидит очень прямо в кресле и смотрит только на меня. Безукоризненный и безумно красивый мой муж. Даже так видно, что костюм сидит на нем идеально. И еще я его люблю.

Когда наши взгляды встречаются, в воздухе вспыхиваю молнии. Данилевский направляется ко мне, а я от волнения сцепляю пальцы. Мне столько хотелось сказать ему, а теперь все вылетело из головы вчистую.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Но Давид как будто понимает. Он подъезжает ко мне, протягивает руку и говорит с хрипотцой в голосе, от которого по телу пробегают мурашки.

— Наконец-то я тебя дождался, моя прекрасная жена.

Его взгляд при этом такой красноречивый, что у меня невольно розовеют щеки. Словно он действительно дождался того, о чем каждый вечер говорил мне, желая спокойной ночи онлайн.

Давид выжидательно смотрит, и я вкладываю в протянутую руку свою ладонь. Прикосновение обжигает — моя рука в сравнении с рукой мужа холодная как лед. У меня так всегда, когда я волнуюсь.

Давид вопросительно приподнимает бровь, подносит мою руку к губам и целует кончики пальцев. Его горячее дыхание согревает сразу, и мне не хочется, чтобы он меня отпускал. А еще больше хочется, чтобы все куда-нибудь испарились, и мы остались одни.

Судя по взгляду мужа, ему тоже этого хочется. Но холл заполнен прибывающими гостями, и Давид взглядом указывает на дверь.

— Ты готова, Марта?

— Да, — отвечаю, глядя ему в глаза. И понимаю, что он догадался, на какой вопрос я сейчас по-настоящему ответила.

Он сжимает мою ладонь, разворачивает кресло в сторону двери, и мы так и входим, рука об руку, в большой зал, украшенный живыми цветами.

Здесь все как в фильмах из жизни высшего общества: мужчины элегантные и холеные, женщины нарядные и сногсшибательные. Не поймешь, что больше ослепляет — их улыбки или блеск драгоценных камней.

На их я фоне смотрюсь более чем скромно в цепочке с папиным кулоном. И в ушах продеты тонкие бриллиантовые нити. Но я так и не смогла выбрать ничего из украшений, подаренных мне мужем к свадьбе.

Для меня все это слишком дорого, громоздко и непривычно.

Но судя по взгляду Давида, ему все нравится, а значит и переживать не о чем.

Перед нами все расступаются, пропуская вперед, и я замечаю, какие жадные и страстные взгляды бросают на Давида женщины. И я нисколечко не ревную, наоборот. Меня распирает от гордости за своего мужа.

Сидя в инвалидном кресле он ведет себя так, будто у него на голове корона, а окружающие люди — его подданные. На призывные взгляды местных красавиц Данилевский не обращает никакого внимания. Наверное, потому я и не ревную. Потому что так, как он смотрит на меня, он не смотрит больше ни на кого.

А вот взгляды большинства мужчин настораживают. Конечно, многие подходят к нам поздороваться вместе со своими спутницами. Но у остальных глаза в буквальном смысле мечут молнии.

Я даже теряюсь. Что это? Почему? Неужели из-за инвалидности? Да нет, не может быть. Родовитость Данилевского дает ему право в самом деле вести себя как наследный принц. А может быть зависть?

Вполне может быть. Какому мужчине понравится, если его женщина облизывается на Данилевского?

Они и на меня, кстати, непонятно зыркают. Мне кажется, даже со злостью. На всякий случай придвигаюсь к Давиду поближе, а мою руку он и так не выпускает.

Мы подходим к хозяину приема. Давид меня представляет, а у меня уже кругом идет голова от обилия имен, фамилий и лиц. И всем надо улыбнуться, кивнуть, поддакнуть мужу в нужный момент. Я молчу о том, что из головы напрочь вылетело, по какому случаю организован прием.

Наконец всех приглашают на открытую террасу, где накрыты столы для фуршета и играет музыка. На танцпол выходят пары, и я ловлю на себе торжествующие взгляды. Что-то мне не очень понятна их причина. А затем смотрю на Давида и…

— Давид, — наклоняюсь к мужу и говорю тихонько, — я хочу танцевать.

Его вовсе не удивляет моя просьба, и это меня тоже трогает чуть ли не до слез. Что-то я в последнее время кажусь себе излишне сентиментальной.

— Ммм… Сейчас, — он оглядывается, — давай я попрошу Амира…

— Нет, ты не понял, — беру его руку обеими ладонями, — я хочу с тобой…

Давид смотрит на меня совершенно черными глазами, и я тоже на него смотрю. Удивительно, как иногда мало надо слов, чтобы сказать о самом важном. А люди их столько придумали, целые словари…

— Но как? — спрашивает он одними губами.

Я придерживаю платье и сажусь к нему на колени, подогнув ногу, и продолжаю смотреть в глаза, которые сейчас напоминают горящие угли. Кладу руки на плечи мужа и выпрямляю спину.

Давид держит меня за талию и жадно впивается взглядом. Мы медленно выезжаем на танцпол. Муж водит пальцами по экрану смартфона, и кресло начинает плавно двигаться взад-вперед, как будто мы вальсируем.

— У тебя есть такая программа движения? — спрашиваю вполголоса.

— Маятниковая, — кивает он, — там какие хочешь есть. Марта… — муж наклоняется почти вплотную, — мне не послышалось? Ты больше не мне не выкаешь?

— Не послышалось, — кресло делает разворот, но Давид обхватывает меня руками, так что я не вылетаю на повороте на радость публике.

— Тебе говорить, как я счастлив, или ты сама это знаешь?

— Можно и сказать…

Кладу руки ему на затылок и улыбаюсь.

— Мы с тобой эффектная пара, Давид, — теперь я к нему наклоняюсь, — на нас все смотрят.

— Я всего лишь выгодно оттеняю тебя, Марта, — его глаза смеются.

— Ну нет, посмотри, как на тебя пускают слюни ваши местные дамочки. Их мужья тебя за это готовы сожрать.

— Не за это, Марта, — с ухмылкой качает головой муж, — а за тебя.

Я недоуменно таращу глаза, и он поясняет:

— Они бесятся, что у меня, у инвалида, такая юная красавица-жена. Об этом весь город говорит со дня нашей свадьбы.

Прижимаю пальцы тыльной стороной к его губам и шикаю.

— Не вздумай, слышишь? Не вздумай называть себя инвалидом, Давид!

Он ловит пальцы губами и смеется.

— Хорошо, не буду. Не сердись, ты такая забавная, когда сердишься! Кстати, тебе очень идет это платье.

— У тебя отличный вкус, — шепчу ему на ухо.

— Еще бы, — он в ответ лаская губами мочку, — я ведь выбрал тебя.

Музыка стихает, нам аплодируют. Только теперь замечаю, что танцпол почти пустой — гости встали у края полукругом и смотрят на нас с Давидом.

Мой муж самодовольно улыбается, берет мои руки и целует ладошки по очереди — сначала одну, потом вторую. И вдруг его лицо преображается.

Вмиг исчезает тот Давид, которого я знала все это время, и на его месте возникает совсем другой человек. С прищуренными глазами, хищным лицом и сжатыми губами. Он и сам напоминает хищника — весь подбирается, как будто готовится к прыжку.

Я оборачиваюсь — у входа на террасу стоит пара, мужчина и женщина. И хоть мужчину я никогда не видела, сразу узнаю его по фотографии, которую мне показывал Азат.

Тузар Данбеков. Мой несостоявшийся жених.

Человек, оплативший мое образование, и за которого я отказалась выйти замуж.

Красота женщины, которая стоит рядом с ним, настолько ослепительна, что остается лишь удивляться, почему все вокруг до сих пор остаются зрячими. Я вот например точно ослепла и не вижу, как она рыщет взглядом по залу. И когда находит моего мужа, ее глаза вспыхивают как две сверхновые звезды.

Данбеков со спутницей подходят к хозяину приема — опять вылетело из головы его имя, — а потом направляются в нашу сторону.

Давид сжимает мою руку и откидывается на спинку кресла. Он больше не напоминает хищника, который притаился в засаде. Скорее, хищника, к которому вы случайно забрели в клетку, а он там сидит и поджидает вас с самодовольным видом.

— Здравствуй, Давид, — Данбеков протягивает ему руку, — я слышал, ты женился. Прими мои поздравления. Надеюсь, скоро поздравлю тебя с наследником.

Даже я ошалеваю. Слышал он! Да мы с Азатом его две недели динамили! Теперь, находясь на расстоянии в несколько шагов от своего несостоявшегося жениха, я проникаюсь уважением к отчиму.

Тузар Данбеков словно излучает агрессию, от одного его взгляда оторопь берет — по фото это не так заметно, как вживую. А Азат умудрился его столько времени за нос водить!

Но самое занятное, что меня Данбеков не замечает в упор. Как будто бы Данилевский не мужчина, а гермафродит, который сам на себе женился и сам себе собирается нарожать кучу наследников.

Ослепительная красавица, которая держит его под руку, напротив, не стесняясь, рассматривает меня с нескрываемым интересом.

— Желаю тебе счастья, Давид, от всего сердца! — говорит она, переводя на моего мужа взгляд, полный поволоки. — И пусть твой дом скорее наполнится детскими голосами.

Еще одна. Даже становится ко мне боком, беря Тузара под локоть обеими руками. И всячески демонстрирует свое убеждение, что мой муж размножается исключительно почкованием.

Хорошо, хоть он так не считает. Давид сжимает мою руку и сдержанно кивает в ответ на поздравления.

— Тузар, Зарина, мы с женой благодарим вас за поздравления.

Правильно, и хватит с них. Мне ужасно приятно, что муж не стал расшаркиваться перед этой отталкивающей парочкой.

Кстати, судя по всему, Тузар Данбеков недолго по мне страдал. Вон какую красавицу отхватил, я бы на его месте радовалась, что я ему отказала. Конечно, судя по ее вздернутому подбородку и высокомерному взгляду, она стерва еще та. Но мужчины стерв любят, и вообще, может он уже все забыл?..

Тузар и Зарина отходят, я как зачарованная смотрю им вслед. Данбеков поворачивает голову, приветствуя проходящих мимо гостей, и я ловлю на себе его взгляд.

Секундный, мимолетный, но на миг наши глаза встречаются, и я в ужасе отшатываюсь. Он меня буквально испепеляет, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не завизжать и не спрятаться за кресло Давида.

Никто не радуется, и никто ничего не забыл. В обжигающем взгляде Данбекова сквозит не столько ненависть, сколько обещание, и я будто прирастаю к полу. Все это длится какие-то доли секунды, но мне достаточно, чтобы по коже пошел мороз.

Не скажешь, что я не понимаю Тузара. Очень хорошо понимаю и даже сочувствую.

Хитрозадый Азат так и не признался Данбекову о том, что не уследил за его невестой, решил все свалить на меня. Так что по официальной версии я дала от ворот поворот Тузару, а потом бац — и вышла замуж за Данилевского. Так за что ему меня любить?

Наш безмолвный поединок, судя по всему, остался незамеченным Давидом. Он уже беседует с очередным гостем, дергая меня за руку, и я на автомате киваю, растягивая губы в улыбке.

— Давид, это был Данбеков? — спрашиваю мужа, когда мы ненадолго остаемся одни. Гости собираются возле столов, а я на еду смотреть не могу. Даже подташнивает. Наверное, перенервничала.

— Да, это Тузар, — отвечает муж. — Что ты будешь, Марта, мясо или рыбу?

— Не говори о рыбе, меня сейчас вывернет, — бормочу в ответ, и Давид окидывает меня удивленным взглядом.

— Что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

— Нет, все нормально, просто не говори про рыбу.

— Ладно, — Давид все равно подозрительно косится, а я не отстаю.

— Что за девушка была с Данбековым? Это его подруга?

Ответ меня ошеломляет.

— Нет, это его сестра. Зарина. А почему ты спрашиваешь? — в голосе мужа сквозит ревность, но я не могу сдержать изумленного возгласа:

— Сестра? У Данбекова есть сестра?

— Не кричи, Марта, — одергивает меня Давид, — на нас начнут оглядываться. Да, Зарина младшая сестра Тузара. У людей часто бывают братья или сестры. Что тебя удивляет?

— Ничего, — растерянно качаю головой, — ничего не удивляет… Я… мне надо в женскую комнату, Давид. Я сейчас приду.

Муж смотрит встревоженно, но все же отпускает мою руку. Мир будто покачивается вокруг, или это я покачиваюсь…

— Давай я тебя провожу, ты мне не нравишься, Марта, — говорит Давид, но я протестующе качаю головой.

— Не надо, я в порядке. Здесь просто душно, а еще эти запахи…

— Сегодня нежаркий вечер, — осторожно замечает Давид, но я уже иду по направлению к зданию.

Краем глаза вижу, что за мной следует один из охранников — все-таки, муж не захотел отпускать меня одну. Конечно, его забота приятна, но не пойдет же Зураб в женский туалет.

Вибрирует мобильник, и я на автомате открываю сообщение. Наверняка Давид отправил мне фото какой-нибудь вкусняшки. Тошнота прошла, и я даже чувствую голод.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Но это не фото, это голосовое сообщение от неизвестного абонента. Вхожу в богато отделанную женскую комнату — никого. Закрываюсь в кабинке и включаю сообщение на воспроизведение.

Сначала слышу незнакомый мужской голос:

— Ну как тебе девочка, как она себя ведет? Ты ее уже объездил?

— Совершенно дикая. Пока приручаю, а дальше посмотрим.

— Смотри, Давид, а то назад отберу.

— Не дождешься. Я не для этого ее покупал.

Запись обрывается, и я некоторое время бестолково таращусь на телефон. Второй голос я узнала, это голос моего мужа. О чем они говорят? Зачем мне прислали это сообщение?

А главное, кто?

Выхожу из кабинки и иду к умывальнику. Прохладная вода освежает, брызгаю в лицо, и мне становится легче.

— Вы хорошо смотритесь с Данилевским, Марта, — слышу за спиной мелодичный голос и оборачиваюсь. — Как тебе твоя семейная жизнь?

Зарина стоит, опершись о стену и скрестив руки на груди. Окидываю ее вопросительным взглядом и пожимаю плечами.

— А вас это как-то касается, госпожа Данбекова?

Она отлепляется от стены, обходит меня и становится сбоку.

— Как ты думаешь, почему он на тебе женился? — говорит она, сузив глаза, и сразу становится видно сходство со старшим братом, которое я не заметила вначале.

Отзеркаливаю ее жест и складываю руки на груди.

— Еще раз. Тебе какое дело?

Смутить Данбекову у меня не получается. Зато у нее получается меня убить.

— Я была невестой Давида. А он моим женихом. Мы любим друг друга, поэтому мне всегда будет до него дело.

Сама не знаю, откуда беру силы и отвечаю вопросом на вопрос, при этом сохраняя спокойствие и невозмутимость. Хотя внутри бушует такая буря, что попади туда Зарина, от нее бы остались лишь заколки. Ну может еще сережки. И каблуки.

— Если была невестой, чего же тогда не стала женой? — говорю нехотя. — Или ты не знаешь Давида? Его невозможно заставить жениться, он делает только то, что хочет. Значит, не очень-то и хотел видеть тебя своей женой, раз женился на мне.

Судя по тому, как ее передернуло, я попала в точку. Но Зарина быстро берет себя в руки и возвращает себе надменный вид.

— Заставить невозможно, это правда. А вот отомстить…

— Отомстить? — смотрю непонимающе. — Кому?

— Тузару. Данилевский захотел отомстить моему брату, Марта. В этом твоя единственная ценность, дорогая. Ты орудие мести, не более, ваш брак недолговечен. Наши мужчины, особенно такие как Давид, предпочитают жениться на наших женщинах. Не тешь себя иллюзиями.

Я и не тешу. Слишком часто я задавала себе вопрос, на который Давид упорно не желал отвечать. Зато сейчас на него довольно полно ответила Зарина.

Спрашиваю, стараясь не показывать, как я взволнована:

— Но что твой брат сделал Давиду? Почему тот решил отомстить?

И выбрал такой подлый и недостойный способ. Но это уже должно адресоваться не сестре Данбекова. И даже не самому Тузару. Поэтому эту часть я проглатываю.

Зарина отвечает, и мне хочется затолкать ей ее слова обратно. Потому что они причиняют мне настоящую боль.

— Тузар не дал разрешение на наш с ним брак.

— Как не дал? Почему?

— Они повздорили на из-за одной рукописи. Брат хотел ее купить, а Данилевский ее перехватил у него из-под носа. И Тузар разорвал нашу помолвку, — губы Зарины дрожат, по щеке стекает крупная слеза, в свете диодных ламп сияющая как настоящий бриллиант. — Я была беременная, и когда узнала, что свадьбы не будет, потеряла ребенка.

Хватаюсь рукой за подоконник и перевожу дыхание.

Это уже слишком. К такому я точно не была готова.

То, что у Давида были женщины, я знала, но для меня все они были некой безликой и неосязаемой категорией. А стоящую перед собой вполне осязаемую любовницу мужа, пусть и бывшую, оказалось перенести нелегко.

Ребенок — это вообще за гранью…

— Странные… — сглатываю слюну и продолжаю, — странные у вас отношения с братом. Ему так наплевать на твои чувства?

— Он мужчина, — отвечает Зарина, — и он решает. У нас так принято. Наш отец и отец Давида договорились о нашем браке, еще когда мне было шесть лет. Отец умер, теперь в семье старший Тузар.

— Слушай, — перебиваю ее, — раз ты все знаешь. Скажи, почему твой брат решил на мне жениться? Я не из ваших, не из достойной семьи, как вы любите выражаться.

— Азат очень достойный человек… — начинает Зарина, но я снова ее перебиваю.

— Азат мой отчим. Я не его дочь. Я его практически не знаю. Что двигало твоим братом, Зарина? Почему он оплатил мое обучение? Откуда он вообще обо мне узнал? Говори!

Я грозно наступаю на нее и с изумлением ловлю себя на том, что копирую интонации Данилевского. Это срабатывает, и Зарина растерянно отвечает:

— Ему Азат сам предложил. Брат давно хотел развивать бизнес в Европе. А твой отчим сказал, что ты мечтаешь получить там образование. И если у Тузара будет жена, которая будет там жить, ему будет проще найти общий язык с европейским бизнесом.

— Полная чушь, — бормочу я, — европейскому бизнесу без разницы, какая у кого жена.

Зарина пожимает плечами.

— Я тебе говорю только то, что слышала.

Мда, похоже от местных мужчин можно что-то узнать только как мы с Зариной — подслушиванием. Но это единственное, что нас хоть как-то объединяет.

— Хорошо, — киваю, — а как тогда эта теория сходится с тем, что ваши мужчины не женятся на чужих, а только на своих? Или Тузар предполагал завести гарем?

Вообще-то я пошутила, но судя по поджатых губах Зарины, я снова попала в точку.

— Ты насмотрелась сериалов о султанах? — презрительно говорит она. — Нет, конечно, мы цивилизованные люди. Но для продолжения рода он взял бы жену из наших женщин. А ты была бы витриной для успешного бизнеса. Точно такой же, какую сделает из тебя Данилевский.

— Довольно, — останавливаю ее, — это наши с Давидом отношения. Что бы там ни было между вашими семьями, я Данилевская, а ты Данбекова. Я его жена, а не ты.

— Ты не прослушала голосовое? — уточняет Зарина. — Хорош муж, который обсуждает молодую жену со своими друзьями!

— Зато я обсуждать своего мужа с его бывшими в женском туалете не собираюсь. И если ты хотела уничтожить мой брак, то спешу тебя разочаровать: у тебя ничего не получилось. Всего хорошего!

Вылетаю из женской комнаты и смотрю по сторонам. Охранник, торчащий под соседним деревом, оживляется.

— Зураб, — зову парня, — ты не знаешь, где сейчас Давид?

— Пойдемте, я вас провожу, — кивает он, и мы идем к лестнице, ведущей на верхний ярус.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Я должна поговорить с Давидом. Ясно, что дамочка приврала и приукрасила. Но в основе ее слов лежит правда, я это чувствую. А еще чувствую, что вкус у нее достаточно горький и приторный.

И очень жаль, что эту правду я узнаю не от мужа.

Пока поднимаюсь по лестнице, в голове вращается сотня мыслей. Хорошо, допустим эта долбучая Зарина говорит правду. Плюс-минус. Возможно, она до сих пор влюблена в моего мужа. И возможно у него к ней тоже оставались чувства.

Но потом, после нашей свадьбы, у Давида возникла ко мне необъяснимая тяга, которую он и не собирается скрывать. Это неоспоримый факт, который я неоднократно видела собственными глазами и несколько раз вполне отчетливо ощущала.

Здесь обвинить Давида во лжи невозможно. Он в первую же «брачную» ночь разложил по полочкам наш брак и предложил дополнить его приятным бонусом — сексом. И если отбросить все его дальнейшие «брачные танцы» — ночные полеты к Чабехану, милые переписки, завтраки и ужины, — то сейчас все зависит исключительно от моего решения.

Уверена, стоит мне сказать твердое «нет», собрать чемодан и улететь в Европу, Давид не станет запирать меня в замке. Год — и я смогу подать на развод, сменить фамилию. Пройдет время, и о том, что я когда-то была Данилевской, останутся лишь приятные воспоминания.

От одной только мысли, что мне придется так сделать, в груди появляется ноющая боль. Заставляю себя об этом не думать, хотя моя внутренняя девочка горько рыдает, потому что мы с ней обе знаем: Давид не из тех, кто станет упрашивать или уговаривать. А тем более принуждать.

Если я решу уехать и с ним развестись, он не станет препятствовать.

Будет сжимать до треска ручки кресла, хмурить брови, сцепит зубы до скрежета. Но просить не станет. И если я не хочу умереть от горя прямо сейчас, я не должна это представлять.

Я должна понять, почему Давид выбрал орудием мести меня. И почему он так странно это реализовал.

Он не переходил дорогу Данбекову, не отбивал меня и не добивался моей руки. Я вообще впервые услышала о Данилевском после того, как отказала Тузару. И отказала в связи определенными обстоятельствами.

А ведь я могла согласиться. Если бы не Максуд и не Росомаха. Теоретически, ну если просто предположить, я могла втрескаться в Данбекова и понестись за него замуж с такой скоростью, что ошалели бы и мой отчим, и сам Тузар.

А что? Данбеков вполне привлекательный молодой человек. Будь на моем месте другая девушка, не такая зацикленная на своем образовании, то вполне возможно, что она бы прыгала до потолка от радости.

С точки зрения перспективы, надо признать, что между браком с Данбековым и браком с Данилевским для меня особой разницы не было.

Так откуда в этом чертовом треугольнике взялся Давид?

Вижу его, и сердце заходится от боли. Может, если бы он не был такой красивый, оно бы не так болело?

Давид сидит в кресле на широком балконе над бассейном. Здесь людей совсем немного, остальные толкаются внизу возле столиков, танцуют или гуляют по дорожкам парка. Вокруг бассейна красивая подсветка, отчего вода загадочно мерцает.

Муж беседует с одним из гостей, а потом замечает меня, и мы впиваемся друг в друга глазами. Он не слушает, что говорит собеседник, обжигает меня выжидательным взглядом, а я иду, глядя на него в упор.

Мой муж очень умный мужчина, и у него масса достоинств. Но даже он не умеет читать мои мысли. И тем более он не мог предсказать, что я не захочу выходить замуж за Данбекова, да еще и по такой пикантной причине.

Останавливаюсь, ослепленная внезапной догадкой.

Если только он сам все это не срежиссировал.

В голове один за другим проносится вся цепочка событий. Максуд угрожает выдать меня замуж за шкафообразного Хамзата. Балаболка Мадина врет как дышит и подговаривает поверившую во всю эту ерунду меня к побегу. Росомаха «находит» меня и привозит к себе в дом.

А потом появляется Давид с предложением. Внезапно и вдруг.

— Что с твоим лицом, Марта? — спрашивает Давид, и я обнаруживаю, что подошла к нему практически впритык. Молчу, и тогда он обращается к собеседнику и своей охране. — Простите, мне срочно нужно поговорить с женой.

Тот кивает и удаляется. Охрана уходит следом, а Давид разворачивается ко мне. Я не заставляю его дважды повторять вопрос.

— Вы с Зариной были помолвлены? — начинаю безо всяких прелюдий. И прямо на моих глазах с Давидом происходит та же метаморфоза, которую я видела накануне. Глаза суживаются, лицо каменеет, взгляд становится ледяным.

— Да, были, — он отвечает, сцеживая каждое слово.

— Почему ты мне не сказал?

— Потому что это было давно. Ты моя жена. Какая разница, с кем я был когда-то помолвлен?

Логично. Киваю в знак того, что принимаю аргумент, а Давид тем временем пытается взять меня за руку. Безуспешно.

— Какая муха тебя укусила, Марта? Или… — он вглядывается в мое лицо. — Или это была змея? Мелкая такая гадючка по имени Зарина? Как она до тебя добралась? И куда смотрел Зураб? Ты же сказала, что идешь в туалет…

Но я перебиваю его и спрашиваю, глядя прямо в глаза:

— Давид, скажи правду, ты мстишь Данбекову? Только не лги, пожалуйста, — последние слова произношу почти умоляюще, и он замолкает.

Он молчит, и я молчу. Вцепилась в складки на платье и молчу.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Первым не выдерживает Давид. Берет меня за руку и с решительным видом ведет в сторону лестницы.

— Поехали домой, Марта. Здесь не самое удачное место, чтобы выяснять отношения.

А у меня от этого его «домой» в легких кончается воздух. И рука горит в его руке, так что кажется, будто на ладони уже прогорела кожа.

Я всю дорогу сюда представляла, как мы с Давидом вернемся в замок и останемся вдвоем — рабочий день закончен, персонал разошелся по домам. Я ждала этого момента с тех пор, как Давид уехал. И теперь все летит к чертям собачьим потому что он не хочет сказать мне правду.

У меня есть еще одна попытка. Еще одна надежда. Пусть слабая, но есть.

Останавливаюсь и выдергиваю руку. Муж тоже тормозит и смотрит неласково. Даже где-то устало.

— Ну что еще?

Я переворачиваю руку ладонью вверх.

— Дай мне свой телефон, Давид.

Он бросает тяжелый взгляд, но колеблется лишь долю секунды. Снимает блок с экрана и протягивает телефон. Но я все же не решаюсь лезть туда сама.

— Открой папку с моими фото.

Он выполняет просьбу, и тогда я беру телефон. Быстро нахожу нужный снимок и поворачиваю гаджет экраном к Давиду.

— Откуда у тебя этот снимок, Давид?

На лице Данилевского не дергается ни один мускул. Только глаза еще больше темнеют и становятся похожи на настоящие черные дыры, как тот ночной пруд в углу замкового сада.

— Это тебе Росомаха прислал? Только честно, мы договорились…

Давид растирает лицо и поднимает голову.

— Поехали домой, Марта, — повторяет он чужим сиплым голосом. И я точно знаю, что больше никуда с ним не поеду.

— Нет, — разжимаю пальцы, и телефон падает Давиду на колени. А я сцепляю руки за спиной и отхожу на несколько шагов. На всякий случай. — Я никуда с тобой не поеду. Нет у меня никакого дома, Давид. Здесь есть отель, я сниму номер. Попрошу Салимат собрать мои вещи, пришлешь их сюда, если тебя не затруднит. Ты обещал, что я смогу уехать в Лозанну, а через год подать на развод. Так я и поступлю.

Резко разворачиваюсь и чуть не падаю, потому что мир внезапно делает оборот вокруг своей оси, а следом еще один. Еще и ноги не гнутся, будто у меня вместо ног две колоды.

— Марта, стой! Марта! — несется за спиной грозный окрик, и мир снова занимает свое нормальное положение.

Я не иду — бегу. Подобрав платье, спускаюсь по ступенькам. Ничего перед собой не вижу, глаза застилает пелена. Быстро моргаю, чтобы хоть немного улучшить видимость.

Решаю не обходить территорию по кругу, а иду напрямик мимо бассейна. Тут тоже достаточно оживленно, гости прохаживаются с бокалами и с любопытством поглядывают на меня.

А я все оглядываюсь на сидящий на балконе силуэт, он притягивает взгляд как магнитом. Меня окликают, я оборачиваюсь и врезаюсь в женскую фигура. А затем ощущаю сильный толчок.

— Счастливого плавания, Марта, — слышу ядовитое шипение Зарины, и земля из-под ног куда-то исчезает.

Зато появляется вода, много воды. Она заливает уши, нос, глаза. Пытаюсь барахтаться, но мешает платье, да и бесполезно — я не умею плавать.

И в этот миг на ум приходит только одно имя. Во всем мире есть только один человек, которому пусть очень недолго — меньше месяца — я была по-настоящему нужна. Отчаянно работаю руками, выныриваю на поверхность и, собрав все силы, кричу:

— Давид!

Будто в замедленной съемке вижу, как Давид подъезжает к самому бортику, попутно стягивая пиджак. Хватается руками за поручни, ныряет в проем между стойками и падает вниз.

Этого я уже не вижу, только слышу. Причем звуки такие, будто одновременно в бассейн прыгает еще с десяток человек.

Наверное охрана наша добежала. Если бы я сейчас не тонула, то с удовольствием позлорадствовала бы, представляя, как долго и нудно будет чихвостить их Давид за такой провтык. Но когда уши и глаза залиты водой, немного не до чужих косяков.

— Марта, держись! — слышу сквозь толщу воды.

Я и так держалась как могла. Если бы юбка на платье не была такой узкой или разрез был выше, смогла бы продержаться дольше. Но барахтаясь одними руками, быстро выбиваюсь из сил, и погружаюсь все глубже под воду.

Но насколько глубокий бассейн, я так и не успеваю понять, потому что утонуть мне не дают. Сначала Давид, который выталкивает меня на поверхность, потом охранники, которые держат нас с Давидом.

— Давид Давидович, отдайте ее нам, — просит сдавленным голосом Анзор. Еще бы. Представляю, как их всех перетрясло.

— Не отдам, — сцепив зубы, мотает головой муж, и еще сильнее прижимает меня к себе свободной рукой. Второй рукой он держится за перила ступенек, ведущих в воду.

Вокруг нас как поплавки из воды торчат наши бесполезные охранники и еще какие-то незнакомые мне мужчины. То ли местная охранка, то ли просто сочувствующие граждане.

Я моргаю, чтобы лучше видеть мужа, а сама мертвой хваткой вцепляюсь в его плечи.

— Ты… — хриплю и закашливаюсь, — ты…

— Молчи, — Давид тоже хрипит, как будто это он тонул. Но я протестующе качаю головой и продолжаю:

— Зачем ты прыгал, Давид? Ты же мог покалечиться.

«Еще больше» я вовремя проглатываю, чтобы его не обидеть. Представляю, какие у моего мужа сильные руки, если он умудрился до меня доплыть, найти под водой, а потом вынырнуть со мной на поверхность. Я так практически сразу ушла под воду.

— Почему ты такая непослушная, Марта? — вместо ответа начинает отчитывать меня муж. — Непослушная и упрямая? Я же просил тебя, поехали домой…

Не даю договорить и обвиваю его шею руками.

— Прости! Я не хотела! Я не думала, что она решит меня утопить!

— Не утопить. Скорее, выставить тебя на посмешище. Или… — Давид вглядывается в мое лицо. — Ты что, плохо плаваешь?

— А ты не видел? — фыркаю и снова закашливаюсь. — Точно как топор. Один в один.

— Марта, девочка, как же я испугался…

Давид утыкается лбом в мой лоб, и я ловлю себя на том, что мы с ним сейчас на одном уровне. Как если бы он крепко стоял на ногах, как на том снимке.

— Давид Давидович, ну давайте мы вас вытащим, — занудным голосом заводит Зураб, и Давид нехотя передает меня Анзору.

У бортика столпился народ, нас уже ждут с пледами наготове. Тут же стоит кресло Давида. Анзор вытаскивает меня из бассейна и осторожно ставит на ноги. Мне на плечи сразу же набрасывают плед.

— Как вы, стоять можете? — спрашивает с опаской охранник.

— Конечно, Анзор, не переживай. Со мной все ок, — отвечаю бодро и теряю сознание.

Я лежу в незнакомой комнате на незнакомой кровати. Горит ночник, но он совсем не спасает. Такое ощущение, будто я все еще под водой, потому что вижу только смутные очертания мебели у стен.

— Наконец-то ты проснулась, — слышу шепот над своей макушкой.

Продираюсь сквозь сознание и чувствую, что моя голова лежит на чем-то твердом. Тянусь рукой, пробую.

Плечо. Судя по твердости, мужское. Пытаюсь привстать, вглядываюсь в мужчину, на котором лежу, и меня бросает в холодную дрожь.

— Ты! — яростно шиплю. — Опять ты!

— Марта, что с тобой? — звучит испуганный голос, а я хочу дотянуться, чтобы вцепиться в его обладателя. Но руки безвольно падают обратно, и мне остается только шипеть.

— Обманщик! Бессовестный лжец!

— В чем я тебя обманул, Марта?

— Не прикидывайся дурачком, Росомаха!

— Какая росомаха, ты что, бредишь? Я твой муж! — отбивается от меня Росомаха, а я не просто уверена. Я точно знаю, что это он.

— Ты не мой муж! У меня есть настоящий муж, Давид. Он самый лучший, не такой как ты. Ты же знал, что я перепутала комнаты, и нарочно опоил меня какой-то дрянью.

— Я? Опоил? Что за чушь!..

— Нет, не чушь. Мне приснился сон, что я вышла за тебя замуж. Что это наша брачная ночь, а ты мой муж. Но ведь ты знал, что это не так, знал! И все равно воспользовался мной. Зачем ты вообще меня подобрал на той дороге?

Мне кажется, что я кричу, но из груди вырывается лишь хриплый шепот. Голос совсем меня не слушается, руки тоже не слушаются. Я сжимаю кулаки и хочу ударить Росомаху, но даже всех сил хватает только на то, чтобы безвольно стучать ими о грудь, которая кажется каменной.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​И тут я проваливаюсь куда-то. Комната исчезает, исчезает ночник, а вместе с ними исчезает Росомаха. Из глаз непрерывно текут слезы, я снова упираюсь во что-то твердое.

— Успокойся, Мартуся, успокойся, — кто-то перехватывает мои руки, и я облегченно всхлипываю.

— Бабуля…

— Да, да, это я, — она гладит меня по голове и укладывает на свою усохшую затвердевшую грудь. — Ложись, моя милая, и спи.

Я продолжаю всхлипывать, но бабуля безостановочно гладит меня то по голове, то по плечам, то по спине, и я постепенно успокаиваюсь.

— Какая ты неудобная стала, — бормочу, устраиваясь поудобнее.

Бабуля ничего не отвечает, лишь заботливо укутывает меня одеялом.

— Спи, Мартуся, — шепчет у меня в подсознании знакомый голос.

Я его не узнаю, знаю только, что он мне очень дорог.

Внезапно осознаю, что так и не спросила ни у Росомахи, ни у бабули, куда делся Давид. Но сил на то, чтобы спрашивать о Давиде, у меня уже нет, и я проваливаюсь в сон, как будто внутри отключили источник питания.

Открываю глаза и вижу над собой незнакомый потолок. Голова гудит, будто это не голова, а колокол кафедрального собора в родном городе. И вообще такое чувство, что я не проснулась, а очнулась.

Обвожу глазами комнату — похоже на отельный номер. Но испугаться не успеваю, взгляд утыкается в мужа, который сидит возле меня в своем космическом кресле и спит. Руки сложены на груди, голова запрокинута, глаза закрыты.

Он даже в такой неудобной позе красивый!

Некоторое время им любуюсь, пока не спохватываюсь. Как я тут оказалась и почему Давид спит в кресле? Напрягаю память, но из последних вменяемых воспоминаний получаю только холодную воду и мужа, который меня спас. Дальше начинается полнейшая дичь.

Хотя, чему я удивляюсь? Весь последний месяц моей жизни это слово описывает как нельзя лучше.

Так вот. Мне снились сны. Сначала Росомаха, потом бабуля. Бабуля ладно, а вот зачем приснился Росомаха, не имею ни малейшего понятия. Зато хорошо помню во сне свое ощущение, что где-то рядом был Давид. Совсем рядом. И вот пожалуйста, он здесь.

А я уж решила записываться в сумасшедшие.

Только ему неудобно так спать. Неужели он просидел возле меня всю ночь?

Теперь уже неудобно мне. Но помучиться угрызениями совести не успеваю, потому что Давид открывает глаза и наши взгляды встречаются.

— Доброе утро, — говорю тихо мужу.

— Доброе утро, Марта, — отвечает он, и я испытываю легкий шок. Потому что Давид отводит взгляд. Как будто...

Нет, этого не может быть. Возможно, я все-таки сошла с ума?

— Ты что, все время был здесь? — спрашиваю изумленно.

Он кивает в ответ, и я растерянно замолкаю.

— Ты упала в воду, а когда тебя вытащили потеряла сознание, — говорит он. — Я не стал везти тебя домой, снял в отеле номер, и тебя принесли сюда. У тебя началась лихорадка, я ввел тебе инъекцию из своей аптечки. Это мой препарат, мне его прописал доктор. Хорошее обезболивающее, нормальный состав. Дозу взял втрое меньше, чем себе. Но ты так странно отреагировала…

— Странно? — переспрашиваю. — Почему странно?

И снова испытываю шок, потому что готова поклясться — Давид на самом деле прячет глаза. Как будто чувствует себя виноватым. Неужели из-за Зарины? Но разве он виноват, что эта истеричка столкнула меня в воду?

— Ты разговаривала во сне, — дипломатично отвечает муж, и я облегченно машу рукой.

— А! Так бы сразу и сказал. Это не от твоих лекарств, Давид. У меня в детстве были приступы болтливости. Я еще маленькая была, когда начала разговаривать во сне. Меня водили по врачам, и те не нашли никаких отклонений. Сказали, это такой вид сомнабулизма. Просто есть лунатики, которые ночью ходят, а я ночью разговариваю. Но потом все прошло, вот сейчас почему-то вернулось.

Вид у Давида все такой же виноватый. Он подъезжает ближе к кровати и проводит ладонью по моим волосам.

— Все равно. Ты говорила такие странные вещи…

— Какие?

Он не отвечает, и я тоже молчу. Отворачиваюсь и смотрю в потолок. Оправдываться я не собираюсь, а если Давида что-то интересует, пускай спрашивает.

— Что тебе рассказала Зарина? — меняет тему муж.

— Что ты женился на мне, чтобы отомстить Тузару.

— Да? И за что же? — Давид заметно напрягается.

— За то, что он не пустил Зарину за тебя замуж. Вы с ним чего-то там не поделили, какой-то раритет. А она потеряла ребенка.

— Марта, посмотри на меня, — Давид наклоняется над кроватью, и я нехотя поворачиваюсь, — ты ведь умненькая и наблюдательная. И ты меня неплохо изучила. Скажи, если бы я любил женщину и она ждала моего ребенка, разве меня смог бы остановить Тузар? Разве я стал бы кого-то слушать?

— Нет, — отвечаю честно, глядя в черные глаза, хоть внутри становится очень больно от одной только мысли, что он мог полюбить кого-то, а не меня. Еще и сделать ребенка.

Давид делает глубокий вдох.

— Зарина была моей невестой. Я тогда был молод и влюблен. Мы были помолвлены, но перед самой свадьбой я узнал, что она мне изменяет. Это я отменил свадьбу, а не Тузар. Я отказался брать Зарину в жены.

— Она была беременна? — спрашиваю, комкая рукой простыню. — Она действительно потеряла ребенка.

— Да, — кивает Давид, — только это был не мой ребенок, Марта. Я так и сказал об этом Зарине и ее брату.

— Но ты же с ней... у тебя с ней было... ты ее...

— У нас был секс, — отвечает Давид, — но я точно знал, что ребенок не мой. И когда она его потеряла, лично убедился в этом.

— Как убедился? — распахиваю глаза.

— Сделал ДНК-тест.

Я непонимающе моргаю, не сводя с мужа непонимающего взгляда. И тогда он объясняет. Его голос звучит резко, жестко. И жестоко.

— Ей стало плохо при мне, и я сам отвез ее в клинику. У нее случился выкидыш, и я распорядился сделать ДНК-тест. Он оказался отрицательным, в чем я и поставил в известность Тузара. Моего тогда уже бывшего друга.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​У меня мороз идет по коже от таких признаний. И от того, как Давид об этом говорит — сухо и безэмоционально. Как будто речь идет о какой-нибудь рукописи, которую он отправил на экспертизу.

— Распорядился? Но почему…

— Это моя клиника, Марта. Я отвез Зарину в свою клинику.

— У тебя есть своя клиника?

— Да, в Мюнхене. Так совпало, мы как раз были в Германии. И не надо смотреть на меня как на чудовище, Марта. Я не виноват в том, что Зарина потеряла ребенка, я лишь не позволил втягивать во все это себя.

Я не нахожу слов. Конечно, Давид прав, но я не подозревала, что он может быть таким. Жестким. Бескомпромиссным. Равнодушным.

Мне неуютно от его взгляда, которым он меня буквально прожигает.

— Что не так, Марта? Или по-твоему я должен был жениться на женщине, которая мне изменила, и растить чужого ребенка?

— Нн-нет, — шепчу, продолжая сжимать рукой простыню, — наверное… Я не знаю…

— Что касается нас с тобой… Я не могу рассказать тебе все, слишком много людей здесь замешаны. Когда все закончится, я обещаю, что все расскажу и отвечу на все вопросы. Но когда я собрался жениться на тебе, меньше всего меня интересовал Тузар. И давай закроем эту тему. Сейчас я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак, ты поешь, и мы поедем домой.

Давид отъезжает от кровати и направляется к выходу. У самой двери останавливается и говорит, не поворачивая головы.

— В одном ты права. Нам стоит поставить отношения на пазу, пока я не смогу тебе все рассказать. Не хочу выглядеть в твоих глазах лжецом. А пока будешь завтракать, постарайся вспомнить, кому ты говорила, что не умеешь плавать.

Давид стал меня избегать. Сначала я верила его отговоркам, что он занят, что у него много работы и ему не до меня.

Но через неделю отстраненность мужа начала меня напрягать. Я с утра подстерегла его под дверью — нарочно встала пораньше! — и предложила вместе позавтракать.

— Не могу, Марта, завтракай сама, — не глядя на меня, ответил Давид.

— А ты? — решила я не сдаваться. — Тебе тоже надо завтракать. Ты испортишь себе желудок!

— Я позавтракаю в офисе, — уклончиво сказал муж, объезжая меня по касательной.

В офисе! В котором он сто лет не появлялся, и всю технику из которого отдал мне!

Но не бежать же за ним и не цепляться на его кресло как цеплялись мои сограждане на лесенку позади троллейбуса, когда не могли влезть в салон. С учетом того, что муж развивал неплохую скорость, ассоциации с троллейбусом возникали не просто так. Я только стояла и смотрела вслед, с досадой закусив губу.

В следующий раз я позвала его прогуляться по саду.

— У меня полный завал, — с сокрушенным видом сказал Давид, отводя глаза, — как-нибудь в другой раз.

Ладно. Ок. Я сама с еще большим энтузиазмом принялась за отчеты. Особенно когда дошла до закупок садовых принадлежностей и обнаружила, что за последние три года было куплено двенадцать лестниц разной длины.

Беседа с Селимом один-в-один походила на все предыдущие. Управляющий краснел, бледнел, но упорно стоял на своем — все закупки согласовываются с хозяином. Точка.

— Но зачем столько лестниц? — не успокаивалась я. — Вы собрались брать штурмом другой замок? Или решили чтобы у каждого месяца в году была своя лестница?

— Они разной длины, хозяйка, — вытирал Селим потный лоб, — они все нужны!

И тогда я решила провести инвентаризацию.

Вот где начался маленький Армагеддон! Замок несколько дней гудел как улей, все носились с тарелками, тазиками и полотенцами — я только успевала записывать.

Но Давид ко всему этому движу оставался безучастным. Я видела его мельком то в машине, то на балконе, то в коридоре. И стоило мужу меня заметить, он сразу старался исчезнуть.

Вот тогда я и заподозрила, что он это делает нарочно.

Конечно, я немало размышляла над нашим разговором. В словах Давида было намного больше логики, чем в сплетнях Зарины. А еще я думала над своими подозрениями.

Допустим, Данилевский сговорился с Максудом, чтобы он меня выкрал, а Мадина подстроила мой побег. Допустим, Росомаха нарочно меня привез в дом Сосланбека и подсунул мне те чертовы таблетки.

Только ведь я в самом деле ошиблась комнатой. И главный вопрос, на который у меня нет вменяемого ответа: что было бы, если бы я свернула налево, а не направо?

Я решаю поговорить с Давидом, а чтобы был повод, хочу закончить свой отчет. Это даже не отчет, это целый проект с анализом имеющихся данных и бизнес-планом по превращению замка в доходное предприятие.

Все утро собираю файлы с таблицами и графиками в одну папку, отправляю в облако, а пароль сбрасываю сообщением Давиду.

Он еще дома, я точно знаю, специально следила в окно.

Дожидаюсь, когда сообщение получает статус прочитанного, и иду в хранилище. Мой муж там, я заранее расспросила Анзора.

Тяжеленная металлическая дверь закрыта. Стучу кулаками, луплю ладонями, поворачиваюсь спиной и бью об нее пяткой. Тишина.

Выхожу из замка и зову Селима.

— А ну-ка, уважаемый, принесите мне лестницу-тезку, она на вид самая надежная.

Селим таращится, не понимая, и я уточняю:

— Ту, которая «март».

— А, — озаряет его догадка, — третью по размеру?

— Именно.

Напоминать, что «май», «июль» и «ноябрь» так никто и не нашел, не самое подходящее время. Хоть и очень хочется.

Лестницу приносят, и я прошу мужчин опереть ее о балкон, на который выходит кабинет Давида. Надо отдать должное, никто не задает лишних вопросов. Сжимаю телефон в руке и становлюсь на перекладину.

— Лестницу подержать? — слышу сзади голос мужа, и сердце радостно подпрыгивает.

Как раньше! Оборачиваюсь и вижу Давида, сидящего в кресле прямо за моей спиной.

— Можешь подержать, — благосклонно киваю, — но вообще я шла к тебе.

— Да? И зачем же?

Вглядываюсь в его лицо в поисках хоть каких-то эмоций — раздражения, ехидства или, наоборот, восторга. Но там ничего нет. Пусто. Он вроде как интересуется, но на самом деле ему неинтересно.

Внутри горячими струйками растекается обида. Я же так старалась, а он…

— Я прислала тебе пароль, — стараюсь, чтобы это не выглядело упреком, хоть сдерживаться очень трудно.

— И?

— Это вход в облако. Там мой проект по оптимизации функционирования замка… Или… Тебе это неинтересно, Давид? Я столько работала… — все-таки голос срывается и дрожит. Усилием воли заставляю себя успокоиться. — Но ты можешь удалить пароль и не тратить свое время. Извини, что побеспокоила.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Нет сил смотреть на это каменное лицо. Я все не так понимала. Это я влюбилась как дурочка, а Давид просто на меня запал. Да, он сходил с ума, но слишком долгое ожидание оказалось убийственным, и он перегорел.

Так бывает, и не только с мужчинами. Возможно, гадючка Зарина права, и Давид до сих пор ее любит в глубине души. Но что теперь мне делать со своей не нужной ему любовью?

Разворачиваюсь к двери с твердым намерением собирать чемодан, когда меня останавливает рука мужа.

— Подожди, Марта. Не сердись, я посмотрю твой проект.

Мы стоим посреди лужайки и не смотрим друг на друга, но мою руку Давид не отпускает, и это вселяет крохотную надежду.

— Давид, почему ты меня избегаешь? — не вижу смысла развозить это надолго.

— А что, это так заметно? — хмыкает он.

У меня нет сил говорить, я одновременно киваю и пожимаю плечами. Еще бы.

— Черт, — Давид яростно растирает лицо, — как же все сложно.

Снова пожимаю плечами. Как на меня, все проще не бывает. Но мужу виднее. По крайней мере, за руку он продолжает меня держать.

— Я просто по тебе скучаю, Давид, — вдруг говорит мой рот, и я от удивления его даже приоткрываю.

Но с другой стороны, он же правду сказал. Чистую правду.

Я не просто скучаю, я так тоскую, что впору по ночам выть на луну. А луна здесь очень красивая, сразу там, где Цефей…

Давид ничего не отвечает, но так сжимает мою руку, что мне становится чуточку легче. Может, он тоже…

— Мне нужно ехать, Марта, — говорит он с сожалением.

— Куда?

— Сначала в тренажерный зал, потом в офис. А потом может мы поужинаем?

Слишком долго ждать. Я умру до вечера.

Стоп. Он сказал, тренажерный зал? Смотрю на мужа с надеждой.

— А там, где ты тренируешься, есть бассейн?

— Есть, а почему ты спрашиваешь?

— Давид, — теперь я сжимаю его руку, еще и второй сверху накрываю, — возьми меня с собой. Я хочу научиться плавать.

Когда я делаю наклоны с гантелями, нарочно становлюсь так, чтобы Давиду меня было лучше видно. Сзади. Передом к нему я встану, когда буду прыгать со скакалкой.

Спортивный бюстгальтер я, естественно, на нашу совместную тренировку не надела. Хотя у меня их штук пять разного цвета. Но Давиду об этом знать не обязательно, пускай мучается.

А он мучается, я хорошо слышу эти угрожающие свистящие звуки, которые издает мой муж, делая жим штанги лежа.

— Марта, ты не хочешь пойти в бассейн? — спрашивает Давид, и я замираю в наклонной плоскости.

Он просто не видел мой купальник. Я взяла не тот, который купила для занятий плаванием еще до замужества, а тот, в котором люблю загорать. Предпочитаю, чтобы площадь загорелого тела была максимальной, поэтому по-хорошему эти жалкие клочки ткани назвать купальником не поворачивается язык.

— А ты меня будешь учить плавать? — спрашиваю и кладу гантели на пол. Теперь я делаю растяжку, прижимаясь грудью к колену. Поза, ясное дело, остается та же.

Горестный вздох, который вырывается из груди мужа, говорит о том, что все сигналы, которые я посылаю, достигают цели с филигранной точностью.

— Нет. Я пригласил для тебя инструктора. Это мой хороший знакомый.

Упс. А приятеля-то мы с купальником в расчет не брали. Представляю его шок, когда он нас увидит.

Медленно выпрямляюсь, медленно подхожу к Давиду и наклоняюсь над ним, уперевшись руками в стойку для штанги.

— Давид, — шепчу как будто ему на ухо, а сама слежу, как он несколько раз беспомощно сглатывает. — Давид, мне будет неловко перед инструктором. Я взяла раздельный купальник.

— И… Что? — Его взгляд давно разорвал и разбросал по залу мой короткий спортивный топ с довольно глубоким декольте.

— Ничего, — пожимаю плечами, — если ты не против, то я его надену. Я же послушная жена.

Как Давид роняет штангу, я уже не вижу, только слышу. Потому что ухожу за скакалкой. В бассейн пока не иду. Рано.

— Я тут попрыгаю возле тебя, — говорю мужу, когда возвращаюсь.

Он уже успел перебраться на силовой тренажер и качает дельтовидную мышцу. Ясно теперь, почему она у него как из камня вытесана.

Если бы можно было, я бы просто сидела и смотрела, как качается мой муж. Это непередаваемое зрелище, прекрасное и захватывающее. Но у меня есть цель, и я иду к ней с упорством мамонта.

— Марта, — хрипит и задыхается Давид после нескольких минут моих невинных прыжков на скакалке, — по-человечески прошу, иди в бассейн. Дай спокойно потренироваться.

— Хорошо, — вздыхаю обреченно, — только смотри, ты мне разрешил.

— Купальник покажи, — встревоженно кричит он мне вслед, начиная что-то подозревать.

— Я тебе пришлю селфи! — отвечаю с ослепительной улыбкой.

Делаю в раздевалке селфи, отправляю мужу и засекаю время. Сама набрасываю на плечи полотенце и иду к бассейну.

Пять. Четыре. Три. Два…

— Марта! Стой!

Просчиталась. Муж оказался проворнее. Надо было начинать отсчет с трех.

Останавливаюсь, но «Стой!» адресуется не мне, а высокому парню в футболке и шортах, который появляется из раздевалки. Давид перегораживает ему путь креслом. Я бы даже сказала, подрезает…

— Спасибо, Айнар. Извини, но я сам буду тренировать свою жену.

От тона, которым он это говорит, я уже готова начинать тонуть. Чтобы он меня спасал и делал искусственное дыхание рот в рот. Но Давид бросает мне гибкую пенопропиленовую палку — акванудлс.

— Держи. Сегодня будешь учиться работать ногами.

Я снимаю полотенце, а сама слежу краем глаза, как в подлокотники кресла впиваются пальцы. Делаю вид, что ничего не замечаю, и по лесенке спускаюсь в бассейн.

С опаской вытягиваю руки, выставив аквапалку наперевес, и плюхаюсь на воду. При этом предварительно не забываю изящно выгнуть спину. Давид в кресле дергается всем телом.

Но у меня выдержанный муж. Он берет себя в руки и терпеливо объясняет, как надо правильно держать аквапалку и двигать ногами. Хоть при этом и дышит как паровоз.

С нудлсом плыть легко, у меня даже начинает получаться. За спиной слышится легкий всплеск.

— Давид! — поднимаю глаза на мужа. — Я… Ты где, Давид?!

Вместо него вижу только пустое кресло. Подо мной проплывает сильное тренированное тело, и его обладатель выныривает прямо возле меня.

— Смотри, Давид, у меня получается! — радостно поворачиваюсь к нему и умолкаю, увидев его выражение лица.

Он подплывает ко мне, отбрасывает аквапалку, хватает меня под руки и впечатывает в стенку бассейна, взявшись за бортик.

— А у меня не получилось, — говорит хрипло. С длинных волос по лицу стекают струйки воды, и я его сейчас так люблю, что в груди становится тесно. — Нихерища не получилось, Марта.

— Что же… — мой голос тоже звучит сипло, — что должно было получиться?

— Пауза. Выдержка. Все, Марта, все, — Давид упирается лбом в мой лоб. — А я ничего не могу. Ничего с собой сделать не могу, с самой нашей первой встречи.

Я обвиваю руками его шею и прижимаюсь к его лбу щекой.

— А ты и не делай ничего. С собой. Лучше со мной…

Муж отстраняется, смотрит на меня чумным взглядом и, с шипением вытолкнув воздух сквозь зубы, впивается мне в рот.

Давид целует так, что, если бы мы стояли, я бы уже давно не удержалась на ногах. Колени немеют и подгибаются даже в воде.

Его язык настойчиво проталкивается мне в рот, а я запускаю руки в густые волосы мужа, глажу его спину, плечи и полностью отдаюсь своим ощущениям.

Мы уже много раз целовались, но всегда между нами было несколько слоев одежды. Сейчас все по-другому. Кожа к коже, и хоть вода сглаживает остроту, но чувствовать ткань рубашки или футболки — это одно. А когда под руками перекатываются тугие мышцы — совсем другое.

Я плавлюсь, я растворяюсь в мужских ладонях. Одна из них держит меня за талию, вторая забирается под чашку купальника и скручивает сосок.

Вскрикиваю и непроизвольно развожу колени, но вода поднимает их выше, и Давид мгновенно реагирует. Подтягивается на руках и сильнее вдавливает меня в стенку бассейна. Теперь я его ощущаю самой главной точкой — твердый бугор с выпирающим наконечником упирается мне прямо между разведенных ног.

Вскидываю голову и ахаю. Глаза Давида сейчас как два темных бездонных колодца. Он нависает надо мной, вдавившись своим возбуждением мне в промежность, а я как пришпиленная булавкой бабочка могу только бессильно трепыхаться.

Он снова забирает мой рот в свое пользование, я поддаюсь, наши языки сплетаются. Внизу живота разгорается желание, между ног сладко тянет.

Я начинаю ерзать, потираясь и насаживаясь на бугор, давящий между ног, но не приносящий облегчения. Давид глухо стонет мне в рот, отталкивается от бортика и подтягивает меня ближе к лестнице, от которой вдоль стен под водой идут поручни.

Он приподнимает меня и усаживает на поручень. Теперь я выше него, и грудь выступает из воды. Давид посасывает мою нижнюю губу, захватывает обе и ритмично толкается языком в мой рот.

Одновременно чувствую, как отодвигаются края полоски плавок купальника, и в меня проникает палец.

Давид снова стонет, и я тоже стону. От низа живота вверх поднимается не просто жар — настоящее пламя. Оно охватывает все тело, мне кажется, даже кожа головы пылает. И оно не утихает, наоборот, разгорается сильнее и сильнее.

Я сгорю в этом огне, если его не потушить. А палец во мне еще сильнее его разжигает.

— Давид… — продолжаю протяжно стонать.

— Мокрая такая девочка, — шепчет муж, прикусывая мне губу, — и такая сладкая. Просто пиздец какой-то…

В голове будто включается что-то и сразу гаснет. Давид отодвигается, палец исчезает, и вместо него я чувствую между ногами твердую головку члена. Давид давит ею на вход, но она слишком большая, чтобы в меня войти.

Представляю, какого размера член, если у него такая головка.

Инстинктивно отталкиваюсь от мужа, но он ловит меня за бедро и возвращает обратно.

— Все, Марта, ты больше никуда не денешься…

— Давид, что ты надумал? — лихорадочно шепчу. — Нас могут увидеть!

Но он продолжает вдавливаться в меня головкой. Я снова отодвигаюсь, и меня ловят за бедра уже обе руки Данилевского.

— Перестань упираться, Марта. Лучше расслабься, может быть больно…

Расслабиться не получается, я наоборот, взволнована и напряжена. А Давид будто прицеливается, подстраивает меня под себя, собираясь войти одним толчком. И…

— Давид Давидович, вам пора, — слышим мы хорошо, что не над головами, ближе к раздевалкам. — У вас же сделка на два часа. Извините…

— Сука, — сцепив зубы, рычит Давид, — я забыл про сделку. Про все на свете забыл…

Он возвращает член обратно в плавательные шорты, а полоску моих плавок на место. Берет меня за подбородок и говорит, со свистом выдыхая воздух:

— Я сейчас поеду на сделку. А потом…

— Я буду ждать тебя, Давид, — говорю, запинаясь от волнения. — Дома.

Он смотрит почти строго из-под сведенных на переносице бровей, и я исправляюсь:

— У нас дома.

— Давид Давидович, вам пора, — слышим мы хорошо, что не над головами, ближе к раздевалкам. — У вас же сделка на два часа. Извините…

— Черт, — сцепив зубы, стонет Давид, — я забыл про сделку. Про все на свете забыл…

Он отстраняется, берет меня за подбородок и говорит, со свистом выдыхая воздух:

— Я сейчас поеду на сделку. А потом…

— Я буду ждать тебя, Давид, — говорю, запинаясь от волнения. — Дома.

Он смотрит почти строго из-под сведенных на переносице бровей, и я исправляюсь:

— У нас дома.

Муж ничего не говорит, отталкивается от бортиков и размашистым баттерфляем — я потом специально в интернете посмотрела, проверила — плывет на противоположную сторону бассейна. Там его поднимают охранники и пересаживают в кресло, а я стою на нижней ступеньке лестницы и пытаюсь унять дрожь в ногах.

Долго стою в душе под струями воды, делая ее то теплее, то прохладнее. Потом так же долго сушу волосы, нарочно оттягивая момент, когда вернусь в замок.

Домой меня отвозит Анзор на машине охранников, и дальше мне остается только ждать.

Ненавижу ожидание. Когда время тянется медленно как улитка, ползущая по травинке. И след после нее такой липкий, вязкий.

Я хочу, чтобы скорее приехал Давид. Не надо мне никаких ужинов при свечах, романтических признаний и долгих прелюдий. Потом, это все можно потом. Сейчас я хочу его, своего мужа.

Захожу в гардеробную и выдвигаю ящик с бельем. Второй, где сложены комплекты, которые купил мне муж, и которые я ни разу не надевала. Потому что не было повода.

В одной из наших вечерних онлайн-бесед он проговорился, что сам их выбирал. Сажусь рядом, достаю из ящика белый комплект. Шелк и кружево, очень нежный и деликатный.

И откуда он так угадал с размерами? Неужели по фото? Надо сказать, у мужа идеальный глазомер, потому что все, что он купил, садится на меня как влитое.

Наверное, если бы мы поженились при других обстоятельствах, Давид успел за мной поухаживать, а я успела влюбиться, это был бы идеальный вариант для брачной ночи. Но сейчас он не подходит от слова совсем. А жаль, как же жаль…

Протягиваю руку, чтобы положить белье обратно, и замираю, пораженная собственным признанием. А ведь я вполне современная девушка, которая никогда не считала, что замуж следует выходить исключительно девственницей.

Наоборот. И я не планировала оставаться девственницей до двадцати лет. Я ведь думала, что у меня ни с кем не получается серьезных отношений. Откуда было знать, что это отчим с Тузаром стараются, и парни просто обходят меня десятой дорогой?

Если бы не прихоть Данбекова, я вполне могла влюбиться в кого-то из однокурсников. У нас бы был секс, и никакой трагедии я бы в этом не видела.

Но теперь, когда у меня есть Давид, я признаю: мне очень жаль, что он не стал моим первым мужчиной. Не потому, что я за эти несколько недель стала немножко восточной женщиной. А потому что это Давид.

С его дикой энергетикой, с его необузданным темпераментом, который он старательно маскирует за маской невозмутимости и снисходительности.

Когда он целовал меня в бассейне, я ощутила желание — настоящее, которое уже испытала однажды. И мне теперь жаль, что впервые все это было для другого мужчины. Незнакомого и чужого.

Комплект отправляется обратно в ящик. Сегодня у нас будет не брачная ночь, а настоящее свидание, поэтому мне нужно что-то сногсшибательное.

Красный пока тоже откладываю в сторону. Другое настроение, пусть еще полежит. С принтом для другого случая, в цветах та же песня.

Перед глазами встает Зарина Данбекова с ее изящными изгибами и королевской осанкой. Подавляю приступ ревности и пробую мыслить трезво. Эту женщину любил мой муж, он собирался на ней жениться. Слишком высокую планку мне поставили Данбековы.

Но я возьму эту высоту, возьму и перепрыгну.

Кажется, я нашла то, что искала. Бежевое кружево с черной паутинкой. Быстро сбрасываю одежду и надеваю белье.

Сама на себя залипаю.

Кажется, будто на мне ничего нет, кроме этой тонкой паутинки. У Давида слетят тормоза, точно слетят. Отсчет вполне можно будет начинать с двух.

Разглаживаю кружево, любуясь собой в зеркале. Сзади тоже хорошо. Даже лучше.

Может, сразу повернуться к нему задом?

Ладно, сориентируюсь по обстоятельствам.

Пиликает мессенджер, и когда я вижу сообщение от Давида, в котором он пишет, что выезжает, в животе бабочки буквально сходят с ума.

В ожидании мужа брожу по замку как привидение. Белье под одеждой жжет кожу, одежда ощущается совершенно лишней. Жили бы мы вдвоем, можно было бы встретить Давида в одном белье.

Несколько минут с удовольствием наблюдаю эту сцену в собственном воображении, поэтому не сразу замечаю из окна нездоровое оживление во дворе замка.

Все бегают, суетятся, женщины хватаются кто за щеки, кто за сердце. А затем поднимают головы и смотрят на меня, и по позвоночнику ползет холодная струйка страха.

— Что случилось? — кричу, распахивая окно. Одновременно раздается стук в дверь.

— Марта…Марта Константиновна… госпожа Данилевская! — запыхавшийся Селим смотрит на меня полубезумным взглядом — Там…

— Говори, Селим, — спрашиваю строго, а сама пытаюсь утихомирить прыгающее в груди сердце.

— Давид… — выдыхает управляющий. — Давид Давидович… Его машина перевернулась на трассе, его отвезли в больницу.

Сердце делает кульбит и так и зависает в воздухе.

К Давиду меня не пустили. Я пробовала и ругаться, и угрожать — бесполезно. Сказали только, что он не в реанимации, и что я могу ехать домой.

Ага, уже поехала. Сижу под кабинетом главврача. Жду. На соседнем диване сидят Зураб и Анзор.

Всю дорогу сюда я мысленно просила Давида не бросать меня, не оставлять одну.

— Ты же сильный, ты сможешь. А я слабая, я не смогу без тебя. Я тебя люблю, — шептала я, ломая пальцы от бессилия.

По коридору идет высокий человек в белом халате. Он главврач или не он? Поднимаюсь навстречу, но доктор проходит мимо. Сажусь обратно. Мои охранники встают и садятся синхронно со мной.

И так пять раз.

Наконец, к кабинету подходит немолодой мужчина и открывает ключом кабинет.

— Вы главврач? — бросаюсь к нему и хватаю его за локоть.

Он смотрит на меня круглыми глазами. Знаю, что здесь так не принято и женщины не бросаются на мужчин, даже если это врачи, но сейчас мне все равно. Я хочу видеть мужа.

— Вы кто? — спрашивает главврач.

Какой воспитанный мужчина! Не «Какого черта?» а «Вы кто?»

— Я Марта, — объясняю, — Марта Данилевская. Мой муж…

Воспитанный мужчина останавливает меня, помахав свободной рукой перед носом. Моим, не своим.

— С вашим мужем все хорошо, госпожа Данилевская. Но почему вы сидите под моим кабинетом?

— Потому что меня к нему не пускают. К Давиду.

— Не пускают, потому что Давид Давидович сам попросил — он ненавязчиво пытается освободить свой локоть от моих цепких пальцев.

— Что? — не могу поверить. — Давид не хочет меня видеть?

Главврач закатывает глаза к потолку, чем сразу напоминает Данилевского, а потом отвечает все так же предельно вежливо:

— Ну что вы. Конечно же нет. Ваш муж получил незначительные травмы и повреждения, если пользоваться медицинской терминологией. Но даже незначительные повреждения — это не самое приятное зрелище, госпожа Данилевская, особенно для женских глаз. Ваш муж не желает вас расстраивать, вам следует его поблагодарить за заботу.

— Что же мне тогда делать? — спрашиваю его растерянно.

— Не мешать, — уверенно отвечает главврач. — Мы оказываем господину Данилевскому весь объем необходимой медицинской помощи, включая гигиенические процедуры. Кроме того, с ним наверняка захотят побеседовать полицейские. Так что поезжайте домой и ждите мужа там.

Весь его вид говорит о том, что раз Давид так захотел, я просто обязана проявить послушание. Но что поделать, если все мои попытки стать послушной женой проваливаются по независящим от меня причинам?

В этот раз, судя по всему, покорность тоже в пролете.

Я возвращаюсь к отделению травматологии и сижу в коридоре под дверью, пока меня оттуда чуть ли не силой уводят охранники.

— Поехали домой, Марта Константиновна. Давида Давидовича сейчас будут транспортировать вертолетом.

— Куда транспортировать? — пугаюсь я. — Ему стало хуже?

— В замок, — отвечает Зураб. — Он отказался от госпитализации.

— Хотя как на меня, пусть бы лучше остался здесь, — хмуро договаривает Анзор.

Мы едем обратно в замок. Я первой вбегаю на крыльцо и несусь к лестнице.

— Марта Константиновна, вы куда? — кричит Анзор. — А как же лифт?

— Я так быстрее, — машу рукой и взлетаю наверх быстрее всяких лифтов.

Бегу к спальне Давида, дергаю за ручку двери и натыкаюсь на фигуру в белом халате. Поднимаю голову и узнаю доктора, который выставил меня из травматологии.

— Только попробуйте меня не впустить, — предупредительно поднимаю палец, — здесь я хозяйка.

— И не подумаю, — серьезно отвечает он, — наоборот, я шел за вами. Ваш муж спит, ему ввели седативные препараты, которые помогут организму отдохнуть и прийти в норму. Но нужно, чтобы рядом с ним постоянно кто-то был. Необходимо следить за его дыханием и периодически смачивать губы водой, чтобы они не пересыхали. Сможете организовать или мне прислать сиделку?

— Что за странные вопросы вы задаете? — с недоумением смотрю на доктора. — У Давида есть жена, ему не нужна сиделка.

Доктор ничего не отвечает, молча распахивает передо мной дверь. Вхожу и, когда вижу мужа, лежащего на кровати, судорожно сглатываю.

Он лежит с закрытыми глазами, руки безвольно вытянуты вдоль туловища. Мой такой сильный телом и духом, такой любимый мужчина. И это все так неправильно, что я не могу сдержаться и слезы сами собой текут из глаз.

Доктор осуждающе качает головой, но я не обращаю внимания. Подхожу к Давиду, сажусь рядом на пол и утыкаюсь лбом ему в бедро. Молча глотаю слезы, нахожу его руку и глажу украдкой. Не хочу, чтобы доктор видел, но и удержаться не могу.

Эти руки не должны лежать без движения, они должны меня обнимать и ласкать. Плотно сжатые губы должны меня целовать — нежно и в то же время требовательно. И он должен стоять на ногах, обязательно должен…

Я внимательно выслушиваю все наставления доктора, и тот, наконец-то уходит. Сама не знаю, сколько здесь сижу. Периодически заглядывает кто-то из персонала, предлагает меня сменить, но я упорно отказываюсь.

Кажется, что в моем присутствии Давид набирается сил, а стоит мне уйти, случится непоправимое.

— Марта Константиновна, идите поспите, — уговаривает меня Селим, принесший мне чай. Есть вообще не хочется. — Я посижу с господином Данилевским.

Мы говорим шепотом, чтобы не разбудить Давида, но судя по его виду, разбудить моего мужа может разве что извержение вулкана.

— Отстаньте, Селим, — сердито отвечаю я, — Давид мой муж. Зачем мне куда-то идти, если я могу поспать здесь, в спальне своего мужа?

За Селимом закрывается дверь, и я задумываюсь над своими словами.

Спать хочется дико. Я сказала чистую правду — это спальня моего законного мужа. И половина его кровати — моя законная половина. Так почему я не могу лечь прямо здесь, на своей законной половине?

Когда я ехала в больницу, натянула спортивный костюм поверх шелковой сорочки. Вот и хорошо, значит, не придется тащиться к себе за ночнушкой.

Раздеваюсь, обхожу кровать и осторожно заползаю на нее с другой стороны. Я не буду спать, я просто полежу. А то совсем затекла спина. И глаза слипаются…

В последний момент малодушничаю и не решаюсь лечь на подушку. Это будет уж слишком.

Сворачиваюсь калачиком на середине ближе к Давиду. Укрыться нечем, но ночи становятся все более жаркими, а кондиционер доктор включать не рекомендовал. Так что отсутствие одеяла для меня точно не проблема. Даже Давид укрыт только легкой простыней.

Подползаю к нему ближе, обвиваю его руку ладонями и прижимаюсь щекой.

— Я умру без тебя, Давид, — шепчу, закрывая глаза, — слышишь? Как же хорошо, что ты не женился на этой крысе Зарине, а дождался меня.

Мне снится, как рука Давида сжимает мои пальцы, но это точно сон, потому что я стремительно лечу по глубокому темному колодцу и до дна не долетаю, потому что крепко сплю.

Просыпаюсь так же как и уснула — резко и внезапно, будто выныриваю обратно из глубокого колодца. Я лежу на чем-то твердом и неудобном, зато мне тепло. Потому что я укрыта простыней.

Щупаю смятую ткань — точно простыня. Это кто же так озаботился мной? Укрыл, подложил под голову эту твердую подушку. Пусть неудобную, но все-таки.

Провожу рукой по подушке и недоумеваю. На подушку мало похоже, больше похоже на живот. Мужской. Твердый и прокачанный, вот и кубики хорошо ощущаются под рукой.

Открываю глаза и остолбеневаю от того, что вижу перед собой…

Передо мной спящий Давид, у которого я лежу на животе. До меня он полностью обнажен, а что там творится за моей спиной, страшно подумать.

Но когда я засыпала, мой муж был укрыт, я лично заботливо поправляла простыню. Теперь ею укрыта я.

Выходит я во сне стащила с мужа простыню, укрылась, улеглась ему на живот и спокойно проспала до утра?

Боги, как я могла? Он же больной! Пострадавший. И я должна была за ним ухаживать!

А я вместо этого нагло на нем разлеглась, еще и простыню на себя перетащила.

«Погоди, Марта, не паникуй! — одергиваю себя. — Может, она просто сползла?»

Приподнимаюсь на локте, осторожно поворачиваюсь и ошеломленно застываю.

Дальше Давид обнажен не полностью, на нем надеты боксеры. Но они мало скрывают то, что я столько раз чувствовала под собой. А вчера чуть не почувствовала в себе.

Внушительный бугор возвышается над пахом моего мужа, его член выразительно прорисовывается под плотно облегающей тканью, и я не могу отвести от него завороженный взгляд.

Это красиво. Это так возбуждающе, что я сажусь в кровати и сжимаю колени. Внизу живота зарождается уже хорошо знакомое томление, между ног сладко тянет.

Жадно рассматриваю Давида, ощущая как немеет все тело. Впервые в жизни я вижу так близко почти полностью обнаженного мужчину. Не в кино, не на фото и не пляже. И не какого-то постороннего мужчину, а своего собственного мужа.

У него все идеально. У него идеальное загорелое тело, даже в расслабленном состоянии видно, какая энергия и сила скрывается в этих рельефных мышцах. И медицинские нашлепки из марли и пластыря, разбросанные по телу, не портят общее впечатление.

Их много, как и поверхностных ссадин и царапин. Доктор назвал это «незначительные травмы и повреждения». Но если представить, что все это необработано и кровоточит…

Да, правильно сделали, что меня не пустили. Это все Давид, он достаточно меня изучил.

Протягиваю руку к лицу мужа, но не касаюсь. Он мерно дышит во сне, а его грудная клетка поднимается и опускается, как будто он качает дельтовидную мышцу.

Его ноги сильные и мускулистые. Даже не верится, что передо мной человек, который несколько лет провел в инвалидном кресле.

На животе и сейчас видны кубики. Тут тоже все идеально. Еще бы, я лично видела, как он пашет в тренажерном зале! Особенно мне нравятся косые мышцы и жесткая дорожка коротких волос, уходящая под резинку боксеров.

Между ног сводит судорогой, и я непроизвольно сжимаю колени. Мне вчера не показалось. Как не показалось в нашу самую первую встречу. Член моего мужа слишком большой, чтобы я уже начала волноваться.

Осматриваю себя внизу живота. Как он вообще в меня войдет?

Тут же краснею и одергиваю себя. О чем я вообще думаю? Мой муж после аварии, он ослаблен, ему нужен уход…

Но взгляд возвращается к налитому под боксерами члену. Разве может у ослабленного мужчины быть такая эрекция? Эти боксеры вот-вот лопнут. А в моей промежности становится так влажно, что она вот-вот начнет хлюпать.

Хочется потрогать себя там, а еще лучше, чтобы меня там потрогал Давид. Сначала погладил складочки, потом покружил вокруг входа, а потом вошел в меня пальцем, как вчера в бассейне.

От этих фантазий становится так горячо, что я начинаю ерзать, чтобы немного унять разгорающийся пожар.

Чтобы отвлечься, снова смотрю на пресс. Ничего же, если я его потрогаю? Я легонько, только пальчиками. Эта косая мышца так натянута, она совсем не дает мне покоя…

Моя рука сама тянется к ней, и когда запястье обхватывает твердая мужская ладонь, я вздрагиваю, будто меня поймали на месте преступления. Вскидываю голову и встречаюсь глазами с Давидом.

Мы оба молчим, и я, и он. Я — потому что в горле пересохло, а почему он — не знаю. Может, по той же причине. Давид смотрит мне в глаза и тянет мою руку дальше от пресса. И ниже. Опускает вниз и кладет себе на пах.

Мы оба вздрагиваем. Я дышу сбито и рвано, Давид тоже. Он так и держит меня за запястье, а я чувствую его твердый член, и у меня кружится голова.

Медленно высвобождаю свою руку из его цепкого захвата. Давид разжимает пальцы, и в его глазах мелькает смесь разочарования и ожидания.

Нет, любимый, ты не так понял!

Это все настолько пронзительно, что у меня к горлу подкатывается ком. Я улыбаюсь, наклоняюсь к Давиду и прижимаюсь губами к его губам. А сама просовываю руку под резинку боксеров, и его член сам выпрыгивает мне в руку.

Мы оба громко беззастенчиво стонем. Я снова ерзаю. Внизу разгорается такой огонь, что потушить его можно только одним-единственным способом. И у моего мужа как раз есть подходящий огнетушитель.

Муж хватает меня за затылок, толкается мне в рот языком, а в руку членом. Я быстро вожу рукой по гладкому стволу, глажу шелковую головку. Я бы с удовольствием попробовала бы все это на вкус, но пальцы мужа уже хозяйничают у меня между ног.

Растирают смазку между складочками, кружат вокруг входа, размазывая влагу.

Громко стону и пробую на них насадиться, но Давид не дает. Приподнимает меня, перебрасывает мою ногу через свои бедра. Чувствую у входа налитую головку и непроизвольно сжимаю мышцы — она же разорвет меня надвое, такая большая.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Расслабься, Марта, впусти меня, девочка, — шепчет муж.

Я дрожу от возбуждения, поспешно киваю и ослабляю нижние мышцы. И тут же взвиваюсь с громким криком, потому что в меня до упора врывается член Давида.

Подумать не могла, что второй раз может быть почти таким же болезненным, как и первый. Мой крик заглушает шипение Давида. У меня выступают слезы, и когда он их видит, его лицо искажает страх.

— Марта, что с тобой? Тебе так больно?

Не могу ничего сказать, чтобы не разреветься. С членом внутри плакать не очень хочется, но предательские слезы не отступают. Давид берет мое лицо в ладони и покрывает поцелуями.

— Прости, прости, моя сладкая, моя красавица, я потерял контроль. Подожди… — он подтягивается на руках вместе со мной и садится, опираясь спиной о стену. — Сейчас все будет хорошо, ты только расслабься. Давай это снимем.

Он стягивает с меня сорочку и бросает на пол. Следом летит бюстгальтер, а мои соски уже в руках и губах Давида. Он их скручивает, облизывает, теребит языком. Боль уходит мгновенно, вытесняясь фантастическими ощущениями, от которых я сама начинаю двигаться и насаживаться на каменный член Давида.

— Тихо, тихо, — шепчет он, всасывает сосок и удерживает меня за бедра.

— Давид, мне уже не больно, я уже хочу, — жалобно стону я, стараясь высвободиться.

— Хорошо, — он отрывается от моей груди и возвращается к моему рту, — моя горячая, жаркая девочка…

Одним движением разрывает мои трусики-паутинку и вместе со мной съезжает обратно вниз. Я, почувствовав свободу, начинаю двигаться. Боли нет совсем, зато появляется смутно знакомое ощущение, будто внутри закручивается спираль. И каждый толчок члена выносит меня на следующий уровень удовольствия.

— Такая красивая, такая… — руки Давида ложатся на грудь и с силой их сдавливают, найдя пальцами соски.

Я взвиваюсь на члене и опускаюсь обратно. Поднимаюсь и опускаюсь.

— Меня надолго не хватит, Марта, — хрипло говорит Давид, а я люблю каждую бисеринку пота, покрывающую его лоб.

— Меня тоже, — и я сиплю и облизываю губу.

Давид всовывает мне в рот большой палец, и я посасываю его, продолжая насаживаться на член. Внутри все плавится, и чем сильнее я насаживаюсь, тем острее эти ощущения. А когда влажный палец находит мой клитор, я не стесняясь кричу и двигаюсь вдвое быстрее, насаживаясь теперь еще и на палец.

— Марта, Марта, — в унисон моим движениям хрипит Давид.

Он делает еще несколько круговых движений по клитору, и я взрываюсь на члене оглушительным оргазмом, от которого слепну и глохну на некоторое время.

Прихожу в себя лежа на Давиде, который гладит мои волосы и мокрую спину.

— Все хорошо? — спрашивает он, и я обессиленно киваю. — Тогда моя очередь.

Он приподнимает мои бедра и начинает мерно вколачиваться, с каждым толчком упираясь пахом в мои ягодицы. Я снова чувствую зарождающееся желание, но Давид слишком сильно бьется внутри членом, что мне даже немного больно.

Муж кончает громко, матерясь и испуская в меня с каждым толчком теплые струи спермы. Когда мышцы перестают сокращаться, он из меня выходит, но у меня такое ощущение, будто член так и остался во мне. И я продолжаю двигаться.

Давид вглядывается в мое лицо, затем резко поднимает и толкает к стене, а сам фиксирует для себя снизу. Не успеваю опомниться, как его язык находит мой клитор, и дальше начинается настоящая сладкая пытка.

Я упираюсь руками в стену, Давид лежит на спине и облизывает мне промежность. Я стону, извиваюсь, но он держит крепко. Муж то врывается в меня языком, то лижет складки, то сосет клитор пока молнии оргазма не пронзают мое тело, и я не повисаю бессильно на ослабевших руках.

Давид осторожно отпускает мои бедра, я сползаю к нему. Наши лица оказываются друг напротив друга, муж проводит большим пальцем по моим губам, и мне ужасно хочется услышать признание в любви.

Три простых слова. Я. Тебя. Люблю. И когда он приоткрывает рот, я в ожидании даже глаза закрываю.

— Ну наконец-то, — слышится напротив хриплое.

Я не позволю себе расстроиться. Не стану. Может быть, совсем немного, совсем чуть-чуть.

Все будет, нам просто нужно больше времени.

Передо мной спящий Давид, у которого я лежу на животе. До меня он полностью обнажен, а что там творится за моей спиной, страшно подумать.

Но когда я засыпала, мой муж был укрыт, я лично заботливо поправляла простыню. Теперь ею укрыта я.

Выходит я во сне стащила с мужа простыню, укрылась, улеглась ему на живот и спокойно проспала до утра?

Боги, как я могла? Он же больной! Пострадавший. И я должна была за ним ухаживать!

А я вместо этого нагло на нем разлеглась, еще и простыню на себя перетащила.

«Погоди, Марта, не паникуй! — одергиваю себя. — Может, она просто сползла?»

Приподнимаюсь на локте, осторожно поворачиваюсь и ошеломленно застываю.

Дальше Давид обнажен не полностью, на нем надеты боксеры. Но они мало скрывают то, что я столько раз чувствовала под собой. А вчера чуть не почувствовала в себе.

Не могу отвести от него завороженный взгляд.

Это красиво. Это так волнительно, что я сажусь в кровати и сжимаю колени.

Жадно рассматриваю Давида, ощущая как немеет все тело. Впервые в жизни я вижу так близко почти полностью обнаженного мужчину. Не в кино, не на фото и не пляже. И не какого-то постороннего мужчину, а своего собственного мужа.

У него все идеально. У него идеальное загорелое тело, даже в расслабленном состоянии видно, какая энергия и сила скрывается в этих рельефных мышцах. И медицинские нашлепки из марли и пластыря, разбросанные по телу, не портят общее впечатление.

Их много, как и поверхностных ссадин и царапин. Доктор назвал это «незначительные травмы и повреждения». Но если представить, что все это необработано и кровоточит…

Да, правильно сделали, что меня не пустили. Это все Давид, он достаточно меня изучил.

Протягиваю руку к лицу мужа, но не касаюсь. Он мерно дышит во сне, а его грудная клетка поднимается и опускается, как будто он качает дельтовидную мышцу.

Его ноги сильные и мускулистые. Даже не верится, что передо мной человек, который несколько лет провел в инвалидном кресле.

На животе и сейчас видны кубики. Тут тоже все идеально. Еще бы, я лично видела, как он пашет в тренажерном зале! Особенно мне нравятся косые мышцы и жесткая дорожка коротких волос, уходящая под резинку боксеров.

Тут же краснею и одергиваю себя. О чем я вообще думаю? Мой муж после аварии, он ослаблен, ему нужен уход…

Чтобы отвлечься, снова смотрю на пресс. Ничего же, если я его потрогаю? Я легонько, только пальчиками. Эта косая мышца так натянута, она совсем не дает мне покоя…

Моя рука сама тянется к ней, и когда запястье обхватывает твердая мужская ладонь, я вздрагиваю, будто меня поймали на месте преступления. Вскидываю голову и встречаюсь глазами с Давидом.

Мы оба молчим, и я, и он. Я — потому что в горле пересохло, а почему он — не знаю. Может, по той же причине. Давид смотрит мне в глаза и тянет мою руку дальше от пресса.

Медленно высвобождаю запястье из его цепкого захвата. Давид разжимает пальцы, и в его глазах мелькает смесь разочарования и ожидания.

Нет, любимый, ты не так понял!

Это все настолько пронзительно, что у меня к горлу подкатывается ком. Я улыбаюсь, наклоняюсь к Давиду и прижимаюсь губами к его губам. И дальше у нас у обоих слетают тормоза.

Мы обессилены, оба глубоко дышим, лежа лицом друг напротив друга. Муж проводит большим пальцем по моим губам, и мне ужасно хочется услышать признание в любви.

Три простых слова. Я. Тебя. Люблю. И когда он приоткрывает рот, я в ожидании даже глаза закрываю.

— Ну наконец-то, — слышится напротив хриплое.

Я не позволю себе расстроиться. Не стану. Может быть, совсем немного, совсем чуть-чуть.

Все будет, нам просто нужно больше времени.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

— Пора в душ, а то у меня скоро обход, — Давид поднимает меня и пересаживает на край кровати. — Иди первая, детка, я за тобой.

Мой муж и здесь проявляет деликатность, пропуская меня вперед. Ну как такого не любить?

— Какой обход? — спрашиваю, сползая с кровати. — Разве твой врач не уехал?

— Уехал. Но Илас за ним уже вылетел, скоро они вернутся. Так что давай быстрее, Мартуся!

— Быстрее! — ворчу я, подбирая разбросанное белье, и свое, и мужа. — Тут счастье, что ноги вместе сошлись, а он еще и подгоняет. С такими темпами я совсем ходить не смогу.

— Значит будешь со мной на кресле ездить, — «утешает» муж, — «Звезда смерти» и троих выдержит. Не жди никаких поблажек, ты вернешь мне все, что задолжала. Надеюсь, врач нас ненадолго задержит.

— Не муж, а какой-то постельный террорист, — продолжаю бубнить, но постельный террорист лишь ухмыляется. Хищно и многообещающе.

Иду в ванную, а Давид подтягивается на специально установленных на кровати поручнях и перебирается в кресло. Это другая версия, более простая с клеенчатой оббивкой, я его раньше не видела. Похоже, Давид в нем не выезжает за пределы спальни, для этого есть «Звезда смерти».

Сейчас она скромно стоит в углу в ожидании своего часа. Что ж, очень разумно, впрочем, как все, что делает мой муж.

Кстати, поручни на кровати потрясающе удобное изобретение! Без них нам с Давидом пришлось бы не то, чтобы туго. Все-таки я тоже не зря ходила в зал. Но с ними намного разнообразнее и захватывающе, я и представить себе не могла масштабы их применения.

В ванную вхожу с осторожным любопытством — я ведь ни разу здесь не была. За душевым ограждением целое нагромождение самых разных приспособлений, и я осматриваю причудливую конструкцию со смутным и смешанным чувством.

Различные держатели, ручки и все те же благословенные поручни. Только я это где-то уже видела.

Не где-то. В доме у Сосланбека. Такие же держатели и поручни. Опираясь на них, было очень удобно принимать душ с поврежденной связкой. Сейчас они тоже не помешают, потому что я сказала Давиду чистую правду — меня в самом деле отказываются держать ноги. Они дрожат и подламываются.

Вот только причем здесь Сосланбек?

От неприятных воспоминаний отвлекает собственное отражение. Я поначалу даже не узнаю себя в зеркале. Вся шея, плечи и грудь в пятнах и царапинах, зато глаза сияют как бриллианты.

И это я только начала отдавать супружеский долг своему ненасытному супругу. Что меня ждет дальше, страшно подумать. И не просто страшно, а жарко. Горячо, страстно, огненно…

— Какая же ты красивая, моя Марта… — на талию ложатся широкие ладони. Они тянут меня вниз, и я оказываюсь на коленях у мужа.

— Давид, — шепчу, когда он дает мне возможность продышаться от поцелуя, — а как же твой врач?

— Он задерживается, Илас его ждет в отделении, — мурлычет мой муж, обжигая прерывистым дыханием, — так что немного времени у нас есть…

Меня обдает жаром то ли от водяных струй, то ли от горячих объятий. Я сама теряюсь. И все отходит на второй план — мысли, догадки и смутные, неясные ощущения, что все это со мной уже было.

— Неплохо, неплохо, — кивает вчерашний доктор, — единственное, господин Данилевский, я бы настоятельно рекомендовал вам покой и постельный режим.

И попадает в яблочко — мы с Давидом и так полдня не вылезаем из постели. Похоже, перспектива передвигаться вместе с мужем на его «Звезде смерти» гораздо ближе и реальнее, чем я думаю.

— Вы меня слышите, господа Данилевская? — поворачивается он ко мне всем корпусом. — Это ваша обязанность обеспечить мужу соответствующий уход.

С недоумением гляжу на доктора, потом на Давида и вспыхиваю как рождественская елка. Вот же негодник! Мог бы и напомнить, чтобы я прикрыла шею каким-нибудь платком или косынкой. Или в крайнем случае не показывалась доктору на глаза.

Что теперь он обо мне подумает?

Но прислушавшись к себе, понимаю, что в глубине души мне решительно наплевать, что обо мне подумает добрый доктор, и в ответ лишь пожимаю плечами.

— Благодарю вас, но моя жена самая лучшая сиделка, которую только можно себе представить! — берет меня за руку Давид, и доктор умолкает.

Когда его спроваживают из замка, нам приносят то ли второй завтрак, то ли первый обед, и мы набрасываемся на еду как будто голодали неделю.

Ночной недосып сказывается сразу же, глаза слипаются, и я сворачиваюсь клубком под боком у мужа.

— Давид, можно я немного посплю? — бормочу я, покачиваясь в полусне как на волнах. — А потом забирай свои долги сколько захочешь.

— Спи, Мартуся, — мои волосы гладит его шершавая ладонь, — спи, моя…

И в том же полусне над волнами легким бризом несется «любимая». Жаль, что только во сне.

Я бы хотела сказать, что все остальное время мы с мужем едим, болтаем и занимаемся любовью. Но это неправда.

Едим мы достаточно, но быстро. И почти не разговариваем. Давид сказал, что наговорился за то время, что я его динамила. Так что вместо разговоров мы иногда спим, правда, недолго.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​В этот раз я для разнообразия просыпаюсь первой и сама, а не от того, что отдаю долги. За окном сереет, так что можно сказать, наша брачная ночь с Давидом растянулась на целые сутки.

Осторожно, чтобы не разбудить мужа, проворачиваюсь в его руках, и прижимаюсь щекой к мускулистой груди. Слушаю, как стучит его сердце, и думаю.

У меня масса вопросов, но только задать их некому. Если бы можно было спросить у Давида, я бы спросила, но ему вряд ли понравится то, что меня интересует. А мне очень хочется знать, неужели все мужчины в постели ведут себя одинаково?

Пускай мой опыт сложно назвать полноценным, но те обрывки воспоминаний, которые всплывают в моей памяти, не дают мне покоя.

Внешне Росомаха и Давид абсолютно разные, у них разное телосложение, голос, и наверное, темперамент. Почему тогда у меня такое ощущение, что мой тот первый раз и эта затянувшаяся брачная ночь ничем не отличаются?

Причем ощущения одинаковые как снаружи, так и внутри. Разве так бывает?

Я не любила и не люблю Росомаху. Я безумно влюблена в Давида и готова отдать за него жизнь.

Выходит, проблема во мне? И для меня не имеет никакого значения, какой со мной мужчина?

Ужас ужасный, меня даже передергивает.

Нет, такого не может быть. Я отказываюсь это принимать. Может, мне стоит сходить на прием к психиатру?

Закрываю глаза, прижимаюсь крепче к Давиду и мысленно прошу:

— Бабуля, помоги мне. Приснись. Мне так нужен твой совет!

Но бабуля не желает мне сниться, и меня в который раз будят руки и губы Давида. Наше сладкое пробуждение длится долго. Наконец, мы оба падаем на подушки, обессиленные и запыхавшиеся, не разжимая объятий.

Я чувствую себя бесконечно счастливой. Будто я парю высоко в небе, легкая и воздушная.

— Марта, — слышу над ухом сиплый голос мужа.

— Ммм? — довольно жмурюсь, потираясь плечом о его небритый подбородок.

— Думаю, нам стоит подумать о детях. Я давно готов, но если ты хочешь учиться, мы, конечно, можем немного подождать. Скажи, ты хочешь, чтобы мы предохранялись?

Я распахиваю глаза.

— Что?

Наверное, мой голос звучит странно, потому что Давид приподнимается на локте и разворачивает меня лицом к себе.

— Ты хочешь предохраняться, Марта? Если да, то пусть Анзор отвезет тебя в клинику, чтобы тебе выписали противозачаточные. Если я не ошибаюсь, их надо принимать в зависимости от цикла. Что с тобой, Марта?

Он смотрит с бесконечной заботой и тревогой, а я стремительно падаю. Лечу так, что закладывает уши, и со всего размаху грохаюсь об землю.

Цикл. Месячные.

Они у меня были.

Когда-то, в прошлой жизни.

Я даже вела календарь как примерная ученица. Последний раз был еще в Лозанне. Следующие ожидались плюс-минус на время свадьбы. Я еще переживала, что они начнутся во время церемонии, и мне придется прятаться с прокладками по туалетам.

Но стоило увидеть Давида, как я напрочь потеряла голову. События закружились с такой скоростью, что я позабыла обо всем на свете.

И теперь мой мир разлетается на осколки, потому что задержка больше месяца означает лишь одно.

Я беременна. Беременна от Росомахи.

И значит, я потеряла Давида.

На мое счастье, Давид быстро засыпает, прижав меня спиной к своему животу, и теперь я лежу и уговариваю себя поспать, а не торопиться с выводами. И не съедать себя живьем.

Уснуть не получается, зато получается убедить саму себя, что это никакая не беременность, а всего лишь гормональный сбой на нервной почве. Тем более, что поводов для сбоя с тех пор, как меня украл сводный братец, более чем достаточно для любой среднестатистической девушки. Что уж говорить о такой впечатлительной особе как я!

Так что за поздним завтраком я вполне вменяемо объявляю Давиду, что еду в клинику на осмотр.

— Когда это ты успела записаться? — удивляется муж.

— Пока ты спал, — вру, не краснея, — позвонила той докторше, к которой меня водила мама, и она меня записала.

Давид выглядит не очень довольным.

— Я хотел поехать с тобой, Марта, — говорит он без особого восторга, — скажи, прием никак нельзя перенести?

— Нет, — мотаю головой с пугающим рвением, — нельзя. Ты же сам сказал, что мне срочно нужна консультация гинеколога.

— Я не говорил, что срочно. Мы с тобой до этого прекрасно справлялись, — мурлычет муж, беря мои руки в свои, и по знакомым ноткам я хорошо понимаю, что сейчас последует.

Сначала он потянет меня к себе на колени, потом мы поедем обратно в спальню. А я не могу. Пока не сделаю тест, не могу. Это будет выглядеть как обман, а я не хочу обманывать Давида.

Поспешно отбираю руку и встаю из-за стола.

— Ты же ничего так и не съела, — пробует остановить муж, но я качаю головой.

— Мне не хочется, Давид, нет аппетита.

И ведь я не вру ни капельки. Меня даже немного подташнивает, но я запрещаю себе думать о том, какая может быть причина.

Это гормональный сбой. Точно-точно. Он него и тошнить тоже может.

Давид все равно ухитряется меня поймать и поцеловать, обхватив руками лицо.

— Ты только не задерживайся, детка, — просит он, — у нас сегодня будут гости.

Как раз гостей мне сегодня для полного счастья и не хватает. Но я снова напоминаю себе, что причин паниковать у меня нет никаких. От гормонального сбоя еще никто не умирал.

Беру с собой привычных Зураба и Анзора. Оставляю их у входа, а сама вместо регистратуры иду в аптеку на первом этаже клиники. Покупаю три теста на беременность и закрываюсь в туалете.

Использую сразу все три, чтобы исключить ошибку. Но в последний момент малодушничаю и зажмуриваюсь, страшась увидеть результат.

Хотя чего бояться! Напоминаю сама себе: «Марта, у тебя гормональный сбой. Перестань трястись как заячьи уши. Там всего одна…»

Не одна.

Сцепляю руки и в полном оцепенении смотрю на три пары полосок.

Две. Их везде по две.

Стены давят со всех сторон, потолок давит сверху.

Лучше бы они раздавили меня к чертовой бабушке. Почему я не умираю, а продолжаю стоять, бесцельно пялясь на разложенные на краю умывальника тесты?

На ватных ногах выхожу из туалета и иду к машине.

— Вы так быстро, Марта Константиновна! — удивляются парни, но, увидев мое безжизненное лицо, осекаются и молча открывают мне дверцы машины. Двое одновременно.

Надо же, их тоже двое, как моих полосок…

Сажусь на заднее сиденье автомобиля и отворачиваюсь к окну.

Как я скажу об этом Давиду? После этой ошеломительной ночи, после всего того, что было…

О том, что произошло между мной и Росомахой, можно сколько угодно строить догадки. Можно обвинять, оправдываться, приводить аргументы, но все это теряет всякий смысл и разбивается о высоченную стену бесполезности.

Я потеряла Давида. И никто в этом не виноват — ни Росомаха, ни Давид, ни Сосланбек. Я сама во всем виновата.

В груди как будто налили керосина и подожгли. Моя жизнь разделилась на две части, в одной из которой я счастлива и любима, а во второй меня уже нет.

Потому что я совершенно точно знаю реакцию Давида — он ни за что не примет чужого ребенка. Он уже один раз это доказал, отказавшись жениться на Зарине.

Со мной же он просто разведется.

«Скажи ему, что ты его любишь и сделаешь аборт», — кричит кто-то внутри. Это моя внутренняя девочка рыдает по Давиду и требует радикальных мер. А мне даже нечем ее утешить.

Если бы мне и взбрело в голову пойти на аборт, это ничего не изменит. Давид слишком непримиримый и безапелляционный. Факт зачатия ребенка от другого мужчины — непреодолимая стена, выросшая между нами. И не имеет значения, родится он или нет. При любом варианте Давид будет первым, кто задвинет меня за эту стену.

«Ну тогда хотя бы не говори ему сейчас, — плачет она, — дай мне побыть с ним еще немного. Я ведь так его люблю! Пусть и он сильнее влюбится, может, тогда он не захочет нас отпускать?»

Быстро вытираю щеки и задираю голову, чтобы охрана не увидела моих слез. Я не смогу, не смогу его обманывать. Давид не заслуживает такого, поэтому я скажу прямо сейчас. И пойду собирать вещи, потому что почти уверена — Давид сегодня же подаст на развод и отправит меня из замка.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Почти — это девяносто девять процентов. Один процент остается на то, что он любит меня, и чужой ребенок не станет для него проблемой.

Автомобиль въезжает в ворота, и я замечаю на стоянке незнакомый серебристый внедорожник. Внутри сидят двое, я с безразличием отмечаю, что, наверное, это и есть те гости, которых ждет Давид. Жаль, я не успела вернуться раньше, теперь он будет занят и неизвестно когда освободится.

Со стороны пассажирского сиденья открывается дверца, из нее показывается высокий черноволосый мужчина. Он что-то говорит своему спутнику, который в свою очередь выбирается с водительского кресла, и я поспешно съезжаю по спинке сиденья вниз.

Потому что в водителе серебристого внедорожника с ужасом узнаю Росомаху.

— Марта Константиновна, — несмело зовет Зураб, — вам плохо? Вы почему из машины не выходите?

Парни смотрят на меня с опаской, и я поспешно поднимаюсь.

— Нет, нет. Все нормально, я сейчас...

Меня перебивает мелодия вызова. Смотрю на экран — Давид. Сердце подскакивает, как дерганная истеричка. А ведь еще совсем недавно оно сладко замирало от одного только упоминания о муже...

Принимаю вызов, и в меня сразу же врывается его голос.

— Марта, почему ты так долго сидишь в машине? Ты уже десять минут как приехала.

Поднимаю голову и вижу в окне мужа с телефоном в руке. Интересно, гости тоже там?

— Я дышу воздухом, — отвечаю сдавленно. Моя охрана недоверчиво косится, и я со вздохом начинаю выбираться из автомобиля.

— Поднимайся в мой кабинет, я представлю тебя нашим гостям, — нетерпеливо зовет муж. Он отключается, и я обреченно бреду к лифту, с трудом переставляя ноги.

Пешком точно не поднимусь, хотя совсем недавно летала по лестнице вниз-вверх как на крыльях.

По дороге пытаюсь понять, зачем Давиду меня представлять Росомахе. Ладно тому второму, но с Росомахой мы знакомы намного ближе, чем наверняка хотелось бы самому Давиду. Обо мне и речи нет.

Если бы можно было вернуться в прошлое и изменить ту ночь, я предпочла бы свернуть себе шею в овраге. Ночевать прямо на земле под каким-нибудь кустом. Все, что угодно, только чтобы меня не нашел Росомаха.

Вот только Давид это знает. И Росомаху знает. Но все равно сводит нас лицом к лицу в своем доме, еще и делает вид, будто мы не знакомы. Зачем?

Внезапно меня настигает мысль: а что, если я ошиблась и это не Росомаха? Может, я его плохо рассмотрела, и за рулем серебристого кроссовера сидел совсем другой мужчина? А я тут уже насочиняла...

Эта мысль мне так нравится, что я немного оживляюсь. Даже нахожу в себе силы улыбнуться, подойдя к кабинету.

Точно, насочиняла. Да что я тогда вообще могла видеть? В доме у Сосланбека темно как в погребе, я того Росомаху и не рассмотрела. В моем иллюзорном сне он вообще был на себя не похож. Я бы сказала, он скорее был похож на Давида.

В кабинет вхожу с улыбкой и сразу выхватываю глазами Давида. Он сидит в кресле у окна, беседуя со своими гостями, которые стоят спиной ко мне. Муж замечает меня, и его взгляд делается таким, что мне хочется в него укутаться, лечь и уснуть.

Чтобы не просыпаться. Как Спящая Красавица.

Здесь все для этого есть, даже замок подходящий. Остается подыскать подходящую злую волшебницу с веретеном.

— Господа, позвольте представить вам мою жену, — Давид выпрямляется в кресле и смотрит на стоящих перед ним мужчин с видом полного превосходства. — Марта, дорогая, подойди ближе.

Мужчины оборачиваются, и моя улыбка застывает, намертво приклеиваясь к лицу. Улыбаться больше не хочется, потому что мои надежды на погреб Сосланбека не оправдались. Передо мной действительно Росомаха.

Наши взгляды встречаются буквально на миг, и я поспешно отвожу глаза. Актриса с меня никакая, мне сложно делать вид, будто мы незнакомы. Проще не смотреть.

Буду смотреть на второго гостя. Он так забавно меня разглядывает, и чем дольше смотрит, тем более счастливым выглядит. Такое впечатление, что он сейчас скажет «фух» и перекрестится.

— Познакомься, дорогая, — тем временем Давид сам подъезжает ко мне, поскольку у меня так и не получается сдвинуться с места, — это Аверин Константин Маркович. Юрист.

Юрист? Смешно. А я думала, король. Судя по его благосклонному взгляду, как минимум. И по тому, как он милостиво кивает. А еще я не слышала, чтобы юристы столько зарабатывали. И что хоть кто-то из них может позволить себе костюм, который сейчас надет на Константине Марковиче.

— Очень приятно. Марта Константиновна, — церемонно киваю в ответ.

Юрист Аверин уважительно поднимает бровь, отчего его «фух» становится еще более осязаемым. Давид с Росомахой озадаченно переглядываются и с подозрением впиваются взглядами в Константина Марковича.

Тот недоуменно смотрит на них, потом на меня, а потом возмущенно фыркает.

— Что вы на меня уставились? Я тут ни при чем. — еще раз окидывает меня оценивающим взглядом и убежденно добавляет: — Она слишком молода.

— Уверен? Тебе тогда было двадцать два, — возражает Росомаха, и от звуков его голоса меня бросает в дрожь. Потому что голос я тоже узнаю.

— Точно нет, — твердо стоит на своем Константин Маркович, но для меня их диалог остается загадкой.

— А это Антон Голубых, — между тем продолжает спектакль Давид. — Он доктор, хирург. Один из лучших, которых я знаю.

Муж взглядом указывает на Росомаху, и я заставляю себя поднять глаза. Значит, Антон. Ему идет это имя. Но Росомаха все равно подходит больше.

Доктор Голубых смотрит на меня так, будто впервые видит. Его лицо ничего не выражает, а меня бросает то в жар, то в холод.

Чужой, абсолютно чужой мужчина. Сама мысль о том, что нас с ним что-то связывает, кажется дикой и фантастической.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Давид, твоя жена потрясающе красивая девушка, — говорит заметно повеселевший Константин Маркович. Такое ощущение, что он неизвестно чего ждал.

Может он думал, что Давид женился на мне из милости? Или из сострадания?

— Я знаю, — муж берет мою руку и прижимает к губам, — сам себе завидую.

Мы встречаемся взглядами, и во мне просыпается несмелая надежда. А может все-таки Давид не готов со мной расстаться? Он с таким трепетом держит мою руку, в его глазах столько безграничной нежности, что меня немного отпускает.

Приходит Селим сказать, что стол к обеду накрыт, и господа могут пройти в столовую. За обедом я по большей части молчу, и Давид все чаще окидывает меня обеспокоенным взглядом.

Наконец он не выдерживает, и как только мы встаем из-за стола, начинает допрос.

— Марта, что с тобой? Ты расстроена? Или плохо себя чувствуешь? Ты почти ничего не ешь!

— Нет аппетита, — вяло отмахиваюсь.

— Тебе что-то сказал доктор? — теперь Давид встревожен по-настоящему.

— Нам надо поговорить, Давид, — не удерживаюсь и глажу его по руке. — Очень надо.

Муж заглядывает в глаза и утвердительно кивает.

— Хорошо, пойдем. Господа, я скоро вернусь, прощу меня простить, — заявляет он гостям, берет меня за руку, и мы возвращаемся в кабинет.

— Что ты хотела сказать? Говори, — поворачивается ко мне муж, как только за нами закрывается дверь. И вдруг его лицо озаряется: — Или это ты для отвода глаз? А сама, как я, не можешь дождаться ночи...

Он недвусмысленно тянет меня к себе на колени, и я вынужденно упираюсь локтями ему в грудь.

— Нет, Давид. У меня на самом деле есть новость. И она... — я запинаюсь, — в общем, ты вряд ли будешь рад.

— Что случилось? — муж напрягается, стискивая мою руку.

— Давид, — собираюсь с духом и выпаливаю, — я беременна.

И из меня по капле уходит жизнь, когда я вижу, как его лицо превращается в гипсовую маску.

— Что значит, беременная? — побелевшими губами спрашивает муж, высверливая в моем теле сквозные отверстия.

— Это... это не ты, Давид, — еле выдавливаю из себя.

Произнести «это не твой ребенок» не могу. Мне кажется, если я скажу это вслух, на меня обрушатся все до единой стены замка.

Муж не отвечает, его глаза суживаются и продолжают высверливать во мне отверстия. Еще немного, и через меня можно будет отбрасывать отваренные макароны. Очень кстати, я так и не досчиталась пяти дуршлагов при переучете...

Снова пронзает щемящая боль. Моя жизнь. Это все было моей жизнью, пусть и недолго, но я уже успела к ней привыкнуть...

— Ты уверена? — голос Давида звучит как с того света. — Доктор подтвердил?

Невесело отмечаю, что он тоже избегает называть вещи своими именами.

— Я не была у доктора, — отвечаю честно, — но я сделала тест. Три теста. И все они...

— Почему, Марта, — перебивает меня рык Давида, который больше напоминает стон раненого зверя, — почему ты не сказала мне раньше? Ты обманывала меня? Как ты могла быть такой беспечной? Лазила по лестницах, дала столкнуть себя в бассейн? Как, Марта?

— Я не знала, честно, — глотаю слезы и моргаю, чтобы их прогнать, — и я не обманывала тебя, Давид. У меня должны были быть месячные сразу после нашей свадьбы. Но когда я тебя увидела, я... я...

— Что «ты»? — очень тихо спрашивает Давид, закрыв глаза.

А у меня заканчивается воздух. И смелость. Я не могу сказать ему, что влюбилась, не получается. Потому что больше его не чувствую.

— Я забыла обо всем на свете, — это самое большее, на что меня хватает. — И вспомнила только сегодня, когда ты сказал, что нам надо предохраняться.

Давид сдавливает виски и молчит. Его молчание действует угнетающе. Хочется то рыдать, то истерично хохотать, глядя как умирают одна за другой мои и без того слабые и нежизнеспособные мечты и ожидания.

— Тебе лучше развестись со мной, — говорю, потому что больше нет сил выносить это молчание, — а мне, наверное, лучше уехать...

Затаиваю дыхание и из-под опущенных ресниц слежу за Давидом. Вот сейчас он опустит руки, поднимет голову и посмотрит на меня удивленным взглядом: «Куда это ты собралась? Никуда ты не поедешь, я тебя не отпущу, даже не надейся...»

Давид опускает руки и поднимает голову. Его взгляд натыкается на меня, и я вздрагиваю.

Резкий, колючий взгляд. Чужой...

— Да, ты права, Марта. Тебе надо уехать. Срочно. Прямо сейчас. После того, как оформим развод.

Для начала мне не мешало бы снова научиться дышать. А Давид безжалостно добавляет:

— Иди собирай вещи. Тебя отвезет Антон.

Лучше бы он меня ударил. Неверяще смотрю на мужчину, который не сводит с меня холодного взгляда. Внезапно Давид направляет кресло в мою сторону, и как только оказывается в шаговой близости, прикладывает ладони к моему животу.

— Поразительно, — шепчет он, снова зачем-то закрывая глаза.

Это оказывается последней каплей. Хватаю его руки и отрываю от себя.

— И правильно, — говорю, задыхаясь, — давай разводиться. Зачем мне такой муж? Если бы ты был беременный, я бы ни за что от тебя не отказалась.

Отбрасываю руки с такой силой, на которую только способна, срываюсь с места и бегу. И если у меня оставалась хоть какая-то надежда, она растаяла без следа сразу за пределами кабинета.

Константин Маркович с каменным выражением лица дал мне подписать какую-то бумагу. В ее содержание я даже не пыталась вникать — мешала застилающая глаза пелена. Росомаха выступил в роли свидетеля, но я по-прежнему избегала встречаться с ним взглядом.

Чемодан я собрала за несколько минут — просто сгребла туда из гардеробной все вещи, с которыми совсем недавно переступила порог этой комнаты. Все, что покупал мне Давид, я оставила ему.

И теперь стою с чемоданом возле серебристого внедорожника, запахнув полы кардигана, потому что порывистый ветер пронизывает до косточек. И когда так успела испортиться погода? Прямо в одночасье, точно, как моя жизнь...

Высматриваю, не появится ли на балконе привычная фигура в кресле. Он всегда отсюда на меня смотрел. И когда вижу знакомый силуэт, сердце отзывается нестерпимой болью.

Это он, мой муж. Все-таки, выехал на меня посмотреть.

— Садись, Марта, — словно сквозь вату слышу голос Антона Росомахи-Голубых.

Распахнутая дверца машины выглядит как двери в ад. Делаю шаг к автомобилю, не выдерживаю и оборачиваюсь.

Он все так же сидит и смотрит на меня. Даже на расстоянии вижу его безупречные черты лица, чувствую на себе буравящий взгляд. А еще вижу пальцы, впившиеся в подлокотники кресла.

Кого мы обманываем?

Теперь моя очередь его гипнотизировать. Мысленно прошу. Не прошу, кричу:

«Позови меня. Скажи, что ты ошибся, что ты неправ. Что ты идиот, скажи. Только не отпускай...»

— Марта, — настойчиво зовет Антон, и в его голосе слышится неприкрытое сочувствие, — поехали, а то твой муж даст люлей нам обоим.

Ставшее привычным «мой муж» больно полоснуло по сердцу.

Не мой. Он больше не мой. И больше не муж.

Не могу заставить себя сесть в машину, но других вариантов нет. Главное добраться до вокзала, дальше я сама.

Антон заводит двигатель, и спустя несколько минут мы уже мчимся по дороге, ведущей от замка к трассе. Пока видно замок, я изо всех сил выкручиваю шею, чтобы не выпускать из поля зрения Давида.

Мы с Антоном молчим всю дорогу до трассы, и когда на нее выезжаем, тоже молчим. Видимо, Антон чувствует себя не в своей тарелке, как и я. Наконец, он не выдерживает первым.

— Марта, я понимаю, что это не мое дело, но я могу чем-то помочь? Не могу видеть тебя такой.

Я чуть не давлюсь воздухом.

— Спасибо, — шиплю, прокашлявшись, — но вы уже помогли.

— Я? Помог? — мужчина выглядит озадаченным. Не от слов, а скорее от тона, которым они сказаны. — Ты про свою ногу? Прости, я хотел как лучше.

— Лучшее, что вы могли для меня сделать, это бросить меня тогда на дороге, — обрываю его, — а теперь ничего не исправить.

— Все так плохо? — негромко спрашивает он, и вся моя злость куда-то улетучивается. Он не виноват, что любовь Давида оказалась нелюбовью.

— Хуже не бывает, — встряхиваю головой и шумно дышу, чтобы не разреветься. Собираюсь с духом и выпаливаю: — Послушайте, Антон. Я не собираюсь делать вас виноватым. Мне не стоило лгать и вводить вас в заблуждение. Но я боялась, что вы вернете меня моему сводному брату, который меня украл. И еще, я решила, что вы в самом деле ждали массажистку. Я привыкла в Европе, что там все называют своими именами. И бордель — это бордель, а не массажный салон. Так что я сама виновата. Если вы захотите принимать участие в жизни вашего ребенка, я не буду против. Конечно, никаких отношений между нами быть не может, думаю, вы это понимаете...

Визг тормозов перебивает мою сбивчивую речь. Машина виляет в сторону, резко тормозит, что я чуть не вылетаю в лобовое стекло. Хорошо, что я всегда пристегиваюсь.

— Моего кого? — разворачивается ко мне Антон, и я недоверчиво разглядываю его круглые как фары глаза.

— Вашего ребенка, — повторяю уже не так уверенно. — Я же беременная. От вас.

Теперь Антон закашливается и кашляет так долго, что мне приходится стучать его по спине. Он перестает кашлять и выдает короткое ругательство. Потом откидывается на спинку сиденья и взъерошивает короткие волосы. А тогда они у него были длинные, как у Давида.

— Марта, ты никак не можешь быть от меня беременная, — говорит он убежденно. — Я всю ночь проспал как убитый. И вообще, я не пользуюсь услугами массажисток, у меня есть женщина. Огонь, а не женщина. Господи, Мартуся, да у меня дочь ненамного младше тебя!

— Почему вы так меня называете? — кошусь подозрительно.

— Потому что мою дочку зовут Мартина. Мартинка. И я тоже называю ее Мартуся. Как ты могла на меня такое подумать? — кажется, он сейчас лопнет от возмущения. А у меня мурашки идут по коже.

— Так, а кто же... — шепчу беспомощно, — с кем тогда...

Антон виновато вздыхает.

— Прости, я должен был тебе сразу сказать. В ту ночь я был в доме не один.

Если бы Росомаха сейчас бросился на меня и начал душить, это было бы далеко не таким шоком.

— Как это, — шепчу замогильным голосом, — как это не один? А кто же там еще мог быть?

Если он сейчас скажет, что это был Сосланбек, клянусь, я этого не переживу.

— Там был еще один человек, мой пациент, — отвечает Антон, продолжая смотреть взглядом, полным сочувствия, — приехал на реабилитацию. Я его оперировал, операция была сложная, плюс требовалось длительное восстановление. Специально для этого пришлось снять дом. Я же врач, — повторяет он, будто я слабоумная и не могу запомнить с одного раза. — Я думал, что он спит, вот и не стал тебе ничего говорить.

— Значит, — сиплю, — вы меня не специально опоили?

— Что ты, Марта! — Антон даже захлебывается от возмущения. — Он случайно перепутал лекарство, выпил то, что я оставил для тебя, а сам вышел прогуляться. Потому вы и разминулись.

Я молчу, шокированная его признанием. Это какой-то ужасный сон мне снится. Протягиваю руку и с мольбой прошу Росомаху:

— Ущипните меня.

— Зачем? — смотрит он с опаской.

— Ущипните! — повторяю требовательно. — Я хочу проснуться. Вы меня сейчас ущипнете, и сон пройдет. Это же настоящая дичь, а не сон.

Но Антон вместо того, чтобы меня щипать, берет мою ладошку обеими руками.

— Ты не спишь, Марта, — говорит он убедительно, — точно не спишь.

Я вцепляюсь руками в волосы и упираюсь лбом в панель автомобиля.

— Господи, ну почему это не вы, — стону горестно, — лучше бы это были вы!

Антон дергается, локтем вытирает лоб.

— Я так не думаю, — бормочет он и решительно поворачивается ко мне.

— На самом деле, это не такой ужасный сон, как ты думаешь, Мартуся. Мой приятель... Он... Он достойный, уважаемый человек.

Окидываю мужчину полубезумным взглядом.

— Только не говорите, — хриплю в ужасе, — не говорите, что это Сосланбек. Или Чабехан.

— Ты что! — пугается Росомаха. — Да Чабехан тебе в дедушки годиться! Как и Сосланбек.

— Откуда я знаю, — бубню, про себя выдыхая с облегчением, — я так поняла, они тут после моего отчима самые уважаемые.

— Нет, Мартуся, отец твоего ребенка, конечно, старше тебя, но не настолько. Это я для него вызвал ту чертову массажистку из салона Лейлы, — говорит Антон, почему-то с опаской на меня поглядывая. Почему только, непонятно.

— Мне все равно, — ворчливо его перебиваю, — мне абсолютно наплевать, кто там по ночам обслуживает отца моего...

Осекаюсь, прикусывая язык. Не могу, я не могу сказать это вслух. Может, потом привыкну. Когда отвыкну от того, что отцом своих детей представляла только Давида.

— Этого вашего достойного человека, — заканчиваю мысль, и ловлю на себе скептический взгляд Росомахи.

— Ладно, поехали, — говорит Антон, заводя машину, — что-то мы с тобой заболтались.

— Точно, — согласно киваю, — а мне еще билеты брать.

— Какие билеты? — непонятливо морщит лоб Росомаха.

— Да хоть какие-то. Мне бы для начала выбраться из города, — объясняю ему, — а там решу, куда поеду. Вот как раз сейчас посмотрю расписание поездов.

— Зачем тебе поезда, Марта, — продолжает тупить Антон, — если мы едем в аэропорт? Насколько я понял, тебя там ждут.

— Никто меня там не ждет, — качаю головой, — и на самолет у меня нет денег. Так что разворачивайте машину, мы едем на вокзал.

— Куда мне сказали, туда я тебя и повезу, — упирается Антон.

— Антон! — возмущенно стучу по панели. — Я требую отвезти меня на вокзал.

— Давай для начала доедем до города, — примирительно предлагает он, — дорога все равно одна. А там будем разбираться.

— Ладно, — соглашаюсь покорно.

Мы въезжаем на горный серпантин. Антон так уверенно ведет машину, будто он всю жизнь кружил по горным дорогам. Некоторое время молча слежу за ним, а затем говорю тихонько:

— Антон красивое имя. И все-таки, вам намного больше идет Росомаха.

Антон улыбается кончиками губ, а следом выдает длинное витиеватое ругательство. Автомобиль резко тормозит, и я в недоумении рассматриваю гору камней, которая возвышается посреди дороги и преграждает нам путь.

— Откуда они тут взялись? — спрашиваю Росомаху.

— Или обвал, или... Подожди, Мартуся, — он выходит из машины и идет к каменной насыпи. Смотрит вверх, потом по сторонам, а потом оборачивается ко мне и машет рукой. — На пол, Марта, ложись! Не высовывайся!

И как подкошенный падает среди камней, а вокруг раздаются неприятные свист, треск и хлопки. Пока до меня доходит, что это выстрелы, распахивается дверца, и внутрь заглядывает незнакомый бородатый мужчина. Один в один как в фильмах про контрабандистов.

Увидев меня, он хмуро ухмыляется и жестом показывает на выход. Понимаю, что сопротивляться глупо — сзади него еще двое с автоматами.

Выбираюсь из автомобиля и высматриваю Антона, но среди камней ничего не видно.

— Вы что, его убили? — кричу на одного из автоматчиков, замахиваясь кулаками.

— Успокойтесь, госпожа Данилевская, ничего с вашим спутником не случилось. Отдохнет и очнется, — говорит бородатый контрабандист. Кстати, почти без акцента. — Меня он не интересует, мне нужны вы.

— Кто вы? — спрашиваю уже не так воинственно. — Что вам от меня нужно?

— Мне ничего. Но вас очень желает видеть один мой друг.

— А если я не желаю? — дерзко вскидываю голову.

— Боюсь, это его мало волнует, — хищно скалится мой похититель и исчезает. Вместе с окружающим миром.

Нет, я не потеряла сознание, просто мне на голову надели мешок.

— Что за страна. Что за люди, — бубню я, пока меня ведут к машине и усаживают на заднее сиденье. — Приехала — украли. Уезжаю — снова крадут. Как же вы задолбали своими дикими обычаями!

Но мои возмущения не производят ни малейшего впечатления на похитителей. Я могу только догадываться, куда меня везут, об этом настойчиво вопит моя интуиция.

Когда меня долго ведут сначала по вымощенной дорожке, потом по длинным коридорам, я только утверждаюсь в своих догадках.

Поэтому, когда с меня наконец снимают мешок, совсем не удивляюсь, увидев знакомое неприятное лицо. И даже не жду, когда со мной поздороваются. Больно надо.

Приглаживаю волосы и говорю, стараясь, чтобы это прозвучало надменно и свысока:

— Не думала, господин Данбеков, что вы из тех мужчин, которые даже с десятого раза не понимают слова «нет». Что ж, значит, я тем более не ошиблась и сделала правильный выбор.

Глаза Тузара Данбекова гневно вспыхивают, и я с мрачным удовлетворением отмечаю, что попала в самую точку.

Чего не отнять у восточных мужчин, так это выдержки. Данбеков справляется с собой в считанные секунды и даже умудряется придать лицу недоуменное выражение. Впрочем, от этого оно более приятным не становится.

— О чем вы, Марта? Я всего лишь хотел пригласить вас в гости.

— Какая жалость, — восклицаю с фальшивым огорчением, — вас, наверное, забыли предупредить, но я не хожу по гостям с мешком на голове.

— Я просто перестраховался, — ухмыляется Тузар.

Мне начинает надоедать это переливание из пустого в порожнее, поэтому перехватываю инициативу и поднимаю вверх указательный палец.

— Хочу сразу предупредить. Шантажировать Давида мною бесполезно. Мы с ним развелись, и я для него не представляю никакой ценности.

К моему безграничному сожалению, на Данбекова мои слова не производят ни малейшего впечатления. Он многозначительно хмыкает и говорит с некоторой долей сарказма:

— Должен вас разочаровать, даже Данилевский не может оформить развод за один день.

Но сбить меня с толку ему не удается.

— Ничего не знаю, — мотаю головой, — я все подписала. Так что не сегодня завтра нас разведут.

Данбеков подходит ближе, сцепляет руки за спиной и вглядывается мне в лицо. Я изо всех сил стараюсь не моргать, но все равно моргаю.

— Вот это мне и непонятно, — бормочет он себе под нос, — почему он так скоропостижно от вас отмежевался.

— Ничего удивительного, — пожимаю плечами, — у нас был фиктивный брак.

— Что? — округляет глаза Данбеков. — С каких пор он у вас фиктивный?

— С самого начала, — сохраняя остатки достоинства, отвечаю я, — с самой свадьбы.

— Да? — смотрит он недоверчиво. — А у меня другие сведения. Особенно о последней ночи.

С языка чуть не срывается «Откуда у тебя, чучело, вообще какие-то сведения», но я благоразумно заталкиваю обратно готовые вырваться наружу слова.

— Подумаешь, — опять пожимаю плечами с деланым равнодушием, — все взрослые люди. Захотели немного разнообразить наши договоренности.

В груди болезненно ноет — это неправда, это все неправда! Но Данбекову об этом лучше не знать, он и так достаточно осведомлен о том, что творится в замке. И это не может не наводить на определенные размышления.

— Значит, вы сутки не вылезали из постели, а потом он вас выпер?

Как бы неприятно это ни звучало, суть отражало более чем исчерпывающе.

— Мы решили таким образом отметить развод, — отвечаю осторожно. Кто его знает, какой достоверности сведения доходят до Тузара. В том, что они доходят, сомнений нет.

— Выставить из замка он вас выставил, но вы все еще остаетесь госпожой Данилевской, — не унимается мой несостоявшийся жених.

— Это ненадолго, — стараюсь, чтобы мои слова прозвучали уверенно, и даже такой как Данбеков не уловил в них горечь и боль.

— Допустим, — соглашается Тузар, — тогда у меня тем более есть для вас предложение.

Героически подавляю порыв послать его подальше. Послать всегда успею, а вот узнать, что за предложение, любопытно. Поэтому поощрительно киваю.

— Предложения для того и существуют, чтобы их озвучивать. А если вы предпочитаете говорить загадками, то я, пожалуй, пойду. Где там ваши конвоиры с моим мешком? Зовите их, пускай вернут меня, откуда привезли.

— Я предлагаю отомстить Данилевскому, — перебивает меня Тузар, и в комнате повисает тишина.

Никак не реагирую. Надо признать, у Данбекова получилось вогнать меня в ступор. Я-то ожидала, что меня запрут в подвале и начнут выдвигать условия Давиду. И мой муж — бывший муж — как порядочный человек начет метаться и терзаться, принимая нелегкое решение.

Все дальнейшее зависело от того, на что меня должны были менять, а тут оказывается все совершенно иначе!

Но Тузар мой затык воспринимает как согласие и продолжает, приблизившись ко мне почти вплотную.

— Данилевский привез с собой рукопись. Очень ценную. Он собирается выставить ее на торги. Но я не могу этого допустить. Мне нужна эта рукопись.

— Почему бы вам тогда просто не купить ее у Давида? — спрашиваю удивленно. Данбеков смеряет меня уничижительным взглядом.

— Потому что Данилевский ее мне не продаст.

— И чем я могу помочь? Уговорить Давида вам ее продать? Да он со мной и говорить не станет. Разве можно заставить Данилевского сделать то, чего он не хочет?

— Вы ее для меня украдете, — перебивает Тузар, и я даже рот открываю.

— Вы в своем уме? — восклицаю возмущенно. — То есть, я должна пробраться в замок бывшего мужа и свиснуть рукопись? Даже если бы я согласилась, вы видели его хранилище? Туда кроме Давида никто не может войти. Там везде камеры, охрана, а еще сигнализация.

— Уверен, у вас получится, — стоит на своем Данбеков, а меня наш разговор начинает утомлять.

— С чего вы вообще взяли, что я хочу ему мстить?

— А разве нет? Он выгнал вас из дому безо всякого повода.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​И тут я снова впадаю в ступор. Выходит, Данбеков не в курсе моей беременности. То ли осведомитель сам не знает, то ли информация Тузару выдается строго дозированно. Но то, что она выдается, факт.

— Наш брак фиктивный, — повторяю настойчиво, — мы просто решили расторгнуть наш контракт. По взаимному согласию. Преждевременно.

Данбеков сверлит меня взглядом, вращает глазами, двигает челюстью, но я в этот раз даже не моргаю. И не молчу.

— А вот если вы вздумаете меня удерживать силой, это тянет на похищение. И поскольку жениться вы на мне не намерены, от нашей с вами истории попахивает криминалом. Я ведь даже по вашим обычаям имею право сказать «нет» и уйти. Не так ли? Можем позвонить моему отчиму и спросить. Что молчите, господин Данбеков?

Тузар молча разглядывает меня еще некоторое время, а затем нехотя кивает. И я только собираюсь закрепить результат, потребовав обратно свою сумку с телефоном, как тут раздается задыхающийся голос:

— Что она здесь делает, Тузар?

Мы с Данбековым оборачиваемся и видим Зарину. Ее глаза так полыхают, что мне удивительно, почему я до сих пор не превратилась в обугленную головешку.

— Зара, не мешай, я разговариваю с Мартой, — с видимым неудовольствием отвечает ей брат.

— Тем более, что Марта уже уходит, — в тон ему продолжаю я и переспрашиваю с нажимом: — Ведь уходит же?

Тот нехотя кивает. Зарине явно не терпится возразить, но Тузар вперяет в нее недовольный взгляд, и она поджимает губы.

— Иди к себе, — с хваленой восточной выдержкой говорит сестре Данбеков.

А вот в Зарине покорности примерно, как во мне. Она заносчиво вздергивает подбородок и вылетает из комнаты как будто ее метлой вымели.

Вместо нее входит бородатый контрабандист и вопросительно глядит на Данбекова.

— Отвези девушку... — Тузар в свою очередь вопросительно смотрит на меня.

— На вокзал, — подсказываю ему, — и пусть сумку мне отдадут. Там деньги на билет.

— На вокзал, — кивает Тузар и делает шаг ко мне. Наклоняется совсем низко и шепчет: — А жаль. Мы могли бы поладить.

Я сомневаюсь, но решаю свои сомнения оставить при себе. Мне бы только выбраться отсюда, остальное мелочи.

Бородач выводит меня из дома, который оказывается роскошным особняком. На этот раз обходимся без мешка. Усаживает в автомобиль, сам садится на переднее сиденье. Со мной рядом садится его напарник, и машина трогается с места.

Мы едем долго, по моим подсчетам уже дважды можно сгонять к вокзалу и обратно. А мы никак не попадем в цивилизацию, все петляем по проселочным дорогам. Но лишь только я собираюсь возмутиться, автомобиль подъезжает к воротам, и я ошалело узнаю все тот же роскошный особняк. Только сзади, потому что мы въезжаем через задний двор.

Меня выводят из машины и ведут через черный ход. Поднимаемся по лестнице на самый верх — это не парадная лестница, а служебная, которая обычно ведет на чердак или техэтаж.

Нас привела на чердак, и когда я вижу тонкую стройную фигурку со сложенными на груди руками, глубоко вздыхаю.

— Ты серьезно думала, что я позволю тебе просто так уйти? — заявляет Зарина, но я молчу, потому что сказать мне решительно нечего.

Я оглядываюсь по сторонам — помещение не особо просторное. Ну хоть светло. И относительно чисто. Окно под самой крышей, но как ни крути, чердак намного предпочтительнее подвала.

И словно насмешка судьбы под стеной в ряд выстроились вазы. Большие, металлические и явно тяжелые. Они меня преследуют, эти вазы...

— Странные у вас порядки в семье, — замечаю осторожно. — Брат в одну дудку дудит, сестра в другую.

— Брат не знает, что ты здесь. — говорит Зарина и хищно ухмыляется. — Тузар слишком печется о своей репутации, зато моя репутация уже давно никого не интересует. И все благодаря Давиду.

— Если я правильно помню, то ты ему изменила. А в мире слишком ничтожен процент мужчин, которые от такого факта приходят в восторг, — не могу удержаться от замечания. Хотя сейчас не самое удачное время, чтобы читать Зарине нотации.

Но та на удивление реагирует довольно миролюбиво.

— Мне не повезло, — сокрушенно качает она головой, — Давид привез меня в клинику, и там я встретила врача, который меня зашивал. Он меня Данилевскому и сдал. Кто ж знал, что у Давида своя клиника!

— Что значит, зашивал? — непонимающе моргаю я. Зарина смотрит на меня как на древний манускрипт.

— То и значит. Я училась в Лондоне и не собиралась отказывать себе в удовольствии ради Данилевского. У меня там был парень, Эдгар. Мы с ним так зажигали! А когда Данилевский переехал в Европу, я зашилась. Переспала с Давидом, но иногда для разнообразия виделась с Эдгаром. Как залетела, ума не приложу, была уверена, что от Давида... Что ты так на меня смотришь? — восклицает недовольно Зарина. — А ты прям девственницей замуж вышла!

Уши и щеки ярко вспыхивают, и я опускаю глаза. Тут она права, чья б корова мычала... Чтобы скрыть неловкость, заявляю почти примирительно:

— В любом случае я не лучший способ ему отомстить.

Но Зарина не перестает удивлять.

— Это ты моему брату будешь рассказывать, — резко отвечает она. — Тузар тугодум, вот он и поверил. А я знаю Давида. Никто не знает его так как я. Данилевский никому не отдаст то, что считает своим.

Непонимающе моргаю.

— Кого ты имеешь в виду?

Зарина подбоченивается и подозрительно щурится.

— Ты правда дурочка или прикидываешься? Я видела, как Давид на тебя смотрит. Уж поверь, мне хорошо знаком этот взгляд.

— Какой?

— Собственнический.

— Послушай, — стараюсь говорить как можно более убедительно, — Данилевский развелся со мной и настоял, чтобы я уехала. Тузар эту информацию подтвердил. Ему ваш осведомитель доложил, ты ведь знаешь, кто он?

Но Зарина оставляет без внимания мою неловкую попытку вычислить крысу в замке Давида.

— Только такой как Тузар мог поверить, что Данилевский тебя отпустил, — жестко отвечает она. — Что же, пусть не обижается. С того момента, как Давид узнает, что ты здесь, я братишке не завидую.

Ясно. Дамочка решила подгадить брату. Мне это только на руку, но все же не могу не спросить:

— Ты хочешь подставить Тузара. Но почему? Он ведь твой брат!

— Потому что надоело! — еще немного, и у Зарины из ноздрей повалит дым. — Я такая же Данбекова и тоже имею право на родительские деньги. Вместо этого, чтобы купить себе прокладки, я должна идти на поклон к Тузару. Где справедливость? Даже охранников приходится шантажировать, на каждого компромат собирать, чтобы хоть как-то ими управлять.

Так вот в чем дело! В принципе, Зарину можно было бы и пожалеть. Продвигать идеи феминизма в стране, где женщину можно украсть как мешок картошки, идея так себе. А еще и играть против таких динозавров как Данбеков с Данилевским.

Я бы даже восхитилась Зариной, не втягивай она в свои грязные игры меня.

— То есть, ты хочешь прибрать к рукам родительские деньги? — озаряет меня. — И собираешься сделать это руками Давида?

— Он сотрет моего брата в порошок, — кивает Зарина, — из-за тебя.

— Мы точно об одном и том же Данилевском говорим? — уточняю я, с сомнением глядя на Данбекову.

— А разве у тебя два мужа Данилевских?

— У меня ни одного.

— Расскажи это кому-то другому.

Вновь за рыбу деньги... Так можно толочь воду в ступе до бесконечности.

К счастью, Зарине тоже это надоедает. Она желает мне не скучать, дверь с грохотом захлопывается, и я остаюсь одна. Съезжаю по стенке на пол и обнимаю колени.

Я хоть и не Тузар, но тоже слабо верю, что Давид бросится меня спасать. И что будет, когда Зарина это поймет? Ну не убьет же она меня в самом деле, на маньячку она похожа меньше всего.

Закрываю глаза и стараюсь не думать о Давиде, но сама только о нем и думаю.

Наверное, я задремала, уткнувшись лбом в согнутые колени. Поэтому когда слышу за окном гул, первым делом решаю, что он мне снится. Даже головы не поднимаю.

И только когда дверь от удара разлетается в щепки, понимаю, что это не сон.

В мою темницу вваливаются двое в черной полевой форме и с повязками на лицах, где сквозь прорези видны только глаза. Я ошалело поднимаюсь на негнущихся ногах.

— Ну все, хватит с меня, — говорю, нащупывая рукой вазу, — достали. Одни похитители. Вы хотя бы в очередь встаньте. У вас в стране кроме Чабехана еще кто-то работает? Кто-то создает национальный продукт? Или он тут один за всех пашет и налоги платит? Ясно теперь, почему он такой уважаемый.

Один из прибывших стаскивает маску и передо мной предстает раскрасневшееся лицо Росомахи.

— Мартуся, брось вазу. Это я, Антон. Мы прилетели за тобой.

Его спутник мне незнаком. Он выше Антона почти на голову, я ему и вовсе буду по плечо. Зато фигура закачаешься. Под черной форменной тканью хорошо видны перекатывающиеся мускулы. А какие бедра и ноги, ммм...

Но это я так, чисто с эстетической точки зрения рассматриваю.

Зато с нервной системой у парня беда, от каждого моего движения он дергается как припадочный. Того и гляди кинется на меня и станет отбирать вазу.

Да я бы и хотела, ее не подниму. Таких тяжеленных я еще не видела.

— А это кто? — киваю на спутника.

— Это? — как-то странно тушуется Антон. Тушуется и мнется. — Это мой пациент. Тот самый... — добавляет шепотом, вращая глазами, как будто я совсем безголовая. А я мучительно краснею.

Да поняла я, поняла. И с удовольствием приложила бы его вазой, если бы смогла поднять.

— Оставь вазу, Мартуся, — просит Росомаха, — и давай не задерживать Константина Марковича.

— Константина Марковича? А он где?

— В вертолете. За штурвалом.

— Какие все занятые, надо же, — бубню я и ахаю, потому что Росомахин пациент поднимает меня на руки.

— Что вы делаете? — дергаюсь, чтобы вырваться, но он держит крепко.

Мы бежим по крыше, точнее, бегут Росомаха и его пациент со мной на руках. Я изо всех сил упираюсь в широкую грудь локтями, потому что пациент так и норовит сильнее меня прижать.

А я не могу. Его тренированное тело так сильно напоминает мне о Давиде, что на глаза набегают слезы.

Как же я люблю его. Как же я хочу его видеть.

И я бы отдала все, что у меня есть, чтобы слова Зарины хоть на несколько процентов оказались правдой.

Вертолет грозной тенью нависает над крышей. Я бы с удовольствием полюбовалась на это величественное зрелище, но мужчины, как обычно, торопятся. И только когда оказываемся внутри, я с удивлением узнаю «Звезду смерти».

Мой носильщик плюхается вместе со мной назад, а Антон сменяет Аверина за штурвалом.

— Чего так долго? — недовольно кривится Константин Маркович, пересаживаясь на соседнее сиденье. Я уже поняла, что этому надутому индюку угодить очень сложно. Практически невозможно.

Как с ним только жена уживается? О том, что этот подозрительный юрист из клана Рокфеллеров женат, свидетельствует обручальное кольцо на пальце.

Смотрю на свою правую руку — там на безымянном пальце вместо обручалки светлый ободок. Я когда уезжала, оставила колечко в своей комнате на туалетном столике. Но сейчас ободок не видно, потому что Росомахин пациент утопил мою ладонь в своей ручище, обтянутой черной перчаткой.

Дергаю рукой, но тот только сильнее сдавливает клещи. А второй рукой крепко держит за талию, тесно прижимаясь бедром к моему бедру.

Откуда он вообще взялся?

Наверное, Антон позвал. Не знаю, от чего Росомаха лечил своего пациента, но тот выглядит здоровым как лось. И судя по активному процессу спасания меня, он явно в курсе, что в недалеком будущем станет отцом.

И меня это жутко нервирует.

— Мужчина, — говорю тихонько, пытаясь оторвать от себя его руки, — пожалуйста, прекратите меня трогать. Мне это неприятно.

Но он делает вид, что не слышит. Или в самом деле не слышит?

— Антон, — зову Росомаху, — скажите, вы своему пациенту делали операцию на слуховых каналах?

— Нет, — тот удивленно качает головой, — с чего ты взяла?

— А с того, — говорю сквозь зубы, — что я прошу, чтобы он убрал от меня свои руки. Но он прикидывается глухим.

Росомаха сдавленно хрюкает, Аверин картинно вздыхает. Зато мне удается оторвать и отбросить руку со своей талии. Впрочем, она тут же несмело ползет по коленке.

Но я уже не обращаю внимания, потому что мы пролетаем над замком Давида. Резко разворачиваюсь к окну, и рука сама слетает с моих коленей. Внизу проплывают величественные башни, сад, почти идеальная клякса пруда.

Уже порядком стемнело, поэтому в замке горит свет. И в спальне Давида тоже. В той спальне, где прошла моя самая прекрасная в жизни ночь...

Вертолет летит по кругу, и я вижу за шторой в окне силуэт, сидящий в кресле.

Как ни стараюсь крепиться, слезы сами собой текут бесконечными струйками. Замок отдаляется, а я не могу оторвать взгляд от силуэта в окне. Почему мне кажется, что он сейчас тоже страдает?

Мой невозможный, гордый, самовлюбленный, но при этом такой уязвимый и сентиментальный муж. Пусть он уже и не муж, но моим любимым мужчиной он быть не перестанет никогда.

Всхлипываю, вытираю ладошками глаза, и лишь сильнее размазываю по щекам слезы. За спиной подозрительно громко пыхтит Росомахин пациент, его руки не оставляют попыток заключить меня в кольцо. А я не перестаю эти попытки пресекать.

Константин Маркович не выдерживает первым, разворачивается вместе с креслом и подает мне упаковку бумажных платочков.

Беру пачку и рыдаю навзрыд, вспоминая, как на этом месте стояло кресло Давида, когда он вез меня в замок после свадьбы. Как же я буду жить без него?..

Слезы текут и текут, уже все платочки мокрые. Вытираю глаза, комкаю салфетки и сую соседу. Тот безотказно подставляет руки и вздыхает шумно, будто рядом работает насосная станция. Ну хоть какая-то от него польза.

Аверин внимательно наблюдает за мной и протягивает еще одну пачку.

— Было бы за кем убиваться, — произносит он сурово, качая головой.

— Ничего вы не понимаете, — шмыгаю я носом, — так что лучше помолчите. Поделились платочками, и спасибо.

— Напротив, я как раз очень хорошо все понимаю. И убежден, что ваш муж бесчувственный чурбан, — заявляет тот непререкаемым тоном.

— Неправда, — вступаюсь я за Давида, — он просто не любит выставлять свои чувства напоказ. Я лучше вас знаю, каким он может быть. На самом деле он романтичный и очень чувственный!

— Бессердечный эгоист! — невозмутимо продолжает Аверин.

— Вы просто его не знаете! — вскидываюсь возмущенно. — А кто, по-вашему, оплатил лечение сыну Иласа, когда ему понадобилась операция? Все-все расходы на себя взял. А когда Аслан сломал ногу, кто его на себе несколько километров тащил? А для старого Заурбека кто специальную должность придумал — каждое утро проверять крысоловки, потому что Заурбек впал в депрессию, когда его на пенсию отправили? Думаете, он не знает, что персонал подворовывает? Да знает прекрасно. Он бы их давно разогнал, этот замок очень невыгодно содержать. Но Давид чувствует ответственность перед работниками, ему их всех жалко оставить без работы. Потому и позволяет, пока те не сильно наглеют. А вы говорите...

Меня подводит голос, я громко всхлипываю. Совершенно случайно обнаруживаю, что сосед совсем распоясался и прижимает мои руки к своему лицу. Воспользовался случаем, пока я отвлеклась. С возмущением их отбираю, а Аверин тем временем не унимается.

— Надменный говнюк.

Тут мне возразить нечего.

— Я все равно его люблю, — с горечью шепчу, опуская голову, — и мне все равно, какой он. Для меня он самый лучший, я его любым любить буду.

Мой сосед хоть и со странностями, но, похоже, человек неплохой. По крайней мере, ко мне он проявляет искреннее сочувствие, а на последних словах едва не рыдает вместе со мной.

— Правильно, Мартуся, — одобрительно отзывается из-за штурвала Росомаха, — если любить, то только так, целиком и безоговорочно. А то, кто б говорил...

— Он больше не мой муж... — шепчу потерянно, — мы развелись.

Аверин выгибает бровь в сторону Антона, пренебрежительно хмыкает и достает из-под сиденья кожаную папку.

— Вы как хотите, а я больше на это спокойно смотреть не могу.

Вынимает из папки скрепленные листы и протягивает мне.

— Что это? — смотрю с опаской. Меня теперь пугают любые бумаги.

— Это яркий пример того, как молоденькие глупые девчонки не глядя подмахивают важные документы. Что вы сегодня подписали, знаете? А, Марта Константиновна? — спрашивает он меня, а я таращусь на документ.

Внизу стоит моя подпись, и не одна. На каждом листе стоит. Это явно те бумаги, что я подписывала днем в кабинете Давида. Но вот содержание...

— Я, Марта Данилевская, настоящим документом обещаю любить и боготворить своего мужа до конца своих дней, — читаю вслух, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Поднимаю глаза на Аверина: — Это что вообще такое?

— Читайте, читайте дальше, Марта Константиновна, — поощрительным жестом приглашает Аверин. — Раз уж не удосужились прочесть, когда подписывали.

Я и читаю.

— Пункт первый. Обязуюсь слушаться мужа по мере своих возможностей и никогда не применять вазы и другие предметы в качестве метательных орудий. Пункт второй... Там что, весь документ в таком духе? — спрашиваю Аверина.

Тот слишком красноречиво молчит, чтобы у меня оставались еще какие-то сомнения.

— Но кто писал эту ерунду?

— Ваш муж — все еще действующий, заметьте! — поднимает вверх палец Константин Маркович, — попросил меня быстро сварганить договор. Выдал краткие тезисы, вот я и набросал...

— Да разве это договор! — возмущенно шлепаю свернутым в трубочку документом по оплетающим меня рукам Росомахиного пациента. — Это же какой-то бред!

— Ну почему сразу бред, — туманно возражает Аверин. — Что мне велело сердце, то я и писал.

— Вы же юрист! А здесь нет ни одного юридического термина!

— Он такой юрист, как я гинеколог, — язвительно хмыкает Росомаха, и я ощущаю мягкий толчок.

Мы приземляемся. Антон глушит двигатель, лопасти винта вращаются все медленнее и медленнее, пока не останавливаются окончательно. Я выглядываю в окно и ахаю — прямо за выложенной камнями вертолетной площадкой виднеется знакомый дом.

Дом, с которого все началось. Ненавистный дом Сосланбека.

— Куда вы меня привезли! Я туда не пойду! — восклицаю возмущенно и бросаюсь к двери. Но меня удерживают руки в перчатках. Сильные такие руки. И держат крепко, не отдерешь.

— Отпустите меня, откройте двери! — я брыкаюсь и отбиваюсь. — Выпустите меня немедленно!

— Пошли, пускай сам выкручивается, — говорит Аверин Росомахе, и они оба спрыгивают на землю. А я остаюсь наедине с практически незнакомым мне мужчиной.

Он не оставляет попыток меня обнять, я разворачиваюсь к нему лицом и умоляюще складываю руки на груди.

— Послушайте, не знаю, как вас зовут, — говорю просительно, пытаясь заглянуть в прорезь повязки, — я не держу на вас зла. Я тоже перед вами виновата, мне не следовало обманывать Росомаху. То есть, Антона. Но в ту ночь я не отдавала отчет своим действиям, потому что выпила ваше лекарство. Мы оба стали заложниками ситуации. И то, что я жду... что у меня будет... что я беременна от вас, ничего не меняет. Поймите, я очень люблю своего мужа. Даже если он от меня отказался, я все равно...

— Не отказался, — слышу глухой голос, от которого волоски по всему телу становятся дыбом, — как я мог отказаться от тебя, Марта? Я ведь так тебя люблю! Тебя и его.

Мой странный сосед становится на колени, стягивает с головы повязку и утыкается мне в живот, крепко обхватив за талию.

— Давид? — шепчу я, скользя по опасной грани между обмороком и безумием. — Давид, это ты?

— Я, Марта, я, — глухо говорит он мне в колени, — всегда был, с самого начала. Прости меня, прости, моя любимая, я должен был сразу после свадьбы отправить тебя в безопасное место. Если бы я только знал... Но я не мог отпустить тебя, я помешался на тебе, мне хотелось, чтобы ты была рядом. Если бы я знал, что ты... что наш ребенок... я бы ни за что не стал...

— Но ведь ты, — перебиваю шокировано, упираясь в умопомрачительно широкие плечи, — ты же не можешь ходить! Ты все это время... в кресле... Я думала... ты же неходячий!

— Марта, — Давид берет мои руки и осторожно целует ладошки, а потом трется о них колючими щеками, — только такая неопытная и наивная девочка как ты могла в это поверить. Если бы я был неходячим, я бы и половины того не смог, что мы с тобой исполняли в постели... и в бассейне...

Он знакомо мурлычет и принимается за коленки, поэтому я прекрасно представляю, чем это закончится. Ну и что, что мы в вертолете. Сильнее упираюсь в плечи и отталкиваю увлекшегося мужа. Как выяснилось, еще действующего.

— Но зачем? — спрашиваю потрясенно. — Зачем ты меня обманывал?

— Я не обманывал, так было нужно, Мартуся, — отвечает он, сгребая мои руки в свои. — Никто не должен был знать, что я могу ходить. Да я и на ноги встал совсем недавно. Антон меня прооперировал еще в прошлом году. Я долго восстанавливался, затем понадобилась еще одна операция, коррекционная. И снова долгая реабилитация. Но то, что меня успешно прооперировали, должно было остаться тайной, поэтому сначала я летал на реабилитацию к Антону в Мюнхен. А потом он стал прилетать сюда. Мы сняли дом у Сосланбека. Здесь я мог тренироваться под его наблюдением, не опасаясь, что меня вычислят. Дом далеко в горах, на отшибе, даже Сосланбек меня ни разу не видел, только Антона.

— А еще здесь можно вволю пользовать девиц из массажного салона Лейлы, — говорю лишенным всяких эмоций голосом, скручивая в трубочку договор.

— И это тоже, — простодушно признается этот коварный развратник, — я же в замок вызывать никого не мог, были свои причины. В тот вечер нам отзвонились, сказали, что девушка выехала. Но машины долго не было, и Антон поехал им навстречу. Увидел, что на трассе случилась авария. Девушка, которую отправила ко мне Лейла, испугалась полиции и спряталась в кустах. Антон ее привез в дом, обработал раны и отправил спать. Я понял, что мне ничего не обломится, и решил пройтись перед сном. На столе увидел таблетки — еще и удивился, что их меньше чем обычно — выпил и вышел во двор. А когда вернулся, нашел у себя в кровати тебя...

Я с достоинством молчу и продолжаю аккуратно сворачивать листы в трубочку. А мужа несет в припадке откровенности.

— Я той ночью с ума по тебе сошел, Марта. Особенно когда понял, что ты... что я тебя... Что это твой первый раз. Ты вела себя странно, но я списал все на шок после аварии. Еще подумал, какая девочка ответственная...

Шумно выпускаю воздух через ноздри, но все еще героически молчу. Пускай выговорится!

— Утром Антон уехал, а ты не шла у меня из головы. Я решил забрать тебя у Лейлы, позвонил в салон. И представь мой шок, когда она сказала, что девушку, которую отправляли ко мне, еще вчера с места аварии отвезли в больницу. Тогда я начал тебя искать. По городу прошли слухи о приемной дочери Азата, которую похитили и увезли в дальнее село в горах. Это село недалеко от дома Сосланбека, поэтому я дал задание своим парням нарыть о тебе информацию. И когда узнал тебя, сразу принял решение жениться.

— Особенно когда выяснилось, что я невеста Данбекова, — продолжаю бесцветным тоном, но Давид упрямо мотает головой.

— Нет. Поверь, Марта, дело не в Данбекове. Я чувствовал вину за то, что лишил девственности невинную девушку. Твой отчим выдал мне свою версию, объяснив, что ты сделала это, чтобы не представлять интереса для местных женихов. Из протеста. Он сказал, что ты хочешь вернуться в Европу. Поэтому я принял тебя за несерьезную легкомысленную девушку со свободными нравами, которая по какой-то своей причине оставалась до этой поры девственницей. Но все равно я нес за тебя ответственность. Связался с Азатом и сделал предложение как у нас принято, с соблюдением всех правил и договоренностей. Но ты упорно мне отказывала. Я следил за тобой, буквально за каждым твоим шагом. А мои парни провели свое расследование и выяснили подробности твоего похищения. Я понял, почему ты назвалась Мадиной, когда они вышли на твоего сводного брата, Хамзата и его сестру.

— Мадина еще та засранка, — замечаю я, не сдержавшись. Давид улыбается, и у меня учащается пульс.

— Главное, что она согласилась продать мне твой кулон, и тогда ты дала согласие на брак. Я едва дожил до свадьбы. Я представлял себе наш брак сплошным фейерверком из эмоций и секса, а ты вогнала меня в ступор своим убийственным сопротивлением. Я не знал, что думать. И что делать.

— Ну додумался же в итоге, — снова вырывается у меня.

— Так я из кожи вон лез, чтобы тебя завоевать! Чтобы тебя соблазнить. Меня восхищала твоя стойкость и одновременно злило, что ты в первый раз отдалась незнакомому мужчине без всякого сопротивления, а меня и близко не подпускаешь. Законного мужа со всеми документами. Мне повезло, что во сне ты становишься такой разговорчивой. Когда я это понял, то стал приходить к тебе по ночам.

Меня осеняет, и я вперяю в Давида остекленевший взгляд.

— Значит... значит это была не бабуля? А ты?

— Я, Мартуся, конечно я. Если бы ты знала, какой это кайф просто лежать с тобой, когда ты мирная и ласковая. Не язвишь, не выкаешь и не бросаешься вазами. Не подслушиваешь, не рисуешь меня возле плахи с топором. А просто сопишь мне в шею...

Давид снова мурлычет в опасной близости, и я с отчаянием обнаруживаю его возле себя на сиденье, скользящего губами по моей шее. Как это я так заслушалась...

Упираюсь локтями в грудь мужа. Какая же она крепкая и твердая! А я, дурочка, думала, это моя бабуля так усохла.

— Но как ты умудрялся ко мне войти, если я каждую ночь запирала дверь?

— Так ведь это замок, Марта! А что за замок без потайных коридоров?

— Ну что же, ты своего добился, Давид, можешь быть доволен, — говорю, отпихивая его на безопасное расстояние. — Влюбил в себя, объездил, приручил дикарку. Все как ты говорил Данбекову. Можешь праздновать победу.

— Я? Данбекову? Я не обсуждал тебя с Тузаром, Марта. Никогда, — на лице Давида отражается неподдельное удивление, и я теряюсь в сомнениях.

Достаю из сумочки телефон и нахожу запись, которую прислала мне Зарина. Давид слушает с недоуменным видом, а потом выдыхает с видимым облегчением.

— Марта, любовь моя, как ты могла подумать, — страстно обнимает он меня, — разве я стал бы так о тебе говорить? Этому разговору лет семь или шесть. Мы с Тузаром тогда еще считались друзьями. У моей матери есть конюшни, и я одно время увлекался лошадьми. Я купил на бегах кобылку, вот о ней мы и говорили. Я тогда многое обсуждал с Тузаром.

— Не называй меня так, — шепчу я, отворачиваясь, но Давид берет меня за подбородок и поворачивает обратно.

— Я тебя только так и буду называть. Моя любовь. Моя жизнь. Мое счастье. Когда я понял, почему ты так вела себя в ту ночь, готов был сам себе морду набить. И теперь даже рад, что ты так долго держала меня на расстоянии. За это время я понял, какое сокровище мне досталось. Не легкомысленная девчонка, а сообразительная, умненькая, открытая и бесхитростная девушка. Это кроме того, что потрясающе красивая и сексуальная... Моя самая прекрасная жена... — его руки уже забираются под платье, а губы шепчут прямо в губы.

— Давид, — шепчу в ответ, — ты ведь хотел фейерверк? Из эмоций и секса?

Он замирает, скосив на меня глаза, а затем недоверчиво кивает.

— Так получай!

И от всей души луплю по щекам свернутым в трубочку договором.

— Стой, Мартуся, подожди! — хватает меня за запястья Давид.

— Что еще? — спрашиваю недовольно, сдувая прилипшую к лицу прядь.

Прядь не слушается, падает обратно, и я ее снова сдуваю. Тем временем муж бережно вынимает из моих рук договор.

— Жалко, помнется. Все-таки документ. Вот возьми, — нащупывает под сиденьем продолговатый предмет и подает мне.

— Это что такое? — недоуменно кручу предмет в руке. Он напоминает мне тубус, только небольшого размера.

— Рукопись, — отвечает Давид, — которую я собирался продать. Она внутри, а футляр твердый. Им тебе точно будет удобнее.

— Может, у тебя здесь где-то завалялась ваза? — спрашиваю с надеждой.

— Вазой нельзя, — качает головой Давид, — ты договор подписала. А про рукописи там ничего не сказано.

— Погоди, это случайно не та рукопись, из-за которой тебя чуть не убили? — расширяю глаза.

— Никто меня не убивал, сердце мое, покушение было подстроено. Авериным.

— А разве машина не перевернулась?

— Перевернулась. Ну подумаешь, перестарались. Бывает...

Размахиваюсь и луплю мужа футляром по плечам.

— Значит, подстроили они. А я так переживала! Вот тебе, вот! Бессовестный! Правильно про тебя Константин Маркович говорил. Будешь знать, как по проституткам бегать! А это тебе за бабулю!..

Но Давид лишь блаженно щурится и спрашивает:

— Мартуся, это потому, что ты меня любишь, да? И потому что ревнуешь? Ну хоть немного есть, да? Скажи, что любишь и ревнуешь, Марта, я тебя так люблю!..

Надолго меня не хватает, я быстро выдыхаюсь, и муж заботливо вытирает мне лоб своей повязкой для лица.

— Ласточка моя! Моя красавица! Умаялась?

— Здесь душно, — жалуюсь ему, — и рукопись у тебя неудобная. И ты высокий. Попробуй до тебя дотянись!

Утыкаюсь в него лбом, чтобы выровнять дыхание. Давид прижимает меня щекой к своей груди, гладит по спине и шепчет в ухо так, что мурашки расползаются от позвоночника по всему телу.

— Марта, а давай мы с тобой как-нибудь еще попробуем, только с флоггером? У меня есть. И стеки есть. Хочешь, я тебя... Я легонько...

— Так и знала, что ты извращенец! — отвечаю ворчливо, а сама сжимаю коленки, потому что представляю себе, как он меня...

Его губы нетерпеливо находят мои, и мы целуемся так сладко, как еще ни разу не целовались. Долго—долго целуемся, пока муж не отстраняется с явной неохотой.

— Пойдем в дом, — он встает и легко поднимает меня на руки, будто я перышко.

— Зачем? — мне совсем не хочется ни в какой дом. Мне и в вертолете хорошо.

— Узнаешь, почему я должен оставаться в кресле. Это план Аверина, и лучше будет, если он расскажет тебе сам.

Давид вносит меня в знакомую гостиную, где на знакомом роскошном диване сидит Росомаха, закинув руку на спинку. Напротив него в таком же роскошном кресле расположился Константин Маркович.

Перед ними на низеньком столике стоят кофейник, чашки и блюдо с бутербродами из лепешек, зелени, сыра и ветчины. Увидев нас, мужчины оживляются, на их лицах читается явное облегчение.

— Дава, сажай ее сюда, — хлопает по дивану Росомаха. — Мартуся, будешь бутерброд?

— Я сам накормлю свою жену, — отвечает мой муж ревнивым тоном, а я сглатываю слюну и почему-то краснею.

— Ей нельзя кофе, Дава, — вмешивается Константин Маркович. — Принеси жене чай.

Давид бережно усаживает меня на диван, заправляет за ушко ту непослушную прядь и уходит на кухню. А я замечаю, что прихватила с собой рукопись и поспешно на нее сажусь, чтобы не задавали лишних вопросов. Муж возвращается с большой дымящейся чашкой и садится между мной и Росомахой.

— Этот диван вообще не вписывается в интерьер, — говорю, проводя ладонью по дорогой ткани.

— Когда Антон снял этот дом, я распорядился отремонтировать ванную и купить кое-какую мебель, — объясняет муж и поворачивается к Аверину. — Расскажи ей все.

К моему безграничному удивлению, тот не начинает изображать из себя принца крови, а говорит вполне нормальным тоном.

— Это началось еще позапрошлой зимой, перед Рождеством. Давид нанял меня для одной небольшой истории, связанной с террористами. А она оказалась большой, еще и с продолжением. Если коротко, то ваш муж давно сотрудничает со спецслужбами, выявляя и перекрывая финансовые потоки, которые используются для поддержки террористических организаций.

— Моего отца убили представители одной из таких группировок, — негромко вставляет Давид, обнимая меня и прижимаясь сзади.

— Так получилось, что одним из источников оказался наш общий друг господин Данбеков, — продолжает Аверин, и я от неожиданности икаю.

— Как Данбеков? Неужели Тузар террорист? Он вообще не похож, а вот его сестрица настоящая террористка в юбке.

— Сам Данбеков конечно же не террорист, — соглашается Аверин, — он привлекает финансовые потоки. И если удастся его изолировать, это будет большой успех. А там уже по звеньям можно будет раскручивать всю цепочку. Но проблема в том, что Данбеков неуязвим. Почти.

Аверин наклоняется над столиком и наливает себе кофе, а я в полном шоке прижимаю ладони к щекам.

— И это «почти» — мой Давид?

Константин Маркович выгибает брови и смотрит на меня со смесью изумления и восторга, будто я выдала наизусть доказательство теоремы Ферма. Давид молча целует меня в плечо.

— Абсолютно верно, — кивает Аверин, — ваш муж — то самое слабое звено, которое позволит упрятать за решетку Данбекова. Мы его спровоцировали, пустив слух, что Давид готовит к продаже рукопись. Ту, из-за которой у них началась вражда. Инсценировали покушение на Давида, которое якобы оказалось неудачным с расчетом на то, что Данбеков клюнет. И он клюнул.

— Постойте, — сдавливаю руками виски, — вы хотите сказать, Тузар поверил, что кто-то охотится на Давида и рукопись? А значит, если он под шумок попробует его убить, следствие пойдет по ложному следу?

— Именно так, — Аверин откидывается на спинку кресла, и теперь в его взгляде сквозит неприкрытое уважение. Давид целует меня в макушку и, кажется, сейчас лопнет от гордости.

— Но зачем это Тузару? — не могу сообразить я, щелкая пальцами, а потом замираю. — Только не говорите... Не говорите, что он уже один раз попытался.

Мужчины переглядываются и одобрительно хмыкают.

— Снова угадали, Марта Константиновна! — Аверин внимательно всматривается в мое лицо. — А сколько вам лет, напомните?

— Двадцать, — недоверчиво кошусь на Давида, он целует меня в ухо со словами «моя умница». Аверин задумчиво разглядывает потолок.

— А как звали вашу маму?

— Лариса, — озадаченно отвечаю, и он прикрывает глаза, будто что-то высчитывает.

— Н-нет, нет, — качает головой и только потом замечает вперившиеся в него взгляды Давида и Росомахи. — Не смотрите на меня так. Это не я. Просто совпадение.

— Так что там с Данбековым? — зову я отвлекшихся мужчин.

— Ты правильно догадалась, Мартуся, — первым отзывается Антон, — это Данбеков хотел убить Давида несколько лет назад, когда подрезал ему трос для банджи-джампинга. Не сам подрезал, понятно, это сделали по его приказу.

— Кто-то из тех, кто всегда рядом, — медленно проговаривает Аверин, — из тех, кому больше всего доверяют.

— Не представляю, — восклицаю в отчаянии и оборачиваюсь к Давиду, — не представляю, кто это может быть.

— Я тоже не представлял. Потому и должен был продолжать изображать беспомощного инвалида, Марта, — говорит он, придвигаясь еще ближе. — И камеры везде натыканы не для того, чтобы следить, кто сколько украдет сковородок. Они наблюдали за мной, а я позволял это делать, усыпляя их бдительность.

— Кто? — спрашиваю почти беззвучно.

— Селим, — отвечает Давид, и я не могу сдержать вздох облегчения.

— Как хорошо, что не Анзор. И не Зураб.

— Анзор и Зураб ждали тебя в аэропорту по моему приказу, — Давид хоть и удивлен, но ничего не спрашивает. — Они должны были лететь с тобой в Мюнхен, там у меня на год выкуплены апартаменты в отеле. И там же моя клиника.

— Ваш муж узнал о беременности и запаниковал, — поясняет Аверин. — Было очень неосмотрительно с его стороны оставлять вас в замке после свадьбы. Для нас его женитьба в принципе оказалась полной неожиданностью и, скажем, никто этому не обрадовался. Одно время я даже был уверен, что весь наш план летит к чертям.

Представляю, как он нудил и всех доставал, и ехидно ухмыляюсь. Но только про себя.

— Я тебе говорил, что в этой истории замешано слишком много людей, — целует меня в затылок Давид.

— И не одной страны, — не скрывает недовольства Константин Маркович, как будто мы с Давидом подростки, которых застукали в туалете.

— Теперь ты понимаешь, зачем было нужно, чтобы Тузар поверил в наш развод? — обнимает меня Давид. — Все должно было выглядеть так, будто я выставил тебя из замка. Но Селим, наверное, не успел ему донести...

— Успел, — оборачиваюсь к мужу, — Данбеков предложил отомстить тебе и украсть рукопись. Я отказалась. Он отпустил меня, но Зарина приказала охранникам вернуть меня обратно в дом, чтобы подставить брата.

— Я знаю, сердце мое. Не один Тузар умеет внедрять шпионов.

— Нам пора, Давид, — негромко зовет Антон. Муж на миг сдавливает меня в объятиях и поднимается с дивана.

— Ты куда? — спрашиваю растерянно.

— Я должен сыграть свою роль до конца, Марта, — говорит он, и у меня дрожь идет по телу от его тона.

— Я жду в «Наутилусе», — коротко кивает Росомаха и встает следом.

— «Наутилус»? — спрашиваю удивленно. — Это что такое?

— Мой вертолет. Только он больше не «Наутилус», Антон, теперь это «Звезда смерти», — улыбается Давид одними уголками губ и выходит из гостиной.

Он возвращается спустя некоторое время, и я восторженно залипаю на том, какой красивый мужчина мой муж и как ему идет костюм. Как сексуально брюки обтягивают узкие бедра, а пиджак подчеркивает широкие плечи.

Давид протягивает руку, подает с телефона сигнал, и в центр гостиной выезжает кресло, которое до этой поры незаметно стояло в углу. В груди все заходится от щемящей боли, когда муж садится в кресло в такой знакомой позе — наклонившись вперед и широко расставив ноги.

Не сдерживаюсь и бросаюсь ему на шею.

— Останься, Давид, я так боюсь за тебя. Прошу, не уезжай!

— Ну что ты, сердце мое, не надо бояться, — Давид усаживает меня на колени так, как усаживал раньше.

Я смахиваю с ресниц слезы и зацеловываю его лицо, обхватив руками. И если это смущает Аверина, то это его личные проблемы.

Но Константин Маркович лишь тактично хмыкает и отворачивается.

— Не плач, любовь моя, со мной все будет хорошо. Особенно если ты наденешь вот это, — Давид вытирает мои глаза, достает из кармана кольцо и надевает мне на палец. — Только обещай, что больше никогда его не снимешь. Обещаешь?

Я киваю так интенсивно, что соленые брызги летят на идеально выглаженный костюм.

Давид целует меня в лоб, ссаживает с колен и выезжает из дома.

Только теперь я обращаю внимание, что все ступеньки здесь оборудованы пандусами.

Удаляющийся гул вертолета говорит о том, что Давид с Росомахой улетели, и меня прорывает. Реву и не могу остановиться. Ну какой идиот придумал этот план?

— Вы совершенно напрасно так себя изводите, — слышу над головой спокойный голос, и передо мной появляется упаковка бумажных платочков.

Ой, а я совсем позабыла о Константине Марковиче.

— Зачем было делать из Давида приманку? Обязательно им так рисковать? Спасибо, — всхлипываю, раскрывая упаковку. — И какой только идиот такое придумал?

— Ну... — неопределенно тянет Константин Маркович, — вообще-то это мой план. Немного доработанный и согласованный с местными силовиками. Но в целом мой.

Ах да, Давид об этом говорил.

— Не думайте, что я буду извиняться, — бубню, шмыгая носом. — Это мой муж там рискует собой, а не вы.

— Я обычно всегда так работаю, — пожимает плечами Аверин, — это мой стиль. На живца. Должен заметить, самый действенный.

— Разве нельзя было придумать что-то другое?

Константин Маркович демонстративно поджимает губы.

— В прошлый раз меня подключили уже в процессе, можно сказать, на завершающей стадии. В итоге эти двое устроили феерическую гонку на вертолетах в лучшем стиле голливудских боевиков — с перестрелками и воздушными боями. С учетом того, что Данилевский тогда был реально привязан к креслу, а боевой опыт Антона имеет определенный срок давности, сами понимаете, какой был результат. И в этот раз я согласился принять во всем этом участие исключительно при условии, что всю операцию от начала до конца разрабатываю я. У меня все продумано. И ни разу, услышьте меня, Марта Константиновна, ни единого раза мой план не давал осечку.

— А вы вообще кто? — смотрю на него с определенной долей восхищения. Такого самомнения я в своей жизни еще не встречала.

— Я решаю определенные задачи, — туманно отвечает Аверин, — чаще всего, когда больше никто не может их решить. И я уже заработал определенную репутацию, которую у меня нет ни малейшего желания терять. Так что я заведомо не берусь за работу, если не уверен в успехе. К тому же у меня семья и дети, поэтому с некоторых пор я предпочитаю проекты, где любой риск сведен к минимуму.

Он встает и уходит, а через несколько минут возвращается и ставит передо мной тарелку с нагретыми бутербродами и горячий чай.

— Вы? — говорю потрясенно. — Вы подогрели мне бутерброды?

— Разве я похож на снеговика, у которого вместо рук торчат ветки? Что может мне помешать нагреть в микроволновке бутерброд?

— Нет, но вы такой... — ищу подходящие слова, не нахожу и сдаюсь. — Спасибо, Константин Маркович.

Он облокачивается о спинку дивана, на котором я сижу, и говорит очень убедительно, при этом буквально надо мной нависая.

— Марта, там замок забит спецназом. Селим прямо сейчас дает показания. Он готов сотрудничать с властями и будет делать все, что ему скажут. Буквально через пару часов Данбеков сам полезет в ловушку, которую мы ему приготовили. Но для этого нужен Давид. Живой и настоящий. А вам нужно съесть эти бутерброды, выпить чай и лечь спать. Это будет лучше всего и для вас, и для вашего ребенка.

Живой и настоящий...

Вскидываю голову. Силуэт за плотной шторой в светящемся окне, сидящий в кресле и выворачивающий мне душу...

— Когда мы пролетали над замком, я видела в окне манекен? — спрашиваю Аверина. Он изумленно выгибает бровь.

— Да. Данилевский ввел правило, что вся прислуга по окончании рабочего дна покидает замок. Но когда ему надо было отлучиться, мы придумали оставлять в спальне или кабинете манекен, чтобы его было видно из окна.

Я ем бутерброд и запиваю чаем, внезапно почувствовав дикий голод, а Аверин сверлит меня непонятным взглядом.

— Напомните, в каком месяце у вас день рождения, Марта?

— В марте, — отвечаю с набитым ртом.

— А маму точно зовут Лариса?

— Угу.

Он старательно морщит лоб и даже загибает пальцы, но в итоге лишь разочарованно вздыхает.

— Константин Маркович, а можно вопрос? — смелею я, пока он занят расчетами. Удосуживаюсь благосклонного кивка. — Вы когда меня увидели, на вашем лице было написано такое облегчение, как будто вы несли бетонную плиту, а затем ее с вас сняли.

— Верно. Я слышал, что жена Данилевского красивая девушка. И мне было приятно в этом лично убедиться. А когда я обнаружил, что вы вдобавок обладаете острым умом, почувствовал насказанную радость. За Давида. Все, Марта, хватит болтать, мне пора работать. А вы допивайте чай и отправляйтесь в вашу с Давидом комнату. Второй этаж направо. Сами найдете или вас проводить?

— Найду.

Доедаю все до последней крошки, допиваю чай и даже мою посуду. А затем иду к лестнице, прихватив с собой футляр с рукописью.

Та поспешность, с которой Аверин съехал с ответа, наводит на определенные выводы. Я не заметила за ним особой любви к Давиду, скорее, наоборот. Тогда откуда такая забота о его семейном счастье?

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​В общем, понятно, что ничего не понятно. Ясно только одно — Аверин та еще темная лошадка.

Поднимаюсь по лестнице наверх и сворачиваю направо. Направо, а не налево!

Берусь за ручку, открываю дверь и останавливаюсь на пороге с бешено колотящимся от волнения сердцем.

Здесь мы впервые встретились с Давидом. Пусть не совсем нормально, но все-таки.

Прохожу внутрь, с интересом осматриваюсь по сторонам. Я и помню, и не помню. Как будто мне снился сон, нечеткий и размытый. Я и Давида самого не помню...

Широкая кровать, шелковые простыни. Вот их я как раз помню.

Иду в душ, прежде порывшись в шкафу и найдя там запасную футболку мужа и чистое полотенце. А вот душ я помню лучше, там я была еще до того, как ошибочно приняла лекарство Давида.

Забираюсь под простыни и закрываю глаза, но сон не идет, хоть тело и ломит от усталости. Поворачиваюсь, чтобы включить ночник, и вижу на тумбочке футляр.

Рукопись. Интересно было бы взглянуть. Хотя бы одним глазком.

Разве Давид будет против, если я просто посмотрю?

Осторожно открываю футляр и несколько минут недоуменно пялюсь на свернутые в трубочку листы формата А4. Два листа.

Где-то я их видела.

Разворачиваю листы и заливаюсь мучительным румянцем.

Это мои требования, которые я расписала Давиду. Условия, на которых я соглашалась выйти за него замуж.

Чтобы господин Данилевский не ходил по дому в пижаме или подштанниках. Чтобы не включал громко телевизор. Чтобы не заставлял меня вместе с ним смотреть новости.

С датой и подписью господина Данилевского.

Узнай Данбеков, что именно он мечтает заполучить, его бы удар хватил. Не понадобилось бы никакого Аверина с его ловлей на живца.

Я все-таки проваливаюсь в сон. Но сон этот тревожный и неглубокий, и как только слышится скрип открывающейся двери, я сразу просыпаюсь.

Комната освещена тусклым светом ночника. В дверях появляется высокая фигура, и я приподнимаю голову.

— Давид! Ты вернулся!

Он входит в комнату. На обнаженном торсе блестят капельки воды, от влажных волос умопомрачительно пахнет дорогим мужским гелем для душа.

Давид стягивает простыню, ложится сверху, и я задыхаюсь от захлестнувших ощущений, вызванных знакомым запахом и тяжестью мужского тела. Они будоражат, разгоняя по телу дрожь, легкую как пузырьки шампанского.

Его нетерпеливые руки ныряют под футболку и гладят живот.

— Как вы? Я думал, вы спите.

— Все хорошо, любимый, — кладу на его руки свои, и мы торопливо целуемся. Руки мужа поглаживают живот все более настойчиво.

— Как там наши бабочки? — шепчет Давид на ушко. — Порхают?

— Откуда ты знаешь про бабочек? — тянусь к нему и обвиваю загорелую шею.

— Ты проговорилась в самую первую встречу.

— Я не помню, — говорю разочарованно.

— А что ты помнишь? — шепчет мне в губы муж, прикусывая сначала верхнюю, потом нижнюю губу.

Я краснею, потому что больше вспоминается, что Давид тогда делал, а не говорил. И хоть в полумраке ему не видно моего румянца, он безошибочно разгадывает причину моего молчания.

— Правильно, сердце мое, мы потом будем разговаривать. А сегодня я наговорился, больше не хочу. Хочу тебя любить...

Он подтягивает меня за коленки и нависает сверху.

— Марта, — хрипло говорит муж, — какая же ты красивая. Поверить не могу, что моя...

А меня вдруг пронзает мысль, от которой я даже вскрикиваю.

— Что, тебе больно? — вскидывается Давид.

— Нет. Давид, скажи, — обхватываю его лицо и пристально вглядываюсь, — это точно был ты? Ты меня не обманываешь?

— Почему ты мне не веришь, Марта? — муж порывается меня поцеловать, но я держу его на расстоянии.

— Ты столько дурил мне голову, что я ничему не удивлюсь, — отодвигаюсь с подозрением, но Давид возвращает меня обратно.

— Ты хочешь, чтобы я сделал тест ДНК, когда родится Давид Давидович?

— Почему сразу Давид Давидович? — упираюсь ему в плечи. — Я вообще девочку хочу.

— Я тоже хочу девочку, — соглашается муж, — но сначала Давид Давидович. А теперь держись, Марта.

— Зачем? — от его хриплого голоса у меня сбивается дыхание.

— Я буду тебе доказывать, что тогда это был я. Прошлой ночью я был слегка ограничен в возможностях...

И с первым же доказательством выбивает из легких весь воздух.

Давид стягивает простыню, раздвигает коленом мои ноги и ложится сверху. Он обнажен, я чувствую его твердую эрекцию, и внутри все замирает в предвкушении.

Задыхаюсь от захлестнувших ощущений, вызванных знакомым запахом и тяжестью мужского тела. Они будоражат, разгоняя по телу дрожь, легкую как пузырьки шампанского.

Я дико, просто дико соскучилась по Давиду. Он просовывает между нами руки гладит живот.

— Как вы? Я думал, вы спите.

— Все хорошо, любимый, — кладу на его руки свои, и мы торопливо, жадно целуемся.

Руки мужа поглаживают живот, а затем ползут ниже и скользят между мокрыми складками. Я выгибаюсь и стону, а в его глазах появляется знакомый блеск.

— Как там наши бабочки? — шепчет Давид на ушко, всовывая в меня сразу два пальца. — Порхают?

— Откуда ты знаешь про бабочек? — тянусь к нему и облизываю загорелую шею.

— Ты проговорилась в самую первую встречу.

— Я не помню, — говорю разочарованно.

— А что ты помнишь? — шепчет мне в губы муж, прикусывая сначала верхнюю, потом нижнюю губу.

Я краснею, потому что больше вспоминается, что Давид тогда делал, а не говорил. И хоть в полумраке ему не видно моего румянца, он безошибочно разгадывает причину моего молчания.

— Правильно, сердце мое, мы потом будем разговаривать. А сегодня я наговорился, больше не хочу. Хочу тебя любить...

Он берет меня под колени, раздвигает шире и входит до упора на всю длину.

Вскрикиваю, но не от боли, а от неожиданности. Давид упирается мне в лоб, вдавливаясь в меня членом, и я медленно двигаю бедрами по кругу.

Ощущения просто фантастические. Как я могла подумать, что все мужчины в постели одинаковые? Кто может сравниться с Давидом?

Внезапно он выходит и снова вбивается до упора, так что его волоски на животе щекочут кожу. Еще выходит, и еще вбивается.

Я громко стону от наслаждения, откинувшись на простыни. Шелковые, как тогда.

Давид сильнее разводит мои ноги, приподнимает выше и жадно меня разглядывает, вдавившись бедрами так, что мы скоро начнем срастаться.

— Марта, — хрипло говорит он, — какая же ты красивая. Поверить не могу, что моя...

Его лоб в мелких бисеринках пота. Я вытираю его ладонями, и вдруг меня пронзает мысль, от которой я даже вскрикиваю.

— Тебе больно? — вскидывается Давид.

— Нет. Давид, скажи, — обхватываю его лицо и пристально вглядываюсь, — это точно был ты? Ты меня не обманываешь?

— Почему ты мне не веришь, Марта? — муж порывается меня поцеловать, но я держу его на расстоянии.

— Ты столько дурил мне голову, что я ничему не удивлюсь, — отползаю с подозрением, но Давид возвращает меня обратно на член.

— Иди сюда. Я так хотел трахнуть тебя сзади, мне это даже снилось.

Он резко выходит, сдавливая член возле паха. Разворачивает меня, подтягивает за бедра и вставляет его в меня, упираясь одной рукой о спинку кровати, а второй придерживая меня за волосы.

От ошеломительных ощущений я громко стону и прогибаюсь в спине. В таком положении не то, что спорить, дышать получается через раз. Он с хлопками бьется о мои бедра и тоже стонет, оттягивая волосы назад и наматывая их на руку.

Я фантастически кончаю первой, Давид догоняет почти сразу же. Падает сверху, крепко прижимаясь к спине животом, пока член внутри меня судорожно сокращается, толчками выбрасываю сперму.

— Ты хочешь, чтобы я сделал тест ДНК, когда родится Давид Давидович? — спрашивает муж, когда мы после душа возвращаемся в постель. Он нависает надо мной, и я понимаю, что пауза у нас чисто символическая.

— Почему сразу Давид Давидович? — упираюсь ему в плечи. — Я вообще девочку хочу.

— Я тоже хочу девочку, — соглашается муж, — но сначала Давид Давидович. А теперь держись, Марта.

— Зачем? — от его хриплого голоса у меня сбивается дыхание.

— Я буду тебе доказывать, что тогда это был я. Прошлой ночью я был слегка ограничен в возможностях...

Он подтягивает меня по подушке, встаетя на колени напротив моего лица и берет меня за подбородок.

— Ну что, вспомнила, Марта?

Мотаю головой, и тогда он нажимает пальцами на щеки.

— Вспоминай, сердце мое. Так мы точно не делали. Дай свой ротик.

И когда в мой рот проникает шелковистая головка, меня как простреливает. Обхватываю головку губами и расслабляю горло, пропуская Давида глубже.

Муж стонет, его головка упирается мне в горло. Он берет меня за затылок и ритмично двигается у меня во рту. А я держусь за его бедра, глажу живот и вспоминаю!

— Марта, какая же ты, просто пиздец... — он выдергивает член, кончая мне на грудь, а меня тянет вверх и впивается в губы.

И я понимаю, что спать мы сегодня не будем.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

— Хозяйка, куда лестницу нести? — кричит снизу Леван, а я закатываю глаза к небу.

— Не хозяйка, Леван! Директор! Теперь я директор! Ну сколько можно повторять!

Леван смущенно бормочет извинения, и я машу рукой в сторону соседней башни.

— Туда неси, там строители спрашивали.

Леван забрасывает лестницу на плечо и тащит в сторону стройки.

— Леван, — зовет его женский голос, и я узнаю Раяну, — куда ты лестницу тащишь? Давай сюда, нам надо лук с чердака спустить.

— Не могу, — отзывается Леван, — мне директор сказал ее строителям отнести.

— Какой еще директор?

— Как какой? Хозяйка наша!

— Ну так и говори, что хозяйка! А то директор, директор... Я уже испугалась, кто это тут командует.

— Хозяйка запрещает ее так называть. Называй, говорит, Леван, меня директором, и хоть тресни!

Вздыхаю и поглаживаю живот. Да, долго мне еще предстоит бороться с классовым неравенством в нашем коллективе. Как я успела понять, дело это долгое и неблагодарное, особенно когда сам коллектив бороться отказывается.

Мне совсем скоро рожать, а у меня стройка в самом разгаре. И еще учеба.

После того, как Данбекова арестовали за покушение на моего мужа, мы с Давидом улетели в свадебное путешествие. И там он признался, что показал мой проект по реорганизации замка в пятизвездочный отель одному из лучших отельеров Артему Асадову*.

Я лежала на шезлонге расслабленная и изнеженная морем, солнцем и любовью. Но стоило услышать фамилию Асадов, вся нега улетучилась, как и не бывало.

— Ты показал ему мои наработки? И что он сказал? Он очень громко смеялся? — настороженно спросила я, принимая вертикальное положение.

— Что ты, сердце мое! — принялся убеждать меня муж. — Когда он ознакомился с проектом, не поверил, что это работа выпускницы. Был уверен, что ты специалист со стажем. Приглашал тебя в свою команду и обещал оплатить учебу.

— А ты что ответил?

— Я сказал, что ты моя жена, — прищурился довольный муж, — умница и красавица. Так что можешь приступать к реконструкции.

— Ты серьезно, Давид? — прошептала я ошеломленно.

— Абсолютно. Это твой замок, Марта. Не затягивай, пока не родился Давид Давидович.

— Это будет девочка, — попыталась я сопротивляться, но слабо.

Давид многообещающе улыбнулся и прикрыл глаза.

— Но что скажет твоя мама? — спросила я осторожно.

— Вот ты ее об этом сама и спросишь, — взял меня за руку муж, — на обратном пути она ждет нас в гости.

Мой проект был довольно прост, я всего лишь использовала имеющийся опыт владельцев замков — переложить часть расходов по содержанию замка на постояльцев. Нам с Давидом отводилась одна башня со спальнями, гостиной и его хранилищем, а в остальных башнях предполагалось оборудовать номера.

Наши работники оформлялись как персонал отеля и поступали под мое руководство. И почти семь месяцев я борюсь с косностью мышления в собственном коллективе.

Вместо Селима мы с Давидом наняли нового управляющего, очень толкового парня, и теперь он борется с косностью мышлением вместе со мной.

— Мне нравится модель, которую выбрала Алена. Ее отель «Три звезды» я считаю образцом отельного бренда.

— Что за Алена? — спросил Давид, придвигаясь ближе.

— Алена Плохая**.

— Хмм... Скажу честно, это не та фамилия, с которой я хотел бы входить в большой бизнес.

— Зато запоминающаяся! — заспорила я. — А ее концепция отеля для новобрачных оказалась суперприбыльной.

— Но, сердце мое, три звезды как-то...

— «Три звезды» всего лишь название, а не звездность, — объяснила я. — Сам отель высшего класса. Но при этом достаточно доступные цены, а главное...

— Может, поплаваем? — укусил меня за ушко Давид, и никто плавать, конечно же, не пошел.

Терезу Инусовну я опасалась, признаюсь честно. То, что ее не было на нашей с Давидом свадьбе, свидетельствовало не в мою пользу. Ну как минимум не в пользу нашего с Давидом брака. Но к счастью, свекровь оказалась женщиной достаточно прямолинейной, и как только нас увидела, выдала с порога:

— И чего было сразу не сказать, что вы из-за внука моего так скоропостижно женились? Я чего себе только не передумала!

— Мы не из-за него женились, — ответил Давид, — я влюбился в Марту и сделал ей предложение. Здравствуй, мама!

— Любовь с первого взгляда? — спросила она иронично.

— С первой встречи, — уточнил Давид, обнимая мать.

— Прости меня, детка, я решила, что ты одна из тех ушлых девиц, которые охотятся за холостыми одиночками-аристократами. И что мой Дава просто попал, — сказала Тереза Инусовна, хотя, надо сказать, особого раскаяния в голосе я не услышала.

Но мне и не нужно было. Я слишком счастлива со свои мужем и слишком люблю его, чтобы создавать ему проблемы в общении с матерью.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Тем более, что видятся они редко, общаются чаще по телефону, да и то при этом говорит в основном Тереза Инусовна. На вопрос, не против ли она того, что замок переоборудуется в отель, ответ был однозначный:

— Господи, ну нравится вам им заниматься, на здоровье. Дава, замок твой, делай с ним что хочешь. Если хочешь подарить его жене за Давида Давидовича, я только за.

Я прикусила язык, не посвящая свекровь в то, что хочу девочку. Она вон тоже за наследника. Как сговорились все...

*Герой романов «Двойная ошибка миллиардера» и «Три звезды» миллиардера. Отель для новобрачных».

**Героиня романов «Двойная ошибка миллиардера» и «Три звезды» миллиардера. Отель для новобрачных».

Кстати, мы до сих пор не знаем, кто у нас будет. Малыш упорно не показывается ни на одном УЗИ, поэтому все за Давида Давидовича, только мы с Константином Марковичем за девочку.

В сентябре мы с мужем уехали в Мюнхен, чтобы оттуда перебраться в Швейцарию. Начиналась моя учеба, а Давиду все равно, откуда вести дела. В это же время в Германию прилетел Аверин с женой и детьми, и мы встретились в ресторане отеля «Мандарин», где жили мы с Давидом.

Аверин как будто был раз видеть меня и не особо Давида. А вот его жена, наоборот. Давиду радостно улыбалась, а со мной поздоровалась довольно сдержанно.

Надо ли говорить, что я полностью лишилась дара речи, когда увидела его жену? Потому что сразу узнала девушку с фотографии, которая стояла в кабинете моего мужа. Ольга, в которую был влюблен Давид, и которая предпочла ему другого мужчину.

Ха! Так это Константин Маркович? Это же все меняет!

Теперь я поняла вот это его «фух». Убедился, что его драгоценную Ольгу больше никто не уведет.

Вдохнула глубоко и выдохнула шумно с улыбкой. Аверин поймал мой взгляд, и я на миг как будто даже увидела, как у него в голове зашевелились извилины.

Он стопроцентно разгадал мое «фух», потому что ухмыльнулся и многозначительно расширил зрачки. А я задумалась.

Может, стоит подробнее расспросить маму?

— А где дети? — спросил Давид.

— С дедом и теткой, — ответила Ольга. — там есть кому их нянчить. А вы кого ждете?

Этот вопрос уже адресовался мне, но Давид не дал мне и рта раскрыть.

— Давида Давидовича, — ответил он, не выпуская моей руки.

Константин Маркович как-то сразу скис.

— Я так рада! — сказала Ольга.

— Если честно, мы не знаем, — вмешалась я. — Может, и девочку.

Константин Маркович снова оживился.

— Девочка это было бы просто отлично! — сказал он с довольным видом. Я бы сказала «потирая руки», но он их не потирал, просто сидел и улыбался.

Ольга бросила быстрый взгляд на мужа, но ничего не сказала. Давид не стал спорить.

— Как там Антон? — спросила я у Аверина, но за него ответила жена.

— Он занят, у него бурный роман с моей знакомой докторшей-репродуктологом. Это я их познакомила. Антон мой коллега, — объяснила она мне, натолкнувшись на непонимающий взгляд, — мы вместе работали в хирургии, пока Давид не забрал его к себе в клинику. Анфиса развелась с мужем, и теперь у них с Антоном бурный роман.

— А ты не знаешь, кто пустил слух, что у нас в замке водятся привидения? — вдруг спросил Давид Аверина. Константин Маркович пожал плечами.

— Да пес его знает. А что, серьезно водятся?

— Нет, конечно. Но теперь Марту осаждают туристические агентства с вопросами, когда заработает отель.

— Не знаю, — качнул головой Аверин, — может, Ямпольский? Это тот еще сказочник, и не такого наплетет. Ну слушай, Дава, тебе какая разница? Марте такие слухи только на руку, пиар сам себя не сделает. А ты что, не организуешь людям пару-тройку привидений, чтобы нервишки пощекотать?

Ольга вновь искоса взглянула на мужа и наклонилась, как будто расправляет складку на платье. Но мне казалось, она едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

А я встретилась взглядом с Константином Марковичем и снова задумалась. Вот точно надо расспросить маму!

Мы с ней стали больше общаться, особенно когда они с Азатом узнали о моей беременности.

Я долго размышляла и пришла к выводу, что именно благодаря Максуду я познакомилась с Давидом. Азат устроил наш брак. И уговорил меня выйти замуж. Так что по-хорошему, я должна поблагодарить отчима за такого мужа.

Давид пригласил маму с отчимом к нам в гости, и это был очень хороший день. Я поняла, как скучала по братьям, а им очень понравилось в замке. Давид с Иласом покатали старших на вертолете, а мы с мамой пили чай в беседке в саду.

Уже вечером перед сном Давид объяснил мне, почему Аверин топит за девочку.

— У него пятеро сыновей и две дочки. У Аверина слишком высокие запросы, он планирует породниться со всеми родовитыми семьями в Европе. Давид Давидович мелковат для его дочек, а вот если бы была девочка, даю сто процентов, что Аверин застолбил бы ее для кого-то из своих парней. Но ему ничего не обломится, — поцеловал меня муж в плечо, — у нас будет сын.

Ну и пусть. А мы с Константином Марковичем ждем девочку.

Во дворе слышен шум и звук подъезжающего автомобиля.

— Марта! Мартуся! — доносится до меня взбудораженный возглас, и я с удивлением узнаю голос свекрови.

Тереза Инусовна бежит по дорожке, я с тревожным предчувствием подхожу к перилам балкона.

— Мне приснилось, что ты рожаешь! Я на самолет и сюда. Ты еще не рожаешь?

Меня простреливает, как будто кто-то воткнул пику в позвоночник.

— Рожаю... — сиплю я и хватаюсь за балконные перила.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Давид не стал ехать с водителем на задний двор, вышел у ворот и пешком пошел по дорожке к замку. Захотелось пройтись, а еще надо было прийти в себя, чтобы никто из персонала заметил, как дрожат руки.

Он сто раз бы предпочел какую-нибудь опасную операцию, связанную со спецслужбами, чем одни роды.

Как он это пережил, Данилевский сам не знал. Но не бросать же было Марту, у нее как раз вариантов не было.

У замка его уже ждали. Целая толпа собралась — волнуются, переживают. Давид почувствовал прилив благодарности к своим людям. Они разделяли его боль, когда он был прикован к инвалидному креслу. И теперь они разделяют его радость.

Радость, что он не один. Что они полюбили его Марту, хотя, как можно не любить Марту?

— Давид Давидович, кто? — спросил, затаив дыхание Зураб.

Данилевский обвел всех торжествующим взглядом и загадочно улыбнулся.

— Не спеши, Зураб. Скоро узнаете.

— Можно выносить столы?

— Выносите, — кивнул Давид и поднялся на крыльцо.

Он больше не пользовался лифтом, поднимался и спускался только по лестнице. Наездился...

Вошел в хранилище и открыл сейф.

Стопка конвертов и ленты, голубые и розовые. В конвертах разложены деньги — подарок от хозяина замка работникам в честь рождения ребенка. По цвету ленты, которой будет обвязан конверт, они узнают, кто родился у Данилевских.

На глаза попался пульт управления, который лежал под конвертами. Давид взял пульт в руки, и кресло в углу мигнуло красной кнопкой.

Сколько всего было связано с ним — ненависти, горечи, отчаяния. И надежды. Он оставил его у себя в кабинете как напоминание, как много однажды потерял. Пусть не по своей вине, но ничего не происходит просто так.

Возможно, ему следовало пройти через все это, чтобы однажды оказаться высоко в горах в стоящем на отшибе доме и встретить там свою единственную любовь. Свое сердце и свою жизнь.

Свою Марту.

Давид забросил пульт подальше в сейф и достал упаковку с голубыми лентами.

Конец!