Реалист – это муравей. Не по трудолюбию, нет, и не по непобедимому, с души воротящему коллективизму, когда ненавидишь, ан вынужден существовать бок о бок, усики в усики, муравейник в муравейник – художник-то как раз (и обчёлся) злостный индивидуалист. Но муравьиное в нём, его суть, метод его работы. Художник строит из материала большого мира, в котором он живёт, из фрагментов, кусочков. Берёт и тащит, чтобы возвести собственную конструкцию. И когда большой мир изменяется или гибнет, частицы эти остаются, вставленные в целое индивидуального художественного мира.

Иногда провидение застаёт художника врасплох, на ходу, когда он волочёт очередную сворованную былинку. И через несколько миллионов лет прибой выбрасывает кусок янтаря, в котором застыл с поличным муравей, держащий былинку на плече. Давно и деревьев, что точили смолу, нет в помине, и лес отступил, высвобождая почву другим. О былом можно судить по тому, что использовано художником для постройки своего собственного мира.

Детали советской эпохи имеются в песнях Владимира Высоцкого, в повестях Юрия Трифонова, в пьесах и киносценариях Александра Володина. Есть они и в песнях Александра Галича (далее – чаще всего АГ, для лёгкости слога), который старательно и кропотливо – о том не то чтобы умалчивают, а как бы скороговоркой упоминают исследователи – собирал, копил услышанные невзначай истории, диалоги, словечки. Знакомый спросил его однажды – откуда тот всё это знает. Я часто попадаю в больницы, признался он, там, в палате, такого наслушаешься, что хватит за глаза.

И только ли на больничной койке можно было познакомиться с советской действительностью? Почти беспрерывно вещало радио, и если дома радиоприёмник можно было выключить, то на улице – из репродуктора неслись те же новости, те же песни. А словесная пикировка в транспорте, с упоминанием элементов одежды (ещё шляпу одел!), аксессуаров (очки-то напялил, как умный!), гастрономических пристрастий (лишнего, что ли, пережрал?)? А лозунги и транспаранты на стенах домов и кумачовые растяжки вдоль и поперёк улиц и переулков? А беседы в магазинах, где вились по торговому залу очереди – та в винный отдел, та в бакалею, та в кондитерский, где «выкинули» индийский чай «со слоном». Знает ли читатель значения взятых в кавычки выражений и слов? Ведь это не просто слова, это эмблемы прошедшей жизни.

Надо заметить, что из сочинений АГ советский мир заимствовал несколько таких эмблем, словесных. «Спрашивайте, мальчики!» – повторяли наперебой журналисты на страницах жёлтых и серых – очень плохая бумага шла в производство – газет, «На семи ветрах» – прижилось название, так именовали даже пивную в Петровском парке (не знаю, что появилось раньше – пивная или фильм, однако не выбирать).

Мир внешний воздействовал на художника, формировал его, образовывал, а художник, создавший собственный оригинальный мир, воздействовал, в свою очередь, на мир вокруг.

Теперь, когда ни советской цивилизации, ни художника нет, о большом мире судить можно и по песням АГ, точнее, по их фрагментам, отдельным строкам, оборотам, выделенным в этой книге полужирным курсивом (Это пример, а не цитата – З.В.) и оставленным без кавычек: ведь цитат здесь будет великое множество, а это и не цитаты, но подробности утраченного мира. Книга, получившаяся в конце концов, – не развёрнутый комментарий к песням классика жанра, а путеводитель по стране, которой больше нет, но ведь была же, была. И логика рассказа о ней есть логика путеводителя, бедекера, когда следуют определённым маршрутом, иногда отклоняясь, чтобы попутно рассмотреть что-нибудь интересное. А потому, о чём сметливый читатель догадается сам, а несметливому западло втолковывать, краткий перечень, помещённый вслед за названием той или иной главы, – не предметный указатель, место бы ему в конце книги, рядом с указателями иными, а сюжетный. Вернее даже – сюжетный индикатор, который передаёт, как меняется направление рассказа.

Также в книге приведено много цитат из руководств, техпаспортов, раскрывающих нюансы, людям помоложе неизвестные, указаны эксплуатационные характеристики вещей и приборов, цены товаров и услуг, материалы, использованные для производства, даны рецепты блюд – их можно при желании применить, рецепты надёжны и взвешены.

Возможно, прочитав эту книгу, кто-нибудь увидит не столько тот самый утраченный мир прошлого, сколько лишь калькуляцию прежней жизни, ушедшей восвояси. Что ж, ежели съедено, выпито и станцовано под звуки оркестра, следует платить по счёту.

Мы пили, ели, курили. Любили друг друга и любили родину, имея к ней, совсем не безгрешной, довольно всяких претензий. Даже во что-то одевались, слушали музыку, смотрели телевизор. В кино ходили по выходным, а иногда – и в будние дни, если знакомые советовали обязательно посмотреть какой-нибудь фильм. И танцевали. И опять пили, закусывали, курили. Учились, работали. Читали книги, листали газеты, иногда слали письма.

Знание канувших в прошлое мелочей позволило автору эту книгу написать. Не зря было выше заявлено «мы». Автор из тех, кто жил в описываемую эпоху, если не при Сталине, то уж точно – слегка при Хрущёве и с лихвой при Брежневе. И потому бедекер построен по принципу как бы хронологическому, песни АГ, тут упоминаемые, расположены не по времени их создания (даты указаны ради аккуратности и мало что говорят), а по времени, в них отразившемуся. Собственно, это период с года примерно 1957 по 1968 – опять же примерно. Время «оттепели», с её моросью, стаявшим почернелым снегом, вывезенным на задворки, грязью, в которой вязнут ноги, ожиданием скорых солнца и тепла. О времени довоенном и послевоенном речь идёт во вводных главах, о более позднем – молчок. Про всё не рассказать, да и не время. Кроме того, жанр путеводителя не предполагает энциклопедического подхода. Бедекер есть бедекер. Кстати, в советскую эпоху такого слова не было, осталось в эпохе дореволюционной и пригодилось теперь. Терминов не хватает, они умирают вместе с цивилизацией, как умер термин «цивильный». «Гражданский» − это иное, и «штатский» − это иное. Разве что ещё «дембель», который – хоть сдохни, а неизбежен.

З.В.

В этом «ещё» можно было различить «пока», обращённое вспять ретроспективно. Довоенный отрезок жизни верно было бы отмерять от 1930 или 1931 года, и укладывалось в него несколько самостоятельных периодов: похуже-потяжелей и получше-полегче уже перед самой-самой войной.

Все знали, что воевать придётся, но думали, что воевать будет легко и не страшно.

Особенно хороша последняя строфа (см. внизу – З.В.). Это уже не песня, а мобилизационное предписание, военкоматовская повестка, что принёс курьер с рассыльной книгой.

Плакат фильма «Если завтра война».

Фильм был учебным – полуигровым, полудокументальным.

Чего с него взять

Всем народом, с барабанами и прочей весёлой музыкой, шагом марш! Вот это война так война, любой бы не прочь. Только по какому-то фантастическому стечению обстоятельств в октябрьские дни 1941 года, когда над Москвой летал пепел торопливо сожженных архивов, когда на улицах валялись папки с полусекретными и секретными документами, выкинутые из учреждений, когда спешно объявленная эвакуация шла полным ходом − кто грузился в отдельные спальные, кто в теплушки, уходили от вокзалов составы, сцепленные из вагонов электричек, был даже поезд, где на открытых платформах установили троллейбусы без колёс, чтобы ночевать в относительном тепле, – автор стихов Василий Лебедев-Кумач, знаменитый поэт-песенник, не возглавил московское ополчение, не повёл добровольцев на окраины, чтобы защищать древнюю столицу, а, набив две грузовых машины личными вещами и мебелью, отправился на Киевский, если память не балует, вокзал, надеясь получить два отдельных вагона, пусть и не пульмановских, но обязательно купейных. Вагонов ему не дали, даже запретили въезд машин на вокзальную территорию. Не помогло и то, что знаменитый автор был депутатом Верховного Совета СССР и свежим кавалером – лауреатом Сталинской премии второй степени за 1941 год. Поэт устроил дикий скандал, кричал принародно, дескать, в полном разгроме виноват мерзавец Сталин, а когда понял, что накричал лишку, и большого, начал тут же на вокзале изображать сумасшедшего, хотя, может быть, и произошло с ним нечто вроде временного помешательства, ум прославленного стихотворца зашел за разум и не желал выходить назад. Так что вместо эвакуации этот автор, депутат и лауреат (все трое) оказался в больнице, где его, пропорционально званиям и регалиям, поместили на этаже, предназначавшемся исключительно для наполеонов, цезарей и депутатов верховных советов различных созывов и роспусков (о психиатрической лечебнице более поздней советской эпохи см. в главе «О литерных психах из больницы № 5, которая находится совсем не там, где принято думать»). Думаю, на прогулке в больничном дворе он встретил и барабанщиков, и запевал, и музыкантов, и запряжных тачанок, и рядовых пулемётных расчётов: № 1, № 2, № 3, № 4 и дальше по именному списку – № 5, № 6, № 7. С психов взяток нет, антисоветская пропаганда и агитация, паникёрство в военное время, злобные выпады против руководителей партии и правительства, которые тянули на расстрельную статью (впрочем, как паникёра его имели право расстрелять без суда и следствия на месте, то есть возле Киевского и любого другого вокзала), были прощены; может, добавили порцию-две инсулина – сумасшедших долго лечили долговременным сном.

В общем, как ни готовься к самому худшему, грянет оно нежданно-негаданно, и куда хуже, нежели представлялось. А ведь ещё и в двадцатых годах стала ощущаться разлитая в воздухе – без вкуса, без запаха покуда – тревога. И вперегонки сочиняли фантасты утопии и дистопии, и у всех отчего-то выходило похоже: сумасшедшие профессора изобретали или отыскивали таинственные лучи – лучи, способствующие необычайному росту живых организмов, как в «Роковых яйцах» Михаила Булгакова, лучи, способные убивать, как в «Гиперболоиде инженера Гарина» Алексея Толстого-второго, то есть лучи смерти или лучи жизни. Читать эти книги занятно, пускай истории, в них рассказанные, к реальности не имеют ни малейшего отношения.

Стихотворцы приметливей и мудрее, они видят скрытое, куда больше чувствуют, куда о большем догадываются, следуя по движению стиха.

Встаю, расслабленный, с постели:Не с Богом бился я в ночи —Но тайно сквозь меня летелиКолючих радио лучи.И мнится: где-то в теле живы,Бегут по жилам до сих порМосквы бунтарские призывыИ бирж всесветный разговор.Незаглушимо и сумбурноПересеклись в моей тишиНочные голоса МельбурнаС ночными знаньями души.И чьи-то имена, и цифрыВонзаются в разъятый мозг,Врываются в глухие шифрыРазряды океанских гроз.

Что остаётся фантастам? Лишь вторить чужим прозрениям, облекать их в понятные для широкой публики формы. Роман Александра Беляева «Властелин мира» рассказывает об изобретателе, научившемся внушать человеческим толпам мысли с помощью волн, распространяемых специальным аппаратом. Не радио ли это, говоря привычными словами? Это оно двигало человеческие массы, ему не было ни границ, ни застав – настанет время, заставы попытаются выставить, «глушилки» монотонным, иногда переливающимся гулом заполнят эфир, но всё напрасно (см. главу «Пространные рассуждения о недлинной песне и приёмнике с коротковолновым диапазоном, а именно – транзисторном»). Напрасно потому, что люди очень податливы, будто и впрямь у них в голове встроена какая-то антенна. «У одного моего пациента, – рассказывал психиатр, специализирующийся на делириумах и тременсах, – к слуховым галлюцинациям начали присоединяться и другие симптомы. Возникали неприятные ощущения в разных частях тела. Иногда ему казалось, что его руками или ногами кто-то двигает. Перед больным встал вопрос: что с ним происходит, кто распоряжается его телом, откуда все это? Постепенно он пришел к выводу, что им завладела группа злоумышленников, которые влияют на него какими-то токами или лучами, лишают его воли, вкладывают в его голову чужие мысли, а его собственные делаются известными всем окружающим. Эта шайка – не кто иные, как иностранные шпионы. Из его головы сделали “склад государственных тайн”, некий радиопередатчик, запеленговать который необычайно трудно. Одновременно он продолжал слышать угрожающие голоса, приказывающие “сотворить” то одно, то другое, иначе его сыну или другим членам семьи будет плохо. Когда больной стал просить своих “хозяев” отпустить его, ему ответили, что взамен себя он должен отдать им сына, которому только что исполнилось 16 лет. Не видя никакого выхода и не желая “подвергать сына такой ужасной судьбе”, человек пытался покончить самоубийством. Умереть не умер, но остался на всю жизнь калекой». Эта почти современная вариация фольклорного мотива «заложное дитя» полностью вписывается в общую картину. Есть ли разница, при помощи каких приспособлений шлют внушения, есть ли разница, что является катализатором бреда – атмосфера эпохи или алкогольная зависимость, бутылка водки или радиотранслятор, «голоса из космоса» или «вражеские голоса» в эфире, усиленные по последнему слову техники?

Детекторный приемник более усовершенствованной, что ли, конструкции. Самодельные были совсем простыми – в несколько деталей плюс желание услышать окружающий мир

Пока же существовал детекторный радиоприёмник, странная конструкция, не казавшаяся таковой; вот удивительной – верно. Водили особой иголочкой, пытаясь отыскать радиостанцию, настроиться на волну. Кропотливое занятие разве не напоминает то, чем занят владелец транзисторного приёмника, который пытается обойти «глушилки», прорваться в чистый эфир, оседлав короткие волны: я, как на карте школьник, ищу в эфире путь?

Кроме детекторного приёмника были и другие технические приспособления, чтобы слушать радиопередачи: радиоточка, эта картонная тарелка, что висела на стене или стояла на шкафу, и уличный репродуктор на столбе. Они жили собственной жизнью, сами включались поутру, сами замолкали вечером, ни переключателей, ни ручек для настройки – решительно ничего. Да и зачем? Радиоточка и репродуктор вещали о самом важном, порой – о главном. Новости, последние известия, сводки. И музыка, чаще – очень хорошая, классическая, в отличном исполнении. И песни.

Что пели тогда и какие песни слушали? Вот, например, песня, сочинённая во время похода в Западную Украину и Белоруссию, ведь следовало не только присвоить, забрав, территории, доставшиеся после заключения пакта между СССР и Германией, но и как-то оправдать это присвоение чужой земли, пусть ещё в 1930 году Сталин заявил: «Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли, ни одного вершка своей земли не отдадим никому». Более того, после выхода на экраны фильма «Трактористы» сталинские слова, переложенные стихами и оснащённые музыкой, почти два месяца звучали непрерывно – в кинотеатрах, по радио, в дружеской компании, на официальных мероприятиях, так пришлась по душе песня из этой картины. И вправду, «Марш советских танкистов» – огромная удача, наверное, потому, что верили в каждую ноту и в каждую букву создавшие его братья Покрасс и Борис Ласкин.

Но достаточно прослушать один куплет и припев, чтобы понять – авторы «Песни красных полков», посвящённой освободительному походу в братские земли, стараются убедить слушателей, а заодно и себя: так оно и есть.

Мы идем за Советскую РодинуНашим братьям и сестрам помочь.Каждый шаг, нашей армией пройденный,Разгоняет зловещую ночь.Белоруссия родная,Украина золотая,Наше счастье молодоеМы стальными штыками оградим!!!

Кто выдумал эти полуграмотные строки? Неужели Евгений Долматовский, который тогда же написал песню о любимом городе для кинофильма «Истребители»? Или он только пытался доделать текст, начатый Владимиром Луговским, свести концы с концами? Идём за родину, чтобы помочь братьям и сестрам, каждый шаг разгоняет ночь, счастье молодое оградим штыками. И это «наше», как оно режет слух, ведь отошедшие СССР территории принадлежали Польше, а «наше» можно сказать лишь в том случае, если объявить себя правопреемником Российской империи, куда входило и Царство Польское.

Рекламный плакат фильма «Закон жизни». Он и сейчас ещё кажется современным. Ничего не изменилось

Так что можно спорить, насколько Белоруссия является родной, но что Украина, а пуще того сама Польша – золотые, спорить не приходилось. Из Польши, хотя бы и бывшей, везли костюмы, верхнюю одежду, технику для дома (тогда это означало: патефоны, часы или вот этакую штуку – чайник, электрический, да со свистком, который упоминается даже в повести «Голубой ангел» из серии книг про майора Пронина). Везли в таких количествах и объёмах, что следовало обозначить предел, чересчур было не похоже на помощь сёстрам и братьям. Спецкор Александр Авдеенко, говорят, за то и поплатился, навлёк на себя гнев Сталина, «барахольщик». Так ли на самом деле, выяснить трудно. Может быть, это злые слухи, и его покарали за сценарий фильма «Закон жизни», где очень жёстко и нелицеприятно показаны комсомольские вожаки-перерожденцы. Может, напротив, он сочинял сценарий, чтобы продемонстрировать собственную высокую нравственность, переходящую в ригоризм – чистки к тому времени поутихли, карательная политика смягчилась.

Разные, впрочем, бывают военные трофеи, разные вещи привозят из-за границы, когда имеется на то возможность. Заодно с патефонами и просто так, сами по себе, попадали в страну патефонные пластинки, чужая, присвоенная, захваченная врасплох музыка. Американские, французские, английские мелодии. Польские танго. Их сочинили блистательные композиторы, их спели великолепные певцы – Адам Астон, Тадеуш Фалишевски. Вот это и вправду дорогие приобретения – местные умельцы, словно портные-«раки», во времена имперские перелицовывающие любую краденую вещь, чуть аранжировали мелодию, а стихоплёты, которые отирались возле писательского ресторана в «Доме Герцена», снабжали мелодию текстом. И ворованное танго пускали в оборот. Изредка, но бывало: чужую мелодию подкладывали под слова, которые писаны не для неё. Так произошло во время войны с песней «Огонёк», к замечательным стихам Михаила Исаковского композитор сочинил музыку, а вышло чуждо, сочинил другой – и опять стихи жили отдельно, а музыка им не соответствовала, надуманная, скучная. И вдруг песня стала петься на мелодию польского танго «Стелла», немного подправленную. И это уже навсегда.

На позиции девушкаПровожала бойца,Темной ночью простиласяНа ступеньках крыльца.И пока за туманамиВидеть мог паренек,На окошке на девичьемВсе горел огонек.

Совпало, возможно, и потому, что танго было из довоенного времени, а стихи подходили скорее к реалиям прошлой войны. Это подметил поэт Константин Ваншенкин, сполна отвоевавший и знавший, что к чему, по собственному опыту. Какие позиции? – позиционной была Первая мировая война. Земля перерыта вдоль и поперёк траншеями, утыкана кольями с натянутой колючей проволокой. Непонимание современных реалий, перемен в стратегии и обернулось отступлением, потерями. Виноваты в том, разумеется, не поэты, может, чуть композиторы.

Но в 1939 году война представлялась другой. К настоящей войне были не готовы. Не было в том числе и песен, которые подходили бы к случаю, по крайней мере, не звучали фальшиво, до краёв полные лжи.

Чужой земли мы не хотим и пяди, – что ж, ведь и Белоруссию, и Западную Украину можно воспринимать как части своей земли, только на время – долгое, увы, находившиеся в иных пределах. С разделом Польши они возвращались в прежнее целое, приживались к нему.

Гремя огнем, сверкая блеском сталиПойдут машины в яростный поход.

Тут ни крови, ни ударов, победная эйфория. Какое-то легкомыслие – взятое без боя, без сопротивления казалось доблестно завоёванным, принадлежащим по всем правам, что кружило голову. Вещи казались настоящими трофеями, трофейной представлялась музыка, и вместе с иностранными мелодиями заодно попали на родину грамзаписи Александра Вертинского, Юрия Морфесси, Петра Лещенко, который, между прочим, и сам был не чужд разных заимствований, пел на русском языке танго из репертуара Адама Астона, и в его исполнении танго это запомнилось, «Спи, моё бедное сердце», оригинала будто и не существовало.

Трофейная музыка заглушила, оттеснив на дальний план, «блатную песню». Уже и Леонид Утёсов к тому моменту давно не пел «С одесского кичмана» и «Лимончики», репертуар его обновился. А ведь были времена! И «Кичман» сочинён по заказу маэстро.

Тут не без причины: блатные песни − это ж не какой-то фольклор, они подобны анекдотам, их сочиняют квалифицированные специалисты (о таких спецах упомянуто в главе «Неравнобедренные геометрические фигуры разного возраста, притягательности и достоинства»), они приурочены к важным историческим этапам, что «Гоп со смыком», воспевавший не столько киевский Подол, сколько нахлынувшую вдруг свободу, когда тебе ни оседлости, ни черты, что «На Молдаванке музыка играет», должная легитимизировать, вталдычить: Беломорканал дал новую, другую жизнь, и в память о том появились знаменитые папиросы − закурил и вспомнил, что «На Богатяновской открылася пивная», отметившая утрату Одессой-мамой первородства, которое, уж извини-прости-прощай, теперь принадлежит Ростову-папе (одесситы зато песню стянули, перелицевали в свою).

Как их клял, эти блатные песни, великий советский композитор Исаак Дунаевский – жалкие поделки, душевное ничтожество: «И до создания советской массовой песни существовала обширная песенная “литература”, имевшая чрезвычайно большое распространение. Сюда входили так называемые “блатные” песни, т. е. песни, которые рождала улица, и в частности – одесская улица (образцы подобных песен – “Кичман”, “Я и моя Маша”, “Малина” и проч.). Существовали “жестокие” романсы, существовали всякого рода псевдоцыганские песни – “Джон Грей”, “Кирпичики”, “Шахты” и прочая пошлятина.

Вся эта литература пользовалась огромным успехом в среде отсталых слоев населения в период нэпа.

Творческой работой советских композиторов и поэтов наш музыкальный быт очищен от “Кичманов” и ноющих у самоваров Маш. У нас поют бодрые, боевые советские песни.

Казалось бы, что эти завоевания, добытые большой творческой энергией, большой любовью к народу, отражением в песнях его чувств, чаяний и мыслей, нужно было бы удержать, закрепить. К величайшему сожалению, нужно признать, что в нашу песенную литературу снова начинают просачиваться какие-то чужие, какие-то давным-давно изжитые эмоции, звуковые образы и идеи, и это явление представляет для нас огромную опасность, не меньшую, чем штамп.

Всякий песенный жанр, как и жанр вообще, имеет свои границы и в пределах этих границ − свой стиль, свой язык, свои приемы воздействия на слушателя. И “Кичман”, и “Кирпичики”, и “Утомленное солнце” являются своего рода эталонами для данного вида песен. Мы не возражаем против приятного по музыке фокстрота. Но если приемы, язык и стиль “Кичмана” и “Утомленного солнца” прикрываются почетным и обязывающим названием советской массовой патриотической песни, то против этого надо решительно протестовать. Это “перемещение жанров” нетерпимо! А между тем в нашей песенной литературе таких примеров “перемещения” множество. Они свидетельствуют о том, что некоторые композиторы, забывая об основной функции песенного искусства – воспитании вкуса широких масс, не желают работать над музыкальным языком песни, оттачивать его, поднимая тем самым песню на новую качественную ступень. Они, эти композиторы, идя по линии наименьшего сопротивления, прибегают к уже апробированным звуковым и ритмическим системам; они берут их из жанра той песни, которая по своей сути не только ничего не имеет общего со стилевым содержанием советской массовой песни, но и находится по отношению к нему во враждебном противоречии».

Не упоминал строгий ригорист о двух очень важных моментах. Первый – эти вот самые блатные песни сделал популярными на эстраде, утвердил и прославил Леонид Утесов, ближайший друг композитора Исаака Дунаевского, исполнитель его сочинений. И потому, громя и ниспровергая, рассыпая вокруг громы и сопровождая их эффектными молниями, композитор обошёлся без имён и фамилий, иначе следовало бы упомянуть, что слова для песни о самоваре и Маше написал Василий Лебедев-Кумач, обладатель регалий, зачитывавший с высоких трибун рифмованные доклады (не хватало только аккомпаниатора для пущего мелодекламатического эффекта). Второй, и не менее важный, – если бы имена и фамилии всё-таки прозвучали, ригористу пришлось бы, пускай скороговоркой, перечислительно, упомянуть и о себе самом.

Что взято в качестве основы для песни «Каховка», автором которой объявлен Исаак Дунаевский (так оно и записано в титрах кинокартины «Три товарища», для каковой и сочинялась)? Это ж песня «С одесского кичмана», правда, торжественно аранжированная: доля патетики требовалась по сюжету фильма, посвящённого судьбе бывших красных бойцов, теперь возводящих социализм на трудовом фронте. Но на первоисточник указывал даже текст, написанный Михаилом Светловым:

Рекламный плакат фильма «Три товарища». Сюжет прямолинейнее некуда: двое верны идеалам гражданской войны, а третий стал хитрилой, блатёром, мерзавцем

Ты помнишь, товарищ,Как вместе сражались,Как нас обнимала гроза?..

Социально-песенные абстракции, даже и в мажорном регистре, проигрывают, бледнеют перед минорным первоисточником:

Товарищ-товарищ,Скажи мне, товарищ,За щё мы проливали свою кровь?..

И единственной, казалось, возможностью было – отречься от прошлых ошибок, сменить репертуар. Так и поступил зоркий Утёсов. «Шагай вперёд, комсомольское племя», – взывал он, вздыхал проникновенно: «Как много девушек хороших, как много ласковых имён». Новые эпохи, новые имена, новые привязанности.

Советская лирическая, да и героическая песня стали отдельным, самостоятельным жанром. Посмотрите, и – главное – послушайте довоенные фильмы. Песня из атрибута того или иного героя становилась вставным номером, она отделялась и от персонажа, который пел её в кинокартине, и от самой кинокартины, жила отдельно, потому что была шире конкретного сюжета, и через некоторое время впору было удивляться – герои фильма поют песню, которая всем известна, странно – зачем это, чего б не сочинить другую? И в голову не приходило, что здесь песня была спета впервые. Не может быть! Спета кем – отрицательным персонажем, вредителем из раскулаченных? А ведь в первой серии кинокартины «Большая жизнь» про курганы пел Лаврентий Масоха, игравший врага народа, который устраивает на шахте диверсию.

Спят курганы темные,Солнцем опаленные,И туманы белыеХодят чередой…Через рощи шумныеИ поля зеленыеВышел в степь донецкуюПарень молодой.

Песни и кинематограф того периода, довоенного, как-то не напрямую, но точно связаны. Кинематограф наделён убедительностью, а кинематограф звуковой тем более. Как не поддаться обаянию Михаила Жарова, игравшего в фильме «Путёвка в жизнь» вора по кличке «Жиган»!

Нас на свете два громилы,Гоп-тири-бири-бум-бия.Один я, другой – Гаврила,Гоп-тири-бири-бум-бия.

Каждый фильм пересматривали по многу раз. На протырку ходили в кино, поскольку денег не было, никаких, а посмотреть хотелось. Читатель, должно быть, не знает, что значит это самое «на протырку». Может быть, слышал, может быть, догадывается, может быть, сам ходил вот так, но не знает, только считает, что знает. А выражение давнее, происходящее от ещё более давнего «тырить». Карманники высочайшей квалификации, маровихеры, работали с подручными. Дело маровихера − лишь двумя пальцами ухватить бумажник во внутреннем кармане жертвы и крепко держать. Дело же подручного – сначала подвести осторожно и умело жертву к маровихеру, а потом, когда маровихер прихватит бумажник, толкнуть жертву в нужную сторону – тыркнуть. Бумажник остается у маровихера, который тут же отдаёт его подручному, его дело сделано, он быстро удаляется, а подручный уходит в прочую сторону с чужим бумажником. Потом, когда обстоятельства изменились, и богатых фраеров стало поменее, и маровихеры извелись, техника сменилась. Несколько тырщиков зажимали, затыркивали жертву, и та не замечала, как один из них тащит кошелёк у него из кармана. Это уже называлось – тырить, отсюда, кажется, и выражение: тыр-пыр, семь дыр. А на протырку – производное от глагола тырить, но смысл чуть иной: давку не создают, давкой пользуются, лезут мимо контролера в зал киношки вместе с публикой, имеющей билеты, проскальзывают, протискиваются, что теперь звучит: протыриться – протолкаться, пролезть.

Фильм «Путёвка в жизнь» сделал для пропаганды блатной песни и приблатнённого образа жизни больше, чем какой-нибудь старый прокурор для своего беспутного сына, которого он встретил в зале суда

Кино стало более, нежели зрелище, приятное развлечение. Героям старались подражать – напевали песенку про шар голубой, как её пел Максим в фильме Козинцева и Трауберга, танцевали, как Пётр Алейников в фильме «Трактористы». Влияние могло быть не осознаваемым, но очень значительным. Откуда в песне АГ строки: кто-то выткал на ковре Александра Полежаева в чёрной бурке на коне? Полежаев был отправлен в солдаты и служил в пехотных частях. Какой конь? Какая бурка? Это оттиск впечатления от фильма «Чапаев». В самый трудный, самый критический момент появляется легендарный герой на коне и в бурке.

Да не только кино пленяло сердца предвоенного поколения. Был футбол, игра, которой отдавали чуть ли не всё свободное время. Играли чем придётся, иногда и тряпочным мячом, который разлетался на лоскуты от сильного удара. Такой мяч был формы необычайной – круглости нет и в помине, где-то сплюснут, где-то раздут, кос, иногда плосковат. Иметь настоящий футбольный мяч – желание почти несбыточное. Жили бедно, не замечая бедности. Иметь велосипед – желание ещё несбыточнее, чем иметь футбольный мяч. Всё-таки мяч у кого-то был, и не обязательно самоделочный, а купленный в магазине спортивных товаров. Так, постепенно, мяч обретал свои геометрические формы. Угловатый, продолговатый или там какой, он становился круглее, и вот-вот могла родиться футбольная поговорка: «Мяч круглый, поле ровное» (см. главу «О футболе как о футболе, и только о нём»). О прославленных футболистах рассказывали легенды: будто на правой ноге у Николая Старостина нарисованы череп и кости и написано – смертельно, такой силы удар. Футбол станет особенно популярен сразу после войны, на что имелись причины, и о чём будет сказано к месту (см. главу «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»).

Кроме футбола были тир, парашютная вышка в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького, с верхотуры которой – какая уж там высота – видна была Москва далеко вдаль, легко было смотреть над крышами малоэтажных тогдашних домов, были маскарады в том же ЦПКиО (см. первую часть главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»). Стрельба в тире и прыжки с парашютом казались подготовкой к будущей скорой войне. И насколько поразила, до глубины души потрясла проигранная, если называть вещи точными именами, война с финнами. Столько нелепых потерь, столько глупых и бессмысленных приказов, беспомощность командования, отвратительное снабжение. И финские танки на деревянных колёсах, жалкое подобие техники, делавшие своё жуткое дело – убивавшие и убивавшие. А как же наши танки? Где они? Где замечательные танкисты, о которых пели в фильме «Трактористы», премьера которого состоялась в июле месяце, а война началась в ноябре?

Рекламный плакат фильма «Трактористы».

Трактористов было много, танков много меньше

Думаю, это поколение было контужено именно финской войной, контужено так сильно, что любая ВТЭК признала бы его инвалидом, на войне с фашистами поколение было убито, единственно потому этого не произошло. Вернулись назад одни мертвецы, о том писал Борис Слуцкий, под живыми разумея не вернувшихся с войны.

…давайте выпьем, мёртвые,за здравие живых!

А до времени жили, увлекались, дружили с девочками (глагол не приобрёл своего более позднего смысла), гуляли на Патриарших прудах весной и летом, катались на коньках на Чистых прудах по зиме, по весне и лету катались на лодке и удили рыбу, которой там не отыскать и с фонарём, учились, мечтали.

И вдруг из уличного репродуктора на столбе речь Молотова, люди стоят и слушают, пытаясь осознать его слова. И музыка из репродукторов теперь другая. И песни другие, не такие, как прежде, им доверия больше нет, а песне, которой не верят, грош цена. Нынешние песни – замечательные, иногда великие, но – либо с оглядкой на прошлое, либо из прошлого заимствованные.

Вставай страна огромная,Вставай на смертный бой,С фашистской силой темною,С проклятою ордой.

Утверждают, что стихотворец присвоил текст песни, попавшей к нему случайно, кое-что поправил, «тевтонскую» заменил на «фашистскую». Кроме того, был речитатив из фильма «Александр Невский», поставленного Сергеем Эйзенштейном, оборонной картины, где есть и портреты врагов – очень выразительные, и портреты местных предателей, очень напоминающие уничтоженных недавно деятелей оппозиции, и сцены массовых казней – детей кидают в огонь (потом и это, и многое другое подхватит низовая пропаганда), и народное сопротивление, когда на регулярные войска надежды почти нет – их мало по сравнению с врагами.

Вставайте, люди русские,На славный бой,на смертный бой.

Тяжёлая поступь музыки Сергея Прокофьева, текст написан Владимиром Луговским, ещё одним демонстративным патриотом, который от упоминания о фронте терял сознание и не мог шагу ступить – медвежья болезнь, что засвидетельствовали врачи, почему воевать пришлось в Ташкенте, и там враг не прошёл.

Фильм «Александр Невский» разошелся на цитаты, именно там прозвучала фраза «Кто к нам с мечом придет…», которую реальный Александр Невский никогда не говорил

Итак, очень и словесное наполнение, и движение мелодии, ритмическая зыбь, напоминают будущую песню «Священная война». И представляется, что Лебедев-то-Кумач редактировал чужой текст с учётом этого речитатива.

А блатная песня, в своей манере, отметила новый этап истории, уложив слова на мотив «Гопа со смыком»:

Граждане, воздушная тревога, ха-ха!Граждане, спасайтесь ради бога, ха-ха!

Стиль «Прям держись, насяльниски!». Зреют, зреют боевые трофеи.

В тридцатые годы, пору индустриализации, развития, заводского строительства, мальчикам стали давать имена, созвучные эпохе – Радий, Гелий, Индустрий (помните, в фильме «Ещё раз про любовь», который не раз ещё будет упомянут на страницах этого сочинения, героя звали Электроном, и он весьма сторонился этого имени, пока новая знакомая не назвала его коротко – Эл; тоже ведь, в контексте нашей буйной истории, очень зыбкая выдумка: какой-такой Эл? Ульянов?). Если прибавить к этому имена Владлен, Марлен, Дамир, то картина будет стереоскопической. Об этом, впрочем, писали и лингвисты, и журналисты. Но, кажется, никто пока не отметил, какое имя было наиболее распространённым в СССР с 1941 года по год 1945. Сидор, давнее русское имя, с древнегреческими, впрочем, корнями. А к весне того самого 1945 года, не на смену ему, но вдобавок, стало обретать популярность и другое имя, с корнями персидскими. Чемодан. На деле-то имя одно, только шло к нам разными путями, и начертание у вариантов – если брать единственно графику, не грамматику – одинаково: и то, и другое со строчной. И сидор – брезентовый мешок для личных вещей и чего по дороге найдётся, который солдат, накинув единственную лямку петлёй на горловину и затянув покрепче, тащит за спиной, и чемодан, как замечено в морском словаре, «особого устройства парусиновый мешок со шнуровкой для хранения вещей краснофлотцев на судне» (моряк ходит не пешком, а на плавсредстве). И бывает такой чемодан и большим, и малым. А в 1945 году по весне появились у кое-кого из солдат и матросов и чемоданы не матерчатые, а фанерные, поделанные полковыми умельцами, а то и фибровые, настоящие (вон откуда выражение «фибры души», заграничное, трофейное). Победа. Демобилизация. Сидор за плечом. Чемодан в руке.

Придут времена иные, взойдут, как сказал поэт, иные имена. Но покуда эти два. А что в них – не в именах, в поклаже, везли с войны победители нескольких государств европейских и одного азиатского, – перечислено будет далее. Сейчас же − о времени, его периодах (не периодичности, нет). Время теперь делилось на «ещё до войны», «сразу после неё» и «немного позже».

Про «до войны» рассказано, и каким бы оно ни бывало, годы, когда все пока были живы, представлялись если не эдемом, то предместьем рая, вроде какого-нибудь там подмосковного Долгопрудного, до 1935 года – Дирижаблестроя: тогдашние смерти, по сравнению с тем, сколько народу полегло на этой войне, казались несоизмеримо малыми, а что насчёт довоенных лагерей, то Ярослав Смеляков, который нагляделся и того и сего, говорил: разве можно сравнивать советский лагерь с финским, вот там настоящий ад.

Но и война, а ведь это ровным счётом одна «пятилетка», закончилась. Наступило «сразу после неё». И стало видно, что очень многое изменилось. Например, появились целые категории людей, которых прежде не было. Кроме фронтовиков, ещё и участники войны, озиравшие поля сражений из очень стратегического далека, так сказать, заходившие с тыла, чтобы окружить врага после отвлекающего маневра через Среднюю Азию, отбивавшие атаки превосходящих сил противника где-нибудь под Ташкентом, жарко им приходилось, спасали только арыки. Значительно поздней, в семидесятых годах, когда из фронтовиков остались сотни, но даже не тысячи, а участников войны сделалось как-то существенно больше, была такая присказка, а на деле приговорка: отсиживался в окопах Сталинграда, пока другие лили кровь на Малой земле. Тогда Леонид Ильич Брежнев опубликовал первую часть своей трилогии-многологии. Книжка и называлась – «Малая земля».

Л.И. Брежнев.

А ведь бравый был полковник

Появились бывшие эвакуированные, возвращавшиеся теперь по месту жительства, для чего обычных документов недоставало, надлежало иметь и вызов, по крайней мере в большой город, тем более − в столицу, пусть человек в Москве был прописан и платил всё это время за квартиру (неплательщиков за годы войны, эвакуаций, плена жилплощади лишали, дабы стало неповадно).

Итак, различные категории, но кроме них, этих категорий, появились и разные психологические типы, особые.

Инвалиды, народ таких метко и обидно, потому что метко, охарактеризовал поговоркой, которая могла бы при случае сойти и за обычную загадку, только спроси – кто такой: без рук, без ног, на бабу – скок. В благопристойном, цензурным гребешком расчёсанном на пробор варианте – сами себе и цензура – звучало это: в трамвай – скок. Сразу видать, чем искусство отличается от халтуры, искусство не врёт, поскольку стремится к точности. В трамвай инвалиду скакать ни к чему, он вползает с передней площадки, согласно постановлению Моссовета. И тут уж – извините-раздвиньтесь.

Инвалиды безножные лихо скакали на одиноких баб, во множестве расплодившихся за годы войны и лишений, или гремели тележками, поставленными на блестящие, до молочной белизны стёртые об асфальт звонкие подшипники – о таких, для самоката, мечтали все мальчишки, да слабó достать. С тревожным громом катились эти тележки под гору – Москва-то, особенно центр, состоит из холмов, взгорков и склонов, пока не срытых для новостроек.

Вот и Замоскворечье, как рассказывал Будимир Метальников, у которого АГ позаимствовал всякого разного для своих песен (балладам нужны детали, подробности), таково: «наш 1-й Бабьегородский переулок, начинаясь от Якиманки сначала полого, а потом круче, спускался к Москве-реке, которую я помню еще с деревянными барьерами вместо гранитных парапетов».

Набережная Яузы.

Парапет и немного за ним

Вот и Таганка, само название которой произошло от слова, означающего возвышение, таган, таганец, откуда мчать на полной скорости по какой-нибудь длинной и обрывистой Гончарной или Верхней Радищевской, не могущи затормозить, вниз, аж до самой Яузы, обведённой литой решёткой.

Инвалиды, будто эскадрон илией-пророков, бывало, мчались вперегонки, крича от ража и матерясь, задолго до параолимпийских заездов, выполняя полный зачёт в троеборье: матерщина – похабщина – пьянь.

А был и такой тип – контуженный. Ему, со справкой, что за действия свои не отвечает, сколько ни спрашивай, и Москва-река по самый по голеностоп. Их боялись тихие обыватели, перемогшие и войну, фашистов не испугавшиеся, а те куражились − убью, покалечу, и ничего мне не будет, вот она, справочка, похлопывали по нагрудному карману: предоставлено им вроде литера – кому от Сталина, кому от Гитлера (см. главу «О литерных психах из больницы № 5, которая находится совсем не там, где принято думать»). Что бумажка, штемпелёванная лиловой казённой печатью, делает с человеком!

Инвалиды, те любители покуражиться – дальше богадельни едино не пошлют, да и поди допросись, соберут комиссию, освидетельствуют заново: ноги, что ль, выросли на месте култых. Вспомнилось к случаю: известный когда-то детский писатель Иосиф Дик, на верхнюю половину обкорнанный сапёр, водил собственную машину, вцепившись в руль зубами, гонял на полной скорости, а когда его останавливал постовой орудовец, говорил: ты, братец, окажи милость, права сам возьми в нагрудном кармане пиджака, я-то не могу, извини, – и показывал две культяшки. Его тут же отпускали, попросив на дорогу не гнать очень сильно, всё ж не на танке.

В общем, у каждой категории и у каждого типа свой характер, повадки, кривая линия поведения. Но все они, или почти что все, собирались в шалмане, послевоенной пивной, возникшей будто из «золотого века», из настоящего «ещё до войны», где и гармонист поширей растягивает инструмент, и атмосфера сгустилась для откровенного разговора по душам, а когда и в душу – бога – мать, которую никак не забыть, она ж родная, о чём свидетельством наколка на руке либо на груди.

Алёша жарил на баяне,Шумел-гремел посудою шалман.В дыму кабацком, как в тумане,Плясал одесский шарлатан.

«Шалман» − слово оттудошнее, но разошлось по всей великой Руси, и каждый сущий в ней язык это слово на языке перекатывал, а там уж – позабыли. Нет реалий, нет и слов, приходится разъяснять, подбирать примеры из классиков и современников: «И мы пошли с ним в “шалман”, “кандейку”, “Голубой Дунай” или “гадючник” – как только тогда не называли павильончики с официальным названием “Пиво – воды”. Отродясь там никакой воды не было, но пива и водки – сколько угодно. Так же, впрочем, как икры черной и красной, и все это уже продавалось без карточек, по коммерческим ценам».

Чем хорош синонимический ряд? Каждое слово, даже с невнятно выраженным смыслом, растолковывает соседние, прочие, компенсируя отсутствие и нехватку, в общем, артель, круговая порука. «Шалман», «кандейка», «Голубой Дунай», «гадючник» – о шалмане сказано, хоть и маловато: шалман – это не заведение, не постройка, это – качество, сводная характеристика и публики, и обслуживания, и напитков, требующих свою закусь (без сего не понять песню АГ «На сопках Маньчжурии»), кандейку пояснять не будем, иначе придётся вспомнить про суп-кандей, а это не для слабонервных и чистоплюев, Дунай − голубого цвета (о разных цветовых ассоциациях сказано в главе «Никита Сергеевич Хрущёв (бурные продолжительные аплодисменты)…», конечно, не отсылка к музыке Иоганна Штрауса-сына, кое-что повесомее:

Дунайские волны, московский салют,Матросы с «полундрой» в атаку идут!Нам песня твердила: Дунай – голубой.А мы его красным видали с тобой.

Стихотворец хватил, конечно, через край, «полундра» кричат при иных обстоятельствах, так же и «зекс», «атас», «вода» (по-московски − «шухер»). Ох уж, красóты слога.

А шалман… Вот в шалмане этом, где берут на грудь за подход сто грамм «с прицепом», и старались приспособиться к новой жизни без войны, в шалмане, где много где побывалые люди беседовали между собой, рассказывали небывалые вещи. Здешние посетители столького нагляделись, что попробуй их удивить – не выйдет. Они не удивились бы, даже если б им сказали, что город Молотов переименовали в Риббентроп, хрен, как говорится, женился на редьке, ну и ЗАГС им в помощь. Сто грамм по три-четыре подхода и с обязательной закуской (хоть бутерброд с икрой или селёдкой, в цене тогда почти вровень, а без закуски спиртное тут не продавали), тоже чересчур.

Пивная кружка.

Черта не воображаемая, это линия, где на кружке кончался (или начинался – откуда считать) выпуклый плоский ободок. Остальное – пространство для пены

Современный читатель, впрочем, знает ли, что такое сто грамм «с прицепом»? Граммы – это законные, «наркомовские», которые выдавали на фронте, но выдавали не перед атакой, как принято считать, − в атаку идут на трезвую голову, − а после боя (выдавали и перед атакой, однако последствия были чудовищными). И потому, что интенданты отмеряли водку, не заглядывая в поимённый список личного состава, а по количеству военнослужащих, и уж затем каждому старшина нальёт его порцию, то и выходило на человека не по сто, а по двести, по триста – возвращались из боя не все. У Бориса Слуцкого есть такие стихи – ведро мертвецкой водки, допивали за тех, кто уже не выпьет. Отсюда и привычка к спиртному у бывших фронтовиков, и потребность в количествах значительных. Отсюда и «прицеп» – кружка пива, чтобы забрало получше. А традиция пить за упокой павших на поле боя не нова, после битвы русские воины и в давнее время устраивали тризну. И в поздние времена традиции прежние.

Вздохнул солдат, ремень поправил,Раскрыл мешок походный свой,Бутылку горькую поставилНа серый камень гробовой.«Не осуждай меня, Прасковья,Что я пришел к тебе такой:Хотел я выпить за здоровье,А должен пить за упокой.Сойдутся вновь друзья, подружки,Но не сойтись вовеки нам…»И пил солдат из медной кружкиВино с печалью пополам.

Классические стихи Михаила Исаковского, что стали песней «Враги сожгли родную хату». К ним нечего добавить, точно показаны и чувства тех, кто пришёл с войны, и детали, разве кроме что медной кружки, в ту войну использовали другие металлы, посуду из меди надо регулярно лудить, иначе отравишься. А в остальном – точнее некуда.

Хмелел солдат, слеза катилась,Слеза несбывшихся надежд,И на груди его светиласьМедаль за город Будапешт.

Именно за город, что стоит на том голубом Дунае, о форсировании которого вспоминать можно только с горечью, а название употреблять лишь с горькой иронией – гиблые места.

И сейчас, должно быть, самый момент рассказать о привезённых с войны трофеях, о том, что хранилось в сидоре, походном мешке, в чемодане из крашеной фанеры, а что везли в товарных вагонах начальники – и говорить зазорно. Да и чего повторяться:

У тети Зины кофточка с драконами да змеями —То у Попова Вовчика отец пришел с трофеями.Трофейная Япония, трофейная Германия:Пришла страна Лимония – сплошная чемодания.

Воевавшие рангом пониже брали – собирать трофеи надо уметь, без привычки это трудно – предметы обиходные, казавшиеся советскому человеку предметами роскоши: настенные и наручные часы, аккордеоны в тяжёлых футлярах, патефоны, вряд ли пластинки – поколотишь, да и могут отнять при проверке. Однако в конце войны и сразу после неё состоялось второе возвращение на родину песен Вертинского и Лещенко. Александр Николаевич Вертинский стал ездить с концертами по провинции, иногда выступая и в Москве (его ли желание, что иногда?), Пётр Лещенко оказался в Румынии, а песни его доходили на пластинках, даже когда сам он попал в лагерь. А ещё была трофейная музыка, трофейное кино; то и другое везли в СССР, разумеется, не солдаты, но странно, что и музыку, и кино можно взять как военный трофей.

И эти песни, и эта музыка, и это кино вошли в какое-то трудно объяснимое и определённое соприкосновение с опытом людей, пришедших с войны, победителей, навидавшихся разного и вернувшихся на пепелища, на развалины, к разбомблённым корытам, к длинным очередям, к продуктовым карточкам и талонам на промтовары, хоть имелись и коммерческие магазины, и рестораны.

Рассказывая о той эпохе, музыкант Алексей Козлов заметил, что после войны появились странные песни неведомо для кого, для эмигрантов, что ли, или для тех, кто войной был занесён за пределы родины. Какие это песни, он не сказал, но ясно: в первую очередь, это романс «Журавли», исполнявшийся во всех ресторанах, шалманах и буфетах с музыкой, тот самый, о котором писал АГ в песне «Новогодняя фантасмагория»: вот полковник желает исполнить романс «Журавли», но его кандидаты куда-то поспать увели.

Здесь, под небом чужим, я – как гость нежеланный,Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.Сердце бьется сильней, слышу крик каравана,В дорогие края провожаю их я.

Слова кривоваты, что взять с ворованных – и никто не заявит о плагиате (желающие подробностей могут открыть главу «По горячим следам давно остывшего лапшевника», где о «Журавлях» рассказано применительно к месту).

Нет, песни эти появились тогда, когда стало понятно, что война уже близится к концу. Песни были незаёмными, собственными. Искренние и убедительные, замечательно звучащие, рассчитаны они были не на каких-то осевших на чужбине соотечественников, а на тех, кто шёл на Берлин, и кому надлежало вернуться потом обратно. Наверное, существовал и заказ, спущенный с верхов, только никакой заказ и никакие посулы не заставят написать такие вот песни.

И под звездами балканскимиВспоминаем неспростаЯрославские, рязанскиеДа смоленские места.Вспоминаем очи карие,Тихий говор, звонкий смех…Хороша страна Болгария,А Россия лучше всех!

Писано в 1944 году, а в 1948 – никак, видать, не могли заглушить память людей об увиденном, видать, сильно их поразившем – тема развивалась.

Немало я стран перевидел,Шагая с винтовкой в руке, —

заявлял полуслепой Михаил Исаковский. –

И не было горше печали,Чем жить от тебя вдалеке.

Конечно, это те же самые «Журавли», хоть вывернутые наизнанку, переиначенные, зато направление теперь задано иное. Журавли сейчас летят не на родину, летят, оставляя суровый край, что с них взять, неразумных птиц.

Летят перелетные птицыУшедшее лето искать.Летят они в жаркие страны,А я не хочу улетать.А я остаюся с тобою,Родная моя сторона!Не нужно мне солнце чужое,Чужая земля не нужна.

Должно быть, и этого мало, и в 1953 году советская эстрада старается убедить слушателей, что наш серый хлеб по сравнению с ихней халвой не в пример и сытнее, и слаще, и черней.

Бананы ел, пил кофе на Мартинике,Курил в Стамбуле злые табаки,В Каире я жевал, братишки, финики с тоски,Они по мненью моему горьки,Они вдали от Родины горьки.

От чьего лица сии душевные излияния? От лица торгаша-моремана, ходящего на сухогрузе (про таких морячков, поставщиков барахолок и рынков, упоминается во второй части главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»)? Признаётся в идейно выдержанной любви к родине, отбивая лихой матлот.

А там настал черёд и тех, кто задержался на ихней чужбине, как «медвежатник» по кличке «Огонёк» из фильма «Ночной патруль».

Я не знал, сам не знал,как я верен тебе,О тебе горевалбезутешной тоской,От тебя уходилк неизвестной судьбеИ не мог ни на чася расстаться с тобой.Нету свету,Счастья нетуПосреди чужих людей.Даже птицеНе годитсяЖить без родины своей!

И логическим завершением темы стала песня, которая прозвучала целиком в картине «Ошибка резидента», но была написана раньше, её пели, не зная автора, как безымянную.

Рекламный плакат фильма «Ночной патруль», хотя чего его рекламировать – и так один из самых популярных фильмов эпохи

Рекламный плакат фильма «Ошибка резидента». Почему режиссёр не остановился на этом? Уже фильм «Судьба резидента», где множество великолепных актёрских работ, драматургически беспомощен. А дальше – стыд и позор

И окурки я за борт бросал в океан,Проклинал красоту островов и морей,И бразильских болот малярийный туман,И вино кабаков, и тоску лагерей…Зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать,Улететь к ненаглядной певунье моей!Да вот только узнает ли Родина-матьОдного из пропащих своих сыновей?

Какими средствами можно избыть эту тоску, тоску людей, живущих в своём дому, будто на чужбине? Только ею, родимой, водкой. Опрокинуть стопарь и заполировать пивком. Или быть неистребимым до самых фибров души оптимистом. И опять вспомнился писатель Иосиф Дик, как ловко пил он водку, брал со стола зубами лафитник и опрокидывал в рот содержимое, а лафитник потом ставил аккуратно на место. Всем бы так. Только закусить было несподручно, вилку нечем держать.

И счастье, что были шалманы, павильоны «Пиво-воды» (буфет-стойка, серого мрамора столик на высокой подпоре), забегаловки, блинные и пельменные. Забыться хотелось и служивому человеку. Как оно там?

У павильона «Пиво-воды»Стоял нетрезвый постовой.

Милиция ведь народная, и постовой-служивый тоже – частица народа. Со всеми вместе. Вышел и упал.

И пока он лежит, следует рассказать о периоде «немного позже».

Общество, тем более, словно китайская пагода, организованное так иерархически как советское, имеет множество страт, разделов и подразделов, уровней, подуровней, сбокуприпёк. Например, рабочие, колхозники и где-то рядом, но на отшибе, если не сказать на выселках, эдакий 101-й интеллектуальный километр, – народная интеллигенция. Деление может идти по возрастному принципу: старики, которым везде у нас почёт, молодые, которым везде туда и дорога, но которые из вежливости должны – и в общественном транспорте, и в дверях, и много где и когда – уступать место старикам, а заодно уж пассажирам с детьми, инвалидам, в том числе из разряда «без рук, без ног», и беременным женщинам без числа. Население делилось на учащихся и работающих, за исключением недееспособной уже либо ещё части, и на тех, кто работать либо учиться не хотел принципиально – тунеядцы, алкоголики, разная «плесень», например, стиляги, с этими успешно боролись милиция и комсомольские патрули плюс общественность плюс все желающие, которым небезразличны наше будущее и настоящее.

А вот другое членение, несоцилогическое. В шестидесятых годах советские люди вдруг, сами того не сознавая, поделились на физиков и лириков. Борис Слуцкий, написавший стихотворение с таким названием, подобно библейскому персонажу, дал имена существовавшим дотоле явлениям и объектам. Но явления и объекты нуждаются в поименовании, иначе их не замечают, они как бы до поименования и не существуют в полной мере.

И вот теперь в молодежных кафе, вместо того, чтобы пить кофе (какой – неведомо, но с цикорием), чай (грузинский, по преимуществу, вариант – азербайджанский), сухое вино, есть мороженое и танцевать, устраивали диспуты на тему «Нужна ли в космосе ветка сирени?».

Грузинский чай имел даже какой-то вкус

Отдаёт бредом, потому что сирень, известно каждому, без воды долго не простоит. Цветы и листья обмякнут, а там скукожатся, начнут осыпаться. Чтобы сирень была свежа, её следует поставить в вазу с водой, а если букет объёмный, в обхват – сирень ломают охапками, она от того, говорят (может, только и говорят), лучше растёт – букет ставят в бидон или в ведро. Устроителям дискуссий и мысли не приходило, как, собственно, отправить такой бидон, такое ведро на космическую орбиту. Зато было досконально известно, что при строительстве космических станций будут востребованы пенопласты, чудо-материал, особенно в условиях космоса: «Но самыми “воздушными” (в прямом и переносном смысле слова) являются пенопласты. Словно сотканные из пластмассовых пузырьков, заполненных воздухом, эти материалы легче пробки». Какие преимущества рядом с другими земными материалами – прочность, легкость, теплоизоляция. И вывод: «Когда же придет время возводить межпланетные станции, конструкторы и зодчие первым долгом вспомнят, по-видимому, именно о пенопластах. Если, разумеется, в космическую приемную комиссию не попадет архитектор, строивший вестибюли метро на манер Хеопсовых пирамид!». Читай: как бы в отделке интерьера межпланетных станций не начали применять гранит и мрамор, материалы дорогостоящие и помпезные, которыми отделан уходящий в прошлое «сталинский ампир».

Все советские люди, за исключением самых никчёмных и асоциальных, мечтали надеть один коллективный скафандр и отправиться на космическом корабле к станции, утеплённой пенопластами, а потому не боящейся вселенского холода.

Туристы.

Разве это туристы? Скорее работники ОБХСС в контрольном походе

Что же до общественных элементов и страт, имелись элементы и страты как бы мерцающие или пульсирующие, а потому и не уловляемые никакими социологическими сетями и бреднями. К примеру, бывшие зеки. Или вышел срок, или амнистирован – справка об освобождении в руки, сумма, указываемая прописью, такая же малая, как графа, в которой за неё надо расписываться, билет. И человек, пробывший лет десять или возле того вдалеке от повседневной жизни, отвыкший распоряжаться деньгами, не знающий что и почём на вольном воздухе, отправляется в дальнюю дорогу, прямо как в песне о Таганской тюрьме и прозорливой цыганке с засаленной колодой карт. Бывало, и трети пути не проехал этот бывший человек и бывший нечеловек, а деньги вышли вчистую, как добираться дальше − неведомо, что есть и как жить в чужих местах − непонятно. Такой путешественник себе поперек зависает в пространстве, а потом – не сразу, медленно, неуклонно – откатывается вспять, туда, откуда ехал, туда, где жизнь ясна и знакома, где можно существовать дальше. Иногда предпринимает он новую попытку – собирает деньги на билет, едет. И снова возвращается обратно. И эти люди − какая-то часть общества, и они должны составлять некую страту, но какую? Статистики и социологи о том умалчивают, оставляя решать вопрос представителям транспортной линейной милиции и участковым на местах.

А ведь были ещё туристы, люди, напялившие какие-то обноски и отправившиеся с ночи субботы, на весь свой единственный кровный выходной, в лес, чтобы сидеть у костра, петь глупые, хоть весёлые песни.

Ну что кругом творится,И как земля вертится,Не стало в магазинах ни хрена.Не стало ни тушёнки,Ни пшёнки, ни сгущёнки —Всё сожрала туристская голодная шпана.

Болельщики на стадионе «Динамо».

Фотография сделана с борта самолёта-«кукурузника», что не удивительно – шестидесятые годы, Хрущёв

Это мелкое биение, затухание огромных волн, наподобие прилива и отлива. И везде присутствует цикличность: полёт в космос и обратно, выезд на природу и возвращение в город.

Вспоминая о послевоенном времени Константин Ваншенкин вспоминает футбол: «И ведь что поразительно, о чем нельзя не сказать! Стадион “Динамо” делал полные сборы при встрече всех московских команд друг с другом, также с тбилисцами, а кроме того, с каким-либо иногородним клубом, нашумевшим в текущем сезоне, будь то “Зенит”, куйбышевские “Крылышки” или кишиневская “Молдова”. На многие игры просто невозможно было попасть: эти завихрения толпы – от метро до касс, эти гроздья мальчишек на железной ограде!

И в то же время театры были вполне доступны. Малый, МХАТ, Большой. Билеты туда даже распространяли по предприятиям и институтам! И это при том, что еще не покинули сцену выдающиеся корифеи. Как это сочетать, чем объяснить поистине всенародный послевоенный порыв на трибуны стадиона? Жаждой борьбы, непредсказуемостью исхода, потребностью в многотысячном единении?».

Это верно – и жажда борьбы, и потребность в единении. Но и в самой игре, хватит взглянуть на поле, можно увидеть тот же самый принцип: от одних ворот до других, и обратно, и от тех до этих.

XX век взметнул столько волн, что они никак не могли успокоиться, только делались тише, спадали, возникали новые. Первая мировая война – огромные людские массы перекатываются по Европе, тут и русские – армии, переселенцы, потом возвращение кого с фронта, кого из плена. Потом война гражданская – то же перекатывание человеческих волн, некоторые из которых ушли далеко, откатились в Европу. Уничтожение деревни, индустриализация – массы людей двинулись в города, массы отправились или отправлены на строительство. И высылки, и лагеря, и затем возвращение. И опять война – отступление, наступление. Вперёд и вспять. Целые народы двинулись в иные места – калмыки, чеченцы. И не каждый народ по своей воле.

Футбол давал возможность постепенно утишить, свести на нет инерцию этих волн. Так на китайской пагоде установлен бак с водой, чтобы сглаживать, укачивая, движение ветра.

У Бориса Слуцкого есть удивительные стихи и о футболе.

Тяжелый китель на плечах влача,лицом являя грустную солидность,я занял очередь у врача,который подтверждает инвалидность.А вас комиссовали или нет?А вы в тех поликлиниках бывали,когда бюджет,как танк на перевале:миг – и по скалам скатится бюджет?Я не хочу затягивать рассказпро эту смесь протеза и протеста,про кислый дух бракованного теста,из коего повылепили нас.

В той очереди он встретил человека, которого било колотьём, должно быть, от контузии. И на прямой вопрос: так всегда? – человек ответил: на футболе он перестаёт. Такая вот послевоенная баллада.

Бывали дни, когда к Петровскому парку устремлялись людские потоки. Болельщики ехали, шли, добирались до стадиона «Динамо», смотрели матч, где на поле перемещались команды, а потом ехали и шли от Петровского парка в центр. И Ленинградский проспект был полностью занят болельщиками – троллейбусы и трамваи везли только их, только в одну сторону, никакого постороннего транспорта не было. В метро тоже ехали одни болельщики.

О тех временах вспоминают, как вспоминают о счастье, которого ты коснулся, и теперь не в силах забыть: «Тогда, после войны, на футболистах были длинные и широкие трусы, почти шаровары. Сейчас бы это выглядело комичным, а тогда ничуть: кто длинноног и строен, все равно было видно. Футболки с воротничком и длинным рукавом (Башашкин рукава всегда закатывал). Высокие гетры и обязательные щитки под ними. Сейчас футболист, играющий без щитков, со спущенными гетрами, напоминает мне женщину, не носящую лифчика. И то, и другое − веяние времени.

Вратари стояли в кепках. Помните знаменитую кепку Яшина? Теперь вратарских кепок не встретишь. Почему? Объяснение простое: раньше играли при дневном освещении и один тайм, как правило, против солнца. Мощные осветительные устройства появились позднее».

Кроме того, это было зрелище. Теперь не то. И волн до времени нет. Может, оно и к лучшему, мирная жизнь. Волны затухают, затухли. Освоили целину, Ангару разгородили плотиной, в космос летают, будто ходят в магазин по соседству за хлебом и солью. Крупные несчастья ушли, остались мелкие неурядицы, жить бы да радоваться. И чего, спрашивается, не жилось?

История одной любви, или Как это всё было на самом делеНу, была она жуткою шельмою,Надевалась в джерси и в мохер,И звалась эта дамочка Шейлою,На гнилой иностранный манер.Отличалась упрямством отчаянным —Что захочем, мол, то и возьмём…Её маму за связь с англичаниномЗалопатили в сорок восьмом.Было всё – и приютская коечка,И засъёмочки в профиль и в фас,А по ей и не скажешь нисколечко,Прямо дамочка – маде ин Франс!Не стирала по знакомым пелёнки,А служила в ателье на приёмке,Оформляла исключительно шибкоИ очки ещё носила для шика.И оправа на очках роговая —Словом, дамочка вполне роковая,Роковая, говорю, роковая,Роковая, прямо как таковая!Только сердце ей вроде как заперли.На признанья смеялась – враньё!Два закройщика с брючником запилиИсключительно из-за неё.Не смеяться бы надо – молиться ей,Жисть её и прижала за то:Вот однажды сержант из милицииСдал в пошив ей букле на пальто.Но совсем не букле тут причиною,А причиною – пристальный взгляд.Был сержант этот видным мужчиною —Рост четвёртый, размер пятьдесят.И начались тут у них трали-вали,Совершенно то есть стыд потеряли,Позабыли, что для нашей эпохиНе подходят эти ахи да охи.Он трезвонит ей, от дел отвлекает,Сообщите, мол, как жисть протекает?Протекает, говорит, протекает…Мы-то знаем – на чего намекает!Вот однажды сержант из милицииУ «Динамо» стоял на посту,Натурально, при всёй амуниции,Со свистком мелодичным во рту.Вот он видит – идёт его Шейлочка,И, заметьте, идёт не одна!Он встряхнул головой хорошенечко —Видит – это и вправду она.И тогда, как алкаш на посудинку,Невзирая на свист и гудки,Он бросается к Шейлину спутникуИ хватает его за грудки!Ой, сержант, вы пальцем в небо попали!То ж не хахаль был, а Шейлин папаня!Он приехал повидаться с дочуркойИ не ждал такой проделки нечуткий!Он приехал из родимого Глазго,А ему дают по рылу, как назло,Прямо назло, говорю, прямо назло,Прямо ихней пропаганде как масло!Ну, начались тут трения с Лондоном,Взяли наших посольских в клещи!Раз, мол, вы оскорбляете лорда нам,Мы вам тоже написаем в щи!А лишь вынесли лорды решениеВыслать этих, и третьих, и др., —Наш сержант получил повышение,Как борец за прогресс и за мир!И никто и не вспомнил о Шейлочке,Только брючник надрался – балда!Ну, а Шейлочку в «раковой шеечке»Увезли неизвестно куда!Приходили два хмыря из Минздрава —До обеда проторчали у зава,Он уж после нам сказал на летучке,Что в дурдоме она чуйствует лучше.Это ж с дури, он сказал, ваша дружбаНе встречала в ней ответа, как нужно!Всё как нужно, он сказал, всё как нужно…До чего же, братцы, глупо и скушно!

<1971>

Возле гостиницы «Украина» (такой гостиницы, кажется, больше нет, – а ещё говорят, что это в СССР сплошные нехватки!), у бровки Кутузовского проспекта, была когда-то стоянка такси, и там устало томилась очередь: топтались, глядели вдаль, высказывали надежды, извергали проклятия. Уж повелось, что очереди в советское время бывали везде. И в кассу кинотеатра, если шёл хороший фильм (впрочем, и фильм не очень хороший собирал достаточно зрителей, кино любили, а премьеры случались реже, чем того хотелось, и даже фильм совсем дрянной, когда выходили из кинотеатра, сердито бормоча, негодуя, поначалу смотрели), и в кассу музея, если открылась интересная выставка (просто так в музеи очередей не припомню, хотя в музеи ходили часто). Очереди были в магазинах, очереди были по вечерам у дверей ресторанов и кафе. Не тотальный дефицит, пусть многого не хватало, но причиной, кажется, был заданный распорядок жизни. Учились, работали в несколько смен, и шли волнами – волна за волной: по синим утренним сумеркам отводили детей в детский сад и сами ехали на работу, затем школьники отправлялись в школу, автобусы, троллейбусы и метро были полны битком, трамваи – это такой особый транспорт, что всегда и гомон, и давка при посадке, пусть салон и наполовину пуст. С утра и днём в магазинах народу не густо, кафе пустуют, но едва наступит обеденный перерыв, в кафе нет ни единого свободного места, не то что столика (комплексный обед стоил дёшево), в магазинах вмиг вырастают очереди – не купишь в перерыв, значит, придётся стоять за продуктами после работы, а вечером основная, поутихшая и поуменьшившаяся волна отхлынивает вспять, а навстречу движется волна средних размеров – очередная смена, учащиеся вечерних школ, студенты-вечерники, и вновь давка в транспорте, очереди у дверей кафе – отработавшие решили, как говорится, культурно отдохнуть, в будни это вполне по карману, даже при вечерних наценках.

Как в песне пелось: крепче за баранку держись, шофёр, проезжая мимо остановки, где шумит и негодует очередь

Такая усреднённая размеренность и справедлива, да неудобна: магазины вечером закрывались, хлеба, да что хлеба – спиртного не купить, если загулял или вдруг нагрянули гости (телефонов-то раз и обчёлся, заранее не позвонишь), за хлебом – в дежурный магазин или в «Елисеевский», торговавший на час, что ли, дольше, за выпивкой – стрелой на угол или за угол, пока не закрючили дверь, за пять, за три минуты до закрытия магазина, и упрашивать от сердца продавщицу, чтоб не спешила закрывать отдел, продала, та редко откажет, поскольку нагляделась, живёт с пониманием, или одалживать взаимообразно выпивку у добрых соседей (когда такие имеются, когда имеется у них спиртное), или спешить к ночному таксисту – червонец (цены семидесятых), и бутылка водки, извлечённая из приоткрытого багажника машины, у тебя в руках, или – два червонца (что почти чересчур) и заняты оба кармана. Это был редкий случай, когда машина с «зелёным огоньком» вдруг притормаживала в ночной темноте, шофёры – люди зоркие, и глаз у них намётан, они сразу понимали – клиент ли надеется попасть куда-нибудь в Бирюлёво или в Медведково (см. вторую часть главы «История, которая имела место в Петровском парке и около него»), либо сигналит покупатель. Можно, конечно, было сунуться и к швейцару кафе или ресторана, что работали допоздна, но там поди достучись, а в популярное заведение и поздним вечером ломятся желающие. Нет, таксисты надёжнее, и с ними проще, деньги-товар – цена определена, долго объяснять и канючить не надо, получишь своё без волокиты, в редких случаях звучал отказ.

Рекламный плакат фильма «Подруги». Надо было готовиться к войне и готовить к ней граждан страны

Такими были таксисты в те времена: на голове многоугольные, похожие на гайки, фуражки из кожзаменителя, лицо гордое и значительное, сама посадка за рулём веская, но и с вальяжностью, потому их и прозвали чуть подобострастно – шеф, вероятно, производное от чиф – старший помощник капитана на судне, привычней – старпом, потом, в восьмидесятых и далее, прозвание сменилось на залихватское «командир» (страна-то вновь отвоевала).

«Такси все улицы близки!» – твердила реклама. Только как его дождаться? Как перехватить? На улице почти невозможно, на стоянке – более чем проблематично. Когда машина подъезжала всё же к стоянке, очередь подавалась вперёд, иногда самые напористые и бессовестные вырывались из череды, распахивали двери такси, ныряли внутрь, и такси уезжало. Скандал ни к чему не приводил.

Так вот и было на этот раз. В очереди стояли две женщины – постарше и помоложе, наряженные, крепко нетрезвые, в голос разговаривали, переругивались с другими, а когда подъехала наконец машина, они, ругаясь и в бога, и в душу, именно ругаясь (об отличии брани от ненормативов, используемых для гладкости речи, см. в главе «О футболе как о футболе, и только о нём»), втиснулись в такси и уехали, не обращая внимания на возмущённую публику. Публика их почти наверняка узнала, и точно узнал их мемуарист, рассказавший об этом эпизоде. Да и какой зритель, тем более кинематографист не узнает знаменитую актрису Зою Фёдорову и очень популярную тогда, в шестидесятых годах, часто снимавшуюся Викторию Фёдорову. Мемуарист посетовал – зрелище тяжёлое, но и нелёгкая им обеим выпала доля.

Зоя Фёдорова прославилась до войны: заметная роль в фильме «Подруги», главная роль в фильме «Музыкальная история», не главная, но очень примечательная роль в фильме «Свадьба». Надо сказать, что была она не похожа на кинозвёзд той эпохи – ни на Любовь Орлову, ни на Марину Ладынину, ни на Валентину Серову, у неё совершенно иной тип лица, это лицо скорее молодой женщины шестидесятых, а не сороковых годов. И актриса она была превосходная, лирическая героиня, но видно, что может сыграть острохарактерную роль, это она с блеском позже и доказала. А вот о собственном её характере, если бы не данный сюжет, лучше промолчать: избалована, сластолюбива, легкомысленна, если не неумна. Когда она познакомилась с американским военным атташе Джексоном Тейтом, начала учить английский язык, и говорила игриво: англичане такие хулиганцы, даже велосипед у них называется – ебайсикл. Фотография, где Зоя Фёдорова позирует в американском кителе с чужого, конечно, плеча и фуражке, сохранилась. Американцы оставались пока товарищами по оружию, но то ж на фронте, во время войны, а здесь – посольство, дипломаты, военный атташе всегда и всюду считается, и справедливо, резидентом разведки, за что его, как правило, и высылают, объявив персоной нон грата. Тейта выслали, Зою Фёдорову арестовали и приговорили к 25 годам за шпионаж – передала секретные данные о том, как устроены русские девки: здесь у них зажигание, здесь сцепление, здесь педаль газа. Прошла она и Лубянку, и Лефортово, и Владимирский централ, называвшийся теперь обыденно и привычно – тюрьма, её били, обварили кипятком, к счастью, не повредив лицо, иначе бы в кино она не вернулась, тому есть примеры. Кто помнит актрису Валентину Караваеву, сыгравшую в картине «Машенька» и получившую Сталинскую премию, наверное, знает, что судьба у неё была не похожа, но будто и параллельна судьбе Зои Фёдоровой – брак с иностранцем-атташе, жизнь за рубежом, развод, безденежье, из-за чего пришлось зарабатывать чем придётся, даже торгуя собой, лицо ей порезали – так делают или конкурентки, или сутенёр, в результате, когда она смогла возвратиться на родину, сниматься её почти не приглашали (это версия неофициальная, рассказанная в кинематографических мемуарах, по официальной, малоправдоподобной – она попала в автокатастрофу, лицо было изуродовано, однако атташе на ней женился и увёз в Англию). У Виктории Фёдоровой судьба иная: родилась в январе 1946 года, жила в Казахстане, куда была выслана её тётя с семьёй, другая тётя получила не пожизненную ссылку, а 10 лет лагерей, и умерла до окончания срока. А Зоя Фёдорова вернулась в 1955 году, встреча с дочерью, которая почти не помнила мать, оказалась нелёгкой.

Такая история, вроде и далёкая от истории, рассказанной в песне, к счастью, и приютская коечка, и засъёмочки в профиль и в фас – лишь подробности сюжета городской баллады или жестокого, как весь XX век, романса (кто хочет узнать о структуре такого романса и такой баллады, пусть заглянет в первую часть главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»). О характере и перипетиях жизни Виктории Фёдоровой я рассуждать не хочу – это одна из лучших актрис шестидесятых годов, а тогда очень хороших и замечательных актрис и актёров было десятью много, жаль, что она оставила кинематограф, её отсутствие чувствовалось, а это редко бывает.

Так что не Виктория, а звалась эта дамочка Шейлою, и оттого в песне имеются хронологические перестановки, контаминации – маму героини залопатили в сорок восьмом, на два года позже, и любовная драма происходит в другое время (дальше будет пояснено – когда). А почему имя звучало на гнилой иностранный манер, ответить просто: западное, иностранное, если не гниёт, то исходит тленом (см. главу «Неравнобедренные геометрические фигуры разного возраста, притягательности и достоинства»), а не истлевает, так гниёт.

А всё ей неймётся, даже материнский пример не впрок, чтоб форсить в джерси и в мохере, надо бегать по комиссионкам, а то и входить в контакт с иностранцами (см. главу «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём», часть вторую). Это джерси не какое-нибудь посконное, домотканое, подмётное, только именем и схожее с благородным заграничным материалом (см. в главе «История, которая имела место в Петровском парке и около него», в части, опять же, второй), этот мохер – настоящий мохер, пряжа, сделанная из шерсти ангорских коз, которая идёт и на свитеры, и на платья, и на костюмы, но ангорских коз в СССР что-то не упомню, и хорошую пряжу в мотках искать можно было днём с огнём, по крайней мере, в те годы.

Кадр из фильма «Дайте жалобную книгу». В этом эпизоде как раз и прозвучала лапидарная сентенция: «Начальство надо знать в лицо». Тут же было сказано о пальто: «Цвет ходовой – булыжный»

А в те-то – в какие? Если судить по тому, что милицейский сержант-ухажёр сдал в пошив ей букле на пальто, это – годы семидесятые, тогда и появились пальто из букле, ткани особой фактуры (слово «букли», памятное из учебников истории, подсказывает, что за такая фактура), хотя и раньше ткань была популярна, кепки из букле носили многие советские мужики, чтобы казаться солиднее («респектабельный» – слово позднее, без роду, без племени, сплошной космополитизм эпохи до конца освоенного космоса). А вот что в школе не учат, и приходится постигать на собственном горбу и плечах: «Ткани могут быть разносторонними и равносторонними. У разносторонних тканей лицевая сторона и изнанка различны по выработке, причем среди них есть в свою очередь односторонние и двухсторонние. У односторонних лицевая сторона имеет фасонную структуру, например букле, а изнанка гладкая и, как правило, плохо выделана. В двухсторонних тканях лицевая сторона и изнанка хотя и имеют различные рисунки, но обе хорошо выработаны и в равной степени могут быть использованы при шитье из них изделия. За последние годы также ткани стали выпускать не только одноцветными, но и двухцветными: одна сторона ткани черная − другая белая, одна серая – вторая в клетку и т. д.».

Постовой в полном облачении: кобура, портупея, китель, фуражка, регулировочный жезл

Да и сложение у влюблённого милиционера по тогдашним меркам, признаем, значительное: рост четвёртый, размер пятьдесят, то есть – 100 сантиметров обхват груди, 88 сантиметров талия, и сам 176 сантиметров в высоту, когда средний мужик был 168 сантиметров с кепкой, что из букле, что из габардина.

Про отдельные части фигуры не упоминается, а ведь от этих отдельных частей и их совместных пропорций зависит – какой фасон одежды выбрать, как сгладить или подчеркнуть в первом случае – недостатки, во втором – достоинства телосложения: «Если у мужчины длинная шея, линия плеч должна быть менее скошенной, воротник у пальто и костюмов соединяется с отворотами несколько выше обычного, горловину делают более закрытой. И наоборот, мужчинам с широкой и короткой шеей рекомендуется носить воротники ниже стандартного, горловину более открытой, линию плеч делать скошенной. В мужских костюмах рукава теперь укорачивают на 2–3 сантиметра против стандарта с таким расчетом, чтобы из-под них виднелись белые манжеты. Но если руки короткие, полные, широкие и как бы припухлые в кисти, носить такие рукава не следует, так как зрительно это еще больше укоротит руку, а белая полоса манжет привлечет внимание к некрасивой форме кистей рук.

Мужчине ниже среднего роста не подходит зимнее пальто, укороченное до колен, лучше делать его на 7–10 сантиметров ниже колена или носить куртку осенне-зимнего покроя, но без искусственно расширенных плечей и приспущенного до бедер хлястика или кушака, потому что эти детали укорачивают и без того невысокую фигуру. И наоборот, если человек худой и высокий, широкие плечи, приспущенный хлястик или кушак на зимней куртке зрительно немного расширят фигуру».

Некоторые по странному обыкновению, ставшему почти модой, и зимой носили кепку.

В пальто незимнем, в кепке рыжейвыходит парень из ворот.Сосульку, пахнущую крышей,он в зубы зябкие берет.

Это год 1955, но и в начале шестидесятых молодые ребята ходили по зиме в таком не греющем головном уборе, рискуя остаться и без волос, и без ушей. Зимы тогда были, не в пример нынешним, снежными и морозными, улицы города за ночь могло занести снегом целиком, расчищали лопатами дворники, снегоочистители подгребали стальными клешнями снежные горы, которые, переворошенные, захваченные по частям автоматическим подъёмником, поднимались вверх, чтобы низвергнуться в кузов грузовика, двигавшегося за снегоочистителем задом наперёд. Когда кузов наполнялся, машина уезжала, а её место занимала другая, с пустым пока ещё кузовом. Снег везли с улиц недалеко, его скидывали через ограждение прямо в Яузу. К весне лёд на реке подтаивал по закромкам, где подспудные течения образовывались от работавших водосбросов – Яуза была окружена какими-то фабриками, производствами – и некоторое время сваленные с грузовиков белые горы, вроде айсбергов, плавали в чёрно-синей непроглядной и летом воде, пока не пропитывались водой, не чернели и не тонули.

Да, зимы были зимами, и в кепке лишнего не побродишь, если только для форса или уж совсем нечего надеть: «Зимой мужчины носят шапки-ушанки, “кубанки”, папахи – либо целиком меховые, либо с суконным верхом. Такие меховые шапки гармонируют как с зимним пальто, отделанным меховым воротником, так и с демисезонным драповым пальто или полупальто.

К мужскому зимнему пальто, отделанному меховым воротником шалью, идут высокие меховые шапки из котика, каракуля или цигейки. Их обычно носят с небольшим проломом посредине или чуть примятыми спереди».

И, следуя сверху вниз, скажем несколько слов про обувь, которая, в соответствии росту, тогда была слишком больших размеров – 42 считался значительным, дальше – почти фантастика, на грани возможности, великан дядя Стёпа покупал сапоги 45 номер, трудно представить! «Для ноги с очень длинной ступней, размером 43 и выше, не подходит обувь на чрезмерно толстой подошве, ярких, бросающихся в глаза цветов, с вычурными пряжками и т. п. При короткой ступне лучше носить обувь не с полукруглым носком, который зрительно как бы укорачивает ступню, а с удлиненным». Сейчас такой размер – 43 – считается средним.

Многое поменялось, ушла в никуда советская мода, которая не просто манифестировалась: «В погоне за покупателями новых костюмов создатели буржуазных мод часто стремятся бить на низменные чувства человека. Особенно это сказывается на женских платьях. Отсюда недопустимо вызывающе открытые дамские туалеты, в которых “модница” появляется в гостях, в театре, на вечере с совершенно обнаженными плечами и спиной, открытой до пояса, а ткань платья откровенно обтягивает ее формы. Женщина в подобном туалете никак не может вызвать к себе чувство уважения.

В нашей стране и странах народной демократии моды создаются и развиваются под влиянием стремления непрерывно совершенствовать человека, облагораживать не только его духовный мир, но и его внешность, улучшать и украшать жизнь народа. Если посмотреть на общее направление развития нашей моды, то станет ясным, что его определяет тенденция создавать наиболее красивые, удобные, изящные платья, пальто, костюмы, обувь, в которых человеку было бы хорошо, приятно работать, заниматься спортом, отдыхать и развлекаться».

Советская мода была, плюсы и минусы её можно обсуждать, но невозможно отрицать её существование. Кроме того, мода − в первую очередь, инерция, накапливается масса определённых стереотипов, которым большинство пытается следовать, а меньшинство хочет нарушить или отвергнуть. Например, было заведено шить пальто в ателье либо у частного портного. Считалось, что пальто, таким образом шитое («строенное», говорили, вкладывая в это определение и гордость удавшегося свершения, и муки затрат и стараний, сколько ударных строек пальто увидит за свою жизнь человек?), добротнее покупного в магазине, значит, служить оно будет дольше, а поизносится – можно и подбой сменить, и – на крайний случай – перелицевать, если будет носить сам, перешить, если пальто отойдёт другому, потому ткань брали с расчётом и на перелицовку, букле-то никак не перелицуешь.

Часть рекламного буклета, посвящённого ателье и мастерским

Сколько брать? – главный вопрос. Ответ невесел: если шить в ателье, то с запасом, если у частника – можно почти впритык, и не потому, что в ателье не жалеют чужую собственность, кромсают направо и налево, а потому что нормы выработки излишне велики, с мелочами возиться попросту некогда, на хлеб не заработаешь: «Нередко, например, применение действующих норм времени пошива одежды по индивидуальным заказам населения приводит к тому, что у закройщиц не хватает времени на художественное исполнение заказов. В результате лучшие мастера, которые, несмотря на это, шьют изделия отличного качества, иногда не выполняют план и получают заработную плату меньшую, чем остальные, хотя их работа пользуется большой популярностью.

Для ателье, например, Москвы невыгодно принимать заказы на пошив брюк, мужских костюмов, на перелицовку изделий, поскольку нормы времени на эти операции слишком малы, незначительны расценки оплаты труда. Ведь фонд заработной платы планируется и устанавливается ателье вышестоящими организациями. Чтобы выполнить такие заказы, надо или перерасходовать фонд заработной платы, или превысить прейскурантную цену. Поэтому ателье стараются отказаться от подобных заказов».

То ли чтобы отвадить клиентов, то ли по действительной бедности, в ателье зачастую требовали, чтобы клиент сам доставал и «приклад» – подкладку, ватин на простёжку. И пахло в ателье как-то очень тяжко, отпариванием, утюженьем, толстым сукном – сукно ведь пахнет особо, душно, придавливая, что ли, кто служил в армии – знает.

У частного мастера всё по-другому. Он постарается выкроить из отреза сукна, купленного впритык, что нужно, прикинет и раз, и два, и пять, если потребуется. Шить он будет долго, но не много дольше, чем в ателье, возьмёт дороже, но это будет вещь так вещь.

Напомню старый анекдот, который анекдотом, собственно, не является. Мастер шил брюки долго и когда все же закончил, заказчик посетовал: даже сам господь бог – анекдот советский, а потому некоторые слова, в духе времени, пишутся со строчных – сотворил этот мир несколько быстрее. «Вы правы, молодой человек, – ответил мастер. – Но вы посмотрите на этот мир. А потом взгляните на эти брюки!» История рассказывается как анекдот, потому что не помнят и знать не знали, кто же сказал эти замечательные слова, думают, что слова народные, то бишь – фольклорные (о том, кто сочинял советский фольклор можно прочитать в главе «Неравнобедренные геометрические фигуры разного возраста, притягательности и достоинства»). Но сказал их реальный человек, отец кинорежиссёра Юлия Райзмана, знаменитый портной.

Некоторым деятелям советской эпохи сказочно повезло – их близкие родственники были наделены практическими талантами, что позволяло отпрыскам развивать и совершенствовать таланты художественные. Известной портнихой была мать Алексея Аджубея, и потому он со спокойной душой мог поступить в театральное училище, а затем на факультет журналистики, превосходным портным был отец поэта Семёна Кирсанова, и тот подтрунивал над композитором Модестом Табачниковым: портной всегда выше табачника, соавтору надо принять субординацию.

И, уж к слову пришлось, когда поинтересовались, откуда такая странная фамилия у английского режиссёра Питера Брука, двоюродного брата режиссёра Валентина Плучека, то острослов заявил – чего странного, на вывеске его родителя так и значилось: закрой мужских брук.

Попасть к частному мастеру было сложно, надо иметь знакомства, чтобы получить рекомендацию, потом дождаться очереди. В государственном ателье, где осуществлялся индивидуальный пошив одежды, очередь тоже бывала, но дождаться можно. Стоимость пошива немногим ниже, чем у частного мастера, поскольку в государственном ателье она складывалась из трёх составляющих: стоимость сырья и материалов (11,3 %), основная и дополнительная заработная плата (61,3 %), накладные расходы (27,4 %). Считалось, что у частного мастера накладные расходы отсутствуют, технику он эксплуатирует собственную, а не казённую.

Автор монографии, посвящённой себестоимости, тарифам и рентабельности бытовых услуг, поясняет: «Сейчас тарифы на индивидуальный пошив одежды дифференцируются по категориям предприятий: ателье высшего разряда, ателье разряда I, ателье разряда II и мастерские. Для ателье высшего разряда тарифы наиболее высокие, для мастерских – самые низкие». Причём, что интересно, тарифы зависят не от трудозатрат, но от количества мастерских и ателье в районе, а также от оформления помещения, в котором работает ателье, опять-таки, респектабельности, солидности.

Моды проходят, устаревают причины, которые формируют те или иные привычки, склонности, и в семидесятых годах пальто в ателье, как правило, не шили – вот тот самый анахронизм, сдвиг во времени: «Снижение удельного веса услуг по ремонту и пошиву одежды и обуви – следствие более быстрого роста других видов услуг, а также результат увеличения розничной продажи, расширения ассортимента и повышения качества готовых изделий. Это особенно относится к повышению качества готовых изделий. Что касается услуг по индивидуальному пошиву одежды, то в будущем не следует ожидать слишком резкого снижения доли этих услуг. Это определяется размерами значительного неудовлетворенного спроса населения на готовую одежду». Продолжали шить костюмы, заказывали брюки по индивидуальной мерке, и в том кроется несходство, глубокая рознь: два закройщика с брючником могли только запить одновременно, не совместно, но работу их и сравнивать нечего, закройщики – техническая интеллигенция, брючник – аристократ, у него ремесло деликатное. «Гульфик строится по чертежу так: проводим прямую и на ней откладываем точки: верхний край, вогнутое место, выступ, наибольшую длину. Прочертим сначала прямой угол, затем вогнутые и выпуклые кривые в соответствии с чертежом», – что-нибудь поняли? То-то и оно. Тайна для посвящённых.

А про ателье есть забавный анекдот, который лучше показывать, нежели рассказывать, но уж расскажу.

Карамель «Раковая шейка» создал до революции А. Абрикосов. Он же придумал карамель «Гусиные лапки». По-видимому, эта реклама как раз таких конфет, только название после изменилось

Приходит мужик в ателье, говорит: «Гляньте, что вы мне за костюм пошили. Тут косит, тут засборено, тут вообще чёрт-те что». – «Да-да, – говорят в ателье, – вы правы. Сейчас поправим. Так, вот это плечико подымите чуть вверх, а это немного опустите, правую ногу слегка согните в колене, левую предельно распрямите, корпус повернут против оси. Взгляните в зеркало. Хорошо?» – «Хорошо». – «Старайтесь так и ходить». Идёт мужик по улице, а за спиной у него перешёптываются: «Такой урод, и в таком замечательном костюме…»

И пусть себе идёт. Красивой одеждой и похвастать не грех. А мы теперь мысленно переместимся к метро «Динамо» (об этих чудесных местах подробно рассказано и в обеих частях главы «История, которая имела место в Петровском парке и около него», и в главе «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”», и в главе «О футболе как о футболе, и только о нём»), где сержант из милиции, подобно героине песни «Леночка», стоял на посту, регулируя движение городского транспорта, иначе зачем же со свистком мелодичным во рту?

То, что он оставил вверенный ему родиной пост, конечно, его не красит, но с любовью не шутят. Так было, так будет во все времена. А вот название «раковая шейка», по названию полюбившейся народу карамели, у милицейского фургона было не всегда, раньше называлась такая машина «чёрной марусей», позже «чёрным воронком». Отчего «маруся», толковать-перетолковать, хватит на отдельную главку; почему «воронок», ответить можно коротко – по песне.

Чёрный ворон, что ты вьёшьсяНад моею головой.Ты добычи не дождёшься,Чёрный ворон, я не твой.

В общем, погибаю, но родной народной милиции не сдаюсь. Что же до всенародно любимой карамели, то кузов милицейского фургона по форме напоминал очень большую, не ужевать в одиночку, карамелину. Название «чёрный воронок» помянуто у Владимира Высоцкого в песне про джинна, написанной в 1967 году.

Вот они подъехали, показали аспиду!Супротив милиции он ничего не смог!Вывели болезного, руки ему за спинуИ с размаху кинули в черный воронок.

Выходит, что и эта подробность ахронологична. А уж как ахронологичны два хмыря из Минздрава, которые рассказали, что та самая Шейла в дурдоме малость очухалась. Карательная психиатрия стала развиваться в СССР аккурат в середине шестидесятых, до того в сумасшедший дом попадали граждане, отягощённые психическими расстройствами, как правило, с определённым диагнозом, там и от настоящих психов было не протолкнуться (см. главу «О литерных психах из больницы № 5, которая находится совсем не там, где принято думать»).

С определённостью утверждать можно лишь одно: жуткое наваждение сошло на сержанта в день воскресный, день выходной. Это милиция на посту ежедневно и ежечасно, а простые советские люди работали шесть дней кряду, но один день – отдыхали, гуляли в парках, посещали выставки, ходили в кино. Те же людские волны, что и в обычный будний день, но поспокойнее, послабее, потише. И только если на стадионе «Динамо» должен был состояться футбольный матч, по столице прокатывала волна, которую еле-еле сдерживала конная милиция, и то до известных пределов.

На что способны истинные болельщики, увидели в марте 1953 года. Милицейские кони вставали над толпой на дыбы, как на Аничковом мосту, изваянные скульптором Клодтом, и падали, резаные ножом. Легковые автомобили сносило в стороны, грузовики поворачивало. Когда улицы опустели, на мостовой валялись части одежды, непарная обувь, лежали растоптанные и смятые тела. Так проходит цунами, сметая, что встретит. Затем предстояло жить. Будни сменяли праздники и вновь наставали будни. Такая вот череда.

…Чуйствуем с напарником: ну и ну!Ноги прямо ватные, всё в дыму.Чуйствуем – нуждаемся в отдыхе,Чтой-то нехорошее в воздухе.Взяли «Жигулёвского» и «Дубняка»,Третьим пригласили истопника,Приняли, добавили ещё раза, —Тут нам истопник и открыл глазаНа ужасную историюПро Москву и про Париж,Как наши физики проспорилиИхним физикам пари,Ихним физикам пари!Всё теперь на шарике вкривь и вкось,Шиворот-навыворот, набекрень,И что мы с вами думаем день – ночь!А что мы с вами думаем ночь – день!И рубают финики лопари,А в Сахаре снегу – невпроворот!Это гады-физики на париРаскрутили шарик наоборот.И там, где полюс был, – там тропики,А где Нью-Йорк – Нахичевань,А что люди мы, а не бобики,Им на это начихать,Им на это начихать!Рассказал нам всё это истопник,Вижу – мой напарник, ну прямо сник!Раз такое дело – гори огнём! —Больше мы малярничать не пойдём!Взяли в поликлинике бюллетень,Нам башку работою не морочь!И что ж тут за работа, если ночью – день,А потом обратно не день, а ночь?!И при всёй квалификацииТут возможен перекос:Это ж всё ж таки радиация,А не просто купорос,А не просто купорос!Пятую неделю я хожу больной,Пятую неделю я не сплю с женой.Тоже и напарник мой плачется:Дескать, он отравленный начисто.И лечусь «Столичною» лично я,Чтобы мне с ума не стронуться:Истопник сказал, что «Столичная»Очень хороша от стронция!И то я верю, а то не верится,Что минует та беда…А шарик вертится и вертится,И всё время – не туда,И всё время – не туда!

1963

В 1966, когда не ошибаюсь, году, что не суть как важно, время-то – непрерывный континуум, год туда или год сюда – от него не убудет, вышла книжица с необычным на тот момент названием «Физики шутят». Формула, вынесенная в заголовок, напоминала, с поправкой на обстоятельства и условия эксперимента, прямо-таки сентенцию из повести Карамзина: «И крестьянки любить умеют». Оказывается, и эдакие серьёзные люди находят время если не позубоскалить, то улыбнуться супромеж нелёгких трудов – перенос материи в антиматерию, при определённой усушке её и утруске, допустимых в погрузочно-такелажных работах, где круглое – кати, квадратное – волоки за шиворот, остальное – как укажет старшой. Шутили, правда, физики исключительно заграничные, и шутили как-то не очень смешно – насчёт диссертационной защиты, научных публикаций, соавторства и плагиата. Однако лиха беда задел, первый закон термодинамики комом, не ошибаются только те, кто не пьёт шампанского.

И в году 1968, здесь ошибки быть не может, почему – о том сейчас узнает читатель, появилось уже расширенное издание. Названо оно «Физики продолжают шутить», что противоречит здравому смыслу: как так продолжают, ведь тексты в книге помещены те же самые, а добавленное совсем не блещет новизной, отсмеяно сколько-то лет назад. Но главное, чем отличался этот сборник от предыдущего, – наличие текстов, принадлежащих советским авторам, из которых некоторые – учёные (к советским физикам притесались отчего-то писатели). Выходит, и они не отстают от зарубежных коллег, шутят себе и шутят, расположившись, будто у печки-буржуйки, у потрескивающего уютно синхрофазотрона (поэты и тут поспели, воспев:

Пришла с мороза, раскрасневшаяся, вот и решила погреться. А слово «синхрофазотрон» рифмовке никак не поддалось, «циклотрон» тоже зарифмовался со скосом). Это была научная социалистическая революция, по крайней мере, в масштабах советской физической науки. Ещё год назад такая книга появиться никак не могла. Почему? Да потому что год назад государство, напрягая ресурсы и силы, праздновало пятидесятилетие Октябрьской революции. А во времена такого круглого юбилея – шутки в сторону, надо не посмеиваться, будь ты хоть физик, хоть бухгалтер, а подводить итоги, составлять планы на будущее (о подготовке к юбилею сказано кое-что в главе «История, которая имела место в Петровском парке и около него», части второй). Год спустя можно и посмеяться, без пустого хихиканья и зубоскальства, а строго, на твёрдой научной основе, так сказать, дать наш советский ответ представителям западной науки, которая, как известно, обречена вместе с капиталистической системой, дышит на ладан и никак не может надышаться.

Тот самый сборник «Физики продолжают шутить»

Отечественные физики, следует заметить, не в первый и не в последний раз брали на себя роль оппонентов своих зарубежных коллег. Те сделали атомную бомбу, наши поднатужились и сделали свою, тоже атомную, но, в отличие от западной, честную и справедливую, крепким белым грибом стоящую за мир во всём мире. Об этом, чтоб не ходить далеко, можно справиться в кинокартине «Девять дней одного года». Это замечательный фильм во всём, что не касается только науки. Тут есть и атмосфера времени, и актёры играют превосходно, и взаимоотношения персонажей верны. Но то, как показана работа физиков, то и дело сбивающихся на постороннюю лирику, забавно. Хотя, может быть, это сами физики продолжают шутить: «Диспетчерский зал современного физического института. Холодное, пустое зеркало кафельного пола, потоки света откуда-то сверху – и сотни приборов на полукруглой передней стене: гигантские пояса циферблатов и стрелок, то бегущих широкой лентой, то скопляющихся в многометровые прямоугольники, простроченные изящным пунктиром матовых сигнальных лампочек». Циферблаты, вспыхивающие сигнальные лампочки – да это же междугородняя телефонная станция, где абонентов соединяют вручную: алло, коммутатор, девушка, пожалуйста, И1-29-14. Уголок имени Дурова? Работает ли аттракцион «Железная дорога»? Ах, поезда ходят по зимнему расписанию, из норы в нору… А то, как старательно физики пытаются запустить термоядерную реакцию, командуя: разряд, ещё разряд, – отсылает память к работе Павла Федотова «Анкор, ещё анкор!» (а от неё, в свою очередь, к фильму «Удар! Ещё удар!», где и название, и сюжет будто бы заимствованы у этого замечательного мастера).

Д. Данин «Добрый атом».

Автор старается убедить, что атом бывает добрым. Прямо как в анекдоте – эта граната не опасная, она ручная

Кстати, время, когда Михаил Ромм делал свой фильм, к шуткам не располагало, скорее, к серьёзу: восстанавливались – думали – нормы партийной жизни, проходила – надеялись – десталинизация. И никак иначе, единственно в таком контексте воспринимается эпизод, когда облучённый физик Гусев, лежащий почти недвижно в постели, смертельно больной, встаёт и, еле одевшись и собравшись, бредёт в институт. Так Павел Корчагин восстаёт с одра болезни и отправляется на собрание, бить идеологических противников.

Плакат к фильму «Девять дней одного года».

Замечательная картина, только не о физиках, а о времени

Но это в прошлом, как в песне: это было недавно, это было давно. Партийные нормы – думали – восстановлены, десталинизация – надеялись – проведена. С атомной бомбой в руках, с фазотронами, где идут бесконечные неуправляемые ядерные реакции, можно и пошутить. Другое время на дворе, и пьеса Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь» зафиксировала то самое другое время: диковинные физики с химическим уклоном (зачем им какие-то пробирки и разная стеклотара?) шутят напропалую, доктора наук, академики – все исполняют песни про пиратов, великий Гальперин ставит опыты, рвя неведомые проволочки, а персонажи собираются и никак не уедут в командировку – на Альфу, которая загадочнее даже проволочек великого Гальперина и таинственных стеклянных пробирок. В поставленной по этой пьесе кинокартине «Ещё раз про любовь» режиссёр, явно гуманитарного умственного склада, пасовал и перед такой нехитрой наукой, а потому свёл производственный цикл к упоминаниям о великом Гальперине и возможной командировке на Альфу.

Плакат к фильму «Ещё раз про любовь».

Как ни странно, фильм до сих пор хорошо смотрится, а ведь режиссура самодеятельная

Такова наука в разумении обычного человека, так сказать, честного обывателя, что отразилось и в песне о малярах с истопником.

Персонажи этой фантазии – люди не простые или, вернее, простые, однако недюжинные, находящиеся при казённой службе, а потому от них можно ожидать разных причуд. Оговорено это и в заглавии, лишь до времени и поры рассеянная публика не обратит внимания на подсказку.

А взять хотя бы маляров. Этот тип запечатлён отечественной литературой, как ни странно, куда более основательно, чем многие другие типы. О них писал сам Федор Михайлович Достоевский: маляры-то, важнейшие персонажи в романе «Преступление и наказание», столь надышались краски, – свинец по мозгам бьёт посильнее клея – что признались в убийстве старухи-процентщицы, а заодно и Лизаветы. И ведь справедливо, для детективного романа, а «Преступление и наказание», разумеется, детектив, только социальный, вроде романов Диккенса, что должен присутствовать дополнительный, запасной вариант толкования интриги. Может, крепко под свинцом маляры старуху с её приживалкой и укокошили, а уж Раскольников себя оговорил (у Достоевского вроде бы напротив, что в техническом переводе означает: амбивалентно).

Непонятные они, маляры. Таинственный мастер из рассказа Тэффи, поющий меланхолически одну и ту же песню, в такт работе: «Последний нонешний денечек», – не способен красить без белил. Добавляет их в любой колер, отчего цвет теряет свою яркость, определённость. По его воззрениям, без белил никак нельзя. «Голубчик, ты, что же, зарок такой давал без белил-то не красить?» – вопрошает его хозяйка квартиры. Он отмалчивается и ладит своё. А когда хозяйка сама взяла да покрасила стены в чаемый ею, гудящий от густоты красный цвет, маляр оцепенел. Нельзя ведь без белил. И лезть в чужое рукомесло, чтобы нарушить главное и основополагающее правило, заказано. Это разрушительно (сейчас бы сказали «деструктивно», хотя замена сомнительная).

Чуть поближе к периоду развитого исторического материализма – рассказ «Сверху вниз наискосок» Виктора Драгунского, хорошего знакомого АГ. Тут и не маляры, а бригада малярш работает при ЖЭКе. Они поют хором песню «Ландыши, ландыши» и ходят, словно наполеонши побелки и колера, в бумажных треуголках, сделанных из листов газеты, может, «Известий», а то и «Правды». Газета прочитана – кем и когда уточнению не поддается, её аккуратно раскладывают на столе, выглаживают ладонью страницы, потом складывают, перегибая, разглаживают по острой грани, чтобы не топорщилась и крепче держалась конструкция, потом ещё раз складывают, перегнув, загибают к себе углы, поворачивают, так надо, потом надо снова вывернуть. И получается головной убор, что спасает от жаркого солнца и от пыли, и от капель краски, летящих с кисти или из распылителя. И ещё на маляршах рабочие штаны, которые гремят, в краске заскорузнув, словно кровельное железо. Краска впиталась, высохла, и штаны теперь будто жестяные. А уж сама краска – не забыть вовек. И запах, и цвет. Да она и сейчас жива, вытерпев и перетерпев и нововведения, и веяния прогресса, и разные общественные формации – от почти ручного социализма до озверело дикого капитализма, сорвавшегося с цепи. Краска почему-то возрождается ранней весной, такой краской, «коричневой с небольшой краснотой», красят цоколи домов, выводят ею бордюры, она взбегает на двери парадных и облекает их, поглощая навсегда. В самые парадные, кажется, её не пускают, по крайней мере, эдакого не упомню.

Такой краской надышишься, не отличишь родного папу от чужой мамы. Голова будет лёгкой и в ней станет шуршать, как шуршит треуголка из газеты, наводя мысли по-наполеоновски величавые, а тело загромыхает, словно пропитанные краской насквозь малярные штаны.

…Чуйствуем с напарником: ну и ну! Ноги прямо ватные, всё в дыму, – и слово «напарник» здесь выглядит производным синонимом к слову «дым». Герои запарились на работе, где что ни день – гарь коромыслом, баня по-чёрному. Баня, впрочем, ассоциация окказиональная, а потому возможны иные, и к случаю.

В цикле стихов, привезённых из Тифлиса, у Осипа Мандельштама есть стихи о грузинском вине.

Кахетинское густоеХорошо в подвале пить, —Там в прохладе, там в покоеПейте вдоволь, пейте двое,Одному не надо пить!В самом маленьком духанеТы обманщика найдешь.Если спросишь «Телиани»,Поплывет Тифлис в тумане,Ты в бутылке поплывешь.

А тут с точностью прямо до наоборот: мозги поплыли, руки-ноги тянут вниз, ставши двоюродными. Единственный способ попытаться всё вернуть на своё место – выпить, чтоб сполоснуть мозги.

Про то, что взяли не что-то там, а «Жигулёвского» и «Дубняка», вспомним чуть ниже, а вот что третьим пригласили истопника никак нельзя откладывать на затем. Трое – двое, мандельштамовские стихи и тут не исчерпывающие, импрессионистичные, поскольку речь идёт о местных обычаях и законах. Что ни место, свои обычаи и свой же закон. «Телиани», может, и пьётся тет-а-тет, но «Дубняк» с «Жигулёвским» не располагают к минимализму. Да и не сами по себе напитки, эпоха звала, размыкала пространство и время.

В «Памятных записках» поэт Давид Самойлов, рассуждая о характере семидесятых годов XX века, этой поры засыпания, общественной дремоты по всему СССР при редком всхрапывании спросонок – он не видел ещё ни восьмидесятых, ни начала девяностых – говорил о повальном пьянстве и вводил градации: натроишник, надвоишник, наодногошник.

Пить в одиночку! увольте, – чем с самим собой, лучше с чёртом, – прав Владимир Высоцкий. Один на один – конечно, полное вырождение. В шестидесятых годах о таком и подумать было нестерпимо. Перспектива страшнее, чем надышаться казённой красно-бурой краски. Нельзя, невозможно, пить без третьего – окончательный и бесповоротный алкоголизм, падение на дно социального оврага с покатыми, но осыпающимися то и дело склонами.

И уж если общество выталкивает человека на улицу – в торговле спиртным произошли значительные изменения – надо искать выход (какой выход с улицы? выход куда?): «Водки при Хрущеве пьют больше, и пьяных на улицах прибавилось, потому что он запретил мелким забегаловкам торговать водкой в разлив. Вот молодые парни и покупают в магазине бутылку водки, сообща распивают ее в подворотне, быстро, не закусывая, и мигом пьянеют. В мелких забегаловках они бы непременно заели “сто грамм” бутербродом».

Молодежное кафе

Время бутерброда прошло, он больше не в законе, пал лицом вниз, придавленный обстоятельствами, поверженный, неоценённый по достоинству. И только ли бутерброд. Ушли навечно и «наркомовские» сто граммов, и «прицеп». И шалманы ушли (кто хочет вспомнить, пролить слезу, пусть заглянет в главу «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»), уступили место чинным буфетам в местах культурного отдыха, молодёжным кафе с отчетливо современными названиями – «Юность», «Космос», «Ромашка», «Золотой якорь» (см. для сравнения главу «По горячим следам давно остывшего лапшевника»).

Вытесненные из жизни вещи и понятия уходят – в словарь одни, на свалку иные, и те, и другие – в чулан искусства, если повезёт, что, впрочем, тоже относится к формам забвения, истирания в пыль и ничто от повторений:

Мы научились под огнем ходить, не горбясь,С жильем случайным расставаться, не скорбя.Вот потому-то, наш родной гвардейский корпус,Сто грамм с прицепом надо выпить за тебя!

До середины шестидесятых годов сохранялись ещё пивные балаганы, где два столика, разумеется, без стульев, прилавок, кран, откуда пиво наливает в кружки, большие и маленькие, разливальщица-буфетчица, и сушки горкой лежат на блюде, крепкие, не сломать, только держать во рту, вроде соски, присыпанной солью, пока не разойдётся постепенно. А там и пивные закрыли, изгнали на задворки, в чащобы. Была пивная чуть подалее от трамвайной линии, именно и впрямь на задворках уголка Дурова, немного пройти по бульвару. Какие там лица маячили, какие люди бродили.

А пивная в Петровском парке, «На семи ветрах»? Как-то выпивали с товарищем в недостроенной и оставленной без шпиля сталинской высотке за этим самым парком, и вспомнились стихи, под разговор и выпивку тогда читали стихи, а не листали планшетники, возможно, и оттого, что стихи тогда были, а планшетников не имелось:

Я приеду к ней как-то пьяненьким,Завалюсь во двор, стану окна бить,А в моем пальто кулек пряников,А потом еще – что жевать и пить.

«Это кто?» – спросил товарищ. – «Леонид Губанов». – «Лёня Губанов? Это какой, однорукий, что ли?». Был такой однорукий завсегдатай в пивной «На семи ветрах».

Пивная требует упрочения, пивная – на земле, опирающаяся на твердь, утверждённая на плоском месте. Пивной бар – совсем другое. Или верхотура, или вниз по ступенькам, подвал, разновидность катакомб, где каждый тебе, словно первохристианин, и неофит и проповедник. Бродят с кружками от стола к столу, вступают в беседу, неся только им одним известную истину совсем неизвестным им случайным людям. Ищут отклика, единения. Горе человеку быть одному. Быть вдвоём – горе вдвойне. Компания – это когда больше двух.

Попусту ли вопрошают герои песни из кинофильма «Формула радуги» (и этот фильм о роботе, ставшем двойником его создателя, как в фильме «Его звали Роберт»):

Ну, где ты, друг, наш третий друг?Засыхает плавленый сырок.

Третий нужен, когда набирают должную сумму на бутылку, чтобы потом вместе «взять по банке». Это отдельный и важный штрих. Пили-то, скинувшись, не в помещении, а на улице – в сквере, где «детские грибочки», по слову Высоцкого, на площадке для активных игр; там имелся обычно деревянный домик, дети туда не лазили, домик был обжит взрослыми дядями, выпив, они ещё могли в таком домике и отлить накопившееся.

Плакат к фильму «Осенний марафон», фильму, который представлялся автору сценарий совсем другим. Но как вышло, так вышло

Процесс выпивки стационарной обставлен многими ритуалами – об этом пространно говорится в сценарии фильма «Осенний марафон»: выпить, посидеть, помолчать, тостуемый пьёт до дна.

Ритуалы, в упрощённом, облегчённом, усечённом виде сохраняются и при такой вот будничной или «технической» выпивке под открытым небом, художники сказали бы − на пленэре.

И бывают ситуации, когда третий нужен не от нехватки финансов, какая нехватка, если плавленый сырок уже куплен. Да неужто на сырок хватило, а на выпивку недостало? Присутствие третьего – ритуальное, необходимое, непременное: втроём, как три товарища, три танкиста, три богатыря, три медведя на велосипеде. Выпить и поговорить. И ещё выпить, и продолжить разговор.

Котельная. Это и есть печь

И в другой своей песне «Вальс его величества, или Размышления о том, как пить на троих» АГ изображает эту самую номенклатуру питья, систему присущих ей мер и весов, очерёдность, продиктованную обстоятельствами и приноровленными к обстоятельствам правилами (см. главу «Кусты, на которых растут стаканы, она же – Ars vine aqua»). Об этом пойдёт речь потом, а сейчас вернёмся к песне о малярах и об истопнике.

Истопник, человек, далёкий от внешнего мира сего, обитающий в полутьме, жаре, угольной пыли и крошке. В котельную, подвальное или полуподвальное пространство, где он работает, хозяйничает, а то и спит – кто проверит? – вход запрещён, как-никак служебное помещение. Дверь распахивается только лишь тогда, когда уж совсем делается душно и надо слегка проветрить.

Истопник приступает к работе в начале отопительного сезона, осенью, и не ранней. Летом истопник не нужен до такой степени, что он впадает в спячку, ожидая прихода осенних праздничных холодов. Праздничных, ибо отопительный сезон начинался в аккурат к октябрьским праздникам, что справлялись, кто не помнит, в ноябре.

Система отопления старая, требует понимания, ухода, подкидывать лопатами уголь в топку – занятие не из лёгких. И допустят к такому делу человека крепкого, обстоятельного, эдакого, как говорили до тех десяти дней, которые изрядно порастрясли этот мир, «дядю». Времена, когда в котельные, будто в скит, уходили разочарованные общественной жизнью, наложившие на неё епитимью молодые люди, пока не настали.

Итак, если истопник, то уж почти наверняка события разворачиваются ближе к зиме. Или к весне, но покамест – неблизкой. Кстати, и знаменитые стихи Б. Пастернака, разобранные на сплошные цитаты:

В пространствах беспредельныхГорят материки.В подвалах и котельныхНе спят истопники, —

можно толковать, основываясь на той же самой подробности: летом истопник ни к чему, он – персонаж сезонный, умирающий и возрождающийся, в соответствии с циркадиадными циклами, то бишь – фигура мифологическая, лишь представляющаяся бытовой, пусть он и числится в списке работников ЖЭКа.

Именно присутствие истопника лишний раз подтверждает: герои песни – жэковские (потом учреждение, пытаясь запутать следы, чтобы уйти от преследования жильцов и общественности, не раз и не два меняло названия) работники.

Этикетка одного из «Рижских» пив. ГОСТы определяют состав напитка, но зависит он от воды, а вода всюду разная. Впрочем, и этикетки

И если с персонажами дело как-то определилось, то пора обратить внимание на антураж, предметы, которыми они с большим удовольствием манипулируют.

Ну вот хотя бы пиво. Казалось бы, что о нём рассуждать, всё и так понятно. Это лишь казалось.

Пиво «Жигулевское

«По способу обработки пиво подразделяют на пастеризованное и непастеризованное, а по цвету – на светлое и темное. Из светлых сортов в торговлю поступает пиво “Жигулевское”, “Рижское”, “Московское”, “Ленинградское”, “Киевское”, “Львовское”, “Белорусское”, а из темных – “Украинское”, “Мартовское”, “Рижское темное”, “Бархатное” и “Портер”. Кроме того, вырабатывается еще пиво “Рижское оригинальное”, “Московское оригинальное”, “Ленинградское оригинальное” и другие сорта», – здесь, прервав ненадолго цитату, отметим любопытную особенность самого цитируемого текста, либо – по желанию – авторского подхода (ныне это называется почему-то стратегией или дискурсом, хотя стратегия – линейна, однонаправлена, дискурс – по определению, двойствен, а то и раздвоен, не уверен, верно ли выбрано направление, а подход – цикличен, так штангист подходит к штанге, примеривается, даже пробует поднять, не выходит, он отступается, делает перерыв, впереди ещё две попытки). Итак, названия сортов пива даны без каких-либо кавычек, необходимых по законам пунктуации. Они фигурируют здесь не в виде названия, а как собственные имена. Это личности, со своей натурой, характером, повадками и привычками, своими требованиями, своими капризами, с которыми надо мириться, чтобы не испортить отношений, коими дорожат.

Ещё бы: «В зависимости от рецептуры и способов приготовления каждый из указанных сортов обладает особым вкусом и ароматом, а также различным содержанием спирта. Так, светлые сорта пива – “Жигулевское”, “Рижское”, “Московское”, “Киевское” – имеют хмелевой вкус и аромат, выраженные в различной степени. “Ленинградское светлое” пиво отличается заметным винным привкусом и более высоким содержанием спирта», – вот и натура, и характер, некая родственно-семейная общность, отличающая эти сорта от других. – «Все темные сорта пива имеют солодовый вкус и аромат, а “Ленинградское темное”, “Двойное золотое” и “Портер”, кроме того, и винный привкус».

А тут о привычках, повадках, капризах: «При температуре 12^о налитое в бокал пиво должно давать устойчивую пену и медленно выделять пузырьки углекислоты. Помутнение пива может произойти в результате выпадения белков или последствия заражения пива микроорганизмами. К другим порокам относится появление постороннего вкуса и запаха, а также присутствие углекислого газа. Пиво с указанными пороками не допускается в продажу».

Заключительная фраза потрясает своей несокрушимой серьёзностью. Это не ошибки, не какие-нибудь недоработки, что можно всё-таки устранить. Это пороки. Их не устраняют, их отметают, ставят им заслон.

И с такой же неколебимой верой, что выбор, сделанный ими, − правильный, раз и навсегда, отдают персонажи этих песен своё предпочтение именно такому сорту пива. «Жигулёвскому». Только и навсегда ему.

Клим Петрович Коломийцев, герой целого песенного цикла, рисуя перспективы далёкого и для нас ещё времени, заявляет:

В 2073-м годуЯ вечером, Сеня, в пивную зайду.И пива спрошу, и услышу в ответ,Что «Рижского» нет, и «Московского» нет,Но есть «Жигулевское» пиво.И я просияю счастливо.

Это – бренное, это преходящее, суета сует, суета всяческая, что останется в прошлом навсегда. Герой песни «Право на отдых, или Баллада о том, как я навещал своего брата, находящегося на излечении в психбольнице, в Белых Столбах» берёт, собираясь нанести визит братану, кроме первача, головной фракции всего самогонного выгона, изъясняясь научным слогом, две бутылки «Рижского» пива. Ведь не «Жигулёвское» же брать, отправляясь в эту земную юдоль, притворяющуюся чуть ли не земным раем.

И резонно задать вопрос: что значат эти предпочтения, почему «Жигулёвское» пиво заступает на главное место? А потому, что отличные идеологические свойства этого сорта пива умножены его высокими вкусовыми качествами.

Тот же Клим Петрович Коломийцев – стихийный, неосознанный интернационалист. Он заграницу на дух не переносит, эти развивающиеся и уже развившиеся страны, гори они ясным огнём, вместе взятые, ему ненавистны. Единственное и греет ему душу, представляется в сказочных грёзах – все они сгинут, прихватив заодно и кое-что из здешнего, то и значат слова, что «Рижского» нет, и «Московского» нет, поскольку исчезнут такие географические и политико-идеологические координаты. И с ними, по логике этого персонажа, немало каких: «Пивоваренными заводами Советского Союза выпускаются еще и такие сорта пива: “Мукачевское”, “Переяславское”, “Донецкое”, “Легкое”, “Уральское”, “Саратовское”, “Казанское”, “Кавказское”, “Имециемское”, “Литовское”, “Исетское” и др.». Останется самое главное, непреходящее − Жигули, Волга. И «Жигулёвское» пиво. И не учитывает он, что прекрасную нашу матушку Волгу загубили проклятые Каздалевские, как со злобой говаривал кинорежиссёр Марк Донской, отец итальянского неореализма.

Настойки в ассортименте

Да бог с ними, либо дьявол, с этими Каздалевскими всех мастей, лучше о важном, греющем душу, волнующем, о пивных бутылках, наделённых тогда замечательным, неотразимым свойством, – они имели залоговую стоимость. Даже пустая бутылка существовала не попусту, не напрасно, её можно было сдать, главное, чтобы по ободку бутылочного горла и по дну бутылки не имелось выщерблин: «Пиво выпускается в пивных бутылках из темно-зеленого и темно-оранжевого стекла емкостью 0,5 и 0,33 л или в пивных осмоленных внутри бочках емкостью до 150 л. Укупорка бутылок и бочек должна быть герметичной».

О, «Жигулёвское» пиво, как бриллианты, вечно. А «Дубняк», что же, он из породы настоек, которые делятся на горькие и сладкие. Вот эти самые – первые – делают «путем настаивания спирта на ароматических растениях (травах, кореньях, цветах, плодах и корочках цитрусовых), которые придают настойкам свойственный этим растениям цвет, вкус или аромат». В том случае, если аромат необходимо усилить, пользуются эфирными маслами, а если надо смягчить вкус, то добавляют сахар в количестве 1 %.

«Зубровка», «Кориандровая», «Зверобой», «Перцовка», «Старка», некоторые другие – всё настойки. И среди них − «Горный дубняк» − примечательное именование, а самое важное: «Горный дубняк – светло-коричневого цвета, горьковатого, слегка вяжущего вкуса, с пряным запахом…».

«Горный дубняк» собственной персоной

Такой напиток пьют эстеты, но разве истопник прост? Это о нём глаголет «Единый тарифно-квалификационный справочник рабочих. Сквозные профессии»: «Истопник (истопник по обслуживанию обогревательных печей и очагов; истопник печей). Разряд 1», и вот чем он занят, согласно справочнику: «Характеристика работ. Обслуживание и топка печей в жилых помещениях, культурно-бытовых, учебных и других учреждениях. Колка и пиление дров, дробление угля. Подготовка и подноска топлива к печам. Поддерживание необходимой температуры в отапливаемых помещениях. Наблюдение за исправным состоянием печей и дымоходов. Очистка топок печей от золы и шлака. Удаление золы и шлака из помещения в отведенное место.

Должен знать: правила топки отопительных печей; виды топлива и правила его сжигания».

Человек, отягощённый такими знаниями, знает о жизни почти всё. История о физиках, бездарно проспоривших физикам иностранным, едва ли не секретная: негативно характеризуется отечественная наука, делаются намёки относительно прямых и бесконтрольных связей наших учёных с представителями науки за рубежом.

Отметить следует и то, сколь внимательно истопник – ведь пересказываются его и ничьи больше слова – относится к проблемам прикладной науки, в частности, к запуску земного шара в обратную сторону. Не в пример руководителям тогдашней партии и тогдашнего правительства тогдашнего государства. Пустить вспять сибирские реки, перегнать Волгу в Дон, а Дон куда-нибудь дальше, что ни попадя осушить, чтобы потом что ни попадя залить рукотворным морем, которое по колено советскому человеку, – как бы подразумевается само собой. Но поговаривали, что Никита Сергеевич Хрущёв, дабы устрашить западных оппонентов, спрашивал академика Сахарова, возможно ли ракетой с атомной боеголовкой уничтожить Луну, чтоб наглядно была видна мощь советского оружия, и, якобы, академик Сахаров приводил различные аргументы, дескать, Луна висит в небе не понапрасну, она зачем-то нужна, просто так уничтожить её накладно, тогда как Никита Сергеевич уверенно парировал: ну … с ней, и отложил решение вопроса только после того, как услышал, что Луна влияет на приливы и отливы океанов и морей, и её уничтожение спровоцирует цунами, пострадать могут в том числе и советские прибрежные территории. Такого Хрущёв допустить не мог, он являлся дальновидным политиком и рачительным хозяином. Академик Сахаров, когда его спросили, был ли такой разговор, ответил, что такого разговора не было, но вообще, судя по аргументам первого лица государства, история вполне вероятна.

Так что есть не только разные стороны правды, но и разные правды, а что люди мы, а не бобики, вряд ли является сильным аргументом. У Белки не спросили, хочет ли она лететь вместе со Стрелкой, и у Стрелки не поинтересовались, как она смотрит на космический вояж с билетом в один конец.

Передовой советский человек может судить иначе. Герой фильма «Девять дней одного года» физик Гусев приходит к профессору и говорит, что ему нужна операция: «Но мы не делаем их, дорогой…» – «А для чего у вас этот стол?» – «Для собак». – «Согласен на собачьем. Я не гордый. Переживу».

Ни истопник, ни тем более маляры на пересадку костных мозгов ни в коем случае не согласны, им и своих довольно, а потому лечатся «Столичной» водкой, что очень хороша от стронция. И верно, на какой ещё водочной этикетке написано: 2 р. 95 к. без стоимости посуды. Такому напитку можно доверить свою жизнь, он из породы тех, с кем без раздумий пошёл бы в разведку. Это ведь тоже зависит от страты и принятой системы номенклатурного распределения, на подводных лодках, например, выдают сухое красное вино, чтобы провести чистку организма, а тут иначе как водкой не обойдешься, «Горный дубняк» такую хворобь не возьмёт, можно и дать дуба.

…Ой, ну что ж тут говорить, что ж тут спрашивать?Вот стою я перед вами, словно голенький.Да, я с Нинулькою гулял с тёти Пашиной,И в «Пекин» её водил, и в Сокольники.Поясок ей подарил поролоновыйИ в палату с ней ходил в Грановитую.А жена моя, товарищ Парамонова,В это время находилась за границею.А вернулась, ей привет – анонимочка:Фотоснимок, а на нём – я да Ниночка!..Просыпаюсь утром – нет моей кисочки,Ни вещичек её нет, ни записочки!Нет как нет,Ну прямо нет как нет!Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю,Говорю, что всё во мне переломано.Не серчай, что я гулял с этой падлою,Ты прости меня, товарищ Парамонова!А она как закричит, вся стала чёрная:«Я на слёзы на твои – ноль внимания!И ты мне лазаря не пой, я учёная,Ты людям всё расскажи на собрании!».И кричит она, дрожит голос слабенький…А холуи уж тут как тут, каплют капельки:И Тамарка Шестопал, и Ванька Дёрганов,И ещё тот референт, что из органов,Тут как тут,Ну прямо тут как тут!В общем, ладно, прихожу на собрание.А дело было, как сейчас помню, первого.Я, конечно, бюллетень взял заранееИ бумажку из диспансера нервного.А Парамонова, гляжу, в новом шарфике,А как увидела меня – вся стала красная.У них первый был вопрос – «Свободу Африке!»,А потом уж про меня – в части «разное».Ну, как про Гану – все буфет за сардельками,Я и сам бы взял кило, да плохо с деньгами,А как вызвали меня, я свял от робости,А из зала мне кричат: «Давай подробности!».Всё как есть,Ну прямо всё как есть!Ой, ну что тут говорить, что ж тут спрашивать?Вот стою я перед вами, словно голенький.Да, я с племянницей гулял с тёти Пашиной,И в «Пекин» её водил, и в Сокольники.И в моральном, говорю, моём обликеЕсть растленное влияние Запада.Но живём ведь, говорю, не на облаке,Это ж только, говорю, соль без запаха!И на жалость я их брал, и испытывал,И бумажку, что я псих, им зачитывал.Ну, поздравили меня с воскресением:Залепили строгача с занесением!Ой, ой, ой,Ну прямо ой, ой, ой…Взял я тут цветов букет покрасивее,Стал к подъезду номер семь, для начальников.А Парамонова, как вышла – стала синяя,Села в «Волгу» без меня и отчалила!И тогда прямым путём в раздевалку яИ тёте Паше говорю: мол, буду вечером.А она мне говорит: «С аморалкоюНам, товарищ дорогой, делать нечего.И племянница моя, Нина Саввовна,Она думает как раз то же самое,Она всю свою морковь нынче продалаИ домой по месту жительства отбыла».Вот те на,Ну прямо вот те на!Я иду тогда в райком, шлю записочку:Мол, прошу принять, по личному делу я.А у Грошевой как раз моя кисочка,Как увидела меня – вся стала белая!И сидим мы у стола с нею рядышком,И с улыбкой говорит товарищ Грошева:«Схлопотал он строгача – ну и ладушки,Помиритесь вы теперь по-хорошему!».И пошли мы с ней вдвоём, как по облаку,И пришли мы с ней в «Пекин» рука об руку,Она выпила дюрсо, а я перцовуюЗа советскую семью образцовую!

Вот и всё!

<1963>

Это какой-то парадокс, прямо логико-этическая ловушка. Ведь герой песни, человек без имени-отчества, но с паспортом, гражданин и прочее, действует, кажется, в согласии со всеми правилами и установлениями, прописанными в самых значительных документах.

Когда готовили материалы к XXII съезду партии – это 1961 год, то, согласно пожеланию Хрущёва, сочинили особый свод моральных принципов, эдакие основы и опоры коммунистической морали, на которых должно было возводиться здание прекрасного будущего, нечто вроде колонн-пуантов, что применил Ле Корбюзье в здании Наркомлегпрома (само название и увесистое, и полуневесомое, не то что более позднее – здание ЦСУ), возведённом на тогдашней улице Кирова, до того и значительно после того – Мясницкой. Здание приподнято, вознесено над московской землёй, существует, не соприкасаясь с дольним миром (и прости-прощай, утопия! пространство меж опор застеклили, сделали конторским этажом – это уже семидесятые годы, оно и верно – пустота не должна пустовать, экономика должна быть хотя бы экономной).

Таковы и правила, условно названные «Моральный кодекс строителя коммунизма» и вошедшие и в Третью программу КПСС, и в Устав КПСС, что утверждены на эпохальном съезде (все съезды партии советской эпохи – эпохальные и этапные, причём не попеременно, тот – этапный, тот – эпохальный, а сразу и такой, и сякой, разве что каждый сейчасный эпохальнее и этапнее предыдущих, а потом и он становится в череду других, уступая свободное место очередному новому, что и поэпохальней, и поэтапней).

Руководствующийся этими правилами должен, будто, получать одобрение, снискивать похвалы, а не строгий выговор с занесением в личную карточку. Возьмём, скажем, этот пункт: «Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни». Всё налицо: стою я перед вами, словно голенький, чем не простота и скромность, почти минимализм или пуризм, коли упоминался выше Ле Корбюзье? И признаётся, не крутя туда-сюда: я с Нинулькою гулял с тёти Пашиной. Куда честней и правдивей? Можно эти прогулки истолковать как следование ещё одному пункту того же «морального кодекса», тут и «коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного», только что всех – раз два и обчёлся, но и двое – уже коллектив, пусть мизерный. А судя по отсутствию претензий и жалоб со стороны второго члена мизерного коллектива, а именно – Нинульки или Ниночки, то и пункт «гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку – друг, товарищ и брат», тоже соблюдены с лихвой. Не какой-нибудь там друг, а сердечный.

Не знаю что с «непримиримостью к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов», однако, думаю, можно при желании видеть указанную непримиримость в том, что когда рассматривался вопрос – «Свободу Африке!», персонаж остался в зале, а ведь остальные-то, как про Гану – все буфет за сардельками. И утверждение, будто он и сам бы взял кило, да плохо с деньгами, это самооправдание, отговорка, причиной которых только «скромность в общественной и личной жизни», потому что при иных обстоятельствах килограммом бы не обошлось.

Да! и плюс «братская солидарность с трудящимися всех стран, со всеми народами». Тут и толковать нечего, зря ли персонаж водил знакомую в «Пекин»? Кроме братской солидарности, этот поход ничем не оправдать.

Ресторан «Пекин» о двух залах, один – с русскими, другой – с китайскими интерьерами, а кроме того, кафе, о котором никаких положительных сведений отыскать не удалось, открылись на первом этаже гостиницы с тем же названием. Гостиница числится по Большой Садовой улице, но смотрит и на площадь, то Триумфальную, то Маяковского (подробности этого переименования рассказывать не к месту). У гостиницы «Пекин» история не столько запутанная, сколь засекреченная – строилась долго, аж с довоенных времён, закончена под руководством архитектора Дмитрия Чечулина, мастера большого государственного масштаба, а выстроенная, когда была введена в строй, – справочники о том умалчивают или толкуют невнятно: вроде бы в 1956 году, но до года 1958 не эксплуатировалась, либо эксплуатировалась по особому регламенту (см. в первой части главы «История, которая имела место в Петровском парке и около него» об отдельных кабинетах в ресторане «Динамо», вот, что-то похожее).

Как высоко эти братья навек держат палки для селфи

Высказывалась догадка, что гостиницу, должную бы ознаменовать и закрепить братскую дружбу СССР и КНР, в эксплуатацию не вводили, поскольку великая дружба претерпевала метаморфозы и трансформации, становилась либо не великой, либо не дружбой, а совсем наоборот. В общем, лозунг «русский с китайцем братья навек» оказался неточным: на один век ошиблись.

Коснулось это и китайского ширпотреба – вернее, не ширпотреба как такового, а советских граждан, китайский ширпотреб покупавших, и рубашки, и термосы, и шарики для пинг-понга, настолько добротные, что один такой шарик валяется у меня где-то до сих пор. Он много раз терял форму, не по собственному настроению, а силою обстоятельств, иногда силою очень сильной, бок шарика проминался, играть им было нельзя, но, будто смотришь выступление китайского фокусника, где фокусник – это ты самолично, довольно было положить шарик в горячую воду, бок выпрямлялся, шарик принимал абсолютную круглую форму, и даже несколько вырастал в размерах. Такой выросший, не по стандартам, и лежит теперь среди прочего хлама, и родовитого происхождением, и безродного; свалка, чулан – это отдельная общность, особое бытование превыше национальностей, культур, обычаев; если возникнет когда-нибудь вовсе новое в этом мире, то возникнет на свалке или в недрах чулана (или уже возникло – надо бы поглядеть). Когда столетняя дружба великих народов себя изжила, СССР остался и без термосов, и без шариков для пинг-понга, выпуск коих пришлось осваивать местной промышленности – бог мой, разве ж это были шарики? Выполненные, кажется, на оборонном предприятии, более причудливой формы не выдумать, ладно – не из танкового сплава.

А фольклор, чтоб как-то сгладить, затушевать отчаяние граждан великой страны СССР, родившееся от полной утраты китайского ширпотреба, создавал анекдоты, и если правда, что анекдоты сочинялись особым подразделением КГБ, тогда было бы интересно проанализировать – в каком звании состоял человек, сочинивший тот или иной анекдот.

Вот, например, такой. Приходит китаец в ГУМ. «Китайзкая термоза езь?» – «Нет». – «Китайзкая полотенза езь?» – «Нет». – «Китайзкая тенизная зарика езь?» – «Нет». Он грозит пальцем и говорит с назиданием: «То-то зе!». Анекдот прямо майорский.

Итак, ресторан «Пекин». В зал с русской кухней идти смысла не было, шли-то посмотреть на экзотику, кафе – что ж там, что ли, есть? Остаётся зал с китайской кухней и соответствующими интерьерами. Денег у персонажа на такой поход хватит, не из бедных родственников, муж самой тов. Парамоновой, да в эти годы мужья не только тов. Парамоновых, но и разных гр. располагали возможностью посетить ресторан или кафе (см. уже вторую часть главы «История, которая имела место в Петровском парке и около него»).

А в зале с китайскими интерьерами – не поесть, хоть посмотреть: и ручную роспись стен и колонн, где использовались исключительно натуральные краски, например, бычья кровь, и деревянные элементы – ширмы, панели – то и другое «маркетри», а также вазы, мелкую пластику, живопись на шёлке. И коли пришли в китайский зал, то не только ж глазеть, надо попробовать и китайскую пищу. Какое-нибудь самое-самое выдающееся блюдо.

Я не встречал мемуаров, где бы описывалось посещение ресторана «Пекин». Возможно, оттуда возвращались не все, возможно, оттуда вернувшимся было не до мемуаров. Но описание одного из китайских блюд нашлось, причём – аутентичного, как сказали бы ныне: мемуарист попробовал его в Китае, где оказался в 1954 году вместе с группой советских гостей, по большинству обычных людей, попавших туда в порядке обмена (отсюда и упоминание мамы, сам он ехать один не мог, подросток): «…на стенке висела большая картина, изображавшая тигра, на которого сверху нападает страшный дракон, а из-за куста выглядывает обезьяна». Это столовая в китайском стиле, где накрыли столы для приезжих. Сначала, указав на картину, распорядитель спросил – кто должен победить в данной схватке, а когда услышал ответ, дескать, разумеется, тигр, то «…рассказал, что тигр олицетворяет какие-то там хорошие наши силы, дракон – плохие не наши, а прячущаяся обезьяна – трусливых оппортунистов. И назидательно поднял палец.

После чего объявил, что картина тут висит не просто так: и в честь дорогих гостей будет подано знаменитой блюдо кантонской кухни, одобренное самим председателем Мао – “бой дракона с тигром”».

Ох уж, эти китайские церемонии, отсылка к древней традиции и авторитетам. Зачем всюду искать дополнительный смысл, это удручает. Смысл должен быть не во всём сущем.

«И вот внесли несколько больших блюд и поставили на стол. Выглядел “бой” в точности как мясное рагу в нашей воздвиженской столовой, только поживописнее: куски мяса плавали в густом соусе вместе с какими-то листиками, травинками, морковными и редечными звездочками. Разложили по тарелкам, и пошло чавканье – особенно со стороны китайских товарищей, громкое такое, с подсосом и прихлюпом. Мама, по своему обыкновению, сначала попробовала соус – мазнула его лепешкой (они лежали горками вместо хлеба), понюхала, лизнула и поморщилась. Точно, шепчет, тот кролик по-черноморски, которым мы в Сочи едва не отравились. Помнишь, неделю животами маялись? Я-то хорошо помнил, и это воспоминание не прибавило мне аппетита, уже и так основательно приглушенного вкусными пельменями. Но соуса все же попробовал – оказался очень пряным и даже жгучим».

Интереса к высокоидейному блюду, за редким исключением, никто не проявил – были уже через меру сыты. А один подполковник, который имел с китайцами дело не в первый раз и знал, что и как, на обратном пути объяснил – кто или что в этом блюде, преисполненном глубокой восточной символики, играл роль тигра, и кто – роль дракона, из чего, собственно, приготовлено блюдо, одобренное самим председателем Мао: дракон совсем недавно извивался и ползал, тигр совсем недавно мяукал и тёрся об ногу.

Отвратительнее китайского символизма лишь китайский реализм.

Фольклор, в звании капитана, а то и майора особых войск, не зря сочинил короткую серию анекдотов о китайцах. Это отмщение, больше того – отместка, и за поруганную мигом вековую дружбу, и за последующую полувековую размолвку, так им. Китайцы решили построить подводную лодку. Государственные испытания прошли неудачно: 50 000 гребцов утонуло, а весь бамбук всплыл. Капитана наверняка за этот анекдот повысили в звании до майора, а майору дали какую-нибудь награду, может быть, даже боевой орден или именное оружие – пишущую машинку «Воронеж».

И тут подумал – а не размещалось ли в гостинице «Пекин» в эти годы именно то подразделение, которое и было занято выдумыванием анекдотов, пока шёл капитальный ремонт в здании, где оно дислоцировалось постоянно? Но вопрос остаётся риторическим. Прошлое наше – истинно китайская политграмота.

До Сокольников мы, надеюсь, ещё дойдём, сейчас о том, как персонаж в палату с ней, то есть Ниночкой, ходил в Грановитую. В своём роде такая прогулка будет похлеще, чем посещение ресторана «Пекин», пусть и зала с китайской кухней.

Почему? Да очень просто. Даже по Красной площади в 1954 году москвичи и гости столицы передвигались вот так: «Ходить по ней можно было только по огороженным дорожкам, милиционеры в белых перчатках и молодые люди в длинных серых плащах и велюровых шляпах пристально вглядывались в каждого прохожего». Ничего, кроме надписи на мавзолее «Ленин-Сталин», и не увидишь. Какой уж Кремль! В Кремле живут члены правительства.

Красная площадь во второй половине пятидесятых годов

И действительно, жили. Расселились после того, как правительство переехало из Петрограда в Москву, и обжились, с близкими, чадами и домочадцами. Лишние здания снесли, монастыри, церкви, памятники отошедшим царям и прочим деятелям, понатыканные на территории Кремля там и сям, поломали, вернее, разрушили, причём до основания, а затем выстроили то, чего недоставало для нормальной жизни. В Грановитой палате разобрали Красное крыльцо – было такое для торжественных царских выходов, но царя-то больше нет – и построили вместо него (крыльца, разумеется) столовую в два этажа, где питались делегаты съездов партии и члены Верховного Совета СССР, прибывшие на заседания.

С годами постоянных насельников в Кремле становилось меньше, но были. И только стараниями Хрущёва − и тут он поспел − установлен запрет на проживание, хоть выезжали отсюда годами, весьма неохотно − привыкли, а для некоторых из молодёжи это была и малая родина. И в том же 1955 году в Кремль стали пускать обычных граждан. Опять-таки, расчертили дорожки, поставили указатели, словно на картине Виктора Васнецова с богатырём-витязем: направо можно, но не стоит, налево нельзя, иди прямо и не оборачивайся. Странно, причудливо выглядело такое движение в пространстве, ведь не турникеты, не загородки, и только разметка на брусчатой, помнится, мостовой, да вдалеке, но как бы и поблизости люди в форме. И в таком открытом пространстве шагаешь исключительно по прямой линии, поворачиваешь под прямым углом, переходя широкую безлюдную площадь.

Тем не менее, это было событие, это было нечто, прежде не бывшее. Даже записные пропагандисты, несущие радужный вздор, были недалеки от правды – испытывая почти восторг: «Ни в одном музее мира нет такого ощущения жизни, движения вперед, нет такого радующего оживления, которое постоянно видишь в наши дни в Кремле, даже не в дни деловых и торжественных приемов в Большом Кремлевском дворце, а в обыкновенный будничный день, когда вливается в Кремль поток москвичей и гостей Москвы.

“На всю жизнь останется в памяти пребывание в Москве и особенно в древнем Кремле. Мы благодарны партии и правительству за то, что богатства, ранее служившие царям, стали достоянием колхозника, кузнеца, полевода…”, – такую запись в книге посетителей сделали участники Всесоюзной сельскохозяйственной выставки – колхозники Ямпольского района Винницкой области.

Молодые рабочие автозавода имени Сталина, уезжавшие по призыву партии на целинные земли, написали в книгу:

“Уезжаем на целинные земли. До свидания, Москва! До свидания, Кремль! Мы унесем твой образ с собой. Он будет вдохновлять нас на славные дела!”.

Военные моряки, приехавшие в столицу с Дальнего Востока, с берегов Амура, матросы и офицеры Краснознаменной Амурской флотилии оставили такую запись:

“Благодарим партию и правительство за сохранение величайших сокровищ истории Русского государства”.

Так пишут наши соотечественники, советские люди. Но Кремль посещают и тысячи зарубежных гостей».

Это верно. Зарубежные делегации, так же как делегаты съездов партии и сессий Верховного Совета, посмотреть Грановитую палату, находящуюся поблизости от Георгиевского зала, где шли торжественные мероприятия и официальные приёмы, могли. Чтобы попасть туда обычному человеку, надо было записываться заранее и, как правило, на работе, посещения были только группами. Зато и было что посмотреть и что рассказать потом знакомым, а нет – читай популярные брошюры: «Примыкающий к Георгиевскому залу Владимирский зал соединяет построенный в 1838–1849 годах дворец с редчайшими памятниками древности. Отсюда, через так называемые “Святые сени”, проходят в Грановитую палату, построенную при Иване III в 1491 году. Название палата эта получила от граненых камней, украшавших ее фасад. Во времена Ивана III это было колоссальное сооружение – тронный зал, который должен бы внушать уважение к величию и мощи Руси иноземным послам и удельным князьям». Автор-то путеводителя бывал в Грановитой палате наверняка, известный пострел.

Зато в Сокольники вход никому не заказан. Там и раньше – почти дачная местность – любили гулять москвичи.

План Американской выставки

Кафе «Берёзка», пивная «Сирень», ресторан «Фиалка», который был открыт в 1946 году по указанию самого Сталина. А ещё «Зелёный театр», где выступали знаменитости, в том числе Леонид Утёсов. Потом был открыт каток с искусственным льдом, потом организован розарий. Зелень, чудесные поляны. Замечательно, хотя и далековато − на метро ли, на трамвае. А с весны 1959 года в парке начали готовиться к Американской выставке: ремонтировали фасады домов на улицах вокруг парка, закатывали в асфальт дорожки для пешеходов, построили «Чебуречную», «Пирожковую», «Сосисочную», «Шашлычную» из стекла и бетона, поставили 120 автоматов, торгующих газировкой. Выставочный городок американцы строили сами – три павильона, несколько мелких построек плюс искусственные водоёмы.

В одном из павильонов была устроена циркорама, где фильм показывали сразу по всему внутреннему периметру, другой павильон был увенчан геодезическим куполом (уместнее называть такие конструкции геосферой) инженера Ричарда Фуллера; это необычайное зрелище: 30 метров в высоту, 64 метра в диаметре − поскольку геосфера состоит их мелких геометрических сегментов, она похожа на чудовищно увеличенный мячик для гольфа.

Вечером 24 июля выставку посетили Никита Сергеевич Хрущёв и вице-президент США Ричард Никсон, и это по сути неофициальное открытие выставки началось с «кухонных дебатов»: американец показывал, как считалось, типичную американскую кухню, оборудованную всяческой полезной техникой, а Хрущёв возражал – обойдёмся без этого, есть вещи куда важнее.

Собственно, ничего иного он сказать и не мог. Вот что написано в учебном пособии по домоводству, изданном в том же 1959 году: «Ручной труд, применяемый при приготовлении пищи, в настоящее время всё больше облегчается входящими в наш обиход новыми механизмами и приспособлениями.

Наряду с общеизвестной мясорубкой с крестообразным ножом появилась универсальная мясорубка с дисковыми ножами. Наличие в комплекте этой машинки нескольких ножей с отверстиями разной величины позволяет получить фарш мелкого, среднего и крупного помола; кроме того, эти мясорубки снабжаются тёрочным диском для размола сухарей и т. п.».

Какое ошеломительное нововведение – дисковая мясорубка, не говоря уж о том, что такая мясорубка себя не оправдала, тогда как советская, цельнолитая, с комплектным ножом (более поздние ножи, пришедшие на замену, – дрянь несусветная, тупились вмиг) до сих пор служит у некоторых счастливцев, это техника из того же разряда вечной, что и машинка «Зингер» с ножным приводом, на которой можно шить даже пижонские воинские сапоги для комсостава от майора до подполковника (сапоги для полковника что для стельной коровы беговые коньки), машинка «Зингер» пробивает шевро насквозь.

Об уровне механизации на тогдашней советской кухне легко судить и по такому фрагменту: «Для выжимания фруктовых и плодовых соков существуют и специальные машинки и приспособления разных конструкций. Простейшее из них – рычажные соковыжималки, некоторые только для цитрусовых. Такие приборы, используемые также для приготовления пюре из фруктов и овощей, часто называют пресс-пюре. Все названные приспособления пригодны для выжимания соков только из мягких плодов и ягод». Выходит, пресс, который приводится в движение рычагом, это уже прибор. Рядом с другим кухонным инвентарём, впрочем, и так: кастрюли, сковороды, сковородник (он же – чапельник), жаровни, мясорубка, дуршлаг, чайник для кипячения воды, кофейник, жестяные формы для заливного, желе и печенья, противень, пирожный лист, духовка-«чудо», ложки, шумовки, солонка деревянная – всё взято из упомянутого учебного пособия. Минимум даже механики, по большинству – приспособления и отдельные предметы.

Что мог противопоставить Хрущёв американской пропаганде, а это была пропаганда – у каждой ли хозяйки в Соединённых Штатах на кухне такой арсенал? Кухонные прения и дебаты, однако же, завершились распитием пепси-колы. Фотография, на которой советский лидер пьёт американский напиток, обошла газеты мира. Официальное открытие выставки состоялось на следующий день. Посетителям дарили значки, разноцветные пластиковые пакеты, у нас таких не было и не было ещё очень долго, поили пепси-колой, гиды, хорошо владевшие русским языком, отвечали на вопросы.

В определённом смысле Хрущёв оказался прав – советским людям тогда нужна была не кухонная техника, её и устанавливать было негде, жили-то, в основном, по коммуналкам. И по-своему, простовато, прямолинейно Хрущёв обставил американцев. За неделю до открытия этой выставки там же в Сокольниках была открыта выставка «Для тебя, советский человек!». Павильоны, в частности, так называемый Краснодарский домик, были выразительны, функциональны, кроме того, показывали достижения сельского хозяйства – особый стенд был украшен початками кукурузы (см. о ней главу «История, которая имела место в Петровском парке и около него», часть вторую) − и модель искусственного спутника, автомашины «Волга» и «Чайка». Попасть на американскую выставку можно было, только если пройдёшь через выставку советскую.

Ну, чем не анекдот, пусть и более поздних времён? «Леонид Ильич! Американцы луну покрасили в цвета пачки “Мальборо”! Что делать?» – «А ничего. Просто снизу аккуратно припишите – произведено на Кишинёвской табачной фабрике».

Не знаю, было ли это потрясением, однако американская техника – и кухонные комбайны, и автомашины, и компьютеры – первые, вполне пока неуклюжие, и одежда, и еда с питьём произвели впечатление очень сильное. Люди не были тогда в большинстве своём примитивными стяжателями, но они просто удивлялись. Может, сама эпоха причиной – состояние было такое, словно выпил газировки в жаркий день, слегка кружилась голова, приятно, не томительно.

Когда выставка, которая работала шесть недель, закрылась, Стеклянный павильон остался в парке Сокольники. Остались и построенные к выставке «Шашлычная», «Чебуречная», «Пирожковая». Остались заасфальтированные дорожки, и дома вокруг парка сияли свежей покраской, пусть и одни фасады.

Очень не хочется после столь приятных воспоминаний переходить к вещам казённым. И всё-таки следует, пусть для порядка, сказать, что это за треугольник, вынесенный в заголовок песни, иначе оно позабудется. Этот окказиональный каламбур покрепче китайской символики. Разве начать издалека? После революции, когда большевики взяли власть, настала пора закрепить своё присутствие – статус – в названиях. Можно было заново придумывать именования: так бывший завод Гужона стал заводом «Серп и молот», оставшись надолго с пояснением в скобках (быв. Гужон). Но проще было подчинить, присвоить старое имя, добавив революционную составляющую. И «Путиловец» стал «Красным путиловцем».

Так называемый, Стеклянный павильон

А предприятие с длинным неловким названием Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры под фирмой «Треугольник» стало «Красным Треугольником». И то не сразу. Историю этого самого «Треугольника» застят туманы времени: «В 1860 г. в Петербурге начало работать первое в России крупное резиновое предприятие. Вначале на нем было только 58 рабочих. Производство быстро расширялось. Завод выпускал галоши, резиновые ремни, трубы, рукава, предметы санитарии и гигиены, мячи, игрушки. Изделия “Треугольника”, как стал называться завод, не раз отмечались высшими наградами на всемирных выставках».

Рекламный плакат того самого «Треугольника», который потом резко покраснел

Автор популярной статьи из настольного календаря, разумеется, опустил такие подробности, как американское участие в работе мануфактуры, зато отметил иное: «Работали на заводе в основном женщины. Труд их был тяжелым. Галошу целиком изготовляла одна работница, ворочая полупудовые чугунные колодки. Работали стоя, вентиляции не было никакой. Работницы 12 часов вдыхали ядовитые испарения бензина. Отеки ног, туберкулез, истерия были профессиональными заболеваниями резинщиц. За каждую пару галош работница получала от 2 до 5 копеек, а хозяева наживали на каждой паре 60–80 копеек».

Сам бог велел на этаком заводе устраивать забастовки и бороться за права трудящихся, что и делалось регулярно. Да так регулярно, что непонятно, когда же работницы, собственно, ворочали чугунные колодки, вдыхали бензиновые пары и производили эти самые пары галош и предметы санитарии и гигиены. Тяжёлые профессиональные заболевания, в частности, истерия, не помешали участию в партийном строительстве: «В 1913 г. на заводе организовалась сильная большевистская группа. Больничная касса “Треугольника” стала одним из легальных пунктов партийной работы в столице. В ней работали В.В. Куйбышев, Ст. В. Косиор и другие видные деятели партии. В 1917 г. 600 резинщиков вошли в отряд Красной гвардии и приняли участие в Октябрьском вооруженном восстании».

Страшно представить отряд вооружённых резинщиков и резинщиц, больных истерией и надышавшихся изрядно парами бензина. Женский батальон, перегородивший своими телами Дворцовую площадь, разумеется, перед такой мощной силой не устоял. А тут ещё раздался залп «Авроры», произведённый из единственного орудия, что не помешало ему считаться залпом. Как бы то ни было, участие работников «Треугольника» в установлении советской власти являлось значительным, отсюда последствия: «В день пятой годовщины Октябрьской революции завод был переименован в “Красный Треугольник”».

И последнее уточнение: «В связи с громадным ростом производства завод претерпел ряд реорганизаций. На базе бывшего “Треугольника” создано 5 заводов: завод резиновой обуви, шинный, резино-технических изделий, регенератный и завод “Металлист”. Название “Красный Треугольник” сохранено только за заводом резиновой обуви».

Так что дело не только в галошах. Каламбур сложнее, ведь треугольник – фигура почти универсальная, она присутствует и в словаре символов, и в словаре идиом. Треугольник бывает любовным, о том знают решительно все, кто любил когда-нибудь, сильно и не очень. Треугольник был и производственный, его не обойти, не объехать, как ни крути баранку. Виктор Некрасов сокрушался: «Ну почему нельзя человеку поехать в Париж, когда ему этого хочется? Почему об этом говорится, как о чем-то несбыточном? Почему все Амстердамы, Брюгге и тот же Париж набиты летом до отказа мальчишками и девчонками всех национальностей, а русских если иногда и увидишь, то сразу отличаешь по какой-то запуганности и сбитости в кучку? Почему? Почему даже для братской Болгарии нужно получать эти идиотские характеристики – “треугольник”, мол, считает тебя вполне достойным высоко нести знамя, ну и т. д. А потом жди сколько-то там месяцев. А если получишь отказ, чувствуй себя всю жизнь парией, неполноценным…».

Производственный «треугольник» – это администрация, партком и завком. Без них не утвердят ни один приказ на увольнение, без подписей их представителей не выдадут направление или характеристику. И поскольку товарищ Парамонова, жена безымянного персонажа, трудится на благо страны в ВЦСПС, что на русский казённый язык переводится – Всесоюзный Центральный Совет Профессиональных Союзов (все слова с прописной), она − уголок одного из значительных треугольников, и строгий выговор – строгач – с занесением в учётную карточку члена КПСС как справедливое возмездие за измену ей (да какая измена – сходил в ресторан, в музей, погулял по парку, и поясок – что за штука? – подарил поролоновый) логичен.

И уж к слову, психические заболевания в СССР имелись (см. главу «О литерных психах из больницы № 5, которая находится совсем не там, где принято думать»), но особо распространены не были. Войны и лишения им отнюдь не способствуют, нелады с головой и душой – признак, надо думать, мирного времени, например, послевоенного (а об этом чуть-чуть написано в главе «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»). Кивать на мужа товарища Парамоновой нечего, он болен понарошку, впрок, бюллетень взял заранее – делалось проще простого, было б желание – и бумажку из диспансера нервного – а для этого нужны определённые усилия. Думаю, своеобразную роль коллективного психотерапевта выполняли разные публичные процедуры, вроде той, что подвергся безымянный персонаж. Стоило ему предстать перед лицом зала, услышать давай подробности, и он, будто на приёме врача-психиатра, заговорил, ничего не скрывая, не оставляя за душой, чтоб не болела: да, я с племянницей гулял с тёти Пашиной. Откровенность доходит до того, что персонаж начинает даже на себя наговаривать, порой заговариваясь: и в моральном, – эка хватил, – моём облике есть растленное влияние Запада. И запись в учётной карточке можно рассматривать как диагноз, с ним живи не тужи, он вроде литера.

Перцовая горькая настойка. Была также «Перцовая», которую делали на экспорт, и «Украинская с перцем». Три разных напитка

Психам-то всё едино, куда идти: и пришли мы с ней в «Пекин» рука об руку, что есть, хоть даже блюдо «бой дракона с тигром», одобренное самим председателем Мао. Чтобы попасть в «Пекин», надо обогнуть старое здание театра «Современник», расположенное на площади, чуть дальше от театра Сатиры, чуть ближе к кинотеатру «Москва». Но идти в китайский ресторан, чтобы пить советское игристое вино и перцовую? Никакой экзотики, горькая настойка «приготовлена на настое красного перца с добавлением настоя кубебы. Имеет слегка пряный аромат, жгуче-горький вкус и темно-коричневый с красным оттенком цвет, – поясняет каталог спиртных напитков, и добавляет: крепость – 30 %». Поллитровка – 2 руб. без стоимости посуды, да ресторанная наценка, зыбкая, будто пагода.

Но дело не в этом. Главный вопрос: неужто человеческая натура так неподатлива? Десять лет прошло с того момента, как появился «Моральный кодекс строителя коммунизма», и страна другая, и Никита Сергеевич Хрущёв отправлен на пенсию. И анекдот сочинён на данную тему.

Раздаётся телефонный звонок, Хрущёв снимает трубку: «Слушаю». – «Слушать надо было раньше, старый дурак. А теперь надевай валенки и шагай в ЖЭК на партсобрание».

Столько перемен, а проблемы те же, и в материалах XXIV съезда КПСС, этапного, эпохального, талдычат о нравственности и морали: «Новый облик советского человека, его коммунистическая мораль и мировоззрение утверждаются в постоянной, бескомпромиссной борьбе с пережитками прошлого. Не может быть победы коммунистической морали без решительной борьбы с такими ее антиподами как стяжательство, взяточничество, тунеядство, клевета, анонимки, пьянство и т. д. Борьба с тем, что мы называем пережитками прошлого в сознании и поступках людей – это дело, которое требует к себе постоянного внимания партии, всех сознательных передовых сил нашего общества».

Неужели вся история – это битва тигра с драконом, за которой из-за кривого угла следит обезьяна-оппортунист? Что за китайская пытка!

Ох, ему и всыпали по первое…По дерьму, спелёнутого, волоком!Праведные суки, брызжа пеною,Обзывали жуликом и Поллоком!Раздавались выкрики и выпады,Ставились искусно многоточия,А в конце, как водится, оргвыводы!Мастерская, договор и прочее…Он припёр вещички в гололедицу(Все в один упрятал узел драненький)И свалил их в угол, как поленницу, —И холсты, и краски, и подрамники.Томка вмиг слетала за кубанскою,То да сё, яичко, два творожничка…Он грамм сто принял, заел колбаскоюИ сказал, что полежит немножечко.Выгреб тайно из пальтишка рваногоНембутал, прикопленный заранее…А на кухне тёща из Иванова,Ксенья Павловна, вела дознание.За окошком ветер мял акацию,Билось чьё-то сизое исподнее…– А за что ж его? – Да за абстракцию.– Это ж надо! А трезвону подняли!Он откуда родом? – Он из Рыбинска.– Что рисует? – Всё натуру разную.– Сам еврей? – А что? – Сиди не рыпайся!Вон у Лидки – без ноги да с язвою…Курит много? – В день полпачки «Севера».– Лидкин, дьявол, курит вроде некрута,А у них ещё по лавкам семеро…Хорошо живёте? – Лучше некуда!..– Лидкин, что ни вечер, то с приятелем,Заимела, дура, в доме ворога…Значит, окаянный твой с понятием:В день полпачки «Севера» – недорого.Пить-то пьёт? – Как все, под воскресение.– Лидкин пьёт, вся рожа окарябана!…Помолчали, хрустнуло печение,И, вздохнув, сказала тёща Ксения:– Ладно уж, прокормим окаянного…

1966

«Коммунистическая партия борется и будет бороться против абстракционизма и любых других формалистических извращений в искусстве, – заявил Хрущёв на одной из настолько тёплых встреч с творческой интеллигенцией, что дым стоял коромыслом, а пар столбом, которая состоялась уже ближе к концу его разрушительно-созидательной деятельности. – Мы не можем быть нейтральными в отношении к формализму. Когда я был в Америке, мне подарили какие-то художники – я не знаю, известные они или неизвестные, – картины. Вчера я показывал вам эту мазню. Видимо, эти люди не являются моими врагами, иначе они не преподнесли бы мне плоды своего труда. Но я и при этом условии не могу признать, что преподнесенный мне подарок есть высший шедевр или вообще шедевр изобразительного искусства.

Скажите, что здесь изображено? Говорят, что нарисован вид с моста на город. Как ни смотри, ничего не увидишь, кроме полосок разного цвета. И эта мазня называется картиной!

Н.С. Хрущёв – «били, бьём и будем бить». Даже не заметил, что безоружен: сандалета-то на ноге. Но он, если надо, пойдёт на врага и с голыми руками

Еще один такой “шедевр”. Видны четыре глаза, а может быть, их и больше. Говорят, что здесь изображен ужас, страх. До какого уродства доводят искусство абстракционисты! Это образцы американской живописи.

А вот несколько случаев из области нашего архитектурного искусства. В Москве, в Сокольниках, существует клуб имени Русакова, построенный по проекту архитектора товарища Мельникова. Это уродливое неудобное сооружение, похожее на всех чертей (Оживление в зале). Но в свое время оно преподносилось как прогрессивное новшество.

Образцом неразумного увлечения формой в архитектуре служит и театр Советской Армии в Москве, сооруженный по проекту архитекторов Алабяна и Симбирцева. Архитекторам была навязана Кагановичем глупая идея построить театр в виде пятиконечной звезды. Одно дело пятиконечная звезда как символ, как эмблема, а другое – сооружение в виде звезды здания практического назначения. Сколько там ненужных углов, бесполезной площади!»

Театр Советской Армии, чудовищное порождение казённой фантазии

Здравое и не без колючих блёсток юмора прямое заявление, между делом – игра словами (художники известные или неизвестные, сказал бы – вучетичи и сидуры, было бы даже смешнее), отсылка к фольклору (четыре глаза – известно у кого), точная оценка и клуба имени Русакова (дурно понятый и ещё хуже воплощённый в материале авангард) и театра Советской Армии (недурно понятый и отвратительно трактованный псевдо-ампир). А поскольку Хрущёв говорил без бумажки, точнее – клал подготовленный текст выступления на трибуну и начинал импровизировать, то понятно – это его собственное мнение, его понимание сути проблемы. Импровизации, кстати, бывали необычайно пространными, изложение речи по тому или иному поводу занимало в центральной газете несколько полос, иногда с дополнительной вкладкой, отсюда анекдот. Армянское радио спрашивают: «Можно ли в газету завернуть слона?». Армянское радио отвечает: «Можно, если в газете напечатана речь Хрущёва». (Армянское радио – тоже символ эпохи, воплощение насмешливого здравомыслия, армянское радио закончилось в то же время, когда глушилки, попирающие «вражеские голоса» на радио нешуточном, отключили. Насмешка ещё оставалась, а вот здравомыслие было исчерпано до самого дна.)

Понимание вещи или проблемы у Хрущёва бывало очень наивным, но оно – своё, незаёмное, порой какое-то трогательное, что ли. Вот он рассказывает художникам и писателям о недавних впечатлениях: «В канун Нового года я возвращался в Москву из-за города. Весь день 31 декабря с самого утра я провел в лесу. Это был поэтический день, красивейший день русской зимы, именно русской зимы, потому что не везде такие зимы, как у нас в России. Это, конечно, не национальное, а климатическое, природное явление, так что прошу правильно меня понять. (Смех в зале. Аплодисменты.)

Очень красив был лес в тот день. Красота его заключалась в том, что лес был покрыт пушистым инеем». Замечательно уточнение насчёт климата, иной бы причислил снег и мороз с позёмкой к приоритетам национальной культуры, а то и отнёс к геополитическому фактору, помогающему справиться с превосходящим по численности врагом – так в снегах и поляжет, отморозив нижнюю подвеску.

И характерен поворот мысли, почти вираж, более подходящий для эссе, жанра, выстроенного на телеологическом посыле: «Я сказал моим спутникам: вы посмотрите на эти ели, на их убранство, на эти снежинки, которые играли и блестели в солнечных лучах, как это удивительно красиво! А вот модернисты, абстракционисты хотят эти ели вверх корнями рисовать и говорят, что это новое, прогрессивное в искусстве.

Невозможно, чтобы такое искусство когда-нибудь могло получить признание нормальных людей, чтобы люди были лишены возможности любоваться живописными картинами природы, воспроизведенными в,… творениях художников, украшающих залы наших клубов, домов культуры, жилищ».

И вновь от ворот поворот мысли, меняющий движение интеллектуального сюжета: «Может быть, некоторые скажут, что Хрущев призывает к фотографизму, натурализму в искусстве. Нет, товарищи! Мы зовем к яркому художественному творчеству, правдиво отображающему реальный мир во всем многообразии его красок. Только такое искусство будет приносить людям радость и наслаждение. Человек никогда не утратит способности художественного дара и не допустит, чтобы ему под видом произведений искусства преподносили грязную мазню, которую может намалевать любой осел своим хвостом (аплодисменты)» (концовка, возможно, отсылает опять к истории с подарками, сделанными Хрущёву американскими художниками).

Это такие естественность и наивность, против которых не подобрать аргументов, возразить можно только естественностью и наивностью (тем, что за неё можно принять) – вот Эрнст Неизвестный, как рассказывают мемуаристы, взял да не пустил Хрущёва и сопровождающих его начальников самого верхнего ранга в зал, где были выставлены его работы. И Хрущёв стерпел, принял, и не отдавая, может быть, себе в том отчёт.

Это было достойно. Но, увы, не каждый это мог оценить по достоинству, требовалось недюжинное эстетическое чутьё. Психофизические данные, которыми наделила его природа, данные, определившие амплуа, противоречили тем предлагаемым обстоятельствам, где разыгрывалось действо.

Хрущёв по механике своей, то есть поведению, внешности, да и физике, телесной организации, которая действия и диктует, – фигура комическая, однако силою обстоятельств, − вот исторический камуфлет, − играющая не в комедии, а в драме, хотя ни способностей, ни данных, чтобы играть в драме, он не имел.

Несоответствие его амплуа общей тональности исторического спектакля очевидно и наиболее заметно в его монологах и в диалогах с его участием. Комику доставался текст резонёра. И, произнося этот текст, он действовал как настоящий комик – стучал по трибуне сандалетой. Даже не ботинком, – это миф, устная традиция превратила обувь государственного лидера в ботинок. Сандалета и актуальнее, и психологически точнее. И много смешней.

Обувь в мелкую дырочку, на ремешке, с плоской гладкой подошвой, может быть, и без каблука. Белый чесучовый костюм, шляпа из жёлтой соломки − какая там «панама», отнюдь, рубашка-вышиванка, в народе прозванная ласково «антисемиткой». Если добавить к перечисленному таинственную «кузькину мать», которую никто и никогда в глаза не видел, но каковая внушает неподдельный ужас, зрелище будет не из приятных. И за спиной этого деятеля − одна из самых больших армий в мире, атомные бомбы, огромные пространства, бесчисленные ресурсы, неисчислимый тогда мобилизационный потенциал.

Тут и шапками закидывать не след – в достатке единой сандалии. А говорите – обезьяна с гранатой! Да обезьяне банан покажи, она гранату бросит и потянется за едой. И никакой принципиальности. Тут же сплошные принципы, императивы, и настолько категорические, что гамлетовское «быть или не быть» – жалкий интеллигентский лепет в переводе Бориса Пастернака.

Вот как обстояло дело. Манеж. Выставка. 1 декабря 1962 года. Хрущёв, окружённый приспешниками, советниками и шептунами, художники в окружении собственных и чужих картин. И все ждут, что скажет первое лицо государства, а оно молчало и смотрело, а все смотрели на то, как оно, первое лицо, молча смотрит: «Я внимательно следил за мимикой лица Никиты Сергеевича – оно было подобно то лицу ребенка, то мужика-простолюдина, то расплывалось в улыбке, то вдруг на нем обозначалась обида, то оно становилось жестоким, нарочито грубым, глубокие складки то прорезывали лоб, то исчезали, глаза сужались и расширялись.

Видно было, что он мучительно хотел понять, что это за картины, что за люди перед ним, как бы ему не попасть впросак, не стать жертвой их обмана. Но при всем при этом, на фоне лиц-масок помощников, сопровождавших его, однозначно замкнутых, однозначно угодливых, однозначно послушных или однозначно безразличных, – лицо Никиты Сергеевича отличалось естественной живостью реакций. В данном случае оно стало злым.

Никита Сергеевич молчал около двух минут, а затем громко, с ненавистью произнес:

– “Говно!” − И, подумав, добавил. − “Пидерасы!”.

И тут все сопровождавшие его государственные люди, как по команде, указывая пальцами то на одного, то на другого из нас, закричали: “Педерасты!”. Нас было тринадцать художников, мы стояли около своих картин».

Здесь надо поправить уважаемого очевидца. Хрущёв сказал иначе, не «педерасты», и не «пидарасы» (эдак, в народной огласовке), а «пидерасы», а это совершенно иное. Не искажение, не малограмотность, и не первое, что пришло на ум. Или первое, но смысл был куда шире и глубже, нежели думали некоторые.

В СССР очень долго не было уголовного наказания за мужеложство. В зависимости от интерпретации медиков и психиатров считалось это некоторой девиацией либо некой сексуальной практикой, отличающейся от общепринятой, но сугубо частным делом. Однако ближе ко времени Большого террора, показательных процессов, нарастания, по словам идеологов, степени классовой борьбы такую статью ввели и применили несколько раз, наряду с другими. Дескать, специально втягивали в противоестественные связи молодых военных, а потом вербовали их для осуществления шпионажа, диверсий и тому подобного, целью чего было дестабилизировать обстановку, подорвать советский общественный и государственный строй. Это был, разумеется, только предлог, чтобы оправдать карательную политику, одна из возможных ловушек для простаков, но статья, где фигурировала педерастия, теперь в сознании накрепко сопрягалась со статьями, по которым судили шпионов и террористов. И подавляющему большинству в голову не приходило – чем там занимаются эти самые гомосексуалисты, зачем и почему. Для тех, кто помнил Большой террор, процессы и репрессии добериевской эпохи, а Хрущёв помнил их лучше многих, слова «шпион», «террорист» и «педераст» являлись синонимами. Вот что значит «пидерасы», то и дело слетавшее у него с языка. Кстати, эту прямую, казалось, связь между такими, с позволения сказать, художниками и сочувствующими им – кто будет посещает такие выставки? – и агентами иностранной разведки отметил Высоцкий в песне «Пародия на плохой детектив».

И еще. Оденьтесь свеже, и на выставке в МанежеК вам приблизится мужчина с чемоданом. Скажет он:– Не хотите ли черешни? – Вы ответите: – Конечно.Он вам даст батон с взрывчаткой – принесете мне батон.

Итак, это враги, причём даже и не особо таящиеся. Вот только времена стали другими. И это Хрущёв тоже отлично понимал, он не желал возвращения прошлого. Если и возвращение, то к формам досталинской, почти ленински интерпретируемой классовой борьбы. Не пароход «Глеб Бокий», тем паче – «Феликс Дзержинский», о котором и в песне поётся:

Я помню тот Ванинский портИ вид парохода угрюмый,Как шли мы по трапу на бортВ холодные, мрачные трюмы.На море спускался туман,Ревела стихия морская.Лежал впереди Магадан —Столица Колымского края.

Удивительна эта песня, где лирическая форма слита с эпической, а детали даны в разном масштабе, что усиливает драматизм повествования.

От качки стонали зека,Обнявшись, как родные братья.И только порой с языкаСрывались глухие проклятья.Будь проклята ты, Колыма,Что названа чудной планетой!Сойдёшь поневоле с ума —Оттуда возврата уж нету.

Что ж, вместо этих балкеров – «пароход философский». Не раз Хрущёв грозил тем, кого считал оппонентами: хотите, выдадим заграничный паспорт, и катитесь на все четыре… Вот и Элию Белютину, организатору, идеологу художников, которые подверглись разносу в Манеже, он заявил – паспорта, и для него, и для его учеников, заготовлены, извольте получить. А сопровождающие высокого ранга, тоже отлично помнившие и Большой террор, и процессы, ревели в ажиотаже: не надо за границу, надо арестовать. Отчего? Да оттого, что и в их разумении любовь к себе подобным сопрягалась со шпионажем и подрывом государственного строя. Впрочем, некоторые – должно быть, это печать эпохи – воспринимали слово напрямую: «И вдруг кто-то обратил внимание на длинноволосого бородатого художника в красном свитере, на ныне покойного, доброго и талантливого Алешу Колли и закричал:

– “Вот живой педераст!”.

И члены правительства, и члены идеологической комиссии – все вытянули пальцы, окружили его, кричали: “Вот живой педераст!”».

Хрущёв, между тем, накрепко усвоивший, что где «пидерасы», там и диверсия, по крайней мере идеологическая, рассматривал экспонаты выставки. Увидел картину, выполненную в светло-голубых тонах, где, по словам художника, изображены были космонавты, и высказал недовольство: что за космонавты, я со всеми из них знаком, голубых там нет, люди как люди. Так и сказал на голубом глазу.

Каламбур этот ретроспективен, цветовая символика была в шестидесятые годы иной, и определение «голубой» использовалось применительно к вещам «романтизированным», например, стройке, развернувшейся в тайге.

За ночь ровно на этажПодрастает город наш.Раньше всех к нам приходит рассвет.Снятся людям иногдаГолубые города,У которых названия нет.

Но бывает, и часто, что слова и вещи полнятся новым содержанием, корреспондирующим с эпохой. Тогда художественные постройки, и самые неказистые, что держатся на соразмерности, пропорции частей, или начинают шататься, утрачивая равновесие, или рушатся вовсе, лишённые опор.

Города, где я бывал,По которым тосковал,Мне знакомы от стен и до крыш.Снятся людям иногдаГолубые города:Кому Москва, кому Париж.

Увы, песня из кинофильма «Два воскресенья» подтверждает правило. И не спасает даже чудесная музыка Андрея Петрова. И Москва, где голубыми прежде были одни только ели вдоль древней кремлёвской стены, и Париж, где начинал великий Пикассо, в творчестве которого имеются и «голубой», и «розовый» периоды, обрели новую покровительственную окраску.

Плакат фильма «Ещё раз про любовь» с разметкой для увеличения. Так – квадрат за квадратом – члены художественного союза произведут из него рекламную афишу для кинотеатра. Чем не творческий труд, если он отлично оплачивался?

А что касается темы космоса, то в 1963 году, аккурат в аккурат, вышла из печати песня-марш советских космонавтов «Голубая планета». Мудрено ли: космонавты – сколько их было тогда? четверо? – облетели земной шар, голубеющий по краям, неслись по околоземной орбите, вот и окрасились. Но Хрущёв, в иных ситуациях охотно шутивший, отбросил шутки в сторону, недовольно спросил – чего его сюда привезли, сами не могли разобраться? И подвёл итог: членов партии исключить из партии, а членов союза художников из союза.

На языке юрисдикции совсем недалёкого прошлого это означало «поражение в правах», на языке практическом это значило – лишиться мастерской, а для художника, работающего в технике офорта или станковой живописи, это тяжёлый удар: дома пресс не установить – громоздок, тяжек, размер живописной работы будет определяться теснотой помещения – какие они, комнаты в коммуналках, в бараках, в черёмушкинских хрущобах? Нет заказов – не на что жить, а члены творческих союзов не бедствовали, особенно художники: всегда имелась возможность подыскать халтуру – заказ на оформление книги, премьерную афишу, тематическую открытку, на худой конец, изготовить наглядную агитацию к празднику, рекламное панно для кинотеатра. Впрочем, судя по словам, что пьёт этот выгнанный отовсюду местный «абстракционист», как все, под воскресение, он работал не в мастерской, – где там выходной? трудишься сколько требуется – а в каком-нибудь художественном комбинате.

Наказание было предопределено, однако проработочные комиссии настаивали: следует покаяться, признать грубые политические ошибки, совершённые под чужим нажимом. Гипнотизёром и авантюристом называли Элия Белютина, дескать, он охмурил и запутал наивных граждан, толком не разбирающихся в современном искусстве, оттого и доверчивых. Абстракционистами называли всех кого ни попадя, хотя никто в данной манере не работал.

Кажется, среди художников этого поколения, для которых реальность, причём социальная, по большинству являлась тем «нулевым километром», откуда и вёлся отсчёт, а в какую сторону двигаться, к «суровому ли реализму» или к саркастическому экспрессионизму «лианозовской школы», решал каждый сам, но к абстрактному искусству никто не относился серьёзно.

Картина Джексона Поллока «Собор» экспонировалась на американской выставке в Москве (см. главу «Неравнобедренные геометрические фигуры разного возраста, притягательности и достоинства»), кто хотел, мог в натуре, а не на блёклых и расплывчатых репродукциях, увидеть – каковы работы самого знаменитого абстракциониста. Почему именно эта картина 1947 года была показана в СССР двенадцать лет спустя? Из-за названия только? Значительного интереса работа не вызвала, она не понравилась: нарочита, несуразна. В общем, как говорится, ложь, пустая болтовня и провокация это абстрактное искусство.

И тут я полностью согласен с хулителями, насмешниками, отрицателями: работы такого, с позволения сказать, мастера – шарлатанство, обман дураков. Слова жулик и Поллок можно поставить в общий ряд, они если и не синонимы, то превосходно сочетаются друг с другом. Пониженная либо нулевая фигуративность этих работ при монотонности ритма изображения, унылой повторяемости художественного приёма – и это современная живопись? Так маляр-пройдоха разделывает деревянную панель «под орех»: накладывает слой краски, сверху кладёт второй, иного колера, а затем проводит обычной расчёской (хорош целлулоидный гребешок, какие выпускались артелями инвалидов после войны, делались из грубой фотоплёнки, списанной в утиль) по краске, волнообразно, «расчёсывает» фактуру, появляется узор, выпуклая наглядная структура. Причина стоит во главе угла: маляр благообразит фанеру – конечно, фанеру, поскольку у любой натуральной доски имеется своя фактура, каковую надлежит выявить, а не скрывать, доску полируют, лачат, и тогда дерево заиграет; маляр-абстракционист изображает фактуру вещи сходным образом, а если приёмы у него разнятся с малярными, то лишь потому, что не владеет малярным ремеслом. Приём «dripping» создал человек, у которого не в порядке моторика, а психика измотана абсцессами. По-русски есть слово, характеризующее такого человека со всех его сторон – задрипанный. Джексон Полок всю жизнь пьянствовал, старался излечиться от алкогольной зависимости и спастись от глухой депрессии. Что там у него было с кистями рук – нетрудно догадаться, тем более, на эту тему имеется анекдот, очень точный в подробностях.

Алкоголик хочет помочь накрыть на стол, чтоб и побыстрее сесть, и вообще за компанию. Но что ему доверить? Водку разливать – прольёт, ничего не останется. Колбасу резать – в лучшем случае, палец себе отхватит, а то и харакири непредумышленно сделает из-за тремора. Он бодро так успокаивает: «Ничего-ничего, зато я хорошо солю».

Вот «dripping» и сочетает психотерапию, когда руки заняты хоть чем-то, и мысль сосредоточена на процессе, этом самом капанье, так и в психиатричке больным доверяют выполнять простейшие операции – клеить, красить, штамповать (см. об этом в главе «О литерных психах из больницы № 5, которая находится совсем не там, где принято думать»), лишь бы не отчаивались и не вешались от беспросветности, с терапией трудовой, что позволяет работать трясущимися руками, капать, брызгать, не стесняясь ни созданием подрамника, для чего надо уверенно владеть пилой, стамеской, молотком, ни натягиванием холста – его следует натягивать ровно, не перетянув и не допустив слабины, что обернётся провисом, ни грунтовкой. И размеры холста, и метод его «обработки» (возьму в кавычки слово, как-то кренящееся в насмешку, в иронию) продиктованы опять-таки разболтанной моторикой исполнителя: подступай с любой стороны, холст разложен на полу, даже по лесам не надо лазить, чай, не стенопись, и очень трудно промахнуться при таких неимоверных размерах. Вот краски требуются килограммы и литры – лей вёдрами, всё мало.

И, выходит, недалёк от истины тот, кто сравнил художников-абстракционистов с больными из сумасшедшего дома: тамошние пациенты по-своему заняты трудотерапией. Разница, на мой взгляд, имеется, но она в самом подходе к предмету. Джексон Поллок при слабой технической составляющей занимался профессиональным искусством: так считалось, так позиционировалось, так и трактовалось искусствоведами, пациенты лечебницы, например, больницы № 5, при значительных художественных задатках, создавали, конечно, ар-брют; хранящиеся в тамошнем собрании работы этому свидетельством – обратная перспектива либо композиционное упрощение для таких вещей характерны (в хранилище попасть читателям вряд ли удастся, на то нужны особые причины, и чтобы составить представление, можно посмотреть работы «таможенника» Руссо или работы Вифредо Лама либо Владимира Войновича).

Итожа, сказал бы, что словцо «Поллок» вполне можно использовать в качестве ругательства, ненорматива, достаточно вложить экспрессию, да и на русский слух имя и фамилия американца звучит навроде «сучьего потроха». Впрочем, ухо русского человека так настроено, что улавливает иному не уловимое. Помнится, известный драматический персонаж вздыхал печально: «Я хотел было уже просить генерала, чтобы позволил называться мне Яичницын, да свои отговорили: говорят, будет похоже на собачий сын».

Вот ведь странность: этот пассаж из классической пьесы, вроде и чего в нём такого, впечатан в память навсегда, а картины американца канули в забвении. То, что на аукционах их продают за миллионы долларов, ничего не значит, художественный аукцион − сборище дураков и шарлатанов, хотя вернее перечислить их в другом порядке – сборище шарлатанов и дураков: первым очень хочется иметь много денег, вторым деньги некуда девать, и они готовы вложить их куда угодно, лишь бы ни с кем не делиться.

Выходит, кому-то вершки, а кому и корешки. Однако ж не в корешках или маковках суть. Несправедливость, криводушие, лжа беспросветная и бесстыдная, шельмование, когда не возразить, ибо не слушают, талдыча своё, и со всем этим следует жить, и год, и два, может, до самой смерти, может, и после неё. Только водкой и отпиваться, когда не дают работать, помыкают.

И встревоженная жена вмиг слетала за кубанскою, сама, по собственной инициативе, думала, что купила водку. Между тем, это и не водка даже, а настойка, на что, впрочем, никто, кроме гурманов от винопития (такие в шестидесятых годах встречались редко, повывелись и наново покуда не завелись), внимания не обращал, за водку почитая. Оно от невнимания, тогда всё, что требовалось, было писано на этикетке. Так поначалу и значилось: любительская горькая настойка. Этикетка без картинок, только скромная надпись, это потом, когда настойку будут поставлять на экспорт, прискакал казак, да в чёрной бурке, да на белой лошади, прямо-таки конь, бледный с перепоя. И даже латиницей стали писать, что это russian vodka, но опамятовались, принадлежность напитка убрали – слишком явен обман. Отчего настойка получила такое название? Апельсины с лимонами на Кубани отродясь не растут. Может, потому что сей благодатный край похож на страну Лимонию?

Этикетка «Кубанской».

Джигитовка на картинке появилась тогда, когда настойку стали отправлять на экспорт

«Приготовлена на ароматном спирте из корок лимона и померанца, имеет мягкий, слегка горьковатый вкус и аромат цитрусовых. Бесцветная. Крепость 40 %», – значилось в рекламном каталоге. Ёмкость и цена со временем менялись: было пол-литра, по цене 2 руб. 50 коп. без стоимости посуды, появилась затем четвертинка, по цене 1 руб. 30 коп., опять же без стоимости посуды, а в некоторых случаях – 1 руб. 80 коп. (почему? опечатались?), затем выпивка подорожала, и поллитровка стала 3 руб. 50 коп., 12 коп. – пустая тара, а там выпустили, родимую, и в бутылке 0,75 л, но это уж в другие времена и прямиком на экспорт, размер не местный, на скольких рыл такую бутылку разливать?

Итак, настойка, а не водка – серьёзное различие. И потому, что настойки разнятся – горькие, сладкие, полусладкие, и потому, что у настоек, в отличие от водки, вкус сложнее, многосоставен. А всё оттого, что, например, горькие настойки «получают путем настаивания спирта на ароматических растениях (травах, кореньях, цветах, плодах и корочках цитрусовых), которые придают им свойственные этим растениям цвет, вкус или аромат. Для усиления аромата в настойки иногда добавляют эфирные масла, а для смягчения вкуса – до 1 % сахара. Горькие настойки содержат 30–45 % спирта.

К горьким настойкам относятся перцовка, хинная, тминная, миндальная, померанцевая (желтая, бесцветная), зубровка, зверобой, горный дубняк, вишневая, анисовая, старка, украинская горилка с перцем и др.». Под «и другими» следует числить, кроме иных, и кубанскую.

Все они непохожи, рознясь и меж собой, о чём также следует помнить: «Горькие настойки каждого наименования обладают характерным цветом, вкусом и запахом. Так, горный дубняк – светло-коричневого цвета, горьковатого, слегка вяжущего вкуса, с пряным запахом; зубровка – зеленовато-желтая, жгучего вкуса, с ароматом травы зубровки; старка – светло-коричневого цвета, мягкого вкуса, с едва уловимым коньячным ароматом.

Отдельные виды горьких настоек выпускаются с разным содержанием спирта: тминная 40 %-ная и тминная – 30 %-ная». О тонкой отлаженности номенклатуры в советской пищевой отрасли читатели ещё узнают – о том, например, что папиросы «Север» выпускались в картонных пачках разной формы и разной ёмкости, причём не в тот или иной период, а одновременно.

Не по бедности лишь, но от желания заполнить пустоты разреженного историческими катаклизмами и распределительной системой пространства быта старались инстанции, отвечающие за снабжение и обустройство граждан, умножить это самое то да сё. Вот и в магазинах, где продавали яйца, стояли овоскопы, напоминающие глобус, разрезанный пополам, вернее, нижнюю его часть. На такую полукруглую половинку положена была алюминиевая же решётка с прорезями в форме яиц, чуть меньше их: купив яйца, можно было разложить их на этом приспособлении, снизу зажигалась лампочка, и сразу видно – свежие ли яйца, нет ли в них затемнений, и при нужде – товар заменить.

Это относительно яичка, что же до двух творожничков, имеются в виду сырники (название, присутствующее и в рецептурных пособиях, и в прейскурантах, например, есть там роспись по составу «сырников из тощего творога со сметаной», указаны исходные продукты и масса блюда на выходе). А готовить сырники учили ещё в школе, рецепт их представлен в учебнике, рекомендованном Министерством образования для факультативных занятий домоводством в старших классах: «Продукты: творог 500 г, сметана ¹/₂ стакана, яйца 1 штука, сахарный песок 2 столовые ложки, мука пшеничная ¹/₂ стакана, масло топлёное 2–3 столовые ложки, ванильный сахар.

В протёртый сквозь сито творог добавляют муку, сахар, соль, яйца, ванилин и все хорошо перемешивают. Затем творожную массу выкладывают на посыпанный мукой стол, скатывают из неё толстую колбаску, которую разрезают поперёк на 12 равных по величине лепёшек. Каждую лепёшку обваливают в муке и обжаривают с обеих сторон в масле на сковороде.

Подают творожники горячими, поливая их сметаной и посыпая сахарной пудрой».

Поскольку речь в этом сочинении идёт о вполне реальных вещах, а не отвлечённых от сути материях, то и рецепты, приведённые здесь, напомню, можно использовать, они не хуже тех, что найдёшь в интернете. Сырники и после бесславного краха СССР пребывают сырниками, разве вот творог назвали бы теперь не тощим, но анорексичным.

Многое ли изменилось? Только нембутал перестали выпускать в виде таблеток, а действие его осталось прежним: барбитурат, от приёма которого мозги, словно у поигранной Барби. Да предпочтения курильщиков стали иными, сигареты теперь не в пример популярнее любых папирос. Между тем сигареты и папиросы несопоставимы, и по качеству табака, и по тому, как насыщается организм никотином, когда нутро будто трепещет, ожидая затяжки, и по ритуалу курения, всем этим действиям, приготовлениям, деталям, присловьям, суевериям. Верно заметил в кинофильме «Берегись автомобиля!» старый киоскёр: «Тот, кто курит “Беломор”, не курит сигареты с собакой на этикетке. Они дороже и создают другое настроение». Добавим лишь, на полную голову малахольный Юрий Деточкин мог вместо привычного «Беломора» – не завезли в киоск со склада – купить сигареты «Друг». Пример, кстати, показывает, что герой фильма подлинный шизофреник, ему безразлично – что курить, важен сам процесс, возгонка табачного дыма.

Сигареты «Друг».

Это верно: скажи мне, кто твой друг…

Истинный курильщик не спутает «Беломорканал», «Казбек», этот «метр курим, два – бросаем», и ростовскую «Нашу марку». Отказаться от любимого курева не заставит его ничто, заменить кратковременно привычный табак на какой-то другой могут вынудить уж самые неодолимые обстоятельства, ведь свою порцию табака, читай – дозу никотина, он должен получить, иначе организм взбунтуется. Если норма – двадцать «беломорин», добрать будет очень трудно, «Казбек» и слабее, и кисловат, «Прибой» груб, изъедает гортань, сигареты и вовсе побоку, две к одной папиросе скуришь, а насыщения нет. «Север» «Беломора» покрепче (дело не в качестве табака, не в параметрах и пропорциях, а в живом ощущении), и ежедневная норма его помене, в день полпачки «Севера» хватит. От крепости табака зависит не просто норма, зависят и перерывы между скуренными папиросами или сигаретами. Впрочем, немало зависит и от самого курильщика, нужд его организма, кому и сигаретки раз в два-три часа хватает, а кто-то и курить не хочет, но выйдет поболтать со знакомыми – и закурил, не стоять же так фонарём.

Папиросы «Север» – не «Беломорканал», не «Герцеговина флор» – наряду с «Казбеком» и «Прибоем» воспеты фольклором и полуфольклором. «Казбек» упомянут в песне «Шаланды, полные кефали» и в книге про бойца «Василий Тёркин», разошедшихся на цитаты, а «Прибой» и «Север» − в песне, сложенной безымянными авторами.

Хороши кубинские сигары,А ещё лучше «Север» и «Прибой».Выкуришь полпачки,Встанешь на карачки,Сразу жизнь покажется иной.

Второй куплет этой уложенной на мотив «Хороши весной в саду цветочки» дворовой песни, где рассказывается о преимуществе мытья в женской бане, я приводить не стану даже под страхом отключения летом горячей воды.

Папиросы «Наша марка».

Оформление коробки неоднократно менялось, а папиросы оставались популярными

Что ж до кубинских сигар, их пробовали ради интереса: ведь сигары не курят – обоняют, то есть ими не затягиваются, разве это курение? Лёгкие требуют горячего дыма, не палящего дотла, как дотла палили кубинские сигареты «Партагас» и «Лигерос», этот парус, синеющий (таковое цветовое решение пачки и сигареты) не в тумане моря голубом, а в коричневато-сизом дыму, источаемом кубинскими сигаретами, которые набивали табачным сырьём, остававшимся после выделки сигар. Это был очень жёсткий дым, почти жестяной, а потому отвратительный, не годящийся к нашему климату. По зиме и без того не вдохнуть от мороза, что режет бронхи и лёгкие, летом дым кубинских сигарет представлялся чересчур сухим. Сейчас подумал, что сигары и сигареты, набитые сигарным табаком, возможно, откликаются, соответствуют их родному климату, где влага лесных зарослей и влажный, с моря летящий ветер, сухость тогда предпочтительна, вкусна.

Эстетика сигар и сигарет из крошки сигарного табака не про нас. Чужд и способ их производства, чужими руками, демонстративно. Разнузданные строки:

Сигареро! Скрути мне сигару,Чтобы дымом любовь изошла, —

конечно, сплошная реминисценция, и писаны в 1919 году в Москве, за сорок с лишком лет до открытия на Комсомольском проспекте магазина «Гавана», но верны.

Здешний курильщик предпочитает сигаретку ли, «козью ножку», свёрнутую собственноручно, папиросу, набитую им самим. У него припасён отборный табак, смешанный по особому рецепту, выдержанный; сельский житель – тот и вовсе растит самосад. Правда, в России, стране великой литературы, случаются перебои с бумагой, тогда на раскурку идут и газета, и книга. Дальновидцы, чтоб избежать мороки и морока, заводят трубки. И трубка, и табак, и огонь сделались нарицательными, перешли в эмблемы, получив дополнительные значения. И взлетали на радиоволнах, ползли сквозь телефонный провод во время войны слова: «подкинуть табачку», «добавить огоньку», «дать фрицам прикурить». После войны символика изменилась, в картине «Ошибка резидента» персонаж говорит, что принес «табачок для капитанской трубочки», подразумевая дорогие краденые вещи.

Трубка – тема отдельная, как набивают её, как чистят, как любуются статями чубука и мундштука, судить о том знатокам. Что касается сигарет, особой эстетики они не породили, разве мундштуки представляют некоторый интерес. Дешёвые сигареты, в отличие от дорогих марок, создавали неудобства: мягкая пачка в кармане сминалась, табак высыпался, иногда сигареты ломались, если курильщик попал в давку, например, трамвайную. Выручали портсигары, сделанные, как правило, умельцами; заводские – и не по карману дороги, и картинки на них казённые.

Папиросы тоже порастрясались, а в портсигар много не положишь, и вообще он – не с руки. Некоторые, ради интереса, экспериментировали. Знакомый, Шура Носов, скажем, отрезал полпачки «Беломора», чтобы табак не высыпался, покуда пачка болтается в кармане, такая уполовиненная пачка если и не приобретала дополнительные рёбра жёсткости, то наполовину утрачивала мягкость, передняя и задняя стороны пачки, наиболее прогибавшиеся, становились вдвое короче.

Кстати, о пачках: некоторое время папиросы «Север» производили в двух вариантах – пачка на 25 штук и пачка на 10 штук, вытянутая, напоминающая скорей пачку сигаретную. Большая пачка, стандарт, стоила 14 копеек, почём была пачка уменьшенная, не знаю. А вообще у папирос этих давняя судьба, сложная планида, они значительно старше «Беломорканала» и «Казбека», выпускали их ещё до революции, и назывались они тогда папиросы «Норд». Перед Отечественной войной их переименовали в «Север», а после войны, в 1948 году, вернули прежнее название, совсем ненадолго. А там опять стали они «Севером», привычным, крепковатым для большинства курильщиков, зато уж, как говорится, «тот, кто курит “Северок”, не получит трипперок». Папиросы «Север» были папиросами 1-го сорта Б, 20 % в них в равных пропорциях составляли ароматичные табаки сорта 3-го А и 3-го Б, 80 % − скелетные табаки, тоже в определённой пропорции, которую приводить не стану, дабы не загружать пространство страницы лишними цифрами, но о размерах следует упомянуть: диаметр 8,2 мм, длина курки 32 мм, длина мундштука 40 мм. Покороче и потоньше «Беломора», а рядом с «Казбеком» попросту недомерок-окороток. И цена ему соответствующая.

Так что в день полпачки «Севера» – недорого, 7 копеек. Хотя − с чем сравнивать. В метро или в автобусе поездка – 5 копеек, на троллейбусе (почему это «на»? загадка) – 4 копейки, как ни экономь, не хватит. Зато на трамвае можно съездить и туда, и обратно, и копейка ещё останется про запас, а трамвай в шестидесятых годах представлялся самым-самым комфортным способом езды. Нет, самым покойным, даже безмятежным. На трамвае хорошо было ехать, ни о чём не думая, просто смотря в окно, он казался чудесным, почти волшебным транспортом. Об этом есть и фильм – «Трамвай в другие города».

Впрочем, тогда, в шестидесятых, не оставалось места отчаянию. Верили, что всё к повернётся к лучшему, всё наладится, только б не было войны. Только б не было войны.

Призрак бродит по Европе,призрак коммунизма…Я научность марксистскую пестовал,Даже точками в строчке не брезговал.Запятым по пятам, а не дуриком,Изучал «Капитал» с «Анти-Дюрингом».Не стесняясь мужским своим признаком,Наряжался на праздники «Призраком»,И повсюду, где устно, где письменно,Утверждал я, что всё это истинно.От сих до сих, от сих до сих,От сих до сих,И пусть я псих, а кто не псих?А вы не псих?Но недавно случилась история —Я купил радиолу «Эстония»,И в свободный часок на полчасикаЯ прилёг позабавиться классикой.Ну, гремела та самая опера,Где Кармен свово бросила опера,А когда откричал Эскамилиё,Вдруг свое я услышал фамилиё.Ну, чёрт-те что, ну, чёрт-те что,Ну, чёрт-те что!Кому смешно, мне не смешно.А вам смешно?Гражданин, мол, такой-то и далее —Померла у вас тётка в Фингалии,И по делу той тёти КалерииОжидают вас в Инюрколлегии.Ох, и вскинулся я прямо на дыбы:Ох, не надо бы вслух, ох, не надо бы!Больно тема какая-то склизкая,Не марксистская, ох, не марксистская!Ну прямо срам, ну, прямо срам,Ну, стыд и срам!А я-то сам почти что зам!А вы не зам?Ну, промаялся ночь как в холере я,Подвела меня падла Калерия!Ну, жена тоже плачет, печалится —Культ – не культ, а чего не случается?!Ну, бельишко в портфель, щётка, мыльница, —Если сразу возьмут, чтоб не мыкаться.Ну, являюсь, дрожу аж по потрохи,А они меня чуть что не под руки.И смех, и шум, и смех, и шум,И смех, и шум!А я стою – и ни бум-бум.А вы – бум-бум?Первым делом у нас – совещание,Зачитали мне вслух завещание —Мол, такая-то, имя и отчество,В трезвой памяти, всё честью по чести,Завещаю, мол землю и фабрикуНе супругу, засранцу и бабнику,А родной мой племянник ВолодечкаПусть владеет всем тем на здоровьечко!Вот это да, вот это да,Вот это да!Выходит так, что мне – туда!А вам куда?Ну, являюсь на службу я в пятницу,Посылаю начальство я в задницу,Мол, привет, по добру, по спокойненьку,Ваши сто мне, как насморк покойнику!Пью субботу я, пью воскресение,Чуть посплю – и опять в окосение.Пью за родину, и за не родину,И вечную память за тётину.Ну, пью и пью, а после счёт,А после счёт,А мне б не счёт, а мне б ещё.И вам ещё?!В общем, я за усопшую тётенькуПропил с книжки последнюю сотенку,А как встал, так друзья мои, бражники,Прямо все как один, за бумажники:– Дорогой ты наш, бархатный, саржевый,Ты не брезговай, Вова, одалживай!Мол, сочтёмся когда-нибудь дружбою,Мол, пришлёшь нам, что будет ненужное.Ну, если так, то гран мерси,То гран мерси,А я за это вам – джерси.И вам – джерси.Наодалживал, в общем, до тыщи я,Я ж отдам, слава богу, не нищий я,А уж с тыщи-то рад расстараться я —И пошла ходуном ресторация…С контрабаса на галстук – басовую!Не «Столичную» пьём, а «Особую»!И какие-то две с перманентикомВсе назвать норовят меня Эдиком.Гуляем день, гуляем ночь,И снова ночь,А я не прочь, и вы не прочь,И все не прочь.С воскресенья и до воскресенияШло у нас вот такое веселие,А очухался чуть к понедельнику,Сел глядеть передачу по телеку.Сообщает мне дикторша новостиПро успехи в космической области,

А потом:

– Передаем сообщение из-за границы. Революция в Фингалии! Первый декрет народной власти – о национализации земель, фабрик, заводов и всех прочих промышленных предприятий. Народы Советского Союза приветствуют и поздравляют братский народ Фингалии со славной победой!

Я гляжу на экран, как на рвотное,То есть как это так, всё народное?!Это ж наше, кричу, с тётей Калею,Я ж за этим собрался в Фингалию!Негодяи, бандиты, нахалы вы!Это всё, я кричу, штучки Карловы!Ох, нет на свете печальнее повести,Чем об этой прибавочной стоимости!А я ж её от сих до сих,От сих до сих!И вот теперь я полный псих!А кто не псих?!

<1964>

Освоить необъятное творческое наследие Карла Маркса, кажется, смог один лишь человек в мире – его верный друг и соратник Фридрих Энгельс, который, по-видимому, являлся и соавтором немалого числа марксовых сочинений. Даже великий Ленин, скорее, не осваивал это наследие (поскольку был хоть и рыжий, но сам с усам и с бородой), а развивал мысли и тезисы, представлявшиеся ему наиболее достойными развития. Все прочие граждане перед океанским марксовым гением пасовали. Пасовали они также перед гениями и прочих классиков марксизма-ленинизма. Сколько раз на различных этапах сознательной и полусознательной жизни зубрили эти сочинения, но стоило закрыть книгу, и в голове вспыхивала единственная мысль: ничего не помню. Кровь приливала к лицу, от ужаса бросало в жар, немного – и горячие волны сменялись приливами холодного пота. Из жара в холод, из холода в жар. Так закалялась сталь каждого отдельно взятого советского человека.

Добросовестность, с какой подходили к учению, искреннее усердие не вели ни к чему. Авторы с превеликим серьёзом рассуждали о материях, интересных и понятных исключительно им самим. Не могу припомнить, встречались ли в сочинениях Маркса и Энгельса, изданных на русском языке, цензурные изъятия, купюры, обозначенные в тексте, а потому оставлю без комментариев строку даже точками в строчке не брезговал. Точки путём вариативной подстановки толковались скорее в пушкинских стихах, какой-нибудь входившей даже в сборник избранных произведений «Телеге жизни», где внезапный обрыв строфы легко реконструировался из-за рифменного ожидания.

Причём, вариантов, ровнёхонько ложащихся на это многоточие, имелось по выбору несколько, и в дружеском кругу зачастую спорили – какой же имеет место в оригинале – …! или …!?

«Капитал» К. Маркса.

Такое обширное сочинение читать надо годы и годы

Итак, «Капитал» с «Анти-Дюрингом» представлялись сочинениями крайне скучными, вроде стихотворного эпоса, повествующего о лицах значительных и событиях бурных, однако теряющих смысл, расплываясь в сотнях строф и тысячах строк. Но как жаль, что и ленинские статьи, где то и дело встречались фрагменты и обороты, донельзя чёткие, отмеченные громогласной выразительностью (по аналогии с архитектурой, можно охарактеризовать их как публицистический функционализм), проходили мимо сознания. А ведь это почти стихи, чего стоит хотя бы эпохальное: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Верхние соседи не дадут.

Возможно, главной ошибкой являлось то, что эти книги навязывали, их предлагали изучить в явочном порядке и тем распугивали читателей, отторгая их, и нерасчётливо. Стихи читают для души, хотя бы стихи и в прозе: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». В поступи этих строк слышится традиция реакционного романтизма или постромантизма, так могли написать и Новалис, и Лотреамон, и Ницше. И самое последнее занятие – пересказывать содержание стихов, на том потерпели крах и школьные, и университетские программы по литературе.

Так ли, иначе ли, пересказывать надлежало, потому что, кроме обязательных академических курсов в высших учебных заведениях, существовали разнообразные кружки и даже «народные университеты» марксизма-ленинизма. Учёба там была пустой и тягостной формальностью, но формальностью, от которой нельзя отвертеться. Зачёты сдавали и писатели, и народные артисты. Воспоминания зафиксировали ход такого экзамена. Знаменитый театральный режиссёр Юрий Завадский, баловень женщин, вальяжный, чуть постаревший и потёртый судьбой на сгибах красавец, вынужден отвечать перед экзаменационной комиссией. Он входит, садится к столу, берёт один из выложенных билетов. Говорит сам с собой вслух: «Так, первый вопрос: “Три источника и три составных части”. Ну, это я знаю». Разыгрывается целое представление, члены комиссии дружно кивают головами, соглашаясь. Чудовищно.

Презерватив в запечатанном виде

Лучше оставим эту тему, вспоминать о которой неловко. Вспомним о праздниках, вспомним, что такое бал-маскарад на советский лад, чтобы понять, откуда взялось: наряжался на праздники призраком, сатирический гротеск ли это, реальная ли подробность. Или, может, только вариация старого анекдота о Петечке – существовал такой персонаж, ученик средней школы, хулиган и провокатор, впоследствии переименованный фольклором в Вовочку, что ли, для благозвучия, удобства рассказа. Итак, Петечка приходит в аптеку и говорит – дайте мне самый большой презерватив. Продавщицы переглядываются, хихикают, спрашивают: «Петечка, а зачем тебе такой, ха-ха, огромный презерватив?» – «Да вот хочу на маскарад гондоном нарядиться, весь праздник им испортить», – отвечает Петечка.

Для читателей, от советских реалий далёких, а потому могущих не понять, в чём истинный смысл этого анекдота, следует уточнить: советские презервативы не пользовались спросом. Во-первых, как-то привыкли обходиться без них, и привычку менять не собирались, во-вторых, подавляющее большинство граждан (речь идёт о мужчинах, разумеется, ведь они – главные добытчики) не решалось спросить в аптеке этот самый презерватив, ложный, как посчитают сейчас, действительный, как представлялось тогда, стыд мешал, язык не поворачивался, губы еле шевелились. О чём свидетельствует, опять-таки, анекдот тех времён. Интеллигент – все люди, носившие очки (инвектива из действенных: а ещё очки надел!), а также шляпы (другая инвектива: а ещё в шляпе!), рассматривались тогда в качестве интеллигентов, – приходит в аптеку, наклоняется через прилавок к продавщице и, краснея, пламенея, заливаясь краской, что-то ей невнятно шепчет: «Дайтемнепожалуйстаодинпрезерватив». Продавщица громко переспрашивает: «Гондон, что ли?» Интеллигент опять что-то невнятно шепчет, пунцовея и вот-вот не теряя сознание: «Дайтемнепожалуйстаодинпрезерватив». Продавщица опять переспрашивает: «Гондон, что ли? Платите в кассу». И кричит кассирше: «Машка, пробей этому один раз гондон». Убитый стыдом и покрытый срамом человек плетётся в кассу, возвращается с чеком, встаёт в конец очереди, а когда подходит к прилавку, невнятно шепчет продавщице: «Дайтемнепожалуйстаодинпрезерватив». Та громко переспрашивает: «Гондон, что ли?» Получив требуемое, интеллигент плетётся к выходу. У самой двери останавливается, вскидывает голову, отягощённую что очками, что шляпой, и говорит во всеуслышание с вызовом: «Да, да, представьте, … иду». На место длинного отточия читатели вправе подставить любое удобное им слово.

Презерватив предъявляет удостоверение своей личности. Он действительно сделан на Баковском заводе

Таковы нравы, таковы обычаи. И, возвращаясь к самому изделию № 2 за четыре копейки (выражение «четыре копейки» было эмблемой, как сейчас бы сказали – мемом, столько стоила упаковка презервативов – в одной упаковке по две штуки сразу – производства Баковского завода резиновых изделий); замечу, было оно чудовищного качества – отвратительно растягивалось, чуть что рвалось со звонким хлёстом, о чём упоминает и специальное пособие, посвящённое противозачаточным средствам, находившимся при социализме в самом зачаточном состоянии: «С целью предупреждения разрывов презерватива при половом акте рекомендуется уже надетый презерватив слегка смазать борным вазелином». Да хоть ружейным тавотом смазывай, порвётся, тварь, назло авторам медицинских брошюр. И о том имеется тогдашний анекдот, возможно неведомый читателям или давно ими забытый.

Аптека, очередь. Мужик заявляет претензии: «Что у вас за презервативы такие, то и дело рвутся». – «Да-да», – подхватывает старичок из очереди, – «и гнутся». В общем, всё, на что годилась данная штука – водяная бомба. Вовочка или Петечка, или другой хулиган-недоросток правдами и неправдами раздобывал презерватив, наливал его до пределов водой и тайно притаскивал в класс, чтобы хлопнуть, когда настанет подходящий момент, либо выкинуть из открытого окна на головы стоящих в школьном дворе, эдакое лови на шарапа.

И, завершая экскурс о противозачаточных средствах времён СССР, надо бы вспомнить ещё анекдот, связанный не столько с качеством презервативов, сколько с потенциальными возможностями тех, кто их эксплуатировал.

Грузин выговаривает продавщице: «Дэвушка, я вчера покупал сто презервативов, а мне положили девяносто восем». – «Ой, простите, обсчиталась», – извиняется она. – «Я вам, наверное, весь вечер испортила».

Фольклорное восприятие кавказских народов как носителей беспредельной сексуальной энергии отразилось и в литературе. Это есть и в бабелевском рассказе «Мой первый гонорар», и в рассказе Василия Аксёнова «Местный хулиган Абрамашвили», и в провокационных стихах, приписываемых Евгению Евтушенко и написанных, думается, Евгением Евтушенко, о беленьких сучках и чёрных кобелях.

Мчатся к морю электрички, просто благодать,Едут сдобные москвички в Гагры загорать.Там лимоны-апельсины, сладкое вино,Там усатые грузины ждут давным-давно.Пусть они глупы, как пробки, это не беда.Но зато они не робки – парни хоть куда.В их руках такая сила и такая страсть,В Гаграх много дам гостило – все грешили всласть.Усачи порою грубы, стиснут – не вздохнешь,А когда вопьются в губы – сразу бросит в дрожь.Сразу чувствуешь мужчину колкостью усовИ могучая пружина рвется из трусов.

Для меня в этом произведении самое ценное – название, «Москвички», будто передразнивающее, а то не будто, стихи Евгения Винокурова, тогдашнего приятеля автора, написавшего стихотворение «Москвичи», из которого Марк Бернес выкроил знаменитую песню. Я цитирую плохонькие вирши, ходившие по рукам – не в качестве самиздата, а в качестве продукта городской субкультуры, – мало ли их было, приблудных, исключительно ради того, чтобы продемонстрировать один из сюжетных мотивов низовой мифологии советской эпохи. Впрочем, последователь Михаила Бахтина обнаружил бы тут и «карнавальность», и противопоставление телесного «низа» духовному «верху», и кто знает – что ещё.

В советскую эпоху, между тем, такое противопоставление отсутствовало. Телесный «низ» не то чтобы не существовал, а не существовало это противопоставление. Духовный «верх» явствовал, главенствовал, и «низ» при том присутствовал сам собой, с той или иной степенью откровенности, не без ханжества, но и без стеснения. Градус откровенности, накала, осознания, что телесное существует, требуя мзды, зависел от характера исторического периода, от того, как воспринимали это фигуранты действия, и как расценивались эти действия человеками со стороны. Советское общество, несмотря на молодость свою, сохранявшуюся до конца шестидесятых годов и тогда утраченную, было обществом традиционным. Установления, понятия, мифологические фильтры и подталкивали к действию, заставляли рядового человека следовать общепринятым стереотипам и оттесняли в тень, в область неосознаваемого многие вещи.

И как отсутствие сексуальности, почти лицемерное её отрицание, так и её будничная рутинность, зависели от нравов и установлений среды, в которой существовал отдельный индивид. Например, вот такие нравы царили в детдоме за несколько лет до войны: «Старшие ребята ходили с ножами, подворовывали и в детдоме, и в городе, пили водку и таскали в овраг старших девочек». Это было неосознанное подражание настоящим блатным, а не поголовная необходимость.

Возвращаясь к советским праздникам, можно сказать, что, при их заорганизованности, отчаянном формализме, почти формалине, праздники эти могли быть необычайно скучны, но размеренное течение планового мероприятия могло быть и нарушено пьяной выходкой, например, внезапным скандалом – вспомним сцену из повести Василия Аксёнова «Коллеги»: в клуб вваливается компания хулиганов крепко навеселе, эдаких Петечек и Вовочек, не только что в гондонах, но и верхней одежды не сняв: доха, меховая шапка, кто в москвичке, у кого кепарик по моде – каждый развлекается сообразно вкусу и цвету. Праздники могли быть даже искренне жизнерадостны, светлы, однако прокламированного в бахтинских работах праздничного раскрепощения, карнавального буйства, праздники, в частности, маскарады, были как раз лишены, возможно, из-за того, что праздники официальные являлись скорее знаком – торжественной даты, законного отдыха, времени года, нежели явлением, собственно праздником. Раскрепощались по-настоящему дома или в гостях у друзей и родственников. Два-три праздника, окрашенных радостью, искренностью, горечью – 1 мая, 9 мая, праздник новогодний – вырождались, пропитанные насквозь казёнщиной, словно вонючим клейстером маска из папье-маше.

Маскарады начали устраивать перед войной, лет за шесть до неё, в тот короткий отрезок эпохи, когда жить стало вправду и чуть лучше, и отчасти веселее (едва ли не самый первый был приурочен к появлению проекта новой Советской конституции). Маскарады собирали в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького целые толпы: люди стремились туда со всей Москвы. Обязательное условие – посетители должны быть в масках. О таком празднике вспоминает, например, герой гайдаровской повести: «Я подошел к кассе. Оказывается, без масок в парк никого не впускали. Сзади напирала очередь, и раздумывать было некогда. Я заплатил два рубля за маску, два за вход и, пройдя через контроль, смешался с веселой толпой.

Слава Сталинской конституции

Бродил я долго, но счастья мне не было. Музыка играла все громче и громче. Было еще светло, и с берега пускали разноцветные дымовые ракеты. Пахло водой, смолой, порохом и цветами. Какие-то монахи, рыцари, орлы, стрекозы, бабочки со смехом проносились мимо, не задевая меня и со мной не заговаривая».

Кстати, и дядя Стёпа тоже хотел было, не стесняясь мужским своим признаком, поучаствовать в таком карнавале, организованном ЦПКиО, однако был разочарован.

До утра в аллеях паркаБудет весело и ярко,Будет музыка греметь,Будет публика шуметь.Дядя Степа просит кассу:– Я пришел на карнавал.Дайте мне такую маску,Чтоб никто не узнавал!

Деньги с него, думаю, взяли, но заявили напрямик – маска не маска, всё равно узнают по фигуре, во что ни нарядись, эка вымахал. И вообще непорядок: будет глядеть свысока, как веселятся другие. От людей надо не отдалятся, а быть к ним предельно ближе. В общем, праздник не в праздник.

Потом началась война. А затем опять, знаменуя улучшение, стабилизацию жизни, после войны и лет послевоенной разрухи, когда какой уж маскарад, традиция возобновилась к концу пятидесятых.

Фильм «Карнавальная ночь», собственно, и построен на культурном оксюмороне. Нормальные люди хотят веселиться, и для этого им потребны маски, клинический бюрократ Огурцов намерен превратить весёлый новогодний праздник в мероприятие. Он и сам маску не наденет, и на других масок не одобряет: наш человек должен смотреть на мир с открытым забралом. Поскольку фильм по жанру своему – лёгкая сатира, то происходит «срывание всех и всяческих масок», по замечательному выражению, почерпнутому из ленинской работы.

Рекламный плакат фильма «Карнавальная ночь». Сейчас это называется постером: и благообразно, и ни на что не похоже

Этот фильм представляет интерес не из-за художественных достоинств, весьма, по моему пониманию, скромных, а как некий каталог тогда современных типов, узаконенных в искусстве, и сюжетных мотивов, допущенных к показу. Кроме того, сценарий для фильма написан Владимиром Поляковым и Борисом Ласкиным, приятелем АГ, его соавтором немного позднее.

И отдельного упоминания достойна песенка, впервые прозвучавшая в этом фильме.

Ах, Таня-Таня-Танечка,С ней случай был такой.Служила наша ТанечкаВ столовке заводской.Работница питания,Приставлена к борщам,На Танечку вниманияНикто не обращал.Не может быть.Представь себе!Никто не обращал.

Песню эту спело трио официанток, участниц художественной самодеятельности, добавляя к пению дробное постукивание каблучков. Вокально-танцевальный номер, исполнявшийся на новогоднем вечере, имел значительный успех. Музыку песенки, не по фильму, а для фильма, сочинил композитор – Анатолий Лепин, стихи – Владимир Лившиц. И сюжет песенки был простой: трудилась незаметная работница общепита, жизнь которой шла ни шатко, ни валко – будни да будни, и никаких праздников, как вдруг произошло волшебное преображение.

Был в нашем клубе заводскомВесёлый карнавал,Всю ночь боярышне однойВесь зал рукоплескал…

Таинственную боярышню наперебой приглашают танцевать, ухаживают за ней, а назавтра – опять начинаются будни, Танечке приходится разносить подносы, уставленные тарелками, и никто не догадывается, что же за таинственная незнакомка была на карнавале. В общем, история о современной Золушке и пропета, и протанцована сёстрами Шмелёвыми, на долгие годы прославившимися, так замечательно они пели и танцевали.

Сёстры Шмелёвы в фильме Э. Рязанова

Если всмотреться, а паче того – вслушаться, то станет ясно, что песенка и по сюжету, и по форме своей является жестоким романсом или городской балладой, рассказана история с невесёлым концом. Такая структура не зависит от содержания, тут главное не о чём, а как рассказано и чем кончилось. Нетрудно сравнить.

В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик,Совсем как огуречик зелененький он был.Представьте себе, представьте себе,Совсем как огуречик.Представьте себе, представьте себе,Зелененький он был.Он ел одну лишь травку, он ел одну лишь травку,Не трогал и козявку и с мухами дружил.Представьте себе, представьте себе,Не трогал и козявку.Представьте себе, представьте себе,И с мухами дружил.Но вот пришла лягушка, но вот пришла лягушка,Прожорливое брюшко, и съела кузнеца.Представьте себе, представьте себе,Прожорливое брюшко.Представьте себе, представьте себе,И съела кузнеца.Не думал, не гадал он, не думал, не гадал он,Никак не ожидал он такого вот конца.Представьте себе, представьте себе,Никак не ожидал он.Представьте себе, представьте себе,Такого вот конца.

Кстати, Николай Носов, автор этой городской по строю баллады, прозвучавшей в мультфильме «Приключения Незнайки и его друзей», когда-то выступал на эстраде с отцом в упоминавшемся прежде «рваном жанре». Без последствий ничего не остаётся, песенка тут же запала в душу, запомнилась, стала много популярней мультфильма, сделалась фольклорной. Ещё бы, она буква от буквы и есть фольклор, вроде «Кирпичиков» или «Маруси», которая отравилась по разделённой, но неравно, любви.

Рассказано это к тому, что зрители, скорее всего, не вслушивались в слова очередного музыкального номера, каковых в «Карнавальной ночи» предостаточно. И почти наверняка не сопоставляли эту песенку с другой, написанной лет через пять или около того. Внимание обратили исследователи, они и провели сопоставление.

Апрельской ночью ЛеночкаСтояла на посту,Красоточка-шатеночкаСтояла на посту.Прекрасная и гордая,Заметна за версту,У выезда из городаСтояла на посту.Такая вот история —Стояла на посту.

А дальше – о чудесной встрече с эфиопским принцем, что оказался в наших краях с дружественным африканским визитом. Чего он тут не видал, кроме шапок-ушанок, которые на самом-то деле не посконный головной убор, а выдуман бывшими соседями по империи, распрощавшимися после 1917 года и помахавшими в воздухе, кроме прочего, и шапкой, исконное название каковой – «финка», а не «треух»? Конечно, страны, едва сбросившие бремя колониализма и апартеида, выбирали, куда податься дальше, и немалое их число решило отправиться по пути социализма, не учтя, что пальмы, усыпанные бананами и финиками, растущие без призора, это ещё не социализм, но уже коммунизм, и для того, чтобы собирать с них урожай пять раз в году, не надо и даже вредно быть марксистом. Как бы то ни было, эфиоп прикатил, объевшись то ли бананов, то ли человечины, крепко ударившей по мозгам. Догадка о человечине пришла значительно позднее, тогда это казалось столь неправдоподобным, что укладывалось лишь в анекдот: в одной из африканских стран съели советского посла, а чтобы уладить дипломатическое недоразумение, прислали официальную бумагу – можете съесть нашего.

Дружба народов, как её понимали советские художники

Но закончим рассказ о карнавале на советский лад. И карнавал вырождался, как приходила в негодность и вся политическая система. Какой уж там праздник, при всеобъемлющей казёнщине? Помнится, целый эпизод посвящён этому в фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Каждый год извлекали из кладовой карнавальные костюмы, обрабатывали дезинфицирующим раствором, изучали распечатанную на машинке инструкцию, залистанную до дыр, репетировали торжественное шествие. Шагают, шагают, кончили шагать. Остановились перед трибуной. С трибуны раздаётся приветствие: «Здравствуйте, товарищи маски!». И приз за лучший карнавальный костюм предназначен известно кому: ку-ку-ру-зе.

В песне Высоцкого тоже упоминается бал-маскарад: «Раздали маски кроликов, слонов и алкоголиков». Причём, маски оказались настолько реалистичными, сейчас бы сказали − 3D, что героя зазвали выпить «на троих», вид-то у него алкаш алкашом. Это конец, полная деградация коллективных форм празднования (выходит, Петечка, нарядившийся на карнавал в презерватив, оказался прозорливцем, да к тому и нонконформистом).

Коллективным формам отдыха и досуга с каждым годом чаще предпочитали формы индивидуальные. Ловля рыбы, сбор грибов и ягод, прослушивание музыки по радиоприёмнику. Люди устали от людей, скопления человеческих масс, обязательной распорядительности. Просмотр телепрограмм до времени оставался покамест формой совместной – телевизоров было мало, были они дороги, и смотреть телевизор ходили к соседям, счастливым обладателям телеприёмника, как тогда назывался этот технический прибор. Сначала, пока ещё в новь, смотрели просто сменяющиеся картинки, что бы ни показывали, затем – отдельные передачи. А дальше – телевизоры появились почти в каждой семье. Не зря во всеуслышание заявляли авторы книги о бытовой технике, «к концу семилетки телевидение фактически станет в нашей стране основным видом вещания». И ведь стало, и очередная причина, сейчас понимаешь – предлог, для общения была утрачена.

Рекламный плакат фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Фильм отличный, а плакат…

А поначалу и радиоприёмники были предметом необычным, отчего в упомянутом пособии пришлось давать разъяснения: «Слово радио происходит от известного латинского слова радиус, что в переводе на русский язык означает луч.

Радиостанция излучает волны, которые, подобно лучам света, по радиусам расходятся во все стороны или в некоторых определенных направлениях». Радиоточка не требует внешней антенны, без антенны обходится и двухпрограммный радиоприёмник.

О тех временах рассказывает анекдот, по структуре напоминающий детские анекдоты, то есть тексты, построенные не на остроумии, для которого важно точное знание, а на нелепице, для которой достаточно совпадения или похожести, в том числе и рифмы – пушок-лопушок, мырла-пупырла. Деревенская старушка впервые попала в город и впервые же увидела тут антенны, крестится, зачаровывается, приговаривая: «Вон до чего дошли, уже и на крышах людей хоронят». Кажется, и здесь требуется теперь пояснение. Антенны, в отличие от современных, самой разной конфигурации, тогда были крестообразными, а потому крыши с выставленными антеннами, иногда покосившимися, напоминали сельский погост. Чтобы это разглядеть снизу, дома тоже должны быть в четыре-пять этажей, не выше.

Но радиотехника настоятельно входила в быт. Стационарные радиоточки в домах, рупоры на столбах – к ним притерпелись, даже привыкли; радиолы, магнитолы, радиоприёмники, в том числе – на транзисторах, давали возможность самому выбирать, что и когда слушать, и слушать ли вообще. Хотя выбор был порой ограничен. Приёмники и радиолы имели диапазоны длинных, средних, ультракоротких волн, но мало в каких наличествовали диапазоны волн коротких. До войны, когда радиоприёмники являлись предметом роскоши (по отделке, стоимости и техническим параметрам в том числе), диапазон коротких волн имелся, и потому с введением военного положения радиоприёмники следовало, по распоряжению властей, сдать. Надо заметить, что на оккупированных территориях немцы издали точно такой же приказ, согласно которому изымались утаённые населением радиоприёмники. Тем, кто приказ не выполнил, грозило строгое наказание. Отсюда следует простой вывод: пропаганда может проникнуть в сознание и значительно его повредить, но состязаться с разнообразной механикой, так сказать, носителями и усилителями самой пропаганды, средствами её доставки населению, пропаганда не способна, требуется силовая поддержка государственных структур. После войны радиоприёмники с коротковолновым диапазоном опять появились в широкой продаже, но ненадолго.

Одна из ранних моделей лампового радиоприёмника «Минск»

Тем не менее, от класса радиоприёмника, да и техники вообще, зависело, что ты можешь слушать: «Летом 1953 года под моим большим давлением отец купил мне в Петровском пассаже “Днепр-3” – первый советский бытовой магнитофон, поступивший тогда в розничную продажу. На самом деле это был полупрофессиональный аппарат с тремя моторами, работавший на больших студийных бобинах, огромный и неподъемный по тяжести. Я сразу же соединил его с имевшимся у меня радиоприемником “Минск” и начал записывать с эфира джазовые программы. К моменту покупки магнитофона в СССР уже были запрещены к выпуску радиоприемники с диапазоном коротких волн меньше 25 метров, но “Минск” был приобретен еще до этого, и я имел возможность ловить станции на волнах 19, 16 и 13 метров, где глушилок почти не было, и качество записи получалось отличное. Вскоре я сориентировался в эфире, и мое внимание привлекли регулярные музыкальные передачи из Лондона, по «Би-би-си»: “Rhythm is our Business”, “Listener’s Choice” и другие. Немного позже мы открыли для себя новую, чисто джазовую программу “Голоса Америки” – “Music USA”, на английском языке, которую из-за этого по-настоящему не глушили, только иногда “подглушивали”, а с 60-х годов и совсем перестали, очевидно, не хватало мощностей».

Характер техники определял и структуру вещания, и принцип восприятия слушателей. У большинства были пока репродукторы, радиоточки, а также радиоприёмники с несколькими программами. Передачи выходили в эфир по точному графику, а само вещание было строго распланировано. Передачи шли циклично, и время трансляции, и её продолжительность определял регламент. Скажем, передача «В рабочий полдень» (подразумеваются семидесятые годы) начиналась в 12.15 и шла ровно полчаса, до 12.45. Это был концерт по заявкам радиослушателей, отдельные номера соединялись дикторским текстом, а поскольку полдень «рабочий», в субботу и воскресенье эта передача не шла. Так и следует понимать строки и в свободный часок на полчасика: полчаса − не время отдыха племянника Володечки, а длительность передачи, то же и с утверждением я прилег позабавиться классикой – классическую музыку транслировали часто в рамках тех или иных передач. И внимание стоит обратить на то, что персонаж купил радиолу, тогда как хватило бы ему и обычного радиоприёмника с двумя-тремя программами, классическую музыку слушать по нему даже лучше.

Лейбл граммофонной пластинки, по-нашему, – «пятак». Написано даже: «долгоиграющая»

А выбор уже имелся. В число наиболее популярных моделей входили радиоприёмники «Днепропетровск», «Огонёк», «Новь», «Фестиваль», «Дзинтарс», радиолы «Даугава», «Чайка», «Минск», «Байкал», «Люкс». Если в магнитолах был механизм для записи на магнитной ленте и воспроизведения магнитозаписей, то в радиолах было приспособление для прослушивания граммофонных пластинок (архаическое название менялось постепенно, сокращалось, откалываясь по крупицам, и превратилось сначала в «грампластинки», а потом в «пластинки» без прилагательных и определений, знатоки говорили теперь «диски»).

По названиям, как правило, можно судить, где или когда выпущена данная модель радиолы и радиоприёмника. И прежде, чем перейти к описанию радиолы «Эстония», купленной персонажем баллады, напомним несколько общих рекомендаций, придерживаться которых надо каждому пользователю радиоприёмника или радиолы: «Приемник рекомендуется устанавливать возможно ближе к вводу антенны. Заземление приемника можно осуществить путем прокладки кратчайшим путем провода от приемника к водопроводной трубе, место соединения водопроводной трубы с проводом предварительно зачищается для того, чтобы получился хороший электрический контакт. Проводку заземления делают обычно неизолированным проводом диаметром 1,5–2,2 мм. Трубы газопровода или центрального отопления в качестве заземления использовать нельзя».

Кроме того, имеется ещё несколько обязательных правил: «При выборе типа и изготовлении антенны необходимо помнить, что чем короче провод, используемый в качестве антенны, и чем ниже он будет подвешен, тем слабее будет прием, и тем сильнее будут сказываться помехи местного характера.

Если все проверено, и антенна присоединена к приемнику, можно включить вилку шнура питания в розетку электросети. Эксплуатация радиоприемника не представляет особых трудностей».

Но и это не всё. За радиоприёмником или радиолой необходимо тщательно ухаживать: «Современный радиоприемник представляет собой сложный прибор, требующий к себе внимательного и бережного отношения.

Радиоприемник не следует располагать близко к отопительным приборам. Радиоприемник нельзя устанавливать в местах с повышенной влажностью, так как его детали могут быть подвержены коррозии, а дорогостоящая внешняя отделка при повышенной влажности может испортиться. Периодически радиоприемник должен подвергаться чистке. Деревянный ящик приемника следует протирать сухой мягкой тряпкой. Если футляр радиоприемника из пластмассы, то его можно вытирать слегка влажной тряпкой.

Вытирать пыль внутри радиоприемника надо только сухой тряпкой или пылесосом со специальной насадкой, обязательно отключив при этом шнур питания.

Проигрыватель радиоприемника нуждается в периодической смазке, для чего рекомендуется использовать жидкое веретенное масло. После того как будет снят диск проигрывателя, двумя-тремя каплями масла смазывают шарикоподшипники диска, подшипник ротора двигателя и подшипники промежуточных роликов. Затем диск нужно надеть и при снятой задней стенке приемника смазать нижний подшипник двигателя.

Во время смазки подшипников надо внимательно следить за тем, чтобы смазка не попадала на резиновые детали механизма проигрывателя. При попадании на них масла эти детали следует обезжирить спиртом.

Смену радиоламп в приемнике и предохранителей следует производить при отключенном шнуре питания».

Цитаты эти могут показаться излишними, даже глупыми или смехотворными. Объясняют вещи само собой разумеющиеся, известные всем и каждому сызмальства. Кроме того, современная техника не требует столь внимательного отношения, её используют, не ухаживая за ней. Пыль с телевизора – радиоприёмник совсем, кажется, вышел из обихода – стирают ради чистоты, а не в качестве техпрофилактики.

Но мне эти цитаты, забавные в своей пространности и дотошности, представляются даже важнее, чем цитаты из художественных произведений той эпохи. В них отразилось сознание людей, отношение их к миру, уровень технического образования, равно и степень благосостояния, увы – невысокая. Помнится, хотя и смутно, как сквозь пелену, классики марксизма утверждали, что человек стал собственно человеком, используя орудия труда, приумножая их, выдумывая новые, с каждым разом всё более эффективные. Тогда человек современный, таков, каков есть, сформировался, отказываясь от устаревших, вышедших из моды вещей, зачастую в пользу новейших, но бывает – утрачивая и вещи, и свойства их, полезные уже оттого, что разнообразят мир. Наушники удобны, но музыка требует открытого слуха, пространства для её восприятия. Электронные книги дают возможность воспринять только информационную долю прочитанного, наслаждаться чтением выведенного на экран текста – невозможно. Бумажные страницы, кроме прочего, ещё и пахнут, например, табачным дымом или одеколоном, аромат их может отталкивать, а может кружить голову, пьянить. Книжная пыль – это наркотик, и крепкий, заметил поэт.

Сказка В.Ф. Одоевского «Городок в табакерке» построена как путешествие в недрах музыкальной шкатулки, где любая деталь жива, своехарактерна. Потому-то сказка, в остальном незначительная, продолжает существовать второе столетие напролёт. Тот, кто не застал музыкальных шкатулок и табакерок, скажем, мои одногодки, имели другую чудесную возможность – заглядывать внутрь через заднюю стенку радиоприёмника, где выстроились, тускло блистая, лампы, где были такие дальние и таинственные углы, что ничего в них не разглядишь, а там-то и прячется самое интересное. Такой опыт бесценен, неотменим, он формирует сознание, как, по-своему, разумеется, формирует сознание и современная техника, вот только парадигма её – уничтожение, вечное переформатирование матрицы, что зафиксировали сёстры Вачовски, ещё в бытность свою братьями, и подтвердили на собственном примере, самоуничтожившись в процессе личностного переформатирования. Зато обнаруженный в чулане или на чердаке старый радиоприёмник, даже несколько ламп от него, или патефон, у которого не крутится диск – ось заржавела, веретенное масло, которым надо смазывать движущиеся части, прикипело к железу, взросло кристаллами – сколько они рождают воспоминаний; а у кого воспоминаний нет из-за малости возраста, нехватки опыта, пробуждают фантазии, догадки.

Иосиф Бродский уверял, что от человека остаётся часть речи, то есть слово. Я же согласен не с ним, а с другим стихотворцем, утверждавшим, что остаются вещи, самая малость, но только они.

Вещи человека формируют, выстраивают, от них он получает материальные объёмы, фигуру, стати, как человек-невидимка, вне предметов и вещей теряющий обличие, а когда человек исчезает, вещи свидетельствуют, что он был, хранят по частям остатки его форм, статей, фигуры.

В фильме Г. Козинцева датский принц оказался чрезвычайно болтлив, чем походил на типичного советского интеллигента шестидесятых годов, в меру пессимиста, в меру патриота, не в меру брюзгу, в общем, на обычного шестидесятника, который ещё не ведал и не гадал, что он – шестидесятник. Вот и на рекламном плакате, как водится, все в чёрном, только он – в чистом

А слова? Эти – по ведомству Гамлета, он их читает, не видя связей, и замечает, что после смерти – тишина, ни слова. Так что − и не слова, а термины. Однако смертны и они. Термины истончаются, их видно на просвет, словно это давняя, посеченная временем и обстоятельствами ткань, они редеют, рвутся, ползут по швам, на них иногда ставят латки. Но чаще – вроде старой одежды и обуви, отслужившей свой отнюдь не столетний век – их засовывают в дальний угол, относят в чулан, кладут в чемодан или ящик, который задвигают подальше в темь. А бывает, что их просто выбрасывают, как рваную одежду, как не поддающуюся ремонту обувь – кто-нибудь пытался заклеить протершуюся подошву кроссовки, от любого дождя, самой никчемной лужи всасывающую воду, отчего ноги мёрзнут и мокрым-мокры? Если протерлось возле пятки, там, где нога человека ступает каждый божий день по несколько тысяч раз, то напрасные старания. Каким бы ни был клей, какие бы заплатки ни класть. То же и с терминами. Их выбрасывают, если их нельзя починить. Так выбросили некогда термин «приказчик», сменили его на термин «продавец». Теперь нет продавцов, потому что нет будто и термина. Есть «менеджер по продажам», развёрнутое словосочетание. А термин «продавец» ещё пылится, как в чемодане или ящике с ненужным хламом, в толковом словаре, где больше духоты, чем пространства, больше пыли, чем необходимости.

Магнитола «Вайва». Так тоже бывает

Там же и термин «радиола». А кажется, не столь давно был он из новых, сиял таинственно, будто покрытый шеллачным лаком, требовал пояснений, не потому что значение его забыли, а потому что пока не усвоили. И в первой строке самого первого абзаца популярной брошюры давалось толкование: «Радиолой называется аппарат, в футляре которого размещены радиовещательный приемник и электропроигрыватель для воспроизведения грамзаписи. Если в аппарате вместо электропроигрывателя установлена магнитная панель для записи и воспроизведения звука с помощью ферромагнитной ленты, то такой аппарат получил название магнитолы. Если же в аппарате размещены электропроигрыватель и магнитофонная панель одновременно, то такой аппарат называют магниторадиолой». Дальше о способах электропитания, особенностях конструкции. Но и в этом недлинном абзаце надо бы разъяснить слово «ферромагнитная» – речь здесь идёт о магнитофонной ленте, не больше того. И эти термины устарели, оттеснены на периферию разумения, а были ведь совсем новы, вот и автор брошюры толковал о радиолах, сначала разъяснив, что это такое. Читатель мог не понять, о чём говорится. Выходит, непонимание может возникнуть по разным причинам.

Радиола «Эстония-2», старшая сестра той, что упоминается в песне

А теперь о радиоле «Эстония», которую приобрёл герой песни Володечка, пестовавший марксистскую науку. Сопоставим год, когда сочинена эта песня, антураж, в котором разворачиваются события, и получим в результате, что это радиола «Эстония-3», только поступившая недавно в продажу. Вот как писал об этой новинке журнал «Радио» за 1962 год: «Завод “Пунане РЭТ” Эстонского СНХ приступил к серийному выпуску радиолы высшего класса “Эстония-3”.

“Эстония-3” является дальнейшей модернизацией основной модели радиолы “Эстония” (“Радио”, № 7, 1956 г., стр. 21), которая выпускалась с 1956 по 1959 г. В 1959 г. начался серийный выпуск радиолы “Эстония-М”, а позднее “Эстония-2”, которая отличается от первой растянутым КВ диапазоном, наличием переключателя тембра и двух выносных громкоговорителей. Кроме того, в радиолу были введены встроенный УКВ диполь и ферритовая антенна для приема передач в диапазоне средних и длинных волн, модернизированы также тракт усилителя ПЧ, выходной усилитель НЧ и блок питания.

В 1962 г. выпуск радиолы “Эстония-2” будет прекращен, и в торговую сеть будет поступать радиола “Эстония-3”.

В этой радиоле акустическая система отделена от приемника, применен двухламповый УКВ блок с индуктивной настройкой и новый проигрыватель типа ЭПУ-4, кроме того, радиола имеет гнезда для подключения приставки полярного детектора при приеме стереофонических передач».

Возможно, – но только возможно – этот самый Володечка слушал музыку в стереофоническом варианте, хотя утверждать наверняка того не следует. Мои догадки о том, про какую передачу идёт рассказ, изложены дальше.

Радиола эта даже внешне красива, заключена в деревянный корпус, покрытый лаком из шеллака, каким покрывают музыкальные инструменты и радиотехнику высокого класса. Корпус будто светится изнутри, сияют белые клавиши, а также кнопки регистров «Речь», «Соло», «Бас», «Джаз», «Симфония», с их помощью производится ступенчатая регулировка тембра воспроизведения, блестит шильдик из латуни, укреплённый на передней панели, светит панель настройки с указанием длины волн и городов и горит зелёный глаз в латунном обрамлении. Это самое чудесное, самое занимательное – самое-самое-самое. Что это такое? Слушайте, теперь этого чуда нет: «В современных типах радиовещательных приемников устанавливается оптический индикатор “магический глаз”. При точной настройке на станцию темный сектор оптического индикатора уменьшается, при расстройке – расширяется.

Чем ýже делается темный сектор, тем точнее настроен приемник на данную радиостанцию. При приеме дальних станций темный сектор суживается частично. При приеме местных или мощных станций сектор может полностью “закрыться”».

(Надо же было стихотворцу неосторожно заметить:

Мой кот как радиоприемникЗеленым глазом ловит мир.

Кошачий зрачок сужен, когда животное отгораживается от внешнего мира, уходит в свои мысли и ощущения, и раскрывается, когда смотрит с интересом, едва ли не целиком, тогда зеленца – у котов и кошек глаза не зелёные, а янтарно-жёлтые – почти пропадает.)

Таинственный «магический глаз». Сейчас бы решили, что он следит за всеми. А может, так оно и было?

Такова радиола «Эстония», без которой не случилось бы то, что случилось. И не включи персонаж радиолу, либо включи попозже, не о чем было б рассказывать. Но он решил послушать музыку. Вопрос, на который не подыщу ответа, что подразумевал Володечка, говоря о сочинении Жоржа Бизе, та самая опера, где Кармен свово бросила опера? Посчитал ли он драгуна Хозе оперуполномоченным (на лагерном жаргоне также – кум), сотрудником пенитенциарной системы, либо оперативным работником, который занимается сыском? Второе хоть как-то соотносится с действиями оперного героя, он тайно следит за неверной избранницей. Однако понятно, что эту оперу слушал Володечка не раз и не два, помнит имена действующих лиц и перипетии сюжета – ведь это не драматический спектакль, где беспрерывно разговаривают, так не упомнишь. Возможность прослушать оперу много раз имелась, классический репертуар, транслируемый по радио, ограничивался несколькими десятками названий, это могла быть и прямая трансляция, и запись, и концертный вариант произведения, и отдельные арии.

На тех же волнах, скорее всего, это диапазон УКВ, персонаж услышал объявление, сделанное от имени Инюрколлегии, что, конечно же, выдумка. По радио многие годы шла передача «Найти человека», которую придумала и вела Агния Барто. Целью этой передачи было отыскать родных и близких тех детей, что потеряли родственников во время войны. Передача собирала у радиоприёмников огромную аудиторию: война разрушила тысячи семей, разбросала людей в разные края. Кто-то по крупицам, оставшимся в памяти, – что может запомнить маленький ребёнок, порой забывающий и своё имя? – старался найти родителей, братьев и сестёр, кто-то просто слушал эти передачи, вытирая слезу, будто над страницами сентиментального романа. К слову, подобного чтива в СССР не обнаружить днём с огнём – желанным и малодоступным чтением был роман «Консуэло», о дочери цыганки, пробивающейся в высший свет, тяжелый двухтомник чуть увеличенного формата, ценившийся необычайно, а в 1960 году появилась книга «Цыган» Анатолия Калинина, и нужда в книге, переведённой с французского и рассказывающей о давнем времени, отпала, тут имелось всё – цыганское племя, война, потеря памяти, неизбывная любовь, и материал был знакомым, почти современным.

Что же до объявлений Инюрколлегии, которая подчинялась непосредственно Министерству иностранных дел СССР, то они печатались в газете «Известия». И в 1937 году, когда она была учреждена, и позднее – в пятидесятых годах, вопросы получения гражданами СССР наследства от иностранных подданных трудно назвать актуальными, доставало одного-единственного вопроса, неизменно присутствовавшего в анкете: «Имеются ли родственники за границей?». Положительный ответ мог сказаться и на карьере того, кто заполнял анкету, и на его судьбе. Недаром Володечка перед тем, как отправиться в Инюрколлегию, складывает вещи: бельишко в портфель, щетку, мыльницу. Взять, конечно, сейчас не возьмут, не те времена, и все-таки, культ – не культ, а чего не случается.

Тут нелишне вспомнить, что, кроме переоценки личности Сталина и пересмотра его вклада в историю и географию, менялось в период «оттепели» и отношение к научному наследию Маркса-Энгельса и Ленина, и научность марксистскую пестовал не только Володечка, которому и на роду написано поинтересоваться сочинениями знаменитого тёзки.

В шестидесятых годах, когда «культ личности» был разоблачён, а последствия его, как считалось, преодолены, в науке, особенно исторической, но и не только в ней, возник настоящий интерес к произведениям классиков марксизма-ленинизма. Естественно, интерес этот был отнюдь не у всех, кто-то не считал нужным вообще пересматривать это учение, кто-то считал, что искать следует не там, имеются другие научные методы, школы, подходы. Историк Арон Гуревич вспоминал: «Тогда выявились два далеко не совпадающих пути отказа от традиционных воззрений или их пересмотра. Первый из них может быть определен лозунгом, который иногда высказывался эксплицитно и вообще витал в воздухе: обратиться к подлинным Марксу, Энгельсу и Ленину, очистить их наследие от сталинских наслоений и выявить истинное богатство его содержания. “Новое прочтение Маркса” – такая формула была в ходу. Это было наиболее распространенное, как мне кажется, направление методологической мысли в период “оттепели”. Заработали конференции, семинары, стали появляться соответствующие статьи. Между прочим, по-настоящему новое прочтение Маркса в некоторых случаях могло бы дать интересные результаты. Скажем, философско-экономические рукописи Маркса 1858‒1859 годов, давно переведенные на русский язык, тем не менее, оставались абсолютно неизвестны нашим историкам, недостаточно квалифицированным для того, чтобы понять весьма сложную логику рассуждений Маркса о формах, предшествующих капиталистическому производству».

Слева направо: К. Маркс, Ф. Энгельс, В. Ленин. И такие плакаты доверяли создавать членам художественного союза, и весьма хорошо за это платили. Правда, сколько платили, точно уже не известно

И всё же вывод мемуарист делал неутешительный: «Но и подлинный марксизм, такой, каким он был в трудах Маркса и Энгельса, вряд ли может быть безоговорочно принят сейчас. Ни учение об общественно-экономических формациях, ни вообще вся философия истории, ни теория базиса и надстройки, ни идея, согласно которой переход к новому способу производства может совершиться только в ходе победоносной пролетарской революции, ни теория постоянного обнищания пролетариата, звучавшая, может быть, правдоподобно в середине XIX века, – все эти концепции сейчас уже не могут рассматриваться всерьез; их абсолютная несостоятельность выяснена не только теоретической мыслью, сама жизнь ее обнаружила».

С выводами, кстати, можно и не согласиться, по крайней мере, в том пункте, где речь идёт о пролетариате и его благосостоянии, как сейчас говорят, «в кавычках». Однако речь не об этом. Члены учёного сообщества пытались соотнести причины и следствия, проанализировать научные положения теории, выяснить их логику, а деятели, которые должны бы, казалось, руководствоваться этим учением, соотносить с ним свои действия, о нём успешно забыли. Они были далеки и от народа, и от теорий, впрочем, и от практики, жили в пределах своего номенклатурного рая, где уже действовал «парниковый эффект» – дышать было с каждым днём труднее, не хватало свежего воздуха. Это сказывалось и на общественной атмосфере, и на мышлении самих государственных деятелей. Они теряли ориентиры, понимание сиюминутного момента, того, где находятся. Это зафиксировали анекдоты, благодушно добрые к персонажам, но точные.

Л.И. Брежнев по ходу своего доклада, кажется, решил ещё раз попросить слова, на всякий случай

Леонид Ильич Брежнев приехал с официальным визитом в Швецию. Его возят по стране, показывают достопримечательности. «Это Стокгольм, Леонид Ильич, центральная площадь, памятник». – «Очень хорошо». – «А это королевский дворец». – «Очень хорошо». – «Леонид Ильич, а это Карлсон». – «Здравствуйте, товарищ Карлсон, очень приятно познакомиться. А где товарищ Энгельсон?»

Покажется странным, но высокие начальники, вплоть до руководителей самого высшего звена, существовали по инерции, следовали отработанным схемам, причём смысловое ударение надлежит делать на слове «отработанные», которое тут значит «устаревшие», «исчерпавшие себя». Со стороны это представлялось нелепым, иногда очень смешным, что опять-таки зафиксировано анекдотами. Брежнев приезжает в одну из советских среднеазиатских республик. Его встречают на аэродроме толпы восторженных жителей. «Салаам аалейкум, дорогой Леонид Ильич!» – «Аалейкум ассалам», – отвечает Брежнев, подготовленный референтами. Из толпы кричат: «Салаам аалейкум!». Брежнев отвечает встречающим: «Аалейкум ассалам». Кто-то решил похулиганить, кричит из толпы: «Архипелаг Гулаг!» «Гулаг архипелаг!» – вежливо отвечает Леонид Ильич. И эти люди если и не принимают решения, их и вообще никто не принимает, движение совершается само собой, то подписывают документы, законы и постановления. Что они ставят там в самом низу страницы? Кто проверял эти подписи? Может быть, вместо фамилии там написано «аалейкум ассалам»?

Но мы лет на десять забежали вперёд. Надо вернуться в середину годов шестидесятых. Тогда связи с родственниками за рубежом возникали и налаживались. Шла переписка, кое-кто приезжал в СССР – выезды советских граждан заграницу были возможны почти исключительно в виде командировок по работе и туристических круизов. Понятно, что и первый вариант, и второй для рядовых граждан был почти недоступен. По работе ездили учёные, дипломаты, журналисты, представители крупных заводов и производственных объединений, артисты, туристические путёвки с охотой покупали художники и писатели. Стал очень популярен жанр путевых заметок, что в прозе, что в стихах, как правило, всё сводилось к тому, что у них страшно, безнадёжно, непристойно, негров линчуют, а на каждом углу стоят проститутки и безработные, безработные и проститутки, иногда безработные проститутки, иногда… умолчим. Пытливые авторы старались заглянуть в самое неглиже западного образа жизни.

Например, советский поэт отправился в бар, где круглую ночь торгуют спиртным и показывают стриптиз. Он внимательно смотрел представление, кое-что для памяти записывая в блокнот, а потом, вернувшись в гостиницу, по свежим впечатлениям сочинил рифмованный очерк, который по возвращении можно предложить какой-нибудь молодёжной газете, пусть печатает под рубрикой «Их нравы».

В ревю танцовщица раздевается, дуря…Реву?.. Или режут мне глаза прожектора?Шарф срывает, шаль срывает, мишуру.Как сдирают с апельсина кожуру.А в глазах тоска такая, как у птиц.Этот танец называется «стриптиз».Страшен танец. В баре лысины и свист,Как пиявки, глазки пьяниц налились.Этот рыжий, как обляпанный желтком,Пневматическим исходит молотком!Тот, как клоп – апоплексичен и страшон.Апокалипсисом воет саксофон!Проклинаю твой, Вселенная, масштаб,Марсианское сиянье на мостах,Проклинаю, обожая и дивясь.Проливная пляшет женщина под джаз!..«Вы Америка?» – спрошу, как идиот.Она сядет, сигаретку разомнет.«Мальчик, – скажет, – ах, какой у вас акцент!Закажите мне мартини и абсент».

В меру смело, в меру критично, в меру человеколюбиво. Видно, что автор осуждает западную цивилизацию, которая вот-вот накроется апокалипсисом, но высоко ценит технический прогресс, когда мосты, и те сияют, и сочувствует простым труженикам, вынужденным добывать хлеб насущный в поте лица своего – даже танцовщица тут вынуждена не снимать медленно части одежды, а поспешно срывать, под торопливое громыхание джаза. И редкий читатель, ежели таковой вообще найдётся, заметит, что работница стриптиза почему-то разминает сигаретку: хорошо просушенный табак, равномерная набивка и бумага с пропиткой обеспечивали ровное горение, это не отечественные сигареты или папиросы, которые, если не размять, то не покуришь. Ещё большее удивление способно вызвать у человека сведущего упоминание абсента, который был запрещён во многих европейских странах, в том числе и во Франции, на родине этого напитка, а также в США. Абсент попадал туда контрабандным путём, и попросить неизвестного молодого человека, отвратительно говорящего по-американски, заказать абсент мог или тот, кто хочет получить тюремный срок, или тот, кто является агентом полиции.

Будто тягаясь с Андреем Вознесенским и в смелости, и в социальном критицизме, и в человеколюбии, и в лояльности, Евгений Евтушенко также сочинил путевые заметки, где описал стихами танец живота, не только унизительный для женщины, но и смертельно опасный для деторождения (потому-то у китайцев и выше пагоды, что вместо танца живота они предпочитают караоке).

Один Виктор Некрасов обнаружил в Америке, во Франции и даже в Италии много интересного и достойного похвалы, за что его путевые заметки подверглись пристальному досмотру идеологической таможни – чего он там привёз, возвратившись из дальних странствий. И оказалось, что по сравнению с порнографией в стихах Вознесенского (причём в самом что ни на есть узком смысле этого термина, переводящегося как «описание действий проститутки»), и по сравнению с натуралистическими, почти на грани физиологизма, заметками в стихах Евтушенко, очерки «По обе стороны океана» – едва ли не капитуляция перед Западом, а это уже чрезмерно. Лучше смотреть на танец живота и поспешный стриптиз, чем сдавать идеологические позиции. Капитулянту следовало дать решительный отпор, что и было сделано в статье «Турист с тросточкой», опубликованной газетой «Известия», и не какие обычные, а «Известия Советов депутатов трудящихся СССР», главным редактором которой был Алексей Аджубей: «Отказавшись, на словах, следовать совету одного журналиста о том, чтобы при описании контрастов Америки придерживаться пропорции “фифти-фифти – пятьдесят на пятьдесят”, В. Некрасов в действительности стал на эту позицию. И не только в рассказе о черно-белых сторонах американского образа жизни, – это было бы еще полбеды. Вся беда в том, что В. Некрасов следует “фифти-фифти” в вещах куда более серьезных – при сопоставлении “двух миров”, двух идеологий.

Собственно говоря, что такое “фифти-фифти”? Если перевести это выражение с языка эзоповского на общепонятный, то мы получим девиз, провозглашающий и утверждающий мирное сосуществование в области идеологии. “Фифти-фифти” – весьма опасная штука. Следуя ей вольно или невольно, можно ставить знак равенства между битвой на Волге и американской свиной тушенкой, между схемами Корбюзье и силуэтами городов коммунистического завтра. Нет, мы не можем согласиться с этим!

Дело не в том, что В. Некрасов в своем стремительном туристском кроссе допустил фактические искажения. Нет, например, в Нью-Йорке двадцатиэтажных магазинов (самый высокий – одиннадцатиэтажный), не одиннадцать телевизионных каналов работает, а шесть. Неверно, что в музее Гуггенхейма собрано “все самое интересное, что было на Западе с конца XIX века”. Не случайно гид Тадеуш Осипович не рекомендовал идти в этот музей – не хотел компрометировать Америку. Сами американцы смеются над мазней, выставленной в залах этого музея. Недаром “Нью-Йорк джорнэл Америкэн” опубликовала статью о музее под характерным заголовком “Искусство или чудовищность”, явно склоняясь к последнему определению.

Карикатура на В. Некрасова из украинского журнала

В. Некрасову понравились небоскребы на Золотом Берегу в Чикаго. Можно дать справку: один квадратный фут в этих зданиях стоит что-то около 20 долларов. Естественно, что квартирная плата в этом районе по карману только миллионерам. Поэтому противопоставлять их архитектуру московским Черемушкам по меньшей мере нелепо. И уже совершенно непонятно, как умудрился советский писатель не увидеть разительных социальных контрастов и классовых противоречий американской жизни, военного психоза, разжигаемого империалистическими кругами. Вот уж, действительно, приехал турист с тросточкой.

Такому туристу, будь он сверхфеноменально наблюдателен, трудно глубоко разобраться в жизни чужой страны. Как правило, “фасадное” знакомство не может дать четкого представления о жизни народа, особенно когда речь идет о таком большом народе как американский. Тем не менее, В. Некрасов не просто делится впечатлениями, а все время пытается обобщать и по ходу порочит многое из того, что является святым для каждого советского человека. Мы уже не говорим о бестактном, оскорбительном отношении автора к своим товарищам по туристской поездке.

Повторяем, дело не в фактических ошибках, а в тех легкомысленных и неверных обобщениях и параллелях, которые ведут к буржуазному объективизму, к бездумному описательству, искажающему действительность».

Это была лёгкая артподготовка, а решительное наступление последовало через несколько месяцев, когда на встрече с работниками искусств Хрущев указал идеологические просчёты некоторых деятелей советской культуры (об этом надо рассказать отдельно, что и сделано в главе «Никита Сергеевич Хрущёв (бурные продолжительные аплодисменты), “пидерасы” с кисточками и мастихинами (аплодисменты, переходящие в овации) и все-все-все остальные (все встают, поют “Интернационал” и торжественно выходят)»).

К счастью, из-за границы советские люди привозили не только и даже не столько разрозненные впечатления – тут у нас хватало и собственных, отечественных, кумулятивных, – сколько вещи куда более материальные. Ботинки (себе), замшевый пиджак (себе), платье (жене), страшный дефицит – колготки (знакомым и сослуживицам), даже, если хватало наличной валюты, кое-какую технику (для семейного обихода).

Привозили разные вещи торговые моряки, ходившие в загранрейсы. Как не вспомнить словом на тёплой подкладке легендарную одесскую барахолку, одевавшую и обувавшую – в прямом и переносном значении этого глагола – советских граждан. Кстати – кстати! – кстати! – и названием «транзистор», накрепко вошедшим в наш словесный обиход, мы обязаны той же самой барахолке, на одесском же языке называвшейся кратко и ёмко: толчок. И о том следует, думаю, поговорить особо (см. главу «Пространные рассуждения о короткой песне и приёмнике с коротковолновым диапазоном, а именно – транзисторном»).

100 рублей одной бумажкой.

Всё относительно: для зарплаты это маловато, еле тяни от получки до получки, а вообще – немало. Особенно в таком виде. Например, в повести А. Гладилина, когда герой достал сотенную, чтобы расплатиться в ресторане, там никак не могли прийти в себя: неповседневной была эта купюра в начале шестидесятых годов

Так что иностранные вещи попадали в пользование гражданам СССР разными путями. Через толкучку, из рук в руки (местные люди имели возможность лишнего посредника миновать, вещи отправлялись к знакомым, знакомым знакомых, а дальше их след терялся), а также и при посредничестве комиссионного магазина: «Для того, чтобы достать настоящие “фирменные” вещи, приходилось затрачивать немалые усилия и массу времени. Одним из безопасных, но малоэффективных способов “прибарахлиться” был ежедневный обход ряда центральных комиссионных магазинов, куда иностранцы сдавали свои вещи, чаще всего поношенные. Появление в “комке” (сокращенное название комиссионки) любой иностранной шмотки было событием, и для того, чтобы не упустить его, приходилось делать обход. Естественно, что в основных “комках”, известных иностранцам, у нас были свои знакомые продавцы, которые “закапывали” поступившую вещь, пряча ее от взора обычных покупателей, также шлявшихся по магазинам. Такое припрятывание дефицитных, редких вещей было нарушением правил социалистической торговли и сурово наказывалось. Поэтому продавцы шли на риск, имея дело лишь с доверенными людьми».

И Володечка наверняка знал, о чём говорит, когда обещал знакомым, ссудивших ему деньги в долг, а я за это вам – джерси. Это не то джерси, из которого сделан костюмчик «принцессы с Нижней Масловки» (см. главу «История, которая имела место в Петровском парке и около него», часть вторую), это джерси из благородного семейства джерси иностранного производства, такое носит героиня песни «История одной любви, или Как это всё было на самом деле» (см. главу «Неприглядная изнанка материала букле»), хотя и трикотаж, но плетёный из шерстяной нити, может, и с прибавлением шёлковой. Дорогой материал, используемый для костюмов, в которые облечены мужчины с положением, женщины, пребывающие замужем за мужчинами с этим самым положением. Вот и шевиот, вроде бы, делается из шерстяной нитки, но, как говорится, не тот, совсем не тот коленкор, что зафиксировано и в песне Владимира Высоцкого: «В джерси одеты, не в шевиот».

Впрочем, слегка отклонившись в своих рассуждениях, мы позабыли о важном источнике иностранных вещей. Их слали новонайденные родственники из-за рубежа. Понемногу, изредка, однако входило в обиход и такое.

А уж если оказывалось – редчайший случай, но возможный – что заграничные родственники отказали советскому гражданину какое-то наследство, это вообще бывало словно дар свыше, манна небесная. Первые страхи развеиваются, гражданин или гражданка начинают осознавать, что им подфартило, а государственные инстанции, в том числе Инюрколлегия, предлагают своё посредничество. Например, перевести наследство на счёт в сберкассе, конвертировать доллары или франки с марками, а то и фунты, в полновесный советский рубль, выдать часть причитающейся суммы, за исключением, разумеется, процентов, посреднических издержек, налогов, в бонах для отоваривания в валютном магазине «Березка». И такое предложение кажется весьма заманчивым, потому что доллар – тьфу, не сравнится с советским рублём – в разное время стоил и 60, и 70 копеек, не дотягивая никак до рубля.

Володечка, тем не менее, сообразил верно: это здесь доллар не ко двору, а на Западе он сам себе голова, потому что не имеет конкурентов. И тогда здешние 100 рублей или чуть поболее, как насморк – покойнику.

Совещание в Инюрколлегии проходило в четверг, после затяжного дождика, на службу Володечка отправился в пятницу, там послал начальство куда подальше, о чём мечтает любой человек, независимо от возраста, гражданства, вероисповедания и цвета кожи. А там уход в загул, кроме воскресенья, официального выходного дня, прихватив и субботу, день покамест рабочий (выходным днём субботу сделали только в марте 1967 года).

Чтобы пропить с книжки последнюю сотенку, двух дней впритык достаточно, когда помогают хорошие друзья и товарищи. Можно было бы не полениться и составить примерное меню на два этих дня. Бутылка водки – около 3 руб., пиво – 37 коп. («Жигулёвское»!), колбаса варёная, другой не достать, – 2 руб. 20 коп. за килограмм, селёдка бытового посола, ведь залом тоже не укупить без надлежащих связей, – 1 руб. 30 коп., буханка чёрного хлеба – 16 коп. или 18 коп. (зависит от вида хлеба, одно дело – ржаной простой, другое – ржаной московский, а уж обдирный! только вздохнуть с тоской), полтора килограмма картошки – 15 коп., масло растительное и сливочное, соль, перец, спички, репчатый лук – из домашних запасов, то есть, считай, бесплатно. Ещё папиросы или сигареты и алкогольная рассеянность: находясь на взводе, сдачу мелочью взять, как правило, забывают, также, как забывают её дать находящиеся в здравом уме и трезвой памяти опытные кассирши и продавщицы (мужиков в магазине тогда можно было увидеть разве что в мясном отделе, если за прилавком, и возле винного отдела, если у прилавка, табак продавался там же, в отделе винном). Думаю, эту первую сотню пропить стоило определённых трудов. Иное дело – 1000 рублей, взятые в долг у добрых товарищей и верных собутыльников.

На неделю, с воскресенья и до воскресения, такой жалкой суммы хватило едва-едва, может, пришлось и дозанимать. В среднем это 142 руб. 85 коп. в день. Если помнят читатели, то в заведении первого класса ужин со спиртным обошёлся на двоих в 27 руб. 10 коп. (см. главу «По горячим следам остывшего лапшевника»). Даже если делать поправку, что Володечка со товарищи и прихлебатели гулял в 1964 году, а эти двое – в 1969, и цены слегка изменились, то и тогда в самый притык. Ведь не только едят и пьют – «Особая» вместо «Столичной» (надо сказать, неожиданный выбор, поскольку первая стоит, если без наценки, 2 руб. 87 коп., вторая – 3 руб. 12 коп., но первая, которая называется в действительности «Московская особая», украшена медалью, словно фельдфебель, беспорочно выслуживший полный срок), нет, пьют, едят, да ещё и куражатся: с контрабаса на галстук – басовую! Следовало дать контрабасисту отступное, а допрежь заказать, и не раз, какую-нибудь музычку, оплатив исполнение.

Оригинальной саму идею не назовёшь, галстук-боло, по виду похожий на шнурок с клипсой вместо узла, был какое-то время в моде. Боло означает «шары», вещь не только у нас известная, но увековеченная фольклором, «катать шары» − это не в боулинг играть, совсем наоборот, «боло», впрочем, тоже вошло в идиому, означающую говорливых пустомель, недаром гениальный переводчик Алексей Михалёв использовал эту идиому, когда искал русский эквивалент для названия комедии Мэла Брукса, и создал – «Космобольцы» (жалкие ремесленники от кинопроката перевели это название «Космические яйца»). Что же до галстука, изначально ковбои носили на шее орудие производства – шнурок с двумя шарами по концам: такое приспособление использовали, чтобы стреножить животных. А там шнурок превратился в часть одежды, галстук. Мода эта чисто американская, а за океан её занесло, не иначе, вместе с фильмами-вестернами, в галстуках-боло, как правило, щеголяли «плохие парни» (они и боло использовали, а не лассо, хотя лассо считалось инструментом гуманным, накинут на шею, чуток придушат, свалят корову, и всё, тогда как боло калечило – ломало ноги животным, раздробляло кости). И басовая струна контрабаса, а это жильная струна с оплёткой из металла, по толщине не слишком отличается от такого шнурка.

Водка «Московская особая». Чего в ней так полюбилось? Хотя, вдуматься, − противопоставление-то «Москвы» и «столицы», экая «тихая сапа»

О вкусовых различиях водки «Столичной» и водки «Особой» рассуждать не будем, поскольку на вкус, цвет, запах и т. д., к счастью, пока не выработали обязательных регламентов. Кроме того, после пятой или шестой рюмки никакой дегустатор не обнаружит различий, может, только в объёме.

А что выпито было изрядно, свидетельствует общая картина загула, будто выполненная художником-импрессионистом: фигуры полуразмыты, отдельные предметы, искажённые затуманенной от табачного дыма воздушной перспективой, двоятся: какие-то две с перманентиком (вполне допустимо, что – одна). Запомнились не лица, не имена, а причёска – многомесячная завивка, которая называлась перманентом (звалась бы и перманентной, но опасные ассоциации с троцкизмом и левым уклоном в коммунистическом движении мешали привиться этому термину). «За последние 25 лет продолжительная завивка получила весьма широкое распространение, – свидетельствует пособие по парикмахерскому делу, и путём несложных вычислений можно установить, что в широкий обиход этот способ завивки вошёл в тридцатых годах. – Повторять ее следует только тогда, когда волосы отрастут, а концы старой завивки можно срезать. Завивать волосы, на которых остались следы прежней завивки, не рекомендуется. Волосы отрастают за месяц на 8‒10 мм. Следовательно, за полгода они отрастут на 5‒6 см.

Гладкий волос растет от корня круглым. Вследствие ряда химических и тепловых преобразований при продолжительной завивке волосы расплющиваются и принимают форму той детали (коклюшки или трубки), на которую их накручивают. Натурально вьющийся волос растет от корня плоским.

Крупность продолжительной завивки зависит от толщины коклюшки или трубки, на которые накручивается волос. Чем крупней коклюшка или трубка, тем крупней завивка. Брать коклюшки или трубки толще 8 мм не следует, так как очень толстые волосы встречаются редко. Волосы средней толщины следует завивать на коклюшках или трубках диаметром 7,5‒8 мм. Волосы, толщина которых колеблется от 0,04 до 0,09 мм, частично содержат сердцевину, а частично ее лишены. К таким волосам нужен особый подход: чем тоньше волосы, тем тоньше должна быть и коклюшка или трубка при продолжительной завивке. При таких волосах, как правило, завивка на височных частях головы от лица и на шее получается хуже, так как волосы там тонкие. В этих местах следует применять коклюшки или трубки тоньше.

Бывают также тонкие и мягкие волосы, трудно поддающиеся завивке. Толщина таких волос меньше 0,04 мм, а сердцевина в них отсутствует. Эти волосы, как правило, нужно завивать на всей голове на коклюшках или трубках диаметром 3‒4 мм. На коклюшках или трубках большего диаметра такие волосы не завьются».

И очень важное, на мой взгляд, добавление: «Все сказанное выше не распространяется на волосы, крашенные пергидролем с примесью нашатырного спирта…» (уточнение пригодится для того, чтобы понять что к чему в главе «История, которая имела место в Петровском парке и около него»).

Долговременная завивка − не просто способ украшения, но и действенный приём, чтобы приукрасить себя; так, в другом пособии, где рассказывалось об искусстве одеваться и вообще приятно выглядеть, говорилось: «Чтобы прическа украшала женщину, надо учитывать строение лица, его пропорцию по отношению ко всему телу. Если, например, шея у женщины короткая, лицо круглое, а рост небольшой, прическу ей следует делать высокую, открывающую весь лоб; это зрительно сделает фигуру тоньше и выше. Если волосы у такой женщины редкие, то при помощи перманента она может создать надо лбом красивые линии локонов или плойки».

Но самое удивительное – это замечание, данное несколькими страницами далее: «В последние годы некоторые молодые люди стали носить длинные волосы и даже делать перманентную завивку. Подобная прическа, однако, не украшает такого “любителя моды”, а лишь придает ему смешной вид, точно так же, как волосы, удлиненные на висках, и бачки, скошенные “стрелкой”, делают лицо вульгарным». До сих пор не могу соотнести сказанное автором книги с действительным положением вещей, для 1959 года это представляется уж очень чересчурным. Может быть, тут слышатся какие-то отголоски недавнего всемирного фестиваля молодежи и студентов, но какие?

А возвращаясь к подробностям ресторанного загула, снова подчеркнём: 1000 рублей на неделю и при тогдашних ценах, как говаривали, с гулькин хвост – возможно, и данное сравнение как-то связано с фестивалем и голубями, этим символом мира (см. главу «По горячим следам давно остывшего лапшевника»).

Революция, произошедшая в Фингалии, что сделало невозможным получение Володечкой тётиного наследства, больше всего похожа на кубинскую революцию. И название государства есть фантазия на ту же тему, тут уместно вспомнить повесть Василия Аксёнова «Мой дедушка – памятник», опять-таки, связанный с кубинской революцией весёлый пастиш, где на архипелаге, омываемом тёплыми океанскими волнами, уютно расположилась Республика Большие Эмпиреи и Карбункл.

Да и прочитанные дикторшей новости про успехи в космической области напоминают о тех, в общем-то, славных годах, когда на космическую орбиту взлетали одна за другой советские ракеты, иногда пилотируемые сразу тремя космонавтами. Поэты захлёбывались стихами, превознося их, – хотя куда уж выше? – но таковы поэты. И в журнале «Юность» № 7 за 1963 год, открывая номер, на чётной полосе рядом с портретом космонавта Валерия Быковского напечатаны были стихи Игоря Волгина, который от восторга, кажется, позабыл, какой формы маковки у русских церквей и что облюбовали эти маковки исключительно галки, о чём писал ещё и классик.

О как, по-твоему, Россия,Под смертный гул колоколовВзлететь, ломая в щепки крылья,С замоскворецких куполов!О как, по-твоему, законно,Когда дыхание в обрез,Зажечь на шлемах Первой КоннойЗвезду, добытую с небес!

Слово «законно», втесавшееся в одические строки, будто подаёт сигнал читателям молодежного журнала, тем более, что и отсылки к «железу» присутствуют в заключительных строках этого опуса.

А на нечётной странице рядом с портретом Валентины Терешковой помещены столь же восторженные стихи Фазиля Искандера.

За нами космоса открытье.Мужчинам слава! Но притом,Как в холостяцком общежитье,Уюта не хватало в нем.Подобьем огненного клинаНа тысячи вселенских мильВзлетела наша Валентина,Взметнув космическую пыль.Летит у космоса в объятьяхИ с нами говорит поройСреди пяти небесных братьевКак бы единственной сестрой.

Народ, впрочем, о том же самом эпохальном событии придумал иные стихи, народ – он у нас всегда с подворотцем, что за люди?

Терешковой ВалентинеЗа полёт космическийПодарил Хрущёв НикитаХрен автоматический.

Странные фантазии. Ничего ей Никита Сергеевич Хрущёв не дарил, выдали, что положено. В конце концов, подвиг совершают не за цацки-пецки, не за бутерброд с маслом и хлебом, а потому что так нужно. Недаром песня гремела: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой!».

В. Терешкова.

Никаких подарков от Н.С. Хрущева не наблюдается. Выдумки это

Примечательное время, утраченные иллюзии, позабытые нравы. Володечка, лишённый наследства не кем-нибудь, а славным «кротом истории», который глубоко копает, хочется верить, не очень сильно пострадал. Ну, нарушил трудовую дисциплину, ну, получил выговор за недельный прогул, и всё. Уволить его без согласия профкома за такой прогул не могли, а профком, входивший в так называемый «треугольник» (что это такое, сказано в главе «Неравнобедренные геометрические фигуры разного возраста, притягательности и достоинства») согласия не дал. Если увольнять работников за каждый прогул, кто будет строить коммунизм? Социализм-то уже в основном выстроен, осталось кое-что подштукатурить, наклеить обои и ввинтить лампочки, а воду дадут после 5 числа.

Жили-были несчастливые волшебники,И учёными считались, и спесивыми,Только самые волшебные учебникиНе могли их научить, как быть счастливыми.И какой бы не пошли они дорогою, —Всё кончалось то бедою, то морокою!Но когда маэстро Скрипочкин —Ламца-дрица, оп-ца-ца! —И давал маэстро ЛампочкинСиний свет из-за кулис, —Выходили на просцениумДва усатых молодца,И восторженная публикаИм кричала: «Браво, бис!»В никуда взлетали голуби,Превращались карты в кубики,Гасли свечи стеариновые —Зажигались фонари!Эйн, цвей, дрей!И отрезанные головыУ желающих из публики,Улыбаясь и подмигивая,Говорили: «Раз, два, три!» —Что в дословном переводе означает:«Эйн, цвей, дрей!».Ну а после, утомлённые до сизости,Не в наклеенных усах и не в парадности,Шли в кафе они куда-нибудь поблизости,Чтоб на время позабыть про неприятности,И заказывали ужин два волшебника —Два стакана молока и два лапшевника.А маэстро Балалаечкин —Ламца-дрица, оп-ца-ца! —И певица ДоремикинаЧто-то пела про луну!И сидели очень грустныеДва усталых мудреца,И тихонечко, задумчиво,Говорили: «Ну и ну!».А вокруг гудели парочки,Пили водку и шампанское,Пил маэстро БалалаечкинТретью стопку на пари —Эйн, цвей, дрей!И швырял ударник палочки,А волшебники, с опаскоюНаблюдая это зрелище,Говорили: «Раз, два, три!» —Что, как вам уже известно, означает:«Эйн, цвей, дрей!».Так и шли они по миру безучастному,То проезжею дорогой, то обочиной…Только тут меня позвали к Семичастному,И осталась эта песня неоконченной.Объяснили мне, как дважды два учебники,Что волшебники – счастливые волшебники!И не зря играет музыка —Ламца-дрица, оп-ца-ца!И не зря чины и звания —Вроде ставки на кону,И не надо бы, не надо бы,Ради красного словцаСочинять, что не положеноИ не нужно никому!Я хотел бы стать волшебником,Чтоб ко мне слетались голуби,Чтоб от слов моих, таинственных,Зажигались фонари! —Эйн, цвей, дрей!Но, как пёс, гремя ошейником,Я иду, повесив голову,Не туда, куда мне хочется,А туда, где:– Ать – два – три!Что ни капли не похожеНа волшебное:«Эйн, цвей, дрей!».

<1966>

О смене общественных настроений, а не что иное, только настроения эти показывают изменения государственных парадигм, ведь не по законам судить и рядить – каждый новый закон принимается, не иначе, во благо заранее благодарных граждан, иное дело – подзаконные акты (о них см. в главе «Кусты, на которых растут стаканы, она же – Ars vine aqua»), легко догадаться хотя бы по тому, как менялось в стране отношение к сказке и, так сказать, чародейным материям.

Вот пример. Десять лет миновало со дня Октябрьской революции, и писатель, сочиняющий новую сказку на новый лад, уже заявляет в самом начале своего сочинения: «Время волшебников прошло». По его мнению, место былых волшебников заняли учёные, многознайки, экспериментаторы, которые умеют починить сложный механизм, перекрасить живого человека в негра и зорко наблюдают за восстанием бедняков в подзорную трубу, чтобы писать историю современности.

Затем – провал, зияющая пустота ещё лет на десять. Триумф положительных знаний, великие торжества кропотливого позитивизма. Авторы книг для детей рассказывают о времени, пространстве, материи, о чём угодно, – разбирая предмет на малые части, да такие мелкие, что волшебству негде и затаиться, всякое колёсико не виду. Даже в книге о Буратино деревянный герой появился не с помощью чародейства, а сам собой, выпер, простите за прямоту, из полена, отчасти – высвобожденный инструментом столяра, отчасти – по собственной живости, неистребимой растительной силе, что живит и распиленное бревно, едва ли не по слову песни о мечтах старого пня на апрельском солнышке.

И что-то весьма значительное должно было произойти незадолго до войны, чтобы из «скользкой, замшелой глиняной бутылки очень странной формы» вышел на белый свет Гассан Абдурахман ибн Хоттаб, в просторечье – старик Хоттабыч.

Потом опять провал, ибо когда говорят пушки, не только, по народному поверью, всплывают утопленники, но и колдовские чары рассеиваются: чародейство – вещь, которой прилична тишина – попробуй сквозь грохот разрывов и вой снарядов докричаться до мироздания. Послевоенный восстановительный период вновь культивировал позитивизм, некое положительное знание, эту замену волшебному изменчивому «счастию». Не колдун, не бог, не царь, не герой даже (если он, разумеется, не кавалер Золотой Звезды) способны изменить жизнь к лучшему. Надеяться следует лишь на себя, владение ремеслом и ровное трудолюбие – вот формула, превосходящая в действенности любое заклинание.

И миновало томительных двадцать лет, пока о волшебниках снова вспомнили. Забавно, что теперь волшебство творилось на фоне технического прогресса. Колдовские спички, случайно попавшие в руки героя повести «Шёл по городу волшебник», зажигались, но чудеса происходили странноватые: хулиган превращался в белого голубя, и этот хулиганский голубь очень любил пиво. Поскольку у голубей, пусть и белых, денег обычно не бывает, голубь выхватывает трёхрублёвку у сердобольной старушки и летит прямиком к пивному ларьку, туда, где от вечной толкотни земля выбита в камень, и пахучие лужи стоят, потому что и камень не может впитать разливное пиво. А при деньгах и голубь орёл: «Голубь крылом смахнул пену и сунул голову в кружку. Пил он со вкусом, причмокивая и перебирая ногами от удовольствия. Когда же продавец осмелился на него взглянуть, голубь шаркнул ножкой и подмигнул продавцу левым глазом». Выпив заказанную большую кружку, – счастливы читатели, которые не знают разницы между большой кружкой и маленькой, тут отличие не только в объёмах, не только в стоимости, но ещё и обидно, если денег хватает лишь на маленькую кружку кваса или пива – голубь протянул продавцу крыло, дескать, я полетел, и не взял сдачу. Это с трёхрублёвки-то!

Называли эту купюру по-разному. И трёшник, и трешница. Вокруг неё роились и чисто фольклорные смыслы-обертоны, считалось, что именно столько берут девки за пропих. И не у кого уточнить – где они сейчас, эти девки

Вот такая вот книга, где одним из значительных персонажей был робот, прямолинейный, упёртый и отчего-то жалкий: пиво не пьёт, собственного мнения не имеет, от соприкосновения с влагой ржавеет не на шутку.

Другая книга, где робот был уже главным героем, так и называлась – «Чао − победитель волшебников». Робот этот мог летать, возможно, потому, что Петроний Аматуни, автор книги, был профессиональным лётчиком. Но частности частностями, а робот «летал над землей людей». И это был принцип. Волшебники из плоти и крови оказались поверженными, ибо заклинания слабы против того, у кого вместо сердца, выражаясь фигурально, пламенный мотор (фольклор иногда помещает этот движитель в хвостовом отсеке тела).

Жажду у публики волшебства утолял тот же старик Хоттабыч, ввязывавшийся что ни день в новые авантюры – от издания к изданию книга разрасталась, толстела, становилась всё волшебнее, ибо конъектуры накладывались на конъектуры, и действие больше не согласовывалось с современностью, выпирало, а реалии не поспевали за авторской правкой.

Так что песня о несчастливых волшебниках пришлась к моменту. Хотя основное положение, на котором держится сюжет, оригинальным не назовёшь: волшебники несчастливы, и может ли быть по-другому, поскольку нынешний день значительнее головоломных фантазий (о том, что Лукоморья больше нет, пел и Владимир Высоцкий)?

А как жить иначе? Можно ли обучиться счастью? К учебникам обращаются наивные профаны. Счастье – одна из эмоций, тщетно мусолить страницы книг. Это знают даже авторы шлягеров 1964 года. Например, авторы песни о весёлом парне, который листает и листает на ходу сначала учебник физики, а после – химии, не замечая, что вслед за ним идёт влюблённая девчонка.

Пройдет много лет, и поймет мой студент,Что формулы счастья в учебниках нет,Есть в книгах твоих много истин других,А формула счастья – одна на двоих.

Это написал не кто-нибудь, а Лев Куклин, автор сценария про робота, который с трудом постигает человеческие чувства. Фильм «Его звали Роберт» вышел на экраны в октябре 1967 года, едва ли не к юбилейным торжествам (см. о них часть вторую главы «История, которая имела место в Петровском парке и около него»).

А Лев Ошанин в песне «Я работаю волшебником» сводит всё к позитивному – работа есть работа, и никаких побочных чудес.

Я летаю в разные края,Кто же знает, где мы завтра будем.Дождик привожу в пустыню я,Солнце раздаю хорошим людям.Почему, дружок, да потому,Что я жизнь учу не по учебникам,Просто я работаю, просто я работаюВолшебником, волшебником.

Эти песни звучали по радио так часто, что можно было поверить: временные трудности в снабжении или производстве товаров повседневного ширпотреба вызваны исключительно нечеловеческой загруженностью редких пока волшебников. Они способны решить любую проблему, например, проблему общения (словцо «некоммуникабельность» вошло в обиход вслед за термином «кабель»):

Ты идешь, идешь по январю.Холодно, следы, как многоточье.Хочешь, я с тобой заговорю,Руку дам и станет путь короче, —

и проблему, которая ныне решается только путём косметической хирургии:

Мчатся годы, чувства торопя,Душу наполняя легкой силой,Хочешь, некрасивую тебяСделаю, как Золушку, красивой.

Кстати, таков герой фильма «Семь стариков и одна девушка», которого играет Валентин Смирнитский. Он и распространяет лотерейные билеты, и отдаёт – нужно, значит, нужно – коленный сустав, чтобы знакомой девушке сделали операцию, и она не хромала. Объясняется это просто: парень работает в Службе быта студентов.

Рекламный плакат фильма «Семь стариков и одна девушка», поставленного режиссёром Е. Кареловым в том же году, когда он поставил и фильм «Служили два товарища». Это какая-то фантасмагория

Но, справедливости ради, надо сказать, что это самое «простое волшебство» начиналось не в шестидесятых годах. В конце тридцатых пели все репродукторы:

По полюсу гордо шагает,Меняет движение рек,Высокие горы сдвигаетСоветский простой человек.Отбросивши сказки о чуде,Отняв у богов небеса,Простые советские людиПовсюду творят чудеса.

А чудес тогда было хоть отбавляй. Спустилась с небес чудесная книга – Сталинская конституция, о чём поведал в песне тот же Василий Лебедев-Кумач.

Самое чудное в этой «волшебной ретроспекции», что будто бы и не минули три десятилетия. «Песенка моего друга», написанная Львом Ошаниным, рассказывает о простом советском человеке, творящем чудеса, приличные ему по званию.

Стоят дворцы, стоят вокзалыИ заводские корпуса,И заводские корпуса —Могу назвать вам адреса.А без меня, а без меняТут ничего бы не стояло.Тут ничего бы не стояло,Когда бы не было меня.

Даже ракета, и та летит не без участия друга автора-песенника.

А кто я есть? Рабочий малый,Семейный добрый человек,Семейный добрый человек,Живу, как ты, в ракетный век.А без меня, а без меняИ солнце б утром не вставало,И солнце б утром не вставало,Когда бы не было меня.

В общем, ловкость рабочих рук и никакого мошенничества. Согласимся, такой подход к сверхъестественному огрублял тонкие материи, выходила сплошная вульгарность. Этакое ламца-дрица, оп-ца-ца, словесная формула, меньше всего похожая на заклинание. Надо заметить, что словосочетание, родившееся в городском фольклоре, заимствованное сначала артистами «рваного жанра», то есть исполнявшими босяцкие песни на эстраде, при лохмотьях, перекочевало к эстрадным куплетистам, и считалось чудовищно неприличным. Ведь это не абракадабра, не абстрактная заумь, а эвфемизм, означавший процесс весьма определённый. Вроде того, как в песенке «жанра одесского» присутствует этот же эвфемизм, усиленный заумным синонимом.

А ну-ка, Сонечка, готовь свои перины,Ложись со мною на пуховую кровать.Ведь нынче ты справляешь именины,И мой черед пришел тебя па-ра-ра-рать.Па-ра-ра, тач-тач-тач, тач-тарам,Одессу-маму перевернули – гоп-ца-ца!

И в силу такого подхода чародейство заменялось фокусами, тогда как фокусы воспринимались истинным волшебством, действовал вечный механизм подмены; Самуил Маршак вспоминал, что в детстве циркачи представлялись ему волшебниками. И в никуда взлетали голуби, и карты на глазах превращались в кубики. Волшебники старались чародействовать, а публика считала, что ей показывают эстрадный номер. Это бывало: «Три, четыре! – поймал из воздуха колоду карт, стасовал ее и лентой пустил коту. Кот ленту перехватил и пустил ее обратно. Атласная змея фыркнула, Фагот раскрыл рот, как птенец, и всю ее, карту за картой, заглотал.

После этого кот раскланялся, шаркнув правой задней лапой, и вызвал неимоверный аплодисмент.

– Класс, класс! – восхищенно кричали за кулисами».

И даже заклинание «эйн, цвей, дрей», если напрячь память, обнаружит своё происхождение, так сказать, генезис: «Прибывшая знаменитость поразила всех своим невиданным по длине фраком дивного покроя и тем, что явилась в черной полумаске. Но удивительнее всего были двое спутников черного мага: длинный клетчатый в треснувшем пенсне и черный жирный кот, который, войдя в уборную на задних лапах, совершенно непринужденно сел на диван, щурясь на оголенные гримировальные лампионы.

Римский постарался изобразить на лице улыбку, от чего оно сделалось кислым и злым, и раскланялся с безмолвным магом, сидящим рядом с котом на диване. Рукопожатия не было. Зато развязный клетчатый сам отрекомендовался финдиректору, назвав себя “ихний помощник”. Это обстоятельство удивило финдиректора, и опять-таки неприятно: в контракте решительно ничего не упоминалось ни о каком помощнике.

Весьма принужденно и сухо Григорий Данилович осведомился у свалившегося ему на голову клетчатого о том, где аппаратура артиста.

– Алмаз вы наш небесный, драгоценнейший господин директор, – дребезжащим голосом ответил помощник мага, – наша аппаратура всегда при нас. Вот она! Эйн, цвей, дрей! – и, повертев перед глазами Римского узловатыми пальцами, внезапно вытащил из-за уха у кота собственные Римского золотые часы с цепочкой, которые до этого были у финдиректора в жилетном кармане под застегнутым пиджаком и с продетой в петлю цепочкой».

Художественный мир, да простится мне подобное уточнение с менторским оттенком, строится не только из частей, заимствованных у мира окружающего, физического; отдельные фрагменты – кирпичи, блоки, крепления – зачастую берутся из другого художественного мира, и берутся не напрокат, а присваиваются навсегда.

В № 11 журнала «Москва» за 1966 год и в № 1 этого журнала за год 1967 впервые, хотя и с сокращениями, увидел свет роман «Мастер и Маргарита», но текст и до упомянутой публикации среди литераторов был известен. Один такой удачник рассказывал, как был приглашён Еленой Сергеевной Булгаковой в дом. После изысканного ужина она дала ему папку с машинописью романа и сказала: «Я иду спать, а вы читайте. В двенадцать вам захочется есть – в холодильнике лежат колбасы, масло, сыр. Через два часа вы захотите спать, вот растворимый кофе, чтобы взбодриться. Около восьми утра вам опять захочется есть, немного подкрепитесь. Дочитаете рукопись к девяти часам. А там мы будем завтракать». Поразительно, рассказывал этот, в общем-то неглупый человек, именно так всё и было. Выходит, он ничего ровным счётом не понял в романе, особенно в главе о сеансе чёрной магии.

Но речь не о нём, таких читателей неопубликованного пока романа было предостаточно. И в этом смысле отрезанные головы у желающих из публики – или анахронизм (если роман прочитан давно), или отзвук новейших впечатлений. Процитируем снова текст романа, да не посетуют читатели, классика есть классика: «Между прочим, этот, – тут Фагот указал на Бенгальского, – мне надоел. Суется все время, куда его не спрашивают, ложными замечаниями портит сеанс! Что бы нам такое с ним сделать?

– Голову ему оторвать! – сказал кто-то сурово на галерке.

– Как вы говорите? Ась? – тотчас отозвался на это безобразное предложение Фагот, – голову оторвать? Это идея! Бегемот! – закричал он коту, – делай! Эйн, цвей, дрей!

И произошла невиданная вещь. Шерсть на черном коте встала дыбом, и он раздирающе мяукнул. Затем сжался в комок и, как пантера, махнул прямо на грудь Бенгальскому, а оттуда перескочил на голову. Урча, пухлыми лапами кот вцепился в жидкую шевелюру конферансье и, дико взвыв, в два поворота сорвал эту голову с полной шеи.

Две с половиной тысячи человек в театре вскрикнули как один. Кровь фонтанами из разорванных артерий на шее ударила вверх и залила и манишку и фрак. Безглавое тело как-то нелепо загребло ногами и село на пол. В зале послышались истерические крики женщин. Кот передал голову Фаготу, тот за волосы поднял ее и показал публике, и голова эта отчаянно крикнула на весь театр:

– Доктора!

– Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь? – грозно спросил Фагот у плачущей головы.

– Не буду больше! – прохрипела голова.

– Ради бога, не мучьте его! – вдруг, покрывая гам, прозвучал из ложи женский голос, и маг повернул в сторону этого голоса лицо.

– Так что же, граждане, простить его, что ли? – спросил Фагот, обращаясь к залу.

– Простить! Простить! – раздались вначале отдельные и преимущественно женские голоса, а затем они слились в один хор с мужскими».

Небезынтересно то, что купюры в романе при подготовке журнальной публикации сделаны, кроме прочего, и в сцене одновременного сеанса чёрной магии, проходившего на сцене театра Варьете. Купированы слова Воланда о московском народонаселении, которое изменилось внешне, как, впрочем, и сам город. Однако, судя по интонации, с какой это говорилось, в сути своей люди остались прежними. И песня о несчастливых волшебниках тому является подтверждением.

Что же до маэстро Скрипочкина, лабуха, разве только не ресторанного, и до маэстро Лампочкина, по профессии осветителя, а на театральном жаргоне «темнилы», не надо делать отсылок к давним источникам, пусть томик Дениса Ивановича Фонвизина с пьесой «Недоросль» пылится себе на антресолях. Подобные фамилии распространённый сатирический приём. Вспомним, что в трилогии о Незнайке есть и доктор Пилюлькин, и охотник Пулькин, и музыкант Гусля, и – совсем удивительно – даже милиционер Свистулькин.

Так что маэстро Балалаечкин, пьющий на спор рюмку за рюмкой, и певица Доремикина – их ближайшие родственники по материнской линии (русская литература, всех поголовно вскормившая!). А вот по линии отцовской – родство иного рода.

Весной 1965 года вышла на экраны кинокомедия «Дайте жалобную книгу». Поставил картину режиссёр Эльдар Рязанов, а сценарий написали Борис Ласкин и АГ. Жанр этой ленты можно смело назвать «социальной утопией»: история, представшая на экране, рассказывает не только и не столько о внезапно вспыхнувшей любви директора ресторана «Одуванчик» и журналиста, который пришёл в ресторан пообедать и, охваченный праведным негодованием, написал фельетон и о самом заведении, и об отвратительном обслуживании, и о неприкрытом хамстве здешних работников. История эта о том, как ресторан с дурными традициями, пальмами в кадках, чудовищной кухней и пыльными интерьерами, − чего стоят плюшевые занавеси, скрывающие отдельные «кабинеты» между колонн «под мрамор», − во время молодёжного субботника был переделан в современное кафе, колонны снесены, торговый зал перепланирован и расширен, появился даже ансамбль, играющий хорошую музыку. Абсурдность сюжета налицо: ресторан – заведение выше классом, соответственно выше тут и наценка, значительнее выручка (см. главу «История, которая имела место в Петровском парке и около него», особенно первую часть). О том, возможно ли внести коррективы в номенклатурные списки, даже при наличии горячего желания «снизу», и говорить не надо.

Фильм «Дайте жалобную книгу» пользовался успехом у зрителей, хотя для комедии он не смешон, а для драмы – несерьёзен. Зато как играли актёры!

Именно фантастическое преображение ресторана в кафе, что подразумевает не только замену интерьеров, но и радикальный пересмотр меню с реорганизацией главного раздела «Напитки» (на смену коньяку, водке, густым десертным винам явятся коктейли и сухое вино «в ассортименте»), и кажется неправдоподобным, чрезмерным, даже и для кинокомедии с элементами гротеска – любимый жанр режиссёра. Что значат для отдельного ресторанного счёта спиртные напитки, особенно крепкие, можно судить на таком примере. Два приятеля вечером зашли в ресторан, выпили и поужинали. Спиртное – четырёхзвёдочный коньяк, одна бутылка, и «Рислинг», две бутылки – встало в 16 руб. 04 коп., еда – заливное мясо, капуста (надо думать, квашеная, салат из свежей капусты – блюдо не ресторанное), рыбный салат, ещё одно мясное блюдо, а также кофе, яблоки, минеральная вода – в 11 руб. 06 коп.

Ресторанный счёт. Так пили, так ели, столько платили

Собственно, представленный здесь ресторанный счёт и есть та подручная абака, с помощью которой нетрудно вычислить разницу между рестораном, пусть и второразрядным, и молодёжным кафе, где, кстати, после революционных преобразований даже название не сменили, а в жизни так не бывает: кафе «Автомат», где разливное вино каждый мог получить без посредничества официантов, барменов и прочих технических работников, только готовь нужную монетку, чтобы сунуть её в прорезь, и то, наплодив разных официантов и барменов, переименовали в кафе «Огонёк» – положено на роду. Так что, это выдумка, фантазм.

Сам Эльдар Рязанов считал, что материал сценария «довольно старомоден», но всеми силами хотел создать на этом условном, сконструированном, по его словам, материале правдивую комедию.

И, как ни удивительно, наиболее правдоподобным в фильме «Дайте жалобную книгу» – любовь молодой (тоже нонсенс) и привлекательной (это случалось) директрисы ресторана и молодого и симпатичного журналиста газеты «Юность», не вылезающего из командировок – то он в тундре, то на высокогорье, и проводящего там недели и месяцы (нонсенс вдвойне, если журналист не спецкор «Комсомольской правды», какой-нибудь Василий Песков) – оставим в стороне, итак, наиболее правдоподобным в картине представляется этот самый молодёжный субботник. Не в больших городах, тем более – не в столице, но такое бывало, поверьте на честное слово.

Вот что увидел гость из столицы, который оказался на берегах реки Енисей и заглянул в местное кафе «Вира»: «Это кафе могло бы помещаться на любой московской улице. В нем чисто, красиво и весело. Мебель и все оборудование энтузиасты-строители делали сами. Выглядит все это прекрасно. Это кафе создано и работает на общественных началах. Ребята сами в течение двух месяцев строгали, клеили, красили. Инициатором всего предприятия и его художественным руководителем был ленинградский молодой архитектор Виктор Явшиц. Сейчас он и его товарищи проектируют новый Дивногорск».

В следующем номере журнала «Юность» об этом кафе напишет другой приезжий из столицы: «Блестящие столики; располагающие к отдыху разноцветные кресла; неясный свет настенных ламп; красивые шторы, скрывающие танцующих от любопытного взора луны; тихая музыка, льющаяся неназойливо из угла, и настоящий бар с венгерским сверкающим аппаратом “кафе-эспрессо”».

Посетители вели себя будто дома, играли в шахматы, спорили о литературе, более того, – официантка отнесла заказ, села к столику и тоже включилась в спор.

Таково молодёжное кафе. План тут делают, исходя не из наценки, а из количества посетителей, сейчас бы сказали «с оборота». И это отметил автор материала: «Назавтра я пришел в кафе “Вира” еще раз. Но это уже был не такой спокойный, обычный вечер. В залы, способные принять возле столиков сорок девять посетителей (пятидесятый несет общественную вахту в гардеробе), нахлынуло на сей раз в три раза больше молодых строителей. (Дежурных в гардеробе на сей раз было трое.) Подобное троекратное перевыполнение плана было вызвано приходом в кафе “Вира” московских поэтов и писателей».

Сильно ли отличается это от быта московских кафе, того, например, что показано в картине «Ещё раз про любовь»? За столиками сидят вовсе не старые люди, на эстраду выводят молодого поэта, который читает плохие стихи «под Вознесенского» (даже не «раннего», поскольку другого пока и не было). Публика слушает, затем ведущий приглашает желающих высказаться. Так и здесь: «Читали стихи, вставая со своих мест за столиком около радиолы, Константин Симонов и Роберт Рождественский, рассказывали писатели Евгений Рябчиков и Леонид Лиходеев, даже художник Орест Верейский выступил в литературном плане».

Кадр из фильма «Ещё раз про любовь»

Нет, это не исключение. Журнал «Юность» за 1964 год рассказывал о кафе «Песенка», которое по вечерам обслуживают студенты Института народного хозяйства, они там и официанты, и гардеробщики, и музыканты.

Но оставим кафе реальные, вернёмся в ресторан «Одуванчик», не разрушенный пока руками молодых строителей на добровольной основе, не перекроенный, с бархатными портьерами, тяжко свисающими с карнизов, в ресторан, где полутёмные душные закутки выгорожены среди колонн, раскрашенных «под мрамор». Здесь играет оркестр, музыканты которого мучительно похожи на маэстро Балалаечкина, кажется, ударник вот-вот подбросит палочки, таков хороший тон среди ресторанных лабухов, но куда ему до легендарного Лаци Олаха, воспетого поэтами.

Мы так увидеть мир хотели.Нам первым было сужденосоломинкою от коктейляпроткнуть в Америку окно.Я, как заправский коктейль-холлух,под утро барменшу лобзал,и будущее Лаци Олахнам палочками предсказал.

Глагол «указал» тут был бы вернее, но слово – не воробей и не голубь с трёхрублёвкой в клюве, за слова отвечает автор рифмованного опуса.

А великий барабанщик подбрасывал палочки так высоко, что трудно было представить – как он их станет ловить. Но ловил. И опять подбрасывал. И крутил вокруг пальца. И выдавал жесточайший брейк.

Напоминание для тех, кто был в коктейль-холле накануне: не забудьте посетить. Коктейли способствуют развитию амнезии

Палочками жонглировали разные ударники, случалось – и знаменитейшие, но почему-то запомнился в первую очередь он. То ли причиной магия движущегося предмета, то ли виртуозность жонгляжа, когда умело выполненный трюк превращается в колдовство, кто растолкует?

Или он владел какой-то особенной силой внушения, поскольку относился к тем редким единицам, которые – невероятно – могли повелевать столичными таксистами: «На бирже я начал сталкиваться с еще одним легендарным лабухом, барабанщиком Лаци Олахом, уже знакомым мне по ранним посещениям ресторана “Аврора”, – вспоминал саксофонист Алексей Козлов. – В прошлом имя этого человека было хорошо известно в ряде европейских стран. Он появлялся там нечасто и всегда держался особняком. Постояв на бирже и получив приглашение на “халтуру”, он ловил такси и, садясь в машину, говорил своим писклявым голосом, с сильным акцентом: “Шеф, я – Лаци Олах, поезжай скорее!”».

И ведь ехали, срывались с места, мчались ленивые прежде таксомоторы, гремя огнем и сверкая блеском стали.

Но вот вопрос: будет ли Лаци Олах играть в таком заурядном заведении, где своя певица Доремикина, весьма пожилая дама, исполняет песню «А мне всего семнадцать лет, семнадцать лет, семнадцать вёсен». Выйдет же на эстраду какой-нибудь певец Фальцетов, то и вовсе зазвучат – по просьбе наших уважаемых гостей с жаркого юга, черноморских моряков – «Ах, Одесса, жемчужина у моря», или – по просьбе наших уважаемых гостей с высокогорного Кавказа – «Сулико», или – по просьбе майора МВД в отставке – «Журавли» (не песня на стихи Расула Гамзатова, которая написана только в 1969 году, а кабацкое танго – переделка стихов давнего поэта с присвоенной чужой музыкой).

Здесь, под небом чужим, я – как гость нежеланный,Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.Сердце бьется сильней, слышу крик каравана,В дорогие края провожаю их я.Вот всё ближе они и всё громче рыданья,Словно скорбную весть мне они принесли.Из какого же вы из далекого краяПрилетели сюда на ночлег, журавли?Холод, дождь и туман, непогода и слякоть,Вид унылых людей и угрюмой земли…Ах, как больно в груди, как мне хочется плакать!Перестаньте рыдать надо мной, журавли!

Как тут не зачураться, что и делают волшебники, пришедшие в кафе после вечернего представления, чтобы поужинать. Заказать, когда рядом пьют водку и шампанское, два стакана молока и два лапшевника, и заплатить с наценкой по вечернему прейскуранту, для этого требуется определённый настрой, ведь лапшевник…

Но с ним не так-то просто. В каком-нибудь диетическом кафе или в студенческой либо рабочей столовой лапшевник – едва ли не одно из дежурных блюд. Варёную заведомо лапшу слегка подводят сладковатым подсахаренным молоком, заливают хорошо размешанными яйцами и выкладывают ровным слоем на противень, а противень ставят в духовку. Когда блюдо слегка запечётся, противень извлекают, режут лапшевник на порции, и это блюдо, почти безвкусное, однако решённое в интересных тонах – синеватая лапша, белесоватые молочные разводы, едва желтеющее яйцо – можно раскладывать по тарелкам с синей или порою зеленой монограммой «Общепит».

Певица из ресторана «Одуванчик», роль которой превосходно сыграла Рина Зелёная. Единственный трагикомический мотив во всём фильме

Но загадка: в меню столовой или диетического кафе лапшевник присутствовал, а в специальной литературе, предназначенной для поваров, он не значился. Имелся макаронник, выполненный по такому принципу: «Отварить макароны в подсоленной воде до полуготовности, воду слить, долить горячее молоко и варить до готовности, охладить до 60‒70^о, добавить соль, сырые яйца и тщательно перемешать. Противни или формы смазать жиром, посыпать сухарями и выложить в них заготовленные макароны. Поверхность выровнять, посыпать сухарями, обрызнуть молоком и запечь. Готовый макаронник разрезать на порции и подать с маслом, сладким соусом или вареньем».

И никакого лапшевника. Но ведь он существовал. Выходит, по скрытности характера, необщительности, может, от врождённого стеснения, он прятался, желая сохранить инкогнито, лишь изредка мелькал – в перечислительном списке, а то и на картинке.

Читателям предлагается что-то вроде шарады: попробуйте отыскать на этой картинке лапшевник, он там есть, непременно

И только из-за удачного стечения обстоятельств, идя по следам таинственного лапшевника, я обнаружил в одном из пособий рецепт лапшевника с творогом: «В кипящую подсоленную воду положить лапшу, вермишель или макароны (2,2 л воды, 30 г соли на 1 кг макаронных изделий) и варить до готовности. Макаронные изделия должны полностью поглотить воду. Творог протереть, смешать с сырыми яйцами, заправить по вкусу солью и сахаром. Сваренные лапшу, вермишель или макароны смешать с заправленным творогом. Противни или формы смазать жиром, посыпать сухарями и выложить в них подготовленную массу. Поверхность выровнять, посыпать сухарями, а если готовят лапшевник на противнях, то смазать сметаной и посыпать сухарями. Запекать лапшевник в жарочном шкафу. Отпускать с маслом, сметаной или сладким соусом».

Тут-то и забрезжила смутная догадка. Лапшевник готовился так, как должен был бы готовиться макаронник, и никогда − как настоящий лапшевник. Выходит, он существовал будто по поддельному паспорту, где данные не соответствовали реальности. В общем, работники общепита вешали посетителям лапшу на уши, а те и не догадывались, ели себе да ели не очень вкусное блюдо под чужим именем, наминали себе так, что за ушами трещало.

Вряд ли и сам товарищ Семичастный, руководивший Комитетом государственной безопасности в эти годы, знал о таинственном лапшевнике больше того, что здесь рассказано.

Фильм «Государственный преступник» посвящён теме, популярной в начале шестидесятых годов: розыск военных преступников, советских граждан, сотрудничавших с фашистами

Автор песни, надо заметить, не выдумал ради красного словца эту сюжетную деталь: в 1964 году за сценарий фильма «Государственный преступник», посвящённого разоблачению органами госбезопасности замаскировавшегося предателя, во время войны сотрудничавшего с фашистами и принимавшего участие в расстрелах советских людей, он был награждён почётной грамотой КГБ СССР, подписанной товарищем Семичастным.

Впрочем, следует закончить эту главу чем-нибудь особенным, лёгким, приятным. Хотя бы и рассказом о голубях. А заодно – голубятнях и голубятниках, ничего не поделать, без них никак.

Гонять голубей – занятие городское, поскольку развлечение не из дешёвых. Однако совсем не столичное – блистательный Санкт-Петербург мало расположен к увеселениям такого рода. Сказывается и характер городской застройки, принцип членения пространства: во дворах-колодцах, скорее похожих на каменный телескоп улугбековской обсерватории, не место для птиц, а крыши петербургских доходных домов неловки для сооружения голубятен.

Во дворах старых особняков замоскворецкой части, там, где некогда были службы, каретные сараи, кладовые и ледники, в углу заросшей травой лужайки, всей в одуванчиках, самых что ни на есть московских цветах, для голубятни место отыщется. О них, как о разумеющемся само собой, упоминал ещё и Александр Николаевич Островский. Даром ли рынок на Трубе, где торговали живностью, звался не Кошачьим, Собачьим, Рыбьим, а именно Птичьим. В Питере же такой домашней животиной торговали, если помнится, вокруг рынка Сенного.

Натура у голубей сложная, вернее – прихотливая. И в отличие от прочих домашних птиц, голуби с огромным трудом переносят исторические катаклизмы и разные перипетии – войны, революции, всякие там продразвёрстки. Птица небесная, кормится голубь с земли, и абы что клевать не станет.

Отсюда следует нехитрая истина: голубиный спорт есть примета кое-какой, относительной иногда, стабильности жизни. За примером не надо ходить далеко. Среди геройских поступков дяди Стёпы – спасение птиц из чердачной голубятни.

Дядя Степа с тротуараДостает до чердака.Сквозь огонь и дым пожараТянется его рука.Он окошко открывает.Из окошка вылетаютВосемнадцать голубей,А за ними – воробей.

Сочинено это в середине тридцатых годов, в краткий период относительной сытости и относительного благополучия, карточки были ненадолго отменены, распахнулись двери торгсинов. Довоенные подростки гоняли голубей, о чём замечательно, пусть и в двух строках, помянуто в песне «Когда весна придет…».

Паиньки, домашние мальчики голубями не занимались. Голуби – ведь это не только лишь свист в два пальца, лазанье по крышам, перепачканная одежда. Это и чудовищные преступления – кражи, обманы, вероломство, коварство, насилие, ложь. Чего не сделаешь ради незамутненной красоты.

И вот почти закономерность: война уничтожила голубиное племя, голубей и породистых, и диких. Поколение тех подростков, кто гонял до войны голубей, после войны отправилось по тюрьмам. Думаю, не последнюю роль сыграли и чердаки, где хозяйки сушили белье, – с кражи белья многие начали свой долгий путь в зону. А когда они вернулись, отмотав срок, а то и два-три подряд, взрослые уже мужики, остепенившись, завели семьи, и опять выстроили голубятни. И теперь голуби стали их главным делом, заменили и кино, и чтение, и хождение по театрам. Может, в память об обкорнанном детстве-отрочестве, может, в виде компенсации. Дворовое население так и звало их – голубятники, а иногда – язвительно – чеграши, но не в глаза, их побаивались: за спиной этих мужиков имелось такое, что другим не снилось и в кошмарном сне. Это было возвращение в дом, это было остепенение. Никто из них больше не воровал, не участвовал в мордобое. Вот подманить чужого голубя − другое дело. Высокое искусство, для кое-кого и ремесло. Продать чужого голубя, обменять или вернуть прежнему владельцу за хороший выкуп не есть нарушение УК, а дураком прослывёшь, коли поступишь иначе. Пятидесятые годы − время одомашнивания, душевного покоя, чего бы о том сейчас ни говорили.

Как пел чуть позднее Михаил Анчаров:

Пора припомнить,Что земля поката,Что люди спятВ постелях до зари,Что по дворамДо самого закатаИдут в полетЧужие сизари.

Это пропето не о голубятнях уже, об историческом периоде. Сизари – голуби дикие, топчущие городской асфальт, чужие они потому, что иногда взлетают в небо, чужое небо соседнего двора. Ведь даже война не смогла полностью разрушить чисто московскую особенность – деление на дворы, отгороженные стенами домов, замкнутые железными воротами, которые запирали на ночь дворники, отделённые – двор от двора – деревянными заборами. В разруху и холод часть заборов разобрали и сожгли, дворы слились вместе, и вновь отгородились заборами, едва стало жить полегче ли, поспокойней. Эту московскую особенность по аналогии с коридорной системой («на тридцать восемь комнаток – всего одна уборная», говорится в балладе Владимира Высоцкого) уместно наречь системой дворовой.

И в каждом старом московском дворе была голубятня-две. Три? – не думаю, перебор, дворового неба на столько птиц не хватит, а отпустить далеко стаю, значит не досчитаться голубей, когда вернутся назад.

Пособие по прикладному голубеводству, выпущенное незадолго до Фестиваля молодежи и студентов в Москве

О конце, исходе московского голубеводства написано в книге Юрия Коваля «Пять похищенных монахов». Догадливый читатель поймёт, что писано именно о том, а сюжет приплетён для отвода глаз. Жители старого дома, который подлежит сносу, ждут – вот-вот переселят их в какое-нибудь Бирюлёво (что это за места, см. в главе «История, которая имела место в Петровском парке и около него», на сей раз часть вторую). А там и дома белые, из бетонных плит, и небо не то. Значит, голубятня обречена, декоративный голубь – птица городская. А что это за красота – голуби:

«И каких же только голубей не бывает на свете! Удивительно, сколько вывели люди голубиных пород:

− монахи;

− почтари;

− космачи;

− скандароны;

− чеграши;

− грачи;

− бородуны;

− астраханские камыши;

− воронежские жуки;

− трубачи-барабанщики.

Можно продолжать без конца и все равно кого-нибудь позабудешь, каких-нибудь венских носарей.

И это ведь только домашние голуби. Диких тоже хватает. В наших лесах живут витютень, горлица, клинтух».

Недаром дядя Сюва, персонаж книги, смотрит на полёт голубей только в таз с налитой водой, на небо ему смотреть – «ослепительно».

Стоит, наверное, добавить, что голубеводство – дело до мелочи продуманное, но занятие стихийное, анархистское. Начальственное вторжение в него обернулось дуростью, если не сказать покрепче.

Кому пришло в голову перед Фестивалем молодёжи и студентов, что эффектно будет взять да и выпустить одновременно в небо сотни или тысячи белых голубей? О том, что будет потом, когда фестиваль закончится, а голуби, выращенные искусственно, с искусственной же, непокровительственной окраской, будут предоставлены сами себе, не подумали.

Начальственную идею начали проводить в массы, сочинили и напечатали специальное пособие, где описывалась и методика выращивания, и принцип строительства голубятни.

Сколько лет потом у московских сизарей проявлялся этот подмес, и в оперенье, и в статях, пока исконное не перебороло, и вновь зажил сизарь сизарём.

Истинно следовало быть волшебником, чтоб, как поётся в песне, ко мне слетались голуби. Скромно, скромнее некуда ещё жил народ. Может, какая добродетельная старушка и высыпала на землю горсть пшена, потчуя небесных птиц (не намёк ли на фестивальных голубей содержится в книге «Шёл по городу волшебник»?), но чтобы, как теперь, валялись чёрствые буханки и булки, с которых небесное крылатое население может прокормиться, такого не бывало. На человека, и уронившего кусок хлеба, смотрели исподлобья – дурак косорукий, а уж тому, кто сознательно бросил хлеб при людях, было несдобровать. Это мог сделать или мерзавец, или скрытый враг.

И по сию пору, кидая лишний, зачерствевший хлеб птицам, ощущаю, что рука не тверда. И злит, что они, проклятущие, и рады не всякому куску. Разбаловались, глядя на баловство, разлитое вокруг. Птицы очень переимчивы. И меркантильны, если вспомнить трёхрублевый казус. И беззаботны, если припомнить, что голубь улетел, не забравши сдачу. Летал бы себе, погромыхивая медяками и серебром, которое можно использовать в кафе «Автомат», где точная механика торгует портвейном в розлив, недоливая всегда ровным-ровнёхонько, а не как случайно придётся.

Первача я взял ноль-восемь, взял халвы,Пару рижского и керченскую сельдь,И отправился я в Белые СтолбыНа братана да на психов поглядеть.Ах, у психов жизнь —Так бы жил любой:Хочешь – спать ложись,Хочешь – песни пой!ПредоставленоИм вроде литера —Кому от Сталина,Кому от Гитлера!А братан уже встречает в проходной,Он меня за опоздание корит.Говорит:– Давай скорее по одной,Тихий час сейчас у психов, – говорит.Шизофреники —Вяжут веники,А параноикиРисуют нолики,А которыеПросто нервные —Те спокойным сномСпят, наверное.А как приняли по первой первача,Тут братана прямо бросило в тоску.Говорит, что он зарежет главврача,Что тот, сука, не пустил его в Москву!А ему ж в МосквуНе за песнями,Ему выправитьНадо пенсию,У него в МосквеЕсть законная…И ещё одна есть —Знакомая.Мы пивком переложили, съели сельдь,Закусили это дело косхалвой,Тут братан и говорит мне:– Сень, а Сень,Ты побудь здесь за меня денёк-другой!И по выходке,И по роже мыЗавсегда с тобойБыли схожими,Тебе ж нет в МосквеВздоха-продыха,Поживи здесь, какВ доме отдыха!..Тут братан снимает тапки и халат,Он мне волосы легонько ворошит,А халат на мне – ну, прямо в аккурат,Прямо вроде на меня халат пошит!А братан – в пиджакДа и к поезду,А я булавочкойДеньги к поясу,И иду себеНа виду у всех…А и вправду мнеОтдохнуть не грех!Тишина на белом свете, тишина!Я иду и размышляю не спеша:То ли стать мне президентом США,То ли взять да и окончить ВПШ!..Ах, у психов жизнь —Так бы жил любой:Хочешь – спать ложись,Хочешь – песни пой!ПредоставленоНам – вроде литера —Кому от Сталина,Кому от Гитлера!..

<1965>

Говорят, дескать, каждый сходит с ума по-своему. Это глупое заблуждение: путей к сумасшествию не так и много, они изучены и описаны, утверждать, что и здесь ты отличаешься от прочих других – мания величия, не более того. Разнятся не пути, которыми следуют, а то, от чего уходят. И потому вернее б сказать: по-разному сходят с ума в разные эпохи. Только кажется, будто сумасшедший непременно воображает себя Наполеоном, сидит, запахнувшись в ватник, руки скрестив на груди и набекрень поместив ушанку (отнюдь не местный головной убор – см. об этом в первой части главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём», местный – это колпак, сшитый не по-колпаковски, который всё собираются переколпаковать, собираются, ан руки коротки, так и ходят).

Наполеон Бонапарт «повиливает миром»

Когда Александр Сергеевич Пушкин скорбно вздыхал в письме: быть нельзя, сообщают, что Батюшков помешался, сам помешавшийся Константин Батюшков писал стихи, да не из худших. И слово «умопомешанный» как бы демонстрирует – что оно значит. Порядок в мыслях, цельная и стройная картина, сформированная разумением и усилиями познания, смешивается, нарушается, вместо стройности хаос и кружение, что остановятся когда-нибудь или не остановятся никогда. Отсюда и переменчивость настроения у безумца, и взвихренность, ложные отражения действительности, да не отражения, скорее блики.

И небезынтересно, когда безумец собирался уничтожить эти ложные отражения, говоря торжественным слогом, «вычеркнуться из зеркал», он выбирал способ наиболее простой и нелепый – прыгал. Только по зеркальному ли закону отражения, сопротивляясь ли общепринятому, прыгал не вверх – на то и прыжок, а вниз, спрыгивал – так глагол вернее, полёт заменяя падением. И в пику же нормальным людям, разбившимся бы наповал, оставался жив.

Истинная правда, как-то был невольным свидетелем: гляжу в окно, а мимо окна летит. Мелькнуло и кануло. Потом выяснилось, что девку не в себе пришли забирать санитары, а она, как была в одном халатике без неглиже и трусиков, сиганула с пятнадцатого этажа. Может, халатик выступил в качестве парашюта, может сугроб возле дома оказался обширен и мягок, десантировавшаяся безумица не только осталась жива, но и стала здорова. Пошла себе босиком по чёрному столичному снегу.

Очень даже просто. Писал же об этом и Осип Мандельштам: «Стук дятла сбросил с плеч. Прыжок. И я в уме», – то бишь в своём. Должно быть, механизм отработан многими поколениями безумных. Встряска при твёрдом приземлении утрясает размётанные мозги, придаёт им временное единство. Это может привести в себя и запаниковавших – приподнять за шкирку и покрепче тряхнуть. Человек опамятовывает, а то ведь сердце ёкает, душа не на месте, потому и псих. Читатели (эта книга, хотелось бы верить, для культурных читателей, умеющих читать не только лишь между строк) помнят наверняка, что «душа» на древнегреческом языке − Психея, уменьшительно – Псиша, отсюда и слово «психованный», отсюда и название «псише», французская трансформация древнегреческого имени, так звалось большое зеркало, которое легко наклонять на балансе-шарнире, чтобы удачнее себя рассматривать, искать соответствие между отражением и собой, внутренним и внешним.

Амур собирается делать Психее искусственное дыхание «рот в рот» или даже больше того, что и запечатлел в мраморе скульптор Антонио Канова

И, вспомнив фразу одного из персонажей фильма «Дело “пёстрых”», выдававшего себя за фронтовика-инвалида: «Псих во мне сидит сурьёзный», вспомнил опять инвалидов послевоенных, из главнейших их категорий – контуженные. Справка в кармане, и ничего не боятся, потому – за себя не отвечают, в единый миг выходя из себя (читай заново главу «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»). Так было и после второй всемирной войны, так было и после первой. И получается – крепкая встряска может привести несчастные мозги во временный аккурат, а может разметать их, порастрясти, когда они находятся в покое, и подобная встряска достаётся кому от Сталина, кому от Гитлера, кому от императора Вильгельма II, кому от императора Николая II. В общем, от любого, кому подвернёшься под начальственную длань, в повседневном обиходе – ручонку шаловливую.

Зато с лечебными мероприятиями дело обстоит куда определённее, и слово литер указывает – кто берёт на себя эту обузу: «Опыт организации психиатрической помощи в дореволюционной России позволил лучшим представителям земской психиатрии осознать необходимость общегосударственных социально-профилактических мероприятий для успешной борьбы с психическими заболеваниями. Тогда же были сформулированы требования, касающиеся призрения и устройства больных после окончания лечения в больницах. С.С. Корсаков писал в своем курсе психиатрии: “Все душевнобольные должны быть соответствующим образом устроены. Для этого они должны быть по возможности все известны и зарегистрированы”. Разрешение этих задач учета и жизненного устройства психических больных оказалось непосильным для земской психиатрии. В СССР они разрешаются учреждениями здравоохранения и социального обеспечения».

Продуктовые карточки были и до войны, и во время войны, и после. В данном случае – ни одной литерной

Литер тут не проездной билет, выписываемый по казённой надобности, чтобы облегчить или совсем упразднить оплату проезда государственной сошке малой величины, стремящейся к нулю, а категория обслуживания, обозначаемая буквицей, что проставлялась на продуктовых карточках и талонах для приобретения разных товаров по твёрдой цене. Были с литерой А, были с литерой Б, а в подавляющей массе – совсем без литеры: что достанется, то и твоё, а не достанется – такова уж твоя доля, литерой не вышел.

Впрочем, и у литерных тоже было не всё благополучно, тянули лямку с усердием и надрывались от надсада, чересчур велико доверие: «Больная О., 34 лет, пропагандист по профессии. Считает себя психически здоровой. По характеру была живой, общительной, веселой. Училась отлично. С 16 лет начала педагогическую работу в школе, позже кончила педагогический техникум. В дальнейшем работала в аппарате обкома ВЛКСМ, а по окончании партийной школы – заведующей парткабинетом и пропагандистом. Начало заболевания, по-видимому, относится к 27-летнему возрасту: у больной одновременно с развитием головных болей возникло убеждение, что ее считают больной сифилисом. Из-за этого якобы от нее стараются избавиться везде, где бы она ни работала, несмотря на то, что она со своими обязанностями справляется. На последнем месте работы больная для опровержения слухов о своем заболевании добилась стационирования и взятия спинномозговой жидкости. В этот период бытовые условия больной складываются крайне неблагоприятно, ее положение на работе ухудшается, больная обвиняет руководство в недопустимом отношении к себе. По словам больной, ее “неожиданно отстраняют от работы” и “обманным путем” помещают в психиатрическую больницу, откуда она через некоторое время выписывается инвалидом II группы с диагнозом параноидной формы шизофрении. Упорно добивается возвращения на прежнюю работу и, не доверяя местным психиатрам, получает направление в Москву в психиатрическое отделение ЦИЭТИН».

Посчитать с карандашом в руках, выйдет, что помрачение сошло в 1947‒1948 годах, и причины заболевания налицо, подчёркнуто демонстративны. Заведующая парткабинетом, пропагандист – куда уж чище, а чувствует стороннюю неприязнь, будто заразная, и добивается освидетельствования, письменной констатации – не больна, достойна нести партийную волю в массы. Вот что значит надорваться под тяжестью возложенной на тебя ответственности. Экий порочный круг. Но как поступить в данном конкретном случае? Головоломка, от которой и ВТЭК может свихнуться: «Органы социального обеспечения организуют экспертизу трудоспособности инвалидов, создают дома инвалидов, куда помещаются больные, нуждающиеся в полном государственном обеспечении, назначают и выплачивают пенсии инвалидам и направляют на работу тех инвалидов, у которых в соответствии с решением врачебно-трудовых экспертных комиссий (ВТЭК) трудоспособность не полностью потеряна, и они могут вернуться к профессиональному труду в назначенных врачом условиях и показанной по состоянию здоровья профессии». Заведовать парткабинетом, нести пропаганду в народ больная О. не может, а никакого иного земного ремесла, кроме заведывания парткабинетом и несения пропаганды, она не знает. Больной настоятельно советовали поменять область занятий, например, пойти работать в библиотеку, но она решительно отказывалась, считая, что врачи находятся в сговоре с её прежним начальством, которое и затравило беспорочную пропагандистку, и отчасти настояла на своём, ей помогли устроиться в отдел кадров завода, где больная О. проработала инспектором (страшно подумать, что она там понаделала, ведь кадровики, не секрет, регулярно докладывают местному особисту) два года, аккурат до следующего обострения болезни.

Другой случай ничуть не лучше: «Больная Г., 30 лет, инженер. По характеру была застенчивая, малопредприимчивая, “рассудительная”, училась хорошо. По окончании индустриального института в течение нескольких лет работала по специальности, с работой справлялась. В 1950 г. (больной было тогда 28 лет) у нее появились неприятные ощущения в области влагалища; стала утверждать, что на работе на нее мужчины обращают внимание, что ее “испортил” товарищ, с которым у нее когда-то были близкие отношения. Появилась раздражительность. По истечении нескольких месяцев усилились бредовые переживания, больная стала агрессивна по бредовым мотивам, не могла работать, не спала, боялась людей, не выходила из дома. Однажды выскочила на улицу, обратилась к постовому милиционеру с просьбой защитить ее от соседа, после чего была направлена в психиатрическую больницу.

Психический статус в больнице: вялая, бездеятельная, утверждает, что она все время ощущает, “как складывается ее влагалище”. Считает, что все это происходит под влиянием посторонней силы. Боится проглотить свой язык, ощущает, что у нее “проваливается” глаз; когда она ходит по улице, прохожие якобы произносят по ее адресу бранные слова.

Проведенная активная терапия (инсулин, удлиненный сон) дала незначительное и кратковременное улучшение. Попытка выписки больной (по настоянию родных) оказалась неудачной, вскоре она вновь была стационирована в тяжелом состоянии. В больнице была напряжена, угрюма, недоступна, груба, злобна, импульсивна, непоследовательна в суждениях, большей частью лежала в постели. В 1952 г. была переведена в загородную больницу». Именно туда, куда отправился рассказчик истории, чтобы, прямо по русской сказке, увидеться с братцем и испить с ним из «копытца» прохладительного напитка, именно – первача.

Оба случая (может, виднее со стороны, может, само понимание такого рода недугов изменилось, может, о подобных вещах не говорили, даже не думали – «табу») разворачиваются на фоне истории. Тяжесть предвоенных лет, потом – война, потом – тяжесть послевоенная, было отчего свихнуться, поплыть расплавленными мозгами. У обеих пациенток сумасшествие воплотилось в сексуальных фантазмах, психофизиологических арабесках. Неустроенность, пусть и психическая, связана ещё и с тем, что мужиков-то нет, повыбило в войну, а сослуживец – он не мужик, просто член с партбилетом, и семью, чтоб отчасти затушевать душевные бури – раньше так корабельщики разбивали бочонок с маслом, чтоб утишить шторм вокруг своей посудины, и помогало – не создашь, детей не родишь. В некоторых случаях, когда рожали, сосредоточенность на внутреннем беспорядке уходила, мысли были не о себе, о ребёнке.

Но влияние исторических событий отрицать глупо, психический разлом нескольких поколений, жертвенность, энтузиазм – это вытеснение того, что накапливалось внутри, а накапливалось, потому что сильно давило извне: «Больная Г., 38 лет, инвалид III группы. Окончила семилетку и педагогический техникум, училась отлично. Педагогом проработала лишь один год; переменила много мест работы, не могла найти “душевного покоя”».

Что это, если не цитата?

Хорошо над Москвою-рекойУслыхать соловья на рассвете.Только нам по душе непокой,Мы сурового времени дети.Комсомольцы-добровольцы!Мы сильны нашей верною дружбой.Сквозь огонь мы пройдем, если нужно,Открывать молодые пути.Комсомольцы-добровольцы!Надо верить, любить беззаветно,Видеть солнце порой предрассветной, —Только так можно счастье найти.

Кадр из фильма «Добровольцы». Многофигурная композиция изображает общее собрание коллектива. Сейчас бы такую сцену назвали иначе, например: «Волонтеры обсуждают, чего бы совершить полезного»

Цитата из песни, которую я очень люблю, но цитата в ретроспективе, роман в стихах «Добровольцы», по нему и снял режиссёр Юрий Егоров замечательный фильм, где песня прозвучала, издан в 1956 году. Это подведение итогов и реквием поколению автора, о чём сам автор и не догадывался. Одному ли поколению? Нет, многим, и сразу нескольким эпохам, и заодно СССР, как понятно сейчас. После 1956 года пришли совсем другие люди, это поколение и уничтожило построенный начерно и весьма грубовато, но в камне, бетоне и остальных материалах, вплоть до книжных страниц и мелодий, социализм.

А надорвавшие психику на трудовом фронте, утратившие психическое здоровье на полях сражений врачевались в амбулаториях, больницах, психлечебницах. Вот в такую загородную больницу, и отправился рассказчик истории, на братана да на психов поглядеть, значит, посмотреть и на больную О., наверняка после очередного криза попавшую в «психейный дом», и на больную Г., и на ещё одну больную Г. Замечу – это не очень характерно, историческая традиция, при советской власти отменённая наряду со многими иными. Вообще относились к сумасшедшим, которые пребывали вдалеке, на самой кромке общественного сознания, в те времена терпимо, может быть, равнодушно. Редкие анекдоты о безумцах звучали без нарочитой обиды, персонажи интересовали не сами по себе, они служили предлогом для показа отклонений в коллективных понятиях. Да вот хотя бы и такой анекдот. В магазине писчебумажных принадлежностей покупатель обращается к продавщице: «Мне тетради в кружочек». Сзади из очереди говорят: «Да чего с ним разговаривать, он же сумасшедший!». Кое-как безумца вытурили. Продавщица благодарит мужчину: «Ой, спасибо, ой, спасибо, а то я так испугалась. Я вас сейчас без очереди обслужу. Что вам?». Он говорит: «Дайте мне, пожалуйста, чернила для второго класса и глобус Украины». Разве это насмешка? Это диагноз, поставленный жизненной ситуации, периоду истории. Тут смеха ни на йоту, а ведь когда-то ходили в сумасшедшие дома веселиться, так нелепы и странны тамошние пациенты.

Пушкин зачаровывался в стихах, заклинал натуру: «Не дай мне бог сойти с ума…». Потому что невыносимо такое:

…Как раз тебя запрут,Посадят на цепь дуракаИ сквозь решетку как зверькаДразнить тебя придут.

Чего не было, того не было, досужую публику в СССР для увеселения к сумасшедшим не пускали. А прочее, как без него?

Их лечат, морят голодом, их санитары бьют.И вот что удивительно:Все ходят без смирительных,И то, что мне приносится, все психи эти жрут.

Чтобы этого избежать, рассказчик с братаном решили уединиться, да в палату такого и не пронести – самогон в бутылке 0,8 л, две бутылки «Рижского» пива, – разве лишь халву и селёдку.

Надо заметить, состав причудлив, напоминая продуктовый набор, продаваемый разным организациям к праздникам – какой-то-никакой дефицит, колбаса полукопчёная, скажем, а ещё гречка, а ещё шоколадка или банка консервов чего-нибудь в собственном соку или в томате для улучшения вкусовых качеств и зрительного восприятия изначального продукта. Самогон, разумеется, в продуктовые наборы не входил, кстати, самогон горожане в те годы, шестидесятые, за исключением больших любителей или оригиналов, не пили. Чтобы пить, надо гнать, а это небезопасно, отдушины в городских квартирах, если имелись, тянули плохо, забитые пылью, без принудительного вентилятора (тоже не враз найдёшь такой вентилятор, который ещё и требуется врезать в стену). А в каких-то домах и воздуховод на кухне отсутствовал, имелось вентиляционное окно в ванной либо в туалете, ни там, ни там самогонный аппарат не разместишь: как организовать подогрев? и электрическую плитку включить – проблема, в ванной, тем паче в туалете, розетки отсутствуют. Да и запах! – его необходимо таить, подобно звукам «вражеских голосов» (см. главу «Пространные рассуждения о недлинной песне и приёмнике с коротковолновым диапазоном, а именно – транзисторном»), чтобы не просочился к соседям. А перебои с дрожжами – штуковина копеечная, пустяк, и порой с огнём не найти, хоть обегай все магазины в городе.

Самогонщики – это не реальность, а предмет насмешки, посмотрите заново короткометражку Леонида Гайдая. Самогонный аппарат – реликт, об устройстве которого горожанину, особенно молодому, ровным счётом ничегошеньки не ведомо. Просто словосочетание, просто жупел, при упоминании его надо смеяться, так смеялись над строчками из песни Высоцкого:

Потом однажды в ЭлистеНашел вставные челюстиРазмером с самогонный аппарат.

Слово «аппарат» само по себе забавное, не механизм, не автомат, не устройство, а в сочетании с прилагательным «самогонный» вообще обхохочешься. Что сразу поняли сочинители анекдотов. Судят мужика за самогоноварение. «Да я разве гнал?» – «Нет, но аппарат имеете». Мужик спрашивает: «Хорошо, а за изнасилование вы меня тоже будете судить?» – «А вы кого-то изнасиловали?» – «Нет, но аппарат имею». Так что «самогон», «аппарат» – для тогдашнего человека это смешно.

Рекламный плакат киносборника, куда входила короткометражка «Самогонщики»

Главное же, кто захочет травиться, когда водки сколько угодно, хорошего качества (столица ведь, noblesse oblige обязывает) и по ничтожной цене. При желании можно отыскать медицинский спирт, каковой бывал в аптеке и продавался без особых строгостей, всё потому – водки разливанное белое море, зачем тогда спирт? разводить, подкрашивать, добавлять вкусовые присадки – морока. А сколько имелось вокруг для желающих выпить на скорую руку спирта, не технического, подчёркиваю особо, а для технических нужд: протирать детали, которые и без того чисты, очищать шкалу какого-нибудь манометра, снимать налёт с чего-то, с чего и снимать не надо, но инструкцией положено.

Были, конечно, охотники дурить мозги, ведь первач, самая первая фракция самогонной выгонки, кроме повышенного содержания этанола, содержит метанол, простые эфиры, альдегиды, выпьешь так выпьешь, долго будешь опамятоваться, и закусывать лучше прочего – гуталином, ровно намазанным на кусок ситного. Но, как выше упоминалось, в городских условиях самогон особо не сотворишь, нужна крепкая связь с передовой колхозной деревней, где малоденежье и подавляющее натуральное хозяйство, да и традиция вынуждают заняться выгонкой. Плюс отсутствие в сельпо этой самой водки, которой в городе выше каждой крыши, – а тут и хлеб привозят дважды в неделю, деревня ж.

Зато у городских обитателей свои проблемы, водки от пуза, а пиво бутылочное – поди достань. Кажется, о вкусе и цвете «Рижского» пива упоминалось, о халве будет сказано дальше. А сейчас речь про керченскую сельдь.

Какой только сельди нет на свете?! – в том смысле, что повыловили, а которая ушла из сетей, ту потравили моторным соляром и дизельным топливом, и почти ничего не осталось. Прямо как в романе Георгия Владимова «Три минуты молчания», когда стянулись плавсредства, и наши – советские, МРСы, и их – заграничные, к месту лова, только ловить-то нечего. И ради баловства иностранцы посылают нашим радиограмму на чистом морском языке, тире и точками: «Иван, селёдки нет, собирай комсомольское собрание», что весьма наблюдательно – собрания, профсоюзные, комсомольские, партийные, а то и партактива (это не комсомольцы и не партийцы, а сочувствующие, так сказать, сопереживающие перечисленным), собирали в самых затруднительных случаях, а случаев подобного рода было не счесть, и вводили в курс дела, и говорили речи, и голосовали по резолюции – все как один, а один как все, за исключением не совсем подходящих. Собственно, об этом имеется анекдот, для мнемоники и против исторической амнезии. Прошёл слух, что на завод привезли дублёнки, болгарские, из овчины, крашеные, цвета какао со сгущённым молоком и сахаром, чуть укороченные, приталенные, очень мало. Как будут распределять? Народ все головы изломал. Чтобы снять нездоровый ажиотаж и восстановить справедливость, собирают общее собрание. Когда весь коллектив набился в актовый зал, ведущий собрания говорит: «Евреев попрошу выйти!». Те пожали плечами и без обиды привычно выходят. Ведущий собрания говорит: «Беспартийных прошу покинуть зал!». Беспартийные встали и, тихо чертыхаясь, тоже ушли. Остались комсомольцы и коммунисты. Ведущий собрания говорит: «Товарищи! Здесь остались только свои, проверенные, выдержанные люди, поэтому можно сказать прямо, начистоту, по-партийному. Никаких дублёнок нет! И не предвидится». Обращаясь к залу: «У кого-нибудь имеются вопросы или заявления?». Из зала говорят: «А евреев раньше всех отпустили». И, кстати уж, припомнилась шутка из тех же лет: «Почему Леонид Ильич Брежнев не любит дублёнки? Звучит обидно». Кто понял, может кивнуть головой, кто не понял, пусть вслух произнесёт слово «дублёнка» с разными интонациями, одновременно и прислушиваясь к своему голосу.

Что ж до селёдки, то когда-то была, была. И на разный вкус, и на разный цвет, и названия отличались, в зависимости от мест обитания или от способа заготовки. Например, залом – та именование получила от специфики засола, такая большая, что не умещалась целиком в бочку, надо было складывать особым манером, подгибать ей, любезной, хвост. Насчёт керченской сельди – путаней. Сельдяная прописка ли это или разновидность национальности? Похоже на анекдот про нашего журналиста-международника и политического обозревателя Валентина Зорина, очень заметная фигура в телевизоре 1960-х годов, и Генри Киссинджера, очень заметная фигура в телевизоре до сих пор. Встречаются они в непринуждённой обстановке для открытого спора о преимуществах капитализма и социализма, и окинув взглядом фенотип собеседника, Генри Киссинджер спрашивает: «Вы кто по национальности?» Валентин Зорин отвечает: «Я – русский». – «А я – американский», – говорит Генри Киссинджер.

По прописке ли, по национальности, керченская сельдь зовётся ещё черноморско-азовской проходной, а также просто черноморской и донской, по натуре и поведению – тачёк, русак и буркун. И это вернее, поскольку с пропиской у данной рыбы сложности, водится она в Чёрном и Азовском морях (которое вроде бы и не вполне себе море), а нереститься ходит в Днепр, Днестр, Дон, Дунай, иногда в Кубань. Добывали её в основном в реке Дон и в Керченском проливе, но ловили также и румыны, и болгары. Показательно, что эту селедку ели и члены советского правительства, и партийное руководство, но ели под именем «сельдь дунайская» – разница не в посоле, но в статусе (как бы иностранка, хоть из соцлагеря), а потому – и во вкусе тоже, поскольку на вкус и цвет коллективное мнение не распространяется, о чём упоминалось. А вообще для середины шестидесятых селёдка эта не была ни дефицитом, ни деликатесом – чтобы нечто ценить, надо это нечто, как водится, утратить.

Или приобрести – мне интересно: как братаны ели селёдку, какой бы национальности и с какой бы пропиской та ни была, продавали-то её в советские времена только с костями, со шкурой, не разделанную – кому повезёт, тому достанется икра, кому повезёт – тому молока (говорят, можно отличить по цвету глазных ободков – с чем, но тут необходима сноровка и практика), и целиковую, кромсать надо самому. Может, кусали от целой? Чтоб дома почистить, выпотрошить и нарезать, да в банку с постным маслом, братской любви маловато.

И здесь селёдка названа по-другому. Может, она скрывалась от алиментов, а для этого всё время меняла имена и ареалы обитания?

А кос-халва, кос-халва и только, при разнообразии сладостей, продававшихся и в булочных, и в кондитерских, и в продуктовых, восточная дрянь, что липнет к зубам и по вкусу непривычна, кто её купит, эту халву? Предпоследний последний жлоб. Лучше вафли «Артек», лучше печенье «Юбилейное», лучше кекс «Школьный», паче того – глазированный сырок. В больнице такого не дадут, там каша без соли и сахара и без молока, синеватое картофельное пюре, точащее водянистые слезы, и для первого, и для второго, завтрака, обеда, ужина – только алюминиевые ложки, вилок нет и в помине, а под питьё – кружки с облупившейся белой и синей эмалью.

Но самое важное, простите, читатели, мог бы сообщить и раньше, – нет в Белых Столбах такой больницы. И никогда не бывало. В Белых Столбах находится Госфильмофонд, есть там целый квартал домов, где проживают или в прошлом жили кинематографисты – дурдом дурдомом, но не тот. А знаменитая больница № 5 расположена в посёлке Троицкое, что возле станции Столбовая. Больница тюремного типа, выстроенная в самом начале прошлого века, где и тогда, и в советские времена содержались буйные пациенты и преступники (вот оно – от Сталина и от Гитлера), которые должны пройти освидетельствование либо курс лечения, − а это маньяки, убийцы, − обнесена высокой стеной, и тогда, и сейчас там строжайшая охрана, и проникнуть внутрь, тем паче – выйти свободно наружу, к счастью мирных обывателей, нельзя, пусть и бывали жуткие инциденты – убийство персонала, захват заложников, коллективные побеги. Да и не больница это просто, а несколько громадных корпусов из красного кирпича, расположенные в пределах стен так, что на плане просматривается крест, так же, как в тюрьме Кресты города Санкт-Петербурга. Одного взгляда на краснокирпичную кладку, глухую серую наружную стену в три человеческих роста высотой (стена по периметру – дополнительная, а не основная защита, главная – стены корпусов и палат и слово «запрещено»), итак, одного взгляда достаточно, чтобы понять – что к чему. Фирма веников не вяжет. Хотя бы и потому, что такое занятие страдающим различными формами и разновидностями шизофрении не показано: «Для умственно сниженных больных, естественно, доступны лишь наиболее элементарные ручные работы, выполняемые минимальным числом однообразных приемов (например, простейшая сборка, клейка картонажа, стандартная окраска игрушек, ручная штамповка и т. п.). Для больных с волевой неустойчивостью простота и однообразие работы, как это видно из перечисленных их особенностей, служит прямым противопоказанием: организующее и стимулирующее влияние на них оказывают более сложные виды работ, которые отличаются красочностью, эстетическими элементами и дают возможность включать те или иные свои, индивидуальные творческие приемы (например, изделия из папье-маше, роспись по стеклу, дереву, глине, изготовление игрушек, муляжей наглядных пособий, искусственных цветов)».

О карательной психиатрии в середине шестидесятых годов пока не слыхали, иначе фильм «Кавказская пленница» не вышел бы на экраны: там и спецбольница, и алкаши в халатах застиранной серой фланели, и безумный доктор, и принудительное лечение нормального человека. Впрочем, если вдуматься, любая психиатрия – карательная, о том писано и в «Палате № 6», и в брошюрах, наподобие той, что здесь цитировалась, только писано не впрямую и не всегда сознательно. Человек получает по мозгам от государства, от исторического ли процесса, от конкретной личности и, перемогая боль, уходит в себя, а там столь же неуютно, выстужено, как и снаружи. Но где оно, надёжное и уютное прибежище? А доктора процедурами, беседами, таблетками, будто зверька из норки (положат лакомство и ждут), пытаются выманить человека наружу, ибо человеку негоже существовать в одиночку, он – животное коллективное. И порой даже выманивают. Называется – ремиссия, называется – подлечили. А потом – всё заново.

По утрам в поликлиникуВсё спешат шизофреники.Среди них есть ботвинникиИ кавказские пленники.Паучки и карасики,Светлячки и лучинки.А приятель мой – часики,Лишь вчера из починки.

Пел Евгений Клячкин в те же шестидесятые годы, называлось «Ещё одна фишка».

И медленно, пройдя меж пьяными,Всегда без спутников, одна…А. БлокКивал с эстрады ей трубач,Сипел трубой, как в насморке.Он и прозвал её, трепач,Принцессой с Нижней Масловки.Он подтянул, трепач, штаны,И выдал румбу с перчиком,А ей, принцессе, хоть бы хны,Едва качнула плечиком:Мол, только пальцем поманю —Слетятся сотни соколов…И села, и прочла меню,И выбрала – бефстроганов.И все бухие пролетарии,Все тунеядцы и жульё,Как на комету в планетарииГлядели, суки, на неё…Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!Бабьё вокруг, издавши стон,Пошло махать платочками,Она ж, как леди Гамильтон,Пила ситро глоточками.Бабьё вокруг – сплошной собес! —Воздев, как пики, вилочки,Рубают водку под супец,Шампанское под килечки.И, сталь коронок заголя,Расправой бредят скорою,Ах, эту б дочку короляШарахнуть бы «Авророю»!И все бухие пролетарии,Смирив идейные сердца,Готовы к праведной баталииИ к штурму Зимнего дворца!Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!Душнеет в зале, как в метро,От пергидрольных локонов.Принцесса выпила ситроИ съела свой бефстроганов.И вновь таращится бабьёНа стать её картинную —На узком пальце у неёКольцо за два с полтиною.А время подлое течёт,И, зал пройдя, как пасеку,Шестёрка ей приносит счёт —И всё, и крышка празднику!А между тем, пила и кушала,Вложив всю душу в сей процесс,Благополучнейшая шушера,Не признающая принцесс.Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!…Держись, держись, держись, держись,Крепись и чисти пёрышки,Такая жизнь – плохая жизнь —У современной Золушки.Не ждёт на улице еёС каретой фея-крёстная…Жуёт бабьё, сопит бабьё,Придумывает грозное!А ей не царство на веку —Посулы да побасенки,А там – вались по холодку,«Принцесса с Нижней Масловки»!И вот она идёт меж столиковВ своём костюмчике джерси…Ах, ей далёко до Сокольников,Ах, ей не хватит на такси!Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!

<1967>

Слова, говаривал некий умный человек, сродни фанерным ящикам или коробкам из картона. У них разная вместимость, и служат они по-разному, какие дольше, какие нет. Это и потому, что разнятся материалом, и потому, что некоторые востребованы, а некоторые годами и десятилетиями пребывают, возвышаясь на полке. И ещё оттого, что наполнены они разным смыслом, бывает – набиты до отказа, и содержимое тщательно утрамбовано. Иногда отслуживший своё прежний смысл вытряхивают, а в коробку или в ящик на подстилку из семантики укладывают новый смысл. Внешний вид не изменился, а внутри – совсем другое. Отсюда – и обманчивое впечатление, будто знаешь, что же там внутри, и необходимость, а как иначе, коробки и ящики иногда переставлять, хотя бы для того, чтоб заглянуть под крышку.

Вот и в песне с таким длинным, как подчеркивал автор, и не вполне понятным, как представляется мне, названием слова выглядят знакомыми, но знакомо ли содержание?

Если это сказка, то современная, без счастливой развязки и торжества справедливости под конец. История о девушке, которую ресторанный лабух, играющий на трубе, прозвал «Принцессой с Нижней Масловки». Вроде насмешка, вроде бы и обидная. Однако в этом ли суть? Чтобы понять, начнём именно с прозвища.

В обзорном путеводителе 1962 года, посвящённом истории и архитектуре Москвы, даже абзаца не набралось для двух Масловок, и Нижней, и Верхней. Дескать, когда-то располагались тут деревни, хутора, слободы, по ним и названы улицы. Масловка, она Масловка и есть, что Верхняя, что Нижняя. Да ещё – Бутырский хутор. (Отдельного и пространного рассказа достойно то, как высившиеся на окраинах города, почти за городской чертой или вовсе за ней, московские тюрьмы постепенно входили в городские пределы, а потом обступались жилыми домами, врастали в целое – Бутырка, Матросская Тишина, Лефортово, откуда их уже нельзя изъять, и когда всё-таки изымали, как Таганку, у Высоцкого есть об этом песня, обнаруживалось вдруг, что не хватает чего-то, и возникало тоскливое, подсасывающее зияние, вроде того, что бывает на месте выбитого или выдранного зуба. Это к слову.)

Путеводитель сулит, что не сегодня – завтра или в ближайшие годы всё изменится и преобразится: «В течение семилетки в районе главной магистрали и на новых землях будет построено более 5 млн кв. м жилой площади. Создаются новые парки, скверы, детский оздоровительный городок. Новая трасса метро пройдет от станции “Новослободская” до “Бескудникова”, с промежуточными станциями: “Савеловская”, “Дмитровская”, “Бутырский хутор”, “Петровско-Разумовское”».

О чём-то похожем рассказывает стародавняя книга: «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней…». Потом библейскому персонажу, обштопанному работодателем, кстати, собственным тестем, пришлось вкалывать ещё одну семилетку, пока он получил желаемое. А сколько потребовалось ждать, покуда некоторые из упомянутых станций метро были открыты, известно.

Но что взять с путеводителя, где имеются такие пассажи: «Мы на Каляевской улице, названной так по имени революционера-террориста И.П. Каляева». И куда интересней: места эти – Масловки, Бутырский хутор, – представляются столь беспросветным захолустьем, что не упомянуты даже в энциклопедии «Москва» 1980 года. Читай между строк: о подобной глухомани и вспоминать пустое занятие.

Это очень и очень странно, – для москвичей пусть места неблизкие, однако всегда на слуху. Название не царапает ухо.

И придётся взять на себя столь неблагодарный труд – дополнять и корректировать официальные источники. Когда-то переиздадут исправленную и дополненную энциклопедию, выросшую в объёме и раздобревшую от новых сведений и новых ошибок и несправедливостей. Да и назвать её бы следовало – «Новая Москва», чтобы отличить от «новой Новой». Там обязательно надо поместить хотя бы маленькую статейку о Масловках – Верхней и Нижней, о первой больше, о второй – краткое перечисление имеющихся фактов, которые ещё поискать.

Топонимика – не точная наука, скорее – искусство, построенное на домыслах и интерпретациях. В данном случае, например, верно лишь то, что история наименования улиц потонула в безвестности.

Собственно, история, то есть связная целостность, где утрачены или не вполне ясны отдельные фрагменты и кое-какие подробности, что целостность порушить не в силах, начинается с начала XX века. Тогда обе улицы, слитые воедино, назывались Бутырским проездом (прежде они вообще никак не именовались, в отличие от 1-го, 2-го и 3-го тупиков, названных по фамилиям домовладельцев – Ивановский, Никольский и Сергиевский). Затем несколько лет бывший проезд звался улицей Коммунистической.

Почему улица опять сменила название и заодно разделилась на две улицы, соединенные между собой и переходящие друг в друга, можно только строить догадки – иными словами, из области истории вновь шагнуть в область филологических домыслов и фантазий. Или городское начальство таким образом решило порадовать местных жителей: новая экономическая политика интерпретировалась как уход от военного коммунизма с его казёнными реалиями, или вознамерилось усовершенствовать и преумножить структуру города: была одна-единственная улица, раз – их уже целых две, город усложняется и растёт.

Надо заметить, что определённая диспропорция между отрезками Бутырского проезда имелась. По части его, впоследствии ставшей Нижней Масловкой, в 1880-х годах ходила конка, заменённая накануне двадцатого столетия трамваем. Это была первая трамвайная линия в Москве.

Город художников, как он планировался, но как не был построен

Будущей Верхней Масловке впору бы стушеваться, признать и принять собственную ущербность. Зато в 1930-х годах уже она выдвинулась на первые позиции. Здесь началось строительство «Городка художников». Оригинальный конструктивистский проект – отдельные корпуса должны были составить в плане форму корабля, эдакого ковчега искусства – так и не был завершён, строительство затихло, кажется, не в последнюю очередь из-за различия взглядов на скульптуру и живопись самих художников и первого лица в государстве (об этом значительно подробней сказано в главе «Никита Сергеевич Хрущёв (бурные продолжительные аплодисменты), “пидерасы” с кисточками и мастихинами (аплодисменты, переходящие в овации) и все-все-все остальные (все встают, поют “Интернационал” и торжественно выходят)»), а после его выхода на пенсию о проекте и совсем забыли. Вот и получается, что начальственная брань, весьма существенная и весомая, являлась бранью отеческой, рождена заинтересованностью и неравнодушием, в лад народным понятиям: бьёт – значит любит, дня не может жить без предмета любви. Скучные нравоучения, даже похвалы – это плоды безразличия.

Для будущего осталось чуть. Осталось выразительное слово «пидерасы», означавшее совсем не то, что обычно подразумевалось (см. упомянутую выше главу). Остались четыре возведённых корпуса городка, и каких. С мастерскими, квартирами, остеклёнными лестничными клетками наподобие зимнего сада, где стояли растения в деревянных ящиках и горшках из обожженной глины. Построенный уже после войны корпус В – самый роскошный по планировке: мастерские с высоченными потолками на первом этаже предназначались скульпторам, выше – квартиры с отдельными мастерскими, мастерские с комнатами для житья, причём и тут было учтено, что в одних помещениях живут, а в других работают – отсюда и площадь, отсюда и кубатура (очень характерное понятие, вспомним фильм «Большая семья»), которая зависела от высоты потолков, имелись и просто мастерские. Квартиры и рабочие помещения соединены внутренними лестницами. Это не здания. Это особое замкнутое пространство, собственный мир. И что за люди тут жили и работали. Владимир Татлин, Игорь Грабарь, Фёдор Богородский, Павел Радимов, Евгений Кибрик, Георгий Нисский, Аминадав Каневский, Амшей Нюренберг, Сергей Герасимов, Василий Ватагин, Владимир Фаворский, Юрий Пименов, Борис Иогансон.

И уж совсем кстати – или некстати – следует добавить, что на Верхней Масловке работали не одни художники. Здесь в цехе по сборке и комплектованию сельскохозяйственных машин задолго до войны трудился некий молодой человек, при помощи железной щётки и керосина счищал ржавчину со старых запчастей. Проработав полную смену, отправлялся через Петровский парк на стадион, чтобы тренироваться, стучать по мячу. Звали этого мало кому тогда известного, но очень скоро прославившегося молодого человека Андрей Старостин.

Так что название Масловка, Верхняя ли, Нижняя ли, для сведущего человека звучало не уничижительно, скорее – торжественно, бравурно. В общем, не повседневно.

Если уж разбираться, то сам ресторанный лабух предстанет в сомнительном виде: заведение-то, где он вечерами играет на трубе, очень среднего пошиба, и с дурным прошлым (о чём речь затем).

Советские рестораны делились на три категории, которые зависели от уровня обслуживания и степени оснащения: высшая, первая и вторая. Именно категория определяла процент ресторанной наценки.

Рестораны высшей категории, или внеразрядные, писал об этом превеликий знаток ресторанного дела, посвятивший ему жизнь, «оснащаются современным оборудованием и мебелью, фарфоровой, стеклянной и хрустальной посудой высших сортов, мельхиоровыми обеденными и столовыми приборами, высококачественным столовым бельем.

Приготовление пищи и обслуживание посетителей осуществляется поварами, официантами и метрдотелями высшей квалификации. В течение всего рабочего дня рестораном выполняются заказы посетителей согласно прейскуранту, в котором обязательно должны быть фирменные блюда и желательно отдельные блюда национальных кухонь.

Работники торгового зала (официанты, буфетчики) должны иметь элегантную строгую единую форму одежды установленного образца.

В вечернее время обслуживание посетителей сопровождается музыкальными и эстрадными выступлениями.

Внеразрядный ресторан должен располагать банкетным залом, баром, коктейль-холлом с барной стойкой, метрдотели и официанты обязаны в совершенстве владеть техникой обслуживания посетителей, а некоторые из них – обладать знаниями иностранного языка, желательно английского, в пределах профессионального разговорного минимума».

В ресторане первой категории и оборудование, и мебель если не много хуже, то много скромнее, посуда стеклянная, фарфоровая и фаянсовая, столовые приборы – из нержавеющей стали, и только во время особых мероприятий, каковые – спецобслуживание или банкет, использовались приборы мельхиоровые. Вечером в зале играл оркестр, либо транслировалась музыка, записанная на магнитную плёнку (так оно тогда называлось, про сами магнитофоны можно узнать в первой части главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём», а подробнее о них будет сказано, если зайдёт разговор о песне «Мы не хуже Горация»).

В ресторане второй категории столы – что не обязательно, однако вполне допустимо – могут быть «с гигиеническим покрытием» (переводя на более понятный язык, это означает: столешница отделана пластиком, который упрямо входил в повседневную жизнь, символизировал некую абстрактную «современность», и даже был воспет стихами, не без иронии.

Живу веселый и печальныйВ квартале экспериментальном.Горжусь я тем, что наши властиНа мне испытывают пластик.).

Сервировка предельно проста, салфетки бумажные, о скатертях и речи нет. Иногда в таких заведениях днём допускалось и самообслуживание.

Справедливости ради следует упомянуть и рестораны «клубные», закрытые для широкой публики, тем не менее, игравшие значительную роль в культурной – не гастрономической, нет – жизни Москвы. Рестораны эти отличались или своей особой атмосферой, или добротностью кухни в целом, или отдельными блюдами, не обязательно фирменными, но неизменно удачными. И цены здесь были вполне умеренными, потому что цены определял не класс заведения, но деятельное участие профессионального союза, выделявшего дополнительные средства, в том числе – и на питание. Ресторан Центрального дома литераторов (в культурном просторечии ЦДЛ), ресторан ВТО (название не требует расшифровки) – заветные места, куда можно было попасть только по личному знакомству с членом творческого союза. В такой ресторан «проводили», небрежно сказав «это со мной» рыжему швейцару, кажется, в былые времена служившему или в жандармском корпусе, или в «органах» (тогда при входе охраны не было и в помине, хватало дежурного по клубу и «страха иудейска», который был силён, а в случае чего – милицейского патруля).

Меню «клубного» ресторана было по преимуществу скромным, но бедным его не назвать. Вот, например, как выглядел обед в Доме кино: «картофель и селедка, икра, холодное мясо, томаты, маринованная капуста, отбивные котлеты в желе, запеченные грибы, осетрина (или шашлык), запеченное рагу, сбитые сливки, пирожные, чай, кофе. Плюс пять бутылок водки, коньяк, вино». Так московская творческая интеллигенция принимала членов делегации писателей ГДР.

Самое ценное в подобных ресторанах для тех, кто попал туда «без билета» (то есть не будучи членом данного творческого союза), – не качество блюд, не стоимость их и не тщательность обслуживания, а необычная атмосфера, кто не растает, прочитав на стене дружескую эпиграмму:

Я недавно, ев тушёнку,Вспоминал про Евтушёнку.

И ещё возможность увидеть вблизи известных людей, актёров, режиссёров, писателей, а то и пообщаться с ними, случалось и такое.

Как тут не вспомнить об одном ресторане, что вряд ли отличался изысканной кухней и особым уютом. Интерьер как интерьер, еда как еда. Но атмосфера там была особая. И завсегдатаи его составили бы честь любому внеразрядному заведению. Ресторан ипподрома посещали те, кто испытывал страсть к азартной игре или к лошадям. Тут бывали Михаил Яншин, Николай Эрдман, Николай Асеев, Андрей Старостин. И выигрыш, и проигрыш являлись предлогом, чтобы зайти в ресторан, выпить и подзакусить. Говорить про классность заведения, рассуждая о таком уникальном месте, попросту кощунство.

Ресторан, упоминаемый в песне или, по авторскому определению, балладе – дело иное, хотя располагался невдалеке от ресторана ипподромного (и станция «Динамо», кстати, должна бы называться первоначально «Бега», из-за близости к ипподрому, но получила название по имени стадиона). Это всего лишь ресторан, точка московского общепита, заведение первой категории. Скатерти тут, по мере возможности, белы и подкрахмалены, а поперечная, незаглаживаемая складка, должная прийтись на середину стола, приходится на него, может, не так и чётко, как того требовали правила, салфетки – полотняные, а потому и складывать их надо особым образом. Музыка играет вживую.

Стадион «Динамо» был открыт в августе 1928 года. На трёх бетонных трибунах – северная, южная и западная (восточную трибуну выстроили позднее) – могли поместиться 25 000 зрителей. Затем стадион был расширен и отчасти перепланирован. Теперь он вмещал 53 445 зрителей, странная некруглая цифра, но такова. Под шестнадцатиметровыми надстроенными трибунами (высота многоэтажного дома, которых в Москве имелось тогда на счёт) нашлось место и для кинотеатра, и для ресторана, где, кроме прочего, в отдельных кабинетах чины МГБ (надо ли расшифровывать название этого ведомства?) встречались со своими агентами.

Стадион «Динамо»

Публика, следует думать, тут столовалась весьма специфичная. Сказать помягче, никакая. И вот почему. Футбольные болельщики – люди небогатые, а праздновать победу любимой команды или обмывать – в исконном значении этого глагола – её проигрыш в ресторане не было заведено. Имелось немало других, более годных мест. Пельменные (о, пельменные! где, на моей памяти, пельмени сини или даже зеленоваты, потому что мука, взятая для теста, второго сорта, но как же горячи и желанны, когда под столом – в пельменных ели стоя, – скрывалась бутылка, из которой под столом же, точно тик-в-тик, почти наощупь (см. главу «Кусты, на которых растут стаканы, она же – Ars vine aqua»), разливались водка или портвейн), киоски «Пиво-воды», ларьки. На худой конец, буфеты и рестораны при вокзалах. А чебуречные? А блинные? А пивные? Не знаю, существовала ли тогда возле стадиона небезызвестная «стекляшка», по названию улицы прозванная «Масловка», но пивная «На семи ветрах» (название неофициальное, зато легендарное) по другую сторону от стадиона «Динамо» в Петровском парке была.

И она воспета стихами: «Пивная “На семи ветрах”, но ни голубя, ни берега, ничего». Кажется, так. Сейчас негде проверить, автор – усердный посетитель этой и многих других пивных, а то и местная достопримечательность, человек, которому наливали в долг без записи, и перед которым приоткрывалась дверь винного магазина, после одиннадцати вечера запертая изнутри на крюк, – давно умер, и умер сравнительно молодым, не дождавшись ни берега, ни голубя, ничего. А стихи не опубликованы и канули навсегда. Их бы лучше было запечатать в опорожнённую бутылку, и бутылку куда-нибудь кинуть, пустив на самотёк, вдруг да выплывет. Хотя сейчас я вспомнил, что это и не стихи, а фрагмент рассказа, начало, а звучит, будто стихами писано.

Но оставим мёртвым погребать своих живых. Речь сейчас не о них, вместе взятых. Кто же мог посещать ресторан «Динамо»? Знаток ресторанного дела замечает: «Обычно рестораны размещаются в центре города или жилого района, на основных магистралях, вблизи гостиниц, театров, в местах отдыха и имеют радиус обслуживания от 800 до 1500 м в отличие от предприятий общественного питания повседневного пользования – столовых, домовых кухонь, которые размещаются в непосредственной близости от жилых домов и имеют радиус обслуживания 400–500 м».

Если учесть, где выстроен стадион, то нетрудно уразуметь: в этот самый круг с полуторакилометровым радиусом попадают обе Масловки, Верхняя и Нижняя. Но не очень верится, что обитатели «Городка художников» станут проводить вечер в этом заведении. Художники встречают гостей в мастерской, там хватит места на всех. И чтобы поговорить о насущном – об искусстве и его перспективах – не требуется разносолов. Вспоминал о тех временах поэт Генрих Сапгир, который работал тогда формовщиком в скульптурной мастерской и жил не тужил: «Можно было накормить любую компанию. Вареная колбаса была дешевая, водка стоила копейки». Надо ли идти в ресторан, где шум, гам, сомнительная музыка, чтоб и не посидеть как следует, и не поговорить по-людски, чтобы переплачивать за эту самую копеечную водку с наценкой?

К чему соседствовать с эдакой публикой? Веселятся они – и пусть, рубают (слово, явившееся из «одесского языка» и удобно обосновавшееся в речи повседневной, ныне и долгожитель) водку под супец и шампанское под килечки. Почему бы и нет?

В категорию «Супы заправочные» (это вам не супы-пюре!) входят и борщи – флотский, московский, сибирский, и щи, которые с чем только не делают – тут и свежая капуста, и квашеная, и щавель, и молодая-молодая, изумрудная от целомудрия своего крапива. А рассольники? А супы картофельные? Солянки, наконец! Хотя бы и сборная (мясная, жидкая – важное уточнение), для неё требуются говядина, телятина, окорок со шкуркой, сосиски, почки, не позабыв о репчатом луке, солёных огурцах, каперсах, маслинах. И лимон обязательно, сметана, рубленая зелень. Рюмка водки под такой супец – вещь первостатейная, даже опережающая: в таком порядке – рюмка водки в предвкушении солянки сборной – вот-вот принесут, потом уже рюмка водки непосредственно перед самой сборной солянкой, жирной и острой, знойно мреющей, будто фата-моргана, в мельхиоровой или белого металла суповой миске. Водка освежит вкусовые ощущения, подготовит чувства для того, чтобы во всей широте воспринять вкус, да что там вкус, благоухание, да что благоухание, обжигающе яркую густую смесь.

Что касается шампанского и килек, то их тесное соседство говорит не столько об изъянах воспитания, между прочим – и воспитания вкуса тех, кто заедает кильками шампанское, сколько о том, что застолье вошло в очередную стадию. И это стадия, близкая к завершению праздника. Так бывает, когда основные, самые значительные и популярные напитки уже выпиты, а главные праздничные блюда – салат «Оливье», селёдка, запахнувшаяся в роскошную нэпманскую шубу, холодец в звёздах жира, будто в морозных разводах оконное стекло, – съедены, горячие блюда остыли, и к ним охладели и без того не слишком расположенные к горячим блюдам гости. Возможно, оно потому, что салат, а пуще того – селёдка в сияющем облачении, почти пурпурной королевской мантии с горностаевыми хвостиками зелёного лука, сами по себе знаменуют начало застолья, его лучшую, счастливую часть: гости ещё бодры, желудки у них свободны и требуют наполнения, шутки и дружественные тосты не исчерпались.

Шампанское, к которому у советского человека не имелось привычки, только необходимость – положено, как-никак, торжество, – пригубливали тогда и отставляли в сторону: ни вкуса, ни крепости, «женская забава», женщины при этом отдавали предпочтение полусладким густым винам, а когда появился из-за рубежей нашей родины – то итальянскому вермуту, переоцененному «Cinzano». Шампанское томилось в откупоренных бутылках, о нём вспомнят под конец, разольют, выпьют эту кислятину, даже если шампанское и сладкое, закусят тем, что найдётся на столе. Почему бы не килькой, солёное, пряное хорошо сочетаются с кислым. Не вкусовые предпочтения, а обыкновение, привычка освящают праздничное застолье той эпохи.

Делают это по собственному желанию и по своему личному уразумению, какое имеется после скольких рюмок, перемен блюд, непременных застольных песен (что поют за столом и как поют – отдельная, значительная тема, как-нибудь стоит о ней вспомнить) и недолгих танцев, чтобы еда утряслась, и можно было перейти к чаю с тортом и конфетами.

А что же героиня баллады, эта самая «Принцесса с Нижней Масловки», которая – выяснится потом – живёт не в районе Петровского парка, а где-то в Сокольниках? (Дорогие друзья! Приглашаем вас посетить Американскую выставку, которая проходила с июня по август 1959 года в московском парке «Сокольники». Для этого вам надо заглянуть в главу «Неравнобедренные геометрические фигуры разного возраста, притягательности и достоинства». Спасибо за внимание!) Она прошла через зал, похожий на пасеку, и сравнение дано не случайно: «В залах ресторана обычно принята определенная расстановка столов рядами, в шахматном порядке и т. п. Ряды столов должны быть отделены друг от друга главными проходами шириной не менее 2 м и вспомогательными – шириной не менее 1,5 м». И столы, расставленные на расстоянии, но с регулярной частотой и системой, напоминают ульи. А вечером, когда зал полон, за каждым столом шумит, беседует компания, и звуки эти сливаются в гул или согласный гуд, так на пасеке гудят пчелы.

Итак, она прошла к столу, который ей должен указать либо метрдотель, либо официант, и села, и прочла меню, иногда уже выложенное на стол, иногда предложенное обслуживающим этот стол официантом с белым ручником через левую руку (не полотенцем и не салфеткой, как думают, именно ручником, что близко по смыслу к рушнику, вещи не так практической, как обрядовой). Но прежде, чем героиня сделает выбор, почему бы и нам не заглянуть в типичное меню 1967 года. И это не меню государственного обеда, который подают за высоким забором на госдаче в Серебряном бору: гороховый суп с грудинкой и гренками, свиные отбивные котлеты с зелёным горошком, клубничный мусс со взбитыми сливками и непременное бланманже, чье название в транскрипции, предложенной автором песни, звучит неожиданно и охально (читай или слушай «Письмо в XVII век госпоже моей Хелене»). Нет, это меню ресторана аэровокзала (его, к сожалению, больше нет, закрыт и снесён вчистую) на Ленинградском проспекте, то есть ресторана второй категории, подобно ресторанам станций железной дороги, аэровокзалов, морских и речных судов.

После такого замечательного текста, кажется, следует объявить перерыв, ведь необходимо, как говорится, переварить только что прочитанное.

Что же, продолжим. Тем более, прочитанное недавно меню рождает столько мыслей и чувств.

Внимательному читателю этого по-своему примечательного сочинения, созданного творческим коллективом Львов Николаевичей Толстых от общепита, бросятся непременно в глаза и пробелы на месте цены, что означает – блюдо на данный момент отсутствует, но ведь не позабыто, не замолчано, не выброшено из памяти окончательно, где-то оно существует. И сёмга, и икра зернистая, и икра паюсная, и икра кетовая, чьи места до времени придерживают шпроты в масле – попросили чуток постоять, они и согласились, чего уж. А если нет салата из крабов и заливной осетрины, которую старается пусть отчасти подменить заливной судак, то возле осетрины с гарниром цена проставлена (правда, снизу таинственным образом припечатано на машинке «куры фаршированные», и это наглядно демонстрирует, что значит – лезть в калашный ряд, куда тебя не звали).

Отметит внимательный читатель и то, как поименованы фирменные блюда этого заведения: салаты «Космос» и «В полёт», бульон «Спутник», куриная котлета «Ракета» (должно быть, тут подразумевается не известная пословица о курице − не птице, и оттого рождённой бегать вперегонки, а не летать, но форма котлеты, её аэродинамические обводы, ведь есть же, в конце концов, и блюдо цеппелины, оно и – диджкукуляй в просторечии). Даже кофе в этом ресторане и то называется «Космос», хотя трудно отыскать связь между живящим напитком и упорядоченной вселенной, разве что непроглядно чёрен. Иными словами, ресторан не только восславляет отечественную космонавтику, но и сам аэровокзал выступает как первая ступень в освоении межпланетных пространств. Подкрепился – и в путь, космические карты в планшеты уже заправлены, штурман делает перед стартом последнюю затяжку, в окно межпланетного корабля особо не покуришь, а выходить на свежий воздух хлопотно.

Ещё выхлопные газы двух первых ракет не рассеялись, а сатирики уже разразились футурологическими куплетами про московский космодром, столь неотличимый от любого московского вокзала, где по радио гремят объявления, которые никто и никогда не слышит:

Таким вот образом.

Но покинем ресторан аэровокзала и вернёмся в ресторан «Динамо», где героиня баллады изучает меню, пока официант терпеливо ждёт, когда она сделает выбор. И можно решить, что заказ её – и выбрала бефстроганов – чересчур скромен. Так нужен ли к этому заказу хоть маломальский комментарий?

Даже странно рассказывать почтеннейшей публике – что же такое бефстроганов, откуда взялось это блюдо, и чем оно отличается, например, от азу «по-татарски» (в общепитовском, конечно, варианте, о варианте домашнем – и спору нет).

Исторические подробности о графе Строганове, то ли утончённом гурмане, то ли обеззубевшем за свой неполный век старике, в честь которого названо блюдо, пусть перечисляют историки, они любят такой вздор, их основное занятие – отыскивать казусы и на основании казусов выстраивать закономерности, коим грош цена: уникальное не может рождать всеобщие правила.

Чем не пример: азу «по-татарски» – это мясо тушёное, непременно говядина, тогда как бефстроганов – мясо жареное. Для приготовления берётся говядина или телятина. И если азу не имеет близких аналогов, для бефстроганова такие родственные варианты имеются – гуляш, рагу.

А бефстроганов делают так (рецептом можно воспользоваться, все рецепты, приведённые в этой книге, подлинные, опробованные на вкус): «Вырезку, мясо толстого и тонкого краев части задней ноги говядины (верхняя и внутренняя) нарезают брусочками длиной 3–4 см, посыпают солью, перцем, обжаривают на хорошо разогретой сковороде в течение 3–5 минут, добавляют поджаренный лук, заливают сметанным соусом, заправляют соусом “Южный” и доводят все до кипения».

Далее «беф-строганов, уложенный на сковороду из белого металла, поставить на плиту, довести соус до кипения, а затем посыпать петрушкой. Отдельно на такой же сковороде подать жареный картофель, нарезанный ломтиками (из вареного в кожуре), и посыпать его петрушкой или укропом».

Причём такая сковорода имеет особое название – круглый баранчик, – запечатлевшее внешность предмета. Круглую небольшого диаметра сковороду прикрывает выпуклая крышка, на которой раньше был изображён барашек, этакий своеобразный ресторанный «звериный стиль». Барашек с мельхиоровой, а то и серебряной крышки, настало время, исчез, может быть, убежал на волю, осталась память о нём.

Ситро.

Говорят, было очень вкусно

К идиллической этой картинке впору добавить, что ситро, которое пила глоточками героиня баллады, − напиток детский и придуман специально в расчёте на детей. Выдумка оказалась столь удачной, что ситро полюбили даже взрослые. Напиток стал необычайно популярен. Название превратилось, как выражаются ныне, в бренд. А раньше говорили: да, это марка! Ситро упоминается и в рассказах Виктора Драгунского – там его пьют Дениска и Мишка, и у Николая Носова в романе-сказке «Незнайка на Луне» (по определению автора, научно-фантастической повести «о последних достижениях и перспективах развития советской науки в области ракетоплавания и телемеханики» − чего ж тогда удивляться названию кофе в ресторане аэровокзала, таковы запросы эпохи), и в стихотворении «Хороший день» Самуила Маршака. Тут ситро – символ выходного дня, отдыха, прогулки по городу. Деталь, которая в детстве запоминается почему-то надолго, а может – и навсегда. Счастье – уж такая вещь, о нём помнят и через годы.

Мне и папеСтало жарко.Мы растаяли, как воск.За оградой зоопаркаОтыскали мы киоск.Из серебряного кранаС шумомБрызнуло ситро.Мне досталосьПолстакана,А хотелось бы —Ведро!

Вот фруктовая вода так фруктовая вода. Однако ситро – не обычный лимонад, как можно заключить по названию. Цитрон цитроном, но кроме лимонного настоя в него добавляли настои мандарина, апельсина, а ещё ванилин. И нельзя не упомянуть: ситро – вода газированная. Очевидец вспоминал – продавалось когда-то и «сгущённое ситро», но утверждал, что это «приторная гадость», в отличие от ситро привычного.

Кстати, имелись десертные газированные напитки, специально рассчитанные на взрослых: «Крем-сода», «Лимонный», «Лимонад», «Столичный» («Крюшон»), «Театральный напиток», «Чёрная смородина», «Спортивный», «Москва», «Вишнёвый». И здесь, если присмотреться, увидишь занятную игру с названиями и понятиями – «Крюшон», по причинам, уж точно не связанным с проблемами рационального питания, обрёл новое имя.

Этикетка напитка «Золотой початок», явно предназначенная для обыкновенной бутылки. Но крепость осталась прежней

Что делать пищевикам, чтобы не плестись в арьергарде, а соответствовать помаваниям и веяниям идеологии? Приходится выдумывать, экспериментировать. Хотя бы и так: «За последние годы в нашей стране достигнуты большие успехи по выращиванию кукурузы, являющейся ценной кормовой и продовольственной культурой», – заявляют авторы статьи в отраслевом журнале «Пищевая промышленность». И, перечислив неоспоримые и спорные, если смотреть без предубеждения, достоинства этой самой культуры, покорившей города и заполонившей веси, продолжают: «На выставке “Продукты питания из кукурузы”, организованной Управлением промышленности продовольственных товаров Мосгорсовнархоза на декабрьском Пленуме ЦК КПСС в 1959 г., было представлено свыше 30 новых продовольственных товаров с применением кукурузы: хрустящий шоколад и шоколадные конфеты, пудинги, кисели, блинная мука, крупы, кукурузные хлопья, взорванные зерна кукурузы, сиропы, пиво, вина, напитки и др. На выставке был показан также слабоалкогольный газированный напиток “Золотой Початок”, разработанный Московским винодельческим заводом № 1.

Для изготовления этого напитка использовали в основном кукурузное сырье (муку, патоку) и ячмень».

На мгновение отвлечёмся, чтобы пояснить – что это за такие упомянутые в статье «взорванные зёрна». Имеется в виду советский, слегка адаптированный, вариант американского попкорна (слово и переводится, собственно, как «стреляющая кукуруза»), лакомства на любителя, название которого для отечественного уха звучало не вполне благозвучно, а сам продукт был весьма популярен. Так, легендарная «Книга о вкусной и здоровой пище», в данном случае – издания 1952 года, сообщает: «Взорванные зерна кукурузы, риса и пшеницы называются “Воздушный рис”, “Воздушная кукуруза” и “Воздушная пшеница”.

Процесс производства этого вида сухих завтраков состоит в том, что крупу или зерно помещают в аппарат, по форме напоминающий пушку, где они постепенно все сильнее нагреваются. Когда давление достигает значительной силы, открывается затвор, и пар внутри зерна, мгновенно расширяясь, взрывает зерно или крупу, в несколько раз увеличивая их в объеме (пшеницу и рис, например, в 10 раз)». Показательно, что в Америке эти «взорванные зёрна» – привычное лакомство, без которого и кино не кино, попкорн истребляют огромными бумажными стаканами, пакетами, мешками, и особой пользы он не приносит, а у нас «воздушная кукуруза» – часть сухого завтрака, прославляемая лучшим советским изданием по кулинарии, кухонной «иллюстрированной Библией», а потому и польза от этого продукта не подлежит никакому сомнению. Что это? Разница идеологий? Жизненных укладов? Кулинарных традиций? Или заблуждение, самообман?

Но вернёмся к напитку из кукурузы, счастливому изобретению отечественных виноделов: «“Золотой Початок” является высококачественным питательным напитком золотистого цвета с приятным освежающим вкусом и ароматом легких десертных тонов. Напиток отличается невысокой крепостью – 8 % (объемных), умеренной сахаристостью – 10 %, освежающей приятной кислотностью – 5⁰/₀₀(граммов в литре).

Надо отметить, как особую заслугу авторов, создавших “Золотой Початок”, что они впервые в нашей стране получили из кукурузного сырья такой оригинальный высококачественный напиток».

Сколь двусмысленно звучит этот пассаж. То ли создатели «Золотого Початка» достойны похвал, потому что напиток вышел хорош, то ли хвалить их надо за то, что наконец хоть что-то оригинальное получено из кукурузного сырья. Нет, от идеологии, продвигаемой и в такой деликатной области, право, может возникнуть несварение желудка.

На мой взгляд, весьма интересен следующий фрагмент. Поясню, отчего – для «Золотого Початка» даже бутылки подыскали оригинальные (насколько может быть своеобразным хорошо забытое) в 400 граммов. Объём странноват, поскольку бутылка шампанского – 0,75 л, бутылка водочная – 0,5 л. И тут уже имеется некоторое смещение систем отсчёта. Дометрической мерой объёма жидкости в России было ведро, оно равнялось ¹/₄₀ бочки, то есть 10 кружкам, 20 водочным тогдашним бутылкам, которые составляли 0,6 л, или 16 винным бутылкам по 0,75 л. Бутылка полулитровая – изобретение новейшего времени. И творцы «Золотого Початка» решили, кажется, вернуться к исходной мере – к ведру в 12 литров объёмом, поделив его затем в равных долях, отсюда и такая расфасовка: «Готовый напиток разливают в бутылки (шампанские) емкостью 0,4 л и насыщают углекислотой, предварительно охлаждая до 5–1^о С; затем укупоривают полиэтиленовой пробкой, которая закрепляется уздечкой.

Бутылки с напитком оформляют художественно-красочной лакированной этикеткой с изображением початков кукурузы; горлышко бутылки отделывают фольгой и кольереткой. С таким оригинальным оформлением бутылки с напитком “Золотой Початок” имеют привлекательный вид.

При дегустации напиток “Золотой Початок” получил высокую оценку».

Но и это не всё. Самое главное, центральное и основное: «При просмотре и дегустации участниками декабрьского Пленума ЦК КПСС напиток получил всеобщее одобрение».

Как бы желалось взглянуть на участников декабрьского Пленума ЦК КПСС, этих корпулентных мужчин в одинаковых строгих костюмных парах, этих могучих, пышущих силой женщин в одинаковых строгих нарядах, пригубивших, и не раз, слабоалкогольный напиток из кукурузы и выражающих всеобщее одобрение. Но каким образом? Единогласно голосуя «за»? Рукоплеща, когда долгие, продолжительные аплодисменты переходят в овации? Выкрикивая лозунги и здравицы? Или требуя долива? Энигматическая загадка партийной истории.

И здесь уместно рассказать об одной детали, без учёта которой баллада о «Принцессе с Нижней Масловки» утратит две трети смысла. Причём тут крейсер «Аврора», флагман революции, чудесным образом давший залп из главного калибра, что и возвестило начало октябрьских событий? (Думаю, читатели сами понимают: целый залп из единственного орудия – идеологический оксюморон, но действенный и внушительный.) Почему разгорячённые выпивкой и слегка прохладившиеся закуской, а заодно и душевной музыкой, обыватели готовы к классовым баталиям и штурму Зимнего дворца, где давным-давно разместился государственный Эрмитаж?

Таков был залп «Авроры», выбитый в металле со слов очевидцев

Читатели, в отличие от слушателей, имеют счастливую возможность, дочитав балладу до конца, или в приступе любопытства, не дочитывая, но перевернув книжную страницу, взглянуть на год, когда баллада эта была написана. 1967, значится под стихами. Юбилейный год, пятидесятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, сокращенно – ВОСР (аббревиатура широко употребляемая, однако не вошедшая в «Словарь сокращений русского языка», ибо для народного слуха по благозвучию недалеко ушла от заморского попкорна, зато как её любили, непрестанно приплетая в разговоре, остряки с уклоном в социальный критицизм).

Грядущее празднование отмобилизовало любые отрасли, структуры, профессии. Все от велика и до мала встали на юбилейную вахту (что это такое, можно узнать из цикла песен, посвящённого Климу Петровичу Коломийцеву в полный рост). Даже работники искусств, эти далёкие от жизни бескостные интеллигенты-захребетники, и те в меру сил приветствовали круглую дату. Например, театр «Современник» выпустил злободневнейшую трилогию «Декабристы», «Народовольцы», «Большевики». Кинематографисты сняли десятки фильмов о революции и первых шагах советского государства: «Начальник Чукотки», «В огне брода нет», «Интервенция» (на экраны не вышла).

Рекламный плакат фильма «Интервенция».

Своеобразный подарок к юбилею Советской власти

А сколь истово – или неистово? – трудились работники лёгкой промышленности, создавая великое множество товаров народного потребления с революционной тематикой и юбилейной символикой. Выстраивались на полках магазинов спичечные коробки с этикетками, где было начертано: «Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Ломились промтоварные магазины от чудовищных предметов для украшения интерьера, вроде металлических блюд с приличными случаю текстами и картинками. В лучшем случае это был механический «вечный» календарь, блестящая тяжеленная штуковина полированной стали, не лишённая безумного очарования. А как вам понравится юбилейный набор безопасных лезвий «Нева»? Сейчас, из нынешнего далека глядя на эти курьёзные подробности существования, думаю, что такой подход, когда идеологическая суровость оборачивалась бытовой клоунадой, и раскачал основы государства. СССР рухнул, поскольку не осталось ничего серьёзного, во что можно было верить или на что опереться. Истлел цемент, рано или поздно вновь превращающийся в песок и мелкую пыль, когда влага, их объединившая, испаряется вчистую. А кирпичная кладка без раствора – только зыбкий ряд кирпичей, готовый развалиться при случайном неловком движении.

Юбилейные ходики «Часы и карта Октября». Завода в них хватало ровно настолько, чтобы взять Зимний и успеть на выступление В.И. Ленина к заключительным словам: «Социалистическая революция, о необходимости которой столько говорили большевики, совершилась!»

Но пока, так ли, иначе, юбилейные приготовления, излишняя шумиха и напрасная суета, наглядная агитация (за что агитировали, если государство существовало уже полвека?) и пропаганда (пропаганда чего, если и без того любой и каждый, за малым исключением, знал и верил, что советская власть – родная, своя?) окатывали будни, расцвечивали их в дополнительные яркие цвета: красный, жёлтый, зелёный.

А эти будни были вполне подходящими, особенно по контрасту с праздниками, которые, за исключением разве Нового года – и Старого нового года, что любим народом не меньше, – делались официальнее, казённее, натужнее, что ли. И тут очередной парадокс тогдашнего житья-бытья. Праздники любили только за то, что в эти дни отдыхали. Бодрость и веселье первомайских демонстраций остались в прошлом. О ноябрьских нечего и рассуждать: та же казёнщина, пропитанная холодным ветром и пасмурью. Хотелось поскорей освободиться и – домой, к накрытому столу, или в гости – тоже к столу, в тепло и неподдельное веселье. Да, ещё День победы, с неизменным парадом, тяжким проходом военной техники, вселявшим и гордость – вон какие махины создали наши конструкторы, и спокойствие – когда такая техника, поди-ка сунься, рогов не соберёшь!

Оборона наша честь, —

как отметил классик советской литературы для детей, –

Дело всенародное,Бомбы атомные есть,Есть и водородные.

И кабы не боязнь выдать государственную тайну, он перечислил бы много чего ещё, припасённого про запас в бункерах и ангарах, расположенных и по тайге, и по пустыне, и по целинным степям.

Когда парад кончался, шли колонны трудящихся с бумажными цветами, транспарантами. Сразу за Покровским собором, перед Большим Москворецким мостом, колонны рассеивались, а праздник длился. И на улицах, и в скверах, и по бульварам гуляли, сидели, говорили, пели старые песни, не о главном – обо всём. Так было и в шестидесятых, так было и в тридцатых, о чём поведал Василий Лебедев-Кумач.

В остальном будни и выходные бывали приятнее календарных праздников (о выходных тогда, в особенности о субботе, можно узнать, опять-таки, из цикла песен про товарища Коломийцева). У будней имелись вечера, которые представлялись очень длинными, ёмкими. После работы можно было зайти в кафе или даже в ресторан. И день получки казался днём особенным. Да он и воспринимался как праздник, причём регулярный – ежемесячный.

Если деньги на посещение кафе можно было найти и так, ресторан обыкновенному человеку лучше было посещать в день выплатной. И здесь играла уже совсем другая музыка, звучали совсем иные песни.

В таком ресторане оркестр мог состоять из трёх, пяти, семи, а то и десяти человек. Это зависело от класса заведения. Музыкальные инструменты – контрабас, пианино, ударные, аккордеон, труба, скрипка, саксофон, тромбон. Плюс солист или солистка. Именно так: и певица Доремикина что-то пела про луну (о том, что она пела, на чьи слова и под чью музыку, писано в главе «По горячим следам остывшего лапшевника»).

Для разнообразия и чинности рекомендовалось музыку чередовать со вставными песенными номерами: концертные эстрадные произведения сменялись эстрадными и зарубежными песнями (затейливое это словосочетание – раскавыченная цитата из книги о ресторанном хозяйстве), которые исполняли солисты, подвижная танцевальная музыка перемежалась плавной, лирической (опять-таки, раскавыченная цитата, загвоздка в том, что цитата на месте, но, хоть убей, не помню – куда же сунул кавычки).

Ресторанные музыканты, люди ушлые и оборотистые, «жили с музыки», а потому знали, чего и когда сыграть. И кому. Одно слово – лабухи. И, верно, надо бы объяснить, что означает это слово, некогда популярное, теперь ушедшее в нети. И то подумать, для термина целый век – многовато, а слово «лабух» свой век – XX век – просуществовало.

Как многие десятки слов и выражений, которые теперь сделались «общим местом» разговора, все эти «до зарезу», «две большие разницы», «шпалер», «бимбер», слово «лабух», означавшее «музыкант», явилось из «одесского языка». Не знаю, родной ли «одесский язык», изначально гуттаперчевый, устойчивый на разрыв и растяжение (не будем вдаваться в анализ этого вопроса, примите на веру), или влияние синтетического «великого и могучего» языка великорусского придали слову «лабух», а особенно производным от него, пластичность. Так, глагол совершенного вида (что сделать? если на то найдётся охота), произведённый от лабуха, звучит слáбать, тогда как глагол вида несовершенного (что делать? почти по роману Николая Гавриловича Чернышевского) – лабáть.

Такая же двойственность скрыта и в самом нутре слова «лабух», широко разошедшегося по разговорному языку около середины прошлого столетия, в пятидесятых годах. Тогда лабухи были носителями культурных традиций, и в придачу – смельчаками, игравшими на закрытых вечеринках и получавшими за это по полной, и в случае, если вечеринка удавалась на славу, и в случае, если участников вечеринки забирала милиция. Ведь играли музыку (шмаляем джаз, холера ясна, возглашал легендарный Эдди Рознер) подзапретную, играли не безвозмездно. А во второй половине тех же пятидесятых лет, когда появилось множество новых музыкантов, уже не шмалявших джаз, но его игравших, когда идеологические ориентиры чуть сместились, лабухи, по большинству, казались ретроградами, халтурщиками, выколачивающими из публики деньгу, таким музыка была «до едрени фени». И слово «лабух» получило оттенок уничижительный, стало и не термином, а чистой воды оскорблением, и с таким семантическим ореолом вошло в «блатную музыку», она же «феня». Подобная музыка звучала, например, и в знаменитом «Коктейль-холле» на улице Горького, том её отрезке, что допотопные чуваки и чувихи звали Бродвеем, или Бродом. Место самое модное, а музыка унылая донельзя: «Это был типичный, невинный во все времена и при любой власти кабацкий репертуар, состоявший из старых танго, фокстротов, вальс-бостонов и слоу-фоксов, причем не американского звучания, а скорее немецко-итальянского или мексиканского».

Вот эта самая румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да…хоть с перчиком, хоть с горчичкой и с хренком.

Ресторанный лабух покуда ещё играет, но грядёт скорая и едва ли не повсеместная замена живой музыки музыкой механической, а потом – электронной. Магнитофоны, что выше упоминалось, использовали и в перворазрядных заведениях. Кроме того, прогресс не стоял, он грозно выстукивал каблуками с блестящими новенькими подковками: «В последнее время в некоторых ресторанах устанавливаются музыкальные автоматы (меломаны) с набором пластинок и автоматическим включением записи. Посетитель, выбрав понравившуюся ему мелодию, названия которых помещены на передней стенке корпуса, опускает монету и нажимает соответствующую клавишу. По окончании исполнения меломан автоматически выключается».

Иезуитское ведь название – «меломан». Разве механический ящик может проникновенно сказать перед исполнением зажигательной лезгинки: «Для нашего гостя с высокогорного Кавказа!»? Разве может этот ящик приноровиться к ритму танца, если высокогорный гость захочет не только прослушать любимую мелодию, но и станцевать от полноты душевной жгучий, будто свежая аджика, национальный танец? И деньги, которые берёт этот самый «меломан», жалкие копейки (одной монетой!), тогда как заказывающий музыку выкладывает порой червонец, а сильно подгуляв, и больше. Намного больше.

И, вроде персонажа из песни «Жуткий век», который в душевном расстройстве набросился на автоматический турникет в метро и бил его ботинкою, впору двинуть посильней этот самодовольный, блестящий музыкальный автомат, что своим наличием сводит текущую жизнь к бессмыслице.

Ведь в присутствии автомата жизнь утрачивает автоматизм. И даже самые простые вещи могут ужаснуть, внушить отвращение. И вид пергидрольных локонов наведёт на мысль о карикатурности бытия. Дамы высвечивали, старались, волосы, не боясь чудовищных последствий, и напрасно: «Применяемая иногда окраска раствором марганцевокислого калия быстро разрушает волосы. Большой осторожности требует обесцвечивание волос. Перекись водорода не только уничтожает пигмент, но и разрушает жизнь волос. Пергидроль может нанести волосам большие повреждения (особенно при многократном применении). Химическую окраску волос следует производить очень осторожно».

Наивные дамы и представить не могут, насколько опасны эти составы: «Разновидностей перекиси водорода много. Это “пероксид”, “перегидроль”, “оксигента”, “перегидрид”, “гидропирит” и другие. Раствор перекиси водорода прозрачен. Имеет способность отдавать излишек содержащегося в ней кислорода под влиянием температуры: при холодной медленнее, а под влиянием тепла быстрее. Чтобы задержать этот процесс разложения, раствор перекиси водорода стабилизируют кислыми соединениями. Для этого применяется соляная, серная и мочевая кислоты. Для того, чтобы сохранить перекись водорода с целью постепенного использования, нужно выполнять следующие правила. Перекись водорода нельзя наливать в бутылки по горлышко. Свет и тепло способствуют улетучиванию кислорода, и если полная бутылка будет закрыта пробкой, то обязательно произойдет взрыв и бутылка лопнет. Поэтому перекись водорода нужно хранить в чистых коричневых бутылках в темном, сухом, прохладном месте».

Страшно представить, что эта враждебная химия делает с волосами! Там, где пройдётся кисточка парикмахерского мастера, остаются выжженные пространства. И приходится наводить тень на плетень, маскировать редкость волос перманентом. Но чего не сделают дамы, чтобы стать «платиновыми блондинками», как Марлен Дитрих, как Любовь Орлова. Однако где эти «платиновые блондинки», эталонные красавицы? Давно превратились в развалины, пережили собственную славу, и мода, устарев, сделалась старомодной. Зря ли предупреждало издание, посвящённое искусству одеваться и блюсти внешний вид: «Большое значение для женщины имеет прическа. Красивая прическа, гармонирующая с лицом, фигурой, платьем, придает изящество всему облику женщины, а прическа, не соответствующая типу лица и фигуре, снижает впечатление от одежды, как бы она ни была сама по себе удачна и красива». А здесь целое столпотворение дам с высвеченными, обесцвеченными, трачеными химией волосами в причёсках «à la вчерашний день».

В такой вот общепитовский вертеп приходит героиня баллады, съесть бефстроганов, выпить ситро. А когда заканчивается ужин, шестёрка (он же «топтун» в цикле песен о Коломийцеве) ей приносит счёт, который, при желании, возможно тут воспроизвести.

Бефстроганов – 1,42

Ситро – 0,25

Хлеб – 0,06

Итого: 1,73

Сдачу можно не забирать, пусть остаётся «на чай» вёрткому официанту (подобная практика, с которой боролись и по общественной, и по производственной линии, сложилась к этому времени, раньше, на всём протяжении советской истории, так делать было не заведено). Кроме того, надо учесть, что вечернее обслуживание идёт по прейскуранту порционных блюд.

Вечер кончился, счёт оплачен. Героиня покидает ресторанный зал, уходит в своём костюмчике джерси. Ах, да! Ни слова не было сказано, хотя и обещано рассказать, об этом джерси. Нет, дорогие читатели, не следует обольщаться, ткань совсем не та, о которой упоминает персонаж «Баллады о прибавочной стоимости» (см. вторую часть главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»), и не та, в каковую наряжалась героиня песни «История одной любви, или Как это всё было на самом деле» (см. главу «Неприглядная изнанка материала букле»). В отечественной лёгкой промышленности так именовалась плотная хлопчатобумажная ткань, полученная способом машинной вязки, что утверждено ГОСТами: «Трикотаж, предназначенный для изготовления верхней одежды, обладающий малой растяжимостью, хорошей формоустойчивостью и приближающийся по своим свойствам к тканям, иногда называют д ж е р с и (Разрядка не моя, а чужая, вот курсив этот мой – З.В.)».

Что же до поездки на такси, то километр прогона таксомотора стоил 10 копеек, плюс 10 копеек при включении счётчика в момент посадки. И поездка от Петровского парка до Сокольников, пусть это будет, скажем, улица Матросская Тишина, обойдётся в 1 рубль. Около 90 копеек по счётчику, остальное – шофёру, по умолчанию. Всё равно у него не отыщется сдачи.

Иное дело, что таксомотора вечером не дождёшься. Можно час простоять на остановке такси, под светящейся буквой Т, обозначающей эту остановку (она, именно эта остановка у метро «Динамо», увековечена в фильме «Ещё раз про любовь»). Ни одно такси не затормозит. А если затормозит, начнутся переговоры, в результате которых платить надо будет не по счётчику, а гораздо больше, скажем, за езду в оба конца. Вечерние таксисты сами себе начальники, равно и утренние, и дневные.

Как радовался народ, когда плата за проезд в такси выросла. Ликовал не потому, что выросла, разумеется, а потому что такси выстраивались длинными вереницами, а мимо шагали потенциальные седоки, презрительно отворачиваясь. Шефы (так прозывались в народе таксисты, а затем и шофёры пассажирского транспорта вообще) горестно сидели, поникнув головами в многоугольных фуражках из чёрного кожзаменителя. Как вынесли они это публичное унижение? Зато потом оттоптались, вернее – проехались по полной.

А тогда возник анекдот, характерный образец современного фольклоризма. Приходит ночью пьяный муж. Жена открывает ему дверь и опять ложится в постель. Дремлет, а мужа нет и нет. Куда он делся? Жена встаёт, идёт на звук. В кухне стоит пьяный муж. Открывает дверцу холодильника. Свет загорается. Муж спрашивает: «В Бирюлёво поедешь? Нет? Ну и хрен с тобой». И захлопывает дверцу. Опять открывает дверцу. Опять загорается свет. «В Бирюлёво поедешь? Нет? Ну и хрен с тобой». И дверца опять захлопывается.

В пересказе пришлось допустить единственную неточность. Муж упоминал в разговоре с таксистом из холодильника не корнеплод, а часть мужского организма, корнеплод отчасти напоминающую. Эта невольная вольность допущена исключительно ради единства стиля: холодильник куда лучше сочетается с корнеплодом, нежели с чем иным.

А такси, по-моему, наверное, и не стоило дожидаться. К чему? Спустился на станцию «Динамо», следующая «Белорусская», пересадка на «кольцевую линию», «Новослободская» – «Проспект Мира» – «Комсомольская», ещё пересадка, «Красносельская» – «Сокольники». А от метро пешком. Мимо пожарного депо с торчащей над площадью каланчой, и вправо, вправо. Места знакомые, минут десять-пятнадцать ходьбы.

По ночной Москве идет девчонка,Каблучками цок-цок-цок, —

пел Евгений Клячкин. Ещё и такая «фишка».

Не квасом земля полита,В каких не пытай краях:Поллитра – всегда поллитра,И стоит вездеТрояк!Поменьше иль чуть побольше —Копейки, какой рожон?!А вот разделить по-Божьи —Тут очень расчёт нужон!Один – размечает тонко,Другой – на глазок берёт,И ежели кто без толка,Всегда норовит —Вперёд!Оплаченный процент отпитИ – Вася, гуляй, беда!Но тот, кто имеет опыт,Тот крайним стоит всегда.Он – зная свою отметку —Не пялит зазря лицо.И выпьет он под конфетку,А чаще – под сукнецо.Но выпьет зато со смаком,Издаст подходящий стон,И даже покажет знаком,Что выпил со смаком он!И – первому – по затылкуОн двинет, шутя, пинка.А послеОн сдаст бутылкуИ примет ещё пивка.И где-нибудь, среди досок,Блаженный, приляжет он.Поскольку —Культурный досугВключает здоровый сон.Он спит,А над ним планеты —Немеркнущий звёздный тир.Он спит,А его полпредыВарганят войну и мир.По всем уголкам планеты,По миру, что сном объят,Развозят его газеты,Где славу ему трубят!И грозную славу этуПризнали со всех сторон!Он всех призовёт к ответу,Как только проспится он!Куется ему награда,Готовит харчи Нарпит…Не трожьте его!Не надо!Пускай человек поспит!..

<1967>

«Не пьёт, – шутили граждане, намеревавшиеся выпить и не делавшие из того секрета, – только фонарный столб, да и то потому, что у него чашечки вверх дном перевёрнуты» (разумелись фарфоровые изоляторы, на которых крепили провода, бегущие от столба до столба из неизвестно в никуда и дальше). Остальным на роду положено, и пили – каждый, что положено ему на роду. Дамы – сладкие и полусладкие вина, ликёры, шампанское, мужчины солидного возраста – водку, коньяк, настойки горькие, пиво (солидный возраст наступал раньше, нежели тот наступает теперь, в тридцать с небольшим, приходили дородность, степенное поведение, сведущность, когда к словам человека прислушивались, считая их вескими, непустячными, отстоявшимися с опытом), молодые люди пили сухое вино и напитки мизерноградусные.

К таким игристым слабоалкогольным напиткам относятся известный уже читателям «Золотой Початок», что производился из кукурузы (если кто позабыл или пропустил, см. вторую часть главы «История, которая имела место в Петровском парке и около него»), и плодово-ягодные напитки – из клюквы, из яблок, из вишни, из малины, из чёрной смородины. Специальное пособие замечает: «Все игристые слабоалкогольные напитки разливаются в шампанские бутылки емкостью 0,4 и 0,8 л. Укупоривают бутылки корковой или полиэтиленовой пробкой, которую закрепляют проволочной уздечкой. Горлышко бутылки обертывают фольгой, наклеивают на бутылку кольеретку и этикетку. Хранить бутылки следует в горизонтальном положении при температуре не выше 8–10^оС. Срок хранения не более 10 дней».

С фольгой, этикетками и кольеретками приходилось регулярно и яростно биться, сдавая бутылки из-под шампанского и подобные им, – такую посуду брали не всегда, не везде, и будто в отместку – только в очищенном виде, без кольереток, этикеток и фольги. Первое и второе снималось легко, стоило поместить бутылки под воду, фольгу надо было соскребать ножом, а она, прикипевшая накрепко (между прочим, схожая технология, о чём не ведали виноделы, используется в конгревном тиснении), сходила плохо, оставались и полоски, и отдельные блёстки, а ручной труд по обстругиванию бутылочного горлышка выводил из себя, проще, казалось, – выбросить своевольную посудину. И ведь в «Правилах приёма бутылок от населения» указано, что они принимаются «независимо от формы и цвета бутылок» – звучит прямо как Liberté, Égalité, Fraterniré – «и наличия на них этикеток». Впрочем, старые правила могли измениться, да и кроме свода законов имеются всегда свои подзаконные акты, которым закон не писан.

О сроке хранения также надлежит сказать мимоходом: какой идиот будет, купив бутылку, хранить её десять дней? Покупали именно для того, чтобы выпить, – если не здесь и сейчас, это характерно для выпивох, хануриков – то в скором времени. Спиртное впрок не держали, имелись только особого рода заначки, закладки, нарушающие такую практику, иногда оставляли бутылку или две в качестве универсальной валюты, чтобы расплатиться с обладателями в меру умелых, шаловливых, скорее, рук – водопроводчиками, электриками и т. д., да запасались водкой старушки, прятали в заветном месте рядом с куском белой материи, свечами, тапочками без каблуков и проч. – была бы возможность, они б и кутью наварили заранее, чтоб потом не возиться, а сразу накрыть поминальный стол. Да, припомнилось, респектабельные граждане заводили специальные бары на западный манер – шкафчики полированного дерева и начинавших входить в быт ДСП, раздвижные столики-укладки, где таились разные бутылки с цветными этикетками, чаще всего иностранными или чужими буквами писаными: напитки, произведённые в СССР, экспортировались за границу, имея спрос, вроде той самой «Московской особой» водки, которая после выставки, в Брюсселе, кажется, щеголяла с медалью на груди, будто дворник, отягощённый бляхой (о водке этой упоминается во второй части главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»). У пожилых хозяев, живших добротно, как говорили, «крепко», в буфете или в шкафу для продуктов обязательно располагался графинчик, что выставляли на стол при обеде, или так иногда выпивали рюмку, открыв дверцу буфета, вытащив аккуратно стеклянную пробку из графинчика и наполнив гранёную же рюмку зеленоватого стекла на толстой устойчивой ножке, хозяин, бывало, водку и настаивал сам, по методу, им одним предпочитаемому – добавлял корочки, вершки и корешки, дожидался требуемого срока, чтобы составные части усвоились, водка получила цвет, оттенок, привкус, излюбленный рукодельцем.

А вообще пили тогда не в меру даже, а мало. Спиртное первый раз пробовали в значительном возрасте. Разумеется, были всякие исключения – наливали детям, усаженным к взрослому столу, чтоб привыкали к взрослой жизни, не сторонились людей, поддерживали компанию, обмывали первую получку, тут уж не увильнуть, засыплют презрительными упрёками, лечились и правили уклоны здоровья водкой и спиртом, растирались изнутри, делали распространённый спиртово-водочный компресс: спасаясь от простуды, покупали четвертинку или две, содержимое выпивали, а в освободившуюся посуду наливали горячую воду, клали к ногам заместо грелки, называлось – сложный компресс. Но особой необходимости в спиртном не было. Жили ежели не насыщенно, то густо, обязанностей – великое множество, перемены в распорядке бытия – частые и огромные. Умер родной и любимый Иосиф Виссарионович Сталин, выведены за правительственные скобки тов. Маленков и тов. Каганович, «культ личности» разоблачён, будто эстрадный фокус на концерте в заводском ДК.

Как писал Александр Раскин:

Лаврентия Павловича расстреляли (считается, а что с ним сделали и когда, не знал даже Вольф Мессинг, а мог бы − с его-то связями), открыли после реконструкции и для широкой публики ГУМ (до того в здании работали закрытые распределители и ателье, обслуживающие номенклатуру), «Литературная газета» опубликовала статью Лидии Чуковской, призывавшую жить не по лжи, а если и врать, так в меру. И всё это − 23 и 24 декабря 1953 года.

Если каждое из перечисленных событий отдельно «спрыскивать» и «отмечать», трепет делириум тременс обеспечен. Но пить, увы, повторюсь, было не заведено. Существовали только две крепко пьющие категории граждан: ханыги, они же – алкаши, пьяницы, выпивохи, и – бывшие фронтовики. Первые хотели свою жизнь как-то приукрасить, расцветить, что иногда – были бы деньги – и получалось. Вторые не знали, как с этой жизнью справиться, а раскрашивай её или крой единым колером, лучше не станет, пили они по инерции, сильный был взят разгон (см. главу «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»).

Стихи эти – конца шестидесятых, а настроение, отпечатлевшееся в них, как возникло в сорок шестом ли седьмом, и не отпускало до самого до упора, с ним и помирали, не найдя ответа: а на хрена?

Что характерно, что важно – хочешь ли пить, не пьёшь ли, возможности имелись почти неограниченные. Сталин понял или почувствовал: у свободы есть разные степени, уровни, масштабы, коли большую свободу давать чревато, надо уменьшить масштаб, снизить уровень, степень низвести пониже. И понимал он, наверняка, ведь человек – кавказский, пусть и спустившийся с гор за солью и попавший в революционные дрязги и катавасии, что пришедшим с войны надо дать возможность передохнуть, а лучший отдых сейчас, при разрухе, потерях, сломе ритма жизни и смерти – это выпивка, но не до утраты себя, а в нужную меру (у каждого своя), с непременной закуской, и ещё им следует выговориться, рассказать об увиденном, похвастать – имеется чем, а для того потребны слушатели, аудитория. Все эти буфеты, кафе, пивные, палатки, павильоны «Пиво-воды», шашлычные, блинные, распахнувшие двери, манившие стойками, прилавками, одноногими и многоногими столиками, витринами, появились очень вовремя, и, сделав около них привал, отдышавшись, перекурив, люди, вышедшие из войны, заковыляли в мирную жизнь, а то, что в мирной жизни было неуютно и бессмысленно, в том вина не пивных и не блинных с шашлычными, которые, словно волноломы и волноотводы, принимая на себя и удары, и жёлтую пену, гасили прибой истории (см. концовку той же главы «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»).

Мир пивных и шашлычных, павильонов, палаток уютно существовал и в сорок шестом, и в пятьдесят шестом, когда на экранах появилась кинокартина «Весна на Заречной улице», и персонаж напевал под гитару.

А потом всё рухнуло чуть ли не в одночасье, и нет, будто и не было. Ни павильонов «Пиво-воды», ни палаток, где наливали врозлив, ни шалманов, ни забегаловок (см. главу «Про пар по колено, то есть об истопнике и прочих полуофициальных лицах»). Ничего почти на полтора десятка лет.

«Оглянемся немного назад. В 1958 году в печати, в письмах читателей, на собраниях горячо критиковались существовавшая тогда практика торговли спиртными напитками. Наша общественность справедливо восстала против чисто коммерческого подхода к этому делу. И действительно, выпить и закусить тогда можно было в каждой подворотне. Все торговые точки, до самой маленькой точечки – киоска, где продавщице и повернуться негде, стремились выполнить план за счет водки. Ее буквально совали вам в руки. Пей – не хочу!

Протест общественности привел к запрещению торговли спиртными напитками на вокзалах и пристанях, в столовых, закусочных, буфетах, во всех специализированных магазинах. Были ликвидированы все «забегаловки», киоски с водкой, закрыты почти все пивные. Ограничили продажу крепких напитков и в ресторанах, правда почему-то только водки, а, например, коньяки продолжали подавать сколько душе угодно. Ну и, конечно, водка скоро добилась равноправия с коньяком», – какие, однако же, наивные были тогда журналисты, не знали, что к чему. Общественность, видите ли, заволновалась, и пошли собрания. Будто у общественности не имелось дел поважнее – сочинять открытые письма, клеймить с фанерной трибуны: двурушника Пастернака читать не читал, но взглянешь в лицо, сразу видно – двурушник, гнать его от поганого корыта чистой метлой. То ж и здесь: сам не пью, но другим не дам – после рабочего дня люди идут не в читальню, а в пивную, где пьют пиво с воблой и хрустят солёными сушками. О, мерзавцы, отдавшие первородство за единение с партией и правительством в единый блок коммунистов и беспартийных, эти сушки звенели чище фарфора Ломоносовского завода, бока их блестели, точно лакированные, соль на них была солона, а не едка. Смотреть через такую сушку на мир вокруг было удивительно, так на картину смотрят в кулак ценители живописи. А нет пивных палаток – и сушек нет, и мир поблёк, увиденный в упор и вплотную.

О, журналисты, прорабы застройки мозгов, разве не ведали они, как зовут эту негодующую общественность, и что причиной её негодования? Уничтожая сталинское наследие, развенчивая «культ личности», Никита Сергеевич крушил без разбора, и дурное, и небесполезное. Доступность спиртного – выдумка Сталина, значит, надо уничтожить и это. Возможно, гонителю были противны такая вот лёгкость, подвижность, возможность пить на ходу. Привлекали обстоятельность, капитальность, рестораны и кафе никто не отменял. Но на каждый день, то бишь вечер, для обычного человека ресторан и кафе не по деньгам – вечерняя наценка. И публика неподходящая, вечером в ресторан и кафе ходят компаниями либо парами, а в пивной или в павильоне компания возникала сама, тут царил демократизм, хочешь – вступай в разговор, хочешь – молчи, потягивай и слушай, хочешь – выпей свою порцию, закуси бутербродом, высмоли папироску и шагай.

Надо отметить ещё одну серьёзную особенность, не учитывая которую, не поймёшь тогдашнее отношение к выпивке. Кружка пива, стопарик водки или сто грамм «с прицепом» выпивкой не считались. Это обыденное ничего, кто-то скуривает в день полпачки папирос, кто-то обходится пачкой сигарет без фильтра. Такова привычка этого конкретного человека, норма, к которой привык организм. Кружка пива, стопарь – тоже норма, и нечего обсуждать. Обсуждение может быть, если норма превышена, если поведение человека становится вызывающим, если он хулиганит, лезет в драку, нарушает общественный порядок. Нарушением всякой нормы является и запой, и пьянство дни напролёт, потому что норма – отработать смену, а на обратном пути домой выпить кружку пива, глотнуть чуток водки для аппетита, дома-то сразу ужинать – тарелка супа или тарелка щей, жареная картошка или картошка варёная, но с селёдкой, посыпанной кольцами лука, будто цыганка в монистах, и глаза у селёдки цыганские – чуть навыкат, и натура цыганская – болтается по морям и рекам, не плавается ей на месте.

Хрущёв, отдадим ему должное, был простоват, но не глуп, не наивен, понимал, что вводить «сухой закон», принудительную трезвость бессмысленно, это возможно и нужно лишь в исключительных обстоятельствах, каких – лучше и не вспоминать. И потому он предлагал замену, например, слабоалкогольные напитки, тот же «Золотой Початок», сказано ведь, был простоват. Замена неравноценная, ибо слабоалкогольные напитки граждане пить не привыкли, ибо мужик, идущий с работы, на такое питьё и не глянет. Сколько следует этого выпить, чтобы взять свою норму? А нисколько, потому что никакой своей нормы тут не получишь. Шампанское-то вон тоже пьют, символически: так положено в начале застолья, праздник тебе, день рождения – однова, глотнул и поставил, кислятина, да ещё и сладкая.

А главное – принуждение, что разрушает сам механизм выпивки. Необходима возможность выбора. Курильщик знает, как тяжко, когда нет в киоске привычного для него табака. Никакие замены не помогут: пристрастился садить «Беломор», в час по папиросе, дай хоть «Мальборо», хоть «Гавану», организм требует «Беломора». Совсем припухать без курева – не приведи бог, тут и чайную заварку будешь курить, и сухие листья, и паклю ковырять из матраса, чтобы завернуть самокрутку (курили в войну, когда было невмоготу), курить курили, а организм требовал своего.

С выпивкой то же, что с табаком – что курильщики, что потребители пива-водки – в привычках косны, курят и пьют только любимое зелье, если его нет, горбятся, ёжатся, организму делается непривычно, организм тоже косная структура. И на душе неуют, без кружки пива или стопарика по дороге обратно день вроде бы как не завершён. И злость брала: кто и зачем всё это наворотил? Знали кто, может, не все догадывались, зачем. Впрочем, и голову ломать не надо – сделали, чтоб народу досадить, сами-то, небось, пьют в любое время, в угловой магазин не бегают, холуёв посылают, дежурных генералов с лампасами и авоськой.

Получалось, что Сталин – не было иной возможности, а может, особого интереса – выгородил для людей картонно-фанерно-драночное, но личное пространство, ведь ни отдельных квартир, ни комнат у подавляющего большинства не имелось, углы, шесть-семь человек родных на четырнадцати квадратных метрах, когда и спать ложатся, наполовину всовываясь под обеденный стол, тут лишний раз и не попируешь, и приятелей не пригласишь – эта неприкаянность проглядывает в фильме «Застава Ильича», друзья шатаются по двору, бродят по городу. Но и дворы были другими (кто помнит? теперь дворов больше нет), обязательно – стол под деревом, две скамейки повдоль стола, хоть забивай в домино, хоть расставь-разложи лото, выкрикивай свои «барабанные палочки», хоть раздави поллитру в хорошей компании, хоть так сиди кури. И город был другим – зайди с приятелями в пивную, выпей свою кружку в павильоне «Пиво-воды», а потом гуляй сколько угодно – общественные туалеты, между прочим, имелись и в центре, и в любимых, как говорится, местах отдыха горожан. Город и был для них средой обитания, местом жительства, а домой они ходили, по большинству, только ночевать. Разумеется, это относится к людям, от семейных уз и обязанностей свободным. И справедливо для полутора десятков послевоенных лет, потом жизнь изменилась.

Хрущёв, по-своему понимая и нужды трудящихся, и потребности граждан, обжитое пространство ломал. Хрущёвские пятиэтажки, конечно, после бараков и набитых битком комнаток в коммуналках – рай на земле. Но взгляните, как вытянуты эти дома в линию, какие-такие дворы, только пространство между порядками домов. Тут и стол с лавками ставить негде, тут и голубятню не выстроишь (см. главу «По горячим следам давно остывшего лапшевника»). Квадратных метров особо не прибавилось, что уж говорить о кубатуре (потолок-то спустился ниже), и приятелей всё равно в гости не позовёшь, негде развернуться. И не родилась ещё привычка сидеть по кухням, ведя бесконечные разговоры под чай о том, что жизнь идёт не туда, – навыка пока не имелось. Киоски и павильоны снесены, и там не посидишь. Неприкаянность ощущалась, пусть неосознанно. Инерция по времени последних волн истории, оказалось, не исчерпана. И привычка требует жить, как наладилось. И ожесточение – накось выкуси, попробуй. Пили, пьём и будем пить. Анекдот более поздних лет о том же. Пьяного в стельку мужа озверевшая жена хлещет по морде мокрым бельем: «Ну что, будешь пить, скотина пьяная? Будешь? Будешь?» – «Хм. Наливай!».

Статистика отмечала: в первый год борьбы с шалманами и забегаловками потребление водки упало, потом за несколько лет достигло прежнего уровня и стало увеличиваться. Относительно пива и плодово-ягодных напитков такая статистика недоступна, может, потому, что эта область пития не поддаётся счислению.

Как забавно нелепы рассуждения журналиста-доброхота, увидевшие свет в 1971 году, когда от отчаяния бились высокие начальственные структуры – народ-то спивается, хлебает спиртное и в подворотне, и под кустом, и в подъезде, отнюдь не парадном, а потом дебоширит, валяется по тротуарам, справляет нужду у любой стены, пропивает зарплату и тянет из дома, какая тебе производительность труда, какой производственный план: «Ведь совершенно ясно, что по сравнению с водкой пиво во много раз меньшее зло. Именно пивом нужно стараться вытеснить водку». Да-да, именно так, пивом вытеснить водку: принять свои сто пятьдесят, не сто уже, и пива вдогонку, чтобы вытеснить. Сказал бы, что выпивка обратной силы не имеет, но имеет, и каковскую. Обезьяна в анекдоте мечет в себя стакан за стаканом, чтоб схватило, а жираф выпил рюмочку и стоит балдеет. «Жираф, ты чего так?» – «Пока сверху донизу дойдёт, я больше тебя окосею». Обезьяне завидно, она тут старается, а этот кайф ловит. Вот и говорит: «Жираф, а жираф, а если блевать станешь?..».

Песню Высоцкого можно примерно датировать, не имея ни рукописей, ни черновиков: написана после хрущёвских преобразований в торговле спиртным.

В годы войны могила бывает и братская, а то и совсем остаётся человек без могилы, в разруху младенец обходится без колыбели. А пить на троих стали тогда, и покурить, случается, на пару, если курево закончилось, а денег нет. Из этого времени и «Вальс его величества», датировать который можно с точностью даже большей – написано после хрущёвских преобразований, но до брежневского повышения цен на спиртные напитки: поллитра – всегда поллитра, и стоит везде трояк.

Сколько она стоит, поллитровка, поменьше иль чуть побольше, и в справочники заглядывать ни к чему, посмотрите на этикетку такой бутылки, где пропечатано русскими буквами и цифрами: «Московская особая» 2 руб. 75 коп. без стоимости посуды, «Столичная» 2 руб. 95 коп. без стоимости посуды. А потом и поехало, и пошло, не перечислить. Но тогда – тогда как было просто. Утверждают, что входил жаждущий в винный магазин, смотрел на толпу себе подобных и возглашал: «Гуси-лебеди!» – «Га-га-га!» – откликались и лебеди, и гуси. – «Три по десять!» – «Да-да-да!».

«Три по десять» превратились затем в «по рублю», когда состоялась денежная реформа, но как начали пить «на троих», так и продолжали. Почему втроём, а не вдвоём, например, и не вчетвером, почему, наконец, не в одиночку? В одиночку пить неподъёмно тяжко, делают это в самом крайнем случае, говорить с бутылкой опасно, вдруг она да ответит.

Пьют от потерянности, умаления, каковые одиночество усугубит, не излечив. Это будто в анекдоте. Пьяный подходит к двери, звонит, думая, что пришёл домой. Из-за двери голос спросонья: «Чего надо?» – «А ты кто?» – «Я здесь живу!». Пьяный думает, что спутал подъезды. Спускается, идёт в другой подъезд, поднимается на лифте, звонит у двери. Из-за двери голос: «Чего?» – «А ты кто?» – «Я здесь живу!». Пьяный спрашивает: «А почему ты живёшь везде, а я нигде?».

Нет, в одиночку не пьют (каламбур, надеюсь, мне простят). Пить вдвоём – уничтожение смысла пития, не хватает кворума, вдвоём квасят, а не беседуют. Вчетвером – доза вроде бы и подходящая, а число нехорошо, фольклор чётных чисел сторонится, они таят опасность, то ли дело 3 или 7. Вот втроём самое то, доза и поболе привычных ста грамм, но и скидываться удобно (материальная сторона, впрочем, здесь только лишь производная), и разговор втроём интересней, живей, и демократизм налицо, любое решение, скажем, добавить, можно принять большинством голосов, и не зря партячейка, согласно партийному уставу, должна была насчитывать не менее трёх членов. Чтобы добавить, следует вновь скинуться по рублю и затем определить, кто идёт за добавкой. Тут нужен и достойный полного доверия, и не пьяный с лица, face control в магазине существовал и тогда, если продавщице что-то не глянется в покупателе, вероятен и face control, и лёгкий на ногу. Иначе будет как в анекдоте. Послали черепаху за выпивкой. Час её нет, два, три. Звери уже окончательно озверели, негодуют, честят её на чём свет стоит (опять-таки, прошу извинить за невольный каламбур). И тогда из прихожей голос раздаётся: «Я уж почти собралась, а будете ругаться, совсем не пойду».

А как, можно задать вопрос, делили 500 граммов на три части? Мензурками отсчитывали, портновским сантиметром вымеряли? Способы разные, один – размечает тонко, другой – на глазок берёт, но самый точный и эффективный способ – считать «бульками», получается точка в точку, хоть сдвигай стаканы и проверяй. Только вот сдвигать нечего, стакан один-одинёшенек, позаимствованный неподалёку, из автомата с газировкой, автомата, о котором сложена целая ода в стихах.

Если бы не велеречивость на котурнах, мешающая восприятию, можно было бы разглядеть в этих строках врифмованную инструкцию по эксплуатации данного автомата, упоминается и прорезь для монеты, и патрубок для подачи напитка, и – чуть ниже – металлический диск с отверстиями, предназначенный для мытья стакана перед его использованием, и сам стакан, правда, отчего-то семигранный, что явное преувеличение, в смысле – преуменьшение действительного количества граней. Такой стакан и заимствовали желающие выпить и умостившиеся в подъезде ли, в скверике, в подворотне. Если место к себе располагало и пользовалось известностью, стакан вешали тут же на ветку дерева или куста – московские дворы и даже задворки обязательно имели хоть одно-два дерева и несколько кустов, иначе что за двор? Случай крайний – если не бывало стакана (одно время и в автоматах они куда-то исчезли, то ли побили, то ли поупёрли), разживались стеклянной банкой, отсюда и выражение «взять по банке», что означает не «каждому по собственной банке», а выпить по очереди из одной-единственной.

Не припомню, чтоб пили под конфетку, скучное это занятие, девичье. По рублю трижды – это 3 руб., «Особая», помянутая не раз, стоила 2 руб. 75 коп. плюс 12 коп. стоимость посуды. Остаётся 13 копеек или на плавленый сырок, или на четвертушку ржаного хлеба, который и есть-то не обязательно, нюхнул и сыт, такой в нём жил вязкий, солоноватый и сытный дух. Под сукнецо пили, ежели денег совсем в обрез, рукав крепко поношенного пальто или пиджака иногда пах настолько, что запах мог перебить водочное послевкусие.

Выпивка, кроме того, и действо: бормотание, передёргивание плечами – реплика апарте, адресованная публике, это спектакль, театрализованный балаган: издаст подходящий стон, и даже покажет знаком, что выпил со смаком он. Каждый отдельный напиток, пили не только водку, но и креплёные вина – портвейн, херес, мадера (местный портвейн, местный херес, местная мадера) – это отдельный разговор, форма беседы, чередование реплик и междометий. Даже и тост, если произносили, был ритуальным, притом имел отчётливую форму, не надоедал: «Ну, будем!» или «Вздрогнем!», и вздрагивали, потряхивали головой, передёргивали плечами, ухали, шумно выдыхали.

Бывало, когда члены первичной алкогольной ячейки встречались не впервые, то кто-нибудь хандрил или недужил, отказывался, отнекивался. «Ты чего?» – «Душа чего-то не принимает». – «Сейчас примет. Подвинься, душа!»

Сдача бутылки – залоговая стоимость 12 коп. – не обязательно гарантировала пиво вдогон, если только подвернётся где случайно разливное (палатки закрыли, но не подчистую).

Если водка пошла хорошо – вязкие креплёные вина и вообще располагают к дремоте – прилечь где-нибудь, среди досок, а удачнее – за ящиками, сваленными на заднем дворе магазина или во дворе проходном, можно было и без пивного вдогона. Почти наверное отыщется там пара-тройка картонных коробок, их надо сложить, чтобы лежать со всем удобством, не на землю же громоздиться. Коробки, в отличие от ящиков, и тарой не считались, недолговечные, они рвались, расползались по швам, и коробки сдавали потом на вес в качестве вторсырья, зато ящики служили не раз – водочные и винные из отменного дерева, ещё лучше – для масла, не фасованного, а в бумаге, доски были, конечно, в жирных сквозных пятнах, но дерево отменное, звонкое, гладкое, могло служить и служить. Пластиковые ящики появились куда как затем.

О газетах, полпредах, звёздной круговерти умолчим. Это политика, а тут шёл разговор о жизни, частной и общей, когда общее переходит в частное, а частное есть отдельная часть общей жизни. Блаженный прецедент, на который не обратили внимание ох уж зря.

…Итак, судья Бидо, который, кстати, превосходно проводит сегодняшнюю встречу, просто превосходно, сделал внушение английскому игроку – и матч продолжается. И снова, дорогие товарищи болельщики, дорогие наши телезрители, вы видите на ваших экранах, как вступают в единоборство центральный нападающий английской сборной, профессионал из клуба «Стар» Бобби Лейтон и наш замечательный мастер кожаного мяча, аспирант Московского педагогического института Владимир Лямин – капитан и любимец нашей сборной! В этом единоборстве (кстати, обратите внимание, интересный игровой момент), итак, в этом единоборстве соперники соревнуются не только в технике владения мячом, но в понимании самой природы игры, в умении, так сказать, психологически предугадать и предупредить самые тончайшие стратегические и тактические замыслы соперника…

…Судья Бидо фиксирует положение вне игры – великолепно проводит матч этот арбитр из Франции, великолепно, по-настоящему спортивно, строго, по-настоящему арбитр международной квалификации. Итак, свободный удар от наших ворот… Мяч рикошетом попадает снова к Бобби Лейтону, который в окружении остальных игроков по центру продвигается к нашей штрафной площадке. И снова перед ним вырастает Владимир Лямин. Володя! Володечка! Его не обманул финт англичанина – он преграждает ему дорогу к нашим воротам…

…Да, странно, странно, просто непонятное решение – судья Бидо принимает обыкновенный силовой приём за нарушение правил и назначает одиннадцатиметровый удар в наши ворота. Это неприятно, это неприятно, несправедливо и… А-а… вот здесь мне подсказывают! Оказывается, этот судья Бидо просто прекрасно известен нашим журналистам как один из самых продажных политиканов от спорта, который в годы оккупации Франции сотрудничал с гитлеровской разведкой. Ну, итак, мяч установлен на одиннадцатиметровой отметке… Кто же будет бить? А, ну, всё тот же самый Бобби Лейтон, он просто симулировал травму… Вот он разбегается… Удар!.. …Да, досадный и несправедливый гол, кстати, единственный гол за всю эту встречу, единственный гол за полминуты до окончания матча, единственный и несправедливый, досадный гол, забитый в наши ворота.

<1968>

Не знаю, когда, только не вчера и не позавчера, сочинили этот короткий анекдот, скорее, присказку даже, что вставляют середь разговора для констатации очевидного: тот-то имярек – совсем идиот. «Было у мамы три сына. Двое умных и один футболист».

На самом деле в присказке много неясного и нерешённого, требующего уточнения. Если двое умных – старшие, почему они вдвоём не смогли внушить ума-разума младшему братцу? А если дурак дураком, в данном случае, футболист футболистом – старший, как оказалось, что младшие братья значительно умнее его, да ещё двое, да ещё младшие?

Или это особенный парафраз футбольной присказки «Мяч круглый, поле ровное»? В повседневной жизни круглыми бывают совсем не мячи, а болваны.

Тем и отличаются жизнь и футбол, для того и приходят на стадион толпы людей – посмотреть игру, которая не похожа на обычную жизнь. И в любую непогоду сидят на трибунах болельщики – люди, самоотверженные в своей массе, когда самоотверженность доходит до самоотречения. Они хотят видеть настоящую игру, потому что игра – одна из лучших выдумок культуры. Тут поведение определяют и зачастую ограничивают правила, тут победителем может стать не только удачливый, но лучше подготовленный, талантливый, умелый, тут как на войне – вот противник, действуй, если дело правое, противник будет побеждён. А разные ухищрения, грязные приёмчики, обман, насилие, даже когда судья начнёт действовать необъективно, – отличный глагол «подсуживать», вроде «подзуживать», подбивать на тёмное дело – заметят и осудят зрители. Раздастся тысячеголовый свист во многое множество пальцев, всплеснёт оглушительный крик: «Судью на мыло!» (да простят слишком политкорректные читатели, услышавшие отсутствующие тут намёки, их принудительное отсутствие). Судейство, пусть и строгое, но справедливое, зрители уважают, но они не простят несправедливость (и болельщики, и спортсмены вели себя сдержаннее нынешних, у игроков ценились строгость, достоинство). Громовое презрение зрителей на трибунах сильнее обидных прозвищ, ужасней разгромного проигрыша. И выигрыш, когда зрители не скрывают гадливости к бесчестному победителю, изрядно будет горчить.

Это подразумевалось само собой. Болельщики на подобные темы не рассуждали, им важнее – какой удар у того или иного форварда, насколько прыгуч вратарь, и жалеет ли он себя, или бросается в ноги противнику, чтобы не пустить мяч в штрафную площадку, прикрыв его собственным телом, да и атмосферные премудрости в день, когда любимая команда (а в те времена, так сказать, эстетика игры была не главным, главным было – как играет команда, за которую болеешь, и ещё, конечно, стихия игры) выйдет на поле. Впрочем, матч состоится в любую погоду. На давних футбольных афишах эта фраза присутствовала обязательно, всенепременно, потом от неё пришлось отказаться – погодные выверты зачастую были неодолимы, чего уж, крытых стадионов в СССР тогда не существовало. И всё-таки выражение это долго сохранялось и означало борьбу с обстоятельствами, не обязательно победу, но отчаянную надежду победить.

Нет, болельщики на подобные темы не рассуждали. А вот книги на этот счёт появлялись. Например, «Вратарь республики» Льва Кассиля, по которой была снята картина «Вратарь», триумфально шедшая в кинотеатрах до войны. А после войны − роман Александра Борщаговского «Тревожные облака» о футболистах, оставшихся в оккупированном Киеве и выигравших матч у немецкой команды, после чего они их расстреляли. Через несколько лет Евгений Карелов поставил картину «Третий тайм», где были великолепные актёрские работы. А через три-четыре года по сценарию того же Льва Кассиля был сделан фильм «Удар! Ещё удар!», снова про футбол, но на современном материале.

Противники в этих фильмах – уж повелось – вели себя неспортивно, нашим спортсменам приходилось туго: угрозы в их адрес, плюс травмы, плюс бесконечные нарушения правил игры. И всё-таки наши по большинству преодолевали себя (в военной картине дело обстояло сложнее и характеры не столь прямолинейны). Победа, убеждало кино, есть следование правилам, выигрыш – слава и честь, а не кубки и не место в турнирной таблице.

Афиша картины «Вратарь». Отмечено, что фильм – звуковой

Кроме того, были «спортивные драмы», этакие «очерки воспитания» по аналогии с жанром литературным, романным. Они делались на материале разных видов спорта, а сводились к одному: талантливый спортсмен, но индивидуалист, сбившийся с дороги, подводил команду, товарищи ему высказывали нелицеприятную правду в глаза, его отвергала любимая девушка – за грубость, заносчивость, он не верил (кто-то, по сюжету, уходил в загул, вёл «неспортивный» образ жизни, кто-то, опять же по сюжету, замыкался в себе, но не излишествовал), а потом талантливый спортсмен прозревал, возвращался, команда выигрывала решающий матч, а любимая девушка прощала грубияна, и поцелуй был во всю диафрагму. Не прозревшие и не раскаявшиеся были крыты позором. Чуть изменив афоризм, рождённый в муках Николаем Озеровым, можно констатировать: «Такой футбол (хоккей, мотокросс, баскетбол) нам не нужен!».

Наивно, а за искусственными схемами брезжила действительность. Были и проблемы с организацией тренировок, тренировочной базой, даже с системой игры – не зря баски, приезжавшие в СССР в 1937 году, выигрывали с таким результатом, а ведь советские футболисты были не хуже, вот только не знали, что имеется схема игры «дубль-вэ», чтобы познакомиться с ней, надо либо ездить заграницу, либо принимать у себя иностранные команды, или уж изучать специальную литературу и смотреть кинохронику (кинохроника, впрочем, помогала не слишком – фрагменты матча, попавшие в объектив, не могли продемонстрировать систему, для чего следовало видеть игру целиком). Были и проблемы с поведением на поле. Не зря появился официальный документ – «Постановление Всесоюзного комитета физкультуры», там это прочитывалось: «Футбол в нашей стране является одним из наиболее массовых видов спорта, любимым спортивным зрелищем. Это положение футбола, естественно, требует к нему особого внимания со стороны руководящих физкультурных органов. В организации футбола у нас имеется еще много отрицательных моментов, которые требуют решительного и немедленного изжития.

Фильм «Удар! Ещё удар!» тоже снят по сценарию Льва Кассиля

Перед футбольным движением на 1940 год стоят следующие основные задачи:

• подъем на должную высоту политико-воспитательной работы во всех футбольных коллективах с выделением для этой работы лучших активистов, комсомольцев и коммунистов из числа членов добровольного спортивного общества;

• введение в твердые учебные планы занятий команд комплекса ГТО – этой основы советской системы физической культуры – как базы для всестороннего физического совершенствования всего многотысячного актива игроков, подготовляя из них не только мастеров кожаного мяча, но и полноценных защитников нашей Родины;

• всемерный подъем технического роста наших игроков, создание боевого, насыщенного здоровым элементом спортивной борьбы стиля советских футболистов;

• выявление и освоение лучших методов физической и технической тренировки в футболе;

• создание кадров тренеров и судей, которые должны быть не только техническими руководителями, но и воспитателями всего многочисленного актива игроков и миллионов зрителей;

• изжитие недопустимых в советском спорте элементов грубости, неэтичного поведения на поле, что, к сожалению, еще приходится отмечать в нашей практике.

В свете этих задач Всесоюзным комитетом по делам физической культуры и спорта при СНК СССР спланирована вся работа ведущих футбольных коллективов и наиболее крупные спортивные мероприятия».

В картине «Третий тайм» соединены разные жанры – это и «спортивная драма», и «фильм о войне»

Постановление – постановлением, а жизнь, как водится, сама по себе. Главным и единственным тогда высококлассным стадионом в Москве был стадион «Динамо». Тут проводились соревнования, тут играли в футбол. Последний матч перед войной состоялся 19 июня 1941 года, московское «Динамо» принимало сталинградский «Трактор». А потом стало не до футбола, в тире готовили снайперов, на стадионе формировали Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД СССР. И только в июле 1944 года матчи возобновились – «Динамо» встречалось с «Торпедо». Вскоре прошли игры на Кубок СССР. А когда война кончилась, начался «футбольный бум», захвативший конец сороковых, пятидесятые, шестидесятые, даже семидесятые годы, когда «еще ходили на футбол всерьез, по-настоящему», по словам старого болельщика, отдавшего сердце команде ЦДКА (какое такое ЦДКА? где оно? – ничего не осталось).

Команда басков – первая команда высокого класса, приехавшая в СССР. О тех матчах рассказывали едва ли не легенды

И завершился этот «бум» не в последнюю очередь из-за того, что телевидение вошло в обиход, из волшебного чуда сделалось частью повседневности. Зачем стремиться на край Москвы (а район вокруг Петровского парка долго оставался дальним краем, возможно, и культурная память сыграла роль, ведь призыв: «Эй, ямщик, гони-ка к Яру!» означал – надо ехать в Петровский парк, там пели цыгане, впрочем, и ресторан был давным-давно закрыт, а цыгане всё пели и всё плясали в расположенном поблизости театре «Ромэн»)? Сел к телевизору, щёлкнул переключателем на передней панели, если телевизор КВН, или сбоку, если – «Рекорд» (у него имелось с правой стороны таинственное углубление, овальный «карман», куда были спрятаны переключатели, и где так долго приходилось блуждать пальцами, чтобы нащупать регулятор звука среди остальных), и смотри, не отрываясь, в «прямом эфире». И это новшество вскоре стало привычным, а ведь недавно тот, кто не попал, обстоятельствами затиснутый или чем иным, на стадион, мог увидеть матч лишь в отрывках, снятых кинохроникёрами, следовательно – увидеть как бы чужими глазами, и притом – наиболее зрелищные, выигрышные, да простится и это определение, весьма двусмысленное, краткие эпизоды.

Стадион «Динамо».

Даже человек, не попавший на матч, мог узнать, какой счёт: результат вывешивали на всеобщее обозрение. Сегодня играют команды «Динамо» и ЦДКА

Преобразования свершились в самом конце сороковых годов: «…с октября 1948 года Московский телецентр был остановлен на реконструкцию и переоборудование новой отечественной аппаратурой. Что это дало? Во-первых, улучшилось качество изображения. Вещание возобновилось в июне 1949 года с общесоюзным стандартом развертки 625 строк вместо прежних 420-ти, – вспоминает известный телеоператор. – Во-вторых, мы получили пять намного более совершенных камер, с высокочувствительными передающими трубками и специально разработанной оптикой. И в-третьих, у нас появилась передвижная телевизионная станция (ПТС).

Телевизор «Рекорд»

Появление ПТС означало открытие новой эпохи в телевизионном вещании. Мы смогли выйти за пределы студии. Родился принципиально новый жанр – телевизионный репортаж.

Я очень хорошо помню нашу первую внестудийную передачу – трансляцию футбольного матча со стадиона “Динамо” в 1949 году. Она произвела большое впечатление не только на телезрителей, но и на наших друзей кинохроникеров. Они тогда же сказали нам, что вот теперь мы действительно становимся для них серьезными конкурентами. До тех пор все спортивные соревнования снимали только они. По форме это были короткие сюжеты в киножурналах. Прямой телевизионный репортаж впервые позволил показать на экране матч целиком, во всех его нюансах и тонкостях».

Это важная перемена, ибо меняла принцип показа, затрагивая и принцип восприятия «картинки». Любой сюжет киножурнала обязательно начинался с титров заставки, которая представляла дальнейший зрительный ряд, и непременно сопровождался дикторским текстом. Голос был серьёзным, выдержанным, интонации − торжественно-нейтральные, если только это не политическая хроника о событиях в капиталистических странах, тогда голос звенел от гнева к власть имущим и теплился состраданием к угнетённым, но в меру, в пределах веской торжественности, слышалось в нём, что за диктором стоит огромная держава, и потому каждое сказанное им слово – много раз выверенное и веское. Голоса радиокомментаторов были иными, и звучали по-другому, спокойствия как не бывало: надежда, разочарование, отчаяние, призыв. Эти голоса были не просто узнаваемы, они были известны везде и всюду. Их знали даже те, кто футболом не интересовался. И знали фамилии радиокомментаторов. Самый-самый известный среди них – что там! – знаменитый, единственный в своём роде, Вадим Синявский. И это огромное искусство, требующее навыков, способностей, − рассказать о происходящем достаточно полно и точно, ведь картина на поле меняется с необычайной быстротой. И собственные чувства не должны мешать объективности рассказа, слушатели не крикнут: «Комментатора на мыло!», но презрение их таинственным образом проникнет сквозь репродуктор, заструившись по бесконечным проводам, доберётся до цели, и дрянной комментатор это ощутит всеми фибрами души (о них см. в главе «И после войны. Взгляд на мир от павильона “Пиво-воды”»).

Как много значит голос радиокомментатора, можно понять и по эпизодам из фильмов, не обязательно спортивных, – он звучит и в картине «Удар! Ещё удар!», и в картине «Еще раз про любовь»: герой и героиня назначают свидание у метро «Динамо», герой приходит, а на стадионе в этот момент начинается очередной матч. Голос комментатора рвётся из репродукторов на столбах, звенит в воздухе, разносится над стадионом, над павильонами станции метро, над Верхней и Нижней Масловками, надо всем Петровским парком, а если учитывать жгучий интерес к футболу в те годы, любовь к нему, граничащую со страстью, то и надо всей страной, потому что мужское население СССР от мала до велика приникло к радиоприёмникам, а особые счастливцы уселись перед телевизорами. Такого рода людское единение – явление особое, поскольку оно едино во времени, это не запись, не повтор, это происходит где-то, но сейчас, в данный момент, и эмоции кристально чисты, ведь между событием и реакцией на событие нет зазора. Тот, кто ведёт репортаж со стадиона, берёт на себя бремя – он оценивает случившееся или неслучившееся, то есть – упущенную возможность, он – это первая рефлексия, потому что находится в непосредственной близи от места действия, потому что видит и слышит больше, чем радиослушатель и телезритель, и он имеет возможность заявить о своём отношении во всеуслышание, чего лишён даже зритель, находящийся на трибуне стадиона: тот может сколько угодно выражать свои чувства, но будет ли расслышан в гвалте, гомоне, шуме трибун?

Константин Ваншенкин, старый болельщик и знаток футбола, заметил: «Радиокомментатор рассказывает нам о том, что он видит, стараясь охватить все или останавливаясь на подробностях, о которых он считает нужным поведать нам. Мы должны верить ему на слово, мы всецело в его власти. В телевидении, казалось бы, ему проще, но на деле гораздо сложней. Здесь мы имеем собственное мнение, мы видим сами, а иногда бываем наблюдательней, чем он. Хороший комментатор это понимает, плохой – нет».

Фильм «Ещё раз про любовь» сделан во многом по пьесе Э. Радзинского. Сценарий, конечно, отличается от первоисточника, но театральность осталась. Действие разыгрывается в отдельных уголках Москвы, словно в сценических выгородках, и несколько важных сцен происходят у метро «Динамо»

…Итак, судья Бидо, который, кстати, превосходно проводит сегодняшнюю встречу, просто превосходно, сделал внушение английскому игроку – и матч продолжается; – для середины шестидесятых годов, кроме прочего, это ещё означает, что встреча проходит на чужом поле, то есть иначе, кроме как по радио или по телевидению, о матче не узнать, не то что сейчас: покупай билет, ежели имеется возможность, и отправляйся смотреть «за бугор».

Бог ты мой, исчезло это понятие, бугры ли срыли, дефиниция ли устарела, нет его, и выражение позабылось. Забывалось оно постепенно, слово передавало свою оболочку другому понятию, загружалось новым смыслом. Позднее «бугром» назывался уже начальник малозначительного ранга, и потому слово звучало насмешливо, задирая, вроде бы «прыщ». Если помните, то у Василия Шукшина в сказке «До третьих петухов» герой интересуется у начальничьей секретарши, когда бугор будет в яме, подразумевая кабинет этого начальника и его самого. Прежде «бугор» значил иное. Думаю, имелись в виду некие зрительно-смысловые ориентиры, те дальние дали, в общем-то, недостижимые – сколько ни иди, сколько ни катись, сколько ни лети, не дойдёшь, не доедешь, не долетишь – откуда встаёт солнце: «из-за бугра», и куда садится: «за бугор», не восток, и не запад, а запредельность, какой и была заграница для обыкновенного советского человека, и не среднего, а выше среднего, и даже значительно выше. Это не фантазии, не домыслы, взять хотя бы стихи из школьной хрестоматии.

Пригорок Пушкино горбилАкуловой горою,а низ горы —деревней был,кривился крыш корою.А за деревнею —дыра,и в ту дыру, наверно,спускалось солнце каждый раз,медленно и верно.

Тот же маршрут, только изложенный стихами: из-за пригорка солнце встаёт, за пригорком садится. Такое вот фольклорное понимание недостижимого «там», не зря Остап Бендер повторял, что «заграница – это миф о загробной жизни». О ней мечтали только самоубийцы, кто захочет в здравом уме и твёрдой памяти отправляться на тот свет? Довольствовались чужими рассказами, обходились телерепортажем. Об этом тоже вспоминал Константин Ваншенкин: «Спортивные соревнования еще долго передавались лишь в прямой трансляции. Летом 1966 года проводился мировой футбольный чемпионат в Англии, и транслировалось большинство матчей – по два в вечер. Даже по европейскому времени они заканчивались поздно, а у нас – двухчасовая разница – глубокой ночью. Мы смотрели их за городом, и у меня, как бывает в таких случаях, сдал телевизор. Пустил сосед, инвалид войны Виктор Михайлович Никольский – замечательный человек. Сейчас его уже нет на свете. И деда нашего тоже нет. Он, как и Никольский, садился смотреть, но вскоре не выдерживал, начинал клевать носом. Однажды он поднял голову и произнес в задумчивости: “Станга!”.

Рядом со мной сидел мой приятель, конструктор вертолетов, живший в то лето по соседству. За стеною спала семья Никольских, было неловко, что мы мешаем, но нельзя же было отказаться от этого. В перерывах между таймами и матчами мы выходили в сад, закуривали. Высоко над нами мерцало небо, густо наполненное звездами, заслоняя чуть ли не половину его, черной стеной нависал над поселком лес. И во всех окнах, как пруды под луной, молочно отсвечивали телевизоры. Курящие тушили сигареты – пора! А там – перехватывал мячи белокурый красавец Бобби Мур, бил с разворота всеобщий любимец Бобби Чарльтон, потрясая кулаком, взвивался в воздух празднующий удачу Эйсебио, закрывая лицо руками, шел с поля плачущий Пеле. И все это было не вчера, не утром, не в записи, а сию минуту, сейчас».

Описываемый автором песни репортаж – репортаж из чужой страны, с чужого поля, соответственно распределяются и смысловые акценты: наши – молодцы, судья – уважаемый в профессиональном сообществе мастер, противники – достойные соперники. Тут лишнего не скажешь, иное дело – игра в родном отечестве, когда можно отвести душу, как оно у Высоцкого: “Комментатор из своей кабины кроет нас для красного словца…”».

Здесь тоже красное словцо, но другого рода: мастер кожаного мяча и любимец нашей сборной. Наверное, советская эпоха создала этих устойчивых формул больше, чем любая иная: черное золото (нефть), белое золото (хлопок), корабль пустыни (верблюд), люди в белых халатах (врачи и, добавим, больничный персонал – тогда медики по цвету халатов не различались, может, только служитель морга носил халат из чёрного или тёмно-синего сатина). А сколько отточенных формул дал кинематограф! «Им покоряется небо», «Три тополя на Плющихе» (в рассказе Александра Борщаговского, послужившем основой для сценария, была Шаболовка, но слово очень сомнительное, и заменили), «Взрослые дети». А были ещё реплики киноперсонажей, с интонацией, с мимикой, с известной всем смысловой орбитой: «МУР есть МУР», «Если я встану, то ты ляжешь», «Я не трус, но я боюсь», «Начальство надо знать в лицо!», «А где бабуля? Я за неё», «Надо, Федя, надо», «Восток – дело тонкое».

Но, кажется, советская массовая песня тут не имеет равных, какую пластинку ни поставь, какую волну ни слови. Из радиоприёмника на две программы, из радиоточки без программ вообще, из репродуктора, укреплённого на столбе в глуши какого-нибудь парка культуры и отдыха имени неизвестно кого, раздавались песни в концертах по заявкам, в концертах без заявок.

Звучали и песни о целине, где не сегодня-завтра взойдут невиданные хлеба:

Прощай, моя сторонка,Мой дом родной, прощай.С путевкой комсомолаЯ еду в дальний край.Где встретимся мы снова,Ещё не знаю сам,Пишите нам, подружки,По новым адресам!

И песни о тайге, где вот-вот поднимутся новые города, и стены домов раздвинут вековечные деревья:

Главное, ребята,сердцем не стареть.Песню, что придумали,до конца допеть.В дальний путь собрались мы,А в этот край таежныйТолько самолетомможно долететь.

И о юной смене, что явится на место отцов и дедов:

Орлята учатся летать,Им салютует шум прибоя,В глазах их – небо голубое…Ничем орлят не испугать, —Орлята учатся летать!..

Эти словесные формулы, словосочетания, определения входили в ежедневную речь, пропитывали её – готовыми формулами с готовым смыслом пользоваться сподручнее. Формулы эти использовали журналисты в заголовках статей, как использовали строчку из песни АГ «Спрашивайте, мальчики!», когда автор уже был в эмиграции, использовали теле– и радиокомментаторы, заодно добавляя и собственные, рождённые в озарении чувств. Тот же Николай Озеров, сочинивший, как считается, выражение (и оно стоит на словесной формуле): «Большой мастер кожаного мяча», хотя обходился чаще всего готовыми формулировками, которые аккуратно записывал в рабочие блокноты.

Мгновенная импровизация, случалось, абсурдная, также имелась в арсенале спортивного комментатора. Можно вспомнить, например, фразу Котэ Махарадзе: «Пока мяч в воздухе, коротко о составах играющих команд». Порою импровизация была неожиданной – искусство требует жертв и жертв – для самого комментатора: «Удар, гол! Х..! Штанга!». И эту словесную конструкцию настоятельно приписывают Николаю Озерову.

Язык спортсменов, вернее, и не язык, а речь, следовали общим законам: ты ударишь – я, …, выживу, я ударю – ты, …, выживи!

Тут уж ничего не попишешь. И в труде, и в спорте, и в быту, который является продолжением труда и спорта, без экспрессивных выражений и слов, являющихся крепкой связкой, даже стяжкой, в речи, никаким смыслом не наполненных, но обязательных, непременных, обойтись нельзя. Это ж как в присказке-присловье: «Мать, мать, это, мля, мать, ты, мля, не думай, мы на ём, мать, не ругаемся, мы на ём разговариваем». Ведь разве кто удивится, что заика вставляет то и дело какое-нибудь нелепое словцо: он делает так, чтобы преодолеть запинку, добавить речи инерции, плавности, поддержать удобный ритм. Это тяга к благообразию, аккуратной размеренности, что лежит в основе культуры, и чем выше область культуры, чем традиция значительней, тем более концентрирована размеренность, она становится метром, оживляется ритмом, созвучием, переходящим в рифмовку. И рождается стих. Так и в восточной поэзии редиф, слово или словосочетание, которые повторяются после рифмы, на слух европейца и простоват (за рифмой-то), и от повторения будто и сам рифмуется:

«Кипарис мой! – ты сказала, – жди меня!» – и не пришла.Я не спал всю ночь, дождался света дня – ты не пришла.Поминутно выходил я на дорогу ждать тебя,Поминутно умирал я, жизнь кляня, – ты не пришла.

Так и в песне бессмысленные и малопристойные даже вкрапления удерживают размер, подсобляют ритмической структуре, без них строки ввергнутся в хаос, утратив симметричность, стихи-то, ведь, по натуре своей – кристаллическая масса:

Когда-то, помню, в старину,Торговый город на Дону,Базары, …, базары, …, базары.И там в Ростове-на-ДонуЯ в первый раз попал в тюрьму,На нары, …, на нары, …, на нары.

Хуже ли эта связка-вводное какого-нибудь «оц-тоц-первертоц»? Лучше ли? Ни там, ни сям ни грана смысла, каковой зависит от контекста, аудитории. Можно вспомнить эпизод, помянутый Гиляровским в книге «Мои скитания»: бурлацкая артель, с которой он шёл, пела споспешествующую песню, чтобы согласнее тянуть бечеву против встречного течения: «Белый пудель шаговит, шаговит, чёрный пудель шаговит, шаговит». И на вопрос, а при чём собачья порода, ответа не нашлось. Вспоминается, кроме того, и старый анекдот о русских – советских, разумеется, – солдатах, что могут починить любой механизм в полевых условиях с помощью лома и чьей-то матери-героини.

Пространное отступление это посвящено не восславлению ненормативов, оно утверждает простую вещь: в смещённых системах координат, а смещалась такая система за безчетвертивековой век СССР раз за разом (революция, война, разруха, война, разруха), ненормативы приходились нормой. И многие исторические эпизоды с точными подробностями описать можно, только используя эту составляющую речи.

Мы летим на бреющем полёте,Видим – фриц купается в болотеИ зовёт свою ораву,Чтобы строить переправу.Тут нас и подбили невзначай.К сволочам-фашистам в плен попался,Старый фриц недолго разбирался.Сунули меня в сарай,Били-били, колотили,Морду в жопу превратили,Вот теперь лежи и не скучай.

А персонаж и не намеревался скучать, устроил побег из фашистских застенков и совершил полдесятка геройских поступков, каждый на орден Красной Звезды, если не Красного полумесяца.

Так бежал из вражеского плена.Семь полков убил одним поленом,Сорок танков искалечил,Двадцать пушек изувечилИ за это орден получил!

Песенку эту на мотив «Гопа со смыком», и немалым, пели в любой подворотне, опершись плечом или спиной о стену с облупленной штукатуркой, под гитару, надвинув кепарики-восьмиклинки, длинно сплёвывая сквозь зубы, с тлеющим «бычком» на губе, только изредка посверкивала фикса на одном из передних зубов – мода прихотлива. Ребята, что, при случае, могли снести с верёвки чужое бельё, чтобы загнать ни за грош, и ножиком махнуть, не поголовно все отправились топтать зону (и таких хватало), а кто поехал поднимать целину – пишите по новым адресам, кто возводить города в тайге – только самолётом можно долететь. Они и строили коммунистическое будущее, которое не состоялось, но в том не их вина.

Намеревался ли автор сценария Э. Севела написать вариацию дворовой песни или это получилось само собой, но даже начало фильма «Крепкий орешек» выглядит цитатой: «Мы летим на бреющем полёте…». А дальше и про полено, и про семь полков, и про танки

«Я думаю, – делился самыми заветными мыслями писатель Федор Гладков, – что борьба со сквернословием, как позорным навыком, унижающим человеческое достоинство, не может быть успешной до тех пор, пока не будет создано общественное мнение, пока с этим злом не будет более энергично бороться комсомол. Надо добиться того, чтобы каждый молодой человек осмыслил самое для него дорогое – гордость за свое достоинство, за честь носить имя советского гражданина, творца нового мира, гордость за счастье жить и работать в нашу великую эпоху. Пусть каждый молодой человек осознает, что на него смотрит трудовой народ всего света, как на деятеля высшей культуры, у которого только и можно учиться, как надо бороться за свои совершенные формы жизни, за воспитание нового человека – благородного, просвещенного гражданина социалистического общества».

Заблуждение известного писателя горьковской школы очевидно, он ставит знак равенства между словесностью и мышлением и не учитывает внесловесные элементы либо языковые конструкты без нарочитой смысловой нагрузки, эти «мля», «ёхана», «ебипетская сила», то являющиеся вводными, то индикаторами экспрессии, но отнюдь не мысли как таковой: «Надо помнить, что язык – это воплощение мысли в слове. Нет слова без мысли. А мысли наших людей, строителей коммунизма, чисты, глубоки, прекрасны.

На советской земле не должно быть недобрых дел и грязных мыслей. Каждое слово наших людей должно быть знаком самоуважения и уважения к соратникам. Оно должно быть правдиво, честно, благородно!».

Сразу приходит на память анекдот опять-таки времён СССР, года семьдесят пятого или семьдесят шестого, ежели быть точным. Дети дошкольного возраста стали чудовищно материться, и родители решили узнать, откуда они набрались таких жутких слов. Начали расспрашивать детсадовских воспитательниц, те ни в какую, отказываются, говорят: «Да что вы!.. Пойдите спросите рабочих, которые у нас ремонт делают, может они чего не поделили, вот и ругались?». Спрашивают рабочих: «Не было у вас ссор, конфликтов?» «Нет, – отвечают. – Раз только вот напарник стоял на стремянке, проводку налаживал, а я стремянку держал. И он горячий паяльник мне за шиворот уронил. Я ему говорю: “Ты не прав, Иван”. А он мне отвечает: “Извини, Пётр”. Больше никаких конфликтов не было». Эдакая сыгранность, схема «дубль-вэ».

Футбол – игра жёсткая, и грубостей в ней предостаточно. Ан отметили знатоки, чем выше класс команды, тем игрок в ней уязвимей, потому что ставка на силу тут не пройдёт, ставка только на мастерство, умение. И зависит почти всё от тренера, от командного духа и от самого игрока. Играли же до войны ещё, когда спортивное начальство сочиняло цитированное выше постановление, братья Старостины. У Андрея Старостина, человека очень умного, образованного, знатока литературы, говорившего на разных языках, собеседника Дмитрия Мирского, Юрия Олеши, Николая Эрдмана, было прозвище «Лорд» − нужны ли комментарии. На поле он вёл себя предельно корректно, а в жизни – в жизни любил говаривать: «Всё погибло, кроме чести». Это не присказка, это жизненное кредо. Так он жил, так играл, так играла команда, когда он был начальником сборной СССР по футболу.

Ты, …, думаешь, напал на дикаря?! – рассуждает аспирант Московского педагогического института, капитан сборной команды Владимир Лямин. – А я сделаю культурно, втихаря…

Драться наши, конечно, умели, но профессиональных ухищрений тогда не знали. По крайней мере это касается хоккеистов: впервые с подобными вещами они столкнулись, когда играли первую серию матчей с канадскими профессионалами. Знания были усвоены, адаптированы к собственному опыту: как в парадном кирпичом – местный стиль, некоторые граждане носили на самом дне портфеля, атрибута человека интеллигентного, вроде очков и шляпы (см. о шляпе и очках в главе «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём», в первой части), кирпич, а уж как можно врезать по голове портфелем, не с кирпичом, так с книгами, но в парадном, неожиданно и резко, показано в фильме Юрия Егорова «Не самый удачный день». И это рядовой гражданин, заглянувший в молодёжное кафе и что-то не поделивший с другим посетителем. А профессиональному спортсмену и портфель излишен, со всем правом можно было утверждать, этот, с дудкой, не заметит нипочём.

И если уж говорить о судье, да и о комментаторе, то выдумка мало отличается от действительности: «…судья Бидо принимает обыкновенный силовой приём за нарушение правил и назначает одиннадцатиметровый удар в наши ворота. Это неприятно, это неприятно, несправедливо и… А-а… вот здесь мне подсказывают! Оказывается, этот судья Бидо просто прекрасно известен нашим журналистам, как один из самых продажных политиканов от спорта…».

Афиша картины «Ни слова о футболе»

Впрочем, пусть читатели сами решают, где выдумка, а где её нет. Как говорил Котэ Махарадзе? «И вот с мячом Олег Блохин – удар – Г-О-О-О-Л!!! Но, к сожалению, мяч попал в штангу, было вне игры, да и вообще мне помощники подсказывают, что это был не Блохин».

А политика… Ни слова о политике. А футбол… Довольно, ни слова о футболе.

Прикрывши дверь, сижу в ночиС одной мольбой неистовой:Поговори, поклевещи,Родной ты мой транзисторный!Я, как на карте школьник,Ищу в эфире путь:Товарищ-мистер Гольдберг,Скажи хоть что-нибудь!..Скажи, блям-блям, скажи, блям-блям,Скажи хоть что-нибудь!Поклевещи, поговори!Молю – аж пальцы потные.Но от зари и до зариОдни глушилки подлые!Молчит товарищ Гольдберг,Не слышно «Би-би-си»,И только песня СольвейгГремит по всей Руси!Гремит, блям-блям, гремит, блям-блям,Гремит по всей Руси.Пам-пам, па-ра-пам, пам-па-рам, пам-пам-пам-пам…А мне б надоть – трам-там-там, там-там!Я раз пятьсот сказал: «Говно!»,Я проклял небо с сушеюИ до рассвета, всё равноСижу – глушилки слу-у-у-у-у-у-у-у —ша-а-а-а —ю-у-у-у-у!

<1970>

То, что сейчас будет сказано, может показаться смешным или несуразным, однако это не весело, а печально. Так жили тысячи, миллионы, так многие жили всю свою жизнь, и умирали, так и не узнав: ведь имеется на свете особое приспособление, чтобы хранить продукты, − холодильник. И в специальном пособии, где описывалась разная бытовая техника, среди прочего, из разряда той, какую народ и в глаза не видел, имелся целый раздел, посвящённый холодильному агрегату. Объяснять «что» и «зачем» приходилось с самых азов: «Домашние холодильники предназначены для охлаждения и сохранения в бытовых условиях скоропортящихся пищевых продуктов, а также изготовления пищевого льда.

Домашние холодильники внешне красиво оформлены. Это небольшие цельнометаллические шкафы, покрытые белой эмалью. Спереди шкаф плотно, при помощи затвора, закрывается дверью».

А как там за дверью? – детски наивный вопрос, наподобие тех, что заставляют развинчивать будильник, разбирать механическую игрушку, лезть в нутро музыкальной шкатулки, после чего музыка замолкает, главная пружина громогласно лопается, колокольчики перестают звенеть. Но тут вопрос «а как там?» остаётся чисто риторическим, холодильников ещё совсем мало – и непривычны, и дороги, и трудно достать. Вот и приходится объяснять вещи, кажется, самые очевидные: «Для более удобного размещения некоторых видов продуктов – мяса, фруктов, масла – холодильники укомплектованы эмалированными или пластмассовыми сосудами с крышками. В холодильнике “Дон” имеется специальное отделение, закрываемое дверцей, где можно хранить продукты, не требующие низких температур (крупу, мясо, бобовые).

Один из советских холодильников, честный и верный служака

В холодильниках последних моделей “ЗИЛ Москва”, “Саратов”, “Ока” на дверцах шкафа со стороны холодильной камеры устроены полочки для хранения бутылок с напитками, молока в бутылках, яиц.

В холодильниках большой емкости холодильные камеры оборудованы электрической лампочкой, которая автоматически включается, при открывании дверцы, и отключается, при закрывании».

Холодильники станут непременной частью домашней обстановки в конце шестидесятых годов, а за ними и стиральные машины, электрические кофеварки, а потом и кофемолки, и сифоны для приготовления газированной воды (пугали, дескать, они взрываются от излишка углекислого газа, но, как правило, был недобор: резиновая прокладка газового клапана от нажима литого баллончика сминалась, газ улетучивался, едва запечатанное свинцом горлышко протыкал скошенный, полый внутри шип газоприёмника, и вода в сифоне так и оставалась обычной водой из-под обычного крана). Сифоны не прижились, а телевизоры войдут в повседневный обиход чуть раньше холодильников и стиральных машин, радиоприёмники прежде телевизоров. И это странно, поскольку, стало быть, нужда в предметах, связанных с областью культуры, вроде и необязательных, оказывается сильнее нужды в предметах, удовлетворяющих материальные потребности.

Хотя и тут можно предложить особую градацию. Радиоприёмник представляется вещью более необходимой, даже насущной, чем радиола, эдакий предмет роскоши, с её отделкой деревом, блестящей полировкой, сдержанной респектабельностью (см. часть вторую главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»). Возможно, это потому, что прослушивание радиолы – занятие, что ли, более официальное, торжественное. Для радиолы надобно свободное пространство, она вписывается не в любую обстановку. Радиоприёмник проще, а приёмник транзисторный такая штука, с которой особо не чинятся. Ставь куда хочешь, хоть на стол, хоть на самую верхнюю полку, или – бери с собой, чтобы слушать на ходу, в электричке, за городом.

Недаром так увлекательно сказано во вступлении к брошюре о транзисторных приёмниках, которые можно сделать собственными руками: «Поворот ручки – и комнату наполняет приятная мелодия. Хорошо, не правда ли? Продолжаем крутить ручку настройки приемника, музыка сменяется незнакомой иностранной речью. Не нужно много времени, чтобы убедиться в чудодейственной силе этой маленькой коробочки. И как бы ни были удивительны ее свойства, ни один школьник не вспомнит о волшебниках и джиннах. Раскрыть секрет этой коробочки он попытается, сняв крышку приемника».

Автор пособия, сознавая то или нет, отметил главное, для чего служит такой приёмник: слушать музыку, ловить иностранные радиостанции. И если немалая часть аудитории музыкальными программами на английском языке и удовольствовалась (см., опять-таки, главу «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»), то не меньшее количество слушателей в СССР крутили ручки настройки, чтобы отыскать иностранные радиостанции, вещающие на родном – нашем – языке, русском, украинском, казахском, эстонском, армянском. Вот что означает эта тирада-мольба-заклинание поговори, поклевещи, родной ты мой транзисторный!

И если по советскому радио и на советском же телевидении дикторы и дикторши сообщали новости про успехи в космической области, а заодно и во всех остальных областях вместе взятых, то «Голос Америки», «Би-би-си» и другие радиостанции, вещавшие на Советский Союз, рассказывали о тех событиях, о которых здесь в официальных источниках не упоминались. И не обязательно это было какое-то разоблачение, дезавуирование режима. Упоминать о том, о чём отмалчиваются, − и того доставало. О, эти «голоса» из-за «бугра»! что ни слово – дополнительный смысл, кавычки на кавычках и кавычками поторапливают. Итак, кавычки: «Двадцать четыре года и восемь с половиной месяцев я проработал на самой что ни на есть антисоветской, покровительствуемой ЦРУ (Центральным разведывательным управлением) и финансируемой Конгрессом США радиостанции.

“Вражеский голос” – так называли ее. Да, мы были врагами советской власти, но и сама советская власть так “подставлялась”, что не критиковать ее мог только ленивый.

Дикторская и режиссерская работа на “Свободе” – без преувеличения! – оказалась для меня университетом, я читал в эфир массу эмигрантской, запрещенной в СССР литературы, я соприкоснулся в передачах с историей и теологией, а современная политическая информация буквально переполняла меня… – вспоминал Юлиан Панич, замечательный актёр, вдруг бросивший ремесло и отправившийся восвояси, а жаль. – Я читал документы самиздата и работы политических публицистов, а еще попадавшие к нам письма-вопли людей из-за “железного занавеса”. Я был уверен, что мое чтение помогало им! Я искренне сочувствовал гонимым в СССР и презирал их гонителей, и тут я был в ладу с самим собой».

Советские лекторы и пропагандисты называли эти передачи не иначе как клеветой, значительное множество граждан СССР относилось к этим передачам добродушно и отчасти снисходительно, что зафиксировано в анекдоте. На совещании в обкоме партии ответственный чин докладывает: «В прошлом году весь урожай кукурузы погиб, о чём трепались даже по ихнему “Голосу Америки”. В этом году мы посеяли кукурузы ещё больше. Пущай клевещут». Вообще анекдоты о сельском хозяйстве были, в общем и основном, макабрические. «Саранча поела все посадки на площади 400 гектаров. Мы засадили новых 500 гектаров. Нехай подавится, тварь».

Счастье, что в СССР не читали Библию, иначе назвали бы это казнью египетской. А так – саранча и саранча, а казнь египетская – планы, спущенные в колхоз из района

Глагол «клеветать» в шестидесятые и семидесятые годы, представляется, имел одно-единственное значение, недаром Василий Аксёнов сборник, где объединил свои выступления на радиостанциях «Голос Америки» и «Свобода», назвал «Десятилетие клеветы». И подсчитывал: «В эмиграции я как бы оторвался от почвы, частично переселился в волны эфира… Каждую неделю надо было выдать десять страниц текста и зачитать с “выражением” перед микрофоном. В месяц, стало быть, получалось сорок, в год четыреста восемьдесят – размер солидного романа. За прошедшее десятилетие десять романешти развеяны эфиром».

Таким образом, западные радиостанции вещали, советские граждане, буде на то желание, слушали. Проблема заключалась в том, что вещание шло на коротких волнах, но эти передачи старательно глушили при помощи специальных генераторов помех. Кто слышал хоть раз их завывания, не забудет характерного ритма. И если уж говорить о «шуме времени» в мандельштамовском значении и времени, и шума, то для шестидесятых и семидесятых годов – это звуки «глушилок». Передачи, которые шли на волнах короче 25 метров, были от помех, создаваемых «глушилками», почти свободны, однако радиоприёмники, имевшие диапазон волн 19, 16, 13 и 11 метров, в продаже появлялись очень редко, поскольку шли на экспорт. Радиолы и радиоприёмники западного производства были дороги. Вот и сиди, верти ручку настройки, пытаясь отыскать в потрескиваниях и вое свободное «окно».

Парадокс: как раз в то время по линии ДОСААФ начали поддерживать радиолюбителей, печатали для них многочисленные пособия и брошюры – современная армия нуждалась в технически грамотных, владеющих специальными знаниями и навыками бойцах, кроме того, думаю, так отчасти удовлетворялся дефицит бытовой техники, по крайней мере, заинтересованные граждане, а это, как правило, молодежь, вместо того, чтобы рыскать по магазинам в поисках радиоприёмника с диапазоном коротких волн, могли собрать его сами. Тот, кто смотрел популярную некогда комедию «Ключи от неба», видел, что могли сотворить местные умельцы, и каких профессиональных высот они достигали на военной службе: герой фильма, недисциплинированный допризывник-радиолюбитель, соорудивший отличный приёмник в корпусе из обыкновенной пластмассовой дорожной мыльницы, становился классным специалистом-ракетчиком. Умелых ребят было много, и при наличии радиодеталей они могли сделать радиоприёмник не хуже заводского.

Но ни слова пока не сказано о названии этих самых аппаратов. Ламповые радиоприёмники постепенно вытеснялись принципиально иными конструкциями, их место занимали приёмники транзисторные. Причём долгое время такого названия – транзистор – применительно к радиоприёмнику не существовало. Транзистором исключительно и только называлась особая радиодеталь. Вот как описывается она в пособии для начинающих: «…это маленький усилительный прибор величиной немного более горошины с тремя гибкими выводами. Конечно, сразу хочется узнать, как он устроен и почему он может усиливать электрические сигналы. Но не пытайтесь познать это путем распиливания его металлического корпуса напильником или лобзиком. После такой операции транзистор будет испорчен.

Принцип действия транзистора основан на взаимодействии между собой электронно-дырочных переходов (p-n), образованных в одной кристаллической структуре и расположенных на весьма близком расстоянии друг от друга.

В зависимости от собственных размеров переходы могут быть точечными либо плоскостными, а поэтому одни полупроводниковые приборы называются точечными, другие – плоскостными».

Пассаж может показаться странным, если не учитывать, что книга издана в 1972 году, когда транзисторы для радиосхем были если и не в новинку, то и не всем знакомы. При желании и в этой мелкой исторической подробности разглядишь, чем современный человек отличается от человека семидесятых годов прошлого века. Для современного человека слово «транзистор» совсем не в новь, оно и не на слуху, но с ним давно свыклись, и слово проходит вдоль сознания, его не задевая. Хотя, уверен, обычный человек, живущий сейчас, знает об устройстве транзистора и принципе его действия столько же, сколько обычный человек, живший в семидесятых годах прошлого века – ровным счётом ничего.

Итак, под словом «транзистор» понималась не иначе, как радиодеталь. Это видно из заглавий книг и брошюр пятидесятых-семидесятых годов: «Миниатюрные громкоговорители для приемников на транзисторах», «Простейшие конструкции на транзисторах», «Экономичный приемник на транзисторах», «Простые приемники прямого усиления на транзисторах», «Транзисторные приемники».

Брошюра, адресованная радиолюбителям, которые хотят собрать радиоприёмник самостоятельно

Слово «транзистор» со значением «радиоприёмник» пришло, как немало иных, из Одессы, а родилось на барахолке, которой завидовал если не весь СССР, то подавляющее большинство союзных республик, разве кроме прибалтийских (им барахолка не требовалась, хватало и магазинов) и среднеазиатских (восточный базар устроен совсем по-другому). И поскольку уж пошло слово за слово, замечу, что местное название барахолки – толчок – скорее, подразумевает (семантика «одесского языка» отлична от всякой любой) не многолюдное столпотворение, не массивную толщу, всё само собой, но преимущественный диалог, философскую беседу покупателя и продавца, в общем, нечто, близкое понятию «толковище», которое тоже есть и обмен мнениями, и отстаивание собственной точки зрения с увесистым аргументом в руках. Одесская барахолка − явление феноменальное. Оттуда по стране расходились не только слова, но и вещи. Или, если точнее, со Староконки (для неофитов – Староконный базар) шли вещи, снабжённые, кроме фирменных этикеток, лейблов («бери все, я тебе ещё нарисую» фраза оттуда же), и прозваниями. Слова были порой неведомыми, но постепенно вторгались в обиход, становились привычными, иногда – единственными. О том, кто и где отоваривался и что приобретал, можно судить опять-таки по названиям – вещей, книг и брошюр. Например, журналист-международник Владимир Орёл написал книгу о своём путешествии по африканским странам – Гвинея, Гана, Берег Слоновой Кости, Конго, Ангола – и назвал её «Тамтам и транзистор». И это в 1965 году. Нет озаглавить просто и доходчиво: «Издалека долго течёт река Конго».

Рекламная книжка-фантазия на английском языке. Тамошнему населению тоже приходилось наглядно объяснять – что такое транзисторный приёмник, и для чего он нужен

Выходит, что журналисту слово «транзистор» в значении не «деталь», но «приёмник», известно, а АГ, умело выхватывавшему слова и обороты из окружающей речи, слово это на тот момент неведомо, отсюда в песне транзисторный. Зато отлично известен товарищ-мистер Гольдберг. Впрочем, проработавший на «Би-би-си» сорок лет, он был знаком нескольким поколениям советских радиослушателей, его аналитические обзоры отличались взвешенностью и желанием разобраться в наличных фактах.

Но услышать что-либо сквозь завывание «глушилок» было весьма проблематично, требовались сосредоточенные усилия, настойчивость и терпение, вот что значит я, как на карте школьник, ищу в эфире путь, чтобы отыскать волну, на которой либо совсем не было помех, либо они были не такими сильными. В специальной литературе этот процесс толковался следующим образом (речь не о транзисторе, а о стационарном радиоприёмнике): «На коротких волнах работает очень много радиостанций. Настройка на этом диапазоне более “острая”, чем на других волнах, и поэтому можно легко “проскочить” мимо желаемой радиостанции, не заметив изменения темного сектора оптического индикатора. Поэтому настройку радиоприемника на коротких волнах рекомендуется производить только при небольшой громкости».

Работа, можно сказать, ручная, крутить колёсико настройки следует осторожно, с особой чуткостью, что похоже на перебор гитарных струн. Отсюда и музыкальный строй песни, заимствованный из «Цыганской венгерки» Аполлона Григорьева, поклевещи, поговори, молю – аж пальцы потные.

Это происходит ночью, когда приём на коротких волнах ухудшается технически, но при этом в полночной тишине значительнее риск, что соседи услышат через стену (штукатурка ли, кирпич ли, дерево ли) или сквозь кухонную отдушину – чьё радио слушают по соседству, наушников для радиоприёмников и телевизоров в повседневном обиходе не имелось. Наушники будто бы канули в Лету вместе с детекторными приёмниками. Ан нет: о детекторных приёмниках забыли навечно, а наушники опять появились, без них теперь никуда.

Чтобы иметь некоторое представление о советской промышленности, следует перечислить марки транзисторных приёмников, которые выпускались в период с 1960 по 1971 год (выпускать их начали раньше и продолжали делать вплоть до истребления СССР, но тогда бы список этот разросся втрое, а он и так не короток):

1960 – «Атмосфера», «Атмосфера-2», «Ленинград»;

1961 – «Нева», «Спидола»;

1962 – «Чайка», «Гауя», «Ленинград», «Атмосфера-2м», «ВЭФ-Спидола», «ВЭФ-Спидола-10», «ВЭФ-Транзистор», «Ласточка»;

1963 – «Ласточка-2», «Мир», «Сатурн», «Киев-7», «Космос», «Ласточка-2М», «Нева-2», «Селга»;

1964 – «Сокол», «Старт-2», «Топаз-2», «Алмаз», «Альпинист», «Альпинист-2», «Альпинист-3», «Космонавт», «Нейва»;

1965 – «Планета», «Сигнал», «Юпитер», «Алмаз Т-7», «Банга», «ВЭФ-Транзистор-10», «Космос», «Маяк-1», «Микро», «Орбита», «Соната», «Сокол-2»;

1966 – «Спорт», «Сувенир», «Электрон», «Эра-2М»;

1967 – «Рига-301А», «Рига-301-Б», «Рубин Т-7», «Спорт-2», «Банга-2», «ВЭФ-12», «ВЭФ-Транзистор-17», «Меридиан», «Нейва-М», «Орлёнок»;

1968 – «Рубин-2», «Сокол-3», «Сокол-4», «Этюд», «Юпитер-М»;

1969 – «Вега», «Гиала», «Орлёнок-М», «Рига-103», «Сигнал», «ВЭФ-201», «Микрон», «Океан»;

1970 – «Океан-201», «Рига-302», «Рига-302А», «Урал-Авто», «Этюд-2», «ВЭФ-204», «Кварц-401», «Космос-602», «Луч», «Novel-2», «Орбита-2»;

1971 – «Россия-301», «Селга-2», «Селга-402», «Сокол-6», «Спорт-3», «Алмаз-401», «ВЭФ-202», «Геолог», «Гиала-402», «Lider-605», «Меридиан-201», «Орлёнок-605», «Рига-103-1», «Селга-403», «Сигнал-601».

Самыми известными, не устрашусь этого слова, легендарными транзисторными радиоприёмниками были «ВЭФ» и «Спидола», которые выпускал Рижский электротехнический завод. Это были приёмники 3 класса (позднее стали производить приёмники «ВЭФ» 2 класса). «Спидола» появилась в 1960 году, «ВЭФ-Спидола» – в 1962, «ВЭФ-Спидола-10» − в 1963, «ВЭФ-Транзистор-10» – в 1965. Предвосхищая недоумённые вопросы, надо сказать, что слово «транзистор» в названии приёмника − это спецификация, указание, что при конструировании использованы транзисторы (название «транзистор» пока не прижилось). Все четыре приёмника отличались друг от друга корпусом, шкалой настройки и ручкой для переноса, электрическая схема была одинаковая. «ВЭФ-Спидола» весил 2,3 кг при параметрах 275х200х92 мм. Стоил приёмник 75 руб. 82 коп., что недёшево, если учитывать среднюю зарплату по стране в 100 руб. Но он того стоил.

Главное оружие западных спецслужб. Сколько советских граждан было с его помощью ранено и контужено навсегда!

Имея его, возможно было слушать не только песню Сольвейг из музыкальных иллюстраций к пьесе «Пер Гюнт». Насколько это важно, можно судить по анекдоту о разнообразии и выборе, предоставляемом в СССР средствами массовой информации, которые ещё так не назывались, именуясь по отдельности – периодическая печать, радио, телевидение. Мужик щёлкает переключателем каналов телевизора. Первый канал: выступает Леонид Ильич Брежнев, второй канал: выступает Леонид Ильич Брежнев, третий канал: выступает Леонид Ильич Брежнев, пятый канал: выступает Леонид Ильич Брежнев. Ещё раз щёлкает, на экране хмырь при форме грозит: «Я вот тебе попереключаю». Для тех, кто позабыл или не застал этого блаженного времени, замечу – пятый канал показывал учебные передачи, тогда как остальные считались информационными. Впрочем, и без телевизора жить было интересно, а глядя в исторической перспективе и ретроспективе – даже интереснее.

Отчего? Да потому, что слово «телевизор» близко слову «телеология», ясно слышится и там, и там чёткое «цель». А наша цель, как заверяли растяжки на глухих стенах в промзонах и плакаты на фасадах жилых домов, − коммунизм. Но ведь в мире вокруг столько вещей и слов, что, право, не хочется себя ограничивать, быть сосредоточенным на чём-то одном.

«Белое солнце пустыни» (1969).

Авторы сценария В. Ежов, Р. Ибрагимбеков, режиссёр В. Мотыль, композитор И. Шварц. В ролях А. Кузнецов, С. Мишулин, П. Луспекаев, К. Кавсадзе, Н. Годовиков.

Демобилизованный солдат никак не может добраться до дома, мешают различные обстоятельства – в данном случае ему надо защитить бывших жён главаря басмачей, потому что тот собирается их убить.