Спала я крепкими сном и видела реку, покрытую льдом. Она была такой чистой, что пузыри и даже течение внизу были видны. Лёд не белёсый, а прозрачный, словно оконное стекло. Мне снилось, как я катаюсь на коньках и удивляюсь, что лезвия не оставляют царапин. И я даже боялась всё испортить, словно это чья-то драгоценность.

Проснулась рано. За окном ещё темень. Только фонари горят. Я надела тёмные брюки, накинула на топ кофейный кардиган с пуговицами. Собрала спортивную сумку с необходимыми вещами, в другую руку взяла свою зелёную дублёнку и вышла из дома. Куда я направлялась? На север страны, к самой границе. Толком не знаю зачем. Но по дороге успела обвинить себя за трусость, а после быть собственным защитником.

Долго я себя корила. Бывает, когда едешь уже не первый час, то о чем-то задумываешься. Прошёл день. Наступил новый вечер. Как всегда быстро стемнело. Только и смотрела вперёд, на красные фары автомобиля, которые гипнотизировали, да на пунктирную белую линию, наматывающуюся на колесо. Свет встречных машин переодически ослеплял. Я вглядывалась в зимнюю пустоту, которая царила с обеих сторон от дороги. Бесконечные заснеженные поля. Затемнённые. Силуэты деревьев где-то совсем вдали. Они стояли торчком из-под снега с когтистыми ветвями.

Музыку я давно уже выключила. Зачем мне она? Шла по сотому кругу. Нервы только бередила. Заставляла мысли в голове метаться всё сильнее и сильнее. И осталась лишь тишина. Шум мотора и дороги. Снежинки, ударяясь об лобовое стекло, снова взлетали вверх.

«Это всё отговорки. Ты спряталась за беременностью. Боишься смерти. Не за ребёнка, а за собственную жизнь. Нет, это не так. Я не хочу стать жертвой каких-то идиотов. Быть может, мне страшно умереть от насилия? Я сама уже не знаю. Злюсь, что бегу, но ведь это от безысходности, а потому ещё больше гневаюсь. Они вогнали нас в такое положение. Да, не было бы ребёнка, умерла завтра. И ничего страшного. И все равно всё бессмысленно. Сплошной бой с ветром».

Как только я сказала это себе, бескрайние снежные поля сменились хвойным коридором. Стало так темно. Большие ели на носочках тянулись к небу, плотно прижавшись друг к другу. На своих широких лапах они держали пригоршни снега, а метель всё усиливалась. Снежинок становилось всё больше. Белый рой стал закрывать полностью лобовое стекло. Я чудом заметила, что-то впереди и вдавила в тормоза. Колёса заскользили по заиндевевшей дороге, и я слегка стукнулась в перевёрнутую фуру. Машина, такое ощущение, что отпружинила от неё.

Выйдя наружу, я увидела, что передо мной не один грузовик. Впереди ещё три, лежавшие на боку. На дорогу выпало всё содержимое. Овощи. Фрукты. И люди. Они валялись на пути. Некоторые вылезали сами и помогали другим. Я сразу поняла, что все они беглецы. Те, кто пытаются найти спасение. И я знала, что здесь произошло. Я не стала никому помогать. Моя помощь заключалась в другом. Метель, которая так резко началась, не прекратилась бы просто так.

Я села в машину, съехала с дороги вниз на землю и поехала дальше. Впереди меня ждал Борей. Бог северного ветра. Но когда я перед ним предстала, он показался мне уже нечто большим. В нынешней ситуации он виделся мне ветром перемен. Он вроде бы походил на крупного широкого мужчину, но тело его состояло из веющего снега. Он казался тяжёлым и в то же время очень легким. Я отчетливо видела его розовые надутые щеки и губы, свернутые в трубочку. Он стоял и беспрестанно дул в мою сторону. Чем ближе я к нему подходила, тем сильнее он задувал, и было не подобраться. Я держалась за борты своей дубленки и пыталась её сильнее запахнуть, продвигаясь к нему боком. Я не хотела отступать и считала его решение несправедливым. Человек имеет право на побег. Он может победить, проиграть или вовсе убежать. Наконец я оказалась уже так близко, что замахнулась на него. Кто сказал, что с богом нельзя драться? Я попала ему кулаком по лицу. Моя рука прошла насквозь, и метель перестала. Его голова собралась обратно, и тогда он поднял руку. Каждый его удар тоже проходил через меня, но при этом продувал тело. А мои выпады его не интересовали. Мы долго боролись, и я никак не могла задеть ветер своими руками.

Всё закончилось быстро. Я согнулась от боли по всему телу. Он продолжил дуть. Меня отбрасывало назад. Я теряла сознание. Глаза закрывались. Тело становилось невесомым. Единственное, что я помню, как передо мной оказался Эрот — мой родной брат. Он был богом любви. На вид он очень молод. Эрот шёл босиком по холодному ледяному асфальту, в чёрных брюках и белой футболке. У бедра у него свисал золотистый небольшой клинок. Он двигался к Борею, оперевшись кистью об рукоять. Я заметила, что дорога растаяла и запрудилась лужами под его ногами. По бокам из под снега стала выбиваться трава и одуванчики. А иголки на елях скинули с себя иней.

Подойдя к Борею, Эрот одним взмахом вытащил клинок из ножен и изгнал бога ветра.

Брат подбежал ко мне, взял на руки и посадил в машину, а сам сел за руль. Он привёз меня в деревню, что была поблизости.

Я очнулась уже на кровати в неизвестном доме, а он сидел на краю и держал мою руку. Я заметила его улыбку, а ещё его тёплый братский взгляд.

— Что, детка, уже знаешь, что я хочу выбрать. Да, я решила отказаться. Не жалей меня.

— Я всегда буду пережевать за свою сестренку. — сказал он мне, умиленно улыбаясь. — На самом деле ты уже сделала свой выбор. Встала на один из двух своих путей.

— Я выживу?

Он пожал плечами.

— Ты полюбишь, а это куда важнее.

Он наклонился ко мне и обнял. У меня было продуто все тело, но тут я почувствовала, как всё внутри согрелось, и я уснула.

Перед уходом Эрот постарался снять с меня боль, но тело оставалось мраморным. Тяжёлым. Я была прикована к кровати. Лежала на спине и даже не хотела находить силы перевернуться на бок.

Я лежала в мансарде. Деревянный потолок под откос шёл к окну. За стеклом бушевала метель. Я знала, что Борей где-то рядом и ищет меня. Он точно не простил мне нашу ночную драку.

Где я была, не знала до сих пор. Чей это дом? Брат сказал, что жильцы недавно убежали из страны и навряд ли вернутся. Мне очень нравилась эта комната. Все было из дерева: стены, пол, потолок, моя новая кровать.

За тяжёлой красной шторой я не могла разглядеть утро. Спать становилось неудобно. На мне осталась вчерашняя одежда, а тяжелое белое одеяло придавливало меня к кровати. Я начинала потеть. Пришлось найти в себе силы встать, но при каждом движении боль простреливала тело в каждой точке туловища.

Сев на край кровати, увидела рядом валяющуюся дублёнку. Я сняла с себя кардиган. Упав обратно на постель, стянула с себя брюки. Оставшись в темных колготках и топе, я согбенно доковыляла до сумки на полу и достала свою домашнюю короткую юбку. В ней я иногда ходила дома.

Мне захотелось подойти к окну и краем глаза найти Борея. Я отодвинула штору, а за ней висела тюль. Через неё я уже видела масштаб деревни, в которой оказалась. Дома уходили далеко в разные стороны, над ними встал яркий диск солнца. Из множества труб валом валил дым и затоплял всё пространство. Снег на покатых крышах аккуратно и утрамбовано лежал. Я увидела замёрзшую реку. Она пролегала близка ко мне и напоминала ту, что была во сне. Вокруг громоздились горы, их занесло снегом. Они стояли, словно огромные сугробы, в которые воткнуты сосны.

Внизу я увидела свою машину, хотя я смутно помню, как сюда ехала. А вот и он. Борей. Он бегал между рядами домов. Веющая метель так и блестела на солнце. Он заглядывал в окна. Дул в щели. Искал меня.

И тут показался маленький мальчуган. В своём комбинезоне он быстро семенил ногами от одного дома к другому. Перед тем, как бежать, я заметила, что он оглядывался на Борея, видел, что тот не смотрит на него, и прошмыгивал дальше. Двигался он в мою сторону, а потом и вовсе исчез. Через пару минут в мою дверь стали стучать. Беспрерывно. Я пошла вниз. Лестница из тёмного дерева вела в уютную гостиную с камином, а с двух сторон были расставлены диваны. По среди комнаты стоял большой круглый стол.

Пока я спустилась, стучать перестали. Стоило мне отойти от двери, как снова начали. Я посмотрела в глазок, но никого не было. Приоткрыла чуть-чуть дверь, снова никого. Но вдруг снизу показалось лицо. Оно завороженно смотрело на меня. Это тот самый мелкий мальчуган, который перебегал улицу. Время не позволяло его расспрашивать на пороге, поэтому я взяла его за капюшон и затащила в дом, пока Борей нас не увидел.

Заперев дверь, я обернулась и снова посмотрела на него. Маленький мальчишка в синем комбинезоне. Шапка вся в снегу и падала на большие чёрные глаза, которые, как бусины, смотрели на меня. Красные пухлые щеки. Маленький детский носик. Он улыбался и на уголках губ появлялись ямочки. Он по-доброму смотрел на меня и молчал, словно глядел на большую картину в галерее.

— Чего тебе, детка? — спросила я у него немного раздраженно, потому что мелкий сопляк мне был совсем сейчас не нужен.

— Зд-здравствуйте. — сказал он.

Я сначала подумала, что он сильно замёрз. Он протянул мне конверт с письмом, который он держал в шерстяных варежках. К ним прилипли комочки снега.

— Что ты мне протягиваешь? — он молчал. — Ну что?

Я взяла письмо. Он всё продолжал на меня смотреть уже с раскрытым ртом. Поднял на меня голову, и шапка уже совсем упала на глаза.

Раскрыв конверт, я вытащила письмо:

«Дорогая Тина, я узнала, что Эрот поселил тебе в деревне у реки Танаис. Пришло время, когда я должна быть со своим супругом. В деревне живет мой маленький сын. Его зовут Рэйнек. Ему всего пять лет. Я буду очень признательна, если ты присмотришь за ним этой зимой. Он очень милый мальчик, тебе понравится. По возвращению можешь просить у меня, что тебе угодно. С любовью, твоя Персефона».

Когда я увидела, что это письмо от Персефоны, то удивленно посмотрела перед собой, но мальчуган уже куда-то пропал, зато ровно в этот момент у камина разбилась ваза. Он испуганно посмотрел на меня. Ботинки он не снял, так и прошёлся ими по ковру, оставляя мокрые следы.

— Куда ты пошёл? — раздраженно крикнула я, подошла к нему, снова взяла за капюшон и повела обратно к двери.

— Это не я. — прорычал он.

— Конечно не ты, это я. А у тебя случайно нет родственников поблизости. У тебя их должно быть много.

— Ты т-тоже род-дствница.

— А вот и нет.

— А вот и д-да. Мама и пап-па сказали мне у ть-тебя пожить. — потом он снова посмотрел на меня, как раньше. — Можно? Н-наши семьи вместе живут в п-подземном ц-ц-царстве.

Я тяжело вздохнула.

— Ладно, твоим родителям я отказать не могу. Надо было же на мою голову…

— Сестренка! — вдруг повеселел он, обнял меня за бёдра и прижался.

Я отцепила его обратно, и он стал раздеваться. Из шапки у него вывалились кудри. Чёрные кольца.

— Ты за ними свои рожки прячешь, что ли?

— А? — вопросительно он посмотрел на меня.

— Да ничего.

Я пошла собирать осколки, а он побежал на диван, что рядом, и включил телевизор. Только и были слышны его болоневые штаны, которые терлись друг об друга. Он сидел, бил ногами об низ кресла и смотрел на меня.

— Что? — повернулась я и спросила.

— Что б-будем де-делать?

— Лично я буду спать, а ты, если будешь мне мешать, пойдёшь к своей бабушке в поле.

— К баб-бушке?

— Ох, детка, ты ещё многого не знаешь. Не завидую я тебе. — я собрала осколки и бросила их в мусорку.

— А ты мне не се-сестра?

— Нет, даже не надейся. Не сестра, не мамочка, не тётенька. И я тебя не няня. И тем более не папочка.

— Мой п-папа Аид.

— Да я знаю, я бы тоже тогда заикалась.

— А?

— Да ничего.

— Я есть хочу.

Мне казалось, что он меня специально не отпускал. Стоило мне пойти к кухонным столам, как он вскочил с кресла и последовал за мной. Только и был слышен шорох штанов. В шкафчике я нашла нераскрытую коробку хлопьев. Я протянула ему её.

— А мо-молоко.

— Без молока. Пока так, детка. Потерпи немного.

Он побежал обратно на диван. Включил громкость в телевизоре на максимум. Вскрыл коробку. Когда открывал пакет, часть хлопьев рассыпалась на пол. Так что пришлось ещё подметать.

— Здесь тебе не царство твоего отца, роль маленького бесёнка выполнять необязательно. И можно сделать телевизор потише? — не знаю почему, но я была очень раздражена.

Он молча подчинился. Зря я на него кричала. С виду он был очень милый, просто я устала, и тело болело так, что нагибаться больно.

Вскоре я пошла спать. Но внизу стоял такой шум, что я не отдохнула. То телевизор вернулся на прежнюю громкость, то он где-то нашёл мяч и стал долбить им об стену. Потом он начал громко хохотать. После прыгать по ступенькам лестницы и заглядывать ко мне, проверять — проснулась я или нет. Я делала вид, что сплю.

Борей всё искал меня и дул в дома. А затем и вовсе произошёл грохот, от которого я вскочила. Было слышно, как входная дверь с размаху открылась и ударилась об стену. Я спрыгнула с кровати и выбежала из своей спальни. По всей гостиной, под потолком, летали Борей и хохочущий мальчишка на его спине. Наконец он его скинул со спины. Рэйнек упал и крикнул от боли. Я испугалась за него и побежала. Не успела я к нему подойти, как Борей преградил мне путь и стал дуть на меня. Я попробовала его снова ударить, но он свалил меня одним махом.

Рэйнек это увидел и накинулся на него. Он стал драться с ветром. В доме резко вырубило свет. Через полумрак я видела, как они дерутся. Мне показалось, что удары мальчишки не проходят насквозь. Рэйнек схватил его за руки, и они начали валить друг друга на землю. Они оба упали. Борей поднялся и убежал из дома. Свет снова включался, а на полу лежал маленький мальчик. Рэйнек неистово смеялся, а потом закашлял.

Его так же продуло, как и меня. Я подняла его наверх, в свою спальню. Стала искать внизу, чем его лечить. Оказалось, что у дома есть подвал с холодильником, там и была вся еда. Я быстро сварила ему суп и заварила чай с мёдом и лимоном. Поднялась наверх с тарелкой. Он уже не спал.

— Это я тебя разбудила, детка?

— Н-нет, я сам. — сказал он и настороженно посмотрел на суп.

— Я тут тебе приготовила. Извини, что целый день голодом морила. Обещаю, что с завтрашнего дня буду тебя нормально кормить. И извини, что кричала, я просто была не в себе. — он ничего не ответил мне, по-моему он был немного обижен. — На… — протянула я ему ложку с бульоном.

— Не ххочу. — сказал он и прикрыл себе рот одеялом

— Надо поесть. — сказала я и стала одергивать простынь.

— Я не лю-люблю ссуп. — брыкался Рэйнек.

— Знаешь что, не выкобенивайся мне тут, я его для тебя готовила, как будто я люблю.

— Ты ссама ска-а-зала, что т-ты мне не…

— Я передумала, и пока ты живешь со мной, ты будешь слушаться меня, понял? Или я твоим родителям расскажу, особенно отцу. — он изменился в лице, съел ложку и нарочно поморщился.

— П-подуй.

— Волшебное слово забыл.

Он опять посмотрел на меня смиряющим взглядом.

— П-пожалуйста.

— Вот, видишь, я даже на бесёнка найду управу. — сказала я и ехидно улыбнулась. Я зачерпнула ещё ложку, подула и протянула ему. — Зачем ты полез драться, ты в курсе, что нам запрещено поднимать руку на богов.

— Он т-тебя ударил.

— Я первая начала.

— Мне вс-всё равно.

— И ведь просила ничего не ломать, но ты все разворотил. — улыбнулась я ему, давая понять, что шучу, уж больно он все за чистую монету принимал. — Спасибо, что заступился, мне было очень приятно.

— А как тебя зззовут?

— Ах да, детка, прости, я Тина.

— Т-тина?

— Да.

— Тинка. — произнёс он, потому что, видимо, так было легче.

— Ну да, можешь так. А твоё я знаю. Твоя мама в письме написала. Рэйнек.

— Д-да, это п-полное имя. Мама меня зззовет Рэн.

— Хорошо, значит, Рэн.

— Тинка, т-ты очень красивая.

— Спасибо. — сказала я ему, и он смущенно улыбнулся.

— П-почему т-ты мне не сестра?

— Ну я могу ей быть. Почему нет? Мы так и так друг другу какие-то родственники. Можешь меня считать сестрой. Ну тогда ты тем более должен слушаться меня, сам напросился.

— Ладно.

— Ты своих родителей часто видишь?

Он сначала помотал головой.

— П-папа много работает, маму чаще. А ты?

— Ну я свою мать могу хоть каждую ночь лицезреть… Рэн, Персефона написала, что это река Танаис.

— Д-да. П-поэтому я ззздесь и живу.

— Она правда может привести в царство твоего отца? — Рэн кивнул головой. — А как?

— На к-коньках. — я подумала, что он пошутил, но он был серьёзен. — А мы п-пойдём с тоб-б-бой на восстание.

— Нет, конечно. Тебе нельзя. Я запрещаю. Твоя мама просила присматривать за тобой, а не на бойню кидать. Ты ещё маленький. Куда тебе?

— Я не м-маленький. А т-ты пойдёшь?

— Нет, не пойду. Я не могу.

— П-почему?

— Я жду ребёнка. — он удивленно посмотрел на меня, будто я не могу быть беременной. — Ну и на самом деле я не такая смелая для этого.

— Я п-пойду вместо тебя.

Я сразу нежно улыбнулась его словам.

— Спасибо, конечно, но нет. Тема закрыта.

— Если я б-бога п-победил, то и человека п-побежу.

— Побежишь-побежишь. — улыбнулась я ему. — Зачем тебе это?

— Я юнец. Я д-должен ззащитить слабых. Это мой д-долг.

Я изумлённо на него смотрела. Этот милый мальчик был взращён настоящим юнцом.

— Кто тебя этому научил?

— Мой отец.

— Что ж, ладно, можешь оставаться в мой постеле. Будешь спать со мной.

Я расстегнула халат и осталась в ночнушке. Рэн заметно засмущался и спрятался под одеялом. Я выключила свет и легла в кровать.

— Р-расскажи мне что-нибудь.

— Что?

— Ну что-нибудь. — заныл он.

Я и не подумала, что ему ещё и сказки надо рассказывать.

— А ты знаешь, что твои родители назвали тебя в честь человека из моей семьи. Он тоже был юным. Рэйнек, правнук моей матери — Никты.

— Нет. — сказал он.

Я даже в темноте видела эти чёрные бусины, смотрящие на меня.

— Да ладно, детка, тебе не рассказали легенду о Рэйнеке. Ну что ж, слушай тогда. Жил, да был Рэйнек по прозвищу лис. Его отец был юнцом и писателем, а мать из обычных людей. Когда Рэйнек ещё был совсем мал, его отец умер. Он хотел стать великим писателем, но его произведения так и не находили отклик. В своём последнем разговоре с сыном он взял с него обещание, что тот непременно станет великим. Рэйнек унаследовал юность своего отца, а про свой с ним разговор впоследствии забыл. Однажды в школе им показывали животных. Среди них была клетка, накрытая тентом, она всё время с грохотом тряслась. Когда дети поинтересовались, кто там находится, взрослые продемонстрировали, и в ней оказался маленький чёрный лис. Все дети почему-то засмеялись при виде этого лисёнка, а вот Рэйнеку стало его очень жалко, и он забрал себе его дух. Никто из богов этого не заметил. Пришло время, и Рэйнек вырос, тогда боги решили заключить с ним сделку. Они спустились к нему и сказали, что если он опубликует тексты отца, они сделают так, чтобы Рэйнек прославился и стал великим, но когда это произойдёт, они отберут его юность. Рэйнек, не долго думая, пожал богам руки и согласился. Через пару дней Рэйнек узнал, что его хотят ложно осудить, он сразу догадался, что это путь богов, а потому собрал свои вещи, рукописи отца и скрылся на краю страны. По дороге он попал в серьезную аварию. Рэйнек столкнулся с машиной, в которой сидела беременная девушка. Её звали Селина. С ней ничего не случилось, но она потеряла ребёнка. Когда Рэйнек об этом узнал, он стал ухаживать за ней. Сначала Селина его ненавидела, а потом полюбила. Через три года она родила ему дочь. За это время Рэйнек опубликовал все тексты отца под псевдонимом, и они получили всемирную славу. Он не показывал своего лица из-за розыска, и все люди гадали, что это за таинственный человек. Чувствуя, что боги скоро придут за его юностью, он оставил свою жену и ребёнка и поехал в столицу, в издательство, где он назвал настоящего автора и показал фотографию своего отца. В городе он пробыл несколько дней. За это время его отца нарекли великим, а боги от этого очень разозлились. Когда Рэйнек шёл обратно домой, на него напали мойры, он оказался во мраке, а когда всё рассеялось, они не увидели Рэйнека, вместо него на земле лежал старый чёрный лис. Рэйнека и его семью больше никто не видел.

— Ну т-тогда он не с-стал великим.

— Почему, он им стал, он видел своё величие в семье. Он одурачил богов, и сделал великим своего отца, а не себя.

— Я т-тоже бу-буду великим.

— Будешь. — сказала я и машинально потянулась и поцеловала его в лоб.

Мы легли спать. Через какое-то время я почувствовала, что он прижался ко мне спиной. Я отодвинулась, но он ещё раз прильнул.

Я отдыхала в своей постели. Скрипнула тихонько дверь. Я думала, что Рэн крадётся, боясь меня разбудить, но пришел Михаил, хотя я уже знала, что это не его настоящее имя, но мне так было проще. Он кротко кивнул мне головой и, поджав губы, сел ко мне спиной. На край кровати. В руках он мял свою кепку.

— Спасибо, что пришёл навестить. — сказала я ему.

— Мне… в общем, мне очень жаль, что произошло… ну, с ребёнком. — говорил он, оборачиваясь на меня.

— Даже не знаю, что сказать. Спасибо, наверное.

— Там твой сын тебе чай делает, он сейчас, наверное, поднимется, я так-то ненадолго.

— Он мне не сын. Ну как? Я его очень люблю. Порой мне кажется, что из-за него я сильнее. Но я не его настоящая мать.

Он снова обернулся и посмотрел на меня.

— Да, я знаю. Но это неважно. Ты ведь его любишь.

У нас затянулась пауза.

— Скажи, ты ведь знал, что у меня произойдёт…

— Ну… как сказать, нет, не знал, конечно…

— Но…

— Но… я просто… это не мое дело, понимаешь? Мы живем в разных мирах.

— Нет, мы живем в одном и том же.

— Скажу сразу, ты очень хорошая девушка, Тин, но у тебя есть твои боги. Твои родители. И это мрачные существа. Они всё темное в нашем мире.

— Кто ты?

— Всего лишь сын человеческий. Не такой, как ты.

— И как тебя зовут?

— Ну… зачем спрашивать, если знаешь? Думаю, мое имя всем известно.

— Да, это верно.

— Послушай, я… мне кажется, ты сделала правильный выбор. — сказал он, и я внимательно посмотрела на него. — Во всяком случае, это честный путь… а это многое уже.

— Я в этом сомневаюсь. Моя мать показала мне два исхода моего выбора. В одном из них я воспитываю своего ребёнка, а в другом — умираю. Ребёнка нет, теперь мне известно, что меня ждёт.

— Ты не можешь так говорить.

— Верно, самое страшное, что будет с Рэном.

— Если ты хочешь знать мое мнение… в общем, ещё ничего не потеряно. И тебе необязательно умирать. Ты можешь воспитывать Рэна.

— Такого не было в видении.

— И ты говоришь это мне?

Мы внимательно посмотрели друг на друга, и в комнату вошёл Рэн. Он нёс чашку чая. Михаил взял её у него из рук и положил на прикроватную тумбочку.

— Ладно, поправляйся, Тин. Я пошёл.

— Спасибо.

Он ушёл и оставил меня и Рэна наедине.

— Детка, я бы спустилась сама.

— Я решил сам п-поднять.

Он взял чашку. Рэн захотел, чтобы я пила из его рук.

— Я сама, детка.

Но он нахмурился и продолжал. Я стала пить. Чай оказался очень сладким. Потом я все же забрала чашку себе. Он с любовью смотрел на меня.

— Что, я все ещё красива, как и раньше? — улыбнулась я ему.

— Д-да, ты самая крас-сивая

— Даже после царства Аида?

— Я б-буду ухаживать за т-тобой, как Рэйнек.

— Нет, это неправильно. Это я должна за тобой ухаживать.

Он приблизился ко мне и обнял.

— Не п-пропадай.

Так мы лежали долго. Вдруг мы с ним оба дёрнулись. Внизу раздался грохот. Нашу входную дверь выбили. Послышались крики мужчин. По дощатой лестнице затопали ноги в тяжёлых сапогах. Мы вперили свои взгляды в дверь. И вот и она с размахом открылась и ударилась об стену. В комнату забежали четверо полицейских с автоматами, в бронежилетах, в полном обмундировании. Лицо было скрыто балаклавой и чёрным шлемом. Я увидела только их испуганные глаза. Они явно выдавали их душу, которая действовала врозь с телом.

Они скинули Рэна с кровати, взяли его на руки и потащили вниз. Меня схватили за волосы и тоже поволокли. Они ничего не объясняли, стали спускать с лестницы. Я не могла нормально наступить и все время падала на неё.

Мы оба были неодеты. Рэн в пижаме, а я в спортивных штанах и футболке. Нас вывели на улицу. Холод сразу обдал всё тело. Рэн кричал и брыкался. Я же рыскала глазам по округе и увидела, что вся деревня в плену. Это были полицейские, которые гнались за беженцами. Теперь они прорвали оборону и пришли за нами. Я понимала, куда меня ведут. Уже недалеко показался чёрный дом. Я была сообщницей, которая помогала беглецам.

Нас обоих привели в дом Михаила. Раненых уже заковали в наручники. Мишу прижали к полу и пытались заложить ему назад руки. Рэна держали за шкирку в стороне. Меня положили на пол. Они все кричали и задавали вопросы одновременно. Я ничего не могла разобрать.

— Кто ещё тебе помогал? Она помогала? — кричали Мише.

— Ты помогала ему? — задали вопрос мне.

— Кто ещё в сговоре?

— Она не причём, я просто вытащил из них пули! — ответил им Михаил.

— Кто ещё с тобой был?

— Да мы ничего не сделали! Ничего незаконного!

На этот ответ они разозлись и стали его бить тем, что было, кто дубинкой, кто ногой, кто прикладом. Я вырвалась из лап одного и просто бросилась в толпу, чтобы сбить их с ног. У меня это получилось. Мы все оказались на полу. Другие нас стали разнимать.

Когда меня подняли, наставили на меня дуло. Миша, словно широкий медведь, всех раскинул в разные стороны.

— Нет! — крикнул он, и закрыл меня собою.

Наручники у всех на глазах открылись и упали с его кистей на пол. Он расправил руки. Они нажали на спуск. Осечка. Ещё раз и снова осечка. Они хотели нас расстрелять, но у них это не получалось. Было ощущение, что это из-за Миши. Направь оружие в другую сторону, и оно тут же выстрелит. К нам подошли и толкнули в разные углы. Как только Мишу откинули, прозвучал выстрел, пуля угодила в стену. Раздался звук дрожащего дерева. Полицейский направил ружьё на раненых, и Миша снова подбежал и закрыл всех своим телом. Спуск. Осечка. Но тут мы услышали стон.

В углу лежал Рэн. Полицейские испуганными глазами озирались друг на друга. Только и видно было, что их взгляды. Мы с Мишей подбежали к нему. Я боялась его трогать. Он весь скрутился на полу.

— Рэн, детка, что с тобой?

Он мне ничего не отвечал, лишь как можно сильнее сжал глаза и всхлипывал. Я тронула его, но он закричал.

— Тин, он умирает. — произнёс Миша. — Они в живот попали.

Я не понимала, что мне делать. Я легла на пол, прижалась грудью к полу, и обвела его руками. Мне почему-то казалось, что это хоть как-то поможет. Прильнула губами к его горячему лицу. Он мне ничего не говорил, только плакал.

— Миш, что с ним? Миш? — я взглянула на него, а он закрыл глаза руками и потупил голову.

Я посмотрела в окно. Для меня закружилась луна. Туман начал сгущаться. Дверь медленно открылась, и вошёл мой брат — Танатос. Лампочка на потолке замигала. Полицейские резко обернулись и никого не увидели. Но зато они заметили мой взгляд. Я медленно стала подходить к ним.

— Тин, не надо, остановись! — крикнул мне Миша.

Я и Танатос подходили все ближе.

— Что происходит? — крикнул один из полицейских. — Назад!

Но я не слышала их.

— Тин, стой! — крикнул Миша.

— Назад! — направил на меня автомат полицейский.

Вдруг раздался вопль одного из них. Танатос напал. В комнате наступил мрак. Прозвучали выстрелы. Искры царапали мглу. Я присела на корточки и закрыла голову руками. Когда темнота рассеялась, на полу лежали мертвые полицейские. Они продолжали умирать по всей деревне. Их смерть сопровождалась беспорядочной стрельбой. Мы встали и обернулись все друг на друга. Я посмотрела на Мишу. Он был цел. Раненные тоже.

Я вернулась к Рэну и взяла его на руки, стала его качать, будто убаюкивать. Слёзы сами стали наворачиваться. Мне казалось это невозможным. Из всего, что произошло в последние дни, именно это считалось нереальным. «Он не может умереть». Так я говорила себе. И врала себе. Я видела, как он смотрит на меня. Пытается через дрожащие веки, которые уже закрывались.

Я побежала вместе с ним к Танаису. Миша последовал за мной. Наступила такая тишина, что был слышан только скрип снега. Мы встали на лёд. Я была всё это время босиком, но даже не замечала. Я села и обняла его. Ждала помощи, но она все не приходила.

— Тина, отпускай его. — услышала я голос Миши.

— Что? — обернулась я.

— Отпусти его. — сказал он и показал мне глазам на лёд.

Внизу, в глубине, стояла Персефона и смотрела на нас, запрокинув голову.

Я снова взглянула на Рэна. Он одной рукой держал мою футболку. Тянул к себе и засыпал. Я прижала его к губам. Поцеловала большой лоб. Пухлые щеки. Вдела свои пальцы в его кудри. Уткнулась носом в его грудь и рыдала.

Миша взял мою руку и пытался вполсилы отцепить. Я была словно закупорена. Мне казалось, что пропали все звуки. Вокруг всё двигалось. Летел снег по сугробу. Елозили ветви елей. Но ничего не издавало звук. Я даже перестала слышать свой плач. Я оказалась в вакууме.

Миша расцепил мои руки. Но мы с Рэном все ещё смотрели друг на друга. Мне захотелось ещё раз взять его, но он ушёл под лёд к Персефоне. И они исчезли. Я осталась в объятиях с Мишей. Мне хотелось, чтобы он и меня отпустил. Я была с ним так мало дней, но роднее и милее не было никого. Желание ласки к Рэну, которая не унималась, стала превращаться в поедающую боль.

На следующий день я пришла к Танаису. Взяла с собой наушники, включила музыку и ходила туда-сюда по льду. Меня это успокаивало. Мне казалось, что я таким образом ближе к Рэну. Вокруг тишина, заснеженные ели. Туман. Мне нравилось бродить и ни о чем не думать. Когда я сидела дома, то не знала, что ожидать от жизни. В голове всплывали воспоминания о Рэне. Какие-то наши совместные минуты. Стоило закрыть глаза, и он рядом. Снова протягивает мне письмо от мамы и заворожённо смотрит, открыв рот. Так и хотелось снова его взять на руки и поцеловать.

Я не знала, что меня ждёт. Хотя, конечно же, уже понимала. Мой ребёнок умер. То будущее, где я его успокаивала, кануло. Куда? Хотела бы я знать. Хотела бы я выпытать это у кого-то. Но теперь для меня стало ясно только одно. Я пойду на восстание. Я перестала бояться смерти. Я хотела лишь только унести за собой как можно больше. Схватить братской мертвой хваткой и вместе утонуть в Стиксе. Меня переполняла такая ненависть, что только музыка могла меня уравновесить. Я ходила по льду и представляла, как буду разрушать. Ничто и никто не могли меня уже остановить. Я не помнила саму себя.

Я смотрела на стены заснеженных гор. На леса, что заселяли их. На туман, что затоплял их. Всё придавало мне сил и стойкости. Я понимала, что и сама становлюсь скалой, которую теперь ни один ветер не сломит. Я всем сердцем ждала возмездия. И эти прогулки по льду только успокаивали меня. Не давали сгореть раньше времени.

Я села на корточки и пригляделась в своё лицо в отражении. Теперь оно мне нравилось куда больше, чем раньше. Мои лисьи глаза казались мне еще выразительнее. Цвет глаз и их оттенок насыщенней. Лоб уже не такой огромной. Скулы чётче и заостреннее. Веснушки на носу не так раздражали.

Сзади я услышала, как кто-то подкрадывается. Я обернулась и увидела перед собой Михаила. Он стоял, нахмурившись, смотрел на меня. Он что-то мне сказал, я сняла наушники.

Он повторил.

— Мы это… мы можем поговорить?

— Говори, вот я. — незаинтересованно промямлила я.

— Я могу тебя попросить не делать то, что ты задумала?

— Слишком поздно. Я всё решила. Все идёт своим чередом, да у меня и выбора нет.

— Нет! — запротестовала он всем своим видом, качая головой. — Выбор есть! Ты… ты можешь… ты можешь не убивать.

— Да? — воскликнула я. — А они могут не убивать, а? Они могут не стрелять в детей, женщин, стариков? Может, просто улыбнёмся им. Обнимем. Простим все. Или мы будем вести себя, как подобает? А именно — сражаться!

— Сражаться? Что ты об этом знаешь? Сражаются воины, а ты идёшь убивать!

— Мне плевать! Я отомщу.

Он подошёл ко мне и взял за плечи.

— Тин, не делай этого, ты погибнешь. Они убьют тебя.

— Да, убьют. Я знаю. — я усмехнулась. — Наверное, это называют мужеством.

— Не смешно.

— Почему тебе не все равно. Я не твой человек. Я принадлежу другим богам. Я вообще думала, что тебя уже не существует.

— Да, ты не мой человек. В тебе есть много общего с твоими братьями и сёстрами. Тот же мрак, тьма, игры с судьбой, возмездие, страшные сны, смерть, но я знаю, что среди твоих родных есть любовь и свет. Я прошу тебя, найди в себе эти качества.

— Я их уже нашла. Здесь, в Танаисе. Нашла их в своём Рэне. И теперь я хочу отомстить. И ты не сможешь меня убедить. Для таких, как я, ты более не существуешь. Ты умираешь.

— А какая разница?

— Что, какая разница?

— Существую я или нет. Что это значит? Любовь или нелюбовь. Человек умер, а ты продолжаешь любить. Ну и в чем разница? Если ты хочешь меня убить, то только дашь мне смысл жизни. А смысл даст мне факт моего существования. А я сама жизнь. Если есть я, то нет смерти. Моя задача — победить её. Сражаться с ней. И я прошу тебе, Тин, не иди убивать. Не иди туда.

— Слишком поздно. И ты это знаешь.

— Тогда я последую за тобой.

На следующий день я приехала домой. Было очень странно возвращаться в свою квартиру. От неё веяло холодом и запахом моей постели. Я вернулась вечером. Солнца не видно. Плыли только серые облака. В комнате темень. Я стояла на пороге, держа сумку в руке, и вглядывалась в предметы, словно видела их впервые. В ёлку с цветами. В телевизор. В столик с зеркалом.

Я сделала несколько шагов вперёд и снова остановилась. Стояла, запрокинув голову, закрыв глаза, меня обнимала вся эта темнота, пыль, одиночество. В голове терзались странные мысли. «Какой странный конец. Подумала ли я когда-нибудь, что он будет таким? Я словно из другой жизни. Эта жизнь, эта квартира — всё стало чужим. А родное утеряно. Безвозвратно».

— Безвозвратно… безвозвратно. — вдруг я прошептала тишине, словно хотела её проткнуть словами.

Я прислушалась. Ответа нет. Ещё раз. Совсем тихо. Таящим шёпотом в связках:

— Безвозвратно. — я задумалась. — И это не самое страшное.

Я продолжала стоять. Мое тело наклонялось вперёд, словно сумка перевешивала. Мне казалось, что ещё чуть-чуть и я рухну. Так оно и получилось: сделала пару шагов и плашмя на простыни.

Ногами скомкала одеяло и скинула на пол. Вытащила руки из дублёнки и укрылась ею. Я вся дрожала. Меня лихорадило. За окном каркали вороны. Я аккуратно пальцами отодвигала штору и вполглаза смотрела на серую муть облаков. Я боялась своей смерти. Потому что чувствовала, что она меня зовёт. Что мой ребёнок мёртв, а я следующая. Лишь жду своей казни.

Мысленно я стала обвинять себя. «Осталось жить один день. Завтра вечером все начнётся. У меня ведь было столько дней, чтобы приготовиться. Да разве можно с этим смириться? Я не думала об этом. Мне казалось, что я выбрала первый путь. Я не осознавала. Конечно, нет. Я была с Рэном. Я и не собиралась возвращаться к прошлой жизни. Я была бы с ним. А оказалось, что всё обман. И дни прошли. Остались часы. Получилось ли их хорошо прожить? Нет. Он умер. Хотя, да. Или нет. Но я ведь была с ним, а ведь это время могло пройти без него, в этой квартире. В ожидании ужаса. Да, но если бы я осталась ждать, тогда, наверное, всё сложилось бы иначе. Тогда, получается, я бы не умерла. Но я и сейчас жива. Я ведь могу никуда не идти. Так какой путь правильный? Я не знаю, что мне делать. Боги, это я во всем виновата. Если бы я не поехала к нему, он ведь выжил бы? Ведь так? Ответьте мне кто-нибудь. Это так?»

Не успела я одуматься, как наступило утро семнадцатого января. Скоро мне надо было уже идти, но я мучалась и не понимала. Я находилась в каком-то полубреду. То засыпала, то снова дрожала. Во сне видела отрезки своего времени. Дрожащая рука в баре. Девчонка с раной на лбу. Драка с Бореем. Он ударил меня. Я снова проснулась. Вороны всё каркали за окном. В комнате всё так же темно. Я маниакально озиралась через спину. Страшным взглядом пронизывала всё в комнате. «Нет, ещё чуть-чуть. Дайте мне ещё немного времени». Я натянула дублёнку обратно на плечо. Снова провалилась в сон. Там Рэн. «Да, я снова его возьму на руки и крепко обниму. Своего Рэна. Я поцелую его. Я сделаю, что он захочет. Мы пойдём гулять, пусть только скажет». Я видела и Мишу. Как мы боремся за жизни. И тут вдруг верёвка. Я должна оборвать. Я падаю на скалы.

Подушка промокла от моих слез. А лихорадка прошла. Я больше не дрожала. Не боялась. Мне было всё равно. За спиной я почувствовала веяние.

— Если я знаю конец, зачем к нему идти? — спросила я.

Ответа не последовало. Я обернулась и увидела, что никого нет. И снова я вгрызалась в темноту. А в щели окна непрерывно завывал ветер. Пора.

Хватит валяться. Всё решено. Поднявшись, я надела бежевые штаны и толстовку такого же цвета. Накинула капюшон на голову и взяла зелёную дублёнку. Села у зеркала и подвела глаза, нарисовала стрелки. Я снова посмотрела вокруг. В последний раз попрощалась со своей комнатой.

Когда я приехала к переулку колонн, то увидела, что вход к ней прегражден. Где-то в двадцать рядов вплотную стояли машины. Подъезжающие, которые хотели присоединиться к восстанию, продолжали их оставлять. Череда автомобилей заканчивалась высокой баррикадной из кучи мебели. Высотой она достигала до третьего этажа и представляла собой дощатую гору, по которой нужно карабкаться. Другого входа не было: на противоположном конце улицы тупик. А по бокам и вовсе никогда не было входов. Во все дворы-колодцы можно было попасть только изнутри переулка.

Я пошла по крышам машин. У некоторых включилась сигнализация. Дойдя до баррикады, я стала взбираться на неё. Вниз спускаться намного легче, потому что были поставлены лестницы.

И вот переулок колонн. Дома шли рядами с двух сторон. Все здания одинаковые. Они начинались с трёх лестниц. Потом стояли пьедесталы высотой по грудь. От них шли колонны, которые заканчивались капителью в виде мраморных цветов, а сам столб увивался лозами. На каждой капители лежали по две плиты, а после шёл узорчатый фриз. Следом треугольные крыши. Во фронтоне каждого здания стояли скульптуры богов. Они изгибались, пытались устоять ногами на тонком карнизе и показывали пальцами в сторону баррикады.

На одно мгновение я встала в оцепенении. Переулок забит разного возраста людьми. Юнцами. Молодыми, зрелыми и старыми. Они запрудили всю брусчатку. Кто-то сидел в заведениях. Вход в них находился за колоннами. Они веселились в последний раз. Было понятно, что всё захвачено ими, и всем содержимым в кафе они пользовались бесплатно. Это был последний пир. Вся улица пронизана весельем и воинственностью. Они смеялись в лицо смерти.

Я слилась с толпой. Мне захотелось зайти в тепло. На улице было холодно. Или это снова дрожь в теле. Я сразу же подумала о своём баре, но боялась там встретить кого-то из знакомых. «Хотя кого я там увижу?»

Как только я стала продвигаться, сзади мне похлопали по плечу. Я обернулась и увидела Мишу. Он улыбнулся мне своими застенчивыми глазами и поджатыми губами.

— Что ты здесь делаешь? В этом переулке скоро будет война.

— Я, в общем, решил помочь.

— Кому? — усмехнулась я, а он нерешительно поднял две руки, показывая на меня, но быстро опустил.

— Наверное, тебе.

— Иди домой, Миш. Мне уже все равно не помочь.

— Я так не думаю. В любом случае я этого хочу.

Я развела руками и хлопнула ими себе по ногам.

— Ну… я иду выпить, если хочешь, можешь пойти со мной.

Он согласился, и мы, протиснувшись через толпу, вошли в бар, где я работала. Он был битком забит. Люди сидели прямо на полу. Когда я ехала к переулку, то ожидала увидеть полную удручённость перед неотвратимым, но не было даже намёка на страх и тем более на отчаяние. Все веселились и яро спорили друг с другом. Что самое удивительное, так это то, что подобное поведение оказалось заразительным. Нам всю жизнь мерещилось, что чувство перед скорой смертью очень серьёзное. Предполагалось, что, находясь в её объятиях, ты начинаешь как-то цепляться, приспосабливаться, торговаться с собственной душой. Но ничего подобного не было. Вместо всего ожидаемого только странный смех. Непонятно, что веселило нас перед лицом опасности. Но каждый в баре считал своим долгом пошутить остроумнее. Будто мозг, ощущая свой конец, начинал работать так быстро, что выкидывал все накопленные шутки. А психика это всё принимала как защитную реакцию.

Мы встали с краю за барной стойкой. Я очень захотела виски. Ничего более не желала. Стакан с двойной порцией и льда побольше, чтобы мягче шло. Я настояла, чтобы Миша со мной выпил. Пошёл первый стакан. За ним второй. А опьянения ни в одном глазу. Да, наверное, это и невозможно. Всё нутро настолько было накалено и стояло настороже, что не давало себя одурманить.

— Миш, а я ведь про тебя мало знаю. Ты про меня всё, наверное. Ведь ты всех знаешь. Всё видишь. Всё слышишь. А вот я о тебе ничего.

— Ну… а чтобы ты хотела узнать?

— Не знаю, что-нибудь интересное. Ну, например, это правда всё то, что о тебе написано? Смерть на кресте, нисхождение в ад и всякое такое…

— И всякое такое? — улыбнулся он.

— Ну а что… а ты бы на моем месте не спросил?

— Да, наверное, тоже спросил. Не знаю даже. Ну, правда, конечно. Всё так и было. Не знаю даже, что сказать.

— Зачем всё это? Чего ты добивался?

— Пытался всё исправить. — вздохнул он. — Простить… самого себя. Всё началось с этого яблока. — со вздохом сказал он. — И с Адама. Просил я не трогать его. Но он не виноват. Такова натура. А вот я вспылил. И злился долго, пока…

Он замолчал и покачал головой.

— Что?

— Пока не началось восстание. Я не подозревал, что Люцифер посягнёт на мое место. Я любил его… но отнёсся очень пренебрежительно. Не ценил. Ну, собственно говоря, делать то было нечего, пришлось воевать. Михаил встал на мою сторону. Ему пришлось пойти против брата. Он победил его, и Люцифер сбежал на землю. Мы потеряли его из виду, но чуть позже узнали страшную весть.

— Он скрылся в царстве Аида.

— Он не просто там скрылся. На то время мы были куда могущественнее старых богов. Он создал ад, чтобы все люди, чья жизнь закончилась, попадали туда. Эта была катастрофа. Мы узнали, что там абсолютно все. Даже Адам. Невольно я обрёк их всех на страдание.

— А чего он добивался?

— Как чего? Он хотел меня вытащить, что у него и получилось.

— Тогда всё и началось?

— Да, я родился у своих родителей и прожил целую жизнь. Люцифер долгое время не знал об этом. Но я понимал, что рано или поздно он найдёт меня. В этом мы похожи. Мы оба изучаем людей. Смотрим на все стороны и проявления. И он нашёл меня. Там, в пустыне. У меня тогда умер отец, я хотел побыть наедине с собой.

— Вы поговорили?

— Ну как поговорили? Мы… он не узнал меня. Я воспользовался этим и сказал, что я сын Бога. Ну он поверил мне. Знал, что я не люблю ввязываться в истории…. Что он мне только не предлагал. Я был в ужасе, услышав это. Он мне даже хотел отдать все деньги и страны мира, лишь бы я не шёл до конца. Хотя он лукавил, он, конечно же, хотел меня заполучить в ад. Лишь издевался.

— Ну а потом тебя арестовали…

— Да, через три года после нашего разговора. За это время я старался найти в людях то, что вижу сейчас в вас. Желание верить. Стремление любить. Жажду юности. Я хотел увидеть смелость.

— И увидел?

— Я увидел обычных людей. Всю их прелесть. Привязанность к родным. Трепет перед ними. Я увидел любовь и сам был влюблён. Я забыл, кто я есть. Смерть отца и чувство любви каким-то странным образом сплелись и сделали из меня человека. Ради любви я стал совершать поступки. А когда воскресил брата своей любимой, то и вовсе испугался. Ведь я забыл о том, кто я. Когда я это сделал… я и сам до конца не верил. Ну а потом началось. Сначала они арестовали моего друга, а потом убили его. Следом и меня арестовали. Какие статьи они только не вменяли, чтобы уничтожить меня…

— Но ты ведь мог что-то придумать.

— Что? Что я мог сделать?

— Ты всех вытащил?

— Да, до единого? Последним был Адам. Я увидел, что он не может подняться по скале, и протянул ему руку. Он взглянул на меня такими глазами. Я в них все тогда прочитал. Сначала ненависть, а потом резкое понимание. Он потянул руку, и я схватил его.

— И все было кончено?

— Почти. Я пошёл к нему.

— К Люциферу? — изумлённо спросила я.

— Да. — Миша смотрел вперёд, пронизывая взглядом пространство. — Ему я тоже предложил вернуться домой.

— А он?

— Отказался. — отрезал Миша.

— А где он сейчас? — мне стало очень интересно, ведь я не подозревала такого поворота.

— Я не знаю. Где-то среди людей, как и я. Я же говорю, мы в этом похожи. Мы оба цепляемся за эту жизнь. И не хотим её отпускать.

— Что вы тогда ему сказали?

— Сказал, что мне очень жаль. Что я не желал, чтобы все так произошло с нами. Но он отказался, хоть я и сказал, что он может вернуться в любое время. Порой мне кажется, что я теперь его ищу.

— А что было в том яблоке? — спросила я, внезапно задумавшись об этом.

— Власть. — холодно ответил Миша. — Власть над самим собой. Над собственными чувствами и мыслями. А ещё истина.

— Истина?

— То, что имеет начало, имеет и конец… но как бы ни была важна истина, Тина, без любви она тяжёлое бремя.

Миша не время замолчал.

— Ты скучаешь по Рэну?

Я улыбнулась и посмотрела на него.

— А можно не скучать по этому бесёнку? Такое ощущение, что я с ним жизнь прожила за какой-то короткий промежуток.

— Так и есть. Проживи сто лет без любви, а потом один день с любовью, что будешь считать своей жизнью? Иногда мы живем все свои годы ради этого дня.

Наш разговор прервали. Молодой парень забежал в бар и крикнул нам всем с порога: «Сейчас выберут». Все подскочили со своих мест и стали выходить наружу.

— Что выберут? — спросила я у Миши.

— А они там… каждый написал своё имя и бросил в мешок. Чьё имя выпадет, тот и будет лидером. Пошли посмотрим…

— Да что смотреть, я не кидала.

— Пойдём, пойдём. — настаивал Миша.

Мы вышли на улицу. Хлопья снега проносились по темному небу, и колыхались гирлянды с огоньками. На деревянном ящике стоял юноша с мешком в руке. Он запустил руку внутрь и прошуршал. Вытащил бумажку. Раскрыл и посмотрел. Он прищурился, вчитываясь в маленький клочок.

— Тина, дочь Эреба. — вдруг произнёс он.

Наступила тишина. Все стали озираться вокруг. Я сразу же посмотрела на Мишу.

— Твоих рук дело?

— Ну а я то тут при чем? Все решает случай. — лукаво произнёс он.

— Тина, дочь Эреба. — повторил юноша.

— Тина, иди, я буду с тобой. — уверил меня Миша, и я пошла.

За баррикадой стояла полиция, и она попросила одного человека на переговоры. Не мало глаз на меня смотрело. Я заметила, что они застыли. Много и много людей стояли в ожидании посреди ночной метели. Снег и ветер щипали щеки и подбородок. Мы прищуривались, потому что он летел прямо в глаза. Мне хотелось всмотреться в лица, которые пришли в этот переулок, чтобы сыграть с собственной судьбой. Они надеялись, что смогут выйти из этой игры. Каждый верил, что ему повезёт. Мне казалось, что только я ничего от всего этого не ждала, а значит, я не могла быть их представителем, так как ни во что не верила.

Я всё смотрела на эти красивые и застывшие лица. Они больше не улыбались, как в баре, а с некой тоской ждали моего слова. От этого они казались ещё красивее. Что-то в них было невинное, а в глазах настолько восторженное и наивное, что даже не верилось в то, что они будут убивать. Но при этом была видна вся их серьёзность и сознательность. Передо мной было общество не просто потомков богов, а именно граждан. У всех них был один общий знаменатель — и это не кровь, а сам их выбор стоять здесь. Они пришли сразиться за самое лучшее, что в них есть. Они хотели это отстоять. Саму юность, которая связывает их в нечто единое. Надеясь, что их поступок дарует свободу не им, но остальным. Они то прекрасно знали, что их ждёт. Я желала лишь сказать, чтобы они уходили отсюда. Но уже слишком поздно.

Я подняла свой взгляд выше, посмотрела на статуи богов на крыше, но среди них не появлялись настоящие. Мы были совсем одни. В своей голове я услышала голос Миши: «Скажи им то, о чем ты сейчас думаешь. Не бойся говорить правду». Я нашла его среди всех, и он кивнул мне головой.

— Вы все знаете, что нас ждёт в эту ночь. — мой голос казался мне неестественным, недостаточно громким, дрожащим и жалким. — Для большинства из нас она последняя. И, если честно, сейчас, стоя здесь, мне кажется всё бессмысленным. И это будет точно так, если мы пришли сюда убить как можно больше. Я знаю, что мы не такие. Я не такая. А ведь мы все похожи. Мы одно целое. — они внимательно следили за каждым моим словом, а у меня сердце билось так, что темнело в глазах, а в горле не хватало слюней, чтобы сглотнуть. — Так как вы меня выбрали, я должна вам признаться. Я не хотела сюда идти. Когда моя мать, богиня ночи, рассказала мне про этот день, я сразу же выбрала путь отступления. Я отказалась от своей юности. И отреклась от борьбы и от нашей будущей победы. Потому что я знаю, что это моя последняя ночь… — я на секунду задумалась. — Но я ошиблась. И то, что я выбрала, привело меня сюда. Пару дней назад умер мой сын. А он был куда смелее, чем я. И хоть его уже нет, я не пришла мстить. Я здесь, чтобы драться за его юность. Чтобы сражаться, а не убивать! — крикнула я последнее слово, и оно эхом долетело до баррикады. — И если мне выпала честь представлять вас, то я могу предложить вам только одно. Но предупреждаю, если вы меня не поддержите, я не смогу быть с вами заодно, а значит, не имею право говорить за вас. Я знаю, что у вас есть ружья, но вас слишком мало. Оставьте его для самого крайнего случая. Скажите мне, если я уговорю их драться без огнестрельного оружия, вы поддержите меня? — они ничего не отвечали. — Поймите, я предлагаю вам быть теми, кто вы есть. Мы не убийцы. Я хочу им показать, что мы сильнее.

Метель всё завывала над нашими головами. Ещё несколько секунд стояло молчание, но потом, как по накатанной, до меня дошла волна воинственного возгласа. Они подняли свои кулаки вверх и кричали: «В бой». В этот момент я увидела настоящую силу. Я подняла руки, чтобы они услышали меня ещё раз.

— Тогда приготовьте свои биты. Пусть половина спрячется в кафе и на верхних этаж. Мы их заманим и прижмём. Те, кто будут наверху, налейте холодную воду в ведра. Сделайте, и это приведёт нас к победе.

И снова эти красивые лица, молодые и старые, исказились яростным возгласом. Все стали подготавливаться, а я пошла на баррикаду. На ней, стоя на машинах, меня ждали три офицера в бронежилетах и четыре полицейских в полном обмундировании. Один, который впереди всех, был в обычной форме. На его плечах сверкали большие звёзды. А за чередой автомобилей построились целые скопища полицейских, которые пойдут на нас в бой. Они ждали лишь приказа.

Когда я спускалась, офицер с большими звёздами подошёл ко мне. За его чёрной кепкой была видна седина на висках. Вокруг глаз синяки, а под ними мешки. Он был очень широкий телом, но мал ростом. Руки он держал все время перед собой. Разминал кулаки.

— Я полковник Волков, командир первого отдельного полка полиции специального назначения. — он наскоро показал мне своё удостоверение и замолчал, а я ждала, что он скажет. — Представьтесь! — рявкнул он.

— Меня зовут Тина, я дочь Эреба и Никты. — сказала я ни с того ни с сего, мне захотелось быть в последнюю ночь той, кто я есть.

Он посмотрел на меня, как на умалишенную. А люди сзади него ухмыльнулись.

— А я император планеты земля, — внезапно сказал он, — приказываю вам сдаться или уроню на вас солнце. — полицейские позади рассмеялись, а он кивнул головой на баррикаду. — Там тоже все такие же одаренные?

— Да. Все дети богов. — сказала я спокойно.

Он обернулся.

— Слыхали мужики, гляди, всё же веселея ночь будет, а ты, Серый, идти не хотел, смотри, какая пляска. — он повернулся обратно ко мне. — Обычно мы не разговариваем с мятежниками, но тут пришло указание сверху. В общем, сдавайтесь или будете перебиты. Вроде бы ничего не забыл. Сразу говорю, жалеть вас не станем. Можешь идти к своим долбоящерам и передать им, у вас десять минут, чтобы начать выходить нахрен оттуда.

— Вот вам предложение восставших…

— Ты ебнутая, что ли? — перебил он меня. — Меня не волнуют твои предложения, я тебе всё сказал. Время, кстати, уже пошло, советую поторопиться…

— Я вам советую на нас идти без оружия. — они посмотрели на меня вопросительно. Я поняла, что нужно говорить более провокационно. — Если не хотите умереть более страшной смертью. Мы вас голыми руками раскромсаем. Да даже я любого из вас могу победить.

Я увидела, что им на этот раз не до смеха. Ржали они только по команде полковника.

— Послушай, деточка, тебе головку продуло. Совсем, видать, всё херово. Во-первых, неплохой ход, да, послал я своих бойцов, а вы на них с оружием, а во-вторых, даже если представить, что будем голыми руками, ты вообще, хоть интуитивно, понимаешь, что им ваши удары? Да они их даже не почувствуют. Они в броне, если ты не заметила. А вот ты от одного взмаха палки согнёшься.

— Неужели вы думаете, что какие-то подонки могут победить детей богов. Сегодня всё кончится. Вы проиграете этой ночью. Я вам лишь предлагаю лучший вариант. То, что вы жалкие трусы, это мы все знаем. Я решила вас показать ребятам с лучшей стороны. Вы же навряд ли хотите умереть, как псы? — было видно, что они злятся. Я уже не знала, что говорить, чтобы спровоцировать. — Ну вот ты… — показала я пальцем на полицейского в обмундировании, — подойди.

Я поманила его пальцем, а он посмотрел на полковника. Тот вздохнул и кивнул ему головой. Полицейский отдал своё оружие рядом стоящему и пошёл на меня. На секунду я действительно не поняла, что мне делать, но внезапно передо мной оказался отец. Как всегда в своём чёрном костюме. Высокий и устрашающий. Он зажал свой кулак, я стала повторять за ним. Когда полицейский подошёл, мы одновременно замахнулись. Рука отца раздробила шлем и ударила его в голову, отчего здоровой мужик рухнул на капот соседней машины, и она взвизгнула сигнализацией. Её фары стали отбрасывать свет на нас.

Глаза у всех остальных вытаращились сначала на него, а затем на меня. Я увидела, что они смотрят на мою руку. На ней не было ни царапины. Я стояла в скрученной позе, сжав её. Сама прибывала в шоке от увиденного. Он не вставал, другие подбежали его поднимать. Строй вдалеке замешкался.

Я пристально посмотрела на полковника. Всем своим звериным лисьим взглядом. Глазами матери, которая сейчас разорвёт жертву. Волков испуганно посмотрел на меня. Я знала, что он увидел — преобладающий красный оттенок в глазах. Теперь я и сама верила в то, что произношу. Я перетянула на себя инициативу переговоров.

— Повторяю тебе в последний раз. Либо они идут к нам с чем угодно, но без огнестрельного оружия, либо сдохните все. Сегодня вся страна узнает, какие вы слабаки. И никто больше не будет бояться.

— Посылайте без оружия! — рявкнул полковник. — Вам же хуже.

Я ничего не ответила, лишь повернулась и стала вскарабкиваться на баррикаду.

В переулке тишина. Половина уже спряталась за колоннами, в кафе, выключив свет. Другие встали в строй чуть поодаль. Они всё слышали и были готовы. Когда я спустилась, те, кто стоял на улице, встретили меня своим воинственным кличем. Я хотела присоединиться к ним, но Миша, приоткрыв дверь сбоку, позвал меня к себе. Я пришла в темное место. Все сидели тихо на полу. Были видны только блеск их глаз и пар изо рта.

Мы затаились. Снаружи остались самые крепкие. Послышалась сигнализация машин — это шла полиция по крышам. Через несколько минут они показались на вершине баррикады. Это пришёл первый батальон. Возвышение ломало их строй. Они спускались разрозненно и останавливались, чтобы собраться. Юнцы, увидев их замешательства, воспользовались и начали сразу нападать на спуске. Бой шёл медленно. Две кучи не сливались в одну. Несколько шеренг двух позиций толкали друг друга. Каждый строй пытался выцепить одного неприятеля и закинуть его в глубь своего формирования. У полицейских были щиты и дубинки в руках. У восставших только биты. Они ими били с большей частотой, чем полиция, чтобы те не могли продвигаться вперёд. Юнцы не позволяли полностью спуститься батальону, а тот, наоборот, спрятавшись под щитами, пытался напирать сильнее. Первая шеренга толкала толпу, чтобы за ними появилось место для следующей.

Они стали растягивать два строя в более широкие формы. Полиция знала, что их резерв бесконечен, а все их противники у них перед глазами, они и не подумали про спрятавшихся людей. Мы же продолжали выжидать. Я сняла с себя дублёнку, оставшись только в толстовке. В руке у меня была бита. Я чувствовала, как у меня вспотела ладонь, которая её держала. Я волновалась и сгорала от нетерпения.

Позиции всё больше растягивались и сформировались в ширину переулка. Единственное, что ломало шеренги — это колонны. Восставшие оказались в слабом положении: из-за широты уменьшилось количество их линий, а значит, полицейским стало проще толкать вперёд, их ряды увеличивались, и становилось ещё проще продвигаться. Пользуясь тем, что при движении отступавшие натыкались на колонны, полицейские пытались забежать в тыл, но резко оказывались избитыми.

Полиции было все больше и больше. Восставшие заводили их в глубь переулка. Мы поглядывали аккуратно из темных витрин. Ждали, когда покажется хвост вражеского строя. Он не прекращал обновляться. Пока они продвигались вперёд, был утерян целый батальон, он лежал на брусчатке, по нему шагали новые шеренги. И вот мы увидели край. Полиция посчитала достаточным своих сил, и они с большей скоростью стали теснить наших к тупику.

Я приоткрыла дверь и повела за собой людей. Другие, увидев нас, тоже стали тихо выходить и подкрадываться сзади. Полицейские, которыми была усеяна брусчатка, с удивлением на всё это смотрели и не сразу предупредили своих. Они испугались, что их совсем вырубят, если они что-то крикнут. Но через некоторое время они всё же завопили. Последнии шеренги обернулись, и мы накинулись на них сзади, и начали толкать. Те, что впереди, тоже перешли в наступление. Открылись двери по бокам, которые были посередине боя. Они цепляли полицейских внутрь.

В итоге образовалась давка в середине. Ряды полицейских стеснились и в центре совсем оказались обездвиженными. Образовался целый сдавленный пузырь, который мы начали бить по краям. Они не могли нормально сопротивляться, так как количественное преимущество из-за небоеспособного центра оказалось на нашей стороне. И если раньше мы скрывали свою силу, чтобы завлечь их вглубь, то теперь мы им показали то, что произошло у меня на переговорах. Среди нас появились боги, которые направляли взмахи рук, придавая им сокрушительную силу.

Полиция за баррикадой увидела, что мы побеждали подразделения, и стала посылать новые ряды на помощь. Впоследствии весть переулок оказался кашей. Мы с большей яростью прорезали друг к другу дорогу, чтобы не оказаться разделёнными. В один момент всё смешалось. Я махала то битой, то кулаком. Не видела перед собой ничего, так как всё вблизи. Глаза бегали, то полицейский, то свой. Метель не давала обзора. Вся битва проходила в заснеженной пурге. Сердце в груди неистово билось. Оно рвалось в бой разбивать щиты и шлемы. Всё тело ныло и просило остановиться. Ноги быстро потяжелели и сгибались в коленях. Плечи перестали подниматься.

После долгого боя снова сформировались две силы. Одна — выдохнувшаяся, другая — все время обновляющаяся. Но стоять нормально никто уже не мог. Все мы спотыкались об лежачих. У них были переломаны конечности. Они не могли встать. На брусчатке лежало уже более тысячи человек.

И тут наступила наша вторая фаза. Восставшие стали кричать: «Лей». Всё больше и громче. Сначала разрозненно, а потом едино. «Лей, лей, лей». Наверху открылись окна, и на полицию вёдрами вылили холодную воду. В некоторых местах вода шла прямо из шланга. В этот момент всё стихло. Нам показалось, что мы не слышали такую тишину уже много лет. Гробовое молчание. А потом истерия, в которой две силы вновь схлестнулись.

Полиция хотела уходить назад, но мы перекрыли им путь. На баррикаду кинули горящие бутылки. Она быстро воспламенилась и стала дышать чёрным ядовитым дымом. Полицейские не смогли драться нормально, так как мёрзли. А мне показалось, что мы стали ветром. Они не попадали по нам, а наши удары клали их на пол. Все вместе мы были в ту ночь юным ветром перемен.

В жарком и раскалённом небе царила глубокая ночь. Наступило восемнадцатое января, и вместе с ним появилась слабая надежда.

Я спустилась по обугленной баррикаде и устало села на холодную крышу машины. Они всё продолжали орать сигнализацией и мигать фарами. Раздражающе. Так хотелось тишины. Покоя.

Руки тряслись. Я не могла их узнать. Пальцы в рубцах и порезах. Кожа шелушилась. Они покраснели от холода. Всё тело истомлено дрожало и ныло от потери сил. Волков и его офицеры изумленно смотрели на меня. За ними горел весь город. Темное небо окрасилось багрянцем пожаров. Вокруг стоял дым. Запах чего-то жженого. Наша битва просочилась в сетку вещания. И по всему городу теперь поднялось восстание. За Волковым больше не было бесконечных построений. Осталась лишь часть. И их было меньше тех, кто лежал в переулке.

Я подняла глаза. Посмотрела на офицеров. То ли я сошла с ума, то ли у них у всех прибавились звёзды.

— Как ещё раз тебя зовут? — спросил он у меня.

— Тина.

— Тина, дочь… — захотел он уточнить.

— Да это уже неважно.

— Тина, я даю вам полчаса на раздумье, чтобы вы сдались.

— Нет, Волков, это я вам даю полчаса на раздумье. Сдавайтесь, все кончено. Поколение героев за одну ночь вас разгромило. Оглянитесь, наше восстание стало массовым. Вам это уже не остановить.

— Ошибаешься. Через полчаса вас расстреляют. И все это увидят. Всё будет подавлено.

— Волков, я же тебе сказала, вы проиграете этой ночью, если пойдёте на нас с оружием. Безусловно, многие падут, но не все. Это будет для вас конец.

— Тина, прошу тебя, сдавайтесь.

— Я передам ваши слова. Это всё, что я могу вам сказать.

Я стала подниматься, что давалось мне с трудом. Тело почти не слушалось. Волков подошёл, взял меня за локоть и помог. Больше я его не видела.

Спустившись с груды сожжённой мебели, передо мной предстал ужасающий вид. На полу лежали до двух тысяч человек. Юнцов среди них практически не было. Полицейские пытались отползти к краям переулка. Облокачивались об колонны. Мы перетащили их внутрь кафе, чтобы они не мёрзли. Вся брусчатка покрылась льдом от воды. Всё было усеяно осколками от брони.

Меня встретил Миша и стал меня придерживать. Он повёл меня к юнцам, которым я была обязана сказать, что жить нам осталось считанные минуты. Когда я передала слова Волкова, они никак не отреагировали. Будто не слышали меня.

Мы с Мишей встали среди них и просто стояли. Наступила долгожданная тишина. Мы слышали только звуки боев вне переулка. Никто ничего не говорил. Не разговаривал. Все лишь ходили взад-вперёд и думали о своём.

Я тоже думала о своей жизни, а точне о своём последнем прожитом месяце. На меня навеяло странное чувство тоски. Конечно же, это был ужасный период моей жизни, но и вместе с тем очень желанный. Мне захотелось ещё раз его прожить. Его утопия манила меня, казалась мне симпатичной.

И я не боялась смерти. Жизнь в том переулке представлялась теперь невесомой. Было ощущение, что я держу её на кончиках своих пальцев. Я спрашивала себя: «Ну умру и что с того? Что в этом будет прям такого страшного и трагичного?» Но нутро все равно цеплялось за время. Внутренне растягивало каждую оставшуюся минуту. Но не для того, чтобы сейчас стоять и существовать до посинения, а чтобы думать. Вспоминать. Представлять. И выцеживать знакомые чувства из воспоминаний. Пытаться их воскресить в своём сознании. Я только и думала, как ухаживала за Рэном. Я пыталась услышать его голос. Почувствовать то ощущение, когда я кладу руки ему не кудри. Ощутить, когда целую его мягкую щеку. Я даже внутренне с ним ругалась, представляла, что он меня не слушается. Придумывала, как он на меня обижается.

— Смотрите! — сказал кто-то среди нас и показал на крышу.

И тогда все стали кричать и звать друг друга: «Смотрите, смотрите!». На крышах стояли Боги. Вдруг то, что осталось от баррикады, развалилось. Прозвучала стрельба. Звук был очень странный. Я не подумала, что выстрелы рядом, они слышались как-то приглушенно, будто трескается горящая древесина. Такой был звук. Но я не успела что-либо понять, как юнцы закричали. Боги спрыгнули с крыш и побежали на пули, а все остальные за ними в бешеной истерии. Я стояла спиной к выстрелам. Передо мной был только Миша. Мы не бежали. Меня утащил поток всей этой оравы. Даже ноги поднялись и не касались земли. Я не видела, куда меня несёт, но слышала этот приглушённый звук и резкий стук после свиста.

Внезапно я перестала вообще что-либо видеть. Колонны и снег исчезли. Вокруг лишь тьма. И все начали в неё проваливаться, размахивая руками на лету. Брусчатка исчезла под нашими ногами. Я тоже полетела вниз, но почувствовала, как меня схватили за капюшон. Я запрокинула голову назад и увидела, что меня держал Аид. Он был так похож на Рэна. Только взрослый, более грозный. Глаза те же чёрные бусины. И тёмные кудри на голове. Он швырнул меня в сторону, и я полетела прямиком в руки Миши.

Когда я открыла глаза, всё было кончено. Миша обнимал меня за плечи. Мы стояли среди трупов и крови. Те, кто выжили, прорвали путь вперёд. Миша меня тащил за собой. Мы аккуратно ступали, не задевая тела. Он меня уводил, а я всё сопротивлялась, хотела посмотреть повнимательнее. Мне не верилось, что я не среди них. Где-то сейчас я из прошлого вместе со своей матерью хожу по этому юному яру и выискиваю саму себя.

Мы прошли не так далеко. Миша привёл меня в соседние дворы. Мы оказались в колодце, куда мерно падали хлопья снега. Зашли в подъезд, в прокуренную лестничную площадку. С трудом поднялись на этаж. Он притащил меня в какую-то квартиру, бросил на кровать, а сам с хозяйкой ушёл на улицу. Видимо, помогать остальным.

Я моментально заснула. Мне ничего не снилось. Я лишь открывала глаза, чтобы убедиться, что я лежу не на улице, и снова засыпала. Потом просыпалась от чувства, что я куда-то опоздаю или что-то просплю, но спешить было некуда. Моя жизнь начиналась заново. В ней пока что ничего не было. Я лишилась самого времени. Мне ничего не нужно делать. Завтра — это просто завтра. Потом меня снова посетила мысль о том, что я так и не дошла до одного из двух исходов. Но тут же я услышала плач ребёнка.

Это произошло ранним утром. За окном ещё было темно. Я обернулась и увидела кроватку. Я почувствовала, что вспотела, и стянула с себя толстовку, оставшись в чёрном топе. Поднявшись, я подошла и взяла ребёнка на руки, чтобы успокоить его. В доме никого не было. Я стала расхаживать с ним по тёмной комнате и убаюкивать. Вдруг я почувствовала, что кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулась, но никого.

Я так и не поняла, что за выбор привёл бы меня к смерти на улице. И почему этот путь отказ от юности. Мне это было уже неважно. Чуть позже я снова легла немного подремать, а потом меня разбудил Миша.