— Это не ребенок, а настоящий монстр! — полушепотом делится с нами Альбина, детсадовский методист. — У нее ни одна нянька дольше двух недель не выдерживает. Ну все теперь, кабздец нам, девочки.

Мы, я и Лизка, наш хореограф, смотрим туда, куда показывает Альбина. Я никакого монстра не вижу, вижу маленькую девочку со светлыми пышными волосами, заплетенными в две косички. Она стоит возле воспитателя и исподлобья следит за бегающими детьми.

— Почему сразу монстр? — заступаюсь за девочку. — Просто недолюбленный ребенок.

— Ой, Полинка, молчи! — машет рукой Альбина и с приклеенной улыбкой кивает поздоровавшейся с ней мамочке. — У тебя все хорошие, тебе всех жалко. А эта девчонка всего лишь разбалована до невозможности.

— Ты сама сказала, у нее нет матери, — возражаю, тайком разглядывая девочку, — может поэтому отец и растит ее как принцессу. Но без мамы и принцессам плохо.

— Ладно тебе, Альбина! — поддерживает меня Лиза. — Представляю, если бы ты была дочкой Тимура Арсанова. Своей короной все деревья вокруг бы посносила!

Мы с ней прыскаем в ладони, но Альбина не обижается.

— Ну уж нет, девочки, я на такое не подписывалась! — решительно мотает она головой. — Вы Арсанова видели? Имя ему Тестостерон, на кой мне хотеть к нему в дочки? Я не против сразу в кровать, но там в очередь станешь и не дождешься. Хоть бы в первую сотню втиснуться! Я слышала, абонементы в спортивный клуб, куда ходит Тимур, перепродают за бешеные деньги.

Сама не знаю, почему, но мне становится еще жальче маленькую дочку Арсанова.

— Иди в няньки к малой Арсановой, Альба, — советует Лизка, — а сама к папаше подкатывай. Он на тебя западет и женится, как в том турецком сериале, помнишь, ну как его? Забыла название.

— Ага, — мрачнеет Альбина, — думаешь, Арсанов смотрит турецкие сериалы? Это у турков в кино богатые мужики на няньках женятся, а в жизни такие сумасшедшие папки еще хуже своих деток. Чуть что, под зад коленом и привет.

Она осматривает меня с головы до ног.

— Вот Польку к ним можно. Она у нас бывшая модель, мечта любого отца-одиночки!

Я модель не бывшая, а несостоявшаяся — это раз. У меня есть свой сын — это два. Но я не вступаю в спор, ясно же, что Альбина болтает просто так. Предпочитаю сменить тему.

— Что с ее мамой? — спрашиваю. — Она умерла?

— Да нет, живая вроде, — пожимает плечами Лиза. — Может, свинтила от них?

— От Арсанова? Девочки, не смейтесь! — фыркает Альбина. — От таких по своей воле не уходят. Подозреваю, он сам ее выпер и материнских прав лишил. У Сони по документам нет матери, я лично видела. И нигде о ней никаких упоминаний, я весь интернет прошерстила. Про самого Арсанова инфы полно, про жену его — ни полслова.

Соня. Ее зовут Соня, София. Если бы у меня была дочь, я бы тоже назвала ее Софией.

— Может, он дочку у любовницы отобрал? — интересуется Лиза.

— А кто его знает, — вздыхает Альбина, — такой может все. Но как будто жена была, в интернете написано, в браке с такого-то года по такой, потом развод. Долго женат был, лет семь или восемь. А развелся четыре года назад. Выходит, как дочка родилась, так и развелся.

— Вполне возможно, кстати, — задумчиво говорит Лиза, — если у них детей столько лет не было.

— Да, так бывает, — соглашаюсь с ней, — когда у людей все есть, миллионы есть, квартиры, машины и дома, а детей нет.

— Если бы миллионы! — невесело вздыхает Альба. — Арсанов миллиардер. Уже год как.

— Я смотрю, тебя замкнуло на Арсанове, — толкает ее локтем в бок Лизка.

— Ну да, — подхватываю я, — изучила все начиная от жизнеописания и заканчивая состоянием счетов. Иди к нему биографом, Альбиш!

— Ой, девочки, — мечтательно закатывает глаза Альбина, — да я к нему и в уборщицы пошла бы. Обожаю таких мужчин. Он на тебя только смотрит, а ты уже течешь…

Мы обе переглядываемся и давимся от смеха.

— Чего вы? — подозрительно щурится Альба. — Пошлячки две. Таешь, я хотела сказать. Таешь, как мороженко.

Болтаю с коллегами в ожидании начала рабочего дня, а взгляд без конца возвращается к девочке. К Соне.

Она не подходит к детям, по-прежнему стоит возле воспитательницы и настороженно смотрит по сторонам из-под светлой челки. Точно так же ведет себя мой сын, когда напуган или расстроен. Может, поэтому меня это волнует?

Не отец девочки точно. Я незнакома с Тимуром Арсановым, о знакомстве с ним не мечтаю в отличие от Альбины. И больше, чем уверена, что даже если он со мной заговорит — в теории все возможно, ведь я буду заниматься с его дочерью иностранными языками, — то забудет о моем существовании, как только я исчезну из поля зрения.

Коллеги оставляют в покое Арсанова, а мне не дает покоя его дочь. Смотрю на поджатые губки и растерянный взгляд девочки — слишком взрослый взгляд для ребенка ее возраста.

Пусть меня простят отцы всего мира, но представить, как это без папы, я могу. Я сама выросла без отца, с отчимом, который отцом мне так и не стал. Мы с Бодькой тоже живем вдвоем почти пять лет, с самого его рождения.

Как нам ни бывает трудно, мы справляемся. Но когда я представляю, что у него нет меня, мне становится плохо.

Чтобы иметь возможность быть рядом с Богданом, я пришла работать сюда, в детский сад. Элитный, закрытый, потому что мне пообещали высокий оклад, а нам с сыном нужны деньги. Очень, очень много денег.

Деформация в области сросшегося перелома, нарушение двигательной функциональности, хромота и начинающаяся мышечная атрофия — медицинская карта моего сына под завязку забита такими записями.

Чтобы мой сын снова смог ходить, нужна операция. Я нашла клинику в Германии, нас готовы принять, но это очень и очень дорого. И я откладываю каждую заработанную копейку.

Конечно, мне хочется, чтобы у Богдана был отец, который его любит и переживает о нем так же, как я. От финансовой помощи я тем более отказываться бы не стала. Только это невозможно. Никак.

Бодькин отец не подонок и не мерзавец, который нас бросил. Мой сын — только мой ребенок, его отец не знает о нем. Потому, что я сама не знаю, кто отец моего сына.

— Попробуй, Полина, что ты теряешь? — Лео настойчиво двигает визитку по поверхности стола, а я смотрю на нее, как на жирного мохнатого паука — с ужасом и с ощущением полной безысходности.

— Ничего, Лео, — шепчу как зачарованная, — ничего, потому что уже все потеряла.

Мой мир рухнул два часа назад, когда я застала своего любимого мужчину с другой. И все эти два часа Лео пытается вернуть мне вкус к жизни с помощью лучших сортов кофе в кофейне напротив нашего агентства. Точнее, теперь уже моего бывшего агентства.

Настоящее имя Лео — Леонид, но всем по большому счету все равно. Лео так Лео. Он фотограф в модельном агентстве, где я работала до сегодняшнего дня. Лео лучше всех умеет подобрать ракурс, поймать кадр, и на его снимках я всегда получаюсь худая.

Но это не потому, что мы с ним дружим, он просто классный фотограф.

— Я не представляю, как это — продавать яйцеклетки, — выдавливаю с трудом. Лео выжидательно смотрит на меня и нетерпеливо теребит в руках зубочистку.

— А почему нет? — удивляется он. — Представь, что ты фермер, выращиваешь, к примеру, кукурузу. Часть оставляешь себе, а остальное продаешь. Это называется избытки, подруга, почему бы не поделиться избытками?

У приятеля все же получается вызвать у меня улыбку, хоть улыбка и выходит довольно жалкой.

— Какая кукуруза, Лео! Как это можно сравнивать?

— Неважно, — отмахивается он, — ну сколько ты используешь яйцеклеток за всю жизнь? Две? Три? А остальное пропадает. Вот и продай их людям, не жадничай.

— Но… — у меня даже слова поначалу нужные не находятся, — это же будут мои дети, Лео!

— Слушай, Полинка, — морщится он, — ну какие это дети? Это технологии, детка. Биотехнологии. Которые, кстати, помогают людям стать счастливее. А были бы все как ты, мир был бы другим. Несчастным.

Оживает экран, и я цепенею. Роберт. Он уже два часа пытается дозвониться, а у меня не хватает духу отправить его в черный список.

Роб был для меня всем. Моим продюсером. Моим любимым мужчиной. Он стал моим первым. Он называл меня своим ангелом после того, как я получила допуск к кастингу «ангелов» для «Victoria’s Secret» — им мои параметры подходят идеально. Восемьдесят пять/пятьдесят девять/восемьдесят пять при росте сто восемьдесят один сантиметр.

И сегодня он предал меня с той, которую я считала подругой.

В агентство я пришла раньше, в университете не было пары, и до съемок оставалась уйма времени. Не стала звонить Роберту, захотела сделать сюрприз. Прошла в его кабинет, а там оказалось, что сюрприз ждет меня. В виде Роба с расстегнутой ширинкой и Дарины, стоящей перед ним на коленях.

Я даже не сразу сообразила, стояла и смотрела на них, а они меня не замечали, так увлеклись. Повернулась и пошла обратно, не чувствуя под собой ног. Роберт догнал меня на выходе.

— Подожди, малыш, ты все не так поняла, — он держал меня крепко, а мне казалось, если отпустит, я рухну безвольной куклой. — Не надо так серьезно относиться, это обычный рабочий процесс.

— Не трогай меня, Роб, — попыталась отцепить его пальцы.

— Не дури, Полина. Я просто расслабился, смотри на это шире. Ты все равно моя малышка…

Только когда запекла ладонь, я поняла, что ударила Роберта. Со всего маху приложила его по щеке, будто хотела передать с этой пощечиной всю свою боль.

— Я. Не. Твоя, — процедила и оттолкнула опешившего мужчину.

— Ах вот как, — мстительно сузил он глаза, — ну тогда забудь о контракте, святоша. Зачем ты пришла в модельный бизнес? Иди в монашки и там ищи себе такого же. И о Нью-Йорке забудь, туда Дарина поедет…

Он еще что-то говорил, но я уже не слышала. Шла, не разбирая дороги, пока меня не поймали в шаге от проезжей части.

— Куда на красный? — Лео оттянул меня от перехода и увел в кофейню. Там и выдвинул предложение стать донором биоматериала для частного репродуктивного центра.

Сбрасываю звонок и блокирую контакт, сохраненный в базе как «Любимый». Надо переименовать…

— Откуда у тебя их визитки? — спрашиваю, чтобы Лео не начал рассуждать о полигамности мужчин. Это его любимый конек.

— Они давно у нас пасутся на самом деле, — отвечает приятель, — подбирают базу. Клиника очень крутая, там богатые люди обслуживаются. А они хотят красивых детей. И требования к донорам у них высокие. К примеру, многим важен интеллект, знание языков, привычки и хобби. Считается, что это все может передаваться генетически.

— Ты серьезно, Лео? — переспрашиваю шокировано, для меня это за гранью. Как можно выбирать ребенка, будто мебель в магазине?

— Вполне. Это ты еще не сталкивалась с рынком эмбрионов, Полька, вот где самый трэш!

— Разве это трэш, Лео? Это дикость и уродство!

— Это биотехнологии, детка, еще раз повторюсь. Людям нужны дети, тебе нужны деньги. Люди готовы платить деньги — оп, и клиника вас сводит. Дальше все зависит от тебя, дорогая, — Лео откидывается на спинку диванчика и машет баристе. — Дайте нам еще два моккачино.

— Я все, — отрицательно качаю головой, — меня уже от кофе тошнит.

— Тогда белый чай. Белый же? — заглядывает в глаза Лео, и я устало соглашаюсь. — Сделайте нам на две чашки.

Кладу голову на сложенные на столе локти и перевариваю сказанное приятелем. Это правда, мне нужны деньги, и я надеялась заработать их показами. Контракты дали бы мне возможность продолжить учебу за границей. Британия или Швейцария, я еще не выбрала, но больше склонялась к Лондону. А Роб пообещал сделать так, что со мной не станет работать ни одно агентство.

Но ведь я могу сама поехать на кастинг, без Роберта. Портфолио у меня есть, и Лео поможет с новыми фото. Только на поездку тоже нужны деньги, они везде нужны. Неухоженная модель будет востребована разве что для съемки дешевых рекламных роликов. Так что…

— Ладно. Схожу, посмотрю, что там, — беру визитку двумя пальцами, будто она меня укусит. — Если не понравится, уйду.

— И правильно, — соглашается Лео, — попытка не пытка. Пробуй, Полинка, кто стучится, тому и открывают.

— Проходите, Ольга Ивановна вас ждет, — в приемной меня встречают с улыбкой, а я так и не придумала, зачем могла понадобиться главному врачу центра репродуктивной медицины «Эдельвейс».

Прохожу в кабинет, сажусь в удобное кресло. Смотрю вокруг с интересом и некоторым опасением. Сама не знаю, что ожидаю увидеть. Колбы с заспиртованными человеческими зародышами? Или замороженные эмбрионы?

Но ничего такого здесь нет, обычный кабинет руководителя с дорогим интерьером. Здесь во всей клинике так — много белого глянца и стекла. Везде стерильная, безупречная чистота, поверхности сверкают в прямом смысле слова.

О том, что я в кабинете главврача, говорят разве что рекламные буклеты с логотипом клиники и несколько постеров с детьми.

— Здравствуйте, Полина, я очень рада, что вы откликнулись на мою просьбу, — Ольга Ивановна выглядит так же безупречно, как и ее клиника. — Вы догадываетесь, о чем я хочу с вами поговорить?

— Если честно, то нет, — признаюсь чистосердечно, — не имею ни наименьшего понятия.

— Тогда я, с вашего разрешения, поясню. Наш центр славится не только технологиями, — она глянула на меня как будто я заваливаю экзамен, — наша клиника делает все, чтобы каждый пациент получил желаемый результат в максимально полном объеме. Вы догадываетесь, что я имею в виду?

— Нет, — честно отвечаю я.

Я правда не догадываюсь. Я пришла сюда три дня назад, заполнила анкету, меня поблагодарили и отправили домой. Сказали, что позвонят.

Позвонили вчера и сказали, что меня хочет видеть главный врач клиники. Причину не назвали, я и не расспрашивала. Хотя…

— Может, вам нужна модель для рекламы «Эдельвейса»? — осеняет меня, но Ольга Ивановна отрицательно мотает головой.

— Нет, не для рекламы. Вы же понимаете, что клиенты «Эдельвейса» — это очень и очень состоятельные люди? — смотрит на меня выжидающе и повторяет с нажимом: — Очень и очень!

— Конечно.

— А теперь представьте, что эти люди хотят воспользоваться услугами нашего центра. И услуги эти связаны не только с оплодотворением. Помимо этого, у нас действует программа суррогатного материнства, и спектр предоставляемых услуг в этой сфере весьма широк.

Я помалкиваю, потому что до сих пор не могу понять, к чему она клонит.

— Поверьте моему опыту, Полина, у людей, которые хотят воспользоваться услугами суррогатной мамы, требований столько, что мы иногда впадаем в ступор. Но несмотря на это, стараемся всех их удовлетворить. Этого требует престиж и деловая репутация, даже если мы, — тут она прокашлялась, — как бы выразиться поделикатнее, не всегда следуем установленным ограничениям. Зато и контракты такие имеют стоимость на порядок выше…

— Что вы хотите мне предложить? — перебиваю увлекшуюся Ольгу Ивановну.

— Я хочу предложить вам стать суррогатной мамой, — она мигом переключилась и даже тон сменила на более деловой. — С самой высокой оплатой контракта в истории нашей клиники.

В кабинете повисает тишина. Я поначалу пытаюсь оправиться от шока, а потом начинаю напряженно думать. Ольга не мешает, молча крутит в руках карандаш и наблюдает за мной.

Я на такое не подписывалась. Мало того, я еще даже не решила, собираюсь ли быть донором биоматериала. Думала осмотреться и на месте принять решение. Так что тема суррогатного материнства даже не поднималась.

— А разве наличие одного ребенка не является обязательным условием? — припоминаю что-то знакомое из фильмов и книг.

— Я уже говорила, что мы стараемся удовлетворить любое пожелание клиента, — мягко объясняет Ольга, — и если заказчики хотят, чтобы ребенок был первым, то всегда можно пойти навстречу. Мало того, у нас бывают случаи, когда обязательным условием есть девственность суррогатной мамы перед пересадкой эмбриона.

— И что? — спрашиваю шокировано.

— Мы находим исполнительниц, им хирургическим путем вскрывают девственную плеву и подсаживают эмбрион. В итоге заказчик получает желанного малыша, а суррогатная мама за полученный гонорар покупает квартиру и машину. Полина, — она доверительно наклоняется ближе ко мне, — причины, по которым люди желают воспользоваться чужой маткой для вынашивания своего ребенка, далеко не всегда носят медицинский характер. И, как я сказала, там действует совсем другой ценник. У меня как раз сейчас есть заказчица, которой вы в роли суррогатной мамы подходите идеально. Вот поэтому вы здесь.

— Но… Но… — беспомощно хлопаю глазами, а Ольга Ивановна не сводит с меня внимательного взгляда.

— Вы подумайте, Полина, — она что-то быстро пишет на листке бумаги и двигает по столу ко мне, — здесь сумма, которую она предлагает в качестве гонорара. Сюда не входит содержание и покрытие всех расходов во время беременности.

Смотрю на сумму, написанную на листе, и стены кабинета опасно шатаются, а пол и вовсе исчезает из-под ног.

Этих денег хватило бы на все. Полностью на все обучение. Плюс перелет и несколько месяцев вполне безбедного проживания, это если в кампусе. На остальное я заработаю сама, даже если никогда не стану «ангелом» для «Victoria’s Secret».

От открывшихся возможностей начинает кружиться голова. Но потом приходит мгновенное отрезвление.

— Ребенок. Что я буду делать с ребенком?

Похоже, я задаю этот вопрос вслух, потому что Ольга с неизменной доброжелательностью отвечает:

— Но это будет не ваш ребенок, Полина. Вам не придется думать, что с ним делать. С вами будет работать психолог, который научит вас относиться к тому, что будет у вас в животе, как к чужой собственности, для которой вы лишь временное пристанище. Дом. Поверьте, это проверенные методики, которые очень хорошо работают.

Облизываю вмиг ставшие сухими как пергамент губы.

— Если я соглашусь, то?..

— То мы, во-первых, проведем полное обследование за счет заказчика. Во-вторых, вы пообщаетесь с ней — естественно, анонимно. Вообще, весь процесс будет максимально закрытым и непубличным. Ну и, если вас обеих все устроит, зайдете в программу.

Поднимаюсь на задеревеневших ногах.

— Мне надо подумать.

— Конечно, Полиночка! Думайте. Но не забывайте, что второго такого шанса может не быть.

— Какого такого?

— Видите ли, есть люди, которые верят, что ребенок наследует не родительский геном, а перенимает многое от выносившей его женщины. С научной точки зрения это не выдерживает никакой критики, но на практике… Чего только мы не видели в нашей практике, — неожиданно говорит она совсем другим тоном и машет рукой. — Так что именно вас выбрала наша клиентка, и я бы очень советовала вам не упускать этот шанс.

Меня даже не хватает, чтобы нормально попрощаться. Вываливаюсь из кабинета и спешу к выходу, потому что здесь мне ощутимо не хватает воздуха, чтобы нормально дышать.

— Не понимаю, почему ты делаешь из этого такую трагедию, — Дарина сидя на подоконнике наблюдает, как я собираю вещи. — Надо ко всему относиться проще.

Я не отвечаю, молча запихиваю вещи в чемодан. Замечаю, что вещей стало втрое больше — некоторые бренды после показов дарили нам демонстрационные образцы.

С Дарой мы познакомились при подготовке мероприятия, посвященного открытию бутика известного бренда. У нас схожие параметры, поэтому нас обеих отобрали организаторы. Потом были съемки, потом еще показы, так и подружились.

Мы с ней вдвоем снимали однокомнатную «студию». У меня особые отношения с отчимом, поэтому, как только я стала зарабатывать, сразу съехала на квартиру. Самой платить было дорого, и квартиру я сняла в складчину с Дарой.

С Дарой комфортно, даже находясь в одной комнате мы умудрялись друг другу не мешать. Зато когда нужно, она умела поддержать, и при этом никогда не лезла с советами и не грузила. И в нашей квартире-студии такие огромные окна с удобными, широкими подоконниками…

— Ты можешь со мной не разговаривать, — продолжает Дара, — но знаешь, я бы на твоем месте, если бы вошла и засекла Роба с телкой, быстро закрыла дверь и сделала вид, что ничего не видела.

Выпрямляюсь и смотрю на бывшую подругу. Меня будто простреливает — а ведь правда, если бы я сделала вид, что их не видела, я бы не потеряла подругу. Роб для меня в любом случае умер.

Сердце давит от боли, я даже глаза закрываю. Я не смогла бы делать вид, что ничего не случилось. И больше не смогла бы ей доверять.

— Зачем ты это сделала? — спрашиваю негромко, чтобы не было заметно, как у меня дрожит голос. — Ты же знаешь, как я его любила.

— Знаю, — Дарина слезает с подоконника, достает из холодильника сок и наливает в стакан. Бросает лед и поворачивается ко мне. — Мне позарез нужны контракты, Поль. Это тебе хорошо, у тебя тут родители, и любовник денег подбрасывает. А мне помощи ждать не от кого. И если ты не хочешь знать, что Роберт имеет все, что шевелится, кто тебе виноват? Ты понимаешь, что не я, так кто-то другой? Кто угодно. Ему никто не отказывает, никому не нужны проблемы. От нас не убудет, а трудности, которые может создать Роб каждой из нас, могут стоить карьеры.

— Что он может сделать, если мы сами подписываем контракты? — непонимающе смотрю на Дару.

— Да что угодно, — пожимает плечами Дарина, — сказать, что ты неадекватна, непунктуальна, склонна к булимии. Что ты сидишь на наркоте. Ты и знать не будешь. Проще пять минут поработать с Робертом-младшим и быть в шоколаде. Должна сказать, он у него впечатляющий, я бы тебе даже позавидовала, если бы не знала, сколько там было желающих.

До меня доходит, что она имеет в виду, и кровь приливает к щекам. Господи, неужели она говорит правду, а я была настолько слепой и наивной? Как же они смеялись надо мной, наверное…

Дарина все читает по моему лицу и хмыкает, отпивая сок.

— Ясно. Для тебя это новость. Ну прости, — разводит она руками, и я застегиваю чемодан. Вышло вместе с ним еще две объемные сумки.

Вызываю такси по приложению и тащу сумки к двери.

— Ты уверена, что не передумаешь? — спрашивает Дара, когда я открываю дверь. — Ну нормально же уживались! Так не хочется кого-то искать, а сама я не потяну.

— Ничего, — говорю, вытаскивая сумки на площадку, — тебя теперь контрактами засыплют, не будешь успевать.

Она что-то говорит в ответ, а я бросаю ей ключ и захлопываю дверь. И представляю, как захлопываю дверь в сердце, за которой остались любовь к мужчине и вера в женскую дружбу. Придавливаю ногой и несколько раз проворачиваю ключ.

— А чего ты с сумками? — спрашивает мама, когда я втаскиваю их в узкий коридор. — Опять на съемки едешь?

— Мам, я поживу дома немного, у меня пока с работой проблемы.

— Так что, ты теперь нам на шею решила сесть? — спрашивает отчим, выглядывая из-за маминого плеча.

— Вова, подожди! — отмахивается мама. — Поль, но у нас же негде, Андрюшка в своей комнате, мы с Вовой в зале. Нет, ну несколько ночей ты можешь, конечно, на кухне переночевать. Но жить…

— Разве я не могу в Андрея комнате пожить, мам? Я же оплачивала все это время за себя коммуналку, — пробую возразить.

— Поля, ну что ты такое говоришь! — всплескивает мать руками. — Андрюшка учится, ты будешь ему мешать.

— А прописка у тебя просто так нарисована, за бесплатно? — снова влезает отчим.

— Вовка, ну не горячись ты, — уговаривает его мама, — я сама с дочкой своей разберусь.

— Знаю я, как ты с ней разбираешься, — бубнит отчим, — все ей позволяла, теперь вон задом крутит перед людьми. Столько работы, иди не хочу, вон у нас кассиры в супермаркет нужны, хоть завтра на стажировку.

— И правда, Поль, — поворачивается ко мне мама, — может, пускай Вова за тебя поговорит?

— Я же учусь, мам! — не верю своим ушам. — Как я буду там работать?

— Так за ночную смену доплата идет, удвоенный оклад, — сообщает отчим, и я прислоняюсь к стенке.

— Хорошо, — говорю устало, — я недолго поживу, обещаю. Хоть на кухне. Но сегодня мне совсем некуда идти.

Поздно ночью, когда все засыпают, давлюсь слезами, лежа на раскладушке в проходе кухни. Если бы отец не погиб, мать никогда бы не вышла замуж за этого урода Вовку.

— Папочка, ну почему ты меня бросил? — шепчу, вытирая щеки. — Ты мне так нужен…

Отец работал в государственной службе чрезвычайных ситуаций и погиб на пожаре, когда на спасателей обрушилось горящее здание. И если бы можно было загадать желание, я бы загадала, чтобы отец остался жив, и даже не стала бы просить, чтобы вместо него здание обрушилось на отчима.

Пять отказов подряд на разных кастингах наводят на мысль, что Дарина была права — Роб если и не всесилен, то как минимум у него есть возможность испортить мне жизнь.

— Дочка, ну что там у тебя с работой? — интересуется мама. — Может, пойдешь в супермаркет? Сними корону, ну в кого ты уродилась такая?

— Мам, — возражаю устало, — проблема не в супермаркете. Просто там я никогда не заработаю себе на учебу.

— А она тебе нужна, эта учеба? Кому-то и на кассе надо сидеть. Не всем надо высшее образование, можно быть хорошим сантехником.

— А Даньку ты тоже сантехником отправишь работать?

Мать возмущенно вскидывается.

— Что ты сравниваешь! У него есть отец, а тебе пора за ум браться.

Не дослушиваю и выскакиваю из дома. Иду в агентство, хочу поговорить с Робертом, все же не хочется до конца верить, что он оказался таким мстительным. Тем более, что мстить, если по-хорошему, там должна я.

На ресепшене меня встречает Лео и тревожно вглядывается в мое лицо.

— Что-то ты, подружка, себя ушатала. Под глазами круги, это никуда не годится, Полина.

— Роберт у себя? — спрашиваю приятеля.

— Не было еще, но скоро должен быть, я его тоже жду.

В подтверждение его слов открывается дверь, и в холл входит Роб с незнакомой девицей, повисшей у него на руке. Уговариваю сердце не прыгать и смотрю ему в глаза. Поражаюсь, как этот человек мог казаться мне ближе и роднее всех на свете.

Абсолютно чужие холодные глаза. Правда, на какое-то мгновенье там мелькает прежний, «мой» Роб. Но очень быстро исчезает, и выражение его лица выражает полное равнодушие.

— Полина? Что ты здесь делаешь?

— Я пришла поговорить. Я ненадолго.

Кивком головы он указывает мне в сторону своего кабинета. Идет за мной, девица теряется где-то по дороге.

Заставляю себя не содрогнуться, когда оказываюсь у открытой двери — перед глазами встает картина, которую я увидела здесь в свой последний визит.

— Проходи, Полина, не стой на пороге, — слышу сзади негромкое и понимаю, что я замерла в дверях с закрытыми глазами.

Торопливо прохожу внутрь и поворачиваюсь к бывшему любимому мужчине. Пусть я себя обманываю и где-то в глубине души он все еще любимый, уверена, что сумею с этим справиться.

— За что ты мстишь мне, Роберт? Я не имею к тебе никаких претензий, почему они остались у тебя? — спрашиваю его, а взгляд выхватывает свисающие на лоб темные пряди, прямой нос, очерченные губы.

В груди сжимается — я все еще люблю его, как бы я себя ни обманывала. Он сверлит меня колючим взглядом, от которого хочется спрятаться, и я непроизвольно обхватываю себя за плечи.

— Ты ушла от меня, Полина, — отвечает он, и я понимаю, что он едва сдерживает ярость, — а я тебя предупреждал. Просто так для тебя это не пройдет.

— Чего ты добиваешься? — спрашиваю тихо. — Чего ты хочешь, Роб?

— Чего я хочу? — опасно сужает он глаза. — А ты догадайся. Я столько труда в тебя вложил, столько сил. Ты сама разве не знаешь, с кем Европа работает? Твои параметры — подарок природы, все эти коровы только на Китай да на Сингапур годятся. Я уже все распланировал, со многими договорился. А ты все похерила, все. Ничего не пожалела. Ну пришла, ну увидела, надо было сцену устраивать? Да, я не подумал, что тебе будет неприятно, не догадался дверь закрыть. Так сделала бы вид, что ничего не видела. Я допускаю разумную ревность, но если хочешь достичь чего-то в жизни, ты обязана уметь контролировать эмоции.

— Что…Что ты такое говоришь, Роб? — обрываю его, не в силах больше это слышать. — Ты же знаешь меня! Я тебе сразу сказала, что для меня самое страшное — это измена. И что измену я простить неспособна физически. Ты все это знал. Знал и наплевал.

— Так значит? — цедит он. — Ну что ж, тогда давай, проси прощения за то, что я столько времени на тебя убил. И столько потерял. Как это делать, ты знаешь, ну и видела сама. У тебя неплохо получалось. И тогда я, возможно, передумаю. Давай, чего стоишь?

Он указывает глазами вниз и берется рукой за ремень. Смотрю неверяще в серые, ледяные глаза, и меня окутывает настоящий арктический холод.

Молча разворачиваюсь и выхожу, прикрыв за собой дверь.

— Полина! — слышу вслед яростное, но быстро иду, физически ощущая, как с каждым шагом отдаляюсь от даже самой призрачной возможности вернуться в модельный бизнес.

И когда закрываю дверь, касса супермаркета мне кажется намного ближе и реальнее подиума с фотостудией.

Сама не знаю, почему не сплю. Наверное, потому что мозг отказывается отключаться, находясь в постоянном поиске решений и изобретя способы заработка денег.

Я даже попробовала одолжить их у мамы. Но нарвалась на длинную лекцию о том, что в девятнадцать лет мама ни на кого не рассчитывала, только на себя. И мне тоже пора снять корону и поискать более приземленную работу.

Слышу осторожные шаги — кому-то захотелось пить? Но у каждого в комнате есть бутылка воды. Туалет в другой стороне, так что кто-то идет именно на кухню.

Не успеваю опомниться, как слышу надрывное пивное дыхание и чувствую, как по телу шарят чужие руки.

— Поля, Полька, какая же ты стала, — шепчет отчим исступленно, и меня начинает подташнивать.

— Мама! — кричу изо всех сил. — Мама, помоги!

— Молчи, стерва! — наваливается на меня отчим, и я кричу еще громче.

Включается свет, в кухню влетает мать в ночнушке и с всклокоченными волосами.

— Я упал, — кричит отчим, — а она стерва бешеная! Орать начала, кусаться. Сколько она здесь будет проход в кухню загораживать? Ну никаких сил нет!

— Мама, он лез ко мне под пижаму! — пытаюсь возразить, но натыкаюсь на прищуренный взгляд матери.

— Вова прав, ты неблагодарная, избалованная девчонка, отвечающая злом на добро. И попробуй только заикнуться, что он к тебе приставал!

…Через час я обнаруживаю себя в номере недорогой гостиницы, куда я приехала вместе с чемоданами. Сижу на этих чемоданах и реву.

Номер стоит дешево, но мне моих сбережений хватит совсем ненадолго. И как только наступает утро, я набираю телефон, который за ночь пыталась стереть из контактов раз двадцать.

— Ольга Ивановна, вы? Доброе утро, это Полина. Князева. Ольга Ивановна, я согласна.

— Я решила встретиться с вами, Полина, хоть это и не входило в мои планы. Сами понимаете, тема слишком деликатна и конфиденциальна, — женщина ненадолго замолкает, а я жадно ее рассматриваю, хоть скажу честно, без особого результата.

Лица собеседницы не видно, она в медицинской маске. Да еще и в полутемной комнате, чтобы свет падал только на меня. Но судя по голосу, женщина молодая, а по одежде — очень и очень обеспеченная.

Я хоть и недолго пробыла в модельном бизнесе, но различать луки mass-market от luxury научиться успела. Здесь все «лакшери». Если не haute couture.

До этого мы с заказчицей — так мне предложили называть мать ребенка, которого я должна выносить — связывались только по телефону. Она сама позвонила сразу после того, как я дала согласие на участие в программе.

Надо отдать должное, мне сразу было предложено переехать в отдельную квартиру, плюс на карту поступила приличная сумма денег.

— Но я же еще ничего не сделала! — честно попыталась я отказаться, но юрист заказчицы, Андрей, объяснил, что оплата будет поступать пошагово. За каждый плановый этап.

— Сейчас вы получили деньги за предварительное обследование. Это рутинные и не всегда приятные процедуры, которые требуют определенных ограничений. Вот они вам и оплачиваются, так что все в порядке.

Ну раз он так говорит, значит беспокоиться не о чем. Деньги я буду собирать, чтобы в итоге накопить сумму, достаточную для учебы. И пока что ничего безвозвратного со мной не происходит.

Зато я могу не думать о съемках, о контрактах и об отчиме.

Квартира — вообще мечта. Просторная, с панорамными окнами и лоджией-террасой. С полным набором бытовой техники и клинингом по желанию. Хоть каждый день.

Я прошла предварительное собеседование с психологом, который оценил, насколько я поддаюсь терапии и насколько восприимчива к методикам дистанцирования. А для меня и так все очевидно.

Я не должна эмоционально привязываться к ребенку, поэтому моя задача не допустить восприятия содержимого живота как ребенка. Ничего сложного.

— Вас все устраивает? — тем временем журчит голос заказчицы, и мне его звучание напоминает мурлыканье кошки. — Район, местоположение дома, квартира? Если нет, скажите, мы сменим.

— Нет, спасибо, меня все устраивает, — спешу заверить собеседницу. — Может, вы назовете мне какое-нибудь имя, любое, чтобы я могла к вам обращаться?

— Хм… — на миг задумывается собеседница, — ну, пускай это будет Анна. Вас устроит?

— Да, конечно, Анна.

— Прекрасно. Вы мне нравитесь, Полина. Еще на фото понравились и в записи. Вы не представляете, скольких претенденток я просмотрела. Сотни.

— Вы так говорите, будто мы с вами на кастинге, Анна, — вырывается против воли, и я спешу загладить оплошность. — Генетически это будет ваш ребенок, ваш и вашего мужа. Я всего лишь временный домик для вашего малыша.

Мне вдруг ужасно хочется уснуть и проспать все девять месяцев, пока во мне будет расти чужое дитя. Проснуться, когда все закончится, чтобы не помнить ничего. И никого.

— И все же я верю, что наш сын может что-то перенять от вас, Полина. Я много перечитала материалов, в том числе зарубежных, репродуктивные технологии не так хорошо изучены. И еще я верю, что в каждом случае свою руку прикладывают высшие силы. Как и должно быть в создании человека. А при таком развитии событий может быть что угодно.

— Сын? — удивленно переспрашиваю. — Почему сын? Это может быть девочка, похожая на вас. Или на вашего мужа.

— Нет, я очень надеюсь, что это будет именно сын. Моему мужу нужен наследник, он многого достиг, и как всякий обеспеченный человек хочет, чтобы было кому все передать. А так случилось, что я родить не могу.

Не верю своим ушам. Я не ослышалась? Она сказала «моему мужу», не «нам». Что за странные отношения в этой семье? Впрочем, мне до них не должно быть никакого дела, их ребенок — их проблемы. Но в душе уже ворочается что-то неуютное и тревожно звенит колокольчик. Вдобавок возникает неожиданная острая жалость к малышу.

Сама себя одергиваю и даже злюсь. Стоп, Полина, опомнись! Это их ребенок, только они несут за него ответственность. А ты всего лишь дом. Инкубатор. Емкость.

К счастью, Анна — приходится называть ее так — не замечает моих метаний и продолжает говорить.

— Свой выбор, Полина, я могу объяснить только тем, что это будущий ребенок сам вас выбрал. Не буду скрывать, наш случай сложный. Вам девятнадцать, у вас нет детей, а я конечно же предпочла бы иметь дело с уже рожавшей женщиной. Поскольку в законе это условие прописано достаточно определенно, нам пришлось найти другое решение. И оно заключается в том, что вы подписываете договор с клиникой об услуге ЭКО с использованием донорской спермы.

Я молчу, переваривая услышанное, а Анна говорит, не останавливаясь.

— Сумму контракта вам озвучивала Ольга, и это только оплата услуг. Она разбивается на три части, оплата производится в конце каждого триместра. Все потребности в течение беременности оплачиваются отдельно. Это очень большие деньги, Полина.

Опускаю голову. Они не очень большие. Они огромные.

— И, по сути, в течение беременности вам выплатят все. За исключением третьей выплаты, ее вы получите только после родов. И еще, — голос Анны становится сухим, будто щелкает затвор огнестрельного оружия, — самое важное — конфиденциальность. Никто, я подчеркиваю, НИКТО не должен знать об этом контракте. Моральные издержки я тоже вам компенсирую, но все ваши родственники и знакомые должны считать, что это ваш ребенок. А еще лучше будет, если вы максимально сузите круг общения на время беременности.

Заставляю себя кивнуть, потому что во рту становится сухо, а внутри раздается целый перезвон тревожных колокольчиков.

Это потому, что я волнуюсь. Потому что в глубине души все еще считаю это недопустимой дикостью. А главное, жалость к несуществующему пока малышу никуда не девается. Приходится затолкать ее подальше туда, где лежат аккуратно сложенные «ангельские» крылышки от «Victoria’s Secret».

Конечно, я справлюсь, зря что ли на мне полдня испытывали методики дистанцирования? Я буду думать о том, что через каких-то девять месяцев моя мечта станет реальностью, я стану студенткой вуза в Британии, как и хотела. А ребенок, который поживет во мне некоторое время, станет утешением для бездетной Анны и ее богатого мужа.

Но даже распрощавшись с Анной не могу отделаться от ощущения, что этот малыш для нее не цель, а средство. Такое же, как и я. И мне снова становится его жаль.

— Князева! — слышу удивленный возглас. — Ты что здесь делаешь?

Оборачиваюсь и вижу у входа в клинику Лену Харину, бывшую одноклассницу. Она улыбается и радостно машет, и я тоже машу в ответ, навешивая улыбку. Я внутри напряжена, так что улыбка получается немного натянутой, но Ленка как будто не замечает.

После девятого класса она ушла в медицинский колледж, поэтому я не удивлена, что вижу ее в клинике. Скорее, я не ожидала встретить одноклассницу именно в этом медцентре.

Судя по ее изумленному взгляду, она меня тоже. У нас у обеих не те доходы.

— Я пришла на обследование к… доктору Ермаковой, — заглядываю в напоминалку в телефоне, проверяя, не перепутала ли я фамилию доктора.

— К Татьяна Валериевне? — восклицает Ленка. — Так я у нее работаю медсестрой.

— Ты уже закончила колледж?

— Доучиваюсь. Меня сюда устроила мамина знакомая, я недавно работаю. Можно сказать, сейчас на испытательном сроке. Идем, — кивает она на стеклянную дверь, и мы вместе входим в прохладный холл медицинского центра.

Вокруг все та же стерильная чистота и глянец. Мне нужно в регистратуру, хотя здесь это, скорее, ресепшн — стильная стойка с улыбающимися девушками-администраторами.

— Поль, я пойду, — торопится Ленка и добавляет, понизив голос: — Давай не показывать, что мы знакомы. У нас все помешаны на конфиденциальности. А после смены можем встретиться и поболтать.

Согласно киваю и направляюсь к администраторам. Конфиденциальность — это как раз то, что мне нужно. Я предварительно подписала целый пакет документов, на это ушло полдня. И одним из первых было как раз обязательство о неразглашении договоренностей.

Оформляю карточку и иду в кабинет доктора. Ермакова мне нравится, ее подход точно такой, как и у психолога, с которым мы начали работать: все процедуры, которые нужно пройти — всего лишь рядовое рутинное обследование. И любые мысли о предполагаемом ребенке от себя лучше отгонять.

По результатам обследования будет видно, подошла я им или нет. Пока ничего для меня незнакомого не происходит — анализы, ультразвуковое исследование, походы по врачам. Но здесь это организовано так удобно, что я не испытываю никакого дискомфорта.

В университете началась сессия, но график посещений клиника полностью подстраивает под меня. И скажу честно, если бы я в самом деле нуждалась в их услугах, о таком сервисе можно было бы только мечтать.

— Как тебя взяли на работу, если ты еще не закончила колледж? — спрашиваю Ленку, втягивая через трубочку молочный коктейль.

У меня сейчас специальная диета, нельзя ничего «цветного». Помидоры, морковка, клубника, — под запретом, цитрусовые тоже. А мне, как назло, ужасно хочется апельсинов.

Мы сделали заказ, а пока они готовятся, пьем молочные коктейли. Ленка клубничный, я просто белый, без добавок. Диета…

— Я уже вот скоро получу диплом, — живо делится одноклассница. — Я у них проходила практику, и меня взяли на испытательный срок. Если все будет нормально, после дипломирования меня возьмут на постоянку. Сначала я была на подхвате, ну сама знаешь, подай-принеси, разложи по полочкам. Теперь уже во все вникла, втянулась, и с доктором мне повезло, Ермакова норм тетка. Попалась бы выдра какая-то, было бы мне весело. Но я бы и выдру терпела за такую зарплату.

Слушаю внимательно и не перебиваю. Моя задача повернуть разговор так, чтобы Лена мне рассказывала, а я слушала. Чем больше она говорит, тем лучше, и тем меньше шансов у меня проболтаться.

У нас получилось встретиться только через несколько дней, как раз сегодня я была записана на последний час приема доктора Ермаковой.

Мы сохраняем режим секретности. После приема я дождалась Харину за воротами клиники, и мы отправились в «Джанни» есть пинцу с грушей и горгонзолой.

Траттория «Джанни» покорила меня итальянской кухней и демократичными ценами, а еще мне нравится, что там упор делается на здоровую еду.

— Чем тебе обычная пицца не угодила? — ворчит Ленка. — Я вот с баварскими колбасками люблю.

Представляю, сколько калорий в лоснящихся жиром колбасках, и вздрагиваю. Модельный бизнес приучил считать калории и постоянно ограничивать себя в еде. Так что баварскими колбасками меня можно накормить разве что под пытками. Или под наркозом.

— Пиццу делают из пшеничной муки, — объясняю, — а в тесто для пинцы добавляют еще соевую и рисовую. Оно дольше вызревает, потому там меньше глютена.

— А мне и с глютеном нормально, — отмахивается Ленка, — но с грушей тоже интересно.

Я заказала салат с авокадо, печеными овощами и моцарелой, а она — теплый салат с телятиной. Приносят блюда, и у меня текут слюнки.

— С грушей так вкусно! — восторгается Ленка с набитым ртом. — Никогда бы не подумала!

— Я очень люблю Италию, итальянскую кухню и итальянскую моду, — киваю тоже с набитым ртом.

Стараюсь не думать, что сложись у меня по-другому, контракты с итальянскими Домами моды были бы гораздо большей реальностью, чем мое неправильное материнство…

Стоп, Полина, ты заходишь на запретную территорию. Никакого материнства, это работа, за которую тебе платят деньги.

— Слушай, ты расскажи, наконец, зачем пришла к нам в клинику, — Ленка подсовывает к себе тарелку с салатом и носом втягивает аромат. — Боже, какой запах, у меня сейчас случится гастрономический оргазм.

Чувствую, что ступаю на совсем тонкий лед, который может в любой момент треснуть под вынужденной необходимостью хранить чужие тайны. Но Лена будет в курсе всех манипуляций, поэтому банальным профилактическим обследованием не отделаешься.

С другой стороны, результаты обследования могут моих заказчиков не удовлетворить, я просто не «зайду в программу», как они это называют, и мы с Анной распрощаемся навсегда.

— Я не могу об этом говорить, — признаюсь честно. — Как ты сама мне сказала, там все помешаны на конфиденциальности.

Лена понимающе кивает.

— Не можешь, и не надо. Тогда по десерту?

Четыре месяца спустя

Я ее сразу почувствовала, свою беременность. Без анализов, без УЗИ и без других проявлений. Просто проснулась и поняла: ОН там есть. Почему-то именно он, а не она.

Я прошла полное обследование, заполнила целую гору анкет, где подробно описала, какую люблю музыку, какие предпочитаю кинофильмы, какие у меня любимые писатели и художники. Про увлечения меня спрашивали тоже. И вкусовые предпочтения не забыли.

Я отвечала честно. Картины не люблю и в живописи не разбираюсь, зато обожаю любовные романы и читаю в оригинале на нескольких языках. Если от меня ждали тяги к классической философской литературе, то зря, и обманывать смысла не было. Слишком серьезная причина всех этих опросов, чтобы что-то придумывать.

Но мои ответы, судя по всему, удовлетворили и Анну, и ее требовательного супруга. С ней мы больше не встречались, зато она регулярно звонит и спрашивает, как я себя чувствую. Хотя уверена, что о моем здоровье заказчица знает больше, чем я.

Меня устраивает, что я общаюсь только с ней, не представляю, что бы чувствовала, если бы увидела мужчину, чей ребенок будет расти в моем теле.

После того, как обследования закончились и были проведены все необходимые процедуры, мне подсадили эмбрион.

Этот день почему-то запомнился до секунды. Я очень переживала и все время уговаривала себя, как учил психолог: это просто процедура. Ничего особенного. Здесь нет ничего, что имеет ко мне отношение, кроме моего здоровья.

Но как бы я себя ни уговаривала, все равно пробивалось, что это не эмбрион. Это ребенок. Который будет жить во мне и расти. И я так разволновалась, что Ленке пришлось даже поить меня успокоительным.

Сама процедура заняла не больше десяти минут. Меня провели в отдельную палату, чтобы я там отдохнула. Я лежала, смотрела в окно и думала, как это все неправильно.

Обычное зачатие может длиться столько же, но насколько другие ощущения! Там участвует двое, и когда между ними любовь, эти флюиды обязательно передаются ребенку. Я даже представляла, как они окутывают его и убаюкивают. И представляла я, конечно же, нас с Робертом.

Я тосковала по нему. Сколько раз пожалела, что пришла раньше, не сосчитать. А теперь представляла, что это наш с ним ребенок, я просто пришла на осмотр, и сейчас откроется дверь, и он войдет с большим букетом.

Открылась дверь и вошла Лена. Я видела в ее глазах любопытство и немой вопрос, но мы обе молчали. С той встречи в кафе мы больше не обсуждали с ней причины моего появления в клинике, она была в курсе всех процедур и ничего не спрашивала. Конфиденциальность в медцентре на высоте, это чистая правда.

— Поль, ты можешь идти домой, тебя же ничего не беспокоит?

— Ничего, — ответила я, поднимаясь, и наши с ней взгляды скрестились на моем животе. Только сейчас я поняла, что все это время гладила живот рукой, и ладонь так и осталась на нем лежать.

Все прошло хорошо, эмбрион прижился, и три месяца прошли как одна неделя. Я жила обычной жизнью, каждый день ходила гулять, несколько раз встречалась с подругами. Но, конечно, никому ничего не говорила. Они решили, что у меня появился богатый любовник, до меня даже стали доходить слухи, что он старый и страшный. А я и не спешила никого разубеждать.

Когда начнет расти живот, это будет лучшим прикрытием и лучшей легендой. Немолодой и некрасивый, но очень богатый любовник. Даже ничего не пришлось придумывать!

Кстати, а что, если это правда, и муж Анны в самом деле не блещет красотой? Или может он болен неизлечимой болезнью, и она решила получить ребенка с хорошей генетикой от доноров?

Да, не зря я так люблю любовные романы, или это беременность на меня так действует?

Мама позвонила один раз, и я сказала, что уехала на съемки за границу. А потом сменила номер. Пока там живет отчим, мне в дом дороги нет.

Сегодня первый акушерский скрининг, и я немного волнуюсь, хотя все уверяют, что волноваться нечего, беременность протекает прекрасно. Я научилась прятать свое беспокойство, чтобы не вызывать лишние вопросы, и прятать очень далеко. В самую глубину.

Дается это все сложнее и сложнее. Когда проводили первое УЗИ, чтобы подтвердить беременность, я специально отвернулась. Было чувство, будто за мной наблюдают, и вполне возможно, что так и было. То ли Анна, то ли они с мужем вместе. И я поняла, что мне это не нравится.

Хотелось прикрыться рукой, хотелось закрыть монитор и крикнуть, чтобы никто больше не смотрел. Хотя никто не смотрел, даже я.

Это было короткое наваждение, как помешательство. А потом было еще много таких, когда я покупала цветы, чтобы его порадовать. Съедала вкусную панакоту и представляла, как ему нравится. Меня будто затягивало в неизвестную воронку, из которой с каждым днем оставалось все меньше шансов выбраться.

Сегодня я тоже не собираюсь смотреть. Обещаю себе это уже неделю, потому что совсем недавно с ужасом обнаружила, что считаю дни, оставшиеся до очередного УЗИ. Не потому, что меня пугает формулировка «УЗИ плода на наличие маркеров хромосомных патологий», а потому что я просто хочу его увидеть.

Раздеваюсь, ложусь на кушетку, и как будто вначале все идет как обычно. Но в какой-то момент атмосфера в кабинете меняется. Ощутимо, осязаемо. Как будто воздух утяжеляется и вязнет в легких.

Голос врача-узистки меняется, когда она берет в руки телефон. Если до этого он звучал ровно и спокойно, то сейчас — слишком сухо и хлестко.

— Татьяна Валериевна, можете говорить?

У меня внутри все обрывается.

— Что с ним? — поворачиваю голову и замираю. На мониторе виден настоящий человечек, пусть совсем крохотный, но у него уже есть ручки и ножки. Смотрю, как зачарованная, не в силах отвести взгляд.

— Все хорошо, Полина, все нормально, — медсестра берет меня за руку и помогает подняться. — Пойдемте, я проведу вас в комнату отдыха, подождете заключение там.

Иду, не чувствуя ног, пол подо мной качается будто палуба корабля, а рука непроизвольно тянется к животу.

— Не бойся, малыш, — впервые говорю вслух. Негромко, чтобы не испугать ребенка, который совершенно точно сейчас испугался. И совершенно точно он успокаивается от того, что я глажу живот.

Минуты тянутся медленно. Кажется, что я здесь сижу вечность, а прошло всего полчаса. Открывается дверь и входит докторша, она протягивает мне телефон.

— Полина, здравствуй, — слышу голос Ермаковой, — ты только не волнуйся и не нервничай. Но новости у нас не радужные.

Дальше слышу только отдельные слова, которые похожи на выстрелы: «маркеры», «хромосомные патологии», «короткая кость носа», «расширенная воротниковая зона», «так бывает», «будем уточнять»…

На некоторое время я точно отключаюсь. Из прострации вырывает телефонный звонок. Анна. Я так не хочу принимать звонок, что даже пальцы сводит.

— Я сожалею, Полина, — словно током бьет из динамика, — но такой ребенок мне не нужен. Я отказываюсь от дальнейших обследований. За аборт ты получишь компенсацию. Квартиру нужно освободить до конца недели. Всего хорошего.

— Ваши заказчики отказались от ребенка, Полина. Так бывает, никто от этого не застрахован. Ничего смертельного не произошло, жизнь на этом не останавливается. Да и ребенок не ваш. Не стоит принимать неудачу так близко к сердцу.

Я сижу в том же кабинете, что четыре месяца назад, в удобном кресле в кабинете главврача медицинского центра «Эдельвейс». Ольга Ивановна говорит без остановки, а я тупо смотрю на руки и боюсь поднять глаза. Потому что тогда точно разревусь, а я не хочу, чтобы она меня утешала.

Я не думала, что мне будет так жаль. До слез, до боли в груди. Больно и страшно от того, что он чувствует. Не мой, ничей, никому не нужный ребенок. Да, ребенок, живой малыш, а не «плод с хромосомной патологией».

— Это точно, Ольга Ивановна? — почти шепчу, чтобы не сорваться на крик. — Это не может быть ошибкой?

— Зачем тебе это, Поля? — внезапно говорит она не сухим и профессиональным, а очень сочувствующим и доверительным тоном. — Тебе девятнадцать лет, девочка! Заказчики отказались проводить биопсию ворсин хориона плода и другие исследования. Все они предполагают прокол матки, а это может повлечь осложнения, так что никто не хочет рисковать.

— Разве лучше сразу убить? — все же поднимаю глаза, и они сразу затуманиваются.

— Поля, хромосомные пороки нельзя вылечить. Влияние, которое они оказывают на развитие плода, необратимо. Все, точка, — теперь голос Ольги звучит устало, — перестань себя накручивать. Чему тебя учил психолог? Представь, что там ничего нет. Кусок плоти. Тебе просто надо пройти одну неприятную процедуру и все. Тебя почистят под наркозом, ты ничего не почувствуешь.

Я закрываю глаза. Как это не почувствую? Если меня сейчас будто по сердцу скребут металлическим скребком, раздирают в клочья.

— Конечно, это не очень хорошо, что твоя первая беременность заканчивается абортом. Но это и не приговор, Полина. Срок пока допустимый, но любое промедление будет чревато тем, что позже многие клиники просто откажут тебе.

В ответ на мой удивленный взгляд она поясняет уже вполне официально.

— У нас в договоре прописано не суррогатное материнство, а стандартное ЭКО. Мы разрываем договор, и дальше ты сама распоряжаешься тем, что внутри тебя, поэтому можешь воспользоваться услугами любой клиники. Компенсацию от заказчицы ты получишь в полном объеме и оплачивать аборт уже должна будешь сама. Деньги за первый триместр ты получила. Если решишь остаться у нас, мы рады будем тебя принять. Но ты должна понимать, что времени у тебя впритык, так что смотри, Поля. Выбери любой удобный день, и твоя врач выпишет тебе направление.

Из кабинета главврача выхожу на деревянных ногах и иду по коридору на автопилоте.

Нет, нет, нет. НЕТ.

Я не могу в это поверить.

Неправда, это не кусок плоти. Я знаю, я чувствую.

Боже, почему это случилось именно со мной?

Поднимаю глаза к потолку и срываюсь на бег. Сама не знаю, куда бегу и зачем, а на выходе чуть не сбиваю с ног Ленку.

— Полина, — она хватает меня за плечи и заглядывает в лицо. Наверное, вид у меня неважный, потому что она берет за плечи и встряхивает. — Что с тобой?

— Все, Лена, все кончено, — говорю, всхлипывая, а потом начинаю рыдать.

— Так, пойдем, — она тянет меня за руку на улицу.

Там я перестаю биться в истерике. Не знаю, то ли потому, что вокруг люди, то ли успокаивает деловой, сосредоточенный вид Ленки. Она по-прежнему держит меня за руку, как маленькую, и заводит в первую попавшуюся кофейню.

Кофейна маленькая, внутри всего несколько столиков, но заняты только те, что на улице. Лена усаживает меня за самый дальний столик и просит у баристы воду.

— Держи, — достает из сумочки блистер с таблетками, — это на травах, тебе уже такое можно.

Трясущейся рукой заталкиваю таблетку в рот и когда запиваю, зубы стучат о стакан.

— А теперь говори!

Вместо ответа протягиваю телефон, на экране которого копия результатов УЗИ. Лена внимательно вчитывается в заключение, увеличив картинку.

— Ну, Полинка, — поднимает она глаза, — это пока не приговор, можно же перепроверить. Конечно, УЗИ-маркеры говорят о патологии, но не надо так убиваться, ошибки возможны.

И меня снова как прорывает.

— Ты просто не все знаешь, Лена, — плачу я, — это не мой ребенок. Я не за ЭКО сюда пришла, Я суррогатная мама.

— Что? — ей кажется, что она ослышалась. — Но ты шла по программе ЭКО, и договор у тебя такой же.

— Нет, я вынашиваю чужого ребенка для одной богатой бездетной пары. И теперь они от него отказались. Сначала заказчица позвонила, потом главврач сообщила. Клиника расторгает договор, и я должна сделать аборт. А мне жалко, — шепчу я, глотая слезы, — ты не представляешь, как мне его жалко…

Ленка смотрит на меня круглыми глазами и несколько раз открывает рот, как будто что-то говорит. Но на самом деле не произносит ни звука. Трет подбородок, рассматривает потолок, потом снова смотрит на меня. И наконец заговаривает.

— Поль, я, конечно, не знаю, но… — она как будто сомневается в чем-то, покусывает губы, а потом решается. — Не знаю, какие там у вас договоренности, но на сто процентов уверена, что Татьяна делала тебе процедуру забора яйцеклеток. Я лично относила потом материал в лабораторию.

И стены кофейни как будто надо мной схлопываются.

— Значит так, Полинка, — Лена озирается по сторонам и переходит на шепот, хотя мы сидим на крошечной кухне ее съемной квартиры, и кроме нас здесь никого нет, — я полазила везде. Ничего, никакой информации, только такой договор, как у тебя. Но яйцеклетки у тебя брали, Поль, точно.

— Когда, Лена? — тоже невольно перехожу на шепот. — Я ничего такого не помню.

— Ну вот когда я тебя в операционную водила, разве тебе ничего не говорили?

— Нет, — мотаю головой, — я бы запомнила. Мне тогда эту делали, — щурюсь, напрягая память, — вспомнила! Биопсию. Только чего, не помню. И еще ги… гис…

— Гистероскопию, — хмуро подтверждает Ленка, — и биопсию эндометрия.

— Точно! Я еще гуглила, это все нужно перед ЭКО. Чтобы снизить риски.

— Нужно, — соглашается Лена, — да. Повысить эффективность имплантации эмбриона. Вот только никакую биопсию тебе не делали, подруга, а вот яйцеклетки у тебя взяли. Говорю же, лично относила их в лабораторию. Тебе откуда знать, конечно, ты под наркозом была.

— Но почему мне не сказали, Лен? Это же мой ребенок, получается, родной.

— Кто ж их знает, — пожимает плечами Харина, — может, решили, что и так дофигища денег на тебя потратили, чтобы еще и за яйцеклетки тебе платить.

— Нет, Ленчик, нет, — отрицательно качаю головой, комкая руками салфетку, — думаю, дело в другом. Мне Анна все время пела, что верит в наследственность от суррогатной мамы. А она врала, ни во что она не верит. Просто поняла, что своего ребенка я им не отдам, а если буду думать, что биологически он не мой, то соглашусь. Вот только… Он все равно мой, даже если не мой, понимаешь?

Харина рядом за столом сочувственно вздыхает, и я вижу, что ничего она не понимает. Но меня это уже не останавливает.

С квартиры Анны я съехала в тот же день, как она мне позвонила. Можно было бы снять квартиру, деньги у меня есть, я ничего не тратила. Все расходы были за счет заказчиков.

Но Лена предложила пожить у нее, она живет у знакомой и платит только за коммуналку. И я с радостью согласилась, не к матери же идти с отчимом. И сейчас мы пьем чай, а Ленка дает подробный отчет.

Сегодня в медцентре она осторожно попробовала что-то узнать обо мне, но выяснила только, что я везде проходила по программе ЭКО. И больше ничего.

— Если я шла по программе ЭКО, они обязаны были где-то написать, что у меня брали яйцеклетки? — спрашиваю Лену.

— Видишь ли, у нас в стране донорство анонимное, — она сосредоточенно дует на горячий чай. — Такой ребенок даже когда станет совершеннолетним, не сможет узнать, кто его биологические родители. Тут как раз все по закону.

— Значит, я никогда не узнаю, кто его отец, — потерянно опускаю голову. Но Ленка не дает даже нормально поныть.

— Ладно, не кисни. Я с Тереховой говорила, Ульяна Викторовна — мамина знакомая, она в женской консультации при городской больнице работает. Пойдем завтра к ней с твоими результатами, только не вздумай «Эдельвейс» упоминать, и что тебе ЭКО делали, тоже не говори.

— А что сказать? — я сегодня явно туго соображаю. — Откуда у меня взялся ребенок?

Ленка смотрит на меня как на больную, даже пирожное укусить забывает.

— Оттуда, откуда у всех. От большой любви! Трахалась, залетела, парень бросил. Все. Ты даже почти не соврешь, ваш папаша действительно вас бросил.

Мне нечего ответить. Машинально кладу руку на живот, а вечером перед сном снова думаю о мужчине, которого никогда не видела, но с которым теперь связана на всю жизнь. Потому что у нас с ним будет ребенок. Даже если он об этом не знает.

— Ну что, — врач-узист всматривается в экран, — по тем данным, которые я вижу, ваш ребенок здоров, Полина. Хотите знать его пол, или пусть это останется для вас приятным сюрпризом?

Я хочу ответить, но не могу выдавить ни звука. Я оглушена, ошарашена, меня будто придавило бетонной плитой. Закрываю руками лицо.

— Что с вами? — встревоженно спрашивает докторша. — Полина, посмотрите на меня!

Не могу отнять руки. И поверить не могу. Все это время верила, а когда услышала наяву, теперь кажется, что это неправда, что меня обманывают. Терехова тоже готовила меня к тому, что результат может быть какой угодно. И решение должна принимать только я сама, больше никто.

— Полина, вам плохо? — голос врача звучит уже совсем испуганно. И хоть я мотаю головой, она все равно звонит Ульяне.

— Ульяна Викторовна, здесь ваша девочка, Полина Князева. Можете подойти?

У меня прием назначен после УЗИ, Терехова на месте. Не отнимаю ладони от лица, беззвучно плачу, только плечи вздрагивают. Слышу, как открывается дверь.

— Полинка, — это Терехова, она берет меня за руку, — Поля, не плач. С ним все хорошо. Я как раз из лаборатории. АФП в норме, и замеры хорошие, Юлия Евгеньевна подтверждает. Ну, ну успокойся, девочка! Не хочешь смотреть на нас, на него посмотри, на своего малыша.

Отнимаю руки и вижу, что у нее тоже блестят глаза.

— Почему меня обманууу-лиии? — я реву уже не сдерживаясь, в голос.

Узистка недоуменно смотрит на Ульяну, та сжато поясняет, не выпуская моей руки.

— Первый скрининг был спорным. Поле предложили аборт.

— Частники? И что там было?

— Укороченная длина носа и расширенная воротниковая зона. Но там показатели шли на грани, поэтому мы с Полиной рискнули.

— Почему меня обманули? — продолжаю я завывать, и обе докторши смотрят на меня с улыбкой.

— Тебя никто не обманывал, Полинка, — говорит Юлия Евгеньевна, — так бывает. Толщина воротникового пространства не дает точного представления о состоянии ребенка, это всего лишь маркер. Возможно, твой малыш был слишком мал, а потом излишки жидкости поглотились его лимфатической системой.

— Девять из десяти детей с таким показателем как у тебя рождаются абсолютно нормальными, — говорит Ульяна Викторовна, она мне не раз это говорила, — но не все готовы рисковать, как ты. И идут на аборт при малейшем подозрении.

— А насчет длины кости носа, если лялька курносенькая, то какая она, по-твоему, должна быть? — улыбается Юлия. — Если у мамочки носик такой?

— Он… — смотрю на обеих женщин по очереди, — он правда здоров? Я его все равно люблю, но мне лучше знать правду.

— Полина, твой ребенок здоров, альфа-фетопротеин — самый надежный маркер, — заглядывает мне в глаза Ульяна. Кажется, она немного сомневается в моей адекватности.

А я уже смотрю мимо нее на экран монитора. Там видно ребенка, настоящего, он двигает маленькими ножками, и как будто мне улыбается.

— Кто? — мой голос дрожит. — Кто у меня будет?

— Мальчик, Полинка. У тебя будет сын.

Я снова реву, громко хлюпая носом. Слезы льются по щекам, стекая на волосы. Они уже полностью мокрые, но я никак не могу остановиться.

Женщины переглядываются, и Юлия украдкой вытирает костяшками пальцев уголки глаз. Ульяна склоняется надо мной.

— Успокойся, Поля. Вставай, одевайся, и пойдем в мой кабинет. Там вместе поплачем сколько влезет. А то сейчас у Юлии Евгеньевны с перепугу все беременные разбегутся.

Я послушно одеваюсь и, все еще всхлипывая, иду за Тереховой на другой этаж. Там окончательно успокаиваюсь, пока она измеряет мне давление, живот и взвешивает, сколько я набрала за неделю.

— Ты слишком худая, Полина, — выговаривает сурово, но она меня все время за это ругает.

— Я не могу много есть, Ульяна Викторовна, не привыкла.

— А ты думай о малыше, Полинка, чем бы ты хотела его накормить. Кстати, имя у нас уже есть?

От этого ее «у нас» на душе теплеет. Мой сын действительно есть только у нас. Еще у Ленки.

— Богдан, — глажу живот, — Бодька. Я чувствовала, что у меня будет сын. Спасибо, Ульяна Викторовна, если бы не вы…

Слов не хватает, я снова начинаю плакать.

— Так, Поля, хватит, — просит она, — а то я с тобой тоже сейчас реветь начну. А у меня еще беременные.

Она все-таки плачет со мной, потом мы обе пьем успокоительное. Такое, которое мне можно.

Выйдя из кабинета, достаю телефон. Лена на работе, так что я не звоню, а отправляю сообщение. Сбрасываю результаты УЗИ и замеры. Приписываю, что Богдан передает привет своей крестной.

Сообщение пока не прочитано, и я выхожу на улицу. У ворот бабулька продает ромашки.

— Бодька, давай цветочки купим! Тебе нравятся ромашки? — спрашиваю малыша, прижав руку к животу. И чувствую внутри легкую волну, будто рыбка хвостом вильнула. Замираю, наплевав на то, что обо мне думают прохожие.

Терехова говорила, что с моим телосложением я могу почувствовать шевеления раньше. Снова внизу живота ощущается слабое движение, а в сумке звонит телефон.

— Полька! — визжит в трубку Лена. — Полинка, я знала! Я верила, что все будет хорошо! Ты где? Я уже собираюсь домой, захожу за тортом и будем отмечать!

— Я сама куплю торт, Ленчик, — пробую сопротивляться, но подруга не слушает.

— Я хочу угостить крестника. Все, я убежала, — и отключается.

Улыбаюсь, прячу телефон в сумку и поворачиваюсь к бабульке с цветами.

— Бабушка, дайте мне пожалуйста ромашки. Все.

— Тимур Демидович, звонила ваша жена. Я сказал, что вы заняты, как вы и просили.

Арсанов закрыл крышку ноутбука, потер глаза и положил ноутбук рядом на сиденье. Он даже в машине старался не терять время. Хорошо, что машины сейчас такие вместительные, можно удобно сесть и вытянуть ноги. Особенно когда стоишь в пробке в центре почти шестнадцатимиллионного Стамбула.

— Спасибо, Костя, я потом сам с ней свяжусь, — отбил звонок и положил телефон рядом с ноутбуком.

Говорить с Ниной не хотелось. О чем говорить? Он заранее знает, как начнется их разговор, что Нина скажет, и чем все закончится. Сначала она начнет просить, предлагать дать их браку шанс. Потом примется угрожать и намекать, что у нее есть компромат и что, если она заговорит, Арсанов, сядет в тюрьму.

А после того, как Тимур равнодушным тоном спросит, куда прислать журналистов с группой адвокатов, начнет плакать. Все-таки, хорошо, что она не знает его личного номера, а служба безопасности свою работу выполняет неукоснительно.

Она всегда такой была, Нина, но раньше Тимур не так хорошо разбирался в женщинах. Да и кто в них хорошо разбирается в двадцать лет?

Он слишком рано женился — никакой любви, обычный договорной брак, защищающий интересы обеих семей. Первое время на отсутствие детей внимание не обращали, но, когда прошли годы и пошли разговоры о наследнике обоих семей, вдруг оказалось, что наследника нет.

Не получается с наследником. Не помогли ни походы по врачам, ни бесконечные обследования, ни лечение. Лечили Нину, с Тимуром все оказалось в порядке.

Он смотрел на идущий, едущий, бегущий за окнами его автомобиля Стамбул и думал, каким был бы их брак, если бы у них с Ниной были дети. Таким же сухим и полуофициальным или все же ребенок принес бы в него хоть немного тепла? Пусть не любви, пускай привязанности.

И сам усмехнулся своим мыслям.

Нина и привязанность? И взбредет же такое в голову. Иногда Тимуру казалось, что его жена сделана из камня. Но ведь говорят, что материнство меняет женщин, гормональные изменения, все такое…

Его внимание привлекла девушка. Она шла по тротуару, придерживая рукой аккуратный круглый живот. В другой руке девушка несла букет ромашек.

Беременные с ромашками не то зрелище, на которое обычно залипал Арсанов, а тут выходит залип. Очень высокая, худая, с прямой спиной и прямыми длинными волосами. Таких называют «модельного типа». Все эскорты таким типом забиты. И конечно не это его привлекло.

Ее лицо. Она улыбалась так безмятежно и светло, что Тимур не мог отвести взгляд. Она его притягивала будто магнитом.

Тем временем девушка ступила на пешеходный переход, и следом раздался визг тормозов. Тимур матернулся и выскочил из машины.

— Куда вы, Тимур Демидович? — растерянно крикнул водитель, но тот лишь отмахнулся. Растолкал толпу, собравшуюся вокруг сидящей на бордюре девушки, с другой стороны подбежал насмерть перепуганный водитель.

Тимур спросил по-турецки, как она себя чувствует, нужна ли медицинская помощь. Девушка заговорила с акцентом, вставляя английские слова. Нет, ничего не нужно, полицию тоже не нужно, хоть полиция уже тоже пришла.

— Не бойся, сынок, все хорошо, — вдруг тихо сказала девушка на его родном языке и украдкой погладила живот.

— Землячка, что ли? — удивленно прищурился Тимур. — Встать можешь? Руку давай.

— Могу. Спасибо, — она поднялась с бордюра, опираясь на предложенную руку.

— Тебя как зовут?

— Полина.

— Ты не знаешь, как турки агрессивно водят, Полина?

— Знаю, — она совсем по-детски шмыгнула носом.

Полиции Полина сказала, что претензий к водителю у нее нет, но те настаивали на медосмотре. Арсанов вызвался отвезти ее домой, а если будет необходимость, доставить в клинику.

— Мне далеко, я на окраине живу, я там квартиру снимаю. В пригороде дешевле, — запротестовала девушка, но Тимур молча взял ее за руку и отвел к машине.

— Сядь. Меня водитель отвезет в офис, а дальше автомобиль свободен до вечера. Если тебе куда-то нужно, скажи.

— Нет, спасибо, не нужно. У меня с утра были сьемки, они уже закончились. Я как раз собиралась домой.

Только сейчас Арсанов заметил, что она без цветов.

— Где твои ромашки? — спросил он, открывая дверцу.

— Под колеса упали.

Полина позволила усадить себя на заднее сиденье. Тимур сел к водителю. Уже перед самым офисом заметил цветочный ларек. На витрине стояли ромашки — яркие, крупные. Арсанов остановил водителя.

— Саня, тормозни, я сейчас.

Подошел к ларьку, продавец выжидательно улыбался.

— Мне ромашки заверните вон в ту бумагу. Только быстро, — убедительно постучал по часам.

— Вам сколько ромашек? — переспросил продавец, все так же улыбаясь.

— Все, — нетерпеливо ответил Арсанов. — И побыстрее.

Девушка только ахнула, когда он положил ей на колени огромный букет. Длинные ресницы запорхали, карие глаза изумленно смотрели то на букет, то на Тимура.

— Это твоему сыну вместо тех, что ты уронила, — сказал и захлопнул дверцу, а сам направился ко входу в здание бизнес-центра.

— Костя, вы ее нашли?

— Нет, Тимур Демидович, ваша жена не выходит на связь. Люди работают, как только что-то станет известно, я сообщу лично.

— Но куда она могла исчезнуть? — Арсанов старался подавить раздражение и не срываться на своем безопаснике. Хорошие кадры он ценил. — Она всего лишь женщина, а не иностранный агент.

— Мы работаем, Тимур Демидович, — уклончиво ответил Костя, и Арсанов только буркнул:

— Хорошо. Жду.

Отбился и уставился на дорогу. Он и сам прекрасно знал ответ. Пускай Широкшины, семья Нины, и обанкротились два года назад, но связи остались. И помочь ей спрятаться, чтобы отсрочить развод, есть кому.

Отсрочить, а не отменить.

Черт, как же достало! Конечно, их разведут по итогу, но Тимур хотел развестись цивилизованно, а не вот это вот все. Поиски беглой жены по всем континентам, чтобы вручить ей свидетельство о разводе.

— Кажется, приехали, Тимур Демидович, там авария впереди. Скорую помощь какая-то сволочь на грузовике подрезала, — водитель выругался и заглушил двигатель.

Они вместе с Арсановым обернулись на длинный хвост машин, тянущийся сзади. Осмотрели застывшие ряды впереди. И переглянулись.

— По дворам? — со знанием дела спросил водитель.

— По дворам, — согласно кивнул Тимур.

Внедорожник перевалил через бордюр и поехал по тротуару. Если попадется полицейский патруль, значит не повезло. Но Арсанову проще заплатить, чем опоздать на встречу, так что риск вполне оправдан.

Автомобиль докатил до виновников пробки, Тимур скользнул взглядом по месту аварии. Больше пострадала «неотложка», тентованный грузовик выглядел неповрежденным. Вроде без жертв, и то хорошо.

— Беременная, смотри ты, как девчонке не повезло, — сказал водитель, — и живот большой, наверное, в роддом везли, а тут этот долбодятел…

Арсанов оглянулся. У «скорой» толпились медики, помогали выйти беременной девушке. Высокая, темные волосы собраны в высокий хвост. Она на миг подняла голову, и Тимур схватил водителя за плечо.

— Саня, стой. Останови машину.

— Вы чего, Тимур Демидович? — тот даже подскочил. — Как я вам тут посреди тротуара остановлю?

— Тормози давай, — он выпрыгнул, не дожидаясь, пока автомобиль остановится.

Полина. Девушка с ромашками, которую он встретил в Стамбуле. Он ее сразу узнал, как только лицо увидел.

Растолкал толпу снимающих на телефон и подбежал к «скорой».

— Полина!

— Вы? — она уставилась на него с изумлением. Такая же как была, только круги под глазами появились. — Откуда вы взялись?

Но Арсанов не ответил, обратился к медику, поддерживающему девушку.

— Куда вы ее везли? Что с ней?

— Что, что, — медик посмотрел на него как на идиота, — роды, а что ж еще? Стремительные. Будем здесь рожать.

— Не будете. Поехали, — Тимур поднял девушку на руки и понес к машине, она только ойкнула.

— Зачем? Я тяжелая, поставьте меня, я сама.

— Ты совсем не тяжелая, и мы уже пришли, — Тимур усадил ее на заднее сиденье, Саня предусмотрительно открыл дверцу.

Подбежал медработник с пакетом и сунул его водителю.

— Здесь вещи и документы. Везите в первый роддом. И спасибо вам.

— Не за что, — ответил за Арсанова Саня.

Тимур сел возле водителя и всю дорогу посматривал в зеркало заднего вида.

— Где твой муж, Полина? — спросил, когда подъехали к роддому. Ну раз есть ребенок, должен быть муж? Он так понимал.

Девушка запнулась, но только на миг.

— Он в командировке. Скоро вернется. Не волнуйтесь.

— Мне-то чего волноваться? — усмехнулся Арсанов. — Это он пускай волнуется. Уже знаешь, как парня назовете?

— Знаю, Богдан. Бодька, — она несмело улыбнулась.

Арсанов довел Полину до приемного покоя, там ее уже ждали. Наверняка медики из «скорой» позвонили.

— Вы папа? — спросила на приемном покое медсестра.

— Нет, — покачал головой Тимур.

— Тогда вам дальше нельзя. Князева, идите со мной.

Он дальше и не собирался. Он опаздывал на встречу. Но потом весь день не мог сосредоточиться, почему-то все время думал, как там Полина и ее ребенок. Родился? С ними все хорошо?

И все-таки дал задание Косте перезвонить в роддом и выяснить, что Князева Полина родила. Мальчика. И что с ними обоими все хорошо. Ну и отлично.

Выходя из бизнес-центра, увидел цветочный салон. Ничего не говоря охране, свернул туда.

— Что вам предложить? — заговорили в унисон две девушки-флористки. — Орхидеи, гортензии? Или все-таки розы?

— Ромашки, — ответил Тимур, — у вас есть ромашки?

Ромашек в салоне не было, но их пообещали доставить через час из другой точки.

— Сколько нужно ромашек? — спросила менеджер, прибежавшая сразу после звонка флористок.

— Все, — сказал Тимур. — Сколько есть, все везите. Только не сюда, а в первый роддом, Полине Князевой. Не знаю, в каком отделении, там найдете.

— Что-то написать на визитке? От кого?

— Нет, ничего не пишите, — собрался уходить, но с полдороги вернулся. — Нет, напишите «С днем рождения Бодьки».

— Ваша жена, Тимур Демидович, сама звонит… — его безопасник выжидательно остановился на пороге, и Тимур сначала даже не поверил. Так не бывает.

Несколько месяцев безрезультатных поисков, и вдруг сама?

А потом затеплилась слабая надежда. Может, Нине наконец-то надоело от него прятаться, и она решила дать согласие на развод? Между ними никогда не было особой любви, но они всегда умели договариваться, даже в постели.

Взял телефон и нажал «Принять».

— Тимур? — голос холодный и выдержанный, как обычно. Как будто они виделись несколько часов назад, а не несколько месяцев. — Мне сказали, ты меня ищешь?

Он едва сдержался, чтобы не выматериться в трубку. Сам же сказал, цивилизованно…

— Здравствуй, Нина. Да, ищу. Я подал на развод, и, если ты… — начал он было, как тут из динамика ясно донесся детский плач.

Тимур даже на экран посмотрел, он не ошибся? Он говорит со своей женой? Плач как будто утих, может, ему показалось?

— Послушай, — снова заговорил, и снова ему в ухо заплакал ребенок. Насколько Тимур разбирался в детях, совсем маленький ребенок.

По крайне мере такие режущие слух крикливые звуки издавали новорожденные. Он видел в фильмах, иначе откуда ему знать, как плачут дети вживую?

— Кто это у тебя кричит, Нина? — спросил. — Ты не дома?

— Это плачет твоя дочь, Арсанов, — не меняя тона, ответила почти бывшая жена. — У тебя теперь есть дочь, Тимур, ей сегодня ровно неделя. Ты все еще хочешь со мной развестись?

Он замолчал, сжимая в руках телефон, сердце бешено забилось где-то под кадыком. Нина тоже молчала, зато ребенок кричал, не переставая, выворачивая наизнанку все, что копилось у него все эти годы в самой глубине. За грудной клеткой, в районе солнечного сплетения.

— Почему… — воздуха не хватало, получилось хрипло и натужно, — почему она плачет?

— Тебя это не должно интересовать, Арсанов, — ответила Нина, и Тимуру захотелось ее убить. От охватившей ярости разом вернулся голос.

— Почему ты мне не сказала? — теперь он не собирался сдерживаться. Какая тут уже, к гребням, цивилизация? — Какое ты имела право скрывать от меня ребенка?

— Я пыталась с тобой договориться.

— Мы обсуждали в основном финансовые и имущественные вопросы. Не помню, чтобы там что-то было о ребенке.

— Ты решил пустить меня по миру.

— Я всего лишь отказался вытаскивать из долговой ямы твоих родственников, спустивших состояние на сомнительные проекты.

— Прибыльные, Арсанов, прибыльные проекты. Но кризис…

— Кризис ни при чем, — перебил ее Тимур, — я предупреждал, чтобы твой брат не связывался, я уговаривал твоего отца, я отказался быть вашим поручителем…

И снова его оборвал плач ребенка. Его дочери. Боги, неужели это правда?

— Извини, Арсанов, мне нужно ее кормить, — торопливо заговорила Нина, — присылай своих адвокатов.

Тимур осекся, понимая, что просто не в состоянии сейчас нажать на отбой.

— Нина, — сказал хрипло, — можно я приеду?

Теперь она замолчала.

— Нет, Тимур, — ответила после продолжительной паузы, — не нужно. Мне сейчас не до тебя. Я столько пережила, у меня такой сложный период…

— А я не к тебе хочу приехать, — перебил Тимур. — Я хочу видеть свою дочь.

И не только видеть. Потому что ему пока не отшибло память, и он прекрасно помнит те последние редкие ночи, проведенные вместе. И помнит, что тогда никто не забывал о защите. Поэтому он сделает тест ДНК, чтобы убедиться, что это действительно его дочь.

А дальше уже будет действовать по обстоятельствам.

Тимура разбудил плач Сонечки. Он спросонья потупил пару секунд, глянул на часы — начало второго. Это что же, поспал всего полтора часа? А ведь с утра совещание, осталось еще провтыкать тендер.

Сначала надеялся уснуть — все-таки с ней Нина, — но плач только нарастал. Не выдержал, поднялся, натянул домашние шорты и пошел к ребенку.

Нину с Соней Тимур поселил в их бывшей спальне, сам перебрался в кабинет. Он сразу предупредил жену, что теперь их отношения ограничиваются только ребенком, хоть та и делала попытки к сближению.

Однажды пришла к нему в одной прозрачной сорочке, он как раз вышел из душа. Подошла, стянула с бедер полотенце и опустилась на колени.

— Твой хозяин меня к тебе не пускает, а я так по тебе соскучилась, дружочек!

— Дружочек не скучает, ему общения хватает без тебя. И вообще, он собирается спать, — ответил за него хозяин, надел на жену свой халат и выпроводил за дверь.

— Я так и знала, что ты тягаешься по своим шлюхам, — крикнула Нина, уперевшись в дверной косяк.

— Я не буду с тобой спать, Нина, — устало ответил Тимур, — мы это уже обсуждали. Наш брак себя изжил. Если тебя что-то не устраивает, ты можешь съехать хоть завтра.

С тех пор он стал закрывать кабинет на замок.

Сейчас вошел в спальню и оторопел. Дочка кричала, надрываясь, в своей нарядной кроватке, а Нина спала на их бывшей супружеской кровати. В уши вставлены беруши, на глазах маска для сна.

Арсанов в два шага оказался возле кроватки, схватил на руки плачущего ребенка, и сердце сжалось при виде крошечного личика, залитого мелкими как бисер слезками.

— Чего ты плачешь, зайчонок? — спросил, прижавшись щекой к зареванному личику малышки.

Вовремя вспомнил, что перед сном не брился и может поцарапать нежную кожу дочки. Передвинул щеку к макушке и принялся покачивать ребенка, нащупывая свободной рукой бутылочку с водой.

На руках малышка немного притихла, но лишь только он попробовал уложить девочку в кроватку, та снова раскричалась. Переложил ребенка в одну руку, второй тряхнул за плечо спящую жену.

— Что ты хочешь, Тимур? — недовольно пробормотала та.

— Ребенок надрывается, а ты спишь, — сквозь зубы проговорил Арсанов, — еще и берушами уши заткнула.

— Ты сам виноват, — зевнула Нина, — не разрешаешь няне оставаться на ночь.

— Я не хочу, чтобы здесь ночевала чужая женщина. Достаточно того, что она проводит с ребенком весь день.

— Я не высыпаюсь, у тебя совсем нет совести, Арсанов.

— Меньше шляйся по салонам и магазинам.

— У меня послеродовая депрессия.

— Значит ложись в клинику и лечись, если у тебя депрессия, — зло ответил Тимур, потому что дочка снова начала кричать.

— Ее пора кормить, — Нина видимо поняла, что его лучше не бесить. Встала и взяла девочку на руки.

— Ну все, все, хватит, не кричи, — сунула ей пустышку, — сейчас папочка сделает нам смесь, и мы покушаем. Сделаешь, папочка?

Он ничего не ответил, оттолкнулся от стены и пошел на кухню. У Нины в роддоме пропало молоко, и с первых дней дочку кормили смесями. Конечно, он покупал самые лучшие, но каждый раз, когда видел, как ее кормят из бутылочки, становилось дико жаль собственного ребенка.

Пока доставал бутылочку из стерилизатора, отмерял смесь и наливал воду, думал, почему Нина так неласкова с дочерью.

Когда он брал девочку на руки, не мог удержаться, чтобы не прижаться щекой или губами к пушистой головке или нежной щечке. Называть всякими ласковыми прозвищами и смотреть, как она морщит носик. А Нина делала все механически, как робот.

Может, у нее действительно послеродовая депрессия, и он зря так злится?

То, что у него теперь есть ребенок, Тимур принял сразу. И что он отец, и что у него есть дочь. Он даже не мог сказать, любит ее или нет. Просто увидел в первый раз, крошечную, — Сонька у него в ладонях поместилась, — и понял, что это его. Без всяких тестов ДНК.

Тест, конечно, все равно сделал, и его отцовство подтвердилось со стопроцентной вероятностью.

С Ниной оказалось сложнее. Тимур слишком свыкся с мыслью о разводе, и то, что у него снова есть жена, напрягало. Потому и отселил ее с дочкой в бывшую супружескую спальню. Но если у жены проблемы, конечно, надо ей помочь.

Нина села кормить Соню, а Тимур присел рядом на корточки. Малышка ела жадно, обиженно всхлипывая, а потом вдруг фонтаном выдала все обратно и так выгнулась на руках у Нины, что та ее чуть не выронила.

— Что ты делаешь, — качнулся навстречу Тимур, подставляя руки, — ты же ее уронишь.

— Фу, Тимур, забери ее! — брезгливо проговорила Нина, держа ребенка на вытянутых руках. — Достала! Уже третий раз за сегодня рыгает!

— Что? — горло сдавил спазм. — Третий раз? И ты молчала? Быстро оделась!

Коротко выматерился, выхватил ребенка и вбежал в гардеробную. Швырнул в жену первой попавшейся тряпкой, достал из комода чистый детский комбинезончик, сам переодел девочку и спустился в паркинг. Через несколько минут его автомобиль несся по ночному проспекту в городскую детскую больницу.

Нина сидела на заднем сиденье возле переноски с ребенком и испуганно молчала.

— Правильно сделал, что привез, — похвалила Тимура заведующая отделением, его крестная. Арсанов поднял ее среди ночи, и она тут же прилетела в клинику, — при непроходимости кишечника надо действовать молниеносно. Хорошо, что все обошлось коликами.

— Я все равно хочу, чтобы ее обследовали, — сказал Тимур, — я чуть разрыв сердца не заработал, пока ехал.

— Ну ты тоже себе насочинял! — хмыкнула крестная.

— Она со мной всего три недели, а я уже без нее жизни не представляю, — признался Арсанов.

Он говорил правду. Его и сейчас в холодный пот бросало при мысли, что он мог ее потерять.

— Ты хороший отец, Тимур, — сказала крестная, — хоть с тобой ребенку повезло. Ваша мама как приехала, из телефона не вылезает.

— У нее послеродовая депрессия, — ответил Тимур.

Крестная ничего не ответила, только многозначительно подняла бровь. Потом попросила привезти все выписки из роддома и карточку ребенка. Нина осталась с малышкой в больнице, а Тимур уехал домой.

После совещания он отвез папку с документами в больницу. Пока крестная перекладывала бумаги, пил кофе в удобном кабинете заведующей инфекционного отделения и думал, разрешит ли она ему поспать на удобном диване хотя бы часок.

— А у тебя какая группа крови, дорогой? — спросила крестная, вглядываясь в очередной исписанный лист.

— Первая, — сдержав зевок, ответил Тимур, — а что?

Крестная даже перевернула лист, чтобы проверить, ничего ли нет на той стороне. Сняла очки и сложила руки на столе.

— Так, дорогой, а ну-ка расскажи мне всю вашу историю с самого начала. Где, говоришь, Нина рожала?

— Почему ты спрашиваешь? — у него неприятно заскребло под ложечкой.

— Потому что у Сонечки вторая группа, а у твоей жены третья. Генетику никто не отменял, Тимур.

— Извини, я туплю, — он потер глаза ладонями. — Что это значит?

— То, что в вашем случае у Сони не может быть вторая группа, никак. Или первая, или третья. У тебя точно первая?

Он кивнул, мрачно глядя на чашку кофе у себя в руках.

— Так где ваша настоящая мама, Тимур?

— Вы в курсе, что Тимур Демидович может вас посадить? — Костя грозно навис над насмерть перепуганной девицей.

Перегнул. Та некрасиво скривила толстые губы и разрыдалась.

— Не надо, пожалуйста, только не в тюрьму! У меня двое детей!

Арсанов недовольно посмотрел на безопасника. Теперь жди еще полчаса, пока та успокоится.

Всю последнюю неделю они только и делали, что угрожали судом, тюрьмой или денежной компенсацией всем участникам этой чудовищной фальсификации. Владелице клиники — подружке Нины. Докторше, которая уволилась и уехала работать по контракту в Германию. Лаборантке, которая ушла в декрет. Второй.

Но Тимур знал, что на самом деле ничего никому не сделает. После того, как тест ДНК показал, что Нина не является биологической матерью Сонечки, он с Широкшиными заключил негласный договор.

Нина рассказывает всю правду, дает согласие на развод и пишет отказ на ребенка. И конечно же отказывается от совместного с Арсановым имущества в пользу дочери. Иначе он пригрозил дать пресс-конференцию и донести до общественности правду.

Широкшины сразу на все согласились, и Тимур вздохнул с облегчением. Он не желал, чтобы его имя и имя его дочери обсасывалось бульварной прессой и полоскалось на телевидении. Соня его дочь, и он должен ее защитить. И никто не должен ничего узнать.

Нина была в буквальном смысле раздавлена, когда Арсанов бросил ей в лицо результаты обследования Сони с отметкой второй группы крови. Крестная вызвала ее в кабинет и обстоятельно все объяснила.

Та даже отпираться не стала, только повторяла растерянно:

— Как же так, не может быть! Этого просто не может быть…

Но Тимур все равно заставил ее сделать тест, с которым пошел на переговоры к Широкшиным.

Нина подробно все рассказала — как она искала суррогатную мать, как изображала беременность. Она специально делала фотосессии с накладным животом, даже в ванной в лепестках роз умудрилась сфотографироваться. Потому и пряталась от Арсанова по заграницам, чтобы он ничего не узнал.

«Рожала» Нина в частном роддоме у родного дяди. У Широкшиных большая семья, и прикрыть зад его бывшей жене желающих хватало. Бывшей, потому что Тимур сразу подал на развод.

Суррогатную мать, которая родила Соню, нашли быстро. Арсанов, когда ее увидел, чуть дара речи не лишился — здоровенная деваха ростом с него. Он не страдал сексизмом, но метр девяносто пять для женщины как-то чересчур.

По документам в «Эдельвейсе» Лида Швец числилась как донор биоматериала, и Арсанова бросало в дрожь, когда он представлял, что его Сонечка будет на нее похожа.

— У меня малой болеет, ему операция нужна. Вот я и согласилась, — рыдала Лидия, и Тимур дал знак Косте прекращать допрос.

В конце концов виновница здесь только одна, Нина. Остальные, вольные или невольные, всего лишь исполнители.

Лида сдала ДНК-тест, который показал, что биологически она Соне никто, и Тимур на радостях оплатил ее младшему сыну операцию. Лидия выносила его дочь, он даже почувствовал к ней что-то похожее на признательность.

А потом снова начал трясти Нину и ее подружку Ольгу, но те твердо стояли на своем. Яйцеклетки донорские, программа донорства яйцеклеток в клинике абсолютно анонимна, искать биологическую мать Сони бесполезно.

— Ну найдешь ты ее, и что? — спросила Ольга, когда он вволю наорался и наматерился у нее в кабинете. — Будешь взывать к ее материнским чувствам? Ты уверен, что твоя дочь кому-то нужна, кроме тебя? У донорши вполне может быть трое детей, любящий муж, а яйцеклетки она сдала, чтобы купить новый телевизор. Тебе станет легче, если ты об этом узнаешь?

— Я хочу знать, кто она, — уперевшись руками в стол, ответил Тимур. — Хочу убедиться, что с наследственностью моей дочери все хорошо.

— У нее и так все хорошо, Тимур, у нас все доноры перед забором биоматериала проходят полное обследование. Мы сами не знаем, чью яйцеклетку использовали. Думаешь, если бы Нинкины подходили, мы бы стали рисковать?

— Но группу крови же прохлопали, — буркнул Тимур.

— Сама не знаю, как так получилось, — неверяще развела руками Ольга, — кто-то явно ошибся при маркировке. Человеческий фактор, что поделать, разгильдяйство еще никто не отменял.

— Ждешь, что я тебе посочувствую?

— Нет уж, обойдусь.

Арсанов мысленно представил, как по кирпичикам разбирает здание медцентра, выдохнул и ушел. Дочь дороже. Она не должна ничего узнать, никогда. Как и ему незачем знать, как именно добывала его биоматериал Нина.

Они оба обследовались в этом центре, и спермограмма в протокол обследования тоже входила. А может, бывшая жена собирала использованные презервативы, прятала в морозилке и потом везла в лабораторию в сумке-холодильнике. Вот это его точно не интересовало. Больше интересовало, как такое вообще с ним могло произойти.

Тимур не мог поверить, что женщина, с которой он прожил восемь лет, способна на такой бессердечный поступок. Он испытывал невыносимое, жесточайшее чувство вины перед своим ребенком, особенно когда видел молодых мам с детьми. И когда видел, с какой нежностью и любовью те берут на руки своих малышей.

Он мужчина, при всем желании у него так не получится. Как бы он ни хотел.

Его дочь зачали в пробирке, сунули в чужую женщину, которая родила ее и отдала без капли сожаления. Девочке даже отказано в праве узнать, кто ее мама. Несколько раз Арсанов порывался провести следствие и найти донора. Наверное, если подключить знакомых силовиков, у него бы получилось, но…

Опять это «Но». Найти, чтобы что?

Чертова Ольга права. Тимур вдоль и поперек изучил законодательство. Донором вполне может быть рожавшая женщина, у которой трое детей и любящий муж, закон этого не запрещает. А на деньги, вырученные от продажи яйцеклеток, дружная семья давно купила новый телевизор. Или стиральную машину.

И от этого делалось особенно тошно.

От скатывания в жесткую депрессию спасали работа и ребенок. Ну и родители, конечно. Тимур вообще не представлял, как бы они с Сонечкой выживали, если бы не мама.

Она помогла выбрать обеих нянь, ночную и дневную, ночевала у них, когда няни брали выходной. Отец тоже поддерживал, хотя по большей части морально.

Но все равно Арсанова периодически крыло. Периодически — это поначалу раз в неделю.

В первый раз накрыло, когда он прочитал в статье об ЭКО фразу: «Выбрав самые активные эмбрионы, доктор-репродуктолог переносит их в полость матки».

Выбрав самые активные? Выходит, Соня была не единственной, над кем эта сука Нина провела эксперимент?

А потом он прочел, что делают с оставшимися эмбрионами после пересадки «самого активного» суррогатной маме, и его затрясло.

В статье говорилось, что их или утилизируют, или передают в донорский банк, «после чего эмбрионы поступают в распоряжение клиники».

ЕГО детей. Утилизировали. Или передали в распоряжение клиники.

Арсанов собрался и поехал в «Эдельвейс».

— Тимур, это такая сложная процедура, оплодотворение «in vitro». Конечно, мы не могли рисковать! Да, эмбрионов было несколько, — Ольга смотрела чуть ли не с возмущением, — из них выбрали лучшего и подсадили сурмаме. Это нормальная практика!

— Куда дели остальных? — прохрипел он.

Он еще по дороге просчитал варианты, как действовать, если окажется, что Нинка заморозила эмбрионы. Срочно отобрать всех. Найти в самые сжатые сроки суррогатных мам. Пересадить все эмбрионы, которые найдутся, даже самого слабенького. Всех до одного.

Потом представил отряд беременных Лидий, которые выстроились перед ним по росту, придерживая животы, и понял, что сходит с ума.

А может проще сжечь клинику? Просто сжечь к гребеням?

Ольга наверняка прочувствовала его настроение, потому что вскочила из-за стола, по стеночке пробралась к стеллажу и достала оттуда папку.

— Так, Арсанов, не дури, — предупредила, подсовывая документ, — вот заявление, подписанное твоей женой.

— Она не моя жена, — зло рыкнул Арсанов.

— Конечно, извини, — поправилась Ольга и еще ближе подтолкнула документ. — Вот. Все эмбрионы по просьбе клиентки были утилизированы.

Тимур закрыл глаза и открыл. Закрыл и открыл.

— Сколько их было?

— Три. Всего три, — поспешно пояснила Ольга, — сначала было пять, два оказались нежизнеспособными. Не смотри на меня волком, это естественный отбор, такое в каждом цикле может происходить внутри женщины, Тимур, ты об этом и знать не будешь.

— А те три? — исподлобья глянул Арсанов.

— Один из них твоя Соня, — ответила Ольга и отвела глаза.

— Ясно, — сказал Тимур и встал.

Взял в углу тяжелую керамическую вазу и запустил в стеллаж. Стол перевернул, монитор и компьютер вышвырнул из окна вместе с беспроводной клавиатурой. Ольга только голову руками прикрывала, забравшись с ногами на диван.

Прощаться не стал, водителю сказал, чтобы вез его к Широкшиным. Нинка, когда его увидела, спряталась в доме и правильно сделала. Но он все равно ее догнал. За шею схватил, чуть не задушил, хорошо, оба Широкшина дома были.

Брат отбирал у него Нинку, старший Широкшин вместе с водителем Тимура пытались его оторвать от бывшей жены.

— Сука, ты моих детей убила, — Тимур рычал как раненый зверь.

— Тихо, Тимур, успокойся, ну? — уговаривал Борис Широкшин. — Ну убьешь ты ее и что, легче тебе станет? Или в тюрьму хочется загреметь? У тебя дочка, о ней думать надо.

— Оставь ты уже ее в покое, — сверкал глазами Глеб, брат Нины. — Ты с сестрой развелся, без денег ее оставил, что ты еще от нее хочешь?

— Ничего, — процедил сквозь зубы Арсанов, стряхивая с себя руки Бориса.

Он и правда ничего не хотел. Убивать Нину тоже не хотел, просто накрыло.

Второй раз накрыло, когда он вычитал, что анонимные доноры не дают согласия на фото, но к их биоматериалу прилагается описание внешности.

— Тимур, я тебя, когда вижу, начинаю заикаться и хочу сбежать через окно, — у Ольги и правда был вид, будто она собирается перемахнуть через подоконник.

— Беги, здесь второй этаж, невысоко, — Арсанов уперся в стол. — Скажи, какая она? Сонина… донор.

Сказать «мама» у него не повернулся язык.

— Что ты хочешь знать? — на выдохе спросила Ольга.

— Цвет глаз, волос, рост, вес, привычки, хобби, — начал он перечислять, и снова возникло непреодолимое желание задушить Нину. Вместе с Ольгой.

— Это была очень красивая девушка, Тимур. Красивая и умная, — ответила та, с опаской глядя на Арсанова.

— Ты ее видела?

— Нет. Читала описание. Мы с Ниной вместе выбирали, она хотела, чтобы ваш ребенок был самым лучшим…

В этот раз он ограничился тем, что сбросил на пол принтер со сканером. Все равно потом покупать придется, он и в прошлый раз все оплатил. Сам, его никто не просил.

— Что ж вы обе такие суки, а? — спросил на прощание Ольгу, вновь укрывшуюся от него на спинке дивана. И уехал.

Потом накрывать стало реже. Наверное, привык.

Сегодня дождь лил целый день, а к вечеру начался настоящий ливень. Тимур отпустил водителя, пришлось самому садиться за руль. Пережидать дождь не стал, и теперь он не ехал — плыл по вечернему проспекту как на катере. Хорошо, его танк по любой воде может пройти, другие машины вокруг были затоплены едва ли не по самые окна.

Взгляд упал на троллейбусную остановку. Под навесом за сплошной стеной дождя стояла девушка с ребенком в рюкзачке. Высокая, тоненькая, а ребенок большой, больше Соньки.

Девушка явно продрогла, капюшон толстовки натянула по самый нос. Она поглядывала то на дорогу, то на небо, то на телефон в руке. Наверное, пытается вызвать такси, но в такую погоду это просто нереально.

Повернул к остановке и въехал под самый навес, притормозив прямо перед растерянной девушкой. Спрыгнул в лужу, обошел свой танк и распахнул дверцу.

— Давайте сюда ребенка, у меня дочка маленькая, здесь есть автокресло… Вы?

— Вы?

Они сказали это одновременно, изумленно уставившись друг на друга.

— Бодька? — кивком указал Тимур на малыша, уткнувшегося в грудь мамы.

— Бодька, — широко улыбнулась Полина. — А как вы назвали дочку?

— Сонечка. София, — поправился Арсанов. — Давайте вашего парня.

— Он ни к кому не идет, он…

— Скорее, Полина, вы сейчас его намочите и сами промокнете, — нетерпеливо сказал Тимур, протягивая руки.

Он с опаской взял ребенка — все-таки, непривычно держать такого большого — а тот неожиданно заулыбался, демонстрируя несколько проросших зубов. У Сони пока еще ни одного нет.

— Вы ему понравились! — Полина тоже улыбнулась.

— Теперь ясно, в кого у него такие ямочки, — сказал Тимур. Малыш и правда был очень похож на свою маму.

Только сейчас Арсанов заметил, что ножки мальчика разведены в стороны и зафиксированы ремешками. Знакомое сооружение.

— Стремена? — спросил он Полину. Та утвердительно кивнула.

— Дисплазия. Мы как раз едем с массажа, а тут такой дождь!

— Знаю, у меня такое же было. Мать до года в стременах таскала, даже фотографии есть.

— Нам семь месяцев.

— Я помню. Большой уже!

Он усадил мальчика в кресло, и тот попытался схватить Арсанова за уши.

— Он никогда не улыбается незнакомым людям, — потрясенно проговорила Полина.

— Ему понравились ромашки, — подмигнул ей Тимур, захлопывая дверцу.

Всю дорогу он улыбался, пока Полина не попросила высадить их возле торгового центра. Ливень перешел в затяжной дождь, Тимур смотрел, как ее тонкая фигурка удаляется по направлению ко входу, и его охватило непонятное чувство. Как будто он что-то потерял.

Он даже из машины вышел, так захотелось ее догнать, остановить.

Зачем? Что он ей скажет? Наверняка у нее есть муж, такая красивая девушка не может быть одна. А у него Соня. И все равно хотелось бежать за девушкой.

С ума он сошел, что ли?

Завибрировал телефон.

— Мама? Что-то случилось?

— Да, сынок, приезжай, у Сонечки температура, наверное, зубки режутся. Я няню отпустила, беру ее на руки, а она горячая. Скорую вызвала.

— Еду, — Тимур нажал отбой и сел за руль. Посмотрел в зеркало заднего вида и сказал с укором в голосе: — Хоть бы номер телефона у нее взял, баран.

Арсанов в зеркале промолчал, Тимур завел двигатель и нажал на педаль газа.

— Полина Арсанна, здрасьте!

— Здрасьте!

— Драсти, Полина Арсанна!

Ко мне подбегают поздороваться тройняшки Савицкие, ой, нет, теперь уже Тагаевы[1]. Совсем недавно у детей нашелся отец, как выяснилось, родной. Я его видела несколько раз, он забирал ребят из детсада. Меня, как и всех нас в саду, впечатлило поразительное сходство отца и сыновей Тагаевых.

Конечно, эта история ошеломила всех. Анастасия, как и я, была матерью-одиночкой, и откуда взялся этот их Тагаев, как он их нашел, я понятия не имею.

— Слушай, Полька, может и тебе вашего папашу поискать? Гляди, и он у вас не на паперти с протянутой рукой стоит, — не могла успокоиться Альбина, но я тему развивать не стала, и она от меня отлипла.

Отец тройняшек Тагаевых в самом деле оказался миллиардером, оказывается, чудеса происходят не только в кино.

Слухи ходили разные, как будто Анастасия когда-то давно его спасла, а он ее так оригинально отблагодарил. Но я слухам не верю и сплетни не слушаю, обычно там правды ровно половина, если не меньше. С Анастасией мы общаемся только когда это касается ее детей, и спрашивать у нее, как и что было, мне неудобно.

Ко мне тридэшки ходят на занятия, в этой троице самая прилежная и старательная их сестренка. Тридэшки — потому что тройняшек зовут Данил, Давид и Дианка, их все называют «три-Д», даже они сами.

— Полина Арсанна, а Бодька сегодня есть? — спрашивает один из мальчишек Тагаевых, нетерпеливо перекатывая в руках мяч.

Не буду угадывать, кто именно, Данил или Давид, их из нас, сотрудников сада, никто различить не может. А теперь они еще и пострижены одинаково — очень коротко, как и их отец. Мы просили Анастасию надевать им разные по цвету футболки, но парни приловчились носить их по полдня по очереди, а потом меняться.

Зато нам повезло, что у этих хитрых чертенят есть сестра, и мы вовсю этим пользуемся.

— Есть, — нарочно избегаю имени, — бегите к группе, мальчики, Богдан там на площадке.

Парни срываются с места, а я обращаюсь к девочке.

— Ди, детка, скажи брату, чтобы не бил по мячу ногой. Богдану неудобно будет его ловить.

Малышка послушно кивает и бежит за братом.

— Давид, Давид! Полина Александровна просила, чтобы ты не буцал мяч!

Бинго! Значит, с мячом это Давид. Вот так и приходится выкручиваться. Кстати, у него сегодня белые шнурки на кедах, а у Данила синие. И если не акцентировать внимание, эти два сорванца не догадаются переобуться.

— Бодька, лови, — кричит Давид, и у меня привычно сжимается в груди.

Мой сынок тоже хотел бы побегать с мячом, но он сидит в инвалидной коляске под деревом и с тоской наблюдает за несущимся на него Тагаевым. Я специальную заказала, детскую, самую удобную и современную. По стоимости она равна подержанной машине, но на ребенке экономить у меня и в мыслях нет.

Мяч летит под дерево, Богдан ловит его обеими руками, привстав в коляске. Нельзя, ему категорически нельзя опираться на правую ногу! Иначе показатели ухудшаться, и операция может не дать полной подвижности. А мы о ней оба мечтаем, и я, и Богдан.

Ноги — это его слабое место. Бодька родился с дисплазией тазобедренных суставов, и я почти до года носила его в специальном приспособлении — стременах.

— Это не болезнь, Полька, это деффект в развитии суставов, и он поддается исправлению, — утешала меня Ленка, которая стала крестной Бодьки. — Так что если не будешь раскисать, наша бусинка еще так будет бегать, что мы вдвоем не поймаем.

Кстати, она оказалась права.

— Это может быть наследственное, — объяснил затем мне врач-ортопед, — у вас или у его отца были похожие проблемы?

И вот здесь для меня начиналось самое мучительное. Я ничего не знаю об отце своего сына. Нет, не так. А вот так: НИЧЕГО.

Признаюсь, я очень надеялась, что Бодька будет похож на отца, вот как мальчики Тагаевы на своего папу-миллиардера. Ну ладно, пусть не одно лицо, но хотя бы какие-то черты, чтобы я пусть косвенно, но смогла познакомиться с отцом своего ребенка.

Но сын оказался моей копией, даже ямочки ему мои достались. Когда он был совсем малышом, его часто принимали за девочку.

Иногда мелькала мысль прийти в «Эдельвейс» и поговорить с главврачом, Ольгой Ивановной. Я даже как-то ее озвучила, но тут уже воспротивилась Ленка.

— Ты что, совсем с ума сошла, Полинка? — она разве что пальцем у виска не покрутила. — Там наверняка такие деньжищи были заплачены, чтобы никто ничего не знал. А ты в самое змеиное гнездо лезть собралась! Если эта Анна узнает, что ты оставила ребенка, еще отберут у тебя нашего буську!

Я только вздохнула — подруга безусловно была права, «Эдельвейс» мне стоило обходить десятой дорогой.

— Идемте, девочки, рабочий день начался, — позвала Лиза.

У меня первый урок у самой старшей группы, но перед тем, как войти в здание садика, я невольно оборачиваюсь на Соню, которая нерешительно застыла посреди дороги. Воспитательница берет ее за руку и ведет в группу.

Слежу, как Богдан по пандусу поднимается на своей коляске и только после этого вхожу в здание детского сада.

После полдника дети выходят на прогулку, откуда их потом разберут родители. У меня еще один урок, и я смогу выйти во двор — так будет легче следить за Бодькой. Мой сынок очень ответственный мальчик, но только я знаю, как он страдает от того, что врачи не разрешают ему ходить.

Я потому и устроилась именно в этот садик, хотя меня приглашали работать в популярный и престижный в столице Лингвистический центр Дарии Баграевой[2]. Но здесь я рядом со своим ребенком, а по вечерам и в выходные я даю уроки в режиме онлайн.

Пока не родился сын, я некоторое время подрабатывала моделью. Роберт перекрыл мне возможность заключения контрактов с крупными европейскими агентствами. Но когда турецкое агентство в Стамбуле объявило кастинг по набору моделей для рекламы недорогой торговой марки, я его прошла и заключила контракт.

Конечно, стоимость контракта была невысокой по сравнению с прошлыми заработками, зато Роберт на горизонте так и не появился. Я смогла остаться в Стамбуле и, когда подрос живот, меня пригласили для рекламы белья для беременных.

Там я впервые встретила «мужчину с ромашками», как я его назвала. До сих пор не могу понять, почему не сообразила спросить его имя. Но он слишком неожиданно появлялся в моей жизни и так же стремительно исчезал. И именно в те моменты, когда мне нужна была помощь.

С другой стороны, не хотелось выглядеть излишне навязчивой. «Мужчина с ромашками» наверняка женат, у него маленькая дочь, и он проводит много времени со своим ребенком. По крайней мере, я так думаю, раз у него в машине стоит детское кресло.

Из Стамбула я вернулась перед самыми родами. Я бы там и рожала, но турецкая медицина слишком дорогая, а у меня не было местной страховки — все контракты на тот момент закончились.

— Хорошо, что тебя не было в стране, — рассуждала Лена, — меньше шансов встретить эту твою заказчицу.

Я была полностью согласна с подругой. Богдан только мой сын, и знать о нем незачем ни Анне, ни заведующей «Эдельвейса».

После родов я быстро пришла в форму, и когда Бодьке было полгода, снова снялась в рекламном ролике для стамбульской компании. На этот раз рекламировала товары для новорожденных и для кормящих мам.

Так, наездами, я проработала почти три года. Затем в компанию пришел новый исполнительный директор, компания стала расширяться, и в нашей столице открылся филиал.

Когда руководитель филиала узнал, что я учусь заочно на инязе, он предложил мне работу уже не в качестве модели, а в рекламном отделе.

Я видела, что небезразлична Кадиру, он с самого начала проявлял ко мне интерес. Но наши отношения ограничивались только работой. Кадир был женат и очень трепетно относился к семье.

У меня была целая проблема, на кого оставить Богдана. Лена могла помочь только если не была занята на дежурствах, да и мне было жаль нагружать подругу. У нее как раз завязались серьезные отношения, и мешать ей не хотелось.

С мамой я так и не общалась. Позвонила с Ленкиного номера только один раз, когда родился Богдан, и сказала, что она стала бабушкой. Когда мама услышала, что я родила сама, без мужа, сразу начал меня отчитывать и причитать, как был прав отчим. Я отключилась и больше не звонила.

Кадир предложил устроить Бодьку в детский сад — частный, самый лучший. Я бы такой не потянула. Но платила компания, и я согласилась.

Малышу там нравилось, все было хорошо до того дня, как он упал с лестницы. Воспитательницу уволили, мне обещали компенсацию, только чтобы я не подавала в суд на заведение.

Я не собиралась ни с кем судиться, я хотела, чтобы мой сын скорее поправился. Нога срослась, но где-то произошло смещение, которое обнаружили намного позже. Врачи предупредили, что необратимые изменения уже начались, и мой сын может навсегда остаться хромым.

Тут еще Кадир признался в любви и предложил отношения. Но я не испытывала к нему ничего кроме уважения и благодарности. К тому же, семью оставлять он не собирался, мне была предложена роль любовницы.

Конечно, я отказалась. Из компании уволилась, начала искать работу, и оказалось, что в тот сад, куда раньше ходил Бодька, нужен преподаватель английского языка. Заведующая садиком предложила хороший оклад, а главное, мне не нужно было платить за сад.

Это было идеальное решение. Я согласилась, а Богдану всегда здесь нравилось. И теперь я откладываю на операцию, пока мой сын вынужден передвигаться в инвалидной коляске.

Мне нужно еще больше работать, чтобы не затягивать. Чем больше пройдет времени, тем сложнее будет реабилитация. Может, все-таки попробовать подрабатывать в центре Баграевой?

Урок закончен, и я иду в группу Богдана. День пролетел быстро, но я все равно успела соскучиться. Не представляю, если бы сейчас работала по контрактам и пришлось от него надолго уезжать, я бы не смогла.

Мой сынок очень привязан ко мне. Вечером у нас есть обязательный ритуал: я ложусь с ним рядом, и он рассказывает, как у него прошел день. Бодьке очень нравятся наши «полежалки», он каждый вечер меня спрашивает: «Мам, а мы сегодня полежим?»

И это тоже обязательный ритуал, он спрашивает, а я отвечаю.

Прохожу в группу, дети как раз полдничают. Привычно выискиваю взглядом Богдана, он сидит за крайним столиком. По группе Бодька перемещается на костылях, опираясь на здоровую ногу. Он и по квартире так ходит, коляска у нас только для улицы.

Конечно, в идеале иметь их две, врачи так мне и говорили. Но у меня не такая большая квартира, чтобы там можно было развернуться. И не такой доход, чтобы позволить урезать сбережения на операцию. Я и так понимаю, что без кредита мне не обойтись.

— Бодь, твоя мама пришла! — говорит один из парней Тагаевых. Кто именно, не знаю, мальчик не в кедах, а в тапочках. Да и под столом все равно не видно.

Сын поднимает голову, в его глазах вспыхивает радость, я тоже улыбаюсь своему зайчонку. Взгляд продолжает метаться по игровой, и я понимаю, что интуитивно ищу глазами Соню.

— Дианочка, солнышко, скажи своему брату, чтобы он быстрее ел, уже у всех тарелки пустые! — говорит Жанка, воспитательница. Тоже не знает, кто есть кто из близнецов.

— Даня не любит клюквенное варенье, — отвечает девочка, и мы с Жанкой победно переглядываемся.

Бинго! Значит тот, перед кем тарелка с нетронутыми оладьями, Данил. И — хвала клюквенному варенью! — нам теперь до конца рабочего дня не придется ломать голову, кто из них Давид, потому что Дава Тагаев умудрился вымазать вареньем не только футболку, а и шорты.

Боже, как же нам повезло, что их мама родила тройню, а не двойню! Что бы мы делали без Дианки?

А вот Сони нигде не видно. Подхожу к Жанне и спрашиваю вполголоса:

— Жанн, а девочку новенькую уже забрали?

Жанка берет меня за локоть и увлекает подальше от полдничающих детей.

— Да жди, в спальне она сидит. Уже со всеми детьми перецапалась, — шепчет она на ухо.

— Что значит, перецапалась? — смотрю удивленно.

— Это не девочка, а чертенок какой-то! — Жанка расстроенно качает головой. — Я не знаю, что с ней делать. Она у детей игрушки отбирает, не слушается, почти ничего не ест. А когда у нее Ваня зайца назад захотел отбирать, она его отлупила этим зайцем.

— Отлупила? Ваню??? А он что?

— Разревелся, что ж еще. Слышала бы ты этот вой. Еле успокоила.

Я чувствую непонятную тревогу. И это вовсе не из-за коллеги, хотя Жанна хороший педагог и первоклассный воспитатель, она умеет найти повод к любому, самому неуправляемому ребенку. У нее даже Ваня Исаев ходит по струночке.

Ваня Исаев — боль всего нашего детсадовского коллектива. Его воспитывают по японской системе «икудзи», когда до пяти лет детям позволяют все, но намного большая боль — это Ванина мама. Совершенно отбитое создание.

Мы уже и докладную заведующей писали, и уволиться грозились, но отказать Исаевым заведующая никак не может, у папы Исаева связи в мэрии. Ему Тагаев в начале лета хорошо хвост прищемил. Но это вылилось лишь в то, что Ваня перестал задирать Давида с Данилом, а в остальном как был невменяшкой, так и остался.

— Сейчас на прогулку идти, не знаю, как ее вытащить, — продолжает плакаться Жанка, а я не могу избавиться от тревожного чувства.

— Она там? — указываю глазами на дверь спальни. Жанна утвердительно кивает, и я направляюсь туда.

Вхожу, и сразу вижу Соню. Девочка сидит на кровати, прижав к себе игрушечного зайца, и при виде ее маленькой хрупкой фигурки вдруг сжимается сердце. Как будто это я там сижу на кровати, и как будто это мне так горько и одиноко.

Вот только откуда я знаю, что она сейчас переживает? Не могу объяснить, просто чувствую, и все.

— Сонечка, — говорю негромко, стараясь не напугать девочку, — ты почему здесь сидишь?

Она не отвечает и продолжает сидеть, не поднимая головы, но я вижу, как она напряжена. И мне вдруг хочется ее обнять, до зуда в ладонях. Девочка кажется нескладной и неловкой с длинной тонкой шеей и руками, тоже длинными и тонкими. Как веточки.

Но обниматься это непрофессионально, за время работы в детском саду я научилась прятать эмоции, поэтому подхожу и присаживаюсь на корточки.

— Там такие вкусные оладьи с вареньем. Ты любишь клюквенное варенье?

Соня молчит и лишь сильнее прижимает к себе зайца.

— Давай ты пойдешь со всеми на улицу? — стараюсь, чтобы голос звучал бодро. — Там можно побегать и поиграть.

— Не хочу играть, — вдруг отвечает Соня совсем тихо, — я хочу домой. Зачем он меня сюда привел?

«Он» — это, наверное, ее отец, тот самый миллиардер Арсанов, о котором вздыхает Альбина.

— Твой папа хочет, чтобы тебе было не скучно, солнышко, — продолжаю уговаривать малышку, осторожно поглаживая острые плечики. — Здесь много деток, с ними веселее, чем одной дома.

— Мне не скучно, — мотает головой девочка, — а они все злые!

— Они не злые, они просто тебя не знают, — пробую ее утешить, но она вскидывает узкое личико с большими глазами и восклицает с неожиданной для маленькой девочки горечью:

— Злые! Они все дразнятся! Потому что я длинная, и шея у меня как у жирафа!

— Это кто тебе такое сказал? — спрашиваю изумленно.

— Все говорят, — полушепотом договаривает Соня, — потому что я выше всех!

Я так теряюсь, что первое время даже не могу сообразить, что сказать. Сразу вспоминаю себя — все те же проблемы и переживания. «Дылда», «швабра», «жираф» — как меня только не называли! Я всегда была выше всех девочек, только в агентстве моделей почувствовала себя человеком. И от этого становится еще жальче Сонечку.

— Смотри, я тебе что-то покажу! — достаю телефон и листаю галерею. Нахожу нужный снимок из прошлой жизни, где я иду по подиуму на кастинге для «Victoria’s Secret». Соня косится на экран, и когда я разворачиваю к ней телефон, изумленно распахивает глазки.

— Это вы-ы-ы?

— Да, — киваю, испытываю непонятную гордость, — а вот еще смотри.

— Такая красивая, — завороженно разглядывает снимки Соня.

— И ты такой будешь, когда вырастешь, — говорю убежденно. — Знаешь, какой нужен рост, чтобы стать «ангелом» от «Victoria’s Secret»? Сто восемьдесят один сантиметр. И ноги должны быть длинные, почти в полтора раза длиннее туловища. Понимаешь?

Девочка недоверчиво разглядывает свои ножки — они у нее тоже длинные и тонкие. А потом с сомнением поднимает глаза на меня.

— А я точно вырасту?

— Точно, — отвечаю уверенно, — и он и все еще тебе завидовать будут. Девчонки так точно! Давай руку, пойдем гулять, — разворачиваю ладонь и когда в нее несмело ложится маленькая ладошка, внутри неожиданно все замирает.

Мы выходим в игровую, Жанка смотрит на меня с благодарностью. Перехватывает Соню, а я помогаю Богдану пересесть в кресло. Девочка пристально наблюдает за нами, но когда я ловлю ее взгляд, отворачивается.

Выводим детей во двор, и пока отвлекаемся, к Соне подбегает Ваня и выхватывает у нее зайца.

— Жирафа, — кричит он, — длинная жирафа!

— Иван! — сердито говорит Жанна. — Немедленно отдай Соне игрушку и извинись. Ты что себе позволяешь?

Но система «икудза» подсказывает Ванечке, что он может отрываться на полную катушку.

— Дылда! — кричит Ваня, отскакивая подальше, и я вижу за его спиной коляску Богдана.

Мы с Жанкой не успеваем опомниться, как мой сын въезжает Ване в зад, подбивая под коленки, и тут же отъезжает обратно. Иван, не удержав равновесие, с размаху садится на асфальт, а Бодька наклоняется и забирает из его рук зайца.

Подъезжает к Соне и протягивает игрушку. Та моргает и прячет руки за спину.

— На, возьми, — говорит мой сын. А у меня нет слов. У Жанки, по-видимому, тоже.

— Ну слов же нет никаких кроме матерных, — возмущенно качает она головой. — И какой же паразит этот Ванечка!

Жанна помогает ревущему Ивану встать с асфальта и строго его отчитывает, а я тем временем наблюдаю за Соней и своим сыном. Девочка берет зайца из его рук, а потом вскидывает голову.

— Я тебя не просила!

К ним подбегают мальчики Тагаевы.

— Зачем ты с ней связываешься, Бодь? — спрашивает Данил, ему вторит Давид:

— Она вредина!

— Ну и что, если вредина, — пожимает плечами мой сын, — а зачем он дразнится?

— Он достал, — соглашается Данил. К братьям подходит Дианка, и я отмечаю, что тройняшки Тагаевы на целую голову ниже Сони. С нее ростом только наше горе горькое Иван Исаев и мой Бодька.

Сегодня за Ваней приезжает отец, и мы с Жанкой тратим время на разбирательства с господином Исаевым. Заранее знаем, что без толку, но мы честно пытаемся хоть как-то повлиять на ситуацию.

Старший Исаев со всем соглашается, особенно после того, как Жанна ненавязчиво сообщает, что Соня — дочь Тимура Арсанова, а в конфликт только чудом не были втянуты братья Тагаевы.

При упоминании Тагаевых Ванин папа меняется в лице и заверяет нас, что проведет с сыном разъяснительную работу. Нас бы больше устроило, если бы он забрал Ивана из сада навсегда, но вряд ли нам так повезет.

Детей потихоньку разбирают, в конце концов остаемся мы с Жанкой и Соня с Богданом. По Соне видно, что она вот-вот расплачется.

— Мам, пойдем уже, — зовет сын, а у меня ноги будто приросли к асфальту.

— Сейчас пойдем, сынок, — говорю ему, — дождемся Сониного папу и пойдем.

— Надо ему позвонить, — с озабоченным видом говорит Жанна, — договаривались же, чтобы без опозданий.

И как только достает телефон, он звонит сам.

— Тимур Демидович? А я вас только собиралась набрать. Вы где? Уже всех детей разобрали, и я… Как не можете? А что же мне делать? — лицо Жанны становится растерянным. — Я не могу остаться с ней ночевать. И что, совсем-совсем некому ее забрать?

Я смотрю, как съеживается девочка и решительно трогаю коллегу за рукав.

— Я заберу Соню, Жанна. Скажи ее папе, если он не против, Соня побудет у нас, сколько нужно. Если она, конечно, захочет, — добавляю поспешно, и по вспыхнувших в детских глазах звездочках понимаю, что она хочет.

— Богдан, не спеши, сынок, мы за тобой не успеваем, — зову сына, укатившего вперед на своей коляске. Бодька разворачивается и кричит:

— А вы идите быстрее! Соня, догоняй!

— Побегаешь с Богданом? — наклоняюсь к девочке. — Иди, солнышко.

Мы идем через парк, здесь безопасно. Я всегда выбираю эту дорогу, когда хорошая погода. Бодька гоняет по аллейкам на своей электроколяске, и я могу не переживать, что он заиграется и выедет на проезжую часть.

Когда дождь или мало времени, мы идем по прямой, а можем даже проехаться на такси. Я специально сняла квартиру недалеко от сада, хоть это и дорого, но кататься через полгорода выйдет еще дороже. А купить автомобиль мне светит нескоро.

Вижу, что девочке хочется поиграть, но она упорно мотает головой, вцепившись мне в руку. Снова сжимается сердце — все-таки я права, каким бы ни был отец, а я надеюсь, у Сони он хороший, без мамы такой маленькой девочке плохо. Она держится за меня от самого сада и не отпускает.

Что же там произошло с ее мамой, что Тимур Арсанов пошел на такой шаг — разлучил мать с дочерью?

Как бы ни было мне интересно, но я не могу расспрашивать девочку. А сам Арсанов вряд ли станет со мной делиться. Мы с ним поговорили очень быстро, он торопился на переговоры.

— Я вам очень благодарен, — сказал из динамика низкий мужской голос, — возникли непредвиденные обстоятельства, мои партнеры задержались, и я смогу улететь только утром. Родителей нет в городе, вышел форс-мажор. Обычно они меня всегда подстраховывают. Так что вы моя спасительница.

— Ну что вы, мне совсем нетрудно, — пробормотала я в трубку, совсем сбитая с толку ощущениями, которые вызвал у меня этот голос. — Сонечка побудет у нас столько, сколько нужно. Она подружилась с моим сыном, они поиграют, потом я ее покормлю и уложу спать. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Еще раз спасибо, — сказал Арсанов мне на ухо и отключился.

Я сохранила его номер телефона, он сразу появился в мессенджере. Зашла посмотреть на аватарку, но на ней был не Арсанов, а спортивный автомобиль.

Наверное, Тимур Демидович любитель спорткаров. Моему Бодьке они тоже нравятся. Не зря говорят, что мужчины — те же мальчики, только игрушки у них взрослые.

Соня все-таки не выдерживает, отлепляется от моей руки и бежит за коляской. И пока дети играют, я размышляю, почему меня так взбудоражил голос Арсанова. Да, он приятный, с хрипотцой, мне нравятся такие голоса. Но есть еще что-то, что не дает покоя.

Такое ощущение, что мне этот голос знаком. Вот только откуда? Я в своей жизни никогда не имела дел с миллиардерами. А они со мной тем более.

Долго разбираться со своими чувствами не пришлось — Богдан решил покатать Соню на коляске, дети уселись в нее вдвоем, приходится вмешиваться.

— Становись сюда, Сонечка, — показываю я ей подножку за спинкой кресла, — иначе коляска вас двоих не выдержит и сломается.

Так они дальше и едут — Богдан сидит в коляске, Соня стоит у него за спиной.

Дома я помогаю Богдану перейти на костыли и отправляю детей мыть руки, а сама ухожу на кухню готовить ужин. Не проходит и пяти минут, как на кухне появляется Соня.

— А почему у вас так мало комнат? — спрашивает она.

— Разве это мало, Сонечка? — улыбаюсь девочке. Мне все время хочется улыбаться, когда с ней разговариваю. — Две комнаты для нас настоящие хоромы. У Бодьки своя комната, у меня своя.

Это правда, две комнаты для меня это просто мечта. Я могу вести онлайн-уроки не из кухни и не из ванной. Разве это не роскошь?

— А где буду спать я? — спрашивает девочка.

— Я могу разложить тебе кресло. Но если хочешь, можешь спать со мной, — предлагаю, поворачиваясь к ней и шокировано замираю, когда она прижимается ко мне, обхватывая обеими руками.

— Не надо кресло. Я хочу с тобой.

А от ее неожиданного «ты» у меня и вовсе отнимается речь.

— Сонечка, ты какое мороженое будешь? — спрашиваю девочку. — Выбирай.

Мы гуляем в парке. Арсанов как раз где-то в воздухе, а может уже приземлился. Он позвонил из самолета, снова извинялся, что вылет задержали. Обещал сразу из аэропорта приехать за Соней.

Но я в любом случае не стала бы ждать его дома. Сегодня суббота, мы с детьми выспались, я накормила их завтраком и вывела на прогулку. Арсанову написала в мессенджере, что мы ушли гулять, пускай ищет нас в парке.

Обожаю выходные, когда можно целые дни проводить со своим ребенком. И хоть сегодня мы с сыном не одни, с нами Соня, на удивление она не мешает ни мне, ни Богдану.

Я взяла девочке в прокате роликовые коньки, и они с Богданом устроили настоящие гонки на парковой аллее. А потом запросили мороженого.

— Я буду дыню и клубнику, — выбирает наша маленькая гостья.

— Мамина доця! — с довольным видом выдает продавщица мороженого, кивая на Соню. — Вас обеих хоть сейчас на обложку журнала!

Мы с Соней переглядываемся, я подмигиваю девочке.

— Что я тебе говорила? Видишь, даже не приходится ждать, когда вырастешь!

— И я хочу мороженое, — влезает Богдан между мной и Соней. — Мам, возьмешь мне шоколадное?

— Ой, у вас двойняшки! Какая прелесть! — всплескивает руками мороженщица. — У меня у сестры двойня, это так мило!

Она обращается к детям:

— Вы с братиком на двоих мамины ямочки поделили?

Присматриваюсь внимательнее. А она права, между детьми и правда что-то есть общее — да хоть те же ямочки. Пытаюсь представить, как это, когда кроме сына есть дочка, и внутри царапает непроходящее чувство вины перед Бодькой, которое я не могу заглушить все эти годы.

Мой сын родился из-за моих непростительных амбиций. Из-за меня он лишен нормальной семьи, братьев и сестер. Из-за меня мой такой ранимый, добрый и справедливый ребенок никогда не узнает, кто его отец. Потому что я захотела на нем заработать.

Никогда не признаюсь ему, как именно он появился на свет. Я придумала красивую историю любви, где мы с его отцом очень любили друг друга, а потом он погиб на задании. Потому что был тайным разведчиком.

Сама понимаю, как это глупо звучит, но мой сын не должен знать, что от него отказались, и что для своих родителей он был всего лишь бракованным материалом. Еще и украденным. У меня.

Прогоняю тяжелые мысли — лучше подумаю о том, как хорошо прошли вчерашний вечер и сегодняшнее утро. Соня попросилась спать со мной, но, когда пришло время наших с Бодькой полежалок, я немного застопорилась.

— Мам, мы с тобой полежим? — привычно спросил сын.

— Конечно, сынок, — ответила я ему и погладила вихрастую макушку, — конечно полежим.

— А ты любишь полежалки? — повернулся Богдан к Соне.

— Это как? — с любопытством спросил девочка.

— Это когда мы с мамой лежим, и я ей рассказываю, что делал днем.

— Нет, — покачала головой Соня, — папа говорит «спокойной ночи», и все. Он много работает. А бабушка, когда остается ночевать, она читает мне книжку и засыпает раньше меня.

— Мам, а давай Соня посмотрит на наши полежалки! — воодушевился Богдан.

В итоге мы улеглись все втроем на диван в гостиной, — я посередине, Бодька с Соней по бокам, — и мы целый час болтали, пока дети не уснули.

Я не стала переносить сына в его комнату, он упросил меня оставить его с нами. А я полночи лежала без сна. Вслушивалась в сопение двух носиков с двух сторон, захлебываясь от переполнявшей щемящей нежности к обоим детям.

Утром дети баловались и обливались в ванной водой, а за завтраком Соня сидела грустная и расстроенная.

— Что с тобой, Сонечка? — спросила я у девочки, подсовывая ей ближе ежевичное варенье. — Тебе не нравятся блинчики?

— Нравятся, — вздохнула она.

— Соне понравилось жить у нас, — заявил Богдан. — Давай ее оставим, мам?

— Я по папе соскучилась, — снова вздохнула девочка.

— Ну твой папа у нас, наверное, не захочет жить, — заметил мой здравомыслящий сын.

— Конечно не захочет, — рассмеялась я. Еще бы. Миллиардер Арсанов в съемной двушке это уже не сюр, а полный трэш. — У нас мало места.

— У нас много, — вдруг сказала Соня, — целый большой дом.

— Это ваш дом, Сонечка, — сказала я, наливая какао с молоком. — Лучше ты будешь приходить к нам в гости, а Богдан будет приходить в гости к тебе. Если твой папа разрешит.

После завтрака дети стали собираться на прогулку, а я сделала себе самую любимую и практичную прическу — собрала на макушке волосы в пучок, скрутила в узел и закрепила шпильками.

— Я тоже такую хочу, — указала на мою голову Соня.

— У тебя такие красивые волосы, Сонечка, — я расчесывала ее мягкие гладкие волосы и получала необъяснимое удовольствие. А еще сожаление. Бодьке не требовались косички и хвостики.

— Я теперь точно, как вы! — радостно сказала девочка, когда мы обе стали перед зеркалом и сравнили прически.

— Ты белее, — авторитетно заявил Бодька, глядя на нас со стороны.

— Не белее, а светлее, сынок. У Сонечки светлые волосы, — поправила я.

— Хочу как вы! — насупилась та.

— Не переживай, подрастешь, они могут потемнеть, — успокоила ее я, — я в детстве была как одуванчик. А теперь видишь, совсем на одуванчик не похожа.

— Папа! — слышу детский возглас и спохватываюсь.

Я слишком задумалась и не заметила, как у боковой аллеи остановился огромный сверкающий глянцем на солнце черный внедорожник.

Соня бросается к автомобилю, а у меня неизвестно почему сердце вдруг подпрыгивает, а потом начинает стучать в бешеном темпе, отдавая в затылок. Из внедорожника показывается высокая фигура, и я ахаю, прижав ладони к щекам.

Он давно так не матерился. Так долго и с таким удовольствием. Но матерись, не матерись, а вернуться вовремя Арсанов не успевал хоть сдохни. И родители, как назло, уехали на отдых.

Обычно они подгадывали свой отпуск в период, когда у Тимура в бизнесе устанавливалось относительное затишье. Но в последние годы бизнес неожиданно попер вверх, Арсанов подписал несколько долгосрочных, практически монополистских и очень прибыльных контрактов. А о каком затишье можно говорить, когда речь идет о больших деньгах?

Тимура выдернули неожиданно, ему пришлось все бросить и срочно лететь в Вену. Он бы успел вернуться, бизнес-джет не рейсовый самолет. Но возникла необходимость в согласовании некоторых моментов. С обязательной трехсторонней встречей с утра. А тут еще и очередная няня уволилась прямо перед поездкой.

Что за загадочная чехарда происходила у них с нянями, Арсанов вообще понять не мог. Его Соня не избалованная и не капризная девочка. Конечно, у Тимура оставалось совсем мало времени на ребенка, и Соню растила мама. Так мать тем более ее не баловала. И при этом ни одна няня надолго не задерживалась.

«Невозможный ребенок», «ваша девочка просто невыносима», «это какой-то ужас» говорили няни о его дочери, и это сбивало Арсанова с толку.

Он готов был платить любые деньги, но нянь это не останавливало, они увольнялись, а ему приходилось начинать по новой. Тимур даже сводил дочь к психологу.

— У вас очень чувствительная и ранимая девочка, Тимур Демидович, — объясняли ему психологи в один голос, потому что он водил Соню к нескольким специалистам. — Она намеренно ведет себя так, чтобы няни не выдерживали и увольнялись. Таким образом Соня подает вам сигнал, что нуждается в вашем внимании.

— И что мне делать? — хмуро спрашивал Тимур. — Бросить бизнес и сидеть дома?

— Это ваш ребенок и ваше решение, — осторожно отвечали психологи.

— Сонечке нужна мама, — говорила Тимуру мать, — тебе бы жениться, сынок!

Здесь он даже не комментировал. Арсанов был абсолютным реалистом и понимал, насколько мало шансов, что предполагаемая жена захочет заморачиваться проблемами неродного ребенка. Ему с головой хватило Нины.

Хорошо хоть успел отвести Соню в садик, и еще ему очень повезло с этой учительницей английского. Надо же, детский сад, а уже и там есть учителя. Скоро в роддомах будут оборудовать учебные классы.

Учительницу английского языка звали Полина. На аватарке вместо фото у нее стоял Лондонский Биг-Бен, но голос, который ответил ему по связи, оказался молодым и приятным. А главное, Соня согласилась пойти к этой учительнице домой.

Вечером он хотел им позвонить, но освободился поздно, и звонить было неудобно. Зато Полина отписалась, что у них все хорошо, Соня поужинала и играла с ее сыном, а потом легла спать.

Большего Тимур и желать не мог.

Утром сразу из аэропорта поехал за дочкой. Учительница отписалась, что они гуляют в парке, и Тимур сказал водителю ехать прямо туда. Уже подъезжая, сообразил, что надо было купить что-то сыну учительницы. Какие-то сладости или игрушку.

Он не спросил, сколько мальчику лет, но раз училка сказала, что дети играют вместе, значит плюс-минус как Соня.

Надо поручить помощникам что-то купить парню и отвезти. А сейчас забрать Соню и домой спать.

Дочку Арсанов заметил сразу, а она увидела его машину и побежала навстречу.

— Тормози, Саня, — скомандовал Тимур и, не дожидаясь, пока автомобиль затормозит полностью, спрыгнул на асфальт. Расставил руки и поймал дочь, прыгнувшую ему на шею.

— Папа!

Поймал привычную волну кайфа, прокатившуюся от затылка до конечностей. Каждый раз он ловил эту волну, когда его обнимал его ребенок.

— Какая у тебя смешная гулька на голове, Сонька! — Тимур с удовольствием смотрел на счастливое личико.

— Это мне Полина сделала! Папа, а можно Богдан будет приходить ко мне играть?

— Конечно, можно, — ответил Тимур, а в мозгах шевельнулось что-то смутное.

Полина… Богдан?

Поднял глаза и увидел девушку, которая прижимала к щекам ладони и смотрела на него с таким изумлением, будто он прямо сейчас на ее глазах трансформировался в еще один внедорожник. Или бизнес-джет.

Из-за такой же прически как у Сони, Полина показалась Арсанову поразительно похожей на его дочь. И такая же пронзительно беззащитной.

— Это вы? — прошептала она. — Мужчина с ромашками?

— Так не бывает, Полина, — Тимур был шокирован не меньше, — это вы? Это в самом деле вы, вы мне не снитесь?

— Значит, вы Арсанов?

— Да, Арсанов. Я… — он хотел что-то еще сказать, как тут взгляд остановился на мальчике, который настороженно вслушивался в разговор.

В груди будто горячий гейзер забил. Потому что мальчик сидел в инвалидном кресле. И в упор смотрел на Тимура.

Арсанов с мрачным видом рассматривает моего сына, сидящего в коляске, а я не могу отойти от шока.

Миллиардер Тимур Арсанов, отец Сонечки — мой загадочный незнакомец с ромашками??? Разве так бывает???

От волнения кружится голова, во рту становится сухо. Не могу поверить. Я просто не могу в это поверить!

Мужчина из моих ночных снов и тайных желаний. Мужчина, которого я представляла в таких горячих мечтах, что никому бы не посмела в этом признаться. Наверное, даже самой себе, потому что знала — у него есть дочь, а значит есть и семья. Но…

Он Тимур Арсанов. Боги! Хоть бы не свалиться в обмороке прямо здесь на аллее парка. Не хватало еще детей перепугать.

Наши встречи мне всегда казались неслучайными. Он появлялся каждый раз, когда нам с Бодькой очень нужна была помощь. И каждый раз уезжал, не представившись, а я потом мучилась и терзалась тем, что не спросила, как его зовут. Долго, до следующего случая.

С последней такой встречи прошло больше трех лет.

Я понимала, что «мужчина с ромашками» далеко не беден, и дело не только в его дорогущих авто. И не скорость, с которыми он их меняет. Похоже, Арсанов питает слабость к большим автомобилям. Как и я. Мне всегда хотелось научиться водить вот такой танк.

Не у каждого владельца дорогого автомобиля есть собственный водитель, а у моего — ну ладно, не моего, у «мужчины с ромашками» — есть. Его Саша зовут, я еще с первого раза запомнила.

Странно, я знаю, как зовут водителя, а как зовут владельца огромного внедорожника, не знала до этого момента.

Но даже в самых смелых фантазиях я не могла представить, что нас с Бодькой подобрал под дождем и подвез к самому дому настоящий миллиардер. И что это он отвозил меня в роддом, а потом прислал огромный букет ромашек. Мне тогда завидовало все отделение. И что он же вытащил меня из-под колес автомобиля в Стамбуле.

И как мне теперь себя с ним вести?

Наверное, надо что-то сказать умное, я ведь учительница его дочки. Или не очень, чтобы не оттолкнуть.

Да хоть что-то сказать, чтобы он не решил, что я слабоумная.

Лучше, конечно, чем-то сразить наповал. А ведь он прогнал жену, давно еще, как только родилась Соня. Запоздало ругаю себя на чем свет стоит. Ну почему я не слушала, что о нем говорила Альбина?

И почему я не оставила распущенными волосы? Они у меня красивые, шелковистые. Сдался мне этот пучок. Еще и Сонечке такой же накрутила. А вдруг он рассердится?

Господи, Полина, да открой уже рот и выдай хоть что-нибудь, пока тебя не записали в идиотки!

Например, что рада его видеть. Или что удивлена. А может, лучше правду? Что я в шоке. Полном.

Но я слишком долго выходила из ступора, и Арсанов меня опережает.

— Бодька? — хмуро указывает он на сына кивком головы.

— Бодька, — отвечаю растерянно, все еще прижимая ладони к щекам.

Спохватываюсь, опускаю руки, а потом прячу за спину, потому что от волнения не знаю, куда их деть. В последний раз такое со мной было в университете на экзамене.

— Я Богдан, — поправляет Бодька, сурово сведя брови на переносице. Это невероятно, но сейчас оба мужчины, большой и маленький, до смешного похожи друг на друга.

— Я знаю, — Арсанов садится перед коляской на корточки и протягивает руку моему сыну, — а я Тимур. Давай знакомится.

— Это мой папа! — хвастливо заявляет Соня и с довольным видом обнимает Арсанова за шею.

— Откуда вы знаете маму? — мой сынок все еще смотрит насторожено, а я понимаю, что не знаю, как обратиться к Тимуру.

— Я и тебя знаю, — отвечает ему Арсанов и, прищурившись, переводит взгляд на меня. — Вы ему не рассказывали о «мужчине с ромашками», Полина?

Пока я соображаю, что он обращается ко мне, пока разлепляю пересохшие губы, проходит целая вечность.

— Не рассказывала, — получается, наконец, у меня выдавить и для верности мотнуть головой. — Но мы так давно с вами не виделись, что я…

— Вы меня забыли? — его взгляд как будто тяжелеет.

— Нет, что вы! — я даже пугаюсь и снова торопливо мотаю головой. Несколько раз. — Разве вас можно забыть?

— Я рад, что сумел произвести на вас впечатление, Полина, — очень серьезно говорит Арсанов, а я краснею до кончиков волос.

— Я не это имела в виду, — заверяю поспешно, но видя как снова мрачнеет Арсанов, безнадежно машу рукой. — Простите меня. Я несу какую-то чушь. Но я действительно не могу поверить, что вы Арсанов.

Поворачиваюсь к притихшим детям.

— Сынок, папа Сони однажды подвозил нас с тобой домой, он увидел нас на остановке, ты тогда был совсем маленький. А перед этим отвозил в роддом. И каждый раз покупал тебе ромашки.

— Зачем? — сын снова нахмуривает брови. — И почему он не сказал, что он папа Сони?

— Потому что мы тогда были незнакомы с Сонечкой. Но он говорил, что у него есть маленькая дочка, такая как ты, — присаживаюсь я рядом с ними.

— Не каждый раз, — вдруг говорит Арсанов и поворачивает голову. Наши лица оказываются непривычно близко. — В последний раз я не купил ромашки, Полина. И очень долго об этом жалел.

— Так вот почему мы с вами так долго не виделись! Это все ромашки виноваты! — решаю я пошутить, но шутка похоже Арсанову не заходит, потому что он сводит брови точь-в-точь как мой сын.

— Вы правы, Полина. Только это не ромашки виноваты, это я идиот. Почему я раньше не сообразил? — и смотрит на меня долгим взглядом, от которого начинает гулко стучать сердце, так что хочется накрыть его руками.

— Не сообразили… что? — говорю, чтобы заглушить этот стук.

Арсанов наверняка его тоже слышит, он просто хорошо воспитан и не подает виду. Но все равно слишком долго меня рассматривает. И от этого сердце стучит уже где-то в желудке.

— Не сообразил, что вы та самая Полина, — наконец отвечает он после паузы, — хотя должен был, когда говорил с вами по телефону. У меня было чувство, что мне знаком ваш голос. Вы сказали, что у вас сын. А еще Соня никогда бы не согласилась ночевать у людей, которые ей не нравятся.

Он замолкает. Поднимается с корточек, девочка обхватывает его ногу и прижимается щекой к отцовскому бедру. Арсанов накрывает ладонью голову дочери, и у меня щемит сердце от того, какой счастливой она выглядит.

Теперь я понимаю, откуда вся ее колючесть. Надо обязательно поговорить об этом с Арсановым, девочке явно не хватает общения с отцом. И что там все-таки произошло у них с женой, неужели она такая негодящаяся мать?

Моей руки касается детская ладошка, спохватываюсь и забираю обеими руками ручку сына. Конечно, я понимаю, что сейчас чувствует мой мальчик — то ж самое, что Соня, когда была у нас.

Становится до слез жаль обоих детей. Они у нас у обоих недолюбленные, но у Арсанова хотя бы нет повода терзаться чувством вины. Что бы там ни было с его женой, вряд ли он заказывал себе суррогатного ребенка.

Поднимаюсь встаю рядом с коляской Богдана, сжимаю маленькую ладошку.

— Тимур… Простите, — тушуюсь, — я не знаю вашего отчества.

— Просто Тимур, без отчества, — говорит он, в упор меня разглядывая.

— Пожалуйста, не смотрите на меня как на экспонат в музее, — снова тушуюсь и отвожу взгляд. — Я чувствую себя нескладным подростком.

— Когда не знаешь, куда деть руки? — улыбается Арсанов, и я ахаю про себя. У него оказывается широкая и открытая улыбка.

Он раньше не улыбался, или я просто не замечала, слишком сумбурными были наши встречи.

— Я тоже с вами себя так чувствую, — вдруг признается Арсанов. — Простите меня, конечно, вы не экспонат. Я залюбовался, глядя на вас с Богданом. Ваш сын и в детстве был похож на вас, а сейчас и вовсе одно лицо.

Мы с Бодькой переглядываемся, он растягивает губы в довольной улыбке.

— Мамины ямочки! — подмигивает ему Арсанов, и мне становится легче. — Вы что-то хотели сказать, Полина?

— Я не смогу обращаться к вам по имени, Тимур. Мы будем видеться с вами в садике, я у Сонечки веду занятия по английскому языку. Я обязана соблюдать субординацию и обращаться к вам по имени-отчеству.

— В садике можно и с субординацией, — кивает Арсанов, — там будете говорить на меня Тимур Демидович. А вы?..

— Полина Александровна, — подсказывает отцу из-под его руки Сонечка.

— Прекрасно, — Арсанов и в самом деле выглядит довольным, — вот и договорились. Но я надеюсь, мы сможем видеться не только в садике? Тем более, как я понял, Соня вас уже пригласила.

— Да, Бодя, Полина Александровна! Вы приедете к нам в гости? — хлопает в ладоши Соня и заглядывает мне в глаза. — Приедете?

Щеки пылают, хочется снова закрыть их руками. Даже неловко становится перед Арсановым. Что я веду себя как малолетка, которую впервые пригласили на свидание?

Тимур очень корректен и вежлив, он ничего не позволяет лишнего. Вот только когда я даже мысленно называю его Тимуром, внутри пробегает незнакомая дрожь. Как странно на меня действует этот мужчина…

Он ничего не делает, стоит и гладит по голове свою дочку. А у меня ноги подкашиваются, когда смотрю на его ладонь, из-под которой выглядывает сияющая девочка. Никогда не думала, что меня могут так взволновать мужские руки.

Арсанов без пиджака, наверное, оставил его в машине. Рукава рубашки закатаны по локоть, руки у Арсанова прокачанные, рельефные мышцы обвиты тугими венами. Кожа покрыта ровным морским загаром, запястье красиво схвачено крупными и явно дорогущими часами.

— А давайте прямо сейчас к нам поедем! Можно, папочка? — поднимает девочка глаза на отца, и я торопливо возражаю.

— Нет, Сонечка, на выходных не получится. У меня много работы.

Невольно краснею от того, что пялилась на руки ее отца. Но что поделать, если они такие притягательные?

— Вы работаете по выходным? — удивленно спрашивает Арсанов.

— Приходится, — отвечаю, а сама показываю глазами на Богдана. Тимур умный мужчина, он должен понять, что при сыне я не хочу продолжать этот разговор.

И он понимает. Чуть заметно наклоняет голову и обращается к дочери.

— Поехали, Соня. Полина с Богданом приедут к нам, как только у них получится. Прощайся и садись в машину.

Соня подбегает ко мне, я обнимаю девочку.

— Пока, Богдан! — она с сожалением машет Бодьке и бежит к машине.

— Пока, — мой сынок смотрит ей вслед с грустью. И мне снова становится его нестерпимо жаль.

Тимур протягивает ему ладонь, а я зависаю, непростительно жадно уставившись на мужскую руку. Прямо беда мне с этими арсановскими руками!

Богдан деловито отвечает на рукопожатие, и Арсанов подходит ко мне. Сердце проваливается вниз и совсем перестает биться.

— Я позвоню, Полина, — говорит он, как мне кажется, слегка севшим голосом.

Это еще круто. Я вообще не могу ничего сказать, слишком близко он наклоняется. Еще и в глаза заглядывает. Только беспомощно киваю в ответ.

Арсанов оборачивается, долго смотрит на машину, куда водитель усадил Соню, а потом пристально вглядывается в меня.

— Если бы я не боялся сойти за сумасшедшего, — говорит он тем же севшим голосом, — я бы сказал, что моя дочь похожа на вас, Полина.

— Это потому, что у нас одинаковые прически, — почти шепчу, загипнотизированная его взглядом.

— Наверное, — Арсанов берет меня за руку и прижимается губами. — Спасибо за Соню, вы не представляете, что вы для меня сделали.

Разворачивается и идет к машине. Автомобиль отъезжает, а мы с Бодькой еще некоторое время смотрим ему вслед.

Пока идем домой, Богдан заставляет несколько раз пересказать, как и когда мы встречались с Арсановым. Особенно ему понравилось, как он подвозил нас под дождем.

Я терпеливо пересказываю эту историю, а сама в сотый раз прокручиваю в голове тот момент, когда губы Арсанова прижимались к моей руке.

Это был взрыв. Вспышка. Я думала, от меня только пепел останется. Ему не так, наверное. Отпустил руку и сел в машину такой же спокойный и невозмутимый.

Пока разогреваю обед, все валится из рук. Когда звонит дверной звонок, я даже вздрагиваю от неожиданности. И бросаюсь к двери, потому что подсознательно жду.

Распахиваю дверь, но это не Арсанов. Это курьер с охапкой белых роз.

«Я побоялся, что ромашки не сработают, и решил, пусть это будут розы. Чтобы уж наверняка», — высвечивается на экране во всплывающем окне.

— Мама, это кто тебе прислал? — изумленно таращится Бодька, когда я втаскиваю эту охапку в кухню.

— Сонин папа, — не могу ничего поделать, рот сам собой растягивается до ушей. — Господи, сынок, куда же мне их поставить? У нас и вазы такой нет!

— Может, в ведро? — предлагает мой находчивый сын.

Улыбаюсь и украдкой целую бутон.

— Если у нас найдется такое большое ведро!

Тимур полночи не спал, в самолете тоже не мог уснуть. Думал, отоспаться дома, как раз Соня нагулялась, набегалась в парке и после обеда быстро уснула на широкой отцовской кровати.

Но теперь сон не шел, хоть умри. Спать хотелось, глаза резало, будто их засыпало песком, а уснуть не получалось.

Тимур повернулся на бок, подложил под голову локоть и уставился на дочь, сопящую рядом. Она маленькой часто с ним засыпала, пока мать не настояла, чтобы он отселил Соню в детскую. Тимуру было дико жаль дочку, но он понимал, что так правильно.

Он не мама. И заменить ребенку маму не сможет, даже если вывернется наизнанку.

Протянул руку и погладил светлую челку. Его девочка с этим пучком на голове выглядела старше и в самом деле пугающе походила на Полину.

Полина… Он закрыл глаза, внутри разлилось тепло, разогналось по венам, и отозвалось жаром внизу. Черт знает что с ним творится с той самой минуты, когда он узнал в детсадовской учительнице английского ту, «свою», Полину.

Она стала потрясающе красивой, Арсанов чуть дар речи не потерял, когда ее увидел. А потом второй раз онемел, когда увидел Бодьку в инвалидном кресле.

Девушка с ромашками. А она его, оказывается, называла мужчиной с ромашками. С приветом он, а не с ромашками. Идиот. Феерический дебил.

Всю дорогу домой Арсанов не переставал себя ругать. Ну почему он не поддался импульсу и не догнал Полину, когда подвозил их с Бодькой под дождем? И почему не взял у нее номер телефона?

Он постарался осторожно выпытать у дочери, что случилось с Богданом. Почему мальчик в инвалидной коляске.

— У него ножка не туда приросла, — поделилась дочь. — Нужно делать операцию. Бодька ходит, пап, он на костылях дома ходит. И в садике. Ему только на ножку ступать нельзя.

Арсанов облегченно выдохнул. Если дочка не напутала, значит все поправимо. Он боялся услышать что-то из разряда тех страшилок, когда у детей проявляются разные генетические заболевания. В свое время Тимур достаточно позагонялся на эту тему.

Полина ясно дала понять, чтобы он при парне не задавал лишних вопросов, и Тимур вовремя притормозил. Она сама ему потом все расскажет, при личной встрече. Насколько он понял, Полина сейчас одна, а может и была одна все это время. Но при детях такого не спросишь.

Тогда он еще больший идиот, что не остановил…

Соня во сне всхлипнула, Тимур по старой привычке покачал ее за плечо. И снова подумал о Полине.

Думать о ней было непривычно и… приятно, он уже и забыл, что так может быть с женщиной. Не животный секс, когда берешь и через пять минут после ее ухода уже не помнишь, как зовут. А вот так, когда повторяешь ее имя про себя, перекатываешь на языке, как послевкусие после глотка дорогого вина.

Тимур не слишком любил эскортниц, но все же отдавал им предпочтение. Было еще несколько краткосрочных связей, которые длились не дольше месяца.

Когда Соня подросла, он пробовал начинать отношения в разное время. Но девушки как сговорились, они почему-то все сразу списывали его дочь со счетов.

«Тимур, давай родим с тобой маленького пупсика, тебе же нужен наследник!» — плюс-минус риторика у всех была одинаковой. Арсанов просто охреневал.

Конечно, он бы хотел сына, какой нормальный мужик от такого откажется? Но во-первых, у него уже есть Соня. А во-вторых, сын должен стать продолжением отношений, а не их целью.

Тимур расставался с девушками без сожаления, а те потом недоумевали и поливали его грязью в соцсетях. Один раз пришлось даже службу безопасности подключать.

Кстати, надо бы дать задание своим парням пробить Полину. Кто она, чем занималась до того, как стала учить детей в саду английскому языку. Слишком красивая она для обычной учительницы.

Когда Тимур впервые встретил ее в Стамбуле, девушка сказала, что приехала на съемки. Значит работала моделью, вот это, кстати, ей гораздо больше подходит. И Соня ему сообщила, что идет в модели.

— Я когда вырасту, стану моделью, как Полина Александровна, — заявила за обедом, как раз когда принесли горячее.

Арсанов не возражал. Пусть идет. Он только за будет, если это поможет его девочке почувствовать себя уверенней.

Ему его ребенок всегда казался самым красивым, но он знал, как дочь комплексует из-за своего роста. Она и впрямь была почти на голову выше сверстников, а еще очень худенькой и угловатой. Большой рот, большие глаза. Слишком длинная шея.

Мать заставила Тимура сводить дочь к доктору, там какое-то светило принимало, профессор. Он начал задавать вопросы, на которые у Арсанова ответов не было.

— Кто у вас в семье такой высокий?

— Я, — ответил Тимур, — сто девяносто пять сантиметров.

— У вас кость широкая. А узкокостные в вашей семье есть?

Тимур ушел и больше по врачам не ходил. Откуда ему знать, кто был в их семье? Но встретив Полину, Тимур увидел в ней выросшую Соню. Пускай причиной послужила одинаковая прическа, во многом проглядывало удивительное сходство.

Все то короткое время, что они разговаривали, Тимур разглядывал девушку и откровенно ею любовался. Изящной шеей, длинными пальцами с красивыми ногтями. Женственными изгибами хрупкой фигуры.

И глядя на Соню, понимал, во что потом превратится вся эта угловатость. И в кого превратится сама Соня — в такую же умопомрачительную красавицу как Полина.

Снова от одного упоминания ее имени организм поднял тревогу, но эскорт Тимур отверг сразу. Послал сам себя и приказал даже не думать об этом.

Он справится, не мальчик. И не будет ждать понедельника, чтобы увидеть Полину. Они встретятся завтра, Арсанов пригласит ее на ужин под видом того, что хочет расспросить о Бодьке.

Вспомнил слишком серьезного и насупленного мальчика и невольно улыбнулся. Надо же, такая копия мамы получилась. Но на удивление, Богдан не походил на девочку. Черт ногу сломит с этими детьми, на кого они похожи, и как причудливо на них развлекается генетика.

Арсанов лег на спину, переплел руки на груди и закрыл глаза. Это отличная идея, увидеться завтра с мамой и сыном Князевыми. Хотя, если бы было можно, он бы увиделся с Полиной прямо сейчас. И желательно, чтобы их никто не беспокоил до утра.

Все утро я думаю про Арсанова. Пока умываюсь думаю, и пока готовлю завтрак. Вчера весь мой вечер был под завязку забит Арсановым.

Потом я полночи не спала, потому что тоже о нем думала. Из-за Арсанова моя работоспособность обвалилась ниже плинтуса.

А какая может быть работоспособность, если я не то, что работать, говорить связно не могу? Сосредоточиться не могу. С горем пополам провела несколько уроков онлайн, даже стыдно было брать за эти уроки деньги.

Выручила работа над словами — мои ученики писали словарные диктанты и составляли ворд-листы. От меня участие требовалось минимальное, а ученикам реальная польза.

Выливаю на сковороду омлет, накрываю крышкой, а сама закрываю глаза и в десятитысячный раз прокручиваю в голове каждую секунду нашей короткой встречи. Как он меня увидел, как подошел, как поцеловал в ладонь. Что при этом говорил. И как все время на меня смотрел…

Когда вспоминаю тот поцелуй, тело пронизывает сладкая дрожь. Ноги слабеют, как будто они сделаны из ваты.

У него такая теплая кожа, сухие твердые губы. Пытаюсь представить, что было бы, если бы он меня поцеловал по-настоящему — как говорит Ленка, по-взрослому. И хватаюсь за подоконник.

— Мам, скоро уже? — зовет из комнаты сын. — Я есть хочу!

Спохватываюсь и бросаюсь к плите. Омлет немного пригорел, приходится его обрезать по низу. Хорошо, Бодька не такой, как его догадливая крестная. Та бы сходу заподозрила, что я… Влюбилась?

Быть такого не может. Даже головой трясу возмущенно, хоть тут никакой Ленки нет и в помине. Разве я могу влюбиться в мужчину, которого вижу в четвертый раз в жизни? Это просто физиология, нормальная реакция тела на его… тело. Боже, что я несу?

— Мам? — сын с тревогой вглядывается в мое лицо. — Ты чего, мам?

— Все хорошо, сынок, — спешу его успокоить, — все просто отлично!

Мы завтракаем и идем на прогулку, но и там моя голова полностью занята Арсановым.

Нет, Тимуром. Он попросил называть его по имени, и я с удовольствием повторяю про себя его имя.

Оно ему идет. Такое мужское, сильное. Сажусь на скамейку, лезу в телефон и гуглю значение имени.

Тимур — это железо. Железный. Так и есть. Он когда стоит рядом, я себя словно под куполом чувствую. Железным…

Рассеянно отвечаю на вопросы сына, у которого и как обычно миллион, как тут в руке оживает мобильник.

— Полина? — слышу бархатный голос с хрипловатыми нотками, и у меня подкашиваются ноги. Просто повезло, что я уже сижу на лавочке, иначе точно бы села на асфальт.

— Да, Тимур, — шепчу в трубку. Если так можно назвать свистящие звуки, которые я издаю.

— Вы не дома? — Арсанов тоже переходит на шепот, но сразу же переспрашивает: — Почему вы шепчете, у вас Богдан спит?

— Нет, — мотаю головой, как будто он меня видит, — не спит. Мы гуляем.

— А какие у вас планы на сегодня?

«Никаких. Вообще. А если были, то это их проблема».

— Мне нужно приготовить обед. И ужин.

— Не нужно ничего готовить, — Арсанов уже не шепчет, а меня все равно пробирает до самой глубины, — я как раз хотел пригласить вас на ужин. Или на обед.

Мне кажется, или он тоже запинается и путает слова? Как я точно.

— Так на ужин или на обед? — я затаиваю дыхание.

— Обед, — шумно выдыхает в динамик Арсанов, — плавно переходящий в ужин.

Мучительно придумываю повод, чтобы спросить, когда у Арсановых начинается обед, но повод не находится. Приходится спрашивать прямо.

— А когда… когда у вас обед? — у меня тоже выходит хрипло.

— Через два часа, — отвечает Тимур, и я словно наяву вижу, как он сгибает руку в локте и смотрит на свои красивые часы. — Вы успеете собраться? Мы за вами заедем.

— Мне не понадобится много времени, — поспешно его заверяю, — если, конечно, не нужен вечерний макияж.

И покрываюсь краской.

Боги. Я разговариваю с ним так, будто он меня не на ужин приглашает — или обед, — а на съемки. С непристойным контентом. Хорошо, Арсанов не видит, как я краснею.

— Не нужен, Полина. Вам вообще никакой макияж не нужен, вы очень красивая девушка.

Договариваемся о времени, я зову Богдана, и мы идем к выходу. Бодька всю дорогу шумно радуется, а мне самой хочется прыгать по аллее от радости. Я так задумываюсь, что не замечаю, как врезаюсь на выходе в мужчину, загородившего мне путь.

Бормочу извинения, но мужчина остается стоять.

— Здравствуй, Полина. Какая встреча!

Поднимаю глаза и несколько минут соображаю, кто передо мной. Узнать узнала, а вспомнить имя не могу. Потому что все мысли забиты под завязку совсем другим именем.

— Здравствуй, Роб, — наконец вспоминаю. — Можно пройти?

— И когда же ты мне собиралась сказать? — говорит Роберт, и я только сейчас замечаю, как суживаются его глаза.

— О чем, Роберт? — смотрю непонимающе.

— О нем, — указывает он на испуганно притихшего Бодьку. — О том, что у меня есть сын.

— Роб, ты в своем уме? — делаю шаг в сторону, чтобы его обойти, но тот отзеркаливает движение и снова загораживает проход.

— Ты больше не сможешь его прятать от меня, Полина, — в голосе Роберта появляются угрожающие нотки.

Он приближается вплотную, я упираюсь ладонями ему в грудь. Хочется его оттолкнуть, хочется заорать, позвать на помощь. Но внезапно слышу сзади отчаянное:

— Мама!

Детский крик мгновенно отрезвляет. Оборачиваюсь на сына — мой мальчик испуган, его взгляд прикован к Роберту, и меня накрывает волна ярости.

Я готова убить Роба, расцарапать лицо, если надо, укусить.

— Ты. Испугал. Моего. Сына, — шиплю, наступая на мужчину, и тот ошарашенно отступает.

— Это мой сын, Полина! — теперь он защищается, а я пытаюсь расстегнуть сумку.

Руки трясутся, не слушаются. Достаю из сумки телефон и роюсь в папке «Документы». Там лежат скрины всех Бодькиных выписок и медицинских заключений. Там же скрин его свидетельства о рождении.

Нахожу дату рождения и сую телефон под самый нос Роберту.

— Вот, смотри. А теперь напрягись и вспомни, когда мы расстались. Считать еще не разучился? Кто ходит беременным одиннадцать месяцев, Роб?

Мужчина растерянно смотрит то на меня, то на экран, то на Богдана. А я смотрю на него и не понимаю, как я могла раньше так сильно его любить. Что меня в нем цепляло?

От мысли, что Бодька действительно мог бы быть сыном Роберта, бросает в дрожь. Впервые в жизни я радовалась, что отец моего сына — неизвестный мне мужчина. Сейчас мне было все равно, кто он. Кто угодно, главное что не Роб.

— Тогда кто он? — хмуро спрашивает Роберт. — От кого ты залетела?

— От любимого мужчины, — отвечаю твердо, помня, что меня слышит мой сын. Роберт недоверчиво хмыкает.

— Через два месяца после меня? Кого ты пытаешься обмануть, Полина! Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты так быстро сошлась с мужиком и дала ему раньше, чем через год? Вспомни, сколько ты меня динамила!

— Думай, что хочешь, — отвечаю устало, в глубине души признавая его правоту. Мало того, я за все эти годы ни с кем не сошлась, а там всего два месяца.

Но вслух ни за что об этом не скажу, пускай Роберт думает обо мне, что угодно. Для меня главное мой ребенок, и он всегда был на первом месте.

— Я все выясню, Полина, не думай, что так легко от меня отделаешься, — Роберт сверлит меня недобрым взглядом.

— Выясняй, — пожимаю плечами, — выясняй и проваливай.

Он разворачивается и идет к машине, припаркованной недалеко у входа в парк, садится за руль, и автомобиль срывается с места. Дорогой автомобиль, значит, у Роберта с бизнесом все хорошо. Зачем тогда ему Бодька? И откуда он о нем узнал?

В голове крутятся слова Роба, все-таки, он неплохо меня изучил за то короткое время, что мы были вместе. Я оказалась неспособна к кратковременным отношениям.

Когда Богдан родился, мне было не до мужчин, но потом сын подрос, а в моей жизни так ничего и не поменялось. Ленка время от времени меня ругает, уговаривает заняться личной жизнью, но все ее уговоры не находят отклика в сердце.

Все мое время занимают Бодька и работа. И время, и чувства. Я не готова обделять сына, особенно сейчас, когда он так во мне нуждается. А без любви какие могут быть отношения? Просто для здоровья, как советует подруга, я не смогу. Тем более, когда все мои мысли заняты предстоящей операцией.

Ждать, что посторонний мужчина проникнется отцовскими чувствами к моему сыну, глупо. Я достаточно твердо стою ногами на земле. Но и терпеть рядом мужчину, которому наплевать на моего ребенка, не стану.

Вот если бы я посмела хотя бы на секунду предположить, что…

— Мама, — зовет меня дрожащий голосок, — мама, это правда был мой папа?

Меня бросает в жар, потом в холод. Присаживаюсь перед коляской и беру ручку Богдана в свою.

— Нет, сынок, нет. Это не он. Я не знаю, почему он решил, что ты его сын. Мы расстались, а потом я встретилась с твоим папой.

Бодька смотрит с недоверием, и я говорю, стараясь быть как можно более убедительной.

— Это не очень хороший человек, сынок. А твой папа был не такой. Он был добрым и справедливым, как ты. Ты на него в этом очень похож. Ты заступился за Соню, ты всегда хочешь, чтобы было по справедливости. Вот и он таким был.

— Мам, — помолчав, спрашивает Богдан, — он был как Сонин папа?

Меня снова бросает в жар, потому что у нас с сыном мысли сходятся в одну точку. К одному и тому же мужчине.

— Да, зайчонок, он был точно как дядя Тимур, — отвечаю взволнованно.

Мой мальчик обнимает меня за шею и кладет голову на плечо.

— Я бы хотел, чтобы Сонин папа был и моим тоже, — вздыхает он. Глажу его по голове, по спине, успокаивая, а сама мысленно соглашаюсь со своим ребенком.

Я тоже хочу. Очень.

Как жаль, что это не он…

— Бодь, как лучше, сделать хвост или распустить? — поднимаю волосы вверх и кручусь перед зеркалом, рассматривая себя с разных ракурсов.

Сын хмурит бровки, и мне почему-то это напоминает Арсанова.

— Лучше с распущенными, — отвечает он с серьезным выражением лица, и мне снова в его взгляде чудится Тимур.

Мысленно одергиваю себя и ругаю. Это никуда не годится. Полчаса пообщаться с мужчиной и после этого искать его в собственном сыне — глупость несусветная!

— А какое лучше платье? — перебираю вешалки с платьями, у меня есть вполне приличные. Бренды, которые я рекламировала, часто позволяли выбрать в качестве бонуса понравившиеся образцы. Достаю два и прикладываю к себе. — Или, может, брючный костюм?

— Вот это, — показывает сын на бежевое, прошитое золотистой ниткой. Оно и правда шикарно смотрится, особенно если правильно подобрать макияж…

— Мам, ты так хочешь ему понравиться, да? — спрашивает Бодька, и я застываю с вешалками в руках.

Я в самом деле этого хочу? Конечно, даже обманывать себя не буду. Особенно, когда вспоминаю его взгляд — глубокий, обволакивающий. И мне очень хочется увидеть в глазах Тимура восхищение.

Но когда смотрю на своего мальчика, понимаю, что не готова ему в этом признаться. Не хватает духу. И потом, кто вообще сказал, что я Арсанову нравлюсь?

Пока он был просто «мужчиной с ромашками», такое казалось вполне реальным. Но миллиардер Арсанов и простая учительница — это уже совсем другая история. Нереальная.

Зато я совсем потеряла голову. Вешаю платья в шкаф и достаю юбку с блузкой, а волосы собираю в хвост. Как раз то, что нужно. Полуофициальный образ детсадовской училки. Ну ладно, училки с неплохим вкусом. Но все равно официальный.

— Ты же говорила, что распустишь волосы, — бубнит недовольно сын.

— Не ворчи, старый дед! — смеюсь и взъерошиваю ему макушку. — Давай тебя одевать, а то скоро Арсановы приедут.

Я еще и очень стараюсь, чтобы Богдан по максимуму отвлекся от встречи с Робертом. Если для меня это был еще тот стресс, то представляю, каково пришлось моему бедному мальчику.

Наряжаю его в брючки и рубашку, сын с удовольствием рассматривает себя в зеркале.

— Мам, а я высокий? — спрашивает он, и я стараюсь подавить жалость в голосе. Мой сын терпеть этого не может.

— Конечно, сынок, — говорю тоном, каким обычно объясняю, почему Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, — ты такой как Соня. Вы оба на голову выше остальных. Просто когда ты сидишь, этого не видно.

На экране светится «Тимур Арсанов», и у меня екает сердце.

— Полина, я сейчас поднимусь и помогу снести коляску, — льется из динамика бархатистый голос. И еще через время. — Полина, почему вы молчите?

Спохватываюсь и краснею, как будто он может меня видеть. Я банально заслушалась. У него такой потрясающий голос с хрипотцой, я бы слушала и слушала…

— Простите, — бормочу смущенно, — тут связь пропадает. Не поднимайтесь, мы спустимся лифтом. А там поможете пересадить Богдана в машину.

Дверцы лифта разъезжаются, и мое сердце делает кульбит — перед лифтом нас ждет Арсанов.

— Ну, привет! — он улыбается и протягивает руки к коляске. — Полина, давайте я ее снесу вниз.

— Она тяжелая, — протестую, — лучше берите Богдана, а я свезу коляску по пандусу.

Но он отодвигает меня в сторону, легко поднимает коляску вместе с Бодькой и спускается по ступенькам к входной двери в подъезд.

— Вы дольше со мной препирались, — говорит он, а я растерянно молчу.

Потому что я так не привыкла. Я не знаю, как это, когда у ребенка родителей двое. Когда все заботы можно поделить на двоих. И не догадывалась, что одна из функций отцов — носить своих детей вместе с колясками.

Мы идем к машине, Бодька едет перед нами. Соня радостно машет нам через стекло.

— Давайте, я пересажу Богдана в машину, — говорю Тимуру, — а потом быстро сложу коляску.

Арсанов внимательно меня выслушивает, затем открывает переднюю дверцу и за локоть подталкивает к сиденью.

— Садитесь, Полина, мы с Богданом разберемся.

— Но вы не знаете, как она складывается, — пытаюсь возражать. Тимур поворачивается к Бодьке и говорит ему заговорщицким тоном:

— Сами справимся?

Тот счастливо кивает. Тимур достает мальчика из коляски и поднимает на руки. Мой сын обвивает его шею ладошками, и я поражаюсь, каким маленьким он кажется в руках Арсанова.

Тимур усаживает его на заднее сиденье к Соне, легко складывает коляску, будто она игрушечная, и садится за руль.

— Я справился, Полина? — спрашивает меня с серьезным лицом. Озадаченно киваю.

— Тогда предлагаю перейти на «ты», — говорит он и так на меня смотрит, что если бы я уже не сидела, точно не устояла бы на ногах.

Арсанов уверенно ведет машину, а меня просто переполняют чувства. От его рук, лежащих на руле, веет уверенностью и надежностью. На самого Тимура смотреть не решаюсь, бросаю взгляды украдкой, но он каждый раз ловит их в зеркале и в ответ улыбается одним уголком губ.

И меня каждый раз охватывает жаром, а еще эйфорией. Затапливает безграничная признательность и безграничное желание довериться этому сильному уверенному мужчине. Довериться всем…

— Все в порядке, Полина? — негромко спрашивает Тимур, поймав мой очередной тайный взгляд.

Смущенно киваю. Пора бы прекратить восторженно на него пялиться, и я лихорадочно ищу тему для разговора. Но в голове, как назло, ни одной подходящей мысли. Не могу ничего придумать такого, чтобы не касалось нас двоих.

— Вы сегодня один, без водителя? — наконец-то нахожу после мучительных поисков.

— Разве мы не договорились? — с укором приподнимает бровь Арсанов.

— Ты, — покорно подчиняюсь, — ты сегодня один?

— Да, захотелось самому вас отвезти, — Арсанов смотрит на дорогу, но меня не покидает ощущение, будто он не сводит с меня глаз. — Соня любит, когда папа за рулем.

Он бросает взгляд на детей, устроивших возню на заднем сиденье. Этот взгляд полон тепла, которое я с трудом бы могла предположить у такого мужчины.

— А как же охрана? Ты не боишься ездить без охраны?

— Разве без них далеко уедешь? — усмехается он. — Ты не знаешь моего начальника службы безопасности. Это настоящий цербер. Мне пришлось выдержать целый бой, чтобы они не толклись со мной в одной машине, а следовали на расстоянии. Так что моя охрана всегда со мной.

В самом деле, возле ресторана паркуется еще одна машина. Из нее выгружаются мужчины в костюмах и следуют за нами.

Тимур достает коляску из багажника, усаживает в нее Бодьку, при этом один из охранников порывается ему помочь. Но Арсанов взглядом осаживает подчиненного, и все делает сам.

Для нас на огороженной террасе накрыт стол, для детей есть отдельный столик с бумагой, карандашами и красками. И еще целый ящик с игрушками.

Смотрю во все глаза. В моей прошлой «модельной» жизни походы по ресторанам были привычными. Но тогда я мало обращала на удобства для посетителей с детьми. А после рождения Бодьки рестораны стали мне не по карману.

— Папочка, папа, я хочу такую прическу как у Полины! — Соня хватает Тимура за руки и заглядывает ему в глаза. Он обнимает дочь.

— Сонь, ну ты же знаешь, у твоего папки руки не оттуда выросли.

И хоть он улыбается, не могу отделаться от чувства, что за этим грубоватым тоном Арсанов прячет вину.

— Давай я тебе сделаю хвост, Сонечка! — подзываю девочку.

У нее тоже хвостик, но видно, что делал мужчина. Недостаточно прочесаны волосы, пряди выбиваются из прически.

— Я честно старался научиться плести косички, — признается Арсанов, глядя как ловко я управляюсь с густыми шелковыми волосами девочки. — Но они у меня все время высыпаются, скользят, и сколько пытался, ничего не получается.

— Мне бабушка косички заплетает, — сообщает Соня, — только бабушка у нас не каждый день. Спасибо!

Она с детской непосредственностью порывисто обнимает меня за шею и бежит к Богдану, который вытащил из ящика конструктор.

— Соня, давай соберем пиратскую шхуну!

Я провожаю глазами девочку и решаюсь.

— Тимур, я могу спросить про маму Сонечки? Поверь, это не просто любопытство. Скажи, она… совсем безнадежна? Можешь на меня накричать, если хочешь, — добавляю самоотверженно. — Сама не верю, что набралась смелости спросить, и ты можешь не верить, но мне в самом деле небезразлична твоя девочка. У меня сердце болит на нее смотреть.

— Спасибо, Полина, ты не представляешь, что для меня значат твои слова, — Тимур на редкость серьезно относится к моей речи, — но можно, я задам встречный вопрос? Отец Богдана безнадежен? Он оставил тебя еще во время беременности, верно?

Растерянно киваю.

— Так скажи, почему он не возле своего сына?

— Потому что… — подбираю слова пересохшим языком, — потому что… его у Богдана нет.

Облегченно выдыхаю от того, что нашла нужное слово. Мне не хочется лгать Тимуру, но и оговаривать неизвестного мне мужчину тоже не хочется. Он точно перед нами ни в чем не виноват.

— Вот и у нас так, — говорит Арсанов, теребя лежащую перед ним салфетку, — Сониной мамы просто нет. Давай на этом и сойдемся.

Я киваю, испытывая необъяснимую нежность к мужчине, который хотел научиться плести косички своей дочке. И так и не научился.

— Нам надо было поменяться, — Тимур старается сменить тему и улыбается, но улыбка у него все равно получается вымученной. — У тебя должна была родиться моя Соня, а у меня твой Бодька. Мне всегда казалось, что мальчику было бы со мной проще. Не представляешь, как мне жаль свою дочь. А ведь ей только четыре, что будет, когда она начнет подрастать?

— Ты справишься, Тимур! — говорю со всей пылкостью, на которую способна. — Обязательно справишься!

— Только если ты мне в этом поможешь, Полина, — он неожиданно накрывает мою руку своей, — а я помогу тебе.

Меня как током бьет. Будто меня впервые касается мужчина. Смотрю на его ладонь как завороженная: понимаю, что надо высвободить руку — если увидят дети, нам обоим будет неловко. Но ничего не могу с собой поделать, нарочно тяну время, продлевая удовольствие.

Боги, что я несу? Удовольствие! Если от такого невинного прикосновения меня так прошибает, то что со мной было бы, реши он меня обнять? На то, чтобы представить большее, у меня просто не хватает смелости. Я и так наверняка красная как зернышки граната в салате.

Мне надо спросить, какую помощь он имеет в виду. Но не успеваю, к нам подбегает запыхавшаяся Соня. Зато в последний момент успеваю выдернуть руку из-под ладони Арсанова.

— Папа, а кто из нас выше, я или Богдан? Бодька говорит, что он.

Девочка выглядит расстроенной, и я искренне радуюсь, что она так быстро перестала комплексовать из-за своего роста. А еще, что она, кажется, ничего не заметила. Хотя Тимура это похоже не так волнует, как меня.

— А вот мы сейчас и посмотрим, — говорит он дочери.

— Как? — спрашивает мой сын. — Мне же нельзя вставать!

— Очень просто, — Арсанов поднимается из-за стола и подходит к Богдану, — давай сюда руки. Соня, поворачивайся спиной к нам.

Подхватывает Бодьку под мышки так, чтобы он подошвами ботинок касался пола, и подносит к девочке.

— Полина, смотри, кто тут у нас выше?

Я честно смотрю на детские макушки, стараясь не замечать перекатывающиеся мышцы под рукавами рубашки. Но разве такое возможно не заметить? И я сдаюсь.

— Они одинаковые, Тимур. Как под линейку.

— Мне тоже так кажется, — кивает он.

Мой мальчик смотрит на Арсанова с обожанием, и здесь я как никто понимаю своего сына. Если бы Тимур поднял меня на руки, я бы точно умерла от счастья.

А ведь он меня нес на руках, когда отвозил в роддом. Но тогда мне точно было не до Арсанова, хотя ромашки получить было приятно.

— Мы одинаковые, — хлопает в ладоши Соня.

— Мы высокие, потому что вы с дядей Тимуром высокие? — допытывается Богдан.

Переглядываемся с Тимуром, и мои щеки снова алеют. Звучит слишком двусмысленно, как будто они наши общие дети. И я на несколько секунд зависаю от ощущения, что это так и есть. Что мы семья. Тимур мой муж, а это наши дети. Двойня.

И не потому что Арсанов миллиардер. Потому что он мужчина, который заставляет мое сердце проваливаться вниз и снова взлетать вверх, пульсируя в висках и в затылке.

Тимур садит Бодьку в кресло, и дети бегут играть, а Арсанов долго рассматривает моего сына.

— Расскажи мне о Богдане, Полина, — оборачивается он ко мне. — Как так вышло, что он оказался в инвалидной коляске? Только, пожалуйста, подробнее.

И я рассказываю. Все, начиная от того, как пошла работать в компанию, и до того, как устроилась в детский сад. Единственное, ничего не говорю о Кадире и его любовных притязаниях — к Бодькиной проблеме это не имеет никакого отношения.

Тимур слушает внимательно, поджимает губы, когда я говорю о своем решении не судиться с детским садом. Но меня он не перебивает, хоть и кривится.

— Так, ясно, — мрачно подытоживает он, когда я замолкаю, — тебе в садике чуть не угробили ребенка, а ты еще у них и работаешь.

— Это человеческий фактор, Тимур, — защищаю я свое место работы, — у нас хороший коллектив. Воспитательница уволена, а в чем виноваты остальные сотрудники?

— Они может и нет, но заведующая точно виновата. Это она взяла на работу такую сотрудницу.

— Я хочу, чтобы мой сын встал на ноги. Остальное для меня не имеет значения, — возражаю в ответ. — Коллектив собрал для нас немаленькую сумму, девочки еще и родителей подключили. А главное, Бодьке здесь очень нравится. У него появились друзья, ему комфортно, сам знаешь, насколько наше общество еще незрелое в отношении людей, которые хоть чем-то отличаются.

— Ты права, я об этом не подумал, — хмуро соглашается Арсанов.

— Богдан не любит, когда его жалеют, а особенно, когда его жалею я. Он тогда чувствует себя инвалидом, — говорю как можно тише, хоть дети нас точно не слышат. Они увлеченно болтают на противоположной стороне террасы.

— Я заметил, — кивает Тимур. — Скажи, тебе уже просчитывали операцию полностью? Вместе с реабилитацией, разумеется.

— Конечно, у меня все есть. Я уже собрала почти половину, а на остальное мне обещали рассрочку. Так что надеюсь, что уже до конца года…

— До какого конца года, Полина? — удивленно смотрит на меня Арсанов. — Ты сегодня отдашь мне все бумаги, и максимум до конца месяца вы с Богданом отправитесь в клинику.

У меня пересыхает в горле, а глаза, наоборот, увлажняются. Меня переполняют чувства, от которых грудь сдавливает, будто оттуда выкачали весь воздух.

— Тимур, — только и получается прошептать, но он подносит к моим губам ладонь и легко касается тыльной стороной.

— Ты что, думала, будет по-другому? Я позволю тебе и дальше работать по выходным, чтобы еще год собирать на операцию?

— Как… — мне все еще трудно говорить, — как мне отблагодарить тебя, Тимур?

— Если ты поможешь мне с Соней, то это я тебя должен буду благодарить, — отвечает он серьезно.

— Но чем я могу помочь? — спрашиваю удивленно.

— Как ты помогла, когда мне пришлось улететь, — взгляд Арсанова обжигает. — Она тянется к тебе и к Бодьке. Переезжайте к нам, Полина, у меня большой дом. Я выделю вам целый этаж.

— Нет, Тимур, я не смогу жить… у тебя, — я чуть не говорю «с тобой», вовремя прикусываю язык. Жить с ним меня никто не приглашает. — Это неправильно. Я буду забирать Соню к нам, буду привозить Богдана к вам, но переехать я не могу. Прости.

— Как скажешь, — Арсанов выглядит разочарованным, — в любом случае это не отменяет моего участия в Бодьке. Но мне жаль, не буду лгать.

— Нам пора, завтра рано вставать, — избегаю смотреть ему в глаза, слишком противоречивые чувства меня сейчас раздирают.

— Пойдем, позовем детей, — предлагает Тимур, я поспешно киваю.

Мы идем к ним, но Соня с Богданом слишком увлечены, поэтому нас не замечают. И мы невольно слышим их разговор.

— Мне нравится твой папа, Соня, — говорит мой сын, — я тоже хотел бы себе такого.

— А мне твоя мама, — отвечает девочка, сидя на тахте и болтая ногами. — Хочешь, я поделюсь с тобой папой?

— Хочу, — говорит сын.

— А ты поделишься со мной мамой?

Богдан думает дольше, но его ответ я уже не слышу, меня берут за талию и оттаскивают в сторону.

— Слышала? — раздается над ухом прерывистое дыхание. — За нас уже все решили.

— Они дети, Тимур, для них это игра… — блею я несвязно, но он разворачивает меня лицом, и мы встречаемся взглядами.

— Нами поменялись, Полина, — в глазах Арсанова пляшут смеющиеся черти, — так что хочешь, не хочешь, придется подчиниться.

И пусть на меня упадет весь этот ресторан, если я не хочу подчиниться. Ему. Прямо сейчас. Но я лишь растерянно моргаю, не имея никаких сил, чтобы возражать.

После ресторана Тимур предлагает прогуляться по набережной.

— Соня, становись, я тебя покатаю! — зовет сын девочку, и она взбирается на подножку за коляской.

— Пап, смотри! — оборачивается Соня к Арсанову. Тот улыбается дочери, но когда дети отъезжают, улыбка мгновенно сходит с его лица.

— Никогда не прощу себе, что не остановил тебя тогда, — говорит он с незнакомым металлом в голосе. Я даже вздрагиваю от неожиданности.

— Когда?

— В нашу последнюю встречу. Я смотрел, как ты шла к торговому центру и ругал себя, что не взял у тебя номер телефона. Как же я так протупил, — он ругается сквозь зубы, и я даже останавливаюсь.

— Прошло почти четыре года, Тимур, что ты…

— Вот именно, — обрывает Арсанов, — целых четыре года. Или ты думаешь, если бы я был рядом, допустил бы такое?

Он указывает подбородком на едущего в коляске Богдана, и я опускаю глаза. Не хватает духу переспросить, что он имеет в виду. Был рядом… Господи, если бы все это время со мной рядом был Арсанов, я бы от счастья точно тронулась!

— Давай лучше в догонялки, Бодь! — Соня срывается с места и заливисто смеется.

Не могу сдержать улыбку, зато Арсанов у нас сегодня явно борется за звание Капитан Мрачность.

— Я никогда ее такой не видел, — хмуро говорит он, а потом вдруг останавливается, крепко взяв меня за локоть.

— Полина, пожалуйста, не отказывайся. Переезжайте ко мне.

Жить в одном доме с Тимуром. Матерь Божья. Да он сейчас просто стоит рядом и держит за локоть, а у меня от этой точки соприкосновения по всему телу идут разряды. Что будет со мной, если я увижу его в домашней одежде на кухне, пьющим кофе?

И это хорошо, что в одежде. А если вдруг случайно застану его после душа? В одном полотенце, запахнутом на бедрах. Представляю полуголого Арсанова в его спальне, и меня качает в сторону.

Хватаюсь за него, чтобы не упасть, и теперь уже две точки соприкосновения разгоняют невидимые волны.

— Прости, нога подвернулась, — бормочу смущенно, отнимая руку. — Послушай, Тимур, я правильно понимаю, что ты предлагаешь мне место няни для Сонечки? — и быстро уточняю: — Или гувернантки?

Он несколько минут рассматривает мое лицо, будто видит впервые, а затем отвечает довольно резко:

— Нет, Полина. Неправильно. Няни и гувернантки не должны привязываться к детям. Это непрофессионально. А я хочу, чтобы у Сони был именно близкий человек. Который заменит ей маму.

У меня земля уходит из-под ног. Конечно, пока я работала моделью, я видела много странных контрактов, но такое мне предлагали впервые.

— Хорошо, как я объясню это Богдану? — привожу самый главный аргумент.

— А зачем что-то придумывать? Скажи как есть, — мне кажется, или он чересчур напряжен?

— Но, Тимур, — почти шепчу я, — так нельзя.

— Что именно нельзя? — уточняет Арсанов.

— Играть чувствами нельзя, — пытаюсь подобрать правильные слова, — они же дети. Над ними нельзя проводить эксперименты. Если вдруг не получится, ты будешь дальше подбирать Соне маму методом тыка? И что я тогда буду должна говорить сыну? Он… — собираюсь с духом и все-таки это говорю, — он тоже может привязаться к тебе. Что тогда с ним будет?

Тимур нетерпеливо взмахивает рукой.

— Что тут может не получиться, Полина? Я два дня только и слышу от дочки о тебе и Бодьке.

У меня чувство, будто мы говорим на разных языках. Все верно, с мужчинами нельзя объясняться намеками и полутонами. Им надо говорить по существу, как есть.

— Это может пройти, Тимур. Как восторг от новой игрушки. Повторюсь, это дети. А еще есть… ты.

— Что я?

— Ты захочешь устроить личную жизнь, женишься, и у Сони появится еще одна мама? Куда ты нас тогда денешь?

Арсанов смотрит на меня, не мигая.

— Ты это сейчас серьезно? Может, тогда скажешь, прорицательница, почему я до сих пор не женат?

Он сует руки в карманы и смотрит на реку. И пока я гадаю, он разозлился или обиделся, Тимур продолжает:

— Ты задаешь правильные вопросы, Полина, и я возможно с тобой бы даже согласился, но… Я точно знаю, если я снова тебя упущу, это будет самой моей большой ошибкой. Поэтому, у нас нет другого выхода. Мы должны пожениться.

Наверное у меня совсем безумный вид, потому что Тимур выставляет вперед обе руки.

— Ничего не говори. Не отказывайся сразу, — он подносит ладонь к моим губам, но не касается. А так хочется, чтобы прикоснулся… — Обещай, что ты подумаешь. Пожалуйста…

Беспомощно киваю, потому что отказаться, когда на тебя вот так смотрят, совершенно невозможно. Но все же выдавливаю, собрав все силы:

— Хорошо, Тимур. Я подумаю. Возможно, ты прав, и фиктивный брак избавит нас от многих лишних вопросов…

— Фиктивный? Не смеши меня, Полина, — его глаза темнеют, в них появляется незнакомый блеск, от которого у меня холодеют конечности. — Если так тебе будет проще привыкнуть, можешь считать его фиктивным. Пока не передумаешь. А для меня он с первого дня будет настоящим. Я бы прямо сейчас…

Вдруг понимаю, что его лицо совсем близко, он держит меня за подбородок, и мне наплевать, что вокруг нас люди. Мы уже дышим друг другу в губы, как тут в нас чуть не врезается коляска с обеими детьми — Богдан снова решил покатать Соню.

Тимур реагирует молниеносно и останавливает разошедшихся детей, а я отхожу на безопасное от Арсанова расстояние.

Разобравшись с детьми, прошу Арсанова отвезти нас домой. Официальная версия — завтра начало рабочей недели, и надо раньше лечь спать.

На самом деле сейчас просто невозможно находиться рядом с Тимуром после его предложения. Я хочу согласиться. Даже не так.

ХОЧУ. ХОЧУ. ХОЧУ.

Но когда представляю себя с ним в одном доме, почему-то становится горько. Люди заключают брак по самым разным причинам. Любовь, страсть, финансы — да полно причин. Но никогда и нигде я не слышала, чтобы люди женились оттого, что подружились их дети.

Тимур доносит коляску с Богданом до лифта, мы прощаемся очень сдержанно. А уже перед тем, как ложиться спать, ловлю в мессенджере сообщение:

«Подумай, Полина».

И даже рукой машу, прогоняя видения с Арсановым в одном полотенце на бедрах.

Я сошла с ума.

Это правда.

Мне везде чудится Арсанов. Во всем. А самое ужасное, в Богдане.

Теперь мне кажется, что он смотрит как Арсанов, щурится как Арсанов, улыбается кривой арсановской полуулыбкой. Уверена, если бы он ходил, то и его походка бы напомнила мне Арсанова.

Это как надо втрескаться в мужчину, чтобы видеть его в собственном сыне? Которому всего четыре года…

Мне жутко стыдно перед ребенком, и я радуюсь, что он не умеет читать мысли. И Арсанов тоже не умеет. Иначе я бы сгорела от стыда.

Я ответила Тимуру отказом, но он мой отказ попросту проигнорировал.

— Это спонтанный ответ, Полина, — заявил мне, — а решения, принятые под давлением, даже судом во внимание не принимаются.

— Так вот ты как раз и давишь! — попыталась я возразить, только мои возражения тоже были проигнорированы.

— Не давлю, а ускоряю, — с абсолютной серьезностью ответил Арсанов. — Просто мне больше не хочется терять время. И я практически уверен, что, когда ты все обдумаешь, поймешь, что это будет самый правильный выход для всех.

После такого разговора, состоявшегося глубокой ночью по видеосвязи, я получила целое ведро ромашек с запиской: «Розы себя не оправдали. Решил вернуться к прежнему формату».

И что ты с ним сделаешь, с этим упертым миллиардером?

Кстати, за миллиард он перевалил совсем недавно, я это прочитала, когда полезла в интернет искать информацию об Арсанове. Точнее, мне хотелось узнать о его жене.

Но информацию явно подчистили, потому что кроме того, что Арсанов был женат, сейчас в разводе и один воспитывает дочь, я больше ничего не нашла. А это я и без интернета знаю.

— Мам, ты что, не слышишь? — настойчиво зовет сын, и я непроизвольно вздрагиваю от нетерпеливых арсановских ноток в его голосе. В голосе четырехлетнего мальчика!

Полина, тебе пора к врачу…

— Прости, сынок, — отвечаю покаянно, — я задумалась.

— Я спросил, когда мы пойдем в гости к Соне? Она же нас пригласила, и папа ей разрешил.

И что мне ответить сыну? Что папа Сони не только разрешил пригласить нас в гости, он просит — да какое просит, требует! — чтобы мы переехали к ним насовсем? И чтобы я вышла за него замуж… Матерь Божья…

Но если я решу согласиться, то ему все равно придется сказать. Боги, я уже готова согласиться? Представляю, как обрадуется мой мальчик, и сердце сжимается в груди. Особенно, когда вспоминаю их разговор с Сонечкой, который мы подслушали с Арсановым.

Когда дети решили нами обменяться.

Смотрю на часы и слетаю с табуретки.

— Бодька, мы опаздываем! Сейчас за нами приедут, а мы еще не готовы.

Вот уже несколько дней нас в сад возит водитель Тимура, только не Саша, другой. Так решил Арсанов и прислал машину уже с утра в понедельник.

Нас привозят и забирают. Соню я тоже забираю с собой, и конечно по саду уже поползли сплетни. Правда, пока на предмет того, что я устроилась к Арсанову няней. Интересно, они уже решили, что я с ним сплю, или пока нет?

Водитель привозит нас к саду и, как обычно, останавливается во дворе соседней многоэтажки. Помогает достать кресло и пересадить Богдана, дальше в сад мы уже едем сами. Не хочу, чтобы видели, как нас привозят.

Одно дело, когда нас вечером забирает машина Арсанова, тогда с нами едет и Соня. А вот о том, что нас с Бодькой тоже привозит водитель, коллегам лучше не знать. Альбина и так уже готова меня съесть от зависти и даже этого не скрывает.

— Как ты смогла его подцепить, Полька? — допытывается она, и я только пожимаю плечами.

— Я никого не цепляла, Аль. Говорю же, мы несколько раз случайно пересекались раньше. Я просто не знала, что тот мужчина — Арсанов.

— И почему я тогда ушла раньше? — горько вздыхает она. — Забрала бы к себе его дочку, устроилась к нему няней, и максимум через неделю-две жила бы у Арсанова в доме.

Старательно отвожу глаза. Меня Тимур позвал в свой дом через сутки, только с Альбиной я точно этим делиться не собираюсь.

Высматриваю Соню, но тут меня зовет заведующая, и я сижу у нее в кабинете до начала занятий. Группа Богдана приходит на урок уже перед обедом, и когда я не вижу Сони, внутри появляется холодок.

— А где Арсанова? — спрашиваю детей.

— Она заболела, — отвечает мне Дианка Тагаева.

Смотрю на насупившегося Богдана, и сердце камнем проворачивается в груди. Еле досиживаю собственный урок, и как только дети покидают класс, выхватываю телефон.

Арсанов отвечает сразу.

— Что с Соней, Тимур? — с трудом заставляю себя не кричать в микрофон. — Что случилось? Еще вчера она была здорова.

— Вирус, скорее всего, — Арсанов спокоен, это у меня руки трясутся как у алкоголички. — Я оплатил медсестру, так что она не одна. Моя мать еще не вернулась…

— Тимур! — перебиваю его, оглядываюсь и повторяю уже тише. Больше для того, чтобы он не слышал, как у меня дрожит голос. — Тимур, можно я приеду? Пожалуйста…

Телефон молчит, я даже отнимаю его от уха и смотрю на экран, он точно на связи? Затем из динамика несется хриплое:

— Зачем ты спрашиваешь, Полина? Я все озвучил предельно ясно…

Я не дослушиваю, отбиваюсь и несусь в кабинет заведующей.

Она принеслась взволнованная и запыхавшаяся, как будто не ехала, а бежала от самого детского сада до их закрытого поселка. Тимур так и подумал бы, если бы не увидел в окне отъезжающее такси. И он готов был все отдать за то выражение лица, с которым она влетела в его дом.

Арсанов сам только приехал, свернул все дела и приехал, отпустив медсестру. Дочка очень просила не задерживаться, а ему и так в конце недели светило совещание в Вене. Одна надежда на маму, которая обещала, что к тому времени вернется. Или…

Или на Полину. Она ведь сказала, что согласна забирать Соню и приходить к ним домой вместе со своим мальчиком.

Ему лишь бы пришла. Хоть один раз, хоть в гости, все равно. Тимур был уверен, стоит ей переступить порог его дома, больше никуда она не денется.

И тут она не пришла, прилетела.

Арсанов сбежал по лестнице вниз ей навстречу, а она когда его увидела, бросилась к нему и схватила за руки.

— Тимур, как Сонечка? Температура упала? Как она себя ведет? У тебя есть малина? Можно мне ее увидеть?

Полина сыпала вопросами, а он смотрел на ее встревоженное, расстроенное лицо, на выбившиеся пряди из собранных на затылке волос. Не выдержал, обхватил ладонями раскрасневшиеся щеки и прижался лбом к ее макушке.

Все-таки, она ниже на целых десять сантиметров, несмотря на все модельные параметры.

— Тимур… — прошептала Полина, обхватив его ладони длинными пальцами.

Он нехотя оторвался от нее, заправил за ушко прядь, прикоснулся к щеке.

— Почему ты не сказала, что будешь ехать сейчас? Я бы прислал за тобой машину. Я же думал, что ты после работы приедешь.

Она нетерпеливо тряхнула головой.

— Я отпросилась у заведующей, вызвала такси, заехала домой за малиной и сразу сюда. Так быстрее, чем еще ждать твою машину. Пойдем, Тимур!

Она сама его потащила наверх. Уже на лестнице Арсанов перехватил инициативу и взял девушку за талию.

— Ты не представляешь, как я рад тебя видеть, — сказал, но понимал, что Полина его не слышит.

Ему и хотелось бы думать, что она играет. Но когда открыл дверь, пропуская перед собой Полину, и увидел лицо своего ребенка, был не просто удивлен. Он был шокирован.

— Полина Александровна! Вы пришли! — покрасневшие глазки Сони вспыхнули от радости, а Полина подбежала к кровати и обняла девочку, плюхнувшись на коленки прямо на пол.

— Сонечка, котенок мой, с чего это ты вздумала болеть! — она гладила прильнувшую к ней девочку по голове, целовала в макушку. А Арсанов ошалевал от того, как ластится его дочь к Полине, как заглядывает в глаза и спрашивает без остановки:

— Вы же останетесь? Вы никуда не уедете?

— Что ты, солнышко, конечно не уеду, — Полина повернулась к Арсанову и сказала поверх прилепившейся к ней детской головки: — Я обработала руки антисептиком, не волнуйся.

Соня тоже повернула к отцу довольное счастливое личико, и Тимур даже отшатнулся, так похожи были эти две пары горящих и сияющих глаз.

К горлу подкатил комок, он закашлялся в кулак, отворачиваясь. И чуть не подавился, услышав строгий голос:

— Тимур, тебе тоже надо выпить чаю с малиной и лечь в постель. Ты покажешь мне, где я могу заварить чай?

— Не уходите, — Соня вцепилась в ее руку, и Полина присела рядом с ней на кровать.

— Я не ухожу, малышка, я заварю тебе чай с малиной, а потом мы будем с тобой читать книжку, — она окинула цепким взглядом Арсанова. — И папе твоему тоже чай заварю.

— А можно мне с вами? — Соня просяще сложила ладошки. Тут уже Тимур вспомнил, что он строгий отец.

— Тебе доктор сказал лежать в постели, Соня. Я сейчас покажу Полине, где кухня, и вернусь. Ты ведь хочешь, чтобы она чувствовала себя у нас как дома?

— Хочу! — хитрые Сонькины глазки заблестели.

— Ну вот! Значит, мы должны ей все здесь показать.

Тимур вывел Полину в коридор и взял за руку.

— Ты еще тот манипулятор! — сказала она, впрочем, руку забирать не стала. — Знаешь, чем ее купить.

— Конечно знаю, — ухмыльнулся Арсанов, — она же моя дочь. И она отлично знает, как меня заставить ходить перед ней на задних лапах. Тебе тоже надо научиться, можешь взять у Сони несколько мастер-классов.

Полина остановилась, но он потянул ее дальше, не выпуская руку. Она смотрела с укоризной, и ему хотелось прижаться губами к возмущенно приоткрытым подпухшим губам — наверное, прикусывала от волнения, пока ехала.

Жаль, не самое подходящее время.

— Тимур!

Теперь уже он остановился.

— Все, Полина, — сказал очень серьезно, — ты теперь у меня дома. Больше я тебя не выпущу. Сяду у порога и буду стеречь. Кто там у нас стережет похищенных принцесс?

Она замолчала, глядя на него круглыми от удивления глазами, а потом прыснула в ладошку.

— Террористы.

— Почему террористы? — удивился Арсанов.

— Потому что только террористы берут людей в заложники и угрожают.

— Я думал, что тяну хоть на какого-нибудь завалящего дракона, — криво улыбнулся Арсанов, но Полина лишь хмыкнула, сочувственно развела руками и прошла в кухню.

Тимур закинул руки за голову, поднял глаза к потолку и шумно выдохнул.

Террорист так террорист. Главное, что она в его доме. А с остальным он разберется.

Тимур с удовольствием наблюдал за Полиной, которая грациозно передвигалась по его холостяцкой кухне. Та так и оставалась холостяцкой, несмотря на периодические набеги мамы и домработницы. И когда он жил с Ниной, так же было. Бывшая жена не слишком утруждала себя тем, чтобы создавать в доме хоть какой-то уют.

А эта что-то уже замешивает, нарезает, продукты в холодильнике переложила. Она только на кухню попала, сразу освоилась. Закипятила воду, нашла в кухонном шкафчике заварочный чайник, заварила чай по всем правилам. Сам Арсанов ленился и пользовался пакетированным, который, конечно, ни в какое сравнение не шел с тем, что из чайника.

Потом Тимур пил чай и смотрел, как Полина и Соня, обнявшись, читают книгу. Читала, конечно, Полина, Сонька перебивала и засыпала ее вопросами. У Арсанова вечно терпения не хватало на все ответить. И главное, вопросы такие правильные, они его каждый раз в ступор вгоняли.

«А почему Русалочка не написала принцу письмо, что это она его спасла? И что у нее ведьма голос отобрала?»

А в самом деле, почему? Арсанов с умным видом объяснял дочери, что Русалочка была непослушной и плохо училась. Потому и не умела читать.

Интересно, что ответила бы на это Полина. Надо обязательно спросить, если только не забудет. Сейчас они обсуждали Дюймовочку, а Тимур смотрел и поражался, как Соня старается во всем копировать свою учительницу английского. Она даже волосы поправляет как Полина.

Соню хватило ненадолго, она быстро уснула, напившись чая с малиной. И как у Полины получилось ее так быстро уложить? Хотя, Арсанов сам бы не отказался, чтобы его тоже Полина укладывала. Но пока кроме чашки дымящегося чая ему вряд ли что-то светило. А жаль. В отличие от Соньки он бы засыпать и не подумал.

Сейчас она готовила то ли обед, то ли ужин. Тимур хотел заказать еду в ресторане, но Полина настояла, что больной ребенок нуждается в диетическом питании. Конечно нуждается, никто не спорит.

— Тимур, мне пора, ты покормишь Соню, когда она проснется? — девушка вытерла руки бумажным полотенцем и поправила хвост. — Ты можешь тоже поесть, здесь всем хватит.

— Куда ты собралась ехать? — поднялся он навстречу.

— За Бодькой.

Тимур взял ее за плечи и усадил на стул.

— Во-первых, Богдана я сам заберу. Я как раз жду, когда у них закончится послеобеденный сон. А во-вторых, — он наклонился ниже и заглянул ей в глаза, — когда я говорил, что не отпущу тебя, я не шутил, Полина.

— Тимур, — она возмущенно захлопала глазами и попыталась встать, но он держал крепко.

— Ты пообещала Соне. Она так просила, чтобы ты осталась, как же ты уедешь? И я прошу, — он присел перед ней на корточки и взял ее руки в свои, — очень прошу. Останься, не уезжай, Полинка. Полечка…

Прижал ее ладони к своим щекам и потерся колючей щетиной. Быстро отрастает, только брился… Ну что ему сделать с этой упрямицей, чтобы она согласилась?

— Мои вещи, Тимур, — она не проговорила, а прошелестела, — они дома. И Бодькины тоже. И… что мы ему скажем?

— Я привезу Богдана, а потом Саня отвезет тебя, чтобы ты собрала вещи. Бодьке скажем, что ты выходишь за меня замуж.

— Но я еще не решила… Извини, Тимур, я не могу так сразу!

— Хорошо, — сдался он, — давай пока ничего ему не говорить. Но ты можешь пожить здесь до конца недели? Мне снова лететь в Вену, мать с отцом еще не вернулись.

Ему надо только, чтобы она согласилась. Он бы сейчас поехал и купил все, что им нужно, но как отец четырехлетней дочери Тимур прекрасно знал, как привязаны дети к своим личным вещам. И какой трагедией может оказаться отсутствие любимой пижамы или какого-нибудь затасканного зайца.

— Все, я поехал, — Арсанов быстро прижался губами к обеим ладошкам по очереди, — а ты меня жди. Не представляешь, как я кайфую от того, что ты в моем доме.

И так же быстро вышел, чтобы не слушать сбивчивые возражения.

Уже подъезжая к детскому саду, запоздало сообразил, что Богдана ему могут не отдать. Догадалась ли Полина позвонить воспитательнице? Достал телефон. Полина Князева.

Так официально? Перебил на «Полинка» и нажал на вызов.

— Полина, позвони своим подружкам, пусть мне отдадут Бодьку.

— Тимур, — в ее голосе слышалось отчаяние, — теперь они точно решат, что мы с тобой любовники. Они и так уверены, что я с тобой сплю.

— Очень на это надеюсь, — серьезно ответил Арсанов. — Чем больше эти сплетницы будут нас обсуждать, тем быстрее ты свыкнешься с этой мыслью. Черный пиар всегда отменно срабатывает, не сомневайся.

— Неужели миллиардер Арсанов пользуется грязными технологиями?

Ему показалось, или она улыбается?

— Никогда не пользовался, — признался Тимур, — но теперь готов попробовать. Только бы был результат.

В ответ Полина только хмыкнула.

Он припарковался и вышел из машины. Детей уже вывели во двор. Тимур сразу выхватил глазами мальчика в инвалидной коляске, и в груди привычно защемило.

Документы Богдана уже ушли в работу, на следующей неделе будет собран консилиум, который вынесет решение с рекомендациями наиболее подходящей клиники. Ясно, что Полина выбирала ту, что подешевле. Тимур хочет выбрать ту, которая лучше.

Ему важно поставить парня на ноги. И как это ни странно, важно не из-за Полины, а из-за него самого. Из-за мальчишки, глаза которого вспыхнули от радости при виде Арсанова, а на щеках заиграли Полькины ямочки. Который должен ходить, бегать и играть в футбол, а не ездить в коляске.

— Богданчик, за тобой приехал Тимур Демидович, — сладким голосом заговорила воспитательница. — Твоя мама позвонила и сказала, что он тебя заберет.

— Это не Тимур Демидович, — заявил один из близнецов Тагаевых, Тимур даже не пытался угадать, кто именно. Они настоящие клоны, а не близнецы. — Это Бодькин папа.

— Что ты такое говоришь, Давид! — свистящим полушепотом заговорила воспитательница.

— Так это правда, — заступился за Давида его брат-клон, — они с Сонькой поменялись. Она нам сама сказала. А Полина Александровна теперь ее мама.

Воспитательница зарделась и смущенно отвела глаза, здороваясь с Арсановым. Он подошел к Богдану и протянул руку.

— Привет! Ты готов?

— А где мама? — мальчик недоверчиво посмотрел на Тимура, и тот постарался, чтобы его услышали все коллеги Полины. Особенно те, что кучкой стояли в стороне и косились то на него, то на его машину.

— Она дома с Соней. У нас дома. А я приехал тебя забрать, Богдан. Поехали?

Мальчик счастливо кивнул и двинулся к автомобилю. Тимур привычно взял его на руки и пересадил в автомобильное кресло.

— Дядя Тимур… — начал Богдан, но Арсанов его перебил.

— Вы же поменялись нами, Бодька? Ну?

Тот смущенно засопел.

— Мы понарошку, дядя Тимур… И мы не менялись, мы поделились…

— Так какой же я тебе тогда дядя, а? — Тимур проверил крепление и защелкнул пряжку. Оперся руками о спинку сиденья и посмотрел мальчику в глаза. — Богдан, я попросил твою маму выйти за меня замуж. Она пока упирается, но я надеюсь, мы втроем ее дожмем. И если ты захочешь говорить мне «папа», я буду счастлив от того, что у меня есть такой сын.

— Захочу, — его шею обвили детские руки, и у Арсанова в груди образовался огромный ком, который сразу перекрыл все дыхательные пути. — Конечно, захочу, папа…

— Вы здесь живете? У вас здесь дом? — мальчик восторженно разглядывал роскошные постройки их загородного поселка.

— Да, — Тимур рулил, а сам поглядывал на Бодьку в зеркало заднего вида, — тебе нравится? Согласен сюда переехать?

Мальчишка радостно закивал, а Арсанов впервые не чувствовал удовлетворения от того, что живет в таком престижном месте. Наоборот, он еще никогда так днищенски себя не чувствовал. Потому что все это время Полина с больным сыном таскались по съемным квартирам. С одной на другую переезжали, она сама говорила.

А ведь стоило тогда просто ее догнать…

— У вас тоже такой высокий дом? — продолжил допытываться Богдан.

— Не такой, Бодька, у нас всего два этажа. Зато он очень просторный.

— Два… — повторил мальчик и вздохнул. Это вышло у него тяжело и по-взрослому. — Тогда я, наверное, не смогу переехать. И папой мне вас нельзя будет называть.

— Эй, ты чего? — Тимур съехал на обочину и развернулся к нему, опершись рукой о пассажирское сиденье.

— Я же не смогу на второй этаж на костылях… — он снова вздохнул и отвернулся, а у Арсанова защипало в носу. Пришлось тоже отворачиваться под видом того, что нужно заглушить двигатель.

— Так, слушай меня, — Тимур справился быстро, Бодька тот уже вовсю шмыгал носом, — на следующей неделе соберется консилиум. Знаешь, что это такое? Это когда много хороших врачей собираются, чтобы посмотреть твою историю болезни, твою ножку и решить, в какой клинике быстрее тебя вылечат. И вы с мамой сразу туда полетите. До этого времени ты будешь ездить по дому на коляске, там очень много места, вот увидишь. А на второй этаж я буду тебя носить. Мы же договорились, что я теперь твой папа, а каждый отец помогает своему сыну. Ты обязательно будешь ходить, Богдан, я тебе обещаю. Ты мне веришь?

Он смотрел на склоненную макушку, поникшие плечи и испытывал необъяснимую нежность к мальчику. Почему он так реагирует на, в общем-то, чужого ему ребенка? Только потому, что он сын Полины?

Нет, точно не поэтому. Что-то было в самом мальчике, что вызывало у Арсанова целый калейдоскоп очень разных эмоций.

Тимур видел много больных детей, потому что как у любого нормального крупного бизнесмена у него был благотворительный фонд. И у его сотрудников тоже болели дети, серьезно болели. Он многим помогал, и конечно эти дети вызывали жалость. Сочувствие. Желание помочь.

А здесь был страх. Страх, что он не справится, и не Богдан, а Тимур. Как будто это у него самого неправильно срослась нога, как будто это ему предстояла операция.

Господи, лучше бы ему! Насколько тогда было бы легче.

Все это оказалось еще тем сюрпризом для Тимура. Он всегда считал себя достаточно эмоционально холодным и уравновешенным. Вся эта сентиментально-романтичная шелуха была точно не про него. Та же Нина вечно жаловалась и упрекала его, что он такой отмороженный.

А здесь «поплыл» как растаявшее лужицей желе.

— Посмотри на меня, Бодька, ну? — сказал он мягко, но требовательно. Богдан быстро вытер ладошками щеки и вскинул голову, глядя на Арсанова с такой преданностью, что у него внутри все перевернулось. Тимур переспросил и постарался, чтобы прозвучало строго: — Ты веришь мне?

Смотреть на детские слезы было невыносимо. В точности так он не мог спокойно реагировать на слезы Сони. Может все дело в том, что он отвозил Полину в роддом, и тогда между ним и мальчишкой возникла эта связь?

Пугающая связь, потому что…

Потому что его чувства были точно такими же, как к собственной дочери. Выходит, кровное родство не настолько важно? Вон и Соня к Полинке тянется …

— Верю, — ответил мальчик. — Только можно я с вами в больницу полечу? Мне с вами не так страшно будет. И не так больно.

— Можно, — выдохнул Тимур, — конечно можно. Только не с «вами», а с «тобой».

И понял, что это правильно. Отец должен быть рядом с сыном, когда ему больно.

И еще он заметил, что глаза у Бодьки совсем не похожи на Полинкины.

Соня еще спит, и я быстро замешиваю тесто на яблочный пирог. Рецепт очень простой из самого обычного набора продуктов, который есть в каждом доме. Даже у Арсанова он есть.

Бодька его обожает, и Соне понравится, я уверена. Хоть она и болеет, но маленький кусочек девочке не повредит. И я не знаю человека, которому бы запах яблочного пирога не поднял настроение.

А еще мне нужно отвлечься.

Арсанов со своим напором меня совсем выбил из колеи. Если бы он предложил мне содержание или сожительство, я бы ни капли не удивилась — сколько таких предложений мне поступало, включая того же Кадира!

Но он позвал меня замуж.

Причем позвал — это мягко сказано, скорее, потребовал. И я ничуть не сомневаюсь, что он вполне способен усесться на пороге, чтобы меня не выпускать.

Как будто мне самой не хочется остаться!

Да я втайне от сына каждую ромашку перецеловала, которую он мне подарил. Чтобы точно сработал «прежний формат».

Мужчина, от присутствия которого у меня слабеют ноги, от взгляда которого мое сердечко бьется вдвое чаще, предлагает мне выйти за него замуж. И я еще раздумываю?

Господи, да нет же! Я не то, что пошла — побежала бы! Вот только осторожный голос внутри призывает к благоразумию, и я не могу от него отмахнуться.

Потому что я не одна, потому что у меня есть сын. И я не имею права рисковать его чувствами…

Мои тяжелые размышления прерывает шум двигателя — во двор въезжает внедорожник Арсанова. Я выбегаю на крыльцо и наблюдаю за ним, вцепившись в перила.

Тимур выходит из машины, вынимает из багажника коляску, в затем достает из автомобильного кресла Богдана. У меня немеет в груди, когда я вижу, как он улыбается моему сыну, как он бережно с ним обращается. И как мой мальчик обвивает его шею, тычась в плечо макушкой.

Внезапно ясно осознаю, что меня останавливает. Я просто боюсь поверить в то, что это не сон. Потому что если это сон, лучше мне никогда не просыпаться.

— Мама, мамочка, — Богдан едва дожидается, когда Тимур усадит его в коляску, и мчится к дому. — А дядя Тимур сказал, что мы теперь будем жить здесь. И что я могу называть его папой. Мы же останемся, мам?

Вскидываю на Тимура горящие глаза, но тот выдерживает мой взгляд спокойно и невозмутимо.

Сбегаю по ступенькам вниз и обнимаю своего мальчика.

— Да, сынок, Тимур Демидович предложил нам пожить у него. Ему надо улететь по делам, а Сонечка заболела…

— Он сказал, что ты выйдешь за него замуж. Значит, Соня теперь моя сестра? — требовательно выпытывает сын, и я заливаюсь краской, мысленно ругая Арсанова на чем свет стоит.

Я же просила пока ничего не говорить детям!

Но Тимур смотрит на меня прямо и открыто, в его взгляде нет ни капли вины, как будто наше замужество — решенный вопрос, обсуждению не подлежит. А тот момент, когда брак станет настоящим — лишь вопрос времени.

— Бодька, заруливай в дом, — говорит сыну Тимур, — или ты хочешь погулять?

— У коляски грязные колеса… — только и нахожу силы, чтобы промямлить, но меня снова останавливает прямой взгляд Арсанова.

— Пускай ездит, Полинка. Я просто распоряжусь, чтобы чаще убирали.

Полинка… Сердце заходится и почти перестает биться. Но я пересиливаю себя — нельзя позволять этому упрямому мужчине распоряжаться моей жизнью.

Хотя, боги, как же хочется, чтобы нею пораспоряжался вот такой уверенный мужчина, который подходит ко мне почти вплотную. А я лишь беспомощно упираюсь в перила.

Мы следим за Богданом, который въезжает на крыльцо по пандусу — Тимур сказал, что достроил его, когда родилась Соня, и маме было тяжело носить коляску. А потом я разворачиваюсь к нему с пылающими щеками.

Но сказать ничего не успеваю, он прижимает к моим губам ладонь тыльной стороной и говорит негромко.

— Не злись, Полечка, я не мог ему не сказать. Когда он чувствует себя калекой, у меня душа переворачивается. Я пообещал, что полечу с ним на операцию. Он просил.

Не верю своим ушам, мелко трясу головой как эпилептик в припадке. Так не бывает, не бывает! А Арсанов сильнее прижимает ладонь и наклоняется ко мне еще ближе.

— Я полечу с вами, Полина. Соню оставлю с мамой. А чтобы у меня был беспрепятственный доступ в клинику, мне нужно его усыновить. Богдана. Так что у нас совсем мало времени, Полечка.

Продолжаю мотать головой, из глаз сами собой текут слезы.

— Перестань, — Тимур стирает мокрые дорожки, — ты сама почему прибежала лечить Соньку?

— Я испугалась за нее, — шепчу еле слышно.

— Вот. И я за него боюсь. Не упирайся, Полинка. Нас с тобой судьба столько раз лбами сталкивала, а мы не понимали. Я не понимал. И мы больше не имеем права ее игнорить, мы свой лимит исчерпали. Наши дети оказались умнее нас, они раньше сообразили. Они нами поменялись, а нам с тобой теперь нужно поменяться детьми.

— Они поделились, — все еще шепчу, и он улыбается.

— Точно, поделились. Вот и мы давай поделимся.

Он берет меня за затылок, постаравшись при этом поглубже зарыться рукой в волосы, и прижимает к своему плечу. Тугому, обтянутому рубашкой, такому ммм…

— Я теперь понимаю, Арсанов, — говорю спустя некоторое время, когда получается разлепить онемевшие губы.

— Понимаешь что? — снова наклоняется он ко мне.

— Как ты стал миллиардером. Ты всех берешь измором?

Тимур смеется, обвивает мою талию, и мне в его руках становится легко и спокойно.

— Нет, Полинка, это я считай тебя уговаривал. Может, ну их, эти вещи? Я вам с Бодькой что-то найду.

— Я съезжу, — с сожалением отстраняюсь от его плеча, — Богдану на завтра нужна белая рубашка. И там твои ромашки…

Его губы касаются моих губ, и я не падаю только потому, что его рука крепко держит меня за талию.

— Тогда недолго. Мы будем скучать.

И от этого «мы» в груди становится тепло и умиротворенно. А может он прав? Может, мы в самом деле исчерпали лимит?

И самое главное, что мне совсем не хочется упираться. Если Тимур хочет усыновить Богдана, то я смогу удочерить Сонечку. У меня будет дочь!

Поворачиваюсь к мужчине, который пытливо вглядывается мне в глаза. И вдруг понимаю, что он волнуется. Твердый как камень, непробиваемый Арсанов волнуется! Обнимаю за шею и трусь щекой о колючую щеку.

— Хорошо, Тимур, я постараюсь побыстрее.

И чувствую, как напрягаются мышцы обвивающих меня рук.

Вхожу в свою съемную квартиру и останавливаюсь на пороге. Какая она, оказывается, крошечная по сравнению с домом Тимура! А когда мы с Бодькой сюда въезжали, она казалась нам настоящим дворцом.

Потому что двухкомнатная. Потому что комнаты раздельные. Потому что есть крытая лоджия, куда можно ставить коляску, и кладовка, из которой я сделала мини-гардеробную.

А Арсанов просто разрешил Богдану ездить в коляске по дому. И вообще нам выделить этаж пообещал. А еще мне сказал, что будет скучать…

Как же ты раздвигаешь мои горизонты, Тимур Арсанов!

Спохватываюсь, вспомнив, что за мной стоит Александр, водитель Тимура.

— Входите, Саша, я постараюсь вас не задерживать, — оборачиваюсь к мужчине, он понятливо кивает.

— Не волнуйтесь, Полина Александровна, Тимур Демидович сказал ждать столько, сколько понадобится.

Обхожу комнаты, собирая вещи. Много с собой не беру, все равно на выходных надо будет прийти и загрузить стирку. Не тащить же к Тимуру в дом грязную одежду!

И останавливаюсь посреди комнаты, прикрыв ладонью рот. Я же сказала Арсанову, что осталась только из-за его поездки в Вену! На выходных он вернется, да и его родители должны прилететь. А сама в мыслях уже живу у него, и на квартиру прибегаю только чтобы навести порядок и постирать вещи!

Как же Тимур сумел так быстро меня переубедить?

Вспоминаю его способы убеждения, и опускаю голову, чтобы скучающий Александр случайно не заметил, как краска заливает мои щеки. Но он смотрит в телефон и не обращает на меня никакого внимания.

Беру игрушки, которые просил Богдан, настольную игру, в которую они играли с Соней, и пазлы. Сую в сумку книгу с яркими красивыми иллюстрациями. Сонечке понравилась первая история, остальные мы прочесть не успели.

Открываю холодильник, складываю в пакет творог, молоко и кефир. Если оставить, это может испортиться, лучше приготовлю у Арсановых сырники или запеканку. Остальное пусть лежит до субботы.

Хорошо, что у меня нет привычки делать большие запасы — в будни я готовлю только ужин и только на один раз. В садике вкусно кормят, Бодьке нравится, а я рада лишней возможности сэкономить.

Масло бросаю в морозилку, беру еще одну баночку малинового варенья. Окидываю взглядом кухню, прохожу по комнатам. Кажется, ничего не забыла. Остались моющие принадлежности и цветы.

При мысли, что я сейчас вернусь в дом Тимура, что я снова увижу его и его девочку, хочется радостно прыгать и хлопать в ладоши. Делаю над собой усилие, подавив чересчур бурную радость. Не стоит впадать в неуместную эйфорию.

Пускай дом у Тимура просторный и удобный — он именно удобный, там все очень продумано, — только мы с Богданом там всего лишь гости. Как бы ни убеждал меня Тимур.

Так будет проще справиться, если у нас ничего не выйдет. Почему-то в то, что не выйдет, верится охотнее.

Арсанов может передумать, мы можем не ужиться, дети могут начать конфликтовать — уж я-то насмотрелась в саду на детские истерики!

Только в глубине души я прекрасно понимаю, чего боюсь — не того, что Тимур извинится и скажет, что погорячился с предложением. Даже не того, что дети начнут нас ревновать: Соня отца, а Богдан меня. Это всего лишь предсказуемая детская реакция.

Я боюсь близости с Тимуром. Просто дико боюсь. До мурашек.

У меня больше никого не было после Роберта. Я почти сразу забеременела, а когда родился Бодька, мне было не до отношений с мужчинами. И это не значит, что их не было вокруг. Их не было в моей жизни.

Я сама сознательно избегала ухаживаний и флирта. Отказывалась от знакомств и свиданий. Возможно, потому что Богдан требовал много внимания, но главным было то, что я сама в них не нуждалась.

Роберт оказался слишком сильным разочарованием, чтобы у меня возникло желание еще раз кому-то открыться или довериться. Но действия Арсанова чем-то напоминают мне цунами. Он с легкостью смыл все мои предубеждения как гигантская волна смывает города.

Я понимаю, что долго не выстою. И вопрос не в том, сколько я продержусь, а в том, насколько разрушительным может оказаться для меня возможная неудача.

Смотрю на себя в зеркало в ванной. Я уже готовлюсь зализывать раны, даже не начав отношений с мужчиной.

Самая действенная стратегия, лучше не придумаешь.

Так может… Может и правда согласиться на его предложение? Если я сама буду уверенней себя чувствовать. Ведь мне не нужны деньги Тимура, я хочу семью. Такую, о которой мечтала. Даже когда Богдан родился, все равно мечтала.

Может, я потому и отказывалась от знакомств и ухаживаний, чтобы дождаться своего «мужчину с ромашками»?

Улыбаюсь, когда упаковываю ромашки в непромокаемый пакет. Надеюсь, у Арсанова найдется в доме подходящая ваза.

— Я готова, — говорю Александру.

Он с легкостью подхватывает сумки и идет к выходу. Я несу ромашки — никому их не доверю! Саша спускается вниз, а я закрываю квартиру и иду следом. Когда выхожу из подъезда, он уже складывает сумки в багажник.

Внезапно дорогу преграждает темный силуэт и хватает меня за руки.

— Полина, мы должны поговорить.

Я сначала испуганно ойкаю, но разглядев хмурое лицо, раздраженно пожимаю плечами.

— Роберт, я же тебе сказала…

Что я сказала, Роберт дослушать не успевает. Он исчезает, и вместо него я вижу возмущенное лицо Александра.

— Полина Александровна, простите, я спиной стоял, не сразу этого хмыря заметил.

— Эй ты, совсем оборзел? — Роберт сидит на земле, подозрительно обхватив себя за локти.

— В следующий раз оторву их к… — Саша не договаривает, лишь сплевывает. — Чтобы я тебя здесь больше не видел, понял? Идите в машину, Полина Александровна.

Я не иду, бегу. Запрыгиваю на сиденье, Александр закрывает дверцу и садится за руль.

— Спасибо, Саша, — застегиваю ремень безопасности и пытаюсь выровнять дыхание.

— Это еще Тимур Демидович не видел, — ворчливо отвечает тот и заводит двигатель. — Был бы ему тогда…

Он снова не договаривает, мы вдвоем поворачиваем головы и смотрим на дорогу.

Это реально был лучший из вечеров за последние… да, наверное, за все эти годы. Тимур понимал, что Полина вернется, куда она денется, если здесь ее сын? И все равно переживал, как мальчишка.

Соня проснулась и собралась поныть, но Тимур сыграл на опережение.

— Сонь, послушай, — он присел на стул возле ее кровати, — у меня к тебе серьезный разговор.

Дочка подобралась и сдвинула бровки, при этом снова напомнив Арсанову Полинку. Неслабо он запал на девушку, раз в собственной дочери теперь все время мерещатся ее черты.

— Как ты смотришь на то, чтобы Богдан стал твоим братом? Я предложил Полине выйти за меня замуж и хочу его усыновить.

— Папа, — настороженно спросил его ребенок, — а я?

— Ты останешься моей дочерью, — немного растерянно ответил Тимур, но Сонька его перебила.

— Я не о том, пап! Полина Александровна согласится, чтобы я стала ее дочкой тоже? Ты ее спрашивал?

— Конечно, Сонь, она так обрадовалась… — Тимур не договорил, потому что дочь прыгнула ему на шею, крепко обхватив руками.

— Папочка, это правда, да? Правда? Она будет моей мамой? Она согласна?

Тимур закашлялся и ничего не ответил. Только кивнул несколько раз, прижимая к себе ребенка.

Богдана к Соне не пустил, чтобы тот не заразился. Он, как и обещал, принес мальчика на второй этаж в гостевую комнату. Здесь они пока поживут с Полиной.

Недолго. По крайней мере, Тимур на это очень рассчитывал.

— Пока ты будешь в клинике, сделают твою комнату, — сказал он Богдану. — Ты как раз выберешь, какая понравится. Придет дизайнер и покажет тебе варианты.

— А мама не обидится, что останется в комнате одна? — спросил Бодька.

— Хм… — Арсанов потер переносицу. — Вообще-то я сделал твоей маме предложение, Бодь. И она почти согласилась. А муж и жена обычно живут вместе, поэтому надеюсь, что твоя мама одна в комнате не останется.

Нет, не так, он был в этом уверен. Он бы сейчас ее у себя поселил, но Полинка точно станет упираться. Так что придется ждать. Главное, перспектива получить в сестренки Соньку Богдана не слишком испугала. С остальным они справятся, Тимур не сомневался.

Выдал Бодьке планшет и встал у окна высматривать Полину.

Когда на дороге показался его внедорожник, он сразу спустился вниз. Едва сдержался, чтобы не нестись, сломя голову.

Саня достал из багажника сумки, а Тимур открыл переднюю дверцу.

В очередной раз поразился, как можно быть такой красивой? Он когда-то привыкнет или так и будет каждый раз при виде ее перехватывать дыхание?

Протянул обе руки, чтобы помочь выйти. И она обвила рукой его шею, когда выходила, а второй прижимала к себе ромашки.

— Зачем ты их тащила, Полинка? — он наклонился и потерся щекой об ее висок.

— Это же твои, Тимур, — она спрятала лицо в ромашках, — разве я могла их бросить?

Это обнадеживало. Если Полинка не смогла бросить ромашки, который подарил Арсанов, то к ним с Сонькой уж точно отнесется с не меньшей ответственностью.

Он распорядился отнести вещи в гостевую, взял пакеты с игрушками и книгами, а Полина побежала в детскую к Соне.

— Я ей все рассказал, — предупредил Арсанов, удержав ее за руку, — она так рада, Поля…

Полина полыхнула взглядом, но понятливо кивнула и направилась вверх по лестнице. Тимур пошел следом.

— Сонечка, ты проснулась? Как ты себя чувствуешь? Ты мерила температуру? — бодро начала она, войдя в комнату девочки. Тимур встал на пороге.

Но Соня вместо ответа села в кровати и спросила дрожащим голосом:

— Полина Александровна, а вы можете побыстрее выйти замуж за папу? Вы же согласились, да? Я буду очень послушной дочкой, и он будет вас слушаться, честное слово…

Полина бросилась к ней, крепко обняла, а Сонька вцепилась ей в блузку, и они обе разревелись. Тимур чувствовал себя совсем беспомощным. Так и стоял в дверном проеме и пытался прогнать ком, перекрывший горло.

— Конечно, моя девочка, моя хорошая, маленькая, конечно, я согласна, — говорила Полина, всхлипывая, и прижимая к себе дочку Тимура. А та просто ревела взахлеб, спрятав лицо у нее на груди.

— Ты не уйдешь? Останешься? — хлюпая носом, спросила Соня.

— Не уйду, — пробормотала Полина, и Арсанов вздохнул с облегчением.

Какая у него смышленая дочка! И за себя подписалась, и за отца. Теперь Полинка точно не сможет отказаться, и пусть она сто раз назовет его манипулятором. Главное, результат.

Соня оторвалась от Полины, та отодвинула ее и вытерла салфеткой глаза и нос. Потом себе вытерла. А потом они обе рассмеялись и снова обнялись, и Тимур даже отшатнулся. Они как будто зеркалили друг друга. Он за Богданом такого не замечал, хотя там одни мамины ямочки чего стоят!

Кстати, надо навестить парня, пока девочки здесь сырость разводят. Тимур забрал пакеты и отправился в комнату Полины и Богдана.

— Мама вернулась? — мальчик отложил планшет.

— Да. Она привезла твои игрушки и книги.

— А мне совсем нельзя с Соней играть? — с надеждой посмотрел Богдан, и Тимур развел руками.

— Давай спросим у мамы, она лучше знает. Пойдем?

— Сейчас, — мальчик потянулся за костылями, но Тимур поднял его одной рукой, а второй взял костыли.

— Я же обещал тебя носить.

Мальчишка растянул рот в довольной ухмылке, и они пошли к Сониной детской.

Арсанов шел и ненавидел этот чертов перелом, который неправильно сросся и причинил столько бед Полинке и ее сыну. Его сыну, это уже решено, даже Полька согласилась. Тимур в который раз пообещал себе, что сделает все, чтобы Богдан как можно скорее смог ходить. Без всяких костылей и коляски.

Смотрю в зеркало в ванной комнате и убеждаю себя в том, что это все не по-настоящему. Мне снится сон. Яркий, красочный и прекрасный.

Но сон. Потому что это не может быть реальностью.

Я не могу стоять в доме Тимура, завернутой в полотенце, со счастливой улыбкой и сияющими глазами. Тимур не мог просить меня выйти за него замуж и не мог сказать, что хочет усыновить Бодьку.

Или я просто до сих пор не могу поверить? Точнее, боюсь. Боюсь, что все это мне приснилось, я проснусь и окажется, что Тимур с Сонечкой всего лишь игра моего подсознания. Воплощение моих тайных мечтаний за секунду до…

Телефон гудит на беззвучном режиме, я распахиваю глаза и оборачиваюсь. Он лежит на тумбе с чистыми полотенцами и вибрирует, а я так и не просыпаюсь на своем диване в съемной квартире. Значит, это все происходит на самом деле?

В такое время проявлять завидное упорство может только один человек. Хватаю телефон и не могу сдержать довольной улыбки. Арсанов!

— Только не говори, что я тебя достал из душа, — слышу его голос и понимаю, что уже успела соскучиться. Легонько касаюсь губами экрана, все равно Тимур не видит!

— А если из душа, то разве не стал бы звонить? — отвечаю ему, и слышу, что он улыбается.

— Осторожно, Полинка, а то я и в окно влезть могу.

Понимаю, что он шутит и не шутит одновременно. Вдруг неожиданно остро ощущается собственное тело — я уже и забыла, как это бывает. Но то, что на мне только полотенце, а Тимур где-то совсем рядом, заставляет сердце стучать быстрее, а внутри становится горячо, словно там забил горячий гейзер.

Не могу вымолвить ни слова, Тимур тоже молчит. Надо бы сказать хоть что-то, но как назло, ничего подходящего на ум не приходит. А из мыслей настойчиво крутится только одна — как было бы хорошо, если бы влез…

Арсанов прокашливается, и теперь его голос звучит немного сипло:

— Не хочешь прогуляться? Если, конечно, ты не слишком устала…

Даже глаза закрываю. Боже, он еще спрашивает! Лучше бы спросил, с какой скоростью я слечу вниз.

— Хочу. Конечно хочу. Подожди, я только оденусь, — отвечаю и вспыхиваю, когда слышу в динамике, как Тимур шумно сглатывает.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — говорит он, и я сжимаю телефон обеими руками.

— Тимур!..

— Все, Полинка, все. Выходи, я жду.

Выскакиваю из ванной и осторожно, чтобы не разбудить сына, прохожу в гардеробную. Хоть Тимур называет нашу комнату гостевой, на самом деле это больше похоже на гостиничный номер с отдельной ванной комнатой и небольшой гардеробной.

Я не успела разобрать сумки, достала только Бодькину пижаму. Сегодня укладывала обоих детей по очереди, но пообещала, что если у Сонечки завтра не будет температуры, то вечером им можно будет вместе поиграть.

Вспоминаю, как девочка плакала и просила стать ее мамой, и на глаза наворачиваются слезы. Как трогательно она обещала меня слушаться, и не только за себя говорила, а и за отца. Это меня совсем убило.

Арсанов стоял и смотрел на нас, а я вдруг остро ощутила, какие они одинокие, отец с дочерью. Неужели мы с Бодькой со стороны так же смотримся? Не знаю… Но когда Тимур потом вошел с моим сыном на руках, я готова была согласиться не только на брак с ним, а на пожизненное заключение. Только за одно такое выражение лица Богдана.

Нахожу в сумке прогулочный трикотажный костюм, быстро прохожусь щеткой по волосам. По дороге заглядываю к Соне и спускаюсь по лестнице вниз.

Тимур стоит у крыльца, сложив руки на груди, и я понимаю, что впервые вижу его в таком виде — футболке и спортивных штанах. Впервые он не такой официальный. И оттого еще более привлекательный.

Держись, Полина, похоже, ты рискуешь окончательно потерять голову!

А как ее не потерять от такого рельефа? Он нарочно надел эту облегающую футболку, чтобы каждая мышца была как нарисованная?

Он видит меня, делает шаг навстречу и протягивает руку. Черт, так мышцы еще лучше видно. Сердце гулко стучит, отдаваясь в висках, в кончиках пальцев покалывает. Боже, если у меня сейчас случится анафилактический шок от того, что у меня останавливается дыхание, Арсанов догадается, по какой причине?

— Я тебе сегодня уже говорил, что ты очень красивая? — спрашивает он.

— Не помню, — улыбаюсь в ответ.

— Значит, с меня штраф. Какой, придумай сама, — Тимур подставляет локоть, и я с удовольствием обвиваю ладонями тугие мышцы.

— Проведи завтра вместо меня уроки, — смеюсь.

— Легко, — Арсанов кладет вторую руку на мои ладони, и я становлюсь близка к анафилактическому шоку как никогда в жизни. — Выдай мне план и обрисуй общую стратегию.

— Сначала тебя ждет планерка, и это самый трэш!

— Полька, если бы знала, сколько планерок я провел в своей жизни, ты бы так не говорила.

— Арсанов, — давлюсь от смеха, — ее не ты проводить будешь, а заведующая детсадом!

— Да? — он всерьез выглядит озадаченным. — Думаю, это легко исправить.

Я складываюсь вдвое от смеха, представив физиономию заведующей, если бы вместо меня на планерку заявился Арсанов. Тимур идет с невозмутимым видом, но его глаза смеются, и когда наши взгляды встречаются, я как будто вживую вижу искрящиеся россыпи.

Мы прогуливаемся по вымощенным дорожкам, подсвеченным садовыми фонарями.

— У тебя очень красиво, Тимур, — говорю искренне, мне в самом деле нравится дом Арсанова. И сад возле дома нравится.

— Я рад, что тебе здесь понравилось, — Тимур сворачивает с освещенной дорожки к беседке, стоящей в глубине сада. — Мне нужно кое-что спросить у тебя, Полинка.

— Спрашивай, — настораживаюсь от перемены в голосе. Арсанов останавливается и говорит в темноту, не глядя на меня.

— Тот удод, которому Саня дал в табло, отец Богдана?

— Нет, что ты, нет, — вырывается у меня в ответ непроизвольно. — Почему ты так решил?

Арсанов молчит, а я сама прекрасно понимаю, почему. Уверена на сто процентов, что за то время, пока я здесь, для Тимура успели нарыть всю информацию о Роберте. И кто он, и чем занимается, и сколько времени мы встречались.

Там и рыть не надо. С возможностями Арсанова небольшой проблемой было подобрать Роберта под подъездом и расспросить. Причем так, что тот рассказал бы даже, чего не знает. Есть же у Тимура люди, которые таким занимаются?

Поэтому смысла лгать все равно нет. Другой вопрос, что считать Арсанов умеет. Он наверняка прикинул, что между Робертом и предполагаемым отцом Бодьки разница два месяца максимум.

И вот тут я стопорюсь. До жути не хочется обманывать Тимура. Только как ему сказать правду? Как признаться, что я решила подзаработать на суррогатном материнстве?

Да я от стыда провалюсь. И если Богдан потом узнает, я себе этого не прощу. Никто не знает, кроме Лены, а она любит Бодьку, по-настоящему любит. И ни за что не причинит ему боль. Значит, и я должна молчать.

— Полина, — говорит Тимур, все еще не поворачивая головы, — я хочу, чтобы ты знала, я полностью на твоей стороне. Какая бы там ни была у тебя с ним история…

— Он мне изменил, — перебиваю я и говорю быстро, чтобы успеть сказать, — я пришла в агентство раньше, чем обычно, у нас пары отменили в университете. И застала Роба с моей подругой в его кабинете.

— Ты решила ему отомстить? — Тимур смотрит вверх, сунув руки в карманы. — С отцом Богдана?

Господи, как же тяжело говорить неправду…

— Нет, — качаю головой, — наоборот. Это Роберт стал мне мстить. После того, как я с ним порвала, я не смогла подписать ни одного контракта с европейскими агентствами. Поэтому пришлось уехать работать в Стамбул, там у него не было таких возможностей.

— Значит, это я ему должен быть благодарен за нашу первую встречу? — криво улыбается Арсанов, поворачиваясь ко мне. Но его глаза больше не смеются. — Поля, отец Богдана…

— Мы договорились не вспоминать об отце Богдана, Тимур, — говорю, заставив себя посмотреть на Арсанова, — и о матери Сони тоже.

— Но он в курсе, что у него есть сын?

— Я не знаю, — говорю абсолютную правду, потому что я действительно не знаю. — Прошу тебя, Тимур, если ты хочешь, чтобы у нас с тобой…

Запинаюсь и перевожу дух. Не могу решиться произнести эти слова вслух, и Арсанов подходит вплотную.

— Чтобы что, Поля?

— Чтобы у нас с тобой что-то получилось, — выдыхаю в вырез трикотажной тканью футболки, который очерчивает крепкую загорелую шею. — Именно у нас, как у Полины и Тимура, а не как у родителей Богдана и Сонечки.

Арсанов кладет руки мне на талию и сдавливает.

— А ты хочешь?

Хватаюсь за его плечи, иначе упаду. Голова кружится от близости мужчины, от его запаха и дыхания над моим ухом. Не могу говорить, голос не слушается, поэтому только киваю.

— И я хочу, — хрипло говорит Тимур, зарывается рукой в мои волосы и удерживает за затылок, — просто… как хочу…

Он матерится себе под нос, а мне хочется улыбаться. И когда он меня целует, будто пробуя, тоже улыбаюсь.

— Надо мной смеешься, Полинка? — шепчет он.

— Ты умеешь материться, Арсанов? — обнимаю его за шею, поглаживаю колючий стриженый затылок.

— Умею, Полька. Но если тебе не нравится…

— Нравится, — перебиваю и трусь щекой о небритый подбородок, — мне в тебе все нравится, Тимур.

В этот раз его поцелуй глубокий и далеко не такой сдержанный. Арсанов приподнимает меня за бедра и несет в беседку, не разрывая поцелуй. Садит меня на стол и скользит губами по шее.

— А если мы оба хотим одного и того же… — его голос меняется, — Поль, я не знаю лучше способа!

Наверное, он прав, но мешает осознание того, что мы на виду, в беседке. Здесь и охрана может увидеть, и дети, если вдруг проснутся и в окно выглянут…

— Тимур, — упираюсь ладонями ему в грудь, — Тимур, подожди.

Его руки уже под футболкой гладят мою спину. Хочется выгнуться под его руками, подставиться под его губы. Но что-то внутри не дает, меня будто сковало, и я продолжаю упираться в умопомрачительно твердую грудь.

— Что, Полинка? — шепчет Тимур. — Что не так?

— Тимур, — утыкаюсь ему в шею возле уха, — у меня никого не было после…

И прикусываю язык, потому что чуть не говорю «Роберта». Ненавижу лгать, просто ненавижу. Вот из-за таких моментов, когда нужно все время помнить, следить за словами, чтобы не сболтнуть.

Тимур не заслуживает такого отношения и, может быть, я обязательно расскажу ему все. Потом. Если буду уверена, что он не станет меня презирать. Потому что уже сейчас одна мысль, что я могу потерять Тимура, вызывает настоящую физическую боль.

— После того, как родился Богдан, — договариваю, и Арсанов сдавливает меня в объятиях.

— Я понял, Полечка. Значит, подождем.

Он ставит меня на землю, и я еще некоторое время стою, держась за его руку, и пытаюсь унять колотящееся сердце.

Он так и думал, что здесь что-то не то. Что-то связано такое с отцом Богдана, нехорошее. Иначе отчего Полина так цепенеет каждый раз и замыкается, стоит только его упомянуть?

Тимур проводил Полину до их с сыном спальни, по дороге они заглянули к Соне. Полинка потянула, он потом собирался зайти. И это было удивительное ощущение, когда его дочерью интересовался еще кто-то кроме него самого и матери.

Он ее еще раз поцеловал возле двери, когда спокойной ночи желал. Понимал, что не стоит, что потом придется справляться с накатившим желанием. Но желание почувствовать, как она вздрагивает в его руках, ощутить вкус ее губ оказалось сильнее.

Теперь Арсанов наматывал круги по территории и думал. Этого гламурного дрыща Роберта пробили сразу, Костя его подобрал как только водитель с Полинкой отъехали от дома. Тот от испуга даже упираться не стал.

Дрыщ Роберт уверен, что он отец Богдана. Что Полина намеренно записала рождение мальчика двумя месяцами позже. Но Тимур точно знает, когда родился Бодька, он почти присутствовал при его рождении. Значит, надо самому поговорить с дрыщом, а заодно выяснить, откуда такая настойчивость. И зачем ему спустя пять лет понадобился ребенок.

Арсанов не сомневался, что Полина говорит правду. Если бы Роберт был отцом мальчика, какой смысл был бы скрывать это от Тимура? Он лучше всех смог бы защитить их обоих. Тем более, дрыщ сказал, когда они расстались. И Полина подтвердила.

Скорее всего, она решила ответить изменой на измену. Возможно, даже не совсем отдавала отчет в своих поступках. Но…

Было одно «но». Прошло два месяца, для состояния аффекта многовато. Значит, начала с кем-то встречаться назло бывшему. И попала на такое же ничтожество.

Был еще вариант, от одной мысли о котором Тимур реально зверел. Если ее изнасиловали. Тогда оправданы и ее реакция на любое упоминание об отце ее сына, и ее нежелание о нем говорить.

Но тогда лучше этому подонку самому где-то тихо умереть, пока Арсанов его не нашел. А для начала он поговорит с Робертом.

Тимур обвел взглядом темные окна дома. Вот за тем, третьим справа, спит его новая семья. Пока еще не совсем семья, они пока в самом начале. Но по тому теплу, которое растекалось внутри, стоило лишь подумать и о Польке, и о Богдане, Тимур чувствовал, что привести их сюда, в свой дом было самым правильным решением, которое он только принимал в своей жизни.

— Почему ты в этом так уверен? — Арсанов сверлил взглядом сидящего перед ним мужчину и с трудом справлялся с желанием задвинуть ему в солнечное сплетение. Но приходилось справляться, хотя холеное лицо бывшего бойфренда Полинки вызывало исключительно отвращение и брезгливость.

— Это же Полина, — Роберт уже понял, что бить его не будут, и теперь вел себя уверенно, где-то даже с вызовом. Может, все-таки задвинуть? — Я ее пока на первый раз уломал, сколько времени и денег угрохал. А сколько ей предлагали всего лишь за одно свидание или поездку на уик-энд. Другая бы на ее месте уже состояние себе заработала или замутила с кем-то вроде вас…

Тимур наклонился вперед, Костя хрустнул пальцами, и Роберт опомнился.

— Полину в постель можно уложить только если много и долго рассказывать про любовь. Иначе с ней не работает, — он сказал убежденно, переплетя руки на груди. — Она физически неспособна лечь под кого-то просто так через месяц знакомства. Поэтому я уверен, что ее сын — мой.

— Значит так, — Тимур снова подался вперед, и Роберт сел ровно, — я лично отвозил Полину в роддом. Дата родов совпадает с датой в свидетельстве о рождении Богдана. Это раз. Если я еще раз увижу тебя возле своей жены и сына, у тебя будут большие проблемы и с деньгами, и со здоровьем. Это два. Дальше продолжать?

— Нет, я все понял, — Роберт поднялся и направился к двери. Быстро так направился.

— Стой, — окликнул его Тимур. Тот замер. — Зачем тебе сын понадобился? По тебе не скажешь, что тебя одолевают отцовские чувства.

— Проект у них международный, — ответил вместо Роберта безопасник, — сбор в фонд помощи детям с ограниченными возможностями. Этот чмошник решил, если у него сын-инвалид появится, то он на этом кучу бабла заработает. Протащит его в проект и при этом пропиарится.

— Это правда? — спросил Тимур, бросив на Роберта тяжелый взгляд.

— Я хотел помочь своему сыну, — ответил тот упрямо.

— Пошел вон, — устало сказал ему Тимур, и ему не пришлось повторять дважды.

— Может, все-таки… — Костя красноречиво кивнул вдогонку.

— Пусть валит, — Арсанов поморщился, — еще сидеть из-за такого.

Потер лицо и уставился в потолок. Неужели он прав, неужели Полину изнасиловали.

— Костя, найди отца Богдана, — повернулся он к безопаснику. — Эта гнида правду говорит, Полина бы не стала… В общем, я думаю, ее могли изнасиловать. И если это так, то…

— Я понял, — мрачно кивнул Константин.

Завибрировал телефон. Мама.

— Мам, вы уже вернулись?

— Здравствуй, сынок. Нет, к выходным будем. Ты как? Как Сонечка?

— Все хорошо, — Тимур откинулся на спинку кресла и вытянул ноги, — у нас все отлично.

— Сынок, — голос матери звучал немного натянуто, — я говорила с Ниной. Только не перебивай, послушай. Она очень сожалеет, что так получилось. Ты один, Сонечке нужна мама. Нина готова пересмотреть свое отношение к девочке. Вы же неплохо ладили, может, ты попробуешь…

Дальше Тимур слушать не стал.

— Не надо, мам. Я не хочу «неплохо». И у Сони уже есть мама.

— Откуда, Тимур? Кто это? Я ее знаю? — мать всполошилась так, будто он сказал, что собрался постричься в монахи.

— Нет, ты ее не знаешь. Но это не имеет значения. Я женюсь, мам, и это не обсуждается. И еще у меня теперь есть сын, мама.

Сказал и нереально кайфанул от того, как это прозвучало.

Тимур улетел в Вену.

Мы с Бодькой всего несколько дней в его доме, а у меня уже такое чувство, будто мы с Тимуром давно вместе, и это наши общие дети. Наши с ним сын и дочь.

Я до конца недели взяла отпуск за свой счет, Богдана отпросила с собой.

Богдан сразу освоился, ему тоже понравился дом Арсанова. Особенно ему понравилось, что можно носиться на коляске по первому этажу.

Мне приходилось его тормозить и одергивать, а Тимур только смеялся.

— Ты чего так волнуешься, Полинка? Пускай катается.

— Он въедет в стену и испортит отделку!

— Ничего, здесь уже давно пора делать ремонт, — успокаивал Тимур, — главное, чтобы водитель не пострадал. А для этого мы будем учить ПДД.

Вечером он в самом деле начал учить с детьми правила дорожного движения. С обоими. Соня больше не температурила, и я разрешила ей играть с Богданом.

Арсанов расчертил прямо на полу «тротуары», «проезжую часть» и «пешеходный переход». Сначала они с Сонечкой были пешеходами, а Бодька водителем. Потом Соня захлюпала носом, потому что ей тоже захотелось побыть водителем.

— Тогда садись к Богдану, будешь его инструктором, — распорядился Тимур.

— Это что получается, у нас останется только один пешеход? — спросил мой сын. — Как же мы сможем учить ПДД?

И все трое посмотрели на меня. Я даже вздрогнула, настолько похожими были эти три пары глаз. И насколько одинаковыми показались мне эти три взгляда.

— Мне нужно готовить ужин, — сделала я попытку сбежать.

— Мы потом тебе поможем, Полинка. Все вместе, — пресек попытку Тимур и требовательно взглянул на детей. — Мы же поможем маме?

Маме! Просто маме! Не Бодькиной, а их обоих! Я готова была ему на шею броситься от счастья. А от того, как засияли глазки Сонечки, расплакаться. И он это почувствовал, я поняла по глазам.

Ужин мы готовили с Тимуром. Богдану в кухне было тесно, они с Соней немного покрутились возле нас, пока Тимур не отправил обоих на «проезжую часть».

— Идите повторяйте правило проезда через пешеходный переход, после ужина проверю.

Я сразу поняла, зачем. Все время, пока мы были на кухне, он прижимался со спины, старался коснуться губами шеи. У меня в местах этих прикосновений били настоящие электрические разряды.

Детей мы тоже укладывали вместе. Соня затребовала у меня полежалки.

— Полежалки? — удивился Тимур. — Это что такое?

Богдан с Соней принялись наперебой объяснять, а я залилась краской от взгляда, которым окинул меня при этом Арсанов.

— Хм, круто! — одобрительно кивнул он, потирая подбородок. — Я бы тоже не отказался.

Я в ответ метнула грозный взгляд, но смутить Арсанова было сложно.

— Может нам всем вместе полежать? — предложил он детям. — Мне интересно послушать, что вы делали днем, пока меня не было.

И опять на меня посмотрел протяжно и многообещающе.

— Мы не поместимся на моей кровати, — расстроилась Сонечка и подняла на отца глаза, полные надежды:

— Пап, а давай у тебя! У тебя такая большая кровать.

— Отличная идея, дочь, — кивнул он одобрительно и так сжал мою руку, что я только пискнула.

К спальне Арсанова я шла на ватных ногах, ему же вся эта ситуация явно доставляла удовольствие.

— Какая огромная! — восхищенно проговорил Богдан, увидев кровать Тимура. Я не смогла издать ни звука, снова покраснев как лепесток мака.

Разве это кровать? Это поле для гольфа какое-то…

— Быстро укладываемся, — скомандовал Арсанов, не скрывая самодовольной улыбки.

Возможно, он планировал другую расстановку, но на мое счастье дети улеглись между нами. Я лечь не решалась, села на край кровати и оперлась на локоть.

— Полежалки, Полинка, а не посиделки, — повернулся ко мне Тимур со смеющимися глазами.

Сопротивляться ему было невозможно, пришлось лечь. В итоге дети уснули в спальне Арсанова, и он потом разносил их по комнатам. А меня потянул на прогулку, и мы опять целовались в беседке.

— Ты меня только долго не динамь, Полечка, — губы Тимура выписывали на моей шее одному ему известные узоры. — Я ведь почти женатый мужчина, а догадайся, чем приходится заниматься по вечерам.

— Тимур… — я не успевала отвечать, потому что мои губы сминались требовательными, крепкими губами Арсанова. Я понимала, что он шутит…

…Или нет?

Но целоваться мне с ним нравилось.

Сегодня, прощаясь, он притянул меня к себе и сказал вполголоса:

— Я вернусь, и мы перестаем прятаться, Полина. Как хочешь. И ты выходишь за меня замуж, иначе я не успею усыновить Бодьку. А я ему обещал.

Я полдня прокручиваю в голове эти слова, и каждый раз внутри сладко замирает от предвкушения.

В окно вижу, как в ворота въезжает машина.

— Это бабушка приехала! — радостно кричит Соня и бежит к двери. — Бодь, пойдем, я тебя познакомлю. Она у меня классная!

Из машины выходят две женщины. Одна постарше, наверное, это и есть мать Тимура. А кто вторая? Молодая женщина рядом с ней слишком ухожена, чтобы можно было так сразу определить ее возраст.

Они поднимаются по ступенькам к входной двери, я иду им навстречу. Богдан в нерешительности останавливается на полпути к выходу.

Выходим на крыльцо. Соня бросается на шею матери Тимура — теперь особенно хорошо видно, на кого похож Арсанов.

— Здравствуйте, меня зовут Полина, — говорю как можно более приветливее, не забывая улыбаться.

Неожиданно ловлю на себе странный взгляд спутницы Арсановой. Настораживаюсь.

Она выглядит испуганной. Да что там, судя по расширенным зрачкам и распахнутым глазам, она в ужасе. Как будто увидела привидение.

— Сонечка, малышка, папа сказал, что ты заболела. Мы с дедушкой так волновались! — мать Тимура тискает девочку, а та жмется к ней и болтает без умолку.

— Я уже выздоровела, ба, честно! И температуры нет, вот попробуй, — Соня тянет ее руку и прикладывает к своему лбу. — Мы вчера с папой и Бодькой играли в правила дорожного движения! Хочешь, я тебе покажу, как мы играли?

Пока бабушка разговаривает с внучкой, мы с незнакомкой сверлим друг друга пронизывающими взглядами.

Она ни слова не говорит, застыв в молчаливом оцепенении. Только глаза с жадностью ощупывают мое лицо.

Становится не по себе, напряжение между нами повисает в воздухе практически осязаемым барьером. Сама не знаю, почему хочется закричать. Будто я тоже призрак увидела.

Я никогда не была предсказательницей, но сейчас моя интуиция воет сиреной. Внутри зреет твердое убеждение, что эта женщина представляет опасность для обоих детей. И для Богдана, и для Сони.

В конце концов эта игра в молчанку начинает утомлять. Я не имею права выгнать из дома Арсанова женщину, которая приехала с его матерью, но я имею право задать вопрос.

— Что-то не так? — спрашиваю прямо. — Почему вы на меня так смотрите?

Но та будто не слышит, продолжает молчать и таращиться.

— Мам?.. — внезапно раздается за спиной несмелый голосок. — Мама?..

— Все хорошо, сынок, — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без истеричных ноток.

Хоть напряженность не спадает, но я уверена, что в доме у Тимура мы с Богданом в безопасности. И мой сын не должен чувствовать тревогу. Кто бы передо мной сейчас ни стоял, я никому не позволю напугать моего ребенка.

Женщина смотрит мимо меня, ее глаза делаются совершенно круглыми. Кровь бросается в лицо, она вся вспыхивает как факел. Даже кончики ушей становятся красными.

Бормочет что-то нечленораздельно, разворачивается и слетает с крыльца. В полном смысле слова. Даже спотыкается на последней ступеньке.

— Нина! — кричит ей вдогонку мать Тимура. — Нина, ты куда? Что вы ей сказали…

Она спускает с рук Сонечку, поворачивается ко мне и осекается, делая шаг назад. Соня берет ее за руку и встревоженно дергает:

— Ба, ты чего?

Богдан подъезжает ко мне почти вплотную. Мать Тимура переводит на него взгляд и ахает. Хватается за косяк двери, приваливается к стене, а от ворот к нам уже бежит двое охранников. Тот, что впереди, прижимает к уху телефон.

— Да, Тимур Демидович, одну секунду, — он протягивает телефон Арсановой, другой рукой поддерживая ее под локоть. Даже мне слышно из динамика, как орет Тимур.

— Мама, на черта ты притащила в мой дом Нину? Я же сказал, чтобы эта стерва там не появлялась. Вы напугали Полину и Богдана?

Арсанова то бледнеет, то покрывается пятнами. Мне ее даже жаль становится.

— Сынок, я не знала… Прости, — она растерянно бормочет. Подхожу и склоняюсь над ней.

— Извините, можно мне поговорить с Тимуром?

Она отдает мне телефон, и я поспешно говорю в микрофон:

— Тимур, это я, Полина. Успокойся, милый, все хорошо, и с детьми все хорошо. Пожалуйста, перестань бушевать, — прикрываю рукой трубку и шепчу: — Ты так орешь, что всех сейчас разобьет инфаркт, включая твою маму.

Теперь из динамика доносится лишь шумное рычание. Мне вдруг становится очень тепло и надежно, как будто вокруг меня и моего сына выросла высокая стена, отгородившая нас от всех опасностей в мире.

— Она притащила мою бывшую жену, Полька! Я запретил Нине даже близко подходить к моему дому и моему ребенку.

— Уже все хорошо, Тимур. Она ушла. Мы сейчас с твоей мамой будем пить чай, а ты иди лучше скорее закончи все свои дела, чтобы раньше вернуться. Мы все тебя очень ждем.

— Ты тоже? — рычание сменят участившееся хриплое дыхание. Он невозможный этот мужчина, просто невозможный!

— Я особенно, — отвечаю и улыбаюсь. Неужели он в самом деле может стать моим мужем?

— Ловлю на слове, — Тимур возвращается к обычному командному тону, — а теперь дай трубку матери.

— Возьмите, ваш сын хочет с вами поговорить, — возвращаю телефон Арсановой, которая уже вполне совладала с собой. Но лицо ее по-прежнему выглядит потерянным. — А я пойду заварю чай. Вы какой предпочитаете?

— Бабушка любит черный с лимоном, — отвечает за нее Соня, и я быстро притягиваю девочку к себе. Ее тоже нужно успокоить, дети не должны наблюдать за разборками взрослых.

Арсанова окидывает нас с Сонечкой странным взглядом, косится на сидящего в коляске Бодьку и издает судорожный вздох. Тимур уже не кричит на мать, поэтому мне не слышно, о чем они говорят.

Да я и не собиралась подслушивать. Я иду в кухню, переполненная новым и незнакомым мне чувством.

За меня никто никогда не был готов разорвать всех вокруг, включая собственную родительницу. За меня и моего ребенка. И для этого мужчины я тоже готова на все.

Даже выпить чаю с его матерью.

Выглядываю в окно — Арсанова все еще сидит в беседке. Судя со тому, что я вижу, она больше молчит, прижав телефон к уху.

Похоже, Тимур не на шутку разозлился, если устраивает матери такой долгий разнос в онлайн режиме.

Вот она что-то говорит в ответ, прижав ладонь к груди. И сразу же замолкает с виноватым видом. Наверное, ее сын снова бушует, а она оправдывается.

Представляю нас с Бодькой в таком возрасте. Неужели моему сыну когда-то будет тридцать с лишним? И он будет вот так песочить меня по телефону, если я влезу в его личную жизнь?

Хоть смешного в сложившейся ситуации мало, я все равно улыбаюсь, представляя себе эту сцену. Хочется верить, что я не буду сумасшедшей мамашей, не дающей покоя взрослым детям. Богдану и… Соне?

Совсем не удивляюсь, когда обнаруживаю, что в мыслях не отделяю Сонечку от своего родного ребенка. Я стала делать это намного раньше, еще до того, как дети решили поменяться нами с Тимуром. И до предложения Тимура.

Но сейчас я думаю не о ней. Если Тимур хочет, чтобы мы поженились, и предлагает брак не фиктивный, а настоящий, то может, он захочет, чтобы у нас был еще ребенок? Наш с ним общий?

Опираюсь о столешницу и перевожу дух. Вот это меня завела фантазия! Умерь свой пыл, Полина Александровна! Тебе только предложение сделали, а ты уже о совместном ребенке размечталась!

Но эта мысль больше не дает покоя. Если бы только такое было возможно! Почувствовать себя не просто инкубатором никому не нужного малыша. Выносить и родить ребенка, который нужен не только мне, а и его отцу. Еще и такому, как Арсанов!

К счастью, погрузиться в мечты не дают дети. Они крутятся возле меня, заглядывают в глаза и требуют внимания. Пока для нас заваривается чай, делаю детям какао с молоком.

Хоть они и не все поняли из того, что произошло — я сама до конца не поняла, что здесь делала бывшая Тимура, — они все равно напуганы. Хорошо, что в духовке допекается первая порция имбирного печенья. Как раз то что надо для такого случая.

Богдан его очень любит. Оно пряное и хрустящее, я люблю раскатывать тесто очень тонко. Мне нравится, что рецепт простой, печется печенье быстро, и всегда получается вкусно.

В такой кухне, как у Арсанова в доме, вообще готовить одно удовольствие. Вся техника новая и на мой взгляд подобрана просто идеально.

Дети помогали мне вырезать фигурки формочками в виде кружочков и звездочек, и с такими помощниками вышло еще быстрее.

Достаю противень из духовки, дети тянут носом.

— Наконец-то наше печенье спеклось! — восторженно вопит Бодька. — Это такая вкусняха, Соня, попробуй!

— Подождите, зайчики, оно горячее! — смеюсь, глядя на них. — Пускай остынет!

Перекладываю печенье с противня в корзинку и ставлю на стол. Наливаю детям какао, а сама выкладываю на противень пергамент со следующей порцией.

Они толкаются у стола, и я в который раз мысленно благодарю Тимура. Мой мальчик свободно передвигается по первому этажу в коляске. И даже в кухне для него достаточно места.

Ловлю на себе внимательный взгляд. Оборачиваюсь. В дверях стоит мать Тимура.

— Ваше приглашение еще в силе, Полина? — спрашивает она, а меня от этого взгляда бросает в жар. Как будто Тимур на меня смотрит.

— Конечно, проходите, — киваю ей. — Вы как раз вовремя.

— Меня зовут Елена Алексеевна, — представляется Арсанова, и до меня только доходит, что передо мной моя будущая свекровь. Которая вырастила Сонечку, и которую девочка очень любит. Так что выбор у меня небольшой.

Мать Тимура садится за стол возле внучки и напротив Богдана.

— Ба, ты попробуй, какие вкуснючие печеньки! — протягивает Соня бабушке хрустящую звездочку.

— Я возьму, дорогая, — ласково отвечает ей Елена, бросая затем быстрый взгляд на Бодьку. И я даже не знаю, чего в этом взгляде больше — вины или любопытства.

Мой сынок посматривает на нее с осторожностью, ну хоть уже не с опаской. Надеюсь, у нее хватит такта не расспрашивать меня о его болезни прямо сейчас.

Похоже, что Арсанов матери уже все рассказал, потому что она не сводит с Богдана протяжного задумчивого взгляда.

Дети допивают какао, и Соня тянет бабушку в холл.

— Ба, идем с нами играть в пешеходов! Бодька будет ехать, а мы ходить.

— Сейчас, моя золотая, я выпью еще одну чашечку чая и приду. Я такое вкусное печенье никогда не ела! — отвечает ей Арсанова, и я стараюсь не показывать, насколько удивлена.

Значит, меня не ждут длинные речи о выскочках и ушлых девицах, уводящих порядочных мужчин? Это определенно внушает надежду.

Дети набивают карманы печеньем и выбираются из-за стола. Елена дожидается, пока они выйдут из кухни, и поворачивается ко мне.

— Простите меня, Полина, я о вас ничего не знала. Тимур только недавно сказал, что женится, и я решила, что вы одна из тех девиц, которые гроздьями вешаются ему на шею.

— А почему передумали? — делаю глоток терпкого напитка.

— Увидела, как вы ведете себя с Сонечкой. И как она к вам тянется. Дети чувствуют фальшь.

— Да, безусловно.

— Соня вообще очень закрытый ребенок. А сейчас ее будто подменили, я просто поражена, — судя по виду Арсановой, это не пустые слова. Она все еще выглядит растерянной. — Просто ваши отношения так стремительно переросли в брак, что я…

— Во-первых, мы еще не женаты, — мягко поправляю я. Так и тянет добавить «не бойтесь». — А во-вторых, на самом деле мы с Тимуром знакомы давно, мы виделись несколько раз. И когда он привел Соню в наш сад, я его узнала. А он меня.

— Да, он рассказал мне в двух словах, — кивнула Арсанова. — Понимаете, Нина, его бывшая жена, в последнее время стала часто звонить, просить помочь наладить с Тимуром отношения. Он очень сложный и тоже очень закрытый, как и Сонечка. Еще и очень занятый. Он не подпускает к себе женщин, а ведь мне, как каждой матери, хочется для своего сына счастья. Вот я и подумала, что если Нина попытается, попробует, хуже не будет. Она очень провинилась перед Тимуром, но она раскаивается, говорит, что многое переосмыслила. Да и Сонечке нужна мама.

Елена смотрит на меня, и я стойко выдерживаю взгляд. Она отводит глаза первой.

— Теперь я понимаю, что не должна была позволять ей сюда ехать вопреки решению Тимура. Но она хотела пообщаться с девочкой, и я подумала дать ей шанс.

— Думаю, что здесь должен решать только Тимур, — отвечаю осторожно. Меньше всего мне хочется говорить о его бывшей. — Я не знаю, почему он лишил родительских прав свою жену, но меньше всего ваш сын похож на мстительного самодура. Тимур мне сказал, что она не имеет отношения к Сонечке, и я ему верю.

Арсанова вздыхает так тяжело, что я мне снова становится ее жаль.

— Это правда. Нина не мать Сони. Это очень тяжелая история, если Тимур захочет, он сам вам расскажет. А я лишь хочу, чтобы у них все было хорошо.

Она снова вздыхает, а меня так и подмывает припереть ее к стенке и хорошенько расспросить. Жаль, что это невозможно. Тем временем будущая свекровь не устает шокировать.

— Вы посчитаете меня идиоткой, но когда я увидела вашего сына, мне на миг показалось, что это маленький Тимур.

— Разве они похожи? — спрашиваю с сомнением.

— Да нет, — пожимает плечами Арсанова, — у него ямочки как у вас. Они скорее с Сонечкой похожи. Но он когда на меня посмотрел, появилось чувство, что это мой сын.

— Соня с Богданом оба высокие и худые, потому и складывается такое впечатление, — успокаиваю женщину. — Тимур вон какой высокий!

Елена в ответ на мои слова поджимает губы и качает головой.

— Соня похожа на свою маму, Полина. Она пошла не в Арсановых.

— Значит, ее мама красивая женщина, — пытаюсь разрядить обстановку, но Елена мрачнеет, и вокруг как будто сгущается воздух.

— Я никогда не видела Сонечкину маму, Полина. Так что мне нечего вам сказать.

Тимур очень старался успокоиться, но ничего не получалось.

Попадись ему сейчас Нинка, удавил бы как блоху, и ни отец бы ей не помог, ни брат.

Мать тоже хороша. Она конечно и плакала, и извинялась. Тимур ее понимал — мать как обычно хотела для него «как лучше». А вышло как всегда бывает, когда родители пытаются влезть в жизнь взрослых детей.

Неужели он тоже станет таким навязчивым стариком и будет выносить мозг дочери? И сыну. У него же теперь есть сын!

Вспомнил и не смог сдержать улыбку.

Не станет. Ему Полька не даст.

Мать рассказала, что Нина приехала к ней без предупреждения, начала уверять, что внезапно осознала всю глубину своей вины. И упросила помочь наладить отношение с Соней.

За то, что мать решила позволить ей это сделать вопреки запретам его и через его голову, Тимур все еще был на нее сердит. Но то, что она сразу раскаялась и осознала свою ошибку, немного смягчило его гнев.

И главное, осознала не от того, что сын устроил ей разнос. А когда увидела Полину.

— Сынок, — Тимур отчетливо представлял, как у матери дрожат губы, — я подумать не могла, что так бывает. Они же так похожи, эта твоя Полина и наша Сонечка! Если бы я не знала, как оно на самом деле, то точно решила бы, что это мама и дочка.

— Они наверное снова были с одинаковыми прическами, — сказал с досадой Тимур. С досадой, потому что сам хотел познакомить Польку с матерью. И, естественно, без Нины. — Когда Полинка себе и Соне крутит эту гульку на голове, мне самому кажется, что они как под копирку.

— А как она к ней ластится, девочка наша! — мать продолжила всхлипывать и причитать. — Сонечка такая чувствительная! И ни за что бы не привязалась к плохому человеку, Тимур!

— Ты мне это говоришь?

В ответ мать лишь глубоко вздохнула.

— Мама, я Полину давно знаю. Я ее в роддом отвозил, когда у нее Бодька родился. Так получилось, что ее «неотложка» везла, машина попала в аварию. А мы с Саней в пробке застряли. И потом я их подвозил, когда у меня уже Соня была. Полина сына на массаж возила, он у нее в стременах до года был. Дисплазия, как и у меня.

— Ой, сынок, — голос матери снизился до шепота, — я когда мальчика ее увидела, у меня у самой чуть ноги не отнялись. Мне показалось, что это ты маленький. У вас с ней точно ничего не было, с Полиной? Ни разу?

— Мам, — поморщился Тимур, — ну что ты придумала? Богдан на Полинку похож, особенно когда улыбается.

— Ты скажи! — потребовала мать.

— Не было, мама, не было. Выдыхай.

Из динамика раздался протяжный разочарованный вздох.

— Они похожи, да, особенно ямочками. Я заметила, Тимур. Это наверное я под впечатлением была, привиделось. Прости, сынок, — завела она по новой пластинку, но Арсанов ее перебил.

— Послушай, лучше уезжай. Я приеду, тогда вас и познакомлю.

— Меня Полина позвала чай пить. Я с ней сама познакомлюсь, сынок. Обещаю, что больше никаких проколов.

— Хорошо, — сдался он, — только мама! Я ничего не говорил ей о Соне. Сказал, что Нина ей никто, но в подробности не вдавался. И ты не говори. Я сам потом скажу. Пока не хочу. Не время.

— Как скажешь, сынок, как скажешь, — с готовностью согласилась мать. — Ничего не скажу, обещаю…

Тиму посмотрел на часы — дети еще не спят, можно звонить. Набрал на дозвон и включил камеру. Звонок приняли сразу же.

— Это папа? — послышался голосок дочки, и Тимур откинулся в кресле. А когда на экране появилась картинка, у него перехватило дух.

Они сидели перед камерой все втроем. Вся его семья. Полина посадила себе на колени Сонечку, одной рукой поддерживала ее, а второй обнимала Бодьку.

Все трое улыбались Арсанову, и он подумал, что никогда еще не испытывал столько нежности. Впервые она не смешивалась с чувством вины. И впервые он просто кайфовал от того, что они у него есть. Все трое.

Мать перезвонила когда он уже собирался лечь спать и раздумывал, стоит набрать Полину или ограничиться сообщением. Больше потому, что боялся разбудить Бодьку.

— Да, мама, — ответил, чувствуя, что больше нет желания на нее сердиться.

— Сынок, я тут подумала, — она запнулась, а потом торопливо заговорила, — что, если я заберу Сонечку и этого мальчика, Богдана, на выходные, когда ты вернешься? Как думаешь, Полина согласиться отпустить ко мне сына?

— Не знаю, мама, — задумчиво ответил Тимур, — тут разве что если сам Богдан захочет. А тебе зачем?

— Если у тебя теперь есть сын, значит, у меня есть внук, — серьезно ответила мать. — Надо же нам с ним поближе познакомиться. А тебе с Полиной начинать мосты наводить. Жениться не проблема, это твои юристы за несколько дней устроят. А побыть вдвоем вам не помешает.

— Мам, — позвал Тимур после небольшой паузы, — ты знаешь, что ты бест оф зе бест[3]?

— Йес, оф кос[4], — ответил смеющийся голос из динамика.

Во двор въезжает уже знакомый автомобиль, за рулем которого сидит моя будущая свекровь.

Но Арсанова приехала не одна. Она выходит из машины, а следом за ней с пассажирского выбирается очень высокий мужчина. Подтянутый, с седыми висками, и мне даже издали ясно, кто к нам пожаловал с самого утра.

Имя его я тоже знаю — Демид. Не знаю только отчества.

Соня подтверждает мои догадки.

— Ба! Деда! — радостно кричит девочка и тянет за собой Богдана. — Бодька, побежали!

«Побежали» — это значит, что Соня бежит, Богдан едет на коляске, и они держатся за руки.

— Здравствуй, Карамелька, — отец Тимура ловит Сонечку, поднимает ее вверх, и она довольно визжит.

Елена тем временем подходит ко мне и здоровается, а затем становится вполоборота к мужу.

— Извини, Полечка, но это смотрины, и тебе придется их пережить — вполголоса говорит она, — его было не остановить. Это общая фамильная черта, так что привыкай.

Понимающе улыбаюсь, мне и смешно, и немного страшно.

Голос старшего Арсанова напоминает раскаты грома. Теперь ясно, кому обязан Тимур своими резкими интонациями, высоким ростом и суровым испытывающим взглядом. Все это я успеваю ощутить на себе, пускай и исподволь.

Хоть Демид Арсанов и занят внучкой, но меня он уже успел просканировать, исследовать и наверняка вынес вердикт. Какой именно, не имею понятия, взгляд, которым окидывает меня отец Тимура, абсолютно непроницаемый.

Мой сынок несмело улыбается, глядя на большого и шумного мужчину. Отец Тимура ставит Соню на пол и поворачивается к моему мальчику.

— А ты значит Богдан? — Демид смотрит на него с высоты своего почти двухметрового роста.

— Да, — кивает сын, прямо садится в кресле и с серьезным видом протягивает старшему Арсанову руку, — очень приятно, Богдан Князев. А вас как зовут?

— Ну ничего себе! — восхищенно отвечает Демид и оглядывается на нас с Еленой. — Видели?

Он снова поворачивается к Бодьке, протягивает широченную ладонь, и детская ладошка буквально в ней тонет.

— А я твой дед Демид. Демид Тимофеевич Арсанов.

— Очень приятно, — Бодька смотрит на него снизу вверх, задрав голову.

— Только тут ты неправильно говоришь, малыш, — поправляет Демид Богдана с не менее серьезным выражением лица, — ты не Князев. Ты Арсанов.

— Точно? — недоверчиво наклоняет голову Богдан, и я замечаю, что он зеркалит этот жест у старшего Арсанова.

— А разве не видно? У тебя порода наша, арсановская. Наконец-то у меня есть внук! — Демид достает Богдана из коляски и поднимает вверх. — И еще такой большой!

Бодька заливисто смеется, Соня повисает на ноге у деда, а Арсанова отворачивается и украдкой вытирает уголки глаз.

Я стою и боюсь пошевелиться, иначе тоже разревусь. У Тимура такие отношения с родителями, о которых мне приходится только мечтать.

Когда очередь доходит до меня, я уже вполне владею собой. Испытание старшим Арсановым выдерживаю довольно спокойно, хотя меня снова сканируют и исследуют, только теперь не прячась, в открытую.

— Мы пойдем накрывать на стол, а ты поиграй с внуками, — говорит мужу мать Тимура, а сама берет меня за локоть и тянет в кухню.

— Что же вы не предупредили? — смотрю на нее с упреком. — Я бы испекла пирог, все равно собиралась печь его на вечер.

— Мы заехали в кондитерскую и взяли пирожных, — успокаивает меня Елена. — Извините, Полина, мне неловко, что мы вам надоедаем. Но Демиду если что-то втемяшится в голову, переубедить его практически невозможно. Я не могла не рассказать ему о вас, и он сразу закомандовал ехать знакомиться.

— Это дом вашего сына, — говорю протестующе, — и вы можете приезжать сюда, когда захотите.

— Вот именно, это его дом, — соглашается она, — а раз он хочет, чтобы вы были здесь хозяйкой, то вам и устанавливать новые правила.

— На самом деле, мы с Тимуром еще не решили… — мне не хочется обманывать эту женщину, но она перебивает меня, беря за руки.

— Так решайтесь, скорее, Полина. Представляете, что будет, если вы оставите его без внука? — Елена кивает в сторону окна.

И хоть она шутит, у меня к горлу подкатывается комок. А она продолжает говорить, не выпуская моих рук.

— Демид хотел много детей, но после Тимура у нас так и не получилось. Он надеялся отыграться на внуках. Только ему и тут светила одна Сонечка. Мы очень рады, что вы и Богдан появились в жизни нашего сына, Полина. А еще мы надеемся, что вы с Тимуром когда-то захотите общих детей.

Эти простые слова пробивают мою и без того хрупкую защиту. Я начинаю хлюпать носом, и Елена взволнованно спрашивает:

— Что случилось, Поля, я вас чем-то обидела?

— Я никогда не думала, что у моего сына появятся бабушка с дедушкой, — шепчу я, глотая слезы.

— А мы уже отчаялись верить, что у Сони появится мама, — говорит она. — И раз так сошлись звезды, нужно радоваться, а не плакать. Давайте лучше пить чай и есть пирожные.

Я киваю, вытираю щеки и улыбаюсь. Она права, только я боюсь радоваться, боюсь, чтобы не спугнуть. Слишком призрачно это счастье, хотя судя по громогласному голосу Демида Арсанова и детскому смеху, доносящемуся с улицы, минимум трое из нас очень и очень счастливы.

— Вы отдадите нам на выходные Богдана? — спрашивает Демид, и я в растерянности забываю нажать кнопку на кофемашине. Это за меня делает Елена.

Мои потенциальные свекр со свекровью приехали в субботу, чтобы забрать Сонечку, и просят отпустить с ними Бодьку. Заявились с самого утра, я не успела даже кофе выпить, только покормила детей завтраком.

Вопрос, как я понимаю, был задан исключительно для приличия, поскольку Арсановы не дают мне и рта раскрыть.

— Дед пообещал внукам зоопарк, а потом мы с ними будем лепить пельмени, — говорит Елена, беря чашку с шапкой молочной пены. — У нас тоже большой дом, Богданчику там будет удобно. Ему у нас понравится, Поля, вот увидите!

— Не в том дело, — бормочу я, — мне просто неудобно…

На языке вертится сотня аргументов — и что мне не хочется их напрягать, и что с Бодькой много возни, и что они вообще не должны…

Но все эти аргументы сводятся к тому, что Богдан для них чужой ребенок, а сказать такое у меня не поворачивается язык. Особенно когда на меня пристально смотрит свекр глазами Тимура с их фирменным арсановским прищуром.

Если бы я сама не видела, ни за что бы не поверила, но отец Тимура и мой сын влюбились друг друга с первого взгляда. Ладно Демид, который по словам его жены мечтал о внуке. Но мой сын! Мой Бодька, который очень настороженно относится к чужим людям, теперь только и говорит о дедушке Демиде. И в рот ему смотрит с восхищением.

Я даже переживала, что Сонечка будет ревновать Бодьку к деду. Но похоже, девочка решила поделиться с моим сыном не только своим папой, а и всеми остальными родственниками.

— Неудобно будет мне, если я поведу в зоопарк внучку, а внук останется дома скучать, — отвечает мне Арсанов своим громоподобным голосом.

— И Сонечка сказала, что без Богдана не пойдет в зоопарк, — поддакивает мужу Елена. — Отпустите к нам мальчика, Полечка. Дети уже обсудили, чем будут кормить верблюда, лам и козочек. Я пообещала нарезать им капусты, морковки и яблок.

— Мы с Бодькой тоже им морковку с яблоками носили, — отвечаю, чувствуя, что еще немного, и арсановский напор прорвет плотину моей нерешительности. — А еще кабачки…

— Для кабачков рано, — со знанием дела кивает Елена, — кабачками позже будем кормить.

— Вы нам не доверяете? — вдруг спрашивает Демид, и его внимательный взгляд исподлобья убивает меня наповал.

— Что вы, нет, не в этом дело! Просто… просто… сегодня возвращается Тимур, — я совсем теряюсь под уже двумя требовательными взглядами. Настоящий перекрестный огонь, а не взгляды…

А я понимаю, что сама для себя проговорила вслух то, чего я боюсь на самом деле — остаться наедине с Тимуром в его доме. Если детей увезут Арсановы, то мне придется самой его встречать, и это будет выглядеть так, будто он возвращается ко мне…

— Когда мы берем к себе Соню, с ней обязательно едет кто-нибудь из охранников Тимура, — Елена успокаивающе берет меня за локоть. — Ваш сын у нас будет в безопасности. Тимур вернется, и вы вместе к нам приедете, если он захочет увидеться с детьми. Но я считаю, что после сложных переговоров ему не мешает отдохнуть. Да и вам тоже. Когда вы в последний раз отдыхали, Полечка?

— Мы с Богданом отдыхали вместе до его травмы, — начинаю говорить, но Арсанова качает головой.

— Нет, это не то. Мой сын тоже был маленький, Поля, и я хорошо знаю, что такое, когда двадцать четыре часа в сутки сама себе не принадлежишь. Муж был вечно занят работой, и я до сих пор помню свое состояние, когда моя мама забрала Тимура, а нас силой вытолкала на отдых. Это было настоящее райское блаженство, когда я поняла, что я снова стала собой, хотя бы на неделю.

— Правда? — смотрю на нее, даже рот приоткрыв от удивления.

— А что тебя удивляет?

— Просто… — опускаю глаза, — я не думала, что вы тоже…

— Да у всех так, у кого маленькие дети, Поля! Мечтаешь о свободной минутке, но когда получается отдохнуть от малыша, чувствуешь себя кукушкой и мачехой, — смеется Елена. — Ты думала, ты одна такая? Нет, но надо уметь отдыхать и не мучиться угрызениями совести. Материнство не приговор и не рабство. Кстати, детям тоже нужно отдыхать от родителей. Для чего, по-твоему, еще нужны бабушки с дедушками?

Я бы согласилась с Арсановой, только я все никак не могу избавиться от чувства вины перед сыном. На миг представляю, что бы подумали обо мне эти прекрасные люди, если бы узнали, как появился на свет Богдан. А когда представляю лицо Тимура, мне становится физически плохо.

— Полечка, что с тобой? — встревоженно спрашивает Арсанова, пока я беспомощно глотаю воздух.

— Ничего, — тороплюсь ее успокоить, — все хорошо. Вы правы, Елена Алексеевна, я не против того, чтобы Богдан ехал с вами. Если он этого хочет.

— Я еду в аэропорт, Полинка, — голос Тимура вовсе не похож на голос измученного переговорами человека. Он звучит достаточно бодро и жизнеутверждающе. Я бы даже сказала подозрительно бодро.

Арсановы уже уехали, забрав Соню с Бодькой, а я пью кофе на террасе и болтаю с Арсановым.

— Приезжали твои родители, Тимур. Твой отец пообещал детям отвести их в зоопарк, а мама устроить мастер-класс по лепке пельменей. Они попросили отпустить с ними Богдана, и я согласилась.

— Я знаю, Полинка, — спокойно отвечает Тимур.

— Они тебе звонили?

— Да, мать звонила, спрашивала разрешения забрать Соню. И сказала, что будет просить тебя отпустить с ними Бодьку. Я так понимаю, у них все получилось.

— Получилось. Разве твоему отцу можно отказать?

— Надеюсь, его сын унаследовал хоть какую-то долю харизмы, — ухмыляется Тимур, — или умения убеждать.

— У вас у обоих и того, и другого в избытке, — смеюсь в трубку.

— А вот и проверим, — голос из динамика звучит особенно низко и хрипло, — как прилечу, так и проверим. Все, я приехал. До встречи, Полинка, жди меня.

Не знаю как насчет того, чтобы убеждать, но соблазнять у Арсанова прекрасно получается даже на расстоянии. Вспоминаю слова его матери о девицах, которые гроздьями вешались на шею Тимура и ощущаю укол ревности. И тут же сама себя одергиваю.

Вокруг таких мужчин всегда полно женщин — богатых, красивых, влиятельных. И главное, без больного ребенка, которому нужна операция.

А Тимур предпочел им всем учительницу английского, работающую в детском садике. Наверное, если бы о нам сняли сериал, его бы восприняли как красивую сказку.

Но это не сказка, а самая настоящая реальность, в которой я сижу на террасе в доме Арсанова и отсчитываю минуты в ожидании, когда приземлится его самолет.

Тимур позвонил из аэропорта, что уже едет, и я не нахожу себе места.

Как мне его встретить?

Ловлю себя на том, что ни разу не встречала Тимура сама, всегда со мной были дети. И они сглаживали этот момент.

Сонечка бросалась отцу на шею, Бодька подъезжал на коляске и ждал, пока Тимур возьмет его на руки. И я уже потом здоровалась с обвешанным детьми Арсановым. Очень сдержанно, он тоже отвечал сдержанно, ну а взгляды, которыми мы обменивались — это всего лишь взгляды. Их кроме нас никто не замечал.

Только сейчас я одна, и я не знаю, как себя повести. У нас не было опыта общения без детей.

Конечно, мне хочется броситься ему на шею, как Соня. Но откуда я знаю, как на это отреагирует Тимур? И как вообще он себя поведет?

Несмотря на многозначительные обещания и намеки, очень сомневаюсь, что он меня забросит на плечо и потащит в спальню. Как бы ему ни хотелось, Арсанов не станет так вести себя на глазах у своих сотрудников.

Мы с ним много целовались на наших «свиданиях», но тогда нас никто не видел — ни дети, ни охрана. А сейчас с ним будут его водитель и охранники.

«Я вернусь, и мы перестаем прятаться. Как хочешь».

В голове звучат его слова, сказанные голосом с хриплыми нотками. Или он забыл, что говорил? Нет, Тимур не из тех, кто забывает. Но мне тоже стоит уважительно отнестись к персоналу, не выставлять напоказ свои эмоции и не вешаться на шею их боссу на их глазах.

А эмоций столько, что бьют через край. Мать Тимура права, я совсем забыла, как это — быть не только мамой маленького мальчика, а самой собой. И от забытых ощущений голова идет кругом.

Стараюсь успокоиться и взять себя в руки, но внезапно меня осеняет: а что, если Тимур примет мою сдержанность за холодность? За равнодушие? Решит, что я эти дни без него прекрасно обходилась, и что здесь я только из-за Сонечки?

Это неправда, и из-за него тоже. Так, может, есть смысл ему об этом сказать?

Я так загоняюсь, что не замечаю, как машина Арсанова подъезжает к дому, и выбегаю к воротам уже когда Тимур выходит из машины и открывает заднюю дверцу. Он достает оттуда такой огромный букет ромашек, что у меня из головы вмиг испаряются все мысли — умные и не очень.

Забываю про все на свете. Про свои сомнения, про долгие раздумья. Что сказать. Как подойти. Какое при этом сделать лицо.

И сейчас мне абсолютно наплевать на то, что обо мне подумает персонал Арсанова.

— Тимур! — зову его.

Он оборачивается, видит меня. Его глаза вспыхивают, и я, забивая на все условности, бегу навстречу.

С размаху влетаю к нему в объятия, он ловит меня и сцепляет руки с букетом за моей спиной.

— Полька! Ты меня ждешь? — шепчет в волосы, а мне хочется смеяться от счастья. А еще кричать, как мои дети. Мои двое детей…

Но я не кричу, я улыбаюсь, глажу его по щеке и без остановки киваю.

— А поцеловать? — мурлычет Тимур уже за ухом.

— На нас же смотрят! — прячу лицо на широкой груди. От Тимура так знакомо пахнет, что у меня слабеют коленки.

— Так, отвернулись, быстро, — машет он охранникам. — Я с женой хочу поздороваться.

Парни хмыкают и отворачиваются.

— Тимур! — на этот раз я действительно возмущаюсь, но он не дает больше ничего сказать.

Берет за затылок и обхватывает губами губы. Не сминает, не съедает. Просто здоровается.

— Здравствуй, Полинка!..

И я сдаюсь без боя. Приоткрываю губы, наше дыхание смешивается, и я шепчу в ответ:

— Здравствуй, Тимур…

Он отдает мне букет, берет за талию, и мы идем в дом.

— Ты голоден? — сыплю вопросами. — Тебе надо поесть и отдохнуть с дороги.

— Полька! — смеется Арсанов. — Я же не пешком границу переходил и не на автобусе, а летел бизнес-джетом. В нем очень комфортно. Так что отдыхать мне не нужно, разве что…

Он вглядывается в мое лицо и, видимо, что-то там читает, потому что привлекает меня к себе, и мы останавливаемся.

— Я пока сделаю пару звонков, а ты думай, куда мы сейчас поедем. Куда ты хочешь?

— Что значит, куда? — теряюсь, и Тимур уточняет.

— Мы можем сходить в ресторан, пойти в кино, погулять в парке. Можем пройтись по магазинам, что-нибудь купить тебе и Бодьке. А можем сесть в машину и просто покататься. Выбирай, чего тебе хочется?

Поворачиваюсь к Тимуру и вглядываюсь в его лицо.

Если у меня не было столько лет интима, это не значит, что я не умею распознавать желание. Но этот мужчина проявляет такую выдержку, его отношение ко мне настолько бережное, что к горлу подкатывается комок.

Я даже мечтать о таком не могла. Я просто похоронила для себя надежду вообще когда-нибудь полюбить. И что меня кто-то полюбит. Максимум, который я допускала в отношении себя — желание и влечение.

А он ломает все шаблоны. Хоть бы сейчас не разреветься, чтобы мужчина моей мечты не заподозрил меня в неадекватности!

— Ну чего молчишь, Полинка? Не можешь придумать? Учись у наших детей, у них на любой случай заготовлено по десятку сценариев. Давай так, я позвоню своим юристам, а ты пока подумаешь?

Мотаю головой, прогоняя слезы. Обнимаю Тимура за шею и сама его целую. И пока мой мужчина мечты удивленно моргает, заявляю, встряхивая волосами:

— Просто покататься. Только куда-нибудь подальше!

— Куда мы едем? — спрашиваю Арсанова, а сама с удовольствием его разглядываю.

Тимуру идет его машина, он смотрится в ней очень органично, как будто они с его автомобилем одно целое. Тимур сидит, откинувшись на спинку водительского сиденья, руки расслаблено лежат на руле. У него очень красивый профиль, а от рук я просто млею.

Арсанов сменил костюм на джинсы и футболку, и я теперь могу рассматривать его сколько влезет. Вот я и рассматриваю, особенно руки.

Сильные мужские руки с красивым рельефом, покрытые ровным загаром и прочерченные такими же рельефными венами. Часы с широким браслетом полностью закрывают запястье, и почему-то именно от вида этого стального браслета у меня на теле волоски встают дыбом.

Представляю, как эти руки держат меня за плечи, потом за талию, потом за бедра…

Приходится даже головой потрясти, чтобы прогнать возникшую перед глазами картинку. Густо краснею, будто меня облили вишневым соком, и радуюсь, что Арсанов внимательный водитель, который не сводит глаз с дороги.

— Ты сказала, чтобы куда-нибудь подальше, — усмехается Тимур, не поворачивая головы, — вот мы и едем.

Автомобиль выезжает за город, мимо нас за окном несутся поля, перемежающиеся полосками густых зеленых посадок.

— Ты не против, если я включу музыку?

— Нет, конечно!

— Только я люблю громко, Полька. Если захочешь тише, тормозни меня.

Как будто ничего такого не сказал. Но то ли в тоне что-то проскользнуло, то ли в мельком брошенном в зеркало взгляде, но я снова покрываюсь мурашками и чувствую, как пылают щеки.

Тишина салона взрывается грохочущими аккордами — Тимур предпочитает тяжелый рок. Я совсем не любитель такой музыки, но сейчас она удивительно совпадает с тем, что творится у меня внутри.

Мое сердце ритмично стучит в унисон с ударными инструментами, и чем громче звучит музыка, тем сильнее у меня захватывает дух.

Наши взгляды вновь пересекаются в зеркале, и Тимур тянется к панели управления.

— Сделать тише?

— Нет. Не надо, — перехватываю руку, и он реагирует мгновенно. Ловит мою ладонь и переплетает пальцы, а я залипаю на его ладони. Представляю, как они обхватывают мои…

— Тебе неудобно сидеть, Поля? — спрашивает Тимур, все-таки приглушая музыку.

— Удобно, очень, — бормочу в ответ, снова принимая цвет спелой вишни. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты все время ерзаешь, не можешь усесться. Может, отодвинуть кресло? Твои длинные ножки здесь с трудом помещаются.

И что ему сказать? Что мои ноги хоть и длинные, но здесь они совершенно ни при чем?

Открываю рот, чтобы возразить, и распахиваю глаза от изумления, когда слышу совсем другое:

— Научи меня водить машину. Пожалуйста…

Зато Тимур ничуть не удивлен. Он тормозит, и автомобиль плавно съезжает на обочину. Арсанов выходит из машины, открывает дверцу с моей стороны и протягивает руку.

— Ну? — смотрит на меня с ожиданием. — Чего сидишь? Выходи и пересаживайся!

Растерянно моргаю и даже зачем-то оборачиваюсь.

— Прямо сейчас?

— А зачем тянуть? — непонимающе спрашивает он. — Это автомат, здесь ничего сложного. Главное, почувствовать габариты.

Сажусь за руль и чуть не пищу от восторга. Эмоции переполняют, неужели я сумею управлять таким огромным автомобилем?

Тимур наблюдает за мной, уперевшись локтем в спинку сиденья, а я восторженно глажу ладонями руль.

— Я хотела купить машину, даже начала на нее собирать, — рассказываю Тимуру. — Много собрала, почти половину. Мне она так была нужна! У Богдана нога в гипсе, очень неудобно было возить его на такси. Потом реабилитация, массажи, процедуры — опять на такси.

— Почему же не купила?

— Не успела. Выяснилось, что у Бодьки неправильно срослась кость. Я так хорошо помню этот день! Прихожу за ним в сад, Богдан бежит мне навстречу, а я вижу — он прихрамывает. Поехали в больницу, и там определили, что из-за изменений в суставах у него укорачивается нога. И с одной стороны машина нужна, чтобы возить его на процедуры, а с другой, было так жалко тратить деньги. Мне же посчитали, сколько стоит операция…

Мои руки берутся в плен широкими ладонями Тимура.

— Не думай об этом, Полечка. Я пообещал тебе, и Бодьке пообещал, я все сделаю, чтобы он снова бегал.

Он сейчас так близко, такой уверенный и надежный. И уже такой родной, что грудь сдавливает от нехватки воздуха.

Не могу сдержать порыв и обнимаю загорелую, крепкую шею с колючим стриженым затылком.

— Спасибо, Тимур, если бы ты знал…

— Полинка, — он на миг сдавливает меня в объятиях и быстро отстраняется, — если хочешь проехать хотя бы несколько метров, обниматься со мной не советую. Иначе мы точно никуда не поедем.

— Извини… — бормочу растерянно, а Арсанов упирается в спинку сиденья.

— Ты слишком сексуально смотришься за рулем. Тебе идут большие машины. Ты никогда не снималась в рекламе автомобилей?

— Нет, никогда. Но очень хотела.

Тимур показывает где педаль газа, где тормоз, объясняет некоторые тонкости.

— Понятно?

Киваю, не в силах сдержать улыбку до самых ушей.

— Тогда поехали, — он откидывается в кресле.

Нажимаю на педаль тормоза, поворачиваю ключ зажигания и перевожу рычаг в режим движения. Потихоньку отпускаю педаль, и когда машина трогается с места, не могу сдержаться от радостного визга.

— Она едет, Тимур! Едет!

Мужчина рядом явно получает удовольствие от процесса. Он сидит вполоборота ко мне и выглядит расслабленным, но я чувствую, что он сконцентрирован на мне, и готов в любой момент перехватить управление.

— Добавляй скорость, Полинка. Только не слишком разгоняйся.

— Не буду, Тимур.

Адреналин зашкаливает, мне так нравится ехать за рулем! Так бы и ехала хоть целый день. Но когда впереди маячит заправка, Тимур возвращает меня обратно на пассажирское сиденье.

— Все, Полька, отдам тебя на курсы вождения. Выучишь ПДД, сдашь на права, и тогда катайся сколько хочешь.

Я снова бросаюсь ему на шею.

— Я так мечтала научиться водить! — говорю, захлебываясь от восторга.

А он снова уклоняется под предлогом, что надо припарковать машину. На заправке мы пьем кофе с хот-догами, и едем дальше.

Спустя некоторое время Тимур снова съезжает на обочину и озабоченно вглядывается в приборную панель.

— Что такое? — спрашиваю, глядя на его озадаченное лицо.

— Ты не поверишь, Полинка, — отвечает Тимур, — у нас закончился бензин.

— А разве у тебя нет датчика?

— Похоже, сбой в контроле топлива, — морщит лоб Тимур. — Вот черт.

— И как раз на заправке были, — расстроенно качаю головой. — И что будем делать?

— Можем подождать моих парней. А можем… — Тимур смотрит в навигатор, — здесь недалеко зона отдыха. Всего три километра, за полчаса дойдем. Посидим в ресторане, пока нас не заберут. Я бы уже поел. Ты как?

Пожимаю плечами.

— Три километра и правда недалеко. Если ты не боишься здесь бросать машину, то пойдем.

Сказать, что с ним я готова идти куда угодно и сколько угодно, не решаюсь. Хотя наверняка Тимуру было бы приятно это услышать.

— Ты не боишься так бросать машину? — оборачиваюсь на припаркованный на обочине автомобиль.

То ли, потому что я успела его поводить, то ли, потому что это авто Тимура, но мне его жаль так, будто это живое существо. Правда, хозяин машины не так сентиментален, как я.

— А чего мне бояться?

— Вдруг его угонят?

— Как же его угонят без бензина, Полька? — Тимур улыбается и берет меня за руку. — Я сейчас позвоню охране, они заберут и машину, и нас. Пойдем, меня беспокоит вон та туча. Как бы нам с тобой не попасть под ливень.

Он сводит меня с обочины, и мы идем дальше по тропинке параллельно трассе. Тимур звонит Константину, своему главному безопаснику, и сбрасывает локацию автомобиля.

— Костя, ее надо заправить и перегнать в «Грин парк», мы с Полиной идем туда. Пешком идем, сколько тут идти? Полчаса. Пройдемся.

Он прячет телефон в карман джинсов и снова берет меня за руку. Как будто для нас это норма так ходить. Хотя, судя по Тимуру, у него все выглядит естественно и органично. Может, и у меня когда-нибудь получится?

— Расскажи мне про себя, — прошу его.

— Что ты хочешь узнать, Полинка?

— Все. Я хочу знать о тебе все. Что ты любишь, что тебя волнует. Что тебе не нравится, и что тебя бесит.

«Что такого сделала твоя жена, что ты ее прогнал? И кто мама Сонечки…»

Задать эти вопросы я не решаюсь, хоть они и вертятся на языке. Отношения Тимура с первой женой не самая удачная тема для обсуждения для такой романтической обстановки.

Как бы меня ни съедало любопытство, я чувствую, что у нас еще не тот уровень доверия, чтобы Тимур обнажал передо мной свою душу. И то же самое я могу сказать о себе.

Насколько я поняла из слов его матери, для Тимура тема Нины слишком болезненна, как и вопросы о Соне. Точно, так же как я не могу представить, что рассказываю ему правду о Бодьке.

Хотя вряд ли тут можно сравнивать. Тимур уж точно не планировал становиться донором биоматериала в репродуктивном центре. Так что меня ожидает куда более болезненный «каминг-аут».

Но идти за руку с Тимуром так хорошо, что я выбрасываю все эти мысли из головы. Когда придет время, мы обо всем поговорим, а пока я слушаю, как он рассказывает о своем детстве, о родителях. И когда представляю маленького Тимура, почему-то перед глазами встает мой сын.

И еще меня переполняет благодарность к его родителям. Я давно не чувствовала себя так легко и свободно. Как будто мне шестнадцать лет, я еще хожу в школу, и у меня нет других забот кроме домашнего задания и экзаменов.

— Ты не устала, Полечка? — заботливо спрашивает Тимур, и я встряхиваю головой.

— Нет, что ты! Я бы так целый день шла. У меня такое чувство, будто мы с тобой с урока сбежали. Как же здорово, что у тебя закончился бензин!

— Он закончился не у меня, а у моей машины, — щурится Тимур. — А в остальном ты права, я так себя в последний раз чувствовал в школе. Когда сбежал с уроков с девочкой, которая мне нравилась.

— Так ты все-таки прогуливал уроки, Арсанов! Не могу поверить!

— Конечно. Разве ты не прогуливала?

— Нет, что ты! Я была послушной девочкой и не сбегала с уроков с мальчиками. А что вы делали, когда сбежали?

— Как что? Целовались в беседке в парке.

— Она так сильно тебе нравилась? — я не то, что ревную, скорее, завидую той девочке, с которой еще в школе целовался Арсанов. И всем остальным его девушкам тоже…

— Не помню. Зато я точно знаю, кто мне не просто нравится. От кого у меня совсем крышу снесло, — Тимур останавливается и привлекает меня к себе. — Сказать, от кого?

— Скажи… — шепчу, и его губы нетерпеливо накрывают мои. А я цепляюсь за каменные плечи, потому что не могу устоять на ногах.

Мы целуемся на виду у пролетающих мимо машин, и нам обоим на это совершенно наплевать. Мы сейчас как те сбежавшие школьники, только сбежали мы не с уроков, а от своих проблем. Пусть ненадолго, пусть на один день.

Но сейчас мы с Тимуром точно не родители, которыми обменялись дети. Мы с ним просто мужчина и женщина, которые остались вдвоем. Которые принадлежат и себе и… могут принадлежать друг другу.

Мы так увлекаемся, что даже не замечаем, как капают первые капли. И только когда капли превращаются в струйки, Тимур отрывается от меня и смотрит вверх.

— Бежим, — он хватает меня за руку, и мы несемся в сторону виднеющегося вдалеке указателя, — тут осталось совсем немного.

Дождь усиливается с каждой минутой, превращаясь в сплошную стену воды.

— Быстрее, Полинка, быстрее, — подгоняет меня Тимур, — мы почти на месте.

Я бегу быстро, как только могу. И все равно, когда мы влетаем на ресепшен отеля, вода струйками стекает с моих волос и платья. Возле стойки с нас обоих натекает целая лужа.

— Нам апартаменты, — бросает Арсанов, обнимая меня.

Его футболка намокла и прилипла к телу, как и мое платье. Вот почему он так ревностно оглядывается по сторонам и прижимает меня к себе. Чтобы никто не увидел мое нижнее белье!

Нам выдают ключи, и сотрудник с зонтом провожает нас к отдельному двухэтажному коттеджу.

— Включите кондиционер на обогрев, а одежду можно посушить на электросушителе для полотенец, — говорит консьерж. — Ужин можете заказать в номер, а можете спуститься в ресторан.

Тимур нетерпеливо выслушивает его и быстро выпроваживает из номера.

— Здесь два душа, Полина, — говорит он, — ты иди наверх, а я сюда.

Киваю и бегу по лестнице, прыгая через две ступеньки. Сердце подпрыгивает в такт, потому что слишком жадно его глаза ощупывали мое тело, чтобы у меня оставались еще какие-то сомнения.

В этом номере может быть хоть десять ванных комнат, я знаю, что Тимур придет следом за мной. Я прочла это в его многообещающем взгляде.

И пусть я умру, если я не хочу этого так же сильно как он.

Тимур закрыл кран и прислушался — сверху шумела вода, значит, Полина еще в душе. И улыбнулся.

То, что он везунчик, Арсанов знал еще со школы, и никогда не сбрасывал со счетов определенную долю удачи. Но сегодня его везение зашкаливало.

Конечно, он бог стратегического планирования, но даже он не мог предположить, что так вовремя пойдет дождь.

Остальное Тимур рассчитал по минутам. Если бы Полина захотела пойти в кино или ресторан, он бы потом сам предложил покататься. Правда, бензин должен был закончиться чуть ближе к «Грин парку», но все получилось как нельзя лучше.

Охрана ехала за ними следом, предупрежденная и проинструктированная. И как только Тимур с Полиной скрылись из виду, заправили автомобиль и по объездной дороге пригнали в «Грин парк». Тимур увидел его на парковке, когда консьерж провожал их с Полиной к коттеджу.

А вот дождь — да, это был его личный джек-пот. В программе значился ресторан, а там Арсанов собирался прямо предложить Полине остаться здесь ночевать и снять номер.

Но вышло так, как он и мечтать не мог.

Сверху загудел фен, значит Полина уже вышла из душа и сушит волосы. Они у нее длинные, шелковистые, значит будет сушить долго. Это ему достаточно хорошо вытереть голову.

Тимур подошел к окну. Дождь утихал, крупные капли стучали по асфальту, разлетаясь водяной пылью. Но в любом случае домой сегодня уже никто не едет. Даже если Полина скажет «нет», и он останется ночевать здесь на диване.

Такого Арсанов от себя не ожидал. Когда он приехал из аэропорта, Полинка ждала его, это было видно. Он мог никуда не ехать, забросить ее через плечо и отнести к себе в спальню. Но он сдержался.

И в машине еле сдерживался, когда она села за руль. Болты на джинсах не выдерживали, а Тимур выдержал, не отобрал руль и не съехал на первую попавшуюся проселочную дорогу.

Он чувствовал, что это важно для Полины. Что ей нужна такая длинная прелюдия. И ему самому она была в кайф.

Тимур и забыл уже, как это, когда так долго добиваешься женщину. Когда каждое слово, каждое движение, каждый взгляд наполнены ожиданием. Когда внутри струной звенит натянутая тетива желания.

Ему вообще не приходилось никаких усилий прикладывать, если честно. А здесь все совсем по-другому, все не так, как с другими.

Эта девушка особенная, и не потому, что к ней привязалась его дочь. Тимур пытался представить на месте Полины кого-то другого и не мог. Да и разве он стал бы жениться на ком-то только ради Соньки?

Нет. И не подумал бы.

Полина не только для Сони, она для него.

Фен все еще гудел. Арсанов сдернул с полотенцесушителя джинсы, надел и застегнул болты. Джинсы были чуть влажными, но Тимуру не хотелось идти наверх в обернутом вокруг бедер полотенце.

Футболка была еще мокрой, поэтому решил обойтись без нее. Пригладил волосы и поднялся по лестнице на второй этаж.

Я выключаю фен и встряхиваю волосами. Без привычных средств для укладки они немного пушатся по краям, но главное, что я их высушила, а заодно и согрелась.

Здесь красивая ванная комната с большим зеркалом над столешницей с двумя умывальниками в форме ракушек.

Прячу фен в тумбу, поплотнее запахиваю полотенце и натыкаюсь на взгляд в зеркале.

В груди становится горячо, щеки вспыхивают.

Тимур. Он стоит у двери, опершись на стену и скрестив руки на груди.

Как давно он здесь стоит? И как у него получилось так неслышно войти? Наверное, он пришел еще когда я сушила волосы и не услышала шаги, потому что гудел фен.

Механически цепляюсь руками за полотенце на груди, где я его зафиксировала. Тимур отталкивается от стены и подходит сзади.

Мы так и смотрим друг на друга в зеркало. Я не оборачиваюсь. Надеюсь, что он все сам прочтет в моем взгляде.

Впервые вижу Тимура с обнаженным торсом и думаю, что руки и плечи это были цветочки. Теперь я не могу оторвать взгляд от его пресса, и Тимур, конечно, это видит.

Он встает за спиной и обхватывает меня руками. Зарывается в волосы, шумно вдыхает, а я наклоняю голову, подставляя шею.

Тимур сразу отзывается — проводит по шее колкой щетиной на подбородке. А ведь он наверняка брился утром, это она успела за день так отрасти.

Поворачиваю лицо к Тимуру, и он жадно впивается мне в губы. Я отвечаю на поцелуй, хочу повернуться к нему полностью, но Тимур меня останавливает. И хрипло шепчет на ухо, прикусывая мочку:

— Я на полном взводе, Полинка, держусь из последних сил. Так что долгой прелюдии не получится, прости.

Он накрывает мои руки и отцепляет от полотенца. Опускает вниз, упирает в столешницу и берется за края полотенца.

— Я хочу видеть тебя, Поля. Смотреть хочу. И тебя хочу. Ты такая красивая…

Его взгляд испепеляет. Полотенце медленно ползет вниз, и я откидываю голову на плечо Тимура.

— Я тоже. Тоже тебя хочу, Тимур.

В горле сухо, во рту тоже пересохло. Хочется сказать слишком многое, но мы оба понимаем, что слова сейчас лишние. И что наши тела понимают друг друга без всяких слов.

— Папа! Мама Полина! — Соня летит через весь двор и повисает на шее у Тимура, а потом прыгает на шею мне.

Обнимаю девочку, а сама ищу глазами Бодькину коляску.

— Они в доме с дедом, — перехватывает мой взгляд Елена, и я понимающе киваю.

Дом у Арсановых старших поменьше, чем у Тимура, но тоже просторный и уютный. Здесь больше всяких занавесочек, салфеточек и безделушек — сразу видна рука женщины.

У Тимура дизайн более технологичный и продвинутый. Впрочем, вещи и игрушки, которые дети разбрасывают по всему дому, сводят на нет усилия самых стильных дизайнеров.

— Пап, вы чего так долго? — дергает Тимура за руку Соня.

— Да, мы вас к обеду ждали, — поддерживает ее Елена, и у меня даже кончики ушей вспыхивают.

Но Тимур обнимает меня за талию и отвечает матери:

— Мы с утра собирались, мам. Не вышло.

Арсанова косится на нас, а я только хмыкаю.

Не вышло! Еще бы! А ведь не соврал, сказал как есть.

Мы честно планировали попасть к родителям к обеду. Дважды одевались, во второй раз даже дошли до прихожей. Но там начали целоваться и в результате снова оказались в постели.

— Надо было нам свалить дня на три, — пробормотал Тимур мне в затылок после того, как отдышался, — чтобы вообще из номера не выходить.

— Родители бы не согласились, — возразила я, потираясь щекой об мускулистые руки, которые меня обнимали.

— Куда бы делись! — сказал Тимур и поцеловал меня в плечо.

Я чувствовала, что он готов продолжать. Она так и рвалась их него, эта дикая энергия, которой просто нельзя было не подчиниться. Насколько Тимур казался сдержанным и уравновешенным, настолько в постели он оказался безудержным и безбашенным.

Я сбилась со счета, сколько раз он любил меня ночью, проще было посчитать наши недолгие передышки. Как и все утро тоже.

И тогда Тимур меня не отпускал, оплетал руками и ногами, а я утыкалась лицом в широкую мужскую грудь. Несколько раз проваливалась в короткий сон, но быстро просыпалась, разбуженная горячими требовательными поцелуями.

Вчера, когда одежда подсохла, мы сделали попытку спуститься в ресторан поужинать. Нас хватило только на то, чтобы выбрать блюда. Потом Тимур взял меня за руки, мы посмотрели друг на друга…

Ужинали уже в номере после такого умопомрачительного секса, что у меня до сих пор мурашки бегут по коже.

В этом мужчине мне нравится все. Его тело сводит с ума — сильное, мужское, мускулистое. Он умелый любовник, рядом с ним я чувствую себя неопытной девчонкой. Оно так и есть.

То, что было между мной и Робертом, теперь кажется блеклым воспоминанием. Как будто и не было ничего. Даже не верится, что я тогда так страдала.

Тимур показал мне, каким может быть мужчина, какими должны быть отношения. Он мой настоящий первый мужчина, и единственное, о чем я жалею, что не узнала его раньше.

В третий раз мы оделись и все-таки выбрались из коттеджа. Сдали номер и отправились на стоянку, где был припаркован внедорожник Тимура. Его еще вчера вечером пригнали к отелю охранники.

Тимур сел за руль, а когда закрыл дверцу, снова привлек меня к себе.

— Как же дожить до ночи, Полька? — он запустил руку мне в волосы, обнулив все мои попытки придать им хоть какое-то подобие прически. — У тебя есть какой-нибудь лайфхак?

— Есть, — улыбнулась я ему в губы, — целых два. Они сделают так, что время пролетит незаметно.

Мы целовались, пока не постучал охранник «Грин парка» и не попросил хотя бы выехать за ворота, чтобы он смог их закрыть…

Богдан с Демидом сидят на диване в гостиной. Перед ними на низком столике стоит шахматная доска, на которой уже нет половины фигур.

— Мамочка, па… А мы с дедушкой играем! — мой сынок еще стесняется называть Тимура папой. Зато с дедом похоже таких проблем у него нет.

Тимур делает вид, что ничего не заметил. Походит к мальчику и обнимает его за плечи.

— О, шахматы! — его глаза загораются при виде фигур. Он здоровается с отцом и садится рядом с Богданом. — Ну что, кто их вас выигрывает?

Тимур подсказывает Бодьке, и они вместе выигрывают партию у старшего Арсанова. Соня сидит на коленях у деда и переставляет фигуры на доске.

Меня зовет Елена помочь ей накрыть на стол. Мы болтаем обо всем, о чем угодно, только не о нас с Тимуром, и я этому только рада. Слишком это наше с ним. Слишком глубокое и личное, чтобы мне хотелось еще с кем-то обсуждать. Только с ним самим.

Когда все готово, и я собираюсь идти, чтобы позвать всех к столу, Елена вдруг меня окликает.

— Спасибо тебе, Поля.

— Да не за что, — пожимаю плечами, — тут на пять минут работы.

— Я не о том. Я о Тимуре, — и глядя на мой недоумевающий взгляд, поясняет: — Я давно не видела сына таким…

— Каким? — затаиваю дыхание.

— Успокоенным, — отвечает Арсанова, — и влюбленным.

— Да ну, — бормочу смущенно, — Тимур достаточно закрытый и сдержанный.

— Вот именно, — кивает будущая свекровь, и я тороплюсь в гостиную, чтобы не развивать дальше эту тему.

За ужином Тимур садится рядом со мной. Понимаю, что он хочет меня поддержать — я все еще недостаточно уверенно чувствую себя в обществе старших Арсановых. Но мне все сложнее вести себя непринужденно, когда моей ноги касается его бедро. И у меня все еще ощущение, будто Тимур внутри меня.

Домой возвращаемся поздно. Дети довольны, особенно Богдан — Демид подарил ему шахматы. Перед сном мы устраиваем «полежалки» в спальне у Тимура, и я мысленно молюсь, чтобы дети не обратили внимание на взгляды, которыми раздевает меня Арсанов.

Если не сказать больше.

Укладываю Соню, потом Богдана. Когда сын засыпает, выхожу из нашей с ним комнаты и сразу оказываюсь в руках Тимура.

— Ну наконец-то, — он мурлычет в ухо и трется колючей щекой, — ты сказала Бодьке, что теперь спишь у меня?

— Нет, — я сама об него трусь, — Я не могу так сразу, Тимур.

— Хорошо, я сам им скажу, — он приподнимает меня за бедра, — больше не хочу просыпаться без тебя, Полька…

И несет меня в спальню.

События развиваются так стремительно, что я не успеваю опомниться. И осознать, что моя жизнь совершила крутой разворот и теперь несется совсем в другом направлении. Я такого не могла предположить даже в самых смелых мечтах.

Мы с Тимуром подали заявление, совсем скоро он станет моим мужем официально. А в реальности он уже и так мой муж.

Одновременно юристы Тимура начали готовить бумаги для усыновления Богдана, а я — собирать медицинские заключения.

Мы с Тимуром выбрали европейскую клинику с хорошей репутацией, и теперь мой мальчик проходит необходимые подготовительные процедуры.

Утром водитель отвозит меня и детей в сад, вечером забирает иногда он, иногда Тимур. Мои коллеги не скрывают зависти.

— Везучая ты, Полька! — зудит Альбина. — Внешность как у звезды Голливуда, еще и мужа такого отхватила.

Остальные не так явно демонстрируют свое отношение, но завистливые нотки я замечаю в каждом взгляде. Только меня это мало волнует. У меня теперь есть настоящая семья — двое детей и муж, — и все мое время принадлежит им.

Это совсем не напрягает. Я отдаю себе отчет, что громадную часть работы за меня делает прислуга. Я не убираю в доме, на мне не висит стирка или глажка. Закупкой продуктов тоже занимается персонал, моя задача составить список.

Единственное, я стараюсь сама готовить, мне нравится кормить свою семью. Нравится радовать детей вкусняшками, но больше всего доставляет удовольствие кормить Тимура.

Если же я не успеваю, мы ужинаем в ресторане или заказываем доставку. Тимур, наоборот, за то, чтобы меня разгрузить, но он каждый раз искренне восторгается едой, приготовленной моими руками, и съедает все до последнего кусочка.

Так как можно от этого отказаться?

Спим мы по-прежнему отдельно, я до сих пор не ушла из нашей с Бодькой комнаты.

Тимур попытался объяснить детям, что мама выходит замуж за папу и теперь будет жить с ним в одной спальне. Соня сразу скуксилась, а Богдан наморщил лоб, обвел нас фирменным — как говорит дед Демид, «арсановским», — взглядом и сказал:

— Вот когда поженитесь, тогда можно.

Поэтому ночь я провожу в спальне Тимура, на утро ставлю будильник и возвращаюсь в комнату к сыну. При этом Тимур каждый раз ворчит.

— Вырастили на свою голову полицию нравов! Ну ничего, потом заламинирую свидетельство о браке и повешу на дверь спальни. Пускай тогда только пикнут!

Каждую субботу мы с Тимуром — образцовые родители. Особенно Тимур. Мы вместе завтракаем, выезжаем на прогулки, а вечером отвозим детей к старшим Арсановым. И дальше до вечера воскресенья все время принадлежит только нам.

У меня внутри все сладко ноет, когда я вспоминаю эти наши совместные пробуждения. Тимур обожает меня будить, ему как он говорит «вставляет», когда я с утра сонная и заспанная.

— Ты такая сладкая со сна, Полька, такая кайфовая… — шепчет он мне в затылок, — давай, просыпайся…

Как могу, отгоняю эти воспоминания, потому что сразу просыпается желание, а до ночи еще очень далеко.

Сегодня мои уроки уже закончились, детей забирать домой рано, и мы с Ленкой решили встретиться, выпить кофе и поболтать. Мы сейчас редко видимся, подруга учится в медицинском университете и продолжает работать.

Но кто за меня искренне рад, так это Харина. Я их еще не познакомила с Тимуром, и опять же по причине Ленкиной занятости.

Она обещала мне сообщить важную новость, и я с нетерпением открываю дверь кафешки, в которой мы договорились встретиться.

— Полинка! — машет Лена из-за столика возле окна.

Я так рада видеть подругу, что не могу сдержать эмоций. Сначала реву, потом мы обе смеемся и обнимаемся, потом я снова реву.

— Что с тобой, Полька! Ты всегда такая уравновешенная.

— Не знаю, — хлюпаю я носом, — все так навалилось сразу. И я понять не могу, плохо это или хорошо.

— Ну конечно хорошо! У нашего Бодьки теперь есть папа. Муж сдувает с тебя пылинки. Что ж тут плохого?

— Я не о том, Лен. Лучше бы постепенно. Слишком все радужно складывается, мне даже немного страшно.

— Ну вот еще! Не говори глупостей. Перемены в жизни так и происходят — быстро и радикально.

— Знаешь, когда мы с Бодькой были вдвоем, мне казалось, что у меня много забот, — делюсь с подругой. — Но оказывается я понятия не имела, сколько их, когда детей двое. А в придачу к ним мужчина, который хочет, чтобы я уделяла время только ему.

— Вообще-то у нормальных людей наоборот, — смеется Ленка, — сначала мужчина и женщина живут вместе, потом обрастают детьми. А ты обросла сразу и дочкой, и мужем. Так что терпи, моя красавица! Давай лучше закажем что-нибудь перекусить.

К нам подходит официант и приносит меню. Мы заказываем два «Средиземноморских» салата, камамбер в кляре и зеленый чай с мороженым из лайма, черники и малины.

— Только мне, пожалуйста, салат без авокадо, — просит Лена.

— Чем тебе авокадо не угодило? — удивляюсь я.

— Это связано с моей новостью, — загадочно отвечает Харина. — Я как представлю это авокадо в салате — зеленое, скользкое…

Перед глазами появляется картинка с нарезанными на доске ломтиками авокадо. Зелеными. Скользкими…

Подхватываюсь и сломя голову бегу в уборную. А когда возвращаюсь, застаю подругу, с озабоченным видом рассматривающую собственные ногти.

— Ну и? — поднимает она голову. — Я не поняла, Князева. Кто тут новостью собрался делиться, я или ты?

— Полина! Эй, Полинка, — зовет подруга, — отмирай! Колись уже, раз бэбик сам спалился.

— Не знаю, Лен, — растерянно качаю головой, — не понимаю, как такое могло произойти…

— Постой, — настороженно переспрашивает Харина, — что значит, не понимаешь? Ты только сегодня узнала?

— Вот только что, Лена, минуту назад, — говорю, все еще не в силах поверить, — и то, не уверена, что я…

— Залетела, — удовлетворенно заключает подруга. — Судя по внешним признакам, да. Именно. А что тебя удивляет? Или твой Арсанов каждую ночь тащит тебя в спальню исключительно для того, чтобы обсудить ситуацию на фондовом рынке?

— Нет, конечно, нет. Но… мы же предохранялись! В основном…

— Поля, — морщится Ленка, — люди на таблетках и в трех презервативах залетают. А если «в основном», так тем более.

— Я просто… — сглатываю, потому что от волнения не могу говорить, — просто я же не знаю, как это, Лен. Когда по нормальному…

Не в пробирке и не под наркозом, хочу сказать, но подруга понимает без слов. Пересаживается ко мне и обнимает за плечи.

— Ты только не вздумай загоняться, Поль. И не вздумай сравнивать. Сейчас все по-другому. Правильно ты сказала, по нормальному. Ты без пяти минут замужняя женщина. Да твой Арсанов чокнется от счастья, вот увидишь! Ты же ему скажешь? — она подозрительно отстраняется.

— Конечно скажу, только нужно сначала самой убедиться.

Хватаю со стола телефон и захожу в свои заметки. Точно, задержка, но небольшая, всего неделя. Но как я умудрилась ее прохлопать? Хотя и неудивительно, если учесть весь круговорот последних событий.

— Сколько? — заглядывает через плечо Харина.

— Немного. Неделя… — Я говорю это таким убитым голосом, что подруга не сдерживает смех.

— Ну ты даешь, Полька! Теперь тебе задержка маленькая! В общем, ты пока посиди, я сейчас.

Она делает попытку встать, но я хватаю ее за руки.

— Подожди, ты куда? А как же новость?

— Так моя новость в точь-точь как твоя! — улыбается Лена, и я прижимаю к щекам ладони.

— Леночка… Правда?

— Ага!

— Андрей знает?

— Конечно. Вместе тест делали. Видела бы ты его лицо! Мы же не собирались, пока я интернатуру не пройду. Но… — она смешно развела руками, — так получилось. Точно, как у вас с Арсановым. В основном мы предохранялись, только сама знаешь, как бывает, когда обоих накрывает…

— Еще бы не знать! — хмыкаю. — Там если нет благодарных зрителей, уже считай повезло.

— Ну вот, ты в курсе.

— Так Андрей рад?

— И рад, и счастлив! Это же я тормозила, а не он. Уже подбирает имена наследникам.

— Я тоже рада, Леночка. Не представляешь, как рада!

— Знаю, моя дорогая, — Ленка отбрасывает волосы за спину и поднимается из-за столика. — Ты посиди, я сейчас приду.

— Куда ты? — недоуменно зову, но та машет на ходу.

— Тут недалеко.

Она возвращается быстро, нам как раз приносят салаты. У меня разгорается зверский аппетит, тошнота прошла как и не было.

— Ты где была? — спрашиваю Харину.

— В аптеке. Вот, — она кладет передо мной два теста на беременность. — Один сделаешь сейчас, второй завтра с утра, чтобы наверняка. Или сначала поедим?

— Нет, — беру одну коробочку, — ты что! Я же не доживу.

Иду в туалет и спустя несколько минут затаив дыхание наблюдаю, как рядом с контрольной полоской появляется еще одна.

Сердце колотится так, что готово выскочить из груди. Я мечтала о нашем совместном ребенке с Тимуром, но не предполагала, что это произойдет так быстро.

Еще одна перемена, которая в очередной раз меняет мою жизнь. Да что там меняет — переворачивает с ног на голову.

Быстро. Стремительно. Молниеносно.

Страшно. Мне реально страшно, что это сон, и меня ждет мучительное, болезненное пробуждение.

Плещу в лицо холодной водой, щипаю себя за запястье — я не сплю. Это реальность. Я жду ребенка от мужчины, которого безумно люблю.

Возвращаюсь обратно, сажусь за столик и, наткнувшись на полный ожидания взгляд, киваю.

— Поздравляю! — хлопает в ладоши Ленка. — Слушай, как здорово! Пойдем вместе на учет становиться. Может, и рожать еще будем вместе.

В сад я возвращаюсь как на крыльях. Дети как раз полдничают, потом я их заберу и поедем домой. Открываю сумочку, чтобы достать телефон и натыкаюсь на тест.

Ждать до утра? Разве я выдержу? Тимур точно не выдержит. В крайнем случае купим еще тест.

Иду в туалет, и через несколько минут на цифровом индикаторе появляются заветные «3+». Достаю телефон, чтобы позвонить Тимуру. Делаю снимок индикатора, нахожу его контакт и… опускаю руку.

Почему я решила, что он обрадуется? Мы с Тимуром не говорили о будущих детях, мы договорились, что будем предохраняться, и Тимур ни разу не сказал, что хочет еще ребенка. Как минимум сейчас.

В нашем случае это не та новость, которую стоит сообщать по телефону или отправлять сообщением. Правильно сказала Лена, нельзя загоняться. Она лучше меня знает, как я это умею. Нужно просто сказать Тимуру, и по его лицу все сразу станет ясно.

Возвращаю телефон в сумку и иду в группу. По дороге встречаю детей — Жанка уже ведет их во двор. Соня с Богданом бросаются ко мне, и я осознаю, что мне предстоит непростой разговор с детьми. И как они воспримут новость, что в скором времени у них появится братик или сестричка, не знает никто.

Лучше, если эту новость мы им сообщим вместе с Тимуром. И желательно после официального заключения брака.

Зато я точно знаю, кто обрадуется малышу не меньше, чем я, а может даже больше. Дед Демид. Представляю, как громко и шумно будет он радоваться, и у меня теплеет на душе. И Елена обрадуется, в ней я тоже не сомневаюсь.

— Папа приехал! — восклицает Соня, и я оборачиваюсь.

У забора паркуется внедорожник Тимура, но из-за руля выходит Саша, наш водитель.

— Мы думали, это Тимур, — говорю ему, усаживаясь рядом. Дети сидят пристегнутые на детских креслах.

— Он собирался сам за вами ехать, — отвечает водитель, — но кто-то позвонил, ему пришлось задержаться, и он отправил меня… Черт!

Мы смотрим на километровую пробку, которая тянется далеко вперед.

— Только что ехал, и все было нормально, — ругается Саша, — ну что за народ! Как можно так ездить? Уже кто-то кого-то поймал.

— Что поделать, — вздыхаю я, а он не глушит двигатель и оглядывается по сторонам.

— Попробую дворами. Сидите, Полина Александровна.

Он выруливает с ряда и сворачивает в первый же переулок. Я не успеваю опомниться, когда слышу глухой удар, ругань и скрежещущий звук сминаемого металла. Перед глазами все заволакивает пеленой, я хочу вдохнуть, но не могу. Откидываюсь назад и хватаю ртом воздух.

«Покушение на миллиардера Тимура Арсанова», «Автомобиль миллиардера Арсанова попал в ДТП», «Кому перешел дорогу Тимур Арсанов?» — сегодня с утра все новости забиты такими заголовками.

Я читаю их и не могу поверить, что это о нас. А перед глазами до сих пор стоит Тимур с горящими как раскаленная лава глазами на белом перекошенном лице. И искусанной нижней губой.

Он приехал в клинику буквально следом за нами, и когда ворвался в палату, куда меня поместили с детьми, я физически почувствовала его боль. Боль и страх.

Первой повисла у него на шее, опередив детей. Хотела стереть это выражение ужаса с его лица, снять боль, успокоить.

— Полечка, — Тимур схватил меня в охапку и прижался щекой к моей макушке. Сквозь сбившееся дыхание до меня донеслось хриплое: — Я же сдохну без вас, Полинка…

Снизу его уже обнимали Соня и Бодька, подъехавший на коляске.

— Папочка, с нами все хорошо, не переживай, — сказала Соня дрожащим голоском.

— Мы были пристегнуты, все, — подтвердил Богдан, — и мама с дядей Саней тоже. Правда.

— У нас сработали подушки безопасности, я даже испугаться не успела, — я взяла его лицо в ладони и несколько поцеловала упрямо сжатые губы. Потом еще щеки, виски и подбородок. — Тимур, с нами правда все хорошо.

В ответ он ничего не сказал, только сильнее сжал объятия. Затем обнял детей, а я поняла, что не могу рассказать ему о беременности. Не поворачивается язык. И врачам не стану ничего говорить.

Потом скажу, когда он успокоится, когда его лицо перестанет напоминать гипсовую маску. А врачам не сказала, чтобы не заперли меня на неделю в больнице.

Наш водитель, как и мы, отделался легким испугом. Нас в тот же день всех отпустили из больницы. Тимур с охраной отвез нас домой, а сам закрылся со своим начальником безопасности в кабинете.

Они там заседали до позднего вечера. Я успела приготовить ужин — хотелось занять руки, пока голова была занята бесконечным прокручиванием сегодняшнего происшествия.

Мы сегодня чудом избежали лобового столкновения. Когда из переулка навстречу вылетел автомобиль, его водитель среагировал первым. Он вывернул руль, подставляя бок, и мы врезались в него пусть и на небольшой скорости.

Сработали подушки безопасности, а водитель ударившей нас машины сбежал, бросив свой автомобиль на месте аварии.

Мы дождались полицию и скорую, которая доставила нас в клинику. Затем почти сразу туда приехал Тимур.

Я накормила детей и попробовала уговорить их лечь спать.

— Папа потом зайдет к вам пожелать спокойной ночи, — пообещала я, но дети проявили неожиданное упрямство.

— Мы хотим дождаться папу, — зашмыгала носом Соня. Богдан наморщил лоб.

— А давайте все вместе полежим у него в спальне, — предложил он, — и папе тогда не придется нас искать.

Я подумала, что Тимур вряд ли будет возражать, и согласилась. Мне даже ничего не пришлось говорить — как только мы все улеглись, дети прижались ко мне с двух сторон и уснули. Сразу, без всяких разговоров и сказок.

Я успела только подумать об этом, как тоже уснула.

Разбудил меня Тимур. Я проснулась от того, что мы уже почти начали заниматься любовью.

— Тимур, подожди, а где дети? — попробовала я сопротивляться, но он ответил коротко:

— У себя в кроватях. Я отнес. Все, Поля, молчи…

Мне передалось его возбуждение, и я мгновенно откликнулась. Это ночь была непохожа на другие. Мы то лежали, тесно прижавшись друг к другу, то занимались любовью с каким-то остервенением. Будто стремились выплеснуть все, что наросло внутри от пережитого.

И только утром Тимур сказал, что это была непростая авария.

— Машина, которая вас ударила, в угоне. Водителя ищут, но мои безопасники уверены, что он сам всплывет в речке где-нибудь ниже по течению.

— Почему ты так думаешь?

— Это не только я так думаю, так и мои парни думают, и полиция.

— Зачем нас хотели убить?

— Не вас, Поля. Меня.

— Но ведь тебя не было в машине, — я даже привстала, опершись на локоть.

— Я собирался ехать за вами сам. В последний момент отправил Саню, мне нужно было остаться в офисе, — Тимур не расцеплял рук, сцепленных у меня за спиной.

— У тебя так много врагов? — помолчав, спросила я.

— Для того, чтобы нанять киллера, достаточно. Другой вопрос, что сделано это достаточно непрофессионально.

— Откуда ты знаешь, как правильно их нанимать?

— Не я знаю, а моя охрана. Ну и полиция, конечно же. А раз так, то… — Тимур повернул к себе мое лицо. — Нам придется жить отдельно. Ты останешься здесь с детьми, а я съеду в отель.

— Но, Тимур… — попыталась я возразить, но он притянул меня к себе и поцеловал.

— Так надо, Поля. Меня следует изолировать от вас, потому что, если с вами что-то случится, я… — его голос сорвался, он замолчал, а я поняла, что все намного хуже, чем он мне говорит.

А еще поняла, что самой последней на сегодня новостью, которая обрадует Тимура, будет новость о нашем ребенке.

Скоро неделя, как мы живем порознь с Тимуром, и для меня эта неделя длится целую вечность.

Без Тимура его огромный дом кажется пустым и холодным. Дети тоже это чувствуют. Они не смеются, не играют, а все время жмутся ко мне. Они возле меня даже когда я на кухне.

Странно, когда Тимур улетал по делам, таких ощущений не было. Может, потому что теперь мешает страх? Я боюсь за него, и этот страх тоже передается детям.

В саду пришлось взять отпуск за свой счет. Тимур категорически против, чтобы я ездила на работу, и я даже рада. Если тест не соврал, и моя беременность реальная, то лишние стрессы мне точно противопоказаны.

Так хочется поделиться с Тимуром, мы с ним за день по несколько раз связываемся по видеосвязи. И каждый раз его вниманием завладевают дети. Но поздним вечером, когда мы остаемся одни, я не могу решиться.

— Вы все, что у меня есть, Поля, — твердит он, и я не представляю, что с ним будет, если он сейчас узнает о ребенке.

Он сойдет с ума от беспокойства и тревоги. Когда я смотрю на вертикальную складку на лбу Тимура, на его сжатые губы, на застывший взгляд, мне физически больно от того, что больно ему.

Никогда не думала, что такое возможно. Это даже не любовь, мне кажется, что он мое продолжение. И я ощущаю все его эмоции так, будто сама их переживаю.

Я скажу потом, когда все уляжется. И тогда он обрадуется, точно обрадуется. С ума сойдет от счастья, я уверена. Потому что не надо будет бояться еще и за этого ребенка.

Сегодня ко мне приехала моя палочка-выручалочка, Ленка. Я предупредила Тимура и охрану, что меня хочет навестить моя подруга, и ее пропустили.

Харина привезла витамины для беременных мне и сладости детям.

— Вот это да, Полинка! — восхищенно оглядывается она, войдя в дом.

— Лена! — Богдан мчится ей навстречу на коляске, чуть не врезаясь в крестную.

— Привет, красавчик! — обнимает она Богдана и присаживается перед коляской на корточки. — Ты уже так вымахал, пока мы не виделись!

— А это наша Сонечка, — подвожу к подруге девочку. — Соня, это моя подруга Лена. Она крестная Богдана, когда он был маленький, мы жили вместе, и она помогала его нянчить.

Харина поворачивает голову, смотрит на Соню и теряет равновесие. В последний момент хватается за коляску Богдана, но все равно усаживается на пол пятой точкой.

— Здравствуйте, — говорит Сонечка, с любопытством глядя на сидящую на полу «фею-крестную».

— Привет, — Ленка растерянно разглядывает девочку, потом спохватывается и протягивает ей руку, — я Лена. Будем дружить? Предлагаю в честь начала нашей большой дружбы съесть по конфетке.

Бодька заливисто хохочет, впервые с тех пор, как Тимур съехал в отель. Дети тащат пакеты на диван и высыпают содержимое на низенький столик, а Лена молча смотрит им вслед, продолжая сидеть на полу.

— Здесь холодная плитка, Ленчик, вставай, — протягиваю руку.

— Полька, — шепчет она, — ты видела?

— Кого? — переспрашиваю непонимающе. — Сонечку? Лен, ты чего! Я ее каждый день вижу.

Но подруга мотает головой.

— Как похожи, видела?

— Быстро вставай, простудишься, — тяну подругу за руку, — нам все говорят, что мы с Соней похожи. У нас один типаж, и тип волос одинаковый. А Соня просит, чтобы я делала нам одинаковые прически. Ты же знаешь, как я люблю пучок, когда волосы собраны и не мешают. Вот потому и создается эффект, будто мы похожи.

— Да при чем здесь ты, Полька! — отмахивается Харина. — Соня с Богданом похожи, будто они двойняшки.

— Что ты придумала, Лен, — качаю головой, — ну какие двойняшки? Бодька похож на меня, его Тимур все время называет «мамины ямочки».

— Не знаю, не знаю… — подруга задумчиво рассматривает детей, увлеченных разбором сладостей. — Может ты и права…

— Конечно права, — легонько подталкиваю ее в сторону кухни. — Пойдем чай пить с пирожными. Нам с тобой кофе теперь можно пить только в мечтах.

Как только садимся за стол, звонит Тимур.

— Полинка, ты помнишь, что завтра вам в клинику?

Я не могу сдержать улыбку. У нас запросили дополнительные показатели по Бодьке, и на завтра назначено дообследование. То, что Тимур об этом помнит, еще и напоминает мне, вызывает волну признательности к этому мужчине.

Для моего сына он самый настоящий отец. За одно это я готова ради него на все.

— Конечно, Тимур, но спасибо, что напомнил.

— А где дети?

— Делят конфеты. Ко мне приехала подруга, — поворачиваю экран так, чтобы в кадр попала Ленка, — знакомьтесь. Это Тимур, это Лена.

— Здравствуйте, очень приятно, — кивает Тимур.

— Мне тоже, — важно отвечает Ленка. Вот уж кому ни холодно, ни жарко, кто перед ней, миллионер, миллиардер или курьер по доставке еды.

«Ибо всех выше настоящий врач. Перед ним и фараон гол, и самый богатый равен бедному»[5], — любит цитировать она Мика Валтари.

И я согласна с обоими. И с Ленкой, и с Валтари. Мы все равны перед болезнями, а значит и перед врачами.

Отношу телефон детям, чтобы Тимур на них посмотрел, и мы прощаемся до вечера. Вечером он позвонит, когда я буду укладывать детей спать. Он теперь не пропускает ни одной нашей «полежалки» и лежит вместе с нами, только онлайн.

А потом, когда мы останемся вдвоем, он попросит меня закрыть дверь и то, что будет дальше, будет происходить за закрытой дверью. И только для нас двоих.

Проводив Лену, я принимаюсь готовить ужин, и когда звонит телефон, механически отвечаю на звонок. Я всегда беру незнакомые номера — это могут звонить из клиники или родители моих учеников.

Но голос, звучащий в динамике, заставляет меня вцепиться в телефон и присесть на стул, чтобы подавить возникшую дрожь в ногах. В легких вмиг заканчивается кислород.

Сглатываю накопившуюся слюну и шепчу:

— Мама?

— Ну здравствуй, дочь, — я будто вживую вижу, как мать сидит с телефоном на диване, выпрямив спину.

— Здравствуй, мама…

Ответила и молчу. Мне не о чем с ней говорить, нечего спрашивать, нечего рассказать. Четыре года назад, когда я позвонила и сказала, что у меня родился сын, мама назвала меня пропащей и лярвой. А Бодьку отродьем.

И сейчас мне достаточно услышать ее тон, чтобы понять, что ничего не изменилось. Мать заговаривает первой, и я убеждаюсь в том, что не ошиблась.

— Чего молчишь, Полька? Стыдно? Ну хоть так, а то я думала, ты совсем зазвездилась.

— За что мне должно быть стыдно, мама? — спрашиваю не потому, что интересно, а потому что не решаюсь просто так завершить вызов.

Где-то там в глубине все это время во мне теплилась надежда, что у меня есть мама. Хотя после того, как я сама стала мамой, в моем сознании четко обозначились границы между матерью и родительницей.

И сейчас с ужасающей ясностью я осознаю, что говорю с женщиной, которая меня родила. Все.

— Как за что? — в голосе родительницы звучит искреннее негодование. — Отхватила себе богатого мужа и катаешься как сыр в масле, пока мать с братом последний кусок хлеба доедают.

Все ясно. Она узнала, что я выхожу замуж за Арсанова.

В новостных лентах мне досталась немалая доля внимания, хоть мы с Тимуром отказались комментировать наше предстоящее бракосочетание. Каждый день мне на почту и на телефон приходят тонны приглашений и просьб об интервью. Я попросила службу безопасности проверять мой ящик, а сообщения с незнакомых номеров попросту блокирую.

Мое молчание мать воспринимает как раскаяние, поэтому продолжает, все больше воодушевляясь:

— Андрюшка растет, ему нужно хорошее питание. Из всего вырос, а скоро зима. Не хочется китайский дешман покупать, но все так дорого, просто кошмар. А еще кружки, секции. И телефон бы новый ему не помешал. Твой миллионер и не заметит, для него это копейки, а Андрюшке хоть не стыдно будет перед друзьями…

— У Андрея есть отец, это его обязанность покупать ребенку одежду и еду, — прерываю я этот словесный поток, и в трубке на несколько минут устанавливается молчание.

— Да как ты можешь! Вова сейчас дома, он уволился по состоянию здоровья. Это ты здоровая лошадь, твой на тебе с утра до ночи ездит. Не всем так везет, — прорывает родительницу, и я даже отодвигаю трубку, чтобы она не кричала мне в ухо.

— Если тебе нравится, что твой муж сидит дома, может тогда стоит поискать работу тебе? — едва сдерживаю клокочущий внутри гнев. И одновременно чувствую острую жалость к Тимуру.

Как же хорошо, что он не знаком с моей матерью!

— Что ты такое говоришь, Полина! — я снова представляю, как она в порыве праведного гнева прижимает руку к груди. — Куда же я пойду?

— Да хоть в супермаркет кассиром, — отвечаю невозмутимо, и слышу, как она захлебывается от злости.

— Ты такая же как твой отец! Такая же подлая! Ладно, мать тебе не жалко, брата пожалей!

— Мама, у меня есть свой сын, — стараюсь говорить спокойно, впившись пальцами в столешницу. — Ему нужна операция, и я сама собрала половину денег. Я не просила ни у тебя, ни у Вовы.

— Так что же получается, — горько шепчет она, — ты тратишь деньги на инвалида, а здоровый, нормальный мальчик обделен даже в самом элементарном?

— Мой сын не инвалид, — отвечаю, больше не чувствуя ни гнева, ни обиды. Только безмерную усталость. — Не смей так его называть. Всего хорошего, мама. Я заблокирую твой номер, можешь больше не утруждать себя звонками.

И нажимаю на завершение разговора.

На следующий день нас с Богданом привозят в клинику. Это новый медицинский центр в новом квартале. Рядом с ним идет стройка, здание бизнес-центра почти наполовину готово.

Тимур говорил, что хочет выкупить там несколько этажей, поэтому я с интересом рассматриваю недостроенную коробку.

— Мам, смотри какой кран! — восхищенно говорит Бодька, закинув голову.

— Он просто огромный, — соглашаюсь я, — поехали, сынок, время.

Нас встречают на ресепшене и провожают к кабинету.

— Подождите минутку, доктор сейчас подойдет, — говорит приятная девушка-администратор и угощает Богдана конфетой.

— Кого ты там выглядываешь, Бодь? — спрашиваю у сына, который без конца тянет шею, высматривая проходящих по коридору.

— Пап обещал приехать и повести меня на анализы, — отвечает он.

— Так это он когда обещал! Сейчас ему нельзя выезжать из отеля, сынок… — говорю и вижу, как радостно вспыхивают глаза моего мальчика. Слежу за его взглядом и вспыхиваю сама: по коридору размашистым шагом идет Тимур в кольце охраны.

Его лицо кажется каменным, взгляд ледяным, но стоит ему заметить нас, все меняется как по волшебству. Ледники в глазах тают, и я от всей души желаю провалиться сквозь землю тем, кто таким дикарским способом решает свои финансовые проблемы.

Тимур торопливо подходит к нам и наклоняется к Богдану.

— Вот вы где. А я вас ищу.

— Ты пришел, — глаза моего мальчика сияют, и у меня невольно подступают слезы. — Ты пришел… папа?

— Конечно пришел, — отвечает Тимур, поднимая его на руки, — ведь я обещал.

Он поворачивается ко мне, и я уже не сдерживаюсь. Вешаюсь на шею, прижавшись лбом к его щеке.

— Привет…

— Привет, Полинка, — он свободной рукой обнимает меня за талию, и когда нас зовут в кабинет, мне даже жалко становится, что доктор пришел так рано.

Из клиники мы выходим вместе, но дальше расходимся по разным парковкам — Тимур даже здесь не хочет рисковать. Мы попрощались еще внутри, и мне хочется плакать от того, каким снова становится лицо Тимура — безжизненным и холодным.

— Я их ненавижу, — успеваю шепнуть ему на ухо.

— Кого, Полечка?

— Тех, кому ты мешаешь.

Тимур целует меня в висок и говорит, глядя в глаза:

— Это будет недолго, Поля. Мои парни роют землю, так что скоро все закончится.

Мы садимся в машину. Бодька выворачивает шею, следя за Тимуром, а я, наоборот, не смотрю. Смотреть больнее.

Водитель заводит двигатель, но тот внезапно глохнет.

— Черт, да что с такое? — он озадаченно рассматривает приборную панель, как тут с заднего сиденья раздается голос сына:

— Мам, а почему папа сюда бежит?

Мы с водителем оборачиваемся. Охранник, сидевший рядом с Богданом, выскакивает из салона и распахивает передо мной дверь.

— Выходите! Выходите из машины! — кричит Тимур и машет руками.

Вместе с ним бежит его охрана. Они подлетают к автомобилю, Тимур рывком открывает дверь и выхватывает Богдана из детского кресла. Одновременно охранники вытягивают из машины меня.

— Бежим, быстрее, — кричит Костя, начальник охраны.

Только сейчас я замечаю, что стрела крана, до этого неподвижно нависавшая над стройкой, пришла в движение.

— Быстрее, — повторяет Костя, подгоняя нас.

Я бегу, при этом попеременно оглядываясь. И когда вижу, как словно в замедленной съемке со стрелы крана на нашу машину срывается бетонная плита, застываю в ужасе, не в силах сдвинуться с места.

Он чуть не поседел, пока бежал к машине. Все казалось, что не успеет, что эта гребаная плита рухнет раньше, чем он добежит и достанет из автомобиля Полину с Богданом.

Что с ним будет, если они окажутся под той плитой, Тимур не думал, было не до того. Зато потом с леденящим ужасом осознал ночью, когда остался один в апартаментах отеля.

Спился бы, наверное. Или умер с горя. Даже Соня бы не вытащила, Тимур это хорошо понимал. Он никому не мог о таком сказать, но слишком много места в его сердце занимали эта высокая худенькая девушка и ее трогательный нескладный мальчик.

Тимур не стал меньше любить дочь, просто теперь ему было с чем сравнивать. Он не представлял, что снова окажется один, а ведь до них он и был один, пусть дочка и занимала все его свободное время.

Сейчас у него есть семья, настоящая. И у него есть Полина.

Тимур с Костей и парнями успели вовремя. Костя потом на всех кричал, чтобы бежали быстрее, они и бежали, так что сердце из груди выпрыгивало.

До сих пор в ушах у Арсанова звучит скрежет металла, а перед глазами стоит искореженное Бодькино кресло, которое потом прибывшие полицейские достали из машины.

Полина следила за всем молча, прижав ладони к щекам, и только часто моргала. Костя забрал у Тимура Бодьку, и он смог обнять ее. Почувствовал, как она дрожит всем телом, и от одного этого готов был разнести к чертям собачим строительную компанию, рекламный билборд которой занимал половину строительной площадки.

Он с них за все спросит, юристы уже работают. И полиция работает. Но больше всего Тимур, как всегда, рассчитывал на свою службу безопасности.

Их всех долго опрашивали сотрудники правоохранительных органов, и когда пришло время прощаться, Полина уперлась и не захотела его отпускать.

— Я боюсь за тебя, Тимур, боюсь, — твердила она, обхватив его шею.

Ему и самому никуда не хотелось от нее уходить. Слишком быстро Арсанов привык засыпать и просыпаться, прижавшись со спины к стройному гибкому телу, утопив лицо в роскошно пахнущих волосах. И теперь в отеле чувствовал себя как в тюрьме.

Он выпросил у службы безопасности лишний час и повез Полину с Богданом в ресторан. Для обеда было уже поздновато, для ужина слишком рано. Неважно. Главное, можно побыть с ними еще один час.

Богдан на удивление не испугался. С ним побеседовал психолог и сообщил им с Полиной, что ребенок воспринял происшедшее как несчастный случай. Поэтому в терапии особой необходимости нет.

Пока мальчик с удовольствием выбирал блюда, Тимур с тайным облегчением за ним наблюдал, в душе соглашаясь с психологом. Для Богдана то, что произошло, казалось приключением, пусть опасным, но захватывающим.

Если к Тимуру он и раньше относился с благоговением, то теперь вообще смотрел как на божество. А у Арсанова в груди заходилось от такой безграничной веры в отца-супергероя. И еще от того, что у ребенка не пострадал аппетит.

Зато Полина почти ничего не ела. Сидела молча, держась за руку Тимура. Он с трудом заставил ее съесть паштет и мусс, а сам время от времени подносил к губам ее ладони.

Так бы и сидел с ними до ночи, но Костя маячил перед глазами и периодически демонстративно поглядывал на часы. Пришлось ехать в отель, даже семью домой проводить не дали.

В отеле заседали полночи, обсуждали открывшиеся обстоятельства. В этот день строительные работы не велись. Как киллер — а это мог быть только киллер — проник на стройплощадку, предстояло выяснить. Когда полиция запросила записи с камер на стройке, они оказались выведены из строя. Словом, поломать голову было над чем.

Они с Костей давно уже все себе сломали, вычисляя, кому сейчас приспичило убрать Тимура. Целые схемы нарисовали. Вот только ничего толкового и логичного не вырисовывалось.

Нет, в теории грохнуть Арсанова была масса желающих. Но при более здравом рассуждении всем этим людям Тимур был гораздо полезнее живым и приносящим деньги. А в бизнес-среде даже если кто-то кого-то очень сильно бесит, это далеко не повод обращаться к киллеру.

Разошлись за полночь. Утром Тимур влил в себя две чашки кофе и вновь засел за схемы. Точнее, за списки — его начальник охраны собственноручно написал их на листе формата А4.

Открылась дверь, вошел Костя, и Тимур раздраженно отбросил от себя исписанный и почерканный лист.

— Ну не знаю, я, Кость. Они меня все ненавидят одинаково.

— Я тоже так считаю, Тимур Демидович. И если нанимать киллера на всех, кто не нравится, не хватит никаких денег.

Лицо начальника службы безопасности оставалось непроницаемым, но Тимур хорошо знал этот его тон и привычку растягивать слова. Когда Костя начинал так говорить, это означало, что он пришел к определенным выводам и теперь раздумывает, как бы помягче их преподнести.

— Ты что-то нарыл?

Константин качнул головой и наклонился к Тимуру, уперевшись локтями в стол.

— Я просто много думал. То, что это покушение, к бабке не ходи. Оба раза. Но теперь я начинаю сомневаться.

— Сомневаться? — переспросил Тимур, и внутри потянуло холодком от неприятного предчувствия. — По поводу? Поясни.

— Сомневаться в том, что убрать хотели вас.

Они с безопасником в упор уставились друг на друга.

Долго смотрели молча, пока Тимур медленно не откинулся на спинку кресла и не заговорил, тоже растягивая слова:

— Я тоже думал об этом, Костя. Но тогда получается…

— Убрать хотели Полину с мальчиком, Тимур Демидович, — закончил безопасник мысль Тимура, и у того холодок сменился арктическим льдом. А Костя, прочитав все по его лицу, продолжил: — Мы все это время ошибочно отталкивались от того, что киллеров нанимали для вас. И у меня вылезала масса косяков и несостыковок. Тогда я подумал, что может мы не в ту сторону копаем, и как только поставил на ваше место Полину, задачка сошлась с ответом.

Тимур молчал, говорить не хотелось. Костя принял его молчание за призыв говорить дальше.

— Слишком много вопросов и по первому, и по второму случаю. Ладно, первый. А вчера даже если киллеру было известно о вашем визите в клинику, плиту сбросили на Полину, а не на вас.

— Может, для того чтобы меня запугать? — предположил Тимур, Костя отрицательно мотнул головой.

— Нет. Потому что заказ был именно на Полину. Полину и ее сына.

— Нашего сына, — механически поправил Тимур.

— Вашего, — согласно кивнул Костя. Арсанов с хмурым видом смотрел в одну точку. — Я вам вот еще что скажу. Если бы я хотел вас убрать, я бы в самую последнюю очередь использовал ДТП со строительным краном.

— Почему?

— Ненадежно, палевно и по-детски.

— А если как вариант, чтобы меня… ослабить? — у Тимура не повернулся язык, чтобы сказать уничтожить. Даже собственному начальнику безопасности не следует знать, как его боссу дорога Полина.

— Тогда и методы были бы как для вас. Чтобы наверняка. А тут все, извините, через жопу.

— Значит, — Арсанов медленно выпрямился, — надо выяснить, что такого есть в прошлом Полины, из-за чего ее пытаются убить. И почему именно тогда, когда она стала жить со мной.

Костя поднялся из-за стола и направился к выходу. Больше не было сказано ни слова, но Тимур отчетливо понимал, что сейчас они оба думают об одном и том же.

После вчерашних событий все вокруг изменилось, я сразу это почувствовала. Такое ощущение, что опасность витает в воздухе, поэтому, когда с утра во дворе дома появляются люди в форме спецназа, я вообще не удивляюсь.

У меня перед глазами так и стоит белое как стена, перекошенное лицо Тимура, когда он бежал к машине. И потом, когда он пытался меня утешить, прижимая к себе так, что я не могла вдохнуть.

— Поля, Полинка, — шептал исступленно, как будто вокруг никого не было, как будто мы были одни. И я всем сердцем ненавидела тех, кто хотел навредить Тимуру. А еще они отняли нас друг у друга, и за это я ненавидела их еще больше.

На крыльцо поднимается Костя, начальник службы безопасности Тимура.

— Здравствуйте, Полина, вы можете уделить мне немного времени?

— Конечно, — указываю глазами на кухню. Лучше, чтобы дети нас не слышали, с них и так достаточно стрессовых ситуаций.

Костя пропускает меня вперед, проходит в кухню и останавливается в дверях, опершись спиной об косяк.

— Я думаю, вы понимаете, что вчерашнее покушение было направлено на вас? — начинает он без предисловий.

— Да, — киваю, кутаясь в кофту. Хоть на улице просто пасмурно, меня морозит. — Они через нас хотят достать Тимура.

Безопасник пристально меня разглядывает, а затем говорит медленно, будто нарочно растягивая слова:

— А здесь неизвестно, Полина. Может Тимура Демидовича, а может и вас.

Я на время теряю дар речи.

— Меня? — переспрашиваю потрясенно, когда обретаю способность говорить. — Вы шутите?

— Нет, не шучу, — очень серьезно отвечает Костя, — я бы хотел, чтобы вы вспомнили, с кем у вас были конфликты, и кто из вашего окружения мог затаить обиду.

— Да ничего такого не было, — лепечу рассеянно, потирая лоб. — Ну девчонки в саду мне завидовали. Из-за Тимура. Коллеги, — поясняю, натолкнувшись на недоуменный взгляд. — Но разве за такое убивают?

— Нет, конечно, — успокаивающе притрагивается он к моему локтю. — Только, Полина, речь идет не о детском садике и не о вашей работе. Это может быть кто-нибудь из вашего прошлого. У вас в прошлом были враги?

— Господи, да какие враги, Костя? — Меня начинает подташнивать.

— Не волнуйтесь так, Полина, это всего лишь версия, — безопасник поглядывает на меня с явным беспокойством, и я беру себя в руки.

Он не желает мне зла. Он заботится о моей безопасности так же, как и о безопасности Тимура. А главное, наших детей. Всех троих. Собираюсь с мыслями и выдаю:

— Роб. Кадир. Отчим.

— Подробнее, если можно, — глаза мужчины суживаются, и он сейчас напоминает гончую, которая взяла след.

— Роберт был моим продюсером и первым мужчиной, — перечисляю сухо. Никаких пространных объяснений, только факты. — Я застала его со своей подругой, мы расстались, и он в отместку заблокировал мне возможность заключать контракты с европейскими модельными агентствами. Недавно он появился, потому что решил, что Богдан его сын.

Костя одобрительно кивает, и мне отчего-то кажется, что с Робертом он успел познакомиться. Дальше продолжаю более решительно:

— Кадир руководил филиалом компании, в которой я работала до травмы сына. Он предлагал мне отношения, я отказалась, потому что Кадир был женат. А отчим… Отчим приставал ко мне, когда я жила у мамы. Я съехала от них и больше с ними не виделась. Все, — киваю в ответ на пытливый взгляд, — это все, с кем у меня были крупные конфликты.

— Хорошо, Полина, — Костя отталкивается от косяка, — если еще кого-то вспомните, звоните. Я буду очень признателен. А вас теперь будут охранять вот эти ребята. Пока воздержитесь от любых визитов и перемещений, гостей тоже просьба ограничить. Это ненадолго, я надеюсь, скоро все закончится.

Он сбегает с крыльца, а я смотрю вслед со смешанным чувством. Я должна была рассказать о том, откуда взялся мой сын? Но ведь никакого конфликта тогда не было, и пока в нашей жизни не появился Тимур, мы с Бодькой никого не интересовали.

От тяжелых мыслей отвлекает возня у ворот — приехали Елена с Демидом, а их остановил спецназ. Хорошо, что Костя не успел далеко отъехать. Он возвращается, успокаивает возмущенного Арсанова, и их пропускают.

Старшие Арсановы уже все знают, но, к счастью, никто не стонет и не причитает. Наверняка успели поговорить с сыном, а нас с детьми решили навестить, чтобы отвлечь и поддержать. Так и должно быть в нормальных семьях. И так обязательно будет в нашей семье с Тимуром.

Когда Арсановы собираются домой, дети просятся с ними, и меня снова охватывает гнев на тех, кто лишил нас прежней жизни. Кто отнял у наших детей даже такие маленькие радости.

Звонит телефон, незнакомый номер. Костя ничего не говорил про звонки с незнакомых номеров, поэтому принимаю вызов и едва не роняю телефон, когда слышу голос Роберта.

— Привет, Полина.

— Что тебе нужно? — сама не знаю, почему говорю с ним. Простое любопытство, а еще разговор с Костей подтолкнул, наверное.

— Ничего особенного. Не хочешь встретиться?

— Нет. Это все?

Голос в трубке звучит вызывающе.

— Если не хочешь, чтобы завтра все СМИ полоскали твое имя и имя твоего жениха, то нет.

Перевожу дыхание и сжимаю сильнее трубку.

— Им нечего о нас сказать.

— Уверена? Как тебе такой заголовок: «Невеста миллиардера Арсанова подрабатывала суррогатной матерью»?

Закрываю глаза. Мне все равно, но не все равно, что это коснется Тимура. И Бодьки.

— Что ты хочешь?

Смех, доносящийся из динамика, кажется мне просто отвратительным.

— Денег, дорогая! Что я еще могу от тебя хотеть?

— Сколько?

— Приезжай, договоримся.

— Хорошо. Говори, куда.

Роб диктует адрес и время. Я завершаю разговор и сразу же набираю Костю.

— Мне только что звонил Роберт. Он пытается меня шантажировать.

Передаю наш разговор, но о Богдане сказать не могу. Не Косте. Я должна сказать Тимуру.

Безопасник выслушивает молча, а затем осторожно спрашивает:

— Скажите, у него действительно есть на вас компромат? Он сказал, чем собирается вас шантажировать?

А ведь правда, откуда Роб может знать об «Эдельвейсе»? Есть ли у него доказательства?

— Нет, он обещал сказать при встрече.

— Отлично. Вот мы с ним и встретимся, — я даже через динамик слышу, как Костя хищно скалится. И уже попрощавшись, окликает: — Полина. Вы правильно сделали, что сразу мне позвонили.

Он не может видеть, но я все равно киваю.

Смотрю на телефон в руке. Тимур. Надо ему сказать. Только не по телефону, а вживую, глядя в глаза. В том, что я хочу рассказать, нет ничего преступного, мне стоило сделать это раньше.

Но Тимур вне зоны доступа, и с ним нет связи до самого вечера.

Все это время не нахожу себе места — мы с ним перед сном всегда созванивались. Укладываю детей и придумываю целую историю, почему папа не звонит, чтобы пожелать спокойной ночи. Когда они засыпают, иду в спальню Тимура.

Теперь, когда мы живем порознь, дети сразу приняли то, что я сплю здесь. И мне легче засыпать с подушкой Тимура в обнимку.

Набираю Костю, он несколько раз сбрасывает, а потом приходит сообщение, что с Тимуром все нормально и что он просто занят.

Возмущенно фыркаю. Занят? Ночью?

Иду в душ, а у самой чувство, будто я в клетке. И мысли одолевают самые гнетущие.

Может, Тимур не один? Решил таким образом снять напряжение?

Сама себя одергиваю, но ревность уже как паук опутывает душу липкой отвратительной паутиной.

Выхожу из душа, завернутая в полотенце, и когда упираюсь в твердую грудь, даже не успеваю испугаться. Потому что меня обвивают руки Тимура, а он сам шепчет мне в макушку:

— Полька, я так люблю тебя! Так люблю!

Его руки зарываются в мои волосы, стягивают полотенце. Его губы настойчиво ищут мои, и я накрываю их ладонью.

Ловлю поцелуй, а затем тревожное:

— Что, Полечка?

Смотрю в любимые глаза и улыбаюсь.

— Я тебя тоже люблю, Тимур!

И тут же оказываюсь опрокинутой на шелковые простыни.

— Так чего мы ждем, ммм? — слышу над ухом, и это последнее из приличного и членораздельного за всю нашу бессонную ночь.

Просыпаюсь и довольно потягиваюсь на постели. Гладкий шелк простыней приятно холодит кожу, воспаленную от настойчивых ласк Тимура. Следы его колючих из-за двухдневной щетины щек и подбородка до сих пор саднят и щиплют, но это лишь вызывает знакомое томление, закручивающееся внутри невидимой спиралью.

Стоит вспомнить, что было ночью, как по телу бегут пронизывающие мурашки.

Эта ночь была особенной. Тимур так изголодался, что не мог насытиться мною, а я плавилась и таяла в его руках.

— Все, Полька, больше я ни за что так надолго без тебя не останусь, — хрипло проговорил он под утро, чуть отдышавшись, — Будешь везде со мной. Везде и всегда, моя любимая…

Я не помню, как уснула, но сейчас на удивление чувствую себя выспавшейся и отдохнувшей. Тело отзывается тягучей сладкой болью — мой Тимур слишком большой и тяжелый. Но мне это в нем больше всего нравится, рядом с ним я чувствую себя совсем хрупкой и невесомой.

Кстати, где он?

Поднимаю голову, прислушиваюсь. В ванной нет, наверное, спустился вниз.

Он успел сказать, что вернулся и теперь снова будет жить с нами. Неужели опасность миновала, как и обещал Костя? Неужели все плохое прошло?

Но выглянув в окно, замечаю стоящего у ворот спецназовца. Значит, не прошло. Только собираюсь пройти в душ, ка пиликает телефон, и на экране всплывает сообщение от Тимура.

«Полинка, ты не забыла, какой сегодня день?»

Лихорадочно роюсь в памяти, и у меня от волнения потеют ладони.

Боже, как я могла забыть? Сегодня же у нас с Тимуром роспись! Мы официально станем мужем и женой!

Мы с ним не планировали никаких торжественных мероприятий. И детям пообещали, что свадьбу отпразднуем, когда Бодьке можно будет ходить. Устроим настоящее торжество с белым платьем и цветочной аркой где-нибудь у теплого моря. Сейчас же это лишь необходимый формальный шаг, чтобы Тимуру было проще усыновить Богдана и полететь с нами на операцию.

Но для меня это все равно праздник, пусть без белого платья и цветочной арки. А я так безответственно его прохлопала.

Хватаю телефон и печатаю:

«Все? Мы уже опоздали?»

Тимур сразу же перезванивает, и от звука его голоса у меня все звенит внутри от счастья.

— Я так и знал, что ты забудешь, Полька.

— Прости, — твержу с раскаянием, — но я так переживала за тебя, что забыла обо всем на свете.

— Я знаю, любимая, — он сразу становится серьезным, — но ничего, главное, что я все помню. У нас роспись в четыре, а потом мы идем на одно мероприятие. Это презентация, плавно перетекающая в вечеринку. Но мы побудем только на бизнес-тусовке, там будут нужные мне люди. А потом сбежим домой. Родители приедут посидеть с детьми, я уже договорился. Так что вечером можно будет отметить всем вместе, семьей. Если ты, конечно, не против, чтобы с нами были родители, — добавляет он поспешно.

— Не против, — прижимаю к уху телефон обеими руками, — конечно не против. Это будет самое прекрасное празднование, любимый.

Как я могу быть против, если у меня теперь есть семья? Тут главное не разреветься и не напугать Тимура.

— Тогда посмотри, когда там у тебя по расписанию парикмахер и визажист и скажи охране, чтобы проверили и пропустили.

Мы долго и нежно прощаемся, потом я бегу в душ. Платье мы с Тимуром давно выбрали, потому что планировали ресторан. Ничего, дома даже лучше. Представляю, как будет шумно радоваться Демид, особенно когда узнает, что скоро еще раз станет дедом.

Такой чудесный повод сегодня будет сказать Тимуру о ребенке! Малыш стал нам обоим настоящим подарком к бракосочетанию.

Смотрю на себя в зеркало и нежно глажу совсем еще плоский живот. Но я его уже чувствую, как тогда сразу почувствовала Богдана.

Арсановы приезжают одновременно с мастерами. Работа с визажистом и парикмахером для меня настолько привычны со времен моей работы моделью, что я не замечаю, как пролетает время.

— Можно? — заглядывает к нам Елена и умолкает, увидев меня в зеркале. Проходит в комнату и садится рядом на пуф.

— Господи, Полиночка, какая же ты красавица, — говорит она, глядя на меня с восторгом. — Как же повезло моему сыну.

— Мне с ним еще больше повезло, — отвечаю совершенно искренне, решаюсь и добавляю: — И с вами тоже. Для меня имя Елена очень близкое. Мою лучшую подругу зовут Лена. И вы тоже…

— Ты не представляешь, деточка, как мы с Демидом рады, что ты пришла в нашу семью, — берет она меня за руку. — Как бы так тебя обнять, чтобы не испортить свадебную прическу?

Мы обе смеемся и обе смахиваем с ресниц слезы.

— Это не свадебная, это просто праздничная, — говорю, промокнув уголки глаз.

— Ничего, свадьба обязательно будет, Полинка, — повторяет моя почти свекровь слова своего сына, — вот мальчика нашего вылечим, и отгуляем. Демид обещал, что три дня будет гудеть.

— Демид может, — киваю, и мы снова смеемся.

Спускаемся вниз, где меня ждут дети. Они замолкают, глядя на меня, я даже начинаю волноваться, не решили ли они, что вместо мамы к ним пришла незнакомая чужая тетка.

— Эй, детки, чего вы замолчали? — спрашиваю у обоих. — Это я, можно отмирать!

— Мамочка, какая ты красивая! — восхищенно говорит мой сынок.

— Мама Полина, я тебя такой никогда не видела! — ахает Сонечка и точь-в-точь как я прижимает ладошки к щекам. — А можно я тоже буду такой красивой как ты?

— Обязательно будешь! — обнимаю девочку. — Я же тебе обещала!

Тимур приезжает за мной в половине четвертого. Сначала в дом вваливается целая копна ромашек, за которой не видно моего жениха.

— Куда же такую силищу цветов поставить! — всплескивает руками Елена. — Разве что только в ванную!

Наша помощница по дому находит несколько больших как ведра ваз и расставляет ромашки, а мы с Тимуром садимся в лимузин. За нами едет целый кортеж охраны, в лимузине от меня по обе стороны сидят охранники. Костя садится напротив с Тимуром.

Все-таки, не прошло. Но мне так не хочется портить себе праздник, думая об этом! Здесь Тимур, здесь Костя, а значит все будет хорошо.

Пусть сегодня мы просто ставим подписи без торжественной церемонии, но все равно это проходит очень трогательно. Тимур надевает мне на руку кольцо, смотрит мне в глаза и говорит беззвучно, одними губами: «Моя!»

У меня дрожат руки, но я изо всех сил заглушаю дрожь и тоже надеваю ему на палец кольцо, стараясь не разреветься от счастья.

«Мой!»

Сотрудница ЗАГСа вручает нам свидетельство о браке, и вот тут меня все-таки прорывает. А может это гормоны дают о себе знать, не знаю. Но утешают меня все присутствующие, даже Костя.

Тимур смеется, вытирает мои слезы, как маленькой, но я вижу, что уголки его глаз тоже влажные.

— Какой же я идиот, что не женился на тебе сразу, как только увидел, — шепчет мне мой теперь уже муж перед тем, как поцеловать в губы.

Сразу из ЗАГСа едем за город, где должна состояться презентация. Когда я работала у Кадира, мы тоже устраивали приемы, бизнес-вечеринки и презентации. Может, не такого размаха, но здесь ничего нет такого, что для меня внове.

Море дорогих машин, море дорого одетых женщин и мужчин. К нам подходят, здороваются, поздравляют с бракосочетанием. В бизнес-среде слухи распространяются с космической скоростью.

— Полина! — окликает знакомый голос. Оборачиваюсь и вижу Анастасию Тагаеву под руку с ее мужем Артуром. — Вас можно поздравить?

— Да, спасибо, — останавливаюсь я, а следом за мной и Тимур. Он кивает Тагаеву, мужчины заводят разговор о делах, и Анастасия предлагает мне пройтись посмотреть на водопад.

— Чтобы им не мешать, — говорит она, беря меня под руку. — Тем более, все твердят, что он великолепный. Скажите, Полина, вы больше не вернетесь в сад? Мои дети так по вам скучают!

Вспоминаю забавных тридэшек, и не могу сдержать улыбку.

— Конечно, вернусь. У меня сейчас отпуск за свой счет, но после я обязательно планирую вернуться к работе.

Мы болтаем, прогуливаясь, в метре за нами тенью следуют охранники. Подходим к водопаду, он и правда великолепен. Уже темнеет, и разноцветная подсветка очень красиво освещает стену воды изнутри.

Неожиданно натыкаюсь на изумленный взгляд и замолкаю на полуслове. Этот взгляд не просто изумленный. Он испуганный. И хоть вечер довольно теплый, меня обдает холодом.

Я узнаю ее сразу. Ольга, главврач «Эдельвейса». Перед ней спиной ко мне стоит женщина с бокалом в руке.

Высвобождаю из рук Насти локоть, невольно делаю шаг к Ольге и ее собеседнице, и у меня леденеют конечности.

Очень четко и ясно я слышу голос, который последние пять лет преследует меня в самых ужасных кошмарах.

Этот голос я не смогла бы забыть, даже если бы очень этого хотела.

Этот голос въелся в подкорку и отпечатался в обоих полушариях мозга на всю оставшуюся жизнь.

Анна. Это она, я знаю точно. Я уверена. Я никогда не видела ее лица, но ее голос узнаю среди тысячи, нет, десятков, сотен тысяч голосов.

Голос, который я ненавижу, потому что он требовал от меня убить моего ребенка.

Голос женщины, которая собиралась украсть у меня моего ребенка. Моего родного сына, которого я должна была выносить, родить и отдать ей, не зная, что он мой.

И не только голос, а все-все до малейшей интонации.

Ольга продолжает смотреть на меня круглыми от страха глазами. Анна спиной чувствует мой прожигающий взгляд и медленно оборачивается. И когда наши взгляды встречаются, я вскрикиваю и отшатываюсь, шокированная и оглушенная.

Потому что передо мной стоит Нина.

Бывшая жена Тимура. Мать Сони.

Значит, это была она? Нина это и есть Анна, моя таинственная заказчица?

Она назвалась Анной, но при этом ясно дала понять, что это имя вымышленное.

«Моему мужу нужен наследник», — так она тогда сказала. Я еще удивилась, что наследник нужен не им двоим, а только ее мужу.

Внезапно меня пронзает догадка, от которой окружающие люди и предметы расплываются перед глазами как размокшая акварель, а ноги слабеют и подкашиваются.

Ее мужем, тем самым, которому был нужен наследник, в то время был Тимур, а значит…

Нет, нет, нет. Так не бывает. Этого не может быть просто потому… Потому что не может.

Тимур отец моего сына? Бодька наш с ним ребенок?

Он доставал меня беременную из-под машины, на руках нес в роддом, подвозил под дождем и дарил ромашки не зная, что это и его мальчик тоже?

Я должна ему сказать, должна его позвать.

Хватаю ртом воздух, но не могу издать ни звука. Мир начинает медленно вращаться вокруг, и я теряю равновесие. Будто со стороны вижу, как Нина некрасиво кривит рот, затем дико вскрикивает, разбивает бокал и бросается на меня, сжимая в руке осколки.

Ее хватает сразу несколько пар рук и оттаскивает в сторону. Так вот зачем с нами приехало столько охранников!

— Я так и знал, все у них через жопу, — ругается Костя, только его голос я уже слышу, как сквозь вату.

Мир закручивается воронкой, я падаю, но меня тоже подхватывают.

— Полина, Полина, очнитесь, что с вами? — звучит испуганный голос Кости, а потом его перекрывает крик Тимура.

— Полина, что с тобой? — его руки поднимают меня и прижимают к мощной груди. С трудом делаю над собой усилие и приоткрываю глаза.

Меня качает как на волнах, я почти уплываю, но усилием воли хватаюсь за ускользающее сознание будто ловлю за хвост яркую тропическую птицу.

— Тимур… — моя рука натыкается на небритую щеку. Как быстро у него отрастает щетина! Снова у меня все тело будет исколото, потому что он везде меня целует, везде…

— Поля, Полечка, — он часто дышит, это потому, что бежит со мной на руках, — потерпи, милая, сейчас поедем в больницу.

— Тимур… — сглатываю, — Бодька… Бодька твой…

— Мой, конечно, мой, Полечка, — он целует меня в висок, но я из последних сил отчаянно мотаю головой.

— Нет. Ты настоящий. Я должна была… для тебя… Твоя жена, Нина… Она его заказала… Я суррогатная…

И дальше вокруг все просто гаснет, как будто кто-то вышел и выключил за собой свет.

Все это было как будто не с ним, как будто он наблюдал за происходящим со стороны. Сначала услышал крик Нины — Тимур знал, что она тоже приглашена, они с Костей знали. Потому и пришел сюда с Полиной и толпой охраны, надеясь, что бывшая не сумеет удержать себя в руках. Что хоть чем-то, но себя выдаст.

Правда, был уверен, что сорвется она на нем, потому и позволил Полине отойти с Тагаевой.

Когда Нина с битым бокалом бросилась на Польку, охранники среагировали молниеносно. Вмиг скрутили взбесившуюся фурию, ни на сантиметр не позволив приблизиться к его жене. Но того, что Полина так странно среагирует, Тимур никак не мог предположить.

Теперь он сидел в больничном коридоре под ординаторской, грыз себя за беспечность и пытался понять, что хотела сказать Полина.

«Бодька твой…», «ты настоящий…», «Нина заказала…»

Не сама Нинка заказала, а ее брат. Глеб Широкшин нанял киллера самым тупым способом, разместив заказ в интернете. Правильно, очень правильно сказал о них Костя. Там вся семейка такая. Их отец, Борис, наверняка идейный вдохновитель всей этой херни.

Но последняя фраза, сказанная Полиной, вводила Арсанова в ступор.

«Я суррогатная…»

Что она хотела сказать? Узнала, что Соню родила суррогатная мать? Или Полина тоже?..

Если все это увязать вместе, то от полученных выводов вполне можно поехать крышей. Поэтому, когда в коридоре замаячил белый докторский халат, Тимур вскочил, отбросив все мысли.

Сейчас главное, чтобы с Полиной было все нормально.

— Не волнуйтесь, Тимур Демидович, вашей жене лучше, — она начала говорить еще издали, и Тимур облегченно выдохнул. — Мы ее стабилизировали, прокапали глюкозу, ввели успокоительное, и Полина уснула.

— Что с ней было? — спросил он.

— Небольшой нервный срыв. Конечно, на таком сроке это крайне нежелательно, хорошо, что все обошлось, и ваш малыш в порядке. Но в дальнейшем постарайтесь поберечь жену, она слишком впечатлительная.

— Н-на каком… — Тимур рванул ворот рубашки, так что пуговицы полетели, потому что внезапно закончился воздух, — н-на каком сроке? И… Кто в порядке?

Голос не слушался, слова наждачкой раздирали горло. Но докторша сама догадалась.

— Вы не знали, что ваша жена беременна? Ничего удивительного, срок совсем маленький.

— Когда, — смог, наконец, прохрипеть Тимур, — когда я смогу ее увидеть?

— Пусть поспит, ей сейчас нужен покой и отдых. Приходите завтра с утра.

— Не подходит, — мотнул головой Тимур, — мне сейчас надо. Я буду сидеть тихо, — пообещал поспешно, прекрасно понимая, что отказать ему докторша не сможет.

Она и не пыталась, только поморгала. А он сам не знал, чего больше хочется, орать от счастья или биться о стену головой.

Полька беременная, у них будет ребенок. Еще один Арсанов, третий. Почему она не сказала, разве он тогда потащил бы ее на эту гребаную презентацию? Разве стал бы так рисковать? Если бы он только знал…

Тимур уже собрался идти в отделение, когда в конце коридора показался Костя. Рядом с ним шла женщина, и, вглядевшись, Тимур узнал Ольгу. А этой что здесь понадобилось?

— Тимур, — Ольга выглядела взволнованной и непривычно напряженной, обычно она при любых обстоятельствах умела держать лицо, — клянусь, я бы и так все рассказала. Как только бы увидела вас вместе, так сразу…

— Не понимаю, ты о чем? — поморщился Тимур.

— Полине звонил тот придурок, Роберт, — вмешался Костя, — пытался ее шантажировать. Назначил встречу. Она сразу мне сообщила, и на встречу вместо Полины приехал я. Роберто как меня увидел, сразу обделался и все выложил. Пять лет назад, когда они расстались, этот сморчок создал Полине проблемы. Она осталась без работы, а там еще отчим начал руки распускать. В общем, девчонка решила подзаработать.

Внутри у Тимура повеяло холодом, нехорошие предчувствия не то, что зашевелились — повалили толпой как разгоряченные болельщики после матча.

— И? — выжидающе взглянул он на безопасника.

— Дальше вы, — отошел в сторону Костя, как бы уступая место Ольге.

— Полина пришла к нам в «Эдельвейс», — с опаской поглядывая на Тимура, продолжила та, — а Нина как раз искала суррогатную мать. Полина ее сразу зацепила.

— Зачем ей это было нужно? — хмуро спросил Арсанов. — Я про Нину.

— Ты собирался с ней разводиться, и она решила, что сможет тебя удержать, если предъявит твоего ребенка.

— Погоди, но ведь Полина тогда была совсем девочка, сколько ей было, девятнадцать? Разве такую можно по закону брать сурмамой?

Ольга немного помялась, несколько раз боязливо зыркнула на Тимура и вздохнула.

— Дело в том, что Полина к нам пришла как донор биоматериала. Это я ее уговорила войти в программу суррогатного материнства. И после того, как она поговорила с Ниной, она согласилась.

Сердце у Тимура уже не просто стучало, оно било изнутри по грудной клетке как отбойный молоток. Он уже понял, все понял, только не мог до конца поверить.

Поверить и осознать.

— Они виделись с Ниной? — спросил он, поражаясь собственной выдержке.

— В затемненной комнате, Нина нарочно лицо спрятала. А вот ее голос Полина слышала.

— Она согласилась? — прикрыл глаза Арсанов.

— Да. Единственное, она не знала, чей биоматериал был использован при оплодотворении, — и, глядя на закаменевшее лицо Тимура, Ольга пояснила: — Если ты помнишь, у Нины поликистоз, у нее не вызревают яйцеклетки. И сколько она ни лечилась, эффекта не было. Поэтому мы сделали забор яйцеклеток у Полины.

Тимур закрыл руками лицо. Чертовы бабы. Просто две чертовы суки.

— Почему вы ей не сказали? — спросил глухо.

— Нина хотела, чтобы Полина думала, будто ребенок исключительно ваш. И у нас по закону суррогатная мать не имеет права вынашивать своего биологического ребенка.

Она замолчала, но Тимур приказал продолжать.

— Мы подсадили Полине эмбрион. Беременность наступила, поначалу все шло хорошо. Но первый акушерский скрининг показал, что у ребенка проблемы. По маркерам хромосомных патологий мы получали или синдром Дауна или еще более тяжелые хромосомные пороки.

— Да не цеди ты по капле, как в поганом сериале, — рыкнул Тимур, и Ольга торопливо заговорила:

— Нина потребовала аборт. Можно было рискнуть и подождать, еще раз сделать УЗИ и сдать кровь на альфа-фетопротеин. Но Нина больше не желала заниматься этим ребенком. Мы подобрали другую сурмаму и начали ее готовить, чтобы подсадить второй эмбрион.

— Соню, — прохрипел Тимур.

— Соню, — негромко подтвердила Ольга. Тимур встал и подошел к окну. Уперся руками в подоконник.

— А тот, первый… Богдан?

Ольга отвела глаза.

— Я тогда лично поговорила с Полиной, обрисовала ситуацию. Предложила сделать аборт у нас. Но она ушла и больше не приходила. Я подумала, что она захотела сделать аборт в клинике подешевле, чтобы получить разницу. Но я в страшном сне не могла представить, что она решит оставить этого ребенка…

— Я тебя посажу, — будничным тоном сказал Тимур.

— Не посадишь, Арсанов, — покачала она головой, — у меня любовник депутат.

— Тогда убью, — повернулся, и она отшатнулась. Потому что Тимур мог только догадываться, какой у него сейчас взгляд. Даже Костя изменился в лице.

Но Ольга быстро сумела с собой справиться.

— Убей, — пожала плечами, — себе же хуже сделаешь. Я ведь тебе тут не просто так исповедуюсь, Арсанов. У меня есть индульгенция.

Тимур молчал и сверлил ее взглядом. Ольга перевела дух и продолжила:

— Я и подумать не могла, что твоя жена — это та Полина. Но раз вас судьба, считай, лбами столкнула… Кто я такая, чтобы ей перечить? — она сделала глубокий вдох и посмотрела в глаза Тимуру. — Третий эмбрион. Он у Нины. Вместо него были утилизированы оставшиеся и неиспользованные яйцеклетки. А эмбрион Нина поместила в криобанк. Не знаю, в какой, но думаю, для тебя это выяснить не проблема.

Костя давно увел Ольгу, а Тимур так и стоял у окна, упираясь лбом в стекло, и смотрел на освещенный фонарями больничный двор.

Эта сучка Ольга права, он ничего ей не сделает. По крайней мере, пока. Это «пока» вселяло определенную надежду и успокаивающе действовало на нервную систему. Все течет, все меняется, а Арсанов ждать умеет. Зато на главной виновнице можно отыграться по полной.

Нина арестована без права внесения залога, так что сидеть ей в СИЗО до самого суда. А там и братишка с отцом присядут, Костя достаточно на них накопал.

Думать о них сейчас Тимуру не хотелось, перед его глазами стояла Полина. Совсем молоденькая, улыбающаяся, такая, какой он впервые ее увидел в Стамбуле из окна своего автомобиля.

С букетом ромашек в одной руке, другой рукой придерживающая небольшой живот. В том животе был его сын, а Тимур этого не почувствовал. Или все-таки что-то было? Как-то его пробило? Ведь не просто так он обратил внимание на незнакомую девушку?

Ладно, в первый раз он провтыкал. Но в их вторую встречу, когда вез Полину в роддом, хоть где-то должно было щелкнуть?

Тимур даже сейчас помнил, какие они оба тогда показались ему легкие — Полина и его сын.

«Вы папа?» — спросила медсестра в приемном покое роддома.

Он сказал «нет». А должен был сказать «да», должен был понять своим хваленым чутьем.

Идиот. Слепой и безголовый идиот.

Грош цена этому чутью, если он не смог узнать своего ребенка. И в третий раз не смог.

Тимур вспомнил маленького мальчика в стременах, который все пытался ухватить его то за уши, то за волосы. Он изо всех сил улыбался ему, демонстрируя ямочки, как мог посылал сигналы. Но его безмозглый отец отчаянно тупил, и снова ничего не понял.

Сколько же времени он потерял? Сколько эта тварь Нина украла у него и у Бодьки лет, месяцев, дней, минут и секунд, которые они должны были прожить рядом? Как отец со своим родным сыном.

Не зря их так потянуло друг к другу, и пусть с опозданием, но Тимур все же попросил своего сына называть его отцом. Не зная, что он и есть отец.

Грудная клетка изнутри горела, будто охваченная огнем. Сердце саднило ноющей болью, пришлось придавить его рукой.

Его мальчик так боялся, что Тимур от него откажется, потому что он не сможет подняться в коляске на второй этаж. Арсанов чуть не завыл, но сдержался, лишь со свистом выдохнул воздух сквозь сжатые зубы.

И тут же его бросило в холодный пот.

Соня. Все видели, что его дочь копия Полины. Он сам, мать, отец. Охранники, помощники по дому, даже садовник.

И что Соня с Богданом похожи видели, как только могут быть похожи двойняшки. Они и есть двойняшки, брат и сестра, рожденные с разницей в два месяца.

Все все замечали, но продолжали считать это случайностью. Правильно, потому что они все нормальные люди, а сотворить такое человек не может. Может только чудовище. Чудовище с извращенным сознанием. Существо без души и без сердца.

Сколько лет, месяцев, дней, минут и секунд украла Нина у его дочери? И у Полины. Тимур глухо застонал, ударив кулаками об подоконник.

Как его девочка страдала без матери! Как он сам мучился тем, что его ребенок растет обделенным! И всего-то стоило ответить медсестре «да, это мой ребенок». Или привезти Полину с троллейбусной остановки сразу к себе домой.

Перед глазами снова встала Полина, которая теряла сознание, но при этом из последних сил пыталась сказать Тимуру, что у него есть сын.

Он и на долю секунды не допускал, что она знала об этом раньше. Это про кого угодно, только не про Польку.

Она никогда не видела Нину, поэтому не узнала ее, когда та пришла в его дом вместе с матерью. А вот Нинка наверняка Полину узнала, потому и сбежала. Молча, не сказав ни слова.

Костя рассказал, что у водопада Нина стояла к Полине спиной и разговаривала с Ольгой. Полина услышала ее голос и узнала. Потому Нинка и слетела с катушек.

Зато Поля точно узнала Ольгу, не могла не узнать.

Тимур представил, как эти две суки прессовали девятнадцатилетнюю Полину, и порадовался, что Ольга ушла, а Нинка сидит.

Еще попробовал представить себя на месте Поли. Попробовал, и не смог. Он бы вообще ничего не смог, слился бы еще на начальном этапе.

У этой хрупкой девушки внутри такой стальной стержень, который не снился многим мужчинам. Полина не стала избавляться от сына Тимура, которому заранее вынесли приговор. Она пожалела его ребенка, не зная даже кто его отец.

Существует ли в этом мире система единиц, которой можно измерить степень его восхищения этой девушкой? Даже если бы Тимур обошел весь мир, разве мог бы он найти лучшую мать для своих детей?

Всех троих или…

Тимур закрыл глаза. Третий эмбрион. То, что его надо найти и отобрать у Нинки, не обсуждается. Но что с ним делать дальше? У них уже есть ребенок, Полина выносит и родит ему дочь или сына.

А подсадка эмбриона слишком непростая процедура. Слишком много всего нужно, чтобы тот прижился. К примеру, искусственно понизить иммунитет, сведя до минимума риски отторжения.

Тимур в свое время столько начитался о репродуктивных технологиях, что его еще долго тошнило от одного только упоминания о них.

А может, просто ничего не говорить Полине? Мало ей потрясений…

Кто-то тронул за рукав, и Арсанов дернулся от неожиданности.

— Тимур Демидович, ваша жена проснулась, — рядом стояла молоденькая медсестричка. — Вы можете к ней пройти.

— Вы в следующий раз громче топайте, — проворчал он, отталкиваясь от подоконника, — а то так и припадочным можно сделаться.

Пока шел к палате, обещал, что будет спокойным и уравновешенным, чтобы Полинка тоже успокоилась. Но как только увидел темные круги под большими блестящими глазами на худеньком личике, забыл и про спокойствие, и про уравновешенность.

Какое там спокойствие к гребеням, когда у него от этой девушки трое детей?

Или все-таки четверо? В конце концов, суррогатных матерей вон у той же Ольги целая база…

Подошел ближе, встал на колени возле кровати и прижался лбом к мокрой щеке.

— Я тебя люблю, Полька. Просто люблю и все.

Я прихожу в себя в больничной палате.

Как я здесь очутилась? Что я здесь делаю?

Ничего не помню. В голове какая-то каша из разрозненных картинок.

Но постепенно картинки складываются в пазлы, и всплывают в памяти кадрами вчерашнего дня.

Вчера мы с Тимуром, кажется, поженились.

Нащупываю на правой руке кольцо — нет, мне не приснилось и не привиделось. Тимур мой муж, мы вчера поставили подписи и обменялись кольцами.

Вспоминаю загородный комплекс, там еще был такой красивый въезд. Стоянка с машинами, много людей. Все улыбаются, здороваются со мной и с Тимуром.

К нам подходят Тагаевы, мы с Настей идем смотреть водопад…

А дальше, как простреливает. Нина.

Она там была с Ольгой, главврачом «Эдельвейса». Я узнала ее голос, которым со мной разговаривала таинственная заказчица Анна.

Я пыталась сказать Тимуру, что Богдан его сын. Только вот понял ли он меня? У меня получилось, или Тимур посчитал мои слова бредом?

А если не посчитал, не станет ли он меня презирать? А может и вовсе Бодьку отнимет?

Нет, Тимур не такой. Тимур настоящий мужчина. Такие не отбирают детей у их матерей.

И снова простреливает — ребенок.

Хватаюсь за живот, нащупываю под собой простыню, как тут открывается дверь и входит медсестра.

— Лежите, лежите, — бросается она ко мне, думая, что я собираюсь подняться, — вам не нужно вставать. Только если в туалет, но вы скажите, я проведу.

— Мой ребенок? — во рту пересохло, отчего язык ворочается с трудом. — Что с ним?

И словно огромная глыба скатывается с плеч вместе со словами:

— Не волнуйтесь, Полина, с вашим малышом все хорошо. Здесь ваш муж, я могу его впустить?

От напряжения прорывает резервуары, в которых копятся слезы, и я не могу их остановить.

— Тимур? Здесь? — смотрю на черное окно. — А который час?

— Два часа ночи. Я сейчас позову дежурного врача, только вы, главное, не волнуйтесь. Вам нужно попить, сами справитесь или помочь?

Она подает мне бутылку с водой и уходит. Не успеваю опомниться, как в палату врывается Тимур. И передо мной в один миг проносятся все наши короткие встречи.

В Стамбуле. По дороге в роддом. Под дождем.

Тимур приходил на помощь своему сыну и мне в те минуты, когда мы в нем больше всего нуждались. Когда я думала об отце своего ребенка, я и мечтать не могла, что он будет такой, как Арсанов. О том, что это может быть сам Арсанов, для меня было за гранью фантастики.

Тимур подходит, опускается на колени и прижимается лбом к моей щеке.

— Я тебя люблю, Полька. Просто люблю и все.

Он не понял? Он до сих пор не знает?

— Тимур, — от волнения у меня прорезается голос, — Богдан твой сын.

— Я знаю, — он поднимает голову, и огромная глыба сваливается прямо с сердца.

В его глазах ни презрения, ни злости. Глажу густые волосы, сведенные над переносицей брови, поджатые губы.

— Я так боялась, Тимур, так боялась тебя потерять…

— Почему потерять, Поля?

— Я думала, ты станешь меня презирать.

— Презирать за то, что ты не стала делать аборт, когда Нина отказалась от бракованного ребенка?

— Нет, за то, что решила так заработать. Тимур, — нахожу его ладонь и сжимаю, — я не знала, что это Нина. Мы встречались только раз, я не видела ее лица. Голос слышала, на всю жизнь запомнила этот голос. Она назвалась Анной. Тимур, я правда только вчера узнала…

— А про того, которого мы недавно сделали, тоже вчера узнала? — кивает он на мой плоский живот под простыней. Но в его глазах по-прежнему нет осуждения, только тревога.

Мотаю головой по подушке.

— Нет. Мне тебя было жалко, — шепчу, глотая слезы. — Ты так за нас переживал, а тут я еще беременная…

— Еще… — хмыкает Тимур. — Я знал, что Нинка будет на презентации, разве бы я повел тебя туда?

Я готова оправдываться, но мой муж — у него тоже на пальце кольцо! — кладет мне на губы ладонь.

— Ты еще не все узнала, Полечка. Я тоже перед тобой виноват. Если бы я рассказал тебе, за что выгнал Нину, никаких тайн между нами бы не осталось.

Его лицо слишком серьезное, взгляд слишком встревоженно скользит по мне. И говорит сипло, как будто ему воздуха не хватает.

— За что, Тимур? — я тоже сиплю, потому что теперь его взгляд становится виноватым.

— Поля, — он накрывает своими ладонями мои руки, — я собирался развестись с Ниной, но она пряталась от меня. А потом позвонила сама и сказала, что родила дочь.

От его слов в груди зарождается щемящая боль. Кажется, я начинаю догадываться. Неужели, это правда? Неужели она сделала это со мной? С нами…

— Периодически у нас был секс, я слишком брезглив, чтобы пользоваться услугами эскорта. А заводить новые отношения, пока мы в браке, считал недопустимым. Но я точно знал, что предохранялся, а у Нины были проблемы. Я сбился со счета, в скольких клиниках она прошла лечение. Поэтому я сразу сделал тест ДНК.

— Это была Соня? — слышу свой голос, и сама удивляюсь, как глухо он звучит.

— Да, Полина. Это была Соня. Я не мог допустить, чтобы моя дочь жила отдельно, и забрал их с Ниной к себе. Они жили в моей спальне, а сам я перебрался в кабинет. Я не хотел больше жить с Ниной, но она грозилась забрать Соню, а мне было жаль, чтобы мой ребенок рос без матери. Но матерью Нина была отвратительной.

— Тимур, — шепчу, сжимая его руки, — только не говори, что у нее получилось.

— Да, Полинка, — он гладит мои волосы, и у меня внутри все сжимается, — Сонечка заболела, я захотел ее обследовать, и выяснилось, что она не ее дочь. Моя, но не ее. У Бодьки есть сестра, а у тебя дочка. Твоя, настоящая.

Моя настоящая доченька. Моя родная девочка…

Перед глазами проносится наша первая встреча с Соней.

— Я ведь почувствовала, Тимур, — поднимаю глаза, — меня так потянуло к ней. К моей девочке…

Закрываю руками рот, чтобы не закричать, а Тимур обнимает меня и прижимается лбом к моему лбу.

— Конечно, почувствовала, Полечка. И она к тебе потянулась. Вы с ней как магниты, а я дурак еще не хотел Соню в этот сад отдавать. Ей так плохо без тебя было, любимая. Я пытался найти тебя, из Ольги чуть душу не вытряс, но она клялась, что ты была анонимным донором. И я поверил. Мне хватило нашей суррогатной, ты бы ее видела… Я хотел, чтобы у Сони была мама, но не представлял, что у меня еще может быть семья. А вы с Бодькой… Вы сразу в мое сердце… Одним махом…

Не даю договорить и бросаюсь на шею этому такому родному и любимому своему мужчине. Реву, не могу сдержаться.

— Я так часто думала о Бодькином отце, Тимур. Я чувствовала себя злой феей, которая отняла у него папу. Он очень переживал, но никогда этого не показывал. Ты же видишь, какой он. Такой как ты, только маленький… — отлипаю от мужа и ладошками вытираю его щеки.

Тимур молча сгребает меня в объятия, и я снова утыкаюсь носом в его шею.

Через день Тимур забирает меня из клиники. Чувствую себя хорошо, и оставаться здесь дольше нет никакой необходимости.

К тому же мне не терпится увидеть своих детей — каждый день, проведенный вдалеке от них и Тимура, тянется долгими, изматывающими часами. И муж твердит, что им без меня дома одиноко.

Он не стал говорить детям о моей беременности. По его мнению, важнее им рассказать, что мы их родные общие родители. И мы должны это сделать вместе.

Я согласна со своим мужем, не стоит обрушивать на них сразу столько информации. Неизвестно, как Бодька с Соней примут, что они друг другу родные брат и сестра.

Мы договорились с Тимуром, что расскажем им правду, как можно больше адаптировав ее для детского восприятия. А о том, что у них будет братик или сестричка, можно рассказать позже.

Еле дожидаюсь мужа, и когда наш автомобиль выезжает из больничных ворот, такое ощущение, будто я вышла из тюрьмы.

Тимур сам ведет машину, охрана едет следом. Делаю вывод, что раз Костя позволил Тимуру сесть за руль, значит опасность действительно миновала.

Из того, что я знаю, Нина в следственном изоляторе, ее отца и брата тоже арестовали. Больше Тимур ничего рассказывать не стал.

Мы едем к его родителям, Богдан с Сонечкой сейчас там. Я ужасно волнуюсь. Как воспримет наш рассказ Соня? И что скажет мой сынок, когда узнает правду? Не будут ли они ревновать нас с Тимуром друг к другу?

В то же время мне до боли жаль свою девочку. Тимур сбросил мне в облако ее детские фотографии, и я не могу смотреть без слез на маленькую Соню. Она кажется совсем крошечной на руках у Тимура, и я никогда не прощу Нину за то, что отняла у меня возможность увидеть ее такой.

Наверное, мое волнение слишком заметно, потому что Тимур останавливает машину и разворачивается ко мне, уперевшись рукой в спинку сиденья.

— Поля, давай сейчас не будем ничего говорить. Пусть все идет как идет. Дети и так к нам привязаны, Сонька к тебе, а Бодька ко мне. Как подрастут, тогда и расскажем.

— Нет, Тимур, — упрямо мотаю головой, — раз решили, надо говорить сейчас. Они должны узнать правду от нас, а не от кого-то другого.

Старшим Арсановым Тимур все рассказал сразу после презентации. Он из больницы ночью поехал прямо к родителям, и я могу только догадываться, какой была их реакция. Особенно Демида.

А вот насчет Елены я теряюсь. Мне кажется, она меня осуждает за то, что я ввязалась в суррогатное материнство. И мне в свою очередь сложно с ней не согласиться.

Очень правильно составлены законы, которые запрещают быть суррогатной матерью нерожавшей женщине. После того, как родился Богдан, я поняла, что не смогла бы его отдать, даже если бы он был не мой.

Я не понимала, что это такое, пока сама не стала мамой. Так что Арсанова имеет полное право быть недовольной. Но выбора у нас нет, я мать трех ее внуков, а она их бабушка. И нам в любом случае придется искать точки соприкосновения друг с другом.

Встречают нас дети и Демид. Сонечка виснет на мне, Бодька мчится к Тимуру. Мельком смотрю на старшего Арсанова — прямой взгляд из-под бровей тяжелый и грозный. Но адресован он не мне, а сыну.

Тимур говорил, что отец обвинил в случившемся только его одного.

«Ты слишком долго цацкался с Нинкой, — сказал он Тимуру. — Принял решение разводиться, незачем было пускать ее к себе в постель. Пускай бы потом доказывала, что год ходила беременной».

На меня Демид смотрит пристально и задумчиво. А вот Елена как натянутая струна. Я понимаю смешанные чувства Арсановых — была одна единственная внучка, а теперь целый детский сад. Зато у обоих, как только они видят Богдана, увлажняются глаза как по команде.

Внезапно приходит на ум, что я теперь тоже Арсанова, как Елена и Сонечка. Моя доченька обнимает меня, ластится, заглядывает в глаза, и мое сердце обливается кровью. Ненавижу Нину еще больше.

Многие женщины, которые могли бы стать прекрасными мамами, не могут иметь детей. Зато Нина как раз тот случай, когда природа оказалась права. Чудовище не имеет права быть матерью.

Мы собирались забрать детей и уехать, но родители настаивают на обеде.

— Я приготовила легкий суп. Он диетический, на курином бульоне, Полина, — Елена обращается почему-то ко мне, наверное, думает, что меня мучает токсикоз.

За столом Демид шутит и дурачится с детьми, но взгляд его по-прежнему серьезный. Периодически он останавливается на мне, потом на Тимуре, и я под этим взглядом чувствую себя подростком.

Когда дети убегают, чтобы собрать свои вещи, мы ненадолго остаемся со свекрами одни.

— Никогда не прощу себе, что не сделал втихую от вас тест ДНК, — ворчит старший Арсанов, умудряясь бросить гневный взгляд на Тимура и успокаивающий на меня. — Я сразу сказал, что Бодька наш, Арсанов. И с Сонькой они как две капли воды. Ладно, что теперь после драки руками махать. Тимур, пойдем, расскажешь мне в двух словах, что там твои юристы хотят предъявить Борису и его засранцу.

Как только мужчины уходят, Елена поворачивается ко мне и порывисто берет за руку.

— Полина. Я понимаю, это все ужасно. Но прошу тебя, постарайся абстрагироваться от всего происходящего. Сейчас тебя должны заботить только дети. И те, что есть, и те, что будут.

— Я думала, вы меня осуждаете, — не скрываю удивления.

— Я и так виновата перед вами, что помогала Нине сблизиться с Тимуром и Сонечкой, — в ее голосе звучат гневные нотки. — А эту гадину и близко нельзя было к ребенку подпускать, правильно делал Тимур. И… Поля. Спасибо за Богдана.

Я понимаю, что Арсанова имеет в виду, и в ответ молча сжимаю ее руку.

Вернувшись домой, усаживаем детей рядышком на диван, а сами садимся напротив.

— Нам надо кое-что вам рассказать, — первым начинает Тимур, и я вижу, как он волнуется. Хочется его поддержать, но у меня у самой решимости на донышке.

— Вы передумали? — хмуро спрашивает Богдан и обводит нас выжидательным взглядом. Точно «арсановский», как у них у всех. — Жениться передумали?

Мы, не сговариваясь, поднимаем руки с обручальными кольцами, повернув их так, чтобы детям было лучше видно. А еще им видно, как у меня дрожат руки.

Сцепляю пальцы, чтобы унять дрожь, и на них сверху ложится широкая мужская ладонь.

— В мире есть много людей, которые хотят детей, но у них не получается, — продолжает Тимур. — Существуют специальные технологии и больницы, которые им помогают. Но для этого нужны клетки мамы и папы. До вашей мамы я был женат, мою жену звали Нина. У нас не было детей, и она не хотела, чтобы я с ней разводился. Она украла мои клетки и отнесла их в больницу. Там работала ее подруга…

— Как моя крестная? — перебивает Богдан.

— Да, сынок, — отвечаю ему, — Твоя крестная тоже тогда работала в той больнице. И очень мне помогла.

— Что было дальше? — требует Соня, и у меня ноет в груди от того, как напряжена моя девочка.

— Подруга Нины помогла украсть клетки у Полины. Для Нины вырастили два эмбриона, это совсем маленькие человечки, меньше крупинки. Полина узнала об одном и смогла отобрать его у Нины. Врачи подсадили эмбрион ей в живот, и у нее родился Богдан.

Сын поворачивает ко мне голову, и я киваю, не позволяя себе разреветься.

— А я? — слышится дрожащий голосок Сони. — Как я родилась?

— Тебя подсадили в живот другой женщины, которую наняла Нина. Она тебя родила, а Нина сказала мне, что ты ее дочка, — говорит Тимур, сжимая мои руки. — Я поверил ей и думал, что она твоя мама, пока ты не заболела. Мы сделали анализ крови и выяснилось, что ты ей никто, что ты только моя. Я развелся с Ниной и лишил ее материнских прав. Но я не знал, кто твоя настоящая мама и где ее искать. Все документы были уничтожены.

Больше я не выдерживаю. Отнимаю руки у Тимура и крепко обнимаю нашу девочку.

— Прости меня, доченька. Я не знала, что вас было двое. Нина тебя украла и спрятала от меня. И когда ты пришла в садик, я не знала, что ты моя родная девочка. Но я узнала тебя сердцем и полюбила.

— Мам… — она в ответ обвивает меня тонкими ручками и утыкается в грудь.

— Мы с мамой действительно не знали, — дрогнувшим голосом говорит Тимур. — Мы случайно встретились. Сейчас Нина в тюрьме, ее арестовали, и она во всем призналась.

Он подсаживается к Богдану с другой стороны и крепко его обнимает.

— Я тоже почувствовал тебя сердцем, сынок. Прости меня. Простите меня оба, что я все это допустил.

Бодька поднимает прокрасневшие глаза и спрашивает почти строго:

— Вы нас не обманываете? Вы это не специально придумали, чтобы мы поверили?

— Нет, — Тимур отвечает серьезно, хоть ему и нелегко держаться.

И тут нас выбивает Соня. Она отлипает от меня и смотрит на Богдана.

— Выходит, — спрашивает она шепотом, — Бодька мой настоящий брат?

Мы с Тимуром переглядываемся и осторожно киваем.

— Да. Вы с ним как двойняшки, только ты родилась на два месяца позже.

— Значит ты меня тоже узнал! — кричит Соня.

И когда наши дети кидаются друг другу на шею, Тимур закрывает руками лицо, а меня все-таки прорывает.

Они сидели в кабинете втроем — Тимур, Константин и Демид. Отец специально приехал послушать отчет начальника службы безопасности. И из первых рук узнать, что удалось нарыть по Нине.

— У меня пока нет доступа к их криобанку, но со стопроцентной вероятностью Широкшина готовилась к пересадке эмбриона. В этой клинике она лечилась последние три года, и последнее обследование говорит о том, что достаточно успешно. По крайней мере вердикт врачей говорит о том, что она может выносить и родить ребенка. Судя по протоколу лечения, весь этот месяц шла активная подготовка.

Костя перегнулся через стол и подтолкнул к Тимуру папку с документами.

— Почему на этот раз она решила рожать сама? — Тимур открыл папку, взял верхний документ и положил обратно. — Почему она не стала как в прошлый раз искать суррогатную мать?

— Думаю, все очень просто. По закону матерью ребенка считается та, которая его родила. Если нет договора о суррогатном материнстве, то вы никогда не докажете своих прав на ребенка, даже если ДНК-тест покажет триста процентов.

— За всем этим стоит Борис, — убежденно проговорил молчавший до этого Демид, — у его Нинки максимум на что хватило бы мозгов, это родить вашего ребенка и продать тебе его подороже.

— Она так и собиралась сделать, — мрачно кивнул Тимур. — Нина уже давно начала обрабатывать мать, как будто хочет сблизиться с Соней и помириться со мной. На самом деле ей надо было любой ценой попасть ко мне в дом, остаться на ночь, а потом всем рассказывать о своей беременности. Но когда она увидела Полину с Бодькой и узнала ее, поняла, что у нее нет шансов. И она решила их убрать.

— Не все так просто, сынок, — покачал головой Демид. — Я все время думал о той первой аварии. Со второй понятно, нет Богдана, нет наследника. Можно вернуться к первоначальному плану. А как объяснить то, что авария была подстроена, когда за детьми должен был ехать ты? Что бы она выиграла, если бы погибли и Соня, и ты, и Богдан?

Тимур откинулся на спинку кресла, Костя забарабанил пальцами по столу.

— Вы хотите сказать, что ей было все равно? — спросил он Арсанова-старшего.

— Не ей. Говорю же, на такое у нее не хватило бы мозгов. А вот Борису не нужны были ни Тимур, ни его дети. Он дождался бы, когда Нинка родит, и предъявил бы нам его ребенка. А по закону и Нинкиного.

— Но эмбрион не значит ребенок, — осторожно возразил Костя. — Перенос эмбриона всегда риск, особенно после криоконсервации.

— Вот именно, — кивнул Демид.

— То есть, ты хочешь сказать… — Тимур застыл перед открывшейся ужасающей перспективой.

— Да, сынок. Я считаю, что пересадка уже состоялась. Потому они и активизировались. Ты, Полина и дети стали лишними.

— Думаю, вы правы, — Костя встал и принялся ходить по кабинету. — Нина много бы не получила. А вот при таком раскладе у Бориса появляется шанс прибрать рукам все активы Арсановых.

— Борис просрал бизнес, — согласно кивнул Демид, — а его Глебчик проигрался до трусов. Не вижу ни одной причины, которая могла бы их удержать.

— Костя, — хрипло проговорил Тимур, — нужно организовать обследование Нины.

— Хорошо, — остановился тот. — Что будем делать, если она… беременна?

Тимур посмотрел на отца, тот не сводил с него немигающего взгляда.

Перед глазами встала Полина — такая, какую он сегодня оставил в их спальне, когда уходил в офис. Сонная и залюбленная. У нее уже немного выступает живот — совсем чуть-чуть. И Тимур счастлив, что впервые его ребенок растет у него на глазах.

На днях они все вместе летят в Израиль, где будут оперировать Богдана. Соня уже готовится бегать с братом наперегонки. И они уже знают о малыше, Соня освободила ему целую полку для игрушек в их общей с Бодькой игровой комнате.

И все это подставить под удар?

— Ты знаешь, что делать, — медленно сказал он безопаснику. — Я не могу рисковать своей семьей. Если у Нины получилось, не представляю, как это переживет Полина. Она не должна знать ни об эмбрионе, ни о беременности. Если она есть… Пускай это будет на моей совести.

Костя кивнул. Демид промолчал, но Тимур ясно увидел, как в его глазах промелькнуло одобрение.

Это были самые тяжелые дни в жизни Тимура. Он не мог уснуть третью ночь подряд, на еду в принципе смотреть не хотелось. Пил кофе чашку за чашкой и чувствовал себя последним дерьмом.

Несколько раз порывался набрать Костю и остановить, но потом откладывал телефон и вливал в себя очередную порцию кофе.

Полине сказал, что у компании серьезные проблемы с налоговой, поэтому он до ночи сидит в офисе. А самому оставалось только молиться.

Он и молился. Как умел.

«Господи. Пусть только Нина не будет беременной. Пусть у меня начнется столетняя война с государственной налоговой службой в которой налоговики будут вечными победителями, но только чтобы она не успела…»

Видимо, его молитва была достаточно искренней и убедительной, потому что сработало. Костя приехал около десяти утра и когда ввалился к нему в кабинет, Тимур понял, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Ну что? — спросил сипло.

Безопасник уперся руками о стол и покачал головой. Арсанов закрыл руками лицо и шумно выдохнул. А затем принялся яростно растирать его ладонями.

— Это точно?

— Да. Она не беременна. Сегодня утром был осмотр, мне отзвонились, и я сразу поехал сюда.

— Значит, Широкшины сыграли на опережение?

— Нет. Просто Глеб долбодятел. Борис поручил ему найти киллера, и он все сделал через жопу. Поэтому дальше Борис взялся за дело сам.

— То есть, они оба в теме по самое нехочу?

Костя черкнул себя большим пальцем по подбородку, показывая, что да. Выше крыши.

Действительно можно выдыхать.

— А что с эмбрионом? Он в принципе существует?

— Это знает только Нина.

Тимур задумался. Конечно, всем было бы проще, если бы Нина сама все рассказала. Но вряд ли она станет изливать душу. А вот если предложить ей обмен…

— Костя, организуй мне встречу с Ниной. И чем скорее, тем лучше.

Она сильно изменилась за этот месяц. Осунулась, словно иссохла. Постарела.

Тимур смотрел на женщину, которая когда-то была его женой, которая выпила у него столько крови, и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Только бесконечную усталость и желание поскорее покончить с этим разговором.

— Здравствуй, Нина.

— Здравствуй, Тимур.

— Ты знаешь, зачем я здесь?

— Догадываюсь.

— Отлично. Тогда не будем долго развозить. Вот здесь расписаны условия, и, если ты их выполнишь, мои адвокаты сделают все, чтобы ты получила минимальный срок.

Нина взяла бумаги и принялась читать. Тимур подождал некоторое время и заговорил дальше.

— У вас больше нет денег ни на приличных киллеров, ни на нормальных адвокатов. Ты зря послушала отца и ввязалась в это дело, Нина. Теперь ты идешь по статье как соучастник в групповом преступлении по предварительному сговору. А по ней сидеть тебе долго, минимум пятнадцать лет. Ты выйдешь из тюрьмы немолодой и нездоровой женщиной. Тебе оно надо?

Нина облизала пересохшие губы и жадно взглянула на Тимура.

— Какие у меня гарантии?

— Мое слово, — ответил он. — Слово Арсанова.

— Что вы можете сделать?

Тимур не мог не отметить хватку бывшей жены. В любом состоянии и обстановке она умела быстро оценивать ситуацию.

— У тебя будет свой адвокат, толковый. Он докажет, что ты не участвовала в сговоре.

— Я согласна.

— Тогда подпиши договор. И отдай мне эмбрион. Если он есть.

Нина надолго уставилась в потолок. Затем резко опустила голову, схватила ручку и подписала.

— Он есть, Арсанов, — сказала, глядя ему в глаза. — Ты мне только скажи, как ты ее нашел? Я до сих пор в шоке. Как?

Тимур неторопливо взял договор, положил в папку и поднялся.

— Ты не поверишь, — ответил он, поправляя воротник рубашки. — Я и сам до сих пор не верю. Просто судьба.

Сегодня у нас с Тимуром годовщина свадьбы. Не той, которую потребовали от нас дети и родители. Сегодня ровно год с того дня, когда мы стали мужем и женой, и который закончился встречей с Ниной и моим обмороком. Ровно год, как мы узнали, что Соня с Богданом наши с Тимуром общие сын и дочь.

Дети хотели праздника. Пришлось им признаться, что у них скоро будет брат или сестра. Богдану предстояла операция, потом реабилитационный курс, так что было не до свадьбы.

На помощь пришла Анастасия Тагаева со своими фантастическими способностями устроить шикарный праздник в самые сжатые сроки. И на любой вкус.

Мы прооперировали Бодьку, операция прошла успешно. И как только наш сын смог ходить, мы устроили свадьбу.

Гостей было немного, только самые близкие. У меня живот, как и с Бодькой, был небольшим, поэтому даже получилось влезть в приличное платье. После ресторана детей увезли старшие Арсановы, а мы с Тимуром на выходные улетели в отель для молодоженов «Три звезды». Нам его подогнала Тагаева.

— Вы оттуда не захотите уезжать, — сказала она. — Алена Плохая* сумеет погрузить вас в сказку.

— А придется, — ответил Тимур. — Для молодоженов у нас с Полиной слишком много детей.

Мне приятны эти воспоминания, но маленький Данил не дает особо помечтать. Четыре месяца назад у нас с Тимуром родился сын, и имя ему выбирали брат с сестрой.

И для меня, и для Тимура время, пока мы его ждали, было особенным. Я нежилась в любви и внимании любимого мужчины, а Тимур, по его словам, кайфовал от того, что хотя бы один ребенок растет на его глазах.

Сегодня старшие дети остались с родителями, дед Демид уже увел их на прогулку. Это Тимур попросил. А мы с ним и с маленьким Данькой в люльке едем за город отмечать нашу годовщину.

Я сразу узнаю «Грин парк» и улыбаюсь. Тимур потом рассказал мне, как тщательно планировал это свидание, как рассчитывал количество бензина, и как тот удачно закончился достаточно далеко от отеля. А ведь я всерьез думала, что мы бросили его машину на трассе!

Впрочем, дождь тогда шел вполне настоящий и вовсе не запланированный.

Сегодня дождя нет, зато все та же любовь и желание сквозит в каждом взгляде, слове и жесте. Мы сидим в ресторане над озером, возле нас в коляске спит наш сын, и я даже не знаю, что должно случиться, чтобы я стала еще счастливее.

— Я кое-что хочу тебе показать, Полинка, — Тимур достает смартфон, и я с любопытством заглядываю ему через плечо. Он оборачивается. — Только обещай, что не будешь волноваться.

— Вот теперь я точно начну, — обещаю, а сама любуюсь его руками. И профилем. И плечами. Я в полном восторге от своего мужа и влюблена в него по уши.

— Посмотри сюда, — он разворачивает ко мне экран.

Я вижу кабинет неизвестного мне мобильного приложения. Там какие-то датчики. Температура. Дата. И наши с Тимуром данные.

— Что это? — мне передается серьезность Тимура.

— Это информация по нашей ячейке в хранилище криобанка «Крио центр».

Я молча смотрю на экран, а Тимур кликает на иконку, и я понимаю, что это онлайн-трансляция с видеокамеры наблюдения из какой-то лаборатории. Там много емкостей различной величины, соединенных шлангами и проводами. Муж увеличивает изображение.

— Это дьюары. Криогенные сосуды, — говорит Тимур. — Вот этот наш.

И до меня начинает медленно доходить. Я хватаюсь за руку мужа.

— Тимур. Только не говори, что это…

— Да, Полечка. Эмбрионов было три. Это третий. Точно наш, я проверил. Его увезла Нина, а по документам в «Эдельвейсе» провели утилизацию. На самом деле были утилизированы твои яйцеклетки.

Я не могу оторвать взгляд от экрана.

— Когда… — говорю хрипло, — когда ты его нашел?

— Через месяц после того, как арестовали Нину. Мы ее дожали. Она лечилась, хотела подсадить эмбрион себе. Ее отец и брат планировали убрать нас всех, чтобы потом выдать этого ребенка за моего единственного наследника.

Теперь я смотрю на Тимура с ужасом.

— И ты мне ничего не сказал?

— Мы с трудом додавили Нину, чтобы она призналась, где хранит эмбрион. Потом прошло немало времени, пока я оформлял документы на себя, пока делались анализы. Я не хотел, чтобы ты волновалась. Ты бы извела себя, Поля. Но теперь, когда все в наших руках, мы будем вместе с тобой решать, что с ним делать.

Забираю у него телефон и пожираю экран глазами.

— Как такое возможно, Тимур? Как так можно?

— Поля, он может так храниться десятилетиями. Я не могу единолично принимать решение, ты вряд ли бы мне это простила.

Он внимательно меня рассматривает, а потом обнимает и целует в висок, пока я не могу оторвать взгляд от экрана.

— Мы не должны решать прямо сейчас. У нас впереди годы. Если ты согласишься, мы можем воспользоваться услугами суррогатной матери. Мы можем… — он запинается, — его утилизировать…

— Нет, — прижимаю телефон к груди, вторую руку выставляю вперед, будто защищаясь.

Мой муж кивает с удовлетворением.

— Я так и знал. Предлагаю отложить это решение как минимум пока Данька не пойдет в школу. Согласна?

Смотрю на емкости как завороженная и постепенно успокаиваюсь. Мой муж прав. Мы можем не спешить с решением. Мы можем подождать, а пока жить нашу жизнь и растить наших детей.

Держу телефон в руках и прижимаюсь к широкой груди мужа.

— Согласна. С тобой, любимый, я на все согласна.

— Я тоже, — хмыкает муж и целует меня в макушку.

Герои книг «Двойная тайна для миллиардера» и «Три «Д» для миллиардера. Свадебный салон».

Героиня книги «Жестокая свадьба».

The best of the best — лучший из лучших (англ.).

Yes, of course — да, разумеется (англ.).

«Синухе, египтянин» (1945 г.) — исторический роман финского писателя Ми́ка То́йми Ва́лтари.