Страдания

неразлучны с любовью,

бесчисленны,

как раковины на морском берегу.

Париж, лето 1833 года

Если графиня де Монтрей собирала гостей по четвергам, то в одном из домов на улице Риволи приемы бывали почти каждый день. Два первых этажа и сад за домом принадлежали Гортензии Эрио, которую так же называли графиней д’Эрио - одни с улыбкой, другие серьезно.

Квартиру эту вместе с обстановкой она снимала уже пятый год. На первом этаже были столовая, зимний сад и зал для гостей, на втором жила сама хозяйка с дочерью. Это было уютное, изящно обставленное жилище. Мебель была не слишком роскошная, но старинная и со вкусом подобранная - вся в стиле рококо и вся работы Буля, стены - затянуты ситцевыми и перкалевыми миньонеттами, лишь в гостиной их сменяли узорные гро-де-туры. У входа приезжающих встречал швейцар, в конце лестницы об их прибытии докладывал лакей, причем оба были в золотистых ливреях, по цвету которых трудно было определить, к какому же все-таки знатному роду принадлежит графиня д’Эрио. Но к ней ездили так же охотно, как к графине де Монтрей, только публика здесь была несколько иная: авантюристы всех мастей, игроки, шулеры, а также благодушные буржуа, изредка - аристократы, и почти всегда - представители не слишком преуспевающей богемы.

Сама госпожа Эрио летом 1833 года была обеспокоена важной проблемой, а именно: как достать деньги. Этот вопрос возникал в ее жизни далеко не впервые. Раньше, лет десять назад, она полностью зависела от своих покровителей: они нанимали ей дом, оплачивали счета. И, кроме того, менялись с быстротой картинок в калейдоскопе. Самым щедрым из такого рода любовников был старый русский князь Николя Демидов. С ним она долго жила во Флоренции. Однако пять лет назад она рассталась с блистательным русским вельможей, поднакопив денег и возвратившись вместе с дочерью во Францию.

Иными словами, пока Гортензия была достаточно молода, ее устраивало это зависимое положение, но с возрастом легкомыслие рассеялось, и она стала чувствовать тревогу за зыбкость собственного благополучия. Она решила взять жизнь в свои руки. В Париже у нее были кое-какие связи, здесь жили и бывшие ее любовники, поэтому ее появление сразу вызвало интерес. Она наняла дом, попыталась устроить в нем что-то вроде салона, и ей это удалось. За дом она платила сама, за воспитание своей дочери в пансионе - тоже.

Но платья и драгоценности значительно превышали ту скромную сумму, которую она получала со своего капитала. Женщина красивая, обаятельная, с юности привыкшая к определенному образу жизни и отнюдь не желавшая становиться скромной буржуазной, Гортензия была вынуждена время от времени находить себе более-менее постоянных любовников, которые безвозмездно ссужали ее деньгами, дарили дорогие вещи, приводили новых мужчин в дом. С последним таким любовником, итальянским графом, она рассталась три месяца назад - он уехал на родину. С тех пор появились долги. Гортензия жила, в сущности, на небольшую ренту плюс ничтожные доходы, которые приносила ей карточная игра и то, что в карты играли в ее салоне. Однако развитие этого дела сулило неприятности с полицией и, кроме того, само по себе было слишком рискованным. Таким образом, госпожа Эрио ломала голову, как вновь обрести более-менее твердую почву под ногами.

Ее жизнь, помимо всего прочего, сильно усложнилась, когда полгода назад из пансиона вышла ее дочь.

Так было вовсе не потому, что Гортензия не любила Адель или завидовала ее молодости. Нет, Гортензия была очень привязана к дочери; правда, несколько эгоистично: она гордилась ею, ее манерами, фигурой, внешностью, ибо все это имело отношение к ней самой, было ее самым совершенным творением. Она показывала дочь всем при всяком удобном случае и не относилась ревниво к ее успеху. Гортензия сама была еще в расцвете красоты и имела много доказательств того, что привлекает мужчин; кроме того, госпоже Эрио было всего тридцать три года - притом, что ей на вид давали меньше.

Проблема была в другом. Адель родилась, когда сама Гортензия была почти ребенком. Иными словами, она была просто грех молодости. Слишком занятая собой, Гортензия последовала примеру многих знатных дам и не стала отягощать себя воспитанием дочери: сначала отдала ее кормилице в деревню, потом, когда ребенку минуло шесть лет, - в пансион мадам Шаретон в Париже, где навещала девочку лишь на Рождество и на Пасху. Только однажды Гортензия забрала Адель на лето к себе во Флоренцию, где в то время жила с князем Демидовым, однако сумела настолько соблюсти внешние приличия, что Адель не заподозрила ничего предосудительного в образе жизни матери. Теперь же, когда оставлять девушку в пансионе стало невозможно, Гортензия почувствовала, что совсем не знает дочери, что для нее даже как-то странно - сознавать, что та уже такая взрослая, и что в свою очередь Адель ничего не знает о своей матери, вполне искренне считает ее графиней д’Эрио и верит, что родилась от короткого, но вполне законного союза Гортензии с каким-то графом д’Эрио - эту небылицу ей еще в детстве внушила кормилица.

Да и откуда ей было знать? В пансионе она получила то же воспитание, что и дочери добродетельных родителей. Мать ее вела себя внешне вполне благопристойно - по крайней мере, Адель ничего подозрительного не замечала. Ну да, в их салоне часто бывают гости, матери целуют руку мужчины, говорят ей комплименты - а почему должно быть иначе? Многие дамы ведут светский образ жизни. К сплетням она не прислушивалась, а того, что подчас посетители дерзко обращаются и с ней самой, она не видела или считала чем-то незначительным. Ей и в голову не приходило воспринимать это всерьез. И Гортензия, уяснив это, вдруг поняла, что не знает, как быть.

Госпожа Эрио понимала, что рано или поздно все выплывет наружу. Адель умна, она тонко чувствует, до поры до времени одна лишь наивность не позволяет ей увидеть всю сложность и подчас постыдность жизни, которую они ведут. Придет час, и она задумается о том, чем занимается мать. Поймет, откуда берутся деньги. Уяснит всю ложность своего положения. Да, это рано или поздно случится, но… но заранее объяснять ей все Гортензия была не в состоянии. Поразмыслив немного, она решила пустить все на самотек: жизнь научила ее саму, жизнь научит и Адель!

Кроме того, долгие размышления никогда не занимали Гортензию. Она была еще слишком молода, слишком красива, чтобы посвящать себя дочери. Изредка мать мечтала о том, что было бы неплохо, если бы Адель нашла себе мужа, но, в сущности, сама понимала, что это невозможно. Собственных средств у них было немного, стало быть, никто не женится на Адель из-за денег. А из-за нее самой… Видит Бог, это было бы слишком большим чудом.

Экипаж с гербом барона де Фронсака подъехал, когда уже близилась полночь. Два человека вышли из него на землю - оба в черных сюртуках и цилиндрах, белых перчатках и белых рубашках с высокими тугими воротниками, только один был пожилой, дородный, страдающий легкой одышкой, а второй молод, высок и хорошо собой.

Эдуард окинул внимательным взглядом четыре освещенных окна, крыльцо и швейцара. Помолчав, сказал мрачным голосом:

- Здесь на первый взгляд все вполне прилично. Кажется, вы меня поклялись развлечь, а не разочаровать.

- Разочаровать? Вас разочаровывает приличие?

- Я сыт им по горло. Впрочем, так же, как и развратом. Право, даже не знаю, что бы такое могло меня позабавить: я привык ко всему.

- Уверяю вас, Эдуард, - произнес барон убежденно, не показывая, что безразличный тон племянника заставляет его сомневаться в своей правоте, - рано или поздно вы найдете в этом доме что-то любопытное. Разве не говорил я вам? Здесь царит не только госпожа Эрио, у нее бывают и другие особы такого же порядка.

- Я их знаю, как своих пять пальцев, любезный дядюшка, - с видимым раздражением произнес граф де Монтрей, - и они всюду одинаковы, так что совершенно не надо было наряжаться и тащиться сюда. Если уж вам так непременно нужно было заняться моим воспитанием, вы нашли бы мне дюжину таких на Пляс - Пигаль[7].

- Вы слишком самоуверенны, Эдуард. Вы хотите казаться хуже, чем вы есть.

- Чего ради стал бы я лгать? - ледяным тоном возразил граф.

Он был зол на самого себя за то, что приехал сюда. Женщин он действительно знал, и если бы занялся перечислением того, что знает о них, то шокировал бы барона. К дамам из высшего света у него с недавних пор было инстинктивное отвращение - он избегал флиртов с ними, не замечал кокетства, старательно обходил все попытки завязать с ним роман. Девицы и вдовы не нравились ему еще больше, чем замужние, потому что явно хотели замужества и гонялись за его деньгами. Очень, очень многие хотели за него замуж. Но в душе у него был лед, и ему становилось тошно при мысли, что рано или поздно придется впустить какую-то чужую женщину в свою жизнь и в свой дом. Все, что ему нужно было, - это забытье, минутное наслаждение, иногда ночь самого разнузданного разврата, но даже помыслить о том, что какая-то особа будет вечно рядом с ним, сломает его привычки, ограничит свободу - нет, это было невыносимо. Он никого не любил. Он был согласен платить за утехи и, говоря по чести, предпочитал простых продажных женщин с улиц, которые ни на что не претендуют, не скрывают своего статуса и которых он тут же забывал. У них было хоть одно достоинство - искренность. Так называемые золотые куртизанки ему не нравились. К чему все это? К чему обставлять таким шиком то, что совершенно одинаково со всеми женщинами?

На миг череда женских лиц прошла у него перед глазами - актрисы, продавщицы, проститутки из Пале Рояль. Он не помнил ни имен, ни лиц. Тем более подробностей. Голос барона вывел его из замешательства:

- Так что же, войдем?

- Извольте, - так же холодно отвечал Эдуард.

Они вошли. Швейцар принял у них цилиндры и трости. Барон де Фронсак, по-видимому, был здесь свой, лакей сразу узнал его и, вероятно, предупрежденный заранее, объявил:

- Господин барон де Фронсак.

- Господин граф де Монтрей.

В доме пахло духами и слегка - табаком. Людей в салоне было множество. Дверь налево была полуоткрыта, там виднелись ломберные столы и вовсю шла игра. В гостиной звучала музыка, вальсировали пары, сияли белизной обнаженные женские плечи, мелькали эполеты и ордена. Эдуард, предупрежденный о фальшивости этих орденов, инстинктивно поморщился.

- А вот и госпожа Эрио, - негромко произнес барон.

К ним, разворачивая широкий веер из черных перьев, приближалась высокая, в меру пышная женщина в платье из дорогого черного бархата, отделанного муаром, с браслетами на красивых голых запястьях. Вырез лифа был заколот изящной золотой брошью. Корсаж облегал чуть вздымающуюся - видимо, после танца - грудь и тонкую талию. Хозяйка дома обладала поистине великолепной фигурой, где все нужные округлости были на месте. От нее веяло женственностью, свежей чувственной плотью. Госпожа Эрио была замечательно красивая брюнетка с очень белой кожей и горячим взглядом карих глаз. Ее красиво причесанные волосы блестели, словно черный шелк.

Барон склонился, целуя ей руку, Гортензия скользнула теплым взглядом по красивому молодому человеку

- Вы пришли с другом, господин де Фронсак?

- С племянником, мадам.

- Ах вот как! Для всех, кого вы знаете, здесь открыты двери. Для родственников - тем более… - Снова взглянув на Эдуарда, она добавила: - Друзья господина барона - мои друзья.

Не ответив, Эдуард прикоснулся губами к ее руке. В его душу уже заползал холодок. Случилось то, что он и предвидел. Эта черноволосая куртизанка, называющая себя графиней, безусловно, очень хороша - в этом смысле дядюшка оказался прав, и Эдуард охотно провел бы с ней ночь. Впрочем, если бы это не удалось, он ничуть не печалился бы. И не добивался бы ее… Хуже всего было то, что она была понятна с первого взгляда. Эти ее глаза, страстные, горячие, выдавали прирожденную шлюху. Спит с мужчинами иногда за деньги, иногда и по желанию. Большого ума за этим чистым лбом нет, нет так же ни принципов, ни особой совести. Жизнь несет ее, куда захочет, по глазам видно, что мадам Эрио не особо задумывается над тем, что творит, и покоряется инстинктам. Словом, куда кривая выведет. Боже мой, да он забудет ее на следующее же утро - забудет и эти глаза, и эти волосы, и все ее ласки, ибо таких, как она, поистине пруд пруди. Просто не всем везет так, как ей, - но это оттого, что в ней больше ловкости и лжи, чем у других.

Впрочем, что за толк было размышлять обо всем этом? Она не воспламенила его, между ними не промелькнула искра, и он знал, что уже особенно ничего и не будет, что бы она ни предпринимала и как бы ее дядюшка ни уговаривал. Эдуард снова скучающим взглядом оглядел зал. Что за глупость была приходить сюда! Да если бы дело было только в женщине, это было бы еще только полбеды. Но дело-то в нем самом. Он, вероятно, вообще не способен влюбляться. Он даже увлечься не может. Долгое время он надеялся: возможно, мелькнет в вихре развлечений чье-то лицо, женское, разумеется, которое воскресит в нем не только физический пыл, но и душевный, воскресит настолько, что ему захочется сблизиться с этой женщиной, слиться с ее душой воедино, проникнуть в ее мысли. Но проходили месяцы, он видел множество женских лиц, и они, как тени, проходили мимо. Он никем не интересовался. Может быть, это они были неинтересны? Или, возможно, он сам был слишком холоден?

- Я похищу вас на минуту, дорогая графиня, - произнес барон, увлекая Гортензию в сторону. - Так вот, я должен вам объяснить…

Они удалились. Эдуард усмехнулся, проследив за ними взглядом. Бедный Жозеф, он наверняка объясняет этой даме цель их визита. Наверняка и заплатит сейчас же. Как все это глупо. Он чувствовал себя четырнадцатилетним мальчиком, которого вручают опытной куртизанке, чтобы она научила его любви. Нелепейшее положение. Нет, решено, с этой особой абсолютно ничего не получится. Она даже не нравится ему. Слишком горяча, слишком смела, слишком понятна.

- Вы всегда так грустны, сударь? Боже мой! Мама будет просто несчастна, увидев ваше лицо. У нас все веселы!

Эдуард поднял голову. Девичий голос, который произнес эти слова, был смел, звонок, задирист, - да, почти задирист. Однако взглянув на ту, кому он принадлежал, граф встретился с огромными изумрудными глазами, и ему показалось, что в них странным образом смешались робость, любопытство и смятение. Он внимательно изучил ее лицо.

Говорившая была так хороша, что, глядя на нее, трудно было представить девушку более красивую.

Платье из зеленого шелка с широкой юбкой обтягивало точеную стройную фигуру, подчеркивало плавные линии груди и узкую талию. На длинную лебединую шею каскадом падали кудри цвета кипящего золота. Трепет длинных ресниц, сияние огромных изумрудных глаз в сочетании с зеленым шелком платья, пленительная улыбка, то появляющаяся, то исчезающая с розовых полных губ, мягкость движений, обаяние ямочек на щеках - от незнакомки невозможно было оторвать взгляд.

- Я Адель, - сказала она, протягивая ему руку. - Госпожа д’Эрио - моя мать. Вы никогда еще у нас не были? Ах, вы не пожалеете, что пришли. Когда я покажу вам наши цветы, сыграю на рояле да еще познакомлю вас с моей гвардией, вы тоже станете нашим другом… и, конечно же, лицо у вас будет веселое, не такое, как сейчас!

Ей нельзя было дать больше шестнадцати лет. Высокая, гибкая, она напомнила ему молодую иву. Кожа у нее была оттенка чайной розы, матовая, чистая. Эдуард все еще возвращался к ее глазам. Русалочьи, миндалевидные, они сами по себе были красивы, но ему казалось, что их выражение меняется с головокружительной быстротой: только что капризный бриллиантовый блеск, потом теплота, робость, невинность и, наконец, в них заплескалось что-то вроде робкого кокетства.

Она протягивала ему руку, но как-то странно: не то для пожатия, не то для поцелуя. Он взял ее в ладони и поцеловал, заметив легкое колыхание юбки вокруг стройных бедер. Он выпрямился, чувствуя, что заинтересован. Эта девушка, вся такая юная, золотистая, упругая, всколыхнула его плоть. Он хотел ее. И тут же, едва он почувствовал это, его снова поразило выражение невинности в ее глазах.

- У вас правда нет серьезных причин грустить?

Он улыбнулся.

- Нет, мадемуазель. Мое лицо обманчиво.

- У вас очень красивое лицо. Я была бы рада видеть его часто. Вы гораздо лучше, чем все мои гвардейцы. Да-да, честное слово, вас было бы приятно видеть день и ночь.

Эдуард еще раз смерил ее внимательным взглядом. Она была поразительно, необыкновенно хороша - этого он не отрицал. К такой красоте не останешься равнодушным. Но ее слова, ее откровенное признание в том, что он ей нравится, навели его на мысль, что она не так уж робка, как ему показалось, и он даже подумал: ведь если ее мать здесь хозяйка, почему бы дочери не быть такой же, как мать? Впрочем, его снова смутило простодушие ее тона, и он терялся в догадках.

- И кто же это те, которых вы называете своими гвардейцами?

- О, это все… все, кто влюблен в меня.

- И много таких?

- Достаточно, но все они толстяки-булочники.

- Не повезло вам. Неужто все булочники, как на подбор?

Адель засмеялась.

- Нет… Просто все они держат какие-то лавки. Да, мне не очень везло. Но ведь теперь я встретила вас, а вы граф.

Все так же улыбаясь, она схватила его за руку:

- Идемте! Здесь много интересного!

Она пыталась увлечь его прочь из зала, в другие комнаты, и Эдуард, заглядевшись на то, как она двигается, подбирает платье, как мелькают из-под юбки ее стройные ноги, обтянутые шелковыми чулками, на миг поддался ее порыву, но, заметив, что она ведет его к каким-то сомнительным людям, знакомиться с которыми ему вовсе не хотелось, мягко удержал ее.

- Вы не хотите? - Румянец разлился по ее лицу. - Может быть, мои друзья не подходят вам, господин граф?

- Может быть, мадемуазель.

- Вы не правы! Среди них есть даже один австрийский князь, он замечательно рассказывает о своих дуэлях, и у него имеется два ордена от королевы бельгийской… А у вас есть ордена?

- Нет, но я предпочитаю не иметь их, чем иметь фальшивые.

Ответ прозвучал более чем резко. Адель вспыхнула еще больше:

- Нет! Неправда!

Эдуард чуть было не сказал, что настоящий австрийский князь вряд ли был бы завсегдатаем такого дома, но что-то в глазах Адель заставило его удержаться. Он настойчиво привлек ее за руку к себе, обнял за талию:

- Слышите, мадемуазель? Музыка чудесна. Вы любите танцевать?

Он нашел верный способ замять спор. Зеленые глаза Адель распахнулись, полыхнули лукавством, и она загадочно произнесла, поддаваясь его рукам:

- С графами - особенно… да еще, если они настоящие, а не фальшивые.

Она оказалась в танце такой гибкой, нежной и податливой, что, похоже, была готова изменяться под его прикосновениями и таять, как воск. Ее длинные черные ресницы бросали тень на щеки. Эдуард видел ее склоненный чистый профиль, слышал, как часто и легко она дышит, и испытывал смешанные чувства нежности и желания. Она нравилась ему. Да, нравилась! Он не мог понять, что кроется за этой внешностью - невинность девушки или искушенность проститутки, которая только притворяется невинной. Когда она откидывала голову, сверкала изумрудным взглядом, лукаво улыбалась, послушная его рукам, он был уверен в последнем. Он был готов заплатить, лишь бы выяснить, в чем тут дело. Но как это сделать? Что предложить? И можно ли сделать это вообще?

Адель на какой-то миг притихла, перестала улыбаться, словно почувствовав напряжение своего партнера. Эдуард отвел ее на место. Декольте ее зеленого платья позволяло видеть, как быстро вздымается от учащенного дыхания ее грудь. Она раскраснелась, волосы у нее повлажнели и от этих светлых кос исходил неуловимый пьянящий аромат. Эдуард чувствовал его, казалось, всем телом. В висках у него застучало. От Адель веяло такой красотой и чувственностью, что он едва не терял самообладание, сгорая от желания. До безумия хотелось чувствовать ее, прикасаться к ней, ощутить, каковы на вкус эти свежие пухлые губы, но он лишь молча стоял, спрятав руки за спину и пожирая ее полным звериного желания взглядом.

Она заметила этот взгляд, и чуть отодвинулась.

- Вы сейчас похожи…

- На кого?

- Не знаю… но я чувствую себя, как мышь, которую собираются съесть!

Эдуард не сдержал улыбки. О чем свидетельствует это простодушие? Хотелось понять ее.

- Вот видите, мадемуазель, а совсем недавно вы говорили, что готовы видеть меня и днем, и ночью.

Она рассмеялась.

- Нет, я ошиблась! Днем вы будете как раз кстати, но ночью явно помешаете.

Эдуард дерзко спросил, провоцируя ее:

- Почему же?

- Не знаю. Скажите, а вы… вы без одежды такой же красивый, как и в этом сюртуке?

Ему казалось невозможным, чтобы она говорила такое сознательно.

- Если только вы захотите, Адель, постараюсь вас не разочаровать.

Она смутилась, но лишь на миг, и нисколько не возразила против того, чтобы он назвал ее по имени. Потом, растерянно теребя оборку на корсаже, пробормотала:

- Вы такой… такой дерзкий. Думаю, порядочным девушкам такое выслушивать нельзя.

- Я не хотел вас обидеть. Вы слишком хороши, Адель, чтобы будить во мне злые чувства. К тому же, порядочные девушки скучны.

Она непонимающе взглянула на него, но ничего не сказала. Эдуард произнес, завладевая ее рукой:

- Может быть, для того, чтобы подружиться, нам надо встретиться в каком-то ином месте?

Ее зеленые глаза распахнулись, и в них снова мелькнула робость:

- Не знаю. Что, если мама…

- Не говорите ей ничего. Умеете вы ездить верхом?

- Да.

- Я заеду завтра за вами. В полдень, договорились?

Она взглянула на него так открыто, наивно и просто, что этот взгляд снова заставил его сомневаться в ней, и кивнула так естественно, словно ничего другого, кроме как согласиться, ей и не оставалось.

- Хорошо. Я ничего не скажу маме.

Эдуард молчал, чувствуя себя полным идиотом. Он понимал, что к девушкам нужен иной подход, чем к женщинам, но не мог найти его. Черт возьми, да девушка ли она? То, как легко она согласилась отправиться завтра на прогулку, свидетельствовало, что Адель поддается на быстрые уговоры, которые применяют, когда имеют дело с опытными дамами. Она быстро приняла его игру. Да и как могла она остаться такой простодушной, живя в борделе? Он взглянул в ее сияющие глаза и какой-то миг был почти убежден, что она расставляет ему ловушку, что не он соблазняет ее, а она его.

Впрочем, какого черта! Эдуард раздраженно качнул головой. Будет ли он ее первым любовником или двадцатым, что за разница? Он желает ее, какой бы она ни была. Этой женщины он готов добиваться. И только это имеет значение.

- Вы сердиты? - спросила Адель. - Я ведь пообещала.

- Нет, моя милая, я не сердит. Я говорил уже вам, что мое лицо обманчиво.

- Вы похожи на одинокого романтического героя. На Лару. Я читала о нем у Байрона. Ах, как хорошо все-таки, что вы появились! Я о вас много мечтала.

Прежде чем он успел осмыслить это ошеломляющее заявление, Адель подняла голову.

- Мама смотрит на нас, - произнесла она негромко. - И ваш дядя, господин барон - тоже.

Услышав это, Эдуард сделал то, о чем думал уже давно, - сделал потому, что ему этого хотелось, но и потому, что хотел кое-что понять. Его рука скользнула вокруг талии Адель, и девушка послушно подчинилась, когда он привлек ее к себе. Смятение мелькнуло в ее глазах, но лишь на миг. Она задышала чаще, но не сопротивлялась, когда он легко, мимолетно коснулся ее рта. Ее губы приоткрылись, так, что он ощутил ее душистое дыхание.

- Нас увидят, - прошептала она.

Он позволил ей отстраниться, но лишь чуть-чуть, ибо в этот миг как никогда понял, что Адель нужна ему. Неизвестно, надолго ли, но сейчас нужна. Все так же удерживая ее за талию, он коснулся губами белой кожи у нее на запястье, поцеловал долгим, нежным, горячим поцелуем, от которого она содрогнулась, и почувствовал, как бешено у нее бьется пульс. Она казалась завоеванной, покоренной до конца. Было даже что-то непонятное в том, что она так подчиняется этим ласкам, - здесь, на виду у всех, на глазах у матери.

Наступила ночь.

Гортензия с помощью горничной освободилась от тяжелого бархатного платья и сто раз провела щеткой по волосам - это было ее непременное правило. Служанка зажгла розовую лампу над мягким креслом, распахнула окно, чтобы было прохладнее, и госпожа Эрио в белоснежном пеньюаре, с убранными на ночь под кружевной чепец волосами, села, чтобы просмотреть перед сном несколько открыток с видами ее родной далекой Мартиники. Так она делала всегда. Но сегодня мысли путались - и от усталости, и от того, что она не знала, как быть с Адель.

Барон де Фронсак обещал ей двадцать тысяч франков. Немалая сумма. Это позволит покрыть все долги, развязаться с кредиторами, да еще кое-что останется. Правда, для этого придется отдать ребенка этому молодому развратнику, графу де Монтрею, - он явно увлекся Адель. Ах, честное слово, Гортензия тысячу раз предпочла бы, чтобы этот аристократ не встретил это дитя и удовольствовался бы ею, матерью, - это избавило бы ее от угрызений совести и головной боли.

Адель ничего не понимает. Она смотрела на графа влюбленными глазами. Ее, похоже, даже не надо будет уговаривать - она все отдаст ему сама. Если ее чувство глубоко, она потом будет страдать. Разочарование будет очень горьким. Ведь этот молодой мерзавец ничего, кроме похоти, и в мыслях не имеет. Он бросит ее, рано или поздно, и женится на какой-нибудь девственнице, равной ему по знатности и состоянию. Адель будет просто использована, чтобы доставить удовольствие графу, его дядюшке и его матери. Можно ли такое позволить?

Но, с другой стороны, разве у Адель есть иная судьба? Если рассуждать здраво, то граф - вовсе не худшая кандидатура. Гортензия знала, каковы они бывают, эти мужчины - грубые, агрессивные, эгоистичные, подчас даже жестокие. Эдуард по крайней мере внешне выглядит воспитанным человеком. Адель по-настоящему увлекла его, может, он даже влюбился. Да-да, без сомнения, он еще из лучших. Что плохого, если он первый откроет ей глаза? Ведь у нее все равно нет иного пути, кроме того, что был у Гортензии. Кроме того, он ведь может надолго оставить ее при себе, и тогда девочке гарантированы долгие годы жизни в роскоши и довольстве. Не иметь долгов, не дрожать, что кредиторы вот-вот начнут ломиться в дверь, - это ведь тоже счастье, для многих недостижимое!

Оправданий было множество, однако госпоже Эрио было и досадно, и стыдно, и противно. Какая жалость, что приходится над этим ломать себе голову! Тысячи забот осаждают ее - долги, безденежье, Адель! Чего бы она ни отдала, чтобы ее дочь была уже взрослая, во всем разбиралась, и ничего не надо было бы ей объяснять!

Поддавшись раздражению, Гортензия приняла решение. Пусть будет так, как суждено судьбой. Она ничему не будет препятствовать. Пусть Адель решает сама, и нет смысла ей что-то растолковывать. К чему эти раздумья? Им обеим нужны деньги. Двадцать тысяч франков - не шутка… В это мгновение в дверь постучали, и Гортензия сразу же забыла обо всем, кроме того, кто был за дверью.

Это был молодой красивый художник Морэн, делавший с нее зарисовки и умолявший позволить ему рисовать Адель. Кроме того, с недавних пор он был любовником Гортензии, человеком, которого она обожала. Да, иногда в ней просыпалась дикая необходимость любить и наслаждаться - не за деньги, без всякой выгоды, просто так. Вот почему она так затрепетала от стука в дверь.

Едва темноволосый смуглый юноша показался на пороге, она уже шла к нему, сияя улыбкой и сама развязывая тесемки пеньюара.

Гортензия наблюдала за ними, чуть приподняв занавеску. Она подозревала, что они договорились о встрече, но, когда с самого утра Адель поставила на ноги всех служанок и перевернула вверх дном гардероб, госпоже Эрио все стало ясно. Некоторое время она была в нерешительности. Потом поднялась в комнату дочери.

Адель в длинной черной амазонке стояла перед зеркалом - стройная, тонкая, изящная - и примеряла элегантный цилиндр с длинным шарфом из белого муслина. Гортензия на миг застыла в проеме двери, глядя на дочь. Сердце у нее сжалось.

- Ты собираешься ездить верхом, дитя мое?

Адель обернулась, вся сияя.

- Да, мама, да! Господин де Монтрей пригласил меня. Ты ведь не против? Я же ездила уже на прогулки с твоими знакомыми и полагала, что ты не будешь возражать.

- Нет, я не возражаю, но…

Гортензия подошла ближе и, скрывая тревогу, обняла дочь. Как никогда, ей хотелось сейчас защитить ее. Хотелось никуда не отпускать. Хотелось, чтобы она была гораздо счастливее, чем ей суждено.

- Адель, ты так хороша. Понимаешь ли ты, что заслуживаешь очень многого?

- А что случилось, мама? У тебя печаль в глазах. Разве что-то не так?

- Господин де Монтрей… Не позволяй ему обидеть тебя, детка.

Адель некоторое время вглядывалась в темные глаза матери. Потом тихо-тихо спросила:

- Почему ты даешь мне такой совет?

- Потому, что ты еще очень молода. Позволь мне хоть немного руководить тобою в жизни.

- Но, мама, господин де Монтрей не может обидеть. Все, что он делает, может быть только хорошо и никак иначе.

Гортензия недоверчиво усмехнулась:

- Хотелось бы верить.

Адель снова повернулась к зеркалу, узкая юбка с разрезом посредине распахнулась, показывая брюки, обтягивающие ноги девушки. Ни следа беспокойства не было на ее лице. Глаза сияли. Гортензия подавила вздох, понимая, что никакие наставления сейчас не уложатся у Адель в голове. Она была в полном смысле опьянена. Так было когда-то и с самой Гортензией - правда, нужно признать, что и тогда, в юности, она лучше разбиралась в жизни, чем Адель.

Сейчас госпожа Эрио, стоя у окна, наблюдала, как они уезжают. Этот граф - он ничего не забыл, прибыл, по всей видимости, вовремя. Слава Богу, хоть не считает возможным заставлять девушку ждать. У Гортензии перехватило дыхание, когда она увидела Эдуарда. Он был так привлекателен, что перед ним мудрено было бы устоять. На нем был светлый короткий сюртук, молочного цвета жилет, брюки для верховой езды и высокие серые сапоги. Одевался он щегольски, это следовало признать. Адель, пожалуй, еще и не встречала таких. Да и сама Гортензия, в сущности, не отказалась бы от такого - правда, она, к счастью, научилась влюбляться только телом, не примешивая к этому душу. И, кроме того, опытным взглядом она замечала - вернее, чувствовала - в этом мужчине что-то непонятное и, возможно, недоброе.

Гортензия была удивлена, узнав, что ее дочь вернулась к ужину. Но еще более ее удивил вид Адель, когда та спустилась в столовую, - удивил и расстроил. Девушка была бледна и сосредоточенна, зеленые глаза смотрели мрачно. Вначале госпожа Эрио решила, что, конечно же, этот молодой развратник сотворил с ней что-нибудь эдакое, от чего она сама не своя, но тут Адель заговорила.

- Мама, ты можешь ответить мне, если я спрошу, но ответить честно-честно?

- Да, дитя мое, - слегка расстроенно сказала Гортензия. - Но, Боже мой, разве я когда-нибудь говорила тебе неправду?

У госпожи Эрио, честно говоря, сердце пропустило один удар. Лихорадочно смяв салфетку, она попыталась представить, что же такое Адель могла узнать?

Адель, не поднимая глаз от тарелки, серьезно и мрачно произнесла:

- Сегодня на площади Звезды я слышала разговор, который… который меня удивил.

- Разговор? Господи, детка, разве можно прислушиваться ко всем сплетням? Пожалуй, я заранее могу сказать тебе, что все услышанное - неправда.

- Мама, это были люди из высшего света. Мне кажется, они не стали бы лгать попусту. Я уже не говорю, что они были… были со мной непочтительны. Они смотрели будто сквозь меня и один из них сказал другому, что мой отец…

Адель подняла глаза:

- Что мой отец - князь Демидов, тот самый, у которого мы гостили во Флоренции.

Гортензия смотрела на дочь, но даже румянец не разлился по ее бледным щекам. Если признаться, она ожидала худшего. Она успела взять себя в руки, и сердце у нее стучало уже ровно. Все, что ни случилось, - к лучшему. Гортензия почти спокойно спросила:

- Чего же ты хочешь? Что я должна сделать, по-твоему?

- Сказать мне, правда ли это.

Губы у Адель были закушены, вся поза выдавала напряжение. Гортензии не понравился взгляд дочери - будто взгляд судьи. Так, пожалуй, смотрят порядочные женщины на куртизанок. Она всегда ненавидела такие взгляды, а уж от дочери и подавно не могла такого стерпеть.

- Ты думаешь, что имеешь право спрашивать меня об этом?

- Мне хочется знать, был ли у меня отец. Был ли вообще когда-нибудь на свете граф д’Эрио или это все твои выдумки!

- Это не мои выдумки! Это внушила тебе кормилица. Быть может, я не говорила с тобой откровенно, но и никогда не лгала.

Адель напряженно сказала:

- Так, значит, это правда. Никакого графа д’Эрио никогда не было и русский князь - мой отец.

Мучительный румянец разлился по ее лицу. Гортензия, ничего не утверждая и не опровергая, поднесла бокал к губам. Да-да, она снова чувствовала облегчение. Хотя бы одна тайна с плеч долой, и с Адель ничего не случилось страшного. Конечно, ей должно быть и стыдно, и досадно, но она привыкнет. А насчет Демидова… Гортензия покачала головой, горько усмехаясь уголками губ. Что уж там говорить; она понятия не имела, кто отец Адель. Кандидатура Николя Демидова не исключалась, но с таким же успехом это мог быть и его секретарь, и приказчик с улицы Муффтар - с происхождением беременности всегда такая путанница.

Адель в ужасе проговорила, пронзенная неприятной мыслью:

- Так, значит, я незаконнорожденная. Боже мой, и весь Париж это знает… Мама, как ты могла!

Она закрыла руками лицо, снова склонясь над тарелкой. Ей стало понятно, что Эдуарду, конечно же, все известно об ее происхождении. Вот почему она не такая, как все. У нее, честно говоря, даже нет фамилии. Незаконнорожденная, внебрачный ребенок - таких еще называют ублюдками…

Гортензия, задетая до глубины души упреком, прозвучавшим в голосе дочери, почти взорвалась:

- Ах вот как! Как я могла! Да ты просто глупа, душа моя! Ты не понимаешь вовсе, кем я была тогда и что чувствовала! Я могла бы тысячу раз отказаться от тебя, бросить, отдать в приют. Я могла бы вообще не произвести тебя на свет, если бы была щепетильна. И ты теперь спрашиваешь, как я могла! Если бы ты… если бы ты пережила хоть десятую часть того, что пережила я, ты никогда не задала бы мне таких вопросов!

Адель не отвечала. Гортензия уже тише добавила:

- Разве имеет значение, какая ты? Ты живешь на свете, ты красива, ты можешь быть счастлива. Я тоже незаконнорожденная, но никогда не страдала от этого.

- Ты незаконнорожденная?! - переспросила Адель в ужасе.

- Да, дорогая моя, и мать моя, и бабка - в нашем роду все такие. Что уж тут поделаешь.

- Что же такое наш род? Почему у нас все не так, как у других? Расскажи мне хоть что-нибудь о себе, и тогда, может быть, я перестану спрашивать. Или… или ты думаешь, что будет лучше, если другие расскажут мне об этом?

Гортензия сухо оборвала ее:

- Мне нечего рассказывать. Ты зря воображаешь, что все только тем и занимаются, что судачат о нас. Оставь меня, наконец, в покое.

Она нервно катала по скатерти хлебный шарик. Ей столько за всю жизнь пришлось перенести унижений, что она почувствовала негодование, когда поняла, что дочь нападает на нее так, как это делали совершенно чужие люди. Адель ничего не смыслит. Гортензия вспомнила себя в этом возрасте - тогда они с матерью жили на Мартинике, неподалеку от Сен-Пьера, на ферме одного французского аристократа. Таких там называли «гран-блан» - «великие белые». Что касается ее с матерью, то они были никто - так, креолы, белая голытьба, лишь немного выше негров. Плантатор без конца рассказывал о Франции и Париже. Завороженная этими рассказами, она и уступила его объятиям. Уже потом у Гортензии была первая любовь и первая страсть - капитан французского корабля, согласившийся увезти ее с острова в метрополию. Ей тогда было шестнадцать. Она думала о судьбе Жозефины де Богарнэ, такой же креолки, как и она, ставшей во Франции императрицей.

Но Жозефина родилась под более счастливой звездой - она встретила Наполеона. Гортензии не суждено было сорвать такой крупный куш. Капитан оставил ее, ушел в новое плавание. Для бедной девушки в Париже было два пути: либо работать, либо продаваться. Но Гортензия не хотела, чтобы хозяйка заставляла ее чистить котлы, гоняла бы на рынок, а потом давала пощечины за каждый лишний потраченный су. На фоне парижских гризеток она выделялась яркой, экзотической красотой. На нее оборачивались, стоило ей пройтись по улице. Это и стало для Гортензии подсказкой, впрочем, особо добродетельной она никогда не была и к продажной любви отвращения не испытывала.

И по сей день, вспоминая свою жизнь и особенно юные годы, она не жалела о сделанном выборе. Она была вполне счастлива. Она имела все необходимое, любила, кого хотела, а когда отдавалась за деньги, то не страдала от этого. Она была более независима, чем многие добропорядочные дамы. Уязвляло ее лишь одно: то, что к ней порой всякие ханжи проявляли пренебрежение. Подсознательно она чувствовала, что не заслуживает этого. Она сделала себя сама. Она не мошенничала, не заставляла богачей жениться на ней, хотя такая возможность у нее была. Ее жизнь состоялась, и Адель более всего не пристало ее упрекать.

Резко и сухо Гортензия произнесла, поднимаясь:

- Я всегда любила тебя, милочка, всегда заботилась о твоем воспитании и никогда тебя не бросала. Я и сейчас готова ради тебя на что угодно. Будь добра, отплати мне, исполнив мою просьбу.

- Какую? - без всякого выражения произнесла Адель.

- Никогда не спрашивай меня ни о чем и не приставай ко мне с упреками. Не раздражай меня. Видит Бог, моя жизнь не так безоблачна, как тебе кажется, и я не могу тратить свои нервы еще и на то, чтобы успокаивать всяких дерзких девчонок, таких, как ты.

- Но, мама, я же у тебя одна! Я единственная дочь!

- О, честное слово, я рада этому. Будь у меня вас несколько, я бы вообще не знала, куда деваться.

Адель осталась одна. Откинувшись на спинку стула, она несколько раз глубоко вздохнула. Чашка кофе остывала перед ней. Есть, конечно, Адель не хотелось. Она взглянула в окно. Солнце как раз садилось, и петунии на подоконнике розовели в закатных лучах. Едва сгустятся сумерки, станет прохладнее. Адель провела рукой по лбу, вытирая испарину, потом тряхнула косами, словно пытаясь выйти из оцепенения.

Сказать, что она была ошеломлена, - это значит ничего не сказать. Ей казалось, что вся жизнь ее зашаталась и становится с ног на голову. То, что она незаконнорожденная, она уже уяснила и даже попыталась найти оправдания - для себя и для матери. Как известно, быть внебрачным ребенком - это не так уж страшно, Людовик XIV имел их бесчисленное множество и всем дал титулы. Во Франции такие дети часто добивались всего, чего хотели. У Адель, к счастью, отец был не самый худший - князь Демидов. Он, конечно, не интересовался ею, но ей это и не нужно было. Что касается матери, то и для нее нашлось оправдание. Что, если она была влюблена, так, например, как Адель сейчас? Несомненно, все так и было. За что же упрекать ее? Оставалась, правда, еще одна печаль: то, как отнесется к этому Эдуард. Адель с грустью подумала, что ему, наверное, давно все известно. Раз об этом ходят пересуды, значит, и он их слышал.

Но, в конце концов, ведь в этом ничего нельзя изменить. Она родилась такой. Что тут поделаешь? Так получилось. И, разумеется, она сама в этом не виновата. Так что нет никакого смысла страдать по поводу своего рождения. Эдуард сказал, что любит ее, и, конечно же, его любовь не пришла бы к ней, если бы она того не заслуживала.

Вскинув голову, Адель вдруг ощутила даже некоторую гордость. Князь Демидов! Невозможно даже описать, как богат и знатен он был. Во Франции русских, честно говоря, считали чуть-чуть дикарями, но это лишь усиливало любопытство, проявляемое к каждому русскому вельможе. Все они обладали невероятными изумрудами, бриллиантами величиной с грецкий орех, прочими невиданными драгоценностями - словом, были богаты, как индийские набобы. Если бы Адель знала раньше, что Демидов ее отец, она бы получше пригляделась к нему. Но одно она поняла и сейчас: это родство, пусть даже не совсем законное, приближало ее к Эдуарду, делало хотя бы вполовину такой же знатной, как он.

И снова ее мысли вернулись к матери.

Адель нахмурилась. По правде сказать, она плохо знала Гортензию. Они жили в одном доме всего лишь полгода. Но, если полной близости между ними и не было, Адель всегда безмерно восхищалась матерью и доверяла ей во всем, считая самым лучшим, самым близким человеком на земле.

Да и как было не восхищаться? Гортензия, без сомнения, была одной из самых красивых женщин Парижа… Вдруг, подумав об этих высокопоставленных женщинах, Адель задала себе вопрос: почему никто из них никогда не заезжает к ним, не наносит визиты? Вот хотя бы графиня де Монтрей, мать Эдуарда. Или подобные ей дамы… Ей-Богу, на этот вопрос не находилось ответа. То, что у госпожи д’Эрио есть внебрачная дочь, - еще не достаточный повод для того, чтобы полностью ее игнорировать. В их же доме бывали те женщины, которых Адель совершенно искренне не любила и считала вульгарными. Впрочем, у всех у них были титулы.

А титул ее матери? А то, что говорил Эдуард о фальшивых орденах австрийского князя? Что это был за намек? Что все эти графы, маркизы и бароны, собирающиеся у них, - авантюристы и самозванцы?

Страшное сомнение зашевелилось в душе Адель. Она прижала ладони к щекам, чувствуя, что они снова начинают пылать. Нет, Боже мой, ей не хотелось во все это верить. Да что она себе вообразила? Ее мать не делает ничего дурного. А она, Адель, просто слишком подозрительна и тенденциозна. Стоит ей о чем-то задуматься, как вспоминаются все мелочи, обрывки фраз, полунамеки, и из этой чепухи выстраивается целая цепочка кошмарных догадок. Которые, конечно же, не имеют никаких оснований. Она просто слишком взбудоражена сегодня.

Адель встала, снова тряхнула головой, приказывая себе забыть обо всем этом. Хотя бы на время. Ах ты Господи, ведь у нее есть гораздо более приятный предмет для размышлений. Через несколько дней они едут в Нейи по железной дороге. Почему бы не думать только об этом и не оставить, наконец, бедную маму в покое?

Воспоминание об Эдуарде подействовало, как наркотик. Через секунду Адель стало казаться сущим пустяком все то, что волновало раньше. Надо было еще столько сделать дел: выбрать наряд, поразмыслить, как себя на прогулке вести, и, разумеется, помечтать, сидя на подоконнике.

Но, кроме того, надо было хорошо выспаться, чтобы быть ослепительно свежей и понравиться тому, кого она так любит.

День был жаркий и душный. Крыша ресторана «Приют рыбака», сделанная из белого железа, сверкала на солнце. Собственно, это был даже не ресторан, а маленький уютный кабачок, стилизованный под белый деревенский домик, кокетливый и свежевыбеленный. Совсем рядом сияла излучина Сены. По реке то и дело проплывали паромы и маленькие прогулочные пароходы, полные нарядных веселых людей и влюбленных парочек, украшенные пестрыми бумажными флажками. На берегу оркестр из пяти человек наигрывал фривольные модные песенки и легкие арии; тут же отплясывали пары - служанки, гризетки, рыбаки, рабочие. Весь Париж в воскресенье растекался по предместьям; здесь, неподалеку от моста Нейи, собирались люди с невысокими доходами и преимущественно не слишком воспитанные - все те, кто составлял самый нижний слой буржуазии.

- Это Россини, - произнесла Адель, прислушиваясь к веселой мелодии. Потом обернулась к Эдуарду: - Не правда ли?

- Вы ходите в оперу?

- Нет, мама не любит там бывать. Но я учусь музыке, и мой учитель давал мне партитуру.

- Ваш учитель молод? - прервал ее Эдуард.

- Нет, не очень… Но он мне нравится. Он добр.

Граф поневоле поймал себя на мысли, что ревнует. Легко-легко и, конечно же, беспричинно. Просто было почему-то досадно слышать, что ей кто-то нравится - будь то даже не очень молодой учитель музыки.

Она внимательно смотрела на него. Он взял ее за руку:

- Дорогая Адель, я, кажется, начинаю жадничать.

- Жадничать? Чем же?

- Вами, мадемуазель. Вами.

Она засмеялась, счастливая оттого, что слышит это. Ее переполняли впечатления. Сначала этот паровоз, пыхтящий жаром, с вырывающимися клубами пара, словно видение из самого ада. Она не испугалась, конечно, но посмотреть на такое стоило. Потом они пешком шли к Сене. Было одиннадцать утра - час завтрака. Словно угадывая ее мысли, граф спросил:

- Что, если мы подкрепимся немного перед прогулкой?

Она всплеснула руками:

- Ах, я действительно страшно голодна!

- Правда? И чего же вы хотите?

- Земляники со сливками! Кофе! Пирожных! И еще чего-нибудь, что только у них есть вкусного.

Слегка коснувшись рукой ее талии, Эдуард повел ее в «Приют рыбака». Честно говоря, он был рад увести Адель от толпы - уж слишком на нее таращились. Одета она была, правда, очень просто, как раз для загородной прогулки - легкое платье из белого муслина, полупрозрачное, открытое, светлая шляпка из рисовой соломки с маками - но одежда для Адель и не имела особого значения. Она принадлежала к тому типу женщин, которые, пройдя по улице, заставляют мужчин с первого взгляда замирать от желания. Она была гибкая, стройная, сквозь легкое платье призывно просвечивала, угадывалась упругая золотистость ее плоти. Роскошные тяжелые косы, уложенные на затылке, тоже отливали золотом. Юноши смотрели на нее, будто целовали и раздевали взглядами, и Эдуард почувствовал, как досада и ревность снова кольнули его в самое сердце.

Он заказал все, что хотела Адель, а вдобавок шербет и вино. Слуга наполнил холодным белым вином их стаканы, потом принес мороженое с черной смородиной и ликером. Адель с охотой ела, но вино вызвало у нее сомнения. Она, конечно, пробовала его, но не с утра и не так много. Не целый бокал… С другой стороны, неужели ей стоит вести себя как ребенок? Решившись, она отпила немного - вино оказалось лучше, чем она ожидала. Оно было тем более приятно, что освежало и дарило прохладу - почти ледяное в такой жаркий день.

Эдуард совсем не пил, опасаясь под влиянием вина окончательно потерять голову. Он и так был достаточно опьянен от одного присутствия Адель - ее улыбки, блеска жемчужных зубов, того, как она поправляла волосы, как колыхались ее юбки.

Открытое платье позволяло взгляду проникать за корсаж и давало пищу воображению. Он на мгновение закрыл глаза: с десяток самых соблазнительных видений пронесся перед ним. Со времен юности Эдуард ни о ком так не грезил. Тряхнув головой, он попытался взять себя в руки.

- Нравится вам здесь? - спросил он.

- О, здесь чудесно. - Она оглянулась. - Но, правда, не совсем так, как я надеялась.

- А на что вы надеялись?

- Я хотела, чтобы здесь было меньше людей, вот как.

Сама того не зная, она высказала то, о чем думал и он, и этим ответом разрешила все его сомнения. Он полагал, что был достаточно терпелив, теперь ему хотелось большего, чем эти невинные прогулки и мимолетные поцелуи. У него была небольшая квартира на улице Эльдер, нанятая им нарочно для интимных свиданий - ведь приводить женщин в дом своей матери он не мог. Эдуард был уверен, что ему удастся убедить Адель прийти туда на следующей неделе.

Он мечтал об этом будущем свидании не переставая. Разве не упоительно будет не только представлять, какая Адель под платьем, но и увидеть это воочию? Он хотел обладать ею, и хотел этого безумно, хотел познать ее всю, до малейшего кусочка плоти, хотел узнать, какая она там, внутри - ведь все женщины разные, стыдлива она или бесстыдна, горяча или холодна. Он снова заставил себя думать о другом, чтобы сохранить самоконтроль.

Принесли шербет из черной смородины в тонком бисквитном «тюльпане» с алым соусом из свежей малины и каплей крепкого ликера, и Адель не скрыла своего восторга:

- Ах ты Господи, какая прелесть!

Она даже привстала, склоняясь над блюдом, корсаж чуть отошел от груди, и на миг стала очень ясно заметна нежная линия раздела между двумя холмиками.

- Не пейте больше, Адель. Это может вам повредить. Сегодня слишком жарко.

Она внимательно посмотрела на него:

- Вы часто бываете в таких местах, как это?

- Не так уж часто. Но если вам нравится, я готов бывать здесь каждое воскресенье.

Она допытывалась:

- А где же вы обычно бываете? В каких местах?

- В Опере, в Водевиле, в Амбигю. Или в Монтрее на скачках.

- В Монтрее! Так, значит, этот городок называется вашим именем?

Эдуард улыбнулся.

- Нет. Это мы стали Монтреями благодаря городку.

Адель произнесла, в замешательстве глядя на него:

- Представляете, я вдруг подумала, что совсем не знаю вас. Вы старше меня… На сколько?

- Полагаю, лет на двенадцать, Адель.

Мгновение она молчала, потом растерянно произнесла:

- Так ведь это получается, что, когда вы были в пансионе, я еще даже не родилась?

- Я не был в пансионе никогда, милая Адель. Я вообще нигде не учился.

- Нигде?

Какую-то секунду он и сам не мог взять в толк, почему говорит с ней об этом ей. Не в его правилах было что-то рассказывать о себе. Его прошлое принадлежало только ему и его матери, и он не делился им ни с кем. Но Адель была во всем какая-то особенная. Он произнес, не слишком, впрочем, охотно:

- Было время, когда я штудировал право в университете. Но ни в лицеях, ни в пансионах я никогда не был.

- Кто же вас учил? Ну, читать и писать?

- Сначала мама. А потом гувернантки.

- Ваша мама… Какая она?

Он покачал головой.

- Какая? Мне трудно это сказать. Я очень люблю ее.

- Мне кажется, - прошептала она, - я тоже ее люблю.

- Любите?

- Да. - Адель поспешно пояснила, заливаясь румянцем: - Может быть, это глупости, я ведь даже не видела ее никогда, но, раз ее любите вы, то, значит, и я тоже…

- Вы, стало быть, любите все, что люблю я?

- Все. Мне хочется, чтобы вам было хорошо.

Эдуард нежно коснулся губами ее руки:

- Ради Бога, предоставьте для начала эту роль мне, моя прелесть.

Он на миг задержал ее руку у своей щеки и почувствовал, как ее пальцы, робко освобождаясь, погладили его висок.

- Я уже не голодна, Эдуард, - сказала она, впервые называя его по имени. - Мне хочется пойти к Сене.

Он оплатил счет и, едва касаясь рукой талии девушки, повел Адель к выходу. Официанты кланялись им на прощанье, приглашая заходить еще. У самого выхода дорогу им неожиданно преградил мужчина в светлом сюртуке, с шелковым галстуком, повязанным вокруг шеи.

- Мадемуазель, - произнес он, приподнимая шляпу.

Адель, чуть нахмурясь, остановилась на мгновение. Она, казалось, не сразу узнала этого человека; потом лицо ее немного прояснилось и она сдержанно произнесла:

- Доброе утро, господин Лакруа.

Он окинул ее пристальным взором, раскланялся с Эдуардом и отошел в сторону, все так же не спуская с Адель глаз.

Графу де Монтрею не по вкусу пришелся этот явно заинтересованный его спутницей господин Лакруа. Скрывая раздражение, он спросил:

- Это ваш знакомый?

- Знакомый мамы, - не слишком охотно ответила Адель. - Я знала, что у него есть ресторан, но не думала, что именно этот.

- Вы, кажется, нравитесь ему.

Хмурясь, она ответила ему:

- Нет, не думаю.

Потом, на миг умолкнув, прислушалась к музыке и, просияв, воскликнула:

- А вот это уже Доницетти. Не так ли? Я права?

Адель услышала, что соловей все еще поет в кустах. Где-то совсем близко игриво вскрикивала какая-то женщина. Они были так увлечены, что никаких звуков прежде не замечали. Она подождала, желая, чтобы Эдуард успокоился, потом осторожно шевельнулась. Ей все еще было больно.

Он понял, мягко выскользнул из нее и лег рядом. Некоторое время прошло в полном молчании. Адель совершенно не понимала, сколько часов прошло - эти часы нынче вообще для нее не существовали. Когда к ней полностью вернулось сознание, она, подумав, решила, что это, безусловно, был самый важный день в ее жизни. Она отдалась Эдуарду. И никакого сожаления не испытывала. Отвращения тоже не было. Она подсознательно понимала, что с каждым новым разом это будет все прекраснее, лучше, слаженнее, что наступит день, когда она полностью ответит ему и переживет то же, что и он. Потянув руку, она тайком коснулась себя там, внутри. На пальцах осталась кровь.

Эдуард тоже шевельнулся и, быстро застегнувшись, приподнялся на локте. Его не покидало воспоминание о том, какой волшебной на ощупь оказалась эта его юная любовница. Такая необычно страстная для девушки, забывающая о предрассудках, полностью отдающаяся ласкам. А то, как она сузила вход, - кто научил ее этому? Полным нежности взглядом он скользнул по ее лицу, голым ногам, заметил ее окровавленные бедра и два пятна крови на платье. Он не сомневался уже, что любит ее. Недавнее событие все решило. Она отдалась ему и ему хочется не расстаться с ней, а брать ее еще и еще - стало быть, для него это вполне серьезно.

- Адель, прелесть моя, вы знаете, что вы просто чудо?

Она подняла шелковистые ресницы, убрала с лица волосы и, быстро оправив юбку, робко ему улыбнулась.

- Вы не осуждаете меня?

- Нет. Я готов десять раз сказать вам, что люблю вас.

Он бережно, без всякой страсти обнял ее, как брат:

- Ну-ка, Адель, если сможете, расскажите мне, что вы чувствовали.

- А это необходимо? - проговорила она нерешительно.

- Если вы хотите быть счастливой женщиной, вам нужно кое-что говорить.

Она передернула плечами и ласково улыбнулась:

- Мне было хорошо, Эдуард. Очень хорошо. Немного больно, конечно, но ведь я знаю, что так бывает всегда. Я думаю… да, я уверена, что никто не обошелся бы со мной лучше, чем вы.

- Я люблю вас. И я вам обещаю, что очень скоро боль исчезнет, появится то, что я вам пока лишь должен.

- Что же это?

- Удовольствие, мой ангел. То удовольствие, от которого забываешь все на свете.

- Вы испытывали его?

- Много раз. Но больше всего - с вами.

Он снова привлек ее к себе. Адель села, поморщившись от легкой боли внизу живота, и доверчиво ответила на его поцелуй. То, что прикасаться к ней сейчас нежелательно, Эдуард понял. Надо было подождать - хотя бы до следующего воскресенья, которое должно было стать еще более волшебным, чем это.

Адель вдруг шепнула:

- Эдуард…

- Что, моя прелесть?

- Мы увидимся с вами еще?

Поразмыслив, она быстро добавила:

- Я говорю потому, что мне, вероятно, надо будет немного побыть дома. Я не хочу, чтобы мама о чем-то догадалась. Она может запретить мне видеться с вами. Мы ведь… поступаем не так, как положено.

- Но вы не жалеете?

Она отрицательно качнула головой. Нет, она не жалела. Она хотела видеться с ним еще и еще, и, хотя Адель понимала, что такие встречи, в сущности, грех, ей не удавалось поверить, что то, что она делает с такой любовью, самоотдачей и естественностью, к чему тянется все ее существо, может быть плохо. Она доверялась Эдуарду безоглядно, всей душой, полностью отдалась в его власть. Они были знакомы всего несколько дней, а она уже не мыслила без него жизни. Он старше ее, умнее, влиятельнее, он непременно сделает так, что все устроится. А сейчас она не намерена была отказаться от того, что так ее пьянило и делало настолько счастливой.

Эдуард тоже некоторое время молчал, покусывая соломинку. Нет, его уже не одолевали сомнения насчет того, как поступить с Адель, - вино было открыто, и он был бы глупцом, если бы не пил его. По натуре страстный и темпераментный, в ранней юности познавший сладость запретного плода, он считал чувственность самым важным в его отношениях с Адель. Но он был не так беспечен и так ослеплен влечением, чтобы не думать о будущем и чтобы не видеть, что оно безусловно, поставит перед ним много трудностей. У него и раньше были невинные девушки, подобные Адель, но ни одну он так сильно не любил и ни одна не будила в нем столь нежные чувства. Он чувствовал ответственность перед ней и не знал, как быть.

Действительно, что же с ней делать? Женитьба была совершенно невозможна. Если бы он захотел бросить вызов обществу, это бы слишком дорого ему обошлось. Он опасался этого не так из-за себя, как из-за матери, полагая, что не вправе доставлять ей огорчения. Графиня де Монтрей, разумеется, придет в ужас, если узнает о подобном намерении. Но, с другой стороны, Адель будет потрясена, если поймет, что речь между ними может идти лишь о любви, а не о браке, что в глазах общества она совсем не достойна графа де Монтрея.

Эдуард криво усмехнулся, отбрасывая соломинку в сторону. Несомненно, дело было и в нем самом. В его эгоизме. Он любил Адель так нежно и сильно, что даже не мог бы сказать, когда еще чувствовал что-либо такое, но даже это чувство было недостаточным, чтобы он решил: все, с прежней жизнью покончено, Адель - та женщина, которую он ждал и ради которой готов пожертвовать своей свободой. Она казалась ему слишком наивной, чтобы понять его. Она чересчур ослеплена сейчас. Будет ли она любить его, когда повзрослеет? О том же можно спросить и его.

К тому же, при всем том, что Эдуард испытывал отвращение к современному обществу и общепринятым приличиям, в нем жило инстинктивное неприятие даже мысли о браке с такой, как Адель. Женщиной без роду и племени, дочери известной всему Парижу шлюхи. А эта красота? Получить в жены подобную красавицу - это все равно что жить на пороховой бочке. И потом, иногда, глядя на то, как сверкают глаза Адель, как чувственно она смеется, с какой смелостью отдается ласкам, он невольно ловил себя на низкой, может быть, но настойчивой мысли: «А уж не кровь ли матери в ней играет?»

Отбрасывая всякие помыслы о женитьбе, он спросил:

- Вы согласились бы встречаться со мной на квартире?

Адель пожала плечами:

- О, где угодно. Мне все равно.

- Дорогая моя, а понимаете ли вы…

В его голосе прозвучало легкое предупреждение. Адель качнула головой и совсем просто произнесла:

- Да, понимаю. В пансионе мне хорошо внушили, что для всякой порядочной девушки это невозможно. Но я подумала и выбрала то, что для меня более важно: вы или моя репутация.

- И вы согласны?

- Да.

Поднимая на него изумрудные глаза, она, будто вдохновленная изнутри тем сильным чувством, которое испытывала к нему, проговорила:

- Я скажу вам правду… Мне совсем не хочется лгать. И кокетничать тоже не хочется. Понимаете, Эдуард, - она прижала руку к груди, - вы у меня теперь вот здесь. Вместо сердца. Я вспоминаю, как было раньше, и думаю: до чего же было пусто в моей жизни! Нет, я даже не жила до того, как увидела вас.

- Вы мало видели, Адель. Поверьте, я много познал в жизни, и поэтому, когда я говорю, что люблю вас, это действительно так. - Он смахнул с колена муравья. - Но вам, ангел мой, лучше пока поберечь слова до тех пор, пока вы окончательно не испытаете себя и не поймете.

- Нет. - Она капризно закусила губу. - Я сейчас скажу… вернее докажу, что все понимаю, и тогда вы мне поверите.

Эдуард ждал. Адель какое-то время нерешительно молчала, словно собираясь с мыслями или подбирая слова, потом, честно взглянув ему в глаза, проговорила:

- Эдуард, я же знаю, что вы на мне не женитесь.

Он хотел остановить ее, пораженный таким заявлением, но она не позволила ему:

- Да-да, знаю, и нисколько этим не огорчена! Нисколько. Ну, может быть, самую малость. - Она поспешно добавила: - Я поняла это еще несколько дней назад. У меня был разговор с мамой. Я многое узнала.

У него все похолодело внутри. Потом он подумал, что, должно быть, она узнала не все, по крайней мере, не узнала о двадцати тысячах франков - иначе, он был уверен, ее тон не был бы таким спокойным.

- Я выяснила, что у меня нет отца. Я, конечно, еще не все поняла, возможно, что я и еще чем-то от вас отличаюсь, но главное мне ясно. То, что вы не можете на мне жениться. Ну и что? Это ничего во мне не изменило. Вы ведь все такой же и я такая же. Вы предложили мне прийти к вам на квартиру, Эдуард, стать вашей любовницей, метрессой, но ведь и мне хочется того же. Я согласна на все-все-все, лишь бы быть рядом с вами и лишь бы вы любили меня.

Совсем уже тихо она прошептала:

- Лишь бы так было всегда.

Эдуард был поражен тем, что слышал. Он никогда и не подумал бы, что она может такое сказать, что может так обо всем догадываться.

- Адель… да вы же просто убиваете меня своим великодушием.

- Я просто люблю вас. А если вы любите меня, значит, я получаю все, что мне нужно.

Они снова умолкли. Эдуард, считавший себя красноречивым и умеющим убеждать, не мог найти слов, чтобы ей ответить.

Более того, собственное положение показалось ему крайне мерзким. В этой сцене он выглядел гораздо ниже ее. Она была по-королевски щедра в своей любви, по-королевски великодушна. А он, черт возьми, как ни хотел, не мог отыскать в своей душе достаточно сильное чувство, которое сподвигло бы его на благородный поступок. Приходилось признаться, что он любит меньше, чем она. Так оно, видно, и было. Но, кроме того, он был старше ее и не так восторжен. Его сердце успело стать холодным и, похоже, мало что могло растопить покрывающий его лед.

Адель, всей кожей почувствовав что-то неладное, потянулась к нему губами:

- Эдуард, мой дорогой… Вы сделали меня такой счастливой.

Он прошептал, лаская ее волосы:

- Боюсь, скорее несчастной, Адель.

- Нет. Неправда. Вы заполнили меня всю, до самого донышка, каждая моя клеточка думает о вас, и оттого я счастлива.

- Надеюсь, ангел мой, вы будете думать так всегда.

У нее чуть-чуть щемило сердце от того, что он, по-видимому, не вполне разделяет их любовь, что большая половина этого чувства досталась ей, но она отогнала от себя эти мысли. В будущем, может быть, все изменится.

Возвращаться в Париж в смятом, испачканном и откровенно свидетельствующем о случившемся платье было невозможно. Пришлось пропустить пятичасовой поезд и, когда немного стемнело, Эдуард отвел Адель в «Приют рыбака», где они надеялись найти что-то из одежды и поужинать. Слуга, к которому они обратились с несколько неожиданной просьбой, вовсе не был удивлен. Скользнув внимательным взглядом по Адель, он вызвал к ней свою жену, чтобы та отстирала пятна на платье.

- Тем временем мы поужинаем, - сказал Эдуард.

Им обоим хотелось есть, но Адель нерешительно возразила:

- А как же мы теперь вернемся в Париж? Уже стемнело, и мама будет беспокоиться. Когда следующий поезд?

- С вашей мамой, Адель, я бессилен что-либо поделать, но от поезда мы больше зависеть не будем. Я найму фиакр.

- Фиакр до Парижа?

- Безусловно. И не думайте об этом больше.

- Меня волнует мама…

Эдуард непонятным тоном произнес:

- Успокойтесь. Я предвижу, что ваше отсутствие пройдет незамеченным.

Адель открыла рот, чтобы спросить, почему он так полагает, но в это время служанка тронула ее за рукав:

- Пойдемте, мадемуазель. Вы снимете платье, а я дам вам пока свою одежду.

Она подчинилась, пошла вслед за ней, и последним, что она услышала, был голос официанта, осведомлявшегося, желает ли господин граф отужинать в общем зале или закажет отдельный кабинет.

Набросив на себя легкую юбку и кофточку из саржи, принадлежащие служанке, Адель на миг подошла к окну. Здесь, в Нейи, все еще было шумно и людно. Оркестр играл с самого утра, не зная устали. Пары все так же отплясывали, но теперь среди толпы были более заметны вульгарные, развязные, полуголые женщины - видимо, проститутки из Парижа. Они курили сигары, легко толкали в бок мужчин и хохотали, передергивая голыми плечами. Отвращение переполнило Адель - продажная любовь всегда казалась ей такой низкой, такой унизительной для женщины. Она повернулась, чтобы уйти, и, совсем не ожидая того, увидела на пороге Лакруа - ресторатора, завсегдатая салона Гортензии Эрио, того самого, которого встречала утром.

Он не слишком почтительно приветствовал ее и сказал, скрывая зависть и насмешку в голосе:

- Я вижу, вы, наконец, нашли себе покровителя, мадемуазель Эрио.

- Покровителя? - переспросила она, невольно делая шаг назад. - Не понимаю вас.

- Странно. Но тем не менее, во вкусе вам не откажешь. Видимо, граф де Монтрей, - это как раз то, чего вы ждали.

Она не знала, что он имеет в виду, на что намекает, но инстинктивно почувствовала, что его слова таят оскорбление. Брови ее сдвинулись:

- Вы неясно выражаетесь, господин Лакруа. Повторяю, я не понимаю вас.

- Ничего-ничего. И не нужно. Я лишь хотел сказать, что вы, мадемуазель Эрио, мне очень нравитесь и в случае необходимости всегда можете обратиться ко мне - буду рад оказать вам любые услуги.

Странные интонации в его голосе окончательно сбили ее с толку. На первый взгляд он не говорил ничего обидного, и все же Адель была уверена, что его слова обидны. Слишком неопытная, чтобы что-то понять, слишком деликатная, чтобы ответить ему дерзостью или высмеять, она стояла молча, чувствуя, как горячий румянец заливает ее щеки.

- Господин Лакруа, - проговорила она наконец, - я не могу больше беседовать с вами. Меня ждут.

- Не смею вас задерживать.

Она поспешила уйти, в душе составив о Лакруа самое невыгодное мнение. Адель и раньше не любила его и почти не разговаривала с ним, когда тот приходил к ним в дом. Но, хотя их беседы были всегда крайне холодны и непродолжительны, она часто ловила себя на мысли, что он не упускает ее из виду, все время наблюдает за ней, словно ждет чего-то. Возможно, она и вправду нравилась ему, но он сам - слишком большой, крепкий, похожий со своими кавалерийскими усами на наполеоновского драгуна, нисколько ее не привлекал, и она никогда не обращала на него внимания.

Но сейчас его слова задели Адель. Она думала о том, что он сказал, в продолжение всего ужина, поглядывала на Эдуарда и спрашивала себя: почему Лакруа пришло в голову назвать его «покровителем»? Этот негодный ресторатор испортил ей такой чудесный день. Ей хотелось поскорее уйти, покинуть этот ресторан, и от досады кусок не шел ей в горло.

Когда в одиннадцать часов вечера они оказались, наконец, в Париже, и Адель, обменявшись с Эдуардом последним поцелуем, нашла в себе силы покинуть фиакр, оказалось, что мать действительно не заметила ее отсутствия. Ее тоже не было дома. Служанка сказала, что мадам уехала с визитом. Адель была рада, что дело обернулось именно так: никто не станет бранить ее за позднее возвращение и допытываться, что же с ней произошло.

- Доктор, складывая свои инструменты, сказал, что для большого беспокойства по поводу здоровья госпожи де Монтрей нет никаких оснований: небольшая усталость, некоторое малокровие - вот и все ее болезни.

- Помочь этому легко, - продолжал он, с почтением глядя на свою знатную пациентку. - Все подобные недуги происходят от нервов. Как можно больше спокойствия, ваше сиятельство, как можно больше спокойствия. И как можно меньше огорчений.

- А что-нибудь более действенное вы можете посоветовать? - вмешался в разговор барон де Фронсак, который, как ближайший друг графини, присутствовал даже при медицинских осмотрах.

- Может быть, господин барон, для графини было бы полезно съездить на воды. Экс-ле-Бен идеально подошел бы для нее.

Доктор ушел. Антуанетта, полулежавшая на софе, задумчиво произнесла:

- Я знаю, дорогой кузен, отчего на самом деле все эти недомогания. Это происходит с возрастом. Я старею, вот в чем причина.

- Вы стареете? Что же тогда говорить обо мне?

- У вас все иначе, милый друг. Для женщин это тяжелее, я полагаю. Тягостно каждый день замечать новые морщинки… замечать те изменения в лице, которые не доставляют тебе ничего приятного. Время бежит так быстро, Жозеф. Нужно иметь мужество, чтобы признать, что ты становишься стара…

Грустно улыбаясь, она заключила:

- Что пройдет время, и тебя вообще не станет.

Жозеф сел рядом, качая головой.

- Дорогая Антуанетта, есть чувства, которые даже под влиянием времени не меняются.

- Что же это? Любовь?

- Моя любовь к вам, кузина. Да-да, не улыбайтесь… Я так часто говорил вам об этом, что вы, пожалуй, перестали воспринимать это всерьез.

- Нет, Жозеф, я всегда была благодарна вам за то, что вы ко мне испытываете.

Легким движением она поправила волосы, выпрямилась, протянув ему обе руки, которые он поцеловал. Потом, поднимая голову, Жозеф негромко произнес:

- Я знаю вас с детства, кузина. Так вот, я любил вас, когда вам было шестнадцать, и моя любовь нисколько не изменилась теперь, когда мне самому за пятьдесят. Заметьте, вы никогда ничего мне не давали…

- Вы были столь деликатны, что ничего и не требовали, - прошептала графиня.

- Да, эта моя проклятая деликатность… Просто я уважал вашу скорбь. Я, бывало, уходил к другим, но всегда возвращался к вам. Я не жалею, что не женился, и не жалею, что провел свою жизнь именно так, потому что в ней были вы, дорогая. Но, послушайте, если бы вы сейчас, когда прошло столько лет после смерти Филиппа…

Антуанетта очень мягко остановила его, догадываясь, что он хочет сказать.

- Нет-нет, мой друг, не надо. Не мучайте меня и себя. Для меня все уже кончено. Мое время прошло. Не надо об этом говорить.

Он послушно умолк, повиновался ей, как делал это всегда. Графиня с нежностью смотрела на кузена, на лучшего друга, который когда-либо у нее был, и сердце у нее чуть-чуть ныло. Кто знает, может, она бы предпочла, чтобы он был более смел и дерзок и менее деликатен - нет, не сейчас, конечно, а десять, двадцать лет назад, когда она была молода? Казнь Филиппа едва не убила ее, она полагала в то время, что ее сердце умерло. Но она пережила мужа на много лет, и сейчас, в сорок пять, понимала, что была не права тогда, что принесла в жертву не только счастье Жозефа, но и свое счастье. Как бы ей хотелось все это вернуть… А дети? Разве не хотелось бы ей, чтобы у нее был не только Эдуард?

Жозеф спросил, меняя тему:

- Так что же вы думаете об Экс-ле-Бене, Антуанетта?

Она, сразу повеселев, ответила:

- О, если ваше лекарство будет продолжать действовать на Эдуарда, я смогу туда поехать. Я не бывала на водах вот уже года два. И вы, мой дорогой друг, составили бы мне компанию, не так ли?

- Безусловно. Что у меня могут быть за дела? Я свободен.

Вошла служанка, сообщая, что обед подан. Антуанетта поднялась, опираясь на руку барона, и они отправились в столовую, где их уже ждал сервированный стол. Барон любил такие обеды - обеды, когда у графини не было гостей, когда можно было говорить с ней свободно и откровенно, не обращая внимания на чужие уши.

- А что Эдуард? - спросил он, разворачивая салфетку.

Антуанетта оживленно произнесла:

- О, эта ваша графиня просто чудесна. Она просто воскресила его к жизни. У него горят глаза, Жозеф. Он отсутствует целыми днями. Он даже спросил меня, какие, по моему мнению, драгоценности больше всего идут блондинкам… Представляете? Я сказала, что тут много нюансов нужно принять во внимание. Он, похоже, выбрал изумруды - что, у этой вашей графини зеленые глаза?

Барон, улыбаясь себе в усы, произнес:

- Глаза цвета морской волны, но с таким, знаете ли, изумрудным огнем.

- Вы становитесь поэтом, дорогой Жозеф. Может быть, и вы увлечены этой оригинальной графиней д’Эрио?

- Ничуть. Только речь здесь идет не о графине. Эдуард увлекся, но увлекся не ею, а ее дочерью - это один из тех сюрпризов, которые может преподнести молодость.

- Дочерью?

- Да, совсем молоденькой девушкой, лет шестнадцати.

Гримаса пробежала по светлому лицу графини:

- Она похожа на мать?

- О, этого я не знаю. Я говорил вам уже, дорогая, что почти не знаком с Адель.

- Однако имя вы знаете. Какого вы о ней мнения?

- Никакого. Она поразительно красива - вот, пожалуй, и все. Об остальном я не допытывался. К чему это? Нам ведь нет дела до нее. Нас интересует Эдуард.

Антуанетта обеспокоенно спросила:

- Надеюсь, что никаких осложнений не будет? Все это не слишком серьезно?

- Нет, уверяю вас… Вашу семью я сумею защитить от любых осложнений, не волнуйтесь. А Эдуард еще не в том возрасте, когда можно думать о ком-либо серьезно. Разве вы не знаете этих молодых людей? Они всегда ищут чего-то нового.

Графиня де Монтрей тихо заметила:

- Однако вы, Жозеф, нового не ищете и не искали.

- Я? Я встретил вас. Боже мой, да это же несравнимо… Нет-нет, дорогая, через три-четыре месяца Эдуард вернется к вам возрожденным и забудет об этой малютке. Я обещаю это.

- Дай-то Бог, любезный кузен. Я так желаю ему счастья.

Барон де Фронсак качнул головой, будто показывая, что полностью разделяет чувства кузины. Потом, вооружаясь вилкой и ножом и готовясь разрезать мясо, деловито сказал:

- Эдуард для меня как сын, Антуанетта. Он мой наследник. Когда я умру, все мое состояние перейдет к нему. Но, пока я жив, я помогу вам устроить его жизнь. Вы ведь не откажете мне в ловкости, не так ли? Я ловко свел Эдуарда с этой девчонкой, и удар попал в цель. Со временем я так же ловко познакомлю его с девушкой, которая будет достойна стать его женой.

- Буду молиться за это, Жозеф. Монтреям нужен наследник.

Барон согласно кивнул. Антуанетта, меняя тему, сообщила:

- Сегодня у меня много гостей приедут к ужину. Я увижу вас вечером, не так ли?

- Ах, снова эти приемы… Не лучше ли было бы вам поберечься и отменить этот званый ужин?

- Нет, милый друг, нет. - Она ласково улыбнулась. - Вы же знаете, как я люблю блистать. Это для меня лучшее лекарство.

- А кого вы ждете сегодня? - осведомился Жозеф. - Будут какие-нибудь знаменитости?

Сразу оживляясь, она ответила:

- Да, один молодой русский князь, Анатоль Демидов. Он недавно возвратился из путешествия в Италию, всего три дня в Париже. Я написала ему, и он обещался быть.

- Вы его знаете?

- Нет, совсем не знаю, но, говорят, это бешено темпераментный человек, немного дикарь, не расстающийся с хлыстом… к тому же сказочно богатый. В любом случае он украсит мой вечер. К нему будет большой интерес.

- Он молод?

- Ему не больше двадцати пяти. Кто знает, может быть, они с Эдуардом подружатся.

Гортензия с нескрываемым любопытством просматривала зарисовки, которые ей представил Морэн. Вообще-то к живописи она была равнодушна и откровенно признавалась, что ничего в ней не понимает, но на этот раз объектом изображения была она сама - в самых разных позах, то нежная, то соблазнительная, то скромная. А вот зарисовки с ее ног, тоже вполне удачные…

- Вы прекрасно справились, мой милый. Право, я рада. Да, это очень красиво… Боже мой, а это что?

Она увидела три изображения одного и того же юного лица - одно было будто копия лица Адель, второе - то же самое, только затененное, на третьем все черты были едва намечены, кроме рта - красивого, яркого, выразительного. В этом было даже что-то непристойное.

Морен, смуглый молодой человек, уроженец Юга, с темными кудрями, упавшими на лоб, ответил:

- Это Адель. Разве ты не видишь?

- Разумеется, вижу, но разве я разрешала?

- Я не смог удержаться. Успокойтесь, сама Адель ни в чем не виновата. Это я уговорил ее.

Госпожа Эрио холодным тоном произнесла:

- Жак, ты в который раз испытываешь мое терпение.

- Да в чем же дело, Гортензия? Эти рисунки произведут фурор. Адель - идеальная натурщица, у нее лицо ангела. Ее согласился бы рисовать даже Ари Шиффер[8]…

- Ангела, по-твоему? Мне кажется, ты придаешь этому ангелу слишком много греховности.

- Это не я. Это моя рука, мой мозг. Ну, разве рисунки не хороши? Я изобразил то, что чувствовал.

- И чего же ты хочешь теперь?

Молодой человек усмехнулся:

- Ничего. От тебя ничего не хочу. Разве что маленького удовольствия.

Он уже было обнял ее, тянулся жадными губами к шее. Гортензия хотя и полагала, что позировать - это недостойно Адель, теперь уже не сердилась так, как прежде. Что за беда, в самом деле? Красивые лица для того и существуют, чтобы ими все любовались.

- Нет-нет, я хотела бы все-таки узнать, куда пойдут эти рисунки?

Целуя ее, дерзко распахивая прозрачный пеньюар, Морэн пробормотал:

- Куда? Я и сам не знаю. Попытаюсь показать их тем, кто уже кое-что значит в живописи.

Адель, в это время подошедшая к двери, чтобы сказать матери, что она уходит, была поражена, увидев госпожу Эрио в объятиях художника Жака Морэна. Даже не только в объятиях, но и в самой что ни на есть непристойной позе. Потрясенная, она отпрянула от двери, на миг застыла, затаив дыхание, и медленно, как можно более тихими шагами пошла прочь.

Она и не заметила, как спустилась по лестнице, - до того задела ее сцена, которую она увидела в комнате матери. Честно говоря, она не представляла себе такого. Не то чтобы она считала мать старой или некрасивой, нет, напротив. Просто ей казалось, что Гортензия… как-то чище, что ли. Выше этого. И сейчас она не осуждала ее, скорее была крайне потрясена.

Надо же, у матери есть любовник. И какой - художник Жак Морэн, которому всего лишь двадцать лет и который самой Адель казался сущим мальчишкой. Она замечала, что последние два месяца он зачастил в их дом. Он почти жил здесь, но Адель по наивности думала, что это лишь потому, что для работы ему нужно рисовать Гортензию и ее саму. Да и мать вела себя так ровно, спокойно и естественно в его присутствии, что невозможно было о чем-то догадаться. Стало быть, она лишь очень хорошо притворялась.

Впрочем, возмущения у Адель это не вызывало. Просто развеялась маленькая иллюзия, и все. Даже не иллюзия, а ее собственное заблуждение. Разве может она, Адель, возражать или не одобрять поведения Гортензии, если сама через день бегает на свидания? Да еще на какие свидания!

Она выбежала на улицу, уже понемногу забывая о том, что видела. Да и до этого ли ей было сейчас?

С бессознательным эгоизмом счастливого человека она не способна была думать ни о чем другом, кроме своего счастья. Она не размышляла, не анализировала, не строила догадок, она жила только нынешней минутой и не мечтала о будущем.

Действительно, Адель была очень счастлива, и, как это всегда бывает у счастливых людей, время пролетало для нее совершенно незаметно. Она не успевала опомниться, как наступал новый день, и она радовалась ему, зная, что он принесет ей только приятное. Ее жизнь обрела смысл, она чувствовала себя вполне взрослой.

Над своим двусмысленным положением Адель не задумывалась. Просто не хватало времени. Да, ее статус при Эдуарде был более чем сомнителен, но она предпочитала играть эту роль, чем сидеть дома и терпеливо ждать жениха, а потом благопристойно выйти замуж за того, к кому ты совершенно равнодушна. У нее теперь была иная дорога - на улицу Эльдер, и она не променяла бы ее ни на какую другую.

Можно было даже сказать, что на свет родилась какая-то новая Адель. Это была уже иная женщина - смелая, прекрасная, дерзкая, один вид которой излучал теперь чувственность. Томность проскальзывала в каждом движении. Она смеялась теперь громче, на щеках пылал румянец, и даже в голосе появилось что-то новое, вызывающее. Она стала еще стройнее и еще красивее, в глазах плескалось кокетство. Любой, поглядев на нее, понял бы: эта юная женщина получает столько любви и ласк, что никакая неприятность не может глубоко ее затронуть - настолько счастливо ее тело.

Уже давно исчезла боль, которую она испытала в первый раз. Отдавшись своему любовнику полностью, она ни в чем ему не препятствовала, и за эти три недели встреч они достигли небывалой близости в своих отношениях. В Адель никогда не просыпалась целомудренная Диана, напротив, она любила все, что давало наслаждение, и не знала ложной стыдливости… Она оказалась чудесной ученицей, и Эдуард был полностью захвачен процессом обучения. Казалось, еще ни с кем он не был так страстен, так неутомим, так ненасытен и неистов. Она словно вдыхала в него жизнь. Чувственность, соединенная с искреннейшей симпатией к этой милой красивой девочке, была внове для него. Он думал о ней, когда она была далеко, и его бросало в жар. Он вспоминал ее аромат, ее стоны, когда она бывала в экстазе, и считал часы, оставшиеся до свидания.

Эти встречи пробудили в Адель интерес и любовь к собственному телу. Ее любил Эдуард, его любовь давала ей уверенность, и это было хорошо, но она хотела становиться все лучше, все прекраснее, хотела с каждым разом быть все совершеннее. Порой ее даже терзало тщеславное желание покорять всех - так, чтобы любой мужчина оглядывался, встретив ее на улице. Обнаженная, она часто теперь простаивала перед зеркалами, любуясь своим тройным отражением и изучая его. Она мылась нынче в лавандовой воде с примесью сока лилий, инстинктивно пытаясь отыскать свой, неповторимый аромат, который принадлежал бы только ей и выделял среди других женщин. Ни одного ороговевшего участка не должно было быть на ее теле, ее кожа должна была быть нежной везде - до самых пальчиков ног. Как нарцисс, она стала обожать саму себя, но все же не считала себя сделанной из золота и с радостью расточала тепло и ласки своей прекрасной юной плоти тому, кого любила. Да и для кого же была эта морока, как не для Эдуарда?

Они встречались три раза в неделю, после полудня, и встречались не на квартире, а где-нибудь в городе. Эти прогулки уже превратились в некий обязательный ритуал, доставлявший немало удовольствия обоим. Адель, не так уж давно покинувшая пансион, мало знала Париж и была жадна до всех зрелищ; Эдуарду было приятно водить ее туда, где сам он был завсегдатаем. Он старался избегать в это время встреч с друзьями, старался скрывать ее от посторонних глаз, чтобы кто-то, не дай Бог, не сказал ей правды, но модные львы Итальянского бульвара уже успели заметить Эдуарда в обществе юной прелестной девушки, и вскоре весь высший свет знал об этом новом его увлечении. Многие знали, кто именно эта девушка, а иные даже кое-что слышали о двадцати тысячах франков, заплаченных за нее.

Для Адель это были лучшие часы - те, когда она гуляла со своим любовником по Парижу, когда он водил ее в дорогие рестораны или маленькие неприметные кафе. Она была так упоена тем, что он рядом - он, такой знатный, известный, могущественный, что поначалу ничего не видела, проливала суп и наливала воды в солонку.

Потом, когда такие прогулки стали более привычны, она стала замечать, где находится, и обнаружила, что ей чрезвычайно нравится бывать в роскошных местах. Таких, к примеру, как кафе Англэ или кафе де Пари, где все относились к ним с величайшей предупредительностью.

Если бы Адель была избалована с детства, все это казалось бы ей сейчас самим собою разумеющимся, но в пансионе она не видела ничего, кроме убогих стен дортуара[9] и столовой. Эдуард словно открыл ей новые, недоступные ранее стороны жизни, и они пришлись ей по душе. Чуть позже ей уже казалось, что именно такой и должна быть ее жизнь.

Ей особенно нравился ресторан Роше де Канкаль, не такой шумный, как остальные, но очень дорогой и изысканный, обставленный с ослепительной роскошью: шпалеры Буше в деревянных рамах, мебель лимонного дерева с мозаичным рисунком, сказочная севрская посуда, хрустальные фонари в оправе из золоченой бронзы, разливающие уютный серебристый свет. Здесь была невероятно вкусная рыбная кухня, и Адель, поднося ко рту розовый кусочек форели, говорила:

- Ах, Эдуард, мне до сих пор не верится, что это не сон!

Ее огорчало то, что они не могут посещать театры - Амбигю, Варьетэ, Пор-Сен-Мартен, где вечерами кипела вся парижская жизнь. Ей казалось, что если она будет возвращаться поздно, мать непременно о чем-то догадается. Но зато они ходили в магазины и посещали Зоологический сад, где Адель увидела самых потешных животных. По воскресеньям Эдуард, бывало, возил Адель в Медонский лес; они устраивались в одном из прохладных гротов, завтракали, пили вино и отдавались объятиям. Недаром существовала пословица, что природа и гроты губительны для девичьего целомудрия.

Тут же, неподалеку от них, прямо на траве, завтракали иные влюбленные пары, преимущественно служанки со своими любовниками, и сердце Адель переполняла нежность: они словно становились ей родными уже потому, что испытывали то же, что и она.

Но главными, конечно же, и для Адель, и для Эдуарда, были встречи на улице Эльдер.

Когда граф де Монтрей приглашал туда свою возлюбленную, он уже мысленно прикидывал, что, видимо, придется там кое-что изменить. Казалось невозможным принимать Адель там, куда он приводил дам полусвета, а то и просто женщин с улиц. Адель заслуживала чего-то нового и незапятнанного. Эдуард не хотел, чтобы какая-то мелочь - да хотя бы шпилька, оставленная другой женщиной, - навела ее на неприятные сравнения. По просьбе графа домовладелец нанял рабочих, и за считанные дни квартира приобрела совершенно новый вид. Ее заново оклеили обоями, спальню отделали кружевным гипюром цвета морской волны - под цвет глаз Адель, ванную комнату - новыми изразцами. Были куплены новые пушистые полотенца, душистое мыло, батистовые пеньюары, легкие домашние туфельки - все для Адель, все новое, не оскверненное чужими прикосновениями. Адель, войдя сюда поначалу с робостью и даже некоторым стыдом, инстинктивно оценила эту заботу, даже почувствовала себя здесь хозяйкой. Это не было просто место встреч, безразличное и ему, и ей. Это было любовное гнездышко, почти их дом. Общий дом.

И никогда Адель не казалось, что квартира на улице Эльдер - это что-то вроде гробницы ее чести. По правде говоря, к чести, как ее толковали в обществе, она была совершенно равнодушна. Напротив, с каждым днем она все больше привязывалась к этому месту. Чем больше было нежных воспоминаний, тем сильнее она любила его. Любила ходить босиком в крошечном саду, плескаться в роскошной мраморной ванне, розовея под взглядами Эдуарда. Эти обои, этот гипюр слышали их стоны, хранили воспоминания о каждом слове, произнесенном здесь. Она любила приходить сюда, зная, что каждый раз ее ждет сюрприз: новые цветы, новые ароматы.

Как любовник Эдуард казался ей непревзойденным, необыкновенным, небывалым. С ним всегда она просто исходила от желания. Ей казалось, будто он окружает ее всю, будто у него не две, а целых десять рук. Ранее она и не подозревала, что способна чувствовать и наслаждаться так, как сейчас; он, похоже, знал ее лучше, чем она себя. Она покорялась любой его фантазии, не подозревая о том, что стоило, быть может, и поупрямиться, чтобы заставить любовник ценил ее подороже. Отказать ему было для нее невозможно.

Он так умело, так легко, так незаметно раздевал ее, что это превращалось в любовную игру. Шелковые чулки, спускаясь и скручиваясь под его пальцами, падали на пол змеиными шкурками, опадали колоколом юбки, шелестя, скользил вниз атласный корсет. Мало-помалу обнажалось тело - золотисто-смуглое, упругое, нежное. Адель откидывалась на подушки, закинув руки за голову, от чего ее груди чуть поднимались, и, затаив дыхание, смотрела, как раздевается он. Чем больше удовольствия доставлял ей Эдуард, тем больше она любила его тело. Он казался ей прекраснейшим мужчиной на свете: высокий, сильный, мускулистый, но с нежной бархатистой кожей. Узкие бедра и широкие плечи… Волнение охватывало ее уже тогда, когда она смотрела на него, его мужскую плоть, вздыбленную ради нее. Адель любила ее, эту плоть, любила нежить ее губами, делать для Эдуарда то же, что он делал для нее, доводить его тело до кипения. Сама она, привыкая к своему любовнику, возбуждалась с каждым разом все легче и быстрее; все в ней стало чувствительным, доступным ласкам - губы, груди, бедра, округлые колени.

Даже удовлетворенные, они не размыкали объятий, лежали, прижавшись друг к другу влажными от пота телами и иногда засыпали, тоже обнявшись. Когда приходило время расставаться, они отрывались друг от друга с истинной болью.

- Я благодарен судьбе за то, что она послала мне тебя, Адель, - сказал он однажды, с нежностью проводя рукой по ее животу.

- Судьбе? - переспросила она. - А не Богу?

- Я не верю в Бога.

Пораженная, она приподнялась на локте. Он повторил:

- Да, моя милая, это так.

- Но почему же? Почему? Ведь, наверное, было что-то такое… что заставило тебя…

Он усмехнулся, подумав, в какую неожиданную сторону повернул их разговор. И вдруг, тоже неожиданно, рассказал ей о своем детстве. О маленьком замке в Бретани, о своем отце. О том, как отца казнили только за то, что он оставался верным присяге, которую давал королю, и о том, как их с матерью выгнали из страны. Мать расписывала шкатулки и обивала пороги богатых венских домов, пытаясь найти уроки французского. Он разносил хлеб по квартирам. Было странно это вспоминать, но это было.

Почему он рассказал именно об этом? Ведь вовсе не детские страдания вытравили из его души веру. Почему-то хотелось поделиться с ней хоть чем-то. Когда он закончил, она молчала. Обеспокоившись, он склонился над ней и, пораженный, увидел в ее огромных, потемневших глазах слезы. Настоящие, горькие слезы.

Она прошептала:

- Мне так… так было жаль…

- Чего, дорогая?

- Того, что меня тогда не было рядом, что я никак не могла тебе помочь!

Он был благодарен ей за эти слезы. Она так же тихо проговорила, припадая к его плечу мокрой от слез щекой:

- Знаете, Эдуард, мне бы так хотелось чем-то вас порадовать.

Он улыбнулся, удивляясь ее наивности:

- Дорогая, вы радуете меня без конца. Я никогда еще не был так счастлив. Вы ведь так хороши, Адель, так добры, так прекрасны.

- Нет… - Она трудно глотнула. - Я хотела бы порадовать вас по-настоящему, так, чтобы вам было кого сильно любить… ну, например, ребенка.

Последнее слово она произнесла почти неслышно. Не то чтобы ее тело инстинктивно требовало материнства. Она сказала эти слова неосознанно, из одного лишь желания сделать ему приятное.

Он ничего не ответил. Может быть, ее заявление и польстило его мужской гордости, но в сущности к детям он был равнодушен. Все было так непонятно в его собственной жизни, что он не хотел делать себя ответственным еще и за детскую жизнь. Он вообще не чувствовал в себе способности любить детей. Адель ему было достаточно - она ведь почти ребенок. В их ласках, какими бы бурными они ни были, Эдуард всегда контролировал себя и всегда выходил из нее раньше, чем изливал семя.

Исключением был лишь тот случай в Нейи, когда Адель просто поймала его врасплох. После этого он всегда, как бы тяжело ему ни было предохранял ее от беременности. Она, видимо, этого не понимала. И он не стал объяснять, боясь рассказом о своих предосторожностях ранить ее или заставить задуматься, насколько он не уверен в их совместном будущем.

В следующую встречу он подарил Адель изумрудное ожерелье в роскошном футляре - удивительно изящное, точно цветочная гирлянда. Она онемела от восхищения и неожиданности.

- Я никогда-никогда не имела драгоценностей! Вы делаете меня настоящей дамой, Эдуард!

- Вы лучше любой дамы, Адель. У вас такое чудесное сердце. Оно заслуживает большего, чем эта жалкая побрякушка.

Застегивая ожерелье у нее на шее, он негромко добавил:

- Это лишь маленькая, самая ничтожная благодарность за все то, что вы мне дали, дорогая. Если бы вы только знали…

- Что?

- Как я хотел бы быть достойным вас и вашей любви.

Она тревожно взглянула на него, но ничего не сказала. Уже не впервые он произносил фразы, подобные этой. Она не понимала их смысла, но они вносили оттенок беспокойства в их отношения.

А Эдуарда все чаще и чаще мучили сомнения. Будущее казалось ему все нежелательнее, непригляднее. Как хотелось бы ему замедлить этот поток времени, заставить его замереть хоть на мгновение. Что будет дальше? Чем кончится эта связь с Адель? Что станет с ней? Он знал много способов, как прилично расстаться с любовницей - дать денег, купить дом, обеспечить ренту - но ни один не подходил для Адель.

Впрочем, пока что он вовсе не думал о расставании. Но его не покидала мысль о том, из какой среды вышла Адель, что за кровь текла в ее жилах. Страстность и жадность до ласк, которые она проявляла, были свидетельством именно этой крови. Чуть позже эта самая кровь заявит о себе, понесет Адель дальше и дальше от него. А если она станет такой, как мать, то потеряет для него интерес.

Порой, раздраженный всеми этими возникшими или могущими возникнуть проблемами, он был сердит на себя за то, что вообще связался с Адель, вскружил ей голову. Черт возьми, было так заманчиво завоевать эту юную душу, получить над ней полную власть, что он не смог противиться соблазну. Он достиг всего, что хотел, но сделал хуже и себе, и ей. Себе - потому что все глубже увязал в ее чарах, что потребность быть с ней, обладать ею становилась все сильнее, а ей - потому, что она была привязана к нему совершенно беззаветно и разрыв с ним, который неминуемо когда-нибудь произойдет, станет для нее ударом.

Иногда он отгонял от себя эти мысли и, закрывая глаза на все, задавался вопросом: почему разрыв кажется ему неизбежным? Они оба хотят, чтобы это продолжалось. Кто может остановить их? Жениться ни на какой иной девушке он не намерен. А если общество сочтет себя шокированным этой связью - что ж, у него достаточно денег, чтобы ни с кем не считаться.

Ужины у графини де Монтрей всегда славились. Приглашения на них добивались чуть ли не так же, как королевской аудиенции. Однако вечер 10 июля получился, по мнению многих, одним из самых блестящих.

- Это настоящий праздник дичи, сударыня, - восторгался министр иностранных дел герцог де Бройи. - Что за секрет в этом соусе? Перец или, может быть, корица?

Графиня, ослепительная в платье из аметистового цвета шелка, улыбалась:

- Право же, это не меня надо спрашивать, господин министр. Это все секреты моего милейшего Моне, и я в этом ничего не понимаю.

Повар графини Моне был мастером своего дела, и его многие пытались переманить, правда, пока что, безуспешно. Нынче все были согласны, что он превзошел самого себя.

На длинном столе, сервированном сверкающей посудой и освещенном трепетными свечами, нежно-розовые ломти паштета щекотали ноздри ароматами леса; рядом с фазаньим террине возвышались горки тертого сельдерея, орехового и лукового пюре, салата из дикой утки, утиного галантина с душистыми фисташками. Золотились маслянистые крепы[10] с трюфелями. Кролика господин Моне приготовил в соусе из красного вина, ножку козленка протушил в пряном перечном соусе, ножку кабана подал в пикантном соусе с цедрой лимона и ванилью. Поблескивали бутылки с божоле, шампанское стояло во льду, нагревалось бордосское.

- Да, этот Моне знает толк в кухне.

- Во французской кухне, господин министр. Не будь таких людей, как Карем[11] и Моне, мы бы уж давно забыли, чем наслаждались французы, когда Франция была еще Францией, старой доброй Францией, а не таким посмешищем, как сейчас.

Достаточно было намека, чтобы разговор коснулся политики. Все - и правые, и левые - были недовольны. Король у всех вызывал раздражение. О недостатках его правления можно было говорить часами, и говорить с истинным наслаждением. Луи Филипп, казалось, не устраивал никого: был слишком мягок для правых, слишком жесток для левых. «Было бы лучше, если бы в июле мы установили республику», - говорил один. Банкир Лаффит, богатейший человек, возражал: «Никогда! В том положении, в котором мы находимся, управлять должен один человек, конечно, более решительный, чем Луи Филипп». - «И менее жадный», - насмешливо добавил молодой человек, считавший себя республиканцем.

- Он не вступился за Польшу, когда ее душил Николай[12], - и теперь точно так же позволяет австрийцам душить Италию.

- Не смешно ли? Его правление ознаменовалось пока лишь этой ужасной эпидемией холеры.

- Он заигрывает с простонародьем. Он слишком буржуа, этот Луи Филипп. Король должен быть более величествен.

- И более решителен. Вот уже три года, как он у власти, а повсюду еще осмеливаются бунтовать. Эти ткачи в Лионе, эти либералы! Этому пора положить конец…

- Выборы в Палату были неудачны. Туда проникло слишком много негодяев, на уме у которых только бунт и анархия.

Люди государственные в разговор не вступали, но и не препятствовали другим высказывать свои мнения. Истинным завоеванием последних лет была, пожалуй, некоторая свобода слова. По крайней мере, газеты существовали самые разные: от республиканской «Шаривари», рисовавшей карикатуры на Луи Филиппа, до роялистской «Котидьен».

Здесь, в салоне госпожи де Монтрей, было особенно приятно покритиковать правительство, смакуя розовое божоле и наслаждаясь изысканными сырами.

Самые значительные гости, обремененные заботами финансовыми и политическими, после ужина обосновались в кабинете и, раскуривая тонкие гаванские сигары, беседовали о своих проблемах. Говорили о том, как правильнее провести будущие выборы, и о том, есть ли будущее у железной дороги, этого паровика на колесах, который ходит по рельсам на потеху окрестным деревням. Рассуждали о выгоде сахарной промышленности, о постройке свекловичных фабрик, о карбонариях и разбойниках, бесчинствующих в Абруцских горах.

Два молодых щеголя стояли чуть в стороне, изредка наводя лорнет на женщин, кружившихся в вальсе в соседнем зале. Один с небрежным видом отложил газету и, наклонившись к своему соседу, вполголоса произнес:

- Честное слово, Анатоль, отсюда надо уходить. Я чувствую себя слишком молодым, чтобы всерьез воспринимать разговоры этих старых перечников и глядеть на их лица. Мне хочется чего-нибудь более приятного.

Тот, кого называли Анатолем, без всяких колебаний согласился:

- Мне тоже. Может, когда я пробуду в Париже год, я и почувствую интерес ко всей этой политической болтовне. Не пойму я вас, французов. По мне, у вас все чудесно, и даже нечего обсуждать. Париж - такой прекрасный город, здесь бы жить и наслаждаться…

Они покинули кабинет, и Анатоль добавил:

- Честно говоря, идя сюда, я думал, что графиня де Монтрей моложе.

- Она не нравится вам?

- Отчего же? Прелестная женщина. - Цинично усмехнувшись, иностранец сказал: - Но я слишком молод, чтобы прельститься ею. Хочется чего-то более свежего. Я был бы глупцом, если бы не хотел этого в Париже, где десятки девчонок так и смотрят с тротуара, готовые осчастливить нас за совсем небольшую сумму.

- Но ведь то гризетки. С ними не поговоришь.

- А вы, Шарль, покупаете женщин, чтобы говорить с ними?

Оба рассмеялись. Один из них был Шарль де Морни, герцог с весьма затейливой генеалогией, настоящий образчик светского прожигателя жизни. Многие даже называли его негодяем. Он был вхож в любые салоны Парижа. В свои двадцать два года герцог де Морни истратил столько денег, сколько иному хватило бы до конца жизни, имел много любовниц и еще больше долгов. Кредиторы не преследовали его, зная его надежды на богатое наследство: Шарль был сыном королевы Голландии Гортензии Бонапарт, урожденной Богарнэ, и ее камергера красавчика графа де Флао, - внебрачным сыном, разумеется. Флао, в свою очередь, был незаконным отпрыском князя де Талейрана[13], плодом любви этого бывшего епископа с графиней де Суза. Шарля воспитала именно она, но не привила ему, по-видимому, никаких хороших качеств. Циничный, ловкий, обворожительный, готовый купить или продать кого угодно - черта, несомненно, унаследованная от дедушки Талейрана, - Шарль де Морни надеялся сделать блестящую карьеру и разбогатеть. Несмотря на молодой возраст, его бледное лицо казалось усталым, чуть помятым, серовато-белым - так отметила его печать порока.

Приятелем Шарля, и причем самым близким, был князь Анатоль Демидов, вернувшийся из Италии. Но, если возраст у обоих был одинаковый, русский выгодно отличался от сверстника: был на два дюйма выше, сильнее и казался пышущим здоровьем. Красивая русоволосая голова очень ловко сидела на его широких плечах. В каждом движении Анатоля чувствовалась уверенность тренированного мужчины, умелого наездника, настоящего члена жокей-клуба. Одевался он проще, может быть, даже небрежнее, но, взглянув на него, всякий бы понял, как туго у этого молодого человека набит кошелек. Совсем недавно в Париж была привезена картина, написанная по его заказу, - «Последний день Помпеи», и это создало ему славу мецената.

- И что же, вы еще никого не нашли? - спросил Шарль.

- Я недавно в Париже, как вам известно. Но на одном приме я уже видел девицу, которая меня заинтересовала…

- Кто такая?

- Некая Жюльетта Друэ, кажется, актриса.

- Знаю, хорошо знаю эту особу. Черноокая красавица, не так ли?

- Да.

- Советую вам оставить ее. У этой девицы голова забита мыслями о возвышенных чувствах, я в этом убедился.

Всю жизнь знала только негодяев и всю жизнь мечтала о принцах. Она принесет вам слишком много хлопот своей сентиментальностью. Ей подойдете не вы, а какой-нибудь бедный писака.

- Да я, впрочем, так и подумал. Именно поэтому принял приглашение графини де Монтрей. О ней говорят так много, как о красивой женщине.

- Она и есть такая.

- Но из поколения наших матерей.

- Почему же вы ходите сюда до сих пор, если так разочарованы?

- Люблю французскую кухню, мой друг. И люблю это милое приличное общество. Здесь, может быть, немного скучно, но уютно. Кстати, я никогда не видел сына графини. Он не появляется здесь?

Шарль не сразу ответил, прислушиваясь к голосу своего приятеля. Анатоль говорил по-французски гладко, без малейшего акцента, и это всех очень удивляло. Удивительного, впрочем, здесь ничего не было: Демидов всю свою жизнь, с самого рождения, провел за границей и, наверное, русский знал хуже, чем французский.

- Появляется, но очень редко. Эдуард ненавидит приемы.

- Его зовут Эдуард?

- Да, это блестящий молодой человек, один из первых денди. Когда-то он был славным товарищем. Я не дружил с ним, нет, но все же полагаю, что вам, Анатоль, было бы полезно с ним познакомиться. Этот малый очень древнего рода, он может хоть каждый день видеться с Луи Филиппом, но…

- Но не хочет?

Анатоль мрачноватым голосом ответил:

- Какая она мне сестра? Если эта девица мне понравится, я не буду обращать внимания на сплетни о том, что я ей брат.

- Полагаю, очень скоро мы сможем ее перекупить.

- А откуда вы сами узнали о двадцати тысячах? - спросил Анатоль.

- О, это обычная цепочка светских сплетен, - улыбаясь, ответил Шарль. - Мадам д’Альбон видела Эдуарда и Адель вместе, графиня де Монтрей была тотчас же поставлена об этом в известность и, в свою очередь, объяснила, что ее кузен барон де Фронсак сделал это для блага племянника и даже заплатил за это немало денег… У мадам д’Альбон длинный язык, и стоило ей по секрету рассказать обо всем этом одной подруге, как о двадцати тысячах знал уже весь Париж.

Они взглянули друг на друга и оба почувствовали, что оставаться в отеле де Монтрей им не хочется. Это было чересчур приличное место.

- Мне хочется выпить, - сказал Анатоль. - И покутить.

- А мне хочется поехать к девицам.

- Я полагаю, мы легко соединим то и другое. Я успел найти один такой дом на шоссе д’Антен - там и вино, и танцы, и девочки. Поедемте, Шарль. Вы были правы: мы слишком молоды, чтобы быть приличными - это так скучно и от этого так много теряешь.

- Да, не хочет.

Беря своего друга под руку, Шарль произнес, оживляясь:

- Ах, да ведь вы не знаете еще последней сплетни!

- О ком?

- Об Эдуарде и малышке Эрио.

- Это что же, та самая Эрио, которая…

- Да, та самая, чье появление на свет связывают с вашим отцом.

Анатоль криво усмехнулся. Он помнил это странное семейство, которое наблюдал во Флоренции: восхитительная Гортензия, любовница старого князя, и десятилетняя неловкая девчонка, ее дочь. Кажется, Ад ель…Он знал, что они теперь в Париже, даже успел кое-что услышать о них, - то, в частности, что Гортензия продолжает вести тот же образ жизни, что и прежде, - и, по правде говоря, иногда у него мелькала смутная мысль: было бы интересно посетить этот дом. Он не сделал этого, потому что желание было не слишком сильным. Слова Морни вызвали у него любопытство.

Герцог продолжал:

- Эдуард так увлекся этой девчонкой, что купил у матери за двадцать тысяч франков.

- Позвольте, позвольте! Разве эта девчонка стала красива? Я знал ее в детстве: она была сущая пигалица.

- Вы смотрели на нее с безразличием, Анатоль. Вам тогда нужны были не такие, как она. А сейчас эта девица стала хороша как ангел. Изумительно красива.

- Вы видели ее сами или говорите с чужих слов?

- Видел ее сам на площади Звезды. Представляете, Эдуард открыто появляется с ней в обществе.

- Настолько увлечен?

- Его не трудно понять. Она способна свести с ума любого. Это такая смесь невинности и чувственности, что… - Шарль не договорил, опуская лорнет. - Ах, черт возьми, вот кого я охотно уложил бы в свою постель! Если вы видели мать, то знайте: дочь в десять раз более красива!

- Ну, в это уж трудно поверить.

- Можете взглянуть сами. Впрочем, ведь она, кажется, сестра вам?

Анатоль, не отвечая, посмотрел на приятеля.

- Ну, если так, то я вам не завидую, - сказал Шарль. - Сестра, пусть и сводная, - это, мой дорогой, священно.

Дождь застиг их внезапно. За считанные минуты летний день потемнел, гигантская туча надвинулась с севера и заслонила солнце, мрачные тени легли на улицы, даже воздух стал, казалось, коричневым. Потом небо словно разверзлось: дождь хлынул потоками, упругими мощными струями. Тротуары, дома, вывески мгновенно были мокры, от все новых капель пузырились лужи. Повеял сильный прохладный ветер, и Адель с Эдуардом, вбежав под крышу одной из лавок, видели, как дождевые струи косят то влево, то вправо. Иногда ветер вообще распылял их на мириады капелек, которые брызгами летели в лицо.

- Чего желаете, молодые люди? - осведомился у них лавочник.

- Чего ты желаешь? - спросил Эдуард у Адель.

Оглянувшись, она только сейчас заметила, что они стоят на пороге кондитерской. Передернув плечами, она ответила:

- Не знаю, может быть, мороженого… Или нет, лучше кусочек яблочного пирога!

Они сели за стол. Дождь с прежней силой шумел за окнами, серая мельтешащая пелена капель совершенно скрывала мостовую. Адель промокла так, что платье прилипло к телу, нескромно очерчивая плавные линии груди; у Эдуарда галстук был полуразвязан, светлый сюртук потемнел от капель. Сбросив промокшую шляпу, Адель тряхнула головой, распуская влажные волосы: обычно светло-золотистые, они приобрели теперь медно-рыжий оттенок. Несколько мокрых завитков прилипли к щеке.

- Ты прелестна, - сказал он. - Ты красива так, что у меня перехватывает дыхание.

Она улыбнулась ласково-дразнящей улыбкой:

- А не кривите ли вы душой, господин де Монтрей? Неужели вы мало видели красавиц?

- У тебя бархатные глаза, Адель. Ресницы такие длинные, что в зрачках не отражается солнце, поэтому взгляд так мягок. Ты уникальна, прелесть моя. Рано или поздно тебя украдут у меня.

- О! Не смей даже произносить такое! - Она не восприняла это как шутку и была возмущена вполне искренне. Негодуя, она добавила: - Неужели господин граф не в состоянии будет отстоять меня?

- Может быть, ты сама не захочешь этого, Адель.

- Я никогда не оставлю тебя. Никогда. Вся моя жизнь без тебя невозможна. И не надо больше об этом говорить.

Она ковырнула ложкой кусочек сладкого пирога, с удивлением ощущая, что, вопреки обычному, ей не хочется есть сладости. Она шумно вздохнула:

- Как жаль! Вся наша прогулка испорчена!

- Мы можем обратить дождь себе на пользу.

- Ты говоришь об улице Эльдер?

- Нет. Сегодня - нет.

Она с удивлением взглянула на него. Неужели ему сегодня не хочется быть с ней? Адель не знала, как это сказать, но без ласк, к которым она привыкла, свидание казалось бы ей неполным. Она полюбила те минуты полной близости, что проводили они на улице Эльдер, когда она будто растворялась в нем, когда они даже дышали в унисон. В те мгновения она, как никогда, ощущала, что создана для него.

- Я говорю об улице Сен-Луи, Адель.

Она не сразу поняла. Потом кровь отхлынула от ее лица:

- Об отеле де Монтрей?!

- Да.

- Но как же… ведь ваша мать - она…

Эдуард не продумывал заранее этого предложения. Оно возникло внезапно, когда он смотрел на Адель. Вот так неожиданно и появилась эта мысль: привести ее в свой дом. Что это было? Безумие? Без сомнения. Бесчестье? В этом он не был уверен. Во всяком случае, несомненным было то, что ни разу ему даже в голову не приходило приводить любовниц в свой дом. Отель де Монтрей был самым чистым, самым уютным местом в мире, он хотел сохранить его для себя, не делиться им ни с кем, кроме матери и барона. Почему Адель составляла такое уж чересчур ярко выраженное исключение? Он и сам не знал. Наверное, потому, что за полтора месяца их знакомства она успела стать частью его жизни - стать той, кем он ни одной женщине не позволял становиться. Она имела права, потому что он с трудом представлял, как сможет обойтись без нее. Тяга к ней была сильнее его эгоизма.

- Моей матери сейчас нет в Париже. Я не говорил вам еще, Адель: она неделю назад уехала в Экс-ле-Бен.

- На воды? Разве она больна?

- Нет, она просто отдыхает. Большая часть прислуги уехала с ней. Ну, как, решено?

Она нерешительно взглянула на него, но не сразу ответила. Застенчивая улыбка показалась на ее губах:

- Вы думаете, это не повредит вам, Эдуард?

- Выбросьте это из головы, дорогая. Я хочу, чтобы вы побывали в отеле де Монтрей. Разве не говорил я вам, что все, что я ни делаю - это лишь ничтожная часть того, чем я вам обязан.

Адель не могла бы сказать, чем уж ей так обязан Эдуард, - просто не понимала этого, но предложение посетить его дом восприняла с радостью. Она лишь изредка и издалека видела отель де Монтрей и лишь в тех случаях, когда они проезжали где-то поблизости. Сейчас, помимо радости, она ощущала робость и боязнь показаться недостойной этого старинного жилища. Впрочем, известие об отсутствии госпожи де Монтрей успокоило ее. Адель почему-то опасалась этой женщины. Она заочно любила ее, потому что о ней нежно отзывался Эдуард, но подсознательно была уверена, что графиня де Монтрей никогда не примет ее и предпочитала, чтобы та вообще не знала о ее существовании.

Пальцы Адель, лежавшие в ладони Эдуарда, легко сжали его руку:

- Я согласна. Я очень даже согласна. Давайте пойдем туда поскорее.

Всю дорогу, пока извозчик вез ее на улицу Риволи, Адель не могла поверить, что все, что случилось, - правда.

Ей приходилось признаться, что она совсем не знала Эдуарда де Монтрей. Когда он сегодня предложил ей поехать к нему домой, она восприняла это как знак доверия и любви с его стороны, и поэтому решила, что именно в такой день и следует все сказать. Ведь она достаточно ждала: первые подозрения появились у нее уже давно. Она никому ничего не говорила, она ждала, убеждаясь понемногу, что ее догадки правильны. Потом уже не осталось сомнений, и, убедившись, она испытала какой-то детский восторг. Надо же, она стала взрослой! У нее будет ребенок, так же, как у любой дамы, - сын или дочь! Жажда материнства в ней еще не проснулась, в ней говорило тщеславие да еще желание порадовать Эдуарда. Она ведь заметила, как охватывает его порой мрачная меланхолия, и тогда он даже не улыбается, молча слушает ее речи, видимо, относясь к ним как к речам ребенка. Он часто бывал задумчив. Можно ли удивляться, что ей хотелось сделать его счастливее? К тому же, ребенок - это была частица его, навсегда оставшаяся в ней, маленькая, теплая, любимая. Еще даже не признаваясь ему в беременности, она уже знала, как назовет свое дитя: Дезире - желанная или желанный.

А теперь Эдуард говорил, что это лишь досадная случайность. Теперь она со стыдом и отвращением узнала, что он делал все, лишь бы ребенка не было. Может быть, считал ее недостойной? Щеки у Адель запылали. Нет, она не заслужила такого. Она давала ему все, что могла, и от всего отказалась… И она была рада этому ребенку, да, рада, что бы он ни сказал!

Ресницы Адель снова стали тяжелы от набежавших слез. Она вспомнила, как сухо и жестко он говорил, как был озабочен. Он даже не остановил ее, когда она убежала. Ей пришлось сказать себе - с усилием подавляя слезы: «Да, он не любит меня. Или любит не так сильно, как я его. Ах ты Господи, почему он не сказал ей этого раньше?»

Впрочем, что бы это изменило? В любом случае она поступила бы точно так же.

Адель не мечтала уже о том, чтобы стать графиней де Монтрей или заставить Эдуарда иначе относиться к ребенку. Она страдала более всего от того, что ей открылась какая-то новая, неведомая прежде черта характера графа де Монтрея: он оказался не таким, как она воображала. Он мог причинить боль, мог быть жестоким. И, что всего ужаснее, она любила его, даже мучаясь, даже узнав его получше. Она не могла без него. И больше всего ее тяготила ссора, случившаяся между ними. Адель впервые не понимала Эдуарда. Она будто столкнулась с чужим ей доселе, странным взрослым миром, которого прежде, живя в розовом мире детства, не знала.

Фиакр раскачивался, из всех щелей дуло. Слышен был стук колес и цоканье лошадиных копыт по мокрой мостовой. Все еще шел дождь. Капли разбивались об окошко и мутными струйками стекали вниз, а поскольку глаза Адель тоже были полны слез, то улиц, которые они проезжали, она почти не различала: все казалось ей расплывчатым, туманным. Шмыгнув носом, она стала искать платок, заметила, что потеряла перчатку и внезапно подумала: должно быть, завтра Эдуард приедет к ней. Ну конечно же. Они должны помириться. Это ясно, как Божий день.

И все-таки, почему Эдуард не догнал ее? Она так надеялась на это! Черт возьми, неужели она даже этого не стоит?

- Приехали, мадемуазель! - сообщил извозчик.

Насилу распахнув дверцу, Адель выпрыгнула на мостовую, да так неловко, что лошади встречного экипажа забрызгали ее грязью. Дождь сейчас был мелкий, почти неощутимый. Вслепую Адель отсчитала извозчику деньги и медленно пошла вдоль улицы Риволи, направляясь к дому.

Ее окликнули. Она не сразу оглянулась, уяснив, что голос, хотя и мужской, не принадлежал графу де Монтрею.

Экипаж, лошади которого забрызгали ее, стоял. Его пассажир приближался к ней со странной улыбкой:

- Вы уж простите меня, прелестнейшая мадемуазель Эрио. Это все проделки моего кучера, ужасного канальи.

И, тем не менее, я счастлив и благодарен даже этой неприятной случайности, потому, что встретил вас. Она вдруг ощутила страх. Вообще-то в щеголе, кто обращался к ней столь фамильярно, не было ничего страшного: красивый белокурый молодой человек, очень высокий и широкоплечий, с серыми глазами, холодными и оценивающими. Одет он был в легкий сюртук темно-зеленого тонкого сукна с бронзовой искрой, из-под которого виднелся элегантный серый жилет, нанковые панталоны, изящные сапоги. У него был перстень с печаткой на пальце и ослепительная трость. Адель даже смутно вспоминала, где она видела этого молодого господина. И все же ее на миг охватил страх - даже не страх, а предчувствие беды, которую принесет в ее жизнь этот человек.

- Я как раз ехал к вам. Но, признаться, совсем не думал, что вы такая молоденькая. На вид - сущий ребенок. Это вам очень идет.

- С кем имею честь? - насилу выговорила Адель, считая появление незнакомца высшим наказанием. Она была и так измучена, а тут еще этот человек со столь дерзким взглядом!

- Ба! Я же Анатоль Демидов, душенька. Помните меня?

Она была вынуждена признать, что помнит.

- Вы очень изменились, господин Демидов.

- Вы тоже. Вы настоящее чудо. Но, полагаю, нам не стоит разговаривать на улице. Не желаете ли занять место в моем экипаже?

Он протянул ей руку и, наклонившись, заметил страдание и слезы в ее глазах. Усмешка тронула его губы:

- Что я вижу? Граф де Монтрей уже стал обижать вас?

- С чего вы взяли? - вызывающе спросила она, вся вспыхивая.

- Догадался. И теперь вижу, что догадка была верна.

Он почти насильно взял ее за руку:

- Послушайте, моя прелестная Адель, если уж вам так тяжело его общество - так тягостно, что вы даже проливаете слезы, почему бы вам не принять мое предложение? Я ради этого и ехал к вам. Весь Париж только и говорит о том, что за изумительная дочь у мадам Эрио. Я предлагаю вам свое покровительство, дорогая. После короткой паузы он вкрадчиво добавил: - Полное покровительство.

Кошмарное подозрение уже зародилось в голове Адель. Она резко отстранилась, высвободила свою руку и пробормотала, еще не в силах верить в свою догадку:

- Мне кажется, сударь, что ваше покровительство граничит с оскорблением.

Анатоль на миг замер, явно недоумевая, - таким странным показался ему ее ответ. Она выглядела такой несчастной, такой искренне огорченной, что на секунду он даже засомневался и подумал: а не ошибся ли он? Впрочем, он тут же рассмеялся собственным мыслям. Что за чушь! Следует верить в очевидное. Анатоль с усмешкой произнес:

- Не может быть, чтобы вы сомневались в моей состоятельности. Моя сумма вас не оскорбит. То, за что вашей матери заплатил Эдуард де Монтрей двадцать тысяч франков, я готов купить за тридцать тысяч - причем заплачу вам, именно вам, Адель. Вам пора становиться на ноги.

Адель смотрела на него, словно не понимая ни слова. Его охватило легкое раздражение - не по-китайски же он говорил, в конце концов! Он спросил, уже почти сердито:

- Может, я не прав? Назовите тогда вашу цену. Только имейте в виду, душенька: в Париже полно красоток, а обладать вами еще не настолько престижно, чтобы вы могли сильно торговаться.

Она ударила его по щеке.

Ударила неловко, наугад, так, что удар пришелся скорее по уху. Ошеломленный таким поворотом дела более, чем оскорбленный, Анатоль не нашелся, что сказать. Больше всего его поразило лицо Адель - с него будто разом сошли краски. На миг она даже зашаталась, и Анатоль полагал, что она рухнет на мостовую.

Адель устояла. На какое-то время у нее действительно все помутилось в голове, и дома улицы Риволи поплыли перед глазами. Потом так сильно заболело сердце, что она не могла вдохнуть воздух.

Вовсе не овладев собой, но сохранив, по крайней мере, способность двигаться, она медленно прошла мимо Анатоля и пошла дальше вдоль улицы, с каждой секундой ускоряя шаг.

Гортензия Эрио сидела в кресле возле письменного стола, просматривая счета. Пятьсот франков - цветочнице, двести франков - портнихе за малиновое платье, сто франков сорок су - за каминные часы. Вместе с остальными, более мелкими долгами, набиралась целая тысяча. Если заплатить по этим счетам, придется отказаться от дачи в Аржантей, куда они с Адель ездили каждое лето на две недели.

Поразмыслив немного, она выбрала нечто среднее. Цветочница, на взгляд госпожи Эрио, могла подождать, портниха, хорошо относившаяся к Гортензии, - тоже. Оставалось заплатить лишь за часы. Вздохнув, женщина взялась за перо, намереваясь переписать векселя; в этот миг в дверь постучали, и вошла Элеонора, служанка Гортензии.

- Мадам, я хотела напомнить вам об Адель. Уже скоро полночь, а ее все нет

- Она до сих пор не вернулась?

- Нет. Такого никогда не случалось.

Гортензия на миг задумалась, отложив перо в сторону. Элеонора была права: Адель всегда приходила домой не позже восьми. Опоздание было редкостью. Не то чтобы госпожа Эрио следила за дочерью, просто она привыкла, что около одиннадцати Адель заходит к ней и желает спокойной ночи.

- Вы не думаете, мадам, что следует послать за ней?

- Послать? Но куда? Я ведь даже понятия не имею…

Элеонора, властная, решительная беррийка, служившая у Гортензии уже пять лет и посвященная во все тайны, прервала госпожу:

- Она может быть только с господином де Монтреем, вы это знаете.

- Но, дорогая, есть тысячи мест, куда господин де Монтрей мог повести ее! - Гортензия снова взглянула на часы. Через двадцать минут должен был явиться Жак Морэн. Подумав об этом, она ощутила досаду. Их связь шла к концу, они оба уже надоели друг другу, и отсутствие дочери показалось Гортензии удобным предлогом для того, чтобы не принимать любовника. - Мне кажется, Элеонора, пока нет причин особо волноваться.

- Так что же, мадам, будем ждать до утра? Даже не пошлем справиться в дом господина де Монтрея?

- Ты с ума сошла? Что мы можем спросить? Он никогда не привел бы мою дочь в свой дом, он для этого слишком большой мерзавец. Успокойся. Она вернется.

- Не следует отпускать такую неопытную девушку, как Адель, на целую ночь.

- Что же делать, если это судьба? С судьбой надо мириться. Ступай, и позови сюда Филомену.

- Как вам будет угодно, мадам.

Гортензия, оставшись одна, мысленно привела себе все разумные причины, по которым Адель еще не вернулась, и достаточно спокойно переписала векселя. Когда явился Морэн, она с умением истинной актрисы разыграла беспокойство и попросила любовника удалиться. Он был не прочь уйти, но напоследок попросил денег; Гортензия отказала. Попрепиравшись немного, они расстались - Гортензия была уверена, что навсегда, и, чувствуя облегчение от такого поворота дела, занялась своим туалетом. Филомена, горничная-флорентийка, помогла ей раздеться. Гортензия вначале легла, потом, вспомнив об Адель, встала и села в кресло у окна, решив все же не спать до тех пор, пока эта странная девчонка не вернется.

Тихо тикали на камине часы. Стрелки двигались очень медленно. Сад за распахнутым окном, несмотря на ночь, дышал августовской жарой; ветра не было, ни одна ветка не шевелилась. В бессилии подперев голову рукой, Гортензия задремала у зажженного ночника.

Элеонора, любившая Адель, вовсе не ложилась спать. Она допоздна хлопотала по дому, потом села у окна в гостиной и стала жать. Она слышала, как быстро ушел Морэн, и была рада, что хозяйка выгнала, наконец, этого «вздорного мальчишку». Ночь оказалась беспокойной, но утро, в конце концов, наступило. Было шесть часов, а Адель так и не вернулась. Элеонора поправила чепец, потерла щеки руками, пытаясь придать бледному лицу румянец, и быстро поднялась к Гортензии:

- Мадам, ваша дочь так и не появилась, вы слышите?

Госпожа Эрио проснулась, почувствовав, что ее кто-то трясет. Сон ее не был глубоким, и она сразу поняла, о ком идет речь.

_ Не появилась? Но, Боже мой, где же она может быть?

- И я о том же думаю. Все рестораны в такой час закрыты.

Посоветовавшись, обе женщины решили подождать еще: быть может, Адель провела ночь в какой-то квартире графа де Монтрея. Гортензия привела себя в порядок, чтобы быть готовой, в случае надобности, тотчас выйти из дому. Потом в прихожей стали раздаваться звонки; Элеонора выбегала на лестницу, но это оказывался либо почтальон, либо молочник. Мало-помалу все обычные разносчики посетили дом на улице Риволи. Адель не возвращалась.

Гортензия почувствовала, что начинает всерьез тревожиться. Это было ни на что не похоже. Сердце ее сжалось, когда она подумала о возможности несчастного случая. Волнение усиливалось с каждой минутой, превратившись, наконец, в настоящий страх. Что произошло? Не попала ли она под колеса экипажа? Не напал ли на них какой-нибудь беглый каторжник, вроде того ужасного убийцы Ласенера, которого схватили на прошлой неделе? И не сделал ли ей чего-то дурного сам граф де Монтрей? Гортензия заломила руки и, заметив, что уже десять часов, поднялась, на что-то решившись.

- Может, известить полицию, мадам? - спросила Элеонора.

- Нет. Пока не надо. Пошлите слуг ко всем подругам Адель - может быть, она у них.

- Но у мадемуазель почти не было подруг, - резонно возразила беррийка, - особенно таких, у кого Адель могла бы задержаться. И потом, что собираетесь делать вы сами?

- Я отправлюсь к графу де Монтрею. Это, конечно, нарушение того проклятого договора с этим его старым дядюшкой, но другого выхода нет. Господин де Монтрей, пожалуй, единственный, с кем Адель встречалась.