Саддам Хусейн со своей первой женой Саджидой и дочерью Халой

Рассказ Абу Али, повара Саддама Хусейна

Однажды президент Саддам Хусейн пригласил друзей на свою яхту. Взял парочку охранников, своего секретаря и меня, своего личного повара, и мы отправились в плавание по реке Тигр. Стояла хорошая погода – один из первых теплых вечеров той весны. Тогда Ирак не вел никаких войн, настроение у всех было прекрасное, и один из охранников, Салим, сообщил мне:

– Абу Али, присядь, сегодня у тебя выходной. Президент сказал, что сам будет для всех готовить. Он приготовит нам кюфту.

“Выходной…” Я улыбнулся, потому что знал: при Саддаме такого слова нет. А раз решено готовить кюфту, то я занялся подготовкой всего необходимого для гриля. Порубил говядину и баранину, смешал мясо в пропорции один к одному, добавил помидор, лук и петрушку. Положил фарш в холодильник, чтобы мясо хорошо держалось на шампуре. Приготовил миску для мытья рук, развел огонь, испек лепешки, сделал салат из помидоров и огурцов. И только тогда присел.

В Ираке каждый мужчина уверен, что знает, как правильно готовить мясо на гриле. Он возьмется жарить, даже если ничего в этом не смыслит. Так было и с Саддамом: то, что он готовил, гости ели из вежливости – президенту ведь не скажешь, что тебе не по вкусу приготовленная им еда!

Мне не нравилось, когда он брался за готовку. Но в тот раз я подумал: уж кюфту-то ничем не испортишь. Сначала распределяешь фарш тонким слоем по шампуру, прижимаешь пальцами, потом кладешь на несколько минут на решетку – и готово.

Яхта отчалила. Саддам с друзьями открыли бутылку виски, а Салим пришел на кухню за мясом и салатом.

Я сидел и ждал, что будет дальше.

Через полчаса снова явился Салим с тарелкой кюфты: “Президент и на тебя приготовил”. Я поблагодарил, сказав, что это очень любезно с его стороны, оторвал кусочек мяса, завернул в хлеб, попробовал… и вдруг мой рот как огнем обожгло!

– Воды, быстрее, воды! —

Я запил, но это не помогло.

– Еще глоток воды! —

Без толку. Мой рот горел огнем. Жгло щеки и десны, а из глаз потекли слезы.

Я ужаснулся. В моей голове мелькнула мысль: “Яд? Но почему? Зачем?! А может, кто-то хотел отравить Саддама, а еда досталась мне?!”

– Глоток воды!.. —

Я жив?

– Глоток воды… —

Жив… Все-таки это не яд…

Но тогда что он затеял?

Минут десять, а то и больше, я пытался запить горечь. Так я узнал о существовании соуса табаско.

Саддаму его кто-то подарил, а поскольку сам Саддам острое не любил, то решил шутки ради опробовать соус на друзьях и прислуге. Пока все мы метались по яхте и пытались запить вкус табаско водой, он сидел и смеялся.

Минут через двадцать вернулся Салим и спросил, понравилось ли мне угощение. Я страшно разозлился и выпалил: “Да если б я так мясо испортил, Саддам отвесил бы мне пинка под зад и велел вернуть за него деньги”.

Он правда иногда так делал: если ему не нравилась еда, он требовал вернуть за нее деньги. За мясо, за рис, за рыбу. Говорил: “Это никуда не годится. Плати пятьдесят динаров”.

Вот и я так сказал, но не ожидал, что Салим передаст мои слова президенту. Оказывается, Саддам поинтересовался, как отреагировал Абу Али, а Салим возьми да и брякни: “Он сказал, что приготовь он такое, президент отвесил бы ему пинка и потребовал вернуть деньги”. Это было сказано при всех гостях.

Саддам приказал меня привести.

Я испугался. Очень испугался. Я понятия не имел, как отреагирует Саддам. Его никто никогда не критиковал! Никто: ни министры, ни генералы, а уж тем более повар.

И я пошел. Я шел и злился на Салима за то, что он меня выдал, – и на себя за то, что так глупо вляпался. Саддам с друзьями сидели за столом, перед ними лежала кюфта и стояли открытые бутылки виски. Глаза у многих до сих пор были красные: видать, и им перепал табаско.

– Я слышал, тебе не понравилась моя кюфта, – серьезным тоном произнес Саддам.

Его друзья, телохранители, секретарь – все смотрели на меня.

С каждой секундой я все больше трясся от страха. Нельзя же было начать нахваливать его еду – все бы поняли, что я вру.

Я подумал о семье. Где-то теперь моя жена? Что делает? Вернулись ли дети из школы? Я не знал, чем все это кончится, но ничего хорошего не ждал.

– Тебе не нравится… – повторил Саддам.

И вдруг рассмеялся.

Он смеялся, и смеялся, и смеялся. Вслед за ним засмеялись все сидящие за столом.

А потом Саддам достал пятьдесят динаров, вручил их Салиму и сказал:

– Ты прав, Абу Али, вышло слишком остро. Возвращаю деньги за испорченное мясо. И приготовлю тебе еще одну кюфту, но уже без этого соуса. Идет?

Конечно.

И тогда он приготовил мне кюфту без табаско. На сей раз получилось очень вкусно, я же говорю: кюфту ничем не испортишь.

Широкие улицы: вдоль тротуаров сотни разбомбленных и не восстановленных домов, КПП на каждом втором перекрестке. Между ними снуют желтые, как канарейки, такси, потому что город твердо намерен не отставать от Нью-Йорка: каждое такси должно бить в глаза цветом спелых лимонов.

Здесь мой переводчик и гид Хасан, потратив почти два года на поиски, разыскал для меня последнего оставшегося в живых повара Саддама Хусейна. Повара зовут Абу Али. Много лет он опасался мести американцев, за то что готовил для одного из их заклятых врагов, и потому ни с кем не хотел говорить о диктаторе. Хасан уговаривал его на интервью целый год.

Наконец Абу Али согласился, но поставил условие: мы не будем гулять по городу, не будем вместе готовить, не сможем прийти к нему в гости, хотя я об этом просил. Мы просто закроемся на несколько дней в моем гостиничном номере, Абу Али расскажет мне все, что помнит, и на этом мы расстанемся.

– Он до сих пор боится, – объясняет Хасан и спешно добавляет, – но очень хочет помочь. Хороший человек.

И вот мы сидим и ждем Абу Али, а Хасан хвастается, что сопровождал журналистов из самых разных стран на самых разных фронтах самых разных иракских войн – начиная с вторжения американцев и гражданской войны и заканчивая войной с ИГИЛ (организация признана в России экстремистской и запрещена. – Прим. редд), – и за все это время ни один из них не получил ни царапины. Дабы я не стал бесславным исключением из этого списка, Хасан запрещает мне даже переходить на другую сторону улицы без сопровождения.

Я не очень ему верю: в двух шагах от моего отеля находится автомобильный салон “Ягуар”, чуть дальше – крупный торговый центр. Везде полно полиции и вооруженных до зубов охранников. Город кажется безопасным.

Но Хасан стоит на своем:

– Знаю-знаю, все дружелюбные и все тебе улыбаются. Только помни: один процент из них – плохие. Очень плохие. Для них одинокий журналист из Европы – легкая добыча. Ты никуда, и я повторяю: НИ-КУ-ДА – не ходишь без меня… Даже вдвоем мы никуда не едем без лицензированного такси.

И добавляет, что всего несколько лет назад здесь массово похищали иностранцев. Обычно их отпускали сразу после того, как нанявшая их фирма выплачивала выкуп. Но вернулись не все.

А я фрилансер. За меня даже заплатить некому.

Но природу не обманешь. Я не умею сидеть на месте, поэтому, как только Хасан уезжает к жене, я отправляюсь на вечернюю прогулку по окрестностям. Прохожу мимо нескольких мечетей, магазинов с одеждой, продавцов мазгуфа – местной разновидности карпа, которого запекают на огромных кострах. Захожу в местное кафе съесть мороженое. Болтаю с продавцом овец, которых он откармливает специально к окончанию Рамадана, священного месяца поста. Словом, веду себя так, как в любой другой стране, в любой другой поездке. А Хасан пусть не выдумывает.

Поздним вечером я возвращаюсь в отель и еще долго записываю впечатления от этой прогулки. Засыпаю далеко за полночь.

Через два часа меня будит страшный грохот. Мгновением позже раздается вой сирен. В моей гостинице отключают свет и интернет.

И только утром я узнаю, что в нескольких сотнях метров от моего отеля террорист-смертник убил более тридцати человек.

На следующий день Хасан опаздывает на два с лишним часа: после теракта во всем городе усилили полицейский контроль, в результате чего возникли страшные пробки. К счастью, опаздывает и Абу Али. Мы вдвоем ждем его в гостиничном фойе.

– Ужасно так жить. Никогда не знаешь, где и когда взорвется следующая бомба, – вздыхает мой проводник. – После свержения Саддама начался хаос. Многие бывшие офицеры армии и спецслужб примкнули к различным парамилитарным формированиям и в итоге оказались в ИГИЛ (организация признана в России экстремистской и запрещена. – Прим. ред.). Сегодня “Исламское государство” слабое, но всего год назад казалось, что оно вполне может угрожать даже Багдаду.

Во многие иракские города не поедешь. Я, например, хотел побывать в Тикрите, где вырос Саддам, но Хасан предупреждает: это очень опасно.

Абу Али, повар Саддама Хусейна, и автор книги

– Тебе понадобится проводник, который заплатит группировкам, контролирующим город, – объясняет он. – Но даже тогда могут возникнуть проблемы.

Нашу беседу прерывает приход Абу Али. Мы приветствуем друг друга по-иракски: поцелуем в обе щеки. Пиджак, под ним водолазка. Седые волосы, небольшой живот и потрясающе обаятельная улыбка. У меня мелькает мысль, что руки, которые я пожимаю, на протяжении многих лет кормили одного из главных диктаторов XX века. Но у нас нет времени на церемонии: Абу Али смущен, видно, что ему не по себе.

Он не хочет, чтобы кто-то увидел, как он дает интервью, или чтобы кто-то расспрашивал, кто он такой, раз с ним беседует иностранец. Поэтому мы берем большой кувшин свежевыжатого апельсинового сока, воду, пепельницу и закуски. Поднимаемся на лифте на третий этаж, в номере задергиваем шторы. Я включаю диктофон.

Абу Али:

Я родился в городе Эль-Хилла, неподалеку от развалин древнего Вавилона, но когда я немного подрос, родители перебрались в Багдад. Отец открыл здесь продуктовую лавку, а один из его братьев, Аббас, – ресторан. От нашего дома до этого ресторана было рукой подать, поэтому я заглядывал туда чуть ли не каждый день. Мне нравилось это место, и когда мне исполнилось пятнадцать или шестнадцать лет, я спросил Аббаса, не возьмет ли он меня на работу.

Аббас отправил меня на кухню к кастрюлям. Я учился готовить самые типичные иракские блюда: шиш-кебаб, долму, пачу. Шиш – это куски мяса, маринованные в чесноке и других приправах. Их жарят на открытом огне и подают с рисом или на лепешке. Кубба – суп с фрикадельками из мяса, помидоров и булгура. Долма – начинка из мясного фарша с рисом, завернутая в виноградные листья.

Пача – очень редкое блюдо: суп из бараньей головы, бараньих ног и рубца. Каждый из ингредиентов варится отдельно. Перед готовкой все нужно тщательно промыть, а при варке постоянно снимать с поверхности жир и пену. Из рубца делаешь кармашки и кладешь в них мелко порубленные кусочки мяса. Пачу готовят на очень медленном огне почти без приправ, разве что можешь добавить немного перца, соли, лимонного сока и уксуса. Под конец смешиваешь все три бульона, добавляешь кармашки с мясом. Главный деликатес – это глаза.

Готовил я вполне сносно. Клиенты меня любили, а я любил свою работу. Но через несколько лет я уже понимал, что ничему новому у Аббаса не научусь. Зарабатывать больше тоже не буду, а я в ту пору был молод и хотел купить автомобиль. Пришлось искать другую работу.

В газете я прочитал, что Baghdad Medical Centre, крупнейшая в городе больница, набирает поваров, и пришел на собеседование. Мне задали один-единственный вопрос: смогу ли я приготовить рис на триста человек.

Шиш-кебаб – одно из типичных иракских блюд

Смогу ли я? Да я последние несколько лет только этим и занимаюсь!

Меня взяли. Машину я в итоге купил, но через пару лет снова заскучал и начал подыскивать что-то другое. Я нашел хорошо оплачиваемое место в пятизвездочном отеле. Вот-вот должен был приступить к работе, как вдруг обо мне вспомнила армия, и вместо отеля я оказался в Эрбиле, городе на севере Ирака, где живут одни курды. Там как раз шло восстание Муллы Мустафы[4], одного из главных курдских лидеров.

Вместо того чтобы работать в отеле, я отправился на войну.

Бои с курдами шли в основном в горах. Мне выдали автомат – и вперед. Радости я не испытывал: мне было всего двадцать с небольшим, курды мне ничего не сделали, и я уж точно не хотел погибнуть, воюя с ними.

Тогда я признался офицеру, что в Багдаде работал поваром и что готовить у меня получается гораздо лучше, чем стрелять. Солдат тысячи, а хороших поваров – единицы. Офицер переговорил с другим офицером, тот еще с кем-то, и вдруг выяснилось, что один из командиров, Мохаммед Марай, жалуется на еду. У него не было своего повара, и ему готовил адъютант.

Марай приказал мне немедленно прибыть к нему на фронт. Там начались серьезные проблемы со снабжением – крестьяне ушли из деревень, и брать еду было неоткуда.

Так что пока наши солдаты сражались с курдами, я каждый день садился в машину и ехал в Эрбиль (два часа в одну сторону), потому что только там удавалось купить какие-нибудь продукты. Это было очень опасно, ведь в любой момент меня могли застрелить курды.

Приготовить что-то вкусное на полевой кухне было почти невозможно. Я промучился несколько недель, пока не решился спросить у Марай, нельзя ли мне жить в Эрбиле. Там я мог бы готовить нормальную еду на нормальной кухне, а потом привозить ее на фронт.

Марай согласился, что это разумная идея.

Тогда я перебрался в Эрбиль и каждый день ездил с водителем туда и обратно. Я наливал Марай суп, накладывал салат, подогревал мясо, садился у входа в палатку, а над моей головой то и дело пролетали пули. Боялся ли я? Нет. Ты привыкаешь, что в любой момент можешь умереть, и думаешь о том, где раздобыть курицу или рыбу для следующего обеда, а не о смерти.

Абу Али (в центре, внизу) с другими поварами в Багдадском медицинском центре. Ирак, 1970-е

Но в один прекрасный день моя служба в армии закончилась. Я попрощался с Марай и товарищами, после чего меня на военном автомобиле отвезли в Мосул. Оттуда поездом я вернулся в Багдад. Вот так просто: сел на поезд и вернулся с войны домой. Необычный опыт. Много лет спустя, уже работая на Саддама, я не переставал удивляться тому, что мы садимся в машину в безопасном Багдаде, а через несколько часов оказываемся на войне, где гибнут люди.

К сожалению, должность в гостинице меня не дождалась. Но один из адъютантов Маран подсказал, что если я хочу работать в хорошем отеле, то мне лучше обратиться в Министерство туризма: “Они устраивают поваров в правительственные гостиницы по всей стране”. Он назвал фамилию своего знакомого, который мог бы мне помочь.

Вот так через два месяца после войны я попал в один из правительственных дворцов, Дворец мира, на специальные курсы для поваров.

Наварин — это блюдо из баранины с помидорами черри и сваренным в бульоне картофелем. Очень вкусно. До сих пор помню, как нам его показал один из преподавателей. Для меня это стало настоящим открытием: баранину, любимое мясо иракцев, можно приготовить так, как я и не подозревал.

Преподавали нам двое: Джон из Англии и Салах из Ливана. Джон рассказывал нам все о мясе и европейской кухне, а Салах – о десертах и кухне арабской. Мы делали куриный рулет, шоколадный мусс, бисквитный пирог, французский киш.

Я окончил курсы с самой высокой оценкой среди всех учеников, и мои наставники не стали устраивать меня в какой-нибудь отель, о чем я мечтал, а решили, что мне лучше остаться в школе. Мне поручили вводные занятия для новых учащихся. Помимо этого, я работал поваром в Министерстве туризма.

В конце концов я вошел в число лучших поваров Ирака. Мы кормили все официальные делегации: министров, глав парламентов, президентов, королей. Тогда в Ирак прибыл с визитом король Иордании, а вскоре после этого – король Марокко. Я сильно нервничал, потому что прежде готовил в больнице, на фронте и в ресторане моего дяди Аббаса. Смел ли я мечтать, что однажды буду готовить для королей?

Но часто я даже не знал, для кого именно готовлю. В этом повара похожи на солдат: лучше поменьше думать и побыстрее выполнять приказы.

Как-то раз мы с товарищем – его звали Ниса – получили необычное задание: начальство велело нам приготовить самый красивый торт, на какой мы только способны. Мы трудились над ним два дня и две ночи. Бисквитные коржи с помощью крема выложили в квадрат со стороной в два метра. Потом вытянули конструкцию на три метра вверх. На этой платформе установили древнюю Месопотамию: из бисквитных коржей вырезали руины, из марципана сделали реки, а из фруктов – деревья, пальмы и животных. Верхушку украсили цветком миндаля, а в центре пустили водопад из кокосовой стружки.

Через два дня мы увидели наш торт по телевизору. Его своими руками резал президент Саддам Хусейн. Торт предназначался ему на день рождения.

Когда мы в очередной раз ждем Абу Али, Хасан убивает время, рассказывая мне об инопланетянах:

– Можешь смеяться, я уже привык, что люди мне не верят. Но они правда существуют. И правда нами интересуются – прилетают сюда за нами наблюдать. Я один из немногих, кто их видит. На каждом поле битвы, где мне довелось побывать, я видел, как они стоят в сторонке и смотрят, что мы делаем.

– Они дружелюбные? – я полон скептицизма, но надо же хоть что-нибудь спросить. Ни о чем не спросить того, кто секунду назад признался тебе, что почти каждый день видит летающие тарелки, – вопиющая бестактность.

– Да. Они знают, что я их вижу. Несколько раз они даже спасли мне жизнь. Они нам сочувствуют и не хотят, чтобы мы гибли и убивали друг друга.

В моем мозгу проносится мысль, что можно написать отличный рассказ о мужчине, который видел так много зла, что захотел как-то упорядочить все это в своей голове и начал видеть пришельцев. Через минуту меня уже одолевают сомнения: а вдруг он и правда их видит, и только я со своим дурацким рационализмом не хочу ему верить? Впредь я поддакиваю, что бы Хасан ни сказал.

Но я здесь не ради пришельцев. И поэтому прошу:

– Расскажи мне что-нибудь о Саддаме.

– Тот еще мерзавец, – качает головой мой проводник. – Он родился под Тикритом, а это всегда был город воров и контрабандистов. Там всегда гордились тем, что в их городе родился Саладин[5], великий вождь арабов. Саддам воспитывался на его культе и, видимо, возомнил себя следующим лидером исламского мира. Может, потому-то он и кончил так, как кончил: что бы ни случалось, Саддам верил, что его направляет Аллах. Так или иначе, он сделал головокружительную карьеру. Отец бросил мать Саддама, когда та была в положении. В иракской деревне, где до сих пор царят средневековые нравы, ей с сыном наверняка жилось очень тяжело.

Биографы бывшего президента Ирака согласились бы с Хасаном: с самых первых дней жизни Саддаму приходилось быть сильнее всех. Его мать, Сабха, после развода связалась с мужчиной по прозвищу Лжец: он утверждал, будто совершил паломничество в Мекку, хотя все знали, что это неправда. Лишних денег у Лжеца не водилось (всего имущества – осел да две-три овцы), и он решил, что сын жены поможет ему разбогатеть. Вместо того чтобы отправить мальчика в школу, он велел ему воровать. Один из биографов Хусейна пишет: “Одни говорят, что Саддам воровал кур и яйца, чтобы прокормить семью (точнее, отчима. – В. Ш.), другие – что он продавал арбузы пассажирам поезда Мосул – Багдад, который останавливался в Тикрите”[6].

К тому же Лжец постоянно унижал мальчика, заставлял его танцевать и бил из-за малейшей провинности.

Скорее всего, Саддам окончил бы свою жизнь мелким воришкой, если бы не его дядя, Хейраллах Тульфах. Этот образованный и увлеченный политикой мужчина из Тикрита забрал юного Саддама к себе, хотя у него самого было много детей. Именно у дяди мальчик узнал, что существует жизнь за пределами иракской деревни. И хотя его новый опекун широтой взглядов не отличался – он симпатизировал нацистам и написал брошюрку под названием “Три вещи, которых Богу не следовало создавать: персы, евреи и мухи”, – тем не менее именно он пробудил в Саддаме интерес к миру.

Через несколько лет дядю арестовали за участие в антиправительственном заговоре и Саддаму пришлось вернуться к матери и отчиму, однако детей Хейраллаха Тульфаха, прежде всего его сына Аднана, он считал своими ближайшими друзьями. Дядя показал ему, что такое настоящая семья.

Саддам много лет отвечал ему за это благодарностью.

Все началось незаметно.

Один из официантов по имени Шаи Джухани сказал, что мне нужно явиться во дворец на окраине города, неподалеку от аэропорта. Мол, там для меня есть какая-то подработка.

Я не придал этому особого значения, ведь в министерстве у меня постоянно случались дополнительные заказы. То приезжал какой-нибудь иностранный министр, то целая делегация, то нужно было приготовить сладости на чей-нибудь день рождения. Поэтому я поехал, не слишком задумываясь о том, что от меня потребуют на сей раз. Кто-то впустил меня в ворота, кто-то проверил, нет ли у меня оружия. На месте меня встретил человек, представившийся Камелем Ханной. Он пожал мне руку и сказал:

– Абу Али, ты должен знать, что я работаю в охране президента Саддама Хусейна. Сейчас я отведу тебя к нему.

– Что-что? – я решил, что это шутка.

– Сейчас я отведу тебя к президенту Саддаму Хусейну, – повторил он совершенно серьезно. – Все, что произойдет, все, что скажет президент, – это тайна.

Я не верил своим ушам. Я проработал в министерстве несколько лет, но не знал никого, кто готовил для нашего президента. Почему вдруг я? Я понятия не имел.

Мне пришлось подписать бумагу, что я не имею права никому рассказывать об увиденном в доме Саддама. Там было написано, что если я нарушу слово, меня ждет смертная казнь через повешение.

Все случилось молниеносно. Не прошло и десяти минут с моего появления во дворце, как я уже стоял перед Саддамом.

Я начал увязывать факты. За полгода до этого начальство попросило меня написать автобиографию, указав в ней всех, с кем я работал, и фамилии членов моей семьи. Мне пришлось принести из полиции справку о несудимости. К отцу и Аббасу приходили полицейские и расспрашивали обо мне. Каков я? Не напиваюсь ли, не устраиваю ли беспорядков и драк? Не было ли у меня контактов с иностранцами, курдами, религиозными радикалами или проблем с законом? И наконец, не жаловался ли кто-либо из клиентов на то, что я его отравил? Они побывали и в больнице. Беседовали и с моими друзьями.

Тогда мне казалось, что это нормально: раз я готовлю для королей, то им необходимо знать такие вещи, чтобы потом вдруг не выяснилось, что я сумасшедший.

Но уже тогда меня готовили в повара Саддама. Приготовления заняли много месяцев, а я ничего не подозревал. Саддам любил заставать людей врасплох: благодаря этому он получал преимущество.

Однако в тот день я ничего еще не знал. Я просто неожиданно оказался перед президентом, и тот взглянул на меня:

– Ты Абу Али?

– Да, господин президент, – пробормотал я.

– Прекрасно. Приготовь мне тикку.

Я поклонился и отправился на кухню.

Со мной пошел Камель Ханна. Оказалось, его отец тоже был поваром Саддама; тогда он еще работал, но собирался выйти на пенсию. Именно его мне и предстояло заменить. Правда, это должно было случиться только через несколько месяцев, но другой повар президента заболел, и Ханна, успевший все обо мне разузнать, решил ускорить мое трудоустройство.

Он пробыл со мной все время, рассказывая мне об этом месте и о работе у Саддама, а я готовил тикку: режешь мясо на кусочки, солишь, перчишь, надеваешь, как шашлычки, на шампуры и кладешь на мангал. К тикке я приготовил салат из помидоров и огурцов. Через полчаса все было готово, и Камель отнес еду Саддаму. Еще через двадцать минут он вернулся и объявил:

– Тебя зовет президент.

Повару всегда очень неловко разговаривать с кем-то, кто только что ел приготовленную им еду. А если этот кто-то – президент страны? Неловко вдвойне.

Но Саддам остался доволен.

– Спасибо, Абу Али, спасибо. Ты и правда очень хороший повар, – похвалил он меня, хотя тикка – блюдо несложное.

Он вручил мне конверт, где было пятьдесят динаров. На сегодняшние деньги это примерно сто пятьдесят долларов.

– Надеюсь, ты согласишься на меня работать? – добавил он.

Я поклонился и без колебаний ответил:

– Конечно, господин президент.

Разве мог я отказать Саддаму? Не знаю, я предпочел не испытывать судьбу.

Вот так вместо отеля моей мечты я оказался на президентской кухне.

Место, где жил Хусейн, мы называли фермой. В те годы полным ходом шло строительство резиденции, но время роскошных дворцов еще не настало. Это была огромная территория, а на ней настоящая ферма: люди из Тикрита выращивали там кур, коз, овец и коров. Мясник Зияд и четверо его помощников каждый день резали барашка и нескольких цыплят, чтобы у нас всегда было свежее мясо. Там росли финиковые пальмы, был еще огород с овощами и озерцо, в котором ловили рыбу, когда Саддаму хотелось мазгуфа на гриле. Он обожал это блюдо.

Это было очень приятное место.

Поваров было шестеро – самая маленькая команда, в которой мне на тот момент доводилось работать. К тому же двое постоянно обслуживали жену Саддама, Саджиду, дочь его дяди Хейраллаха Тульфаха. Одного из них звали Шакир, и он заведовал кухней при предыдущем президенте, аль-Бакре[7]. Саддам его не уволил, но, видимо, не вполне ему доверял, поэтому Шакира вместе со вторым поваром, Хабибом, приставили к первой леди. Я видел их раз в несколько недель.

У Саджиды была своя собственная резиденция. Она подозревала мужа в любовных связях на стороне, но, поскольку он целыми днями работал и почти не появлялся дома, ничего не могла доказать. На всякий случай она все время ходила обиженная и при любой возможности ездила по миру и устраивала грандиозный шопинг.

Четверо остальных поваров, в том числе и я, работали в две смены: день работаем, день отдыхаем. В одну смену со мной готовил Маркус Иса, христианин из Курдистана. К нам частенько захаживал Камель Ханна, который явно проникся ко мне симпатией. От них-то я и узнал, что пятьдесят динаров, полученные мною за тикку, не случайность. Когда Саддам бывал в хорошем настроении, то хотел сделать приятное всем и раздавал деньги направо и налево. Ты в такой день приготовил что-то, что ему понравилось? Получи подарок.

Чаевые мы с Маркусом делили по справедливости, пополам. Если я что-то получал, то половину отдавал напарнику. И он поступал так же.

Работа на Саддама во многом заключалась в том, чтобы почувствовать, когда у него хороший день, и тогда приготовить что-нибудь, что он особенно любит, а в другие дни просто не стоять у него на пути. Нет, я не боялся, что он причинит мне зло. Но если в плохой день ему что-то не нравилось, он мог потребовать вернуть деньги за мясо или рыбу в кассу администрации. Такое случалось много раз. К примеру, он решал, что еда пересолена и вызывал меня к себе:

– Абу Али, кто, черт возьми, кладет столько соли в тикку? – спрашивал он.

Или в омлет, или в суп из бамии, один из его самых любимых, – неважно, в какое блюдо. И вот он спрашивает про соль, но не успеваю я ответить, как он в гневе кричит:

– Ты мне деньги за это вернешь! Камель, проследи, чтобы он заплатил пятьдесят динаров.

Чаще всего он был неправ, просто цеплялся к нам, если у него случался плохой день. Но платить мне все же приходилось. Мы даже шутили с Маркусом на эту тему. Когда в кухне раздавался звонок, что кто-то из нас должен явиться к президенту, Маркус, прежде чем поднять трубку, кричал: “Пятьдесят дин-а-аров!”

Но через несколько дней настроение у Саддама улучшалось, он вспоминал, что урезал мне зарплату, и говорил Камелю Ханне:

– Сегодня наш Абу Али приготовил превосходный суп из чечевицы. Посолил ровно столько, сколько нужно. Отдай ему то, что недавно забрал, и добавь еще пятьдесят.

Супы могли вообще ничем не отличаться, но такой уж был Саддам. Никогда нельзя было угадать, чего от него ждать. То отнимет, то отдаст. Под конец месяца я всегда оставался в плюсе, получив больше денег.

Два раза в год нам выдавали комплект новой одежды, сшитой специально для нас в Италии: поварскую униформу – фартуки, колпаки, – а также по два костюма-тройки. Иногда Саддам брал нас с собой за границу, и мы должны были хорошо выглядеть. Раз в год во дворец приезжал портной из Италии и снимал мерку со всех, кто работал с Саддамом. Потом нам шили одежду в его ателье и присылали в Ирак самолетом.

А раз в год – сейчас ты мне обзавидуешься! – Саддам покупал каждому из нас новый автомобиль. Все время разный: у меня был и “мицубиси”, и “вольво”, и “шевроле се-лебрити”. В этот день администрация забирала у нас ключи от старых машин и выдавала ключи от новых. Никто ничего не спрашивал: ты просто приходил на работу, а когда уходил, в гараже уже стояла новенькая тачка.

Чтобы лучше понять времена Саддама, я встречаюсь с Хассаном Ясином, проживающим в Стамбуле врачом родом из Ирака. Мы садимся за столик в одном из кафе на знаменитой улице Независимости, а Ясин показывает мне фотографию, на которой он семилетним пареньком вручает Саддаму цветы.

– Он прибыл с визитом в нашу школу, – вспоминает Ясин. – Мама работала заместителем директора. Это было важное событие, я целую неделю не спал. Тогда я еще не так много о нем знал: он был для меня дяденькой из телевизора и с бумажных купюр.

Через несколько лет мама Ясина навлекла на себя гнев людей Саддама тем, что в частной беседе критиковала войну с Кувейтом. Дальний родственник, офицер спецслужб, предупредил ее о возможном аресте, и тогда она взяла двух своих сыновей, самые необходимые вещи и, не медля ни минуты, уехала в Турцию. Они бежали втайне от ее мужа, члена партии “Баас” и ярого поклонника Саддама.

– Отца я больше не видел, – говорит Ясин. – Его подозревали в том, что он знал о нашем бегстве. Говорят, он начал пить. Через несколько месяцев он погиб, по официальной версии, в автомобильной аварии, но, думаю, его убили иракские спецслужбы.

– А как вы считаете, почему Саддам поднялся так высоко?

У Ясина есть готовое объяснение:

– Он был безжалостный. Он равнялся на Сталина и любил перечитывать его биографию. Думал как шахматист – на несколько ходов вперед – и, придя в политику, не сделал ни шага назад.

Саддам прославился и своей жестокостью. Партия “Баас” поставила его во главе аппарата безопасности. Он отвечал за пытки политических противников и за чистки внутри самой партии. Биографы пишут, что он бил заключенных резиновым шлангом, наполненным камнями, или вставлял им в задний проход стеклянную бутылку и разбивал ее ударами ноги.

– Мой отец всегда отзывался о спецслужбах Саддама с большим уважением, – говорит Хассан Ясин.

Тайная полиция, созданная диктатором, называлась “Джихаз аль-Ханин”, “Орудие тоски”. Всех ее членов набирали из ат-Тикрити, клана Саддама.

– Так он обеспечивал себе их преданность, – объясняет мой собеседник. – Клан в Ираке – это святое. Саддам занимался пытками, но в то же время исподволь укреплял свое положение в партии. Этому он тоже научился у Сталина: тот сумел незаметно сосредоточить власть в своих руках.

Многих поразило, что после смерти Ленина Сталин оказался сильнее Троцкого. Саддам выбрал похожую тактику. Когда все поняли, каким влиянием он обладает, было слишком поздно, чтобы ему помешать.

В 1968 году партия “Баас” во второй раз за свою историю пришла к власти. Президентом стал дальний родственник Саддама, Ахмед Хасан аль-Бакр. Саддам, которому на тот момент было чуть больше тридцати, стал вице-президентом Ирака. Все это время он отвечал за чистки: в 1969 году по его приказу были убиты десятки иракских евреев. В том же году армия жестоко расправилась с курдами (видимо, именно тогда служил в армии Абу Али, будущий повар Саддама).

В 1970–1972 годах Саддам боролся с шиитами.

В 1974 году чистки затронули коммунистов и других врагов партии “Баас”– настоящих и мнимых.

Саддам не только убивал и пытал. Он придумал девиз: “Полные животы не устраивают революций” и размышлял, как наполнить животы иракцев, чтобы им не захотелось свергнуть “Баас”. В итоге он решил национализировать всю иракскую нефть: с тех пор деньги от ее добычи шли не западным концернам, как раньше, а в карман каждого иракца. – Больной диабетом президент Ахмед Хасан аль-Бакр был уже просто марионеткой, – говорит Хассан Ясин.

В 1977 году Саддам сменил всю армейскую верхушку на своих сторонников.

Полную власть он получил двумя годами позже.

Работать на Саддама я начал во время войны с Ираном. Мы часто бывали на фронте. Саддам ездил на обычном военном автомобиле, а если хотел заночевать где-то неподалеку от фронта, спал в автокемпере. Никакой роскоши не было и в помине.

Эти поездки напоминали мне о временах, когда я сам служил в армии. Утром я приходил на работу, а кто-то – чаще всего это был Камель Ханна – говорил мне: “Собирайся, едем на войну”. И я собирался. Если до отъезда оставался час или больше, я кое-что готовил впрок, чтобы меньше дел оставалось на потом. Там приходилось кашеварить на полевой кухне, а это гораздо сложнее. Вот почему я старался хотя бы рис сварить заранее.

Мы ехали, потом выходили из машин; Саддам отправлялся к солдатам, а я разворачивал полевую кухню и заканчивал начатое. Или разводил огонь, чтобы приготовить на нем тикку, кюфту или рыбу.

Президент хотел показать, как он заботится о своих солдатах: так заботится, что сам готовит им еду. У нас была кастрюля риса, сваренного мною заранее. Мы разворачивали кухню, и ему нужно было просто довести рис до готовности, а затем полить его соусом, тоже моего приготовления. Но Саддам то с офицером каким-нибудь заболтается, то фотографам чересчур долго позирует (он очень любил сниматься), и рис частенько пригорал. Или он что-то говорил, увлекался и высыпал в кастрюлю целый килограмм соли. А потом этот пригоревший или пересоленный рис накладывал солдатам. Им приходилось давиться и есть, ведь для них готовил сам президент.

У нас для таких поездок была специальная кастрюля: большая, с очень толстым дном, чтобы рис не пригорал, но даже ее приходилось регулярно менять.

Если Саддам ехал на передовую, меня высаживали за несколько километров, и я готовил там. Покончив с готовкой, я снова, как в армии, привозил еду на машине.

Бывало опасно. Однажды Саддам отправился с визитом в подразделение, которое несколькими часами ранее выиграло бой. Внезапно иранцы начали контратаку. Хомейни внушил им, что тот, кто погибнет на войне, сразу попадет на небеса, даже если в Аллаха раньше не верил, даже если вообще не соблюдал законы ислама. И они нападали с невероятной яростью, потому что обозлились на Ирак и поверили, что каждый, кто погибнет на поле боя, окажется в раю. Они кричали и бежали вслепую.

Всех нас охватила паника. Половина солдат открыла огонь, но другая половина (и среди них – стыдно признаться – был я) обратилась в бегство. Я бросил кастрюлю и побежал, будучи уверен, что нас всех перестреляют.

Сегодня о Саддаме разное говорят. Например, говорят, что он был трусливый; что сам никогда не участвовал ни в одной войне, только посылал туда других.

Но я видел Саддама в ситуации, когда все, включая меня, побежали.

А он нет.

Когда опасность миновала, я вернулся с опущенной головой. Саддам стоял на том же месте, где я видел его в последний раз, и обсуждал ситуацию с солдатами. Он даже не взглянул на меня и других убежавших солдат. Вроде бы кого-то из них потом расстреляли. Не знаю, правда ли это. У меня никаких проблем не возникло. Я поставил кастрюлю на место; огонь еще теплился, но весь рис лежал на земле. Пришлось мне готовить все заново.

Я рассказал Маркусу о случившемся, а он пожал плечами: “Ты очень правильно поступил, Абу Али. Ты здесь не для того, чтобы спасать президента. Для этого у него есть телохранители. Наше дело – готовка. Если бы ты вздумал сделать что-то другое, то мог бы что-нибудь испортить”.

И он был прав.

Почти сразу после того, как я стал работать на президента, я познакомился с его женой Саджидой. Я уже говорил, что они постоянно ссорились, и Саджида старалась его избегать. Но Саддам хотел, чтобы я научился готовить его любимый суп – рыбный суп по-тикритски. Саджида делала точно такой, как был в их детстве, в ее родном доме.

И вот она приехала на ферму, сказала, что нужно подготовить, а потом пришла на кухню, и мы вместе встали к плите.

Это необычный суп, его знают только выходцы из Тикрита; ни до, ни после я такого больше не пробовал. Саддам называл его воровским рыбным супом, якобы его готовили тикритские воры. Берешь самую жирную рыбу, лучше всего гаттана, но знаю, что можно попробовать приготовить его и из других сортов – лосося или карпа.

Рыбу нужно нарезать на двухсантиметровые куски, а затем обвалять в муке. На дно кастрюли кладешь лук и наливаешь немного растительного масла. Лук обжариваешь, потом выкладываешь на него первый слой рыбы. Посыпаешь петрушкой. Сверху кладешь слой помидоров. Потом слой кураги. Потом снова помидоры. Снова рыбу. Миндаль. Снова рыбу.

Слои выкладываешь как угодно, важно только, чтобы лук оказался на самом дне. И чтобы в супе был чеснок, петрушка, миндаль, курага и помидоры. Можно еще добавить немного изюма.

Сначала ждешь, пока из рыбы и овощей выйдет вся вода. Когда услышишь шкварчание, значит, вода уже выпарилась. Тогда заливаешь все кипятком, пока не скроется самый верхний слой.

Затем варишь все еще минут пятнадцать-двадцать. В самом конце варки можешь добавить немного куркумы.

Вот такой суп научила меня готовить Саджида.

Сегодня, помимо нее, я единственный человек на свете, который умеет готовить его так, как любил Саддам Хусейн.

Теперь ты третий.

Все главные телохранители и чиновники Саддама были родом из Тикрита. Даже люди, занимавшиеся закупками для дворцов; даже танцевальный ансамбль, который он иногда брал с собой в поездки по городам Ирака – все они были родом из Тикрита, а большинство из них так или иначе состояли с Саддамом в родстве.

Помимо ат-Тикрити Саддам доверял еще христианам. Поэтому на кухне, кроме меня, работали одни христиане, в основном с севера Ирака, из Курдистана. Из всех, кто готовил для Саддама Хусейна, я был единственным мусульманином, причем никак не связанным с Тикритом. Видимо, я действительно неплохой повар, потому что других причин взять меня туда на работу я не вижу. Все эти ат-Тикрити были плохие люди. Помню его охранников: Хабиба, Саада, Насера, Абдуллу, Рафата, Ахмеда, Исму, Хаджи, Акрама, Салима. Помню секретаря Абд Ахмуда. Ни с кем из них мне не хотелось бы встретиться в темном переулке.

У охраны была своя кухня. Мы называли ее “четырнадцатая”, потому что по такому номеру звонили их поварам. Но иногда они просили нас что-нибудь для них приготовить.

Приходилось им отказывать. Повар президента – это повар президента. Меня наняли готовить для главы государства, для его семьи и гостей, а не для охраны или кого-то из прислуги. Ты ведь не носишь трусы президента, не носишь его ботинки, не ездишь на его машине, вот и не ешь еду, приготовленную его поваром. Такие были правила, хотя иногда они все равно выпрашивали у меня что-нибудь вкусненькое. Мол, они никому не скажут, а мы должны друг другу помогать.

Но я стоял на своем. Правила есть правила.

Тогда они злились и ругались, и я видел, что с этими людьми лучше не связываться и доверять им тоже не стоит.

Сыновья Саддама, Удей и Кусей, тоже были страшные люди, особенно Удей. Однажды он ехал по городу на машине, и ему приглянулась девушка, которая шла за руку с солдатом. Он остановился, затащил девушку в машину, а солдата забрали его телохранители. Удей сделал с этой девушкой, что хотел, а она после этого покончила с собой. Ее жениха застрелили.

Удей мог убить голыми руками. Если кто-то из обслуги делал что-то, что ему не нравилось, он лично избивал несчастного, чаще всего металлической палкой по стопам. Это случилось и с одним из поваров, которого я знал: Удею не понравилось приготовленное им блюдо, и он избил его до потери сознания.

Оба сына Хусейна часто бывали в нашем дворце. При каждой встрече Удей смотрел на меня так, что я знал: если бы нас не защищал его отец, он убил бы нас всех.

Из всего клана ат-Тикрити единственным хорошим человеком был сам Саддам. Не знаю, как ему удалось остаться таким среди них.

Несколько дней Абу Али будет занят, поэтому я собираюсь с духом и отправляюсь на юг Ирака. Моего проводника зовут Саиф. Он родом из окрестностей Басры, ему двадцать лет, у него модная бородка, еще более модная стрижка, он работает татуировщиком и выглядит как настоящий багдадский хипстер, хотя, если спросить его об этом в лоб, он, как и любой хипстер, начнет возмущенно отпираться.

– Ну да, в Багдаде иногда взрываются бомбы, – говорит он, – но на юге безопасно. Ничего с нами не случится. У меня была девушка в Басре, и я к ней два раза в неделю ездил.

Даже всегда осторожный Хасан говорит, что на юге мы и правда будем в безопасности.

А значит, в путь!

Желтое коллективное такси везет нас из Багдада в ЭльХиллу – город, где родился повар Абу Али и где можно увидеть руины древнего Вавилона. На водителе серый свитер и черная куртка из кожзама. В Ираке зима, на улице чуть меньше пятнадцати градусов, и все здесь постоянно мерзнут.

– Чем он занимается? – интересуется у Саифа водитель, выплевывая в окно шелуху от семечек.

Саиф объясняет, что я беру интервью у повара Саддама Хусейна и хочу посмотреть, как выглядит Ирак после его свержения и военных действий.

– Скажи ему, что я жду, когда придет новый Саддам, – водитель снова сплевывает в окно. – Надеюсь, доживу, – добавляет он, а двое других пассажиров одобрительно кивают.

– Почему? – удивляюсь я.

– Да будь он жив, никакого Айсис-Срайсис бы не было.

Видимо, он имеет в виду ISIS, то есть ИГИЛ (организация признана в России экстремистской и запрещена. – Прим. ред.), так называемое “Исламское государство”. На момент нашей беседы подконтрольная ему территория начинается примерно в 200 километрах от нас.

– При Саддаме любой негодяй сразу отправлялся за решетку. Такого бардака, как сейчас, не было. Но когда он был жив, все говорили, что он посылает нас воевать, а сам строит себе дворцы. Я тоже был на войне с Ираном. Мне тогда было всего восемнадцать. Мне даже ладонь прострелили.

И водитель показывает шрам: вот здесь пуля вошла, а вот здесь вышла. Чтобы мы могли как следует шрам разглядеть, он на секунду выпускает из рук руль, что на скорости сто километров в час кажется несколько рискованным. К счастью, через мгновение он перехватывает руль другой рукой.

Я пытаюсь возражать. Ведь в книгах и газетах я читал, что Саддам был жестоким диктатором, что он убивал и пытал иракцев. Но водитель машет рукой и снова сплевывает в окно, словно подчеркивая, что беседа со мной не имеет смысла.

На помощь ему приходят два других пассажира, обоим за шестьдесят.

– Когда я был мальчиком и правил Саддам, половина девушек в Багдаде ходила в мини-юбках, – говорит один из них, тот, что представляется инженером-энергетиком. – Мы жили как в Европе. А сегодня? Половина ходит в мусульманских одеждах, которые закрывают все тело. Мини-юбку никто не наденет. Ужасно обидно. Если мне захочется посмотреть, как выглядят ноги молодой женщины, придется лезть в интернет. – Он тихонько улыбается себе в усы, видимо, при мысли о ногах в интернете.

– Нами правят муллы, – говорит второй, тоже инженер, специалист по строительству мостов.

– Мы воевали с Ираном, а сегодня шииты из Ирана выбирают нам правительство, – водитель перестал пялиться в окно и вернулся к беседе. – Вот чего добилась Америка своей войной. Сегодня Ираком правит Иран, его заклятый враг.

Я снова пытаюсь возражать, но неожиданно подает голос Саиф, мой багдадский хипстер.

– Да ни хрена ты не знаешь! – кипятится он. – Мой отец был офицером при Саддаме. Понятно, если кто-то переходил дорогу президенту или кому-то из его сыновей, то ему была крышка. Но такой страной, как Ирак, можно править только железной рукой, иначе все развалится к чертям. Вот как сейчас!

Кажется, даже инженеры и водитель удивились, что молокосос, который Саддама даже помнить не должен, пылает к нему такой любовью. Остаток пути мы молчим; инженеры дремлют. Только водитель между очередными плевками интересуется у Саифа:

– А чем сегодня занимается твой отец?

– Он таксист, как и ты.

– Передай ему от меня поклон.

На завтрак Саддам обычно ел яйца, рыбу или суп – из чечевицы или бамии.

На обед мы всегда готовили по шесть, семь, восемь разных блюд. Два супа, два блюда из курицы, рыба, что-нибудь на гриле. Чтобы ему всегда было из чего выбрать.

По меньшей мере раз в неделю на ужин был мазгуф. Он обожал это блюдо – запеченную рыбу. Если ее не было несколько дней, то он спрашивал через Камеля Ханну, когда мы ее приготовим.

Саддам заходил на кухню только во время Рамадана, потому что постился с восхода солнца и до заката. Он заходил, когда был очень голоден и хотел поднять себе настроение. Но это было скорее исключение.

Прежде чем мы подавали еду Саддаму, ее пробовал Камель Ханна. Если Камеля не было, велели пробовать кому-то из нас, поваров. Точно так же все подарки из-за границы – вина, виски или кубинские сигары, которые Саддам обожал, – проверяли на наличие ядов. Охранники возили их в какую-то лабораторию, но подробностей я не знаю.

Закупкой продуктов занимались только телохранители, причем самые надежные. Если чего-то не было на ферме, они ехали на рынок или в какое-нибудь проверенное место. Но где и как они закупали продукты, мы, повара, не знали.

В холодильнике мы должны были всегда оставлять маленькие порции еды – на всякий случай.

Саддам был здоров как бык. При мне он лишь однажды почувствовал себя плохо. Это было настолько необычное происшествие, что в тот вечер нас всех на всякий случай арестовали, а спецслужбы проверили, нет ли у кого-нибудь из нас на руках яда.

Каждый год мы ехали в Тикрит или куда-нибудь под Багдад, где Саддам переплывал Тигр. А Тигр – река широкая, с бурным течением.

В каком-то году, уже после нападения на Кувейт, американцы начали распускать слухи, будто это делает не Саддам, а его двойник. Сам он, мол, слишком стар, чтобы переплыть Тигр. И знаешь, что он сделал? Через несколько недель он пригласил журналистов и дипломатов под Тикрит. Показался им там, произнес речь, чтобы все точно знали, что это он. А потом вошел в воду и переплыл реку, туда и обратно.

Так представь себе, стали говорить, что посредине реки была спрятана платформа с мотором, который его и тянул. Как видишь, людям невозможно втолковать, что у кого-то просто хорошее здоровье, что человек каждый день тренируется и полон сил. Ведь у Саддама в каждом дворце был бассейн, и он плавал перед завтраком. Ежедневно.

Я готовил для него, на протяжении многих лет встречался с ним раз в два дня и ни разу не видел его больным или вялым. В плохом настроении – да, много раз. Но больным – никогда.

Я побывал с Саддамом во многих странах: в Марокко, Иордании, СССР. Мы были в Москве у Горбачева. Они разговаривали об оружии, потому что тогда шла война с Ираном.

В Советском Союзе даже у поваров были имперские замашки. Мы готовили на одной большой газовой плите, и они постоянно переставляли наши кастрюли. Никакой необходимости в этом не было, места хватило бы всем, но иначе они не умели. Их страна шла напролом в политике, а они шли напролом в кухне. Передвигали свои кастрюли так, чтобы те занимали место – и конфорки, предназначенные для наших кастрюль.

Разумеется, я тут же подходил и ставил свою кастрюлю обратно. Но не проходило и минуты, как кто-то из русских поваров снова переставлял свои кастрюли на наши конфорки, бормоча что-то себе под нос. Наверное, он нас ругал, – не знаю, я по-русски не понимаю.

Эта игра продолжалась несколько часов.

Тогда я подумал, что именно так вспыхивают войны. Каждый хочет, чтобы его кастрюли стояли поближе к огню.

Саддам любил Камеля Ханну в том числе и потому, что Ханна поставлял ему женщин. Ведь президент не мог сам подойти к незнакомке и сказать, что она ему понравилась. Камель знал вкус президента, знал множество людей в Багдаде и иногда привозил на ферму какую-нибудь девушку, с которой президент мог пообщаться в более свободной обстановке.

Что поделать? Прости. Я и так слишком много болтаю.

Как-то раз Камель познакомил Саддама с Самирой Шахбандар. Вообще-то она была замужем, но это не помешало ни Саддаму, ни ей.

Они очень друг другу понравились. Самира стала бывать на ферме почти каждый день. Куда бы Саддам ни ехал, он брал ее с собой. Все это происходило втайне от его первой жены Саджиды. Даже когда через несколько месяцев Саддам развел Самиру с ее первым мужем; даже когда женился на ней, Саджида ничего об этом не знала. Она была дочерью его дяди, которому Саддам стольким был обязан. Ее брат Аднан был министром обороны и героем войны с Ираном. Саддам не хотел портить отношения ни с тем, ни с другим.

Самира происходила из знатной багдадской семьи, которая несколькими десятилетиями ранее приехала в Ирак из Персии, то есть Ирана. За это время семья почти разорилась, и у Самиры было нищее детство. Благодаря стараниям родителей она окончила школу, а затем институт. Став врачом, Самира начала хорошо зарабатывать и покупала родителям еду, одежду и все необходимое для дома.

Позже она вышла замуж за президента, но по-прежнему вела себя как бедная девушка. Иногда заглядывала к нам вечерком и спрашивала, что у нас осталось из еды; мы показывали ей, а она перекладывала все в контейнеры и отправляла еду с шофером своим родителям.

Этим она доводила Саддама до бешенства. Он очень хорошо обращался с ее семьей: родителям купил новый дом, братьям и сестрам, как и нам, каждый год выдавал новые машины, следил, чтобы им на все хватало денег. Трое ее детей от первого брака жили на ферме, Саддам платил за их обучение.

Даже больше тебе скажу: когда ее бывший муж заболел, Саддам велел нам готовить для него еду, а один из водителей отвозил ее к нему. Представляешь?

У Самиры не было ни малейшей нужды забирать еду с фермы и отправлять своим родителям. Просто прежние привычки были настолько сильны, что она ничего не могла с собой поделать. Саддам страшно сердился и кричал: “Веди себя как жена президента! Если им чего-то не хватает, просто скажи – я куплю!”

Она плакала, а он продолжал кричать.

После такой ссоры Самира не появлялась у нас несколько дней или даже недель. Но это было сильнее ее, поэтому она дожидалась, когда Саддам куда-нибудь уедет, и снова приходила к нам с вопросом, что осталось из еды. И снова паковала все в контейнеры, после чего велела шоферу везти их своим родителям.

С Саифом, хипстером из Багдада, мы посещаем Эль-Хиллу, а точнее, примыкающие к городу развалины Вавилона. Мы фотографируемся на память в том месте, где, по легенде, умер Александр Македонский. Фотографируем то, что осталось от ворот богини Иштар, и необычные изображения стерегущих ворота богов. Хотя Вавилон считается одной из колыбелей цивилизации, он много лет безуспешно пытается попасть в Список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО. Все из-за Саддама: он велел отреставрировать Вавилон, нарушив все возможные правила, касающиеся памятников такого уровня. Восстановил стены и повтыкал повсюду кирпичи со своим именем и фамилией.

После осмотра Вавилона я хочу поехать в Эн-Наджаф, самый святой город шиитов. Там похоронен имам Али, зять пророка Мухаммада. Но Саиф против.

– На хрена тебе туда надо? – удивляется он. – Поехали в Басру. Там отличные бордели, может, и из твоей страны телочки есть, – мечтательно произносит Саиф.

Но я стою на своем, потому что борделям с отличными телочками предпочитаю Эн-Наджаф. Саиф несолоно хлебавши пакует свой хипстерский рюкзачок и следует за мной. Такси, два КПП, дешевая гостиница в центре города. В ней мы выпиваем по стакану свежевыжатого гранатового сока, а через пару часов уже оказываемся во втором самом святом (после Мекки) месте для шиитов.

Мечеть, воздвигнутая на месте могилы Али, – настоящая жемчужина архитектуры. От богатства мозаики, позолоты, орнамента и необычных узоров захватывает дух. Мы смотрим, как верующие со всего мира воздают почести своему святому, кружа вокруг его гробницы с молитвой на устах. Я иду вместе с ними и молюсь о мире на всей Земле. Если где-то в небе есть какой-то Аллах, если есть пророк Али, может, они меня услышат.

Здесь все: от гордых высоких берберов из стран Магриба до приземистых раскосых старичков из Киргизии. Раз в несколько минут в мечеть вносят гроб, как правило, сколоченный из досок, и обносят его вокруг гробницы Али, потому что шииты даже после смерти хотят получить благословение пророка. И лежать как можно ближе к нему: кладбище в Эн-Наджафе – крупнейший в мире некрополь.

Один из охранников мечети, услышав, что я разговариваю с Саифом по-английски, подходит к нам и интересуется, откуда я родом. А я, пользуясь случаем, спрашиваю, как ему работается в этом святом месте.

– Хуже всего бывает после терактов, – говорит он. – Тогда сюда привозят руки, ноги, туловища и сваливают все в несколько гробов. Все плачут, страшная неразбериха. Это очень угнетает.

– А как вам жилось при Саддаме? – спрашиваю я.

– Ой, очень плохо, – охранник запускает пальцы в длинную густую бороду, словно это помогает ему вспомнить события двадцатилетней давности. – Саддам был суннитом и считал нас, шиитов, врагами. Когда в 1980 году началась война с Ираном, что бы плохого ни случилось, во всем подозревали нас.

– Аятолла Хомейни тоже был шиитом. Он прожил здесь больше десяти лет, когда шах выгнал его из Ирана, – добавляет Саиф. – Только Саддам заставил его уехать. А чуть позже в Иране произошла революция и аятолла стал главой государства.

– Саиф, а ты-то откуда это знаешь? – спрашиваю я своего приятеля-хипстера.

Еще несколько часов назад казалось, что религия – последнее, что его интересует, и вдруг он заделался экспертом по шиизму.

– Когда-то я сам хотел стать имамом, – признается Саиф.

Впервые с момента нашего знакомства он выглядит смущенным. И кажется, даже краснеет.

Хомейни не простил Саддаму, что тот выгнал его из Эн-Наджафа. Придя к власти, он стал финансировать всех, кто хотел бороться с иракским правительством: подстрекал местных шиитов, покупал оружие курдам. Именно в ответ на его действия летом 1980 года иракская армия атаковала Иран. Иракские лидеры были уверены, что соседняя страна погрязла в хаосе, и они смогут завоевать ее максимум за несколько недель.

Вот только Саддам, не имея никакого военного опыта, все решения принимал лично. Он боялся харизматичных генералов, которые могут покорить сердца иракцев, поэтому на всякий случай регулярно менял военачальников. И прозевал тот момент, когда дорога на Тегеран стала для его армии брешью. Иранцы умело организовали оборону, а война из победоносной превратилась в затяжную мучительную борьбу за каждую пядь земли.

Саддама поддерживал почти весь мир, потрясенный революцией Хомейни. Оружие и инструкторы рекой текли в Ирак и из США, и из Западной Европы, и из СССР. Уникальный случай для эпохи холодной войны.

Поначалу Саддам играл перед иракцами роль отца нации: он лично навещал жен и матерей убитых солдат, выплачивал женщинам космические пенсии, покупал автомобили.

Но чем дольше продолжался конфликт, тем больше он терял самообладание, особенно после того, как иранцы несколько раз подряд отказались заключать мир. Военачальники часами ждали решений Саддама, а он не мог их принять. Любая попытка дезертирства каралась в те годы смертью.

Война, стоившая обеим сторонам больше миллиона убитых, не принесла ни одной из них победы.

Не знаю, как такое возможно, но первая жена Саддама, Саджида, довольно долго ничего не знала о Самире. Саддам очень ценил работавших с ним людей – и, судя по всему, все мы платили ему за это преданностью.

Но долго так продолжаться не могло, и в конце концов тайное стало явным. Романы на стороне – это одно, а брак – совсем другое. Ислам разрешает многоженство, но Саджида пришла в ярость и вообще перестала появляться на ферме. Исчезли даже Удей и Кусей.

По слухам – точно не знаю, но тогда все так говорили, – на Саддама ополчились братья Саджиды. Они считали, что президентство Саддама – заслуга не его лично, а всех ат-Тикрити. Саджида была одной из них, Самира – нет. Брак с ней сочли предательством. В Ираке предателей не прощают.

Саддаму пришлось вести как войну с Хомейни, так и войну с собственной семьей.

Вскоре после женитьбы Саддама на Самире Камель Ханна напился у себя дома и начал забавы ради стрелять в воздух. В нескольких сотнях метров находилась вилла Удея. Тот отправил своих телохранителей унять соседа.

Телохранители не справились, Ханна стрелял и стрелял. Может, он хотел позлить Удея? Эти двое никогда друг другу не нравились, к тому же все прекрасно знали, что именно Ханна привозил Саддаму женщин. А Удей, хотя и сам был бабником, на сей раз встал на сторону матери. А может, Ханна тогда был слишком пьян, чтобы что-то понять? Не знаю.

Разъяренный Удей подъехал к его дому. Схватил металлический прут и начал крушить машину хозяина. Ханна выбежал на улицу, и Удей в бешенстве со всей силы ударил его прутом по голове.

Я никогда раньше не видел, чтобы Саддам плакал. Но на похоронах он стоял в церкви – ведь Ханна был христианином – рядом с гробом, и я собственными глазами видел, как по его щекам текут слезы. Погиб его друг, очень важный для него человек, да еще от руки его родного сына.

На ферме очень переживали из-за смерти Камеля Ханны. Это был приветливый, хороший человек, которого любил и Саддам, и все мы.

Саддам бросил Удея в тюрьму, велел запереть его в маленькой камере и запретил впускать к нему посетителей. Потом сам отправился к нему и, по слухам, чуть не убил его голыми руками.

Но любовь к сыну одержала верх, и уже через пару месяцев Саддам выпустил Удея. Он велел ему на время уехать из страны, но было понятно, что Удей рано или поздно вернет себе расположение отца. И он его вернул. В будущем я видел его еще много раз.

Мы заключили мир с Ираном, но, увы, спокойное время длилось недолго. Кувейтцы решили воспользоваться тем, что мы ослаблены и за годы войны погрязли в долгах, и начали продавать нефть другим странам гораздо дешевле, чем должны были.

Саддам пытался с ними договориться и объяснить, что мы, арабы, должны друг друга поддерживать. Из этого ничего не вышло.

Однажды я, как обычно, пришел на работу, включил телевизор и услышал, что наши танки снова едут на какую-то войну. Ты спрашиваешь, неужели возможно, что я не знал о подготовке заранее? Да запросто, ничего удивительного. Повар далек от политики. Нет такой страны, где президент спрашивал бы у повара разрешения начать войну.

Тогда все говорили, что вторжение согласовано с американцами, поэтому, когда старый президент Буш начал возмущаться, Саддам пришел в ярость. В войне с Ираном все страны встали на нашу сторону. Он думал, на сей раз они тоже закроют глаза.

Но здесь он ошибся.

Американцы поддержали Кувейт, и нашим войскам пришлось отступить. Позже Буш начал вторжение в Ирак, и вот тогда пришла настоящая опасность. Я не видел Саддама неделями, хотя знал, что тот находился в Багдаде. Он прятался в разных домах, квартирах, в центре и на окраинах города. Ему казалось, что американцы войдут в столицу и захотят его убить.

На кухне тоже многое изменилось. Мы готовили, как всегда, однако Саддам больше не ел дома. Каждый день приезжал кто-то из его охраны и забирал приготовленное.

Правда, иногда нас везли в какое-то место, каждый раз новое, и велели готовить там. Позже, когда американцы подошли вплотную к Багдаду и начались бомбежки, нас перевели в район Амирия. Там был арендован дом, в котором мы готовили, и снова кто-то все забирал и отвозил Саддаму. Президента я не видел несколько месяцев.

Потом американцы ушли, но их санкции остались.

Поговаривают, будто из-за санкций Саддам стал хуже питаться, ведь теперь в Ираке многого было не купить. Это неправда, он питался точно так же, как и раньше, ведь он не ел ничего, привезенного из-за границы; он ел только иракские блюда, приготовленные исключительно из иракских продуктов. В таком случае зачем ему импортный рис, если у нас в Ираке лучший в мире? Янтарный рис из окрестностей Эн-Наджафа превосходит любой рис, который можно купить в Азии.

Что мы должны были покупать за границей? Мясо? С трудом себе это представляю, ведь наш мясник каждый день резал для Саддама козу или овцу. Рыбу? Лучшая рыба у нас. Мазгуф, его любимая, – сорт, который нигде, кроме Ирака, не найти.

Президент очень любил рыбу, блюда на гриле, супы, кебаб, шаурму. Любил суп из бамии, из цукини, из чечевицы. Все это росло в Ираке, и более того, росло на нашей ферме, прямо у нас под носом. И что могли изменить эти санкции?

Больнее всего санкции ударили по простым иракцам. Это у них упали доходы. Это они страдают от несправедливых санкций до сих пор.

Эксперты по Ближнему Востоку сходятся во мнении: американцы могли без проблем свергнуть иракского президента еще в 1991 году. Их поддерживали три четверти страны, в том числе шииты и курды, поднявшие восстание против Саддама.

Но американцы ушли, а Саддам жестоко всем отомстил. Генерал аль-Маджид, уже применявший ранее боевые газы против курдов, убил десятки тысяч людей. Из богатой процветающей страны Ирак превратился в груду развалин.

Иракцы голодали, а их президент запустил в то время масштабную программу строительства дворцов. К работе привлекли лучших архитекторов, лучших дизайнеров, лучших художников и скульпторов. По всей стране строились десятки дворцов – они стали средним пальцем миру, объявившему Ираку экономическую войну.

Вместе с тату-мастером Саифом я посещаю один из таких дворцов в Эль-Хилле, городке, прилепившемся к руинам древнего Вавилона. Все, что можно было вынести из резиденции президента, оказалось в домах окрестных жителей, но даже от остатков богатого убранства все равно захватывает дух. Уже при входе в глазах рябит от дорогой мозаики, а пол и стены выложены мрамором. В саду среди апельсиновых деревьев у Саддама был бассейн с видом на Тигр – такой бассейн был в каждом из его дворцов.

Я поднимаюсь этажом выше, где меня поджидает неожиданное послание из тех времен, когда поляки участвовали в бесславной иракской коалиции Джорджа Буша. Вся стена пестрит сердечками с польскими именами юношей и девушек: Славек любит Марту, Яцек – Илону, а Збышек – Мажену. В другой комнате полстены облеплено сердечками Большого оркестра праздничной помощи[8] – польские солдаты в Ираке тоже скидывались на медицинское оборудование для новорожденных.

Во дворце к нам подходит человек по имени Мохаммед. У него изрытое оспинами лицо, а под носом залихватские усики, делающие его на пару лет моложе.

– Я работал в этом дворце сторожем, – говорит он и улыбается.

А потом добавляет, что за небольшой бакшиш все нам здесь покажет. Тогда я прошу его помочь нам найти кухню. И – если это возможно – работавшего здесь повара.

– Поваров было двое, один уехал из Эль-Хиллы, второго уже нет в живых, – сообщает Мохаммед. – Но я знаю, где кухня.

Он ведет нас по широкой лестнице, расположенной сразу за бассейном, вниз, в полуподвал. Наверное, сюда давно никто не входил, потому что по всему полу валяются куски штукатурки, пыль и экскременты летучих мышей.

– У этих поваров была самая странная работа на свете, – рассказывает по пути наш проводник. – Каждый день они готовили завтрак, обед и ужин, словно Саддам находился во дворце. Обязательно оставляли пробы еды в холодильнике, как будто он мог отравиться. А вечером все приготовленное отправлялось на помойку.

– Почему? – удивляюсь я.

– Из соображений безопасности. Саддам для того и построил так много дворцов, чтобы никто и никогда не знал, где именно он остановился. Он мог оказаться в любом из них. Поэтому в каждом дворце прислуга работала так, словно сейчас он был именно там. Иногда он отправлял колонну пустых автомобилей, чтобы его враги думали, будто он куда-то едет. Сюда тоже приезжали такие колонны.

– А почему выбрасывали еду?

– Это была еда президента, предназначенная только для него. Ее нельзя было трогать. Еды было очень много, и местные бедняки вычислили, куда ее выбрасывают. Они стали шастать на помойку и забирать еду себе. Через несколько дней их всех арестовали и избили.

Наконец Мохаммед находит для нас кухню Саддама. Мы осматриваем ее в темноте при свете мобильных телефонов.

От кухонного оборудования не осталось и следа, только по стене и потолку тянется большая вентиляционная труба. Кроме этой неуклюжей алюминиевой конструкции здесь больше ничего нет.

– А Саддам хоть раз ел еду, приготовленную этими поварами?

– В этом дворце он побывал всего дважды, – говорит Мохаммед. – И приезжал со своими поварами. Всю местную обслугу закрывали в комнате и запрещали им выходить.

После войны с Кувейтом я уже очень устал работать на президента, а больше всего устал от непредсказуемости. Меня это просто изводило.

Я ждал подходящего момента и наконец признался начальнику охраны, что хочу уволиться.

Саддам вызвал меня к себе.

– Я слышал, ты хочешь от меня уйти.

Я ответил, что мне очень жаль, но это действительно так. Президент кивнул.

– Хорошо. Я понимаю.

Через несколько недель наконец сбылась моя заветная мечта: я приступил к работе в пятизвездочном отеле Tala. Когда я увольнялся, у администрации была ко мне одна-единственная просьба. Саддам очень любил мою бастурму, вяленую говядину, и попросил, чтобы раз в год – бастурму всегда готовят зимой – я приезжал и готовил это блюдо специально для него.

Я сразу же согласился и несколько лет подряд брал раз в году недельный отпуск, заказывал все необходимые ингредиенты и заготавливал полторы или две тонны бастурмы. Дворцовые запасы на целый год. А Саддам был со мной по-прежнему щедр и, находясь у власти, ежемесячно платил мне зарплату, словно я продолжал на него работать.

Через несколько лет после моего ухода Усама бен Ладен отправил два “боинга” взорвать небоскребы в Нью-Йорке. Сразу после этого Джордж Буш младший решил, что его главный враг – Саддам.

Остальное ты знаешь.

Удей и Кусей погибли в Мосуле, их застрелили американцы.

Саджида и Самира уехали из Ирака в разные стороны. Не знаю, где они сейчас, но наверняка Саддам позаботился, чтобы ни одна из них ни в чем не нуждалась.

Саддама повесили.

Последнюю бастурму я приготовил незадолго до второй атаки американцев. Когда президента схватили в доме в предместьях Тикрита, она висела там на пальмах. Он возил ее с собой до самого конца.

Американцы взяли Багдад, и я был в ужасе, ведь они разыскивали людей, сотрудничавших с Саддамом. Я боялся, что меня заберут в Гуантанамо и убьют или будут пытать.

Мы все попрятались, кто где смог. Из старого состава поваров не нашли никого. Из людей, с кем я работал, арестовали только человека, который приезжал во дворец чинить пульты от телевизоров и менять в них батарейки. Позже выяснилось, что они собирали информацию о том, как жил Саддам, чтобы вычислить его местонахождение. Видимо, кого-то они нашли, но кого? Понятия не имею. Под конец в окружении Саддама оставались только ат-Тикрити.

Абу Али с Саддамом Хусейном на дороге между Тикритом и Самаррой

За пятнадцать лет работы у меня накопилось множество фотографий с Саддамом. Я говорил тебе, что он обожал фотографироваться, а потом его фотограф приносил мне снимки. Когда пришли американцы, мне было так страшно, что я спрятал все фотографии под кондиционер.

Через несколько месяцев ситуация стабилизировалась, и я решил, что худшее уже позади и полез за фотографиями. Но выяснилось, что из кондиционера подтекала вода, и все, что я там спрятал, испортилось. Все фотографии, кроме одной. Взгляни, я захватил ее, чтобы показать тебе. Точно помню, что снимок был сделан на полпути между Тикритом, городом Саддама, и Самаррой, где находится одна из старейших в Ираке мечетей. Мы остановились пообедать. Саддам все съел, еда ему понравилась, и он сказал: “Абу Али, ты настоящий мастер. Давай сфотографируемся”. Стоял прекрасный солнечный день, все были в хорошем настроении. Вот взгляни. Это единственное, что у меня осталось от всех тех лет.

Энвер Ходжа

Рассказ господина К., личного повара Энвера Ходжи

Сеансы самокритики проходили каждое утро в комнате рядом с кухней.

Даже если мне казалось, что я все сделал правильно, все равно приходилось в чем-нибудь повиниться. Быть довольным собой было нельзя: это могло вызвать подозрения. И вот я каялся, что переборщил со специями. Или что Ходже пришлось на полминуты дольше ждать обед. Время Ходжи бесценно, поэтому полминуты – действительно серьезный промах.

И врачи, и официанты, и девушка, ухаживавшая за цветами, – оправдывались все. Наши провинности заносили в специальные тетради, а потом, раз в год, мы по ним рассчитывались.

После года работы мне приходилось изрядно поломать голову, чтобы придумать что-то новое, – не мог же я каждый день говорить о специях или опозданиях. Самокритика нужна была как раз для того, чтобы меняться к лучшему, не стоять на месте.

Доверяли ли мне? Нет. Там не доверяли никому. Начальник охраны Сулё Градеци двадцать четыре часа в сутки вел наблюдение за каждым из нас: и за мной, и за другими поварами, и за официантами, и за водителями, и за охранниками. Однажды уволили шофера, потому что он на служебной машине подвез кого-то из обслуги. Это было запрещено. Они едут куда-то вдвоем? А вдруг они в это время плетут заговор?

Когда я ездил в свой родной город навестить мать, за мной всегда ехали два агента Сигурими, тайной полиции. Они следили за мной совершенно открыто: каждый день я здоровался с ними, а они со мной.

За ними следили еще два агента – о тех я тоже знал. Сколько агентов шло за этими двумя? Понятия не имею. Но наверняка кто-нибудь да шел.

Когда рыбаки из Поградеца, где у Ходжи был особняк, выходили в море, чтобы наловить ему рыбы, с ними на борт поднимались двое агентов, а за рыбацким судном следовали еще двое, – там уже были только агенты. Они все время наблюдали в бинокль за рыбаками и за своими коллегами. В обслуживающих нас хозяйствах даже корову нельзя было подоить без помощи хотя бы двух человек из Сигурими. Все для того, чтобы никто ничего не подсыпал в молоко или сыр, предназначавшиеся Ходже.

В своем родном городе я старался не слишком сердечно здороваться со старыми друзьями, чтобы не навлечь на них подозрений. Как-то раз я четверть часа беседовал со школьным приятелем, а днем позже его вызвали в полицию. Проверяли, не шпион ли он. К счастью, он был из хорошей семьи, имевшей заслуги перед страной, и его быстро отпустили.

А ведь я был всего-навсего поваром! Как же контролировали остальных?

Я до сих пор начинаю потеть, если кто-то на меня смотрит. Думаю: наверняка он что-то обо мне знает.

Пальцы у него маленькие, коротенькие и пухлые, но очень ловкие. Для своих шестидесяти с лишним лет он необычайно подвижен. Его невозможно нормально сфотографировать, потому что он постоянно суетится, куда-то бежит, жестикулирует, подскакивает, что-то срывает, режет, добавляет, пробует, вставляет, вынимает.

Впрочем, это неважно, ведь он все равно требует удалить все фотографии. Еще просит скрыть его настоящее имя и фамилию и изменить до неузнаваемости обстоятельства нашей встречи. Мы условились следующим образом: я могу о нем написать, но только так, чтобы никто не узнал, где он живет и как его на самом деле зовут. Его можно найти в телефонной интернет-книге, но ему не хочется постоянно рассказывать, где он работал, когда люди в Албании умирали от голода.

Поэтому мы будем звать его господин К. Сегодня господин К. с женой держат ресторанчик и маленькую гостиницу в убогом квартале одного приморского городка, и главное, чего ему хочется в жизни, – это покой. Его завсегдатаи – рабочие со стройки неподалеку. Своими пухлыми пальцами, которые трудились для Энвера Ходжи, он лепит точно такие же котлетки, как когда-то лепил человеку, запретившему своим подданным верить в Бога и безраздельно правившему Албанией на протяжении почти полувека. А потом шмяк! – сковорода, капелька масла – и готово.

Господина К. я разыскал вместе с Линдитой Чела – автором лучших журналистских расследований на Балканах. Бывший повар Ходжи очень обрадовался нашему появлению, поскольку любит хорошую компанию и новые знакомства, но в то же время встревожился, потому что боится говорить о тех временах. Тем не менее господин К. усадил нас за стол в своем ресторане, приготовил рыбу, кальмары, картошку фри, а потом сел с нами и начал излагать свою кулинарную философию.

Итак, главное в готовке – натуральность.

В природе кроется ответ на все вопросы, трудности и болезни, перед лицом которых ставит нас жизнь. Аллергия? Нужно знать, какие продукты нельзя смешивать. Пищеварение? Итальянский укроп прекрасно очищает кровь и организм от всяких шлаков. Диабет? О! Это интересная тема. Господин К. может многое поведать, поэтому оставим диабет на потом.

Готовить нужно с любовью. Если любви нет, если она не проходит сквозь руки, не изливается на мясо, овощи, бульон, баранину, которую нужно отделить от костей, на телятину, которую господин К. отбивает керамическим молотком на эвкалиптовом пеньке (“потому что все натуральное всегда лучше пластикового”), на яблоко, которое он ловко делит на четвертинки, очищает от кожуры, а затем несколькими отточенными движениями превращает в самую что ни на есть настоящую птицу, с перьями, глазами, крыльями и хвостом – птицу, которая словно застыла на мгновение, но вот-вот очнется и улетит прочь, вылетит в окно, – в общем, если любви нет, лучше вообще не браться за готовку, а заняться чем-нибудь другим.

Если честно, господин К. не сразу нашел в себе эту любовь. Он хотел стать механиком, его манили автомобили. Но в те времена все решала Партия. А она по неизвестной причине решила, что из него выйдет отличный повар.

Он долго не мог с этим смириться. Но в те годы с Партией не спорили. Ему хотелось уехать из дома, хотелось получить образование, а значит, пришлось учиться на повара.

И лишь спустя много лет господин К. осознал, сколь многому научила его работа. Каждый день он ходит на склон горы, которую видно из его окна, и собирает лекарственные растения. Рядом со стройкой, на которую у него открывается вид из другого окна, разбил огород. Выращивает там помидоры, огурцы, а еще базилик, шалфей и другую неизвестную мне зелень.

– Ты пойдешь туда со мной, – говорит он, свыкнувшись с мыслью, что все-таки со мной разговаривает. – Кухня – это аптека. В еде можно найти решение всех проблем со здоровьем. От меня ты уедешь гораздо мудрее, чем был.

Но прежде мы еще немного побеседуем. Господин К. уже к этому готов.

Я достаю блокнот. Мы начинаем.

Как я попал к товарищу Энверу? Понятия не имею. Я работал поваром на стройке, готовил для инженеров из Италии, как вдруг однажды ко мне явились два солдата и велели паковать чемодан: мол, меня переводят на другую работу, в город Влёра, на целый месяц.

Переезд испортил мне все планы: моя жена была беременна, и мне не хотелось оставлять ее одну. Но раз Партия решила, что ты едешь, ты берешь и едешь. Без разговоров.

Во Влёре меня привезли в особняк на крутом берегу у самого моря с прекрасным видом на горы и на залив. Там росли оливковые деревья и пальмы. Я сразу смекнул, что буду работать на какую-то важную шишку, но первые несколько дней не знал, на кого именно. Тамошней поварихе нужно было лечь в больницу, вот поэтому им и понадобилась замена. Она показала мне, где лежат кастрюли, где хранятся какие продукты, но не объяснила, кому я буду готовить. Не могла. А я не спрашивал.

И только через несколько дней пришел высокий статный мужчина и сказал:

– Товарищ К., вас ждет очень ответственное задание. Меня зовут Сулё Градеци, я начальник охраны товарища Энвера Ходжи. Он отдыхает на этой вилле. В ближайшие несколько недель вы будете готовить для него.

У меня чуть ноги не подкосились. Энвер Ходжа. Человек, правивший Албанией двадцать пять лет; дольше, чем я на тот момент жил на свете.

Я смог только выдавить, что для меня это большая честь.

Почему они выбрали меня? Понятия не имею. Я был молодой, веселый, и меня все любили. А Энверу нравилось, когда его окружали веселые люди. Может быть, дело в этом?

Я мало что помню из того месяца во Влёре, потому что я был слишком занят. Наверняка я готовил албанские блюда, потому что Ходжа других не ел. Но что конкретно? Он обожал кухню Гирокастры, своего родного города, и, думаю, я пытался приготовить что-то из тех мест. Помню, что каждый день жарил ему на завтрак кусок сыра с медом или джемом, лучше всего с апельсиновым.

Самого Ходжу я видел тогда только издалека. Но с готовкой я, видимо, справился неплохо, потому что через две или три недели ко мне снова пришел Сулё Градеци и сказал, что кое-кто хочет со мной познакомиться. Он отвел меня в сад, где за столом сидела Неджмие, жена Энвера. Я знал ее по школьным учебникам. Они были вместе с партизанских времен, а после войны она стала директором Института марксизма.

– К.! – сказала она. – Мы очень довольны тем, как ты для нас готовишь.

Я вежливо поклонился.

– Мы забираем тебя с собой в Тирану, – добавила она.

На этом моя аудиенция закончилась.

Снова никто не спрашивал моего мнения. Партия знает, чего от тебя ждет. Не спорь с Партией.

И я снова сказал, что для меня это большая честь, поклонился и вышел. Я раздумывал, стоит ли признаться, что моя жена беременна и что я хотел бы как-то с ней связаться, ведь за весь месяц во Влёре я ни разу не смог ей позвонить. Но потом пришел к выводу, что лучше спросить об этом Градеци.

И правильно сделал. Как только я заговорил о жене, товарищ Сулё ответил:

– Все уже устроено. Парни из охраны поедут с тобой в Фиери. Но помни: никому нельзя говорить, на кого ты работаешь. Даже ей.

Я сказал жене, что меня переводят из Влёры в Тирану, но что я не знаю, на кого там буду работать. Затем я обнял ее и уехал.

На мужчине, который выстрелил отцу Иована в затылок, был серый поношенный костюм. От алкоголя он отказался, поэтому Иован заказал ему кофе. Есть мужчина тоже не стал. Не хотел засиживаться.

И вот они пили кофе и беседовали: немного о политике, немного о спорте, немного о работе. Мужчина критиковал решения правительства прошлых лет и жаловался на здоровье, хотя что это были за решения и что конкретно у него болело, Иован не помнит.

Зато он помнит, что мужчина, который выстрелил его отцу в затылок, пил черный кофе без молока. И что он положил в кофе полторы ложечки сахара.

Все это Иован рассказывает мне в ресторане почти в самом центре Тираны. Он говорит, параллельно листает меню и советует мне морскую рыбу, которую я непременно должен попробовать в Албании, ну или на Адриатике.

– Раз дорадо ты знаешь, может, попробуешь солнечника? – предлагает он.

Мне сложно переключаться: с одной стороны – его трагическая история, а с другой – рыба.

– Мой отец обожал рыбу, – Йован пожимает плечами. – С тех пор, как я это узнал, я ем рыбу несколько раз в неделю.

– Ты делаешь все, как отец?

– Стараюсь.

В итоге мы заказываем “тарелку рыбака”: всего понемногу. Спустя полчаса мы сидим над тазиком рыбы из албанского моря, а Йован продолжает склонять слово “отец” по всем падежам. Его звали Кочо Пляку. За ним пришли осенью 1975 года, когда Йовану было шесть месяцев. Больше Йован его не видел, поэтому не помнит ни его голоса, ни лица, ни цвета глаз.

Мать, хотя они до сих пор живут вместе, об отце говорить не хочет.

– Она всю жизнь всего боялась, – качает головой Йован. – По мне лучше умереть, чем так бояться.

Кочо Пляку был геологом и открыл одно из крупнейших в Албании месторождений нефти, рядом с городом Фиери.

– Государство неплохо заработало на его открытиях, – говорит Йован. – Но в суде он услышал, как его называют шпионом. Он стал одной из жертв чисток, которые регулярно устраивал Ходжа.

Прозвучал приговор: расстрел.

– Нам с матерью пришлось вернуться в деревню, – продолжает свой рассказ Йован. – Есть было нечего. Мы были семьей врага народа. Того, кто попытался бы нам помочь, сразу бы арестовали. Так что я питался супом из коры деревьев, жарил на костре лягушек – насаживал их на палочки, как шашлык, – а учительница по любому поводу била меня и кричала: “Ты кончишь, как твой отец!”

– Как ты все это выдержал?

– Я был упрямый. Чем чаще мне твердили, что я должен ненавидеть отца, тем крепче я обещал себе, что отыщу его, когда вырасту. А когда я уже узнал о его смерти – что отыщу его могилу.

Я договариваюсь побеседовать об Энвере Ходже с Дьёни Хюсаем, историком из Тираны. Мы садимся в кафе в Блоке, некогда закрытом районе людей власти, а сегодня самой модной и самой дорогой части Тираны. Заказываем буреки – выпечку из слоеного теста с начинкой из мяса и сыра – и Дьёни начинает рассказ.

– Ходжа был сыном имама из Гирокастры, города на юге Албании. Когда началась Вторая мировая война, он вступил в ряды партизан-коммунистов. И быстро пошел в гору. Почему? Потому что был безжалостный и убивал всех, кто мог встать у него на пути: товарищей по отряду, людей, которые им помогали. Он велел убить своего родственника, который не раз прятал его в своем доме.

– Почему?

– Для него самым важным была власть. Он убивал любого, кто мог ее у него отобрать. Любого, кто обладал силой и пользовался уважением людей.

После войны Ходжа был уже бесспорным лидером страны. Он коллективизировал деревни, осушал болота, боролся с неграмотностью, строил фабрики. Все это он делал на деньги своих союзников: сначала из Югославии, а позже, когда он рассорился с Югославией, из Советского Союза. Еще позже, когда он разошелся и с СССР, – на деньги из Китая. Ходжа хотел вытащить Албанию из Средневековья (когда он пришел к власти, 8о % населения страны жило сельским хозяйством; примерно столько же не умело ни читать, ни писать) и превратить ее в современную страну.

Ходжа эффективно боролся и с сифилисом, и с малярией, и с неграмотностью. Когда он пришел к власти, средняя продолжительность жизни в стране составляла сорок два года; через тридцать лет она выросла до шестидесяти семи. За два десятилетия почти все албанские дети пошли в школы, а читать и писать научились 90 % албанцев.

При этом Ходжа продолжал убивать, как в годы войны.

– Сразу после войны он приказал убить своих школьных друзей, помнивших, как он ужасно учился. И девушек, отвергнувших его ухаживания, – продолжает Дьёни Хюсай. – А также тысячи людей, не соглашавшихся с его политикой твердой руки. Он создал систему лагерей и политических тюрем. В лагеря сослали примерно двести тысяч человек. Их ждал изнуряющий труд в шахтах и на стройках. Многие погибли.

За годы правления Ходжи расстреляли примерно шесть тысяч человек.

Людям все чаще было нечего есть. Но стоило кому-то при всех сказать, что в стране дефицит мяса, как его отправляли в лучшем случае в трудовой лагерь, в худшем – к стенке.

Я поселился в районе Блок, куда посторонним вход был заказан. Моя еда отправлялась прямиком на стол Энвера, во что я не мог до конца поверить. Мне было чуть больше двадцати, а я уже жил в столице и готовил для вождя! К тому же через несколько месяцев Сулё Градеци стал настолько мне доверять, что разрешил моей жене и новорожденной дочке поселиться вместе со мной.

Как-то раз, когда я на минуту вышел из кухни в сад, ко мне неожиданно подошел сын Энвера, Сокол.

– К., мой отец хочет сегодня с тобой познакомиться, – сказал он.

– Это большая честь. Я пойду переоденусь. У меня все брюки в муке и руки грязные, – ответил я.

Но Сокол рассмеялся:

– Слишком поздно. Он уже здесь!

И действительно – внезапно, словно из-под земли, рядом с нас возник Ходжа.

Я был потрясен. Я слышал, что он высокий, но он оказался просто огромным, а я, как видишь, скорее наоборот.

– Mrredita, – приветствовал меня Ходжа. По-албански это значит “добрый день”. – Разреши дать тебе несколько советов. Ты хороший повар, но этого недостаточно, потому что хороших поваров много. По-настоящему хорошего повара отличает изобретательность и фантазия. Ты меня понял? В таком случае хорошего дня.

Я поклонился и пообещал следовать его советам. Энвер отправился по своим делам, а я вернулся на кухню.

Но не забывай: это был Энвер Ходжа. Вождь. Каждое его слово было приказом, поэтому про “изобретательность и фантазию” это был не совет. Должно быть именно так. Тому, кто хотел жить, приходилось принимать всерьез каждую его фразу.

Сулё Градеци познакомил меня с лечащими врачами товарища Энвера. Доктор Фейзи Ходжа, доктор Исуф Калё и доктор Юлли Попа – лучшие на тот момент врачи в Албании. За несколько лет до моего появления на кухне Энвер перенес серьезный инфаркт. С тех пор его часто обследовали; даже ночью, когда он спал, врачи подключали аппаратуру и проверяли, хорошо ли работает сердце. В мои обязанности входило готовить им кофе и бутерброды для таких ночных дежурств.

Но главной проблемой Ходжи был диабет. Он страдал от него много лет. Ему дозволялось съедать всего тысячу двести калорий в день, и никаких исключений. Все отмеряли как в аптеке.

Раз в неделю я принимал участие в консилиумах. Врачи подчеркивали важность правильной диеты и говорили, что от моей работы зависит здоровье Ходжи.

А я знал, что от здоровья Ходжи зависит моя собственная жизнь. Если бы он умер, они бы сказали: “Наверняка повар не соблюдал его диету”. Далее последовали бы процесс, приговор, возможно, смерть. Но я был молод, и мне было ради кого жить.

На консилиумах врачи подробно рассказывали, сколько Ходже нужно кальция, сколько калия, а сколько витаминов. Мы все вместе размышляли, что я могу приготовить, чтобы обеспечить необходимое количество полезных веществ и при этом не превысить лимит калорий. Мне пришлось переводить их подсчеты на язык кухни.

Уместить все, что нужно мужчине в самом расцвете сил, в тысячу двести калорий невероятно сложно. Ходжа был крупный, ростом метр восемьдесят четыре. К тому же он много работал.

На мой взгляд, из-за этой диеты Ходжа большую часть жизни ходил голодный, а потому часто нервничал. Как это влияло на его решения? А ты сам подумай, какие бы ты принимал решения, ходи ты все время голодный и злой.

Я быстро научился распознавать его настроение и старался правильно на него реагировать. Если он злился, я учитывал это, планируя обед. В такие дни я готовил что-нибудь из Гирокастры, его родного города. У всех у нас улучшается настроение после блюда из детства, не так ли?

Итак, на завтрак он ел, как и раньше, кусок сыра с джемом.

На обед овощной суп, но не на мясном бульоне – ему было нельзя, – а потом маленький кусок телятины, баранины или рыбы.

На десерт фрукты, но не очень сладкие: кислые яблоки или сливы.

На ужин – порцию йогурта.

Ходжа почти не ел хлеба. Врачи сказали ему, что это пустые калории, и он перестал есть мучное.

Если же я видел, что он в ужасном настроении, что он идет по коридору, никого не замечает и не отвечает на приветствия, я понимал: нужно кое-что посерьезнее. Тогда я готовил десерт. Разумеется, я брал сахар для диабетиков, совсем чуть-чуть и только посоветовавшись с медсестрой. Но я знал, что в такие дни Ходже нужно что-то сладкое, и для нас всех, для всей страны будет лучше, если он получит свой десерт.

И это работало. Я умел поднять ему настроение. Много раз он садился за стол раздраженным, а вставал в прекрасном расположении духа и даже шутил. Кто знает, скольким людям я спас тем самым жизнь?

Медсестру Ходжи звали Костандина Науми. Она работала с невероятной самоотдачей. Мы вместе составляли меню и следили, чтобы еда всегда была вкусной, чтобы всего хватало, но при этом нужное количество калорий не было превышено.

Костандина работала на Энвера много лет. Она рассказывала мне, как возвращалась с ним из Советского Союза в 1960-е годы, когда Ходжа порвал отношения с Хрущевым и боялся, что советские товарищи захотят его убить, и потому отказался лететь на самолете. Они с Костандиной и несколькими другими людьми ехали из Москвы в Тирану на поезде больше недели. В этой поездке она была за повариху и каждый день жарила ему омлет или яичницу на печке, в которую кочегар бросал уголь.

Еще Костандина пробовала еду, прежде чем та попадала на стол Ходжи. Других проверяющих не нанимали. Она приходила, накладывала себе по чуть-чуть каждого блюда и ела, а мы ждали, не случится ли с ней чего. Если ничего не случалось, еду можно было подавать Ходже и его семье.

Костандина была женщина твердая. Я никогда не видел, чтобы она шутила или смеялась.

Семья Ходжи очень меня полюбила, особенно Неджмие, жена Энвера. Я работал на них уже несколько лет, когда они взяли меня с собой на празднование Нового года к ее родителям. Тогда я приготовил традиционный десерт из города Пешкопия под названием “шекерпаре”. Я сделал его в двух вариантах: с сахаром для Неджмие и ее родителей и с заменителем сахара для Энвера.

Готовить десерты для Ходжи было делом рискованным. Как-то раз я приготовил ему другое лакомство, хасуде – пирог из кукурузной муки, корицы и орехов, разумеется, с заменителем сахара. Он попробовал его и вернул обратно. Официант передал мне его слова: “Это вообще не похоже на хасуде. Лучше ничего не готовить, чем готовить такое”.

Я ужаснулся. Ведь моя жизнь зависела от вкуса приготовленных мною блюд! Я стал проводить долгие часы на кухне, экспериментируя с заменителем сахара. Придумывал, как бы так сделать, чтобы десерты на его основе по вкусу не отличались от десертов из обычного сахара.

К счастью, тогда, на Новый год, шекерпаре у меня удалось. Ходжа даже меня похвалил, что случалось редко. А Неджмие сказала:

– К., спасибо тебе. Присядь с нами на минуту.

Я отказался. Кто я такой, чтобы сидеть рядом с товарищем Энвером?

Но Неджмие настаивала. И я сел. Благодаря моему шекерпаре я сидел в новогоднюю ночь за одним столом с Энвером и его семьей. Мало кто из обслуги удостаивался такой чести.

Хочешь рецепт? Берешь три стакана муки, полпачки масла, три яйца, стакан сахара, разрыхлитель и ваниль. Из этого замешиваешь тесто.

Для сиропа понадобится еще два стакана сахара, полстакана воды и ваниль.

Чтобы приготовить десерт в точности, как для Ходжи, придется, конечно, заменить сахар ксилитом. Высыпаешь сахар в миску, растапливаешь на сковороде масло, заливаешь им сахар. Добавляешь туда яйца, ванильный сахар и муку, мешаешь до получения густой желтой массы. Лепишь из нее маленькие шарики, выкладываешь их на поднос, запекаешь двадцать минут при 18о градусах. Вынимаешь, как только они подрумянятся.

Теперь сироп. В маленькой кастрюле свари сахар и ваниль с половиной стакана воды. Когда сироп закипит, полей им шарики.

Для Ходжи я так сделать не мог, но сюда прекрасно подходят взбитые сливки и фрукты.

Неджмие, жене Энвере Ходжи, почти сто лет. Она в добром здравии доживает свои дни на окраине албанской столицы.

Линдита Чела, моя албанская приятельница и проводник, посетила ее дважды. Первый раз она пришла от газеты, хозяин которой был близок к бывшим аппаратчикам.

– Она была очень обходительна и произвела впечатление этакой милой старушки, – вспоминала журналистка.

Второй раз Линдита пришла от другой газеты.

– Она меня узнала, у нее память как у слона. Предложила кофе, снова была трогательно мила. Начала расспрашивать, как дела у редактора предыдущей газеты, и я объяснила, что больше там не работаю. В мгновение ока она превратилась в чудовище и начала орать: “Тогда кто тебя сюда прислал?! Убирайся!”

И все же мы пробуем к ней попасть: а вдруг она захочет пообщаться с журналистом из-за границы? Договариваемся, что я строю из себя дурачка, а говорить будет Линдита. На всякий случай пишем еще и письмо. В нем я спрашиваю, каким она видит современный мир. Как относится к иностранцам, которые могут свободно и легально приезжать в Албанию? Как ей продуктовые магазины, где можно купить все? Ест ли она эти продукты? Пользуется ли свободным рынком? Голосует ли на выборах?

Еще я хотел бы спросить, сожалеет ли она о чем-либо из тех времен, когда люди ее мужа расстреливали албанцев без суда и следствия.

– У Неджмие, как и у ее мужа, руки в крови тысяч людей. Она никогда ни у кого не просила прощения. Всегда повторяла: были ошибки, перегибы, нам не обо всем докладывали. Черт подери! Я помню Албанию моего детства. Каждый ребенок знал, что здесь творится, а она – нет?! Моя мать пекла хлеб из крапивы, потому что больше есть было нечего, – негодует Линдита.

Вдова диктатора живет в бывшем инкубатории для цыплят, переделанном в жилой дом. Соседи называют ее “Пожилая женщина” или просто “Неджмие”. Но с ней почти не общаются. Так совпало, что через стенку от Неджмие живет семья, которая во время ее правления попала в лагерь.

Мы сворачиваем в грязную улочку без названия, проходим мимо втиснувшихся сюда автомобилей, мимо калитки, над которой вьется виноград, мимо окруженного живой изгородью садика, куда кто-то трудолюбиво приносит доски и складывает из них маленький костер, и наконец заходим в просторный высокий коридор.

В коридоре сохнет одеяло – одеяло Неджмие Ходжи;

у дверей стоят женские ботинки – ботинки Неджмие Ходжи;

рядом с ботинками стоит сушилка – сушилка Неджмие Ходжи; на ней сохнут наволочки – наволочки Неджмие Ходжи для подушек Неджмие Ходжи.

По выставленному в коридор старью я вижу, что бывшая жена диктатора живет скромно и склонна копить ненужный хлам.

Мы останавливаемся у двери. Динь-динь.

Дверь открывает женщина лет шестидесяти (позже нам скажут, что это ее дочь Пранвера). Линдита вежливо объясняет, кто мы такие. Пранвера слушает и кивает. За эти десять секунд я пытаюсь сканировать квартиру, но мне виден только большой книжный шкаф с книгами. Все остальное скрывает занавеска, которые люди иногда вешают, чтобы по квартире не летали мухи.

Вдруг за этой занавеской я замечаю силуэт пожилой женщины. Седые, стянутые в узел волосы. Юбка словно прямиком из института благородных девиц. Кофта. Я не вижу только ее глаза, зато вижу толстую оправу очков.

Да, это она. Неджмие Ходжа. Жена Энвера, последняя сталинистка Европы и всего мира. Женщина, причастная к смерти тысяч людей.

Она стоит и смотрит на меня.

Я смотрю на нее.

Все длится мгновение, но от этого мне не по себе.

И тут ее дочь Пранвера вежливо, но решительно отказывает нам в доступе к матери.

Я не готовил для Ходжи изысканных блюд, да он этого и не ждал. Конечно, он любил хорошо поесть, но при этом они с Неджмие были довольно скупы: каждый пузырек с лекарством вертели в руках по пять раз прежде, чем съесть таблетку, хотя деньги на их содержание выделяли государственные. Впрочем Неджмие питалась в основном морковью – у нее был больной желчный пузырь и так ей посоветовали врачи.

Ходжа и его семья ели типично албанские блюда, знакомые всем в нашей стране. Если что-то и отличало их дом, так это возможность нанять хороших поваров со своим неповторимым стилем. В чем заключался мой стиль? Я любил экспериментировать с приправами. Приправы для блюда – это как макияж для женщины: они могут выявить вкусы, о существовании которых никто и не подозревал.

Еще у меня был талант декоратора. Вместо того чтобы просто порезать яблоко на кусочки, я по-особому надрезал кожуру, из косточек делал глаза и подавал Ходже яблоко в виде птицы. На день рождения одного из его сыновей я подал на стол жареного поросенка со шляпой на голове и зажженной сигаретой во рту. Ходжа радовался таким мелочам. Того поросенка вся семья вспоминала еще много лет.

Фантазия мне особенно пригодилась, когда Ходжа рассорился с китайцами, после чего в последние годы его правления Албания пребывала в полной изоляции. Тогда даже нам иногда не хватало мяса или молока. Для повара это настоящий кошмар. Но я ни разу не сказал, что мне что-то не удастся или что приготовить какое-то блюдо не получится. Я счел бы это личным поражением. Если какого-то ингредиента не было, я старался заменить его другим.

Например, однажды мы поехали в горы и по дороге выяснилось, что охранники забыли взять приготовленные загодя десерты. Что делать? Возвращаться? Нельзя. Сказать, что десертов не будет? Все разозлятся!

Тогда я взял яблоки, часть взбил с медом в блендере, а часть запек. Из запеченных яблок вынул сердцевину и влил туда яблочно-медовый мусс. Ходжа был в восторге. “Откуда у тебя такой рецепт?” – спросил он. А я ответил ему: “Нет никакого рецепта. Мне просто нужно было что-то приготовить”.

Точно так же я справлялся с дефицитом. Как-то раз Ходжа вызвал меня и сказал: “Когда я учился во Франции, я пробовал там изумительный салат из запеченных каштанов. Приготовь мне его”. Один из его ассистентов принес мне поваренную книгу из библиотеки Ходжи, очень красивую; должно быть, он интересовался кулинарией, раз купил ее.

Десерт, приготовленный бывшим поваром Энвера Ходжи

И вот мы заказали каштаны. Но как частенько случалось при коммунизме, кто-то не уследил и прошло несколько месяцев, прежде чем каштаны оказались на нашем складе, и на них уже появилась плесень. Что делать? Сказать Ходже, что каштаны заплесневели по недосмотру какого-то идиота? Намекнуть, что они не растут в нашей стране – хотя могли бы, – потому что никому до сих пор не пришло в голову их посадить?

Ни за что. Были я и Ходжа. Для него я, и только я отвечал за еду на столе. Его не интересовало, что случилось с каштанами, – его интересовало только то, почему он заказал салат с запеченными каштанами и не получил его.

И вот я запек эти заплесневелые каштаны, очистил их от скорлупы и… выбросил. Подай я их ему на стол, он наверняка бы решил, что я хочу его отравить. Тогда я заменил каштаны лесными орехами. Очистил их, расколол пополам, добавил оливковое масло, сварил с молоком, украсил розами. Не помню точно тот рецепт, но я все сделал по нему.

Ходжа так и не спросил про каштаны. Может, салат с орехами настолько ему понравился, что о каштанах он забыл? А может, он сам уже понимал, что в его стране даже для вождя найдется не все. Думаю, его это злило, но уж как было, так было.

В другой раз он вспомнил, что во Франции ел виноград без косточек. Может, там он его и ел, но в Албании такие сорта винограда не растут, по крайней мере, ни в одном проверенном хозяйстве. Что я сделал? А что мне оставалось делать… Сидел и выковыривал косточку за косточкой.

Энвер Ходжа умер в 1985 году. Через несколько лет до Албании долетел ветер демократических перемен из Польши и Германии. Но пока поляки выбирали первое некоммунистическое правительство, а немцы ломали Берлинскую стену, преемник Ходжи Рамиз Алия втолковывал албанцам, что жизнь в тех странах стала гораздо хуже. Албанское телевидение показывало лживые кадры с поляками, немцами и венграми, умирающими на улицах от голода.

– А умирали-то мы, – горько усмехается Йован.

Тем не менее весной 1991 года в Албании тоже прошли первые демократические выборы.

Иован не забыл, что поклялся отыскать могилу отца. Вскоре после выборов он подал в Министерство внутренних дел прошение рассекретить сведения о процессе над инженером Пляку и попросил указать место его захоронения. Думал, уж теперь-то, в новые времена, проблем не возникнет.

Сначала он долго не получал ответа.

– Я ходил в министерство, спрашивал, поторапливал, – вспоминает он. – Наконец получил официальное письмо, снабженное десятком печатей: “Документы, касающиеся вашего отца, были уничтожены”.

Но Иован не собирался сдаваться. Раз официально все узнать не получилось, он решил пустить в ход козыри: свое обаяние и деньги. Деньги у него имелись, потому что в начале девяностых он основал строительную фирму, получившую несколько крупных заказов в Тиране.

И случилось чудо. Спустя несколько месяцев нашлись сорок томов личного дела и больше десяти магнитофонных записей процесса. Иован, уже взрослый мужчина, включил магнитофон и впервые в жизни услышал голос отца. “Я невиновен”, – говорил с пленки инженер Кочо Пляку.

Работа с Энвером приносила мне удовольствие, и благодаря ей я очень многому научился. Но я постоянно боялся. Весь персонал боялся, что однажды Энвер встанет не с той ноги и велит отправить нас в лагерь или убить. Не боялись, может быть, только медсестра Костандина и начальник охраны Сулё – они были необходимы Ходже. Но остальные? Таких поваров, как я, сотни. Любому из нас можно было в два счета найти замену.

Первая повариха Ходжи покончила с собой. Я так и не узнал почему. Потом пропал один из поваров, которого взяли незадолго до меня. Не знаю, что с ним случилось, просто однажды утром он не пришел на работу, и лучше было не спрашивать, куда он подевался.

А я хотел жить.

Я долго думал, что мне сделать, чтобы выйти из кухни Энвера Ходжи целым и невредимым. И придумал.

Я уже знал, что умею поднять ему настроение, – достаточно приготовить что-нибудь из Гирокастры или десерт. Только вот готовил я по поваренным книгам, а надо было готовить в точности, как готовила мать Ходжи в его детстве. Ее уже не было в живых, и я знал, что Ходжа очень по ней тоскует.

Я должен был ее заменить.

Именно в этом заключался мой план, хотя знаю, что это звучит довольно дерзко: я заменю ему мать, и тогда он не сможет меня убить.

Легко сказать, правда? Но как это сделать? Не мог же я спросить Ходжу: “Товарищ Энвер, дайте мне парочку кулинарных советов, чтобы я мог готовить точно, как ваша мать?”

К счастью, с Энвером жила его сестра Сано. Они росли вместе в одном доме. Мать с детства приучала дочь к готовке, а к тому же у Сано было доброе сердце, и она очень любила своего брата. Я пошел к ней и сказал:

– Товарищ, я хочу готовить так, чтобы товарищу Энверу по-настоящему нравилось. Я подумал, что вы могли бы мне в этом помочь.

И я рассказал, что задумал, разумеется, напирая на счастье Энвера, а не на мой страх за свою жизнь.

Сано с радостью согласилась.

Фамилии, которые Иован вычитал в деле отца, он потом искал в телефонной книге. Звонил, договаривался.

– Это было страшно, – говорит он, когда от нашей рыбы остаются одни косточки. – Пока я ел лягушек, у них было много денег и хорошая еда. Но я стискивал зубы и продолжал разговор. Если они соглашались, я пил с ними ра-кию. Выпив, они начинали рассказывать, как убивали людей. Шутили об этом. У меня не раз возникало желание встать и заорать, но приходилось держать себя в руках. Я хотел найти могилу отца, а мой крик бы мне в этом не помог. И вот я пил с ними, слушал и старался запомнить как можно больше.

Через несколько лет Иовану удалось заполучить акт расстрела Кочо Пляку.

– На нем стояли четыре подписи. Первая принадлежала следователю: он подписал акт заочно, поэтому общаться с ним смысла не было. Двух подписавшихся агентов уже не было в живых. Зато был жив третий – тот, кто выстрелил моему отцу в затылок.

Несколько недель Йован собирался с силами, чтобы ему позвонить.

Сначала он поехал к дому бывшего агента. Наблюдал из окна машины за сухоньким старичком, который каждый день в сером костюме наведывался в местное кафе. Наконец взял в руки телефон, готовый к тому, что мужчина пошлет его ко всем чертям, но тот вдруг согласился на встречу.

Йован пришел заранее. От нервов выкурил полпачки сигарет. А вот старичок в сером костюме сохранял невозмутимость.

– Мы поболтали о всякой ерунде типа спорта и политики, и наконец я перешел к делу. Спросил: “Где вы убили моего отца? Я хочу найти его останки и захоронить их”.

Старичок вел себя очень вежливо. Сказал, что, конечно, помнит инженера Пляку, но не помнит, где его застрелил: “Мы много где работали”. Йован пытался на него надавить, но тот беспомощно разводил руками. А под конец, словно желая подбодрить Йована, добавил: “Господин Йован, все мы жертвы этой страшной системы”.

– И вот тут мне нестерпимо захотелось дать ему в морду, – говорит Йован. – Он? Жертва? Сука, жертва чего? У меня было такое чувство, будто он влепил мне пощечину.

– И что? – допытываюсь я.

– Ничего. Все длилось секунду. Я не хочу никому мстить. Я просто хочу найти могилу отца.

И Йован пожал руку мужчине, который выстрелил его отцу в затылок, и продолжил поиски.

Место, где убили его отца, он не нашел до сих пор.

Сано научила меня готовить шапкат, кюфте, гахи — блюда из Гирокастры. Она показывала, сколько муки, сколько соли, сколько приправ добавила бы их мать. Еще она научила меня делать трахану — турецкий суп. Его Ходжа очень любил есть на завтрак, с помидорами и луком, охотнее всего в дождливые зимние дни.

При случае Сано рассказывала мне об их жизни. Как отец уехал за старшим братом за границу, а она с матерью, сестрами и братьями переехала в дом дяди. Как Энвер уехал учиться во Францию. Как он вернулся, как вступил в партизанское движение. Как приезжал иногда тайком домой. И как гордилась их мать, когда он стал лидером целой страны. Это были настоящие уроки истории Албании, только рассказанные за кухонным столом.

Иногда Сано час-другой готовила вместе со мной, потом шла в свою комнату переодеться и как ни в чем не бывало спускалась поужинать с Энвером. Даже бровью не вела, когда он налегал на приготовленную нами еду. Вроде бы пару раз он даже сказал: “Сано, как он приготовил этот шапкат? Ведь он по вкусу точь-в-точь как у нас дома!”

Руки повара Энвера Ходжи, пожелавшего сохранить анонимность

Сано молчала и не признавалась, что это она меня научила.

Зато об этом знала Неджмие и была мной довольна. Она очень заботилась об Энвере и много раз показывала мне, что ценит то, что я делаю для ее мужа. Благодаря этому я стал их любимым поваром. Я достиг своей цели: теперь я был незаменим.

В годы правления Ходжи многие не выжили, даже его премьер и ближайший друг Мехмет Шеху.

Но я выжил – благодаря своему таланту. И благодаря Энверу, который сказал, что хорошему повару нужны изобретательность и фантазия.

Фидель Кастро

Рассказ Флореса и Эрасмо, двух поваров Фиделя Кастро

Эрасмо:

Парни, садитесь и ждите. Видите, что творится. Только что привезли меч-рыбу, мне придется самому ее разделывать, потому что эти на кухне ничего не умеют. Кофеек возьмите, пирожное какое и обождите. Хотя знаете что, кофейку я бы и сам выпил. Ничего с рыбой не случится. Давай, Витольд, спрашивай. Первый вопрос.

Революция?

Когда мне было шестнадцать, поползли слухи, что в горах Сьерра-Маэстра произошла Революция. И что это здорово. А возглавил Революцию человек по имени Фидель.

Рассказы смахивали на сказки: Фидель с несколькими товарищами восстал против режима Батисты, которого на Кубе ненавидели, потому что он заботился не о кубинцах, а только о том, как бы дать нажиться американской мафии. А Фидель сражался с Батистой на равных, устраивал в горах Сьерра-Маэстра засады для его солдат. О нем слагали песни. Им восхищались. Невероятная история.

В то время я работал в ресторане в Санта-Кларе, моем родном городе. Немножко официантом, немножко помогал поварам – меня всегда тянуло к готовке. И все, от хозяина до мойщика посуды, целыми днями судачили о Фиделе. То говорили, что он погиб, ведь так передали по радио, потом – что он все-таки жив и продолжает бороться; позже – что он призывает всю Кубу к забастовке. Слухи горячили наше воображение, хотя мало кто всерьез собирался оставить свою семью и отправиться в джунгли на поиски партизан.

Я бы тоже не пошел, если бы не мой лучший на тот момент друг. Он лично знал братьев Рохелио и Энрике Асеведо, которые присоединились к Революции гораздо раньше, и уверял, что если нам удастся их найти, то они примут нас с распростертыми объятиями.

Я колебался, идти или не идти. Но друг не отставал. И вот однажды он узнал, что партизаны приближаются к Санта-Кларе; что часть из них, в том числе братья Асеведо, перебрались из Сьерра-Маэстра в Сьерра-дель-Эскамбрай – горы неподалеку от нашего города.

В Сьерра-Маэстра нам пришлось бы идти почти через всю Кубу, а это очень опасно.

До Сьерра-дель-Эскамбрай было всего два дня пути.

Тебе шестнадцать, ты еще молод. Нам казалось, впереди отличное приключение!

Вот только мама очень за меня переживала и запретила мне участвовать в Революции.

Я покивал, мол, да-да, никуда я не пойду, но спустя какое-то время мы с приятелем сбежали ночью из дома. Мне жаль, что пришлось ей соврать, но другого выхода не было.

По дороге нам приходилось соблюдать осторожность, потому что вокруг города стояли солдаты, поджидавшие как раз таких, как мы, – тех, кто собрался в Эскамбрай с ними сражаться. Они уже предчувствовали скорое поражение и вели себя с особой жестокостью. Убивали любого, кого подозревали в сочувствии Фиделю; люди исчезали по ночам, а потом находили их изуродованные тела. Помню, как мы переходили какую-то разлившуюся реку. И как ночью нас заедали комары так, что глаз было не сомкнуть. Чтобы разыскать партизан, нам пришлось расспрашивать местных крестьян, но тихонько, украдкой, ведь они могли донести солдатам. В конце концов у нас все получилось – мы нашли базу.

Мой друг спросил про братьев Асеведо. Те явились и действительно приняли нас как родных. Они были ненамного старше нас: худые, веселые, с автоматами через плечо. На меня это произвело сильное впечатление. Они обняли моего друга, а заодно и меня, и тут же раздобыли нам какие-то миски, налили супа – мы же были голодные как волки. А когда мы поели, они отвели нас к Че Геваре, своему командиру. Тогда он готовился к битве за наш город, Санта-Клара, – самому важному сражению Революции, потому что взятие города открывало перед повстанцами дорогу на Гавану.

Че посмотрел на нас, пожал нам руки, похлопал моего друга по плечу и исчез. Он все время куда-то убегал и вечно был занят. А мы с братьями Асеведо отправились в Кабальете-де-Касас, там находился штаб.

Братья приняли нас в свой отряд. Помню один из первых вопросов, который нам задали: “У вас соль есть?”

Соли у нас не было.

Кто-то отсыпал нам немного своей. Сказал, что жратва в партизанском отряде отвратительная и без соли есть ее невозможно.

Че уже давно нет в живых, его поймали и расстреляли на войне в Боливии. Оба брата Асеведо стали генералами, один даже дослужился до замминистра. Иногда они наведываются в мой ресторан. Тогда мы запираем дверь, достаем бутылку рома и предаемся воспоминаниям. Но в то время они еще были подростками, а Че – увлеченным Революцией аргентинцем, который познакомился с Фиделем в Мексике и приехал вместе с ним сражаться за лучший мир.

Скажу тебе вот что: все, чем я потом занимался у Фиделя, ничто по сравнению с тем, как нам доставалось у Че. Он был безумно требовательный. Если ему что-то не нравилось, он костерил нас на чем свет стоит. Фидель если и критиковал, то спокойно, и это означало, что у тебя есть шанс все исправить. Вот если ты напортачил, а он не говорил ничего, второго шанса ты не получал.

Но тогда я еще не был знаком с Фиделем, только слушал рассказы о нем. El Comandante — Команданте. Или el Jefe – Шеф, Командир. То и дело кто-то рассказывал, какой он храбрый, какие замечательные он произносит речи. Я завидовал каждому, кто знал его лично. Кто мог подумать, что я полжизни проведу рядом с ним? Что он станет мне ближе, чем родной отец?

Уж точно не я.

Два повара

Они пьют ром, играют в карты, подзывают свистом собак, ковыряют в носу, стоят в очередях: за такси, за рыбой, за сахаром или мукой. Рокочущие древние автомобили развозят их по окраинам города, где проститутки живут вперемешку с монахинями, рыбаки – с букинистами, а любовники – с теми, кого уже некому обнять. Они продают цветы, стригут волосы, покупают мясо или только кости, или только куриные лапы.

– Я приготовлю из них превосходный суп! – говорит одна старушка, когда я фотографирую, как она несет такую добычу домой. – Заходи ко мне, попробуешь!

Мы улыбаемся друг другу, хотя стоит мне подумать, что, скорее всего, она не ела ничего лучше куриных лап со времен Революции, как улыбка моя тускнеет.

Я люблю смешиваться с толпой в Гаване. Люблю идти вместе с людьми среди ветшающих домов, десятки из которых каждый год исчезают навсегда; среди прилавков, на которых худосочные цыплята соседствуют с пузатыми помидорами и сочными манго. Люблю стоять с кубинцами на площадях, где они общаются по интернету с родственниками, сбежавшими в Майами (в Гаване хот-споты есть всего в нескольких местах, а цена на интернет заоблачная). Они показывают друг другу детей. Расспрашивают о здоровье, работе, бабушке, дедушке. Во время таких бесед часто раздается смех.

А еще чаще плач. Ведь под позолотой из рома, самбы и сигар прячутся тысячи трагедий.

Еще здесь прячутся спецслужбы, которые следят за приезжими журналистами и желающими пообщаться с ними кубинцами. В 2006 году, впервые оказавшись в Гаване, я как-то присел на лавочку в парке неподалеку от гаванского Капитолия – точной копии вашингтонского, напоминающей о тех временах, когда Куба и Соединенные Штаты дружили. Наступил вечер, птицы пели как сумасшедшие. Рядом со мной присел старичок в потертом костюме, с виду чиновник на пенсии или бухгалтер. Я сидел на одном конце лавки, он на другом. Не глядя на меня, он покачал головой и произнес всего одну фразу: “Мы здесь живем как скоты”.

И вдруг из кустов прямо перед нами выросли два полицейских в штатском. Они проверили наши документы. Мне паспорт вернули и велели уходить. А старичка забрали. Когда я попытался протестовать, меня грубо оттолкнули. Я так и не узнал, что с ним случилось.

Поэтому, когда я отправляюсь на Кубу искать повара Фиделя Кастро, я знаю, что мне придется соблюдать осторожность. Я должен думать и о себе, и о людях, с которыми буду общаться.

Мне на помощь приходит американский президент Барак Обама: весной 2016 года он прибывает на Кубу с историческим визитом, первым со времен Революции Фиделя. – Поезжай на остров в то же время, что и он, – советует мой коллега Хуан, кубинец, живущий в Польше. – Все наши гэбэшники будут гоняться за гэбэшниками из Штатов. До тебя никому не будет дела.

Возможно, он прав. В Гаване я приземляюсь ровно за неделю до визита Обамы.

Столица Кубы сильно изменилась со времен моего последнего визита: появилось множество новых кафе, а в самом модном заведении табличка районного Комитета защиты Революции висит возле входа в туалет. Еще пару лет назад, когда вся Куба ревностно защищала достижения Революции, такое было немыслимо. Я свободно передвигаюсь на такси (раньше я мог взять только такси с лицензией на перевозку иностранцев), а моя единственная забота – не дать обобрать себя до нитки, потому что кубинцы изо всех сил пытаются сократить экономическую дистанцию, отделяющую их от остального мира. Я говорю с кем хочу, никто не арестовывает никаких старичков, а люди смело и открыто критикуют братьев Кастро. Я потрясен.

– Пока ты критикуешь, но не пытаешься ничего поменять, тебя не трогают, – объясняет Мигель, друг моих друзей, отец которого был важным деятелем коммунистической партии в Гаване. – Мало у кого осталось сил и желания защищать социализм. У меня уж точно нет.

Благодаря покойному отцу у Мигеля много связей. Он помогает мне искать повара Фиделя.

– Лучше всего искать через других поваров, – предлагает Мигель.

Он прав.

И мы идем ужинать в один из лучших ресторанов Гаваны. Наслаждаемся изумительной говядиной с овощами в окружении колониальной мебели и в облаке дыма от дорогих сигар. Покончив с говядиной, Мигель приглашает за наш столик хозяина ресторана, с которым, по его словам, они знакомы сто лет.

– Этот senor, – говорит Мигель, показывая на меня, – мой друг. Он ищет повара el Jefe, чтобы взять у него интервью. Ты должен нам помочь.

Хозяин смотрит на меня, потом на Мигеля, потом начинается озираться по сторонам, словно проверяет, не стоят ли за стеной люди из органов и не схватят ли его, как когда-то моего старичка в парка у Капитолия.

– Да ведь это секретная информация, – произносит он наконец. – Твой друг должен написать письмо в министерство…

– Какое письмо?! – Мигель разражается хохотом. – Ты знаешь всех поваров в Гаване. Ты и есть наше письмо.

– А может, не все повара в Гаване хотят, чтобы о них узнали? – загадочно отвечает ресторатор.

Но, кажется, спокойствие Мигеля передается и ему, потому что он перестает оглядываться, и оба сеньора принимаются обсуждать цены на бензин, товары на местном рынке и модели мобильных телефонов.

Они болтают, пока не столе не появляется бутылка рома. После второй рюмки хозяина наконец отпускает и он вспоминает, что бывший повар Фиделя открыл ресторан в Старом городе. Еще после одной вспоминает, что тот повар Фиделя уже давал интервью (это правда, я сам их читал, только адрес в них не указан), поэтому в нашей встрече нет ничего опасного. Ну а еще после одной хозяин горячо проникается моей идеей взять интервью у бывшего повара Кастро.

– Обязательно к нему сходи! – он почти переходит на крик. – И… – тут он делает паузу подлиннее, – захвати с собой одного из моих официантов. Они окончили одно и то же училище, вам будет проще общаться. Хорхе! Х-о-о-о-о-орхе-е-е-е-е-е! Подойди-ка сюда.

Хорхе двадцать три года, у него внешность южноамериканского героя-любовника и такая очаровательная улыбка, что он начинает нравиться, прежде чем успевает открыть рот.

– Любимый официант всех американских экскурсий, – усмехается хозяин.

В тот день больших экскурсионных групп не планируется, поэтому Хорхе снимает фартук, и мы отправляемся к бывшему повару Кастро.

Ресторан “Mama Ines”, который Эрасмо открыл в Старом городе Гаваны

Его ресторан называется “Mama Ines”, он расположен в прекрасно отреставрированном колониальном здании. Бывшего повара Фиделя зовут Эрасмо Эрнандес. На нем очки в модной красной оправе и расстегнутая до середины груди рубашка, а когда мы приходим, он пьет на улице черный кофе.

Не знаю, стал бы он с нами разговаривать, если бы не Хорхе: тот пускает в ход все свое обаяние, с ходу называет с десяток общих знакомых и несколько далеких родственников, и уже через минуту они общаются так, словно между ними нет пятидесяти лет разницы, словно они оба в один год окончили кулинарное училище и вместе отмечали сдачу экзамена дешевым ромом на знаменитой гаванской набережной Малекон.

Они так быстро и легко находят общий язык, что Хорхе просит у своего шефа несколько дней отгула и каждый день сопровождает меня на встречи с Эрасмо. Теперь по утрам мы разговариваем с бывшим поваром, а после обеда Эрасмо подыскивает для меня других людей, которые могут что-то рассказать о Фиделе и кубинской кухне.

Эрасмо:

Значит, тебя интересует кухня. Меня с самого начала тянуло к готовке, наверное, потому, что я уже успел поработать в ресторане. В нашем отряде был повар от бога, звали его Кастаньера. Как только выпадала свободная минута, я шел к нему и расспрашивал, как он готовит разные блюда. Кастаньера раньше работал в дорогущем ресторане: он присоединился к Революции потому, что перешел дорогу кому-то из людей диктатора Батисты. Ели что было, в основном ахияко – очень популярный на Кубе суп, его здесь все умеют готовить. Мы с Кастаньерой готовили его почти каждый день. Берешь колбасу, грудинку, курицу или свиную голову – что угодно, из чего может получиться бульон. Когда бульон готов, кладешь в него фасоль, кукурузу, картошку, колбасу, рис, помидоры— все, что найдется под рукой. Можешь добавить рыбу или морепродукты, но в горах рыбу мы ели редко, а про омаров и креветок и думать забыли. Бросаешь все в кастрюлю и примерно полчаса варишь на медленном огне.

Это очень вкусный и при этом питательный суп, так что он идеально подходил для солдат.

Че ел то же самое, что и все. Он никогда не привередничал в еде, а ведь вырос в богатой семье и привык к хорошей кухне. Наверное, Кастаньера мог приготовить ему какое-нибудь блюдо из его родных краев, но никто даже не заикался о том, чтобы Че питался иначе, чем простые солдаты.

От всех остальных его отличала разве что любовь к черной фасоли. Он мог смолотить огромную миску за раз.

И вот наконец, спустя несколько недель, мы выдвинулись в сторону Санта-Клары. Я участвовал во всех важнейших боях той кампании. Сражался в битве под Кайбарьен, был в Камахуани, где солдаты Батисты обратились в бегство без единого выстрела.

Мой родной город пал днем позже. Все случилось так быстро, что многие боялись западни. Но никакой западни не было – дорога на Гавану нам была открыта. Батисте это было прекрасно известно, потому что спустя несколько часов он сбежал в Соединенные Штаты. Столько всего происходило, что я даже не успел навестить родителей.

После сражения под Санта-Кларой Рохелио Асеведо получил чин капитана, а Энрике – поручика. Все мы отправились в Гавану. Меня тоже заметили – Че взял меня в свою личную охрану.

Правда, долго работать на него мне не пришлось. Хочешь знать, как я попал к Фиделю? Подожди, мне все-таки нужно разделать эту рыбину. Наберись терпения, а я пока велю официанту принести тебе кофе.

Так проходят наши дни. Утром – кофе и беседы с Эрасмо, иногда мы вместе готовим и потихоньку становимся друзьями. После обеда – знакомые Хорхе по кулинарному училищу.

И вот однажды Хорхе сообщил мне невероятную новость. Он нашел еще одного повара Фиделя, Флореса. Этот человек не открыл свой ресторан и не смог устроить свою жизнь после выхода на пенсию. Он доживает свои дни в одиночестве и страшной нищете.

Есть только одна проблема: он потерял рассудок.

– Хочешь с ним познакомиться? – спрашивает Хорхе. – Понятия не имею, станет ли он с нами разговаривать.

Хочу.

И вот мы садимся в видавшее виды такси и едем на самую окраину города, за гавань, откуда Эрнест Хемингуэй выходил в море ловить марлина. Флореса мы находим в ветхой лачуге: с изъеденных грибком стен отваливается штукатурка, по кухне бегают тараканы величиной с кулак, а из мебели есть только два старых кресла, колченогий стол да давно отслуживший свое телевизор.

Флорес не может ни закончить рассказ, ни даже досчитать до десяти. Он начинает один сюжет и теряет нить, начинает другой и снова путается. Единственное, что неизменно присутствует во всех его воспоминаниях, – это огромная любовь к Фиделю. И страх, что придут. Кто? Зачем? Почему? Этого он не говорит.

Поездка из ресторана Эрасмо в то место, где живет Флорес, – это скачок между двумя Кубами.

Куба Эрасмо носит очки в яркой оправе, модные шмотки, зарабатывает деньги и мечтает заработать еще больше.

Куба Флореса мечтает, чтобы было, что положить в кастрюлю. И чтобы не закончились сигареты. Или хотя бы окурки.

Флорес:

… Что ты хочешь знать? Мама? Хорошо…

– Мама —

… Моя мама была прачкой, отец был богаче ее, его семья никогда бы не согласилась на их брак – дедушка продавал тростник американцам, он, правда, очень много зарабатывал, поэтому, когда выяснилось, что отец хочет жениться на простой девушке без приданого, дед пришел в ярость, начал орать, только знай, мой отец был очень упрямый, но когда…

… Когда однажды я сидел на дереве, куда залез за спелыми манго; когда я уже держал одно – особенно прекрасное – манго в руках и раздумывал, как бы мне слезть, чтобы не разбиться, внизу появились военные автомобили…

… Машины остановились возле дерева, мне тогда было лет десять, сопляк еще, мальчишка, и из одной вышел бородатый мужчина в форме оливкового цвета и с оружием в руках и спросил, как меня зовут. “Флорес, сеньор, – сказал я, – меня зовут Флорес”, а он сказал, что у меня отличное манго, и замолчал, а я знал, что стоит им захотеть, они отберут у меня добычу, и я не смогу от них убежать, и вообще, черт побери, как прикажете убегать от группы вооруженных партизан? Поэтому я выпалил: “Хотите, подарю?” – и слез с дерева, а он улыбнулся, взял манго из моих рук и сказал: “Ты даришь его не мне, а Революции”, – а потом спросил: “Флорес, мальчик, ты умеешь читать и писать?” – “Нет, сеньор, не умею”, а он мне: “Флорес, мальчик, мы хотим изменить Кубу, чтобы ты пошел в школу, выучился читать и писать и смог в будущем стать врачом или министром”, мне это очень понравилось, и я вслух сказал, что идея неплохая, а люди из отряда бородача по-доброму мне улыбались, зато когда…

… Когда я впервые стоял под дверью el Comandante с мешком дров за спиной, мне пришлось нагнуться, чтобы не удариться о низкую притолоку, как же ему, подумал я, как же el Comandante приходится нагибаться, ведь он гораздо выше меня, а когда открылась дверь, я увидел, что за ней стоит он, Фидель Кастро в пижаме, “береги голову” засмеялся он и натянул мне шапку глубоко на уши, “так точно, Команданте, буду беречь”, сказал я, сбросил дрова возле очага и приступил к готовке, в тот день я должен был запечь ему индейку, а он закурил сигару и с любопытством наблюдал, справлюсь ли я с этой индейкой, но…

…Но вот что не дает мне покоя, мой дорогой, почему американцы именно сейчас стали приезжать на Кубу? почему сюда прилетают их самолеты, приплывают их корабли? почему мы миримся с этим, если все, весь мир знает, что здесь как в бейсболе – все зависит от того, кто бросит первый мяч, почему мы позволяем им бросить первый мяч? почему мы даем им выиграть этот матч еще до того, как он начался?

Вот и все, что я могу сказать.

Больше не могу. Не могу, потому что за мной придут. По мне, лучше бы не приходили.

Фидель

– Я знаю людей, которые всю жизнь твердили, что ненавидят Фиделя, но, когда он умер, плакали, как маленькие дети.

Мигель, мой приятель из Гаваны, смотрит на меня так внимательно, словно хочет проверить, понимаю ли я, какие у него необычные знакомые. Мы сидим в его роскошной квартире с панорамным видом на Гавану и потягиваем ром. Мигель – это я уже понял – потребляет его в количествах, в которых обычные люди пьют воду.

Мигель из семьи коммунистов, но сегодня он принадлежит к новому, на четверть капиталистическому кубинскому среднему классу. У него несколько квартир. Благодаря своим связям он приобрел их за гроши и теперь сдает туристам.

– Одна окупилась за полгода. Вторая за десять месяцев. – На его лице появляется довольная улыбка сытого кота.

Я верю, что он говорит правду. Сегодняшняя Куба – настоящий рай для людей с его знакомствами.

– Прибылью, конечно, приходится делиться, – добавляет он, – с тем, кто помог мне найти квартиру по такой цене. И еще с тем, кто выдал мне разрешение на покупку. Но игра стоила свеч. И мне хорошо, и им хорошо.

Мигель любит поговорить о политике. Ему многое известно. Его отец был знаком и с Фиделем, и с Раулем, нынешним президентом острова.

– Я знаю старых коммунистов, которые, когда никто не слышит, проклинают братьев Кастро.

Он возвращается к основной теме и снова пытается прочитать по моему лицу, осознаю ли я всю важность его истории. Видимо, тест я прошел, потому что Мигель продолжает:

– Почему? Да потому что, по их мнению, Фидель извратил идеи, в которые они верили. Потому что это уже была не их Революция, а Революция Фиделя. Сколько людей, столько и мнений. Точно одно: у него был настоящий карибский темперамент, – и Мигель разражается смехом.

Он прав. Темперамент Фиделя проявился еще в юном возрасте. Биографы пишут: в школе он побился об заклад с приятелями, что на полной скорости въедет на велосипеде в стену. Разогнался и – бум! – через мгновение лежал на земле с сотрясением мозга. Зачем он это сделал? Скорее всего, и сам не знал.

В его дальнейшей жизни храбрость не раз граничила с бессмысленным риском. Так было, к примеру, 26 июля 1953 года, когда Фидель с отрядом из ста человек напал на хорошо вооруженные казармы Монкада в городе Сантьяго-де-Куба.

– Они были плохо подготовлены и без оружия. Шансов никаких, – говорит Мигель. – Большинство либо погибли, либо попали в тюрьму.

Фиделя посадили в тюрьму на острове Сосен, где он убивал время, готовя на электрической плитке… спагетти. Этим искусством он овладел в совершенстве. Много лет спагетти будут его фирменным блюдом.

Когда он вышел на свободу, власти велели ему покинуть страну. Так Фидель оказался в Мексике. Но жизнь в эмиграции была не для него, поэтому, как только подвернулся случай, он погрузился на борт двенадцатиместной яхты “Granma” (“Бабуля”) вместе с восьмьюдесятью товарищами и с прежней бесшабашностью отправился обратно на Кубу. В своих воспоминаниях Че Гевара описывал, как почти всю дорогу их рвало, а под конец они чуть не умерли от голода, потому что плавание заняло на несколько дней дольше, чем планировалось[21]. Фидель чуть не умертвил своих первых соратников прежде, чем Революция началась.

К счастью, местные крестьяне и выжигатели древесного угля на удивление хорошо приняли голодранцев с “Гранмы”: накормили и разрешили купить колбасы и печенья в дорогу. Кастро и его команда двинулись дальше, в горы Сьерра-Маэ-стра. И вновь – имея в своем подчинении всего десяток вооруженных партизан – Кастро бросил вызов президенту Кубы Фульхенсио Батисте, на стороне которого была прекрасно вооруженная армия и могущественные Соединенные Штаты.

Батиста выставил против повстанцев десять тысяч солдат.

Но Кастро и не пытался просчитать свои шансы. Как когда-то на велосипеде, он снова на полной скорости мчался в стену. Он был уверен, что победит и что история признает его правоту.

И она признала. По крайней мере, на несколько десятилетий.

В горах солдатам Батисты пришлось тяжело: партизаны постоянно устраивали засады. Ряды правительственных войск редели с каждым днем. А в 1958 году Фидель перешел наконец в наступление и в начале 1959-го с триумфом занял Гавану.

Эрасмо:

С Фиделем я познакомился через несколько дней после взятия столицы, в доме Антонио Нуньеса Хименеса – ученого, который станет первым кубинцем, добравшимся до Антарктиды. Он тоже воевал в отряде Че, а потом стал директором Национального института аграрной реформы. Именно реформа стала поводом для встречи в его доме, а заодно выяснилось, что Фиделю нужен человек в охрану. Че обожал Фиделя и был готов отдать ему все, что у него есть, а потому без колебаний велел мне перейти в охрану Кастро. Обрадовался ли я? Конечно! Ведь я не просто познакомился с самим Фиделем, а стал на него работать.

Несколько лет я так за ним и ходил: подай то, отвези это, едем сюда, едем туда. Но хотя мы работали на главу страны, о еде никто не заботился. Всегда находились дела поважнее. Я первым заметил, что Команданте все время голодный/, поэтому однажды просто раздобыл кастрюлю, что-то в нее закинул, развел огонь, а когда el Jefe закончил встречу, его ждал готовый суп. Это не входило в мои обязанности, но мне всегда нравилось готовить. Да и сам я благодаря этому не голодал.

Фидель мою инициативу одобрил. И я стал делать так чаще.

В итоге я возил кастрюлю с собой, куда бы мы ни ехали. Нам частенько доводилось работать по двадцать четыре часа в сутки. То Фидель позвал гостей, то с кем-то засиделся, то ему вдруг захотелось есть, а он уже привык, что я могу по-быстрому что-нибудь сварганить. Но никто не жаловался. Все понимали, что у Революции есть шанс только в том случае, если каждый выложится по полной. И неважно, министр он или охранник.

Так пролетели четыре года, и за это время на Кубе многое произошло: Фидель провел аграрную реформу, и в результате вся земля перешла в собственность государства. Он забрал фабрики у американцев. Организовал борьбу с неграмотностью, которая во времена Батисты никого на Кубе не волновала.

Все происходило так стремительно, что я плохо помню те годы. У меня даже не было своего жилья; я спал там, где был Фидель.

И вот однажды Селия Санчес, его боевая подруга еще со времен Сьерра-Маэстра, отвела меня в сторонку и сказала: – Эрасмо, у тебя талант к готовке. Охранников Фидель найдет сколько угодно, а вот проверенного повара найти сложно. Может, тебе пойти учиться?

Это был серьезный комплимент, ведь Селия много раз сама ему готовила, и Фидель повторял, что любит только приготовленную ею еду.

Она попала в яблочко. Я уже подумывал о том, что армия – это не мое. Что гораздо больше удовольствия мне приносят те моменты, когда я бросаю что-то в кастрюлю и вижу, как приправы полностью меняют вкус еды. Как одно и то же блюдо каждый раз выходит немножко иначе. И главное – как Фиделю и его людям нравится то, что я приготовил.

Я ответил Селии, что это прекрасная идея. Да, я хотел бы выучиться на повара.

Парни из партизанского отряда удивлялись. Я? Охранник Фиделя? Да ведь это был прямой путь в офицеры.

Но я уперся, а Фидель согласился, и вот так из его охранника я превратился в поваренка.

Чтобы попасть в кулинарную школу, мне пришлось сдавать экзамен. Тогда я приготовил рыбное филе в соусе с кусочками манго и, к своему удивлению, занял среди поступающих первое место. Для этого соуса нужен очень хороший демиглас, то есть густая основа. Берешь мозговую кость, рубишь ее на маленькие кусочки и запекаешь двадцать минут в духовке при 200 градусах. Самый вкусный соус получается из говяжьих костей, но, в общем-то, можно использовать любые.

Тем временем обжариваешь на сковороде морковь, помидоры, половинку сельдерея. Когда кости подрумянятся, кладешь все в большую кастрюлю и варишь на очень медленном огне. Сколько? По меньшей мере два дня. У правильно приготовленного демигласа консистенция желе.

Дальше все просто: филетируешь рыбу, жаришь ее, лучше на оливковом масле. В отдельной кастрюле подогреваешь демиглас. Когда соус уже горячий, а рыба готова, в конце добавляешь манго, но прямо в самом конце, потому что оно быстро разваривается. Режешь его на кусочки, не слишком маленькие и не слишком большие, величиной с ноготь большого пальца. Варишь, пока манго не растворится. В конце жарки поливаешь филе соусом.

Потом я готовил такую рыбу Фиделю, он ее очень любил. Рецепт я знал еще по ресторану в Санта-Кларе.

Школа была отличная. Нам преподавали учителя из Франции, Италии, Парагвая. Странно, что не было никого из Советского Союза, ведь после того, как американцы ввели против Кубы эмбарго, сюда приехало много русских. Моим любимым учителем был Дэвид Гриего, раньше он работал шеф-поваром в дорогом отеле Habana Libre. Чтобы быть хорошим поваром – особенно поваром важных людей, – мало просто уметь готовить. Готовке может научиться каждый: если есть рецепт, то на второй-третий раз обязательно получится.

Но если ты работаешь на президентской кухне, ты должен уметь распределять задания. Ты обязан планировать на много часов – а порой даже дней – вперед. В партизанском отряде этому я научиться не мог. Этому меня научил Гриего.

Как-то раз, может, через год после моего поступления, меня вызвала Селия. Она жаловалась, что Фидель часто забывает поесть и целыми днями ходит голодный. Или кто-нибудь готовит ему еду, а ему все не нравится, и он посреди ночи варит себе спагетти – это блюдо не дозволялось готовить никому, даже Селии.

И она спросила, не мог бы я приходить после учебы и готовить для Фиделя.

Я согласился.

Фидель

Он всегда любил хороший алкоголь и сигары. В мае 1958 года, когда началось наступление Батисты, он написал Селии Санчес полное отчаяния письмо из Сьерра-Маэстра: “У меня нет табака, нет вина, нет ничего. Бутылка розового вина, сладкого и испанского, осталась <… > в холодильнике. Где она?”[22]

– О да, он любил хороший алкоголь, – кивает Эрасмо, когда я зачитываю ему эту цитату. – А кто ж не любит? А ел Фидель то же, что едят простые кубинцы.

– Да ладно? – не верю я. Образ рубахи-парня Фиделя, который ест то же, что и простые люди, слишком отдает пропагандой. – Простые кубинцы выстаивали в длиннющих очередях, чтобы купить гнилой помидор. Им ни одной рыбы нельзя было поймать без разрешения государства. Неужели Фидель питался ненамного лучше их?

Эрнандес хмурится.

– Очереди были из-за американцев и их эмбарго, а не из-за Фиделя, – цедит он сквозь зубы. – А его меню не особо отличалось от того, что могли купить обычные люди.

– Серьезно? – еще раз уточняю я. – Он что, ел стейки из грейпфрута? Обедал водой с сахаром, как многие кубинцы, после развала Советского Союза?

– Да ты-то что знаешь!

Эрасмо сердито швыряет тряпку на стол, отворачивается с обиженным видом и начинает демонстративно писать что-то в телефоне.

А я боюсь, что перегнул палку. Ведь есть вещи, о которых он сказать не может: на момент нашей беседы Фидель еще жив, а его брат Рауль – президент страны. Мне придется уступить. И я пытаюсь сгладить ситуацию:

– А у Фиделя вообще есть какие-нибудь недостатки?

Эрасмо надолго задумывается.

– Есть один, – произносит он наконец. – Он всегда все знает лучше всех.

В этом сходятся все биографы Кастро. El Comandante на каждом шагу поучал всех по всем возможным вопросам. Он был уверен, что лучше всех разбирается в бейсболе, политике, орошении полей, возделывании риса, производстве сыра, истории, географии, рыболовстве и всех прочих областях.

– Собственно, отсюда его пресловутые многочасовые речи, – объясняет мой приятель Мигель. – Он действительно считал, что знает все лучше всех. Что никто лучше него не объяснит людям, ни как строить коммунизм, ни как оплодотворять телок.

Таким Фидель был уже в студенчестве. Как-то раз он навестил одного из своих профессоров и, не успев войти, уже поучал кухарку, как надо жарить плантаны[23].

Став президентом, Фидель часто обедал в отеле Habana Libre — лучшей гостинице в городе. Гостиничным поварам он объяснял, как правильно готовить кампечинского луциана или pargo rojo, популярную на Кубе рыбу, как – омара, а как – утиное конфи. В этом отеле, до Революции принадлежавшем сети Hilton, всегда работали лучшие повара. И даже им приходилось терпеливо выслушивать тирады Фиделя.

Уникальный – рассказанный лично Фиделем – рецепт приготовления омаров и креветок я обнаружил в интервью со священником-доминиканцем Фреем Бетто “Фидель и религия”: “Креветки и лангустов лучше не варить, потому что в кипятке они теряют свой вкус и становятся твердыми. Лучше всего запекать их в духовке или на решетке. Креветкам на решетке достаточно пяти минут. Лангустам – одиннадцати минут на решетке над раскаленными углями.

Из приправ только масло, чеснок и лимон. Хорошая еда – это простая еда”[24].

Омаров и луцианов Фидель обожал готовить сам; чаще всего он предавался этому занятию во время своих знаменитых морских рыбалок. Сначала подавали суп из черепах, которых специально разводили рядом с его резиденцией на Кайо-Пьедра, а затем он сам вставал за гриль и жарил гостям мясо.

Получить рыбу, приготовленную лично Фиделем, считалось знаком особого расположения.

Флорес:

… Раз тебе так интересно, то готовить меня научил брат: он работал в ресторане, вернется домой и давай показывать мне, как разрезать лангуста, чем приправить креветки, раньше я ничего не знал, кроме ямса, маниока да мяса, какое можно раздобыть в деревне: курица, говядина и свинина, а еще гуава, кукуруза, жареные бананы, апельсины, фасоль, а триста пятьдесят песо пенсии мне на все про все хватает, у человека же не два желудка, двух кусков курицы или двух батонов хлеба и не съешь, а спиртное я пью…

… Пью совсем чуть-чуть, гляди, наливаю в стакан немного рома, добавляю воды, а сверху кофе, очень вкусно, потом сажусь в кресло, вот тут, закрываю глаза и могу не думать о всяком разном, потому что в голове у меня куча мыслей, и порой кажется, будто они вот-вот из моей головы выскочат, и тогда я не знаю, что делать, просто сижу и пытаюсь с ними справиться, а иногда не пытаюсь, и мне то удается на одной сосредоточиться, то нет.

Что еще? Жена?

… Жена…

…С женой мы хорошо жили, у нас двое детей, сын и дочка, но…

… Но когда семья моего отца не разрешила ему жениться на моей матери, отец ночью взял одну из лошадей своего отца, прискакал к дому матери, она его ждала, родителям сказала, что хочет прогуляться по саду, отец подъехал, она села на коня, и они сбежали в деревню, где отец заранее снял дом и где они поселились вместе; коня отец потом вернул, потому что решил, раз семья встала у него на пути, раз они не дают ему жениться на его избраннице, то не нужны ему от такой семьи ни деньги, ни земля (хотя чего-чего, а земли у дедушки было много), ни животные, и много лет он с ними не общался, хотя бабушка писала ему письма, но самое важное, дорогой мой…

… Самое важное – кто первый бросит мяч, бейсбол – это ведь не просто сила и мышцы, но и умение напугать противника, и если первый питчер хорошо сделает свое дело, то он может определить судьбу всего матча, потому что соперник теряет запал, и игра у него разваливается; в политике то же самое: если мы позволяем американцам первыми бросить мяч, то пиши пропало – их питчер оглушит нас еще до броска, и спрашивается, чего они сюда не приезжали, когда мы были бедные, когда развалился Советский Союз и от нас почти сразу отвернулись русские, и за несколько месяцев у нас сдохли почти все свиньи, я все это своими глазами видел, ездил с ветеринаром, тот хотел спасти несколько ферм, а я с ним ездил, потому что мяса тогда не хватало даже Фиделю, и этот ветеринар проверял, докатилась ли до них эпидемия, и помню, как то в одном, то в другом хозяйстве он разводил руками, мол, не вышло, не удалось спасти ни одну из ферм, так чего же они не приезжали тогда, а приезжают сейчас, когда мы встаем с колен, а наш песо силен, как никогда? Вот ответь мне, а, парень?…

… A el Comandante, если хочешь знать, каждый день ел на завтрак яйца, лучше, если перепелиные, скромная порция, еще чуть-чуть фасоли, чуть-чуть риса, а как-то раз…

… Как-то раз они с товарищем Че сидели вдвоем в отеле Nacional, Фидель и Че, и официант принес им мороженое, el Comandante обожает мороженое, он мог до обеда съесть десять шариков, а то и больше, но тогда у него очень дрожали руки, у официанта, ясное дело, и el Comandante сказал ему: “Дружище, попробуй-как сам это мороженое”, – а официант стал белый как полотно, и тогда они впервые подумали, что, пожалуй, стоит завести кого-то, кто будет все проверять, а отец…

… Отец научил меня одному: ты ничего не слышал – смотри, наблюдай, делай выводы, но пусть уши твои будут закрыты, и когда я был маленьким мальчиком и работал чистильщиком обуви, я поступал, как велел мне отец: уши твои закрыты; люди будут говорить всякое, но если не хочешь проблем, сразу все забывай, а за чистку обуви, помню как сейчас, я брал пять сентаво, поэтому…

… Поэтому теперь я не могу жить с людьми, не могу привыкнуть, что когда я еду в церковь, сажусь в автобус, покупаю газету, читаю Библию, молюсь, а молодежь старших вообще не уважает, я плачу за проезд один песо, но разве кто уступит старику место? Нет, сегодня стариков никто не замечает…

…Зато el Comandante однажды сказал: когда чернокожий станет президентом Соединенных Штатов, вот тогда можно начинать разговаривать с американцами, но казалось, такому не бывать, и если el Comandante так и не встретился с президентом Бараком Обамой, то потому, что сам не хотел, а не потому, что президент Соединенных Штатов так решил; Фиделю никто ничего диктовать не может, он понимает: в бейсболе главное, кто бросит первый мяч, el Comandante лучше всех разбирается в бейсболе, и если кто-то и бросит первый мяч, то только он, но…

… Но ты, наверное, помнишь, как Фидель сказал мне однажды, что ему хочется салат из угря, угорь похож на спагетти, длинный и тоненький; Фидель сказал, что пробовал когда-то такой салат, и велел найти ему угрей и выяснить, как их готовить, а потом улыбнулся, понимал ведь – он меня уже хорошо знал, – что я найду ему этих угрей, пусть даже мне самому придется лезть в воду и ловить их зубами, и вот мы с его охранником поехали к рыбакам и спрашивали, где можно достать угрей, проездили так почти всю ночь и наконец нашли одного типа, он сказал, что знает место, где их можно поймать, но что это запрещено, а я ему: “Сука, ты прям сейчас плывешь с нами за этими чертовыми угрями”, – и он сразу смекнул, что говорит с важным человеком, раз я так с ним обращаюсь; сели мы в лодку, отчалили и утром, после бессонной ночи, я добавил к угрям салат, помидоры, орегано, порубленную петрушку, лук и морковку, смешал все, и Фидель получил свой салат с угрем, он знал, прекрасно знал, что всегда может на меня положиться, съел, улыбнулся, но ничего не сказал, да и не надо было ему ничего говорить, одного взгляда достаточно. Я по глазам понимаю, что все в порядке…

…А теперь выгляни, выгляни в окно и посмотри, вон то дерево, вон то манго, очень красивое…

… Я думал, как бы так слезть, чтобы его не повредить…

… Рядом лайм растет, а кусты внизу – это помидоры, мы их тут, в Гаване, сажаем и в своих огородах, и прямо во дворах многоэтажек, потому что их не всегда купишь, а если у меня свои есть, то я ни от кого не завишу, не надо садиться в автобус, ехать на mercado[25], кого-то о чем-то спрашивать, у меня просто есть мои помидоры, захочу – выйду, сорву пару штучек, зато…

… Зато el Comandante я люблю как родного отца, как своего брата; приди он сегодня сюда и скажи: “Флорес, мне нужна твоя рука”, я отрезал бы свою руку и отдал бы ему; скажи он: “Флорес, мне нужно твое сердце”, я отдал бы ему сердце…

… Однажды мы с ним поплыли на коралловый риф, был прекрасный солнечный день, а он нырял, рядом с ним всегда было двое охранников с той же группой крови, что и у него, на всякий случай, так вот…

… Так вот эти товарищи забрали у меня манго, я сорвал им еще несколько, раз уж сидел на дереве, и они поехали дальше, а я после этого присоединился к Революции и потихоньку начал писать на стенах “Да здравствует 26 июля”, а когда полиция Батисты приезжала и спрашивала, кто это сделал, я говорил: да ведь я ни читать, ни писать не умею, я даже не знаю, что это значит, и они от меня отставали.

Вот и все, что я могу рассказать. Больше не могу. Хотел бы, но не могу, потому что они придут, а по мне, так лучше бы не приходили.

… Хотя постой, скажу тебе еще кое-что, скажу, что животные нравятся мне больше людей, взять хотя бы моего пса; привязался ко мне на улице, никак не отставал, ну я его и взял, рису ему наварил, он лопал, аж морда вспотела, и с тех пор сидит на коврике у двери, а если я куда-то иду, бежит за мной; я назвал его Бетховен, потому что если ему что-то не нравится, он делает вид, будто ничего не слышит, Бетховен, иди сюда, Бетхо-о-о-о-о-ове-е-е-е-ен! Видишь, опять за свое, не идет и делает вид, будто я не его зову, а вот…

… А вот когда у el Comandante выдается свободная минутка, он плывет на риф и ныряет, и никто из его охранников даже не мечтает нырнуть так же глубоко или поймать такую же рыбу, такого же лангуста, как он, потом они возвращаются с рыбалки с целым мешком, я видел это много раз, а все, что у них есть, поймал el Comandante, тогда я разрезаю лангустов вот так, пополам, через середину, мясо бросаем на гриль, поливаем соком лайма, и такая простая еда мне больше всего по вкусу, я готовил ее Фиделю только вчера, хотя иногда…

… Хотя иногда меня будит сердце, тогда я сажусь на кровати и жду, пока оно успокоится, если успокаивается, я снова засыпаю, а если не успокаивается, жду, пока рассветет, и выхожу из дому, чтобы не думать о всяком разном, а то как начну, так в голове у меня очень много всяких мыслей, может, мне надо их записывать, так мне когда-то сказала моя бывшая жена, записывай, Флорес, все, что тебе покоя не дает, записывай, иначе худо будет, так она сказала, и я пытался записывать, но когда я просыпаюсь ночью, еще темно, и света часто нет, так что пока солнце на небе покажется, через мою голову уже столько мыслей пролетело, что не знаю, какую из них записывать, а жена?

… Жена…

… Жена ушла.

… Предпочла жить отдельно, а не со мной, а когда я иду к ней и объясняю, что я здесь не при чем, просто вот такое со мной творится, она меня выгоняет, и тогда я думаю о том манго, да…

…То был и правда прекрасный фрукт, а я все думал, как бы так слезть с дерева, чтобы его не повредить, а внизу ехала колонна военных машин.

Хорхе

Мой переводчик и проводник Хорхе проводит со мной почти две недели. Мы вместе ходим ко всем, кто имел хоть какое-то отношение к питанию Фиделя. Среди прочих Хорхе знакомит меня со своим учителем на курсах барменов – тот много лет был личным официантом Фиделя. Мы навещаем его в его доме, расположенном в одноэтажном районе Гаваны.

– Фидель? Однажды он ел цыпленка и подавился, – вспоминает бывший официант. – У него кость застряла в горле. Мы все остолбенели и секунды три-четыре просто стояли и таращились: мы – на охранников, охранники – на нас, а он в это время хрипел и давился. Я опомнился первым. Подбежал и со всей силы хлопнул его по спине. Он прокашлялся, задышал. Можно сказать, я спас ему жизнь. За это меня бы многие на Кубе с удовольствием повесили, – заходится смехом бывший официант.

Только один раз нам приходится сделать перерыв. Однажды около полудня шеф срочно вызывает Хорхе в ресторан. В тот вечер мой кубинский друг назначен вторым официантом, обслуживающим Барака Обаму. Тот – вместе с женой, дочкой и тещей – ужинает в его ресторане.

– Президент ел стейк из говяжьей вырезки, а первая леди – стейк в винном соусе, – сообщает мне Хорхе, когда мы встречаемся поздним вечером. – Но самое удивительное произошло сразу после ужина. Президент Обама посмотрел мне в глаза и сказал: “Хорхе, it was a great pleasure”. Это было огромное удовольствие.

– А что именно тебе так понравилось? – интересуюсь я.

– Он запомнил мое имя! – ликует Хорхе. – Представляешь?! К нам иногда заходят кубинские политики, и никто из них тебе даже слова доброго не скажет. А тут президент сверхдержавы смотрит мне в глаза и обращается ко мне по имени. Я буду помнить этот момент до конца своих дней!

На следующий день Эрасмо обнимает Хорхе, словно парень прошел боевое крещение.

– Вот теперь и ты знаешь, каково это – работать на президентов, – говорит он.

Эрасмо:

Главная сложность с Фиделем заключалась в том, что в партизанском отряде он привык есть в разное время. Невозможно ничего планировать. Для повара это кошмар. Ты круглосуточно на работе.

Но были в этом и свои плюсы. Фидель почти никогда не жаловался и ел то, что я ему приготовил. Если кто и критиковал повара, так это Рауль.

Однажды мы поехали в Биран, где вырос Фидель и где до конца своих дней жила его мать – отец умер еще до Революции. У их семьи там было огромное хозяйство. У Фиделя было восемь братьев и сестер, и даже если бы все они остались на ферме, каждый вел бы обеспеченную жизнь. Но он устроил Революцию и должен был подавать пример. В ходе аграрной реформы плантацию своего отца Фидель национализировал одной из первых на Кубе, оставив матери лишь скромный домишко.

Его отец всего добился непосильным трудом. Он был не американским капиталистом, с которыми мы боролись, а испанцем из Галисии, который приехал на Кубу нищим, и все, что у него есть, вырвал у жизни своими руками. Фидель не мог у всех отнять землю, а своей матери оставить. Во время битвы в Сьерра-Маэстра он поджигал огромные плантации сахарного тростника и одной из первых велел сжечь их собственную плантацию. Ты когда-нибудь видел пожар на плантации тростника? Я видел. Воздух становится липким и сладковатым на вкус.

Мать никогда ему этого не простила. Конечно, она радовалась его приезду, всегда ласково нас привечала, любила его, пожалуй, больше остальных детей, но было видно, что между ними кошка пробежала. Они общались исключительно на общие темы: “как дела?”, “все хорошо”, “много работы”, “жаркий сегодня денек”… Фидель не хотел, чтобы его оставляли с матерью наедине, хотя и я, и другие товарищи не раз пытались выйти. “В этом нет необходимости”, – говорил он.

Отец считал его авантюристом, который ничего в жизни не добьется. Фидель мог приумножить семейное состояние. Он был очень способный: с отличием окончил школу, а потом юридический факультет. Он мог стать кем угодно. Политиком? Любая партия сделала бы его своим лидером. Спортсменом? Американская бейсбольная лига предлагала ему профессиональный контракт. Поваром? Он превосходно готовил; поступи он в то же кулинарное училище, что и я, наверняка стал бы лучшим поваром на Кубе.

А он окончил юридический факультет и начал помогать бедным. Нет чтобы заняться адвокатской практикой и защищать богачей! А так он еле сводил концы с концами.

Его мать прекрасно готовила. До того как стать второй женой старого Кастро, она была его служанкой, видимо, тоже кухаркой. Помню, однажды она приготовила всем нам паэлью. Я думал, что неплохо готовлю, но мне такой паэльи ни в жизнь не приготовить. Я попытался выведать, как ей это удается, но она лишь молча улыбнулась. Хорошие повара не выдают своих секретов – скорее унесут их с собой в могилу. Тогда я решил, что она добавила какую-то неизвестную мне приправу.

А потом я обсуждал это со своим преподавателем из кулинарной школы, и он сказал, что в таких случаях зачастую все дело в воде: вроде вкус у нее самой нейтральный, но качество воды может сильнейшим образом повлиять на вкус блюда. И действительно, у них рядом с домом был свой источник с очень вкусной водой. Может, и правда, дело в этом?

Ubre Blanca

Отец моего друга Мигеля часто бывал у Фиделя и не раз ел у него в гостях.

– Будь он жив, рассказал бы парочку хороших историй, – кивает Мигель. – К примеру, он рассказывал, что Фидель на приемах почти не ел, зато без умолку болтал. И что больше всего он любил молоко и сыры. Однажды ему удалось вырастить корову-рекордсменку, тогда он велел всем членам партии отправиться на ферму на нее посмотреть. Отец тоже туда ездил, хотя считал легким безумием то, что всем, вместо того чтобы работать, приходилось тратить время на разглядывание коровы.

Эта корова в свое время стала одним из символов кубинской Революции. У нее были ласковый нрав и большое тугое вымя. Именно ему она обязана своим именем: Ubre Blanca – Белое Вымя. На Кубе о ней пели песни, сочиняли стихи, а ежедневная газета Granma, названная в честь той самой знаменитой яхты (кубинский аналог Trybuna Ludu[26]), подробно описывала, сколько литров молока она дала в какой день. Четверть века спустя режиссер Энрике Колина снял о корове документальный фильм[27]. “Иногда она не хотела есть обычную траву, и нам приходилось искать для нее бермудскую или приносить ей апельсины и грейпфруты”, – рассказывал в фильме один из сотрудников фермы. “У нее было огромное вымя. Она давала сто с лишним литров молока в день”, – добавлял другой.

Сто литров. В четыре раза больше, чем обычная корова.

Фидель и правда обожал коров и любые молочные продукты, начиная с сыров и заканчивая мороженым из свежего молока. По его мнению, кубинцы ели слишком мало молочных продуктов для жителей страны, в которой тысячи коров превращаются в стейки. До Революции свежее молоко или йогурт можно было купить только в крупных городах; в деревнях не принято было их пить, как не принято было делать сыры. Убедить людей в пользе и того и другого el Comandante считал чуть ли не такой же важной целью, как Революция.

Вот как он открыл новый фронт Революции – Кухонную Революцию.

Лично придуманный Фиделем гибрид коров зебу и голштинской молочной породы должен был называться тропический голштин. Кастро при любой возможности ездил на ферму и – куда же без этого! – поучал тамошних ученых, как кормить животных, как с ними обращаться и как доить. Он даже учил их осеменять коров. Однако результаты первых нескольких лет разведения были ничтожные.

И тут появилась она. Ubre Blanca.

– Якобы он приметил ее еще телкой, – говорит Мигель. – Отец рассказывал, что уже тогда Фидель обратил внимание на ее вымя, велел за ней наблюдать и с тех пор постоянно о ней спрашивал. А поскольку раньше одним из прозвищ Фиделя было El Того, Бык, его любовь к коровам вызывала бурное веселье среди товарищей в Гаване.

Когда выяснилось, что Убре Бланка действительно превращается в корову-рекордсменку, создали специальную группу примерно из десяти человек, которые отвечали исключительно за нее. Ей приносили особую еду. Включали ей классическую музыку, чтобы она как следует расслаблялась во время четырех ежедневных доек.

Вскоре Бланка начала бить все мыслимые и немыслимые рекорды. Она даже попала в Книгу рекордов Гиннесса как самая высокоудойная корова в мире. Предыдущая корова-рекордсменка была из Америки, что добавляло остроты молочному состязанию.

– Фидель только о ней и говорил, – вспоминает Эрасмо Эрнандес. – Он утверждал: “Пяти тысяч таких коров достаточно, чтобы обеспечить молоком всю Кубу”.

Бланку окружили заботой, какая ранее полагалась только самым крупным партийным деятелям. Круглые сутки ее стерегли солдаты. У нее были даже свои тестеры еды: предназначенную ей траву или фрукты сначала пробовали другие животные, и только потом их подавали Убре Бланке.

Ученым поручили пустить ее в разведение, но ни один из ее потомков не продемонстрировал подобной молочности. Зато Убре Бланка, видимо, сразу же ощутила груз лежащей на ней ответственности, потому что начала болеть; после третьих родов она болела очень тяжело. Перестала давать рекордное количество молока. О чем теперь было писать газете Granma, приучившей своих читателей к ежедневным отчетам о дойках коровы-героини? Люди хотели, чтобы та излучала здоровье и продолжала бить рекорды.

Убре Бланка, дававшая все меньше молока, не помогала Революции. Хуже того: Убре Бланка, не дававшая молока, позволила бы империалистам утверждать, будто Революция остановилась.

Кубе не нужна была больная Убре Бланка. В 1985 году Фидель лично принял решение ее усыпить.

Эрасмо:

Ты спрашиваешь, что ел Фидель помимо молочных продуктов. Он ел мало мяса, зато обожал овощи – в любом виде. А мясо если и ел, то желательно баранину в меду или в кокосовом молоке. Как ее приготовить? Берешь баранину, добавляешь в нее лук, чеснок, фасоль, немного черного перца, лавровый лист, заливаешь вином. Все равно каким, но лучше белым. Можно добавить рюмочку коньяку. Варишь все это полчаса.

Потом подогреваешь демиглас. Во время варки надо добавить чуточку мускатного ореха. Когда мясо сварится, вливаешь соус и добавляешь кокосовое молоко. Под конец солишь и добавляешь кориандр.

Еще он любил lechon asado — молочного поросенка, который не пробовал ничего, кроме молока матери. Из поросенка вынимаешь внутренности, но оставляешь кожу, голову и хвост. Затем сутки маринуешь его в соусе mojo criollo: выжимаешь сок из апельсина, добавляешь в него немного оливкового масла, веточку петрушки, раздавленный чеснок и, конечно, соус демиглас. Мясо придавливаешь специальной решеткой, чтобы оно хорошенько пропеклось с обеих сторон, и погружаешь в соус.

В течение первого часа запекаешь его при температуре if о градусов, второй час – при 18 о. Затем открываешь духовку и поливаешь поросенка жиром, чтобы получить красивую румяную корочку. Фидель любил это блюдо с печеными бананами.

Lechon asado, или молочный поросенок, одно из любимых блюд Фиделя Кастро

Будучи в отъезде, перед тем, как выдвинуться в обратный путь, он звонил мне и говорил: “Удиви меня сегодня, Эрасмо”.

И приходилось мне его удивлять, хотя это было нелегко – мы ведь знали друг друга десятки лет.

Ница

Хулия Хименес, врач сорока пяти лет в модных джинсах с дырками, четверть века живет в Орландо в штате Флорида. Еще подростком она с родителями, как и тысячи кубинцев, морем бежала из страны. Я познакомился с ней, остановившись на ночлег в маленькой гостинице, которую держит ее тетя в городе Матансас: я хочу посмотреть, чем питаются люди в кубинской провинции, а в этой гостинице, как я слышал, отлично кормят; Хулия впервые с момента бегства в Соединенные Штаты приехала навестить свою тетю. Каждый день мы с ней садимся за стол в сказочно ярком колониальном патио, а тетя Хулии, донья Хуанита, маленькая костлявая вечно улыбающаяся старушонка, приносит нам на завтраки, обеды и ужины все новые и новые лакомства.

Я не устаю нахваливать ее говядину, омаров и маринованные в апельсиновом соке стейки, известные здесь как palomilla steak, и тогда Хулия доверительно мне сообщает: – Тетя прошла школу Ницы.

А когда я спрашиваю, кто такая Ница, Хулия расплывается в улыбке и объясняет:

– Все лучшее в кубинской кухне. И все худшее в ней.

После чего решает, что тетя расскажет об этом лучше, и зовет за наш стол донью Хуаниту. Старушка садится, расправляет юбку, а я весь обращаюсь в слух и из-за дымящейся супницы с тыквенным супом слушаю историю Ницы.

Ница Вильяполь стала открытием 1950-х, когда до Кубы добралось телевидение. Она появлялась в эфире раз в неделю и учила кубинских домохозяек, как правильно жарить стейк и как приготовить изысканный десерт. В свободное время – обычное для телевидения дело – она рекламировала американские блендеры, тостеры и кухонные комбайны. И писала книги. Многие кубинские домохозяйки до сих пор считают их своего рода кулинарной библией.

– Мне тогда было тринадцать. Телевизора у нас не было, но рецепты Ницы и так до нас доходили, – рассказывает донья Хуанита. – Те, у кого телевизор был, записывали все на листочках. Раз в неделю я ходила к соседям и переписывала рецепты для своей мамы. Храню их до сих пор, – подчеркивает она. – И до сих пор ими пользуюсь.

Донья Хуанита подзывает внучку. Через минуту девочка приносит из старого буфета пожелтевший блокнот. А в нем среди прочего:

Vaca frita — “жареная корова”, то есть говядина с луком.

Ropa vieja — мясо в овощах.

Мы читаем выведенные каллиграфическим почерком буквы.

После прихода к власти Фиделя казалось, что буржуазную программу Ницы непременно закроют. Но новый лидер страны оценил ее талант по достоинству. Ница продолжила работать, хотя и на новых условиях. Когда американцы объявили Кубе экономическую блокаду, многие продукты исчезли. В начале 1960-х ввели продовольственные карточки. Большинство кубинцев проводили помногу часов в поисках еды, и Ница должна была помочь им пережить это трудное время.

“Я понятия не имела, что такое Революция. У меня с ней не было ничего общего, – вспоминала она много лет спустя в интервью американскому журналисту Тому Миллеру. – Но тогда (до Революции. – Прим. В. Ш.) мы каждый день видели, как взрослые мужчины и женщины роются в помойках в поисках чего-нибудь съестного. Многие голодали, а богачи в Сьенфуэгосе (богатом городе на юге страны – Прим. В. Ш.) объедались омарами и огромными креветками и пили дорогой кофе”[28].

Миссию готовить для Революции Вильяполь восприняла с радостью. В магазинах нет ничего, кроме картошки? Она рассказывала о разных способах подачи картофеля: готовила пюре то с оливковым маслом, то с луком, то с чесноком. Еще советовала, как состряпать гарнир из смальца и апельсинового сока.

Все изменилось, когда в 1991 году развалился Советский Союз – главный спонсор Фиделя и его революционных экспериментов. Денежный поток из Москвы почти сразу иссяк. Оказалось, что без советского финансирования остров не справляется.

Фидель назвал это время “особым периодом”. За несколько лет до этого в Гаване ходил анекдот, будто в зоопарке таблички с надписью “Животных не кормить” заменили табличками “У животных еду не воровать”. После развала СССР у анекдота появилось продолжение: новые таблички в зоопарке гласили “Животных не есть”.

Еще один анекдот. Каковы три достижения кубинской Революции? Медицина, образование и спортсмены. А три провала? Завтрак, обед и ужин.

Ница с каждой передачей тоже готовила все скромнее. Она еще отваживалась на рискованные эксперименты: например, советовала мясо заменять… фруктами. На Кубе до сих пор вспоминают ее рецепт стейка из грейпфрута: грейпфрут предлагалось обжарить в панировке с чесноком и полить соком лайма. Рассказывают, как она учила зрителей готовить гора vieja, знаменитое кубинское блюдо из говядины с овощами, предложив заменить мясо кожурой банана.

– Все было такое убогое, – мрачнеет донья Хуанита. – Тем более что в “особый период” исчезли даже грейпфруты. И лайм. И чеснок. И бананы.

– А что же вы тогда ели? – спрашиваю я.

Но донья не отвечает. Только из книг я узнаю, что пятьдесят тысяч кубинцев потеряло в “особый период” зрение. Раз в два-три дня люди вместо еды пили воду с сахаром. Перестали ездить такси и автобусы[29].

Хулия Хименес тоже мрачнеет, когда мы заговариваем о девяностых.

– Мы все тогда ходили голодные. Я похудела на двенадцать килограммов, семь из них я потеряла за первый год после развала Советского Союза. Именно тогда мой отец принял решение не ждать, что еще выдумает Фидель, а перебраться в Америку.

Чтобы выжить, люди начали повсюду разбивать огороды: возле частных домов и многоэтажек, в школьных садах и даже на балконах. Они выращивали все, что может расти на Кубе: баклажаны, помидоры, лук, капусту, кабачки, огурцы. Сажали и деревья, на которых со временем появились апельсины, манго и бананы. До сих пор почти в каждом дворе в Гаване можно увидеть несколько грядок.

Донья Хуанита вспоминает:

– Тогда Ницу смотрели из чувства протеста: мол, ну и что она на сей раз придумает для спасения Революции? Что предложит нам съесть?

Ница тоже похудела. Она продержалась еще несколько лет, но с каждым разом звучала все менее уверенно. И вот однажды без всякого предупреждения ее передача просто не вышла в эфир.

Эрасмо:

Иногда сюда приезжают американцы; кто-то сказал им, что это ресторан повара Кастро, и теперь они пристают ко мне с расспросами. Спрашивают, что он ел и не стыжусь ли я того, что для него готовил. А это, между прочим, государственная тайна, и я не собираюсь каждому встречному все выбалтывать! Ты другое дело, ты друг из Польши. Поляк лучше поймет кубинца, чем американец, ведь мы много лет провели в одном соцлагере.

Но стыдиться мне нечего. Никто не сделал для Кубы столько хорошего, сколько сделал Фидель.

Американцы ужасно настырные, но хуже всех – кубинцы, которые сбежали, осели в Штатах, а теперь приезжают на свою прежнюю родину. Попасть в руки такого – не приведи господь! Раньше я с ними спорил, а теперь просто прячусь на кухне. Все, что они хотят высказать Фиделю, они высказывают мне. Сколько можно это слушать? “Как было, так было, а теперь все иначе, – говорил я, когда еще с ними общался. – Вы не могли приезжать, а теперь можете. Каждому приходится в жизни делать выбор, и каждый за него платит”. И еще я добавлял: “Что будет, если в Штатах у тебя посреди улицы случится сердечный приступ? Сначала тебя спросят, оплатил ли ты страховку, и только потом начнут тебя спасать. Если страховки нет, тебя оставят лежать на земле. А у нас лечат всех”.

Доходит ли до них хоть что-нибудь? Сомневаюсь.

Фиделя можно за многое критиковать, но чего-чего, а фальши в том, что он делал, никакой не было. “Отнял землю? – спрашиваю я их всегда. – У своей семьи он тоже ее отнял. Заставил вас уехать? Нет, не заставлял. Он сказал: если хотите уехать, то путь свободен, потому что он строит страну, в которой вы не будете каждый день есть на ужин омаров”.

Эрасмо с Фиделем Кастро и Габриэлем Гарсиа Маркесом

Что ты говоришь, Витольд? Что сегодня я каждый день подаю на ужин омаров? Так, ты лучше вообще ничего не говори! Иди на кухню, что-нибудь еще приготовим. Надевай фартук, бери нож.

Я тебе кое-что скажу по секрету. Фидель вышел на пенсию, но продолжал постоянно мне названивать. Просил меня приехать и приготовить ему овощной суп. Наверное, это многое говорит о том, хороший я повар или нет. Можно взять одни и те же овощи в одних и тех же пропорциях, столько же времени обжаривать лук, приготовить бульон из той же курицы и говядины – но у меня получалось так, что Фидель просил добавки, а у других так, что он плевался. У хорошего повара должно быть что-то в руках, какой-то особый дар, раз его еда лучше на вкус. Фидель мне говорил: “Не знаю, как тебе это удается, но твой суп мне нравится больше всего”.

Рецепт? Извини, но я тебе и так слишком много уже рассказал. Рецепт овощного супа Эрасмо я унесу с собой в могилу, как мать Фиделя свой рецепт паэльи.

Но можем вместе приготовить севиче. Хочешь?

Берешь рыбное филе – рыба годится любая, лишь бы белая. Режешь филе на кусочки. Добавляешь лимон, немного оливкового масла, соль, перец. Нужно еще тонко нарезать лук, чтобы у блюда был более интенсивный вкус и запах. Добавляешь зубчик раздавленного чеснока, немного перца чили, ставишь все на пятнадцать минут в холодильник – и готово.

Флорес:

… Что ты говоришь?…

… Повтори…

… А-а-а-а-а-а-а…

… Ты говоришь, я похож на el Comandante, Фиделя Кастро? Спасибо за такие слова, разреши пожать тебе руку или лучше дай пять, о, choca cinco, как мы говорим на Кубе, мне и правда многие об этом говорят, а я каждый раз радуюсь, в молодости я тоже был на него похож, сам el Comandante, когда бывал в хорошем настроении, не раз говорил мне: “Флорес, ты так на меня похож, может, возьмешь мой мундир и заменишь меня на несколько дней, а я отдохну”, но я всегда ему отвечал: “£/ Comandante, это невозможно, никто не сможет заменить Фиделя”, – и el Comandante всегда был доволен этим ответом, так что…

… Так что видишь, деньги у меня закончились, пришлось просить у соседки сигарету; она дала две, хорошая соседка, иногда и поесть мне дает, о, гляди, что у меня в кастрюле, рис с курицей, это все она, если хочешь, бери ложку и ешь, мои карточки тоже у нее, я ей говорю: “Забирай себе все, соль, фасоль, курицу, если мне что понадобится, так ты мне дашь”, – но я знаю, что она дает больше, чем получает по карточкам, кубинцы хорошие люди, делятся с другими…

…А если не делятся… что поделать, Че однажды приехал на какую-то фабрику, директор пригласил его в кабинет и сказал: “Команданте, может, холодного пива?”, – а тогда купить пиво было ой как сложно, и Че его спрашивает: “Для меня пиво у тебя есть, а для моих товарищей?”, – на что тот директор говорит: “Пива у меня мало, но могу предложить им холодной воды”, – и знаешь что? он тут же перестал быть директором, Че ему сказал: “Да какой из тебя коммунист, если пиво у тебя только для меня?”…

… Вот и все, что я могу рассказать…

… Правда, поверь, больше не могу. По мне так лучше бы они не приходили…

… Хотя нет, скажу тебе еще кое-что, скажу, что Фидель обожает мороженое, он может съесть пятнадцать шариков, а может и все двадцать, он всегда хотел, чтобы каждый кубинец мог каждый день покупать себе мороженое, чтоб каждый мог пойти в Coppelia[30], а там было больше вкусов, чем в любом кафе в Соединенных Штатах; он велел делать мороженое из овечьего молока, из ослиного, даже из бизоньего, попробовал и сказал, что это по-настоящему вкусно и что мы должны делать его чаще, но…

… Но двух кусков мяса, двух лангустов никому не съесть, даже el Comandante, когда он плывет на лодке на риф и ныряет, а никто из его охранников даже не мечтает нырнуть так же глубоко или поймать такую же рыбу, такого же лангуста, он потом из всего улова съедает одного лангуста, ОДНОГО, а остальное отдает другим, вот такой он, всегда готов поделиться.

Фидель

Фидель старел, болел, но не переставал думать о Революции и ее кулинарном фронте. В 2005 году он объявил о проведении масштабной скороварочной акции: ежемесячно государство раздавало кубинскому населению несколько десятков тысяч скороварок. Всего кубинцы получили два с лишним миллиона кастрюль.

Гавана – столица Кубы

В 2008 году Фидель наконец отошел от власти. Многим казалось, что он уже не жилец, а он вдруг как ни в чем не бывало появился на сыроваренном заводе. Произнес там многочасовую речь о меняющемся мире и о том, как должна развиваться кубинская молочная промышленность.

Фидель Кастро умер через восемь месяцев после визита Барака Обамы – и моего – в Гавану.

Спустя несколько дней я звоню Эрасмо, чтобы выразить соболезнования.

– Я плачу как ребенок, – говорит Эрасмо. – Сам себе удивляюсь, ведь известно было, сколько ему лет и что он не будет жить вечно. Мне казалось, я к этому готов. А я не был готов. Я провел рядом с ним почти шестьдесят лет. Ездил к нему до последнего. Когда он хотел, чтобы я что-нибудь ему приготовил, мне звонил кто-то из его дома, и я приезжал. В день его смерти я тоже туда собирался. Но позвонил один из моих давних армейских друзей, который был с ним до самого конца.

– Не приезжай, Эрасмо…

– Что, все? – спросил я.

– Да, – ответил он и отключился.

Эрасмо Эрнандес, повар Фиделя Кастро

Флорес:

… Зато…

…Зато когда я впервые пришел в дом Фиделя с мешком угля за спиной и когда я открыл дверь, за ней стоял он, el Comandante Фидель Кастро в пижаме, береги голову, он засмеялся и натянул мне шапку глубоко на уши, так точно, команданте, буду беречь, сказал я, сбросил уголь рядом с очагом и приступил к готовке, a el Comandante спросил, умею ли я готовить индейку, я сказал, так точно, el Comandante, умею, а он сел рядом, понаблюдал за мной и спросил, знаю ли я, как запечь ее без костей, и я ответил, так точно, el Comandante, знаю, а он спросил, действительно ли я знаю, как делать это правильно, и не дожидаясь моего ответа сам рассказал, как нужно вынимать кости из индейки, “Флорес, – сказал он, – помни, что кости из индейки всегда вынимают через жопу”, и засмеялся, а я смеялся вместе с ним, а потом el Comandante ел мою индейку и не сказал ни слова, но ему и не нужно было ничего говорить, ведь я знал, раз он ничего не говорит, значит, еда ему по вкусу…

… Вот и все, что я могу тебе рассказать. Я всегда буду заботиться о нем, о Фиделе, о моем el Comandante. Он для меня – все. Он – вся моя жизнь…

…Я видел его только вчера, он стоял в саду, вот тут, взгляни в окно, стоял и улыбался мне, а я смотрел на него, хотел понять, может, ему чего-нибудь нужно, мы всегда понимали друг друга с полувзгляда, ему достаточно было слегка прищуриться, и я уже знал, что должен к нему подойти, но на сей раз он дал мне понять, что я не нужен, что все идет своим чередом.

Извини, но я правда больше ничего тебе не скажу. А теперь тебе лучше уйти.

Пол Пот

История Йонг Мыан, поварихи Пол Пота

Сначала я слышу громкий заразительный смех. Он такой заманчивый, что меня тоже неудержимо тянет смеяться. Неважно, над чем; неважно, по делу или без причины. Приходится мысленно одергивать себя: вспомни, к кому ты приехал. Пол Пот. Геноцид. Поля смерти. Мне приходится прокручивать в голове фильм, известный каждому, кто хоть немного интересовался Камбоджей: черепа, большие берцовые и тазовые кости, ребра, позвоночники. Почти два миллиона жертв за неполных четыре года.

И вот сначала доносится смех, и только потом появляется она. Йонг Мыан. Бессменная повариха одного из самых страшных преступников XX века.

Ради нее я приехал в Анлонг-Венг, городок, расположившийся вдоль озера Ta-Мок. Озеро получило свое название в честь последнего кровавого предводителя красных кхмеров, а точнее, могильщика того, что от них осталось[31].

Дома здесь, как и повсюду в Камбодже, возводят быстро, беспорядочно и хаотично, а между ними, как трудолюбивые жуки в трухлявой пальме, снуют бывшие солдаты красных кхмеров, а также их дети и внуки. Анлонг-Венг стал их последним пристанищем. Сюда добрались только самые упорные – те, кто до конца верили в революцию.

В обступивших город джунглях в 1998 году умер Пол Пот. Жалкие остатки его солдат оборонялись еще с год, пока наконец Та Мока не арестовали и не увезли на вертолете в тюрьму в Пномпене.

Сначала мне приходится объехать нелепый памятник: стоящего на белом шаре голубя стерегут четыре оленя – якобы символ мира. Потом я миную маленький ресторанчик и впадающий в озеро ручей и, наконец, вижу автозаправку, а за ней – сохнущие на крыльце крупные корни тамаринда. Я на месте. Йонг Мыан приветствует меня крепким рукопожатием и смеется. Я еще ничего не сказал, а она уже смеется.

И я снова мысленно повторяю: Пол Пот, с Пол Потом, о Пол Поте, для Пол Пота, по вине Пол Пота.

Бесполезно. Тетушкин смех передается как вирус. Я жму ей руку и не замечаю, как начинаю смеяться вместе с ней.

Я слишком рано вышла замуж. Так мне сегодня кажется. Моего мужа звали Пыть Тианг – погляди, вон там висит его фотография. Он ходил в ту же школу, что и я, знал моего брата и утверждал, что давно меня приметил.

Но подходящей невестой счел меня, только когда узнал, что я тоже вступила в Организацию. Тогда он отправился к моему брату просить согласия на наш брак.

Брат начал мне рассказывать, какой Пыть Тианг умный, какой он храбрый. Он и правда был умный: с отличием окончил школу, был одним из лучших учеников за всю ее историю. Храбрости ему тоже было не занимать, недаром спустя много лет он стал генералом.

Вот только я не очень-то знала, кто это. Но уже увлеклась Революцией, а Кой Тхуон[32] убеждал меня, что коммунисты должны заключать браки между собой. Мы встретились, поговорили. Пыть Тианг произвел на меня хорошее впечатление. “Ну что ж, этот так этот”, – подумала я.

Мой будущий муж работал тогда на резиновой фабрике, официально – простым рабочим. На самом деле он нанялся туда, чтобы вербовать для нас людей. У него была большая сеть, но солдаты быстро его раскусили. К счастью, кто-то вовремя его предупредил. С тех пор Пыть Тианг скрывался, поэтому поженились мы тайно: уехали за город в дом одного из наших друзей. Пришли знакомые из школы, а также рабочие с резиновой фабрики, которых муж уговорил вступить в Партию. Брат Тхуон торжественно от имени Ангка объявил, что отныне мы муж и жена. Потом все сразу же разошлись, чтобы нас не обнаружили военные.

Партия сняла нам дом в деревушке в провинции Кратьэх. В этой деревне нас поддерживали все жители. Однажды там появилась еще одна женщина. Пыть Тианг не говорил, кто она такая, а может, и сам не знал. Я не спрашивала. “Тетушка Поннари” – так он ее представил. Красавицей ее не назовешь, зато руки у нее были холеные; сразу понятно, что она ни в поле не работала, ни у плиты не стояла.

Я не спрашивала, откуда она взялась. От кого бежит, я тоже не спрашивала, и так было ясно, что от солдат принца Сианука, который в ту пору правил Камбоджей. Я лишь следила, чтобы ей никто не мешал. Иногда она отводила меня в сторону и говорила, что мечтает о Камбодже, в которой все дети смогут ходить в школу.

“И я об этом мечтаю”, – отвечала я, но, если честно, тетушка Поннари не вызывала у меня симпатии. Она редко с нами разговаривала. Казалось, она слегка задавалась. Поэтому когда спустя месяц пришли двое мужчин и увели ее в сторону джунглей, я выдохнула с облегчением.

Из нас с Пыть Тиангом пара вышла странная. Он колесил по всей стране и создавал партийные ячейки, а я переправляла сообщения Ангка в другие села и города. Мы почти не виделись.

И вот однажды Пыть Тианга арестовали, после чего три года мы не виделись вообще.

Он был милейшим ребенком, “и мухи бы не обидел”[33].

Так охарактеризовал Пол Пота много лет спустя Сенг, его старший брат. Все запомнили маленького Сал от Сара – ведь таково было настоящее имя будущего диктатора – исключительно послушным и симпатичным ребенком.

– Он родился в 1925 году. Тогда Камбоджа еще была французской колонией, – говорит Сыам Борей, учитель истории в одной из школ Пномпеня, с которым я встречаюсь в обставленном на европейский манер модном кафе в центре столицы. – Его отец был зажиточным крестьянином. Сестра Пол Пота даже стала одной из жен короля Камбоджи.

Сенг во время беседы с журналистом The New York Times сразу после смерти диктатора по-прежнему недоумевал: что случилось с Саром после отъезда из дома? Подростком он учился средне. Когда он уезжал в школу в Пномпень, политика его вообще не интересовала. Он любил играть в футбол, немного музицировал, а учился так плохо, что спустя два года ему пришлось сменить школу – с престижного лицея на техникум на окраине города. Зато там он наверстал упущенное и спустя год получил стипендию в Париже.

Во Францию он поплыл с двадцатью другими стипендиатами. Все они вскоре истосковались по кхмерской кухне. Во время захода в Джибути двое студентов купили на рынке лимоны, перец, приправы и пронесли все это на борт в надежде приготовить что-нибудь кхмерское. Филип Шорт в своей монументальной биографии Пол Пота пишет, что тогда готовил именно Сар. Что именно он приготовил? И где этому научился?

К сожалению, я не нашел никого, кто помнил бы юного Пол Пота с поварешкой в руке.

Ты не подумай, брат, что я одна обратила внимание на улыбку Пол Пота и на то, какой он красивый мужчина. На базе вечно крутились какие-то девушки из деревни, и многие были в него влюблены. Когда он проходил мимо, все начинали хихикать; и я, хоть и была замужем, тоже смеялась вместе с ними. Мы были молоды, а он такой красивый. Несколько раз мы даже прослезились от смеха.

Но Пол Пот всего этого не замечал.

Я жила среди них уже около года, как вдруг за завтраком неожиданно увидела знакомое лицо. Те же холеные руки. Та же улыбка. “Тетушка Поннари”, – мелькнуло у меня в голове.

Да, это была она.

– Сестра, познакомься с женой Брата Поука, – сказал кто-то. Я онемела. Почему никто никогда не говорил, что у Брата Поука есть жена?

Мне стало обидно, что даже такое Ангка держит в секрете. Но я сделала вид, будто ничего не произошло. Вежливо поклонилась и сказала, что мы уже знакомы. Она мне улыбнулась и подтвердила, что помнит меня. Я подала завтрак и убрала посуду после еды. За все время я не произнесла ни слова.

Тетушка Поннари осталась на нашей базе. Она жила с Братом Поуком, ела вместе с другими товарищами, и я привыкла к ее обществу, тем более что мой муж как раз вышел из тюрьмы и тоже добрался до нас.

Когда он приехал, я его не узнала. Он всегда был худой, но теперь от него остались только кожа да кости. А он все равно широко улыбнулся и сказал:

– Здравствуй, товарищ Мыан.

Пол Пот тоже улыбнулся.

– Сестра Мыан всех нас тут перекармливает.

И рассмеялся. Пыть Тианг смеялся вместе с ним.

Днем он ездил на хорошей машине, “ситроене”, которую мало кто в Камбодже мог себе позволить, работал председателем Демократической партии, главной оппозиционной партии в Камбодже, и встречался с Сыанг Сонмали, одной из самых красивых девушек Пномпеня. В общем, жил жизнью бонвивана, к чему имел склонность с юных лет.

Но по ночам он ходил на конспиративные собрания, где вместе с другими планировал революцию.

– Из Парижа Салот Сар вернулся революционером до мозга костей, – говорит историк Сыам Борей. – Именно там он попал в очень политизированное общество. В своем увлечении политикой он постепенно дошел до одержимости.

В Париже Сар познакомился, в частности, с Иенг Сари и Кхиеу Сампханом. Оба станут его ближайшими соратниками на много лет. Там же он примкнул к Cercle marxiste – симпатизирующей коммунистам группе студентов, из которой позже вышли основатели красных кхмеров.

Йонг Мыан, повариха Пол Пота

– Когда он завалил очередной курс, организация отправила его в Камбоджу. В те годы страна погрязла в хаосе. Молодые коммунисты из Парижа хотели, чтобы кто-то разобрался на месте в существующих там организациях и какая из них ставит перед собой схожие цели, – объясняет мне Борей. – Сар был в Пномпене, потом поехал на базу Вьетконга[34], который в ту пору вел войну с Соединенными Штатами.

Любопытно, что в джунглях Сар снова взялся за поварешку: он готовил в армейской столовой.

С базы Вьетконга он вернулся через несколько лет. Возобновил знакомство с Сыанг Сонмали, и они некоторое время продолжали встречаться. Но девушка, решив, что у Салот Сара нет политического будущего, вышла замуж за другого.

– Говорят, Пол Пот очень переживал, – рассказывает Сыам Борей. – С тех пор всей его жизнью стала революция.

Вскоре после свадьбы прекрасной Сыанг Салот Сар тоже женился. Его избранницей стала Кхиеу Поннари, свояченица его парижского друга Иенг Сари и первая в истории Камбоджи женщина, получившая степень магистра.

Несколько лет он еще работал учителем в одном из местных лицеев. И снова оставил после себя самые лучшие воспоминания.

– Как-то я познакомился с пожилым учителем, который целый год работал с Пол Потом в одной школе. Он говорил, что редко можно встретить такого достойного и обожаемого молодежью педагога. Это странно, учитывая, что красные кхмеры закрыли все школы.

Но Сар недолго проработал учителем. Правитель Камбоджи принц Сианук терпеть не мог коммунистическую партию, и петля вокруг горстки бывших студентов из Парижа затягивалась все туже. Они решили, что самое время перенести революцию в джунгли. Выйти из джунглей они собирались только тогда, когда будут готовы сражаться за полную власть в стране.

Мы с моим проводником Сыамом едем по камбоджийской провинции. Печальная картина: правительство разрешило крупным фирмам вырубить практически все джунгли. Сегодня до самого плоскогорья тянется бесплодная степь. На древесине заработали в основном фирмы из Таиланда, а лес будет восстанавливаться столетиями, если вообще когда-нибудь восстановится.

Сыам спрашивает, хочу ли я увидеть воронку от американской бомбы. В 1960-е американцы сбросили их здесь сотни тысяч, но большинство воронок заросло или их засыпали. А эту еще довольно хорошо видно.

Конечно, я хочу.

Тогда мы сворачиваем с асфальтовой дороги на песчаную, едем по ней еще несколько километров до деревушки, где нас окружает стая тощих, но виляющих хвостами собак. Они облаивают нас скорее из чувства долга, чем в надежде напугать. Сыам заходит в одну из бамбуковых хижин. Здесь живет дядюшка Key, старейший житель деревни. Говорят, ему под девяносто, и он очень многое помнит. В стране, где почти половине населения нет еще и тридцати, его возраст и память – бесценное сокровище.

Сыам просит дядюшку показать нам воронку, и старичок сует ноги в пластиковые шлепанцы, берет в руку толстую палку, которая служит ему тростью, и садится с нами в машину.

– Помню, как сбросили эту бомбу, – он машет палкой влево, потому что нам надо свернуть туда. – Бомбардировщики было слышно издалека. Мы очень боялись, ведь они столько бед натворили! В соседней деревне такая бомба упала на храм и убила двенадцать человек. У нас она попала в дом, где жила семья с восемью детьми.

Дядюшка Key палкой велит нам остановить машину у бурых зарослей. Дальше пойдем пешком.

Воронка находится сразу за кустами. Она заросла травой и сорняками, но ее размеры все еще впечатляют.

– Сразу после взрыва в нее можно было поставить трех слонов друг на друга, – говорит дядюшка Key. – Сейчас можно поставить двух.

Насколько я разбираюсь в слонах, он прав.

Камбоджу бомбили в рамках тайной операции под кодовым названием “Меню”. Различные фазы этого преступления носили названия приемов пищи. Окончательное решение об авиаударах было принято в марте 1969 года, через два месяца после прихода к власти Ричарда Никсона. Базы вьетнамских коммунистов, с которыми в те годы воевала Америка, находились и на территории Камбоджи. Американские бомбы должны были ослабить их.

На “Завтрак” около пятидесяти бомбардировщиков В-52 сбросили две с лишним тысячи тонн бомб якобы на базы вьетнамских коммунистов в Кампонгтям; якобы потому, что большинство бомб вместо того, чтобы ослаблять Вьетконг, убивали гражданское население.

Затем наступило время “Ланча” – новые бомбы.

Затем “Перекус”.

“Обед”.

“Ужин”.

И “Десерт”.

Всего в рамках спецоперации “Меню” на Камбоджу сбросили почти сто десять тысяч тонн бомб. Их сбрасывали втайне от простых американцев. Об авиаударах знали лишь немногие военные и люди из администрации президента.

Но это было только начало.

Закончилось “Меню”, закончилась даже война во Вьетнаме, а на Камбоджу продолжали падать бомбы. Всего американцы сбросили на эту маленькую страну свыше полумиллиона тонн бомб – в три раза больше, чем на Японию за все время Второй мировой войны (включая две атомные бомбы).

В ходе бомбардировок погибли по меньшей мере сто тысяч камбоджийцев. Вероятно, гораздо больше: точное число жертв установить невозможно.

Чем больше американских бомб падало на Камбоджу, тем больше людей вступало в ряды красных кхмеров. На начало 1970 года насчитывалось всего две тысячи партизан; два года спустя – свыше тридцати тысяч. Они контролировали почти половину страны.

Американских граждан удавалось обманывать почти четыре года. Правда о налетах на Камбоджу вышла наружу только после Уотергейтского скандала[35],[36].

Когда 15 августа 1973 года американский Конгресс постановил завершить бомбардировки, красные кхмеры насчитывали уже от сорока до пятидесяти тысяч человек и медленно но верно двигались в сторону столицы.

Мы отвозим дядюшку Key в его бамбуковую хижину. Он снимает шлепанцы и ложится на спину на пол: по его словам, в таком положении ему легче пережидать полуденный зной. Он уставился в потолок, словно хочет пересчитать сидящих на нем мух.

Мы еще некоторое время беседуем. Сыам не скрывает, что мы едем к поварихе Пол Пота. Дядюшка надолго задумывается, а потом говорит:

– При Пол Поте мой младший брат управлял нашей деревней. Тогда у меня еще была жена. Она работала в поле, он туда пришел, и они из-за чего-то поссорились. Она в сердцах упрекнула его, что вообще-то мы одна семья, ей и в голову не приходило, что его нужно бояться. Вечером люди брата поймали ее на пути домой. Избили так, что через два дня она умерла. Потому что надо было слушаться, а она не послушалась.

Ни я, ни Сыам не знаем, что сказать. Я бормочу, что нам очень жаль. Сыам переводит. Но дядюшка на нас даже не смотрит: он погрузился в воспоминания.

– Брат и его люди убили таким образом больше пятидесяти человек. Одних били, другим просто не давали еды. Он был неплохим малым, очень странно, что он так себя вел. Потом пришли вьетнамцы и прогнали Пол Пота, а мой брат перестал быть главным. Через несколько лет он заболел каким-то раком, у него по кусочку отваливалась кожа. Вроде бы у него даже нос отвалился. Не знаю, правда ли это, потому что он не выходил из дому, но так говорили люди. Жена от него сбежала, дети не желали его знать. Никто из деревни не принес ему даже стакана воды. Он умер неизвестно когда, а после его смерти никто не захотел предать его тело земле.

– И где же его похоронили? – спрашивает Сыам.

– Там же, где и всех. Возле воронки.

Возле воронки? Возле той, где мы были всего минут пятнадцать назад?

Дядюшка утвердительно кивает: если точнее, то в зарослях, рядом с которыми мы припарковали машину. Оказывается, мы, сами того не ведая, ходили по братской могиле, где лежат и жена дядюшки Key, и его брат-преступник.

Я прошу Сыама спросить у дядюшки, почему он ничего нам не сказал.

– Вы спрашивали про воронку, – дядюшка ни на секунду не переводит взгляд с мух на потолке на нас.

Лидеры красных кхмеров часто женились на кухарках. Кхиеу Сампхан, будущий глава государства, женился на некой Со Сотиат. Впервые он увидел ее, когда она принесла еду ему и другим предводителям. Много лет спустя госпожа Со вспоминала, что с тех пор Кхиеу часто приходил помогать ей по кухне или перебирать с ней зерно. Она не знала, что и думать о его ухаживаниях: он был интеллектуалом, учился в Париже, а она всего лишь простая девушка из деревни. “Только когда он пришел помочь чистить чеснок, я смогла проверить, какой у него характер”, – сказала она[37]. Видимо, испытание характера прошло успешно, потому что вскоре они поженились.

Нуон Чеа женился на кухарке Ли Кимсенг. Когда красные кхмеры пришли к власти, Брат Чеа очень старался подавать правильный пример и следил, чтобы его жена не занимала высоких должностей. Он был одним из правителей Камбоджи, а она и дальше варила лапшу.

Пол Пот не раз предлагал, чтобы Нуон Чеа брал жену с собой в заграничные поездки. Никто бы его за это не упрекнул: госпожа Ли была заслуженной участницей движения сопротивления. Но Нуон предпочитал держать ее у плиты: он не хотел, чтобы другие косо смотрели на него, за то что он выбивает привилегии для своей супруги.

Даже тем из жен предводителей, кто получил образование и не начинал свою революционную жизнь поварихой, порой доводилось вставать к плите. Например, Юн Ят, жена Сон Сена, будущего министра обороны, и Кхиеу Ти-рит, жена Иенг Сари, будущего министра иностранных дел. Впоследствии обе тоже стали министрами (первая – образования, а вторая – социальной защиты), но и до, и после им много раз приходилось готовить.

Таким образом жены четырех из пяти важнейших людей режима трудились на кухне. Единственная, кого не видели с поварешкой в руке, была Кхиеу Поннари, жена Пол Пота.

Ни в одной другой стране мир кулинарии не переплетался столь тесно с миром политики.

Йонг Мыан:

В партизанские времена на базе редко появлялись женщины, и в основном это были деревенские девушки, которые приходили что-нибудь приготовить или помочь в саду. Предводители были еще молоды, их тянуло к девушкам, но Ангка не терпела романов. Хочешь встречаться с девушкой – женись.

Я и Пол Пот? Знаю, что я ему нравилась, даже очень. Иногда он со мной советовался по разным вопросам, потому что знал: я всегда говорю, что думаю. Или приходил на кухню и смотрел, как я работаю. Бывало, опущу голову, скажем, кукурузу лущу, и вдруг чувствую, что кто-то за мной наблюдает. Смотрю – Брат Поук. Сколько он там стоял и зачем? Не знаю. Стоило мне поднять голову, он всегда улыбался и уходил.

Но я уже была замужем. И он тоже был женат. Ничего не поделаешь. Мы оба сочетались браком с кем-то другим, а Ангка в этих делах была неумолима.

Однажды вечером за ужином тетушка Поннари начала вести себя иначе, чем обычно. Она громко сказала, что нам нужно сохранять бдительность, ведь вьетнамцы только и ждут, как бы с нами расправиться.

“Странно”, – подумала я. Вьетнамцы помогали нам в борьбе и мы заключили с ними союз. Но, разумеется, я не произнесла ни слова.

Зато Брат Поук сразу же перестал есть, вытер рот и вышел из-за стола.

Никто не стал спорить с тетушкой Поннари. Меня это удивило, потому что обычно братья любили поспорить. Но на сей раз все просто закончили ужинать и пошли спать.

Я ничего не понимала.

С того вечера тетушка Поннари все чаще и чаще заговаривала о вьетнамцах. Мол, они хотят нас убить, они нас ненавидят. Мол, кхмеры и вьетнамцы всегда были врагами.

И вот как-то раз они совещались за столом и один из адъютантов принес Пол Поту стакан воды. Тетушка вырвала стакан у него из рук и в ярости швырнула на пол.

– Сар! – кричала она. – Сар, тебе нельзя этого пить! Вода отравлена.

Брат Пол Пот попросил ее успокоиться.

– Нет, Сар, я не успокоюсь! – надрывалась тетушка Поннари. – Он подсыпал в воду яд! Вьетнамцы хотят нас отравить.

И она смотрела на него, а он смотрел на нее.

Пол Пот больше ничего не сказал, но я никогда не забуду его грусть. Пол Пот, всегда благодушный, всегда улыбающийся, всегда радостный, в тот день выглядел, точно выдернутый из земли клубень маниока.

Позже выяснилось, что в какие-то дни тетушка Поннари ведет себя нормально: участвует в совещаниях, логично излагает свои мысли, беседует с людьми в лагере о революции и нашей повседневной жизни.

Но в другие дни она говорила о вьетнамцах. Тогда она полностью замыкалась в своем мире. Должно быть, тот мир был страшный, потому что ее всю трясло, она смотрела на нас невидящими глазами или просыпалась посреди ночи и громко кричала. Она кричала, что они идут или что нужно бежать. Она дергала бедного Пол Пота. Будила его. Уговаривала немедленно вместе с ней бежать в джунгли. Или просто выла как зверь. Ее вой было слышно по всей базе.

Тогда я поняла, почему Пол Пот выходил, стоило ей заговорить о вьетнамцах.

Поняла я и то, для кого построили хижину рядом с моей – прежде она стояла пустая.

В ней закрывали тетушку Кхиеу в те дни, когда она говорила о вьетнамцах. Там тетушка Кхиеу ела, пила и справляла нужду.

Я по-прежнему готовила для нее, но еду ей относил кто-то из горных кхмеров, и он же забирал тарелку. Иногда я слышала ругань и крики. Она обзывала его последними словами, хотя он просто приносил ей еду и впускал девушку, которая прибирала, если тетушка Поннари сходила по-большому. Никому не хотелось туда ходить: в такие дни тетушка Поннари могла всех исцарапать.

Потом тяжелые дни заканчивались и тетушка переставала кричать. Та же девушка причесывала ее и помогала помыться. Охранник из кхмае-лы уходил из-под ее двери, а тетушка снова появлялась на нашей базе и как ни в чем не бывало беседовала с людьми. Возвращалась она и в дом Пол Пота; они снова жили вместе.

Мне не нравилась тетушка Поннари. Не потому, что она была больна, а во время болезни кричала и ходила под себя. Она мне не нравилась потому, что я познакомилась с ней еще до ее болезни и еще тогда посчитала ее высокомерной и неприятной. Совсем другой, чем Брат Поук.

Кроме того, мне было противно от мысли, что она на пять лет старше Пол Пота. Я не знала ни одной другой супружеской пары, где женщина была бы старше мужчины. Поговаривали, будто тетушка Поннари приворожила Брата Поука.

Я не верю ни в какие чары, но мне тоже казалось, что Брат Поук мог найти себе жену и получше, тем более что она не была какой-то особенной красавицей. Не скажу, что тетушка Поннари была некрасивая, но заглядываться на нее не хотелось. На нашей базе работало много девушек гораздо красивее, веселее и моложе. Любая из них куда больше годилась ему в жены, чем она.

Но, разумеется, я никогда никому этого не говорила.

Может, я и не любила тетушку Поннари, но по какой-то причине она полюбила меня.

Как-то раз, когда она снова заговорила о вьетнамцах, один из адъютантов Брата Поука передал мне, что он очень просит меня пойти к ней и попробовать ее успокоить.

– Ну и как я должна это сделать? – разозлилась я, потому что мне совершенно не хотелось туда идти.

– Она тебя любит. Просто посиди с ней, – объяснил адъютант.

И я пошла, а она и правда немного успокоилась. Позволила себя причесать и накормить. Я осталась с ней на ночь, и она не кричала. На следующий вечер я перенесла свою циновку в ее домик и спала там, накрывшись одеялом.

Так прошло несколько дней, пока однажды ночью я не проснулась и не увидела, что тетушка Поннари не спит, а сидит и смотрит на меня. Она сидит на своей циновке, ее глаза открыты, а взгляд такой, точно она решила, что я и есть тот самый вьетнамец, который пришел ее убить.

Я испугалась, но лежала, не поднимая головы, с широко открытыми глазами и следила за ней. Уснуть я не смогла до самого утра. Тетушка Поннари тоже. Как только рассвело, я побежала готовить завтрак для нее и наших командиров.

Меня изводила такая жизнь. К счастью, через несколько месяцев у меня поднялась высокая температура, и оказалось, что это малярия.

Тем лучше. Я предпочитала малярию, а не тетушку Поннари.

Сложно себе представить более нестабильную страну, чем Камбоджа на рубеже 1960-1970-х годов. С неба летели тысячи американских бомб, страна постепенно переходила в руки партизан-коммунистов, а кроме того, генерал Лон Нол провел молниеносный государственный переворот и отнял власть у принца Сианука.

Сианук бежал в Китай. Тамошним коммунистам пришло в голову, что в сложившейся ситуации он должен заключить альянс с красными кхмерами – его заклятыми врагами.

Для Сианука союз с коммунистическим партизанским движением, которое много лет собирало силы в джунглях с целью его свергнуть, был единственной возможностью сохранить хоть какое-то влияние в политике. А вот для красных кхмеров союз с принцем имел важное пропагандистское значение: камбоджийские крестьяне верили, что дождь дает и отнимает королевская семья, поэтому они боялись, что после переворота Лои Нола земля перестанет родить. Благодаря союзу с Сиануком число сторонников красных кхмеров начало расти еще быстрее.

В 1971 году красные кхмеры вместе с принцем объехали завоеванные ими территории. Это было важное событие и для него, для людей, которые с ним тогда повстречались, и для тетушки Мыан.

Йонг Мыан:

Все это время я сопровождала его в качестве поварихи. Радовалась, что познакомлюсь с ним и смогу на него поглядеть.

Второй поварихой была Юн Ят, жена будущего министра обороны Сон Сена, и мы обе долго обсуждали, что готовить принцу: нам хотелось, чтобы еда была и традиционно кхмерская, и пришлась ему по вкусу.

Принц оказался очень приятным человеком, но он вообще не ел то, что мы готовили. Привез с собой из Китая готовую еду в банках, а еще масло и печенье, а кто-то из его окружения каждый день пек ему свежий хлеб – во Франции такой хлеб называют “багет”. Мне показалось, что наши предводители, привыкшие есть багеты во время учебы в Париже, слегка ему завидовали. Никто ничего не говорил, но они частенько поглядывали в его сторону.

Наших блюд он не попробовал ни разу, ел только консервы и заедал их свежим хлебом. Было очень обидно. Принц не хочет принять угощение из рук камбоджийских крестьян, которые дружно вышли его поприветствовать?

Блюда, приготовленные Йонг Мыан

Тогда я думала, что он боится отравления.

И только спустя несколько лет, в Китае, наблюдая за ним каждый день, я поняла: он просто брезговал нашей кухней.

Люди в сандалиях из автомобильных покрышек брали один город за другим. Жители встречали их с радостью и верили, что те несут мир.

Пианг Сопхи, житель Баттамбанга, вспоминал, что в воздухе витало ощущение праздника. Был апрель 1975 года. Пианг со знакомыми выбежал поприветствовать партизан, которые только что взяли город. О них самих он знал мало. Ему запомнилось, как молодые революционеры испугались консервов: “Кто-то из них съел консервы и тяжело заболел, наверное, в банку что-то попало (скорее всего, яд от насекомых), но после того случая все они думали, раз на банке с сардинами нарисована рыба, значит, внутри яд для рыб, и велели моему приятелю выбросить банку на помойку. Зато я видел, как они едят зубную пасту”[38] – вспоминал он.

Другие видели, как партизаны пили воду из унитазов.

17 апреля партизаны Пол Пота взяли Пномпень и сразу же принялись за реализацию одного из флагманских проектов своей революции: переселение жителей городов в сельскую местность. Именно в деревне они собирались создавать нового человека. Неподготовленных, зачастую просто схваченных на улице горожан выстраивали в колонны и отправляли в деревни. К другим приходили домой и давали всего несколько минут на сборы самого необходимого. Убеждали, что все делается из соображений безопасности, потому что американцы планируют бомбить Пномпень. Обещали, что через несколько дней все вернутся домой.

Они лгали.

Поначалу почти не убивали: казнили лишь людей режима и пациентов больниц, которые сами не дошли бы до деревни.

Еще забирали очки и ботинки. И то и другое красные кхмеры считали капиталистическим пережитком, проявлением индивидуализма, от которого новая, лучшая Камбоджа должна отказаться. Груды ботинок, снятых с людей в первые дни новой власти, лежали на улицах Пномпеня много лет.

Нуан Варин преподавала французский язык в одной из частных школ Пномпеня. Она много лет симпатизировала красным кхмерам, и когда партизаны взяли столицу, вместе с друзьями отправилась их встречать. Несколько лет спустя во вьетнамском лагере для беженцев из Камбоджи ее рассказ записал польский репортер Веслав Гурницкий:

“Ее остановил патруль и велел присоединиться к группе напуганных, растерянных людей. Протесты не помогли <… > солдат ударил ее прикладом по спине, велел снять ботинки, выбросить документы и выдвигаться с колонной”. Нуан Варин пыталась возмущаться. В наказание ее отправили в По Пет, одну из самых ужасных штрафных коммун. Там она постоянно голодала. “Она получала сто грамм риса в день, раз в месяц яйцо, иногда, очень редко, миску прахока, крестьянской похлебки с соевой лапшой, овощами и кусочками рыбы. Но случалось, что кухня коммуны неделями выдавала <… > только восемьдесят граммов риса и ничего больше”[39].

Я тяжело переболела малярией. Несколько месяцев после этого ходила, опираясь на палку. Братья говорили, еще чуть-чуть – ия бы умерла.

Я выжила только потому, что Пол Пот дал мне свои таблетки. У него их было мало, но он поделился со мной.

Мне удалось избежать смерти, но не удалось скрыться от тетушки Поннари. Пол Пот не хотел, чтобы она вместе с вьетнамцами, поселившимися в ее голове, мешала ему работать. И назначил ее председателем Национальной ассоциации женщин Кампучии. А меня, когда я выздоровела, сделал ее секретарем.

Я думала, что разрыдаюсь от злости!

Но Пол Пот видел, что тетушке нравится мое общество. Ангка хотела, чтобы я с ней работала.

Ангка – это я.

Я – это Ангка.

Спорить было не о чем.

Моя главная задача заключалась в том, чтобы держать ее подальше от предводителей. Я и раньше знала, что тетушка любит детей. У нее и Пол Пота детей быть не могло: Кхиеу Поннари еще до их свадьбы заболела раком и ей пришлось удалить яичники.

Я подумала, может, присутствие детей ее успокоит, и стала устраивать встречи в освобожденных нами деревнях. Дети для нее пели, читали стихи, а потом просто садились и рассказывали, как им живется. Она пела с ними и обожала слушать детские истории.

Во время наших поездок тетушка Поннари никогда не говорила о своих вьетнамцах. Никогда не кричала и не переставала мыться. Да, в какие-то дни общаться с ней становилось сложно. Дети для нее пели, а она сидела с отсутствующим видом и смотрела куда-то сквозь стену. Иногда неожиданно спрашивала меня: “Где товарищ Сар? Он в безопасности?” или “Ты можешь отвезти меня к нему?”

Но даже это было гораздо лучше, чем бессонные ночи в лагере.

Потом мы возвращались к Пол Поту и тетушка повторяла все, что услышала в деревне, каждую мелочь. Тогда, в те короткие моменты, я видела ее той, в которую, наверное, влюбился товарищ Поук: умной, сообразительной, прекрасной наблюдательницей.

Но через несколько дней в лагере она снова начинала везде видеть врагов, поэтому мы снова отправлялись в путь. А потом снова.

И вот однажды, когда я была в провинции Кампонгтям, один из парней прибежал ко мне с криком:

– Сестра, сестра!

– Что случилось? – спросила я.

– Пномпень взяли! – выкрикнул он и помчался дальше.

Конечно, в первую секунду я подумала о Пол Поте. Я радовалась, потому что знала: для него это великий день. Но еще я волновалась за него. Я помнила, как он заботится о людях, как не может спать по ночам. Я догадывалась, что сейчас, когда он возьмет на себя ответственность за всю страну, поводов для беспокойства станет еще больше. И он будет заботиться обо всех, но о нем самом позаботиться некому.

Они мочились в большой горшок. Прежде чем успевал помочиться последний из мужчин, жидкость на дне начинала ферментироваться. Участвовал даже Иенг Сари, министр иностранных дел. “Сложно себе представить ту вонь”[40], – писала Лоране Пик, жена одного из высокопоставленных чиновников красных кхмеров и единственный человек с Запада, переживший правление Пол Пота на месте, в Пномпене. Сначала она была поварихой, а потом переводчиком. Еще помогала в саду. Чиновники министерства иностранных дел мочились, чтобы ей было чем удобрять растения.

Лучшим способом доказать, что ты хороший коммунист, было вымыть туалет: в кхмерской культуре это считается одним из самых унизительных занятий. Смельчаки мыли унитаз голыми руками, а экскременты со стенок отскребали ногтями. Удивляться здесь нечему. Они боролись за свою жизнь.

Еще Пик вспоминает многочасовые сеансы самокритики, на которых нужно было исповедоваться в реальных и выдуманных грехах, а также доносить на друзей.

Во время одного из таких сеансов взял слово человек, которого подозревали в краже кукурузы. Он признался, что однажды от голода сорвал початок, запек его и съел. Его вместе с женой сослали в деревню. “Они так и не вернулись”, – пишет Пик: “Люди говорили: раз они такие голодные, то наверняка предатели”[41].

“Они так и не вернулись” на языке красных кхмеров Камбоджи означало смерть.

При красных кхмерах повсюду, даже в министерстве иностранных дел (в номенклатуре того времени Bi), свирепствовал голод. Когда привозили рис, сотрудники кричали: “Да здравствует Ангка! Да здравствует экономическая линия! Да здравствует коллективизация!”

Но рис часто не приезжал.

Поварихе по имени Сан приходилось варить супы из обычных и лечебных трав и ствола бананового дерева. Но случались такие дни, когда ей вообще нечего было класть в кастрюлю. Или когда они получали лишь корзину тухлых яиц да корзину заплесневелых овощей – одну на всех.

Пик тогда сделала важное открытие: красные кхмеры использовали голод в качестве инструмента политического воздействия.

Голод был наказанием за непослушание.

Голод был наказанием за неправильное происхождение.

Голод был наказанием за болезнь, за непригодность для Революции.

Голод помогал поддерживать дисциплину.

“Голод заменял все мысли <… >. Получив еду, мы были благодарны Ангка”[42].

Меню в министерстве менялось только в том случае, если проходили политзанятия для важных государственных деятелей. Тогда специальная машина привозила рыбу, овощи и даже омаров.

В 1975 году на одно из таких занятий приехала Йонг Мыан со своим мужем Пыть Тиангом и группой заслуженных революционеров. Их называли bang, “старшие”. Bang селили не вместе с другими сотрудниками Bi, а в особняках, оставшихся от местной буржуазии. Их не просто лучше кормили – курицей, свининой и рисом, – им давали даже вино, а их телохранители, как пишет Пик, приносили им свежеиспеченный хлеб.

Тем временем простые камбоджийцы умирали от голода.

Занятие, в котором участвовала Мыан с мужем, было посвящено следующим темам: визионерство и прозорливость Ангка, выселение городов и его (исключительно положительные!) последствия, ликвидация денег, роль Сианука. Пол Пот лично разъяснял bang, что Сианук – заложник красных кхмеров и они будут использовать его на свое усмотрение: он тигр, запертый в клетке.

“Камбоджийская революция – беспрецедентное событие в истории”, – утверждали они.

“Решена проблема извечного разделения на город и деревню”.

“Ангка превзошла Ленина и идет дальше, чем Мао”.

“Весь мир смотрит на Ангка, потому что ее Революция – самая красивая и самая чистая”.

В Пномпень меня вызвали через два месяца после его взятия. Мой муж уже находился там. Сначала он стал директором Центрального банка, но потом руководство решило, что мы станем первой страной на свете, упразднившей деньги, и банк оказался уже не нужен.

Тогда нас обоих отправили учиться.

До начала учебы я спросила Пол Пота:

– Зачем мне эта учеба? Я хочу готовить!

Брат Пол Пот улыбнулся.

– Ты нужна Ангка для другого, сестра Мыан, – объяснил он. – Брат Пыть Тианг станет послом в Китае. Ты будешь женой посла.

А я даже не знала, кто такой посол.

И сказала:

– Я не хочу никуда ехать. Я хочу остаться здесь, в Камбодже! Хочу и дальше готовить для наших вождей!

Пол Пот снова улыбнулся.

– Теперь будет готовить сестра Ли Кимсенг, жена Нуон Чеа. Для тебя у нас другое задание.

Мне было так тяжело, что я даже не удержалась от слез. Но не будешь же спорить как дурная. Ангка лучше знает, что для нас хорошо и чего от нас требовать. Вот поедем в Китай и увидим.

Я знала, что делаю это для партии. И для революции.

И, как и все в жизни, – для Брата Пол Пота.

Серым кардиналом в Bi была некая Рыан. Ее муж Дыан руководил бюро торговли в министерстве промышленности. Это он устроил жену на должность директора магазина для дипломатов[43]. Положение оборотистой и предприимчивой Рыан укреплялось с каждым днем, пока она фактически не стала правой рукой Иенг Сари и начала отвечать за всю администрацию в Bi. Рыан пристраивала своих близких и дальних родственников, и они постепенно занимали все больше должностей.

Лоране Пик вспоминает, что как-то раз ей удалось вырастить несколько грядок очень красивой капусты. Сразу же нарисовалась Рыан и забрала весь урожай капусты в свой магазин для дипломатов. Делиться с голодающими сотрудниками министерства ей в голову не пришло.

– Любая война и любая революция выносят на поверхность таких людей, как Рыан, – говорит историк Сыам Борей. – Единственное, что ее волновало, – сколько удастся на этом заработать. Деньги из магазина для дипломатов никто не контролировал. А ее родственники, заполонившие министерство, образовали своего рода клан, благодаря которому ее власть только крепла.

Так совпало, что Мыан, повариха Пол Пота, была племянницей Рыан, а посольство в Китае (в Пекине) – самым престижным местом для дипломатических представителей нового камбоджийского правительства. Серж Тион, автор эссе, опубликованного в книге “Revival: The Cambodian Agony”, утверждает, что своим назначением на должность посла в самой лакомой столице Пыть Тианг был обязан исключительно тому, что Рыан хотела отправить туда свою племянницу.

Столь ненавистный камбоджийским коммунистам непотизм, раздражавший их в окружении принца Сианука, быстро проник и в их ряды.

Трижды при разных обстоятельствах я спрашиваю Мыан о Рыан, об их отношениях и о том, действительно ли муж Мыан стал послом благодаря Рыан.

Трижды Мыан – очень по-кхмерски – делает вид, что не слышит мой вопрос.

Перед отъездом у нас состоялась прощальная встреча с предводителями. На той встрече Пол Пот меня удивил: я получила назначение секретарем партийной ячейки в посольстве. То есть стала начальником Пыть Тианга. Все знали, что Партия важнее всего, а мой муж в партийной иерархии стоял ниже меня: да, он был послом, зато я вела собрания партийной ячейки, и ему приходилось меня слушать. Когда Пол Пот приехал в Пекин, он называл меня вице-послом и со смехом интересовался у моего мужа, прислушивается ли он к моим советам.

В Пекине я очень много работала. Уже через год я заговорила по-китайски, а через два года говорила уже вполне сносно. Я даже переводила китайские фильмы на кхмерский. Но и это ничто в сравнении с моим мужем. Пыть Тианг овладел китайским меньше чем за год, чем удивил даже товарищей из Пекина.

Спустя год после нашего переезда в Пекин родился наш первенец. Потом родились еще двое сыновей. Все они ходили в китайские школы; все до сих пор прекрасно говорят по-китайски.

Мне было неловко, что я ничего не делаю по дому сама, – не стираю, не глажу, не готовлю. Всем занималась нанятая китайцами прислуга.

Дольше всего я не могла привыкнуть к тому, что у нас есть повар. Его звали Лао Сонг, и он был очень опытный, но готовил нам исключительно китайские блюда: фасоль, капусту, курицу, пельмени.

Лао Сонг готовил гораздо лучше меня, поэтому в свободное время я просила его научить меня кое-каким блюдам. Так я научилась делать пельмени и спринг-роллы.

В Пномпене я договариваюсь о встрече со знакомыми моих знакомых Праком и Key – двумя братьями, которые чудом выжили в годы правления красных кхмеров. Прак работает с туристами, возит их по всей Камбодже: древний храмовый комплекс Ангкор-Ват, провинция Кратьэх, где водятся речные дельфины, столичный Пномпень и приморский Сиа-нуквиль.

Key работает в банке, он менеджер, но его страсть – мотоциклы. Еще недавно в Камбодже сложно было как следует разогнаться: красные кхмеры разрушили большую часть дорог, считавшихся империалистическим пережитком, поэтому Key ездил в Таиланд. Дважды он попадал на мотоцикле в серьезную аварию, дважды чудом уцелел, но отказываться от своего увлечения не собирается.

– Если человек вырос в неволе, он потом всю свою жизнь не может насытиться свободой, – говорит он.

Мы садимся в одном из лучших столичных ресторанов, заказываем по тарелке кисло-сладкого супа и начинаем беседу о тех временах, когда страной правили красные кхмеры, а оба брата были детьми.

Прак:

В 1975 году, когда Пол Пот пришел к власти, мне было полтора года. Мама еще кормила меня грудью. Когда ее отправили в коммуну и выяснилось, что там проблемы с едой, она решила меня не отлучать.

Кеу:

Мы знаем это от женщины, которая вместе с матерью жила в коммуне и которую мы случайно встретили много лет спустя. Прак не помнит то время, я тоже не помню. Красные кхмеры следили, чтобы в одной коммуне не оказались муж с женой, брат с сестрой или бывшие соседи. Они хотели построить новое общество с нуля, и для этого разрушали все прежние связи. Подростком меня отправили в совершенно другое место, чем Прака с матерью.

Прак:

Я засыпал с матерью… Это точно.

Key:

Здесь тоже не все так просто, потому что зачастую даже маленьких детей отрывали от родителей, и их воспитывала Партия, то есть какие-то наставницы. Может, мать уже была больна, раз они позволяли вам спать вместе? Подробностей мы не знаем. Меня вместе со взрослыми заставляли работать. Я с утра до ночи собирал рис. У нас была хорошая категория, вторая, так как матери удалось скрыть, что отец был военным.

Прак:

Красным кхмерам она представилась именем своей подруги, которая умерла на несколько месяцев раньше. Обман так и не раскрыли.

Кеу:

Отец погиб во время гражданской войны, сражаясь с красными кхмерами. Узнай они об этом, мы бы не выжили.

Еды нам давали жалкую горсть. Буквально. Рис с каким-то варевом. Изо дня в день одно и то же, без вкуса и без мяса. Конечно же, этого не хватало подростку на такой тяжелой работе. Поэтому мы с моим другом Кхимом ходили охотиться на крыс. Сбегали тайком: если бы нас заметили, у нас были бы большие проблемы. Мы стащили из коммуны длинные куски проволоки и спички. Сегодня это кажется смешным – красть спички! – а тогда это было серьезное дело. Нам пришлось неделю следить за охранниками; найти место, из которого не виден вход в кухню; выяснить, где лежат спички. Потом я стоял на стреме, а Кхим проскользнул в кухню. Он вернулся через пять минут, и это были самые длинные пять минут в моей жизни.

Заполучив проволоку и спички, мы начали по вечерам выходить на засеянное поле. Нужно было туда прокрасться, а потом тихонько ждать, пока не появятся крысы. Один взмах руки – и если повезет, у нас есть мясо. Мы разводили маленький костерок (никто не должен был заметить дым), а подкрепившись, незаметно возвращались домой.

И вот однажды на вечернем сеансе самокритики один из командиров решил выяснить, кто крадет из кухни спички. Я думал, у меня сердце выпрыгнет из груди! К счастью, другие люди из лагеря стали обвинять кухарок. Мы с Кхимом не произнесли ни слова. Всю вину взвалили на женщин, которые нам готовили. Их как-то за это наказали, не помню подробностей. Кажется, одну перевели в другой лагерь. Как я с этим живу? Сегодня мне стыдно, но то ненормальное время нельзя мерить обычной мерой. Каждый из нас пытался выжить.

Кхима потом все равно убили. Не знаю, за что. Однажды он просто исчез и больше не появился. Может, у него нашли спички? Я правда не в курсе.

Знаешь, сегодня я думаю, что будь они поумнее, то разрешили бы людям охотиться на крыс. Крысы портили и поля, и зерно, а люди были такие голодные, что перебили бы их всех. Для нас печеная крыса была деликатесом. Потом я ел в разных местах – в Бангкоке, в Пекине, бывал в по-настоящему дорогих ресторанах, – но для меня ничто не сравнится с теми крысами.

Прак:

Я про это не знал. Про тех крыс.

Кеу:

Я тебе говорил. Ты, видать, забыл.

Парк:

Я не знал.

Кеу:

Прак, ты знал. Каждый раз, как мы едем из Пномпеня к тете в Баттамбанг, мы проезжаем место, где у дороги продают крыс по доллару за три штуки. Каждый раз я тебе рассказываю эту историю. И говорю, что когда-нибудь мы остановимся, и ты, братишка, попробуешь печеную крысу. Кто не пробовал, тот жизни не знает. Это не так уж и страшно. Нужно просто себя преодолеть…

Прак:

Я не знал…

Кеу:

Ты просто выбросил это из головы. И правильно сделал, зачем такое помнить. Я бы тоже забыл, если б смог.

Прак:

Я ничего не помню о правлении красных кхмеров. Я был слишком маленький. Помню только, как умерла мама.

Кеу:

Она уже долго болела. Нам рассказала та женщина. Никто не знал, что с ней. Красные кхмеры убили всех врачей, а единственным медработником в коммуне был парень моего возраста, которого за несколько дней научили делать уколы и вскрывать нарывы. Но у матери был не нарыв, вскрывать ей было нечего, а лекарства для уколов так и не приехали. Никто не смог понять, что с ней происходит.

Прак:

Как-то утром я проснулся и прижался к ней. Положил на нее руку и ждал, что она сделает то же самое.

Но мама меня не обняла. Я стал, еще во сне, искать ее грудь – кажется, она меня уже не кормила, но ночью я по-прежнему успокаивался, только если сосал грудь.

Но грудь была холодная.

Я окончательно проснулся и стал ее трясти: “Мама!” – кричал я: “Мама, просыпайся!”

Но она уже не проснулась.

Я не понял, что происходит, и расплакался.

Это мое первое детское воспоминание. Первое, что я помню. Неподвижные руки матери.

Кеу:

Прак, брат мой… Раз ты умеешь забывать, а ведь не у каждого получается, то забудь и это. На кой черт помнить такое.

Во время правления красных кхмеров люди ели не только крыс. Они ели саранчу, кузнечиков, сверчков, червей, красных муравьев и их яйца.

Ловили в лесу тарантулов, варили их или пекли на костре.

Заворачивали в листья бананового дерева лягушек, как до 1975 года заворачивали рыбу или мясо, и запекали на углях.

Ели слонов, черепах, ящериц, водяных – и не только водяных – змей, скорпионов и суп из яиц термитов.

Ели вареных и печеных летучих мышей и даже пили их кровь, веря, что это обеспечит людям силы и здоровье, ведь летучие мыши едят много фруктов.

Во время правления красных кхмеров съели почти всех короткоголовых дельфинов – единственный, очень редкий вид этого млекопитающего, обитающий как в пресных, так и в морских водах; из многих тысяч особей сегодня осталось всего несколько сотен.

Съели всех птиц, которых удалось поймать, а также их яйца.

Кой Тхуон, двоюродный брат тетушки Мыан, который завлек ее в Ангка и который, по словам тетушки, был одним из самых симпатичных людей, каких ей довелось знать в жизни, стал первой жертвой чисток среди руководства красных кхмеров. Его арестовали в 1977 году. Он попал в S-21 – место, откуда не возвращались. Эта расположенная почти в центре Пномпеня тюрьма предназначалась для злейших врагов режима, в первую очередь для бывших красных кхмеров, обвиненных в измене.

Кой Тхуон сознался, что собирался убить Пол Пота и искал поддержки у тайцев, американцев и вьетнамцев[44].

– В подобной ситуации наказывали всю семью: братьев, сестер, даже людей, случайно связанных с обвиняемым, – говорит Сыам Борей. – Когда доходило до чисток, гибли все, кто хоть как-то был связан с предателем.

В случае Кой Тхуона погибла его беременная дочь. И люди, которых он еще в партизанские времена уговорил присоединиться к революции. Их единственный грех заключался в том, что в Ангка их привел неправильный человек. Среди них были Рыан и ее муж Дыан. Однажды они оба просто исчезли.

Достаточно было малейшей связи с обвиняемым. Лоране Пик описала историю человека по имени Пхат. Его жена была ассистенткой Рыан, а сам он ухаживал за кроликами, которых выращивали во дворе Bi. Супругов не убили вместе с Рыан, и Пхат решил, что они будут жить, пока живы кролики. Он заботился о них так, как только умел.

И вдруг кролики начали пухнуть. В ужасе Пхат побежал к Лоране Пик, поскольку она немного разбиралась в медицине. Оказалось, что зверьки заразились миксоматозом, неизлечимым вирусным заболеванием. Пхат не имел к этому никакого отношения, тем не менее вскоре и он, и его жена, и их новорожденный младенец исчезли[45].

Когда я узнала, что Кой Тхуон мертв, у меня подкосились ноги.

Потом мне стало известно, что других послов, наших друзей по обучению в Bi, вместе с женами вызывают в Пномпень и никто оттуда не возвращается. Иоум и Дин, работавшие в Лаосе. Тианг и Тоуть из Вьетнама. Яэм и Ни из Северной Кореи. Их всех казнили.

Говорили, что они шпионили: работали на вьетнамцев, американцев, русских. Правда ли это? Может, что-то и было. А может, кто-то ошибся и приговорил к смерти невиновных людей. Тогда у Камбоджи было много врагов. Американцы так и не смирилась с тем фактом, что толку от их бомбардировок не было. Советский Союз и Вьетнам тоже не допускали мысли, что мы хотим самостоятельно принимать решения. Неужели все, кроме нас, стали предателями?

Не знаю.

Я думала, мы следующие. Я была уверена, что скоро кто-то придет, вручит нам письмо и нам придется вернуться в Пномпень.

И вот что я тебе скажу.

Я бы полетела.

Китайцы нас с мужем очень любили, и несколько человек давали нам понять, что мы можем на них рассчитывать. Что они постараются нас спрятать или даже перевезти в другую страну, помогут нам бежать.

Я всегда пресекала подобные разговоры. Я бы никогда на это не согласилась.

Ангка – это я. Я – это Ангка.

Если бы Ангка захотела, чтобы я вернулась, я бы полетела.

Если бы Ангка решила, что я должна сесть в тюрьму, я бы села в тюрьму.

Если бы Ангка решила, что я предала, я согласилась бы с Ангка.

Как говорил Иенг Сари: у Ангка сто глаз, как у ананаса. У меня есть сто глаз? Нет. Поэтому я верила, что Ангка видит больше и знает лучше.

И если бы Ангка решила, что я должна умереть, я бы умерла.

Я никогда не обсуждала это со своим мужем, даже когда он перестал быть послом. Даже когда Пол Пот умер, а мы уже жили здесь, в Анлонг Венг, мы никогда не вспоминали те дни. Но я знаю, что он думал так же, как и я.

Однако никого из нас не вызвали. Мы не получили никакого письма и жили дальше.

После смерти Кой Тхуона красные кхмеры правили всего год.

Сбылся кошмар тетушки Поннари: пришли вьетнамцы. Неприступный Пномпень взяли всего за несколько дней, а революция Пол Пота закончилась как дурной сон. Вьетнамцы начали раскрывать одно за другим преступления своих бывших товарищей.

Но хотя все знали о чудовищных зверствах красных кхмеров, они еще долгое время считались законным правительством Камбоджи. Пол Пот и верные ему революционеры ушли на лесные базы, откуда безуспешно пытались вернуть себе власть и успешно торговали древесиной и драгоценными камнями, благодаря чему располагали немалыми средствами.

Тем временем Запад приостановил расследование ООН, касающееся преступлений красных кхмеров, в основном для того, чтобы ослабить коммунистический Вьетнам, с которым США по-прежнему находились в состоянии конфликта.

Одним из идеологов той политики был Збигнев Бжезинский, в то время советник по вопросам национальной безопасности президента Джимми Картера.

Взятие Пномпеня? Мы за несколько дней знали, что это может случиться.

К мужу пришли послы Сомали, Сенегала и Судана, с которыми мы были дружны, и сказали: “На спутниковых снимках видно, что Вьетнам стягивает силы на границе”.

Муж ответил, что, даже если так, ничего у них не выйдет, потому что наша армия хорошо подготовлена к нападениям.

Увы. Оказалось, что не настолько хорошо.

Когда вьетнамцы шли на Пномпень, в Пекин прибыл Сианук, которого Пол Пот хотел спасти от тюрьмы. Пыть Тианг поехал встречать его в аэропорту. Китайцы предоставили принцу отдельную резиденцию, но он там ужасно скучал и часто наведывался в посольство. Специально ради него мой муж научился играть в теннис, потому что принц постоянно требовал к себе внимания. Он был как большой ребенок: смотрите на меня, смотрите, какой я необычный, какой я умный, как я прекрасно играю! Он жаловался почти на все, но ко мне почему-то проникся симпатией, уж не знаю, почему. Говорил: “Madame, только вы обо мне и заботитесь”.

И улыбался при этом как большой младенец.

Если он проигрывал, то злился, швырял ракетку и две недели с нами не общался. А потом возвращался, как ни в чем не бывало.

В то время как Пол Пот терял все и бежал через джунгли от вьетнамцев, мой муж играл с Сиануком в теннис. Все напоминало какой-то кошмарный сон.

И вот однажды пришло письмо от Иенг Сари. Он по-прежнему занимал пост министра иностранных дел и в письме отзывал Пыть Тианга с должности посла и вызывал нас в Камбоджу.

Еще несколько лет назад я точно знала, что означает такое письмо от Иенг Сари. Но на сей раз оно значило ровно то, что в нем было написано: мы должны вернуться.

Внедорожник привез нас на лесную базу. Нас отвели прямо к Пол Поту. Он постарел и выглядел очень уставшим. У него выпало много волос, он был гораздо слабее, чем когда мы виделись в Пекине в последний раз, но по-прежнему был очень хорош собой.

Я даже не спрашивала, приготовить ли ему что-нибудь. Все и так было ясно. И когда я поставила тарелку с едой на циновку, он взглянул на меня, взглянул на тарелку и сказал: “Что-то наша Мыан маловато нам приготовила. Мы наверняка не наедимся”. Он все еще шутил наоборот, как когда нам обоим было на двадцать лет меньше. Я расплакалась. Увидела, что не сбылись его мечты, что правительство гоняется за ним, как за крысой, что он снова перенес малярию и, видимо, страдал от рака, который выявили только спустя несколько месяцев. Я знала, что вьетнамцы распространяют лживые слухи, будто он, придя к власти, убивал людей. Могу только догадываться, как он страдал, слыша такое.

Но я не могла ничем ему помочь.

Я плакала, но мне не хотелось его расстраивать. И тогда я ему улыбнулась. Я улыбалась и плакала одновременно. А он посмотрел на меня, тоже улыбнулся и пошел к своему дому.

С тех пор при каждой встрече со мной он спрашивал: “Что случилось с нашей Мыан? Она всегда, завидев меня, смеется”. А у меня на глаза наворачивались слезы.

Еще я заметила, что при нем не было тетушки Поннари. На базе мне сказали, что ее состояние ухудшилось и, чтобы не огорчать Брата Пол Пота, ее увезли в другой регион.

Годом позже Пол Пот на целый год уехал в Китай, в первую очередь чтобы поправить здоровье. По возвращении он вообще не ел мяса: тамошние врачи ему запретили. Теперь на завтрак я готовила ему жареную лапшу, овсянку и спринг-роллы – мне приходилось вставать в четыре утра, чтобы все успеть.

На обед Пол Пот получал только суп, как правило, бульон. Иногда он ел жареную или сушеную рыбу, а единственное мясо, которое ему разрешил китайский доктор, это черная курица. Есть там у них такой сорт: черное мясо, черноватые кости, и китайцы верят, что суп из нее дает силы и здоровье. Мы получили несколько таких кур от китайцев, и наши горные кхмеры выращивали их для Пол Пота.

И я варила ему бульон из черной курицы и дыни. Это очень простой суп: вынимаешь из курицы кости, а когда бульон уже булькает, добавляешь в него нарезанную дыню.

Супы были очень важны, они успокаивали его желудок. Но Пол Пот пил только чистый бульон, а мясо доставалось Нуон Чеа или Иенг Сари.

Тогда было плохо. Но худшее было впереди.

У восемнадцатилетней Миа Сом было круглое лицо деревенской женщины и мышцы, которые она нарастила, таская артиллерийские снаряды для армии красных кхмеров. Кто-то заметил ее в окопах и перевел от солдат к командирам. До возвращения тетушки Мыан из Пекина именно Миа Сом готовила еду для Пол Пота и других братьев.

Жена Пол Пота, Кхиеу Поннари, после своего бегства из Пномпеня жила отдельно в провинции Пайлин. А Миа Сом была молодая, красивая и приглянулась Пол Поту. Власти Ангка сделали для своего вождя исключение и разрешили ему взять себе под старость новую жену.

Пол Пот стал еще одним предводителем красных кхмеров, женившимся на кухарке.

Когда я об этом узнала, мне было больно на них смотреть. Очень больно. Сестра Сом не заботилась о нем так, как жена должна заботиться о муже, и вскоре начала вести себя как капризный Сианук: она жена вождя, а значит, ей можно все. Да, она готовила и для себя, и для Пол Пота, но все равно все мне говорили: “Брат Пол Пот предпочитает твою еду. Не сердись, тетушка. Приготовь ему что-нибудь”.

Но я сердилась. Я готовила для многих людей, и никто не рвался мне помогать. Я хотела, чтобы меня перевели из лагеря командиров в какое-нибудь другое место. И говорила об этом вслух.

Об этом прознал Иенг Сари. Как-то раз он неожиданно завел со мной разговор о Кой Тхуоне.

– Он предал нас, – сказал он. – Твой двоюродный брат Кой Тхуон хотел продать нас американцам.

Я зло ему ответила, что меня тогда не было в стране, и я понятия не имею, чем занимался Кой Тхуон.

Иенг Сари задумался на мгновение, а потом признался:

– У меня уже было готово письмо, в котором вас вызывали обратно в страну. Тебя и товарища Пыть Тианга.

Такое письмо означало смерть. Мы оба это знали.

– Так почему же ты нас не вызвал? – спросила я.

– Брат Пол Пот не позволил, – улыбнулся Иенг Сари. И добавил: – Тебя восемь раз обвиняли в измене, сестра Мыан. Восемь раз разные люди утверждали, что ты нас предала. Знаешь, почему тебя так и не вызвали из Пекина?

Я не знала.

– Потому что Брат Пол Пот запретил. Сказал, раз ты предала, значит, и он предал. Если мы арестуем тебя, то придется арестовать и его.

Оказалось, Пол Пот снова спас мне жизнь. А я ничего не знала.

Позже я много раз думала, почему Брат Сари мне это рассказал. И наконец поняла, что все из-за Миа Сом, новой жены Пол Пота. Иенг Сари видел, как мне тяжело. Он хотел сказать, что Пол Пот думал обо мне даже тогда, когда я и не подозревала. Он хотел меня порадовать.

С тех пор я больше никогда не пыталась уйти от Брата Матраса.

С тетушкой Поннари, первой женой Пол Пота, мы встретились лишь однажды, в городе Малай, в 1990 году. Она меня узнала, что странно, ведь мы не виделись больше пятнадцати лет, а она уже тогда никого не узнавала. Новая жена родила Пол Поту ребенка, но тетушка Поннари об этом не знала.

– Как поживает товарищ Сар? Он в безопасности? – спрашивала она. – Ты можешь меня к нему отвести? Отведи меня к нему. Прошу тебя.

Она не кричала, просто смотрела на меня с мольбой. Из ее глаз текли слезы.

– Прошу тебя, – повторила она.

Я не знала, как реагировать и выскочила как ошпаренная.

Пайлин – бурно развивающаяся столица драгоценных камней, над которой возвышается красивый, богато украшенный храм. Городок окружают плантации кофе и таро.

Рядом с новыми современными зданиями дома бывших революционных командиров, которые спустились сюда с гор и обещали больше не воевать с правительственной армией, выглядят как жилище бедных родственников из маленькой деревушки.

Первым предал Иенг Сари, свояк Пол Пота. В августе 1996 года он почувствовал, что дальнейшая борьба не имеет смысла, и пошел на сделку с новым премьером Хун Сеном, ставленником вьетнамцев и бывшим солдатом красных кхмеров. Примеру Сари последовали Кхиеу Сампхан и Нуон Чеа.

В окрестных лесах до сих пор можно наткнуться на огромные дикие поля перца чили – след тех времен, когда солдаты красных кхмеров по поручению своих командиров старались везде оставлять после себя съедобные растения.

До сих пор можно подорваться на наземной мине. В Пайлине живут десятки людей, потерявшие из-за них ноги. Хотя красные кхмеры сложили оружие двадцать лет назад, здесь до сих пор взрываются их мины.

В Пайлине живет много бывших солдат красных кхмеров – от простых рядовых до армейской верхушки. Я приглашаю двоих из них на обед в ресторан. Это бывшие командиры среднего звена, Сум и Санг. Я хочу узнать, чем они питались во времена Пол Пота.

Сум низенький и щуплый, ему за пятьдесят. В партизанском подполье его отряд надзирал за людьми, собиравшими драгоценные камни на нужды красных кхмеров. Отряд следил, чтобы они не продавали их на сторону. Сум так хорошо справлялся с драгоценными камнями, что его назначили ответственным за их экспорт.

Санг немного повыше; в армии он был командиром отряда, который несколько раз атаковал Баттамбанг – ближайший крупный город.

Оба сдались вместе с Сари.

– Я в жизни не питался лучше, чем тогда, – мечтательно вспоминает Сум.

Мы едим суп из угря с морковью, местной разновидностью капусты и неизвестными мне приправами.

– Взять, к примеру, угря. Мои люди ставили на него ловушки. Брали двух-трехметровый кусок бамбука, вкладывали внутрь приманку, затыкали отверстие так, чтобы угорь не смог выбраться. Да стоило мне захотеть, я б каждый день угря ел. А сегодня для меня это редкий деликатес. Большое спасибо за приглашение.

– Другие парни охотились в лесу на кабанов, – добавляет Санг. – А сегодня? В ресторане кусок кабанины стоит пятьдесят тысяч риелей, то есть двенадцать долларов. Суп из угря – я тоже благодарю вас за приглашение – тридцать тысяч. Я могу изредка позволить себе такое блюдо, если дела у меня идут хорошо, но питаться так каждый день я не в состоянии.

– Раз в году мы все шли к границе с Таиландом и Пол Пот и другие предводители устраивали нам учения, – вспоминает Сум. – Он повторял: каждый из вас, чтобы выжить, должен уметь готовить, охотиться и добывать себе еду. И действительно, у каждого из нас в рюкзаке был котелок, ложка и нож. Котелок можно было поставить на огонь; у нас любой мог приготовить что-нибудь на скорую руку.

– В этом заключался гений Пол Пота, – кивает Санг. – Он придумал, как укрепить Камбоджу, как снова сделать ее сильным государством. Но увы… Не получилось.

И Санг с Сумом громко рыгают – таков здесь обычай, так рыгали после еды Пол Пот и его товарищи. После чего оба берут по зубочистке и начинают ковырять в потемневших от курева зубах.

После измены ближайших соратников улыбчивый и ласковый Брат Матрас не перестал убивать.

Он едва волочил ноги, но еще велел расстреливать иностранцев, которые случайно перешли границу между Таиландом и подконтрольными красным кхмерам территориями. Потом он велел убить Сон Сена, одного из самых верных и самых преданных ему людей, которого все прочили в его преемники и которого Пол Пот подозревал в ведении тайных переговоров с правительством. Сон Сена убили вместе с женой – бывшей поварихой командиров – и детьми. Всего погибло тринадцать его близких родственников.

Убив Сон Сена, Пол Пот подписал смертный приговор самому себе.

Даже самые ярые его сторонники поняли, что рядом с ним никто не может чувствовать себя в безопасности.

Та Мок, один из последних высокопоставленных красных кхмеров, не перешедших на сторону правительства, не собирался ждать своей очереди. Он немедленно расстрелял трех человек из ближайшего окружения Пол Пота, а Сарыана, застрелившего Сон Сена, посадил в железную тигриную клетку и приказал спустить с вершины холма.

Сон Сен? Я не верю, что Пол Пот мог его убить. Он был одним из самых старых, самых преданных партизан. Для Пол Пота он значил больше, чем все остальные. Я была рядом с ним, когда он узнал о его смерти. Он побледнел и выронил стакан. Он его очень любил.

Это Та Мок убил Сон Сена и специально подстроил все так, чтобы свалить вину на Пол Пота. Пол Пот слишком доверял людям. А Та Мок наверняка был вьетнамским шпионом.

Вскоре после смерти Сон Сена и его семьи к нам пришел посланник Та Мока и сказал, что мы должны явиться в джунгли. Что состоится суд над предателем Пол Потом. Так и сказал, представляешь? Какой-то щенок, которого еще на свете не было, когда Пол Пот начал войну с врагами Камбоджи, теперь называл его предателем.

Йонг Мыан рядом с домашним алтарем, посвященным памяти ее мужа. Справа висит его мундир

Я не пошла на то собрание, и мой муж Пыть Тианг тоже не пошел. За это Та Мок мог нас расстрелять. Все его боялись. Однажды он приказал арестовать детей, которые по пути в школу забрались на дерево и срывали плоды папайи. Он назвал их изменниками, ведь дерево папайи общее, и только Организация решает, кому можно съесть папайю, а кому нельзя. Неважно, что таких деревьев там росло множество, а на земле под ними лежали и гнили упавшие плоды.

Говорят, такое в Камбодже происходило повсюду, когда Пол Пот был у власти. Не знаю, меня тогда не было в стране, но если что-то такое и происходило, то наверняка без его ведома. Брат Поук никогда бы не позволил судить детей, просто съевших папайю. Никогда. Я знала Пол Пота лучше, чем собственную мать и собственного отца.

Пол Пот не был убийцей.

Пол Пот был мечтателем.

Он мечтал о справедливом мире. О мире, в котором никто не голодает. Мире, в котором никто не зазнается и не мнит себя лучше других.

Пол Пот не смог бы отнять у людей еду. Если кто-то и отдал такой приказ, то точно не он.

Поэтому хоть я и знала, что Та Мок придет в ярость, я знала еще и то, как будет проходить это собрание. Я знала, что другие юнцы вроде того, что заявился к нам домой, будут спорить, кто предатель, а кто нет. Я знала, что буду плакать.

И не хотела в этом участвовать.

Хотя я сама могла окончить свои дни в тигриной клетке, я до самого конца оставалась на стороне ласкового Брата Матраса, которого мир знает под именем Пол Пот.

И остаюсь до сих пор.

Американец Нейт Тейер стал единственным западным журналистом, кому удалось пообщаться с Пол Потом незадолго до его смерти. Та Мок использовал бывшего вождя как козырь. Он был готов выдать его правительству взамен на более выгодные условия капитуляции; то, что Та Мок допустил к бывшему лидеру западного журналиста, якобы служило доказательством его доброй воли.

Тейер навестил Пол Пота в его бамбуковой хижине в джунглях. Много лет спустя я спросил его, запомнил ли он что-нибудь связанное с едой.

– У Пол Пота был маленький огород, где его жена и дочь выращивали овощи. Он ел продукты, контрабандой привезенные из Таиланда, – ответил Тейер. – Пил китайский чай с тайской солью. Их маленький грязный секрет заключался в том, что они любили тайскую и китайскую кухню гораздо больше кхмерской. Мне они устроили “банкет”: импортные чипсы Pringles в банке, гамбургеры из мяса буйвола, а еще теплый спрайт, кока-кола и поддельный виски Johnnie Walker Black.

Во время интервью Тейеру Пол Пот не сознался ни в одном из приписываемых ему преступлений.

Сегодня могилу диктатора, упразднившего деньги, накрывает тень огромного многоэтажного казино. Мой проводник Сыам вспоминает, что пару лет назад ему предлагали купить кости Пол Пота.

– Это был кусок руки, якобы настоящий, – тот тип хотел за него сто долларов. Годами недогоревшие кости Пол Пота валялись на его могиле. Никому они были не нужны, даже собакам. И только последние несколько лет я ни одной здесь не вижу.

Йонг Мыан:

Я там была дважды. Выглядит ужасно, словно его решили унизить и после смерти.

Его вторая жена, Миа Сом, приехала туда только один раз, в начале 2000-х. Сначала она пришла ко мне и спросила:

– Мыан, давай приготовим что-нибудь вместе для Брата Пол Пота?

Я улыбнулась:

– Конечно, приготовим.

Вдвоем мы приготовили ему его любимый обед: кисло-сладкий суп и жареную курицу.

Тогда я спросила Миа Сом, возможно ли, что он покончил с собой. Люди так говорили. Кое-кто. Якобы он знал, что Та Мок собирается его убить, поэтому принял большую дозу лекарства из имевшегося на базе, чтобы уже не проснуться. Но Миа Сом сказала, что нет. Это был сердечный приступ.

Мы привезли еду на место его сожжения. В Камбодже верят, что после смерти душа человека нуждается в пище для очередного перевоплощения. Я в это не верю. Но люди верят, значит, так надо. Его души там уже точно нет. Как говорят монахи, спустя столько лет она вошла в кого-то другого. Может быть, где-то на свете живет Пол Пот? Ему лет пятнадцать, а может, двадцать. Не знаю, где он, но уверена, что мы еще о нем услышим.

Сейчас я в основном отдыхаю. У меня есть кабельное телевидение, я люблю смотреть футбол и борьбу. Не знаю, почему, но по субботам всегда включаю телевизор. Мне нравится английская лига – “Челси Лондон”, “Арсенал”… Тогда я чувствую себя счастливой. Может, потому что смотрю на молодых, сильных, здоровых мужчин? Я всю свою жизнь провела с такими, партизаны-то были крепкие и мускулистые. Как взгляну на нынешних парней, так вздыхаю по тем. Сегодняшние мужчины напоминают цыплят из супермаркета – мускулов нет вообще.

Будь я помоложе, купила бы билет да полетела бы в Англию посмотреть на “Челси” или “Арсенал”. Но не получится. Приходится довольствоваться телевизором.

Так что я люблю футбол и еще рестлинг. Люблю смотреть, как борется Джон Сина. Среди футболистов мне нравится один с такой же ласковой улыбкой, как у Пол Пота. Как его зовут? Не помню. Покажи мне известных футболистов, и я тебе скажу. О, вот этот! Месси… Ты и сам видишь, что он точно так же улыбается.

У меня все есть. Когда мы спустились с гор сюда, в Анлонг Венг, у нас с мужем ничего не было. Мы купили участок и своими руками выкорчевывали деревья и ровняли землю. А потом вдвоем выращивали и собирали рис, хотя ни один из нас никогда не работал на земле. Сначала у нас был один буйвол, потом мы купили еще двух.

Витольд Шабловский с Йонг Мыан.

Наш дом стоит прямо у дороги, поэтому чтобы немного подзаработать, я покупала бензин, переливала его в бутылки из-под кока-колы и продавала.

Сегодня благодаря нашему труду мои дети – хозяева настоящей автозаправки.

Бывают и такие дни, когда я не включаю телевизор, а просто сижу и вспоминаю, какая у меня была жизнь, кого я повстречала, каким людям жала руку. Вспоминаю мужа. Друзей по партизанскому отряду.

Вспоминаю и Пол Пота.

Ты спрашиваешь, брат, могло ли все произойти иначе между нами. Я такого вопроса не понимаю. Лучше и быть не могло. Столько лет я каждый день смотрела, как он смеется; слушала, как он шутит; готовила ему. Это, правда, очень многое.

Ты спрашиваешь, любила ли я его.

После всего, что ты от меня услышал, ответь себе сам: разве можно было его не любить?

При работе над книгой, подобной той, какую вы только что прочитали, возникает множество проблем. Одна из основных – поиск достоверных источников информации. Разумеется, изданы биографии каждого из упомянутых диктаторов. Мы довольно много знаем о жизни и правлении Пол Пота благодаря трудам Филипа Шорта и Дэвида Портера Чэндлера. Существует обширная литература, посвященная Фиделю Кастро, в частности, заслуживает отдельного упоминания книга Теда Шульца Fidel: A Critical Portrait. Однако до сих пор нет столь же подробных исследований ни о Саддаме Хусейне, ни об Иди Амине, ни об Энвере Ходже.

Еще хуже дело обстоит с поварами. Историю Отонде Одеры можно найти в книге Хуана Морено Teufelsköche: an den heißesten Herden der Welt. О Йонг Мыан пишет Лоране Пик в процитированных выше воспоминаниях. Кроме того, о ней и Эрасмо Эрнандесе вышло несколько публикаций в прессе. На этом источники заканчиваются.

При этом рассказы поваров, записанные мной, не раз противоречили предыдущим версиям, известным мне из указанных источников, или же сильно отличались от них. Так было, к примеру, с Отонде Одерой, с которым примерно за десять лет до меня беседовал Хуан Морено (об их встрече Морено писал в еженедельном издании Der Spiegel, а также в вышеупомянутой книге). История жизни Одеры, рассказанная Морено, кое в чем отличается от истории, которую мне довелось услышать и записать самому.

Точно так же было с Йонг Мыан, которая настойчиво уходила от ответов на некоторые мои вопросы, попросту их игнорируя. В 2001 году камбоджийский журналист Тхет Самбат беседовал с ней о жене Пол Пота Кхиеу Поннари. Полученная им версия воспоминаний сильно отличается от того, что услышал от Йонг Мыан я в 2017 году. Еще иначе пишет о ней и ее семье Лоране Пик. Поскольку различия касаются ее семьи, я не стану подробно их перечислять. Заинтересованных отсылаю к превосходной книге Лоране Пик Beyond the Horizon. Five Years with the Khmer Rouge.

Эти различия не столь существенны, и их наверняка можно списать на возраст героев, однако ситуация повторялась настолько часто, что мне пришлось придерживаться какой-то стратегии. Тогда я решил, что человек имеет право рассказывать свою биографию так, как он ее помнит (или хочет помнить). Конечно, если я замечал расхождения, я о них спрашивал. Но если рассказчик считал, что правда такова, как он говорит сейчас, я верил ему.

Информацию я проверял по-разному. В первую очередь, естественно, с помощью литературы. Затем просил прочитать книгу тех, кто знал диктаторов лично или знал, как функционировал их двор. И, наконец, консультировался со специалистами по каждой из стран. Список экспертов приводится в конце книги.

Я потратил много времени на проверку описанных в книге событий и сцен, однако многое (например, личные беседы поваров с диктаторами) подтвердить некому. Нам придется довериться поварам, как мы доверяем им, когда они для нас готовят. Да, собственно, почему бы и не запомнить их так, как им того хочется.