– Не знаю я, Женька, почему Юля не убила Сашку. Не знаю… почему тогда не растерзала нас на дороге. Ты лучше иди вперед и не открывай часто рот, иначе пыль залетит и не расчихаешься.

Такими словами охотница пресекает мои расспросы о драке с черным оборотнем. Мы идем пятый час, и солнце начинает входить в зенит, высушивая капли пота. Несколько раз останавливались машины, высовывались улыбчивые лица и предлагали нас подвезти, но тетя Маша каждый раз отрицательно мотала головой. Я только огорченно вздыхал, но помнил, что нас должны встретить ученики Сидорыча.

 Где они нас ждут? Едут ли навстречу или же стоят где-нибудь в холодке?

Рядом трещит сорока и улетает черно-белой молнией по своим делам. Я невольно слежу за ней взглядом, всё-таки какое-то разнообразие на дороге, по которой мчатся разнокалиберные машины. Охотница молчит, думая о своём, я тоже берегу дыхание, топаю в чужих кроссовках по мелкому песку обочины.

Лес обступает дорогу высокими зелеными стенами. Деревья настолько высоки, что скребут по небесному своду, а облака цепляются за верхушки и оставляют на них невесомые хлопья. Густые кусты вербы сменяют сладко пахнущую сирень, густая тень внизу деревьев приглашает остановиться и переждать жаркое солнце. Я бы так и поступил, однако прямая спина охотницы маячит впереди, и мне стыдно показывать свою слабость.

– Тетя Маша, скажите, а что произошло в Мугреево? Я приехал, но ни вас, ни Сашки не нашел, только хныкающую соседку и её цуцика. Ах да, ещё и храм сгорел неподалёку. Что случилось?

– Тебе в самом деле интересно?

– Хорошая беседа с интересным человеком завсегда сокращает дорогу, а разговор с занудой увеличивает её в два раза, – блистаю я своими философскими изысканиями. – Вас вряд ли можно назвать занудой, так что полчасика поговорим и сами доберемся до Сидорыча.

– Льстец, – улыбается охотница. – Ладно, так и быть расскажу. Хотя и рассказывать-то особенно нечего. В тот день Сашка убежал на пробежку, а после я почуяла приближение огромного скопления перевертней. Защитные круги лопнули как мыльные пузыри и после этого появились они…

– Кто они? – спрашиваю я, когда пауза затягивается неприлично долго.

– Пять старых перевертней и с ними… отец Саши. Я затаилась дома, наблюдая за ними через окно. Они почуяли меня, но не смогли попасть сквозь мою охранку, тогда один из оборотней приволок связанного Сашку и занес его в храм. Я ждала, я не выходила. Неизвестно – чего я ожидала? Скорее всего была обескуражена видом давно погибшего ученика. Владимир был в той самой маске, которая осталась после смерти его напарника. Я сразу узнала его, даже будь он в маске деда Мороза, но не могла поверить, что он перекинулся к перевертням.

Я вижу, как ей тяжело говорить, и уже жалею, что завел разговор на эту тему. Охотница ещё раз вздыхает и продолжает:

– Я не выдержала, когда увидела, что храм Уара занялся огнём. Я выскочила на улицу… мне было всё равно – сколько против меня перевертней и что мой бывший ученик с ними заодно. Я убивала перевертней одного за другим, но никому не могла нанести последний удар – меня откидывали от поверженного. Они развлекались со мной как кошка с мышью, и бросили, когда подумали, что я мертва. Перед тем как потерять сознание я помню, что увидела над собой лицо Владимира и сказала ему, что Сашка не «последняя кровь».

– «Последняя кровь» это Ульяна, его дочь?

 Я видел, что женщина переживает, что не смогла воспитать достойную смену и оказалась преданной учеником. «Если бы я только мог разделить её боль…» – мелькает в голове мысль, и я тут же одергиваю себя. Какое там разделить, если сам оказался по уши в том самом, не ароматно пахнущем веществе.

– Да, это дочь Людмилы! – отрезает охотница и ускоряет шаг.

Приходится прибавить ходу, чтобы успеть за тетей Машей. Она пристально вглядывается вдаль, и я больше не рискую тревожить разговорами.

До вечернего привала нас ещё два раза предлагали довезти, но охотница упрямо отказывалась, говоря, что нас скоро встретят. Я только горестно вздыхал каждый раз и шел за своей провожатой.

Горизонт окрасился буйным пламенем заката, рыжие краски легли на верхушки деревьев, перекрашивая весеннюю зелень в осеннюю листву. Солнце спускалось на покой и, силясь отдать последние капли тепла, изливало на землю потоки бурой крови. Серый асфальт превратился в медную реку.

В охотничью реку…

Небо плавно перетекло из синевы в желтизну, а дальше в алую ленту, с черно-синими росчерками узких облаков.

– Устроим привал вон на той полянке, не пойдем в деревню. Я так соскучилась по природе, что никого не хочу видеть. Хотя бы ночь пошептаться с деревьями, – сама себе говорит охотница.

Её голос звучит настолько мечтательно, что я не рискнул противоречить. На полянке, так на полянке, может, удастся ещё какую живность поймать в лесу, а то живот прилип к хребту и настойчиво требует наполнения. Мы отходим от дороги, редкие машины продолжают мчаться по своим делам. Трава по пояс отмечает место, где мы прошли, и медленно поднимается за нами. Словно пенистый след от корабля, что понемногу рассеивается на морской глади, трава скрывает наш проход и продолжает тянуть к солнцу тонкие стрелы верхушек. Мы остановились у раскидистой березы.

– Я за дровами, вас оставляю на правах хозяйки, – улыбаюсь я сквозь силу, ноги гудят и настойчиво требуют, чтобы бухнулся следом за рюкзаками в траву.

– Молодец, только быстрее. Кукушку не считай, она всё равно обманет, на муравьев не пялься, а то они смущаются и вообще – почему ты до сих пор здесь? – возмущается охотница.

Я хохочу и прохожу вглубь лесистой темноты, где запахи, шорохи и пение птиц стихают по мере убывания солнечных лучей. Собираю полную охапку, когда краем глаза замечаю движение в кустах.

Осторожно выбираю из кучи ветвей палку покрепче и…

Полевая мышь не успела увернуться от летящего снаряда, и её теплая кровь брызгает на нижние листочки дикой малины.

Пища…

Охотница ничего не говорит на моё появление, только просит стереть бурое пятнышко возле уха. Желудок урчит, недовольный малым объемом проглоченной пищи, но я смиряю его тушенкой с хлебом и горячим чаем. Костерок потрескивает и разгоняет сумерки, что понемногу опускаются на поле, на лес, на дорогу, по которой мчатся машины. Они едут так далеко, что кажутся игрушечными, люди, что сидят за рулем, вообще ростом с муравья.

Мы молчим, где-то недалеко раздается пение соловья. Его переливы, прищелкивание и мелкое тютюкание напоминают автомобиль, у которого сломалась сигнализация и теперь хозяин пытается настроить непослушный сигнал тревоги. Пению размеренно вторит далекая кукушка. Звонкие голоса пичуг вливаются в эту музыку и замолкают, не в силах повторить переливы. Над костром кружатся мелкие мошки, они порой вспыхивают искорками, если приближаются очень близко к огню.

Охотница вздрагивает, когда в пение соловья и кукушки вклинивается далекий волчий вой. Она настороженно приподнимается и прислушивается. Кукушка смолкает, и дуэтом поют волк и соловей. Далекое «у-у-у-у» разносится по земле, соловей вторит переливами, поддерживает, когда вой смолкает и вливается в него с новой силой. В бликах костра я замечаю, как у охотницы блестят глаза. Она опускается на охапку папоротника, и подкладывает ладошку под голову.

– Ничего не говори, Женя, давай просто послушаем! – опережает мой вопрос охотница.

Я пожимаю плечами, и вслушиваюсь в странную композицию. От неё внутри возникает ком и то расширяется, то сжимается, пульсирует в такт переливам. Далекий волк не жалуется на свою судьбу, он выплескивает полной луне тоску по утерянному спокойствию, в поисках которого он рыщет всю жизнь и нигде не может его найти. Соловей будто бы утешает лохматого певца и подбадривает.

На них обоих смотрит печальный лик луны, что вышла следом за ушедшим солнцем и сменила золотую краску на серебряную. Холодным светом покрываются густые травы, верхушки деревьев, далекая дорога, по которой изредка проносятся мерцающие фары машин. Папоротник под головой пахнет свежим мхом, скошенным сеном, землей, ногу щекочет какая-то мелкая букашка.

Красота.

Я ложусь на спину, закидываю руки за голову и продолжаю слушать концерт, в который магически вливается легкий треск костра и лепет березовых листьев над головой.

Колючие звезды перемигиваются в темнеющей высоте. Они похожи на капли ртути от огромного разбитого градусника, что разметались по черной ткани неба и отражают свет серебристой круглой лампы. Кругом царит очарование таинственности и сказки, в лесу потрескивают деревья, иногда падает сухая ветка, сорванная порывом ветра. Шум ветра в листьях и иголках, соловьиное пение, волчий вой и потрескивание костра располагают к думам о великом.

Я думаю о родителях и своём возвращении к ним – примут ли, поймут ли?

– Говорят, что когда-то давным-давно Волчий Пастырь был человеком, – говорит охотница.

Я вздрагиваю от неожиданности – в своих думах ушел так далеко, что успел забыть про неё и окружающую среду. Пару секунд понадобилось для того, чтобы осознать сказанное ею.

– А кто он вообще такой, этот Волчий Пастырь? Понятно, что пастух волков, но откуда он взялся? – спрашиваю я у охотницы.

– Эх, молодежь! – вздыхает тетя Маша. – Про Зевса и сонм олимпийских богов всё знаете, кто и чем занимался, а про богов и героев своих предков забываете. Про Егория Храброго слышал?

– Про кого?

– Ох, вот живешь в России, а не знаешь, кто на гербе столицы изображен. Ведь там первый Волчий Пастырь побеждает змея.

– Георгий Победоносец, что ли?

– Он позже Георгием стал, когда христианство укоренилось, а до этого Егорием был. Возложил на него Род ношу тяжелую – поддерживать в мире равновесие, да срок определил в сорок сороков. А когда срок подошел к концу, то Егорий присоединился к остальным славянским богам, что взирают на землю и детей своих с небес… Покинул Игру вместе с остальными богами… Вот только их куклы по сей день продолжают играться…

Неторопливый говорок завораживает и клонит в сон, словно я вернулся в детство, и мама рассказывает сказку. Под теплым одеялом так приятно свернуться калачиком, гораздо приятнее, чем на земле, хоть и выложенной папоротником. Соловей всё также выводит рулады автомобильной сигнализации, а вот волчий вой затихает на пронзительной ноте.

– Даже был такой заговор «как на острове Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый…» – рассказывает охотница, и я ловлю себя на мысли, что пропустил часть её монолога, на время уйдя в свои мысли. – И ездит Волчий Пастырь на колеснице, которую тащат волки и каждому встречному жалует его судьбу по справедливости.

– А сейчас что же случилось? Почему не осталось справедливости, а перевертни нападают, как хотят и никого не стесняются?

– Сейчас взялась за дело воскрешения дочь Пастыря, а она почти ничего не знает о роли своего отца в поддержке равновесия. Упертая она, должна воскресить отца и всё тут, вынь да положь! – выдыхает охотница и подкидывает в костер пару ветвей. – Ты постарайся поспать, а я пока покараулю. Когда саму сморит, то толкну, и ты на страже побудешь. Хорошо?

Я киваю в ответ и под трели соловья ныряю в темную заводь сна. Кажется, что только закрыл глаза, как тут же чувствую, что за плечо кто-то трясет. С трудом продираю глаза и вижу лицо охотницы над собой.

– Сейчас я лягу, а ты смотри не усни. Хоть я и сделала Защитный круг, однако смотри во все глаза и слушай во все уши, – улыбается она и отходит к своей лежанке. – Не забудь дровишек подкинуть в костер, а то замерзну и на тебе отогреваться буду. И лучше тебе не знать как именно.

Я пару раз вздыхаю и выдыхаю, рука манит прилечь на неё, но долг пересиливает, и с легким стоном присаживаюсь возле костра. Тот потрескивает и без устали пожирает предложенную пищу. Соловьиное пение прекращается, и весь фон составляет треск костра, пополам с шумом в верхушках деревьев.

Надсадно звенят надоедливые комары, но дымок костра держит их на расстоянии. Не пускает в Защитный круг. Как оборотней. По широкой ленте неба, что светлеет с двух сторон, медленно катится чахоточно-бледная луна, слегка запинается за рассыпанные звезды и спешит скорее покинуть небосклон, чтобы не встречаться со своим извечным соперником – солнцем.

Я подкидываю дрова в костерок, смотрю на пробуждение утра, слушаю посвисты ранних птах. Когда отхожу по малой нужде, то натыкаюсь на прозрачную стену. Именно такая выбросила меня из машины, в тот день, когда я приехал к Александру.

Где они с Вячеславом сейчас? Нормально доехали или разодрались из-за Людмилы?

Как и Александр, я удивился признанию Вячеслава. Такое самопожертвование ради великой цели встретишь не везде, и ведь выплеск эмоций произошел недавно, а до этого Вячеслав хранил и носил всё в себе. Меня передергивает, когда представляю себя на его месте. Цель действительно должна быть великой, если ради неё берендей наступил на горло собственной любви и гордости.

Небо светлеет настолько, что скрывает за желтизной далекие звезды, словно кто-то огромный сдул блестящие крошки на небосклоне. Ветви почти закончились, а сходить за другими мешает Защитный круг. Я терпеливо жду, пока проснется охотница, чтобы позавтракать и продолжить путь.

От нечего делать я раскладываю оставшуюся еду на пакетике, подкидываю последние ветки в костер, на что огонь отвечает благодарным урчанием, и подношу нож к крышке тушенки. Я стараюсь ударить тихонько, чтобы только прорвать жесть, но получается небольшой щелчок и тут же слышится шорох листьев. Когда же опасливо кошусь на место, где лежала охотница, то вижу её в боевой стойке. На морщинистых щеках блестят две дорожки от влаги. Зная твердокаменный характер тети Маши, я предполагаю, что это скатились росинки, не могла же она плакать во сне?

– Приснилось что, теть Маш?

– Да кошмар какой-то навалился. Ладно, сон это лишь другая реальность нашего существования, ничем не связанная с нашей обыденностью, – отвечает охотница и наливает на руку воды из фляжки.

– Завтрак почти готов, последние штрихи и можем приступать, – показываю на разложенную снедь.

Охотница умывается в несколько движений, убирает немного растрепанные волосы под косынку и присаживается к костерку. Он почти потух, и крупные клубни угля покрывает толстый слой пепла. Налетевший ветерок сдувает серый налет и под ним алеют яркие точки – пламя ещё живет, лишь затаилось на время. Ждет, пока ему не поднесут свежую пищу. Охотница берет ломоть хлеба, и мы завтракаем под пение ранних птах.

По поляне крадутся синеватые всполохи тумана, который понемногу рассеивается под лучами встающего солнца. Темный край неба растворяется на небосклоне, словно капля акварельной краске в стакане воды. Угли шипят, когда на них ложится сырой мох, костер скрывается под зеленой порослью. Охотница в это время вытаскивает из земли иглы. Когда мы пошли в сторону дороги, то я съеживаюсь и ожидаю удара о незримую преграду. Его нет, зато трава с удовольствием хлещет по ногам и оставляет капельки росы.

Солнце поднимается огромным красным шаром над желтым горизонтом, на поляне и на деревьях искрятся капли влаги, что скопилась за ночь. Я восторженно наблюдаю за рождением нового дня. Такое чудо не заметишь в городе, где ежедневное начало дня хмуро закрывается осознанием того, что нужно идти на работу. Тут всё живет своим укладом, как жило сто, двести, тысячи тысяч лет назад.

– Засмотрелся? – слышится тихий голос охотницы, когда мы вышли на дорогу.

– Да уж, есть на что засмотреться – красота неописуемая.

– Редко вы бываете на природе, я тоже самое и Александру говорила. Вот и кажется вам, что красиво, а когда каждое утро будете встречать в гармонии с природой, то увидите, что это такой сложный механизм, какой пока человек повторить не в состоянии.

Испарение над асфальтом превращает дорожную ленту в мерцающего полоза, что далеко раскинулся на приволье и позволяет ползать по туловищу различным букашкам-машинам. Свежесть воздуха не передать словами. Мы идем и слушаем басовитое гудение шмелей, перелетающих с одной стороны дороги на другую. Рядом раздается цвирканье деловитых синичек, когда они охотятся за насекомыми. Сопровождает стрекот кузнечиков, что иногда выпрыгивают на дорогу и тут же стремятся убраться обратно под тень травы.

Мы проходим сквозь небольшие деревеньки, где набирали воду во фляжки и сверялись у местных жителей с маршрутом. В одной деревушке зашли в магазин и пополнили запасы провианта, толстенькая краснощекая продавщица разговорилась с тетей Машей и положила сверх того, что мы заказывали. Мы везде представлялись туристами-пешеходами, что идут себе не торопясь навстречу восходу. Романтика, да и только! Только ноги гудят с непривычки.

Когда же день входит в полный разгар, когда солнце начинает нещадно выжимать из нас последние капли пота, когда желудок сообщает, что внутри кишка кишке бьет по башке –именно в этот момент на противоположной стороне дороги останавливается красная «Нива».

– Привет, пешеходы! – высовывается белобрысый водитель.

На вид ему лет двадцать, мой ровесник. Второй парень скалится с пассажирского сидения, он вряд ли старше первого. Потрепанная «Нива» одного возраста с хозяевами.

– Привет, автолюбители! – в тон отвечает охотница. – Что-то вы долго ехали, ещё немного и мы бы дошли сами.

Водитель разворачивается на дороге. «Нива» урчит мотором, как разбуженный медведь, и скрипит тормозами возле нас.

– Залезайте, пешеходы! – басит черноволосый парень.

– Меня можете называть Марией! – говорит охотница, когда мы оказываемся в пыльном и пропахшем бензином салоне автомобиля.

– Женёк! – протягиваю я руку между сиденьями.

– Гена! – пожимает руку светловолосый.

– Володя.

– Наши нормально добрались? – спрашивает охотница. – Фингалов и синяков не наблюдалось?

– Да вроде бы нормально, – после секундной задержки отвечает Володя. – Смурные только, да друг на друга не смотрят.

Светловолосый Геннадий переключает передачу, оглушительно стреляет выхлопная труба, и машина дергает с места. Старенькая «Нива» угрюмо рычит, набирая обороты.

Я пробую вытянуть усталые ноги, но сиденье впередисидящего не дает этого сделать, в коленку впивается жесткая рама спинки. Тете Маше хорошо с её габаритами – поджала ноги и вольготно раскинулась на сидении. Между нами притулились запыленные рюкзаки.

– Ничего, что хмурые, главное – что живые! Как там Иван Сидорович поживает?

– Спасибо, хорошо, – басит Владимир. – Ждет вас в гости. При нашем отъезде заставил ребят прокопать отводок от реки. Сказал, что совместный труд объединяет.

– Узнаю Сидорыча! Когда-то он и нас с отцом Александра заставил участок леса выкорчевать, взамен помощи с перевертнями.

– Так вот почему он называет то поле Марийкиным лугом, – обращается к Володе Геннадий. – Ну и сильны же вы, если такую здоровую поляну от деревьев освободили.

Нас обгоняют легковушки, которые скрываются за горизонтом, в дрожащем мареве дороги. По бокам проносятся стены кустов, их разделяют небольшие поля и полузаросшие просеки.

– Да, было времечко, – потягивается охотница. – Ладно, ребятушки. Посплю я немного, а вы постарайтесь сильно не трясти машину.

Тетя Маша подкладывает под щеку ладонь и закрывает веки. Охотница стала так похожа на мою бабушку, которая всегда засыпала после обеда в своем кресле у негромко бурчащего телевизора, что я ощутил желание привычно укрыть её пледом. Вот только пледа не было, и это не бабушка, а воин, что охотится на перевертней и берендеев. На таких как я…

Они всего лишь пища…

– Ты как, прошел Предел? – оборачивается ко мне Владимир. – Охотница не сильно тебя помяла?

– Да нормально. Почти и не помню ничего, – отмахиваюсь я.

Ребята переглядываются между собой, недоверчиво хмыкают. Рука Владимира мгновенно покрывается бурым мехом, и он приветливо машет лапой. Из-под верхней губы вылез клык.

Тоже берендеи.

Я печально вздыхаю по тому ушедшему времени, когда общался исключительно с людьми, а оборотней видел только по телевизору. Теперь же оборотнем оказывается каждый второй – и как я их раньше-то не замечал.

– Честно всё нормально. Со мной была тетя Маша, она и себя не дала в обиду, и меня не допустила до бренного тела. Во время Предела наскочил какой-то заблудший перевертень, но охотница справилась и с ним.

Парни переглядываются. Может мне показалось, но у Геннадия огорченно поджались губы, словно он был разочарован смертью перевертня.

– Видения какие-нибудь были? А то у меня такое в голове закрутилось, будто я мухоморов объелся, – спрашивает Геннадий. – Вроде как я воюю за русских солдат и на заднице съезжаю с Альп при суворовском переходе. Ох, и потрепал же я тогда французов, а когда очнулся, то около пятидесяти дубов оказались поцарапанными, а некоторые деревца вырвал с корнем. Хорошо еще, что на меня сделали Защитный круг, и я не смог вырваться до деревни.

– Да и у меня тоже было не меньше яри, – делится воспоминаниями Владимир. – Тоже побушевал вволю, хорошо, что нам Семёныч помогает.

– Тоже охотник?

– Да, Павел Семёнович, местный знахарь, он же лекарь, он же охотник, – загибает пальцы Владимир.

Крупные, мозолистые, в белых шрамиках – такие пальцы могли свободно гнуть гвозди, ломать ветки, выдергивать позвоночник у врага. Пальцы человека, который не понаслышке знаком с физическим трудом. Я украдкой сравниваю со своими, они хоть и закалились после рукопашной секции, гантелей и штанги, но им далеко до хваталок Владимира. У Геннадия похожие стержни постукивают по рулю. Глядя на руки, можно сразу отличить городского жителя от деревенского; человека, который нажимает на клавиатуру и не поднимает ничего тяжелее ноутбука, от того, кто привык к черенку и топорищу.

– Что же так охотницу утомил, что она без ног уснула? – кивает на тетю Машу Геннадий.

– Да шли долго, спали мало. Как там Людмила?

– Откуда ты её знаешь?

– Так учились вместе, они же с Сашкой в технаре и познакомились.

– А-а, – протягивает Владимир, – тогда понятно. Нормально с ней всё, вас ожидает, пирогов замесила.

 Что-то в его голосе не вяжется с манерой разговора, словно под легкой ненавязчивой болтовней скрывается едва сдерживаемая ярость. Хотя может я устал, и мне мерещится то, чего на самом деле вовсе и нет. Охотница причмокивает во сне губами, я поправляю слегка сползший рюкзак, что грозит упасть на её ногу.

– Пироги – это хорошо, вообще замечательно будет, если с картошечкой и луком, – мечтаю я.

Почти физически ощущаю аромат мягкой сдобы, которая обернула картофельное пюре, кусочки жареного лука и мелкие крохи сала. Те самые поджаристые крохи, что придают пирогам непередаваемый вкус.

– Будут, будут тебе и с картошечкой, и с щавелем, и с черникой, – говорит Геннадий и отворачивается к дороге.

Вроде бы всё хорошо, и двигались, и нас встретили, однако какая-то неясная тревога гнездится в дальнем уголке сознания.

Может оттого, что пальцы Владимира барабанят по рулю?

Может оттого, что Геннадий притоптывает, словно подгоняет машину?

Может оттого, что не выспался?

Комаром в темной комнате жужжит чувство опасности и не дает полностью расслабиться. И спросить не у кого – ребята засмеют и покрутят пальцами у виска, а охотница спит так сладко, что будить её не поднимается рука.

Владимир крутит ручку магнитолы, и тихонько льется песня про «три кусочека колбаски». Она напоминает мне о Михаиле Ивановиче, который всего за несколько дней постарел на два десятка лет – так повлияла на него смерть семьи напарника. Я видел раньше, какое давление смерть близких оказывала на родных, словно вместе с человеком уходила часть души тех, кто его любил. Сергей много значил для Иваныча, и вместе с ним ушла половина души, словно мало смерти Федора и Марины. Я горько вздыхаю, жаль их, конечно, однако Марина сама сделала свой выбор.

– Чего вздыхаешь? – поворачивается Геннадий.

– Да так, вспомнил тут о неприятности.

В урчащей тишине мы наблюдаем, как мимо проносятся машины или же сами обгоняем ползущие фуры. Геннадий продолжает притоптывать, как и Владимир постукивает пальцами по рулю, только старается попасть в такт музыке.

Охотница тихо посапывает, подложив руку под морщинистую щечку. Более спокойное и миролюбивое существо трудно себе представить… если не знать, что она без напряжения ломает кости и убивает оборотней с богатырской легкостью.

Интересно, а если бы я смог вырваться из пут, когда проходил Предел, она смогла меня убить?

Убить, а перед Сашкой развести руками, мол, не смогла удержать. И он лишь покивает: «Не смогла, так не смогла!»

Я передергиваюсь – излишне себя накручиваю. Не может тетя Маша так поступить со мной!

Я ещё раз кидаю взгляд на морщинистое лицо – или может?

Ребята вполголоса обсуждают посадку картофеля, у кого возьмут навоз и кому придется копать большую часть поля. Колхозники, а не берендеи. Я устраиваюсь удобнее, и легкая дремота накидывает на меня покрывало. Вроде бы и присутствую и в тоже время нахожусь в другом месте: сижу за партой и списываю со шпаргалки; еду с двумя берендеями в машине; нападаю на черного оборотня. На очередной яме вновь возвращаюсь в салон.

– Да ты покемарь, не стесняйся, – оборачивается Геннадий. – Видишь, как охотница на массу давит, вот и бери с неё пример. Может, потом поменяемся, и ты дашь нам отдохнуть.

– Тогда поменьше трясите, а то спать мешаете, – улыбаюсь я и подкладываю под голову рюкзак.

– Ути какие мы нежные, – сюсюкает Геннадий. – Ладно, попробуем ямы объезжать.

Я облегчением ныряю в темные воды сновидений. Сквозь сон вижу, как мы останавливаемся на заправке, сквозь сон пью холодную воду, что ребята купили в магазинчики. Ребята поменялись местами, и теперь Геннадий ведет машину.

Я выныриваю в очередной раз, вытираю потный лоб, капельки пота блестят на ладони. Когда же смотрю на ногти, то тихо ругаюсь про себя – из-под ногтей можно выковырять чернозема на небольшой огородик. Я поднимаю с пола небольшую щепочку и пробую очистить закрома, обнаруживаю, что охотница пристально смотрит на меня.

– Ты не отвлекайся, занимайся маникюром. Когда вернемся, то можешь на курсы пойти, в окружении симпатишных девчонок будешь сидеть. Чем не сказка? – ехидничает охотница.

– Да, в окружении девчонок было бы не плохо. Научишь меня маникюрить? – оборачивается Владимир.

– А что только тебя? Может, я тоже хочу? – в тон отзывается Геннадий.

– Хорош прикалываться, подумаешь – почистил ногти, так чего в педики сразу записывать?

– Это, Жень, а там только педиков берут? – спрашивает Владимир.

– Так тебе же Людмила объясняла, что у неё есть знакомый мастер педик Юра, – за меня отвечает Геннадий.

– Не, тогда лучше с грязными ногтями, чем с грязной…

– Педикюр – это когда занимаются ногтями на ногах, – я спешу прервать философствования Владимира, всё же в машине находится женщина.

– Вон оно чё! – протягивает Владимир. – А мы-то сидим в своей тайге и ни сном, ни духом о таких мастерах.

Я хотел ещё добавить о депиляции и других ужасах современной косметики, когда в зеркале заднего вида отражается насмешливый взгляд Геннадия.

Ага, ребята развлекаются, ну и пусть их.

Устали за дорогу, вот и стараются повеселиться. Со скрипом опускается мутноватое стекло, и я выбрасываю щепку из машины.

– Эй, а куда вы нас завезли? – я только сейчас обращаю внимание на то, что мы съехали с трассы и пробираемся по проселочной дороге.

– Тут ближе на сорок километров, срежем и быстрее окажемся дома, – отвечает Геннадий.

Тетя Маша молчит, смотрит в окно на вспаханную землю, на далекую линию леса на горизонте. Кругом раскинулось светло-салатовое море всходов.

– Пшеницу посеяли, по осени приглашали на уборку, – поясняет Владимир.

– Дело хорошее, – соглашается тетя Маша, – хлеб, что руками своими сотворен, завсегда вкуснее покупного.

– Вы прямо один в один слова Ивана Сидоровича повторили, – цокает языком Геннадий.

– Умным людям и мысли похожие в головы приходят, а глупым всё бы только маникюром заниматься, – показывает язык охотница.

Парни дружно хохочут. Дорога змейкой уходит в светлый перелесок.

– Да хватит вам, я всё понял. Буду как настоящий мужчина: вонюч, волосат и могуч, – отвечаю я на выпад тети Маши.

– Ну, и хорошо. А то смотришь на нынешнюю молодежь и не поймешь, кто идет – или девка или парень. Раньше взглянешь и видишь рюмку, если на ножке, то парень, если перевернутая, то девчонка, а теперь что? Худосочные студентики, у которых спустя пять-шесть лет вырастает пузо, причем как у юношей, так и у девушек. Хотя и есть те, кто не запускает себя, и радует то, что таких становится всё больше, – ворчит охотница.

– Ну, мы-то не такие, – приосанивается Геннадий.

– Были бы в городе, стали бы такими же, а пока боретесь с невзгодами, да Сидорыч вас гоняет, то и нет на вас жира. Город расслабляет, вместо того, чтобы по лестнице подниматься да сердце укреплять – на лифтах катаются. С работы на работу на машинах, да на автобусах, а нет бы пешком прогуляться. Время экономят, чтобы хватило перед телевизором поваляться, – тетя смотрит на ребят, а те смущаются, словно в чем-то виноваты.

Машина переваливается с боку на бок, окна гладят ветви берез, шелестят лапы елей. Пение птиц понемногу смолкает, небо становится похоже на голландский сыр, солнышко собирается уходить на покой. Из-под колес выпрыгивают зайцы. Я вижу, как под кустом орешника мелькает рыжий хвост. Перед стеклом пролетают пугливые птахи. Нас полчаса преследует сорока, что перелетает с ветки на ветку и осматривает чудного зверя на колесах.

Сумерки ложатся на деревья медленно и аккуратно, словно Всевышний смотрит телевизор и делает яркость поменьше, а заодно снижает контрастность с красками. Фары освещают деревья и кусты, причудливые тени скачут по стволам – черные призраки устраивают веселый хоровод. Машина съезжает с накатанной дороги на еле видную стежку. Мы протискиваемся между колоннами сосен, ныряем в заросли терновника, рассекаем папоротниковое море.

– Вы точно уверены, что мы правильно движемся? – спрашиваю я, после того, как очередная еловая ветка попыталась влезть в окно, а когда у неё не получилось, то оставила на прощание шишку.

– Не бзди, Козлодоев, такси на Дубровку доедет до места, – голосом Папанова отвечает Геннадий.

Я ощущаю, как палец охотницы что-то украдкой пишет на моей руке. Буква, пауза, буква, пауза.

«П-Р-И-Г-О-Т-О-В-Ь-С-Я-Н-А-С-П-Р-Е-Д-А-Л-И»

Я кидаю взгляд на тетю Машу, та поднимает бровь. Машина урчит громче и мелькание ветвей убыстряется.

– Чего так разогнался? – спрашивает охотница. – Или не боишься врезаться?

– Там впереди подъем будет, нужно прибавить газу, чтобы потом не пришлось толкать руками, – отвечает Геннадий.

Я ловлю короткое переглядывание между водителем и пассажиром, и ощущаю, как на шее поднимаются легкие волоски. Атмосфера в салоне так наэлектризовалась, что можно заряжать батарейки, плечи ребят напрягаются и увеличиваются в объемах.

– А вот был такой анекдот, – оборачивается к нам Владимир, – поймал вождь русского, француза и американца…

– Прыгай!!! – вопит Геннадий и выбрасывается прочь из-за руля.

Владимир тоже выпрыгивает наружу и пропадает в папоротниковых дебрях. Я рву ручку на себя, но на наших дверях открывающие рукояти сломаны. Кусты расходятся в стороны. Впереди вылезает обрыв. Не широкий – метров двадцать, но у машины нет крыльев, чтобы перепорхнуть на другой берег.

 Я пытаюсь выбить дверь, когда ощущаю, как тянут за шиворот. Машина продолжает ехать навстречу своей смерти, а охотница выпорхнула в окно, уперлась ногами в дверь и вытягивает меня наружу.

Три метра до обрыва – я прижимаю руки к телу…

Два метра до обрыва – по голове бьет шальная ветка…

Метр до обрыва – половина туловища оказывается снаружи, когда нога цепляется за сиденье…

«Нива» ревет…

Передние колеса оказываются над обрывом…

Днище скрежещет о камни…

Машина переваливает через край обрыва…

– Брось! – кричу я.

– Хрен ты угадал! – сквозь зубы цедит охотница и рывком вытаскивает меня из машины, точно редиску вырывает из грядки.

Нога бьет в стойку двери, и железная махина ухает вниз. Мы оказываемся в свободном падении. Для крика распахивается рот, когда я вижу далеко внизу узкую полоску воды. Лететь до неё прилично, удар о воду с такого расстояния равносилен удару об асфальтовую дорогу.

За шиворот снова дергают и короткое падение останавливается. В бок бьет неровная стена обрыва, по нижнему ребру царапает острый край камня, который выступает над другими. Охотница держит меня за сдавливающий ворот, так кошки переносят за шкирку котят с одного места на другое. Я не могу оторвать глаз от падающей машины. «Нива» ударяет о противоположную сторону оврага, кувыркается… Вниз сыпятся вырванные комья земли.

– Схватись за что-нибудь! – слышится сверху сдавленный женский хрип.

Я судорожно шарю по стене, получается уцепиться левой рукой за выступ. Правая всё ещё оглаживает стену природного разлома. Из-под пальцев осыпается мелкий щебень. Нащупываю неровный край булыжника, который не полетел вниз, когда я пробую подтянуться. Ноги болтаются в воздухе. Далеко внизу раздается шумный плеск… «Нива» находит свое последнее пристанище.

– Держишься?

– Кое-как, – сиплю я в ответ.

 Грубая ткань ветровки впивается в горло, натягивает подмышками. На голову сыпется песок, труха, мелкие камешки.

– Тогда я отпускаю, – натяжение слабнет.

Я поднимаю голову – охотница висит на толстом корне сосны, что растет неподалеку от обрыва. Корень ссохся от времени, на том месте, где он уходит в стену оврага, желтеют перетертые волокна. Ещё немного и природный канат не выдержит двух человек.

– Сейчас немного передохну, и полезем наверх, – хрипит охотница.

Платок сбился набок, из-под него вырвались непослушные седые пряди, похожие на корешки возле моего лица. Спина часто вздымается в такт дыханию, я вижу, как по впалым щекам протекает капелька пота.

– Да не успели они вылезти! Я видел, как вместе с машиной рухнули вниз, – раздается над обрывом голос Геннадия.

Шорох травы и хруст сухих листьев выдает приближение «друзей». Ещё немного и их головы покажутся над осокой, а тогда дело пяти минут найти подходящие булыжники и скинуть на нас, чтобы мы весело полетели в гостеприимную речушку. К «Ниве».

«Берендеи живучи, но и их можно убить, если грохнуться с большой высоты, например» – вспоминаются слова Марины.

– Перекидывайся, так будет легче. Отвлеки их, пока я не вылезу, – шепчет охотница.

 Я представляю себе черного оборотня.... Рукава трещат на вырастающих запястьях, когти крепче впиваются в каменистую породу. Из кроссовок вырываются волосатые ступни с гудроново-черными когтями. Лоскуты одежды планируют вниз, как встревоженный рой бабочек. Окружающая реальность меняется, появляются новые запахи и звуки.

Охотница спокойно смотрит на моё превращение, но побелевшие суставы руки выдают стремление отодвинуться подальше от меня в новом воплощении. Я скалюсь и ободрительно подмигиваю – спустя некоторое время понимаю, как глупо выглядит мой жест. Тетя Маша кивает наверх, и я вгоняю ступни в стену обрыва. Отталкиваюсь четырьмя лапами, перед глазами мелькают белые корешки-черви.

Раз! Два! Три!

Предатели рода берендеевского не успевают сообразить – что к чему, когда я налетаю на них как коршун на цыпленка. Я вижу, как удивленно округляются глаза Владимира и как Геннадий сгибается к земле.

Шмяк! – первый удар приходятся по круглым глазам. Тело Владимира поднимается в воздух. От широкого лица в разные стороны летят алые брызги, словно в него попал воздушный шарик, начиненный краской.

Шлеп! – нога влепляется в Геннадия. Его отшвыривает на несколько метров в сторону, и толстая сосна останавливает короткий полет. Мохнатая зверюга выгибается поперек ствола, отчетливо хрустят позвонки. Геннадий падает вниз на четыре лапы и мотает головой, как попавший в нокдаун боксер.

– Ты и без меня справился неплохо, – слышится голос охотницы.

Она стоит на краю и отряхивает одежду. Ого! Сколько же в ней силищи, если с такой легкостью взлетела с расстояния в четыре метра. Потом вспомнил, как она меня вытаскивала из машины и ещё раз восхитился.

– Браво! – раздается сзади баритон, и следом идут неспешные аплодисменты.

Я на мгновение присаживаюсь – не почувствовал приближения кого-то ещё. За один стук сердца все чувства обостряются до предела. Я оглядываюсь. Возле пышного куста рябины стоят три человека в темных костюмах. Стоявший чуть впереди мужчина перестает хлопать и притягивает к себе ветку орешника, вдыхает аромат. Двое других стоят чуть поодаль и буравят нас холодными глазами.

– Позёры! – хмыкает охотница. – Не можете без представлений.

Я оглядываюсь на неё. Женщина неспешно достает иглы и вставляет их между пальцев. Худенькая рука начинает походить на кулак героя комиксов Росомахи. Владимир стирает кровь с лица и выпрямляется, Геннадий тоже поднимается на ноги. Два берендея переглядываются с гостями. Я вижу, как главный мужчина коротко кивает.

– Ну что вы, небольшой трагизм никогда не повредит, – ослепительно улыбается мужчина в центре.

Он походит на голливудского актера, на котором лучше всего сидят строгие костюмы и который имеет лицензию на убийство. Этакая брутальная смесь Шона Коннери и Пирса Броснана. Отдающий в синеву темный костюм облегает сухопарое тело, начищенные ботинки блестят как зеркало, за часы на запястье можно купить десяток машин, подобных утопшей «Ниве». Двое остальных одеты чуть скромнее, но тоже с шиком и элегантностью. Словно троица только что вышла с приема президента… и оказалась в глухой чаще.

– Зачем вы ребят подговорили? Или сами не можете справиться? – спросила охотница.

Я понемногу отступаю к ней, в голове держится образ черного перевертня. В этот момент я замечаю, что птицы смолкли, лишь ветер шумит в листве. Солнце цепляется последними лучами за остывающую Землю. На темно-желтом небе встречаются два небесных глаза – дневной надзиратель и ночная надсмотрщица. Сумерки ложатся на дикую тайгу, уединение вечного леса нарушают шесть существ, и лишь один из них является человеком.

– Никого мы не подговаривали. Объяснили, что с возрождением Волчьего Пастыря прекратятся ненужные убийства и ребята согласились с нами. Игра может быть закончена навсегда. Так ведь, берендеи? – спрашивает баритон у вставших ребят.

– Да, охотница, мы тоже думаем, что лучше будет, когда вернется прежний хранитель равновесия, – отвечает Владимир. – Никто не подговаривал, это наш выбор.

 На щеках у тети Маши играют желваки, проступают красные пятна.

– Откуда вам знать, что на уме у Волчьего Пастыря? – спрашивает охотница. –Нет, не у него, а у этих тварей, старых перевертней. Они-то ему напоют будь здоров. Представьте мир под властью перевертней, где берендеи будут у них на побегушках. Вам приятна мысль, что будете прислуживать и кормиться кусками с барского стола?

«Джеймс Бонд» шагает вперед:

– Лжешь! Ты переворачиваешь всё с ног на голову! Люди запутались в своих чувствах, ощущениях и эмоциях – им нужен твердый правитель, президент всего мира, если можно так сказать. Ты видишь сама, что на Земле ежедневно идут бои за лидерство, за жирный кусок. Люди дерутся между собой, чтобы доказать другим людям, что под рукой одного царька им будет лучше жить, чем под рукой другого. Мало кто хочет работать, многие желают лежать на диване перед ящиком или монитором – это называется выходным днем или свободным временем. Люди желают, чтобы им вливали в глаза и уши зомбирующее пойло, а в глотку подвели бы две трубки, и из одной будет сочиться вода, а из другой жратва. Им всем нужна твердая рука, которая не даст угаснуть человечеству, а воспитает более сильное и способное к выживанию наследие. Игра должна закончиться нашей победой.

– Красиво стелешь, фраерок! – вырывается рычание из моей пасти.

– Не лезь, Женя, я сама! – одергивает охотница. – Люди вольны выбирать свой путь, это было заложено в договоре между ушедшими богами. Или вы не сказали об этом ребятам?

Её острые глаза скользят по вздрогнувшим берендеям. Владимир смотрит на чешущего затылок Геннадия, и они оба поворачиваются к «костюмам». Двое задних шагают ближе. «Джеймс Бонд» останавливает их спокойным жестом:

– Что значит какой-то старинный договор, когда решается судьба не только людей, но и оборотней? Тогда не знали о такой опасности, как ядерная бомба, тогда не могли предвидеть, что нажатием одной кнопки можно уничтожить целую планету.

– Знали и предвидели это. Не раз возникали болезни, что выкашивали половину населения Земли, не раз проливались потопы, не раз сдвигались плиты – всё это было, пока существовала магия. Теперь же на смену ей пришла наука, и опасность всеобщего уничтожения никуда не подевалась. Это прописано в договоре, и тебе ли это не знать, старый перевертень?

– Это правда? – спрашивает Владимир у «Джеймса Бонда».

– Ну, правда, правда. Да какая разница – что правда, а что не правда? Мы все сейчас в одной упряжке и мчимся к краю пропасти. Не сегодня, так завтра кто-либо из правителей нажмет кнопку, и мы составим компанию астероидам. Я не хочу этого.

Берендеи смещаются ближе к нам, отходят от троицы в костюмах.

– Он прав! – рычит Геннадий. – В новостях то и дело передают, что стрелка на часах Судного дня приближается к полночи.

Владимир смотрит ему в глаза. Они сближаются, находясь между нами и перевертнями. Владимир в обличье человека и Геннадий в образе берендея. Такими они и врезались мне в память – огромный бурый берендей: сплошные мышцы, когти и клыки, и темноволосый человек, что бесстрашно смотрит снизу вверх на громаду. Он не спешит перекидываться, он просто глядит на своего напарника по учебе, на того, с кем знаком не первый день.

– Это же неправильно, Генка. Мы не должны так поступать, нас обманули!

– Обман во благо оборотней! – рычит берендей и мотает в нашу сторону лобастой башкой. – Для того, чтобы жили мы, нужно, чтобы умерли они!

– Но тогда умрут и Людмила с Ульянкой! Или ты готов и их отдать за красивые слова? – возражает Владимир.

Я вижу, как сжался левый кулак.

Охотник против охотника…

– Как мило, братья поссорились, – хмыкает баритон. – Вот до чего доводит желание следовать великой цели.

– Заткнись! – бросает Владимир и вновь поворачивается к Геннадию. – Так ты готов отдать сестренку и малышку перевертням.

– Ты тоже готов был недавно это сделать, – рыкнул в ответ берендей.

– Я пошел за тобой, как всегда ходил! – с мягким упреком говорит Владимир. – Но после того, как они признались, что обманули нас, и мы едва не угробили двух невиновных, один из которых берендей…

– А другая охотница! – улыбается баритон.

– Заткнись, не мешай! – Геннадий взмахивает лапой в сторону «костюмов». – Продолжай, брат, что ты хотел сказать?

– Сейчас я не хочу за тобой идти, – рубит Владимир.

– Брат, но перевертни правы! Всем нужен порядок, а если люди встанут под начало оборотня, то будет всё по справедливости. По нашей справедливости, – рычит Геннадий.

Перевертни подаются вперед. Владимир смещается к нам. Так получилось, что мы трое встаем против четверых. Кажется, что деревья и кусты надвинулись вместе с четырьмя, угрожают столкнуть нас с края оврага. На губах перевертней играют снисходительные улыбки, они уверены в своем превосходстве над нами.

– Перевертни убили Сергея! – тщательно выговаривая каждый слог, произносит тетя Маша.

– Подполковника? – ахает Владимир.

Охотница кивает, не отрывая взгляда от «Джеймса Бонда». Улыбка на его губах чуть меркнет, но не стирается совсем.

Владимир издает глухой рык и в мгновение ока перекидывается в берендея. Клочья ветровки повисают на могучих лапищах. Серая футболка выдерживает перекидывание, хотя и выставляет в прорехи бурую шерсть. По бокам охотницы скалятся два получеловека-полумедведя. Старушка поднимает кулаки с медными иглами на уровень плеч, они торчат шипами причудливого кастета.

– Так было нужно, ребята! Он не хотел рассказывать, где нам найти Сидоровича, – тянет «баритон».

– Они убивают берендеев! – рявкает Владимир.

Геннадий неуверенно оглядывается на троицу. Те полностью выходят из-за раскидистых ветвей рябины и сейчас аккуратно раздеваются, стараются не помять дорогих пиджаков.

– Так было нужно, – мягко повторяет баритон.

Белоснежная рубашка распахивается, обнажает поджарое тело с ровным слоем загара, какой можно получить путем долгого лежания под горячим южным солнцем. Кубики пресса красиво очерчивает натянутая кожа без единой капли жира. Я ощутил легкий укол зависти – мне не удается добиться такого рельефа и в полной мере похвастаться перед девчонками.

– Они любое убийство, любую подлость и мерзость готовы оправдать, Геннадий! Ведь это всё во благо! А для кого это благо? Только для них! – кричит охотница в сторону неуверенно переступающего берендея.

– Так было нужно, – произносит Геннадий и поворачивается к нам.

– Молодец, берендей, не поддался на провокацию! – хохочет «баритон».

Я начинаю думать, что спутники «Джеймса Бонда» вообще немы, так как с их стороны не упало ни единого слова. Перевертни аккуратно ставят начищенные ботинки рядом со сложенными вещами. Словно джентльмены собрались искупаться…

– Или ты с нами, или с ними, брат! – рычит Владимир и добавляет, когда Геннадий отступил назад. – Ты выбрал сам! Иди же к ним, тебя заждались!

«Тебя заждались!» – эти слова часто приходят ко мне в кошмарных снах, они знаменуют начало перекидывания оборотней.

В течение одного мига все три перевертня оборачиваются мохнатыми зверюгами, без сгибания, без ломания костей и воя. Спокойно, буднично – фук! и перед нами стоят мощные вервольфы. Как в мультиках на лысине моментально вырастает густая шевелюра, также сквозь розовую кожу вылетает серая шерсть, мышцы раздаются в стороны, будто к ним подключили мощный автомобильный насос. Розовые ногти превращаются в блестящие черные когти.

– Брат, последний раз прошу тебя! – рычит Геннадий.

За его спиной двигаются перевертни. Медленно и неуклонно они приближаются к нам. Первый оборотень двигается легко, словно балерина, на миг показалось, что даже трава не сминается под его лапищами.

– Нет, Генка, сегодня наши дороги разошлись, – отвечает Владимир.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку! – где-то вдалеке надрывается полосатая птица.

– Надеюсь, что кукушечка поет для нас, – скалится главный перевертень. Троица равняется с Геннадием.

– Женька, бери правого. Володя разбирайся с братом, а я уж как-нибудь договорюсь с остальными, – шепчет охотница.

Я вижу, как подрагивают кончики игл.

Кто же нанесет первый удар?

Перевертни приближаются на расстояние броска. В сгустившейся темноте горят красные глаза. На небо выплывает огромная багровая луна. Только вчера она была серебристой, а сегодня…

– Нужно было повернуть обратно, или вас Иерозисим не предупредил? – останавливается перевертень.

Я нацеливаюсь на крайнего правого. Его оскал бесит больше всего. Страха смерти нет, ярость набрасывает мутноватую пленку на глаза.

– Иерозисим покоится в канаве, там же успокоитесь и вы, – бросает охотница.

Старый перевертень истошно воет, и это служит сигналом к атаке.

Толчок от сырого дерна, и мы сшибаемся в воздухе. Перевертень уже не скалится, обнаженные клыки нацелились на яремную вену, но я предплечьем успеваю подбить лохматый подбородок. Возле уха лязгает гигантская мышеловка. Но я не мышь! От удара его отшвыривает на пару метров.

Когда приземляюсь, то слышу четыре коротких свистка, почти слившихся в один и замечаю, как рухнул перевертень рядом с баритоном. Словно из него разом выдернули позвоночник. Бывший «Джеймс Бонд» прыгает к охотнице. Чуть поодаль ломают друг друга берендеи. Всю картину я успеваю увидеть за одну секунду и еле уворачиваюсь от второго прыжка перевертня.

Его острые когти всё же раскраивают кожу над ребрами, боль приходит чуть позже, притупленная и нудящая. Будь я в человеческом обличье, то давно бы катался по земле, прижимая ладони к телу, а сейчас не до этого.

Я бью перевертня по загривку и тот зарывается мордой в низкие елочки мха. Торопясь закрепить успех, прыгаю на широкую спину, что покрыта бугристыми валиками мускулов, но эта тварь изворачивается и встречает сдвоенным ударом ног.

Густой куст орешника останавливает недолгий полет, за который успел увидеть, как охотница сражается с «Джеймсом Бондом». Их бой напоминает тщательно отрепетированную сцену из кинофильма, где каскадеры настолько хорошо знают друг друга, что не позволят упасть волоску с головы напарника. Движения перетекают из одного в другое, они больше похожи на клубок змей, где гибкие тела заменяли руки, лапы, ноги. Сверкают в свете луны медные иглы, но ни одной раны не видно ни у охотницы, ни у перевертня.

Мой противник вновь кидается вперед. Я не успеваю вытащить лапу из цепких ореховых прутьев, и мы катимся по земле, ломая кусты и взрывая дерн. Перевертень оказывается сверху, и кувалда несколько раз опускается на мою морду.

Вспышки боли следуют настолько ярко, словно я жую горящие петарды, а они взрываются одна за другой. Я пытаюсь увернуться, смахнуть с себя прижавший пресс, но эта тварь оказывается изворотливой и умелой. Удары продолжают сыпаться как горох из худого мешка.

Из-за одного удачного удара лопается кожа на лбу, и кровавые лоскуты лезут в глаза, закрывают серого противника. Я бью в ответ, но мои удары пролетают мимо – тварь успевает отдернуть голову.

 Словно прокачивая пресс, у меня получается сесть и обхватить лапами стальное тело. Перевертень рычит, а на мои плечи и голову обрушивается целый град ударов. Я не отпускаю, сжимаю вертлявое тело. Он пускает в ход клыки, и по моему телу струйками льется теплая жидкость. Плечи горят ярким пламенем, рваные раны словно посыпали солью, но я не отпускаю.

Александр рассказывал, как его заманили в ловушку перевертни, и один чуть не раздавил в смертельных объятиях, пришла пора и дьявольским созданиям отведать собственной кухни. Сдавливаю. Я слышу, как под моим напором трещат ребра, как затрудняется дыхание у серой твари. Лапы плющат с растущей силой, раны придают ярости.

– Пусти-и-и! – раздается скулеж сверху, удары становятся слабее. – Умоляю! У меня маленький сы-ы-ын!

Я чуть не разжал лапы от удивления – это создание собирается давить на жалость?

Он без сомнения убил бы меня, а теперь молит о пощаде?

Я крепче смыкаю объятие и чувствую, как под лапищами расходятся позвонки. Ещё немного дожать.

В какой-то миг серо тело обмякает, слышится громкий хруст, и перевертень откидывается назад, больше похожий на переломленную пополам игрушку. Я отбрасываю его и падаю рядом, судорожно хватая воздух.

Шерсть, клыки, когти – всё втягивается в серое тело – передо мной лежит окровавленный человек. Совсем недавно он был похож на модель, сошедшую с картинки модного журнала, а теперь походит на жертву маньяка. Маньяком был я, и кровь на теле мужчины тоже моя.

Я слышу щелчки, будто ногтями давят неосторожную вошь – у перевертня встают на место кости! Ещё немного и он будет в порядке, а я больше похож на разбитое корыто из пушкинской сказки. Нельзя дать восстановиться перевертню, и я подползаю к нему.

– Отпусти-и, – шепчут губы. Недавно горящие глаза приобретают зеленовато-серый оттенок и наполняются слезами.

Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть. Лапы сами нащупали круглый голяш головы, я вспоминаю Вячеслава и его движения, когда с вагона упала мешковатая фигура. Хруст позвонков и легкое чмоканье возвещают о смерти перевертня. Я откидываю в сторону голову своего первого убитого врага. Она катится по мху и ударяется в корень большой сосны.

Луна заливает наше место битвы мистическим светом. Белеет обнаженное мужское тело, по нему кляксами расплескались лужицы крови, из лохмотьев на шее цвиркает небольшая темная струйка. На широких смятых листьях папоротника блестят красные капли, кусты черники тоже темнеют чем-то влажным. Металлический запах крови затмевает даже ароматы сосны. Довершающим штрихом является лежащая голова. Глаза стеклянно упираются в меня.

Внутри пробежал холодок, захотелось спрятаться и не вылезать, пока всё не закончится. Захотелось перекинуться в человека и оказаться в теплой постели, под тяжелым спасительным одеялом, но я не выпускаю из головы образ черного перевертня. Рано! За кустами слышатся хлесткие удары и скулеж.

Я пробую встать на колени, вроде бы получается, хотя и не с первого раза. Адреналин схватки понемногу выходит из тела. Плечи и шея горят так, точно на них опустили раскаленные прутья арматуры и возят рифлеными стержнями из стороны в сторону. На карачках я выпадаю из кустов на полянку.

Охотница и «Джеймс Бонд» всё также плетут свой причудливый танец. Танец смерти. Два берендея катаются по земле бурым рычащим клубком, их путь по траве отмечается широкой полосой. Они справятся и без меня, а вот охотнице следовало помочь. Лапы дрожат, земля кружится перед глазами, но я начинаю подползать к сражающейся паре.

Третий перевертень лежит поодаль, блестящими шляпками торчат иглы – в глазницах, посреди лба и из груди. Так вот что за свист я слышал, молодец охотница! Одним махом убрала врага и уравняла шансы. Вот для чего она раскладывала иглы по руке – чтобы удобнее метнуть.

Два метра, один… и я впиваюсь зубами в волосатую ногу перевертня, теплая кровь скользнула на язык. «Джеймс Бонд» взрыкивает и в мою грудь врезается таран из исторических фильмов, каким выносили дубовые ворота. Я отлетаю на добрый десяток метров и уже не могу подняться.

Лапы подгибаются, образ черного перевертня уходит из сознания. Я чувствую, что превращаюсь обратно в человека. Тело воет от нахлынувшей боли, корчится на иголках и колючих шишках, под нижнее правое ребро вонзается острый зубчик сломанной ветки.

 Однако я смог отвлечь перевертня от охотницы! Тете Маше хватило времени, чтобы нанести несколько быстрых ударов. Она присаживается под лапой и вонзает последнюю иглу в область сердца. Отскакивает на полметра и пинает с разворота в могучую грудь. На память вновь приходит сравнение с тараном – перевертень тоже отлетает на приличное расстояние. Он падает недалеко от своего товарища, с такими же торчащими головками игл. Шерсть уходит, он оборачивается в человека. В мертвого человека…

На поляне по-прежнему борются берендеи. Охотница окидывает их быстрым взглядом и подскакивает ко мне.

– Ты как?

– Живой пока, – горло предательски сжимается, и вместо бравады вылезает тонкий писк.

– Повернись на бок, я посмотрю, – горящее плечо трогает жесткая ладонь, я взвываю от нахлынувшей боли. – Ори! Ори громче! Если орешь, то боль кажется меньше!

– Надо бы помочь Владимиру! – я киваю на берендеев, которые размыкают свой шар и теперь стоят друг напротив друга.

– Сами разберутся! – отрезает охотница и срывает пучок какой-то пахучей травы. – Видишь, уже разговаривать начали.

Пучок оказался растертым между ладонями. Охотница плюнула на траву, потерла ещё и начала раскладывать кашицу по сочащимся ранам. Жидкий огонь бежит от плеч вниз, к ногам, и тело вытягивается в струнку. Жесткие руки охотницы удерживают меня от катания по земле, но в какую-то ветку я всё же вгрызся зубами. Вгрызся так, что трещит за ушами, потом боль немного стихает, и я различаю разговор двух берендеев.

– Они все убиты, зачем ты будешь упорствовать? – спрашивает Владимир у стоящего напротив Геннадия.

Два получеловека-полумедведя освещаются полной луной, словно две глыбы, покрытые мхом. На тех местах, где сорвана шкура, поблескивает красное мясо. С когтей верхних лап стекают капли крови. Оба одинаково потрепаны, оба не готовы отступить. Клыки обоих обагрены почти по самые корни. Они стоят на краю обрыва. Там, откуда не так давно сорвалась «Нива». Луна четко прорисовывает каждую черточку, каждую шерстинку на могучих телах.

– Я уже не могу иначе, я вкусил человечину, – отвечает Геннадий.

–Да ты… – задыхается Владимир, а тетя Маша хмурится и тянется к подмышке, где оставались последние иглы.

– Я знаю. Не смог удержаться, теперь я не вернусь к Сидорычу.

– Это они тебя заставили? – Владимир кивает на лежащих перевертней.

– Нет, я сам попросил, чтобы не было возврата, а ты можешь ещё спастись! Иди к ним, иди, торопись!

– Где Людмила с Ульяной? – спрашивает тетя Маша.

Владимир поворачивается к нам, смотрит на лежащих перевертней, на встающую охотницу, у которой блестят в руках иглы.

– Простите нас, если сможете! – рычит Владимир и прыгает на Геннадия.

Мгновение полета и они скрываются за краем обрыва. Доносится тоскливый вой. Охотница подбегает к краю и оборачивается с огорченным видом…

Луна из-за туч ярким глазом моргает,

Звезды крикнут с небес: «Тебя заждались!»

И ветер, что с листьями в салки играет,

Слегка подтолкнет: мол, давай, торопись.

Я отталкиваюсь от стены – спина затекла от неровных бревен. Ещё раз окидываю взглядом помещение дома, в котором мы скрываемся. В закутке теснятся два узких топчана, покрытых лоскутными одеялами. Подобие кроватей обогревает стоящая рядом печь из сказки о щучьем велении.

Возле грубого стола прикорнули две скамьи с разных сторон. К стенам приколочены полки, на них поблескивает алюминиевая посуда, в углу прислонились друг к другу три винтовки. Охотничий домик, не из тех, что показывают по телевизору, где камин и медвежья шкура на полу считаются обязательными атрибутами, а жилище людей, которые охотой добывают пропитание. И среди этой суровой мужской практичности лишним предметом кажется детская кроватка….

Ульяна засыпает под потрескивание и гудение огня. Словно игрушечные, ручки и ножки вольготно раскинулись по кроватке. Синяя пустышка-соска иногда покачивается во рту, когда она начинает причмокивать.

Вячеслав и Людмила сидят на топчане у печки. Её черные волосы спускаются на широкую грудь белозубого парня. Он что-то нашептывает на ухо, нежно обнимает левой рукой. Глядя на них, я снова ощущаю укол ревности, хоть и понимаю, что глупо – Людмила никогда не переставала любить Вячеслава, даже во время встреч с Александром. Я едва слышно кашляю, они вздрагивают и смотрят на меня. Похоже, что они напрочь забыли, где находятся и почему.

– Жалко ребят, пропали ни за что.

– Ты о ком? – Вячеслав непонимающе склоняет голову.

– О Владимире и Геннадии, мы же только что о них говорили. Про то, как стих из сказки Людмилы подходит к ним.

– А-а-а, – протягивает Вячеслав. – Мы смотрим, что ты задремал, вот и отсели. Неужто приснились?

– Вспомнил, как всё было. Подходящий стишок оказался: и луна была, и звезды, и ветерок, и фраза «Тебя заждались!» А вот третий стишок может на вас походить.

– На нас? – улыбается Людмила.

– Ну, когда вы встретились, – поясняю непонятливым. – Славка же, как конь, помчался навстречу.

– Сам ты конь! – бурчит Вячеслав и чуть крепче прижимает Людмилу к себе. – Просто я соскучился сильно.

Ладонь Людмилы гладит его щеку, я почти услышал, как скрипнула недельная щетина.

– Я тоже соскучилась. Мы же теперь не расстанемся? – она смотрит в глаза Вячеслава.

– Нет, я больше тебя не оставлю, – с этими словами Вячеслав легонько касается чуть приоткрытых губ.

Людмила отвечает на поцелуй. Мне стало как-то неловко оттого, что я смотрю. Вроде бы и выйти сейчас следовало, но тетя Маша строго-настрого запретила надолго покидать друг друга. А поцелуй между тем затягивается.

– Кхм. Вообще-то тут ребенок и я тоже без пары.

– Зави-и-идуешь. Чтобы не завидовать, надо было брать с собой того перевертня, которого ты… – Вячеслав три раза хлопает раскрытой ладонью по основанию сжатого кулака, словно пытается забить воздух между стиснутыми пальцами.

– Это была самка! Тьфу ты! То есть девушка! – протестую я.

– Тише, а то Ульянку разбудишь и будешь сам укладывать, – шикнула Людмила.

Я прикусываю язык – пустышка и в самом деле встревожено покачивается, потом доносится легкий пук, и Ульяна снова погружается в сахарную вату детских сновидений. Людмила приподнимается, смотрит на спящую дочку, кидает в меня укоряющий взгляд и садится обратно. Вячеслав снова её обнимает.

– Прости, Людмила, я не хотел, – шепчу я. – Одолели меня эти внуки Петросяна со своими подколками.

– Это ты сейчас не хотел, а тогда скакал как горный козлик, – Вячеслав наслаждается моим замешательством, мстит за «коня».

– Завязывай, меня до сих пор мороз продирает, как вспомню эту ночь, – я невольно ежусь.

– Ну-ну, рассказывай, тогда чуть сеновал не разнесли по щепочкам, – улыбается Вячеслав.

– Дождешься, и я Людмиле расскажу про проводницу.

Улыбка на круглом лице чуть гаснет. Я старательно изображаю невинность и поднимаю с пола небольшую кочергу.

– Та-ак, – тянет Людмила, – и что это за проводница?

– Ябеда, – теперь со стороны Вячеслава прилетает укоряющий взгляд. – Не обращай внимания, Люд, это он со зла так. На самом деле ничего не было, построил глазки в поезде и всё. Этот подлый стукач тоже строил, только у него ничего не вышло.

– Значит, у него ничего не вышло, а у тебя получилось? – Людмила ладошкой бьет Вячеслава по плечу, с таким же успехом она могла шлепнуть по бревенчатой стене.

– Я же к тебе ехал – ну что у меня могло получиться? – говорит Вячеслав, его глаза серьезно смотрят в лицо Людмилы.

– Ну ладно, поверю на первый раз, – улыбается Людмила.

Вячеслав украдкой показывает высунутый язык. Я отворачиваюсь, открываю дверцу и мешаю догорающие угли. Полено в печке стреляет под кочергой, ещё минут десять и можно закрывать отдушину.

– А всё равно стих подходит к вам, – бурчу я и отхожу к столу.

– Подходит-подходит, только не ворчи, – шепчет Вячеслав и скашивает глаза на спящую Ульяну.

Я понимающе киваю, отворачиваюсь от влюбленных, чтобы не смущать. По стене ползет черный жук, его большие усы покачиваются из стороны в сторону. Он следует по направлению к двери, влекомый тонкой струйкой свежего воздуха. Я ещё немного наблюдаю за ним, как он одолевает перепады бревенчатой стены, что для него были глубокими ямами и оврагами. Он стремительно перебирает лапками, иногда замирает, когда попадает в перепад света и тени. Я решаю ему помочь и выношу из дома за длинный ус.

Прохладный воздух тайги бросает в меня целый букет запахов. Жук стремительно исчезает в ночной тиши, даже не оглядывается напоследок. Неблагодарный! Я глубоко вдыхаю пару раз и возвращаюсь в комнату. Хотел что-нибудь прочитать в тусклом свете лампы, но перед глазами снова разворачиваются воспоминания, опять оживают перевертни и берендеи, снова мелькают смертоносные охотники…

– Вставай, вставай! Не время сейчас лежать, нам нужно убираться отсюда побыстрее, – тянет меня за руку охотница.

Я ощущаю себя человеком, по которому проехался асфальтный каток. Особенно горят плечи, на них будто капают раскаленным металлом. Укусы болят также яростно, как и в тот день, когда меня укусила Марина. Зеленые травяные нашлепки шипят на ранах, кровь из-под них густеет и темнеет.

– Сейчас, тетя Маша. Дай пять минут, и я буду как огурчик.

Вой падающих берендеев звучит недолго. Такой же всплеск, как и от упавшей «Нивы» прерывает терзающий душу звук. Я приподнимаюсь на дрожащих руках. Судороги пробегают по телу, боль молниями хлещет по укусам. Я не думаю о том, что свечу голой задницей перед пожилой женщиной, и комары благодарно жужжат над открывшимся пиршеством. Не до этого. По рукам ползет слабость и заставляет бросить тело вперед. На зубах хрустят песчинки – я впиваюсь в какую-то ветку, и волокна скребут по небу.

– Жень, нужно идти. Понимаю, что тяжело, но постарайся, – просит тетя Маша.

Я выплевываю остатки горькой коры и делаю ещё одну попытку. На этот раз удается встать на четвереньки. Слабость норовит снова пригнуть к земле, но я перебарываю себя. В голове мутится, обед выплескивается наружу желтоватой блевотиной.

– Вот, оденься! Накинь на себя что-нибудь из одежи перевертней, хотя бы раз походишь в хорошем костюме.

– Что-то последнее время я постоянно донашиваю обноски перевертней! Когда же смогу своё-то надеть? – тут же боль вознаграждает меня за сарказм, чуть не сунув лицом в дурно пахнущую лужу.

– Придет время и оденешься. Поблизости ещё могут быть оборотни, так что поторопись!

Похоже, Александру приходится несладко с такой наставницей. А я ещё удивлялся – когда он успел стать таким быстрым и сильным. Тут не захочешь, так заставят. Морщась от боли, я кое-как натягиваю штаны. Они оказались великоваты, приходится прокручивать лишнюю дырку на ремне. Светло-голубая рубашка впору, а начищенные ботинки чуть-чуть жмут.

На плечах рубашки тут же возникают зелено-красные пятна, превращаются в причудливые эполеты с цветами флага Карельской Республики. Ткань тут же набухает и прилипает к плечам.

– А может, перебинтуем? Вон рубашки на полосы порвать, – я киваю на оставшуюся одежду.

– Через час всё одно придется менять, так что лучше пусть выходит само. Кровь у тебя остановилась, а когда мышцы сращиваются – они завсегда болят. Зато поймешь всю прелесть оборотничества, когда заживает всё как на собаке. А это мы возьмем с собой, когда зарастет, то сможешь чистое одеть, – охотница ловко скручивает всё в один узел и крепко связывает углы пиджака.

Мертвые перевертни смотрят пустыми глазницами на факт мародерства. Я последний раз окидываю окровавленную поляну, два голых тела и пучки шерсти. Что-то в последнее время слишком часто начали на нас нападать, или мы приближаемся к заветной цели?

– Тетя Маша, а этих старых перевертней много нам встретится на пути? Хотелось бы знать, сколько комплектов белья с собой брать, – я окликаю уходящую охотницу.

Она не оборачивается, но слегка замедляет шаг. Ждет, пока подойду.

– Не знаю, Жень! Я помню только пятерых, когда они напали в Мугреево. Двоих мы уничтожили, так что осталось трое… да ещё Юля.

Перевертни остаются на маленькой полянке, тела белеют от подглядывающей сверху луны. Только что здесь повеселилась смерть, но вновь она обошла нас стороной. Забрала взамен другие жизни.

Пять вместо двух.

Кажется, что цена большая, но, на мой взгляд, лучше буду жив я, чем перевертни. И если бы обыкновенному человеку предоставят выбор – он или пять человек, то я думаю, что большинство кричащих о ценности человеческой жизни стыдливо отвернутся от пятерых умирающих.

Я иду за женщиной, на плечах шипят горящие угли. Искусанные губы саднят как обсыпанные перцем. А перед глазами встает оторванная голова перевертня и его укоризненно смотрящие глаза.

Мой первый убитый враг!

Когда был мальчишкой, то зачастую играли в «войнушку» – устраивали засады; вытаскивали раненых и «убивали». Выскакивали с криками «Бах-бах! Ты убит!» Порой долго спорили, что не убит, а всего лишь ранен – в руку, ногу, шесть раз в голову…

Иногда «войнушка» заканчивалась дракой, но всё равно участники возвращались по домам живыми и здоровыми. А совсем недавно я убил по-настоящему.

Это в фильмах можно увидеть, что один человек воспылал к другому ненавистью, убил его и спокойно отправился пить пиво. Сейчас же меня колотит дрожь, внутренние мурашки волна за волной накатывали на грудь.

Может, когда-нибудь я и научусь смиряться с убийствами… или поврежусь умом, как сосед, который вернулся с Чеченской войны. Тот сначала улыбался при разговоре с тобой, потом мог неожиданно заплакать и уйти, не прощаясь. Он ничего не рассказывал, но его мать жаловалась, как страшно он кричал по ночам. Чтобы заглушить воспоминания он уходил в месячные запои, потом брал себя в руки, начинал бегать по утрам и висеть на турнике. Такое чередование не пошло на пользу здоровью, и на пробежке его догнал сердечный приступ.

Война всё-таки забрала недостреленного солдата.

В каждом хрусте под ногами я слышу слова «Пус-ти, у-мо-ля-ю! У ме-ня ма-лень-кий сын!» Так мог сказать отец Александра, если бы он оказался на месте перевертня.

– К этому невозможно привыкнуть, – шепчет охотница, – с этим можно только смириться.

Я вздрагиваю – неужели она прочитала мои мысли?

– Вы о чем, тетя Маша?

– Да вижу по твоему лицу, что думаешь о перевертне, или берендеях. Вот и говорю, что к смерти невозможно привыкнуть, но можно смириться. Она всегда рядом с нами ходит, поджидает момент, чтобы забрать с собой. Ты сделал всё правильно, так что не кори себя!

Я огибаю ствол сосны, запинаюсь о корягу и ловлю себя на мысли – как же охотница так спокойно может идти по ночному лесу и не спотыкаться? Потом вспоминаю про наши с Александром прятки. Да-а, очень уж непростые они люди.

Они всего лишь пища…

– Первый раз такое, вот и не могу прийти в себя.

– Думаешь, у тебя одного такое было? Когда Сашка первого своего перевертня убивал, то ручонки тоже дрожали, а теперь, хоть и отворачивается, но бьет без промаха. Я снова почувствовала Зов, так что пойдем по нему. Эх, жаль, что рюкзаки улетели вместе с «Нивой». Придется на подножном корму существовать.

Мне что-то мешается в кармане, и я ощупываю плоский предмет. Бумажник! Кожаный прямоугольник удобно ложится в руку. Я раскладываю его и не могу удержаться от присвистывания – годовая зарплата отца лежит на моей ладони. Тетя Маша оборачивается и кивает, глядя на бумажник.

– Ну вот, одной проблемой меньше, какая-никакая польза от перевертней!

Она легко скользит между стволов, подныривает под низкие ветви чахлых березок, обходит мохнатые ели. Заросли папоротника скрывают её по пояс, сквозь связанный узелок одежды она просовывает палку и перебрасывает на плечо.

Я оглядываюсь по сторонам – никакого движения, только неслышной тенью скользнула сова и пропала среди стволов. Сова на древесном наросте – вспоминаю свой Предел, когда кошмар казался реальностью. Тогда невозможно было определить, где бред, где реальность, но помню, что страшно хотелось кого-нибудь убить. Убить и съесть. Вот недавно убил, и что-то про еду не вспомнилось, может потому, что кровь другая? А у охотницы та, что нужно…

Чтобы отвлечься от этих мыслей я заговариваю с охотницей. Озабоченная складка на морщинистом лбу разгладилась, похоже, что она зря волновалась, и в засаде принимали участие только трое перевертней.

Интересно – охотницу в самом деле недооценивают, или старые перевертни настолько глупы, чтобы умирать поодиночке?

– Тетя Маша, а как вы почувствовали предательство? Я вот как закемарил, так бы и улетел вместе с машиной к рыбам в гости.

– Нервничали они много, и явно не из-за сидящего охотника. Да и на заправке, когда они выходили, услышала их разговор. Это ты рожу плющил, а мне всегда нужно быть начеку!

Я уворачиваюсь от раскидистой ели, но она всё равно бьет по плечу тяжелой лапой, заставляет ойкнуть. Почти слышу, как треснула зеленая корка под тканью. Охотница поворачивается на мой возглас.

– Давай-ка поменяем примочку. Я сейчас помогу снять рубашку!

Намокшая от сукровицы, травяного сока и крови, рубашка с трудом отделяется от тела. Эполеты успевают ороговеть и почти не гнутся под сильными пальцами охотницы. Я пытаюсь увидеть, как обстоят дела с ранами. В тусклом свете луны плечи темнеют синевой, словно их окунули в грозовую тучу и от пятен черными молниями расходятся прожилки. Вид ран схож с укусом Марины.

– А я не стану берендеем-перевертнем? Может, буду каким-нибудь новым видом? Беренвертнем или перендеем?

– Нет, ты как был балаболом, так им и останешься, – хмыкает тетя Маша и аккуратно раскладывает по плечам кашицу. – Не переживай, в тебе течет кровь берендея, она совладает с отравой перевертня.

Новый жар льется на плечи, но уже терпимый, словно капают растаявшим воском или поливают йодом. Обнаженное мясо поблескивает в серебристых лучах луны, но раны почти затянулись тонкой пленкой. На эту-то пленку и ложится зеленая масса. Эх, если бы такую мазь накладывали в детстве, то никакие порезы не были страшны, а то перемажут зеленкой, и ходишь потом с бриллиантовыми коленками.

– А что за травы такие вы растираете? На будущее пригодится, – кривлюсь я в тот момент, когда пытаюсь надеть рубашку.

– Донник, тысячелистник, можно было бы ещё зверобоя добавить, но ты от него бежать будешь, как наскипидаренный, – отвечает охотница, придерживая за воротник рубашку.

– Буду знать, чем сыну локти да коленки мазать, – я ойкаю от проблеска боли, когда завожу руку, чтобы попасть в рукав.

– Какой быстрый, ты сначала доживи до сына-то.

– Доживем, будет и на нашей улице праздник, – я пытаюсь приободрить охотницу.

– Ну да, твоими бы устами да мед бы пить! Не отставай, а то один пойдешь, – грозит тетя Маша и подхватывает сверток.

Папоротник хлещет по ногам, намекает на то, чтобы остаться в темной глуши и дождаться цветения своего прекрасного цветка. Орешник пряно пахнет. По ноге скользит чей-то холодный хвост. Мышь! Я хотел было метнуться за ней, но боль в плечах режет острыми бритвами. Коротко свист, и следом раздается предсмертный писк.

– Я отвернусь. Понимаю, тебе для восстановления нужны силы, – охотница поднимает с земли мохнатое тельце, проткнутое иглой. – Постарайся сильно не испачкаться.

– Спасибо. Я… я запнулся.

– Ну-ну.

Я тоже отворачиваюсь от охотницы и стараюсь не очень громко чавкать. Теплая кровь струйкой течет в горло, шерсть застревает на зубах, косточки хрустят как пупырышки на пластиковой оберточной пленке.

Жизнь другого существа помогает мне.

Я чувствую, как волокна и перемолотые кости тают в желудочном соке, перерабатываются в новый материал и устремляются к плечам. Отверстия от клыков заполняются новым мясом, мышцы сращиваются, сухожилия крепнут. Возникает ощущение, что кто-то изнутри нагревает пластиковую бутылку и разглаживает вогнутые края, спаивает разрывы.

– Пожрал? – бурчит охотница. – Тогда поторопимся, скоро выйдем на дорогу.

Кусты раздвигаются. Я чуть не падаю в придорожную канаву, поскользнувшись на прелой листве. Трещины асфальта змеятся на дороге, словно морщины по лицу тети Маши. Мы выбираемся на двухполоску и охотница машет рукой в сторону севера.

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется охотница.

– Хм. Ещё пара мышек и можно будет пригласить меня на танец.

– Тогда давай-ка свернем с дороги и разведем костерок. От полянки далеко ушли, так что можно будет немного поспать, а то вместо мышек на меня ещё попробуешь кинуться. А это чревато. Что девчонки скажут, если ты полезешь целоваться без зубов? – охотница кивает на стену деревьев. – Вон там и заночуем, а ты пока набери сухостоя.

Утром я подскакиваю с места и встревожено оглядываюсь по сторонам – что снилось не помню, но что-то тревожное. Полупрозрачный туман струится по земле, словно земля превратилась в стыдливую девушку, лежащую на пляже, и пытается натянуть шифон, чтобы скрыть тело от похотливых мужских взглядов. Как и у девушки, у земли это плохо получается.

Второй мыслью явилось ощущение того, что плечи не болят. Я взираю на сидевшую у угольков охотницу и с улыбкой делаю пародию на «Цыганочку».

– Я же говорила, что заживет как на собаке, – усмехается тетя Маша

Я ощущаю себя на уровне хорошо выспавшегося человека. Бодрость во всем теле хлещет через край, и не скажешь, что только вчера пытался проститься с жизнью и стонал от боли в укусах. Кстати, как там они?

Я с трудом отдираю присохшие «эполеты», треснувшая зеленая корка ссыпается засохшим пластилином. Обнажаются круглые бордовые пятнышки, словно я заснул на пуговицах, и следы отпечатались на коже. Ни запекшейся крови, под которой вечно чешется, ни сочащегося гноя – только точки на коже. И впрямь зажило как на собаке. Я присвистываю от удивления.

– Вот и ладушки, можешь умыться, вон в том овражке есть лужа, но не вздумай пить! Мало ли там чего с дороги нанесло, – охотница показывает на зеленеющую осокой вымоину.

– Не пей – козленочком станешь, – вспоминаю я приговорку из детства.

– Ага, как ещё можно было детей удержать от плохой воды? А в сказке четко сказано: «Терпи до воды хорошей!» – усмехается охотница.

Вода оказывается холодной, пахнущей гнилой травой и сырым деревом. Я бы и не подумал её пить, а после слов охотницы подавно. Нет, конечно, козленочком бы не стал, но почву изрядно удобрил. Отфыркиваясь и расплескивая воду, я смываю с себя вчерашний день, запекшуюся кровь на подбородке, остатки крови с тела, засохшую сукровицу вперемешку с зелеными потеками. Если бы так можно смыть воспоминания… Взять и окунуться в воду, а вынырнув – забыть всё случившееся. Кто-то так ныряет в водку, но это не помогает, лишь добавляет мучений на утро.

– Вот и молодец! – приветствует моё возвращение охотница. – Грязную рубаху я сожгла, так что закидай костер и одевай новую. На этот раз обращайся аккуратнее, а то всего одна осталась.

 Опять обноски, полный карман денег, а я вынужден надевать потные вещи какого-то перевертня! Так я бурчу про себя, а на лице стараюсь изобразить счастливую улыбку. Но кого я пытаюсь обмануть?

– До города потерпи, а там заменим, брезгливый ты мой! – улыбается охотница. – Пойдем, Зов ещё в силе, нам не очень много осталось.

Костер недовольно зашипел, когда я забросал его влажным мхом, потоптался, и затушил по-пионерски. Тетя Маша успевает отойти к дороге, а белок я не стеснялся.

По дороге едут машины, такие редкие ночью, сейчас они попадаются раз в полминуты. С разрешения охотницы я начинаю голосовать и, спустя два километра поднятых рук, возле нас останавливается «Камаз». Небритое лицо крупного мужчины смотрит на нас из правого окна.

– Туристы?

– Натуралисты! – весело отвечает охотница. – До Кургана подкинете, а то что-то мы силенок не рассчитали.

– Ага, ты мать может и не рассчитала, судя по одежке давно идешь, а вот этот хлыщ словно только из кабинета министров вышел, – хмыкает мужчина и открыл дверь. – Залезайте, по дороге расскажете.

За рулем сидит ещё один мужчина, не уступающий по габаритам первому. Он сверкает в нашу сторону металлическим зубом.

– Только уговор такой: в туалет часто не проситься, водку с клофелином не предлагать. Если новые анекдоты есть, то выкладывайте, а то уже седьмые сутки в пути и по радио успели все выучить.

– Ох, этого добра как грязи, только подвезите, люди добрые, – охотница с кряхтеньем забирается на сиденье.

Я-то знаю, что она с земли может на крышу «Камаза» запрыгнуть, так что слегка удивляюсь неуверенности и замешательству тети Маши. Она начинает играть роль пожилого и уставшего человека, но зачем? Я залезаю следом. Может она снова что-то почуяла? В любом случае дверца захлопывается. Заговоривший первым мужчина залезает на лежанку позади нас, машина с легким подергиванием трогается с места.

Три человека, от которых пахнет потом и сальными волосами.

Теперь они пища…

Если бы мужчины знали, что за пассажиров они подхватили по доброте душевной и чем это для них закончится, то уволились бы в тот же день, когда пришли устраиваться водителями дальнего следования…

– Так говорите, проблем нажили? – спрашивает Андрей. – И теперь торопитесь?

Тетя Маша мягко улыбается ему, водитель оказывается мужчиной словоохотливым. Синеватые прожилки на дряблом носу выдают любителя расслабиться после рейса, а то и во время, когда не за рулем. Прожаренное весенним солнцем лицо бороздят мимические морщины, желтоватые от табака неровные зубы охотно показываются при очередной прибаутке тети Маши.

Понимаю, как ему тяжело в пути с таким напарником как Максим. Крупный мужчина с пивным брюшком сначала послушал на ходу придуманный рассказ тети Маши, и покачал коротко стриженой головой, на которую словно просыпали муку – так седина покрыла русые волосы.

Он пробурчал что-то вроде: «Эх, и как же такое могло произойти. Да что удивляться, если правительство только на свой карман и смотрит». После этих слов он отвернулся к стенке, подложил правую руку под тонкую подушку, а левой накрыл ухо, чтобы полностью отдалиться от окружающей реальности. После пяти минут мы услышали легкое похрапывание со стороны тельняшки.

По легенде, что рассказала охотница, мы владели небольшим магазином, и не собирались платить местным бандитам за «крышу». Вот за это нас и вывезли в лес, «для разговора». Разговора не получилось, и нам удалось ускользнуть от бандитов. Теперь мы вынуждены ехать в Курган за помощью, чтобы вернуться с подкреплением.

Начальник милиции приходится нам дальним родственником, поэтому и едем к нему с поклоном. Всем известно, что бандиты срослись с милицией, так что одна надежда на семейные корни. Дальнобойщики только покачали головой, что так далеко ехать приходится. Сами они ехали до Челябинска, так что могли подкинуть только до этого города, а дальше мы уж сами.

– Да уж, знали бы где упасть – соломки бы раскидали, – покачивает головой охотница.

Она старается говорить потише, чтобы не разбудить лежащего Максима, на что Андрей только машет рукой.

– Не шепчитесь, Мария, он всё равно не проснется. Умаялся за ночь, вот и отсыпается. Мы как раз перед вами поменялись местами. Груз ждут, а у нас поломка на пути произошла, теперь приходится нагонять. Эх, жизнь наша бекова, нас ага, а нам некого,– улыбается водитель и хитро посматривает на охотницу.

– Да знаю я эту присказку, ты матерись, если не в мочь. Знаешь, как я на сына порой хавальник раскрываю? Вся деревня высыпается на улицу, чтобы послушать, – в ответ хмыкает охотница.

– Это да, у меня тоже знакомая в магазине работает. Хорошая бабенка, всегда в долг дает. Так вот, она как-то при мне так четверых мужиков покрыла, что те забыли – за чем пришли. Стояли, глазами лупали и обтекали. Потом извинились перед ней, да и ушли ни с чем. Хорошая женщина, – повторяет Андрей и причмокивает, будто облизывает конфету.

– Да ты никак ходок? – спрашивает охотница.

– Ох, Мария, это я в молодости был ходоком, когда лет было столько же, сколько вон Женьке. А сейчас же что за гульба? Под бочок к милой, да и захрапел до утра, а раньше только утром и слазил, взмыленный как конь, – говорок водителя напоминает костромской, он так же «окает».

– Да ты боярышник почаще в термос заваривай, дикий овес с петрушкой в салаты добавляй. Коня не обещаю, но на пони потянешь, – хитро сощуривается охотница.

Я разморился от покачивания могучей машины. В кабине пахнет крепким мужским потом, старыми носками, бензином и дорожной пылью. По радио мурлыкает что-то из попсы, песня под которую хорошо дергаться, но лучше не вникать в смысл текста. На внутренней стенке дверцы нагрелся привернутый на саморезы линолеум, и оттенки химии тоже врываются в какофонию запахов. Я смотрю сквозь приспущенные веки, как под капотом исчезает асфальт.

– Мария, я сейчас это запишу, спасибо. А то бывает, что и в аптеку приходится бежать, – говорит водитель. – Оно вроде бы кажется, что работа сидячая да ненапряжная. Вот ты знаешь, зачем водители при остановке колеса пинают?

– Чтобы хозяйство от ног отлипло, – усмехается охотница. – Это старый анекдот, а вот новый слышал, про то, что дальнобойщики-импотенты привозят груз на сутки раньше?

– Какой же это анекдот? Это суровая правда жизни. Как по живому срезала. Женька может знает? Сейчас у молодежи бывают интересные истории.

Я очухиваюсь от полудремы. Оба человека молчат и ждут, когда я им отвечу. Перемотав в голове кучу анекдотов, выбираю один из «забористых».

– Знаю, только он с матом, – я вижу, как морщится охотница. – Маме не нравится, когда я матерюсь, только она имеет на это право. Так вот уходит на пенсию дальнобойщик и друзья ему дарят кабину от «Камаза». Через год приезжают в гости, он счастлив, жена сияет. У нее спрашивают: – Ну как? – Спасибо за подарок – жизнь прожила, а такого удовольствия, как в кабине, никогда не получала! Только одно плохо – каждое утро он открывает дверь со словами: "Пошла на хрен отсюда!"

 Дальнобойщик громко ржет, тетя Маша лишь криво усмехается. Оно и понятно – среди дам такой анекдот не проходит, коль скоро оскорбляет их женскую солидарность. Я ставлю себе на память зарубку, что больше анекдотов не рассказывать. Не все истории из мужского общения приятны женщинам.

Андрей смеется до появления слез из глаз, хохот перекатывается со стуком каменных голышей на водопаде. Громоздкая машина даже виляет в сторону, когда он немного отвлекся от дороги. За спиной недовольно ворочается Максим, и Андрей тут же перестает смеяться, хотя судороги сотрясают крупное тело.

– Нужно будет запомнить и мужикам рассказать, – говорит Андрей, когда берет себя в руки.

– Запомни, и про водителя-импотента тоже расскажи, – хмыкает тетя Маша.

– Ладно тебе, Мария, это же шутка, – пытается скрасить неловкость водитель.

– Вот после таких шуток и не стоит ожидать, что жены будут вам рады, – бурчит охотница.

Они ещё беседовали о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами, а я вновь закрыл глаза и погрузился в дремоту.

Ещё полдня и мы проскакиваем Уфу. Ехали по объездной дороге, и я не смог оценить прелести города, остановились только возле Юрюзани. На отдалении от города расположилась стоянка для дальнобойщиков и рядом с ней высится гостиница «Асмодей», или как её называют в американских фильмах – «Мотель». Андрей тогда ещё хвастливо произнес: «Здесь готовят самый вкусный шашлык!» Действительно, у двухэтажного кирпичного здания расположились около двадцати фур. Среди длинных гигантов приткнулись легковые автомобили, «пузотеры» – как их пренебрежительно назвал проснувшийся Максим.

– Почему «пузотеры»? – интересуюсь я, когда пожилая официантка принесла четыре порции душистого шашлыка.

Стены внутри кафе обделаны вагонкой, создается впечатление, что находишься в предбаннике добротной сауны. Деревянные столы вычищены, металлические стулья с высокими спинками походят на скелеты маленьких жирафов. Сиденья же «скелетов» оказываются мягкими и удобными.

Куски прожаренного ароматного мяса остаются на длинных шампурах. Посетителям самим предлагается решать как есть произведение поварского искусства: либо отдирать зубами волокна пузырящегося жиром кусмана, не снимая его с полосы нержавеющей стали; либо стягивать на тарелку и ножом обнажать коричнево-розовое нутро, насаживать на вилку горячие кусочки и макать их в обжигающий соус. Я предпочитаю рвать зубами с шампура, пластиковой ложечкой отправляя вдогонку порции соуса. Рядом желтеет вареная картошка, обильно сдобренная порезанной зеленью и политая подтаявшим сливочным маслом.

– Да посадка у них низкая, вот и трут пузом там, где мы проходим, даже не ойкнув, – поясняет Максим.

– Ага, нашли с чем сравнивать, что легковушка, а что «Камаз». Это всё равно, что вот этот шашлык и сырое мясо, – брякаю я и получаю от охотницы толчок под ногой.

«Держи себя в руках» – говорит её нахмуренный взгляд, но мужчины не понимают моего сравнение и согласно кивают.

– Ну что, ели ещё где такой шашлык? – сыто отдуваясь, Андрей откидывается на спинку стула.

Я тоже ослабляю ремень, порции были большими и вкусными. Охотница потихоньку попивает чай из луговых трав.

– Нет, вы были правы, тут действительно самый классный шашлык. Можно я заплачу за стол? За дорогу хотя бы рассчитаюсь, – я перехватываю у официантки листок со счетом, написанный от руки.

– Ну, если деньгами богат, то отчего же не отблагодарить? – улыбается Максим.

Это его первая улыбка, в основном он хмурится и имеет такой вид, словно умножает и делит в уме тысячи и миллионы. Говорит он мало и неохотно, поэтому понятна радость Андрея, когда он подобрал нас на дороге – хоть с кем-то поговорить и кому-то высказаться.

Андрей отходит к столику, за которым обедали знакомые водители, а мы допиваем чай и выходим на улицу. Я отчитываюсь охотнице, что ухожу попудрить носик.

Вернувшись, я застаю её возле «Камаза». Тетя Маша молча всматривается в даль. Такой одинокой кажется мне эта женщина, задумчиво-печальная в своём спокойствии, что невольно вспоминается «Ярославна» Владимира Серова. Сытый желудок дает пищу и уму, оттого и появляется подобное сравнение. Всегда удел женщин ждать возвращения мужей, сыновей, отцов. Вот и меня дома ждет мама. Колет в сердце, и я слышу голос: «Она тебя ждет не таким!»

Они всего лишь пища

– А где Максим? – я стараюсь прогнать тяжелые мысли.

– Да вон залез под машину. Чего-то подкручивает, – отвечает охотница. Её глаза всё также задумчиво смотрят вдаль.

– Что-то чуете?

– Беду чую, Жень. Большую беду, по сравнению с которой наши драки лишь детской возней в песочнице покажутся.

Мимо проходят двое широкоплечих мужчин, и охотница на время замолкает. Она провожает их взглядом, мужчины садятся в заведенную темнозеленую «десятку» и тонированные стекла закрывают их от людей на стоянке.

– Теть Маш, от этих, что ли беда придет? – я киваю на отъезжающую «десятку».

– Нет, Жень, не от этих. Я чую, что Юля недалеко от Ульяны находится. Пока ты в лесу спал, сон меня тоже сморил на десять минут, вот и увидела я, что дочь Пастыря набирает кровь из детского пальчика. Нам бы поторопиться нужно.

– Так это всего лишь сон, теть Маш, долго думали об этом, вот и приснилось. Мне тоже пару раз снилось, что я не сдам диплом. Причем второй раз я вообще был в одних трусах. Но ничего, сдал и всё обошлось. Сейчас потороплю Андрея, да и поедем. А вон как раз и он идет.

К нам приближается водитель «Камаза», ворот клетчатой рубашки распахнут, на волосатой груди блестят капельки пота. Он утирает рукавом вспотевший лоб.

– Заставили четыре стакана чая с ними выпить, вот же черти. Теперь останавливаться буду через каждые пять километров, – улыбается он нашим взглядам. – Давно с ребятами не виделся, то я в рейсе, то они на дальнобой ушли. Где Максим?

– Тут я. Соскучился что ли? – вылезает из-под кабины напарник. – Сцепление у нас барахлит, до точки дотянем, а дальше на капремонт придется вставать.

– По тебе соскучишься. Сейчас с Серегой Тимофеевым разговаривал, так он рассказывал, что на дороге появились новая «гопота», их на все «пожарные» обули. Говорил, что ставят под стволы и шманают всё подряд, так что доставай помповик, не дай Бог пригодится, – отвечает Андрей и поворачивается к нам. – Ну как, не страшно ещё ехать с дальнобойщиками? Или подождете другую машину?

Мы переглядываемся с охотницей, та пожимает плечами, мол, всё одно на чём добираться. Она кивает водителям.

– Мы едем с вами, на переправе коней не меняют.

– Тут ехать-то осталось всего ничего, может быть и прорвемся, – утешает Андрей.

С нашим везением только и оставалось надеяться на этот прорыв! Я усмехаюсь своим мыслям, когда залезаю в кабину. На этот раз позади кресел расположился Андрей, а Максим садится за руль. Его хмурое лицо уставилось в лобовое стекло, и он отключается от всего. На крайнем сидении охотница сворачивается калачиком и закрывает глаза.

Я в очередной раз поразился её стойкости – ведь она не спала этой ночью, а так спокойно себя ведет. Да уж, боюсь представить, какие запасы сил скопились под этой тщедушной на вид оболочкой.

Ох, не зря упоминал про везение, не проехали и сорока километров, как я увидел, что на руле дергается рука Максима. Проследив за его взглядом, я вижу в зеркале заднего вида ту самую темнозеленую «десятку». Может и у меня просыпается «чуйка»?

– Думаешь, это они?

Максим не отвечает, а только заводит руку за спину и трясет лежащего Андрея. Мужчина недовольно ворчит и садится на лежанке.

– Ну что ещё?

– Не зря тебя Серёга предупреждал, вон на хвосте повис тонированный бочонок, – цедит Максим.

Андрей шевелится на лежанке, отгибает верхний край обшивки и обнажает небольшой тайник. Оттуда он достает помповое ружье. «Бекас». Такое же ружье хранится у нас дома. Как говорит отец: «На всякий случай!». Мда, если я обернусь дома, то случай очень быстро представится.

Склеенные скотчем патроны Андрей быстро отделяет друг от друга. Один патрон уходит в патронник и четыре в подаватель. Я не раз видел, как отец иногда проделывал такие же движения, но впервые эти движения производились для охоты не на тень, а на самую опасную дичь – человека.

Темнозеленая машина обходит нас с левой стороны и равняется с кабиной. Опускается тонированное стекло, и в окне показывается один из мужчин, которых мы видели на стоянке у «Асмодея».

– Эй, руль, тормозни, перетереть нужно!

– Не хрен мне с тобой разговаривать, давай до ДПС протянем, там и поговорим! – отвечает ему Максим.

Андрея не видно за шторкой, он притаился, как охотник на крупную дичь. Охотница просыпается от громкого голоса и теперь напряженно вслушивается в ругань с улицы.

– Тормози, баран, или все колеса пробьем! – доносится голос и для убедительности добавляются несколько матерных слов.

Я чуть вытягиваюсь и вижу, что мужчина передернул затвор на автомате. Такие же небольшие смертоносные игрушки я видел у сотрудников милиции. АКС74У – если мне не изменяет память. Хоть какая-то польза от уроков ОБЖ, на которых мы в основном играли в морской бой, но зато с упоением рассматривали оружие на картинках. Теперь же короткое дуло смотрело в сторону массивных колес. Опустилось заднее окно, и из глубины показался ещё один автомат.

– Тормози, Максимка, может, малой кровью обойдемся, – тихо командует Андрей.

– Только вот чьей кровью-то? – говорит Максим и зло дергает вправо. – Подмять их под капот и всех делов!

Я смотрю на охотницу, а та подмигивает в ответ. Я понимаю, что сейчас главное ей не мешать. «Камаз» сбрасывает скорость, недовольно гудит, как разозленный шмель. «Десятка» по-хозяйски заезжает вперед и притормаживает перед кабиной.

Андрей на всякий случай проверяет ход цевья. Поршень ходит как нужно. «Камаз» останавливается. Из «десятки» вылезают четыре человека, чем-то они похожи на ребят с джипа. На тех, кого убила Марина. Или все бандиты похожи один на другого? Одежда на молодых людях подбиралась как на заказ, чтобы подчеркнуть большие мускулы. Спортивные, накачанные. Таким сделать пару вылазок и неделю можно не выходить на «работу». Правда, работа у них опасная, многие не доживают до пенсионного возраста.

– Вы не лезьте, – говорит в нашу сторону Андрей.

– Это вы не лезьте, ребята, – командует охотница. – Жень, дай кошелек и следуй за мной. Твои двое справа. Импровизируем по ходу действия, ты подберись к ним поближе и действуй. За меня не переживай.

Водитель и пассажир слева выходят без оружия, если не считать бейсбольной биты в руках. Короткоствольные автоматы красуются в руках у двух других молодых человек, что выходят с правой стороны. Я протягиваю бумажник перевертня охотнице, та берет его и открывает дверцу.

– Мария, ты куда? – шипит пока невидимый Андрей. – Сядь на место.

– Сказала же – сидите тихо, – отчеканивает охотница и легко спрыгивает на землю.

Существенная разница с той старушкой, что еле залезла в кабину. Теперь по мягкой земле обочины двигается амазонка, каждое движение эргономично. Почему я раньше не замечал движения людей? Я мог бы на взгляд определить, кто опасен, а кто нет. Эти четыре увальня не опасны. Они походят на тех самых отморозков, которые напали на нас с Александром. Напали злополучной октябрьской ночью, на дискотеке в честь посвящения в студенты, и почти все погибли…

Я спрыгиваю следом за охотницей. С хрустом потягиваюсь. Чужая рубашка трещит на плечах. Нас встречают настороженно – не привыкли, чтобы к ним спускались пассажиры.

– Мальчишки, сколько мы должны за проезд? – бодрым тоном говорит охотница.

Черный прямоугольник в её руках раскрывается, и показываются корешки денежных билетов. Бандиты явно не ожидали такой прямоты и удивленно переглядываются. Стволы автоматов чуть опускаются. Я подхожу сзади и ною:

– Мамань, а как жеж мне на пинджак?

Постарался сделать голос наиболее похожим на голос умственно отсталого. Бандиты с большой дороги напрягаются, когда видят мою не маленькую фигуру за спиной охотницы, но, услышав голос, расслабляются. Я для создания образа пускаю тоненькую струйку слюны.

 Охотница оборачивается ко мне, видит отвисшие губы, бессмысленный взгляд и принимает игру.

– Ох, горе ты моё. Ты зачем вылез? А ну полезай на место! Где твой слюнявчик?

– Послушай маманю, чувак, и нырни в кабину. Маманя толковая попалась, да, пацаны? – встревает пассажир, который требовал остановки.

Похоже, что он тут самый главный, раз остальные тут же согласно заржали. Ага, лидера мы вычислили. Короткий ежик, наглые навыкате глаза, нос перебит. Ему бы штаны с тремя полосками на лампасах, на круглую голову кепочку – вылитый гопник, каких любят рисовать в комедийных зарисовках. Правда, у гопников редко встречается автомат в руках.

– Мама, а что мальчики хотят? Они хотят поигрррать? – снова выступаю в роли умственно-отсталого.

– Нет, мой хороший. Мальчики хотят показать нам дорогу. Сейчас я дам им на мороженое, и мы поедем дальше, хорошо? – охотница отворачивается от бандитов, вытирает носовым платком ниточку слюны, что спустилась до рубашки, и подмигивает три раза. – Ребята, вы уж не обращайте внимания на моего сына, телом Бог его не обидел, зато на уме отыгрался.

Я не думаю, что у «железобетонной» старушки появился нервный тик, так что нужно ждать сигнала со счетом «три». Что в скором времени и происходит. Бандиты окончательно расслабились – такой легкой наживы им ещё не попадалось. Охотница засовывает платочек в карман и снова поворачивается к молодым людям.

– Мать, ты баба грамотная, половину лопатника отстегни и дуйте дальше. Эй, стой на месте! – лидер передергивает затвор автомата и направляет дуло на меня.

Или я плохо играю, или ребята недостаточно расслаблены. Они замечают, как я перемещаюсь к пассажиру с бейсбольной битой в руках. Нужно снова входить в образ. К тому же водитель вытащил пистолет. Ой, как нехорошо получается-то…

– Палочка! Какая крррасивая, дай поигрррать, мальчик?

Парень с битой замешкался, он неуверенно оглядывается на остальных. Вроде как верит, даже рука дернулась отдать. Потом он делает шаг назад и заводит биту за спину, совсем как малыш в садике, когда хочет спрятать любимую игрушку. На широком лице сокращается нерв, отчего кажется, что бандит мне подмигивает. Я расплываюсь в широкой улыбке и снова шагаю, до него остается два метра. Легкий прыжок для оборотня, но такой трудный для человека…

Они всего лишь пища…

– Эй, чувак, отвали! Тебе же сказали идти в кузов! – кричит второй человек с автоматом. Его голос, по-бабьи писклявый, вызывает желание расхохотаться, но нужно играть до конца.

– Отойди, Женя! Я тебе потом такую же куплю! – говорит охотница и запускает руку в кошелек.

Охотница приближается к лидеру и начинает отсчитывать купюры. Одна за другой бумажки ложатся в раскрытую ладонь. Она выбирает себе удобную позицию, впереди короткостриженный с автоматом наизготовку, чуть в стороне второй, с тонким голоском. Зная её быстроту, можно предположить, что дело закончится за несколько секунд, а вот мне ещё нужно добраться до водителя.

Врут те, кто говорят, что под стволом стоять не страшно. Это или люди никогда не стоявшие, или же не верящие, что в них выстрелят. Мне страшно. Хотя я и знаю, что охотница может быстро поставить на ноги, однако пуля может попасть не только в мускулы.

Хотя, что там говорила Марина?

«Довольно проблематично убить оборотня!» Можно сейчас перекинуться, но потом придется уговаривать дальнобойщиков, и не факт, что они не откроют огонь по нам. Вряд ли водители поверят в существование доброго оборотня.

Я машу в окошко Максиму. Андрей также скрывается за занавеской. Глаза Максима напряженно следят за охотницей, потом взгляд перекидывается на меня.

– Дядька Максим, а у мальчика есть крррасивая палочка, а он не хочет показать! – протягиваю я как можно жалостнее. – Жадина-говядина

Максим сочувственно кивает и поджимает губы, да-да, мол, жадина-говядина. Я снова поворачиваюсь к человеку с битой. Тот своим отступлением приблизился к водителю с пистолетом. Это хорошо. Человек с пистолетом косит глазами на охотницу, мимо проносятся машины. Слышен шелест купюр. Эх, быть мне без «пинджака».

– Ну, дай посмотрррреть, не жадничай, – я снова шагаю к мужчине с битой.

– Да дай ты ему, а то ведь не отстанет, – говорит подобревший лидер бандитов.

У него на руке лежит растущий пласт денежных купюр. Оттого и подобрел? На эти деньги семья из трех человек может прожить месяц, а тут за пять минут «с дороги подобрали». Человек с битой неуверенно протягивает мне её. Водитель опускает пистолет, готовый в любую минуту поднять его, но ему не суждено этого сделать.

– Как раз половина получается, – раздается голос охотницы. – Вот ещё раз, два, три!

На «три» я прыгаю вперед.

Задираю ладонью широкое основание биты, и с такой же силой, как пресловутый «бэттер» бьет по летящему мячу, хлещу по разъевшейся морде. Разбитый нос хрустит под алюминиевым снарядом. Капли крови мелкими шариками брызгают в разные стороны и окатывают мой ворот рубашки.

Прежде, чем «жадина-говядина» начинает валиться назад, я шагаю к водителю и коротко пинаю по пистолету. Выстрел опаливает висок – он всё-таки успевает выстрелить, и потом пистолет отлетает вверх.

Ладонью в основание носа, лицо стрелка поднимается к небу. Возможно, он успел увидеть летящий вниз пистолет, белые кучевые облака, легких стрижей, но это последнее, что он видит в этот день. Удар по адамову яблоку заставляет закатиться зелено-голубые глаза, и водитель падает на землю почти одновременно с «жадиной-говядиной».

Когда же поворачиваюсь к охотнице, то она спокойно засовывает купюры обратно в кошелек. Два парня тихо лежат у ног. Будто им вдруг невыносимо захотелось спать и они улеглись, не разбирая места. Автоматы покоятся на капоте. Раздается шлепок и я оборачиваюсь, готовый к нападению. Но то падает на бездыханное тело водителя злополучный пистолет.

Бита выпадает из рук бандита и подкатывается ко мне. Я поднимаю спортивный снаряд – интересно, в России кто-нибудь играет в бейсбол? Или как в анекдоте: в магазине спорттоваров купили двести бейсбольных бит и всего два бейсбольных мяча. От ударного основания вкусно и терпко пахнет, вниз медленно крадется капля красной крови. Я почти вижу, как слизываю её и тут же умираю от руки охотницы…

Запах сводит с ума.

– Брось её, Женя. И замри на месте!!! – охотница кричит так, что я чуть не подскакиваю на месте.

Я вижу, как она кидается ко мне и в это же время замечаю красную каплю, которая крадется по моему носу…

Капля зависает на кончике…

 Достаточно вытянуть язык…

Я не вытягиваю, он оказывается высунутым сам…

Почти косею, наблюдая, как отделяется и летит на розовый кончик…

Капля падает на денежную купюру. Её вовремя подставляет охотница, заодно обрезает мне верхнюю губу острым краем бумаги. Я не успеваю очухаться, как она этой же купюрой вытирает мне нос и откидывает её в сторону. Только прошелестело перед глазами пятно на бумаге. Я облегченно выдыхаю.

– Ещё и измазаться успел, экий же ты неряха, – беззлобно ткнула в плечо охотница.

– А чего он мне палочку не показывал? Я же пррросил, – я изображаю на лице дурашливую усмешку, а у самого в голове бьется мысль: «Едва не сорвался! Что же будет дальше?»

– Иди и позови мужиков, пусть мне помогут, шутник, – кивает охотница в сторону «Камаза».

Я поворачиваюсь и вижу удивленные лица, Андрей даже вылез из-за занавески, забыв о помповом ружье, которое до сих пор сжимает в руках. Машу им рукой, и они согласно кивают. Максим тут же открывает дверцу. Эх, если бы дальнобойщики могли заглянуть в будущее, то рванули бы от нас как от зараженных чумой. Но среди моих знакомых нет никого, кому удается заглянуть за горизонт…

– Лихо, Мария, ох и лихо же ты с мужиками расправилась! – восхищается Андрей. – Я даже и заметить не успел, как ты рукой махнула, а эти двое рухнули как подкошенные. Вот как Женька бился видел, но ты вообще на целую голову выше. Такое даже в кино не покажут. Ох, и не поверят же нам мужики на базе.

От избытка чувств он бьет кулаком по рулевому колесу. Максим тоже улыбается. Ещё бы не улыбаться – водители отыгрались на лежащих бандитах за все свои страхи и неудачи на дороге. Голые парни остались сидеть прислоненными к «десятке», на шею каждому Андрей прикрепил табличку с надписью: «Я грабил фуры!».

Я наблюдал за их действиями из кабины. Меня ещё потряхивало от сознания того, что ещё чуть-чуть, и я бы сорвался… Оказывается так легко уйти от человеческого облика и не вернуться обратно. Невольно вспомнилась Марина. Я снова ощутил укол вины, ведь если бы не заехал в тот вечер, если бы не развязал охраняющую веревку, если бы… А сегодня сам едва не сорвался в это «если бы».

– Да ладно, просто повезло, – улыбается охотница. – Вы бы и сами могли справиться.

Судя по удовольствию, с каким водители попинали неудачливых бандитов, они вряд ли бы сами справились. Хотя Андрей еле-еле оттащил Максима от лидера, который обещал прострелить колеса. Голова парня бессильно болталась в такт ударам – бандиты так и не пришли в себя, даже когда мы отправились дальше. Охотница не вмешивалась, понимала, что у дальнобойщиков появилась отдушина.

Проезжающие машины притормаживали, автолюбители читали надписи на табличках. Некоторые одобрительно сигналили, некоторые что-то подбадривающее кричали, другие показывали поднятые вверх большие пальцы. Сказывалась извечная неприязнь к тем, кто не хочет работать.

– А Женька тоже хорош, раз-два-три и в дамки, – продолжает Андрей. – Учился где, Женёк?

Его светящиеся радостью глаза напомнили мне одного мужчину, который давным-давно очень помог советом. В тот приснопамятный день я не успел купить хлеб в нашем магазине, и пришлось идти в другой район. Я только вышел из магазина, как тут же окружила ватага мальчишек. Драки район на район случались нередко, поэтому вылазку я предпринял со всевозможной предосторожностью, но меня выследили. Дорога к спасительной двери отрезана, по краям перекрывали пути к отступлению смеющиеся лица. Началось всё с тычков и толчков, потом я уронил в грязь хлеб и только закрывал руками голову, чтобы не попадали по лицу. От громкого окрика мальчишки прыснули в стороны, а меня подняли крепкие руки.

Мужчина похожий на Андрея убрал мои руки от лица, оценил синяки и, разделяя слова, сказал:

– Их больше, но ты прав. Ты добываешь еду для семьи. Если ты сейчас убежишь, то всегда будешь питаться только объедками, которые оставили сильные люди. Дерись! Дерись, как будто это последний бой в твоей жизни, словно за твоей спиной мама и сестра! Синяки и ссадины пройдут, а сломанный дух уже не восстановить. Дерись!

В тот момент мне хотелось плакать от боли и унижения, я представлял – какими глазами посмотрит мама, ведь я не донес покупку домой, вернулся грязный и побитый. Всё это накладывалось одно на другое и слова мужчины были последней соломинкой, которая сломала хребет верблюда.

Месть!

Во мне закипела волна ярости – отомстить за унижение, за побои, за хлеб на земле. Боль не ушла, но отодвинулась на второй план. Я вырвался из рук мужчины и побежал к смеющимся мальчишкам. Смешки вскоре прекратились, я дрался так, как и говорил мужчина. Меня бросали на землю, наваливались, пытались прижать. В ответ кусался, щипался, лягался. Плач слышался уже с другой стороны, я бил куда попало. Под руку попался осколок кирпича… У главного заводилы полилась кровь из глубокой царапины на лбу.

Казалось, что я дрался час, а может больше. На самом же деле прошло всего-то пять минут. Мальчишки отступили…

Я снова и снова бросался на них, пока не обратил их в бегство. В изорванной одежде, с окровавленным лицом, с осколком кирпича в руках я походил на взбешенного чертенка.

Когда я вернулся за хлебом, то мужчина так и стоял на прежнем месте. Он посмотрел, как я поднял буханку, присел рядом на корточки и положил тяжелую руку на плечо. Запомнилась татуировка на тыльной стороне ладони – половинка солнца и под ними слово «Пост». А ещё запомнились его глаза… Гордость пополам с радостью, будто я был его сыном и сейчас сделал что-то очень и очень хорошее.

– Вот так и поступай всегда, пацан. На драку не нарывайся, но если прав, то никогда не отступай! Беги домой, и теперь ходи здесь безбоязненно – они тебя больше не тронут! – остроскулый мужчина поднялся и пошел по улице, засунув руки в карманы.

Больше я его никогда не видел, а с мальчишками с этого района мы вскоре сдружились. Они иногда вспоминали эту драку, и теплое чувство гордости распирало изнутри мою грудную клетку. Шрам на лбу у Мишки так и остался на всю жизнь напоминанием о нападении семерых на одного.

Сейчас глаза Андрея светятся такой же радостью, как и у того мужчины. Я даже взглянул украдкой на руку – нет ли наколки. Но нет, на тыльной стороне ладони, кроме взбухших вен в окружении черных волосков, ничего нет.

– Занимался в школе в рукопашной секции, вот сейчас и вспомнил пару приемов, – улыбаюсь я в ответ. Не рассказывать же – кто мы есть на самом деле.

– Ну и ладушки, – ворчит сзади Максим, – добро я спрятал, так что популять мальчишкам будет нечем. Автоматы всё равно хрен продашь, а пули они и есть пули, пусть будут.

Автоматы с пистолетом утопили в придорожной канаве, через несколько километров от оставшейся «десятки», а магазины запасливый Максим спрятал в тайничок. Туда, где уже лежало помповое ружье. Мужчины ещё немного поулыбались и порадовались нашему появлению на их пути, пока тетя Маша не одернула их и не попросила помолчать, чтобы она могла немного поспать. А то всякие драки и раздоры отнимают много сил. Максим тут же перелез на переднее сиденье и уступил ей место. Сухонькая женщина свернулась калачиком на узкой койке. Мы продолжали перешептываться, чтобы не мешать сну уставшей женщины.

 Между тем небо на западе начинает краснеть. На фоне желто-красного неба нас встречает знак «Челябинск». Мужчины напрягаются – приближается финал пути, а так легко ошибиться в самом конце, когда весь путь прошел как по маслу.

– Мария, – зовет Андрей, – почти приехали. Куда вы ночью поедете? Может, переночуете у меня, а утром я вас подкину до Кургана. Подкинул бы сейчас, но, после нашей дороги, шесть часов как серпом по яйцам.

– Да, я понимаю, – откликается охотница. – Тяжело вам приходится. Нам ещё от Кургана добираться, вообще темно станет. Жень, примем приглашение?

– Вот и хорошо! – не дожидаясь моего ответа, восклицает Андрей. – Сейчас мы груз отдадим, да и рванем. Тут недалеко, до Моховичков рукой подать.

Я киваю и смотрю во все глаза на новый город. Так мало куда удавалось выбраться, и нужно успеть набраться впечатлений. Сначала идут небольшие дома частного сектора, огородики-палисаднички. Потом показываются высокие дома, но мы не едем в сторону этих верхотурин, а заворачиваем в промышленную зону. Склады, заборы, ворота. Мы останавливаемся возле коричневых ворот, за ними виднеется синяя крыша очередного склада.

– Я пока высажу вас, пока сдадим груз. Погуляете тут минут десять? – охотница кивает, и Андрей продолжает. – Вот и добро, а я потом вас заберу. Максим, тебе сегодня документы оформлять да отчитываться.

– Да ладно, чего уж там, отчитаюсь, – машет рукой Максим. – За таких гостей грех не вспомнить об уроках правописания.

«Камаз» останавливается, мы с охотницей спрыгиваем на землю. Фура скрывается за воротами, которые спешит закрыть пожилой человек в черной форме. У охранника на поясе болтается резиновая дубинка. Слабое оружие против возможных нападающих, или тех молодчиков, что остались на трассе.

– Как Зов, тетя Маша? – спрашиваю я у охотницы.

– Стал ближе. Сны меня только тревожат, снится всё мертвый Сашка, Людмила рядом с ним. Вот глаза закрою и встают оба. Хоть и знаю, что живы оба, но мысли разные покоя не дают.

– Так может и не будем дожидаться Андрея? Рванем прямо сейчас, сколько там осталось, двести, триста километров? – почесываю отросшую щетину.

– Давай уж сегодня переночуем на нормальной кровати, а то, когда ещё шанс представится? – отвечает охотница.

– Я согласен, а то с Мугреево не помню, чтобы спал под одеялом. В поезде не считается, там и так дышать было нечем.

– Вот и хорошо, а уж с Сашей и Славой увидимся завтра. Встанем пораньше и упросим Андрея, он нас и подвезет, заодно и денег заработает, – охотница кивает на мой карман.

– А как жа мой пинджак? – спрашиваю я у тети Маши.

– Ох ты, а ведь и в самом деле – вещи-то у ребят в «Камазе» остались. Нужно будет им сказать об этом, если вдруг забудут, – спохватывается охотница.

Я лишь укоризненно покачиваю головой, но считаю за лучшее промолчать. Когда думаешь о родном человеке, то всё на свете можно забыть, не только вещи. Ворота скрипят в очередной раз и открываются. Выезжает старенькая белая «Волга». Андрей подъезжает к нам и высовывает руку в окно, чтобы помахать охраннику. Пожилой человек машет в ответ. Я забираюсь на переднее сиденье, а охотница с комфортом располагается сзади.

– Вот спасибо, Андрей, что не забыл, – тетя Маша похлопывает по узелку с последним костюмом.

– Да ладно, я уж собрался было вылезать, когда вспомнил, что у вас в руках что-то было. Вот и нашелся сверток, – подмигивает мне водитель. – Как раз сегодня пригодится.

– Зачем пригодится?

– Сегодня у моего соседа дочь замуж выходит. Как раз и прифрантишься, чтобы в грязь лицом не ударить, – улыбается Андрей.

– А мы не помешаем? – спрашивает тетя Маша. – Может, ты нас спать уложишь, а сам пойдешь праздновать. Нам ещё завтра ехать далековато.

– Да вот фиг вы угадали. Семёныч не такой человек, чтобы гостей соседа не угостить. Нудный он, а когда выпьет, так и вовсе становится невыносим. Ему девки в селе давали, лишь бы он отстал со своей нудятиной. Так что вырваться без пары тостов не получится.

– Мы же не пьем, Андрей, – устало говорит охотница. – Обидим твоего соседа, а тебе отвечать придется.

«Волга» вырывается из промзоны и шелестит по асфальту. Вскоре город «Челябинск» остается позади. Так и не получилось увидеть памятники и образцы архитектуры. Эх, вот в таких случаях позавидуешь туристам, которые успевают всё облазить, а тут вроде бы и близок локоток, а не укусишь.

Деревенька похожая на «Мугреево» открывается за поворотом. Хотя в России все деревеньки похожи одна на другую. Дома с хозяйством, дрова и доски у некоторых заборов, желтые газовые трубы на высоких подпорках идут параллельно друг другу по обе стороны дороги. Зелень и ароматные свечки сирени дополняют картину.

Мы останавливаемся у высокого кирпичного дома. Пока Андрей распахивает ворота белого гаража, я вылезаю наружу и помогаю выбраться охотнице. Она снова играет в немощную старушку и, опершись на мою ладонь, выходит наружу.

Возле соседнего дома сгрудились три образца отечественного автопрома с ленточками и свадебными кольцами на крышах. Из открытых окон несутся звуки музыки и радостные вскрики. Возле крыльца курят пятеро мужчин, они приветливо машут Андрею. Тот кричит в ответ, что через десять минут подойдет, только умоется сначала.

– Хозяйство у него справное, – говорит тетя Маша, оглядев зеленеющий участок за домом.

Я тоже замечаю крупную клеть с пестрыми курицами, среди них гордо вышагивает красавец-петух. Словно генерал перед верной армией. У небольшого сарайчика, за изгородью из тяжелых досок, хрюкает серо-розовый поросенок. Грядки с цветами перед домом будто по линеечке равняли. Из красноватой двери дома навстречу выходит дородная женщина.

Именно такую спутницу водителя я себе и представлял: плотная, сильная, с открытым лицом. Из-за подола выглядывает чумазая мордашка растрепанного мальчишки. Блестящие глазенки испуганно смотрят на меня. Я же стою в мятом, но представительном костюме – охотница заставила надеть, мол, встречать будут по одежке. Глазенки смотрят на охотницу в пятнистом комбинезоне, более похожем на военную форму. И радостно расширяются, когда видят вышедшего отца.

– Светлана, принимай гостей. Переночуют у нас, а утром я их до Кургана подброшу. Кирюшка, не бойся, беги отца-то обними. А чего я тебе привез, – расплывается в широкой улыбке Андрей и сует сверточек в руки подбежавшего сына.

Тот сразу же разворачивает пакет и достает игрушечный пистолет. Он обрадовано обнимает отца, продолжая коситься на нас. Я подмигиваю пареньку, и он щербато улыбается.

– Ну, пойдем, пойдем, – подталкивает сына Андрей. – Знакомьтесь, Светлана – жена моя. А это Мария и её сын Женя.

– Здравствуйте, – кивает нам женщина, – проходите в дом, что же на улице-то стоять.

Мы не заставили себя упрашивать, тетя Маша сразу же обращается к Светлане, как к хозяйке дома. Спустя пять минут, пока мы с Андреем умывались, они уже щебечут как заправские подруги, накрывая на стол. В доме просторно и чисто убрано. На полах вязаные половички, на окнах ажурные занавески, в зале негромко курлыкает телевизор. Пока муж находится в поездке, дома главенствует Светлана.

Получено шестое задание

Победить превосходящих противников

Но не успел засвистеть свисток на чайнике, как в дом врывается вспотевший краснолицый мужчина в светлой рубашке и темных штанах. Он обводит нас покрасневшими глазами и останавливает взгляд на Андрее.

– Здорово, Андрюха! Чего расселся-то? Или не слышал, что праздник у меня?

Дальнобойщик протягивает ладонь мужчине. От того волнами идет запах свежего перегара.

– Поздравляю, Семёныч! Сбагрил-таки Иринку – скинул груз с шеи.

Мужчина хватает Андрея за ладонь и дергает на себя. Когда водитель от неожиданности подается вперед, то обнимает его медвежьей хваткой. Потом отстраняется, держа за плечи, и снова обнимает, от избытка чувств похлопывая по плечам.

– Ты же её мелкую помнишь, а теперь вымахала какая. Значит так, собирайся и пошли к нам. Никуда ваш чай не убежит, а вот водка остынет – это факт. Вы тоже собирайтесь, хоть я вас и не знаю, – мужчина оборачивается к нам с охотницей. – Во, на пацане уже и фрак к случаю надет. Никак готовился?

– Да нет, – отвечаю я, – мы тут вообще случайно оказались.

– Ну и хорошо, давайте-давайте вставайте, чего расселись-то?

– Семёныч, да мы только с дороги, дай хоть отдышаться-то, – пытается протестовать Андрей, на что мужчина не обращает никакого внимания.

– И ты, Светлана, тоже одевайся. Нянчила же Иринку с малых ногтей, ей же тогда меньше чем Кирюхе было. О! Кирюха! Пистолет-то у тебя какой, никак папка привез? Держи лапу, пойдешь к нам торт грызть? – мужчина протягивает руку мальчику, тот неуверенно оглядывается на мать.

– Семёныч, куда ему к пьяным мужикам-то? Зашибут ещё, – возражает жена дальнобойщика. – Мы лучше к тебе завтра придем, убраться, или на второй день чего-нибудь сготовить.

Мужчина чуть покачнулся, когда услышал, что его зовут с улицы.

– Ну и ладно, но тебя, Андрюха, и гостей твоих я жду. Если не придете сами, то свадьба придет к вам! Так и знайте! Да иду я, иду!!! – гаркает отец невесты в окно так, что в серванте дребезжат стекла.

– Сейчас соберусь, Семёныч. Знаю, что не отстанешь, – хмыкает Андрей.

– Жду десять минут, и потом мы приходим… ик! К вам! Ик! – икает мужчина. – Во, уже вспоминают!

Он подскакивает на месте и кидается на улицу, где всё громче раздаются пьяные голоса. Андрей смотрит на нас и виновато разводит руками.

– Я же говорил вам, что нудный донельзя. Сходим на полчасика, а потом потихоньку слиняем, хорошо?

– А пойдем, давно я на свадьбах не была, – улыбается охотница. – Хоть песни со старушками спою.

– Мам, ты только с местными мужиками не дерись, – подначиваю я охотницу.

– Зачем они мне, когда ты есть, – одергивает тетя Маша.

Андрей ржет над шуткой, его жена недоуменно смотрит на сухонькую фигуру охотницы и на моё крупное тело. Андрей смеётся ещё больше, когда видит её недоумение. В руках Светлана держит вешалку с бежевой рубашкой и штанами.

– Свет, когда вернемся, я тебе всё расскажу. Сейчас не заморачивайся, – дальнобойщик берет из рук жены одежду и выходит переодеться.

Возвращается уже нарядный, охотница цокает языком и подталкивает локтем Светлану:

– Эх, какой мужчина, была бы я лет на тридцать моложе, то обязательно бы отбила.

Светлана подходит к мужу, поправляет воротник, смахивает невидимые пылинки с плеч и отходит на шаг. Сын прыгает возле отца и просится на руки. Мужчина поднимает его и становится похож на статую воина-освободителя.

– Нет, не отдала бы я его. Такой мужчина нужен самой, – отвечает Светлана и тоже прижимается к мужу.

Втроем они представляют собой картину семейной идиллии. Прямо хоть фотографируй и отсылай на конкурс «Мама, папа, я – дружная семья». Когда-нибудь и я так буду стоять, а меня будут обнимать ласковые руки… Только бы дожить до этого времени.

– Вот ради таких моментов я и наматываю версты, – говорит Андрей. – Ну, будет, будет, наобнимаемся ещё, а то сейчас в желудке кишка кишке лупашит по башке.

– Пап, принесешь мне торт? – спрашивает тонким голоском Кирилл. Его голубые глаза влюблено смотрят на отца.

– Конечно же принесу. Какие могут быть вопросы. А ты пока ложись спать, вон на улице почти стемнело. Как проснешься, так и поешь, договорились?

– Договорились, – Кирилл шлепает ладошкой по руке отца.

– Давайте недолго, а то Семёныч все мозги съест, – на прощание говорит Светлана.

Дом, где гуляли свадьбу, сложен из кирпича. Такие раньше делали на две семьи, но в этой проживает одна, они снесли перегородку, и получились четыре комнаты и большая кухня. Под приземистой крышей таится ещё одна комнатушка, по крайней мере, верхнее окно занавешено и смотрит на палисадник с кустами крыжовника, ирги и сливы. Охотница одобрительно кивает, глядя на этот дом. Видно, что люди в нем живут работящие.

– Привет, Андрей, с приездом, – басит здоровяк из группы мужчин. – Заходи, радость у нас сегодня!

– О, Андрюха нарисовался! – пьяненько восклицает старик с самокруткой.

– Здорово, мужики! – Андрей здоровается с каждым из стоящих мужчин и поворачивается к здоровяку. – Поздравляю, Григорий. Желаю тебе скорейших внуков и побольше-побольше.

– Спасибо, ты заходи в дом-то, а то Семёныч уже всех одолел своими разговорами. Свободные уши ему нужны. Так что дуйте, мы тоже скоро подойдем, – блестит железными зубами здоровяк.

Мы с тетей Машей проходим сквозь группу, здороваемся кивками. Мужчины настороженно провожают взглядами. Всегда чужие люди привлекают внимание и к ним особенное отношение, ведь никогда не знаешь, что на уме у человека. Такое же настороженное внимание мы встречаем и в дому, куда зашли под радостные приветствия.

Длинная столешница, составленная из нескольких столов, ломится под салатами, нарезкой и бутылками. По бокам стола переговариваются люди в возрасте, но я замечаю и молодых ребят, что сидят отдельной кучкой. Нас встречает хозяйка дома, обнимается с Андреем, также доля объятий перепадает и нам. Андрей отдает заранее заготовленный конверт, куда охотница тоже положила небольшую сумму денег.

Жених с невестой сидят во главе стола, ведь сегодня был их день. Несмотря на открытые окна, в комнате жарко, многие сняли пиджаки и сидят в рубашках, утираясь носовыми платками. Женщины тоже обмахиваются салфетками и изредка одергивают мужчин, чтобы те не увлекались алкоголем.

Невеста, симпатичная молодая девчонка, успела снять фату и блестит сахарными зубками при выкриках «Горько!». Жених, крупный парень, не уступающий мне в размерах, охотно подскакивает и обхватывает невесту. Губы обоих успели опухнуть – вряд ли когда-нибудь им придется столько целоваться как в этот день.

Настороженность к чужакам пропадает, когда тетя Маша произносит тост. До сих пор не могу понять – каким образом она сказала здравницу молодым, но при этом упомянула и родителей, и родных так, что каждому показалось, будто охотница поднимает бокал именно за них. Я же придвигаю к себе оливье.

Тамада, боевая бабенка, заставляет нас поучаствовать в конкурсе. Охотница сразу же свалила всё на меня, и теперь я стою посреди комнаты с двумя другими парнями и терпеливо жду, пока смазливая незамужняя девчоночка перекатит куриное яйцо из одной штанины в другую. Несмелые движения вызывают трепет во всем теле – я уже и забыл, когда меня касалась женская рука.

Мы проигрываем конкурс, но я успеваю познакомиться с девушкой. Её, как и невесту, зовут Ирина. Приехала на выходные в гости и её позвали на свадьбу. Я присаживаюсь рядом с ней.

Хорошо ещё, что Ирину не успели приметить местные парни, иначе какая же свадьба без хорошей драки?

На нас кидают несколько взглядов и забывают, только охотница разок задумчиво посмотрела на Ирину. Я подмигиваю охотнице, та покачивает головой, но потом согласно опускает ресницы, мол, резвись.

– Горько! – то и дело слышится с разных концов стола.

Жених и невеста уже неохотно поднимаются. По ним заметно, как надоела подобная гимнастика, и они бы с радостью выпроводили всех. Но традиция есть традиция, и гости отрываются по полной.

– А откуда ты? – спрашивает меня сероглазая очаровашка.

Есть что-то такое знакомое в точеном носике, в пухлых губках, в стальных глазах с коричневой каемочкой у зрачка. Кокетливая мушка у губ так и просит покрыть её поцелуями. Наши руки иногда соприкасаются, когда я передаю салаты или соль. В такие моменты маленький разряд тока бьет по нервным окончаниям. Я ощущаю, как в жилах играет горячая кровь, и, судя по всему, эта чертовка не прочь принимать мои знаки внимания.

– Ивановские мы, – отвечаю я на вопрос и задаю свой. – А ты из каких краев?

– Челябинские мы, – пародирует она. – Скажи, а ты тут один?

– Нет, конечно, вон мама сидит, на нас посматривает, – я киваю на охотницу.

Тетя Маша уже сидит с матерью невесты, и обсуждает, как делать рассол для белых грибов. Сквозь гомон собравшихся иногда долетают их отдельные слова. Люди заходят и выходят, присаживаются и встают для поздравлений. Тамада успела подготовить другой конкурс, и Ирина тянет меня участвовать.

– Пойдем, маме сейчас не до тебя! – рука девушки оказывается неожиданно крепкой.

На середину комнаты вытаскивают ещё двух мужчин в возрасте. Возле них ставят женщин, и тамада приносит три надутых шарика. Как-то приходилось видеть конкурсы на свадьбах, но такой конкурс я вижу впервые.

– Суть конкурса проста, пара лопает шарик! Ну, куда ты, торопыга? – кричит тамада на мужчину, который сжал в руках шар и тут же лопнул его. – Держи новый шарик! Нет, тут лопать нужно не руками. Женщины поворачиваются спиной и делают вид, что собирают сорняки на грядках. Шарик кладется между мужчиной и женщиной. Во-о-от, зажимаем.

Ладонями я обхватываю талию наклонившейся Ирины, чувствую сквозь шелковистую ткань платья тугое тело. Она призывно улыбается. Между моим пахом и упругими ягодицами тамада втискивает шарик. Эх, если бы не народ кругом, то я сразу бы откинул шарик в сторону и воспользовался ситуацией.

– Маринка, а почему мы с тобой такую позу не знаем? – басит стоящий рядом мужчина.

– Отстань, дурак старый! – оборачивается склонившаяся женщина.

– Вот как раз и попробуете, если понравится, то дома продолжите. У всех шарики зажаты? – тамада пробегает по парам, проверяет шары. – На счет «три» стараемся их лопнуть телами. Женщины активнее подм… Помогайте! И так, раз! Два! Три!!! Начали!!!

Под общий хохот мы пытаемся сжать шарик так, чтобы он лопнул. Ирина упирается руками в спинку стула и двигается, стремится приблизиться соблазнительными полушариями к моему паху. Мужчины дергаются рядом, стараясь насадить шарик на ширинку. Со стороны всё выглядит настолько смешно и глупо, что гости перестают жевать и дают советы.

– Да куда ты тычешь, Ильич? Ты с чувством, толком, расстановкой!

– Крепче держи её, а то уже до стола допихал, а всё никак не лопнешь!

– Светланка, а ты повернись-ка и мужа наклони, может, у тебя быстрее получится!

Шарик лопается у нас первым, оглушительный хлопок знаменует победу. В какой-то момент я ощущаю, как Ирина прислоняется горячим телом к моей ширинке. На яички приходится легкий шлепок, и они невольно втягиваются. Так не хочется отпускать эту шикарную девушку, но на нас смотрят гости, а с оттопыренной ширинкой много не натанцуешь.

– Вот и победители! – поднимает наши руки тамада. – Дело молодое да горячее, поэтому получайте призы. На месте разберетесь, что кому.

Нам дарят небольшой графинчик и большие солнцезащитные очки в поллица. Такие любят надевать всякие Сталлоне и Шварценеггеры. Ирина тут же надевает их на себя и становится похожа на большую муху.

– Женя, если бы ты с таким же пылом мамкины поручения выполнял, – подкалывает меня охотница.

– Тоже не слушается? Вот и у меня такая же история, – подхватывает новоявленная теща.

Я не стал слушать истории о том, что «нынче молодежь пошла не та, а вот мы в их возрасте». Такие истории ходят в народе всегда, только меняется время действия. Гораздо интереснее пообщаться с раскрасневшейся Ириной. Местные парни хмуро поглядывают на нас, но задираться пока не решаются, может ещё мало выпили?

– Как тебе конкурс? Не очень помял? – игриво спрашиваю я у девушки в больших очках.

– Нет, всё в порядке. Конкурс тоже ничего, – она поднимает бровки и улыбается. – Ну что, похожа я на пьяную пчелу.

Девушка покачивает головой как китайский болванчик. Два моих отражения прыгают в зеркальных стеклах. Как-то так получилось, что я перестаю видеть гостей, перестаю замечать жениха с невестой, даже на охотницу не оборачиваюсь. Я вижу только эту девушку и своё лицо, расплывшееся в глупой улыбке. Гормоны затмевают все остальные чувства.

– Горько! – рядом вскрикивает подвыпивший мужчина. – Горько, ети его мать!

Я вздрагиваю. Неожиданно ловлю себя на том, что держу Ирину за руку, а телом подаюсь вперед, к сочным губам, к обаятельной мушке. И в то же время замечаю, что и девушка слегка приоткрывает губки. Какой-то туман заволок все мысли. Трудно думается, когда кровь отливает от головы и приливает к другому органу.

– Ох, и душно здесь, выйдем, прогуляемся? – произношу чуть осипшим голосом.

– Я согласна, а то ещё заставят в каком-нибудь конкурсе участвовать, – улыбается Ирина и встает из-за стола.

Чуть позже прокручивая в голове этот случай, я думал о том, как можно так глупо попасться. Но в тот момент я соображаю не головой, а другим органом. Посмотрел бы на того человека, который скажет, что воздержание полезно для организма, что нужно обуздывать плоть и думать только о высоком. После стольких недель воздержания в молодом и растущем организме скопилось столько энергии, что если не дать ей выплеск, то запросто можно взорваться. А я не хочу взрываться.

Теплая ладошка увлекает меня мимо выпивающих гостей, мимо обеспокоенно смотрящей охотницы, мимо подмигнувшего Андрея. Я иду за обольстительницей и с трудом отрываю глаза от покачивающихся полушарий, от тех самых, которых недавно коснулся пахом.

– Мам, мы воздухом подышим и вернемся! – говорю я охотнице, на что та только укоризненно покачивает головой.

– Да ладно, Мария, пусть молодые прогуляются. А мы с тобой давай-ка лучше песню споём! «Хазбулата удалого» знаешь? – обнимает охотницу подвыпивший Андрей.

– Ой, ладно, только долго не гуляй, – кидает в спину охотница.

Я не успел выйти в сенцы, как горячие руки обвивают шею, и мягкие податливые губы шепчут на ухо:

– Я не прочь повторить конкурс, только без шарика… и без одежды.

От этих слов я готов идти куда поведут, как глупый теленок на веревке. И этой веревкой является крепкая рука симпатичной девушки, которая влечет меня не в сторону выхода на улицу, а в сторону огорода и невысокого домика бани.

На свежем воздухе голова немного проясняется, но мелькающие впереди ягодицы манят к себе. Так и тянет прикоснуться к ним, вновь ощутить их упругость, гладкость. Ирина оборачивается на пороге бани и манит за собой. Я чувствую какую-то неуверенность, словно всё быстро происходит. Что-то не так, но инстинкт размножения берет верх. Самец во мне взвыл и толкнул вперед, в темнеющий дверной проем.

Я жадно исследую тело девушки, спутницы в мир тайных страстей и горячих фантазий.

– Женя, не останавливайся, – шепчет Ирина, наблюдая за мной из-за полуопущенных век.

Луна стыдливо заглядывает в небольшое оконце. Её тусклого света хватает, чтобы увидеть постепенно обнажающееся тело. Я расстегиваю молнию платья на спине и медленно тяну ткань вниз, покрывая поцелуями каждый сантиметр нежной кожи. От неё пахнет лилиями. Запах духов смешивается с легким оттенком пота, и я могу с твердой уверенностью сказать, что если есть на свете феромоны, то они пахнут именно так.

Платье сползает до области декольте и цепляется за рюшечки черного бюстгальтера. Я провожу рукой по шелковистой коже спины. С удовлетворением чувствую кончиками пальцев, как по телу девушки пробегает страстная волна, и аккуратно отстегиваю крючки. Черный бюстгальтер тоже тянет вниз, следом за опускающимся платьем. Горячее дыхание Ирины опаляет волосы на макушке, я губами и кончиком языка прохожусь по ложбинке на шее.

Её пальцы забираются в мои волосы и поглаживают их, когда я касаюсь языком набухших сосков. В этот момент Ирина запрокидывает голову назад, спина судорожно выгибается, и блеснувшая заколка срывается с прически. Целый водопад волос обрушивается на плечи, спину, я ощущаю, как по тыльным сторонам ладони скользят мягкие и гладкие пряди. Девушка прерывисто дышит, и сквозь дыхание прорываются тихие стоны, когда мой язык добирается до второй груди.

Платье соскальзывает до бедер, делает девушку похожей на статую Венеры Милосской.

– Как ты красива, – шепчу я восхищенно.

Теплые руки скользят по воротнику рубашки, и пуговицы одна за другой сдают свои позиции, когда Ирина приближает лицо к моей груди. Жаркое дыхание проходится по коже и от этого невольно бегут мурашки. Гусиная кожа тут же пропадает, когда Ирина начинает целовать и покусывать острыми зубками кожу груди. Её рука скользит на мой пах, и сероватые глаза расширяются, когда она ощущает напрягшийся предмет.

В паху готова взорваться атомная бомба – так сильно туда рванула кровь. Я наблюдаю, как девушка распахивает полы рубашки, ловким движением отщелкивает пряжку ремня. Вжикает бегунок на молнии и…

Сколько проходит времени? Час, ночь, век? Я не знаю, я растворяюсь в сладострастном мучении, раз за разом вступая в борьбу за удовольствие.

В сказках говорится «долго ли, коротко ли», но у нас не сказка и проходит целая вечность, пока я не падаю рядом с бурно дышащей девушкой.

– Боже мой, пять раз! Ты просто зверь какой-то, – шепчет Ирина, когда справляется с буйным дыханием.

Я чувствую гордость за себя. Ласковые пальчики игриво перебирают волосяную поросль на площадке живота. Капельки пота поблескивают на потной коже, сквозняк из-под двери охлаждает разгоряченные тела.

– Сам не знаю, что случилось – устал, наверное, – вспоминаю я шутку из какой-то комедии. – Вот сейчас отдохну и снова приступлю.

– Не-е-ет, зверрррюга, – мурлыкает девушка, соблазнительно потягиваясь так, что коричнево-розовый сосок левой груди оказывается около моего лица. – Хорошо-то как, легко…

Я не могу отказать себе в удовольствии и слегка прикусываю выпирающую земляничку. Легкая судорога заставляет выгнуться упругое тело, и девушка крепче прижимается ко мне. Внизу живота снова ноет, и я почти вижу, куда кидается горячая кровь. Ирина бедром чувствует неладное, бросает взгляд вниз и отодвигается от меня подальше.

– Нет-нет-нет, на улице уже рассвело, поэтому нас могут застать здесь. А я девушка порядочная, поэтому должна хранить себя для будущего мужа. Может, вечером ещё разок увидимся, – улыбается она и тянется за бюстгальтером.

Да, застали бы нас лежащими в недвусмысленной позе на двух соединенных банных скамьях и вряд ли поверили, что мы тут обсуждаем шахматные партии Ботвинника. Пахнет духами, потом и березовыми ароматами сухих веников. Сквозь маленькое окошко виднеются зеленые ветви сливы, далекое синее небо. На душе царит покой… Однако, тоже приходится одеваться.

– Я бы рад, но мы сегодня уезжаем, – я провожу рукой по шелковистой коже спины.

– Ну вот, – замирает девушка, – не успели толком познакомиться, а уже удираешь.

Её серые глаза внимательно смотрят на меня. Платье замирает в руках, и она в эту секунду мимолетной задумчивости так прекрасна, что будь я великим художником или великолепным поэтом – всё равно бы не смог описать и сотой доли её совершенного тела. Неужели я недавно обладал ею, когда казалось, что страстные вздохи и стоны слышали всё живущие в Моховичках?

– Я не удираю, нам нужно съездить в Курган по делам. А после можем встретиться.

Я не хочу выходить на улицу, не хочу ехать куда-то, но есть такое слово «надо». И это слово заставляет меня каждый раз делать шаг по направлению к возможной смерти. Я подтягиваю брюки и застегиваю ремень.

– Так вы в Курган едете? – оживиляется девушка. – Может, и меня с собой возьмете? Найдется местечко в машине? Меня там племяшка давно ожидает, сестренка звала в гости. Хотелось бы их навестить, пока каникулы в универе.

Радость щекочет грудь изнутри – я и сам не хочу расставаться с этой девушкой. Любовь это, или просто физическая потребность, но я снова мечтаю о её теле, которое успевает скрыться под тканью платья. Конечно, тетя Маша немного поворчит, но если не спрошу, то сразу же обреку себя на неудачу. Как говорил мой знакомый: «Если ты что-то собираешься сделать, то ты: либо выиграешь, либо проиграешь. Если же отказываешься что-то сделать из-за боязни ошибиться, то заранее проигрываешь!»

– Я же не один еду. Нас везет сосед невесты, Андрей. Если он согласится взять лишнего пассажира, то пожалуйста, – я обнимаю девушку.

– Ой, как здорово, тогда огородами иди к Андрею, а я пойду в дом. На улице «случайно» встретимся. Своим скажешь, что заблудился, а я подруге наплету, что голова разболелась и ушла от общего гомона. Давай, до встречи, милый! – и мне достается крепкий поцелуй.

Такой крепкий, что колени невольно подгибаются, и я чуть не грохаюсь на пол. Кровь снова стремится в низ живота, но упругие ягодицы уворачиваются от моих загребущих рук, и девушка парит в сторону дома.

Я провожаю взглядом «банную нимфу» и тихонько выхожу из домика. Петухи горланят во всё горло, радуясь солнечному утру, по улице раздается тракторный стрекот. Синички и воробьи копошатся возле ванночки для полива. Мне бы тоже не мешало «почистить перышки» после бессонной ночи, и я аккуратно перелезаю через забор. Чувствую себя как кот, что наигрался с мышью.

Ведь она всего лишь пища…

Забором можно назвать только с большой натяжкой, скорее проволочная загородь от кур и собак. У меня получается перелезть и ничего не порвать. На этом мое везение заканчивается.

– А-а-а, гулёна пришел, чего же не через калитку? – от грядки поднимает голову жена Андрея.

Домашний халат сливается с буйным кустом ирги, и я её не сразу замечаю. Возле галош на босу ногу стоит ведро с зелеными кустиками мокрицы и елочками хвоща.

– Доброе утро! – улыбаюсь я как можно шире. – Чуть свет, а вы уж на ногах! Решил срезать огородами, чтобы собакам на глаза не попадаться, а то вдруг покусают.

– Ну-ну, – отвечает Светлана, – а то вчера с твоей матерью посидели, она то и дело прислушивалась к гулянке у Семеныча. Переживала за тебя, хоть бы сказался куда идешь.

– А сейчас спит?

– Да вроде как под утро только и заснула. Так что не буди её, а лучше принеси воды. Мне ни разу такие нарядные мальчишки ведра не таскали, – Светлана стряхивает с рук землю.

– Хорошо, а где ведра взять?

Колодец оказывается на улице. Не с журавлем, как показывают в сказках, а с бревном на стояках, к которому цепью крепится глубокое ведро. От бревна идет металлическая ручка, такую же я видел у отца на работе – ею заводили заглохший автобус. От частого использования рукоять блестит, отшлифованная тысячами рук.

– В пьянке замечен не был, но с утра жадно пил холодную воду, – приветствует меня веселый окрик от дома невесты.

Ко мне приближаются две Ирины: невеста и моя. Как-то легко в голове пронеслось это слово: «Моя!» Словно мы знакомы не одну тысячу лет и снова встретились в этой жизни. Она застенчиво улыбается – нет и следа от той страстной тигрицы, какой она была ночью. Вчерашняя невеста в тренировочном костюме лукаво поглядывает на нас. Значит, правду говорят, что у девушек друг от друга секретов нет. У обеих в руках блестят обливные ведра.

– Так я почти не пью, спорт не разрешает, – улыбаюсь я в ответ. – Вы тоже от жажды мучаетесь?

– Ну и молодец, побольше бы таких. А то напьются и потом встать не могут, – отвечает «чужая» Ирина. – Мы-то не мучаемся, а вот бате с мужем не помешает холодной водички попить. А то говорят: так вчера за наше здоровье пили, что сегодня очень сильно болеют. Нам тоже зачерпнешь?

Я соглашаюсь, исподтишка поглядываю на «мою» Ирину. После скрипов и лязга колодезной цепи ведра наполняются. Бывшая невеста оказывается болтушкой и сотрясает воздух ещё минут пять, рассказывая о том, как они думают провести «медовый месяц». Я за это время успел наполнить и свои ведра.

– А вы с матушкой родня Андрея, или в гости заехали? – я успеваю отключиться от говорливой Ирины и не сразу понимаю, что она обращается ко мне.

Подобное отключение выработалось после долгих и нудных пар, когда уйти нельзя, потому что преподаватель по электромеханике очень злопамятен и особенно докапывался до тех, кто не присутствовал без уважительной причины. «Уважительной причиной отсутствия является только смерть, остальное лишь пустые отговорки» – любимая присказка открывала его обычную лекцию. От нудного голоса клонило в сон и приходилось переключаться на другие дела. Вот сейчас эта привычка и сыграла дурную шутку, когда бывшей невесте пришлось вопрос повторять второй раз.

– Извини, задумался. В гости заскочили, он нас сегодня до Кургана обещал подвезти.

– Ой, а меня не подбросите? – тут же встревает «моя» Ирина.

– Я спрошу у Андрея, – отвечаю я, показывая, что мы совсем не знакомы.

– Конспираторы, блин, – хохочет Ирина. – Видела я, как вы вчера в баню зашли и не вышли. Вряд ли вы там веточки у веников считали. Ладно, не хмурьтесь, я никому не скажу.

На том и прощаемся. Я говорю, что обязательно дам знать по поводу решения Андрея. Ещё раз приглядываюсь, как перекатываются под тонкой тканью аппетитные булочки. Невольно сравниваю их с формами бывшей невесты и радуюсь про себя: у «моей» выглядят лучше.

– Пришел, гулёна? – приветствует меня проснувшийся Андрей. – Тихо ты вчера слинял, даже не выпил ни стопки.

Мужчина выглядит помято, по лицу видно, что ему и так нашлось с кем опрокидывать стопку. Хотя сигарета в пальцах не дрожит, да и вообще он держится молодцом для своих лет.

– Так я почти не пью, наелся и пошел гулять, – я ставлю ведра у крыльца. – Как самочувствие?

– Да нормальное, сейчас чайку попьем, да и можно трогаться. Не зря я вчера активированного угля наглотался – утром встал как огурчик. Как малосольный огурчик, – поправляется Андрей, когда замечает на моем лице усмешку. – Вот посмотрю я на тебя, когда до моих лет доживешь.

– Жень, ну ты где с водой пропал? Мы уж думали, что снова загулял, – высовывается из двери охотница.

Неизменная пятнистая форма постирана и высушена. На рукавах виднеются стрелочки от утюга, значит, ещё и погладить успели. Волосы убраны в пучок, и она снова походит на заядлую грибницу-ягодницу. Вот только ягодная пора ещё не подоспела.

– Вот, всё принёс. Уж и минутку подождать не могли, – я заношу ведра в дом.

Глазенки мальчишки провожают меня внимательным взглядом. Кирилл уже не пугается чужих людей, а сидел за столом и уминает плюшку за плюшкой. Я подмигиваю ему на выходе и показываю язык. Он растягивает губы в улыбке, и на пол вываливает кусок непроглоченной плюшки. Светлана только укоризненно качает головой, глядя, как он быстро засовывает кусочек обратно.

– Что упало у студента, то упало на газету, – комментирую я и закрываю за собой дверь.

Андрей продолжает курить. Он довольно жмурится на солнце, слушает перекличку петухов, чириканье синичек и поглаживает пятнистую кошку. Та урчит, свернувшись калачиком на коленях. Я бы сказал, что Андрей радуется жизни, хорошему утру и теплому солнцу. Могут же люди радоваться малому…

 и как легко у них это малое отнять.

– К нам в попутчики набивалась девчушка от соседей. Спрашивала – есть ли место до Кургана? – я присаживаюсь рядом с Андреем.

Если бы он только сказал: «Нет!» Если бы мы не встретились на дороге… Если бы я не поехал в «Медвежье» тогда… Зловещее и такое надоедливое «если бы». Как говорили картежники: «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи».

– Да конечно, пусть едет. Места хватит, а в пути может и песню какую-нибудь споет, – гудит Андрей и тяжело поднимается, скрипят доски крыльца. – Ладно, пойдем за стол.

Давно я не присутствовал на таком душевном чаепитии. Сразу видно, что Светлана ждала мужа – на столе дымится душистая картошка, по ней коричневыми кубиками разлеглось вареное мясо. Свежие огурцы пахнут резковато, нарезанные кольцами помидоры чуть перебивают свежий запах. Хлеб ровными ломтями лежит на тарелке. Из кухни тянет одурманивающий дух пирогов. С яйцом и луком – определяю я по аромату. Мои любимые. В животе предательски урчит.

Как пишут в газетах: «Ужин прошел в теплой, дружеской атмосфере». Также можно сказать и о нашем завтраке, Андрей шутливо пикируется с охотницей. Они оба строят догадки: где я провел ночь. Светлана мягко улыбается на особенно смелые версии, но пока не выдает меня, хотя и видела, откуда я вышел. Я же уткнулся в тарелку и лишь фыркаю на версии, что следуют одна сумасшедшее другой. Взрослые развлекаются.

Кирюшка уплетает за обе щеки, глазенки ярко сверкают на отца. Видно, что мальчишка гордится папой, таким большим, умным, заботливым. Я бы хотел себе такого сына, смышленого, послушного, смешливого. Я думаю, что не за горами создание семьи, может, даже с Ириной. А что? У Сашки вон дочка уже есть, а я чем хуже?

Они всего лишь пища…

Опять мелькает надоевшая мысль…

Они всего лишь пища…

– Ой, ну что за инопланетные геи? – не выдерживаю я очередной сумасбродной версии от охотницы. – Как дети малые, честное слово. Не в обиду тебе, Кирюшка, но сейчас ты кажешься умнее вот этих взрослых. Вот ты молчишь, а их пирогами не заткнешь. С дамой я был, с кем не скажу, чтобы не накладывать дурной славы.

– Ага, он с дамой катался, а я должен саночки возить, – хохочет Андрей.

Женщины прыскают. Кирюшка ничего не понимает, но на всякий случай тоже показывает щербатые зубы. За окном вновь раздается тарахтение трактора. Взъерошенный воробей стучит клювом на подоконнике.

– Ладно тебе, Жень. Мы же так шутим. Не обижайся, зарядку делаем, настроение повышаем, – толкает меня под столом тетя Маша.

– Да не обижаюсь я на вас. Вот ещё чего не хватало, – говорю я в ответ. – На воробья засмотрелся, до чего смелый.

Семья смотрит на окно, воробушек чирикает два раза и откланивается. Его черные глаза-бусинки словно сфотографировали нас – здоровых, веселых, живых…

– Поели, теперь можно и поспать, – потягивается Андрей и натыкается на наши недоуменные взгляды, расплывается в широкой улыбке. – Шучу я, шучу. Сейчас поедем. Должен был Максим подойти, да что-то нет его. Видно, загулял после приезда, ладно, завтра увидимся. Ну, семья, поехали мы прокатимся.

– Папа, а мозно с вами? – шепелявит Кирилл.

Андрей кидает взгляд на охотницу. Я до сих пор не знаю, каким богам молиться за то, что она качает головой в ответ.

– В дороге разное может случиться, – замечает охотница.

Её глаза слегка расширяются, и Андрей согласно кивает.

– Правда, сынок. Давай я отвезу Марию с Женей, а потом тебя покатаю. Хорошо?

– На рецку? – радостно спрашивает мальчуган.

– На речку. Искупаемся, рыбы половим, маме ревеня надергаем на пироги.

Я тем временем прощаюсь и иду к соседям, чтобы позвать Ирину. Когда я прохожу мимо «Волги», обоняния касается сладкий аромат человеческой крови. Я замираю как вкопанный. Оглядываюсь по сторонам, но легкий ветерок уже унес запах.

Возможно, на свадьбе кому-то расквасили нос, какая же свадьба без хорошей драки? Вот отголосок и остался.

В доме невесты начинается второй день свадьбы. За домом, недалеко от бани, пылают ярким пламенем два мангала, под деревянным столом стоят янтарные бутыли с пивом. На выскобленных досках раскладывается нарезки и зелень. «Моя» Ирина активно помогает и уклоняется от шальных рук друзей жениха. Чувство ревности чуть кольнуло в солнечное сплетение. Мне неприятно видеть эти неуклюжие ухаживания! Ладонь сжимается на ручке калитки так, что косточки побелели.

– Ирина!! – окликаю я девушку, она оборачивается, поправляя выбившуюся прядь. – Мы сейчас отправляемся. Ты ещё не передумала с нами ехать?

– Уже передумала, – ржет смуглый парень и пытается заключить Ирину в объятия. – Она с нами остается!

Резким нырком, какому позавидовал бы и Майк Тайсон, Ирина уклоняется от загребущих рук и, радостно смеясь, подбегает ко мне. Подбегает и чмокает в щеку, остренькая игла в солнечном сплетении тут же рассасывается.

– Конечно же еду. Сейчас, только сумочку возьму, – и легкой бабочкой она скрывается в сенцах дома.

– Вечно эти городские самых шикарных баб увозят, – обиженно гудит смуглый парень и зло смотрит на меня.

– Каких это самых шикарных? – тут же пихает его локтем вчерашняя невеста. – Я остаюсь, сейчас ещё подружки подойдут. Так что на твою долю хватит.

– Не, Ирка, ты не считаешься, ты теперь с Борькой. Ну, ничего, ещё встретимся, «городской», – презрительно цедит неудачливый ухажер.

Я сочувственно киваю – не хватало ещё здесь разборки из-за женщины устраивать. Парень демонстративно отворачивается и идет к мангалу, прихватив по пути бутыль с пивом.

Через две минуты выходит Ирина, и мы проходим к заведенной «Волге». Белая машина контрастирует с буйной зеленью кустов сирени. Ароматы распустившихся цветов резко бьет по ноздрям. Андрей подмигивает мне, когда видит идущую рядом Ирину.

– Сейчас твоя мать попрощается со Светланой и выйдет, – говорит Андрей, когда я вопросительно поднимаю брови.

– Вот всегда так, – недовольно ворчу я. – Какие же порой женщины копуши.

– Да ладно тебе, не ворчи, – мурлыкает Ирина. – Пока собираются, я хоть причешусь. Можно?

– Смотрись, – разрешает Андрей, когда она кивает на зеркальце заднего вида.

Ирина склоняется у зеркальца, отставляет в сторону аппетитный зад. Я вспоминаю минувшую ночь и с трудом отвожу взгляд, ощущая, какой тяжестью наливается пах. Вновь до меня доносится сладкий запах крови… Человеческой крови…

Пфффф! – пшикает баллончик с лаком. Спиртовой душок заставляет запершить в горле, рядом чихает вышедшая из дома охотница. Ирина нечаянно брызгает в нашу сторону струей лака, когда пытается усмирить непокорную челку.

– Ой, извините, пожалуйста. Будьте здоровы, – щебечет девушка, увидев, как на глазах у охотницы появляются слезы. – Я не хотела, честное слово. Ох, как неаккуратно получилось.

– Фу, ну и запах, – кривится тетя Маша. – И как вы такую заразу себе на голову брызгаете? Одна сплошная химия. Апчхи!

– Будьте здоровы! – в один голос говорим мы с Ириной.

– Будешь тут с вами здорова, нос вообще не дышит, – жалуется охотница. – Ладно, поехали.

Ирина виновато поглядывает на меня, я только развожу руками. В горле так и продолжает першить, нос тоже отказывается передавать запахи. Очень резкий попался лак. Охотница чихает ещё раз и садится на переднее сиденье, даже не дослушав наши пожелания здоровья.

– Ближе к вечеру вернусь! – кричит в опущенное окно Андрей и поворачивается к нам. – Можно не пристегиваться, гайцы засядут в засаду ближе к вечеру, когда народ потянется с работы.

Светлана мягко улыбается нам на прощание и машет нам рукой. Машина урчит и трогается с места. Я ощущаю плечо Ирины такое мягкое, теплое. Мы выезжаем из деревни, и игривый ветер залетает в распахнутые окна. Сквозь щекочущий запах лака пробивается тяжелый, но такой вкусный запах человеческой крови.

– А после ушел под воду и вылетел трезвый, как стеклышко. Куда удочки, куда рыба – ничего не разберешь, главное, что жив остался. Хорошо ещё, что недалеко от берега был, мужики вытащили и обогрели… кулаками. Зато динамит на зимнюю рыбалку больше не беру, – под общий хохот заканчивает Андрей.

Мы отъехали от Челябинска на приличное расстояние. Мои пальцы украдкой поглаживают Ирину по бедру, та в ответ призывно улыбается. Я вижу в зеркало заднего вида подмигивания Андрея и подмигиваю в ответ. Они с охотницей травят байки, и машину то и дело сотрясают вспышки хохота.

– Да уж, пьянка губит людей. У нас в деревне мужичок после баньки так нахлестался, что когда пошел за добавкой, то упал в сугроб и окоченел. Только на утро его и отыскали. Как раз ночью ещё пурга поднялась. Мда, если бы мальчишки не баловались и не пихали друг друга по сугробам, то и до весны бы пролежал.

Я слушаю их негромкий говорок и мне не дает покоя запах крови. Он не покидает салон. Идет откуда-то сзади. Слабый, то и дело перебиваемый духом смазки, бензина и ароматами машины. Пытаюсь отвлечься и переключить внимание на Ирину, но та будто тоже нервничает, хотя и улыбается. Она смотрит вперед, на дорогу, лишь изредка отводит взгляд, чтобы посмотреть на меня.

– С тобой всё в порядке? – беспокоюсь я.

– Да, укачало немного, но сейчас должно пройти, – говорит Ирина.

– Да в моей машине не должно укачивать, если только вчера перебрала на свадьбе. Совсем молодежь пить не умеет – наступит на пробку и брык навзничь, – хохочет Андрей.

Тетя Маша тоже подергивает носом, я вижу, как у неё раздуваются ноздри, как у кошки, которая обнюхивает предложенный кусок. Не только мне одному чудится запах. Я замечаю, как тетя Маша крутит в пальцах блестящий амулет. Такой же был и у Александра, не больше пятирублевой монеты, на аверсе выбито изображение арбалета. Обычно тетя Маша не достает амулет на людях, и он надежно упрятан в складках одежды.

– Нет, не пила я, не до этого было (Андрей снова подмигнул мне), всё на кухне помогала, да невесту украшала. И нечего подмигивать, будто я не вижу, – ворчит Ирина. – Я плохо переношу дорогу, вот и замутило.

– Да, Андрей, нечего подмигивать. Замутило человека, с кем не бывает. Скоро пройдет, – я обнимаю Ирину за плечи, но та почему-то отстраняется.

Эх, если бы я знал, как скоро это пройдет… Если бы мог заглянуть всего лишь на несколько минут вперед…

– Всё, молчу-молчу. С таким защитником не поспоришь, – скалится водитель.

Охотница толкает водителя сухоньким кулачком и кивает на меня.

– Он у меня парень сурьезный, с ним шутки плохи. Даже когда в туалет идет, то на два шага отходит, чтобы струей унитаз не разбить!

Ну, зачем она так перед Ириной?

Щеки нагреваются, ещё немного и вспыхнет предательский румянец смущения. Остается только подпевать и показывать, что понимаю шутку юмора. Если покажешь, что обиделся, то могут заподкалывать напрочь. И отмолчаться нельзя – ждут, как среагирую.

– Ага, уже пять штук поменяли, поневоле приходится отходить, – улыбаюсь я сквозь силу. – Как из брандспойта хлещет, даже в пожарные звали, говорили, что со мной никакая машина не нужна.

– Мда, сурьезный парень, – соглашается Андрей. – Теперь подмигивать буду из-за нервного тика.

– Я почувствовала ночью силу и мощь твоего брандспойта, – обжигающе выдыхает на ухо Ирина, и я чувствую, как по паху скользнула мягкая рука.

Внизу сразу же потяжелело, яички втянулись, и перед глазами замелькали картинки предыдущей ночи. Обнаженная Ирина в различных позах… дух березовых веников… влажный воздух бани…

– В машине не прелюбодействовать, а то мыть заставлю, – доносится голос Андрея и картинки пропадают.

Приходится закидывать ногу на ногу, чтобы скрыть выпирающую ширинку. Ирина лукаво улыбается. Эх, если бы вернуться в ночное время, я отомстил бы за такую улыбку, я бы заставил её молить о пощаде…

Машину мягко покачивает на ухабах. Солнце жарит так, словно стремится превратить окружающую среду в пустыню. Ласковый ветерок залетает в приоткрытое окно и дарит прохладу. Вместе с ветерком залетает и мелкая пыль, дисперсный песок. На зубах хрустят песчинки. Я провожу пальцем по упругому бедру Ирины.

– Да и в мыслях не было ничего такого. Сидим, перешептываемся, – отвечаю я Андрею в ответ на очередное подмигивание.

Впереди возникает одинокая фигурка человека. Завидев нас, человек тут же вскидывает руку. Андрей не снижает скорости, похоже, что в свою «Волгу» он не так охотно пускает попутчиков, как в «Камаз». Мы подъезжаем к человеку.

– Ой, а можно его захватить? – вскидывается Ирина. – Это мой сокурсник, я заплачу за него.

– Ты бы за себя заплатила, – бурчит Андрей, но притормаживает.

Я вновь ощущаю укол ревности. Сокурсник может позволить себе панибратское отношение к Ирине, а я не хочу видеть, что она общается с кем-то, кроме меня. Уже хотел сказать Андрею, чтобы он не останавливался – и так места мало, когда снова ощутил на паху мягкую ладонь. Слова застывают в горле. Ирина смотрит прямо в глаза и словно пытается заглянуть в душу. Я поджимаю губы. Как всё-таки слабы мужчины перед красивыми женщинами.

Охотница с тревогой посматривает на фигуру парня. Футболка облегает крепкий торс, шорты открывают колени и заросшие густым волосом икры. Черноволосый, белозубый, словно с рекламы зубной пасты. Внутри снова кольнуло.

Ревность?

Вряд ли, укол болезненнее, я напрягся. И в то же время замечаю, как охотница легким движением отстегнула амулет…

– Здравствуйте, люди добрые. Спасибо, что остановились. Подбросите до Юргамыша? Вам же всё равно по пути, а места я много не займу, – парень улыбается как можно обворожительнее. Его лицо находится недалеко от лица охотницы, ладони ложатся на дверь машины, словно он не хочет её отпускать.

– Ну, садись, бедолага, – отвечает Андрей и кивает назад. – Скажи спасибо своей подруге.

– Ирина? – парень всматривается вглубь машины. – Вот это встреча.

Меня не покидает ощущение, что сейчас разыгрывается какой-то спектакль. Тоскливое чувство фальши витает в воздухе. Да и пахло от парня…

Пахло!!!

– Гони!!! – кричит охотница и со всей силы бьет молодого человека в лицо.

Машина не дернулась с места. Раздается хруст. «Сокурсник» отлетает в заросли борщевика, только закачались прошлогодние почерневшие зонтики. Но хрустит не там. Я кидаю взгляд на Андрея, и холодок катится ледяным шариком по внутренностям.

Глаза Андрея смотрят на меня, и из них медленно уходит жизнь. Голова с поседевшими висками повернута на сто восемьдесят градусов. Дальнобойщик так и не понял, что его лишила жизни хрупкая женская рука. Та самая рука, которая недавно поглаживала мой пах…

Охотница не успевает ударить, пальцы с зажатым амулетом перехватывает ладонь Ирины. Девушка улыбается, глядя исподлобья. Ей явно нравится создавшаяся ситуация. Лицо тети Маши кривится от боли, но она не издает ни звука. Свободной рукой она скользнула за пазуху. К иглам.

– Ты-ы… – удивляюсь я, глядя в лицо, которое так страстно целовал этой ночью.

– Я! – весело кричит девушка, откидывается к двери, поджимает ноги к груди, и от сдвоенного удара меня выносит наружу.

Дверца «Волги» смягчает падение в кусты. Ноги окунаются в воду придорожной канавы, когда я вскакиваю с земли. В груди жжет, дыхание выходит со свистом. Похоже, сломаны несколько ребер. Потом с этим разберемся, сейчас нужно помочь охотнице.

– Постой, берендей! – в плечо впиваются две лапищи. – Не лезь.

Я оглядываюсь и икаю, рядом скалятся два огромных перевертня. Здоровые, словно зубры, вставшие на задние ноги. Лапами могут гнуть рельсы, а клыками перекусывать арматуру. И запах… Теперь я понимаю, почему мне не понравился парень – от него пахло перевертнем. Смесью человеческого пота и мокрой псины.

– Да не пошли бы вы на хрен?

Плечо обжигает болью, когда я кидаюсь прочь. Последняя рубашка рвется по швам, оставив в лапах оборотней куски ткани. Из зарослей борщевика выпрыгивает третий перевертень.

Да сколько же вас?

Я за секунды перекидываюсь в берендея. За долгие секунды – перевертни успевают приблизиться ко мне и захватывают лапы в клещи. Третий перевертень с размаху лупит кулачищем по моей морде. Ощущение такое, словно я лицом встретил боксерскую грушу, упавшую с последнего этажа небоскреба. В глазах мутится, но я стою. Перевертень скалится и ещё раз кидает боксерской грушей. В голове вновь взрывается праздничный фейерверк.

Краем уха я слышу удары позади меня, рычание и скрежет металла. Перевертни крепко держат мои лапы. Я чувствую напряжение, когти впиваются в кожу. На этом и нужно сыграть! После третьего удара я резко поджимаю ноги и обессилено падаю на асфальт. Перевертни не ждут подобного маневра и напрягают лапы, чтобы удержать меня.

Это мне и было необходимо!

Я отталкиваюсь от земли и взвиваюсь в воздух, перевертни добавляют силы к моему рывку. Подобно птице взлетаю в синее небо и делаю сальто назад. На тренировке такое получалось лишь раз, и тренер всегда говорил, что этот маневр нужно использовать только в крайнем случае. Противники могут не удержать, и перелом позвоночника обеспечен. Случай сейчас как раз крайний, вряд ли я выдержу четвертый удар.

Не ожидавшие такой прыти от почти бессознательного тела, перевертни тем не менее не выпускают меня. Но в этом и прелесть заднего сальто, что руки идут против больших пальцев противников и легко выдергиваются из захватов, когда их кисти выворачиваются. Я сбрасываю лапищи и, подобно музыканту с тарелками, соединяю две оскаленные башки друг с другом. По земле катится гул, когда они встретились.

Третий перевертень кидается на меня, перескочив через оседающих собратьев.

Я падаю на спину и перекатываюсь по земле. Когда же оказываюсь сверху, то полностью плача за полновесные плюхи, которые он мне отвесил. Лохматая голова откидывается от ударов, и я вспоминаю, как отрывал голову своему первому врагу.

На этот раз у меня не получилось этого сделать.

Футболисты и каратисты могут рассказать, как это больно, когда попадают ногой по лицу. Покрытая серой шерстью лапища врезается в основание носа, и я понял, что упавшую боксерскую грушу начинили болтами и гайками. До этого меня всего лишь гладили. Мир вращается в окружающей действительности боли.

Я отлетаю на десять метров, проезжаю хребтом по асфальту. В поле зрения попадается дрожащая «Волга», как раз в эту секунду в ней взрывается крыша и в разрыве выметается по пояс фигура четвертого перевертня.

«Моей» Ирины.

Огромные лапы взлетают к небу и окрестности содрогаются под громовым раскатом рева. Рядом свечкой взвивается охотница, ударом ноги она обрывает рев. Звучно лязгают челюсти.

По земле скользят три тени, я только успеваю закрыть голову. Удары валятся со всех сторон, как при молотьбе зерна цепами. Я перекатываюсь из стороны в сторону, пытаясь приподняться, но всегда натыкаюсь на стальные лапы. Они сбивают и бросают на землю. Раз за разом. Рев и хлесткие шлепки составляют какофонию смертельного оркестра. «Лежачего не бьют, а допинывают!» – вспыхивает в голове услышанное ранее изречение.

– Не мешай нам, берендей! – сквозь гул крови в ушах доносится рык.

Да вот удава вам на воротник! На рукопашном бою отрабатывали оборону на земле, пора вспомнить навыки. Перекат на левый бок и начинаю брейк-данс. Не ожидавшие «вертушки» от пинаемого агнца, перевертни разлетаются по сторонам. Разворот и закручиваю лапы с одновременным выносом тела. Всё! Я на ногах и готов к обороне. Пусть спина разламывается на куски – главное, что я получил большую возможность для маневра.

Краем глаза замечаю, что охотница успешно справляется со своим врагом.

«Моей» Ириной…

Справа тень.

Присед и через себя.

Пяткой добить!

На асфальте вмятина от лобастой башки перевертня. Я режу ногу об острые зубы, но это такая мелочь…

Серые враги кидаются одновременно. Моему пируэту позавидовала бы Майя Плисецкая. Локтем по пролетающему мимо загривку. В голове гремит: «У тебя не только кулаки и стопы, есть ещё колени и локти, а это уже восемь ударных конечностей!»

Вдалеке показывается синяя легковушка. Водитель тормозит. Я отбиваю очередную атаку и замечаю, как легковая машина разворачивается и мчится в обратном направлении. Так на его месте поступил бы любой нормальный человек. От мощного апперкота звучно хрустит челюсть.

Моя челюсть! Земля бросается на спину. В синем небе кружится воронье. Не нужно отвлекаться на автолюбителей!

– Не мешай нам, берендей! – в третий раз гремит над землей.

Пленка зашторила глаза, такая бывает по утрам, прежде чем проморгаешься. Расплывчатые глыбы возвышаются надо мной. На грудь бухают многотонную металлическую болванку, жалобно стонут кости. Откуда они её взяли? А, это лапа…

Опять брейк-данс, но второй раз не удается поймать на этот прием. Перевертни отскакивают, а когда я пытаюсь подняться, страшный удар по лохматой морде опрокидывает навзничь. Металлическая болванка прижимает к земле. Пленка не исчезает, сколько я не трясу головой. К ней добавляется колокольный звон в ушах, благовестом звенит стук сердца.

– Ты не понимаешь добрых слов, – рычит сверху и две мощные лапы сдавливают голову, словно добросовестный покупатель проверяет арбуз на спелость. – Тогда не обессудь!

Я хватаюсь за лапы и напрягаю шею, чувствуя, как перевертень начинает тянуть к себе. Сквозь звон в ушах слышится сухой хруст позвонков. Болванка на груди прижимает к асфальту. Так вот как чувствует себя муха, которой отрывают голову…

Неожиданно лапы чуть вздрагивают, и я сбиваю их с себя. Они взлетают в воздух, и тут же я бью по болванке на груди. Перевертень падает рядом. Красные глаза, белые клыки, серая шерсть… Ударом локтя создаю ещё одну вмятину на асфальте. Попадаю удачно – у перевертня ломается шея под неестественным углом, и он обмякает. Остаются двое… Пелена пропадает из глаз. Я вскакиваю на ноги.

Оставалось на самом деле трое, но перевертня охотницы я не считаю. Женщина самозабвенно скользит между лапищами и наносит тучу ударов по могучему телу. «Моя» Ирина ничего не успевает сделать. А вот у тети Маши остается время – я замечаю блеск иглы из затылка перевертня. Так вот почему я до сих пор с головой на плечах. Игла воткнулась ему в затылок, и он на время «забыл» про меня.

Шлепок раскрытой лапой отбрасывает меня от оцепеневшего перевертня. Сгруппировавшись в воздухе, приземляюсь на лапы. Удар прочищает сознание, и в мозгу отпечатывается фотография: голый человек лежит возле двух перевертней; хрупкая женщина сражается с могучим врагом. Второй перевертень выдирает иглу из затылка своего напарника.

Существа своей стаи…

Двое на одного, такое даже в детстве считалось нечестным, а сейчас и подавно. Хотя кому говорить о чести? Кинувшимся на меня перевертням?

– Умри, берендей! – рычит серый оборотень, которого поразила игла охотницы.

– Не хочу!!! – я уклоняюсь от броска.

Промахнувшийся перевертень ещё не полностью очнулся от раны. Грузное тело пролетает пушечным ядром и осталось только добавить пинка для скорости, но этого не дает сделать другой перевертень. Тот самый, который вытащил иглу.

В плечо вонзается обжигающая боль. Оказывается, до этого были всего лишь шутки и детские игры. Миллионы разрядов молнии распространяются по всему телу от небольшого медного стерженька, торчащего из моего плеча. Так вот что чувствуют оборотни, когда их убивают охотники…

Правая лапа тут же отнимается, я прыгаю и бью двумя ногами по ухмыляющейся морде. Так же как недавно ударила «моя» Ирина. Хотел прыгнуть… хотел ударить… но не могу даже оторваться от земли. Я будто упал в огромный рой разъяренных пчел, где каждая стремится оставить во мне своё жало. Судороги трясут тело… левая лапа тоже отказывается повиноваться… Я заваливаюсь на спину.

Где-то вдалеке раздается рокот мотора. Со стороны охотницы слышатся смачные шлепки, словно повар готовит отбивную. Сквозь перестук крови в ушах доносится:

– Не можешь – научим, не хочешь – заставим!

Я приподнимаюсь на дрожащих… руках! Я уже не оборотень! Я человек…

Рокот приближается. Возле глаз останавливаются четыре волосатые колоды, черные когти зловеще поблескивают. У одного на ступне висит резинка от серого носка – тоже не успел раздеться. Может это тот самый парень, что голосовал на дороге? Ни грамма не страшно… Печально как-то…

– Прощай, берендей!

Помощи ждать неоткуда. Молнии в плече не дают сосредоточиться на образе, не получается перекинуться. Не получается выдернуть иглу…

Одна огромная ступня отрывается от асфальта и отходит назад. Я невольно зажмуриваюсь…

Громом среди ясного неба гудит сигнал автомобиля, слышится глухой удар и тут же звон разбитого стекла. Я открываю глаза и вижу, как в нескольких сантиметрах от моего лица проплывает черное колесо.

Перевертней не оказывается на месте. Их раскидало по разным сторонам дороги. Последней вспышкой мутнеющего сознания успеваю увидеть лицо Вячеслава, которое высовывалось из окна машины…

– Женя, проснись! – звучит мамин голос.

Так не хочется вставать, что я с закрытыми глазами пробую натянуть одеяло на голову и сказаться больным. Может быть, на этот раз повезет и получится прогулять школу. Одеяла нет, да и лежу на чем-то твердом и колючем. Явно не на кровати.

– Женёк, очухивайся! – мамин голос грубеет и напоминает мне кого-то из старых знакомых.

Вот только кого? И что с ним было связано?

Мне не дают подумать и резко встряхивают так, что зубы клацают как пружина у мышеловки. Я распахиваю глаза, на меня пялятся две знакомые рожи. Круглая довольно ухмыляется, а правая озабоченно оглядывает мое тело. Я тоже проследил за его взглядом.

– Почему я голый и где мы находимся?

– Позагорать решил, вот и разлегся! – гогочет круглолицый.

– Женя! Вставай, – повторяет второй.

Я пытаюсь подняться, и в этом момент плечо режет болью. Скосив глаза, вижу круглую ранку, из которой медленно сочится кровь. Рядом лежит блестящая игла, более похожая на гвоздь «сотку», но тоньше и шляпка как у булавки. Такие видел в фильмах про туземцев, где из трубок плевались похожими иглами в злых белых завоевателей. Как только на глаза попадается игла, я вспоминаю всё прошедшее и снова пробую подняться.

– Вот и молодец! Сейчас подойдем и сядем, чуть-чуть осталось. Ещё шажок, теперь второй, – как ребенка уговаривает Вячеслав.

– Как вы здесь очутились?

– Потом расскажем, сейчас залезай в машину, вот так, ага, – я залезаю в задний отсек темно-синей «Газели».

Там уже сидит потрепанная охотница. Она поправляет и отряхивает пыльную одежду. Мельком взглянув на меня, женщина отворачивается к окну. Я стягиваю с переднего сиденья коврик и стыдливо укрываюсь.

– Становится традицией видеть тебя голым, – замечает охотница.

– Я не виноват, – бурчу в ответ и откидываюсь назад.

Я не вижу, что снаружи делают Вячеслав с Александром. Лишь иногда раздаются покряхтывания и шлепки упавших тел.

– Вы как? – спрашиваю я у охотницы.

– Бывало и лучше. Если бы не подоспевшие ребята, то мы бы остались лежать вместе с Андреем и Максимом.

– Каким Максимом? Его же с нами не было? – если бы мне хватило сил удивиться, то я непременно это сделал.

– В багажнике лежал мертвый Максим. Или ты запаха его не учуял?

Так вот откуда веяло человеческой кровью. Как же я не догадался подумать о багажнике? Думал, что это Ирина занозила палец, или Андрей порезался, пока брился. И этот запах лака…

– Для этого она в нашу сторону пустила струю?

– Догадался! Молодец! – прищелкивает языком тетя Маша. – Впредь будь разборчивее в выборе подружки на ночь.

– Да я… просто…

– Понятно, дело молодое. Кидаетесь на всё, что шевелится. Она утром убила Максима. Убила лишь за то, что от него несло нашим запахом. Заманила его под предлогом выпить за здоровье молодых и сломала шею. А чтобы замести следы, положила тело в багажник – всё равно возвращаться бы Андрею не пришлось, – вздыхает тетя Маша.

Андрей и Максим!

Два человека. Убиты за то, что помогли нам. Я вспоминаю глаза Кирюшки, мягкую улыбку Светланы и мысленно стенаю – как же они теперь без кормильца? Весёлый и жизнерадостный человек умер только из-за встречи с нами. Скрипнул зубами – а ведь я провел с убийцей ночь.

С моей Ириной…

– Отпусти, а то сломаешь! – говорит охотница и легонько хлопает ладонью по моему кулаку.

Я и не заметил, как вцепился в переднее кресло так, что набухли вены и побелели суставы. И в самом деле, могу сломать спинку, а она ни в чем не виновата. Я отпускаю руки, по плечу снова прокатывается струйка из раны, но я не обращаю внимания.

Ладно, это наша война, хотя я так до конца и не понял – почему в неё ввязался. А другие люди, чем виноваты? Тем, что попались на нашем пути? Без отца остался Кирюшка, без мужа Светлана… и всё это походя, словно прихлопнули назойливого комара. Да и у Максима остались родные. Вот и съездили в рейс дальнобойщики…

– Нужно их похоронить, – я дергаюсь к выходу, когда твердая рука охотницы прижимает меня к сиденью.

Грудь режет болью, похоже, и вправду сломаны ребра. Но что такое моя боль физическая, по сравнению с душевной? Я знал этих людей меньше суток, но успел привыкнуть и от осознания того факта, что невольно послужил причиной их гибели, хочется выть. Да, я мужчина и должен терпеть, но это… как-то… я вытираю ладонью мокрые глаза.

– Это жизнь, – говорит охотница.

– Это дурь! – взрываюсь я. – Люди-то, чем виноваты?

«Они всего лишь пища!» – вновь проносится набившая оскомину мысль. Если бы можно было разбить себе голову, вытащить эту мысль, как скользкую навозную личинку, то я немедленно бы это сделал. Чувствую, как на щеках натягивают кожу желваки, челюсти сдвигаются до боли в висках. Мужчины не плачут…

– Ничем они не виноваты. Если бы мы не встретились им, то они умерли ещё вчера, когда пересеклись с теми бандитами. Или ты думаешь, что помповик справился бы с автоматами? Не кори себя. Значит им так на судьбе написано.

И Ирина… Ночная тигрица…

Как же так? Почему я не почувствовал? Почему сразу же разгадал в парне перевертня, а в ней не смог?

Охотница снова растирает в ладонях зеленую кашицу. Молнии хлещут по телу, но я лишь плотнее стискиваю зубы, особенно горит дырка на плече. Кровь никак не хочет запекаться, сочится томатным соком.

– Тетя Маша, как же так получилось, что мы не почувствовали её?

– Она одна из старых перевертней. Их невозможно почуять. Я не знала, что среди них есть женщина, иначе бы не отпустила тебя от себя ни на шаг. В ночь, когда мы сражались, она была похожа на одного из своих… потому я и не узнала её. Сильная зараза. Я бы с ней не справилась, хорошо, что мальчишки вовремя подъехали. Ты здорово вымотал двух оставшихся. Терпи! Не дергайся! Слава с ними расправился за несколько минут. А с ней помог Саша. Я сказала – терпи! – на плечо шлепается очередная порция боли.

Ещё одна дырочка шрама. Плечо и так выглядит, словно его пропустили сквозь старый троллейбусный компостер. Когда же это закончится? По всей видимости никогда… Куда я иду? Зачем я помогаю убийцам оборотней? Чтобы в один момент сорваться и быть убитым? И ради этого все драки и все сражения?

Они всего лишь пища…

Может бросить всё и вонзиться клыками охотнице в предплечье? Пока она не перестала намазывать зеленую кашицу на рану… Боль от игл я уже ощутил – вот что меня ждет в конце пути, когда я не смогу сдержаться в ночь Предела. Перед глазами встает лицо Ирины, красивое, улыбающееся. Если бы только знать, что она перевертень…

«И что бы изменилось?» – спрашивает меня внутренний голос. Я не знаю, что ему ответить.

– Не морщись, я же для тебя стараюсь, – из тяжелых раздумий выводит голос тети Маши.

Стараюсь расслабить мышцы лица, и в этот момент дверцы машины распахиваются. На передние сидения запрыгивают два вспотевших парня. На рубашке Вячеслава алеют пятна крови.

– Газу-газу-газу! – кричит он и до половины высовывается в окно.

– И без тебя знаю! – бурчит Александр, машина с трудом заводится и резко прыгает вперед.

Нас откидывает на спинки кресел. Сзади гремит оглушительный взрыв. Я вижу в боковое зеркальце, как «Волга» подскакивает на месте, из-под её днища вырываются клубы огня, и пламя взвивается в небо. Машина падает обратно. В оконных проемах виднеются головы пассажиров, они склонились друг к другу, словно шепотом делятся тайными секретами.

«Газель» уверенно набирает ход, и вскоре очередной спуск закрывает от нас горящую машину. В «Волге» горят два человека, которые помогли нам, и получили за это награду. В «Волге» горят перевертни – молодые ребята, которым не посчастливилось попасть под яд оборотней. В «Волге» горит моя ночная любовница, которая на поверку оказалась старым перевертнем.

Шестое задание выполнено

Вы получили умение распознавать перевертней

– Я трахнул старого перевертня, – сам не замечаю, как говорю это вслух.

– Круто, – меланхолически отвечает Вячеслав, – а я носок потерял.

Лишь спустя долгую секунду салон «Газели» взывается диким хохотом. Кажется, что смеется всё: серая обшивка на потолке; черные сиденья; елочка-вонючка; резиновые коврики. В этом смехе сквозь слезы вырывается накопившееся напряжение, угнездившийся страх внутри – боязнь не успеть и сорваться. Тетя Маша смеется, прикрывая рот платочком, Вячеслав гогочет, запрокинув голову, Александр хохочет, клонясь к рулю, я же упираюсь лбом в спинку сиденья и захлебываюсь в судорогах, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Поднимающееся солнце смотрит на нашу машину, смотрит на бескрайние леса, что частоколом встали по обе стороны дороги, смотрит на птиц и зверей. Светило дарит свет и тепло всем существам на нашей планете, всем, без разбора, не взирая на принадлежность к хорошим или плохим. Лучи солнца ласково скользят как по телам людей, так и по мордам оборотней. Комедии, драмы, трагедии – все жанры солнце видело не раз, но вряд ли оно видело то, что случилось дальше.

– Вы-то как здесь очутились? – спрашиваю я у сидевших впереди.

Мы удалились на пару десятков километров от места взрыва, и я ощущаю, как заныли, заревели от боли все части тела. Адреналин понемногу вышел, оставив после себя боль похмелья. Перестают трястись пальцы, уходит дрожь из коленей, зато появляются выстрелы в висок, разряды по треснутым ребрам, удары плетью по раненым рукам. Нытье в плече отдается гулом в ушах. Чтобы хоть как-то отвлечься, решаю разузнать о счастливом стечении обстоятельств.

– Тебе кратко, или с подробностями? – спрашивает Вячеслав.

В смеющихся глазах мелькает озабоченность. Неужели я так плохо выгляжу? Колючий плед пытается сползти, и я поправляю на груди. Почему в американских фильмах героев вытаскивают из различных бед и стараются укрыть покрывалами и пледами. Чтобы ощутить себя как дома под одеялом? Я не ощущаю себя как дома, мне плохо…

– Можно без подробностей. Уж больно вовремя вы оказались в нужное время в нужном месте. Будто караулили из кустов.

Сидящие впереди переглядываются между собой. Теперь их глаза пересекаются без враждебной настороженности. Вот сейчас они откроют тайну своего примирения, расскажут, через какие испытания пришлось им пройти, чтобы достичь взаимопонимания и согласия…

Блин!! Как же стрельнуло под лопаткой!

– Приехали мы в Курган, а там, как и ожидалось, нас встретили два парня. Двое из ларца, одинаковых с лица. Обниматься не полезли, лишь попытались ладони сплющить своими лапищами. Прокатились мы с ними до села Волчьего, нырнули дальше в лес, а потом остановились на полпути до дома и решили мальчишки ехать за вами. Махнули на тропинку и развернулись обратно. А мы потрюхали к дому Сидорыча. Сашка места знакомые узнавал и даже мне показал заначку из зубов перевертней. Лихо Иваныч с подполковником их потрепали, – говорит Вячеслав.

– Встретили нас Володя с Геной, ох и ласково встретили, – бурчит охотница.

– Да? А где они? Эх, я бы и навалял им за обман! – вскидывается Вячеслав.

– Обманули они нас, не было дома никого. Ни Людмилы, ни Ульяны, ни Сидоровича, – говорит Александр, и кивает мне. – Ты как? Держишься?

В этот миг взгляд напоминает того самого Сашку, с которым сидели за одной партой, с которым вместе клеили девчонок и подкалывали сокурсниц. Смеющийся взгляд, добрый… не охотничий.

На память приходит эпизод из прошлой, такой далекой жизни, когда мы были ещё обычными студентами. Когда не нужно куда-то мчаться, кроме как на пары или на свидание, когда разборки заканчивались разбитыми носами, а не взорванными больницами и машинами. Это было всего лишь год назад, но казалось, что так давно…

Группа из десяти человек на паре английского языка, суббота, почти лето. Учиться не хотелось никому, и мы подговорили старосту заболтать преподавательницу, чтобы та не давала заданий. Такое случалось раньше, когда преподавательница две пары рассказывала о своей жизни, а мы подкидывали разнообразные вопросы. Женщина в возрасте и в самом деле думала, что нам интересно её прошлое, а мы в это время играли в «Виселицу», «Слова», «Морской бой». В общем, развлекались как могли под неспешное журчание её голоса.

Так получилось и в этот раз. Староста начала рассказывать о своем ребенке, о том, какой у него вес при рождении и какой рост. Преподавательница поддержала разговор, и они погрузились в диалог, в который иногда вплетали свои реплики однокурсницы. Мы же с Сашкой маялись дурью, писали друг другу записки и рисовали разнообразные картинки, не всегда приличные, но всегда без гомосятины. Англичанка сперва неодобрительно поглядывала на нашу мышиную возню, потом сделала замечание. Она никогда не любила Сашку, может потому, что тот частенько прогуливал её уроки и еле-еле натягивал проходной балл, и всегда не упускала возможности подколоть нерадивого ученика.

– Алешин, откроешь тайну – какой рост и вес у тебя был при рождении? – задала она коварный вопрос.

Александр не долго раздумывал. Он вообще раньше в глубокомыслии замечен не был.

– Пять килограмм 18 грамм, и полметра ростом, – ответил сокурсник.

– Оно и видно, сам здоровый, а головка маленькая, – тут же съязвила преподавательница.

– Это вы ещё мою головку не видели, – не остался в долгу Александр.

До преподавательницы не дошло, какую головку он имел ввиду, зато остальная группа сползла под парты. Александр был звездой этого мига. И сейчас его горящие радостью глаза напоминают тот победный взор, каким он посмотрел на меня в момент оглушительного гогота. Он смог уколоть преподавательницу, да ещё так, что та не почуяла укола, зато остальные увидели – что может быть лучше для раздолбаистого студента?

– Женька! Ты чего завис? – вырывает из воспоминаний голос Вячеслава. – Тебя же спрашивают.

– А? Да-да, всё нормально.

Охотница прикладывает прохладную ладошку к моему вспотевшему лбу. Мозоли царапают по коже, но я даже не замечаю это прикосновение. Меня начинает знобить и стараюсь укрыться плотнее в колючее покрывало. Неважно, что колючки скользят по коже – главное чуть-чуть согреться.

– Ему нужна еда, – кидает охотница. – Лоб горячий, нос сухой, так что останови-ка возле магазинчика.

Мы проезжаем сквозь поселок. Пятьдесят девять км до Кургана. «Юргамыш» – такое знакомое название…

«Подбросите до Юргамыша? Вам же всё равно по пути, а места я много не займу» – кажется, так спрашивал тот парень на дороге, которого потом подбросило в машине?

Одноэтажная постройка с синей надписью «Магазин» встречает почти на самом выезде из поселка. Я краем взгляда оцениваю район, так похожий на крупицы разнообразных местечковых поселений, где сначала закладывается какой-либо завод, а потом возле него вырастают двухэтажные типовые дома и одноэтажные домики.

– Жень, сейчас что-нибудь возьмем! – поворачивает руль Александр.

– Не чего-нибудь, а мяса ему нужно, желательно с кровью, – отрезает Вячеслав и обращается к охотнице. – Без бабок как? Хватать и бежать?

Охотница сует руку в карман и извлекает помятый кошелек перевертня. Краешки купюр торчат из отделений. Она бросает его Вячеславу, и тот удивленно присвистывает, когда заглядывает внутрь.

– Это кого же вы грабанули?

– Одного из новых друзей ребят-берендеев. Ты иди, а то не до разговоров сейчас. Иди-иди. И нам чего-нибудь захвати, а то битва много сил отняла.

Вячеслав со звучным щелчком закрывает рот и выскальзывает из «Газели». По пути он успел переодеться, умыться и теперь не пугает окружающих отпечатками окровавленных ладоней на спине. Белая дверь скрывает его в глубине. Александр поправляет мое покрывало, охотница дергает за рукав и прикрывает сама.

– Не стоит тебе привыкать к нему. Возможно, именно ты будешь тем охотником, который вонзит иглы, – укоряет тетя Маша.

Вонзит иглы… Я дергаюсь на месте, когда вспоминаю ту жгучую боль, что разлилась по телу от медного стержня.

– Как у вас прошел Предел? – спрашивает Александр. – Я ни разу этого не видел.

– Лучше и не смотреть. Связала его, – охотница кивает на меня. – Крепко связала, и откуда не возьмись – появился перевертень. Может, выследил, или по запаху нашел. В общем, пришлось мне защищаться от двух оборотней. Женьку ещё пощадила, а перевертню не повезло – попался под падающее дерево.

– Ты на него дерево уронила? – хмыкает Александр.

Я тоже вспоминаю этот эпизод. Так я тоже нападал? Мда, в голове крутится картинка про сову и черного перевертня, но в тот момент я был лишь наблюдателем и уклонялся от бешенного дерева. А оно вон как, оказывается, было на самом деле!

– Пришлось, иначе кто-нибудь из них меня точно укусил. А так и овцы сыты и волки целы. Ладно, что Женька смог вернуться обратно.

– Как так? Я мог не вернуться? – спрашиваю я с затаенным ужасом. Перед глазами рисуется прекрасное полотно, где я несусь по лесу, а за мной гонится охотница с иглами в руках. И так мы несемся до тех пор, пока я не устаю и не спотыкаюсь…

– Бывает, – флегматично замечает тетя Маша. – Редко, но случается. У тебя прошло всё хорошо, так что не бери в голову.

– Ага, бери в рот и сплевывай почаще, – улыбается Александр, но под моим взглядом тут же спешит оправдаться. – Извини, вырвалось. Виноват! Дурак! Исправлюсь!

– И в самом деле дурак, – соглашаюсь я, глядя как Вячеслав появляется из магазина. – Вот поправлюсь и накостыляю по первое число!

В руках Вячеслава покачивается пластиковый пакет. Реклама на пакете улыбается счастливым лицом красивой женщины. Я не разобрал, какие духи она рекламирует, зато за десять метров различаю запах свежего мяса. В этот миг оно важнее целого вагона с духами. Да что там вагон – танкер, наполненный под завязку «Шанелью №5», не раздумывая, поменял бы на хороший бифштекс. Мясо плывет ко мне, оттягивает пластиковые ручки.

– Так что у вас произошло дальше? – спрашивает охотница, когда Вячеслав забрался в машину и передал мне пакет.

Я вгрызаюсь в свежее мясо. Сухожилия перерубаются без натуги, волокна отделяются как слои у лука. Пакет шуршит, по губам течет кровь, кости похрустывают на зубах, но я чувствую себя лучше. Отвернулся ото всех, чтобы не смущать видом своей перемазанной физиономии, но держу ушки на макушке и всё слышу.

– Женёк, ты сильно не увлекайся, а то пупок развяжется, – бросает мне Вячеслав. – Свежий завоз свинины с утра был, мясо не успело замерзнуть. Сам бы съел, но болезному нужнее.

– Угу, – мычу я и похрустываю очередной костью.

Скажи мне кто месяцем раньше, что я буду голый сидеть в «Газели» за тридевять земель от дома и уплетать за обе щеки сырое мясо пополам с костями, то в ответ покрутил бы пальцем у виска и отошел от сумасшедшего подальше. Пути судьбы неисповедимы, хотя один мудрый дядька по фамилии Ницше и сказал в своё время: «Нет судьбы, кроме той, которую делаем мы сами». Неужели я сам захотел стать берендеем? Вряд ли.

– Мы дошли до дома, но там никого не оказалось, – продолжает Александр, когда мы отъехали от магазина. – Всё облазили, обыскали. Вещи есть, кроватка стоит, коляска и та в сенцах, а никого. Мы подождали, поужинали, поспали. Ещё сутки погуляли, но никого. Утром тоже никто не пришел, и я услышал Зов. Твой Зов.

– Да, у нас та ночка прошла более волнующе. Два берендея перекинулись к перевертням, и пришлось задержаться, – спокойным голосом говорит охотница. – Дальше была неизвестность, поэтому и позвала тебя.

Её спокойствию могли позавидовать хмурые горы. Я же вспоминаю падающую «Ниву», трех перевертней, падающих берендеев. Моего первого убитого врага. Врага – потому что я был за охотников. А если бы был за перевертней? Если прав Владимир и оборотни должны иметь своего вожака, и мы можем все вместе объединиться? Я глубже вгрызся в сочное мясо, стараясь прогнать эти мысли прочь.

– Мы вернулись в «Волчье». Прикольно получается – я в «Медвежьем» живу, тот охотник в «Волчьем», – хохочет Вячеслав.

– Какой охотник? – настороженно спрашивает охотница.

– Платонов, – отвечает Александр. – Берендеи как-то о нем упоминали, вот мы и решили к нему в гости наведаться.

– Алексеич? Так он ещё жив? Старый пройдоха, не мало мы с ним в своё время пошалили.

– Жив, посидели у него, поговорили, да он нам машину и дал, чтобы встретить вас. А потом Зов пропал, и мы остановились на ночлег, – говорит Александр.

– Вот так спокойно и остановились? – язвительно замечает охотница. – А если бы нас с Женькой скушали под соусом ткемали?

Я тоже перестаю жевать. Как так? Почему же они не поехали дальше? Возможно, тогда бы остались живы Андрей с Максимом. Мягкая улыбка Светланы ещё долго снилась мне укором в том, что подставил её мужа под удар.

Поднимаю голову от пакета и вижу, как Вячеслав закатал рукав. На мощном предплечье отпечатался укус, такой бывает, когда руку стискивает английский дог. Розовая кожа на месте дырочек напоминает укусы на моих плечах. Значит, ребятам тоже пришлось нелегко.

– Были обстоятельства. Встретились четыре перевертня, пришлось задержаться на ночь, – отвечает Вячеслав.

На моем счету только один убитый враг, и я по нему загоняюсь, а тут кладут десятками и спокойно об этом разговаривают. Мда-а… Я почувствовал, как сытость разливается по телу, и веки тяжелеют. Разговор начинает доноситься сквозь беруши, голоса удаляются.

– Сколько ты ему положил? – доносится голосок охотницы.

– Пять, так что часов семь точно проспит, – ухает басок Вячеслава.

Кому положили? Чего положили? Я не могу спросить, язык оказывается таким неповоротливым. Последнее, что я помню, как пакет с обгрызенной костью шлепается на пол.

Вроде бы и не спал, а дремал. А может и не дремал… Но приснилась мне такая чушь неимоверная, что ребята потом рассказывали, как пытались успокоить, а я всё рвался куда-то убежать и кого-то спасти.

От своего же возгласа я вырываюсь из пурги сна и ещё секунд пять пытаюсь понять, где нахожусь и почему кругом буйная зелень. Мохнатые ели, нежные березки, высокие сосны и яркий огонь впереди…

Машина останавливается в нескольких десятках метров от полыхающего дома. Я всё также укрыт одеялом и лежу на сидении.

Как мы здесь оказались? Я не полностью вынырнул из сна. Часть меня кружит возле троих существ в заворотах вьюги, а другая часть наблюдает за всполохами яркого огня среди молодой зелени. Горит приземистый дом, горят две постройки, в одной я угадываю баню – вот тебе и с легким паром.

Охотники и берендей выходят из машины и смотрят на бушующую стихию. В ветвях истошно кричат птицы, их визгливые голоса рвут барабанные перепонки. Я опускаю стекло и высовываюсь наружу. Горький дым от горящих тряпок и сухого дерева бьет по обонятельным рецепторам. Я кашляю.

На кашель оборачивается Александр.

– Ого, так быстро очухался? Мы тебя не раньше завтрашнего утра ждали.

– Де мы? – спрашиваю я, язык кажется неповоротливым поленом.

Женщина оценивающе смотрит на меня, словно приценивается к куску мяса на прилавке. Перед глазами снова возникла занесенная снегом троица. Приходится тряхнуть головой, чтобы прогнать видение прочь.

– Вот и спящий птенчик проснулся. Как себя чувствуешь? Тебе Вячеслав столько снотворного вложил в мясо, что хватило бы слона в зимнюю спячку уложить.

– Хоофо! Де мы? – язык всё также отказывается повиноваться.

– Не буду отвечать в рифму, но примерное направление ты можешь прочувствовать! – хмыкает Вячеслав. – Поехали к Семену, здесь ловить нечего?

Троица залезает в машину. Александр с сожалением смотрит на полыхающий дом. Вдруг он хлопает себя по лбу и выскакивает наружу. Вячеслав переглядывается с охотницей. Та отвечает недоуменным взглядом. Я вижу, как Александр подскакивает к поленнице дров и что-то поднимает почти у самой границы полыхающего пламени. Бегом он возвращается к нам, отряхивая на ходу свою находку.

– Заначку прошлый раз там оставил? – криво усмехается Вячеслав.

– Почти угадал, – отвечает усевшийся Александр. – Я знаю, зачем сожгли дом.

Дом! Так здесь жили Владимир с Геннадием, когда защищали Людмилу и Ульяну? С ними же ещё должен был быть старый берендей… Неужели они все сгорели? Нет! Ребята же говорили, что дома никого не осталось.

Мысли катаются тяжелыми асфальтоукладчиками по пустой полости головы. Тело не болит, но страшная усталость смыкает веки. Кажется, что явись сейчас передо мной вся рать перевертней – я только зевну и свернусь калачиком. Ой, что-то говорят…

– И зачем же? – раздается голос Вячеслава.

– Чтобы не осталось вещей от Людмилы и… дочки, – запинается Александр.

Сквозь полуопущенные веки я замечаю, как тень бежит по лицу Вячеслава. Или это отблеск от пожара?

– Логично, – заключает охотница. – А ты зачем бегал к поленнице?

– Я прошлый раз нашел, да так там и оставил. Теперь будет чем сделать Вызов. Никогда не думал, что буду охотиться на свою дочь.

Последнее, что я вижу, так это соска-пустышка. Обычная детская пустышка. Такая была и у меня в свое время. Головы охотников склоняются над синеватой пластмассовой пластинкой, из которой торчит покусанная резиновая соска.

Веки слипаются, и я проваливаюсь в сон. На сей раз без сновидений. Лишь сплошная темнота. Сквозь неё ощущаю, как меня куда-то несут. Укрывают теплым одеялом. А может это только приснилось? Приснилось, что разжимают челюсти и вливают какой-то горький настой. Приснилось, что твердые руки не дают вырваться и приходится проглатывать. Приснилось?

Истошный крик петуха вырывает из темноты. Я от неожиданности распахиваю глаза так резко, что почти слышу их щелчок. Где это я? Похожая на пенал комната, из мебели кровать и комод с табуреткой. Я приподнимаюсь на подушке. Сквозь тюлевую занавеску окна виднеется кусок неба, зелень куста и дальше, за ветками, выглядывает деревянный забор и желтая стена соседнего дома.

Одна стена комнаты бугрится боками бревен выкрашенными синей краской, на противоположной плоской стороне вдаль смотрят три богатыря. Сколько раз я видел репродукцию этой картины в учебниках и книгах, но впервые такого размера. Илья Муромец, Алеша Попович, Добрыня Никитич – богатыри изображены почти в полный человеческий рост. Нет, художника я знал, Виктор Васнецов его звали. А вот кто эту картину нарисовал? Впервые я увидел у Алеши Поповича гусли. До этого момента как-то не замечал. Может картинки попадались маленькие?

Я встаю и шлепаю к межкомнатной двери. Она притулилась за зелеными шторками, которые дополняли зелень травы на картине. Я снова голый. Неудивительно. Вот как-то начал привыкать светить причандалами направо и налево. Словно завзятый маньяк-эксгибиционист. Прикрываюсь на всякий случай одеялом – вдруг за дверью бал, а я без шпор.

Веселое настроение, озорная сила просто распирает меня изнутри. Будто и не было вчерашней драки, укусов, пристального взгляда безносой старухи с косой, и слоносшибательной дозы снотворного. Омрачает воспоминание о двух не повинных людях, которые погибли по нашей вине, но если получится вернуться…

То что я сделаю? Расскажу всё Светлане? «Обрадую» Кирюшку? Нет, скорее всего, они и так уже узнали…

Я снова начинаю погружаться в невеселые мысли, и, чтобы как-то отвлечься от них, толкаю белую тонкую дверь. Плавно качаются зеленые шторы, напоминая траву под порывом ветра.

Я оказываюсь в светлице, где протирают глаза, лежащие на полу Вячеслав и Александр. По правую руку стоит диван, на котором прикорнула охотница. Спинка дивана упирается в беленый бок огромной русской печи. В центре комнаты красуется странный стол – из-под круглой крышки выглядывает кряжистый пень. Похоже, что та же искусная рука, которая нарисовала картину на стене, прошла резцом по дереву. От верхушки до комля вились змеи, прыгали кошки, бежали собаки. Я любуюсь творением искусства и не сразу замечаю, что с меня сползло одеяло.

– Смотри, застудишь бубенчики, звенеть нечем будет! – зевает Вячеслав.

– Ой! – я подтягиваю одеяло. – Где это мы?

– В страшном и ужасном «Волчьем» у не менее страшного и ужасного хозяина. Этот скряга даже подушку зажал, так и пришлось… – Вячеслав не успевает закончить, когда из-за печки выходит хозяин дома.

– Кто-то слишком много болтает, в следующий раз останешься дрыхнуть под кустиком. Вот там и подушка тебе будет, и кофе в постель, если какая собака помочится.

Хозяин – крепкий мужчина, на вид шестьдесят лет, волосы до плеч словно присыпаны мукой. Загорелое лицо выдает в нем человека часто находящегося под солнцем. Рубленые черты лица снизу закрываются аккуратно подстриженной бородой. Таких мужчин обычно выбирают главой деревни. Зычный голос привык командовать, чувствуется военная выучка.

– Уж и пошутить нельзя, – потягивается Вячеслав. – Вот за что вас, охотников, не любят, так это за полное отсутствие чувства юмора.

– А-а-а, вон оно чё! Я-то грешным делом думал, за то, что оборотням разгулу не даем и бьем смертным боем особо зарвавшихся, – парирует старик и смотрит на тетю Машу. – Мария, собирай свою гвардию, чайник вскипел. Потом в баню отправитесь. А тебе сейчас что-нибудь принесу, – он глядит острыми глазами на меня.

– Спасибо.

– Спасибом сыт не будешь, – ворчит мужчина. – Никогда не думал, что буду оборотней лечить, а вишь как жизнь повернулась. Эх, если бы не Мария…

– Семён, спасибо тебе за Женьку, – подает голос охотница. – И за приют тоже спасибо.

Она легко встает со скрипнувшего дивана. Ребята поднимаются и теперь потягиваются, разминая затекшие тела. Мужчина поворачивается спиной, но я успеваю увидеть, как на его шее качнулся медный медальон. Тоже охотник?

– Тетя Маша, а кто это? – мотаю я головой на вышедшего человека.

– Семён Алексеевич Платонов, местный знахарь, травник, и по совместительству отошедший от дел охотник, – отвечает Александр вместо тетки. – Вчера тебя к нему привезли, не помнишь?

Охотница подходит к лежащим в углу рюкзакам и вытаскивает оттуда свежий комплект белья. Одежда Александра. Может, он поделится? Наши рюкзаки составили компанию упавшей в расщелину «Ниве». Хотя кошелек от перевертня остался… Похоже, что охотница научилась читать мои мысли, если она вытаскивает из кармана «лопатник» и проводит пальцем по корешкам купюр.

– Я быстро в магазин и обратно. Как раз и Женьке что-нибудь прикуплю. А то он как в сказке, пока семь пар чужих сапог не сносит – цели не достигнет. Слава, учти, если Семён тебя побьет, то это будет целиком и полностью твоя вина! – с этими словами она выходит из комнаты.

Мы переглядываемся с ребятами.

– А что я? Уж и посмеяться нельзя, серьёзные все такие, – бурчит Вячеслав.

– Жень, ты себя нормально чувствуешь? – спрашивает Александр. – Я к чему спрашиваю – впереди гонка ожидается, так что если не можешь, то лучше останься.

Я присаживаюсь на диван, пружины скрипят под весом. Двигаю руками, ногами, щурюсь, когда вижу на плечах и руках новые зарубцевавшиеся раны. Если так дело пойдет и дальше, то в Шую я вернусь весь пятнистый, как леопард. Если вернусь…

– Вроде бы ничего. Это меня Семён Алексеевич выходил?

– Да. Когда мы тебя привезли, он сначала не хотел пускать, но тетя Маша смогла уболтать. Тебе отдохнуть надо было, через день-два и сам бы поправился. Однако, нет у нас этих двух дней. Вот он и составил тебе настой, – отвечает присевший рядом Александр.

На нас зеркальными стенками смотрит старый сервант. Похожий стоял у моей бабушки, и я любил те дни детства, когда из него доставался чайный сервиз. Если разрисованные синими цветочками чашки вынимались – значит, у нас будут гости. Значит, придут взрослые и приведут с собой детей и внуков. Значит, мы сможем поиграть вместе и редко наши игры обходились без синяков и царапин. В этом серванте на блюдцах тоже стоят чашки. В нижнем правом углу серванта, там, где горкой высятся тарелки, я замечаю черно-белую фотографию.

– Это хорошо, что он составил, – я подхожу к фотографии.

Шесть человек смотрели в камеру. Не было деланных улыбок, когда фотограф дурашливым голосом кричит: «Скажите – сы-ы-ыр!» Шесть человек стояли у большого танка. На фото видны следы от снарядов на броне. Я внутренне холодею – такое количество попаданий не каждый танк выдержит. Каково же было команде, которая находилась внутри?

– Ого, а я его знаю! – палец Александра показывает на стоящего справа пожилого мужчину.

Он тоже разглядывает фотографию, к нам подходит Вячеслав.

– Ещё бы ты его не знал, это же Семён Алексеевич. Какой же он древний, если тогда был пожилым…

– Да нет, я не о том, – взволнованно говорит Александр. – Я же видел его во сне. Я был в этом танке. Я видел, как он уничтожал перевертней…

Я давно не видел Александра таким взволнованным. С тех пор, как я привез вести о Юле, о «его» Юле. «Моя» Ирина – с усмешкой вспоминаю я. Похоже, нам везет одинаково… И в то же время… Я тоже помню этого человека – он приснился мне в бою с двумя оборотнями. Может, это какой-нибудь дальний родственник?

– Ну, чего уставились? – звучит в дверях голос охотника и я невольно вздрагиваю.

«Договор!» – голос похож на тот, что перекрыл стенания метели.

В руках охотник держит широкое блюдо с нарезанным хлебом, колбасой, сыром. Утренние бутерброды. В другой руке он держит черное трико, которое вскоре оказалось на мне. Вытянутые колени говорят, что носят его в основном дома и часто. Маловато, но что поделать. Не садиться же за стол голым? Не комильфо, как сказала бы наша преподавательница по английскому языку.

– Да вот, знакомого увидел, – отвечает Александр. – Очень похож этот человек на вас, я его во сне видел.

– В каком сне? – прищуривается Семён.

– Да вот в этом, где экипаж Колобанова справился с двадцатью танками.

– С двадцатью? – недоверчиво косится Вячеслав.

– Вообще-то их было двадцать два, и ещё противотанковые… – задумчиво поправляет Семён Алексеевич. – Забывает молодежь славные деяния предков. Эх. Значит, видел перевертней?

– Да, мне тогда много снов снилось. И везде похожий на вас человек участвовал, и у Колобанова, и у Давыдова, и в Осовце… – отвечает Александр. – Он показывал, как уничтожать перевертней.

Старик кивает в сторону кухни, и мы проходим за ним. Кухня небольшая, в углу двухкомфорочная плита, рядом баллон с газом. Кухонный комод, выкрашенный синей краской, прячется под цветастой клеенкой. Пожелтевшие занавески покачиваются от налетающего ветерка. На улице светит солнце, кричат петухи, под окном кто-то хрюкает. На обычном столе дымятся тарелки с борщом. В каждом красном прудике выделяется белый шлепок сметаны.

– Берите и пойдем в комнату, – командует Семён Алексеевич.

Борщ восхитителен, каждый съедает по две порции. Тетя Маша возвращается с покупками как раз ко столу. Она тоже не отказывается от добавки. Охотник под конец завтрака возвращается с закипевшим чайником и достает из серванта те самые, голубоватые чашки.

– Так значит, перевертней говоришь, во сне уничтожали? – прихлебывая ароматный чай, спрашивает охотник.

– Да, и везде этот человек фигурировал, – отвечает Александр, делая королевский бутерброд.

«Королевским» он назывался у студентов-общажников, делался в основном в понедельник, когда из дома привозилась колбаса и сыр. В другое время на хлеб клалось масло или дешевый паштет.

– А теперь сны видишь? – снова щурится охотник.

Непонятно, то ли он сощурился от удовольствия, то ли парок попал в глаза.

– И теперь вижу, – вздыхает Александр, – только не перевертни снятся…

– А кто? Девки голые? – подталкивает Вячеслав. – Знал бы о таких снах – ни за что бы не лег рядом спать.

Александр качает головой. Его глаза не отрываются от чашки с чаем. Чувствуется, что ему неприятно говорить о своих сновидениях.

– Нет. Лучше бы голые… Вместо перевертней мы с этим человеком, – Александр мотает головой на фотографию, – мы убиваем берендеев.

Мы переглядываемся с Вячеславом. Вряд ли охотнику будет сниться, как он с берендеем пьет чай за одним столом, но чтобы так.... Зря мы тогда не стали заострять внимания на его словах. Ох и зря…

– Возможно, тебе кто-нибудь из моих предков снился, – отвечает Семён Алексеевич. – Мне тоже частенько снятся разные дела. Убитые из снов взывают. И ведь ласково так взывают, вроде как и правы они, кричат, что мы всего лишь пища. А пища не должна убивать едоков.

Я вздрагиваю от его слов. Не сомневаюсь, что пожилой охотник это заметил – не даром же так хитро ухмыляется. Тетя Маша тоже смотрит на меня. Лицо Вячеслава же остается каменно-спокойным. Александр не поднимает глаз от чашки.

– Спасибо за хлеб-соль, хозяин! – обращается тетя Маша к Семёну. – В другое время обязательно поболтаем с тобой. Сейчас же не досуг. Не знаешь, случаем, куда подевался Сидорыч с Людмилой?

Охотница кивает нам на стоящую посуду, и мы понимаем этот намек. Тут же убираем всё на кухню. Краем уха прислушиваемся к разговорам. Вячеслав моет посуду, я вытираю, Александр складывает в комод. Вытертые чашки мы возвращаем обратно в сервант.

– Давно их не видел. Я уже говорил этим двум, – старик кивает на Вячеслава с Александром, – что я с берендеями особенной дружбы не вожу. Видел краем глаза учеников Сидорыча, да и всё.

– Ладно, спасибо и на этом. Эх, Алексеич, дела творятся нехорошие. Дочь Пастыря задумала отца воскресить, вот и ищет последнюю кровь.

Старик переводит взгляд на Александра.

– Его что ли? Тогда чего он сам в пасть лезет?

– Нет, не его. Дочку Сашкину. От Людмилы, – медленно говорит охотница.

– Вот это да-а, – протягивает старый охотник и вперяет свой взгляд в тетю Машу. – Последнюю кровь перекинуть на берендеев – это не каждый додумается. Опасную игру ты затеяла.

– Иначе они давно бы его оживили, Семён. Я не могла иначе, – почти шепчет охотница.

 В комнате на минуту всё затихает. Каждый думает о своём. Раздается жужжание мух, гудением бас-гитарной струны обозначается полет заблудшего шмеля. Я ловлю себя на том, что постукиваю пальцами по колену. Пауза затягивается. Глаза Семёна Алексеевича смотрят вдаль, куда-то за окно.

Неизвестно, сколько бы ещё протянулась неловкая тишина, если бы не шмель. Крупное тело летит в сторону старого охотника и тот, не глядя, подхватывает на лету насекомое. Словно заправский аконтист или метатель дротиков, одним движением кисти, Семён Алексеевич выбрасывает шмеля в окно. Тот пролетает точнехонько между колеблющимися занавесками и слышится стук о забор, словно виноградиной попали в доску. Спустя несколько мгновений доносится обиженное гудение.

– Эти пятеро ещё живы? – охотник смотрит на тетю Машу.

– Их осталось двое. Если бы напали скопом, то растерли бы нас по земле, как улиток. Один раз они уже напали все вместе, и тогда я не смогла справиться. Если бы не отец Александра…

– Вовка? Так он жив?

Мы с Вячеславом знаем ответ и стараемся не смотреть на Александра. Ему и так нелегко пришлось, чего же сейчас тормошить прошлое? Мой друг и бывший сокурсник уставился в окно. Отрешенно.

– Нет. Он оказался перевертнем и помогал старым оборотням. Но в другое время смог всё-таки пересилить звериную сущность и защищал Сашку. Это долгая история, как-нибудь расскажу. Жень, я там одежку принесла, ты переоденься, а то не к лицу тебе в трикошках чужих лазить.

Я одеваюсь. Понятно, что охотнице тяжело говорить о предательстве своего ученика. Александр рассказал мне о своих приключениях в больнице, и я лишь смог покачать головой. Интересно, а хватит духа у моего отца убить меня?

Они теперь лишь пища…

 Эх, если бы увидеть семью хотя бы ещё разок… Штаны коротковаты, но если приспустить, ослабить ремень – никто и не заметит. А вот майка как раз впору. Всё-таки у охотницы глаз наметан. Она и сама выходит в другую комнату и вскоре вернулась в новой «пиксельке». От старой одежды отличает только чистота материала, а так та же военная форма.

– Эх и красоту же ты нарисовал, Семён! Три богатыря, прямо как живые, я чуть ли не испугалась, когда вошла, – улыбается охотница.

– Да вот, балуюсь потихоньку.

Непривычно было видеть проявление эмоций у охотников на оборотней. Вячеслав не утерпел и тоже выходит посмотреть на картину, тут же раздается его восхищенное присвистывание. Александр так же смотрел в никуда.

– Там у меня баня готова, так что зря вы чистую одежду накинули.

– Спасибо ещё раз, Алексеич, но в баньку сходим по возвращению. Чувствую, что ещё успеем испачкаться. Ты с нами не пойдешь? – спрашивает охотница безо всяких экивоков и хождения вокруг да около.

Старый охотник задумывается. Он обводит глазами наши фигуры, задерживает взгляд на Александре и отрицательно качает головой.

– Нет, Мария. Годы мои уже не те, только обузой буду. Если нужна амуниция какая, настойки или лекарства, то берите из запасов, я ещё сделаю. Буду ждать вас обратно с добрыми вестями. Ты уж извини, что отказываюсь.

Охотница кивает. Присаживается на табуретку, тяжело вздыхает.

– Ничего, это не твоя война. Зато на обратном пути я с тебя живого не слезу, если не напаришь, да не накормишь от души.

– Будет сделано. Пойдем, посмотришь, что нужно. А вы чего расселись? Если не пойдете в баню, то потрошите запасы – разрешаю! – кидает он на выходе, когда охотница уже вышла из комнаты.

– Не надо ничего, Лексеич. Мы по пути сами возьмем в магазине! Ребята, собирайтесь, через десять минут выдвигаемся! – командует охотница.

Наши сборы были не долгими. Ребята завязывают рюкзаки, крепят их на плечах, я подхватываю пакет с одеждой, и мы выходим на улицу. Ребра арбалета так и выпирают из рюкзака Александра. Он не собирал его при мне ни разу, надо будет на стоянке попросить посмотреть.

Вскоре выходит охотница, в её руках покачивается холщовая сумка. Следом вышагивает Семён Алексеевич. Мы благодарим его за приют и ночлег, пожимаем крепкую мозолистую ладонь и проходим на улицу мимо рычащего волкодава.

– Ни клыка, ни когтя! – доносится нам вслед, когда мы идем по тихой улочке поселка.

Я оглядываюсь. Охотник выводит наружу собаку, и прислоняется к косяку калитки. По сравнению с псом он кажется маленьким, тщедушным, никак не похожим на грозного охотника. Хотя и на нашу тетю Машу не скажешь, что она своими руками проводила на тот свет целую армию оборотней.

Поселок похож на «Медвежье». Такие же домики, заборчики, калиточки… Такие же люди. Поселок живет своей жизнью. Дорогу перебегают пугливые куры, возле коричневого дома пасется черно-белая коза, крики петухов доносятся из-за заборов. Несколько старушек сидят на лавочке и здороваются с нами, когда мы проходим мимо. Теперь им есть о чем поговорить на сегодня и завтра.

У темнозеленого забора, почти на самом выходе из поселка, на нас уставились двое мальчишек. Оба белобрысые, тот, что помладше, даже засунул палец в рот. Группа из трех рослых мужчин и хрупкой женщины привлекает внимание, и я заметил шевеление занавески в окне крайней избы. Любопытство всегда было примечательной чертой селян. Это в городе всё равно на людей, а в деревне чуть ли не каждый на виду. Обсудят, обрядят, прикинут и примут по своему соображению.

– Эх, молочка бы козьего, – мечтательно протягивает Вячеслав.

– А не обдрищешься? – спрашиваю я, оглядываясь на грязноватую козу.

– А ты налей и отойди! – пищит Вячеслав детским голоском.

Мы выходим за поселок. Вглубь леса уползает наезженная дорога. По такой можно проехать на машине или жарким летом, или заснеженной зимой. Весной и осенью дорога превращается в кашу, по которой и лесовозы-то пробираются с трудом. Потому-то и любят в деревнях не легковые машины, а «Уазики» и трактора. В канавах блестят лужи, березы и ели старательно выдвигают лапы навстречу солнцу. Деревья не страшит, что проезжающая машина может сломать их, главное – схватить чуть больше солнечного света.

– Мы ещё прогуляемся или отдашь своё сокровище? – обращается охотница к Александру.

– Только поаккуратней, – Александр протягивает соску тетё.

– Можешь сам попробовать, родная кровь быстрее откликнется, – ворчит тетя Маша.

– Давайте уж быстрее, а споры оставите на потом, – нервничает Вячеслав. Понятно, что ему неприятно обсуждать ребенка девушки, к которой он ещё испытывает чувства.

Тетя Маша накрывает ладонью пустышку и говорит, глядя Александру в глаза:

– Вызываем вместе. Так она наверняка откликнется.

Александр кивает и закрывает глаза. От деревни нас скрывает зелень деревьев. Птицы щебечут так, словно устроили конкурс, кто кого перекричит. Сумрачная тайга в свете солнца кажется теплой и приветливой. Запахи деревни перебивают свежие ароматы земли и цветущих кустов.

Мы с Вячеславом смотрим на застывших охотников. Ни движения, ни шевеления от вдоха. Фигуры могли спокойно занять места в музее мадам Тюссо. И вместе с тем в воздухе возникает напряжение, словно рядом с нами поставили трансформаторную будку. Окружающее поле наэлектризовалось, ещё чуть-чуть и запляшут молнии. По крайней мере, волоски на руках встают дыбом.

Вячеслав молчит. Может у него перед глазами возникла та самая картина, когда Александр выслеживал Марину? Носком кеда Вячеслав перекатывает сосновую шишку. Минуты три мы ждем от охотников какого-нибудь движения. В кронах деревьев шумит ветер, птицы также горланят на разные лады.

– Не отставайте! – бросает охотница, подхватывает сумку для «сменной обуви» и кидается в чащу.

Это настолько неожиданно, что мы вздрагиваем и переглядываемся. Следующим нас настигает окрик Александра, который бежит за тетей Машей.

– Быстрей! Осталось мало времени! – и его фигура скрывается за лапами ели.

Как стадо лосей мы ломимся сквозь чащобу. Охотница берет такой темп, что как мы не стараемся, не можем догнать. У меня пару раз возникает мысль перекинуться в берендея, но оставляю её как неудачную – мы слишком близко от деревни. Я не уверен, что не поверну туда…

Они всего лишь пища…

Ветви хлещут по лицу, от особенно крупных получается уклоняться, а мелкие оставляют на щеках мокрые нити паутинок. Один раз, стряхнув с лица липкую сеть, обнаруживаю деловито ползущего по руке паука, крест на спине напоминает мушкетеров Дюма. Этот «мушкетер» явно стремится добраться до моего уха, чтобы высказать всё, что он думает по поводу гибели своей ловушки. Я брезгливо стряхиваю его – никогда не любил восьминогих созданий. Брр!

Спина Александра маячит впереди, за ним двигается Вячеслав, а я замыкаю эту группу туристов-экстремалов. Пот заливает глаза, одежда прилипает к телу и вскоре на запах пота слетелись местные представители кровососущего племени. За каждым бегуном вьется небольшое облачко комаров и слепней. Мы настигаем сидящую охотницу.

– Привал на полчаса. Так что не расслабляться! – командует охотница, разрезая хлеб на ровные ломти.

Мы быстро заканчиваем нехитрый обед. Нашу остановку выдает примятая трава. Но я не сомневаюсь, что спустя пять-десять минут от нашего присутствия не останется и следа.

– Бежим также! Кто отстанет, пусть пеняет на себя. Семён сказал, что в лесу заметил следы перевертней. Может, оттого и не пошел с нами, что не хотел поселок оставлять без присмотра. Шевелите ногами, берендеи, покажите, что не уступаете охотникам! – подзадоривает тетя Маша и срывается с места в карьер.

На сей раз за ней первым идет Вячеслав. Он оставил позади Александра. Мне же вновь досталась почетная роль арьергарда. Ну и пусть! Это вон два самца между собой соревнуются, кто окажется за спиной охотницы, а мне и так не плохо. Только бы успеть! Мозоль ещё эта проклятая. Как же не вовремя она появилась.

Я замечаю под кустом бузины притихшего зайца. Если бы было хоть пять минут свободного времени… Но остановиться сейчас, значит остаться одному в незнакомом лесу. Может, выберусь… А может, появится новая легенда о снежном человеке по имени Евгений…

Как же быстро они ломятся-то?

С одной стороны, я их понимаю – бегут выручать девушку, к которой испытывают чувства. С другой стороны – эгоисты полнейшие. Совсем забыли, что они мчатся не одни.

Охотница снова пропала. Пот заливает глаза. Сухие ветки хрустят под ногами. Под зеленым мхом скрывались заячьи и лисьи норы, приходилось смотреть во все глаза, чтобы в третий раз не покатиться по земле. Дыхание на удивление не сбивается. Всё-таки есть какая-то польза от того, что я стал берендеем – могу без устали бежать целый день. Хоть ноги и гудят, но это второстепенно. Первостепенным фактом я считаю то, что кеды ни в коем случае не пригодны для долговременных пробежек по лесу.

– И на хрена я в это ввязался? – бурчу я на вечернем привале, когда при взгляде на подошву вижу, что она лопнула посередине. – Жил бы своей жизнью, ходил бы на работу как среднестатистический гражданин. Женился бы на среднестатистической девушке, она бы варила мне среднестатистический борщ и родила бы среднестатистических детей. Я бы подбухивал в среднестатистические выходные со среднестатистическими друзьями и потом выслушивал бы среднестатистические скандалы. Так нет же, теперь беги незнамо куда, выручай незнамо кого, да ещё и среднестатистические кеды приказали долго жить.

– Мда, зануда из тебя в старости получится гораздо выше среднестатистического уровня, – приподнимает уголки губ Александр.

Они с Вячеславом так и не выяснили, кто обогнал другого. К финишу, то есть к сидящей охотнице оба соперника прибежали одновременно. Потом их нагнал и я.

Валяться на земле нам долго не дают. Один послан за дровами, другой за водой, Александр идет за лапником для ночлега. К этому времени на тайгу опускается вечер, в прорехах крон ещё синеет небо, а внизу уже темно. Когда же костер заиграл веселыми язычками, то стена деревьев отступила чуть назад, образовав круг.

Кажется, что сосны и ели заглядывают свысока – что там варится в котелке?

– Эх, чувствую я, что до старости вряд ли доживу с таким распорядком дня. Утром беги, днем – тоже беги, а вечером можешь расслабиться пробежкой. Надолго меня не хватит. Даже посикать некогда!

– Женя, ты можешь вернуться! – обрывает охотница. – Вон там находится Волчье. Платонов проводит до Кургана. Там сядешь на самолет и вскоре окажешься дома. А через полмесяца мы за тобой придем, когда ты не сможешь справиться с Пределом…

Перед глазами встает картина: в моем родном доме по стенам разбрызгана кровь; лежат растерзанные родители; над ними возвышаюсь я, в обличье берендея. Я содрогаюсь от своей фантазии. Нет! Уж лучше с охотниками, чем против них.

– Да ладно, это у меня просто нервы ни к черту стали. Уж и слабину дать нельзя! – я пытаюсь защититься.

– Жень, расслабляться нельзя. Помнишь анекдот про собачку? – щерится Вячеслав.

– Помню. Может, поужинаем? Где моя большая ложка?

Ветер перешептывается с листьями и иглами. Ели обсуждают с соснами вторгшихся посетителей. Неподалеку скворчат цикады. Клочки неба потемнели, и бледные звезды взирают вниз. Так они смотрели миллион и миллиард лет назад. Неизвестно, сколько ещё времени они будут также бесстрастно глядит на ночную сторону Земли.

Варево оказывается выше всяких похвал, я и не знал, что похлебка из тушенки, картошки и лука может быть такой вкусной. Или же дело было в тех травинках, что кинула охотница? После сытного ужина мы ложимся возле горящего костра. Не взирая на летнее время по земле тянет холодком, поэтому приходилось вертеться как курице-гриль, чтобы обогреть замерзшие участки тела.

– Тетя Маша, а о чем ты так долго разговаривала с Семёном Алексеевичем? – спрашивает Александр, в его глазах играют отблески костра.

– Это когда же? – удивляется охотница. – Мы же только позавтракали и сразу в путь тронулись. А когда у него травы и иглы брала, то особенно и не разговаривали.

– Мы со Славой как раз рухнули спать, но сквозь сон слышал, как вы перешептывались на кухне. Сама же учила спать и слушать, – отвечает Александр.

– Научила на свою голову. Рассказал он, как в последнее время напали на него в лесу четверо перевертней. Платонов охотник бывалый, да и перевертни оказались недавно укушенными. Оставил он одного для допроса и тот ему рассказал, что готовится к полнолунию возрождение Волчьего Пастыря. Многие перевертни спешат к месту возрождения, так что тайга сейчас опасна как никогда. Нужно нам выставить охрану на ночь и меняться через каждые два часа. Если ты такой любопытный, то и будешь первым, – отрезает охотница.

Александр не говорит ни слова, лишь встает и выходит из круга огня. Спустя пять минут возвращается с охапкой дров. Треск костра, уханье сов и шелест ветра в ветвях деревьев создает музыкальный фон для раздумий. Больше никто не разговаривает. Со стороны Вячеслава слышится похрапывание.

Я смотрю на ночное небо, думаю о доме, мечтаю о моменте возвращения. Как примут, когда узнают, что я не такой как все?

От этих дум зеленая тоска щемит грудь. Разболелась голова, я почти физически ощущаю, как при очередном стуке сердца кровь ударяет в висок. Тоска холодной рукой сжимает сердце и до того становится себя жалко, что даже плакать хочется. Так бы бросить всё и рвануть назад, к родителям. И пусть охотники сражаются с перевертнями, с берендеями, с кем только захотят… Что-то последнее время всё сильнее и явственнее прорисовываются эти мысли.

Вроде бы только сомкнул глаза, а за плечо уже трясут. Вячеслав.

– Тшш, – прислоняет он палец к губам, когда видит, что я собираюсь высказать своё мнение о такой ранней побудке. – Твоя очередь быть часовым, через два часа разбудишь охотницу.

Я сажусь возле костра, а Вячеслав ложится на мое место. Я оглядываю спящих.

Александр спит, подложив правую руку под голову. Зрачки перемещаются под веками. Как было написано в медицинской статье? Периоды быстрого и медленного сна? Значит, сейчас у него был быстрый сон, время, когда видят сновидения.

Интересно, что ему снилось? Битва с перевертнями или с берендеями?

 Костерок трещит, ветер шумит, небо на востоке приобретает темно-бирюзовый цвет. Где-то около половины третьего. «Время чертей» – как называла этот период моя бабушка. Именно в это время черти разгуливают по земле свободно и влезают в головы людей, чтобы внушать им всяческие дурные мысли. Когда я ночевал у бабушки в деревне, то иногда просыпался ночью и терпел до утра, боясь сходить по малой нужде, пока не пропоют петухи.

Сейчас же ни петухов, ни кукушек, лишь изредка доносится гулкое уханье сов и хруст трущихся ветвей. Может, я позволил разыграться своей фантазии, но мне кажется, что мелькают два блеснувших огонька в кустах.

Волк? Один?

Вроде бы не пахнет, хотя дым от костра глушит любые запахи. Сколько я не вглядывался в глубину темнеющей тайги, сколько не вертел головой по сторонам – огоньки больше не появляются. Я уже подумываю обернуться берендеем и прошерстить близлежащие кусты, когда небо светлеет и из бирюзового переходит в желтоватый цвет. Цвет пошехонского сыра. От этой мысли бурчит в животе. Чтобы обмануть желудок, я жую сосновую иголку. Кисловатая слюна бежит по вкусовым сосочкам.

Ни с чем не сравнить утро в тайге. Бывало, я раньше просыпался на природе, на рыбалке, когда белые клочья тумана скользили по водной глади, а небо раскрашивалось причудливыми красками встающего солнца. Однако, это не могло сравниться с пробуждением суровой тайги. Недавно хмурые и насупленные деревья расправляют ветви, как боец, который разминает плечи перед битвой не на жизнь, а на смерть. Птицы несмело прочищают горло, ведь совы ещё не ушли с охоты.

Белые испарения комкаются в воздушное покрывало. Эта завеса идет по земле, кустам, обхватывает стволы деревьев. Этот туман очень похож на ту завесу из мультика «Ну, погоди!», которую Волк выпустил на сцену. В голове звучит мелодия песни Аллы Пугачевой.

– Я как айсберг в океане. Всё плывет в сплошном тумане…

– Эй, ты спишь, что ли? – шепот охотницы выдергивает меня из задумчивости.

Она сидит на лапнике и подкидывает веток в костер.

Когда только поднялась?

Я понимаю, что в самом деле задремал и провалился в одно из тех состояний, когда находишься между сном и явью. Яростно потираю уши, отгоняю прочь дрему и виновато опускаю голову.

– Ладно, я никому не скажу. Подкинь дровишек и буди остальных, по холодку будем выдвигаться, – шепчет охотница.

Она сноровисто приделывает котелок с вчерашней похлебкой над получившим свежую пищу огнем, вскоре по поляне ползет манящий запах. Желудок также урчит, нисколько не обманутый прожеванными сосновыми иглами. Ребята просыпаются с ворчанием медведей, выходящих из спячки.

Первые лучи солнца только касаются верхушек деревьев, когда охотница велит тушить костер и собираться в путь. Похлебка булькает внутри и требует прилечь и успокоиться, но тетя Маша железным голосом намекает, что она никого не держит. И снова начинается гонка…

День меняется ночью. За ночью вновь идет день. Трое суток в сплошном беге. Мы бежим так, что обгоняем ветер. Ночной дождь нимало не смущает. Никто не стонет. Я уже не думаю о возвращении – после стольких-то мучений…

«Ещё немного!» – звучит на каждом привале, и мы даем ещё немного.

Лопнувшие кеды уже у троих. Охотница каким-то образом ухитряется обходить сучки и по кочкам болот прыгает с элегантностью газели. Мы же перевязываем обувку оторванными лоскутами одежды. Мозоли проходят за ночь, но до ночи нужно ещё дожить.

Несколько раз до моих ноздрей доносится запах волка. Я видел, как принюхивается Вячеслав, но запах так далек, что непонятно к кому он относится: к хищнику или оборотню. Мы бежим…

– Стойте! – на третий день изнурительной гонки командует охотница.

Мы тут же останавливаемся. Руки на коленях, из горла вырывается сип. Глаза жжет от едкого пота. Уже не до красот, упасть бы и не вставать…

– Ещё немного? – шепчет Вячеслав. Сил на разговоры не остается, но не пошутить он не мог.

Я падаю в мягкий мох. Под коленями хлюпает небольшая лужица. Позади обширное болото, по которому пронеслось стадо бешенных лосей. Главное – встать именно туда, куда вставала нога охотницы. Как она угадывала направление – непонятно.

Чахлые березки и высокая осока ростут на небольшом луге впереди. Охотница застывает как гончая в стойке. Она протягивает руку назад, и Александр без вопросов подает ей пустышку.

Охотница даже не запыхалась. Я же щупаю сдувшийся живот. Кто-то мучает себя диетами и спортзалом в надежде похудеть, этих бы людей сюда – сразу бы раздумали терять вес.

– Они недалеко, я их чую. Но рядом целая армия перевертней, передвигаемся со всевозможной предосторожностью…

– Тетя Маша, они живы? – выдавливает из себя Александр.

Он не показывает, как ему трудно держать ритм бега. А ведь на протезе далеко не убежишь. Но он бежал. Я видел, как кривилось скуластое лицо на привалах, когда отстегивал медное оружие и растирал горящую култышку. Вида старался не показывать, но ясно и без слов. Я забрал его вещмешок и теперь в спину ритмично стучится ребро арбалета.

– Да, живы. Идем след в след. Тут запах идет незнакомый. Держи иглы наготове, – она поворачивается к Александру.

– Хорошо, – он вытаскивает из кармана несколько стержней.

Протез он проверял каждый вечер, чтобы от сырости и движения механизм действовал как надо. Мы заходим в высокую траву, стараясь наступать на следы впереди идущей.

– Тут нужно перелезть, – командует охотница и мы перекидываем ногу через еле видимую натянутую струну.

– Тут пригнуться, – мы проползаем под струной между берез.

Спустя долгий час, когда нервы кажутся вымотанными до предела, мы покидаем зловещий луг. Растяжек и ловушек там оказалось достаточно, чтобы целая армия не смогла пересечь небольшое пространство. По лесу идем также тихо. Ловушки попадаются ещё несколько раз, но вскоре перед нами выныривает невысокая избушка. Чуть не сказал на курьих ножках, но по-другому её и не назовешь. Слишком уж древней и сказочной она выглядит.

Дранка на крыше выцвела на солнце, поляну вокруг избушки окружают толстые пеньки. Полянку специально под дом расчищали… В темных оконцах мелькает бледное пятно и вскоре скрипит дверь. Из дома выбегает темноволосая девушка… Халат наэлектризовался и липнет к трико на ногах… Волосы распущены, на припухшем лице следы слез…

Я вижу, что Александр может выдержать ещё месяц нагрузок. Спокойно дал бы зуб за то, что он пробежит ещё с десяток километров и не охнет. Однако сейчас он спотыкается. В этот момент мой друг стареет на десять лет. Он не может сделать и шага, в отличие от другого человека… Мы все увидели – на кого смотрит девушка.

– Людмила! – раздается рядом.

Вячеслав бросается к девушке, она бежит ему на встречу. Как в фильме, честное слово. Но это не фильм, их притягивает друг к другу, как два сильных электромагнита в опытах физиков. Она обхватывает ладонями лицо Вячеслава и целует, куда достанут губы. Тот не отстает от неё в ласках и объятиях. Я впервые замечаю, что этот сильный берендей может не только гнуть, ломать или крушить, но и нежно держать на руках возлюбленную. Он подхватывает её как перышко и несет к дому.

Шепчутся тихо кусты у дороги:

– Взгляни на него, до чего же счастливый.

Спешу я навстречу, и несут меня ноги

К единственной, милой, родной и любимой.

Я помню, как Александр тогда огорченно пожевал губами и неуверенно посмотрел на охотницу. Лицо тети Маши непроницаемо. Она лишь пожала плечами и двинулась за идущим Вячеславом. Александр взглянул на меня, но чем я ему мог помочь? В эту секунду он показался таким несчастным, таким одиноким, что хотелось подойти и крепко обнять. Я сдержался. Незачем так явно выказывать слабость и человеческие чувства, я же берендей!

Мы входим в дом. В комнате пахнет стиральным порошком и немощью. Такой запах присутствует в домах престарелых, в тех комнатах, где лежат неходящие. Печь, две взрослые кровати, детская кроватка, сделанная на скорую руку из деревянной лохани. По стенам широкие полки, посреди кряжистый стол и две колченогие скамьи по бокам. В углу поблескивают ружья. С печки раздается натужный кашель, и охотница подходит туда. На нас с загнетки взирают слезящиеся глаза древнего старика.

– Хоть бы поздоровались, а то сразу обниматься, – ворчит охотница. – Здорово, Сидорыч!

– Идите на хрен! – раздается с печки сиплый голос. – Не нуждались в вас и нуждаться не будем.

– Вот ни на толику не изменился, старый хрыч, – уголками губ улыбается охотница.

– Здравствуйте! – опоминается Людмила. – Саша, тетя Маша. Женька, а ты как здесь очутился?

Я всё думаю, за что Александр её полюбил? Ну да, темноволосая, красивая, с глубоким грудным голосом. Но таких миллионы, а он влюбился именно в берендейку…

– Попал под горячую пасть, вот и стал таким как ты, – вздыхаю я и бросаю вещмешок на скамью. Глухо стукают ребра арбалета.

– А почему вы одни, где Владимир с Геннадием? – спрашивает Людмила. Похоже, что моё перерождение её ни капли не удивило.

– Они встали на сторону перевертней и погибли, – сухо говорит охотница. – Надеюсь, что мы успели, где Ульяна?

– Ах! – всплескивает руками Людмила. – Как же так?

– Говорил я тебе, что они другими стали, а ты мне не верила. Вот и поплатились. Эх, неслухи! – кряхтит голос с печки.

– Так мы успели? – повторяет вопрос охотница.

– Успели куда? – Людмила непонимающе смотрит на нас.

– К вам на защиту, – ладонь Вячеслава проходится по волосам Людмилы.

– Ульяна спит, – Людмила кивает на кроватку, где на сероватой простынке вольготно разлеглась розовощекая малышка. – Только недавно уложила, всё плакала и не хотела успокаиваться.

С загнетки снова раздается натужный кашель и на печке садится древний старик. Его руки дрожат, когда он пытается натянуть на плечи одеяло. Он кажется древнее динозавров, сухонький, сморщенный, беззащитный. Александр подскакивает к нему.

– Сидорыч, что же с вами случилось? – охотник удивленно осматривает старого берендея. – Только недавно могли мчаться целую неделю без остановки, а теперь что?

– А-а, это ты, охотничек, – старик подслеповато щурится. – Зашел-таки в избу к берендеям. Не знаю я, что со мной. Хворь напала вскоре после вашего ухода. Ни встать, ни сесть, перед глазами всё кружится.

Я присаживаюсь в уголке. Рядом садится Александр. Нельзя сказать, что он выглядит несчастным. Он выглядит уставшим. Так люди стремятся к цели, добиваются её и садятся на пенек, чтобы отдохнуть. В такие моменты можно сказать, что они пока счастливы, ведь впереди уже маячит другая цель и другой пенек. Вот и Александр казался таким устало-счастливым.

– Всё нормально? – спрашиваю я его, пока охотница осматривает слезшего берендея.

Александр кивает, исподтишка посматривая на Вячеслава и Людмилу. Крупный мужчина что-то шепчет Людмиле на ухо, та лишь кивает и крепче сжимает в объятиях. Александр вздыхает, но в этом вздохе я слышу облегчение. Не знаю – почему он так вздыхает? Может, потому, что излишне волновался в последние дни, или же чересчур надеялся на встречу? Вот она встреча – и что дальше? Всегда неприятно быть вторым…

– Да, Жень. Всё нормально. Устал немного и только, – наконец говорит он.

Старается говорить тихо, чтобы не разбудить ребенка, но вскрик старого берендея сводит на нет его старания. Тетя Маша излишне сильно нажимает на какую-то точку, и от этого со стороны кроватки слышится детский плач. Людмила с неохотой отпускает Вячеслава и подходит к ребенку.

Из кроватки показываются испуганные глазенки – столько людей сразу Ульяна никогда не видела в небольшом помещении дома. Звонкий плач прекращается, когда Людмила покачивает её на руках и девочка понемногу успокаивается. Я вижу, как Александр расплывается в улыбке, при появлении дочки.

Помню те моменты, когда в гости приходили взрослые дяденьки и тетеньки, а я, тогда ещё малыш, рассматривался со всех сторон и люди гадали – на кого больше похож. Чьи глаза, чей нос, чей рот и подбородок… Рассматривали, как породистую лошадь или собаку. В таких случаях я всегда убегал и прятался, потому что твердо знал, что похож на маму и папу одновременно. Когда же Ульяна показывается на свет, то я сразу вижу от кого у неё нос и чьи глаза. В остальном же она точная копия мамы.

– Ути, кто у нас проснулся. А что мы кричим? Испугалась больших дяденек? – сюсюкает Людмила, пока пританцовывает с Ульяной на руках.

Девочка переводит взгляд блестящих глаз с одного на другого. Я подмигиваю ей. Вряд ли она понимает, но я подмигиваю. Вижу, как дергается рука Александра, когда глазенки обращаются на него. Ё-моё, нам всего по двадцать лет – за что ему такие испытания?

– Тебя отравили, Сидорыч, – слышится голос охотницы. – Срочно нужно лечить.

От этого спокойного голоса все вздрагивают. Жахни сейчас за окном граната и то взрыв не произвел бы такого эффекта. Мы поворачиваемся к стоящему у стены старому берендею. Он как раз опускает приподнятую рубашку, скрывает худую грудь, покрытую седыми волосами. Блестящие черные глаза хмуро смотрят на охотницу.

– Мальчишки, что ль сделали?

– Может и они, кто сейчас ответит? Ой и яд-то какой старый, только раз видела его в действии. Осталось тебе ещё пару недель, не больше. Так что молись Роду, что мы подоспели, – охотница достает из сумки пакетики с травами и указывает мне на чайник. Я понимаю её без слов и ставлю пузатое металлическое чудо на пришесток у горячей печки.

– Так на нас же яд не действует, – неуверенно говорит Вячеслав. Он стоит посреди комнаты и не знает, куда деть свои большие руки.

– Да знаю я, что не действует. Пронесет и всё, но это не обычный яд. Делали его старинные алхимики, а те мастера были на всякие каверзы. Эликсир бессмертия сделать не получилось, а вот яды и отравы у них выходили превосходными. Собирайся, Сидорыч, отправимся к Платонову! – командует охотница.

Старый берендей отрицательно качает головой и шагает по направлению к печке.

– Тебе нужно, ты и собирайся. А я останусь с внучкой. Не могу я её оставить, когда рядом носится черный перевертень!

– Тоже его видел? – спрашивает охотница.

– Видел давным-давно! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – зачем вы пришли! Последнюю кровь под защиту взять хотите. Раз охотничек с арбалетом притащился, значит, не удалось ему черного перевертня победить. Нет, рано вы меня списываете… – последние слова берендея скрываются в страшном кашле.

От такого кашля не мудрено кишки наружу выплевать, а он ещё кочевряжится. Охотница хмурится, глядя на упрямого старика. Кашель сгибает его пополам, грозит разорвать на равные половинки.

– От тебя здесь немного пользы. Только под ногами мешаться будешь. Я сейчас заварю травы, но в твоем состоянии они мало помогут. Не ожидала я, что такое старинное коварство наружу выплывет. К Платонову надо.

– Отстань, охотница. Я своё уже пожил, ты лучше внучку с дочкой защити. Мальчишек жалко, но кто же мог подумать…

Чайник закипает. Тонкий свист подзывает снять его с подшестка. Охотница спокойно берется за горячую ручку, и шипящий кипяток заливает сухие травинки на дне алюминиевой кружки. До моих ноздрей доносится запах солнечного луга и свежескошенного сена.

Людмила всё также пританцовывает с дочкой на руках. Та уже не кричит, а засунула пальчик в рот и внимательно смотрит на охотницу. Тетя Маша мягко улыбается Ульяне и поворачивается к Сидорычу. Тот больше не кашляет, но держится за грудь.

– Выпей, старый вояка. Выпей и послушай.

Мелкими, воробьиными глотками, сдерживая подступающий кашель, Сидорыч выпивает настой. Стоит десять секунд и старается вздохнуть. На сей раз кашель не вырывается наружу, лишь воздух выходит с шипением спущенного колеса.

– Если ты будешь ломаться, то осиротинишь и внучку и правнучку. Пойдем к Платонову. Обернемся быстро, я знаю, как ты споро умеешь двигаться. А за это время с ними ничего не случится. Пока ты собираешься, я выставлю защитный круг.

– Ага, тебе он не очень-то помог, – хмыкает Сидорыч.

– Были обстоятельства, – мельком скользнув по Александру взглядом, отвечает охотница. – Собирайся, Сидорыч, не тяни кота за… хвост!

– Деда, и в самом деле сходи до дяди Семёна. Он поможет, а нас ребята защитят в случае чего. Да и ты меня много чему научил, – подходит Людмила.

Ульяна агукает на руках. После оглядывания новых людей, пальчики занимают её больше. Она сосредоточенно осматривает их, наблюдает за шевелением розовых червячков. Казалось, что Ульяна разговаривает с ними на одной ей понятном языке.

– Эх, внучка, да сердце разрывается, от мысли, что останетесь тут без меня, – морщинистая рука старого берендея ерошит светлые мягкие волоски на голове Ульяны.

– Ничего, главное, чтобы ты поправился. Мы подождем, – улыбается Людмила.

 Может, за эту улыбку и полюбил в своё время Александр эту девушку? Я молчу. Думаю о своем и наблюдаю. Драма сейчас разворачивается не на словах. Действие идет в душах. Я заметил, как Вячеслав пару раз виновато оглянулся на Александра. Тот лишь кивает в ответ. Ребята понимают, с кем останется Людмила. Она тоже несмело поглядывает на моего друга.

Старик присаживается на узкую кровать, допивает оставшееся в кружке, крякает и хлопает ладонью по колену.

– Так и быть, сносимся до Платонова. Давно я не видел этого прохиндея, вроде и живем неподалеку, но всё как-то недосуг. Внучка, собери, что в дорогу.

Охотница зовет Александра на улицу. Я было дернулся с ними, но мне строго-настрого запрещают выходить. «Дела охотничьи берендеев не касаются!»

Людмила передает Ульяну Вячеславу и собирает в старенький рюкзак нехитрую снедь. Девочка испуганно смотрит на круглое лицо с курносым носом и проводит ладошкой по щетинистому подбородку. Бриться некогда, и у нас возникла ядреная щетина. Мы трое походим на забулдыг после недельного запоя: ввалившиеся щеки; блестящие глаза; мешки под глазами. И щетина… Пальчики Ульяны пытаются выдернуть хоть пару волосков из подбородка Вячеслава.

– Сейчас выдернет и скажет: «Трах-тибидох-тибидох!» – вспоминаю я мультик про волка и зайца.

– Да уж, она любит подергать за волосы, чуть половину бороды не выщипала, – отвечает Сидорыч и с кряхтеньем поднимается. – Ладно, ребята, оставайтесь тут. Никому не открывайте. Мы постараемся быстро обернуться.

Заходит Александр и смотрит на Ульяну.

– Люда, можно я её подержу? – спрашивает он после небольшой паузы.

– Только аккуратно, а то она ещё к вам не привыкла, – отвечает Людмила и кивает Вячеславу.

Надо было видеть, с какой неохотой тот отдал ребенка Александру. С таким лицом только евреи долг отдают…

Александр принимает как драгоценную вазу династии Минь, аккуратно, чтобы не уронить. Но Ульяна почти тут же куксится и начинает реветь. Она боится худого лица. Александр отдает девочку обратно Вячеславу. Может, это мой воспаленный мозг играет в какие-то чудные игры с галлюцинациями, но я отчетливо вижу, как на краткий миг в руке Александра что-то блестит. Мой бывший однокурсник молча берет со скамьи свой рюкзак. Нет у него ничего в руке. Скорее всего это шутки мозга.

– А ты куда собрался? Оставайся с ними, – говорит Сидорыч.

– Тетя Маша велела, – отвечает Александр. – Если на вас нападут, то от меня пользы больше будет, чем за защитным кругом.

– Ну-ка пойдем, поговорим! – командует Сидорыч, подхватывает рюкзак, который ему подает Людмила и выходит на улицу.

Мы все высыпаем на улицу. А что? Я один сидеть не собираюсь – мне тоже интересно. А в комнате я ещё насижусь. За защитным кругом.

Сидорыч подходит к стоящей в тридцати метрах охотнице. В руках у неё блестят две иглы. Плечо начинает ныть, когда я смотрю на это смертельное оружие охотников.

– Что за новости, Мария? Я думал, что мы с тобой вдвоём отправимся. Оставь охотничка здесь, пусть Ульянку защищает.

– Дочка Пастыря здесь, так что он нам больше поможет, когда будет рядом. За защитным кругом с ними ничего не случится, если изнутри рваться не будут. Хватит разговаривать, Сидорыч. Каждая секунда дорога, – охотница нетерпеливо встряхивает головой.

Старик пытается протестовать, но Людмила кладет руку на сухонькое плечо.

– Деда, идите, всё будет хорошо. Я не могу ещё и тебя потерять.

Я вижу, как расслабляется напряженное плечо старика. Он выдыхает и поворачивается к Людмиле. Чуть поодаль стоит Вячеслав с Ульяной на руках. Ребенок оглядывается по сторонам, любопытные глазенки скользят по людям, берендеям, кустам, деревьям. Она уже не плачет, лишь дорожки возле носика показывают следы недавних слез.

– Мы скоро. Отвечаешь за них головой, – Сидорович обращается к Вячеславу.

Круглая голова кивает. Вся фигура Вячеслава олицетворяет собой решимость драться до последнего за Людмилу и её дочку. Меня тоже нельзя списывать со счетов, но я предпочитаю за лучшее промолчать. Не то, чтобы смущаюсь, но очень не хочется влезать в семейные дела. Тактичный я.

Получено седьмое задание

Защитить триединство

Людмила придерживает за руку Александра, когда он проходит мимо неё. Спина Вячеслава ощутимо расширяется, он напрягается.

– Саш, прости меня, если сможешь, – тихим голосом говорит Людмила.

Мой друг охотник лишь горько усмехается.

– Всё нормально. Я понимаю, что так было нужно. Аккуратнее тут, – он высвобождает руку из ладони Людмилы.

Вячеслав с Ульяной на руках, Людмила и я смотрим, как отходят охотники и старый берендей. Наконец, охотница останавливается, передает иглы Александру и что-то шепчет. После её кивка, он вбивает иглу в землю странным молоточком. Я не замечал у него такой раньше – неужели всю дорогу нес в рюкзаке? Отойдя на три метра, охотники повторяют свои действия.

– Близко к границе не подходите. Хоть и оттолкнет, но нос можете здорово расквасить, – говорит охотница. – Сидорыч, проверь на надежность!

Старый берендей подходит к тому месту, куда вбили иглу, и бьет по воздуху. Кулак отлетает от невидимой преграды. Тогда он кидается всем весом, и Александр едва успевает подхватить падающее тело. Сидорыч шипит и потирает ушибленный локоть.

– Слава, Женя, попробуйте вы, – командует охотница.

Вячеслав передает Ульяну Людмиле, мы с ним переглядываемся и с разбегу ударяемся о прозрачную стену. Нас отбрасывает назад, но удается удержаться на ногах. Ощущения те же, как и тогда, когда защитным кругом меня выбросило из «буханки». Эх, произошло меньше месяца назад, а кажется, что прошло уже десять лет…

– Всё хорошо! – удовлетворенно хмыкает охотница. – Не скучайте тут без нас.

– Удачи! – кричу я, когда они поворачиваются к лесу. Удача им очень пригодится, как и нам.

Александр машет рукой, и вскоре троица скрывается из виду. Мы возвращаемся в дом. Я ощущаю себя лишним, видя счастливых Людмилу и Вячеслава. Им не до меня, а малышка ест и вскоре снова засыпает.

– Жень, посмотришь за Ульяной, пока мы немного прогуляемся? – спрашивает Вячеслав.

Людмила шутливо бьет его по руке. Я киваю – дело молодое, вряд ли сам отказался от… «разговора» на свежем воздухе. Парочка выходит, а я ложусь на жесткую кровать и смотрю в закопченный потолок. Что будет дальше? Что произойдет, когда вернутся охотники и берендей? Я слушаю тихое посапывание малышки и понемногу сам засыпаю – сказывается напряжение последних дней.

Будит меня стук двери, то входят Людмила и Вячеслав. Оба раскрасневшиеся, словно дрова вместе пилили. Людмила первым делом бросает взгляд на малышку, а потом на меня.

– Хороша нянька, сам дрыхнет, аж занавески на окне болтаются, – шипит Вячеслав.

– Да ладно, устал он, не всем же с рождения быть берендеями, – заступается Людмила и целует его в колючую щеку. – Ты сам то и дело норовишь поспать, так чего же других упрекаешь?

– Так то я, а то нянька, – пытается протестовать Вячеслав, но не может – в руках Людмилы он похож на мягкий пластилин.

Я сажусь на кровати, потираю лицо руками. Не знаю, сколько прошло времени, но лес за окошком успел окраситься в предзакатные краски. Где-то там вдалеке раздается тягучий вой, тоскливый, жалостливый.Он царапает душу и барабанные перепонки. От этого звука просыпается Ульяна. Плачет.

– Жень, как так получилось, что ты присоединился к нам? – спрашивает Людмила.

Я рассказываю. Вячеслав вставляет свои замечания. На улице темнеет, в доме веет сыростью и холодом. Мы решаем истопить печку, чтобы согреть воздух перед отправкой в сон.

– А что у тебя с Александром случилось? – спрашиваю я у Людмилы.

– Тебе ещё не рассказывали? Чтобы обезопасить последнюю кровь, родители уговорили меня встречаться с ним. Как только я забеременела, так мы сразу же уехали…

Вячеслав бросает на меня уничтожающий взгляд. Ульяна снова рассматривает свои пальчики. Глаза Людмилы влажно блестят. Я не совсем понимаю, чем вызвано подобное расстройство, но вскоре всё прояснилось.

– Ты извини, если я что не так спросил.

– Да ладно, ты же не знаешь. Моих маму и папу убили перевертни, когда мы пробирались к Сидорычу. Я помню пять фигур, возле них и долгий бег, потом оказалась у дома Сидорыча. Не знаю, что тогда меня сюда привело – или инстинкт, или удача! – по щеке пробирается одинокая слезинка.

– Не плачь, сокровище, больше с тобой ничего не случится! – Вячеслав обнимает Людмилу за плечи.

– Агу, – соглашается с ним Ульяна и снова пытается вырвать у Вячеслава волосок из щетины.

Тоскливый вой звучит чуть ближе. Людмила вздрагивает, потом опускает глаза на Ульяну и улыбается дочке.

– Давайте я вас наконец-то покормлю, а то слышу, как у Женьки бурчит в желудке, – Людмила кладет Ульяну в кроватку и выходит на улицу.

Возвращается она с двумя кусками свежего мяса. «Лосятина!» – определяю я по кисловатому привкусу и жестким волокнам. Вячеслав не стесняется вгрызаться в брызжущий кровью кусок, я следую его примеру. Откладываю нож в сторону и отрываю кусок за куском. Кажется, что жизнь животного вливается в наши тела. Лось умер, но дал жизнь другим… Значит, умер не напрасно? – вероятно, такие мысли возникали у хищников при еде. А может и не возникали, ведь только человек может колебаться и сомневаться в правильности выбора.

– Пока наши мужчины едят, мы с тобой почитаем сказку, правильно? – спрашивает Людмила у агукающей Ульяны и достает с полки книгу.

– Да я уже поел, так что пойду, схожу за дровами, – отвечает Вячеслав и выходит из комнаты.

Мясо проваливается внутрь, и я вместе с Ульяной слушаю незнакомую сказку… Незнакомую, и в тоже время такую близкую и родную, словно где-то уже её слышал. Слышал про переливы соловья и волчий вой…

Проходит два дня с тех пор, как ушли охотники. Два долгих дня и одна полная тревоги ночь. Наступает вторая ночь, темнее первой. Людмила ещё раз выходит с Вячеславом и оставляет на меня дочку. Эх, хоть постыдились бы. Хотя, говорят, что перед лицом опасности очень хочется любви и ласки.

– А-а-а-а-а!!! – пронзительный детский крик выводит меня из забытия. Книга со сказками выпадает из рук.

Я оборачиваюсь к Ульяне. Раньше замечал, что взрослые всегда оборачиваются на детский крик – не случилось ли чего? А потом раздраженно отворачиваются обратно, если ничего не произошло, и детеныш посмел на миг отвлечь их от взрослой жизни. Сейчас же не получается отвернуться. Красное личико Ульяны морщится в крике, она кричит исступленно, с надрывом. Можно даже сказать – истерично верещит.

– Что случилось, Ульянушка? – подскакивает к ней Людмила.

Вячеслав тоже подходит и останавливается рядом, большой, могучий… и беспомощный. Я вижу, как сжимаются огромные кулаки, но они бессильны помочь в этой ситуации. Людмила подхватывает дочку на руки, но плач не смолкает. Наоборот, Ульяна начинает захлебываться плачем. Не в силах что-либо сказать, она хватается пальчиками за ворот халата и стискивает так, что белеет кожа на суставчиках.

– Почему она так кричит? – спрашивает Вячеслав и тут же получает ответ на свой вопрос.

Снаружи дома раскатывается громогласный волчий вой, может именно это и чувствует дочь охотника и берендейки? Приближение врага…

В глазах Людмилы сверкает тревога, и она невольно оборачивается к окну. Там темно, хоть глаз выколи. Я приглушаю огонек на лампе и вздрагиваю от раздавшегося на улице чертыхания.

– Твою же мать! Они защитный круг поставили! – гремит невнятный рык.

– Сиди здесь, мы пойдем, посмотрим! – Вячеслав отстраняет от двери Людмилу.

Приходится говорить громко – Ульяна не перестает рыдать. Вячеслав берет ружье и проходит на выход. Я тоже поднимаюсь со скамьи и выхожу. Позади надрывается Ульяна. Слышится успокаивающий говорок Людмилы.

На черте защитного круга стоят три перевертня. Огромные и мощные, как экскаваторы. Однако, чуть позади стоит черный перевертень. Тот самый… или та самая? Мертвенный свет луны освещает фигуры, искрится на шерсти, кончиках ушей, отражается от белых клыков. Позади них раздается треск в кустах. Похоже, что тремя оборотнями дело не ограничится. Так и есть, на поляну высыпают ещё с десяток перевертней поменьше.

– Ничего себе, – сдавленно шепчет Вячеслав.

Я ощущаю, как невидимая рука сдавливает внутренности. Такого количества врагов сразу я не ожидал увидеть. Нет, знал, что рано или поздно встречусь с черным перевертнем и его свитой, но не столько же сразу.

– Не ждали, голубки? – рычит огромный серый перевертень и бьет по невидимой стене. Один из двух оставшихся старых перевертней…

За спиной также звонко надрывается Ульяна. Морда второго перевертня ощерилась так широко, что показываются даже коренные клыки, и я могу поклясться, что всего их не меньше, чем у акулы. Черный перевертень склоняет голову и прислушивается к детскому плачу.

– Идите на хрен! – повторяет Вячеслав слова старого берендея.

– Без последней крови мы не уйдем, ты же знаешь, берулька! – отвечает один из двух перевертней, по размерам они мало уступают черной предводительнице.

– Тогда ждем охотников. Сильно не пукайте, а то ребенка напугаете, – Вячеслав поворачивается к дверям, когда окрик перевертня останавливает его.

– Не дождетесь вы своих охотников!

На краткий миг я ощущаю то состояние из книг, которое описывают как «ёкание сердца». В сердце действительно будто всаживают заостренную палочку. Что с охотниками? Перевертень щерится.

– Что ты гонишь? – мне кажется, что из горла идет цыплячий писк.

– Подойдите сюда! Не бойтесь, защитный круг пока вас спасает, – правый перевертень оглядывается на кого-то из своих приспешников и ему (ей?) передают два прямоугольника.

Мы подходим к черте. Внутри всё сжимается, когда я вижу в нескольких метрах от себя оскаленные пасти, раздутые мышцы и… самого главного врага. Врагиню? Того врага, которого представлял себе, когда оборачивался в оборотня. Майка предупреждающе трещит, и я замечаю на руках густеющую шерсть. Пару раз приходится вдохнуть и выдохнуть, чтобы не перекидываться и потом не гулять с голым задом по тайге. Не время для оборота – защитный круг нас оберегает.

– Вот, посмотри на своих защитников, – один из серых перевертней протягивает лапы и упирает в невидимую стену фотографии.

Моё сердце срывает с привычного места, и оно падает куда-то вниз, к коленям, да так там и застревает. Земля опасно покачивается. С двух карточек на нас смотрят охотники…

Охотница в темноте… царапины на морщинистом лице… глаза уставились в камеру… трава возле головы окрашена красным… Сашка с обнаженным торсом… а вот на его спине кровавые полосы… лежит с неестественно вывернутой ногой…

Охотники мертвы?

Небо пытается втянуть в себя моё ослабевшее тело. Голова кружится так сильно, что пришлось ухватиться за плечо Вячеслава. Запахи можжевельника, рябины, сосны, ели, черники бьют настолько резко, что в глазах меркнет свет. Ведь только недавно они стояли рядом, а теперь их, беспомощно лежащих на земле, запечатлел бесстрастный глазок фотоаппарата.

– Ну как, узнал друга? – рычит правый перевертень.

– Твари! – вырывается у меня.

Перевертни утробно хохочут, словно разом заводится с десяток несмазанных моторов. Им вторят собравшиеся позади оборотни. Черный перевертень молчит.

Что же делать? Как быть дальше? Мы заперты в защитном круге, за ним хохочут враги. Александр и тетя Маша уже не вернутся. Сашка… будто мало ему родительских смертей… мало того, что он стал инвалидом. За прошедший год на него столько свалилось, что у другого человека и за всю жизнь не произойдет. И теперь он лежит на траве, а я не в силах чем-либо помочь. Перед глазами мелькают картинки прошлых лет, как мы с ним смеялись на парах, как подзуживали друг друга познакомиться с девчонками, как стояли спина к спине на достопамятной бойне… Я чувствую жар в глазах и перевертни расплываются, а после по щеке катится капля. Дождь пошел? Нет, я слизываю каплю, она оказывается очень соленой.

– Поплачь-поплачь, поссышь поменьше! – грохочет перевертень с фотографиями, и свора в очередной раз взрывается издевательским смехом.

– Твари, – соглашается со мной Вячеслав.

Я вижу, как на цевье ружья сжимается рука. Сжимается так, что едва не расплющивает цевье, но оно здесь бессильно – пули не пролетают за черту. Как-то пробовали с Сашкой, когда ещё находились в Мугреево… Когда он ещё был жив. Если бы я мог, то кинулся бы на этих чертей и неважно, что их больше, неважно, что они сильнее. Всё это неважно. Ещё одна капля кипит на глазах, но я не позволяю ей сорваться. Вытираю глаза и впериваюсь в черного перевертня. Самый главный враг отводит взгляд… Она не может на меня смотреть!

Я замечаю, как черный перевертень уменьшается в размерах. Черная шерсть уходит и на её месте появляется бледно-розовая кожа. Перед нами возникает девушка с соблазнительными формами. Светло-русые волосы прикрывают крупную грудь. Остается ещё один клочок волос потемнее, но я стараюсь туда не смотреть – она же враг! И её нужно уничтожить, а не тащить в кусты! Но до чего же красива чертовка, я понимаю выбор Александра.

– Вот хоть стриптиз перед смертью увидеть, – ехидно замечает Вячеслав.

Ступая по иглам, веткам, шишкам босыми ногами девушка приближается к черте защитного круга. Она смотрит на меня, словно пронзает насквозь. Карие глаза печальны. Обнаженная девушка среди смертоносных перевертней – картина достойная пера Бориса Веладжо. Если бы только она сама не была воплощением смерти. Мягкий голос заставляет меня вздрогнуть.

– Женя, здравствуй.

– Не могу тебе пожелать такого же. Убирайся и забирай свою орду! – на этот раз мой голос звучит нормально.

Злость на неё, на остальных перевертней наполняет тело точно также, как кувшин наполняется водой. Охотники мертвы? Но я-то жив, жив Вячеслав, Людмила. И мы не подпустим этих тварей к Ульяне.

Женская рука касается невидимой стены. Волосы немного съезжают с груди, обнажают темно-красный сосок. Юля смотрит прямо на меня. Смотрит так, будто хочет передать свои мысли. Но кого она пытается обмануть? Сашка только ей и жил, мечтал её увидеть, а она…

– Женя, всё не так как кажется. Я должна воскресить своего отца. Не мешай, прошу, – голос едва не прерывается всхлипами.

– Так это тот самый берулька? – скалится правый перевертень и кладет лапищу на плечо Юли. Девушка дергает плечом, и лапа падает, но оборотень делает вид, что не заметил.

– Что значит тот самый? – бросаю я.

Не знаю, зачем это спросил. Можно просто повернуться и уйти в дом, чтобы не видеть эти морды.

Уйти мы могли, но надолго ли? Людей-то защитный круг пропускал, я помню, как тетя Маша прошла сквозь невидимую стену и даже не почесалась. Пришлют с десяток головорезов с гранатометами и вряд ли мы долго продержимся. Зато теперь я знаю, зачем спросил – чтобы протянуть время. Пока есть время, мы можем думать. Судя по набрякшей венке на лбу Вячеслава, он как раз этим и занимается. Мне показалось или по щеке Юли скользнула звездочка слезы?

– Тебя мы видели в Медвежьем. Тебя же цапнула та деваха-берендейка, – скалится говоривший перевертень.

Вячеслав вздрагивает. Перевертни заметили это и повернулись к нему. Он набычивается и смотрит на оборотней исподлобья. Краска заполняет лицо и оно светится ярче ночника в квартале красных фонарей.

– Берулька, а ты разве не почуял нашего присутствия? Эта дуреха ошалела, когда я толкнул на неё соседку. Старуха была уже мертва, но деваха не смогла устоять перед новой кровью, тем более сразу после того, как попробовала его, – перевертень кивает на меня.

Желваки на щеках Вячеслава три раза дергаются. Он не отрывает взгляда от говорящего. Из-под ладони падают мелкие щепки – рука всё-таки расщепила цевье. Остальные оборотни переминаются с ноги на ногу, рычат и ждут команды от своих главарей.

– Да ты будто и не знал. И не почувствовал кто убил этих мордоворотов на джипе? Она хотела лишь проучить их, но когда я оторвал голову одному пассажиру, то не смогла остановиться. Деревенская дурочка и есть! – перевертни издевательски ржут.

Вячеслав вскидывает ружье и стреляет. От грохота я сразу же глохну на одно ухо. Никакого эффекта. Пули плющатся о невидимую стену всего в нескольких сантиметрах от оскала громадных зубов. Но перевертень отшатывается, когда следом летит ружье. Расщепленное цевье ударяется о стену и падает следом за пулями. Ручищи Вячеслава нервно сжимаются. Всё тело напряглось – ещё немного и перекинется в берендея.

– А как мы смеялись, когда нашли на поле разорванных берендеев! Это же надо – сами себя убили из-за каких-то людишек. Идиоты! Люди – всего лишь пища! – рявкает второй перевертень.

Они всего лишь пища!

Так знакомы эти слова…

Вячеслав бросается к стене, но я успеваю его перехватить. Сверкающие безумием глаза прожигают во мне дыры. Пару раз здоровенный кулак ощутимо втыкается в физиономию, вот рту возникает металлический привкус крови. Но самое главное, что отбрасываю его назад. Спустя несколько вздохов и выдохов он берет себя в руки. Перевертни подзадоривают его, кричат оскорбления, но Вячеслав делает каменное лицо и скрещивает руки на груди. Когда я сплевываю слюну, то она наполовину окрасилась красным. Левый нижний клык шатается, ну да и фиг с ним. Не до красоты сейчас.

Я смотрю на Юлю. Она ведь была неподалеку в ту злополучную ночь. Девушка что-то шепчет одними губами. «Прости». Что? Я не верю своим глазам – она же чуть нас не убила, когда столкнула «буханку» в овраг и теперь хочет, чтобы я её простил?

В доме смолкает детский плач. Колышется белая занавеска. Людмила подсматривает за нами. К сожалению, это заметил не только я.

– А друзей вашей Людочки оказалось надуть ещё проще. Всего лишь внушить то, что берендеи и перевертни избранная раса, а люди – ничтожества, не способные к самостоятельным решениям. Красивая фраза, до сих пор вспомнить приятно: «Человеческая толпа – это скот. Им нужен хороший пастух, чтобы смог довести до скотобойни!» Когда же один из них вкусил плоти какого-то мужичонки, то он был наш. Жаль, что сдохли так быстро… Ха-ха-ха!

Теперь приходится ловить Людмилу. Она выбегает из дома как фурия, как ночная ведьма, и кидается к защитному кругу. В кулаке блестит охотничий нож. Вячеслав перехватывает на лету, и я не без некоторой мстительности замечаю, что она тоже ему съездила крепким кулаком. Когда же оборачиваюсь к Юле, то вижу ещё одну слезинку.

Тварь из кошмарных снов плачет? Я не понимаю этого. Что же тут происходит? Она незаметно для остальных утирает глаза и снова поднимает глаза на меня.

– Женя, нужно всего лишь несколько капель крови. Я не хочу новых смертей. Всего лишь несколько капель и мы уйдем…

Людмила всё-таки метает нож. Юля отскакивает. Показываются два темно-розовых ореола. В другое время я бы засмотрелся так, что не оторваться, но не сейчас.

– Вот тебе, а не несколько капель крови. Только попробуйте приблизиться – загрызу любого.

– Ребята, они же используют психологическую атаку на нас. Не поддавайтесь! – кричу я берендеям.

Вячеслав всё-таки сумел справиться с Людмилой, и теперь они стоят, тяжело дыша. Перевертни громоподобно хохочут и воют. Из дома вновь раздается плач Ульяны. Людмила бросается к ребенку, когда вопрос перевертня ловит её на полпути.

– А твой смердящий дед как был отравлен? Или не веришь, что берендей может отравить берендея? Темненький долго ломался, но в конце концов взял отраву. Как же вас легко одурачить! – скалится серый перевертень.

Людмила закрывает лицо руками и убегает в дом. Там слышатся женские рыдания вперемешку с детским плачем. Я ловлю себя на том, что желваки яростно дергаются. Эти твари так раздражают, что не будь защитного круга, то мы бы кинулись в порыве ненависти. Сколько же они нам крови попортили? Даже не передать. Возможно, и Марина с Федором были бы живы и Владимир с Геннадием. И Андрей с Максимом. Сколько же ещё нужно смертей этим тварям, чтобы они насытились? Похоже, что очень много…

По щекам Юли текут слезы… Да что же она плачет-то? Ведь своего добилась – охотники мертвы, мы окружены, её цель рядом. Стоит обнаженная, и лунный свет мягко очерчивает упругие выпуклости. Плачущая красота среди лохматого когтисто-клыкастого ужаса.

– Берулька, теперь к тебе, – взгляд перевертня упирается в меня. – Ты нашу родню отымел, так что приходишься родственником. Давай-ка по-родственному разобьем защитный круг, и ты отойдешь в сторонку. Мы к тебе претензий не имеем, так что не мешайся под ногами.

– Вы убили моего друга! – рявкаю я в ответ. – Хрен вам во всё рыло, а не сторонка. Буду биться до последнего.

Как биться? С этой стаей особенно не побьешься, но делать что-то нужно. И как назло в голову ничего не лезет. А за невидимой чертой скалятся перевертни, и плачет обнаженная девушка. Перевертни подбираются ближе, и один из серых предводителей снова протягивает лапу назад. Ему снова что-то передают, и от этого «что-то» у меня мутится сознание.

Я вижу, как под лунным светом, с заляпанной кровью фотографии улыбаются отец и мать…

– Женька! Женька! Иди домой обедать! – так меня загонял домой мамин голос.

– Женёк, подай-ка вон тот ключ и подержи вот здесь, – рокотал отцовский голос, и крепкая рука подкручивала гайку на сидении велосипеда.

– Женька, в школу проспишь! Вставай, завтрак уже остывает! – будил по утрам мамин голос.

– Придерживаешь грузило и потом отпускаешь, тогда и опарыш не сорвется, – отец показывал как забрасывать удочку.

Всё это было так недавно, а теперь… Теперь в один миг всё оборвалось. Было и нет. Эту рамочку я сделал сам на уроках труда и выжигателем написал слова «Любимые родители». Кровь успела запечься коркой, и второе слово скрылось под бурой пленкой. А они улыбаются. Такие веселые в тот день девятого мая, когда я снял их на старенькую мыльницу. Позади виднеются разноцветные шары и флаги, головы людей. Мама стояла, опустив руки, когда я попросил их встать плотнее и обняться, чтобы попали в кадр. Приобнялись, смущались как пятиклассники. И теперь их нет…

– Женька! Перестань!!! – откуда-то издалека доносится голос Вячеслава.

Сквозь густую пелену пухового одеяла до меня долетают другие звуки. Рычание, урчание, или смех? Я не разбираю. С каждым вздохом, с каждым стуком сердца я кидаюсь на прозрачную стену в надежде добраться до оскаленной морды перевертня.

Серая гора держит в крючковатых отростках фотографию моих родителей… Тех, без которых я не представлял себя. Бурая пленка на глянце… Чья она была? Отца? Матери? Я стремлюсь пробиться сквозь бронированное стекло защитного круга, а сзади меня оттаскивают железные руки. Куда ему – я перекидываюсь…

– Как она кричала, как звала тебя: «Женя, Женя!» – хохочет перевертень.

Как от надоедливой мухи я отмахиваюсь от Вячеслава. Он отлетает на несколько десятков метров и ударяется спиной о вековую ель. Хрустят ветви под тяжелым телом, но я уже не обращаю на него внимания. Моя грудь расширяется, мохнатая поросль выметывается взрывом наружу, скрывая под собой розовую кожу.

Руки удлиняются и по ним змеятся тугие веревки мускулов. На пальцах вырастают и затвердевают когти, превращаются в черные наконечники копий. Горящее лицо вытягивается вперед, зубы обращается в клыки, длинные, заостренные, способные кусать и рвать. Одежда рваными лоскутами сползает с коричневой шерсти. Из горла вырывается протяжный вой. Туча ворон взлетает с верхушек деревьев и кружится над нами, тревожно горланя. И тут перевертень использует последний козырь.

– Охотник перед смертью просипел что единственное, о чем он жалеет, это что не присунул опять вашей Людмилочке!

– У-у-убью!!!

В стену рядом со мной ударяется ещё одно тело. Огромное, лохматое, злобное. Вячеслав тоже перекидывается и теперь бьется в преграду защитного круга. Чудовищные кулачищи врезаются в невидимую стену, и я чувствую, что она начинает поддаваться! Уму непостижимо! Даже сквозь залитый яростью мозг мелькает опасение, что она не выдержит. К сожалению, эта мысль приходит не только ко мне.

– Бей! – рявкает перевертень и показывает пример, ударив с размаха в колдовскую стену.

Десяток серых оборотней словно ждут этого приказа и с визгом кидаются к защитному кругу. Лапы молотят по незримой преграде словно ледяной град по пшеничному полю. Мы стараемся добраться до них… они стараются добраться до нас… Юля плачет…

– Не-е-е на-а-адо-о-о! – звенит девичий крик, но уже поздно.

Защитный круг не выдержал…

Сотни, тысячи, миллионы невидимых осколков падают вниз, шипя и испаряясь на шкурах… Оскалы приближаются чуть ближе… Мы кидаемся на перевертня с фотографией. Мы с Вячеславом видим только его. На миг в желтых глазах, полных злобы и ненависти мелькает страх. Он так и застывает в зрачках, когда голова отделяется от тела под сдвоенным ударом берендеевских лап. Фотография в рамочке падает на зеленый мох.

На этом моменте до нас доходит – что мы натворили. Мы отомстили, но какой ценой? Снизу, сверху, со всех сторон на нас летят удары.

Два берендея оказываются погребены под завалами серых тел, как киплинговские Балу с Багирой под армией бандрелогов. И нет того Каа, который остановит их…

Рык, вой, взвизги и удары чугунных молотов со всех сторон. Я защищаюсь, как могу…

Нападаю, отбрасываю, ударяю, закрываюсь. Кровь заливает глаза. Чья кровь? Неважно! Передо мной возникает серая лапа! Вцепиться в неё! Хрустят под клыками кости, в ухо бьет визг перевертня.

Отбрасываю прочь покалеченного перевертня, и тут же наваливаются трое. Мои лапы попадают в тиски. Я пытаюсь их высвободить. Бесполезно. Сверху наваливается громада серого тела. Молоты бьют по голове, шее, плечам. Огромные клыки сдирают шерсть со лба, режущая боль плетью ударяет в голову.

Краем глаза я замечаю, как перекинулась Людмила и на неё кинулась свора из трех перевертней. Из леса выбегают ещё и ещё.

По залитой лунным светом поляне течет горная река серых спин. Вырваться не получается. Силы слабеют… Я кусаюсь, рычу, дергаюсь… Колени подгибаются и я падаю на землю.

Удары сыплются и сыплются, словно чистоплотные хозяева выбивают ковер на генеральной уборке. В пасти мерзкий привкус крови… на теле раны и борозды от когтей… Рядом лежит рамка с фотографией родителей… Обнаженная девушка оборачивается черной тучей и пролетает мимо кишащего муравейника, под которым погребена Людмила. Холм серых тел неподалеку взрывается и под лунным светом появляется окровавленный Вячеслав…

Я хриплю, лапы подламываются, но стараюсь встать. Корень векового дуба с пятью наконечниками копий впивается мне в лицо…

Левый глаз ничего не видит, зато я вижу его правым глазом…

Красно-белый шарик похож на мармеладную конфету…

Болтается на алой ниточке…

Дрожащей лапой пытаюсь вставить его на место, ведь нельзя так…

Нельзя, чтобы он болтался снаружи.

Удар корня опрокидывает навзничь, глаз отрывается и падает рядом с фотографией родителей. Лежит недолго, он плющится под пятой серой лапы и брызгает мутно-серой жидкостью. Капля попадает на мамино лицо…

Я вижу Вячеслава, на которого вновь набрасывается стая перевертней. Холм из серых тел движется по направлению к двери дома…

На пороге возникает черная туча, в лапах у неё розовое тельце Ульяны.

– Уа-а-а!!! – накрывает поляну детский пронзительный крик.

– А-а-а!!! – вторит ему рык берендея – то пытается вырваться Людмила, но силы слишком неравны.

Вырваться! Отобрать! Убить!

Все эти мысли возникают у меня, когда я вижу, как черный перевертень движется по направлению к лесу. Очередной удар огромной лапы заслоняет звездное небо, бесстрастную луну и мрачные верхушки деревьев…

Седьмое задание провалено

Триединство похищено…

– А-а-а-а! – надрывно, на одной ноте.

– А-а-а-а! – назойливо, как жужжание комара.

Женский вой вытаскивает из темноты беспамятства и на меня водопадом обрушиваются воспоминания о вчерашнем вечере. Мелькания лап, когтей, клыков. Мельтешение спин, голов. Смертельный хоровод. Я не открываю глаз. Лежу на чем-то жестком и мокром.

– А-а-а-а! – тоскливый вой рвет душу на части.

Сквозь него прорывается разноголосый птичий щебет, шум ветра в деревьях, далекие жалобы кукушки. Я пытаюсь приподнять голову и тут приходит боль. Хотя нет, «приходит боль» не совсем подходящее выражение. Все те эпизоды, когда мне было больно и казалось, что я умирал – всё это лишь прелюдия перед тем, что наступает сейчас.

Я чувствую себя мокрой майкой, которую выжимают сильные руки. Выжимают досуха, до последней капли. Судороги хлещут по телу разрядами, так, вероятно, чувствовали себя смертники на электрическом стуле. Головная боль похмелья, многократно помноженная на выстрелы зубного нытья и всё это в каждом атоме организма. И глубже этой боли только сознание того, что я никогда не увижу мать и отца.

Никогда…

Они были вчера, а сегодня их нет. И никто не улыбнется на утреннюю шутку и не пожурит за пошленький анекдот.

– А-а-а-а! – звенит где-то рядом.

Я невольно открываю глаза. Оба глаза… Надо мной плывут облака. Зеленеют верхушки деревьев. Светит солнце.

Сначала не верю, сквозь мучительные судороги поднимаю руку и машу ею перед лицом. Левый глаз находится на месте и смотрит сквозь пленку, какая бывает при пробуждении. Но главное, что смотрит. А я же сам видел, как он хлюпнул под лапищей перевертня. От сознания этого факта боль чуть притихает, но мышцы продолжает крутить и выжимать.

– Живой? – на место женского воя приходит вопрос.

Я пытаюсь ответить, но язык раздувается до размеров кормовой свеклы и не желает слушаться. Приходится просто кивнуть. Очередной пушечный залп боли шарахает в голове и опрокидывает навзничь. Однако на сетчатке успевает нарисоваться картина.

Полянка возле охотничьего дома завалена окровавленными обнаженными телами мужчин и женщин. Сколько их? Десятки, сотни, тысячи? Возле лежащего Вячеслава сидит Людмила. Берендей лежит с закрытыми глазами, но я успел заметить, что всё крупное тело покрыто красными разводами, словно на него упало ведро с краской. Сама девушка тоже испачкана в бурой жидкости.

– Подняться сможешь? – донесся голос Людмилы.

Я больше всего сейчас мечтаю о том, чтобы меня оставили в покое и не трогали дня два, но вряд ли это осуществимо. Пробую повернуться на бок. Истерзанные, порванные мышцы воют только об одной мысли о движении, каким же исступленным хором они приветствуют шевеление. Получается…

Рука натыкается на рамку. Фотография полностью залита кровью.

Тем лучше – я не могу смотреть на лица родителей. Я боялся стать причиной их смерти, не совладав с собой в момент Предела, но за меня решили иначе. За меня всё в последнее время решают другие люди… и нелюди. Внутренности схватила ледяная рука и безжалостно сжала, обрывая струны нервов. Хочется выть, кричать, плакать…

В глазах кипят слезы…

– Они всего лишь пища, – произносит бесстрастный голос в голове. Если бы можно было вырвать его, задушить, искромсать…

 Они не пища! Они мои родители!

– Помоги мне отнести Славу в дом, – жалобно просит Людмила.

Кто бы меня отнес… В голове так сильно стучит кровь, что ещё одно усилие и она взорвется упавшей спелой тыквой. Руки ходят ходуном, когда я пытаюсь приподняться.

«Любимые ро…» осталось на рамке.

Глаза сухие.

Слез нет.

Души нет.

Есть лишь ярость.

Возможно такие же чувства жили в Александре после смерти отца, а я ещё удивлялся перемене друга.

Я сажусь. Кругом расположилась декорация из фильмов ужасов или из хроники о массовом расстреле. Тела без голов. Головы без тел. Женские, мужские, юные, старые… Враги… В различных позах и с различными ранами…

Из живых лишь я и Людмила. Неизвестно – жив ли Вячеслав.

Везение? Вряд ли. Что же тогда?

Сквозь адскую боль во всем теле я начинаю перебираться через тела погибших перевертней. Руки скользят на разводах крови, кожа мертвецов холодная и какая-то липкая. Кажется, что глаза, напоминающие перегоревшие предохранители, следят за моими движениями. Глаза на искаженных болью лицах…

– Он жив? – спустя вечность я подползаю к сидящей Людмиле.

Голова Вячеслава лежит у девушки на коленях… Не отделенная от тела.

– Он ды-дышит, – всхлипывает Людмила. – Ульяну унесли-и-и.

Перед внутренним взором мелькнула черная туча, убегающая с розовым комочком в лес. Юля всё-таки добралась до своей цели. Я пытаюсь приподнять тяжелое тело Вячеслава, но только падаю рядом. Меня скручивает в очередной попытке выжать воду. Ужин вырывается наружу желтоватой смердящей струей. Хорошо ещё, что успеваю отвернуться.

Чуть-чуть легчает. Так может ощущать себя человек с зубной болью, когда от резких выстрелов в нервах на несколько минут наступает затишье. Надо этим воспользоваться!

– Давай, взяли! – говорю я и Людмила берет Вячеслава за другое предплечье.

Много раз я видел в фильмах, как медсестры тащили раненных солдат с поля боя. Теперь же сам оказываюсь на месте такой медсестры. Переваливаясь через трупы, отшвыривая с пути оторванные головы, мы спустя час дотаскиваем Вячеслава до домика. Людмила сама взваливает его на кровать, я же падаю на пороге, не в силах сдвинуться с места. Только сейчас, я обращаю внимание, что на ней нет никакой одежды. Но отмечаю это как-то вяло – нет и нет, значит, так нужно. Девушка подтаскивает меня внутрь дома и захлопывает дверь.

Зачем она так сделала – я понял позже, когда услышал волчий вой. К нашему полю битвы собираются на пиршество санитары леса.

Людмила хлопочет возле Вячеслава, а я терпеливо жду ухода боли. Жду, надеюсь и верю. То проваливаюсь в дремоту, то выныриваю из неё под вой и утробное урчание пиршества снаружи. Один раз я ощущаю, как меня трясут твердые руки, и открываю глаза. Людмила что-то спрашивает, кажется о том, буду ли я есть. Утвердительно киваю и показываю глазами на место рядом с собой. Она хочет поднять меня, но очередная судорога вырывает из её рук, и я хорошо прикладываюсь о деревянный пол. Думал, что проломлю, но доски выдержали. Перемещение Вячеслава отняло все силы.

Людмила кладет рядом со мной кусок лосятины. Кровь собралась на каёмочке тарелки и я, как пёс, лакаю её. Затем впиваюсь в волокнистый кусок. Снова проваливаюсь в небытие…

Не знаю, сколько проходит времени, но когда я открываю глаза, то солнце заглядывает сквозь заляпанное окошко внутрь нашего пристанища. Людмила успевает надеть какой-то халат и теперь сидит на скамейке, положив голову на руки. Она спит. Даже сквозь сон, её плечи вздрагивают, словно она продолжает плакать.

Я смотрю по сторонам. Боль отступает, не полностью, но двигаться можно. Я лежу на второй кровати, укрытый лоскутным одеялом. Людмила перетащила? Бедная девчонка, сколько же ей досталось. Сколько же нам всем досталось. Першит в горле, и кашель вырывается с небольшим кусочком мокроты. Он шлепается на грудь, я поспешно стираю его.

– Хорошо, что ты очнулся, – слышится от стола. – Нам нужно собираться.

На меня смотрит припухшее от слез лицо Людмилы. Я перевожу взгляд на соседнюю койку, там шевельнулся Вячеслав. Весь замотанный в серые бинты, он напоминает египетского фараона. Из-под бинтов доносится неразборчивое бурчание.

– Вставай, скоро и Слава поднимется.

Голос её звучит как-то надтреснуто, устало, будто она уже несколько дней не спала. Вячеслав шевельнулся ещё раз, и раздался такой звук, словно захрустела хлебная корочка. Снаружи дома раздается карканье и хриплое урчание.

– Волки всё ещё там?

– Да, медведи тоже приходили. Мертвые оборотни превращаются обратно в людей. Когда же ещё звери полакомятся человечиной?

Они всего лишь пища…

Хруст со стороны Вячеслава продолжает доноситься. Корка бинтов трещит, по ней змеятся прорехи, словно по первому тонкому льду лужи, когда на него наступает нога первоклассника. Из-под зеленой корки показывается розовая кожа. Словно бабочка выбирается из кокона…

Вячеслав садится на кровати, и корка бинтов слетает осенними листьями. Он оглядывает нас мутным взглядом.

– Как долго я валялся?

– Прошли сутки, Слава, – мягко говорит Людмила.

Он встает, пошатывается и садится обратно. Я тоже поднимаюсь на кровати. Людмила бросает нам какие-то застиранные штаны. Маловаты, но выбирать не приходится – комары ничего не понимают в моде.

Марина снимает полотенце с трех холмиков на столе. Под ним приютились куски мяса, на белом стекле тарелок краснеет вытекшая кровь. Жилистое, с желтыми ниточками сухожилий.

– Что это? – киваю я на «пиршество».

– Крупный бирюк очень близко подошел к дверям, – Людмила показывает на лежащую в тазу лохматую волчью голову. Белые клыки ощерились в последней ухмылке.

– Давно я собачатину не ел, – морщится Вячеслав, однако садится за стол.

– Ешьте и выдвигаемся, – командует Людмила и придвигает к себе тарелку.

Мы молча присоединяемся. Жесткие волокна с трудом отделяются друг от друга. Сквозь хруст костей слышатся подвывания стаи на улице. Санитары леса убирают за нами. Мы же убираем санитара леса… Круговорот пищи в природе…

– Ты изучал Зов? – спрашивает Вячеслав, когда на тарелках остались лишь разгрызенные кости.

Я киваю, перед глазами встают наши с Александром прятки в ночном лесу. Стишки про Крюгера… Деревья, белка и ещё живой Александр.

 Я изучал Зов.

Людмила поднимается, приносит розовую распашенку. От ткани пахнет молоком и слюной. Пока я вдыхаю запах, девушка успевает убрать со стола и теперь пихает в рюкзак консервы. Вячеслав проверяет ружья.

Тишина.

Лишь за дверью хруст и урчание.

– Что произошло перед домом? – спрашивает Вячеслав. Ружье в его руках кажется игрушечным, детским.

– Я думала, что ты помнишь, – выдыхает Людмила. – Я помню, что рванулась к той черной твари. Потом на меня навалились, и дальше я очнулась среди трупов. Женя, это сделал ты?

Я покачиваю головой. Последнее, что запомнилось – летящая со скоростью «Сапсана» волосатая лапа. И темнота…

– Так мы это в беспамятстве столько положили? – Вячеслав подходит к окошечку.

Я знаю, что он там увидит – около сорока мертвых тел, животных с мордами, испачканными в крови, наглых ворон. Побоище… и только нескольких можно записать на наш счет, а кто же расправился с остальными?

– Остался всего один старый перевертень? – спрашиваю я, вдыхая запах детской распашонки. Людмила киваю, наблюдая, как я раз за разом пытаюсь сделать Зов. Плохо получается, практики мало… Но не отчаиваюсь – всё равно деваться некуда.

Запах добавляет деталей к образу малышки, и я фиксирую его в мозгу. Кажется, что в глубине головы снова работает маленький зуммер, словно жужжит противный неуловимый комар. Такой звук знаком многим, когда лежишь в темной комнате, пытаешься уснуть и в то же время слушаешь это отвратительное создание. Гадаешь – куда он сядет и в какое место уколет. Уже мечтаешь – быстрее бы напился крови и не зудел над ухом. А этот мерзопакостный садист продолжает свой выматывающий нервы концерт.

– Есть! – отвечаю я на взгляд Людмилы. – Можем выдвигаться!

– Хорошо, – говорит девушка. – Я примерно догадываюсь, куда она могла унести Ульяну, но ты всё равно беги первым.

– Догадываешься?

– Да, догадываюсь. Выдвигаемся!

– Ты как себя чувствуешь? – спрашиваю я у этой «железной леди».

Она обжигает меня взглядом. Я успеваю порадоваться, что нахожусь на её стороне и становится немножко страшно за перевертней.

– Я не вою и не скулю, потому что это делу не поможет. Когда всё закончится, тогда и наплачусь вволю, а сейчас не до чувств – Ульяну нужно спасти. Веди! – словно бичом хлещет последним словом.

Вячеслав пытается её приобнять, но натыкается на жесткий и колючий взгляд. Рука останавливается на полпути, ненадолго зависает в воздухе и потом чешет затылок. Будто туда и направлялась. Я поднимаю тяжеленный рюкзак, звякнули жестяные банки внутри.

– Тяжеловато.

– Мы понесем ружья, патроны. Можем поменяться, – говорит Людмила и закидывает на плечо Иж-27.

Старый «Ижик», верная и надежная вещица. У нашего соседа деда Ильи такой же дома в сейфе хранится. Старик никогда с охоты не возвращается пустым. Второе ружье Вячеслав берет в руки и ногой распахивает дверь. Сразу же раздается рычание десятка глоток.

Зверье осмелело.

После выстрела волки отпрянули, но не убежали. Воронье взмывают вверх с истошными воплями. Я накидываю на плечи рюкзак, креплю на животе ремень, чтобы ноша не стучала по спине, и выхожу наружу. Людмила следом, замок щелкает на двери.

Я пробираюсь между раскромсанными телами, кровь успевает запечься бурой коркой на синеющей коже. Вороны кружатся темной тучей над лежащими перевертнями. Молодые и старые лежат в позах, где их застигла смерть. За нами наблюдают горящие угольки на волчьих мордах. Санитарам леса кто-то устроил праздник живота.

Что-то кажется странным в этой кровавой поляне. Что-то щемит в груди и давит на мозг. Какая-то несуразная деталь не дает мне покоя. Что-то не так. Так забывается слово или имя человека, и ломаешь голову в бесплодных попытках вспомнить. Вспоминаешь-вспоминаешь, а потом вдруг в один миг прояснения приходит забытое, и радуешься этому как дитя. Вот и сейчас приходит такое же радостное чувство, но непонятно отчего. Я что-то вижу, прежде чем нырнуть в кусты по направлению к звучащему сигналу. Но что? Это остается на подсознании, сейчас некогда останавливаться и возвращаться.

– Не отставайте! – кричу я и лечу со скоростью бешеного лося.

Влюбленные берендеи мчатся за мной. Снова начинается гонка на выживание. На выживание Ульяны. Я слышу её, я чувствую её, я ощущаю её запах. Я стараюсь выкинуть из головы образ родителей. Живые веселые отец и мать стоят и смеются на фотографии. Стоят и смеются.

Они всего лишь пища!

Я бегу. Больно, тяжело, трудно. Бегу. Старался через мышечную усталость выместить всю тягость, что скопилась на сердце. Мне не к кому возвращаться, меня никто не ждет. И я должен кому-то отомстить за смерть родных. Во мне скопилась вселенская злость, клокочущая ярость грозит разорвать на атомы, а атомы раздробить на электроны и так до бесконечности.

Берендеи бегут рядом. Их губы превратились в тонкую ниточку. Такими же холодными глазами смотрят в оптический прицел опытные снайперы. Собранность и воля толкает уставших оборотней. Им тоже есть, что сказать перевертням. Крылья носа Вячеслава порой раздувались как у разозленного быка на родео. Людмила не позволяет упасть слезинке с уголка глаза.

Мы бежим… Под ногами хрустят ветки, проминается мягкий мох. Ветер сопровождает нас, перепрыгивает белкой с кроны на крону сосен, скачет по ветвям елей, кедра и редких берез. Мы бежим…

Только ночью, спустя шесть десятков километров я вспоминаю, что мне показалось странным в поле боя. Да, на трупах были рваные раны и следы от зубов, но не это меня насторожило. Не синева кожи и не смелость волков, не наглость ворон. Нет. Только через часы изматывающего бега память выталкивает наверх картинку. В глазу одного обнаженного перевертня торчала медная головка иглы…

Шаг за шагом запах увлекает меня вглубь тайги. Аромат младенца. Молоко пополам со слюнями. Тянет будто магнитом. Болотца пересекаются на одном дыхании, словно на ногах появились глаза, и они указывают на незаметные кочки. Так же двигалась недавно охотница…

Они стали пищей…

Звери чувствуют наше приближение и успевают убраться с дороги, а кто не успевает, тот идет на обед. Так нам встретился кабан. Огромный секач был уверен в своём превосходстве… Людмила в несколько движений запаслась провизией на два дня.

Маленькая задержка служит ещё одним поводом вынуть распашонку и вдохнуть запах Ульяны. Вячеслав смотрит на меня озабоченным взглядом. Я одобрительно подмигиваю ему. Несколько минут уходит на разделку кабаньей туши, и мы снова бежим.

Сколько дней и ночей мы бежали, я и сейчас не могу вспомнить. Бежали мы долго… Что ещё можно добавить? Сколько часов, дней, недель? Пусть это останется на совести хронометражников, которые описывают каждую секунду. Мы за секунды боролись, потому бежали, почти не останавливаясь.

Короткие периоды сна даже и остановками назвать нельзя – только упали в прелую листву и тут же подъем. Словно упал-отжался. Провал в темноту и снова бодрствование. Бежали, а я вспоминал ту головку иглы из глаза перевертня. Неужели охотники живы? Вряд ли тот перевертень для украшения таскал в глазнице медный стержень.

Может, тогда всё это обман и мои родители живы? Я запинаюсь от этой мысли. Твердая рука Вячеслава не дает нырнуть носом вперед, и я снова перехожу на бег. В уме театральной люстрой вспыхивает надежда. Надежда на то, что отец с матерью живы и когда-нибудь мы увидимся.

«Я слышу тебя!» – вспышкой молнии мелькает в мыслях женский возглас. Я не обращаю на это внимания – списываю чужой голос на усталость. Однако голос не смолкает и повторяет:

– Я слышу тебя!

Женский голос оказывается голосом ребенка. Я встаю как вкопанный. Людмила с Вячеславом пробегают по инерции несколько метров и возвращаются.

– Привал? – спрашивает Вячеслав.

Он тяжело дышит и отдувается, с круглого лица катятся капли пота.

– Тихо, я слышу голос в голове! – поднимаю я руку, берендеи застывают.

– Переутомился, что ли? – неуверенно произносит Вячеслав.

Людмила тут же подскакивает и заглядывает в лицо так, словно старается рассмотреть в глубине глаз ту, которая зовет меня. Я смотрю на девушку и киваю. Она остается рядом, берет за руку. Я закрываю глаза.

Образ малышки встает перед закрытыми веками. В темноте детское личико наплывает издалека, становится четче. Обрисовываются голубые глазки, розовый носик, пухлые щечки. Уходят прочь звуки тайги, пересвист птиц и шелест деревьев. Я перестаю чувствовать себя на Земле. Будто попадаю в комнату без окон, дверей… или в подвал. И на меня наплывает детское лицо. Оно вырастает до размеров колеса от машины и зависает на расстоянии… вытянутой руки? миллиона километров?

– Вам нужно торопиться! – заявляет Ульяна.

Детское лицо смотрит с серьезным выражением, которое так умиляет взрослых. Мне не до умиления.

– Сколько до вас?

– Осталось немного, но вам нужно успеть. Завтра полнолуние и тогда они оживят Пастыря.

– Как у тебя получилось? И почему ты обратилась ко мне, а не к матери? – не могу удержаться от вопроса.

– Ты после Предела остро реагируешь на Зов. Идите, я бросаю тебе путь.

– С тобой всё нормально?

– Поспешите! – после этих слов лицо начинает отдаляться.

Возвращаются звуки, запахи. Я выдергиваю ладонь из сжимающих тисков Людмилы. Она с надеждой смотрит на меня.

– Не представляю, как у неё это получилось, но Ульяна предупредила, что они находятся неподалеку и завтра должны оживить старика.

– С ней всё нормально?

– Она не сказала, что у неё болит. Лишь то, что мы должны торопиться. Так мы будем стоять, или всё же побежим? Она рядом, может, через несколько километров наткнемся на их пристанище.

Вячеслав подходит к Людмиле и обнимает её за плечи. Она как-то обмякает, словно из неё вытащили стержень, но это состояние длится не больше пяти секунд. Убрав руки с плеч, она смотрит на меня.

– Веди.

Такой твердости я давно не слышал. Если из её голоса можно сделать гвоздь, то он смог бы соперничать с алмазом. Мать торопится защитить своё дитя. Я не завидую перевертням, мне за них стало страшно.

Без слов я поворачиваюсь в сторону Зова, и ноги снова приходят в движение. Мелькают деревья, чахлые кустарники. Под пересвист птиц и шорканье мелкого зверья мы мчимся вперед.

Доносится легкое дуновение дыма. Зов становится сильнее – Ульяна находится рядом. Наша троица останавливается, тяжело дыша. Я опускаюсь на корточки – ноги ноют неимоверно. Никогда не думал, что способен так много бегать. Людмила с Вячеславом тоже присаживаются у дерева. Девушка сразу же воспользовалась ситуацией и достала из рюкзака последние куски храброго, но глупого кабана.

– Я так понимаю, что плана нет никакого? Врываемся на полном ходу, хлещем по щам, отбираем Ульяну и, пока они не очухались, смело смываемся? – говорю я, когда закончили с обедом.

Людмила вытирает пальцы о мох – зеленые елочки меняют цвет на красный. Она поднимает глаза на Вячеслава, на меня, тяжело вздыхает.

– Я не представляла себе, как мы будем действовать. Бежала за Ульяной. Думала догнать и отобрать ребенка, а сейчас… Сейчас думаю также.

– Родная, сколько бы их там ни было, я за тебя пойду против всех, – тихо говорит Вячеслав.

– Так сами поляжем и Ульянку не спасем! Герои, блин! – я пытаюсь воззвать к разуму, но это оказывается бесполезно.

Удивляться не приходилось, я на их месте поступил также. За родных кинулся бы в любую драку, не раздумывая. За отца и мать…

– Обязательно поляжете, глупые берендеи! – ворчит сумрачный голос, и нас словно подбрасывает взрывом.

Как так? Неужели у нас троих притупилось чутье, и мы не смогли почувствовать приближения десяти автоматчиков?

От них нет никакого запаха!

Десять мужчин в зелено-коричневой одежде стоят недалеко от нас. Черные зрачки автоматов Калашникова смотрят не отрываясь. Такими же пустыми и холодными глазами на нас взирают и сами мужчины. Глухое ворчание раздается в груди Вячеслава и тут же пять дул поворачиваются к нему.

– Не дури, пацан! Смерть вольно у вас погуляла, так что не нужно к ней самой в гости набиваться, – человек с сумрачным голосом дергает головой и шейные позвонки хрустят сухой веткой.

Крупный нос, широкий лоб, мешки под глазами – мужчина чем-то походит на актера Алексея Баталова. Неспешными движениями он приближается к нам и забирает у Вячеслава оба ружья. Тому остается только смотреть на эти действия.

– Вот и хорошо, вот и ладушки. А теперь двигайте вперед, мы вас уже заждались, – мужчина мотает головой.

– Что с Ульяной? – спрашивает Людмила, не двинувшись с места.

– Иди, девка, там сама всё увидишь. Не будете баловать, так может, живыми останетесь.

– А если будем? – бросил я.

– Зря, и себя погубите и дочурку не спасете. Хорош лясы точить, двигайте.

Под прицелом десяти автоматов мы идем вперед. Мда, давненько на меня автоматное дуло не смотрело – вроде как целую неделю, с той поры, как нам встретились дорожные бандиты. А я-то начал было скучать по этому полузабытому ощущению. Вячеслав с Людмилой тоже шли, оглядываясь на автоматчиков. Я заметил краем глаза, как у берендея сжимались кулаки, но бросаться он не рисковал, понимал, что пуля быстрее.

– Почему мы вас не почувствовали? – оглядываюсь я на главного.

– Тебе и в самом деле это важно? – словами Ульяны отвечает командир автоматчиков.

Я пожимаю плечами.

– Интересно же.

– У охотников научились запах скрывать, они специальной мазью покрывают кожу. Ну и мы взяли эту мазь на вооружение, вишь, пригодилась, – кривится командир.

Обманули берендеев – есть чем похвастаться. Попробуем сыграть на лести, недаром же мама всегда играла на этом уникальном инструменте, когда хотела заставить что-то сделать отца. Пока они были живы…

Они всего лишь…

Нет!!!

Я сжимаю голову руками, чтобы заглушить этот мерзкий, противный голосок. Автоматчики настороженно переводят на меня дула. Вячеслав напрягается. Думает, что я собираюсь прыгнуть на перевертней? Я тут же отрицательно мотаю головой. Он выпускает из себя воздух.

– В голову что-то вступило, – поясняю я своё движение сопровождающим. – Слишком сильно восхитился вашим приближением. Ведь даже ни веточки не хрустнуло под ногой.

Чуточку, прямо капельку, но мои слова оказывают воздействие на надзирателей. Один дергает автоматом, другой горделиво выпрямляется, третий проводит рукой по ежику на голове. Все любят похвалу, даже идущую от врага.

– Так знали на кого шли, на троих опасных берендеев. Это же вы положили всю орду у домика? – спрашивает один из автоматчиков, белобрысый парень, почти пацан.

Один на один я бы раскатал его в лаваш, но такие по одному не нападают. Либо в толпе, либо с оружием наперевес. Сейчас пыжится, пытается показаться достойным окружения. Окружение же выглядит достаточно солидно, по движениям и легкой поступи можно судить о бывалых охотниках. Движения эргономичны, скользят над землей бесплотными тенями. Могут подойти к пугливому оленю и щелкнуть по носу, и только тогда он их обнаружит.

– Мы, но они первые напали, – бурчит Вячеслав.

Людмила косится на нас. Оно и понятно, если бы не мы, то невидимая стена так и защитила бы нас от перевертней, и не пришлось никуда идти под дулами автоматов. Что сделано, то сделано, обратно уже не вернешь.

– Вот потому и отправили встретить вас с почестями, – замечает главарь и метает взгляд на белобрысого. – Кому-то не следует разговаривать с гостями без разрешения старших.

Паренек виновато опускает голову и становится похож на воздушный шарик, из которого выпускают воздух. Но автомат держит по-прежнему цепко, и дуло не перестает смотреть на нас.

– Можно спросить вас как боец более сильного бойца – что нас ожидает? – обращаюсь я к командиру.

Лесть вышла грубоватая, в любое другое время я бы вырвал себе язык и выбросил его вслед за словами, но на войне как на войне, поэтому приходиться врать и изворачиваться. Запах дыма становится резче, синеватый туман разрывается на клочья в верхушках деревьев. Мы близко…

– Если не будете рыпаться, то может быть всё и обойдется. Вы же знаете, что дочери Пастыря нужны только несколько капель «последней крови». Всё! Отставить разговоры! Двигайте! – командует главарь.

 Остальные перевертни становятся хмурыми, сказывается приближение к лагерю. Ещё немного и вековые деревья расступаются в стороны, открывая нашим взорам поляну.

В центре зеленого травяного ковра возвышаются четыре столба. На них будто топором высечены лица грозных мужчин. Между столбами горит тот самый костер, чей дым доносился до нас. Четыре жерди окружают его неровным квадратом. Рядом с этим творением находится большой прямоугольный камень, его чернота может поспорить с углями из костра.

На камне лежит огромный старик. Таких людей я никогда не видел – боксер Николай Валуев по сравнению с ним всего лишь дошколенок рядом со студентом-баскетболистом. При взгляде на него вспоминаются былины о людях, которых не выдерживает земля. Я невольно сглатываю.

На поляне находится около двадцати перевертней. Они в волчьем обличье и скалятся при нашем приближении.

– Ульяна! – раздается крик Людмилы, и она бросается к стоящей в отдалении Юлии.

– Стоять! – тут же гремит возглас командира автоматчиков, и двое преграждают путь Людмиле.

– Пропустите её, пожалуйста, – просит Юлия.

Ульяна на её руках громко заревела, увидев мать.

Крепкий мужчина с совершенно белыми волосами кивает командиру автоматчиков. Перевертни расступаются, и Людмила подбегает к Ульяне, крепко обнимает плачущее дитя и покрывает поцелуями раскрасневшееся личико. Ребенок не сразу, но успокаивается, лишь временами всхлипывает. Крохотные пальчики теребят волосы матери. Вячеслав выдыхает с облегчением. Жива.

– Берендеи, вы можете присутствовать при возрождении хозяина. Вы сами видите, до чего дошли люди без твердой руки правителя: убивают, жгут, насилуют. Земля стонет под мириадами тонн мусора. Животных уничтожают по всей Земле, Красная книга скоро станет Черной. Пора брать управление в свои лапы. Завтра возродится Волчий Пастырь, и мы выйдем из подполья. Мы покажем, насколько милостивы можем быть со вставшими на колени людьми. Отринувшие власть Волчьего Пастыря да познают его гнев. Они всего лишь пища! – заканчивает свою речь беловолосый мужчина.

Остальные перевертни поддерживают его ревом и выстрелами из автоматов. Словно в киношном лагере сепаратистов, честное слово.

Когда я первый раз увидел этого мужчину, то подумал, что он стар и сед, но нет. Он из той редкой породы людей, которых называют альбиносами. Совершенно белые брови выделяются на загорелом лице, волосы белее арктического снега спускаются на черную кожу куртки. Фигура подтянутая, на таких мужчин заглядываются и студентки, и мамаши с четырьмя детьми. Одет во всё черное, из-под полы куртки выглядывают ножны крупного ножа.

– Да это навряд ли, – отвечает Вячеслав. – Не любим мы ни перед кем спину гнуть. Живем себе потихоньку, ни в ваши дела, ни в людские, не вмешиваемся.

Автоматчики не опускают оружия. Людмила подходит к нам и прислоняется к Вячеславу. Берендей улыбается Ульяне и подмигивает. Девочка прячет лицо в волосы матери и настороженно выглядывает. Я обращаю внимание на Юлию – девушка стоит в стороне и выглядит совершенно потерянной. Лицо припухшее, похоже, что недавно рыдала навзрыд. С чего бы? Вроде и цель достигнута и «последняя кровь» здесь и осталось всего лишь денек подождать, чтобы воссоединиться с любимым отцом. Так чего же плакать-то?

– А этот ребенок не вмешательство в наши дела? Берендеи, сейчас ваша привычка отсиживаться в стороне не пройдет. Вы либо с нами, либо против нас! – хмурится беловолосый.

– Мы лучше как-нибудь сами по себе, ладно? – подаю голос я.

– Друг охотника? И сам по себе? Не смешите! Вам решать. До завтрашнего полнолуния время есть, так что думайте!

Беловолосый мужчина отворачивается от нас, давая тем самым понять, что разговор окончен. Автоматчики провожают нас к краю поляны. Там мы и присаживаемся на лежащем бревне. Людмила улыбается агукающей Ульяне, Вячеслав обнимает их, что-то ободряюще ворчит. Я же оглядываюсь по сторонам.

Перевертни перемещаются по поляне не хаотично, а в каком-то порядке – каждый знает, что ему делать. У края поляны я замечаю землянку, туда ныряют лохматые оборотни, а выходят уже одетые люди. Одежда в основном зелено-коричневая, пятнистая. Тем самым они ещё больше похожи на сепаратистов какой-нибудь африканской страны. Только кожа у всех белая…

Кстати о белом. Мужчина-альбинос подходит к деревянным столбам, и вскидывает руку в жесте, который многим известен по фильмам о Великой Отечественной Войне. «Кинул зигу» – как говорил один знакомый. Затем перебирается через толстые жерди и подходит к горящему костру. Запевает что-то негромким голосом и подкидывает в костер то ветви, то сухую траву. Огонь пожирает всё без разбора. Столбы с внутренней стороны вяло дымятся. Черное от копоти дерево отказывается гореть.

– Ты прости, что пришлось унести малышку, – подходит к нам Юля. – Сама бы ты её не отдала.

–А ты бы отдала? – спрашивает Людмила и немного отодвигается от Юли, словно бы закрывает телом Ульяну.

Я замечаю, как беловолосый кидает на нас обеспокоенный взгляд и вскидывает брови, глядя на командира автоматчиков. Тот кивает в ответ на незаданный вопрос и встает между нами.

– Извини, дочь Пастыря, но ты не должна разговаривать с пленниками.

– Да, я понимаю. Всё будет хорошо, – говорит она Людмиле и отходит в сторону.

Пять автоматчиков остаются возле нас, остальные же отходят к землянке. Там кружком располагаются перевертни. Вскрываются банки с тушенкой, «завтраки туриста», перловая и гречневая каши. В животе начинает урчать. Чтобы как-то отвлечься, я начинаю разглядывать лежащего старика.

Богатырское тело укутано в мягкий мех, седая борода лежит поверх бурых волосков. Кажется, что могучий человек спит крепким сном, вот только грудь не вздымается и во лбу чернеет отверстие. Вот он какой – Волчий Пастырь. Курносый нос, резко очерченные скулы, глубокая складка между бровей. Огромные руки лежат поверх шерсти, ладони как лопаты для уборки снега. Каждый палец толщиной с мое запястье. Крутой дядька!

Негромкие команды раздаются по лагерю. Вячеслав заслоняет от посторонних глаз Людмилу, и та кормит Ульяну. Мы так и сидим под дулами автоматов, пока не сгустились сумерки.

За пределами поляны начинают выть волки, перевертни задирают головы к небу и отвечают им таким же тоскливым воем. Словно начались переговоры. Ульяна начинает хныкать от этой жуткой какофонии

– Заткнитесь же! – кричит Вячеслав. – Ребенка пугаете!

Тут же приклад автомата бьет ему по скуле. Командир автоматчиков с улыбкой смотрит на поднимающегося Вячеслава, словно приглашает кинуться и геройски умереть. Людмила хватает берендея за руку и шепчет одними губами. Я тоже приготовился перехватить его. На всякий случай. Он сдерживается. На щеке расцветает алым цветком рубец, но он сдерживается. А ведь известно, что нет ничего хуже для мужчины, чем удар по лицу. Не сомневаюсь, что будь Вячеслав один, то бросился бы без раздумий, но сейчас за спиной его женщина. И ребенок, пусть чужой, но ребенок и о них он должен думать в первую очередь. О них, а уже после о себе и попранной чести.

В зеленых глазах застывает лютая ненависть к командиру автоматчиков, ох и не поздоровилось тому, если бы встретились один на один. Тот лишь улыбается, показывая желтоватые зубы. Если бы он мог заглянуть на сутки вперед, то потратил бы на Вячеслава семь-восемь рожков, да вдобавок ещё бы и сжег тело между четырех идолов. А пока он улыбается… Глядя на него, оскалились и остальные автоматчики.

– Прикус бы тебе поправить, да боюсь, что поцарапаюсь и бешенство подхвачу, – сплевывает Вячеслав.

– Правильно боишься, берендей, – презрительно хмыкает командир. – Нас скоро все боятся будут.

Вячеслав собирается ещё что-то сказать и, возможно, в очередной раз получить прикладом, но рука Людмилы сжимается. Я бы и сам сейчас съездил по этим ухмыляющимся рожам – прекрасно понимаю чувства Вячеслава. Кинуться, разметать в стороны, как шар раскидывает кегли боулинга, отобрать автомат и стрелять, стрелять, стрелять… Останавливает осознание, что могут пострадать наши девчонки.

На поляне вовсю идет приготовление к воскрешению Волчьего Пастыря. Перевертни в человеческом обличии укладывают у возле алтаря пучки различных трав. Я вижу иван-чай, живокость, желтушник, омелу, осоку. Названия остальных трав к своему стыду не знаю, хоть и показывал мне Александр и называл их, но мысли в то время были далеки от желания запомнить. В то время я лишь думал, что он охотник и охотник на берендеев, то есть карающая рука оборотней.

Получено восьмое задание:

Спаси Пастыря

Вот это ни хрена себе…

Я протер глаза, но надпись осталась висеть в воздухе такая же яркая, как и была.

Беловолосый мужчина подбрасывает в костер ещё дров. Нам остаются сутки до воскрешения, поэтому я и поворачиваюсь к спутникам.

– Может, попробуем отдохнуть и сил набраться? Как в сказке говорится – утро вечера мудренее, – я подаю пример и ложусь на холодную землю.

Могу и простыть, но как-то не заглядываю так далеко. Моя жизнь может ограничиться завтрашней ночью, так что нужно быть готовым продать её подороже. За мать, за отца, за Александра с тетей Машей. За всех невинных, которых убили на кровавом пути к возрождению Волчьего Пастыря. Я почему-то уверен, что нам не дадут уйти живыми. Вот есть такое предчувствие, зудит и всё тут. Но страха нет. Есть лишь желание захватить с собой как можно больше спутников в ад для оборотней.

Вячеслав тоже ложится рядом, между нами протискивается Людмила с Ульяной. Малышка наелась и теперь тихо посапывает, похоже, что нахождение в тайге вызвало у ребенка насморк. И за это тоже ответят перевертни. Я смотрю в припухшее личико – как же она смогла меня вызвать? И почему не предупредила о засаде? Или мне это всё показалось?

Я чувствую себя давно сошедшим с ума человеком – сижу сейчас в палате с мягкими стенами, а всё это мне кажется: столбы с грозными ликами; ярко полыхающий костер; алтарь со старым богатырем; берендеи; перевертни; мрачная и холодная тайга. Да, всё это мне кажется. Переутомился с дипломом. Завтра проснусь и попрошу у доброго доктора таблеточку, чтобы вылечиться и не погружаться больше в мир оборотней. Никогда

До чего же в этом дурном сне злющие комары! Ночь – время выхода призраков… Я засыпаю.

Не пересчитать сколько раз после бурных ночей я просыпался у друзей и долго не мог понять – где я и где мои вещи. Сквозь колокольный звон в голове пытался вспомнить – кто все эти люди и как я здесь оказался. Причем всегда пробуждение сопровождалось дикой слабостью в теле и ощущением, что около сотни котов устроили из моего рта общественный туалет.

Вот и сейчас я просыпаюсь с похожими ощущениями – холодная земля высосала за ночь половину жизненных сил. По поляне передвигаются хмурые люди, возле нас сидят угрюмые автоматчики, небо понемногу светлеет. Зато весело насвистывают ранние пташки, этим крохам не до наших проблем, у них своих дела и заботы.

– Кхык-кхык, у-а-а-а!! – занимается громким плачем Ульяна.

Какой-то комар, здоровенный как бык, присосался к детской щеке и тяжело взлетает, когда Людмила пытается его поймать. Он-то и разбудил ребенка, чье красное личико сморщилось от плача. Покачиваясь на ветру, как тяжелогруженый вертолет, вредное насекомое отправляется в сторону мохнатых лап ели, чтобы спрятаться в тени дерева от назойливых объектов питания. Так и хотелось поймать этого наглеца и выдавить кровь обратно, но комар удачно скрывается от наших хлопков и мелькающих рук.

Теперь мы были пищей…

– Тс-с-с, комарик укусил. Ай-ай-ай, какой нехороший! Вот мы его поймаем и хоботок буквой «зю» завернем, – гладит по щечке Вячеслав, пока Людмила пытается успокоить ребенка.

Я потягиваюсь и сажусь. От лежания на земле тело превращается в окаменевшую корягу и теперь иголочки втыкаются в занемевшие суставы. Бдящие автоматчики тут же наставляют на нас орудия смерти. Я стараюсь изобразить самую добрую и приветливую улыбку. Сам чувствую, что получается плохо.

– Ребята, где мой завтрак в постель? Я должен принять ванну, выпить чашечку кофе…

– Будет тебе и ванна, будет и какава с чаем, – откликается молодой паренек, тот самый, любопытный.

Из ответа следует, что и оборотни смотрят «Бриллиантовую руку», ничто человеческое им не чуждо.

Людмила показывает глазами на Ульяну. Вячеслав всё понял и постарался укрыть кормление девочки от посторонних глаз. Автоматчики же не спускают с нас глаз.

Костер среди столбов полыхает также ярко, как и вечером. Возле него бормочет себе под нос белоголовый перевертень. Ветер раскидывает дым в разные стороны и редки те минуты, когда кто-то не чихает или не кашляет. Старик богатырского сложения также лежит на постаменте, следовательно, мы ничего интересного не пропустили и шоу должно начаться чуть позже.

Юля сидит с закрытыми глазами, прислонясь спиной к стволу гигантской сосны. Или спала, или ей всё настолько надоели, что закрыла веки, лишь бы никого не видеть. Остальные перевертни молчаливо сидят кружком около землянки, то ли медитируют, то ли ждут приближения вечера.

Над тайгой поднимается солнце, мелкие клочки тумана скользят бесплотными тенями между стволов деревьев, словно духи умерших перевертней торопятся увидеть воскрешение Волчьего пастыря. Птицы заливаются как сумасшедшие, привлекают внимание темные росчерки, когда пичуги совершают короткие перелеты с ветки на ветку. Жизнь продолжается.

– Покушала маленькая? – громко спрашиваю я, когда Вячеслав отходит от Людмилы с Ульяной. – Везет же кому-то, а нам даже куска похлебки не досталось. Эх, а ещё приглашали, говорили, мол, давайте с нами, будете как сыр в масле кататься. А что на самом деле происходит? Внутрях кишка кишке лупашит по башке, скоро от голодного обморока попадаем. И хоть бы кто соизволил обратить внимания на тот стон, что у меня песней зовется.

Своим сварливым тоном я вызываю проблески усмешек на лицах перевертней, молодой автоматчик прыскает в кулак. И я решаю продолжать представление – если не удастся уйти живыми, то умирать сытым всё одно веселее.

– И вот сидим мы тут, как три тополя на Плющихе и хоть бы одна сволочь поинтересовалась нашим аппетитом. А ведь в друзья набивались. Придешь к вам в гости и с голодухи сдохнешь. Таких друзей за яйца да в музей, – я наращиваю обороты, уже больше перевертней прячут улыбки, Вячеслав открыто скалит зубы. – Вот придете ко мне, так я вас и пельменями угощу, и картофанчиком с маслом и зеленью, селедочку разложу под лучком хрустящим. Даже стопку налью свойской – ничего для друзей не жалко. А вы что? Зажилили хлеба кусок да сала шматок? Эх, не пойду я в армию буржуинскую, уж больно скудно у вас кормят.

– Накормите их, – командует беловолосый перевертень, когда ему надоедает моё нытье. – Пусть заткнутся и не мешают.

Двое перевертней из кружка поднимаются на ноги, и скоро мы скребем алюминиевыми ложками по мискам. Суп так себе, но желудок наполняется. Автоматчики не спускают с нас внимательных глаз. Я замечаю, что у Вячеслава исчез синяк от удара прикладом – регенерация оборотней поражает не первый раз. Хотя бы вспомнить мои раны – вечером готовился отдать оборотническому богу душу, а на другой день скакал как молоденький зайчик. Ну, не совсем как молоденький, да если честно и не как зайчик, но всё равно восстанавливался быстро.

Юля подходит, чтобы забрать у нас тарелки. Карие глаза девушки кажутся красными от лопнувших сосудиков. Такие глаза бывают у нюхнувших милицейской «Сирени», или тех, кто очень долго плакал. Слезоточивым газом в воздухе не пахло, так что оставалось только догадываться – почему дочь Пастыря льет слезы.

– Простите меня, – одними губами шепчет Юлия. – Я не хотела.

– Не разговаривать с пленными! – подскакивает тот самый молодой автоматчик.

За какую-то долю секунды Юлия превращается из опечаленной девчонки в особу королевской крови. Если вчера она отошла с видом побитой собачонки, то сегодня выпрямляется и смотрит на парня с выражением такого глубочайшего презрения, с каким президент Вселенной взглянул бы на навозную личинку. Спина прямая, подбородок вздернут, скулы готовы прорвать тонкую кожу. Я с некоторым удовлетворением вижу, как опешил автоматчик – он явно не ожидал такого преображения. Даже беловолосый застывает возле своего костра, глядя в нашу сторону.

– Выполняй. Своё. Дело, – чеканит Юлия.

Со стороны кажется, что девушка с каждым словом взваливает на молодого автоматчика по пятидесятикилограммовому мешку с цементом. Парень чуть не распластывается на земле под гнетом гневного взгляда, смущенно отводит взгляд и отходит на своё место.

Беловолосый что-то пытается сказать, но Юлия тут же подкидывает ладонь вверх – так в мультиках и фантастических фильмах запускают фаерболы. Узкая девичья ладонь оказывает магическое воздействие на мужчину. Он глотает слова, которые пытались сорваться с губ.

– Не отвлекайся от костра! – бросает Юля, не глядя на мужчину.

Девушка не смотрит, но я-то успеваю заметить злобную гримасу, которая перекосила лицо беловолосого. Словно поллимона откусил. И он не отворачивается, продолжает смотреть в нашу сторону. Тогда Юлия плавно переводит на него взгляд и, после пятисекундной схватки горящих взоров, мужчина отворачивается к костру.

Мы удивленно переглядываемся с берендеями, даже Ульяна перестает хныкать от звука властного голоса. Подобные интонации я слышал только в документальных хрониках Великой Отечественной войны, когда солдаты бросались в бой под зычный голос командира. Перед нами, с тарелками в руках, стоит дочь Волчьего Пастыря, и остальные перевертни опускают глаза, когда попадают под её взгляд.

– Отойдите на пять метров, мне нужно переговорить с берендеями! – обращается она к автоматчикам.

Те неуверенно косятся на беловолосого мужчину, тот угрюмо кивает, продолжая искоса наблюдать за Юлией. Автоматчики отходят на требуемое расстояние и останавливаются, не спуская с нас черных зрачков автоматных дул. Девушка чуть заметно выдыхает. Мне кажется, что ей с трудом дается это представление.

– Я не хотела вас втягивать, – говорит Юлия, когда присаживается перед нами на корточки.

Ульяна прижимается к материнской груди, поглядывая на дочь Пастыря блестящими глазенками. Кулачки нервно сжимают плотную ткань куртки. Мы молчим, смотрим на девушку.

– Скажите что-нибудь, не молчите, – тихо шепчет Юля.

– Каких слов ты от нас ждешь? Прощение? Мольбу? Не дождешься, – отвечает Вячеслав. – После того, что вы сделали… Убитых уже не вернуть, а сколько их ещё будет, когда очнется твой отец?

Юля ставит миски на мох, металлически звякают ложки. Я почему-то вздрагиваю. Не от испуга, нет.

– Я хочу оживить отца. Вы не поверите, но я никого не убивала. Училась – да, тренировалась – да, но всегда давала возможность охотникам уйти.

– Сашка показывал письмо отца. Ни один охотник из тех, на ком ты тренировалась, не ушел живым. Так что не нужно давить на жалость, – говорю я.

Перевертни всё также складывают возле постамента сорванные травы. Каменный пьедестал почти наполовину скрывается под зеленью с разноцветными вкраплениями цветов. Старик лежит на спине, и дым от костра иногда цепляется за его бороду. Белоголовый мужчина хмуро посматривает на нас, но Юлия не обращает на него внимания.

– Я не давлю на жалость, а хочу, чтобы вы остались в живых. Не перебивайте, слушайте внимательно.

Вячеслав закрывает рот со стуком, какой издает дверь, когда разгневанный посетитель ЖКХ покидает кабинет управляющего. Потом кивает, приглашая Юлию продолжить речь. Людмила молчит, я тоже весь во внимании. Даже Ульяна выглядывает одним глазоком и посматривает на Юлю.

– Мне нужна пара капель крови Ульяны. С девочкой ничего не случится, – спешит сказать Юля, когда видит, как открывается рот Людмилы. – Мы взяли бы кровь у вашей лачуги, но она успела бы свернуться, прежде чем наступило полнолуние.

– А как же не свернулась кровь Александра? – не удерживаюсь я от вопроса.

– К взятию крови Саши мы готовились заранее. Даже пару контейнеров с раствором гемоконсерванта подготовили. Я сказала, чтобы Сашу отнесли к тете, и она бы его выходила, но старые перевертни решили иначе. Они заставили отца Александра сжечь своего сына в церкви, хотели принести жертву. Только извращенный мозг мог такое придумать – принести жертву в христианском храме. Помощники моего отца одолели охотницу. А я ведь велела им всего лишь отнести его к дому, – Юля всхлипывает и этот всхлип звучит искренне. Но мне этого мало.

– Ага, и на дороге ты не хотела нас уничтожить?

Вот не верю ей ни на грош. Сашка только о Юле и думал, а она… Хочется сплюнуть, но сдерживаюсь. Вячеслав тоже сглатывает слюну. Людмила мрачно смотрит в припухшее лицо дочери Волчьего Пастыря.

– Я говорю правду. Хотя… это уже и не важно. Я не хотела сталкивать машину, однако иначе бы вы не остановились. Вряд ли бы ты нажал на тормоз, Женя.

Я вспоминаю ту ночь и бой под проблесками молний. Слова тети Маши… Александра на одной ноге… Нет, не могу поверить!

– Ты что-то ещё хочешь сказать? – цедит Вячеслав.

– Я не знала, что так выйдет с Мариной… Я многого не знала. Вон эти, – Юля кивает в сторону белоголового мужчины, – вели свою игру. Я лишь на словах дочь Пастыря, а на деле всего лишь образ, фикция, зиц-председатель. Они впятером правили перевертнями. Одни из них совратили Марину отведать человечину, другие справились с учениками Сидорыча. Ещё двое, один из них Степан у костра, расправились с другом Михаила Ивановича.

При имени своего наставника Вячеслав вздрагивает и смотрит на белоголового перевертня. Я вижу, как подергивается губа берендея – ещё чуть-чуть и выдвинется челюсть, выметнутся клыки… Но он снова сдерживается.

– А где второй?

– Вторая. Она не вернулась после того, как отправилась на перехват охотницы с Женей, – Юля кивнула на меня.

Может мне почудилось, но в её глазах просквозила усмешка. Да и перевертень у защитного круга тоже упоминал о том, что я сделал ночью с той соблазнительницей. Они всё знают…

– Остался последний из пятерки, – указываю я на перевертня у костра.

Брови Юлии взлетают, и она облегченно выдыхает:

– Я не думала, что у вас хватит сил… на всех… Но и он остался один, а это тоже плохо.

– Чем плохо? – наклоняет голову Вячеслав.

– Я услышала их планы, перед тем, как Ирина ушла…

– Так что за планы? – обрываю я, не желая вспоминать ту ночь.

– Старые перевертни хотели оживить Пастыря затем, чтобы тут же убить его. Кто убивает вожака, тот сам становится вожаком.

– Нужно, чтобы Акела промахнулся? – вспоминает Людмила сказку Киплинга.

– Что-то вроде того, – кивает Юлия. – Когда услышала это, то тут же решила выйти из игры, но мне явно дали понять, что тогда моя жизнь не стоит и кедровой шишки. Пока я была временно исполняющей обязанности, они прикрывались моим именем и творили что хотели. Но если я откажусь, то появится новый вожак. Мне же придется умереть. Или я воскрешаю отца, чтобы они его тут же убили, или же не волнуюсь об этом, и они убивают меня.

– Так что же они тебя раньше не убили? Замочили бы и всех дел, – не сдерживает ехидства Вячеслав. – А тот, кто завалил и стал бы править стаями…

– У нас свои представления о чести и достоинстве. Эти твари не могли напасть на меня, так как я объявила о своей цели воскрешения Волчьего Пастыря. Если бы со мной что-нибудь случилось, то каждый из вожаков стаи захотел бы вести подопечных за собой. Возникла бы ещё пара сотен претендентов на место отца, а это очень и очень много крови. Не факт, что старые перевертни уцелели бы в этой резне. Они договорились, что один из старых перевертней бросит вызов воскресшему Пастырю, отец вряд ли сможет оказать сопротивление, и победитель займет его место. Остальные же станут верными соратниками, и они поделят власть на пятерых. Единственно, что древние перевертни не смогли предугадать ваши действия и остался один Степан. Ему-то и достанутся все коврижки.

– Да сверни ему шею и дело с концом, – шепчет Людмила.

– Не могу. Я не в силах одна оживить отца, лишь старый перевертень знает древнее заклятье… Да и перевертни на поляне подчиняются не мне, а Степану. Выжить нет никаких шансов. А тут будет маленький шансик повернуть удачу к себе лицом, но вы в этом деле примете самое минимальное участие.

Вячеслав не стал хмыкать и подкалывать – не до этого сейчас. Да и автоматчики прислушиваются к нашему разговору. Беседа беседой, но не стоит забывать, что мы находимся в окружении врагов. Ульяна смотрит на Юлю. Смотрит серьезно, как вчера в моем видении. Девушка улыбается девочке. Улыбка выходит жалкая, как у плачущего человека, которого пытаются ободрить, и он скалит зубы, лишь бы отвязались и оставили в покое.

– При полной луне мы возьмем пару капель крови у Ульяны. Не перебивай, Людмила, легче царапнуть пальчик живой девочки, чем сцеживать у мертвой. Когда отец… то есть когда Волчий Пастырь очнется, то всё внимание прикуется к нему. В этот момент вы и должны бежать. Я постараюсь насколько возможно их задержать. У вас будет мало времени, да и у меня тоже…

– А ты справишься?

– Женя, за меня не волнуйся. Я слишком много хлопот доставила вам, постараюсь хотя бы этим искупить свою вину. Есть маленький шанс, что удастся воскресить отца, поэтому я буду сражаться. Не хочу отступать, когда цель моей жизни так близка, – губы Юли дергаются, но глаза остаются сухими.

– Я всё равно тебе не верю! После того, что ты натворила…

– Сгинете ни за грош, и потому ваше дело – верить мне или нет. Как только мой отец воскреснет, Степан тут же кинет ему вызов и Волчий Пастырь не сможет отказаться. Думаю, что исход вам понятен и вмешаюсь я. Перевертням будет не до вас, бегите без оглядки…

– Скажи, правду сказал тот мертвый перевертень? – я вспоминаю наконечник медной иглы в глазнице убитого перевертня.

– Юлия, ты нужна мне здесь! – повышает голос белоголовый Степан.

– Как только мой отец шевельнется, так сразу же бегите, – шепчет девушка и отходит в сторону.

Автоматчики тут же приближаются к нам. Задиристый парень что-то хочет сказать, но Вячеслав наклоняет голову и обезоруживающе улыбается. Юноша сплевывает тягучую струйку в зеленый мох.

Мы смотрим, как Юля отдает тарелки подошедшему перевертню, мужчине средних лет серовато-мышиной наружности. Когда она легко перешагивает через жерди ограждения, то Степан тут же всучивает ей потрепанную книгу в кожаном переплете и велит читать. Я не могу поручиться, что кожа переплета от какого-то животного, а не человека. По крайней мере, пупка на обложке я не видел. Юля затягивает что-то нараспев. Что-то шипящее и шкворчащее, словно кусок мяса поджаривается на сковороде.

– Что думаете? Успеем сорваться до того, как эти ребята нашпигуют нас свинцом? – я делаю вид, что чешу нос, прикрывая губы ладонью.

– А что тут думать, она же хочет воскресить своего отца, так пусть воскрешает. Мы под шумок и сдернем, – так же почесывается Вячеслав.

– У-а, – вносит свой веский аргумент Ульяна.

– У нас нет другого выхода, так что ждем ночи, – тихо роняет Людмила и крепче прижимает дочку.

Я раньше слышал поговорку, что «человек предполагает, а Бог располагает». Даже слышал, что взята эта поговорка из Священного писания. Однако ночью я впервые так близко столкнулся с подтверждением библейских аксиом. Действительно, создается такое ощущение, что кто-то за нами наблюдает и решает – как нам поступить в ту или иную минуту. А может это лишь оправдание для человека, мол, я-то всё продумал, а Всевышний решил по-своему.

День проходит спокойно. Нас ещё раз покормили. Вячеслав пару раз закрывал от посторонних глаз кормление Ульяны. Перевертни даже воды согрели, когда Ульяна произвела на свет детскую неожиданность.

С сумерками нервное напряжение сгущается настолько, что его можно резать как желе и раскладывать по тарелочкам. Перевертни ходят мрачные, постамент почти весь скрывается под растениями, кажется, что старый богатырь лежит на скирде из скошенной травы. Странно, но от него не несет трупным смердением или каким другим запахом. Лежит себе и не пахнет.

Беловолосый Степан и Юлия то и дело посматривают на небо, где вот-вот должен появиться лунный диск. Юля прекращает бормотать, а Степан подкидывает в костер последнюю охапку подготовленных дров. Лики на деревянных истуканах хмурятся и грозно взирают на замерших в благоговении перевертней. Фигуры в темных защитных костюмах расходятся по поляне и останавливаются, представляя собой пародию на деревянные столбы.

Напряжение растет. Появляется тот звук, который льется с экрана телевизора при профилактических работах.

Птицы смолкают, под небом цвета пошехонского сыра далеко разносится тоскливое кукование страдающей одиночки. Так и подмывает спросить: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» Но взгляд падает на черные зрачки сменившихся автоматчиков, и вопрос отпадает сам собой. Судя по невеселым взглядам перевертней, жить нам осталось всего ничего. Вячеслав подсаживается ко мне.

– Женек, не удавалось всё поговорить. Ты… это… прости меня за Федора и Марину. Я был не в своём уме, когда наговорил тебе всякого…

– Да всё нормально. Я тоже потерял родных и близких, так что понимаю твои чувства.

– Если бы вы оба держали свои чувства под контролем, то мы не сидели бы сейчас и не ждали восхода полной луны, – упрекает нас Людмила, пока укачивает на руках засыпающую Ульяну.

– Эх, если бы у бабушки был… – я замолкаю, наблюдая за приближением Юлии.

В руках девушки блестит небольшая пипетка, такой мама капала мне в нос лекарство от насморка. Может это та самая пипетка? Воспоминание о мертвых родителях раздувает ярость в груди, и я для себя решаю, что не дам убить Вячеслава с Людмилой. Пока они убегают, я сделаю по-своему. Отомщу за мать с отцом. Правильно это решение или нет – покажет время.

– Я постараюсь не делать больно, – присаживается перед Людмилой Юлия.

Людмила инстинктивно отодвигает Ульяну. Юля горько кривит губы, в руке у неё блестит лезвие от бритвы. Я даже успеваю разобрать вытравленное слово – «Нева».

Людмила выдыхает и поворачивается к дочери Пастыря. Ульяна серьезными глазками смотрит в припухшее от слез лицо. Желваки Вячеслава нервно подергиваются, крылья носа раздуваются так, что показываются тоннели, заросшие жесткими волосами. Я расслабляю пальцы, который сжали ткань брюк так, что слышится треск рвущихся волокон.

Угрюмые ели наблюдают, как краешек лезвия приближается к розовому пальчику. Чахлые березки вздрагивают, когда острая сталь касается кожи. Шумят долговязые сосны, когда Юля делает маленький надрез. Огромная луна останавливает на миг свой величавый ход, чтобы взглянуть на крохотную царапину. Смолкают птицы и стихает ветер – они тоже смотрят, как на свет появляется капля драгоценной крови. Перевертни замирают, глаза прикованы к наполовину наполненной пипетке. Всё кругом превращается в камень, лишь беспечный костер всё также жадно пожирает свою пищу. Тишина, потрескивание костра и несколько хлюпов от пипетки. Окружение представляет собой застывший кадр, где внимание приковано только к пальчику девочки.

Ульяна громко хнычет и наваждение спадает. Словно какой-то могучий волшебник произносит заклинание, снимающее оцепенение с живых существ, ветра, деревьев.

– Всё-всё-всё, мне больше не нужно, – говорит Юля и поднимается с колен.

Я тут же срываю лист подорожника, тру его в ладонях и протягиваю Людмиле. Она успокаивает надрывно кричащую дочь, благодарит меня взглядом и плюет на лист. Затем аккуратно прикладывает его к ранке и что-то негромко шепчет над покачиваемым ребенком. Заговаривает или просто успокаивает? Мне уже не до этого – я смотрю, как Юля отходит с пипеткой в руках.

Не только я наблюдаю за идущей к постаменту девушкой. Перевертни подтягиваются ближе к лежащему телу. Белоголовый Степан возводит руки к вышедшей луне. Одинокий волчий вой, подхваченный сотнями глоток, заставляет нашу троицу содрогнуться. Даже Ульяна на несколько секунд замолкает, испуганно хлопает глазенками, а потом с новой силой хнычет и начинает кричать.

– Заставь её замолчать! – рявкает Степан.

– Ей больно, вот она и плачет, – отвечает Людмила. Материнские руки ласково покачивали ребенка, но девочка не умолкала.

– Или ты её заткнешь, или это придется сделать моим бойцам.

Людмила зло смотрит на него, а Вячеслав шагает вперед, заслоняя широкой грудью Людмилу с дочкой. Я встаю рядом. Командир автоматчиков медленно поднимает автомат, дуло уставилось между нами. Мы прижимаемся плечами. Я замечаю, как белеет сустав на спусковом крючке автомата. За нашими спинами продолжает захлебываться Ульяна. Людмила прижимает её к себе, но всхлипы доносятся сквозь ткань.

– Отведите её в сторону, пусть там подождет и не мешает, – произносит Юля.

Степан выдыхает и поворачивается к командиру автоматчиков.

– Делайте, как велит дочь Волчьего Пастыря! Отведите берендейку с ребенком подальше и глаз с неё не спускать! Эти двое останутся здесь.

Вячеслав дергается к Людмиле, но под дулами автоматов и глухим рычанием из десятков глоток отступает. Командир автоматчиков подзывает того самого молодого и дерзкого парня, который громче всех смеялся, когда приклад впился в лицо Вячеслава.

– Возьми с собой троих и постоянно держи под надзором. Если услышите треск, шум или какие другие крики, то стреляйте без предупреждения. Это чтобы берендеи излишне не геройствовали, – на последних словах командир кивает на нас.

– Если хоть волосок с её головы упадет… – начинает Вячеслав.

– Ай! – вскрикивает Людмила, а Ульяна закатывается новым плачем.

– Волосок, говоришь, – протягивает парень голосом товарища Сухова из «Белого солнца пустыни» и разжимает пальцы.

На траву падают несколько длинных тонких волос. Людмила вновь умоляюще смотрит на Вячеслава. Я сжимаю его мощную кисть. Обхватить не получается, но я чувствую, как каменное напряжение спадает, и берендей выдыхает.

– Я тебя запомнил, – говорит Вячеслав.

– Вот и помни, а мы пока с твоей подругой поразвлекаемся. Может, ещё одну девчушку выстругаем, – ржет парень.

Вячеслав сдерживается.

– Почему так долго? – слышится грозный окрик Степана.

Парень опускает лохматую голову и кивает автоматчикам. Те уводят в темноту Людмилу с Ульяной. Плач удаляется, пока не стал тонким и далеким скрипом, сродни кряхтению старой березы в открытом поле.

Степан возводит руки к луне и низким голосом урчит:

– Повелительница ночи, взываю к тебе! Услышь своего верного слугу! Отверзни врата силы и помоги вернуть нашего повелителя! Великий Род, не покинь сына своего, не покинь сына своего, не покинь сына своего.

Голос беловолосого Степана набирает силу. Перевертни толпятся возле постамента, и языки костра освещают бледные овалы окаменевших лиц. Я не заметил, кто первый топнул, зато вижу, как трое отрывают ноги от земли и с силой опускают их обратно. Получается гулкий хлопок, словно пнули спущенный футбольный мяч. Степан кидает в костер щепотку какого-то порошка и к небесам взвивается язык пламени цвета морской волны. Низкий голос звучит на распев, каждую короткую паузу заполняет короткий топот.

– Во теми есе радеем днесе: Род великий, Бог тайноликий, зиму водящий, Маре велящий, кощный да хладный, во нави сущий, щедрый дородный во явь грядущий, в шубе косматой Бог волохатый, Веду хранящий здраву дарящий, во тьме ледяный, во сердце пламенный, стань в ино брегом, а нам оберегом!

Мурашки бегут по коже, а изнутри поднимается тепло. Такое бывает, когда после ледяной улицы, где долго играл в снежки или бегал на лыжах, выпиваешь обжигающее молоко с медом и маслом. Я прислушиваюсь к топоту, он что-то напоминает. Слова звучат громче, Степан почти кричит. Перевертни отзываются глухим ударом подошв о землю. Юля стоит возле каменного постамента и держит на вытянутой руке блестящую пипетку. Капля дрожит над лицом лежащего Волчьего Пастыря.

– Егорий в зиме, главою рогат, сам волохат. Старче могутный волхове премудрый, огнь тайный хранящий, здраву дарящий, тебя славим да величаем! Во нощи года с поклоном встречаем! Прийди не в горестях, прийди не в болестях, прийди не с гладом, прийди не с хладом, а прийди с долей щедрой преболе во нощи года оберег Рода!

Неожиданно до меня доходит – в каком ритме топают перевертни. Также бьется сердце и темп нарастает. Лица перевертней так и остаются каменными, но ноги выбивают из земли песок и клочья травы. Ещё щепоть и в небо взвивается золотой язык, словно блеск солнца на золоченых купола храма Христа Спасителя. Но тут вызывают явно не Христа…

– Великая Мара, отдай то, что забрала! Мара-Марица, ярая птица, лютая вьюга, белая пурга, серебряны крылья в убранстве инея, очи ясные, звёзды частые, кощная мати, стани во хладе, снегами облачайся, во нощи величайся! Гой! Чёрна мати! Гой-ма!

Костер поднимается выше человеческого роста и теперь облизывает четырех истуканов с жадностью ребенка, которому впервые подарили эскимо. Стук подошв звучит так остервенело, словно перевертни хотят пронизать Землю насквозь. Я слышу, как в ушах стучит кровь. Творится колдовство, и вверх взлетает язык пламени, который по насыщенности зеленого цвета даст фору весенней листве.

– Дщерь Пастыря, оживи отца!!!

От дикого рева я вздрагиваю, также поступают и стоящие рядом автоматчики. Перевертни перед постаментом застывают, задирают головы к луне, и тоскливый волчий вой вырывается из множества глоток. Юля наклоняет стеклянный стерженек и надавливает на резиновую часть. Крупная капля вылезает наружу…

Перевертни смолкают…

Воцаряется тишина…

Кажется, что стук моего сердца – единственный звук на поляне…

Капля почти отрывается от стеклянного кончика, когда багровая молния выбивает из Юлиной руки стерженек.

В мультиках и комедиях часто показывается, как у человека встают волосы дыбом, когда он касается оголенного провода. Ффук! И волосы торчком – концы топорщатся в разные стороны. Комично. Смешно. Забавно. А человек ещё дергается и корчит умильные рожицы.

Подобный эффект произошел на поляне: ффук! и вместо небольшой толпы людей замерли лохматые оборотни. Ффук! Люди… и тут же оборотни. Лишь лоскуты одежды осенними листьями усеяли поляну под ногами. Страшный сон охотника… толпа злых перевертней…

Языки костра отражаются в красных зрачках, скалятся огромные зубы, лохматые морды поворачивается к тому месту, откуда выметнулась багровая молния. Мы с Вячеславом тоже смотрим туда.

Если вы когда-нибудь испытывали такое чувство радости, что захватывало целиком тело и казалось, что шагни и взлетишь, то вы сможете понять те эмоции, которые вспыхнули в нас. Я ойкаю от щипка Вячеслава и сбиваю его стальные пальцы с моей ляжки.

– Не сплю я. И ты не спишь, – шепчу я, не отрывая глаз от новых гостей.

Перевертни грозно рычат, но этим и ограничиваются. Ни один не дернулся. Я понимаю их: действия новых персонажей можно приравнять к самоубийству, если бы не маленький нюанс – гости приготовились к подобному сборищу.

Впереди идет тетя Маша. Идет спокойно, будто в магазин за хлебом. А за ней также неторопливо выступает Александр. Два охотника, которым полагается кормить таежных хищников, медленно приближаются к постаменту. Два охотника на оборотней… Два создания возмездия… Две Немезиды, только зрячие… На груди Александра перекрещены две ленты с охотничьими гранатами, желто-красные бока отражают огоньки костра и казалось, что на его груди горит одежда. Арбалет, из которого так метко вылетел медный болт, он кладет на землю. В правой руке зажата граната, а кольцо от неё беспечно крутится на указательном пальце другой руки. Так таксисты у вокзалов поигрывают ключами от машины, когда ждут пассажиров. Охотники идут в полном молчании. Раздается лишь треск костра, рычание застывших перевертней и стук десятков сердец.

Как же я рад их видеть!

Автоматчики не стали перекидываться и остаются стоять с оружием в руках. Интересно, а если они перекинутся, как смогут выстрелить?

Ведь пальцы на лапах становятся толще свиных сарделек и не пролезут в скобу… Автоматчики вместе со всеми смотрят на безумную пару, которая приближается к каменному постаменту. Приближается к лежащему Волчьему Пастырю… Александр увидел нас и ободряюще подмигивает.

Юля исподлобья смотрит на идущую тетю Машу, мнет в руках резиновую трубочку, оставшуюся от пипетки. Охотница спокойно подходит и вытаскивает из бокового кармана куртки пластиковый пакетик. За пленкой виднеется что-то белое, похожее на кусочки бумаги и какой-то желтый кружок.

– Сколько лет мы были с тобой в разлуке, сколько времени я провела без тебя… Прости, что не пришла раньше…

Я сначала думал, что охотница говорит Юле, но оказывается, что она обращается к лежащему телу. Радость не только у меня сменяется недоумением. На щеках Вячеслава натягивается кожа. Я молча смотрю, как охотница наклоняется к лицу лежащего Пастыря.

Граната в руках Александра не дает кинуться перевертням. Я понял, что чувствуют пассажиры в самолете, когда один из обычных людей распахивает на груди куртку и показывает моток проводов и обязательные часы, мерно отмеряющие время жизни. Присутствие смерти должно холодить кровь, но для меня это уже как-то привычно… обыденно, что ли? Столько раз безносая прогуливалась рядом, что я притерпелся к её постоянному присутствию.

– Лежишь, не встаешь? А между тем дочка подросла, кинулась тебя выручать. Эх, всё бы повернулось иначе, если бы ты поверил мне, а не своим подручным. Как же так получилось-то? – тетя Маша шлепает ладонью по руке могучего старика. – Вот же проклятые кровососы, ни живым от них покоя нет, ни усопшим.

На бледной руке старики, около большого пальца остается темное пятнышко. От хлопка перевертни вздрагивают. На лице же Александра не дергается ни один мускул. Он также крепко держит в руке смертельный плод. Такой же совсем недавно лишил жизни Федора с Мариной…

Я ничего не понимаю. Как это? Почему мы так торопились защитить дочь Александра от перевертней, которые жаждали воскресить своего предводителя? Вместо того чтобы подложить под огромного старика медную гранату, охотница беседует с ним, как будто повстречала родного человека. Фигня какая-то…

 Степан кошачьим шагом приближается к Юле, и получилось так, что на одной стороне постамента стоят охотники, а с другой стороны грозно смотрят перевертни. Границей между ними служит каменный постамент с Волчьим пастырем. Александр спокойно смотрит на Степана и недовольно покачивает головой. Перевертень делает вид, что не замечает этого. Он что-то еле слышно шепчет Юле. Даже с моим обострившимся слухом я не могу разобрать слов, лишь вижу, шевеление губ беловолосого мужчины.

Тетя Маша пытается взглядом прожечь дыру в Степане, но он лишь хмыкает и отступает за спину Юли. Как верный советник короля – один из тех, кто на самом деле правит в королевстве. Остальные перевертни застывают истуканами. Они тоже поняли, что сейчас лучше не дергаться и ждать удобного случая.

– Лучше уйди, – шепчет Юля.

– Я не могу, – отвечает охотница. – Может, и нужно было уйти раньше, но сейчас не могу.

Охотница открывает пакетик и высыпает на грудь Волчьего Пастыря содержимое. Степан дергается к ней, но Александр поднимает выше гранату, и перевертень отступает. Это напоминает сцену из ужастика, где вампиры отступают перед крестом.

Белые лепестки рассыпаются как яблоневый цвет в середине мая. Однако, когда последний лепесток касается груди и желтый кружок мягко падает среди белеющих обрывков, именно в этот момент я начинаю верить в магию.

Именно в этот момент…

Когда листики тянутся к кружку, как скрепки к сильному магниту…

Когда каждый лепесточек втыкается в желтую точку и цветок ромашки взлетает над грудью лежащего Пастыря…

Когда ромашка начинает сиять белым светом, словно в каждом лепестке установлено по яркому диоду…

Когда в один миг цветок из белого становится черным…

Заветный цветок на груди притаился,

Насквозь пропитался души теплотой.

Пусть он расскажет, как я влюбился,

Пусть он споет про пропавший покой.

Почему этот стишок пришел ко мне на ум? Не знаю. Пришел и всё тут.

Черный цветок горизонтально поворачивается вокруг своей оси, словно лепестки пытаются увидеть окружающих его оборотней. Я невольно ловлю себя на мысли, что из сорока существ на этой поляне только двое являются людьми. Цветок завораживает, притягивает взгляд. Он медленно опускается на грудь Волчьего Пастыря и…

И ничего не происходит: лежащий старик не очнулся, граната в руках Александра не взорвалась, перевертни не бросились. Цветок опускается и замирает. Всё. А я ждал магии и волшебных превращений… Рядом со мной шумно выдыхает Вячеслав.

– Ха-ха-ха! – раздельно произносит Степан, его глаза не отрывались от охотников.

На спокойных лицах ничего не отражается. Совершенно никаких эмоций, словно всё так и задумывалось. Охотница поглаживает по руке лежащего Пастыря и идет в обход постамента.

Юля подвигается, когда тетя Маша проходит мимо неё и останавливается перед беловолосым улыбающимся мужчиной. Юля ещё раз кидает взгляд на резиновый кончик в своей руке и выбрасывает его в костер. Затем касается плеча охотницы. Несмело, так касаются одуванчика, чтобы не сбить белые пушинки.

– Зачем? – голос похож на шепот умирающего. – Мы же можем ещё набрать крови.

– Не все травы вы собрали. Без последнего цветка не сможет Егорий ожить. Я знаю, что вон ему, – тетя Маша кивает на подобравшегося Степана, – и не нужен живой Пастырь. Ничего бы у вас не получилось, и он убил бы тебя… дочка.

Последнее слово произнесено так тихо, что ветерок чуть не заглушил его шумом листвы. Но не заглушил и Юлия вздрагивает.

– Какая же я тебе дочь, охотница? Ты постоянно препятствовала мне на пути к воскрешению отца и сейчас…

– Сейчас, именно, что сейчас, – тетя Маша останавливает речь Юлии легким взмахом руки.

Охотница отворачивается от смущенной девушки и обращается к хмурому Степану.

– Последний из старых перевертней, где всё началось, там всё и закончится. Ты сам расскажешь девочке, или я это сделаю?

Беловолосый носком ботинка ерошит мох. Когда же поднимает голову, то на его губах кривится улыбка. Мелкая, тошнотворная, одна из тех, за которые хочется со всего размаха врезать по губам.

– Перед кем мне оправдываться? Перед этим трупом? Перед его семенем, или перед тобой? Скажи ещё, что перед мальчишками-берендеями. Ты даже не представляешь, как твоё присутствие размягчило Волчьего Пастыря. Он стал миловать отступников и отпускать жертвы… Это позор для нашего рода. Люди смеялись над волками и перестали падать на колени перед оборотнями. Что нам оставалось? Только провести маленькую операцию…

– О чем ты говоришь? Вы знакомы? – взгляд Юлии перебегает с охотницы на перевертня.

Остальные не вмешиваются. Мы тоже сидим под дулами автоматов. Толпа перевертней смотрит на гранату в руке Александра. На гладкой поверхности отражаются языки костра, и кажется, что охотник пародирует Данко с горящим сердцем в руке. Старый друг, а теперь ходячая бомба…

– Она твоя мать, Юля, – кривится Степан.

– Как? Вы же говорили, что мою мать убили охотники. За месяц до того, как убили отца.

Я чувствую, как мурашки многотысячной толпой бегут по телу. В голове возникает пустота, как в воздушном шарике на праздновании Девятого мая. Вот эта новость подкашивает не только меня – Вячеслав пошатнулся и схватился за бревно руками. Мы ждали помощи, а тут разыгрывается семейная драма. Перевертни всё также ворчат, но не двигаются с места, похоже, что они ждут сигнала.

– Охотница размягчила твоего отца, потому и пришлось сыграть на ревности. А он, как Отелло, поверил подброшенному «доказательству». У нас же в отличие от мавра были мужские носки. Их хозяин был довольно приятным на вкус. Охотница пыталась объяснить Пастырю, но тот слишком сильно любил её и не смог успокоиться. Они разругались, и эта дурочка просто ушла. Мы подстерегли её одну… Пастырь до последнего был уверен, что охотница бросила его. Обезумев от горя, он даже отца охотника не успел почуять, – Степан кивает на застывшего Александра и улыбается Юле. – А ты, умница, цапнула его и… но дальше сама всё знаешь.

На щеках Юлии дергаются желваки, она смотрит на охотницу. Тетя Маша вздыхает и коротко кивает в ответ на незаданный вопрос.

– Гниды, – шипит Вячеслав.

Я согласен с ним, но не согласился командир автоматчиков, чья нога влетает в спину Вячеслава. Берендей ныряет носом в мох, но я успеваю перехватить его и поддержать. Вячеслав даже не оборачивается на автоматчика, он неотрывно смотрит на Степана. Белоголовый поворачивается к нам.

– С вами вообще справиться легко. Слишком уж вы легковерные и поддаетесь влиянию. Кстати, подполковник был смешон в семейных трусах, когда пытался защитить свою семью. И да, это я придумал выложить слово «Охотник» из берендеевских частей тела. Сам видел, как это повлияло на Иваныча – уж с ним вы бы не вляпались в эту передрягу.

– Я… я… я ничего не знала… – голос Юли срывается.

Охотница поворачивается что-то ей ответить, но не успевает. Степан перекидывается. За долю секунды. Без сопровождающих эффектов.

Огромные лапы хватают охотницу и прижимают к широкой груди. Так тигр может сжать в смертельных объятиях ягненка. Александр не успевает шелохнуться. Юля лишь вздрагивает и смотрит, как лопатообразная лапища сдавливает шею охотницы. И это у тети Маши! У женщины, которая всегда являлась для меня примером несгибаемой воли, потрясающей силы и невероятной скорости…

– Ты ещё ничего не поняла? Я буду Пастырем! Кругом перевертни моего клана, я остался один. Охотник не бросит гранату, слишком уж сильно он любит тетку… и тебя, – рычит перевертень в сторону Юли и потом кидает Александру. – Вставь чеку, не смеши людей… то есть оборотней.

Глаза Юли встречаются с глазами Александра, тот не отводит взгляда. Лишь опускает руку и вставляет чеку. Охотница в лапах монстра стоит спокойно, словно в объятиях друга.

– Как предсказуемо, любовничек! Теперь сними свой хасидский пояс и откинь подальше. Не медли, а то я могу и дернуться, а шейка у охотницы не железная, – грохочет перевертень.

Александр медленно расстегивает жилет. Звякают крепления проводков, и медная конструкция летит в сторону перевертней. Десятки жуткого вида зверюг невольно отшатываются, когда пояс шлепается на мох. Взрыва нет. Должен признать, что тоже вздрогнул.

Перевертни приближаются к Александру, но пока не касаются. Ждут указаний огромного предводителя, в лапах которого застыла охотница.

– Чудесно, теперь убей его! – командует Степан.

– Что? – переспрашивает Юля.

– Убей его, и не медли!!! – взбешенно кричит Степан и быстро добавляет более тихим голосом. – Иначе подобная участь ждет тебя с матерью.

В ответ на его крик вдалеке гремит автоматная очередь и пронзительный вскрик.

Людмила!

Ульяна!

Они не могли…

Словно охотничья граната взрывается под Вячеславом – так его подбрасывает в воздух. Он не успевает приземлиться, когда командир автоматчиков прикладом бьет в бритый затылок. Берендей так и не успел перекинуться…

– Ты что творишь, тварь? – вырывается у меня.

– Хочешь лечь рядом? Сейчас устрою.

Я отворачиваюсь от стволов, на которых играют отблески костра. Злость пополам с сожалением и болью борются во мне. Ведь за время пока Александр встречался с Людмилой я успел сдружиться с этой девчонкой, да и её дочка так… так…

Личико Ульяны мелькает передо мной. Ведь я тоже менял ей подгузники и даже пару раз укачивал… Личико снова мелькает.

Всего лишь миг, я даже потираю уставшие веки. Всего лишь миг…

Я снова погружаюсь в видения? Лицо пропадает, и передо мной открывается трагедия. Юля перекидывается, и теперь черный перевертень неуверенно приближается к Александру. Словно с места на место перетекает живой сгусток тьмы. Перевертни позади охотника радостно подвывают. Эти твари уверены, что они победили!

– Ну! – громко выкрикивает Степан.

Александр поднимает голову и… улыбается. Просто улыбается. Юля останавливается, словно упирается в невидимую стену… Три метра не расстояние для прыжка оборотня. Она останавливается.

– Ну!!! – рычит Степан.

– Не нукай, не запряг ещё!

Перевертни за спиной Александра смолкают. От спокойного и уверенного голоса затихает перешептывание автоматчиков. Пасть Степана удивленно приоткрывается. Я же чувствую, как на шее поднимаются легкие волоски. Голос раздается со стороны постамента…

– Вот так вы мне служили верой и правдой? А ведь я вам поверил! – грохочет раскатами обвала в горном ущелье.

Могучий старик садится на камне, его ноги опускаются на собранные растения. По размерам он не уступает черному перевертню, крупное лицо словно тесали топором, а на груди неизвестно каким образом держится ромашка. Ладони величиной с ковш экскаватора ложатся на колени, он с хрустом расправляет плечи. Перевертни начинают отступать назад.

– Я не виноват, это те… остальные меня подговорили, – через силу выдавливает Степан.

– Отпусти Ладушку, Степан. Я всё слышал! – падает очередной валун в ущелье.

Перевертень осматривается по сторонам и видит страх в глазах своих подопечных. Они боятся сидящего старика, но их больше. Да и Пастырь после долгого лежания вряд ли может так быстро восстановиться.

– Убейте их всех! – срывается на визг Степан.

– Это вряд ли! – тут же отзывается голос из темноты. – Мальчишки, вы положите пукалки-то, а то нечаянно пораниться можете.

Автоматчики оглядывается, я вместе с ними. Пред нами предстает Семен Платонов, он выходит, как герой дешевых боевиков – с двумя автоматами подмышкой. Ещё два автомата держит Сидорыч. Они выходят с той стороны, куда увели Людмилу.

Двое мужчин оглядывают стоящих автоматчиков, и дуло каждого из автоматов смотрит строго в голову выбранной мишени. Я чувствую, как мои губы невольно разъезжаются в стороны. Жизнь налаживается…

– Положите на землю! Что не понятно? – следом за возгласом раздается выстрел, и один из автоматчиков оседает на землю.

Другие тут же бросают оружие. Я подбираю автоматы. От греха подальше. Не могу отказать себе в удовольствии врезать командиру по сопатке. Наотмашь. Тот падает и не хочет подниматься.

– Ты всё равно не победил! Слуги мои, убейте их! Не жалеть никого! Всех… – Степан не успевает закончить свой призыв.

Охотница взвивается в воздух, как выпущенная ракета. Она переворачивается и двумя ногами бьет по оскаленной морде. От отдачи она отлетает к костру, зато голова Степана запрокидывается вверх, и к нему кидается Александр.

Он пролетает мимо черной тени, которая метнулась ему за спину; мимо встающего старика-богатыря; мимо приземляющейся охотницы. Я не успеваю увидеть, что у него в руках. Сверкает багрово-красный всполох, и взмах руки увлекает за собой фонтанчик крови.

Я вижу, как перекидываются автоматчики, как два старика нажимают на спусковые крючки. Мой палец тоже ощущает холод крючка, и отдача колотит по плечу.

 Рычание оборачиваются скулежом, пули впиваются в тела смертоносными пчелами. Перевертней, которые недавно держали нас на мушках, отбрасывает назад и валит на землю.

– Стойте, твари! Назад!! – гремит с постамента.

Зажимая лапой горло, Степан всё-таки хрипит:

– Уничтожить всех!

Лежащие на земле перевертни начинают перекидываться. Мы стреляем в них, тела дергаются, но шерсть покрывает свежие раны и вскоре на земле лежат четверо полулюдей-полуволков. Они не смогли полностью обернуться и застывают на середине превращения. А к нам летит десяток новых врагов. Рожки пусты и автоматы отброшены прочь.

Мы с Сидорычем перекидываемся – такого огромного берендея я никогда не видел. Даже Иваныч перед ним, как чихуахуа перед сенбернаром. Ростом огромный берендей вряд ли уступит Пастырю.

Смертоносной волной налетают перевертни. Разгорается бой, и я уже не в силах наблюдать за Александром и остальными.

Рядом бьется Платонов, подобной скорости не наблюдал даже у охотницы, а уж быстрее её во всем свете нет.

Старик исчезает с одного места и появляется в другом. Кидает связку игл в перевертня, каким-то чудом оказывается у мишени раньше игл и в полете вытаскивает четыре стержня. Четыре незаметных удара, и на землю падает обнаженный человек с торчащими из глазниц, лба и груди иглами.

– Твари! – раскатывается над поляной громовой голос. – Ваш повелитель приказывает вам отступить.

Твари не отступают. Я сцепился с двумя перевертнями. Один из них впивается в мою лапу бульдожьей хваткой и висит, не давая взмахнуть и отбить атаки от другого. Невероятно, но каким-то образом я ещё стою с таким грузом и даже умудряюсь уклоняться и уходить с линии атаки.

Я бью правой кувалдой по морде вцепившегося перевертня, но тот не отпускает меня, рвет и царапает всеми четырьмя лапами.

Второй перевертень падает на меня сверху и две туши скрывают свет костра. Я бью так, как никогда прежде. Удары попадают по твердым телам, когтями вырываю шматки мяса вместе с шерстью, зубами кусаю то, что попадается в пределах досягаемости. Даже торчащий корень сосны переломился пополам, когда ненароком ударил меня по щеке. Соперники по силе не отстают от меня.

– Оставь его мне! – почти в самое ухо рычит Сидорович.

Он скидывает одного моего противника. В смертельных для оборотня точках возникают медные иглы, как сломанная кукла отлетает обнаженная и окровавленная девушка. Платонов подмигивает мне и нападает на нового врага.

Я наваливаюсь на другого перевертня, а Сидорович бежит дальше, к постаменту. Захватываю челюсть второго противника и оттягиваю её назад. Среди воя, скулежа, рычания слышится хруст ломаемой ветки и в моих лапах дергается тело молодого парня. Голова отделяется легко, словно срываю с бахчи крупный арбуз.

Когда оглядываюсь по сторонам в поисках новых врагов, то вижу, кому кричал старый берендей. Александр отпрыгивает от Степана и огромный медведечеловек наваливается на перевертня. Тот пытается выбраться из-под огромного тела, но тяжелая туша придавливает его к земле.

– За Серегу! – рычит Сидорович.

В костер летит оторванная голова получеловека-полуволка. В полете она оборачивается человеческой головой, и раскаленные угли с радостным шипением принимают беловолосую жертву. Охотница вертится как взбешенный берсерк, от неё один за другим отлетают изломанные тела. Два черных перевертня, причем один в полтора раза больше другого, тоже ломают и убивают визжащих нападающих.

В руке Александра блестит окровавленная звездочка, подобную я видел у охотницы. Мой друг стоит у костра и наблюдает за побоищем. Перевертней осталось не больше десятка и двое из них кидаются прочь. Остальные восемь отскакивают и, тяжело дыша, осматриваются по сторонам.

– Ваш предводитель мертв, вы можете разделить его участь, или же сдаться. Жить или умереть – каков ваш выбор? – утробным рычанием грохочет большой черный перевертень.

Волчий Пастырь – огромный как мой оставленный в Мугреево-Никольском «Уазик-буханка». На спине встает дыбом шерсть, когда я представил, что он мог быть не на нашей стороне. А ведь мы спешили, чтобы его остановить, а охотница сама… собственной рукой…

Как она смогла без крови Ульяны?

Оставшиеся в живых перевертни падает на колени. Полная луна освещает поле боя. Блики костра пляшут на окровавленных телах. Голые люди, лежащие вповалку на земле, напоминают картину Содома и Гоморры, если бы не красные разводы на телах и оторванные конечности.

– Пошли вон! И эту падаль унесите с поляны! Выполняйте! – гремит так, что языки пламени пригнулись к земле.

Я перекидываюсь в человека. Просто мне стало очень трудно удерживать в голове образ черного перевертня, когда выяснилось такое. Трудно держать, а больше ненавидеть и некого. Разве только мертвых старых перевертней? Но я так стараюсь выкинуть из головы ту страстную ночь и последующее утро, что даже их вспоминать не хочется. Я оглядываю свои порванные трусы – хоть какая-то одежда. Они еле держатся на растянутой резинке, но при скручивании плотнее прилегают к телу. Люблю семейники, чтобы не говорили гомосексуалисты о моде и Кельвине Кляйне.

Восьмое задание пройдено:

Вы получили характеристику «Огромная сила»

Ну и на фига она мне сдалась?

А, ладно, пригодится куда-нибудь…

Пока я занимаюсь приведением себя в порядок, перевертни оттаскивают из круга света своих павших товарищей. Сидорович сидит рядом с телом Степана и рыкает на подошедших оборотней.

– Оставьте эту падаль, заберете после. Я хочу насмотреться на убийцу своего ученика.

– Не нужно, он уже мертв, ты отомстил. Оставь, – просит Платонов, и Сидорович после некоторого раздумья кивает.

Последние перевертни покидают поляну, на зеленом мху блестят оставшиеся капли крови. Автоматы я горкой складываю у лежащего Вячеслава. Пульс у того прощупывается хорошо, так что в скором времени должен очнуться. Волчий Пастырь рявкает на задержавшихся, и те со всевозможной скоростью покидает нас. Остается три берендея, два перевертня и три охотника. Восемь существ одолели сорок перевертней… В принципе можно гордиться.

Из темноты выскакивает Людмила, на руках у неё дремлет улыбающаяся во сне Ульяна. Девушка подскакивает к лежащему Вячеславу и хватается за мощное запястье. Пульс прощупывается, поэтому облегченный выдох указывает на то, что она перестала тревожиться.

Огромный черный перевертень перекидывается в человека. Каким-то образом у него получается остаться в одежде – меховая накидка так же обнимает могучие плечи, полотняная рубаха спускается на серые штаны. Он тут же скидывает с себя накидку и укрывает Юлю. Та тоже перекидывается, и оказывается закутанной в накидку, как в горах Кавказа носят бурки пастухи. Затем Пастырь обнимает девушку. Со стороны кажется, будто большой дуб склонился над девушкой и положил кургузые ветви на хрупкие плечи. Затем Пастырь поворачивается к охотнице.

– Ты прости меня, Ладушка, – говорит он густым низким голосом. – Не поверил я тебе тогда, виноват.

– Мы оба получили наказание. Сначала я тебе, Егорий, не поверила, когда ты ушел за этим цветком, – охотница кивает на черную ромашку, – а потом ты мне не поверил, когда оболгали старые перевертни. А ведь мы могли с тобой соединиться и прожить эти двадцать лет вместе.

– Ладушка…

– Любить друг друга, растить нашу дочь.

– Ладушка, не рви душу…

– Твой срок давно уже вышел, и ты мог бы завершить Игру, если бы не желание власти.

– Правда твоя, любимая. Кругом я виноват, не усмотрел, не углядел, не поверил. Прости, что страдать заставил. Сегодня же найду преемника и останусь с вами. Навсегда.

Охотница смотрит на Пастыря, смотрит внимательно, будто хочет запомнить каждую черточку. Наконец она склоняет голову.

– Прости и ты меня, Егорий, моя вина не меньше твоей.

Пастырь и охотница делают несколько шагов друг к другу и обнимаются. Забрызганные чужой кровью они выглядят как самые счастливые люди на свете. Черная ромашка отпадает от груди Пастыря и ложится на седые волосы охотницы. Лепестки особенно четко выделяются среди белых локонов.

Я пока остаюсь в стороне, наблюдая за всем, стараясь ничего не пропустить. Какое-то седьмое чувство подсказывает, что сейчас творится что-то важное, что-то такое, о чем потом можно будет долго вспоминать и даже внукам получится рассказать. Если будут внуки, конечно…

Рядом присаживается Людмила. Ульяна на её руках сладко причмокивает во сне. Вот у кого нервы-то железные. А может она и не понимала ещё ничего, а видения дочки Александра – лишь побочные эффекты от усталости и нервного напряжения? Не хочется ни о чем думать, вроде бы всё закончилось, и остается только наблюдать за развязкой.

А потом возвращаться домой…

Туда, где никого нет…

Где уже нет родителей… Хотя, с чего я это взял? Перевертни же показывали фотографии убитых охотников, а они вот, живы и здоровы. Может и с моей фотографией тоже самое случилось?

– Как же так получилось? – спрашивает у меня Людмила, кивая на лежащего Вячеслава.

– Кинулся к тебе, когда прозвучала очередь, вот и выхватил прикладом, – говорю я. – Но голова у него крепкая, так что всё обойдется.

– Он волновался за нас… Ведь это в воздух пальнул Сидорович, когда они положили автоматчиков.

– А-а, – вяло отвечаю я.

Мне это как-то безразлично. Я думаю о своих родителях. Наблюдаю, как Платонов осматривает бок Сидоровича. Когда того успели тяпнуть? Ведь он раскидывал перевертней, как медведь расшвыривает мелких щенков.

 Пастырь с сожалением отрывается от охотницы, и подходит к охотнику с берендеем. Он оглядывает их исподлобья, они также смотрят на него. Потом… они обнимаются. Трое стариков у костра. Если их развернуть друг к другу спинами и приставить кого-нибудь четвертым, то они походили бы как две капли воды на черных идолов. Такие же суровые лица, хмурые взгляды, угрюмые складки бровей.

– Давно мы не виделись, братья, – говорит Пастырь.

– Да уж поди не одна тысяча лет прошла, – отвечает Сидорович.

Я слушаю их негромкий разговор и ощущаю, как волосы на макушке начинают шевелиться сами собой. Неожиданно приходит мысль, что если Семена Алексеевича одеть в кольчугу и меха, а рядом с ним будут стоять берендей с перевертнем, то окажется, что это та самая троица из снежного сна. Те трое, что бились друг с другом, а потом заключили между собой договор. Это какими же древними они должны быть-то? Мурашки бегут от одной мысли о той прорве лет, сколько живут эти старики…

– Не думал, что придется вновь вставать спина к спине, – говорит Платонов.

– Кто-то предполагает, а кто-то располагает. Вот и я не думал, что меня оживят после смерти. Неприятное состояние, лучше в него не попадать. Спасибо Ладушке, что напитала меня жизнью, пробудила от долгого сна.

Я пялюсь на существ, настолько древних, что застали ещё мамонтов. Потрясающе! Однако я также замечаю, как Юля подходит к Александру. Несмело, шаг за шагом девушка в бурке приближается к моему другу. К тому самому, за кем так долго охотилась, к тому самому, кто вставлял ей палки в колеса, к тому самому, который спас её от старых перевертней. К самому заклятому врагу… к тому, кто продолжает любить её.

– Прости меня за твоего отца, я была маленькая и не понимала, что делаю. И потом тоже, – слова выходят с трудом, видно, что она еле сдерживается, чтобы не расплакаться. – Я была игрушкой в чужих руках. Я… Я не знаю, как мне отплатить за всё то, что ты для меня сделал. Прости меня, если сможешь…

Лицо Александра, бледнее лунного диска, кривится в улыбке, и он пытается что-то сказать. Не смог. Его колени подгибаются, и он падает на спину.

Пронзительный вскрик Юлии привлекает внимание находящихся на поляне. А я уже оказываюсь рядом с другом, однокурсником и хорошим парнем. Он скатывается с наваленных у постамента трав и лежит на утрамбованной земле. Я приподнимаю его голову, но он смотрит не на меня. Его глаза прикованы к Юлиному лицу и губы что-то шепчут.

– Я… люблю… теб…

– Отойди, не мешай! – отодвигают Юлю охотники.

От рывка отлетают пуговицы, одна звякает о стоящий постамент. Охотники достают из кармашков травы, но я вижу, что они уже не успеют…

Черная сеточка поднялась до сердца, выше, покрыла шею ажурным воротником. Старый перевертень всё же сумел отомстить тому, за кем так долго охотился, и теперь на боку Александра чернеют кровью отверстия от огромных зубов.

– Отпусти его и отойди подальше, – командует Семен Алексеевич и прихлопывает ранки желтоватой травой.

Крик моего однокурсника заставляет взлететь с верхушек деревьев любопытных ворон. Они каким-то образом успели почуять смерть и слетелись целой стаей на наше побоище. Луна бесстрастно взирает на бьющегося в судорогах Александра, смотрит, как его пытаются удержать жесткие руки охотников. Крик будит Ульяну, и девочка начинает плакать. Покачивания успокаивают ребенка, и теперь она взирает на всех удивленными глазками.

– Таволгу с кровохлебкой смешай. Подай вон копытень, с ясноткой сейчас разотрем, – командует Платонов, а тетя Маша беспрекословно подчиняется.

Появляется такое ощущение, что я нахожусь при операции, и два опытных хирурга не дают пациенту ускользнуть на тот свет. Лишь вместо операционного стола – жесткая земля, вместо скальпеля – перочинный нож, а вместо тампонов и прочих атрибутов – листья растений.

Александр мечется из стороны в сторону, вырывается и пытается сбросить с себя прижимающих к земле охотников. Я понимаю его мучения. Глубинный огонь, что пожирает сейчас изнутри его плоть, сжигал в своё время и меня. Жег жадно, высушивал и выжигал все внутренности до состояния обугленных головешек.

 Неожиданно Александр останавливает свои метания. Он открывает глаза, находит ими тетю Машу и улыбается треснутыми губами:

– У меня получилось, я смог открыть медальон отца…

– Ты молодец! Ты только борись, не давай проникнуть этой заразе, – отвечает охотница и вытирает рукавом мокрый лоб своего племянника.

Александр кивает и снова выгибается от боли. Такие припадки я видел у него, когда он лежал около холодной Тезы. В ту ночь, с которой всё и началось…

Охотники стирают кровь. Платонов делает несколько надрезов, но сеточку черных вен не остановить. Слюна старого перевертня оказывается сильнее охотничьих знаний. По бледному лицу струятся чернеющие капилляры – неужели я также выглядел в доме Марины, когда она меня укусила? Какое отвратительное зрелище.

Юля стоит рядом с отцом. Могучий старик положил ручищу ей на плечо и наблюдает, как два охотника пытаются спасти третьего. По щекам Людмилы текут слезы. Сидорович забирает у неё Ульяну, и девушка встает рядом со мной. Она ждет только возгласа, готовая помочь или подать нужную траву. Я же вижу, что уже поздно. Никакие надрезы не помогают остановить зловещую сеть, она протягивает щупальца по всему телу Александра. Мой друг уже не вырывается, он затих, лишь грудь лихорадочно вздымается. На бледной коже проступают черные вены, кажется, что тонкие червяки проникли в Александра и теперь там переползают с места на место.

– Не успели, – выдыхает Семен Алексеевич и отворачивается.

– Нет, ещё не всё потеряно. Люда, передай папоротник! – охотница продолжает обрабатывать рану, а сеточка захватывает тело Александра, начиная от кончиков белобрысых волос и заканчивая медным протезом.

Людмила бросается за корнем папоротника, когда Платонов останавливает её.

– Всё, девочка, мы не успели. Если бы он сказал раньше…

Охотница поднимает голову к холодной луне и отчаянный крик заставляет взлететь стаю ворон. Ей вторит Ульяна.

Я чувствую, как глазам стало горячо, словно нашинковал с десяток луковиц ядреного лука. Мужчины хмуро смотрят на лежащего Александра. Пастырь прижимает к себе охотницу, и та содрогается у него на груди. Железобетонная охотница плачет с подвыванием, она то и дело бросает взгляды на лежащего Александра, её хрупкое тело дрожит от новых взрывов плача.

 Юля бросается на грудь Александра, не обращая внимания на отлетевшую накидку, она рыдает навзрыд, и на черную сеточку вен падают поблескивающие в свете костра слезы. Судорожные всхлипывания сотрясают обнаженное тело.

Мой друг, мой товарищ, мой однокурсник…

Нет, он не умер. Пока…

Но должен умереть, иначе станет таким, как его отец и тогда будет опасен для окружающих. Все это понимали, оттого и печаль на лицах. Оттого и слезы. После стольких лишений и мучений он должен умереть…

– Они всего лишь пища! – грохочет у меня в голове голос умершего Степана.

Я обнаруживаю себя сидящим у шершавой сосны. Как я тут оказался? Когда успел отойти? Не пойму. Я встряхиваю головой и отираю слезы.

Семен Алексеевич подходит к Пастырю с охотницей. Он хотел деликатным кашлем привлечь к себе внимание, но сухое кхеканье звучит выстрелом, от которого охотница вздрагивает. Она отрывается от рубахи Пастыря и поднимает заплаканные глаза на Платонова. Тот смотрит на неё в упор. Всхлипы ещё заставляют хрупкое тело вздрагивать, но она берет себя в руки. На рубахе остались мокрые следы, но кто сейчас на это обращает внимание?

– Ты знаешь, Мария, что это сделать лучше сейчас, – охотник кивает на острый нож, который он сжимает в руке.

– Называй меня первым именем, Марией я была для него, – охотница кивает на тело Александра.

– Ладослава, это ничего не меняет. Или ты сама нанесешь удар, или это сделаю я, – тихо говорит Платонов.

– Я сама, – отвечает охотница. – Я не смогла этого сделать с его отцом, но сейчас…

Охотница запинается и не договаривает. Так бывает, когда бежишь на улицу, вспоминаешь о том, что забыл одну важную вещь и возвращаешься назад. Похожее состояние возникает и у охотницы. Она смотрит снизу вверх на Пастыря.

– Егорий, ты знаешь, что пора найти преемника. Так отдай свою ношу ему.

Я пытался проглотить слезы и поперхнулся. Только что до меня дошло, может поздно, но лучше поздно, чем никогда… С удивлением смотрю на тетю Машу… Ладославу? Героиню из сказки? И Егорий…. Если Александр Сергеевич Пушкин был прав и «сказка ложь, а в ней намек», то тут такие тонкие намеки на толстые обстоятельства, что ни вздохнуть, ни охнуть.

– Он же охотник, – ворчит мрачный Пастырь… Егорий?

Юля поднимает голову от груди Александра и кидает на отца умоляющий взгляд.

– Ты… Ты можешь его спасти?

Могучий старик молчит, лишь поднимаются в тяжелом вздохе широкие плечи, словно курган шевелится при оползне. Юля отходит от Александра и приближается к Пастырю.

– Я помню его отца в приступах безумия, если успевали, то помещали в камеру, а если не успевали… Около сотни людей и перевертней больше не увидели солнечного света. Нельзя было остановить Владимира в моменты Предела. Я не хочу такой же судьбы для Саши, он и так много из-за меня натерпелся…

Платонов и Сидорович стоят в стороне, они, как и все остальные на поляне, ждут ответа Пастыря. Тот снова тяжело вздыхает, и в темных глазах мелькает сожаление.

– Я так долго спал, в моих руках такая власть, а я…

– Егорий, спаси его, – вновь раздается голос охотницы.

Старик хмуро смотрит на Платонова с Сидоровичем. Те кивают.

– Да, брат, это должно завершиться. Мы и так прожили долгую жизнь. Дадим дорогу молодым, пусть они пишут историю, – говорит Семен Алексеевич. – Игра продолжится до тех пор, пока они сами не захотят её остановить…

– А у меня тоже смена есть, так что не затухнет род берендеев, – хмыкает Сидорович, посматривая на Людмилу с Ульяной, которые сидят возле лежащего Вячеслава.

Парень так и не приходит в себя, но охотник сказал, что с ним всё будет нормально, поэтому за его судьбу я не беспокоюсь. Больше внимания вызывает судьба Александра. Пастырь думает, взвешивает возможности, переводит взгляд с одного объекта на другой.

– Не томи же! – не выдерживает тетя Маша. Пожалуй, так и буду её называть дальше, привык уже.

– Ты действительно хочешь, чтобы я его поставил на своё место?

Пастырь спрашивает не у охотницы, а у Юли. Девушка вновь накидывает меховую накидку и походит на пушистого зверька. Она без раздумий кивает.

– Мы с Ладославой прожили долгие столетия от встречи к встрече, пока не истек наш срок. Когда же он закончился, то мы смогли вновь соединиться, и на свет появилась ты. Я долго выбирал, на кого оставить стаю, и мне решили помочь пять ближайших помощников. Как бы я не сожалел о содеянном, но прошлое не исправить. За ошибки приходится платить, порой жизнью… Так поэтому я тебя и спрашиваю – готова разделить судьбу Волчьего Пастыря и видеться лишь раз в сто лет? Всего одни сутки вдвоем, и снова тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать пять дней и ночей по раздельности?

– Я… я согласна, – шепчет Юля.

– И ты станешь вечной спутницей полузверя, – добавляет тетя Маша.

Глаза Юлии удивленно раскрываются. Как же так? Я бы так подумал, будь я на её месте.

– А разве девушка не обратится в соловья? – подает голос Людмила.

Пастырь грохочет, словно откашливается. Это спустя несколько секунд я понимаю, что он так рассмеялся. По губам охотницы тоже скользит слабая улыбка.

– Нашу историю в сказку превратила та девушка, помнишь? – обращается к Пастырю тетя Маша.

– Да, помню. Как же давно это было, – отвечает Пастырь, и после поворачивается к Людмиле. – Не всё то правда, что в сказках рассказывается, но часть правды есть. Нет, берендейка, не в соловья обращается вторая половинка, а в другую сторону коромысла… Чтобы уравновесить добро и зло. А что нашу историю помнят, то хорошо, другим наказом послужит.

– Я согласна, – раздается шепот Юлии.

– Молодец, девчоночка! Сразу видно, чья дочь! – присвистывает Сидорович.

Они с Платоновым хлопают друг друга по плечам. Чему они так радуются, я понял только позднее, а пока кажется, что они рады за Александра и Юлию.

Пастырь приближается к охотнице и снимает с седых кудрей черный цветок. Я ещё раз поражаюсь красоте ромашки. Вроде бы и нет ничего существенного, но в то же время она красива в своей простоте и незатейливости. Так бывает красив подснежник среди подтаявшего снега, или закат над рекой. Красив и бесхитростен цветок, такой же простой как наша жизнь.

– Ещё раз спрашиваю, дочка, готова ли ты разделить с ним судьбу? – Пастырь кивает на лежащего Александра.

Кожа моего друга покрылась черным цветом, словно у шахтера с угольной шахты после двух смен подряд. Чернее негра, будто обугленную головню нарядили в одежду и положили на землю. Юля с жалостью кидает на лежащего человека… врага, который в неё влюблен. Наконец встряхивает кудрями, отбрасывая сомнения.

– Да, я готова. Что нужно делать?

– Всего лишь сказать «да», когда тебя спросят, – подсказывает охотница.

– Так я же сказала, – неуверенно произносит Юля, переводя взгляд с отца на мать.

– Не нам ты должна сказать, – отвечает Пастырь и бросает черную ромашку в костер.

Я слежу взглядом за планирующим соцветием. Как маленькая летающая тарелка он влетает в огонь. Ещё секунду наблюдаю его полет, а после цветок вспыхивает ослепительным белым огнем.

– Аз възре на бела сокола под серы облакы, взалкаю твово появлишия. Погибашеть жизнь Сварожича, перерождаетъ его долина серыго вълка. Зайде соколъ на Землю, вступиши на зелену мураву, раздвижи дланью облакы. На ветрехъ ширяяся, оборотши на нас взор праведший. Гой, Роде, гой!

– Гой, Роде, гой! – хором поддерживают тетя Маша, Платонов и Сидорович.

Я смотрю и стараюсь запомнить. Четыре пожилых человека стоят возле костра, обратив к нему морщинистые лица. На них взирают четыре деревянных лика. Глаза кумиров смотрят на стоящих созданий, закопченные брови грозно хмурятся.

И три лика исчезают…

Темнеют бревна и с них сходят человеческие черты…

Бревна становятся обыкновенными закопченными бревнами.

На всякий случай я отползаю к Ульяне с Людмилой. Если рванет, то хотя бы успею прикрыть их собой. Вячеслав так и не пришел в себя – здорово же ему саданул командир автоматчиков. Людмила с Ульяной тоже смотрят на творящееся действие. В блестящих глазках девочки отражается огонек костра.

Фигуры у столбов шепчут, становятся слышны шипящие звуки, я уже не разбираю слова, только звуки. Много шипящих и окающих звуков. Вроде бы и понятны некоторые слова, но на одно понятное слово с десяток неизвестных.

Пламя костра белеет. Белый цвет распространяется от места падения ромашки, и вскоре оранжевые языки полностью седеет.

– Пошто тревожишь, Егорий? – тягучим оползнем гудит голос на поляне.

Кажется, что он звучит отовсюду: от примятой и окровавленной травы; от сломанных ветвей; от постамента; от кумиров и костра. Он заполняет собой воздух, как слезоточивый газ при разгоне демонстрации.

– Взываю к тебе о находке сменщика. Сними с меня свою службу, возложи её на того человека, – Пастырь указывает на лежащего Александра.

– Зрю, что скоро он перевертнем станет. От дикой доли спасти его хочешь?

От этого голоса чешется где-то внутри, в солнечном сплетении. Звук одновременно и тревожит и успокаивает. Отвечает охотница.

– Наш срок истек, задержались мы здесь. Подруга его согласие дала перенять нашу долю. Смилостивись, великий Род, замени Пастыря, и даруй силу Александру и Юлии.

Гудение огня усиливается, по поляне пляшут длинные тени от деревянных идолов и существ рядом с ними. Самая длинная тень от постамента, она дотягивается до огромной сосны и устраивается в торчащих толстыми удавами корнях. Кажется, что голос исчезает, так долго длится пауза, но я ошибаюсь.

– Ты согласна, девочка-перевертень, стать спутницей нового Волчьего Пастыря?

Юля вздрагивает от неожиданности. Она знает, что её спросят, но не ожидает, что так скоро.

– Д-да, – шепчет она.

– Поддерживать его от сумасшествия и от потери человеческого облика?

– Да, – увереннее говорит Юля.

– Ждать встречи целое столетие? И так до тех пор, пока не облетит ромашка?

Людмила рядом судорожно сглатывает. Я тоже представляю эту вечность. Представляю и так жалко становится тетю Машу и Егория. Какую же вечность им пришлось прожить до этого момента?

– Да! – кричит Юля.

Голос снова смолкает. Все ждут решения. Краешек неба за пышными кронами деревьев чуть светлеет. Луна почти скрывается среди буйной листвы и полчищ длинных игл.

– Тогда спросим у преемника. Встань, юноша, открой очи!

По велению тягучего как мед голоса Александр открывает глаза и поднимается. Движения рук и ног напоминают подергивания зомби из фильмов ужасов. От вида черного Александра холодок пробегает по моей коже. Ульяна тоже видит страшного охотника и начинает хныкать, спрятав личико на материнской груди.

– Твоя немощь скоро пройдет, пока же я твоим телом управляю. Думать ты можешь, так ответь мне на такой вопрос – хочешь ли ты занять место Волчьего Пастыря? Хочешь ли разделить свою судьбу с этой девицей?

Теперь приходит очередь Александра молчать. На поляне разливается молчание, даже вороны не смеют каркнуть – сидят тихо на ветвях и посматривают вниз блестящими глазками. Александр думает…

– Юноша, если ты займешь место Пастыря, то отпустишь на волю и Егория и Ладославу. Готов ли ты к этому?

Тягучая пауза затягивается. Все смотрят на Александра, а он на Юлию.

– Да, – дергаются черные губы.

– Ты изменишься, и не будет возврата к прежней жизни до тех пор, пока не облетит последний лепесток ромашки. Ты будешь рыскать серым волком по земле, летать ястребом в поднебесье, ползать полозом по сырой земле. Будешь карать и миловать… Подумай об этом – готов ли ты отвечать за каждого волка в твоём подчинении?

– Да, – голос звучит хрипло, но твердо.

– Готов ли ты управлять волчьей стаей, оберегать людей от неё и её от людей? Добро и зло должно уравновешиваться. Готов ли ты, чтобы она стала самым страшным врагом на сто лет и самым любимым существом на один день? Подумай и ответь в последний раз – готов ли ты принять на себя такую ношу?

С лица Александра понемногу сходит чернота. Кожа приобретает цвет несозревшей ягоды терновника. Светлые волосы испачканы кровью…

Своей? Чужой? Руки и ноги слегка подергиваются, но взгляд остается твердым и осмысленным.

– Да! – незнакомым басом гаркает Александр и выпрямляется, словно сбросил с плеч многотонную гору.

– Да будет так! – как-то устало произносит голос и костер вспыхивает ослепительно белым огнем.

На какое-то время я слепну. Похоже, что не только я один, раз Ульяна опять захлебывается испуганным ревом, и раздаются вскрики людей. Такое состояние бывает при взрыве световой гранаты, только эта вспышка не сопровождается грохотом взрыва. Лишь ослепляет и пропадает. Пляшут разноцветные круги перед глазами, льются слезы, смачивая обожженную роговицу.

Я невольно хватаюсь за замшелый ствол, на котором сидел, кора соскальзывает заскорузлой тряпкой, и на ладонь сыпется труха. На тыльной стороне ладони щекочет мокрым, когда зрение немного возвращается, я обнаруживаю большую зеленую гусеницу. Непроизвольно взмахиваю рукой, и гусеница пропадает в кусте буйного папоротника.

Зрение возвращается и вместе с ним приходит удивление от изменения Александра. Он и раньше был крепким парнем, а сейчас и вовсе стал великаном. Ростом с Майкла Джордона, а по фигуре даст фору любому «Мистеру Вселенная». Одежда треснула, и в прорехах виднеются огромные мускулы, о таких людях говорят «ни грамма жира, одно тугое мясо». Чернота полностью пропадает с его кожи, по щекам разливается яркий румянец. Однако больше всего меня поражает его правая нога. Голая ступня стоит на мшистом покрове, а рядом лежит медный протез. Протез ощетинился острыми шипами, словно фантастический еж колючками.

Пышущий здоровьем Александр оглядывает поляну. На ней находятся четыре фигуры молодых людей, которые с недоумением оглядывают себя. Вместо Сидоровича, Платонова, Пастыря и тети Маши недоуменно переглядываются три парня и девушка, по возрасту они чуть старше нас с Людмилой. Расшитые рубашки, широкие штаны и сарафан до земли – кажется, что люди пришли с ансамбля русской народной песни и пляски. На месте Пастыря крепкий темноволосый юноша с острыми чертами лица, на месте тети Маши улыбается красивая простоволосая девушка. Лишь глаза девушки кажутся знакомыми, такой озорной блеск я встречал у охотницы.

– Ладославушка, – выдыхает скуластый парень.

– Егорий, – девушка обнимает его.

– А ты совсем не изменился, – говорит молодой человек, на месте которого недавно стоял Сидорович.

– Не могу сказать то же про тебя, вон и пузо появилось, Велес, – откликается «бывший» Платонов.

– Да где? Перун, ты снова шутить вздумал? – оглядывает себя «Сидорович»

– Шучу-шучу, ты тоже не изменился, братка! – сгребает его в охапку молодой Семён Алексеевич.

Я уже ничему не удивляюсь.

Снова всплывает в памяти та игра, которую я ставил когда-то давно в «Сегу». Три существа в белом поле…

Договор…

Боги этого мира…

Ничего удивительного!

Только вздрагиваю, когда вижу Юлию – девушка подросла и стала выше, крупнее. Когда она подходит к Александру, то оказывается тому по плечо. Мохнатая бурка распрямляется, раскрашивается по всей поверхности, будто мазутная пленка по луже и спустя две секунды она обращается в простую и незатейливую одежду. В таких балахонистых куртках цвета хаки в лес уходят охотники, комары не с первого раза прокусят плотные штаны, а армейским берцам не страшны никакие острые сучки. Одежда Александра тоже на глазах преображается – серая холщовая рубаха, серые же штаны и… мохнатая накидка.

Такая же накидка покрывала плечи Волчьего Пастыря. Раньше. А сейчас он обнимает помолодевших Платонова и Сидоровича. Или Перуна и Велеса, если я правильно услышал их имена.

Пасторальная картинка получается – из тех, что рисуют, когда хотят напомнить, какое доброе и красивое языческое прошлое ушло в небытие. Четверо молодых людей возле деревянных столбов, костер освещает славянские скулы, прямые носы, ямочку на щеке тети Маши.

Из костра вылетает черный цветок и плавно двигается по направлению к Александру и Юлии. Девушка протягивает руку, и он лоскутом вулканического пепла ложится на розовую ладошку. Александр поддерживает снизу её ладошку и цветок из черного превращается в обычную белую ромашку. Полевой цветок, какие тысячами растут на полях нашей необъятной родины.

Только дети знают ответ на вопрос – сколько лепестков у ромашки? Их на самом деле всего два: любишь и не любишь.

– Ой! – вскрикиваю я и чуть не отпрыгиваю от Людмилы.

Девушка ущипнула меня за ногу, и надо же было попасть именно в то место, куда щипал Вячеслав. Семейное это у них, что ли? Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы – мало приятного.

– Не спишь ты, могла бы и так спросить! – бурчу в ответ на улыбку Людмилы.

Ульяна тоже показывает мелкие зубки. Ух, вредины! Что мама, что дочь.

– На поляне есть человек, который попал сюда по ошибке. Ответь – ты хочешь остаться берендеем, или выберешь долю человека?

Молодые люди поворачиваются к нам. Я понимаю, что вопрос от невидимого, но очень могущественного собеседника адресован именно мне. Потом до меня доходит – что именно спрашивает незримое существо.

Я попал сюда по ошибке? Все страдания и мучения, все приключения и путешествие в целом – ошибка? Смерть моих родных, смерти тех, кто встретился нам на пути – всего лишь ошибка? И этот вопрос о выборе…

– Могу остаться берендеем и прожить жизнь полную сумасшедших Пределов, когда я буду готов убивать направо и налево? И когда-нибудь встретиться с охотником? Или же стать пищей для оборотней? – я задумываюсь, выбор и в самом деле нелегок.

И в состоянии человека я потенциальная жертва оборотня, и в состоянии оборотня жертва своих страстей и инстинктов. Однако, человеком я как-то быть уже привык, а вот оборотнем не очень. Я поднимаю голову и улыбаюсь присутствующим.

– Я хочу стать человеком.

– Женёк! – шагает ко мне Александр, но я останавливаю его взмахом ладони.

– Не надо, Сань, я всё решил. Слишком много смертей я увидел и не хочу в будущем становиться подобием Марины. Я видел, что может натворить берендей, который вкусил человеческую кровь. На пути сюда я не раз оказывался в таком же положении, но меня выручала тетя Маша. А сейчас её рядом не будет и что? Нет! Решено – я хочу быть человеком!

– Да будет так!

На этот раз нет никаких световых спецэффектов, звукового ряда и даже костер не выстреливает сучком. Я ничего не чувствую.

Ничего.

Даже одежда не появилась, так и стою в семейных трусах посреди глухой тайги. Лишь остается какое-то щемящее чувство грусти, такое появляется при возвращении с хорошего отдыха. Словно что-то покидает тебя и никогда не вернется, ты можешь прибыть в это место снова, но ощущения уже не повторятся. Я пробую представить себе перевертня, который бы кидался… бросался… кусал…

Но ничего не происходит – я не изменяюсь, даже волоски на руках не поднимаются. Я снова человек!

Вы потеряли сущность оборотня.

Вы исключены из Игры.

При повторном вхождении возможно возвращение полученных характеристик и навыков.

 Возвращение? Да вот фигушки! Я хрен теперь по своей воле в это вляпаюсь!

– Теперь прощайтесь, дети мои. Вы слишком долго загостились на Земле и нужны мне в другом месте!

Голос говорит это четверке, которая стоит у деревянных столбов. Тетя Маша печально улыбается и подходит к Александру с Юлией. За ней следует бывший Пастырь. Эти две пары чем-то неуловимым похожи друг на друга. Тетя Маша на Юлию и Александр на Егория. Велес с Перуном приближаются к нам.

– Ты правильно сделал, – говорит мне помолодевший Перун. – Не дело это – менять сущность данную от рождения. На том и стой.

– Эх, а мог бы стать хорошим берендеем, – сетует Велес и протягивает мне крепкую ладонь. – Что ж, твой выбор – это лишь твой выбор.

– Спасибо на добром слове, мне привычнее быть человеком. А там глядишь и в охотники определят… Шучу, шучу! – я спешу исправиться, увидев недовольный взгляд Людмилы. – Скажите, а ваша Игра закончилась? Теперь все будет нормально?

Ойкаю, когда железная ладонь Сидоровича плющит мои пальцы. Тот лишь хмыкает, мол, знай наших. Так же поступает и Платонов. Старики-разбойники, блин!

– Лишь одно существо сможет остановить нашу Игру, но сможет только по своей воле. Мы не должны говорить о финале – вы догадаетесь сами… – говорит Егорий, а Ладослава почему-то опускает голову и вздыхает.

– Дочка, ты держись за Славку. Пусть он и охламон, но со временем хорошим мужем станет, – говорит Сидорович, целует в макушку Ульяну и обнимает Людмилу.

Вячеслав так и лежит в беспамятстве, его лишь постарались положить аккуратнее.

– Хорошо, деда. Так и будет, он за мной как за каменной стеной, – улыбнувшись сквозь слезы, говорит Людмила.

Маленькая Ульяна протягивает ручки к Велесу, тот подхватывает ребенка и несколько раз подкидывает в воздух. Девочка заливисто смеется, пока Платонов-Перун обнимает её маму.

– Эх, и молодость вернулась, а применить её не могу. Отбил бы я тебя у Славки, ой и отбил бы! – улыбается Семен Алексеевич.

– Нет уж, теперь я от него никуда. Жизнь разная будет, но вместе справимся.

Сидорович с Платоновым отходят к новоявленному Пастырю с не менее новоявленной охотницей. А тетя Маша со своим суженым подходят к нам. Я не слышу, что они говорят своим преемникам, но, судя по грустной улыбке Александра и мокрым щекам Юлии, слова были проникновенными. Я вижу, как тетя Маша снимает амулет с маленьким арбалетом и вешает его на шею девушки. Это многое значит, ведь сколько продлилось наше путешествие – тетя Маша никогда не снимала амулета.

– Прощайте, ребята. Не поминайте лихом, – обнимает бывшая тетя Маша.

– Ты тоже не забывай меня, маманя. Оно вишь как получилось – я снова без пинджака остался.

Охотница улыбается уголками губ и обнимает Людмилу. Ульяна цепляется ручкой за одежду тети Маши. Та целует ребенка в макушку и вытаскивает из кармана синюю соску-пустышку. Малышка видит свою вещь и тут же сует её в рот, причмокивает. Людмила благодарно кивает.

– Я не знаю вас, но от всего сердца благодарю, что не оставили Ладославу в трудный час, – говорит бывший Волчий Пастырь.

Он улыбается ровными зубами и отвешивает нам земной поклон. Я же протягиваю руку для рукопожатия. Ну, не умею я так кланяться, да и завязанные трусы слететь могут – нарушат торжественность момента. Раздавленные пальцы вновь сжимает стальная рука. Я постарался не очень кривиться.

– Когда очнется Вячеслав, передай ему, чтобы берег вас… И… прости за всё, – говорит охотница Людмиле.

– Обязательно передам. И давно уже простила, – откликается девушка.

– Чмок-чмок! – подтверждает Ульяна.

Четверо молодых людей подходят к костру и поворачиваются к нам. Берутся за руки. Словно живой кордон: два охотника, два оборотня. Четыре человека.

Вспышка. Яркая, словно маленькое солнце на миг образовалось на поляне.

Когда проходят круги перед глазами, то никого из четверых не оказывается на прежнем месте. Даже трава не примята… И только тут приходит осознание того, что я никогда больше не увижу добрую улыбку тети Маши, её понимающие глаза. А ведь я почти сроднился с ними, как с родителями…

С родителями!

– Юля! Откуда у перевертней появились те фотографии?

Девушка вздрагивает как от удара.

– Они сделали их, когда побили Сашу и тетю Машу. Вас обманули, чтобы проникнуть за Защитный круг. Их принес отец Александра, когда обманул старых перевертней и показал им эти фотографии. Он сфотографировал обоих…

– Да-да, эту историю я знаю… А фотография моих родителей?

– Вот про неё я ничего не знаю, – отвечает Юлия. – Я даже не знала, что она у них есть.

– Сань, а как вы Пастыря оживили? – задаю я вопрос, не дающий покоя.

– Мы следили за вами, а кровь я прежде взял у Ульянки, – говорит Александр (значит, мне не показался блеск в его руке, когда мы были в избе). – Вот она-то и вошла в Егория. А он уже всё услышал своими ушами.

– Коварные вы, – выдыхает Людмила. – Я сначала даже испугалась, когда на нас вылетели два разъяренных старика. И потом, когда дедушка выпустил очередь в воздух, я тоже чуть Богу душу не отдала.

– Так я же говорю, что мы следили за поляной. Недаром Женька найти меня не мог, когда в прятки играли – по скрытности мы дадим фору любым ниндзя. Сидорыч с Платоновым прекрасно справились со своей задачей, жаль, что не успели Вячеслава предупредить, – Александр кивает на лежащее тело.

– Да ладно, он и не из таких передряг выбирался, – отвечает Людмила.

– Мы встретили Платонова, когда спешили к нему с Сидоровичем. Тетя Маша каким-то чудом установила с ним связь, и тот примчался к нам на встречу. А дальше по соске мы вас и отыскали…

– Я не знала, что они убили твоих родителей, – тихо говорит Юлия.

Она говорит это не мне. Людмила долгую минуту смотрит на Юлию, потом вздыхает и обнимает её.

– Они отомщены, не суди себя. Убийцы получили своё. Я прощаю тебе похищение Ульянки, если пересечемся, то помни, что я оказала тебе услугу.

Юлия непонимающе смотрит на Александра. Тот привлекает её к себе и целует в щеку.

– Я расскажу тебе, что значит принимать услугу от оборотня.

– У вас всего одни сутки! Ваше дело – как их провести!

Голос из костра заставляет вздрогнуть. Александр виновато смотрит на меня.

– Мы ещё увидимся, Жень. Обязательно увидимся!

Такие слова говорят при неминуемом расставании, когда «обязательно» переходит в «никогда». Жаркий ком внутри груди достигает размера Вселенной, я с трудом сглатываю. Обнимаю своего друга. Мышцы его тела настолько твердые, словно я обнимаю теплый мрамор. Совсем недавно мы с ним дурачились за одной партой, подкатывали к девчонкам, дрались спина к спине, а теперь – должны расстаться. Расстаться навсегда.

Он тоже сдавливает меня в тисках так, что сухо хрустят позвонки. Александр снимает с себя амулет с арбалетом и отдает мне.

– На память, брат. Не забывай меня!

– Не забуду, брат.

Юлия машет нам рукой. Они отходят к каменному пьедесталу, и вспышка освещает поляну в третий раз.

На месте Александра и Юлии появляются два ромашковых кустика. Под порывами ветра соцветия склоняются друг к другу, кажется, что они время от времени переплетаются в страстных объятиях. Я смахиваю накатившую слезинку, Людмила тоже вытирает глаза.

 Ульяна вздрагивает, когда сзади нас раздается невнятный голос:

– Козлина, я тебе сейчас глаз на жопу натяну!

Второй день пути и ноют все мышцы. Никогда не подозревал, что кости могут болеть от напряжения. Вспоминаю недавние пробежки и недоумеваю – как же так? Только позавчера мчался как олень, а сейчас на втором десятке километров выдохся. Вячеслав поддерживает меня, но всё чаще приходится делать остановки, чтобы поменять повязки на стершихся ногах.

Зато я человек!

Вячеслав очнулся, когда на поляне осталась наша четверка. Очнулся с желанием разорвать командира автоматчиков на сотню маленьких перевертней. Как же он удивился, когда обнаружил, что всё закончилось и без его вмешательства. Побурчал для порядка, но после обрадовался такому исходу. Ведь всё хорошо, когда хорошо кончается. А у нас вроде как «хэппи-энд» намечается.

Вот только для кого он счастливый-то?

Для потерявшей родителей Людмилы? Для оставшегося без друга Вячеслава? Я умолчу про себя, не хватало к кричащим мышцам добавлять ещё и мысленные страдания. Одна Ульяна покачивается на руках у Людмилы и чувствует себя более-менее в порядке. Когда мы отправляемся в путь, то направление выбираем прежнее.

Мы идем домой…

Комары жрут немилосердно – как я этого не замечал ранее? Может, кожа была тверже? Корни и колючки задаются целью оставить себе частичку меня. Я терплю, уклоняюсь от острых колючек терновника, от мокрых ветвей рябины, от широких еловых лап. Мы рванули с места в карьер, как только Вячеслав достаточно пришел в себя.

На душе пусто, словно в шляпе у нищего в начале рабочего дня. Что-то осталось на поляне… Что-то невосполнимое, такое, без чего нельзя себе представить новый день. Остались два почти родных человека, два охотника, тетя Маша и Александр. Они ушли… Ушли безвозвратно. Я не верю, что мы когда-либо встретимся с Александром… с Сашкой… со Шнурком. Хотя, жизнь такая штука, что сегодня и не узнаешь о завтрашнем происшествии. Буду ждать, надеяться и верить. Ведь кроме Сашки у меня только Вячеслав с Людмилой и остались.

Вячеслав матерится, когда я падаю в очередной раз. Поднимает меня, втаскивает себе на спину и велит держаться. Со школьных лет я не ездил на закорках, а уж по тайге и вовсе никогда. Подо мной перекатываются каменные мускулы, кусты мелькают быстрее. Людмила бежит впереди, Ульяна покачивается на теплых руках.

День и ночь – сутки прочь. Время проходит также быстро, как пролетают под ногами берендея сучья и сосновые шишки. Волчий вой сопровождает нас и подгоняет берендеев. Я видел пару раз мелькавшие серые спины, но внутри зреет убеждение, что нас не преследуют, а сопровождают. Сашка послал…

Ульяна не пугается волчьего воя, спокойно относится и к долгому бегу. Малышка воплощает в себе уверенность в завтрашнем дне и безмятежность по отношению к сегодняшнему. Шаг за шагом, прыжок за прыжком… уверенность и безмятежность…

Я даже позавидовал ребенку – она ещё не осознала того, что произошло и, возможно, никогда не узнает. А у меня перед глазами встают образы нашего путешествия, ручьи крови и островки боли в бурной реке страдания. Жил, развлекался, хохмил, почти никого не трогал и тут на тебе – с головой окунули в киношный мир оборотней. Нет, я читал о них, даже ощущал мурашки на коже от представления нашей возможной встречи, но чтобы так… да ещё и стать одним из них…

На бегу мы почти не разговариваем – берендеи берегут дыхание. Мелкий дождик присоединяется к волкам и сопровождает нас на протяжении дня. Холодные капли едва не шипят на разгоряченных лбах, но мы всё дальше и дальше удаляемся от столбов, постамента и от четверки неожиданно пропавших людей, от Александра и Юлии, от неизвестного голоса. Что-то внутри подсказывало, что это был голос Рода – верховного бога славян. К сожалению я так мало о нем знаю, почему-то в школе мы всё узнаем о греческих и римских богах, о их сексуальных похождениях и родившихся детях, но тема славянских богов стыдливо замалчивается. Несправедливо как-то…

В Волчье мы выскакиваем глубокой ночью. Собаки села сперва завывают, но, после того, как Вячеслав негромко рыкает, раздается лишь испуганное поскуливание. До дома Платонова мы добираемся никем не замеченные. Дверь оказывается незапертой, на покрытом скатертью столе лежат ключи от машины и записка:

«Если я не вернусь через неделю, то забирайте всё себе и не поминайте лихом»

– Мда, как в воду смотрел, – комментирует содержание записки Вячеслав.

– Предвидел?

– Да кажется мне, что это всё было подстроено. Охотница с Сидорычем заранее спланировали недавнюю встречу, и у них всё получилось, – хмыкает недоверчивый берендей.

Людмила в это время гремит чугунками на кухне. Ульяна щурится на включенную люстру, лежа на застеленной кровати. Мы находим несколько комплектов одежды. Коротковата, но всё же лучше, чем ничего. Людмила отыскала полбатона колбасы, черствый хлеб и банку скисшего молока. Готовить ничего не хочется, и мы наскоро закидываем в голодное нутро нарезанные бутерброды.

 В машине оказывается заправленный бак. Собаки провожают громким лаем нашу уезжающую колесницу – чуят, что сегодня их убивать не будут. Волчий вой рвет утренний сумрак всего один раз, и собачий лай вновь сменяется скулежом.

По дороге заскакиваем в «Моховички». Я без труда нахожу дом Андрея, перевязываю резиночкой половину суммы, что мы нашли у перевертня и, под молчаливое одобрение спутников, забрасываю тугой рулончик в открытую форточку. На обратную дорогу нам должно хватить, а вдове с маленьким сыном деньги будут не лишними. Груз с души не пропадает – всё-таки мы с охотницей причастны к смерти их кормильца, но становится чуточку легче.

Машина везет нас по трассе. Стараемся не привлекать особенного внимания, но один раз пришлось выложить кругленькую сумму за вождение без документов. Гаишники добрые попались – на бензин и еду немного оставили. Вячеслав предлагал перекинуться и показать им, ту гору, где раки зимуют, но Людмила удержала его от столь опрометчивого поступка.

Мы с Вячеславом меняемся местами на протяжении пути и поэтому доезжаем быстро. Я сплю, когда мы заезжаем в «Медвежье». Просыпаюсь, когда мы останавливаемся, и к нам выбегает Михаил Иванович.

– Живые! Родные мои! Живые!

От громкого крика просыпается Ульяна и укоризненно смотрит на большого дядьку, который радуется как ребенок. А он хватает в охапку Вячеслава и Людмилу, сдавливает так, что я явственно слышу хруст позвонков.Потом доходит очередь и до меня, ребра до сих пор побаливают. Ульяну же чуть не закидывает на проплывающее мимо облако, когда начинает подкидывать её вверх. Девчоночка же заливисто смеется и агукает.

– Славка, прости меня, не смог я тогда… – скороговоркой сыпет Михаил Иванович за столом, когда страсти немного улеглись, и мы проходим в дом, подальше от любопытных соседских глаз.

Вячеслав бурчит что-то вроде «кто старое помянет», рот у него забит наспех приготовленной яичницей. Михаил Иванович улыбается, глядя то на Вячеслава, то на Людмилу. Ульяна не слезает с его рук и поднимает плач, когда он передает её матери для того, чтобы посуетиться на кухне. С таким дедом не пропадет, ох и избалует же он её. Вячеслав думает также.

– Ну, всё, пропала дочка, – улыбается он Людмиле. – Дед с неё пушинки будет сдувать.

– С таким папашей не пропадет, – Людмила обнимает Вячеслава. – Мы их обоих воспитаем.

Я смотрю на них, таких счастливых в данную минуту и упругий шар из чувств и эмоций набухает в груди. Буду ли я когда-нибудь так счастлив? Вячеслав не упрекает Людмилу в том, что ребенок появился не от него. Да и вряд ли когда упрекнет в будущем. Не сомневаюсь, что он вырастит Ульяну как родную дочь, научит как правильно быть оборотнем среди людей, как вести себя и как пережидать Пределы. А я буду приезжать и завязывать на заборе веревочку с красными мешочками…

– Ладно, люди добрые, – поднимаюсь я с табуретки. – С вами хорошо, но у меня тоже дела есть. Домой надо всё-таки съездить, посмотреть, что там и как. Да и машину из Мугреево забрать, если её ещё на запчасти не разобрали.

– Ты извини, но я специально проехал мимо Шуи, – отвечаю Вячеслав. – Может, переночуешь, а потом и поедешь?

Людмила кивает на его слова. В другое бы время я остался, присоединился к общему рассказу, послушал бы как вздыхает от рассказа Иваныч, тоже чуточку бы приврал, но сейчас меня тянет домой. Тянуло так же сильно, как трактор борону на зеленеющем поле. Я не знаю, что меня там ждет, но эта тайна не давала покоя. Обманули меня перевертни или нет?

– И в самом деле, Женька, оставайся! – гудит Иваныч, появляясь в дверях с дымящимся чайником. – Только вот почему от тебя человеком пахнет? Или это так от одежды несет?

– Я уже сказал своё твердое «нет», так что вряд ли останусь. Я уже не берендей, не делайте больших глаз – Славец всё расскажет. Я к вам заскочу в гости, когда машину из Мугреево погоню. Не надо, Слав, сиди, я доберусь на автобусе. Бывайте, и… спасибо за всё.

Берендеи выходят проводить на улицу и обнимают меня на прощание. Я отхожу на десяток метров и оборачиваюсь. Трое взрослых берендеев и одна малютка смотрят мне в след, машу им рукой. Они машут в ответ. Какая-то горечь возникает в горле. Иду и вижу расплывчатую дорогу. Может, песчинка попала в глаз? Тут всё началось… Началось с укусом Марины и тут всё закончилось… Вряд ли я когда ещё увижу берендеев.

Автобус приходит через полчаса. Он тяжелым бегемотом переваливается по нагретому асфальту и тормозит на остановке, тяжело вздыхает. Это желтокожее животное поглощает меня и несет мимо светлых лесов и широких полей. Несет навстречу разгадке.

Я смотрю на проплывающие мимо пейзажи и не вижу их – перед глазами встают наши приключения, схватки, встречи, и надо всем этим парит легкая черная ромашка. Она-то и вела нас на встречу Пастыря с охотницей. Невольно вспомнились слова Вячеслава о подстроенном путешествии. Может и был расчет у тети Маши и остальных, но я как-то слабо в это верю. Я вообще сейчас ни во что не верю – жду и опасаюсь того момента, когда увижу свой дом. Пустой он будет или…?

 Автобус, пыхтя и отдуваясь, вползает в мой родной город. Бензиновое дыхание автобуса перемежается жарким воздухом, но я не обращаю на это внимания. Мы едем по тенистому Васильевскому тракту, и двухэтажные дома глядят на нас пыльными оконными глазами.

 Под дружеское подмигивание светофора перескакиваем на улицу Ленина, где дефилируют молоденькие девчата. Там, недалеко от кинотеатра «Родина», мы с Сашкой и Людмилой любили посиживать под большим кленом.

Вокзальная улица переносит по мосту через Тезу, и я вижу то место, где произошла первая наша встреча с оборотнями – площадку за липами недалеко от клуба «Шуйский пролетарий». Сквозь груду деревьев виднеется полянка, эх, знать бы тогда, чем всё закончится – ни за какие бы коврижки не пошел с двумя «зазывалами»… А может и пошел бы, чего сейчас загадывать?

Автобус останавливается у одноэтажного вокзала, и я отправляюсь домой.

Каждый шаг дается с трудом, я иду по Московской улице и боюсь. Боюсь обнаружить, что родителей уже нет, и что я один остался на всем белом свете. Сожалею ли я об этом? Спрашиваете! Конечно же сожалею – в груди словно образовалась морозильная камера, мурашки бегают по коже огромными стадами, словно табуны лошадей на перегоне. Или стаи волков при Дикой охоте.

Я иду.

Вот и мой дом на Ивановской улице. Ещё за пятьдесят метров я замечаю открытые ворота, и в сердце кольнуло, будто охотничьей иглой. Я стою полминуты, хватая ртом горячий воздух и пытаюсь унять дрожащие от адреналина колени.

Я вижу торчащий из ворот зад «буханки», а она должна быть в Мугреево…

Медленно иду к дому…

Со мной здороваются соседи и провожают удивленными взглядами, когда я не отвечаю. Хочу, но не могу, слова застревают огромными глыбами и отказываются скатываться с языка.

Глазами невольно обегаю дорожку у дома – разбросанного елового лапника нигде не видно… Трава, кусты черемухи и опиленные под провода липы. И мой дом, всё ближе и ближе. К ногам привязывают чугунные чушки и каждый шаг дается с огромным трудом, в груди борются два чувства – радость и недоверие. И радость побеждает…

– О как, явился блудный сын! – громом среди ясного неба звучит родной голос отца. – А где же ты так машину-то ухойдокал?

Он меня видит первым, когда выглядывает из задней двери «буханки». Бородатое лицо, перемазанное машинным маслом и смазкой, сурово хмурится.

– Папка, – вырывается у меня птичий писк, откашливаюсь и пробую снова, – а мамка где?

Отец вылезает из машины и оглядывает меня с ног до головы. Я невольно слежу за его взглядом и почесываю коленку под коротковатыми штанами. Знаю, что сейчас похож на Максима Перепелицу из одноименного фильма в тот момент, когда он вернулся на побывку домой, и отец его также оглядывал. Но это всё временные трудности, а я замираю в ожидании ответа.

– Дома она, окрошку готовит, так что ты как всегда вовремя! – хмыкает он и кричит в сторону открытого окна. – Ирина, глянь, какого к нам жениха занесло, хоть сейчас под венец! Любая пойдет!

Проезжавшая мимо на велосипеде девушка заливается звонким хохотом, отец удовлетворенно крякает. Я чувствую, как кровь кидается мне в лицо, и тоже хохочу. Обнимаю отца и притискиваю к себе, вдыхая запах пота, бензина и солидола. Высовывается из окна кудрявая мамина голова. Увидев меня, мама охает и уходит обратно, через несколько секунд она выбегает на улицу.

– Женька, живой! А мы уж думали, что ты не вернешься. Куда же ты пропал?

Чувство радости и счастья, которое я испытываю, можно сравнить лишь с детским восторгом новогоднего утра, когда просыпаешься и узнаешь, что под елкой дед Мороз оставил подарки. Это чувство нахлынуло волной цунами и поглотило меня со всеми страхами и неуверенностью.

Они живы!

Они живы!!

Они живы!!!

С каждым стуком сердца эти слова эхом отдаются в мозгу. Если можно попасть на седьмое небо от счастья, то я ощущаю себя на четырнадцатом небе. Сердце бухает, и я не хочу выпускать из объятий ни маму, от которой пахнет докторской колбасой, ни отца с его запахом солидола.

Мы стоим посреди дороги, а редкие машины нас аккуратно объезжают. Со стороны кажется, что отец с матерью провожают загулявшего сына домой. Хотя так оно и было, я действительно нагулялся. Нагулялся по шейку, по самые ноздри.

Рассказываю родителям не настоящую версию, а придумываю на ходу. Пожалел их психику и не стал разглагольствовать об оборотнях и охотниках. Мы неожиданно уехали из Мугреево в Сибирь по приглашению дальней родни Александра. Заскочить не успел, потому что опаздывали на поезд. За это я огребаю по затылку от отца и получаю укоризненный взгляд матери. Александру там понравилось, и он решил остаться вместе с теткой, а я вернулся обратно, но по пути меня ограбили и нашлись доброхоты, которые скинулись с миру по одежке – оттого и выгляжу как бомж.

Неубедительно, натянуто, со множеством белых пятен, но в тот момент эта легенда кажется мне правдоподобной. И отец с матерью всего лишь ругают меня за такое решение. Потом мама выходит и отец высказывает, что у него накипело с того момента, как сосед тети Маши доставил разбитую «буханку» по адресу страховки. Я слушаю, и об мои уши можно прикуривать сигареты.

Да – виноват! Да – идиот! Да – не повторится!

Удается придти к одному общему соглашению, и я клянусь за месяц привести машину в тот вид, в котором она была до отъезда из дома. Мы оба знаем, что это невозможно, но на этом конфликт исчерпывает себя.

– Да, сын, – хлопает себя по лбу отец, – вот что ещё хотел тебе сказать. После вашего с Мариной отъезда мы никак не можем найти фотографию в твоей детской рамке. Случаем не знаешь, куда она могла подеваться?

Я знаю, и не случаем, а наверняка. Знаю, что она сейчас лежит возле обглоданных костей перевертней у небольшой охотничьей избушки в тайге…

– Нет, пап, не знаю. Может, какая ворона к себе утащила? Эти прыткие птицы и не на такое способны, – вру я, не моргнув и глазом.

Отец смотрит на меня, усмехается и идет растапливать баню. Меня же утаскивают за стол. Мама всё суетится, охает, что я исхудал, и подливает окрошки. Такого вкусного крошева я никогда не ел! Сколько получилось съесть? Две, три тарелки?

Я чувствую, как набитый живот упирается в ремень и отваливаюсь от стола. От запотевшего стакана молока пришлось отказаться, так как ощущаю, что огурцы уже плавают возле горла.

Вскоре отец зовет в нагревшуюся баню и дубовым веником высказывает всё своё сожаление по поводу покореженной машины. Я терплю, лишь сжимаю крепче зубы. Что такое веник по сравнению с огромными зубами или бритвенно острыми когтями? Пшик, хоть и больно. Наконец истязание заканчивается, все возможные шлаки вылезают вместе с потом и соплями. Водопад холодной воды покрывает разгоряченное тело, и я вылетаю в огород.

Красота! Будто заново родился. А может – так оно и есть?

На душе царит спокойствие и умиротворение. Пусть ругают, пусть бранят… но самое главное – они живы и провокация перевертней, хоть и достигла своей цели, оказалась всего лишь провокацией. Возможно, это Марина взяла фотографию со стола по приказу перевертней, возможно они сами выкрали, когда никого не было дома – Юля наверняка знала, где живет лучший друг Александра… Сейчас не найдешь того, кто это сделал, да и нет никакого желания искать.

Присев на скамеечку у дома, чувствую, как окаменевший кусок нервов, из которых состоит мое тело, понемногу размягчается и принимает обычный, человеческий вид. Солнце катится к закату, мошкара вьется тучкой над зарослями клубники. Парит так, что наверняка ночью будет дождь. А пока же небо чистое-чистое, светло-бирюзовое на одном краю и желтовато-красное на другом. По нему тонкими росчерками носятся низко летящие ласточки.

Всё наше путешествие свелось к одному – мы освободили от вечного сна отца Юлии и он воссоединился с её матерью. Родителей не выбирают – гласит старая поговорка и сейчас я с ней полностью согласен. Какими бы порой не были мои родители, занудными или указывающими на «правильный» путь, но они мои и только мои. Я понимаю Александра, понимаю, как не повезло его отцу, и не хотел бы, чтобы такое произошло с моими родителями. Как бы то ни было, как бы мы не ссорились, но всегда я возвращался туда, где меня ждут, где за меня переживают.

Не знаю, встретимся ли мы когда-нибудь с Александром и Юлией, но от всей души хочу пожелать им счастья в те дни, когда они будут вместе. Короткие двадцать четыре часа после столетней разлуки. Я бы сошел с ума, но верю, что они выдержат. Они и не такое выдерживали. Они справятся…

Я протираю глаза. Может, показалось?

На краю горизонта, там, где за темной полоской леса скрывается краешек алого диска, облака соединяются и образовывают причудливую фигуру. На краю обрыва застывает раскидистое дерево, а под его сенью обнимаются два силуэта. Наверно, я и в самом деле переутомился, и мозг сыграл со мной шутку, но на какой-то миг кажется, что я вижу Александра и Юлию.

Как там было? Последний стих из песни?