Утро 5 августа 1616 года… Особняк на улице Турнон, более всего похожий на королевскую крепость. Это — резиденция Кончино Кончини, губернатора Нормандии, маркиза д'Анкра, маршала Франции и первого министра Людовика XIII.

Кабинет для приемов, блистающий роскошью, украшенный лучшими творениями итальянского и французского искусства. А вот и сам Кончини!

Это мужчина среднего роста, великолепно сложенный и при этом необыкновенно изящный. На красивом лице сверкают хищные глаза. Весь облик его дышит дерзостной отвагой, присущей великим авантюристам.

Застыв в полупоклоне, слова маршала д'Анкра внимательно слушает какой-то человек. И пока за дверями кабинета, в приемной толпа просителей, уверенная, что в апартаментах Кончини решается дело государственной важности, оживленно гадает, каким пышным празднеством собирается властитель поразить парижан или каким новым налогом разорить их, маршал глухо говорит:

— Да, Ринальдо, ненависть… Ненависть к герцогу Ангулемскому переполняет мою душу! Все прочие — Гизы, Конде — опасности не представляют. А этот — страшный противник… Либо я убью его, либо он — меня. Ринальдо, я отдал бы десять лет жизни, чтобы Ангулем оказался в моих руках… чтобы я мог вырвать у него сердце, однако…

— Что такое, монсеньор? — ухмыльнулся наперсник.

— Однако даже ненависть к герцогу Ангулемскому отступает при голосе любви! — вскричал Кончини. — Мне нужна эта девушка, Ринальдо… — простонал маршал. — Я умру, если Жизель не будет моей…

— Терпение, монсеньор! Мы найдем ее, эту Жизель! — попытался успокоить своего господина Ринальдо.

— О, если бы я был уверен! — прошептал Кончини. — Ты получишь все, Ринальдо… серебро, золото, титулы, земли, если отыщешь ее! Кто она? Конечно, из знатной семьи, но из какой?

— Мы узнаем это, монсеньор, не сомневайтесь! — усмехнулся преданный слуга.

— Ах! — вздохнул Кончини, одновременно сжимая кулаки. — Только краем глаза удалось мне увидеть ее! Одно лишь имя удалось узнать! Жизель… Найди ее, приказываю тебе!

— Очень хорошо, монсеньор, — деловито произнес Ринальдо. — Подведем итоги. Для утоления вашей ненависти: выяснить, осмелится ли герцог Ангулемский вернуться в Париж, как говорят повсюду, и если это действительно так — расставить господину герцогу ловушку. Для утоления любви: отправиться на поиски нашей незнакомки, зная лишь одно — девушку зовут Жизелью…

— Найди ее, Ринальдо, и я сделаю тебя графом! — с жаром пообещал маршал д'Анкр.

— Монсеньор, можете считать, что она уже найдена — клянусь тем благородным титулом, что вы пожаловали мне!

С этими словами Ринальдо вышел из кабинета. Садясь на лошадь, он пробормотал про себя:

— Черт возьми! Готов поспорить на мой новенький дворянский титул, что именно эту девицу я видел вчера недалеко от Медона! Но надо удостовериться! Если радость Кончини окажется недолгой… уж я-то его хорошо знаю: он сделает меня графом Бастильским — и я заживо сгнию в своем графстве! Итак, в Медон!

Тем временем шевалье де Капестан ворочался на своей скверной кровати в «Сороке-воровке». Воспользовавшись суматохой, возникшей при разъезде таинственных гостей, он проскользнул к себе. Разгоряченное воображение не давало ему уснуть. Юноша бормотал:

— Король умер… да здравствует король! Значит, они приговорили к смерти маленького короля! Они убьют его! Что же делать? Разоблачить заговорщиков? Чтобы я превратился в доносчика! Но как же остановить этого графа Овернского… О, я ненавижу его всей душой! Как же помешать ему расправиться с бедным малышом… с королем…

Но тут Капестана наконец сморил сон. Усталость взяла свое…

Однако уже через четыре или пять часов шевалье был на ногах. Осмотрев раны, полученные накануне, он пришел к выводу, что ни одна из них не помешает ему сесть на лошадь.

Затем он облачился в костюм, который раздобыл столь удивительным способом, и позвал хозяйку, а та, увидев его в великолепном наряде, даже вскрикнула от изумления.

— Похоже, вы удивлены, — промолвил шевалье. — Я объясню вам все в двух словах. Этой ночью ко мне являлась белая дама… она оказалась феей: едва дотронулась до меня своей волшебной палочкой, как я совершенно преобразился. Сколько с меня причитается? — добавил он, небрежно доставая из кармана горсть пистолей.

— Монсеньор, — пролепетала хозяйка, — умоляю простить меня за вчерашний прием. Но как мне было догадаться?.. Возможно, монсеньор окажет нам честь и пробудет у нас несколько дней? В округе нет постоялого двора лучше этого. Спросите у любого, кто такая Николетта, владелица «Сороки-воровки»…

— Имя сладкое и душистое, постоялый двор выше всяких похвал… но мне пора ехать, дражайшая мадам Николетта! — с обезоруживающей улыбкой заявил Капестан.

— Как? — переполошилась женщина. — Вы не отведаете жареных пескарей, только вчера выловленных из Сены? Таких вам больше нигде не подадут!

— Вы меня соблазнили! — вскричал, смеясь, шевалье. При виде встревоженной физиономии госпожи Николетты он мгновенно забыл все обиды. — Жареные пескари — это моя слабость… — со вздохом признался юноша.

Поняв, что прощена, госпожа Николетта присела в глубочайшем реверансе, а затем со всех ног кинулась на кухню. Вскоре шевалье уже сидел за столом в большом зале, поглощая превосходнейшую жареную рыбу и запивая ее сомюрским вином.

После всего того, что с ним случилось, Капестан яснее, чем когда-либо, сознавал: ему необходимо как можно скорее заручиться поддержкой всемогущего покровителя, которым должен стать для него Кончино Кончини, маршал д'Анкр. Но мысли шевалье постоянно возвращались к белой даме и Карлу Ангулемскому. Молодой человек догадывался, что между этими людьми существует какая-то таинственная связь. Но что их может объединять?! От «Карла X» и других заговорщиков юноша естественным образом переходил, логически рассуждая, к Людовику XIII, а от короля — к тому незнакомому сеньору, который пытался похитить девушку.

И тогда он вновь начинал думать о ней:

«Кто эта девушка? Как она красива! Увижу ли я ее хоть когда-нибудь? Но зачем мне ее видеть? Она, конечно, из такой знатной семьи, что мне на нее и глаз поднять нельзя. Надо поскорее забыть о ней…»

Около девяти часов утра Капестан, вскочив на Фан-Лэра, неторопливо двинулся в сторону Парижа. Шевалье с наслаждением вдыхал свежий утренний воздух, напоенный ароматами цветов и трав; юноша не замечал, что за ним на некотором расстоянии следует другой всадник. А тот сверлил спину Капестана злобным взглядом. Это был Ринальдо, правая рука Кончино Кончини!

— Езжай, — шептал Ринальдо, — езжай, дьявол, теперь ты от меня не уйдешь. О, какая сладкая месть нас ожидает!

Нет, Капестан не видел своего врага! А если бы и увидел, то вряд ли бы узнал. Шевалье и в голову не приходило, что за ним следят. В этот момент он был всецело поглощен воспоминаниями о своем недавнем прошлом, о своей такой еще недолгой жизни.

У него было счастливое детство, но в пятнадцать лет он потерял мать. Отец его, покрытый боевыми ранами и совершенно забытый Генрихом IV, которому помог взойти на трон, удалился в 1608 году в замок предков; состояния у старика не было, и единственному сыну он мог передать лишь свое умение владеть оружием да держаться в седле. Под руководством отца Капестан стал прекрасным наездником и искусным фехтовальщиком.

Что до нравственных основ воспитания, то отец внушил наследнику, что дворянин пробивается наверх доблестью и отвагой, а деньги берет там, где их находит. Старый вояка следовал в этом отношении обычаям времени и понятиям своего сословия.

Обученный таким образом, юный шевалье стал настоящим головорезом, бесстрашным и предприимчивым в осуществлении своих желаний. Отчаянный смельчак, задира и бретер, он представлял вечную угрозу для мужей и не терпел над собой никакой власти.

Вместе с тем он жаждал героических свершений, и ему случалось приходить на выручку слабым и обиженным. Хотя манеры его не отличались изысканностью, в нем чувствовалось природное достоинство.

Когда отец его умер, юноша решил испытать судьбу. В родовом замке ему было слишком тесно. Воображение шевалье уже рисовало Париж — единственное место, где, по понятиям молодого шевалье, можно было преуспеть.

Продав ковры, обстановку и драгоценности матери, он расплатился с отцовскими долгами, экипировался с ног до головы и не пожалел восьмисот ливров на покупку прекрасной лошади, которую назвал Фан-Лэром. Лишь это имя полностью соответствовало качествам великолепного коня, которого шевалье объезжал в течение двух месяцев, изучая достоинства и недостатки скакуна.

Отправившись в путь, Капестан первым делом завернул в замок старого друга своего отца; тот вручил ему рекомендательное письмо к маршалу д'Анкру, с которым был не только знаком, но и мог рассчитывать на признательность за оказанные некогда услуги.

Итак, Капестан устремился в Париж, на пути к которому мы с ним и встретились… Именно в тот странный день, когда мы познакомились с нашим героем, и начались его невероятные приключения.

…Когда Капестан подъехал к городским воротам, всадник, тенью следовавший за ним от самого Медона, уже почти нагнал его.

Но шевалье так ничего и не заметил…

Он решил спросить у первого же прохожего, где располагается резиденция маршала д'Анкра, ибо юноше хотелось поселиться поближе к своему будущему покровителю. Вокруг нарядного молодого сеньора сразу собралась небольшая толпа, но тут к нему приблизился всадник и с поклоном сказал:

— Если позволите, сударь, я провожу вас к дворцу маршала.

Этим всадником был не кто иной, как Ринальдо!

Капестан, бросив оценивающий взгляд на незнакомца, увидел кривую улыбку и бегающие глаза. Этот человек ему не понравился. К тому же, если само предложение прозвучало вежливо, то в повадках всадника чувствовалась плохо скрытая наглость. Лицо юноши вспыхнуло.

— Тысяча благодарностей, — промолвил он с ледяной учтивостью. — При одном взгляде на вас понятно, какую неслыханную честь вы мне оказываете.

— Perbacco! — взревел Ринальдо.

— Corbacque! — отозвался Капестан. Но Ринальдо тут же опомнился.

«Ссора? — подумал он. — Я с ума сошел. Негодяй ускользнет от меня и в случае победы, и в случае поражения».

— Сударь, — проговорил он, силясь быть дружелюбным, — это честь не для вас, а для меня. Я не расстанусь с вами, пока вы не попадете туда, куда так стремитесь.

— О! Вы слишком добры ко мне, — произнес Капестан.

— Мы, парижане, всегда помогаем провинциалам… — выдавил из себя улыбку Ринальдо.

— Какое счастье для провинциала сразу же встретить великодушного парижанина из Сицилии, Калабрии или Ломбардии! — заулыбался в ответ шевалье.

«Per la Madonna! — злобно подумал Ринальдо. — За каждое из этих слов ты мне заплатишь пинтой крови. Терпение, терпение…»

И расхохотавшись, он добродушно заметил вслух:

— Вечно меня выдает этот проклятый выговор! Верно, я родом из Италии. Но хорошо знаю Париж. И никто не скажет, будто я оставил в затруднительном положении такого славного юношу. Тем более, что сам я направляюсь во дворец маршала д'Анкра…

Собравшиеся вокруг них горожане заулюлюкали.

— Едем, — закончил Ринальдо, — забудьте все, что мы друг другу наговорили, а я вас провожу, невзирая на свой итальянский акцент.

— Эх, сударь, — промолвил шевалье, в глубине души очень довольный благоприятным исходом дела, — пусть каждый из нас выговаривает слова по-своему. Я согласен считаться провинциалом, а вы будьте на здоровье парижанином — и речью, и манерами, и сердцем, и душой, ведь вы настоящий столичный щеголь от пера на шляпе до кончиков шпор!

— Дьявольщина! — пробурчал себе под нос Ринальдо, оглушенный этим потоком красноречия.

Но он, тем не менее, еще раз повторил свое приглашение, и оба всадника двинулись вперед стремя к стремени. Горожане провожали молодых людей криками, смысла которых наш искатель приключений не постигал, Ринальдо же, напротив, понимал все отлично, ибо поспешил пустить коня рысью. Одна улица быстро сменялась другой. Ринальдо слегка вздрагивал, но улыбался. Он старался еще более подчеркнуть природную горделивость своей осанки, надменно вскинув голову и уперев руку в бедро.

Когда же всадники повернули на улицу Турнон, в дальнем конце ее показалась толпа людей, настроенных отнюдь не мирно. При виде Ринальдо горожане сначала замолчали, а затем тишина сменилась оглушительными воплями:

— Смерть грабителям!

— Прибавим ходу! — пробормотал Ринальдо, бледнея.

— Легче сказать, чем сделать! — ответил шевалье. — Мы же передавим этих бедолаг. А против кого они так ополчились? — беззаботно поинтересовался он.

— Пусть передавим, зато пробьемся! — взревел Ринальдо. — Прочь с дороги!

Перед копытами взбешенных лошадей толпа отхлынула в сторону, а за спинами всадников сомкнулась вновь — словно волна, которую рассекал нос корабля. Удивленный всем происходящим Капестан нагнал своего спутника.

— Черт возьми! — произнес он. — А ведь они хотели поквитаться с вами!

Ринальдо не ответил: спрыгнув на мостовую, он ринулся на какого-то человека, решив, что тот был среди смутьянов. Схватив несчастного за горло, он зарычал:

— Я тебя видел среди этого сброда! Ты мне заплатишь за всех!

— Вы ошиблись! — завопил парижанин. — Ко мне! На помощь!

Больше он уже ничего не смог произнести, а только хрипел; Ринальдо, обезумев от ярости, выхватил кинжал… В этот момент кто-то резко отшвырнул подручного Кончини в сторону. Поднявшись с мостовой, Ринальдо увидел перед собой Капестана, подскочившего к нему одним прыжком.

— Стыдитесь, сударь! — воскликнул шевалье. — Этот малый безоружен…

— Да здравствует красный султан! — закричали горожане.

Ринальдо, посмотрев на них налитыми кровью глазами, перевел взгляд на своего молодого спутника, и лицо итальянца внезапно просветлело.

«Экая глупость! — мысленно произнес он. — Потерять его в ста шагах от дворца… от западни, откуда ему живым не выйти… О! Очень скоро я разочтусь с ним за все! Терпение!»

И, улыбнувшись с мрачным удовлетворением, Ринальдо сказал вслух:

— Клянусь Вакхом[3], вы тысячу раз правы! Ничего не могу с собой поделать, вспыхиваю, как порох! Проваливай, мужлан, тебе повезло. Но впредь мне не попадайся!

— Как тебя зовут? — спросил шевалье, приближаясь к бедолаге, с трудом приходившему в себя.

— Уф! — выдохнул тот, искоса поглядывая на Ринальдо, сразу навострившего уши. — Зовут меня Незадача, сударь, к вашим услугам.

— Нет уж, спасибо! — рассмеялся Капестан. — Лучше бы тебя звали Удача.

— Иногда меня называют и Удачей, — заявил изрядно потрепанный горожанин. — Но сегодня я именуюсь Незадачей…

— Будь по-твоему! — проговорил шевалье. — Только уноси быстрее ноги, дружище Незадача.

С этими словами юноша вложил горожанину в руку экю.

— Спасибо! — вскричал тот. — К вашим услугам, сударь.

Отбежав шагов на двадцать, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на всадников: на того, кто хотел его зарезать, и на того, кто спас ему жизнь. А Капестан в эту минуту думал, что надо бы послать ко всем чертям сомнительного спутника, который нравился ему все меньше и меньше. Но тут Ринальдо остановился.

— Сударь, — сказал он, — вот и дворец маршала д'Анкра. Я — один из приближенных этого прославленного вельможи и взялся проводить вас лишь по тому, что вы, если судить по вашим словам, ищете себе могущественного покровителя. Всем известно, что я вернейший слуга великого человека, поэтому и вынужден был сносить оскорбления ничтожных людишек, недовольных новыми — и вполне справедливыми — налогами. Я немедленно представлю вас владыке французского королевства.

— Как? — пробормотал Капестан. — Но я же с дороги, весь в пыли…

— Это не имеет значения, юноша, — покровительственно улыбнулся Ринальдо. — Фортуна спешит к вам… ловите же свое счастье! Задержись вы на пятнадцать минут — и было бы уже поздно: маршал отправляется в длительное путешествие. Если вы любите опасности и битвы, за которыми следуют награды и почести, войдите вместе со мной в этот дворец, куда являются скромными просителями принцы, дипломаты, кардиналы… Здесь вы встретите всех мало-мальски заметных людей.

В следующий миг оба всадника спешились во внутреннем дворе, и два лакея в роскошных ливреях приняли у них лошадей. Капестан, опьяненный великолепием особняка, двинулся вслед за Ринальдо по большой мраморной лестнице.

Между тем Ринальдо успел подать лакею знак, и массивная тяжелая дверь тут же захлопнулась за ними.

Капестан ничего не заметил. Поднявшись вместе со своим спутником по монументальной лестнице, он прошел через несколько комнат, где толпились придворные и просители, затем через безлюдный зал и наконец оказался в совершенно пустом помещении с гладкими стенами. Ринальдо остановился.

— А теперь назовитесь, — распорядился он. Капестан сообщил свое имя и титулы. Ринальдо исчез. Шевалье, присмотревшись, обнаружил на стенах глубокие царапины, а на плитах пола темноватые пятна.

«О! — прошептал он. — Так здесь, значит, режут?!» И он ринулся к двери, через которую попал сюда: закрыто! Побежал к двери, в которую выскользнул Ринальдо: закрыто! Одним прыжком оказался у третьей двери в глубине этой комнаты: закрыто.

В эту минуту распахнулась та дверь, за которой исчез спутник шевалье, и выросший на пороге солдат швейцарской гвардии торжественно объявил:

— Монсеньор маршал, маркиз д'Анкр, ожидает господина Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана!

Юноша вздрогнул. Подозрения его тут же рассеялись, как дым, и шевалье твердым шагом вошел в кабинет всесильного фаворита.

Кончини был один. Он что-то писал, сидя спиной к посетителю, а тот, приосанившись, думал:

«Внимание, Капестан! У тебя есть шанс, не упусти его! От этого свидания зависит вся твоя карьера. Но прежде всего необходимо обезопасить себя от последствий стычки в Медонском лесу… нужно заручиться поддержкой могущественного покровителя, который сможет хорошенько припугнуть того незнакомого вельможу, что нападает на беззащитных девушек, того негодяя, что…»

Внезапно шевалье застыл, точно обратившись в камень. Кончини обернулся! И Капестан узнал в маршале д'Анкре того самого трусливого похитителя, которому нанес жестокое оскорбление и у которого вырвал из рук вожделенную добычу!

«Я погиб! — обреченно додумал юный искатель приключений. — Но пусть этот Кончини, этот разбойник с большой дороги знает, что Капестан ни перед кем не склоняет головы».

И шевалье, гордо выпрямившись, надел шляпу. Это была откровенная бравада не без примеси некоторого фанфаронства.

— Вы узнаете меня? — ледяным тоном осведомился Кончини.

— Конечно, сударь, — ответил юноша. — Лица, подобного вашему, забыть невозможно. К тому же, я имел честь встретить вас при обстоятельствах, которые тоже… надолго врезаются в память.

Кончини смотрел на молодого человека. Маршал, казалось, изучал эту необычную физиономию — одновременно простодушную и лукавую, дерзкую и отважную. Во всех повадках юноши угадывалась безумная смелость и неукротимая решимость.

«Храбрец? — спрашивал себя Кончини. — Без всякого сомнения. Из человека с такими задатками может выйти превосходный наемный убийца! Ринальдо пожелтеет от злости, но тем хуже для него! Раз я способен забыть наглость этого юного нахала, то придется это сделать и Ринальдо! Над моей головой сгущаются тучи. Слуги уже не могут показаться на улице в ливреях моих цветов. Люин полностью прибрал к рукам короля. Гиз в любую минуту готов нанести удар из-за угла. Конде показывает зубы. Ангулем вербует сторонников. Скоро, очень скоро, быть может, уже завтра мне понадобятся бесстрашные сердца. Людей такой закалки, как этот, немного… Отомстить можно и позднее, а пока лучше купить его!»

— Сударь, — проговорил маршал, — вы учинили блистательный разгром моего отряда. Тому, что вы вытворяли верхом на коне, мог бы позавидовать и кентавр[4]…

«Уж не снится ли мне все это?» — подумал ошеломленный Капестан.

— Мне понравилась ваша доблесть, — продолжал Кончини, — и я решил еще раз взглянуть на вас, прежде чем отправить на эшафот.

— Ах, вот как! — воскликнул шевалье. — Ну что ж, в добрый час! А то я уж начал было удивляться…

— Молчите, сударь! — оборвал его Кончини. — После ваших подвигов в Медонском лесу у вас не должно быть никаких сомнений в том, какая судьба вас ожидает. Министров короля не оскорбляют безнаказанно. Вмешательство в дела государственной важности стоит головы. Защитить от нападения прелестную девушку — что может быть прекраснее? Но эта прелестная девушка — опасная заговорщица! И если кто-то препятствует аресту дочери злоумышленника и ставит тем самым под угрозу жизнь короля, то такой человек, сударь, обязан готовиться к встрече с карающим мечом палача!

— Я готов! — решительно заявил Капестан.

— Вот приказ, только что подписанный мною. Читайте! — распорядился маршал д'Анкр, протягивая юноше бумагу.

— Благодарю за великую милость. Я, стало быть, узнаю заранее, какая смерть меня ждет! — воскликнул шевалье, хватая листок.

Он принялся читать, и лицо его вспыхнуло. На бумаге было начертано:

— Монсеньор, — пробормотал юноша, — я побежден!

— Ты будешь служить мне? — требовательно спросил Кончини.

— Располагайте моей жизнью! — воскликнул Капестан, кланяясь с искренней признательностью.

— Прекрасно! Теперь слушай меня, — проговорил маршал. — Будь предан мне — и твое будущее обеспечено… Готов ли ты с той же отвагой встретить опасность, с какой собирался взойти на эшафот?

Ослепленный видениями грядущей славы, Капестан пылко произнес:

— Приказывайте, монсеньор!

— Эта девушка… Ты с ней знаком? — осведомился Кончини.

— Нет, монсеньор, — покачал головой шевалье. — Я даже не знаю ее имени!

— Стало быть, ничто тебя с ней не связывает? — уточнил маршал.

— Ничто! — ответил молодой человек, подавив грустный вздох.

— Хорошо! — хищно улыбнулся Кончини. — Вот тебе первое поручение: отправляйся на улицу Дофин. На углу набережной ты увидишь особняк; он выглядит совсем заброшенным… Ты станешь следить за этим домом. Возьмешь столько людей, сколько тебе нужно. Быть может, уже завтра в этом особняке появятся люди: их надо будет схватить. Завяжется бой… и в суматохе ты нанесешь одному из злоумышленников тот замечательный удар шпагой, после которого не успеваешь даже сказать «аминь». Этот человек — мой смертельный враг, отец заговорщицы, граф Овернский, герцог Ангулемский!

«Она дочь герцога Ангулемского! — промелькнуло и голове у ошарашенного шевалье. — Мне приказывают убить отца той, которую я люблю больше жизни!»

Кончини пристально взглянул юноше в глаза.

— Ты видишь: я посвящаю тебя в государственную тайну, Капестан… — медленно проговорил маршал. — Ты уже завоевал мое доверие.

— Вы хотели сказать — презрение? — воскликнул молодой человек.

— Что такое? — изумленно вскинул брови Кончини.

Капестан, разорвав на четыре части приказ, предписывавший казначею выплатить новоявленному слуге маршала пятьдесят тысяч ливров, швырнул обрывки под ноги Кончини, после чего скрестил руки на груди и промолвил:

— Где ваш палач? Где эшафот? Вы вознамерились сделать из меня шпиона и наемного убийцу?! Если бы здесь оказался сеньор де Тремазан, мой отец, он бы строго спросил с меня за то, что вы еще живы… ибо вы посмели думать, что сможете купить за пятьдесят тысяч ливров честь шевалье де Капестана! Но я ответил бы достойнейшему из людей: «Отец, я не буду марать о главаря бандитов свою шпагу!»

— Мерзавец! — проверещал Кончини дрожащим голосом.

— Господин маршал, — продолжал Капестан, — я обязан дать ответ на ваше гнусное предложение. Вот он!

И с этими словами шевалье швырнул Кончини в лицо свою перчатку.

Маршал пронзил его убийственным взглядом, взмахнул рукой, словно грозя юноше всеми земными и небесными карами, хотел позвать слуг, но с мертвенно-белых губ сорвалось лишь хриплое рычание.

Тогда Кончини разразился жутким смехом, и Капестан содрогнулся. Понурив голову, он начал горько упрекать себя:

«Зачем я это сделал? Зачем сразу выложил маршалу все, что я о нем думаю? Ах, проклятый мой язык! Разве не мог я схитрить, чтобы выбраться отсюда? А уж затем откровенно высказать все в письме?»

В этот миг надменный голос объявил.

— Аудиенция господина Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана окончена!

— Аудиенция? — прошептал ошарашенный шевалье, которому опять показалось, что он грезит.

Осмотревшись, Капестан обнаружил, что маршал д'Анкр исчез. Зато у двери, через которую юноша не так давно попал в кабинет, возник тот самый страж, что проводил шевалье к Кончини.

— Значит, — растерянно переспросил Капестан, — моя аудиенция окончена? И я могу уйти?

— Да, сударь, именно так, — величественно ответил швейцарец.

— Отлично! — вскричал юноша. — Вот тебе два экю, дружище…

И, облегченно вздохнув, Капестан протянул стражу две серебряные монеты; тот неспешно опустил их в карман.

— Но покажи мне дорогу… — обратился к швейцарцу шевалье. — Я не знаю, как отсюда выбраться.

— Легко! — откликнулся страж. — Откройте эту дверь. Пройдите по коридору. Спуститесь по маленькой лестнице — и окажетесь во дворе.

Шевалье покинул кабинет и снова попал в пустую комнату с выложенным плитами полом, в которой дожидался приема; тут юноша обернулся, чтобы задать стражу еще один вопрос, но дверь кабинета уже захлопнулась. На лбу Капестана выступил холодный пот. Охваченный ужасными подозрениями, шевалье бросился к указанной ему двери — именно ее он безуспешно пытался открыть перед свиданием с Кончини.

Но в следующий миг в сердце юноши вновь вспыхнула надежда. На сей раз дверь распахнулась! Шевалье ступил за порог и тут же отпрянул: в узком темном коридоре стоял человек. Это был Ринальдо!

Подручный маршала шагнул вперед. На губах его играла ядовитая улыбка, лицо было наглым, а взгляд — презрительным.

— Входите, господа, входите, — произнес он. — Я должен представить вам господина Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана, с которым вы слегка повздорили в Медонском лесу.

В пустую комнату ворвались пятеро мужчин. Последний из них резко захлопнул за собой дверь. Да, их было пятеро — крепких, вооруженных до зубов людей!

Капестан отступил в угол комнаты, не сводя глаз со своих врагов, готовый в любую секунду обнажить шпагу. Убийцы встали перед ним в ряд… они были в благодушном настроении.

— Господин де Капестан, — сказал итальянец, — позвольте представиться: я синьор Ринальдо, а это господа де Базорж, де Монреваль, де Лувиньяк, де Шалабр и де Понтрай, которые сейчас будут иметь честь убить вас.

Капестан, поклонившись, ответил:

— Счастлив и польщен тем, что вижу, наконец, лица этих господ, поскольку в Медонском лесу разглядел только их спины. Так, значит, здесь вспарывают животы гостям Кончини?

— Этот юнец слишком болтлив, — промолвил Лувиньяк, — надо его прикончить без проволочек.

— Куда нам торопиться? — отозвался Монреваль. — Дадим ему время помолиться!

Капестан, выхватив правой рукой рапиру и зажав в левой кинжал, вскричал:

— Я к вашим услугам, господа палачи, подручные маршала убийц!

— Ого! — проворчал Шалабр. — Да он оскорбляет монсеньора!

— Может быть, отхлестать вас по щекам, как я поступил с вашим хозяином? — прорычал Капестан.

Он жаждал битвы. В ушах у него звенело, лицо пылало, перед глазами плыли красные крути. Нависшая над юношей смертельная опасность привела его в неистовство! Со свистом рассекая воздух своей рапирой, беспощадной, словно жало змеи, Капестан вызывал врагов на бой — и те, видя горящие глаза и бешеное лицо шевалье, выкрикивающего гневные слова и больше всего похожего на тугую пружину, каждую секунду готовую распрямиться, почувствовали невольный трепет.

— Эй! — пробормотал Понтрай. — Да этот олух выколет мне глаз! Как, ты сказал, его зовут, Ринальдо?

— Тремазан де Капестан! — ответил итальянец.

— Капестан? — ухмыльнулся Понтрай, вновь обретая утраченную было самоуверенность. — А может быть — Капитан? Ведь этот юнец — настоящий капитан из комедии, фанфарон и задира — и ему пора надрать уши!

— В таком случае, — прорычал шевалье, — я в гостях у Пульчинеллы!

— Полегче, синьор Капитан, вы слишком разгорячились, синьор фанфарон! — воскликнул Ринальдо. — Господа, сделаем-ка Капитану небольшое кровопускание!

И все шестеро молниеносно обнажили шпаги.

— Капитан? — прогремел шевалье. — Хорошо же! Согласен на Капитана! Я сумею прославить и это имя! Эй, Арлекин, Пульчинелла, Панталоне[5], берегитесь Капитана!

Прыгнув вперед, он взмахнул шпагой, с невероятной ловкостью крутанул ею в воздухе — и стальной хлыст рассек три физиономии разом. Раздалось три вопля: кричали Ринальдо, Шалабр и Базорж. Каждый из них схватился за окровавленную щеку. У каждого багровел на лице страшный рубец…

Наступила секундная пауза. Ошеломленные убийцы попятились. Затем, опомнившись, они вшестером бросились на Капестана, оглашая воздух яростными проклятиями. Зазвенели шпаги. Шевалье, подобно вихрю, перелетал из одного угла комнаты в другой, и каждый удар юноши достигал цели. У Ринальдо было кинжалом пропорото бедро. Понтрай дико выл, прижимая ладонь к выколотому глазу. Все было забрызгано кровью: стены, плиты пола, лица, руки. Бандиты, приведенные в смятение безумными прыжками своего противника, метались и кружились, сталкиваясь друг с другом и налетая на стены. Капестан был повсюду и нигде.

Он получил две раны в руку, у него кровоточило порезанное плечо, а на груди красовалась довольно глубокая царапина. Внезапно ослабев от потери крови, он опустился на колени; шпага выскользнула из онемевших пальцев, и юноша увидел, как сверкнули занесенные над ним кинжалы!

— Убейте его! Убейте! — хрипел раненый Ринальдо, силясь подняться.

— Прикончите его! — выл Понтрай.

— Смерть ему! — ревели четверо остальных.

И головорезы, еще сохранившие способность сражаться, ринулись на шевалье. Одна секунда могла решить исход схватки. Капестан, ценой нечеловеческого напряжения собрав последние силы, вырвал кинжал у одного из нападавших: теперь в каждой руке у юноши было по острому клинку, и, взмахнув ими, он пробил кровавую брешь в рядах атакующих, а затем с хриплым рычанием устремился вперед. Ему удалось прорваться к двери, ведшей в коридор…

— Держи его! Держи! — завопил Ринальдо. — Уйдет!

На сей раз итальянец сумел встать на ноги. Шалабр, Лувиньяк, Базорж и Монреваль бросились в коридор. В этот момент в комнате появился Кончини. Через открытую дверь он увидел в глубине коридора Капестана — живого и страшного в своей бешеной ярости! На лице маршала отразилось глубокое изумление, и он прошептал:

«Ах, как жаль! Если бы этот человек служил мне, я бы мог смело бросить вызов всему Парижу! Однако с этим юнцом необходимо покончить, иначе в один прекрасный день он проломит мне череп!»

Через несколько секунд Капестан добрался до лестницы, о которой ему говорил швейцарец, но, вместо того, чтобы помчаться вниз, во двор, начал подниматься наверх! Шевалье карабкался по ступеням из последних сил, чувствуя близкую погоню и постоянно оглядываясь назад. Наконец лестница кончилась — и Капестан увидел коридор, в глубине которого маячила распахнутая дверь.

— Проклятье! — взревел Лувиньяк.

Капестан уже был за дверью! И с грохотом захлопнул ее! Навалившись на створку всем телом, он почувствовал, что в бок ему воткнулся торчавший в скважине ключ… Шевалье повернул его и лишь тогда, испустив тяжелый вздох, рухнул на колени. Все поплыло у него перед глазами, и он лишился чувств. Совсем рядом бесновались разъяренные убийцы.

— Взломаем дверь! — вопили в один голос Монреваль, Базорж и Лувиньяк; кто-то из них пытался просунуть в замочную скважину лезвие кинжала.

— Не стоит, — произнес Кончини, с ужасной улыбкой приближаясь к своим людям…

Когда шевалье де Капестан очнулся, ему сначала показалось, что он все еще находится на постоялом дворе «Сорока-воровка». Затем молодой человек начал припоминать последние события: свой приезд в Париж, встречу с Ринальдо и с бедолагой, которого юноша спас от кинжала итальянца-провожатого, аудиенцию у маршала д'Анкра, бесшумное появление убийц, яростную схватку, безумное бегство по лестнице и по коридору, отчаянный рывок к распахнутой двери, за которой юноша и укрылся, успев повернуть ключ в замке.

— Да, ничего не скажешь, — пробормотал шевалье, — я здорово влип… Экая незадача! Гм! Уж очень здесь темно… Может быть, они сунули меня в печь, полную золы? Или я уже в могиле? Занятно! Неужели я умер? Однако, по-моему, тогда бы ничего не слышал и не чувствовал. А я слышу и чувствую… Надо бы крикнуть что-нибудь для проверки…

— Вот незадача! — сердито гаркнул он.

— Что? — отозвался неясный далекий голос. Капестан не уловил этого ответа, но зато услышал самого себя и остался этим вполне доволен.

«Я не умер, — с полной уверенностью заключил он. — Слышу прекрасно».

Теперь пришло время проверить зрение. Мощным усилием воли Капестан заставил себя разлепить тяжелые веки — и обнаружил, что лежит в узком коридорчике, куда через щели между черепицами крыши проникал слабый свет.

С большим трудом поднявшись на ноги, Капестан оперся о дверь и вытер пот, струившийся по лбу.

Но лихая натура шевалье уже взяла свое, и он завопил во все горло:

— Клянусь Вакхом! Какая удача!

— Что? — повторил таинственный и далекий голос.

Однако Капестан не услышал его и на сей раз. Обернувшись к двери, он схватился за ключ… Ключ повернулся! Он потянул дверь на себя… Она отворилась!

Следующая секунда была для Капестана ужасной. В такие мгновения может разорваться сердце… Шевалье закрыл глаза.

— Замуровали! — прохрипел он. — Замуровали заживо! Я умру здесь от голода и жажды! Не так уж я ошибся: это и в самом деле могила. Только меня кинули в нее живым! О, как я хочу пить! Ужасная жажда жжет мне глотку огнем!

С этими словами Капестан отпрянул от кирпичной стены, наглухо закрывшей выход из коридора. Внезапно голова шевалье во что-то врезалась, и он упал на колени. В ту же секунду в коридорчике стало немного светлее; послышался такой звук, с каким по мостовой, подпрыгивая, катится камешек; затем наступила тишина — и вдруг, где-то очень далеко или очень глубоко, раздался звон — будто о булыжники разбилось глиняное или фаянсовое блюдо.

Присмотревшись, Капестан понял, в чем дело. Он сильно ударился головой о внутреннюю поверхность крыши с очень крутыми скатами и выбил кусок черепицы, который, соскользнув вниз, разлетелся на мелкие кусочки. Шевалье стоял на коленях под образовавшимся отверстием, откуда проникало немного света и веяло прохладой. Юноша почувствовал, как на лоб ему упала капля и, подняв глаза, увидел, что идет дождь. Моментально воспряв духом, шевалье потянулся к этим струйкам, с жадностью ловя губами драгоценную влагу… затем вскочил на ноги, выломал одну черепицу… другую! Вскоре он уже смог просунуть в дыру голову, с наслаждением подставив лицо ливню.

Однако, бросив взгляд на землю, шевалье понял, что надежды на спасение у него нет: спуститься по этой крыше было невозможно. В шестидесяти футах внизу находился небольшой дворик, мощеный булыжником. Иными словами, у молодого человека была лишь одна возможность избежать долгой и мучительной агонии — размозжить себе голову об этот самый булыжник!

— Ну уж нет, скотина! — воскликнул он. — Я не доставлю тебе такого удовольствия! С какой радостью ты бы пришел полюбоваться на мой труп! Но Капестан привык смело смотреть опасности в глаза! И ему еще улыбнется удача!

— Что? — произнес в третий раз таинственный голос.

И Капестан, наконец, услышал этот загадочный вопрос, в котором звучало искреннее изумление. Юноше даже показалось, что мелькнула чья-то странная голова с торчащими во все стороны космами.

Высунувшись из дыры в крыше, шевалье обнаружил, что двор обнесен высокой стеной, над которой торчит остроконечная кровля — и в самой середине этого шпиля вдруг отворилось крохотное оконце.

— Что? — воскликнул в свою очередь юноша с не меньшим удивлением, чем его таинственный собеседник.

Удивление шевалье было вызвано тем, что в окне показалась жутко всклокоченная голова с вытаращенными глазами.

— Скажите-ка, любезный! — крикнул Капестан.

— Потише! — прервала его голова. — Не орите так, сударь! Вы что, меня не узнаете?

— Так я с вами знаком? — понизил голос шевалье. — Хотя… Мне и впрямь уже доводилось видеть этот острый нос, этот рот до ушей, эти круглые глаза, а, главное, эти космы. Вспомнил! Ты — Незадача!

— Прошу прощения, сударь, — поправила голова, — сегодня меня зовут Удачей!

— Так ведь утром ты сказал, что твое имя Незадача?

— Это было вчера, когда вы меня спасли, — объяснил патлатый. — Тогда я был Незадачей. Теперь же зовусь Удачей.

— Значит, мы встретились вчера? — изумился Капестан. — Выходит, я проспал весь день и всю ночь? А что ты здесь делаешь? — поинтересовался он.

— Я у себя дома, — с достоинством ответил горожанин.

— У себя дома? — переспросил юноша. — Стало быть, ты живешь во дворце Кончини?

— Это вовсе не дворец маршала д'Анкра, — обиделся патлатый. — Я у себя, иными словами, в самой верхней мансарде дома, который стоит последним в тупике Маладр, что выходит на улицу Гарансьер… но вы, сударь, вы-то что делаете здесь, на этой крыше — да еще под проливным дождем?

— Что я здесь делаю? — усмехнулся Капестан. — Я подыхаю, вот что я делаю! Сначала мерзавцы едва не зарезали меня, а потом замуровали в коридоре… так что если я не умру от потери крови, то протяну ноги от голода и жажды.

— Это что ж — с вами так обошлись люди Кончини? — захлопал глазами патлатый.

— Именно, черт побери! — воскликнул шевалье.

— Какая удача! — возликовал обитатель мансарды. — А я думал, вы служите маршалу д'Анкру… ведь вы были вместе с подлецом Ринальдо. Положитесь на меня. Я из Перигора… мы, перигорцы, из любого положения умеем найти выход. К тому же, я воевал в армии великого Генриха IV… и вообще, сегодня — один из тех дней, когда я зовусь Удачей… а значит, вам тоже повезло!

С этими словами голова исчезла, и окно закрылось. Капестан, изрядно промокнув, отошел от отверстия в крыше. Юноша был ошеломлен неожиданной встречей, но в сердце его затеплилась надежда, а вместе с ней и жажда жизни. В первую очередь шевалье занялся своими ранами: разорвав рубашку на полосы и намочив их под струями дождя, он кое-как перевязал руку и плечо.

Подобно всем тогдашним искателям приключений, Капестан имел некоторые познания в хирургии. Поэтому он быстро определил, что ни одна из полученных им царапин большой опасности не представляет. Конечно, его лихорадило, он испытывал жгучую боль, но даже перевязка на скорую руку уже принесла заметное облегчение.

В Париже быстро темнело. Капестан улегся в углу сумрачного коридора в надежде обрести минутное забвение. Однако сон не шел: перед глазами юноши кружились какие-то безумные видения, он что-то невнятно бормотал и ворочался с боку на бок.

— Вот те на! — произнес вскоре Капестан. — Теперь мне будут докучать еще и мухи! Обнаглели совсем! Уже на нос садятся. У-у, сейчас я тебя поймаю!

Окончательно проснувшись, юноша схватил то, что щекотало его по лицу. Но это оказалась вовсе не муха, а тоненькая веревочка, которая свисала из отверстия в крыше.

— Удача! — радостно вскричал шевалье, догадавшись, что веревку спустил обитатель соседней мансарды.

— Удача! — улыбаясь, повторил молодой человек.

— Нет! Сегодня вечером опять Незадача! — отозвался горожанин. — Но это неважно. Тяните за веревку… осторожнее! Главное, не упустите свой конец! Ну, тяните же!

Капестан стал тянуть, и внезапно к нему в руки упал мешок, привязанный к веревке. С бьющимся сердцем юноша заглянул в него и увидел кусок ветчины, пирог и бутылку вина. Шевалье издал восторженный вопль, с каким потерпевший кораблекрушение мог бы встретить пищу, свалившуюся с неба. Осушив одним глотком половину бутылки, Капестан накинулся на ветчину и пирог. Когда вино было выпито до последней капли, а от ветчины с пирогом не осталось и следа, молодой человек почувствовал себя сильным, как Самсон[6].

— Что ты сейчас делаешь, Удача? — крикнул он соседу.

— Тоже ужинаю, сударь… — отозвался тот. — Как вам пирог?

— В жизни не едал ничего вкуснее! — засмеялся Капестан. — Спасибо, Удача!

— Говорю же вам, Незадача! — донеслось из мансарды. — Целых три месяца я тешил себя надеждой, что на первую же монету, ниспосланную мне свыше, я куплю себе пирог. И вчера вы дали мне экю. Но у вас такой хороший аппетит… — горько вздохнул патлатый. — А я поклялся, что буду верен вам до самой смерти! Словом, пирог я отправил вам, а сам жую корку черствого хлеба, но пытаюсь представить себе, что это кусок пирога.

Капестан был тронут.

— Сударь, — продолжал горожанин, — это еще не все. Тяните за веревку… тяните сильнее!

— Второй пирог? — изумился шевалье.

— Нет, сударь, доска, — ответил патлатый. — Тяните. Держите крепче.

Шевалье послушно дернул за веревку — и увидел, как из оконца мансарды к нему поползла прочная длинная доска, которую осторожно придерживал сосед. Вскоре один конец доски уперся в отверстие над головой Капестана, а второй лег на подоконник мансарды.

— А теперь — вперед! — вскричал горожанин. Капестан содрогнулся при мысли, что придется пройти по этим шатким мосткам на высоте шестидесяти футов над землей. Однако, расширив отверстие в крыше, он без колебаний ступил на доску и бесстрашно двинулся вперед. Через несколько секунд шевалье влез через окошко в мансарду, а его спаситель, открыв дверь, выходившую в длинный коридор, положил на место доску с веревкой; все это он позаимствовал у плотников, чинивших крышу и хранивших здесь свой строительный инвентарь.

Затем патлатый зажег огарок свечи. Капестан огляделся и увидел, что в крохотной комнатушке из мебели наличествовали только большой сундук да табуретка. Сундук его заинтриговал.

— Это что такое? — спросил шевалье.

— Моя спальня и столовая, — ответил горожанин. — Когда меня клонит ко сну, я открываю сундук и зарываюсь в сено, которым он набит. А перед едой захлопываю крышку и накрываю на стол. Сегодня утром, выбравшись из своей спальни, я залез на табурет, чтобы посмотреть на небо, и тут мне по казалось, будто кто-то стонет во дворце моего соседа, прославленного маршала д'Анкра. Я навострил уши, но ничего нельзя было разобрать в этих монотонных жалобных звуках; я уж собрался было слезть с табуретки, однако вдруг услышал свое имя — вроде бы из того же самого места, откуда доносились охи и вздохи. Словом, я решил остаться на посту. Тут изнутри пробило крышу — будто снарядом, выпущенным из катапульты, а из отверстия вылезла голова — ваша голова, сударь. Ну, что было дальше, вы знаете, — закончил свой рассказ обитатель мансарды.

— И ты меня выручил! — воскликнул Капестан. — Просто спас мне жизнь! Спасибо, дружище Незадача.

— Простите, сударь, — возразил тот, слегка покраснев. — Поскольку я имел честь помочь вам, то хочу сегодня зваться Удачей.

— Послушай, — промолвил шевалье, — если нам придется провести некоторое время вместе, то уж будь добр, скажи мне сразу, какое имя выбираешь на ближайшие дни.

Почесав в затылке, горожанин промолвил:

— Признаюсь вам сударь: меня зовут Коголен.

— Теперь еще и Коголен! — схватился за голову шевалье. — Но почему Коголен?

— В нашем семействе это имя переходит от отца к сыну, — терпеливо объяснил патлатый.

— Положительно, у тебя слишком много имен! — вздохнул молодой человек.

— Но сердце у меня одно! — вскричал Коголен. — И оно будет верным вам до самой смерти!

— Коголен, ты славный малый, — похлопал его по плечу Капестан. — Но скажи мне, что ты поделываешь в жизни?

— Ищу удачу, сударь, — ответствовал патлатый.

— Надо же! — изумился шевалье. — Вообрази, я тоже ищу удачу!

— Вы найдете ее, сударь, — уверенно заявил Коголен. — Я это вижу по вашему лицу, да и по вашей хватке тоже.

И обитатель мансарды принялся обрабатывать раны шевалье имеющейся у него целебной мазью. Когда же Капестан выразил удивление подобной запасливостью, горожанин пояснил:

— Сударь, мне довелось быть в услужении у аптекаря, который выставил меня за дверь, потому что супруга его начала строить мне глазки. Но я, сказав последнее прости аптекарям обоего пола, прихватил с собой кое-какие пузыречки и флакончики — так, на память… А теперь, если желаете, я готов уступить вам на сегодняшнюю ночь свою спальню.

Капестан, ослабевший от потери крови и захмелевший от выпитого вина, немедленно рухнул в сундук. Сено показалось юноше мягче пуховой перины, и он сразу же уснул.

Открыв глаза, когда было уже совсем светло, шевалье обнаружил, что лихорадки нет и в помине, что передвигаться он может, почти не морщась от боли, и что у него разыгрался зверский аппетит.

— Коголен, — сказал он, — хочешь поступить ко мне на службу?

— Хочу ли я, сударь? — воскликнул горожанин. — Да мне просто счастье привалило!

— Прекрасно! — кивнул Капестан. — Потом я объясню, что тебе придется делать. А пока возьми эти пять пистолей.

— Пять пистолей! — вскричал Коголен. — О, сударь, позвольте мне хотя бы на сегодняшний день взять имя Удача!

— Итак, держи эти пистоли — и отправляйся на барахолку, — распорядился молодой человек. — Прихвати с собой мою разодранную одежду и подбери мне по мерке новый костюм. Сам тоже приоденься, как подобает слуге шевалье де Капестана. Ступай и не забудь раздобыть еды на обед.

Одиннадцать часов утра. Солнце, почти достигшее зенита, опаляет своими лучами равнины и леса. Изнемогающая от зноя природа погружена в безмолвие. Из двора дома, стоявшего напротив гостиницы «Сорока-воровка», выезжает еще один маленький отряд. Всадников всего трое. Они едут почти шагом; один из этих людей, кажется, просто раздавлен тяжестью навалившейся на него муки. На лицах у всадников маски — и в этом нет ничего удивительного! В ту эпоху путешественники часто предпочитали укрываться от слишком любопытных глаз.

Герцог Ангулемский, принц Конде и герцог де Гиз покидают дом, где собрались, дабы подготовить завершающую встречу заговорщиков, которая должна состояться через три дня в Париже… Однако Карл Ангулемский приехал в Медон не только для того, чтобы плести интриги. Он надеялся повидаться с дочерью…

Но не нашел никого, кроме Виолетты, с которой разговаривать не пожелал. И вот теперь он возвращается, трепеща при мысли о Жизели и разражаясь проклятиями при воспоминании о Капестане, об этом наглеце, оставившем странную записку. Кто, как не этот человек, похитил Жизель?

В Лувре царила таинственная тишина. Леонора Галигаи, удалившись в свои покои, отведенные ей по соседству с апартаментами королевы самой Марией Медичи, размышляла… Леонору терзали сомнения. Король-враг, король-отрок… Ему чуть больше пятнадцати, он так хорош собой и так полон жизни, но придется его… убить! Последнее слово громовым раскатом пророкотало у нее в душе, точно суровый и окончательный приговор. Отравительница встала и твердым неспешным шагом направилась к королевским покоям.

Два высоких окна королевской опочивальни, выходивших на Сену, были наглухо закрыты шторами.

У самого изголовья кровати виднелась небольшая дверь, которой никто не пользовался: она соединяла апартаменты Людовика с покоями юной королевы Анны. Король вот уже десять месяцев женат на Анне Австрийской, но оба они еще слишком молоды для брака, их союз пока лишь политическая сделка… И маленькая дверь, открывающая путь в любви, еще не вызывает у юных супругов никакого интереса…

В огромной кровати, залитой тускловатым светом ночничка, свисающего с потолка на тройной золотой цепочке, безмятежно почивает король.

Точным, хорошо заученным движением Леонора открывает принесенный с собою флакон. Протягивает руку… Не сводя глаз с лица короля, вливает яд в золотой кубок. Затем наполняет кубок жидкостью из амфоры, стоящей рядом.

Потом женщина выскальзывает из опочивальни, закрывает за собой маленькую дверь и, замерев в узеньком коридорчике, ждет… Нет, это еще не все!

Необходимо увериться, что ее замысел увенчался успехом, что король обречен!

Она хочет услышать, как король проснется и, опершись на локоть, потянется по своему обыкновению за кубком. Она хочет услышать, как Людовик сделает глоток… Тогда можно будет с полным правом сказать себе:

— Свершилось! Король испил свою чашу. Яд уже проник в его тело. Теперь остается пойти к Лоренцо и взять у него цветок, убивающий тех, кто пригубил эту дьявольскую жидкость!

И Леонора ждала, замерев за дверью. Женщина словно окаменела, вся обратившись в слух. Пробило два часа… половину третьего… три. Титаническим усилием воли отсекая от своего сознания все посторонние шумы, она стремилась не упустить вожделенных звуков. И не упустила.

Она слышала, она поразительно ясно видела — да, видела в обостренном своем воображении — как Людовик просыпается, приподнимается на локте и тянется за смертоносным кубком. Сейчас, сейчас он его осушит! И Кончини станет повелителем Франции!

И в этот миг вдали послышался страшный шум. Кто-то бежал, стремительно приближаясь к королевским покоям, кто-то вопил: «Держи! Держи!»

— Эй вы! Что все это значит? — вскричал Людовик, соскочив с постели.

Охранявшаяся стражниками главная дверь королевской опочивальни распахнулась настежь, и в комнату ворвались люди. Леоноре показалось, что земля уходит у нее из-под ног…

Вернувшись к себе, юноша первым делом кинулся в конюшню — Фан-Лэра там не было. Коголен тоже не появлялся — напрасно шевалье призывал слугу, перемежая крики громкой бранью. Так ничего и не добившись, Капестан поднялся в свою комнату и, не раздеваясь, бросился на кровать, убежденный, что сомкнуть глаз ему не удастся. Но усталость быстро взяла свое: не прошло и пяти минут, как шевалье забылся тяжелым сном. Пробудился Капестан уже за полдень. Юноша открыл глаза, удивившись яркому дневному свету, лившемуся из окна.

— Вот это да! — вскричал шевалье. — Интересно, сколько сейчас может быть времени?

— Времени сейчас столько, сударь, что пора бы и пообедать, клянусь вам, мое брюхо насчет этого никогда не лжет, — услышал Капестан в ответ.

— Коголен! — обрадовался шевалье, заметив верного оруженосца.

— Нет, сударь, Незадача! — вздохнул тот. — Сегодня я, с вашего позволения, зовусь Незадачей! Пришлось мне снова взять это имя, потому как…

— Хватит! — прервал его Капестан, усевшись на край постели. — Лучше расскажи, где ты пропадал всю ночь. И почему я не нашел своего коня, когда он был мне позарез нужен? Признавайся, не то я повыдергаю все твои патлы!

— Не повыдергиваете, сударь, — меланхолично проговорил Коголен.

— Почему это не повыдергаю, мошенник? — искренне удивился шевалье.

— Потому что выдергивать нечего, можете полюбоваться.

С этими словами Коголен обеими руками приподнял над головой свою пышную шевелюру, обнажив совершенно голый череп, лишенный даже намека на какую-либо растительность. Шевалье созерцал этот изумительный череп почти с благоговейным ужасом. Слуга же, водружая парик на голову, лукаво заметил:

— Беру Небо в свидетели, сударь, не хотелось мне пугать вас своей лысиной, но вы сами на это напросились.

— Ты же говорил… — пробормотал ошеломленный Капестан.

— Я говорил, что не мешало бы нам пообедать, — откликнулся оруженосец.

— Ты прав, старина, — кивнул шевалье, приходя в себя, — давай пообедаем.

— Как же, пообедаем! — горько скривился Коголен. — Мэтр Люро сунул мне под нос наш счет и объявил, что мы не получим от него ни куска хлеба, ни глотка воды, пока не расплатимся… Мы должны ему шесть пистолей, четыре ливра и восемь су.

— Так в чем же дело, негодник? — вскинул брови молодой человек. — Дай ему денег, ведь кошелек у тебя.

— Кошелек, сударь! Наш кошелек! — жалобно запричитал Коголен. — Он был у меня, но теперь его нет!

— Как это — нет? — не удержался от вопроса шевалье.

Капестан был сражен этой страшной вестью наповал. Добрых полчаса он кричал, ругался и вопил, призывая на голову Коголена громы, молнии и все кары небесные. Наконец охрипшим голосом шевалье повелел слуге исчезнуть с его глаз долой. Коголен в притворном ужасе забился под стол и появился оттуда только на зов хозяина.

— Ну как, сударь, вы насытились? — любопытствовал он.

— Ты угадал, черт побери! — просипел юноша. — Мне больше не хочется есть.

— Вот и славно, сударь, — обрадовался верный оруженосец, — а на десерт я приготовил вам историю о том, как меня чуть было не лишили жизни.

— Валяй! — милостиво разрешил шевалье, снова бросаясь на постель.

— Вы, господин шевалье, наверняка и сами заметили, — начал свой рассказ Коголен, — что улица Дофин еще не застроена, это всего-навсего дорога, вдоль которой торчат частоколы леса и валяется всякий строительный мусор; там с трудом можно насчитать пять или шесть полностью готовых зданий. Так вот, один из таких обитаемых домов расположен как раз напротив того особняка, который вы вчера посетили. А вокруг него сплошные пустыри, огороженные заборами. Когда вы вошли в особняк, оставив мне своего коня, я обогнул забор, проник на один из таких пустырей и привязал наших лошадок к столбику.

— Не тяни, выкладывай про исчезнувший кошелек! — поторопил Коголена шевалье.

— Сейчас доберусь и до кошелька, сударь, — вздохнул оруженосец. — Так вот, я подкрался к дому, о котором уже говорил, затаился за кучей щебня и камня и уже совсем было задремал, когда где-то по близости хлопнула дверь. Я, конечно, огляделся и обнаружил, что из этого самого дома, расположенного напротив особняка, вышли двое мужчин. Один из них зажег небольшой фонарь. С моего места их было отлично видно. К тому же я прекрасно слышал все, что они говорили. Человек с фонарем спросил: «Значит они явились?…» А другой ответил: «Да, явились, я заметил их из своего окна. Можете передать монсеньору, что пора расставлять сети». А мужчина с фонарем на это сказал: «Значит, господин Ришелье…»

— Ришелье! — воскликнул Капестан, вскакивая с кровати.

— Вот именно, сударь, — мрачно подтвердил Коголен. — «Значит, господин Ришелье, — произнес человек с фонарем, — дождался своего часа! Вы оставайтесь здесь, мэтр Лаффема, и продолжайте следить за домом. Будь я на вашем месте, знаете что я бы сделал?» — «Что?» — заинтересовался этот Лаффема. — «Попытался бы проникнуть внутрь! — заявил человек с фонарем. — Вот это была бы по-мастерски выполненная работа!» И с этими словами он удалился.

— И как же поступил Лаффема? — с волнением спросил шевалье.

— Мошенник решил последовать мудрому совету, — усмехнулся Коголен. — Этот тип подтащил доску к стене, огораживающей особняк, забрался по ней наверх и спрыгнул в сад. Я, конечно, последовал за ним. Очутившись на стене, я успел заметить тень, метнувшуюся к заднему флигелю и проскользнувшую в маленькую дверь. Я сиганул в сад и тоже кинулся к маленькой двери. За ней оказалась лестница, по которой я и поднялся, но Лаффема уже куда-то исчез. Я топтался в кромешной тьме и вдруг услышал далекий шум — словно бы из-под земли неслись какие-то крики…

— Я знаю, что это было! — ухмыльнулся шевалье.

— Потом шум внезапно стих, — продолжал Коголен. — Я забился в уголок в самом конце коридора и проторчал там почти час, не уловив больше ни единого шороха. Но только я собрался покинуть свое убежище, как мрак вокруг меня внезапно рассеялся. Пришлось отскочить назад, в тупичок, которым заканчивался коридор. Оттуда я хорошо слышал шаги людей, поднимавшихся по лестнице. Сперва показался слуга, который нес факел, затем — какой-то важный сеньор. Он вел под руку девушку, печальную и бледненькую… Выглядела бедняжка — ну точно покойница!

— Жизель! Жизель! — стоном отозвалось в душе шевалье имя любимой.

— Все эти люди, сударь, словно тени, проскользнули мимо меня по длинному коридору, который перекрещивался с моим, — рассказывал между тем Коголен. — Как только они прошли, я подался вперед и увидел, что они завернули в какую-то комнату, расположенную в глубине дома. Но тут я снова вынужден был отступить, потому как откуда ни возьмись вынырнул Лаффема… Похоже, что он, как и я, все это время прятался в каком-то темном углу. Мошенник подкрался к самой двери, за которой скрылись важный сеньор и бледная девушка, и, приложив ухо к замочной скважине, принялся подслушивать. Мне, стало быть, ничего подслушать не удалось. Но я решил не спускать с негодяя Лаффема глаз, проследить за ним и все выяснить до конца. Вскоре он отлепился от двери и двинулся к лестнице. Я спустился за ним следом. Он перелез через ограду в том месте, где оставил свою доску, я тоже. Я нагнал его на углу набережной улицы Дофин и хотел было броситься на него, но тут вдруг услышал шум тронувшегося с места экипажа, и мне показалось, что отъезжает он от двери особняка…

— Вот как! — изумился Капестан. — И откуда же этот экипаж взялся?

— Именно это мне и хотелось узнать, сударь, — воскликнул Коголен. — Лаффема тоже заинтересовался и помчался вслед за каретой, а я побежал за ним, держась на некотором расстоянии. Карета прокатила через Новый мост, свернула направо и въехала в улицу Барре. Лаффема застыл как вкопанный на углу улицы в тот миг, когда карета, судя по звукам, тоже остановилась. Затем экипаж снова тронулся в путь, а мошенник кинулся следом. Я настиг негодяя в ту минуту, когда он бормотал себе под нос: «Значит, тут. Хорошо!» — «Сударь, — говорю я ему, — позвольте-ка вас на пару слов». А он мне: «Увы, дружище, у меня нет при себе ни одного денье» А я ему отвечаю: «Мне твои деньги не нужны, господин шпион, а вот если знаешь какую-нибудь молитву, то можешь прочесть ее перед тем, как я тебе переломаю кости». Лаффема отпрыгнул назад и пустился наутек. Я хотел броситься за ним в погоню, но тут, сударь, мне показалось, будто небо обрушилось на мою бедную голову: неведомо откуда я получил такой удар, что тут же растянулся на земле. Успел заметить двух негодяев, принявшихся обшаривать меня, и потерял сознание… Когда я очнулся, уже рассвело, а наш кошелек исчез!

Капестан уже не слушал своего верного оруженосца. Молодой человек взволнованно расхаживал по комнате, спрашивая себя, что бы могло означать появление этой загадочной кареты.

— Тогда, — заканчивал свой рассказ Коголен, — я вернулся на улицу Дофин и забрал наших лошадок. И вот я здесь — и умираю от голода, сударь.

— Что там может быть, на улице Барре? — спросил шевалье.

— Да ничего там особенного нет, — пожал плечами Коголен. — Улица невеселая, есть там один кабачок, называется «Пьяный монах», да харчевня под вывеской «Золотая утка».

Коголен, разумеется, не мог знать, что король Франции Карл IX частенько бывал на этой улице, где купил хорошенький особнячок для своей нежной и доброй возлюбленной Мари Туше. Именно в этом доме появился на свет человек, известный теперь всем как граф Овернский, герцог Ангулемский. Особнячок на улице Барре был наследственным владением мятежного герцога.

— Сударь, — снова заговорил оруженосец. — Если вы пожелаете, я могу в точности указать вам то место, где стоял подлец Лаффема, когда произнес слова: «Значит, тут. Хорошо!» Только я от голода совсем обессилел, вы-то подкрепились своей злостью, а мне, черт возьми, не перепало ни крошки!

— Ты прав, — согласился шевалье. — Надо где-то раздобыть денег…

Молодой человек вышел на улицу, добрался до большого крытого рынка, забрел ненароком на улицу Фероннери и, увидев перед собой вывеску оружейной лавки, шагнул внутрь. Сорвав с себя шпоры, он бросил их торговцу. Шпоры были тяжелые, из массивного серебра — последняя память об отце… Затем юноша выбрал себе пару стальных шпор и приладил их. Внезапно взгляд его упал на длинную шпагу из миланской стали. Опробовав клинок, шевалье тут же пристегнул шпагу к поясу и направился к двери.

— Заберите разницу! — крикнул ему торговец. Шевалье вернулся, сгреб несколько монет и, угрюмо глянув на хозяина, вышел.

…Капестан решил наведаться на улицу Барре. Расспросив прохожих, он добрался до нее довольно быстро и внимательнейшим образом осмотрел окрестности. Однако ничего интересного не обнаружил: наглухо закрытые двери, холодные, лишенные жизни фасады домов. Так ни с чем шевалье и двинулся прочь…

Капестан долго не мог прийти в себя от изумления. Еще бы — столько событий сразу: сумасшедшая удача в игре, встреча с Марион Делорм, а главное — странное предостережение, сорвавшееся на прощание с уст красавицы. Однако пора было отправляться на мост Менял: судя по всему, шевалье там поджидают двое, и придется здорово потрудиться, чтобы управиться с этой парочкой.

Капестан явился в указанное место, но там никого не оказалось. Шевалье сделал несколько шагов по мосту и остановился. Сзади послышался неясный шум, юноша обернулся и увидел, что к нему устремилась какая-то тень. Глухим голосом подошедший спросил:

— Шевалье де Капестан?

— Да, господин Лувиньяк, это я, — отозвался молодой человек. — К вашим услугам!

— Отлично! — сказал Лувиньяк, и голос его как-то странно дрогнул. — Держитесь, я атакую!

Капестан заметил, как блеснула его шпага, и, тоже выхватив свое оружие, приготовился отразить удар противника, но тут же с проклятиями отскочил назад: вместо одной шпаги шевалье увидел целых шесть сверкающих клинков, нацеленных ему в грудь! Головорезы Кончини, которых привел Базорж!.. Капестан узнал голос Ринальдо; итальянец прорычал:

— Ага, фанфарон несчастный, попался! На сей раз придется тебе умереть, Капитан!

— Нет, погожу чуток! — крикнул в ответ шевалье. Капестан решил воспользоваться давним своим приемом: он ухватил шпагу за клинок и принялся бешено крутить ею, нанося удары гардой во все стороны. Две шпаги тотчас сломались, звякнув, точно стекляшки, один из нападавших рухнул, получив удар в лоб, зато остальные разъярились еще пуще.

Капестан метался но мосту из стороны в сторону; он то поражал противника гардой, то прикрывался ею, как щитом. Но долго так продолжаться не могло. Плечо юноши было уже задето, он чувствовал, как немеет рука, камзол на груди был распорот клинком, перед глазами сгущался туман…

Совсем обессиленный, шевалье отпрыгнул назад и прислонился к выходившей на мост двери одного из зданий. Внезапно дверь — о чудо! — распахнулась, юноша влетел в дом и, напрягая последние силы, навалился изнутри на дверь, чтобы враги его, уже молотившие в нее кулаками, не могли ворваться следом за ним.

Вдруг совсем рядом с шевалье раздался до странности спокойный голос, сказавший:

— Поднимитесь наверх вот по этой лестнице и отворите окно, которое выходит на реку.

Капестан не разглядел того, кто произнес эти слова, зато сразу увидел деревянную лестницу, к которой и ринулся без промедления. Шевалье успел услышать, как Ринальдо кричал снаружи:

— Отвори, Лоренцо, это я! Это мы!

Дверь открылась, бандиты вбежали в дом.

— Ах! Per la Madonna! — вскричал карлик. — Должно быть, ко мне вломился сам дьявол! Сюда, сеньоры! На лестницу! Разбойник оглушил меня и кинулся наверх.

Все скопом бросились к лестнице. Оказавшись наверху первым, Ринальдо сразу заметил распахнутое окно. Он перегнулся через подоконник и обнаружил веревочную лестницу. В это время дружки его обшаривали дом.

Зажав в зубах кинжал, Ринальдо начал спускаться вниз. Конец лестницы уходил в воду, но вокруг все было спокойно. Ничего подозрительного, тишину нарушал лишь негромкий плеск воды.

Кляня Капестана на чем свет стоит, итальянец поднялся наверх. Увидев его, бандиты поняли, что шевалье ускользнул… Лувиньяк хотел броситься в реку, чтобы догнать беглеца, но Ринальдо удержал своего подручного.

— Чего доброго — утонешь, а нас и так не слишком много, — благоразумно заявил итальянец. — Мэтр Лоренцо, для чего вы спустили эту лестницу?

— Для моих эзотерических манипуляций часто нужна свежая вода, — объяснил карлик. — Я спускаюсь за ней по этой лестнице. Вот и все.

Эти слова заставили бандитов содрогнуться; отъявленным головорезам стало не по себе в жилище дьявола, и они поспешили убраться восвояси. Лоренцо высунулся из окна и, разглядывая реку, задумчиво пробормотал:

— Интересно, кого я спас на этот раз? Ладно, Ринальдо назовет мне потом его имя…

Карлик попробовал взяться за прерванную работу, но происшедшее сильно взволновало его. Лоренцо мешало сосредоточиться глубочайшее изумление, в которое его поверг собственный поступок.

«С какой стати я выручил этого незнакомца? — вновь и вновь вопрошал себя маленький уродец. — Надо полагать, просто от неожиданности. Открывая дверь, я не знал, кто войдет в мой дом. Жизель Ангулемская, теперь этот юноша… Я спасаю уже второго человека! Судьба, видимо, решила посмеяться надо мной… над торговцем смертью!»

Это были лучшие апартаменты гостиницы «Три короля» и, возможно, одни из самых роскошных покоев в Париже. Здесь в два часа пополудни Марион, усевшись перед зеркалом, собственноручно причесывала свои восхитительные волосы.

— От господина герцога де Рогана, — объявила вошедшая горничная, кладя перед хозяйкой великолепное жемчужное ожерелье.

— Погоди, милая, ты мне мешаешь, — выговорила ей Марион, отодвигая колье. Схватив шпильку, она глубокомысленно прикидывала, куда бы ее воткнуть.

Наконец красавица нашла шпильке подходящее место, улыбнулась и бросила взгляд на принесенный подарок, после чего снова вернулась к прежнему занятию. Служанка вышла. Только посчитав, что внешность ее доведена до полного совершенства, Марион встала и приблизилась к одному из двух окон, выходивших на улицу Турнон и смотревших прямо на особняк Кончини.

— От господина графа де Монро! — снова возгласила служанка.

С этими словами она поставила на стол ларец. Открыв его, Марион увидела золотой гребень, увенчанный двойным рядом рубинов, в центре которых сиял великолепный изумруд. Сморщив прелестный носик, девушка проворчала:

— Подарки, подарки! А мне нужно совсем другое! Марион достанется самому щедрому и догадливому! Аннетта, есть там еще что-нибудь?

— По лестнице поднимается чей-то лакей, пойду узнаю, — пожала плечами служанка и скрылась за дверью. Вернулась горничная не с пустыми руками.

— От господина герцога де Ришелье! — воскликнула она, вновь появляясь на пороге.

Марион, побледнев, резко обернулась. На сей раз Аннетта водрузила на стол простенькую плетеную жардиньерку, наполненную цветами: дюжина кроваво-красных роз, и на лепестках каждой из них поблескивают капли росы… Марион сразу поняла, что цветы искусственные, а роса на них — алмазная. Потрогав зловещие розы, утыканные бриллиантами, девушка испуганно прошептала:

— Кровь и слезы!..

Красавица снова подошла к окну, приподняла штору и выглянула наружу. На другой стороне улицы, прямо напротив окна Марион остановился человек. Прохожие оглядывались на него — кто с любопытством, а кто и с какой-то опаской. Некоторые восклицали: «Нубиец маршала д'Анкра!»

Это и впрямь был тот самый негр, которого мы уже видели мельком в доме на улице Кассе. Теперь, подняв глаза со сверкающими белками, он не отрывал взгляда от гостиничных окон. Заметив нубийца, Марион Делорм развеселилась.

«Бедный малый, — тихонько посочувствовала она, хотя в глазах ее прыгали смешливые искорки. — Всегда на своем посту — в надежде, что занавеска на моем окне шевельнется… Так и будет стоять тут до тех пор, пока я не соблаговолю ему улыбнуться. Несчастный! Как он любит меня! Ждет милостыни… Что ж, пожалуй, можно подарить ему чуточку радости!»

Приподняв занавеску, девушка с улыбкой поглядела на Бельфегора. Осчастливленному нубийцу показалось, что ему улыбается само солнце. Когда красавица опустила штору, в комнату влетела служанка с известием:

— Вас желает видеть господин маркиз де Сен-Мар…

Марион вздрогнула и уселась в кресло. Сен-Мар вошел в комнату, приблизился к девушке и поклонился.

— Сударыня, — дрожащим голосом начал он, — ваша жестокость вынудила меня бежать от вас. Я бы ни за что не вернулся, если бы не узнал этой ночью, что вы в опасности. Вы звали меня — и я поспешил к вам…

— Кто сказал вам, что я ищу человека, безраздельно преданного мне? — решительно спросила Марион.

— Шевалье де Капестан, — с усилием проговорил Сен-Мар.

— И вы отважились… — строго взглянула на него девушка.

— Предложить вам свою жизнь! — пылко воскликнул маркиз.

— Хорошо! — все тем же твердым тоном произнесла Марион Делорм.

На минуту воцарилось молчание. Девушка напряженно размышляла о чем-то; возможно, она решала свою судьбу. Затем красавица прямо спросила Сен-Мара:

— Маркиз, только говорите чистую правду: вы любите меня?

Сен-Мар удивленно посмотрел на нее, затем перевел взгляд на подарки, разложенные на столе, и с горечью произнес:

— Да, сударыня, но кажется, это чувство вы внушили не только мне… Золотой гребень, жемчужное ожерелье…

— Аннетта! — резко прервала его Марион и, как только появилась служанка, осведомилась: — Лакей господина де Монро все еще здесь? Ждет ответа? Так вот, пусть он передаст своему хозяину, что Марион Делорм причесывается без гребня. — С этими словами красавица захлопнула крышку ларца и протянула его горничной, которая тут же выскользнула из комнаты. — А теперь отвечайте, сударь: любите ли вы меня?

— Вы прекрасно знаете, сударыня, что я вас обожаю! — простонал Сен-Мар.

— Не надо банальностей, — снова перебила его Марион. — В вас все еще говорит обида. Аннетта! — опять повысила голос девушка. — Лакей господина де Рогана здесь, не так ли? — обратилась она к прибежавшей служанке. — Он ждет моего ответа? Вот мой ответ. — И Марион передала горничной жемчужное ожерелье. — Пусть лакей скажет герцогу де Рогану, что это ожерелье слишком похоже на цепь…

Как только служанка вышла, Марион промолвила:

— Маркиз, клянусь вам, я задаю свой вопрос не из пустого тщеславия. От вашего ответа зависит то, что я скажу последнему из трех лакеев.

— И кто же прислал эту корзину с цветами? — не скрывая раздражения, осведомился Сен-Мар.

— Епископ Люсонский, — холодно ответила Марион.

— Ришелье! — воскликнул пораженный маркиз.

— Ришелье, — мрачно кивнула красавица. — Вы сами согласились познакомить нас! — сердито напомнила она молодому человеку.

— Да, жестокая Марион! — вскричал Сен-Мар. — Вы спрашиваете, люблю ли я вас… Но сначала ответьте на мой вопрос: что это за беда, из которой вас могу выручить только я? Отвечайте, Марион! И тогда вы сможете убедиться в моей любви!

Марион Делорм опустила голову. Она явно волновалась, стараясь, видимо, отбросить последние колебания.

— Беда… — медленно проговорила девушка. — Да, беда, и не только для меня. Жизнь того, кто любит меня, тоже окажется под угрозой. Но сначала мы должны договориться, маркиз… Я приехала в Париж, чтобы царить и блистать. Моя красота дает мне на это право. Я хочу купаться в роскоши — и мне нужно на это сто тысяч ливров в год… Для начала. Сможете вы обеспечить это?

— У меня триста тысяч ливров ренты, — ответил Сен-Мар. — А после смерти отца будет вдвое больше. Вы хотите получить мое письменное обязательство на выплату ста тысяч ливров в год?

— Мне достаточно вашего слова, — спокойно произнесла Марион. — Кроме этого, мне требуется особняк, слуги, лошади. Я хочу видеть у своих ног весь Париж!

— Я кину к вашим ногам весь Париж! — пообещал Сен-Мар.

— Хорошо, — слабо улыбнулась Марион. — Теперь я повторю свой вопрос: любите ли вы меня? Ваши пылкие речи свидетельствуют лишь о том, что вы хотите мной завладеть. В Париже можно насчитать с десяток важных сеньоров, желающих того же самого. Но только вам и шевалье де Капестану, — услышав это имя, маркиз злобно передернулся, — я могу задать тот роковой вопрос, от которого в данный момент зависит моя жизнь. Капестана я исключаю: он не богат, а я не намерена прозябать в бедности. Остаетесь вы. Есть в Париже один могущественный человек, который завтра изумит весь мир. Я почти решилась связать свою судьбу с ним. Но он внушает мне неодолимый страх, готовый обратиться в ненависть. Этот человек, маркиз, предложил мне двести тысяч ливров в год, он обещал, что все королевство будет у моих ног. Я отказала ему, вернее, уклонилась от ответа. И тогда этот человек пригрозил: «Ты не любишь меня, что ж, это не беда… Беда случится, если ты, пренебрегшая мною, вздумаешь отдать свое сердце другому. С этой минуты за тобой будет установлена слежка. И если ты заведешь любовника, тебя упрячут в Бастилию, где ты умрешь медленной смертью, а твоего избранника ждет виселица или плаха!»

Марион Делорм поднялась со своего кресла. Сен-Мар дрожал с головы до ног, в глазах у него потемнело… Красавица заключила свой рассказ словами:

— Вот теперь вы можете ответить на мой вопрос. Как вы уже догадались, архангела, готового распростереть над нашей любовью свои черные крылья, зовут Ришелье!

— Вот мой ответ! — воскликнул Сен-Мар, вскакивая со стула.

Маркиз бросился к двери и, распахнув ее, знаком подозвал человека, ждавшего в прихожей. В комнату вошел лакей, одетый в черное. Маркиз схватил со стола корзину со зловещими розами.

— Тебя прислал господин де Ришелье? — резким тоном спросил юноша.

— Да, сударь, — холодно ответил слуга епископа. Марион задрожала. Сен-Мар сунул корзину лакею в руки и отчеканил:

— Передайте господину де Ришелье, что я, маркиз де Сен-Мар, плевать хотел на его угрозы. Своими руками я отправляю обратно подарок, который он посмел прислать моей любовнице, присутствующей здесь Марион Делорм.

Захлопнув за лакеем дверь, маркиз приблизился к Марион.

— Теперь ты веришь, что я люблю тебя? — опускаясь на колени, спросил он.

Марион заставила его подняться, обвила руками его шею, закрыла глаза и, приблизив к его лицу свои губы, прошептала:

— Я люблю тебя, я твоя!

Опьяневший от счастья маркиз, сердце которого от этих долгожданных слов едва не выскочило из груди, внезапно вспомнил о своей невесте — и душу его пронзило чувство страха и тоски.

Торжественная клятва связала его с Жизелью, дочерью герцога Ангулемского, приковавшего к себе маркиза цепью заговора, который мог привести Сен-Мара на эшафот. Жизель или Марион! Решать надо было немедленно — сегодня маркиз должен явиться на улицу Барре для подписания брачного контракта.

Из вышеизложенного легко понять, почему на следующий день в четыре часа шевалье де Капестан спешным шагом устремился на улицу Барре. Коголен после долгих колебаний все же рассказал хозяину о своем приключении и вручил ключ.

С какой целью торопился шевалье на улицу Барре? Об этом он себя не спрашивал. Собирался ли он воспользоваться маленькой дверью, от которой у него был ключ? Юноша был уверен, что нет. Тем не менее, он проследовал прямо к особняку Мари Туше, сам себе удивляясь: «С какой стати явился я к этому дому, куда мне заказан вход?»

С этими словами он приблизился к маленькой двери, отомкнул ее ключом и проскользнул внутрь; дверь молодой человек притворил, но не запер… Впрочем, сделал он это без особого умысла; шевалье с трудом соображал, что к чему. Перед ним оказалась еще одна дверь, он толкнул ее и очутился в большом, роскошно обставленном зале — прямо на Капестана смотрел со стены портрет Карла Девятого в блестящей позолоченной раме.

Этот зал Капестан проскочил, не задерживаясь, и вошел во вторую комнату, гораздо меньшую по размеру. Вошел и остановился: других дверей здесь не было. И только тут юноша сообразил, какую он совершил глупость: в зале сейчас начнут собираться люди, обнаружат его в соседней комнате и наверняка решат, что он явился в этот дом как шпион короля. В ту же секунду Капестан вздрогнул от ужаса: в большом зале раздались шаги! Там теперь было два или три человека; юноша слышал, как они переговаривались между собой! Шевалье понял, что погиб!

Однако он недолго предавался отчаянию. Приняв неожиданное решение, Капестан распрямил плечи и со смехом воскликнул:

— Ничего страшного! Придется убить себя, вот и все!

— О нет! Вы не убьете себя! — прозвучал рядом с ним нежный голос.

Капестан круто повернулся и увидел перед собой женщину — она глядела на него с едва заметной улыбкой. Несмотря на роскошный наряд дамы, шевалье сразу узнал ее.

— Медонская фея! — воскликнул пораженный юноша.

Как же она попала в комнату? Через какую дверь вошла? Мягким движением взяв шевалье за руку, женщина ласково заговорила:

— Если вы убьете себя, кто же спасет мою дочь?

— Вашу дочь? — вскричал молодой человек.

— Жизель! — кивнула дама.

— Жизель! — эхом откликнулся потрясенный Капестан. — Я должен спасти Жизель? Ах, мадам, умоляю вас, объяснитесь!

— Тихо! — выдохнула Виолетта.

Взглядом она указала на дверь, ведущую в зал. Там говорили. Капестан начал различать знакомые голоса.

— Приступим! — пророкотал баритон герцога Ангулемского. — Поскольку все уже в сборе — и будущие свидетели, и родители, прошу вас, господин Преман де Пермантен, зачитать акты. После чего вы уступите место почтенному кюре из Сен-Поля, который согласился совершить обряд венчания прямо здесь, в этом доме.

«Обряд венчания! — воскликнул про себя Капестан, охваченный глубокой тоской. — Сейчас Жизель и Сен-Мар станут мужем и женой!»

Нотариус приступил к исполнению процедуры. Отец невесты герцог Ангулемский, герцог де Гиз, представлявший отца жениха, свидетели — все поочередно подтвердили свое присутствие. После этого нотариус громко воззвал:

— Высокородная Жизель, единственная дочь монсеньора Карла, графа Овернского, герцога Ангулемского?

— Я здесь! — откликнулась невеста.

— Анри де Рюзе, сеньор д'Эффья, маркиз де Сен-Мар? — вновь торжественно произнес нотариус.

— Я здесь, — ответил жених.

— Все кончено! Все! — Шевалье в отчаянии пошатнулся.

В этот момент перед собравшимися вдруг появилась фея из Медона и звучным голосом проговорила:

— Подобная церемония не может состояться без графини Овернской, герцогини Ангулемской, матери невесты. Я здесь, господа!

Виолетта вошла в зал поступью величественной и грациозной. На супруге Карла Ангулемского было белое, расшитое серебром платье из великолепной парчи, в волосах сверкала усыпанная бриллиантами герцогская корона. Всем своим видом таинственная красавица походила на сказочную королеву.

— Матушка! — пылко воскликнула Жизель. — Так вот что вы мне обещали, когда я поделилась с вами своим сердечным горем!

Обеспокоенный герцог Ангулемский, повернувшись к нотариусу, промолвил:

— Сударь, я вынужден уведомить вас о прискорбном состоянии рассудка герцогини.

Герцог де Гиз и свидетели склонились перед Виолеттой в низком поклоне. Карл Ангулемский взял ее за руку, подвел к креслу и усадил. В глазах герцога, устремленных на жену, вспыхнула было искорка давней нежности, но тут же погасла: непомерное честолюбие вытравило из души этого человека все прочие чувства. Брак дочери был для него ступенькой вверх, он знал, что старый Сен-Мар пристально следит издалека за всеми его действиями, готовый в случае чего лишить заговор мощной поддержки: обильных денежных вливаний и симпатий провинциальных сеньоров. Герцог снова повернулся к нотариусу.

— Мэтр, — твердо произнес Карл Ангулемский, — соблаговолите зачитать акты.

— Дорогой супруг, — возразила Виолетта, — а не лучше ли сначала познакомить меня с женихом нашей дочери?

Герцог вздрогнул. Каким образом помешанная догадалась, что готовится свадьба? Слова Виолетты казались вполне разумными, а переставший блуждать взор был теперь ясен и тверд.

— Да, рассудок мой поврежден, — продолжала Виолетта, — а этот недуг сродни смерти! Но разве не встают матери из могил, чтобы уберечь своих детей от беды? Я выбралась из своего склепа, я здесь, чтобы спасти мою дочь!

— Мама! Мама! — Жизель обвила шею Виолетты руками, пытаясь успокоить больную.

Карл Ангулемский взял Сен-Мара за руку и подвел к своей жене.

— Мадам, — заговорил герцог, — разрешите представить вам маркиза де Сен-Мара, он, вопреки вашим опасениям, составит счастье нашей дочери…

— Обещаю вам это, мадам! — заверил ее молодой человек.

Безумная, вглядевшись в лицо маркизу, воскликнула:

— О! Как вы бледны! Почему? Вашу руку! Дайте мне взглянуть на вашу руку! Я умею читать судьбу по ладони! Меня научила этому моя мать. Вы знаете, кем была моя мать? Гадалкой!

— Господа! Господа! — залепетал посиневший от ужаса Карл Ангулемский. — Ее мать была герцогиней… герцогиней из рода Монморанси! Сын Карла Девятого и дочь цыганки! Не верьте, господа, это бред!

— Цыганки! — странным голосом отозвалась Виолетта. — Ты сам сказал это слово, мой дорогой Карл! О! И о чем же говорит мне ваша рука, сударь? — вскричала она, обращаясь к Сен-Мару. — Вы не любите мою дочь! Вы обожаете, — но не Жизель! Ваша душа, ваша жизнь принадлежат другой!

— Мадам, клянусь вам… — задрожал Сен-Мар.

— Кровь! — с ужасом прервала его прекрасная пророчица. — Ох! Берегитесь, молодой человек! Я вижу, как скатывается голова Сен-Мара… я вижу плаху и топор палача!

Молодой маркиз в ужасе отпрянул от женщины. Возмущенный герцог бросился к Виолетте с криком:

— Она безумна, господа, она безумна!

Виолетта остановила его властным жестом и гордо выпрямилась.

— Дочь цыганки! — повторила она. — Да, моя мать была цыганкой! Почему и мне не быть ею? Вспомни, Карл, ты впервые увидел меня в бедной кочевой кибитке. Мою мать звали Саизума, а я была маленькой певуньей Виолеттой. Ты любил меня, Карл, ты боготворил меня даже тогда, когда узнал, что я появилась на свет у подножья виселицы, на которой должны были вздернуть мою мать.

— Да, виселицы, — повторила Виолетта, отстраняя дочь. — В чем обвиняли мою мать, я не знаю. Но она спаслась только благодаря мне — когда палач опустил ей на плечо свою тяжелую руку, несчастная дико закричала — у нее начались родовые схватки. Виселица! Первое, что я увидела в этой жизни! Меня подобрал и воспитал человек, оказавшийся сострадательнее других… Меня вырастил палач. Бедный Клод!

— Какой ужас! — воскликнул герцог де Гиз.

— Ужас! Ужас! — повторил маркиз Сен-Мар.

— Карл! — продолжала Виолетта, — я не хочу, чтобы наша дочь страдала так же, как моя мать и я. Отойдите, сеньор! Разорвите ваши акты, господин нотариус! Я не отдам свою дочь человеку, который кончит свою жизнь на плахе!

— Отец, — проговорила расстроенная Жизель, — позвольте, я ее успокою.

Девушка встала и увлекла Виолетту прочь. Свидетели, герцог, Сен-Мар — все казались перепуганными; все побледнели от ужаса. Огромным усилием воли герцог Ангулемский постарался вернуть себе обычное хладнокровие.

— Господа! — загремел его голос. — Я надеюсь, вы не поверили словам безумной женщины? Это было бы оскорблением для меня!

— Совершенно очевидно, — отозвался нотариус, — что герцогиня Ангулемская давно лишилась рассудка!

— Свадьба состоится, — решительно продолжал Карл Ангулемский. — Это необходимо. Маркиз де Сен-Мар и я связаны общим делом, мы дали друг другу нерушимую клятву.

— Что касается меня, монсеньор, — ответил Сен-Мар, — я вновь подтверждаю обещание, которое вы слышали от маркиза — моего отца.

Слова Сен-Мара, хотя и произнесенные очень глухо, подействовали на герцога Ангулемского ободряюще.

— Господа! — уже более уверенным тоном заговорил он. — Дорогие друзья! Ужасная сцена, свидетелями которой мы только что стали, принуждает меня отложить церемонию бракосочетания. На завтра я ее переносить не желаю. Сегодня вечером, ровно в полночь, мы снова соберемся в этом зале. Я покажу вам бумаги, подтверждающие, что мать несчастной Виолетты звалась Леонорой и принадлежала к прославленному роду де Монтегю.

Через несколько минут в зале остались только герцог Ангулемский и маркиз де Сен-Мар.

— Мальчик мой, — начал герцог, — вы уничтожили те документы, о которых я вам говорил?

— Да, монсеньор, — кивнул маркиз. — Прошлой ночью я проник в ваш особняк на улице Дофин и сжег бумаги, взятые из сундука, от которого вы дали мне ключ. Я сохранил только железную шкатулку, как вы и просили.

— Эта шкатулка, — вздохнул герцог, — содержит всю историю моей жизни, а также документы, которые докажут вам, что…

— Монсеньор, — вскричал Сен-Мар, — я не сомневаюсь ни в чем!

— Спасибо, Анри! — слабо улыбнулся Карл Ангулемский. — Ты станешь моим сыном! Ты будешь первым человеком при дворе Карла Десятого, как я и обещал твоему отцу!

— Монсеньор, — произнес снова побледневший Сен-Мар, — разрешите мне сопровождать вас на улицу Дофин.

— Нет, мой мальчик, — покачал головой герцог, — мне надо побыть одному, но в полночь обязательно приходите сюда!

— Одному, — повторил герцог минутой позже, — да, мне надо побыть одному, чтобы хорошенько просмотреть содержимое железной шкатулки! Что подумают люди, готовые провозгласить меня королем, если узнают, что Виолетта сказала ужасную правду! Что я, герцог Ангулемский, будущий властелин Франции, женат на несчастном создании, рожденном у подножия виселицы! Что будущая королева Франции воспитана палачом! О, грехи моей юности, какой тяжестью легли вы на мою судьбу! Да, я ее обожал тогда, я бы умер, если бы Виолетта не стала моей… И вот теперь я…

Герцог решительно тряхнул головой, приблизился к факелу, вынул из кармана письмо и жадно впился глазами в последний абзац. Вот он:

— Крайний срок! — пробормотал Карл Ангулемский. — Если сегодня вечером что-то случится, мои планы рухнут!

Он сжег письмо, поспешно покинул дом и направился в особняк на улице Дофин.

Капестан также присутствовал при ужасной сцене, но она показалась ему счастливым сном, от которого он не хотел пробуждаться. Шевалье уже наделил фею из Медона фантастическим могуществом: она сумела остановить свадьбу днем, она сумеет помешать ей и в полночь. Чей-то голос рядом с ним произнес:

— Пойдемте!

Виолетта! Она провела юношу через два или три покоя, погруженных во тьму, и открыла дверь в залитую светом комнату. Шевалье застыл на пороге как вкопанный. Она была тут! Она! Жизель!

Капестан изумленно созерцал девушку, которая, казалось, ждала его. Глаза ее, ясные и чистые, смотрели на него без всякого удивления. Молодой человек поклонился и проговорил:

— Я проник в ваш дом, как воришка, я подслушивал у дверей, я видел все. Сударыня, я заслуживаю того, чтобы ваши лакеи вышвырнули меня вон.

— Я знала, что вы здесь, шевалье, — ответила Жизель. — Как только моя мать сообщила мне об этом, я попросила ее привести вас сюда.

— Надо полагать, — произнес Капестан, давая выход своему безудержному отчаянию, — вы собираетесь объявить мне, что благородная дочь герцога Ангулемского не желает больше встречать на своем пути нищего искателя приключений вроде меня! Что невесте маркиза де Сен-Мара не пристало разговаривать с авантюристом, явившимся неизвестно откуда! Что в груди бродяги не имеет права биться сердце рыцаря! Что мне разрешено только исчезнуть! Ведь вы хотели сообщить мне именно это?! Ах! Сударыня, я очень догадлив, я готов скрыться с ваших глаз прежде, чем вы успеете мне это приказать!

Капестан гордо вскинул голову и вознамерился уходить, но его остановил голос Жизели, проговорившей твердо и просто:

— Шевалье, я просила мою мать привести вас ко мне, чтобы сказать вам: я вас люблю.

Капестан был так потрясен, что даже пошатнулся. Рука его неуверенно потянулась к руке девушки, но Жизель остановила его исполненным достоинства жестом.

— Шевалье, — промолвила красавица, — слова, которые я только что произнесла добровольно, я больше не повторю никогда… Никто не услышит от меня подобного признания… Не услышите его и вы, шевалье, — сегодня вечером я стану маркизой де Сен-Мар.

Капестан тряхнул головой, слова любви рвались с его губ, но Жизель не позволила юноше заговорить.

— Не надо, шевалье, — воскликнула она. — Я призналась вам в том, в чем не признавалась даже Богу! Но я открыла вам свое сердце только потому, что угадала в вас великую душу, способную понять, какую жертву я вынуждена принести. Я должна отдать свою руку господину де Сен-Мару. Союз двух наших имен неизбежен… Мой отец, принцы, тысячи других дворян рискуют головой, участвуя в нашем деле, о котором вы хорошо знаете. Если я не сдержу своего слова, я могу стать убийцей собственного отца.

Капестан смотрел на девушку с нескрываемым восхищением. Они стояли друг против друга, связанные этим взглядом теснее, чем любовными объятиями, на которые не могли решиться их руки. Наконец шевалье промолвил:

— Вы — дама моего сердца, вы — владычица моей жизни. Любое ваше повеление — даже если оно будет заключаться в том, чтобы умереть вдали от вас — я исполню с честью.

— Живите, — ответила красавица, — и не покидайте Парижа!

— Вы приказываете мне жить? — вскричал молодой человек. — О! Будьте осторожны, не вселяйте в мое бедное сердце бессмысленных надежд!

— Я предчувствую надвигающуюся катастрофу, меня страшит участь отца, — прошептала Жизель. — Если моя жизнь будет разбита и смерть станет единственным моим прибежищем, с какой же радостью призову я вас, чтобы сказать: «Жизнь разделила нас, так пусть же смерть нас соединит!»

Капестан с трудом сдержал крик радости. Судьба бросала юноше вызов, и он принимал его как великую удачу.

— Жизель! — пылко проговорил шевалье. — Могу поклясться, что я вас завоюю! Мы предназначены друг для друга. Катастрофа? Пусть разразится катастрофа! Я буду рядом и спасу вас! Прощайте! Ваши слова я уношу с собой и навеки сохраню в своем сердце, как драгоценный талисман! Знайте, что с этой самой минуты я начинаю борьбу за вас. Я буду действовать, и когда я стану почти равным королю, когда я добьюсь милости для вашего отца, я приду к вам со словами: «Не смерть, а жизнь пусть нас соединит!»

Шевалье ласково привлек девушку к себе и в залог будущего счастья запечатлел на ее губах нежный поцелуй. Через несколько секунд Капестан был уже на улице.

Монреваль не лгал! Гостиницы «Генрих Великий» больше не было! Исчезла вывеска, с которой прохожим подмигивал увенчанный лаврами Беарнец[16], с победоносным видом осушавший огромную кружку. Опустел большой общий зал, пропали оловянные кувшины и блестящие медные кастрюли, дубовые столы и табуреты. Какой же ураган прошелся по «Генриху Великому», унеся с собой посуду, мебель и постояльцев?

Урагана не было, — «Генрих Великий» опустел по вине взбалмошного хозяина, мэтра Люро.

Невзлюбив свою гостиницу, он решил освободиться от нее и начать какое-нибудь новое дело. Тайком от жены Люро наведался к одному из своих собратьев по ремеслу, державшему чуть подальше, шагах в пятистах от «Генриха Великого», гостиницу под названием «Славная встреча». Именно там устраивались на жительство постояльцы, сбегавшие от Люро, и посему хозяин «Славной встречи» всерьез подумывал о расширении своего заведения.

Между владельцами двух гостиниц состоялась долгая и весьма дружественная беседа, результатом которой явился ответный визит мэтра Гаро, хозяина «Славной встречи». Все осмотрев и все подсчитав, Гаро со вздохом выстроил на столе несколько столбиков из экю и пистолей, а мэтр Люро быстренько смел монеты в кожаный мешочек.

Разгневанная госпожа Люро принялась осыпать супруга проклятиями и ругательствами, но тот, оставив без внимания женский крик, приказал немногочисленным клиентам большого зала немедленно освободить помещение. Затем Люро собрал слуг и служанок, расплатился с ними и посоветовал искать счастье в другом месте.

В эту минуту перед гостиницей остановились две или три повозки и несколько дюжих молодцов начали грузить на них столы, табуреты и прочий скарб.

Свидетелями переезда оказались двое мужчин, задержавшихся в гостинице; один из них был чужаком, другой — незадачливым постояльцем. Этот последний, верный оруженосец Капестана, погрузился в невеселые размышления.

«Как же так? — уныло думал Коголен. — Выходит, мы остались без крова? Хорошо еще, что я заставил господина шевалье заработать восемнадцать сотен ливров! Но что он скажет, когда вернется?»

Вся эта суматоха началась тогда, когда Капестан побежал на улицу Барре, где оказался непосредственным участником бурных событий, разыгравшихся в особнячке Мари Туше. Коголен же отправился в свои бывшие покои: комната шевалье и клетушка, где обитал слуга, были теперь абсолютно пусты… Коголен грустно уселся на пол, но тут на пороге появился мэтр Люро и возмущенно воскликнул:

— Как! Вы еще здесь? Немедленно убирайтесь от сюда!

Коголен отрицательно покачал головой.

— Как это — нет? — вскричал хозяин. — Я же продал «Генриха»… к тому же вы мне должны…

Коголен вытащил из кармана горсть экю и показал их изумленному хозяину. Тот уже потянулся за деньгами, но Коголен быстро спрятал монеты и объявил:

— Давайте баш на баш, мэтр Люро: я отсчитываю вам десять экю, а вы оставляете меня здесь. Согласны?

Люро был согласен. Он сгреб экю Коголена и милостиво разрешил оруженосцу пожить в пустой гостинице.

Теперь оставалось спровадить чужака, рассевшегося в большом зале. Незнакомец, судя по всему, был из благородных — при шпаге и в роскошном наряде. Стащив с головы шляпу, Люро не без робости приблизился к посетителю.

— Сударь, — учтиво произнес трактирщик, — я собираюсь запереть дом и уйти. Что вам угодно?

— Кому принадлежит эта лачуга? — полюбопытствовал незнакомец.

— Мне и принадлежит, кому же еще! — ответствовал Люро.

Еще раз окинув взглядом помещение, незнакомец подумал:

«Пустая запертая гостиница… Улица безлюдна, зданий по соседству нет… Большой зал в глубине дома, с дороги не просматривается… Кажется, это то, что нужно принцу. Никто не заподозрит, что мы собираемся здесь, даже, — тут губы мужчины искривились в ехидной улыбке, — даже герцог Ангулемский! Конде должен, наконец, решиться, черт возьми! Хватит медлить! Бурбон против Бурбона! Что же касается Карла Ангулемского, то теперь, когда он сделал всю грязную работу, от него можно избавиться. А Гиз…»

Размышления незнакомца были прерваны словами мэтра Люро:

— Сударь, я вынужден повторить вам, что лачуга моя закрывается. Не соблаговолите ли вы покинуть помещение?

— Скажите-ка, старина, какой доход будет вам теперь приносить этот домишко? — небрежно спросил посетитель.

— Никакого, сударь! — удрученно вздохнул Люро. — Строеньице-то, что и говорить, неказистое… Никто не захочет его снять…

— Так и быть, я арендую твою развалюху, если ты не против, — заявил незнакомец.

При слове «развалюха» владелец «Генриха Великого» вскинулся, точно петух, но тотчас же согнулся в почтительнейшем поклоне: дерзкий дворянин вынул из кармана объемистый кошелек: мэтр Люро быстро скользнул по мешочку опытным взглядом и оценил содержимое кошелька весьма высоко.

— Пятьдесят пистолей, — проговорил незнакомец. — За шесть месяцев. Здесь вдвое больше годовой платы за твою конуру.

— Идет! — вскричал обрадованный Люро, схватив кошелек. — Сейчас я составлю акт!

— Акта не надо, — поморщился незнакомец. — Давай ключи и немедленно убирайся прочь!

— Ах! Монсеньор, не заставляйте меня плакать! — заскулил трактирщик.

Он и вправду отер рукой увлажнившиеся глаза, что не помешало ему тотчас выполнить приказание вспыльчивого господина. Мэтр Люро, прихватив жену, поспешно покинул свои владения… Но не прошел он и пятидесяти шагов, как внезапно вспомнил, что в гостинице, которую он целиком сдал незнакомому дворянину, остался Коголен, тоже заплативший вперед за пустую комнату. Люро решил было вернуться обратно и выставить Коголена, но опасаясь, что суровый сеньор спустит с него, нерадивого хозяина, шкуру, махнул на все рукой и продолжил свой путь.

А оставшийся в гостинице дворянин, убежденный, что в доме никого нет, забросил связку ключей в угол, вынув из нее только один — от наружной двери; эту дверь нарядный господин старательно запер и зашагал прочь. Люро перед уходом позакрывал ставни на окнах, и гостиница выглядела теперь заброшенной и необитаемой. И тем не менее в ней был один обитатель — Коголен; притаившись на верхней ступеньке лестницы, он присутствовал при сделке, которую незнакомый дворянин заключил с мэтром Люро. Сперва оруженосец, не на шутку расстроившись, проклинал нового соседа на чем свет стоит, но, поразмыслив хорошенько, решил, что господин столь важного вида вряд ли станет жить в такой никудышней гостинице; незнакомец наверняка снял ее, чтобы устроить склад какой-нибудь контрабанды. Эта мысль успокоила Коголена, и он отправился в свою клетушку.

Наступила ночь. Коголен, прикинув, что хозяину самое время вернуться, спустился по наружной лестнице во двор, вышел через ворота и принялся расхаживать по дороге. Оруженосец уже начал опасаться, что шевалье не появится этой ночью, но тут различил в темноте его силуэт.

Бросившись к хозяину, Коголен поведал ему о печальной судьбе «Генриха Великого».

— Ничего страшного, — успокоил слугу шевалье, — седлай лошадей, и мы поищем более достойное жилье. Можно остановиться в «Золотой ветви», что около Лувра, скоро мне наверняка придется часто заглядывать во дворец к королю. К тому же мы теперь богаты, у нас в кошельке сто восемьдесят пистолей.

— Нет, — возразил Коголен, — эту ночь лучше провести на старом месте. Тут спокойнее… Из сена и соломы я устроил на чердаке такую спальню, какой вы нигде не найдете. Ого! — внезапно вздрогнул слуга. — Неужели за нами следят? Там кто-то есть!

— Где? — спросил шевалье, хватаясь за шпагу.

— Вон там! — прошептал оруженосец. — Скользнула какая-то тень! Берегитесь!

Капестан посмотрел в указанном направлении и тоже явственно различил во тьме какую-то фигуру. Он бросился во мрак, но никого не обнаружил. Кто бы ни прятался в ночи — человек, зверь или призрак — он бесследно исчез.

— Ба! — воскликнул Капестан. — Похоже, мы спугнули какого-то заплутавшего голодного бедолагу!

И шевалье со слугой пошли к воротам. Когда шаги двух мужчин затихли, из темноты на дорогу выбрался человек, только что лежавший ничком на обочине; он облегченно вздохнул.

«Уф! Я думал, пришел мой последний час! Дальше идти не стоит, он возвращается в гостиницу, это ясно. Но что он делал в доме Мари Туше? И как туда проник? Ладно, скоро узнаем, этой ночью его собираются арестовать люди Кончини. Во всяком случае, надо немедленно доложить обо всем Ришелье».

И Лаффема удалился.

У шевалье де Капестана не было на свете никого, кроме Коголена; тот значил для юноши куда больше, чем просто преданный слуга. В этот вечер молодому человеку непременно надо было рассказать кому-нибудь о своем счастье, и он изливал душу Коголену. Капестан говорил, Коголен слушал. Шевалье уже собрался в деталях расписать свои планы на будущее, как вдруг раздался громкий храп, прояснивший причину загадочного молчания единственного слушателя. Капестан не стал обижаться, а хорошенько встряхнул своего нерадивого конфидента.

— Коголен! — строго произнес шевалье. — Или ты будешь слушать, или я вышвырну тебя в окошко прямо на дорогу!

— Что вы, сударь! Я ловлю каждое ваше слово! — заверил хозяина сразу же проснувшийся Коголен.

— Ты не ловишь, а испускаешь, и не слова, а звуки. И звуки эти называются храпом! — обличительным тоном заявил юноша.

Тут внимание шевалье привлек подозрительный шум. Перед дверью гостиницы кто-то остановился… Коголен тоже вскочил на ноги. Они приблизились к чердачному оконцу и в свете фонаря, который держал в руках топтавшийся внизу мужчина, увидели большую, прикрытую холстиной повозку; вокруг нее суетилось несколько человек. Вскоре эти люди начали сгружать поклажу на землю.

— Побыстрее! — подгонял их мужчина с фонарем.

— Надо же! — пробурчал Коголен. — Так я и думал. Тот самый сеньор, который снял гостиницу!

— Какой сеньор? — удивился Капестан. Коголен рассказал о последней сделке мэтра Люро.

— Я полагаю, — добавил оруженосец, — что этот сеньор хочет устроить тут склад контрабанды. Поглядите-ка, они уже перетаскивают в большой зал свое добро.

И правда, ночные труженики усердно сбрасывали с повозки и переносили в дом какие-то тюки. Через двадцать минут дело было сделано и руководивший операцией человек запер дверь гостиницы. Вскоре послышался шум отъезжавшей повозки, гулко подпрыгивавшей на ухабах, хотя Капестан успел заметить, что колеса ее были заботливо обернуты соломой.

— Пошли полюбуемся на контрабанду, — предложил шевалье.

Они спустились по лестнице. Уже начинало светать, но большой зал все еще был погружен во тьму. Коголен зажег фонарь. Прислонившись к стене, в зале выстроились в ряд пятьдесят аркебуз и пятьдесят пик; на древке каждой пики висел солидный кинжал, а к аркебузам были привязаны пистолеты.

— Вот это да! — изумился Капестан. — Контрабандное оружие!

На расстеленном в углу полотне лежала груда одежды, похожей на обмундирование королевской гвардии. Капестан протянул руку и наугад выхватил из кучи первую попавшуюся вещь — это оказалась кожаная кираса, которую носили поверх колета.

— Кто-то готовится к уличным боям! — шевалье даже побледнел.

На груди и на спине кирасы была вышита буква Л — инициал Людовика XIII, — увенчанная короной и обрамленная лаврами.

— Королевский вензель! — прошептал шевалье. Капестан пересчитал костюмы, затем пики и аркебузы.

— Пятьдесят! Здесь могут экипироваться пятьдесят гвардейцев!

Шевалье принялся взволнованно расхаживать по залу. Иногда он что-то бормотал. Глаза его сверкали. Наконец юноша воскликнул:

— Нет! Я их задержу! Мы поднимемся на наш чердак и будем караулить, ни на минуту не покидая своего поста. Кони? Надо их спрятать. Ты отведешь лошадей в ближайшую гостиницу и поставишь их там на неделю. Коголен! Мое счастье — в моих руках! Фортуна мне улыбнулась!

— Сударь! — простонал верный слуга. — Мы же хотели перебраться в «Золотую ветвь» по соседству с Лувром. Мне говорили, что там отменная кухня! Раз фортуна вам улыбнулась…

— Замолчи! — приказал Капестан.

Все получилось так, как шевалье и задумал. Лошади были пристроены в стойла гостиницы «Славная встреча», расположенной неподалеку. Коголен выходил из «Генриха» только по ночам, чтобы раздобыть еды.

Прошло пять суток. Капестан тысячу раз гнал от себя мысль прекратить бесполезную слежку. Но к вечеру пятого дня юноша не выдержал и твердо решил с первыми лучами солнца покинуть проклятый чердак. Ночью молодому человеку не спалось…

«Пять потерянных дней!» — расстраивался шевалье.

Он готов был локти кусать от злости. Было уже одиннадцать вечера. Вокруг — абсолютная тишь. Шевалье растолкал Коголена и сердитым голосом скомандовал:

— Немедленно отправляйся на конюшню и приведи лошадей! Я не выдержу здесь до утра!

И в этот миг ему показалось, что внизу скрипнула дверь. Капестан прислушался, затаив дыхание. Так и есть! Кто-то проник в гостиницу!

— Наконец-то! — обрадовался шевалье. — Явились!

— Поднимаются на чердак! — прошептал Коголен.

Они стояли, пригнувшись, отчаянно напрягая слух. Точно! Кто-то шел по лестнице!

Коголен выхватил кинжал, но Капестан, отрицательно покачав головой, схватил слугу за шиворот и потащил в самый дальний угол чердака. Там, прижавшись к полу, они спрятались за большим ворохом соломы. Чердак слабо осветился. Капестан осторожно поднял голову и увидел чей-то силуэт на фоне выходившего во двор оконца, через которое можно было выбраться на наружную лестницу.

Лестница эта начиналась во дворе, проходила вдоль окна общего зала и упиралась в галерею второго этажа. Оттуда она взбегала вверх, к следующей галерее, и заканчивалась окошком чердака.

Человек, которого только что заметил Капестан, сделал несколько шагов, приподняв фонарь.

«Тем хуже для него! — подумал шевалье. — Если он меня обнаружит, то отправится на тот свет».

Но человек его не обнаружил. Поводив фонарем по сторонам, незваный гость удалился со словами:

— Все в порядке! Никого нет!

Капестан тут же подполз к окошку, зажав кинжал в зубах. Выглянув во двор, шевалье увидел там мужчину и сразу узнал в нем сеньора, сопровождавшего повозку. Перед ним стояли четыре человека; каждый держал в руке фонарь.

— На конюшне? — отрывисто спросил сеньор.

— Никого! — ответил один из четверых.

— В комнатах? На чердаке?

— Пусто! — откликнулись второй и третий.

— Хорошо! — промолвил сеньор и распорядился: — Зажгите факелы в большом зале. Проверьте ставни. Один из вас встанет на страже возле двери. Трое других отправятся на дорогу: доберетесь до поворота на улицу Турнон, встретите там монсеньора и приведете его сюда.

Суровый господин и сам вышел на дорогу — видимо, для того, чтобы приветствовать ту важную персону, появления которой он ожидал.

Капестан начал осторожно спускаться по внутренней лестнице, Коголен следовал за ним. В самом низу шевалье остановился, и Коголен понял, что они попали на кухню, отделенную застекленной дверью от ярко освещенного зала, в котором собралось уже человек десять. С каждой секундой людей становилось все больше, вскоре их было уже около тридцати, а через несколько минут зал был заполнен до отказа. Капестан заметил, что один из заговорщиков, забравшись на длинный стол, на который водрузили три стула, прикрепил к стене полотнище с изображением герба Конде-Бурбонов: лилии, пересеченные перекладиной.

Еще два сеньора влезли на длинный стол и сели на стулья. Один из почетной троицы был тот самый человек, что арендовал гостиницу и завез в нее оружие и мундиры. Второй был Капестану неизвестен, зато шевалье сразу же узнал третьего: он уже видел этого мужчину в Медоне, в гостинице «Сорока-воровка».

«Принц Конде! — изумился юноша. — А где же господин де Гиз? Странно! Герцога Ангулемского тоже нет!»

— Друзья мои! — заговорил принц Конде, — господин де Роган объяснит вам, в каком мы находимся положении.

Человек, арендовавший гостиницу, поднялся и властным голосом произнес:

— Господа! Поскольку мы не можем больше рассчитывать на герцога Ангулемского (Капестан вздрогнул: неужели Карл Ангулемский отказался от своих претензий?) и поскольку мы очень хорошо знаем, что герцог Гиз хочет обойти нас, действуя исподтишка, вполне законно и справедливо будет, если мы со своей стороны предпримем ряд решительных шагов.

— Верно! Верно! — раздались со всех сторон одобрительные возгласы.

Среди всеобщего воодушевления лишь бледный принц Конде оставался совершенно бесстрастным.

— Господа! — продолжал свою речь Роган. — Задумайтесь, почему герцог Гиз хочет оттеснить нас? Потому что он глава католической партии, а все мы, тут собравшиеся, все еще остаемся гугенотами, и неважно, отреклись ли мы публично от своей веры или нет.

— Верно! — дружно прогремел зал.

— Нынешние наши разногласия — всего лишь новое обличье старой распри, завершившейся Варфоломеевской ночью! — вскричал Роган. — Если во Франции воцарятся приверженцы католической церкви Гизы, то гугенотов — и явных, и тайных — ждет погибель!

Собравшиеся содрогнулись от ненависти к своим гонителям.

— Господа! — продолжал Роган. — Борьба между Гизом и Конде не прекращалась. Для укрепления прав сеньоров, на которые посягнул монарх, сторонники Гиза и сторонники Конде временно объединились. По совету старого маркиза Сен-Мара, в качестве кандидата на престол был выдвинут герцог Ангулемский — как фигура, приемлемая для обеих партий. Но теперь, когда Карл Ангулемский отпал, когда перемирие между Гизом и Конде нарушено, вперед, черт возьми! Готовьте шпаги, господа! Атакуем первыми, оттесним Гиза, и Франция будет наша!

«Почему это отец Жизели вдруг отпал?» — удивленно подумал Капестан.

Собравшиеся встретили слова Рогана громкими криками:

— Долой перекладину[17]! Долой перекладину!

— Господа… — залепетал смертельно побледневший принц Конде.

— Перекладину долой! — неистовствовал зал.

— Да! — зычным голосом рявкнул Роган. — Перекладину долой! Да здравствует король!

С этими словами он схватил висевшее на стене полотнище с гербом Конде и, перевернув его, водрузил на прежнее место: эмблема осталась прежней, но перекладины больше не было видно. Поперечная полоса, отличавшая ветвь Конде от королевской ветви, исчезла. На стене висел королевский герб!

— Да здравствует король! — дружно отозвался зал.

«Ого! — изумился шевалье. — Да здравствует король! Какой? Ясно, что не Карл Десятый, раз герцог Ангулемский отпал. И не Людовик Тринадцатый. Так кто же? Ведь я же рыцарь короля! Однако, Капестан, внимание: быть может, вот он — случай завоевать Жизель!»

В зале снова воцарилось молчание, и Роган закончил свою речь:

— Принцу Конде надлежит сейчас решиться. Что касается меня и моих друзей, мы покинем Париж завтра же, если за нашим собранием не последует молниеносного удара, который разнесет трон в щепки!

Взгляды присутствующих устремились на принца Конде.

— Господа, — заговорил он, — мы с герцогом Ангулемским и герцогом де Гизом разработали план, который можно теперь считать недействительным из-за предательства Кончини. Если герцог де Роган докажет нам, что у нас есть шансы на успех, я готов рискнуть своей жизнью.

Роган, улыбаясь, отвесил принцу Конде поклон.

— Сир! Завтра же с утра на улицы выйдут наши отряды…

— Уже завтра? — с сомнением переспросил принц.

— А зачем откладывать? — пожал плечами Роган. — Момент подходящий, все готово… Отряды организованы, у каждого — свой начальник и свой пароль. За несколько часов наше войско резко увеличится — в Париже много недовольных, которые не замедлят к нам примкнуть. Наши возросшие силы бурными потоками растекутся по всему городу и затопят очаги сопротивления, в которых сосредоточена гвардия короля: Тампль, Бастилию, Арсенал, Шатле и все другие. Как только мы займем эти крепости, Лувр останется без всякой поддержки и окажется в нашей власти. С наступлением ночи взбунтуется весь город, и королевские войска не смогут прорваться во дворец, который охраняет лишь горстка швейцарцев. И представьте себе, что именно в этот момент целый отряд королевских гвардейцев оказывается здесь, с нами. Отряд из пятидесяти отборных бойцов! Они идут в Лувр, без труда проникают во дворец, расставляют свои посты и проходят в покои короля. Мы, явившиеся вместе с этим отрядом, становимся хозяевами Лувра и хозяевами королевства! Что вы скажете на это, монсеньор?

— Я согласен, если на нашей стороне и правда будет действовать отряд из пятидесяти гвардейцев, который не дрогнет в последнюю минуту.

— Отряд уже здесь! — с победным видом воскликнул Роган. — В этом зале наверняка наберется пятьдесят отважных воинов, для которых я приготовил гвардейские кирасы — их точно пятьдесят! — с королевским вензелем, и оружие, положенное по уставу.

Конде протянул руку Рогану, который, почтительно склонившись, поцеловал ее.

— В самом деле, — сказал Конде, — форма королевских гвардейцев позволит нам беспрепятственно подойти к воротам Лувра. Но, чтобы проникнуть внутрь, нам нужно знать пароль.

— Монсеньор, — ответил Роган, — в Лувре нас ждут. Что же касается пароля, который завтра сообщат всем постам, то я его уже знаю. Этот пароль: Капестан. Господа, завтра все собираемся здесь, в пять часов, чтобы переодеться в костюмы королевских гвардейцев. Вас, монсеньор, я жду в четыре, чтобы получить ваши последние указания.

В зале установилось напряженное молчание. Конде преодолел последние колебания и, подняв руку, сказал:

— Завтра, в четыре часа, я буду здесь. Мы пойдем на Лувр.

Уже десять минут, как гостиницу покинули последние заговорщики и воцарилась глубокая тишина, а Капестан так и не двинулся с места. Он был горд и растроган до глубины души: грозная сцена, свидетелем которой он стал, все еще отзывалась в его душе одной-единственной фразой: пароль — Капестан. Значит, маленький король не забыл своего рыцаря и в минуту опасности повторял его имя!

«Ну и ну! — возмущался молодой человек. — Против короля ополчились все, а у короля нет никого, кроме шевалье Капестана. Что ж, придется схватиться со всеми, черт возьми!»

С трех часов, устроившись вместе с Коголеном на своем боевом посту — на чердаке, с которого ему открывался только один путь — к славе, шевалье начал ждать… Наконец в дверь гостиницы проскользнул человек, вслед за ним — другой… Герцог Роган и принц Конде явились в условленное время.

Вельможи прошли в маленький кабинет, прилегавший к большому залу.

— Герцог, — величественно произнес принц. — Извините меня за вчерашние колебания. Они вполне естественны. Я — Бурбон, как и царствующий король, мы — близкие родственники… Однако оставим это. Вы просили меня прийти раньше, чтобы выслушать мои указания. Но прежде чем вы получите инструкции, я желал бы знать, что вы хотите для себя лично.

— Лично для себя, монсеньор? — вскинул брови Роган. — Ничего!

— Через два часа я стану королем и буду завален кучей прошений, — вздохнул Конде. — Все наши сотоварищи уже рассказали мне, о каких наградах они мечтают. И только вы, герцог, отказываетесь, надо полагать, из гордости. Так слушайте же мое первое повеление: я желаю знать, кем вы хотите стать, когда возведете меня на трон.

— Я не ищу личной выгоды, сир! — заявил Роган.

— Вы что, хотите меня покинуть? — ужаснулся принц. — Я назначаю вас начальником королевской охоты и даю вам маршальский чин. Если вы согласны, я буду бороться до конца. Если вы отказываетесь, я немедленно удаляюсь.

— Я согласен, сир! — поклонившись, ответил Роган. — Ваш маршал ждет ваших приказаний!

— Действовать будем так, — распорядился Конде, — отправимся в Лувр и во главе отряда гвардейцев войдем во дворец. Свергнутого короля вы отвезете в Венсен и займете главные стратегические пункты Парижа. Люина и Орнано препроводить в Бастилию, Кончини — в Тампль.

— От улицы Турнон до Тампля, пожалуй, далековато! — заметил Роган.

— Вот именно, — зловеще улыбнулся Конде. — Для сопровождения пленника выделить человек восемь, и если по дороге народ захочет немножко позабавиться с ненавистным итальянцем… что ж, пускай!

— Хорошо, сир! — невольно содрогнувшись, ответил Роган.

— Это самое главное, — продолжал Конде. — Завтра вы станете маршалом, как я и обещал, а пока превратимся ненадолго в королевских гвардейцев. Об остальном я позабочусь в Лувре.

Они направились в большой зал. Войдя, герцог окинул помещение быстрым взглядом и побледнел. Глаза его растерянно обшаривали углы, на лице отразилось смятение. Роган обернулся к принцу — и с губ герцога сорвался хриплый стон.

— Где же они? — воскликнул встревоженный принц. — Где гвардейские кирасы? Где аркебузы, пики и пистолеты?

— Ничего нет! Все исчезло! — в бешенстве прорычал Роган.

Принц Конде побледнел.

— Надо искать! — предложил он. — Может, кто-нибудь из наших перенес все в другой зал?..

— Действительно, может быть и так, — согласился Роган. — Ключи… ключи от дома… я бросил их вон туда, в угол… Куда они подевались? Проклятье! Монсеньор, нас предали! — взревел герцог.

— Господа! — раздался вдруг чей-то голос. — Ключи можете не искать, все равно вы их не найдете…

Оба заговорщика, одновременно вскинули головы — по внутренней лестнице в зал спокойно спускался какой-то человек.

— О! — воскликнул принц. — Я его уже где-то видел… Вспомнил! Это тот самый человек, что проник в подземелье герцога Ангулемского, чтобы выведать наши секреты.

— Капестан! — напомнил ему шевалье, ставя ногу на последнюю ступеньку. — Пароль, который должен открыть вам дорогу в Лувр.

— Ага! — крикнул Роган. — Так вот он где, этот Капестан! Попался Капитан! Это будет твоя последняя подлость! Отсюда тебе живым не уйти!

И, выхватив шпагу, Роган бросился на шевалье с криком:

— Вперед, монсеньор! Сейчас мы его прикончим! Ага!

Но тут герцог испустил бешеный вопль досады и боли: шпага выскочила у него из рук. Капестан же, сделав молниеносный выпад, встал в боевую стойку.

— Сударь, — промолвил он, подкидывая шпагу противнику, — напрасно вы говорите о подлости — я ведь никого не предавал… Вы собираетесь низвергнуть короля — а я его защищаю! Если бы я воспользовался теми секретами, которые узнал, ваши головы давно уже слетели бы с плеч!

Роган уже успел подобрать свою шпагу и снова кинулся на врага. Конде же прямиком двинулся к двери, через которую недавно попал в кабинет. Заперта! Принц метнулся к двери, выходившей на крыльцо. Заперта! Что оставалось делать? Вне себя от ярости и стыда, принц обнажил свою шпагу и тоже ринулся на Капестана. Как раз в этот момент герцог де Роган, раненый в плечо, рухнул на пол.

Конде, увидев, что герцог сражен, остановился как вкопанный.

— Монсеньор! — предложил Капестан. — Давайте не будем! Вам ли тягаться с Капитаном?!

Взбешенный нанесенным оскорблением, принц приготовился к поединку.

— Надо же! — удивился шевалье. — Не хотите сдаваться?!

Конде бросился на противника, но тот без труда отбил атаку.

— В таком случае, монсеньор, — провозгласил юноша, — я вас… внимание! Я вас разоружу!

И через полминуты шевалье выбил шпагу из рук принца.

— Вы… побеждены, монсеньор! — вскричал молодой человек.

С этими словами он схватил Конде за плечо и приставил острие клинка к горлу принца. Тот дернулся, стальной клинок царапнул кожу, а шевалье с лицом еще более угрожающим, чем его поза, холодно произнес:

— Монсеньор, не вынуждайте меня убивать вас!

— Ваша взяла, я безоружен — и сдаюсь, — прошептал принц.

— Коголен, приглядывай за монсеньором, — распорядился Капестан. — И если что — прикончи его!

Шевалье взял Конде за руку и вывел из гостиницы. Коголен двигался вплотную за принцем. Втроем они зашагали по улице Вожирар, повернувшись спинами к улице Турнон в тот самый момент, когда на ней появилось человек пятнадцать дворян-заговорщиков: было самое время скрыться!

Капестан пошел по улице По-де-Фер, упиравшейся в перекресток Вье-Коломбье. Из городских глубин поднимался какой-то зловещий гул, раздавались звуки набата… Услышав рев мятежа, принц Конде вздрогнул, но Капестан распахнул свой плащ и показал пленнику пистолет.

— Монсеньор, — предупредил шевалье, — нам придется пробираться сквозь самое пекло. Не вздумайте звать на помощь. Вас сразу же бросятся спасать и меня убьют. Но первым умрете вы: при малейшей попытке кричать я пристрелю вас вот из этого пистолета.

— Хорошо, — угрюмо согласился Конде, — я буду молчать. Скажите только: куда вы меня ведете?

— В Лувр, — заявил Капестан и уверенным тоном добавил: — Не бойтесь, монсеньор, я за вас отвечаю.

Подавленный Конде не произнес больше ни одного слова. Капестан крепко держал принца за руку.

Отряды вооруженных горожан стекались ко дворцу.

— Да здравствует принц Конде! — вопили они.

Конде дрожал. Капестан улыбался.

Через несколько минут они вышли к Новому мосту. Путь им преградила толпа вооруженных людей, воодушевленно кричавших:

— Пора! Сейчас появится отряд гвардейцев! Пора идти на Лувр! Да здравствует Конде!

Капестан двинулся к мосту.

— Стой! — закричали вокруг. — Кто таков?

Капестан с проклятиями отступил.

— Отвечай! — настаивали горожане. — Чьи вы люди?

— Конде! — прорычал в ответ Капестан.

Одно только слово слетело со стиснутых губ шевалье; юноша произнес его точно под влиянием внезапного озарения. Слово это, все время вертевшееся в голове у Капестана, вырвалось почти непроизвольно, но он тут же еще крепче сжал руку ошеломленного принца, шепотом напомнил ему о пистолете и повлек вперед. Толпа расступилась, послышались одобрительные крики:

— Проходите, храбрые господа! Да здравствует Конде!

Вдруг в толпе послышался громкий вопль:

— Принц! Да ведь это же принц! Да здравствует Конде!

— В Лувр! — громовым голосом возвестил Капестан.

— В Лувр! В Лувр! — заорали все вокруг. — Да здравствует принц Конде!

Горожане узнали Конде. К нему кинулся один, другой, третий — и вскоре за спиной у Капестана стояла уже целая вооруженная толпа. Шевалье, склонившись к принцу, тихо шепнул:

— Монсеньор, если вам угодно, мы оба можем сложить здесь свои головы. Только помните — вы будете первым… А теперь, если вам дорога жизнь, извольте крикнуть: «Друзья мои, на Лувр!»

— Друзья мои! Друзья мои! — слабо пискнул Конде. — На Лувр!

Но горожане услышали призыв принца. И тут случилась невероятная вещь: Конде, конвоируемый Капестаном, повел за собой огромную толпу!

— Приготовить аркебузы! — прогремел внезапно чей-то голос.

Толпа остановилась и отхлынула от ворот дворца, который уже успел превратиться в ожидающую штурма крепость: подъемный мост опущен, а на подступах к нему — два отряда гвардейцев с аркебузами наизготовку и маршал Орнано, готовый стоять насмерть!

— Да здравствует Конде! — пятясь продолжали кричать горожане.

Но уже в толпе прозвучало слово «измена». Мятежников удивило, что Лувр так хорошо защищен, а Конде явился один — вместо того, чтобы прибыть ко дворцу во главе верного ему отряда гвардейцев.

— Монсеньор, — зашипел Капестан, — крикните этим людям, что вы должны поговорить с королем. Крикните, ради Бога, или вы пропали!

Конде повернулся к толпе. Он был очень бледен. Парижане увидели, как глава мятежа сделал какой-то жест рукой и невнятно пробормотал несколько слов. Затем, ко всеобщему изумлению, принц направился к Орнано! Но вскоре народ догадался, что Конде хочет в последний раз поговорить с королем, и выразил бурное одобрение неистовым воплем: «Да здравствует принц Конде!»

Орнано уже собирался открыть огонь, когда увидел двух приближавшихся дворян, один из которых крепко держал другого за руку.

— Прочь! — приказал маршал. — Эй вы, господа, прочь!

Шевалье сделал три шага вперед и выкрикнул громким голосом:

— Капестан!

— Пароль?! — удивился маршал. — Пропустить!

Вот так принц Конде был арестован в том самом Лувре, куда собирался войти как полновластный хозяин. Витри передал принца в руки маршала де Темина, который вместе с двадцатью дворянами дожидался финала сей необычной сцены. Темин препроводил арестованного в карету — и часом позже Анри де Бурбон, принц де Конде стал всего лишь номером четырнадцатым в Казначейской башне Бастилии.

Витри удалился из королевских покоев, бросив на Капестана странный взгляд; за Витри последовал Люин, тоже внимательно посмотрев на шевалье. Старый маршал Орнано, покинувший кабинет короля последним, шепнул Капестану на ухо:

— Молодой человек, если вы не выйдете отсюда первым фаворитом Его Величества, советую вам бежать из Парижа со всех ног: обеспечьте расстояние этак в сотню лье между вашей грудью и нацеленными в нее кинжалами!

И, повернувшись к Людовику, старик добавил:

— Сир, арестовать надо было вовсе не Конде.

— Да? А кого же? Конечно, Гиза? — возбужденно осведомился подросток.

— Нет, сир, Кончини, — холодно ответил маршал и скрылся за дверью.

И вот юный король и шевалье уже второй раз остались с глазу на глаз. Но теперь тревога одолевала Капестана, а Людовик сиял.

— Сперва, — попросил он, — расскажите мне об отряде лжегвардейцев, которым командовал мой кузен Конде. Вечером нам доложил об этом маскараде господин де Ришелье.

— Сир, — ответил шевалье, — будет лучше, если я расскажу вам все с самого начала и по порядку… Итак, началась эта история в убогой гостинице на улице Вожирар…

— Погодите, шевалье, — прервал его король, три раза позвонив в колокольчик, — полагаю, за столом нам будет удобнее…

В передней, видимо, уже ожидали этого сигнала: двойные двери распахнулись, в комнату шагнул офицер в парадной форме и при шпаге и громко прокричал:

— Ужин для Его Величества!

За офицером вошли четверо стражников с алебардами, за стражниками четверо придворных внесли стол; шествие замыкала еще четверка стражников. Стол поставили в центре комнаты. Гвардейцы выстроились вдоль стен и замерли. Стол, застеленный великолепной скатертью, был уставлен сверкающими приборами и золотыми кубками; свет двух канделябров с шестью зажженными восковыми свечами играл на хрустале графинов, наполненных старым, отливающим рубином бургундским, и на серебре крышек, лежавших на множестве заполнявших стол блюд.

Капестан был поражен; жутко голодный юноша бросил на изобильный стол откровенно завистливый взгляд, вдохнул соблазнительные ароматы и подумал:

«Что ж, королевская жизнь тоже не лишена приятностей. Будь я повелителем Франции, я бы разделался с этим ужином по-свойски. Жаль, что я всего лишь шевалье де Капестан…»

Однако в кабинете находился еще один человек, пораженный не менее Капестана: это был сам король. До сих пор свои обеды и ужины он вкушал в трапезной за кое-как сервированным столом. Людовик XIII на минуту призадумался.

— Почему мне принесли еду сюда? — поинтересовался он. — И что это за церемониал?

— Сир, — ответил чей-то льстивый голос, — являясь главным интендантом Лувра, я приказал подать Вашему Величеству ужин в кабинет. Что касается церемониала, то именно так надлежит обставлять трапезы великих монархов!

Перед Людовиком XIII в низком поклоне согнулся тот, кого маршал Орнано недавно посоветовал арестовать: Кончини! Шевалье вздрогнул и рука его невольно потянулась к шпаге, но Кончини, явно не желавший замечать Капестана, уже удалялся, пятясь и не распрямляя спины. Король жестом приказал стражникам и придворным покинуть кабинет.

— А кто же будет прислуживать вам за столом, Ваше Величество? — удивился офицер.

— Никто! — ответил король. — Я поступлю, как мой отец в ночь перед битвой при Арке: обслужу себя сам! Садитесь, шевалье, вот сюда, напротив меня — и давайте поедим!

Лувр тотчас же облетела весть: король посадил с собой за стол молодого шевалье де Капестана.

Бледный Кончини уже промчался через три зала.

«Погоди, выскочка несчастный! — злобствовал он про себя. — Фанфарон! Капитан! Этой ночью ты будешь ужинать в аду с дьяволом, которому служишь!»

На площадке парадной лестницы маршал д'Анкр увидел Ринальдо.

— Все готово? — спросил Кончини.

— Судите сами, монсеньор: Монреваль и Базорж — в передней, Лувиньяк — у лестницы внизу, Понтрай — во дворе, — доложил Ринальдо. — Я тут, чтобы следить одновременно за лестницей и за передней, а у дверей Лувра — Шалабр с двадцатью молодцами, которые отлично умеют орудовать кинжалами. На этот раз он от нас не уйдет!

Кончини кивком головы одобрил дислокацию своего «войска». Тем временем тот, ради кого делались все эти приготовления, застыл в глубоком поклоне перед Людовиком XIII.

— Как, сир! — взволнованно произнес в следующий миг шевалье, даже побледнев от гордости. — Вы приглашаете меня за королевский стол?

Это была редкая честь, которой юный король еще никогда никого не удостаивал. Шевалье наконец занял указанное ему место и с победоносным видом расправил плечи, словно только что завоевал весь мир. А потом юноша начал свой рассказ…

Людовик молчал и слушал, едва притрагиваясь к еде. Зато Капестан, лихо расправляясь с куском косули, успевал услаждать королевский слух захватывающим повествованием о пленении принца. Монарх внимал, трепеща от волнения и восторга. Ужин подошел к концу, история Капестана — тоже, а Людовик все еще не сводил восхищенного взгляда со своего рыцаря.

— Просто изумительно! — наконец вскричал король. — Прогулка по бурлящему Парижу с принцем под ручку! А имя Конде, усмирившее толпу у Нового моста? А двойная дуэль в гостинице! Так вы говорите, что не смогли узнать ни одного из тех дворян, которые собирались переодеться в костюмы гвардейцев?

— Ни одного, сир! — твердо ответил Капестан.

— Какая жалость! — огорчился Людовик. — Но больше всего мне понравилась эта история с перепрятанными в погреб мундирами! — вновь заулыбался он.

— Не правда ли, забавно, сир? — простодушно спросил шевалье.

— Воспоминание об этом случае еще долго будет меня веселить! — заверил своего рыцаря юный король.

— Да я и сам все еще не могу удержаться от смеха, — признался шевалье, громко расхохотавшись. — К тому же, — добавил он, — Ваше Величество получит пятьдесят новехоньких кирас для своих гвардейцев.

— Я их у вас куплю! — весело отозвался Людовик. — Ну да, — кивнул он и, заметив удивление шевалье, пояснил: — Должны же у вас быть военные трофеи! Решено! Я покупаю у вас обмундирование!

Капестан, минуту подумав, ответил:

— Хорошо. Я его продаю, а вернее сказать — меняю.

— На что? — улыбаясь, спросил Людовик.

— Взамен я хочу плащ, причем всего один, — став серьезным, проговорил шевалье.

— Ну-ка! ну-ка! — с любопытством произнес король.

«Сейчас шевалье попросит у меня чин, — подумал он, — и получит его, честное слово!»

— Так какой же плащ вы желаете? — осведомился Людовик.

— Тот, который был на принце Конде, — спокойно произнес Капестан. — Но поскольку, сир, я меняю пятьдесят на один, вполне справедливо будет, если вдобавок к плащу вы отдадите мне и принца. Я вижу, сир, вы колеблетесь. Я же прошу у вас так мало!

— Принц… будь он проклят! — с ненавистью прошептал юный король.

— Он человек, сир, — тихо сказал шевалье.

— И что же вы собираетесь с ним делать? — недовольно спросил Людовик.

— Я собираюсь вернуть ему свободу, сир! — решительно ответил Капестан.

— Ни за что! — отрезал король. — Сегодня вы завоевали право на мою благодарность, но ваша просьба вызывает у меня самые странные подозрения.

Подозрения! Людовик нашел точное слово: подозрений всю жизнь терзали его душу, и сам он в конце концов превратился в воплощенное подозрение.

— Сир, — твердым голосом заговорил Капестан, — вы назвали меня рыцарем короля. Не пристало рыцарю опускаться до роли соглядатая и доносчика. Когда я арестовал принца и приказал ему сдаться вам, он последовал за мной добровольно, ибо я ему обещал: «Ничего не бойтесь, я за вас отвечаю!». Принц в Бастилии, значит, я не сдержал своего слова. Сир, верните мне моего пленника, или я разнесу Бастилию, чтобы освободить его!

Людовик XIII пожал плечами и, разразившись смехом, язвительно произнес:

— Фанфарон! Капитан! — Он уже второй раз оскорблял шевалье этими словами.

И опять Капестан покачнулся, как от удара. Одушевление его пропало, он сам себе показался смешным. Маленький монарх, видя шевалье таким подавленным, решил упрочить свою победу и злорадным тоном произнес:

— А насчет Бастилии — поосторожнее! Глядите, как бы вам самому туда не угодить!

Но это было уже слишком: со львом, даже загнанным в угол, шутить опасно. Стремительно приблизившись к королю, Капестан отвесил ему поклон и сказал:

— Меня — в Бастилию?! Только попробуйте приказать это, сир! Поглядим, что будет! Хотите, я открою эту дверь и крикну: «Господа, есть среди вас желающие отвести в Бастилию человека, который только что спас монархию и короля Людовика XIII?»

Подросток, дрожа от страха, попятился. А Капестан закончил свою речь словами:

— Я вас покидаю, сир. Я не буду спешить, проходя по вашим залам и приемным. Вы — король… вам хватит времени отдать приказ о моем аресте!

Шевалье открыл дверь и с высоко поднятой головой, небрежно поглядывая по сторонам, медленно прошествовал сквозь толпу придворных, которые расцветали улыбками, низко кланяясь новому фавориту. Они приветствовали невероятную удачу шевалье де Капестана!

Дверь королевского кабинета была распахнута настежь. Людовик XIII сделал шаг вперед, чтобы кликнуть стражу… Но слова застряли у него в горле, король отступил и упал в кресло. В этот момент на пороге вырос Кончини, который только что видел выходившего Капестана. Маршал, учуявший, что случилось нечто серьезное, окинул Людовика долгим взглядом.

— Бог мой! — вскричал Кончини. — Государю плохо!

В два прыжка маршал д'Анкр очутился возле короля и склонился над ним в тот миг, когда Людовик открыл глаза.

— Эроар! — завопил Кончини. — Позвать лекаря! Сир! Сир! Что с вами? Скажите мне, что случилось, Ваше Величество?

— Этот человек… — прошептал король.

— Капестан? — вне себя от злобной радости вскричал маршал.

— Задержать его и привести ко мне, — продолжал Людовик, — но… не причинять ему никакого вреда.

Кончини пулей вылетел из кабинета, придворные начали перешептываться, Эроар собрался пустить королю кровь, а растерянный Людовик думал:

«Неужели Кончини — самый преданный из моих слуг?»

Человек двадцать из дворян при словах «Привести ко мне!» бросились следом за Кончини, но тот остановил их властным жестом.

«Эти дураки, — размышлял маршал, — и правда притащат Капестана к коронованному мальчишке, которому не терпится извиниться перед шевалье…»

— Господа, прошу вас не вмешиваться! Это дело поручено мне! — строго сказал Кончини придворным.

Затем он, не мешкая, помчался на улицу, немало удивив всех своей ретивостью и своей отвагой. На крыльце его поджидал Ринальдо.

— Ну как? — выдохнул Кончини.

— Он миновал подъемный мост, — доложил наперсник. — Наши люди идут следом. Можно праздновать победу, монсеньор!

— Еще рано, — бросил Кончини. — Сперва надо его изловить. Вперед! Я во что бы то ни стало должен схватить этого юнца. Он нужен мне живым!

Когда Леонора Галигаи пришла в себя, она погрузилась в размышления о предсказании небес и о Лоренцо, который составил гороскопы Жизели и Капестана. Карлик поступил довольно странно. Почему его так заинтересовала судьба этих людей? Зачем он сделал их в некотором роде неуязвимыми? Ведь теперь, если они умрут, то станут гораздо опаснее, чем живые.

Леонора набросила на плечи меховой плащ и отправилась к Лоренцо. Когда она потребовала от него объяснений, карлик усмехнулся.

— Мадам, я изучаю все судьбы, имеющие отношение к вашей, — заявил он.

— Но я никак не связана с этими людьми! Или ты знаешь больше, чем я? — пристально взглянула на него женщина.

— Да, мадам, — медленно кивнул он. — И я могу вам все рассказать. Но учтите: моя тайна ужасна.

Леонора вздрогнула.

— Я слушаю. Говори, Лоренцо! — прошептала она.

— Вы влюблены, и вы — отважная влюбленная. А я, я два года назад был трусом… — с горечью промолвил карлик.

— Трусом? — изумленно переспросила Леонора.

— Да, трусом! — повторил Лоренцо. — В январе 1615 года я отправился в окрестности Орлеана, — начал он свой рассказ. — Мне нужно было добыть драгоценный манускрипт: в нем были различные формулы, которые я долго искал раньше… Наконец этот трактат оказался в моих руках. Я изучил его — и мне не терпелось проверить все, что я почерпнул оттуда, на практике, поэтому я снял небольшой домик и принялся за работу. Не знаю, в чем тут дело, но скоро по городу поползли слухи, что в Орлеане поселился колдун. И вот, однажды ночью, когда я работал, в мой дом ворвалась разъяренная толпа. Эти люди вопили: «Смерть ему! Прикончим колдуна!» Я выпрыгнул в окно и побежал. Убийцы бросились следом. Они долго гнались за мной, я задыхался… В конце концов силы меня покинули, и я остановился у какой-то двери. И тут свершилось чудо. Эта дверь отворилась, и на пороге появилась женщина. О, как она была прекрасна! В этот миг я потерял сознание и рухнул к ее ногам.

— Продолжай! — Леонора не спускала глаз с рассказчика.

— Когда я пришел в себя, — снова заговорил карлик, — то увидел, что лежу в роскошной постели. Я понял, что нахожусь в одном из самых великолепных особняков Орлеана.

— Кто была эта женщина? — с живейшим любопытством спросила Леонора.

— Я называл ее дамой в белом, потому что она всегда была одета в белый бархат, — ответил Лоренцо. — Ее слуги заботились обо мне, а сама она каждый день приходила справиться о моем здоровье. Это была воплощенная доброта. Я всем обязан этой женщине. Наконец, на третий день я смог встать с постели и вышел прогуляться. Но едва я покинул дом, как столкнулся с каким-то человеком, который, казалось, внимательно изучал подступы к особняку. Я тотчас же узнал его: это был знатный сеньор, которому я в свое время оказал кое-какие услуги.

— Кто был этот сеньор? — взволнованно осведомилась Леонора.

— Подождите немного, сейчас узнаете, — грустно улыбнулся карлик. — Итак, этот сеньор пригласил меня в гостиницу поужинать. Там он сказал мне, что влюблен в даму в белом, и попросил меня изготовить приворотное зелье, которым я уже снабжал его в Париже. И тогда я совершил ужасную подлость. В любовном напитке не было нужды. Я предложил ему кое-что получше. Когда наступила ночь, я поставил под окном спальни моей благодетельницы лестницу. Сам же я спрятался в опочивальне. Вскоре раздался звон разбитого стекла, и сеньор проник в комнату…

— То, что ты сделал, отвратительно! — вскричала Леонора.

— Это еще не все, — вздохнул Лоренцо. — Когда сеньор схватил женщину, я задернул занавески на окнах. Тогда она в ужасе посмотрела на меня и вдруг разразилась смехом, от которого у меня кровь застыла в жилах. Это был нечеловеческий хохот… — содрогнулся карлик. — Прежняя дама в белом перестала существовать. Вместо нее передо мной было жалкое, обезумевшее существо!

Лоренцо помолчал немного, а потом промолвил:

— Даму в белом звали Виолетта, герцогиня Ангулемская. Что же касается сеньора, то это был ваш муж!

Леонора выдержала этот удар. Она казалась по-прежнему спокойной.

— Таким образом, Кончино сначала любил мать, а потом пленился дочерью! — пробормотала женщина. — Это все, Лоренцо? — взглянула она на карлика.

— Нет, мадам! — ответил тот. — Однажды вечером Жизель Ангулемскую бросили в Сену. Вам, наверное, это известно?

— Неважно! — передернула плечами Леонора.

— Да, важно другое: то, что ее спасли! — заявил Лоренцо. — Жизели совершенно случайно помог человек, который никогда ее прежде не видел. И этот человек перед вами, мадам! — вскричал карлик.

На этот раз Леоноре не удалось сдержаться. С губ ее сорвалось тихое проклятие. А Лоренцо продолжал:

— Потом произошло другое важное событие. Как-то вечером на мосту Менял на одного человека напала целая толпа. Сам не знаю почему, но я повторил то, что сделала когда-то дама в белом… Я приоткрыл дверь, и тот человек оказался в безопасности. Только потом я узнал от людей, которые хотели его убить, что мне обязан жизнью шевалье де Капестан! Теперь вы понимаете, почему я решил составить два гороскопа и почему я вас предупредил? — мрачно спросил карлик.

Этот уродец, который ненавидел весь мир, теперь, казалось, хотел по собственной воле помочь тем, кого по воле судьбы уже спас прежде! Он продолжал:

— Мадам, я повторяю: ничья рука, кроме королевской, не может погубить Жизель и Капестана. Металл, огонь, яд немедленно обернутся против того, кто осмелится пустить их в ход.

— Я знаю! — прошептала Леонора.

Она швырнула на стол кошелек, полный золота, и вышла из комнаты.

Оказавшись на улице, женщина прошептала: «Теперь они оба у меня в руках: я знаю, как убить их, не причинив зла Кончино, и знаю августейшую особу, которая прикажет это сделать!»

Мы не знаем, откуда взялся в Париже Бельфегор. Это был красивый, хорошо сложенный человек лет тридцати, черный, как ночь, очень любезный и обходительный. Его привезли в Италию, когда ему было пять или шесть лет от роду. Сначала он развлекал Марию Медичи, а потом королева подарила его Леоноре Галигаи. Когда его новая хозяйка перебралась во Францию, нубиец последовал за ней. Его назвали Бельфегором. Однако, хотя он и носил имя обитателя преисподней, это был славный малый. Впрочем, по натуре нубиец не был ни добрым, ни злым. В чем ему нельзя было отказать, так это в верности. Если Леонора отдавала Бельфегору приказ, он выполнял его, даже если при этом приходилось рисковать жизнью.

Нубиец был предан Кончино Кончини, однако это чувство нельзя было сравнить с тем, которое он питал к Леоноре. Бельфегор боготворил свою хозяйку. Она была кумиром, которому он поклонялся трепетно и восторженно… Нубиец скорее бы умер, чем выдал кому-нибудь секреты Кончини. Однако если они интересовали Леонору, он, не задумываясь, рассказывал ей все…

Бельфегор хорошо говорил по-итальянски и по-французски, однако, был молчалив и предпочитал изъясняться жестами. Большую часть времени нубиец проводил, стоя на углу особняка. Прикрыв глаза, он грезил о своей далекой родине: о жарком солнце, о дремучих лесах, о людях одного с ним цвета кожи. Ведь воспоминания раннего детства — одни из самых ярких в нашей жизни…

Мы уже говорили, что Бельфегор не был ни добрым, ни злым. Точнее было бы сказать, что понятия добра и зла были чужды ему. Нубиец жил так, как подсказывала ему его природа. Ангел и дьявол мирно уживались в этом человеке.

Бельфегору не в первый раз приходилось использовать ужасный механизм. Привести его в движение было достаточно просто.

Приковав Капестана к плите, нубиец незаметно для шевалье распылил в воздухе средство, предназначенное для того, чтобы вывести узника из оцепенения. После этого Бельфегор быстро вышел и поднялся по лестнице в круглую комнату, очень похожую на ту, которую только что покинул. Здесь был верхний конец огромного болта — цилиндра. И еще в этой комнате находилось множество рычагов. Сначала нубиец потянул за четыре рычага — для того, чтобы Капестан смог заглянуть вниз. Затем Бельфегор рванул еще два. После этого пришла в движение гигантская гайка. Сделав все необходимое, нубиец сел на табурет и прислушался. Внезапно Бельфегора охватила дрожь: он вдруг осознал весь ужас того, что происходило сейчас внизу. Однако вскоре нубиец задумался, причем так глубоко, что для него перестало существовать все на свете. Все, кроме одной фразы, которую произнесла Леонора Галигаи.

— Она сказала мне: «Как знать?», когда упомянула о моей награде, — шептал Бельфегор. — До этого я говорил ей, что никто и никогда не может дать мне той награды, о которой я мечтаю. Неужели хозяйка догадалась о моей несчастной любви? А может быть, она знает, как сделать меня счастливым?..

Бельфегор грустно покачал головой.

«Нет! — с горечью подумал он. — Ни один человек на свете не может заставить Марион Делорм сжалиться надо мной! Зачем хозяйка подала мне надежду? Она ведь знает, что бессильна исполнить мое желание! Неужели она не доверяет мне? Думает, что благодаря ее словам я лучше выполню приказ! Разве я когда-нибудь подводил ее? О Марион! Я даже не знаю, догадываешься ли ты о моей любви к тебе! А если она даже и подозревает… Какие чувства я могу вызвать у нее, кроме презрения и отвращения? Кто я? Ничтожество! Всего лишь жалкий чернокожий! Вот в чем моя вина… Вот почему я не имею права ни любить, ни быть любимым…»

По черному лицу Бельфегора текли слезы. Он оплакивал свою любовь…

Марион Делорм покорила нубийца с первого взгляда. С тех пор он днем и ночью бродил возле гостиницы «Три короля»; он пытался выбрать удобный момент, чтобы наброситься на предмет своих вожделений. Бельфегор решил, что получит Марион — живую или мертвую. Но внезапно Марион Делорм покинула гостиницу. В тот день чернокожий влюбленный выл от горя. Но он вознамерился во что бы то ни стало отыскать свое божество: пускай ему придется обшарить весь Париж, пускай он потратит на поиски всю жизнь — его ничто не остановит! Дня через три-четыре Бельфегор продумал план действий.

«В моей черной груди бьется горячее мужское сердце», — без конца твердил себе нубиец.

Вдруг он услышал за спиной какой-то шум. Бельфегор быстро обернулся и окаменел от счастья. Потрясение было столь велико, что через пару секунд он свалился с табурета и стукнулся лбом об пол. Перед ним стояла Марион Делорм! Она покинула особняк Сен-Мара, предварительно оставив маркизу записку, в которой предупреждала о своем уходе, и отправилась в «Три короля». Хозяин сразу узнал Марион и хотел было проводить дорогую гостью в ее бывшие комнаты. Однако Марион попросила каморку на самом верху. Красавица поставила лишь одно условие: чтобы окно этой комнатенки выходило на улицу. Минуту назад хозяин сгибался перед Марион Делорм в подобострастном поклоне. Но, услышав ее просьбу, этот человек тут же выпрямился и стоял теперь, точно аршин проглотив. На лице трактирщика было написано откровенное презрение.

«Прогорела пичужка», — усмехнулся он про себя и отвел постоялицу в комнатку, которая находилась под самой крышей.

— Прекрасно, — промолвила Марион. — Позаботьтесь о том, чтобы сюда принесли удобное кресло, в котором могла бы спать Аннетта, моя горничная. Каждый день вы будете подавать нам сюда обед и ужин. Для меня — сущие пустяки. Что касается Аннетты, то вы доставите ей все, чего бы она ни пожелала. Я снимаю эту конуру на месяц. Сколько это будет стоить?

— Пятьдесят ливров — и деньги вперед… это не считая еды, — ухмыльнулся хозяин.

— А сколько стоили мои бывшие комнаты? Я что-то запамятовала… — насмешливо проговорила Марион.

— О, это были совсем другие времена, — продолжал нагло улыбаться хозяин. — Вы заплатили за них тысячу ливров, опять же не считая еды.

— Хорошо! Если они стоили тысячу ливров, эта конура будет стоить две тысячи, — спокойно заявила Марион. — Однако учтите: еду нам будете приносить только вы — и никто больше, — добавила красавица.

— Все, что мадам пожелает, — пролепетал ошеломленный хозяин.

— И хочу предупредить вас еще кое о чем, — продолжала Марион. — Если вы будете много болтать — и хоть кто-нибудь из ваших слуг или постояльцев узнает о моем пребывании здесь — вас ждет Бастилия.

Хозяин попятился к двери, бормоча на ходу всевозможные клятвы и заверяя достопочтенную мадам в своей скромности и глубокой привязанности к ее драгоценнейшей особе. Когда он наконец удалился, Марион подбежала к окну и затрепетала от радости.

Оно выходило именно туда, куда нужно. Немного наклонившись вперед, Марион увидела двор особняка Кончини. Ограда практически не мешала. Красавица до вечера просидела у окна, но так и не заметила того, кого высматривала целый день.

Тогда Марион обратилась к горничной:

— Аннетта, видишь стражу перед воротами особняка господина Кончини? Узнай у кого-нибудь из этих солдафонов, где Бельфегор. Ты обязательно должна с ним поговорить!

— Мадам, неужели вы влюблены в него? — изумилась горничная.

— Возможно! — ответила Марион таким тоном, что Аннетту пробрала дрожь.

— А что я должна ему передать? — поинтересовалась камеристка.

— Именно то, что ты сказала сейчас, — усмехнулась Марион. — Ты сообщишь ему, что та дама, под чьими окнами он вздыхал, влюблена в него и хочет его видеть. Ступай и приведи его ко мне, — решительно распорядилась красавица.

Аннетта скрылась за дверью. Через час горничная вернулась — одна.

— Так, — недовольно проговорила Марион, гневно взглянув на нее, — почему ты не привела его? Неужели ты так ничего и не поняла? Разве тебе не ясно, что я хочу спасти шевалье де Капестана?

— А что, шевалье держат в этом особняке? — удивилась Аннетта.

— Уже месяц! Говори же, где нубиец? — нетерпеливо вскричала Марион.

— Мадам, хозяйка отправила его в какое-то путешествие, — пролепетала горничная. — Меня уверяли, что сейчас он где-то очень далеко.

У Марион перехватило дыхание. Она знала о любви, которую питает к ней Бельфегор, — об этом красноречиво свидетельствовал вид нубийца, слонявшегося некоторое время назад возле гостиницы, — и рассчитывала использовать его страсть. Но теперь из-за отсутствия Бельфегора планы красавицы рухнули. Марион заплакала. Горничная принялась утешать ее, убеждая, что, в конце концов, это не так уж и плохо для мадам, имевшей неосторожность полюбить какого-то шевалье без гроша за душой.

— Ты ничего не понимаешь, — ответила Марион, вытирая слезы. — Я больше не люблю шевалье де Капестана.

— Почему же вы тогда плачете? — изумленно спросила Аннетта.

— Потому что это моя первая любовь, — вздохнула красавица. — Что мне теперь думать? Шевалье либо убит, либо брошен в тюрьму. Если он томится в крепости, я вытащу его оттуда! У меня есть средство, с помощью которого я могу, если понадобится, перевернуть весь мир!

— И что же это за средство? — глаза горничной округлились от ужаса.

— Это моя красота, Аннетта, — усмехнулась Марион. — Ты знаешь, сколь велико могущество епископа Люсонского? А ведь он меня любит!

— Истинная правда, мадам! — закивала горничная.

— Тебе отлично известно, — продолжала Марион, — что если я пойду к Ришелье и попрошу его в обмен на мою любовь освободить…

Внезапно женщина умолкла и громко хлопнула в ладоши.

— Нет! — вскричала она. — Я знаю Кончини. Когда он хочет отомстить, он не ведает жалости. Бедный шевалье давно уже мертв. Хотя… До тех пор, пока я не буду до конца уверена в его гибели, я не откажусь от борьбы!

Этой ночью Марион не сомкнула глаз. На следующее утро она вновь села у окна и принялась наблюдать за особняком. Вскоре Марион заметила, что в доме началась какая-то суматоха. Тогда она отправила Аннетту разузнать, в чем дело. Вернувшись, служанка объявила, что в особняке готовятся к пышному празднику, который маршал устраивает через три дня. Марион ничего не сказала, однако мозг ее лихорадочно заработал… И вскоре красавица куда-то ушла, велев горничной внимательно наблюдать за особняком Кончини. Наступил вечер. Марион не вернулась. Встревоженная Аннетта ждала свою госпожу весь следующий день.

Наконец в семь часов вечера Марион появилась в гостинице. Служанка была потрясена: ее хозяйка была в костюме, достойном принцессы. За эти три дня Марион сделала два важных дела: обзавелась роскошным туалетом и добыла себе приглашение на праздник, который устраивал Кончини.

…Когда веселье было в самом разгаре, Марион спрятала свое лицо под маской из синего шелка и отправилась в особняк маршала д'Анкра. Красавицу сопровождал молодой сеньор. Когда они поднялись по залитой светом лестнице, женщина накинула на плечи плащ из синего атласа и сказала своему кавалеру:

— Я очень благодарна вам за то, что вы привели меня на этот прекрасный праздник. А теперь прошу оставить меня одну… Если вы откроете кому-нибудь, что Марион Делорм находится в этом особняке, вы будете виновником моей смерти. Если вы пойдете за мной, если не забудете, кто я такая, вы станете причиной многих ужасных несчастий…

Кавалер Марион был благородным человеком. Он поклонился ей и ответил:

— Мадам, не называть вашего имени для меня легко; не следовать за вами — трудно, а забыть вас — абсолютно невозможно. Одним словом, я вижу единственный способ исполнить ваше приказание: немедленно уйти отсюда.

И действительно, молодой человек тут же удалился. Тогда Марион принялась бродить среди гостей, пока наконец не встретила Леонору Галигаи.

Марион поспешила к хозяйке. Вдруг Леонора остановилась рядом с какой-то дамой в красной маске. Дама была одета достаточно просто. Леонора произнесла несколько слов, но Марион ничего не удалось услышать. Дама в красной маске ответила… И на этот раз Марион услышала все.

Она задрожала. Вместо того, чтобы подойти к Леоноре, Марион бросилась в толпу, где царили шум и веселье. Кавалеры пили шампанское в огромных количествах и наперебой ухаживали за дамами.

Кругом сновали слуги, разносившие прохладительные напитки. Марион подозвала одного из лакеев и увлекла его к окну. Оконная ниша напоминала скорее маленькую комнатку, в которой можно было укрыться от посторонних глаз. Женщина задернула занавески.

— Друг мой, — обратилась она к лакею, — вы знаете, где находятся покои мадам д'Анкр?

— Разумеется, мадам, — с поклоном ответил тот, — я как раз состою в услужении у госпожи Леоноры Галигаи.

— Пожалуйста, проводите меня туда, — попросила Марион.

— С удовольствием, мадам, — снова поклонился лакей.

— Но мне нужно попасть туда так, чтобы меня никто не заметил, — мило прощебетала Марион. — Никто не должен знать, что я побывала в апартаментах госпожи Кончини, — даже она сама.

— Это невозможно, мадам, — покачал головой слуга.

— Видите ли, у госпожи д'Анкр есть превосходные румяна, и она никому не хочет говорить, из чего они сделаны, — пустилась в объяснения Марион. — Я уверена: если вы захотите, то найдете способ удовлетворить мое любопытство. Умоляю вас, отведите меня в ее туалетную комнату!

— Нет, мадам: меня прогонят отсюда, — вздохнул лакей. — Знаете, мне платят здесь восемьсот ливров в год, из которых шестьсот я откладываю. Я уже скопил тысячу ливров. Через десять лет у меня будет десять тысяч, и тогда я смогу бросить службу, купить лавку и зажить в свое удовольствие. Так что, сами понимаете: даже если вы мне предложите сто пистолей, я не выдам секретов своей госпожи.

Марион обеими руками вцепилась в колье, обвивавшее ее шею, и с силой рванула его.

— Вот, возьмите это, — воскликнула она.

Слуга остолбенел. Он не мог отвести взгляда от драгоценного украшения. Великолепный жемчуг поразил его воображение.

— Это стоит побольше, чем вы заработаете здесь за всю свою жизнь, — сказала Марион. — Вам дадут за него по меньшей мере восемьдесят тысяч ливров.

Лакей наконец пришел в себя. Он засунул колье в карман своего камзола и пробормотал:

— Идите за мной, мадам, только держитесь на расстоянии.

Осторожно, стараясь не возбудить ничьих подозрений, слуга двинулся вперед. Через некоторое время Марион последовала за ним. Вскоре лакей остановился у неприметной дверцы. Вокруг не было ни души, но слуга все же еще раз огляделся по сторонам. Затем он быстро открыл дверь и скрылся за ней. Марион поспешила за лакеем и очутилась в узком коридорчике. Это был потайной ход, которым пользовались только Леонора и Кончини.

— В конце этого коридора находится туалетная комната госпожи д'Анкр, — прошептал слуга.

— Скажите: я не рискую столкнуться нос к носу с какой-нибудь горничной? — тихо спросила Марион.

— Нет, — заверил ее лакей. — Если в покоях нет госпожи, значит, там нет никого.

— А вдруг дверь в туалетную комнату окажется запертой? — встревожилась женщина.

— Она должна быть открытой, потому что никто, кроме госпожи и ее супруга, никогда не ходит по этому коридору, — объяснил лакей.

Коридорчик был совсем коротким. Легко пробежав по нему, Марион толкнула дверь и очутилась в большой комнате. Слева от туалетного столика находилась еще одна дверь. Женщина приоткрыла ее и увидела роскошную спальню. Марион задумалась: где бы ей спрятаться? Решив, что лучше всего притаиться в туалетной комнате, Марион присела за высоким венецианским зеркалом. Тут ее никто не заметит… Сердце Марион билось ровно. Она не чувствовала ни малейшего страха.

Вдруг Марион увидела, что напротив зеркала находится большой шкаф, на который она до этого не обратила внимания. Марион уже было встала, чтобы направиться к нему, как вдруг застыла, словно ее пригвоздили к полу. В спальне Леоноры послышались шаги. Через несколько секунд дверь будуара распахнулась…

В комнату вошли Леонора Галигаи и дама в красной маске. Марион затаила дыхание, вся обратившись в слух. Тишина. Женщины не проронили ни слова. Марион слышала только, как бешено колотится ее собственное сердце. Наконец она решилась выглянуть из-за зеркала.

Женщина задрожала от ужаса: в комнате никого не было! Марион поняла, что Леонора и ее таинственная гостья ушли через тот самый шкаф, в котором она только что собиралась спрятаться! Красавица вытащила из-за корсажа маленький кинжал, покинула свое убежище и решительно шагнула в шкаф. Перед ней, в задней стенке шкафа, была распахнутая дверь: хозяйка и гостья не заперли ее — наверное, потому, что собирались вернуться тем же путем. За дверью начиналась узкая лестница. Марион устремилась по ней вниз и очутилась в маленьком дворике, который, по-видимому, только что покинули Леонора и ее спутница. Марион увидела приоткрытую ветхую дверку, юркнула в нее и оказалась в подвале. Женщина обнаружила, что этот подвал битком набит старой мебелью, через залежи которой можно было пробраться лишь по единственному проходу. Она прокралась по этой «тропке» — и та скоро привела ее к большому сундуку с поднятой крышкой. Женщина спустилась вниз и, остановившись на миг у подножия лестницы, заметила впереди тусклый свет. Марион двинулась туда, где мерцал этот слабый огонек… Когда она добралась до круглой комнаты, то увидела приотворенную дверь и услышала чей-то голос. Он показался ей знакомым. Этот акцент, эти своеобразные интонации, в которых сочетаются угрозы и страх… И вдруг Марион вспомнила! Когда-то она поставила себе целью узнать парижскую жизнь во всех ее проявлениях. Однажды ей удалось проникнуть на заседание парламента. Там она услышала Ришелье, Кончини… И еще она услышала там королеву-мать! Да, этот голос принадлежал Марии Медичи!

Королева! Здесь, в подземелье! Вместе с Галигаи! Королева говорит с Бельфегором! Королева отдает приказ расправиться с Капестаном с помощью какого-то механизма, а потом показать труп Жизели Ангулемской!

Странная вещь! После того, как Марион Делорм потратила столько времени на поиски шевалье де Капестана, она наконец узнала, что он еще жив, но ему грозит смертельная опасность. И в эту ужасную минуту женщина думала не о человеке, которого когда-то любила. Ее мысли занимала Жизель Ангулемская.

Что представляет из себя эта девушка? Это на ней собирался жениться ее, Марион, Сен-Мар. Это та самая девушка, которую любит Капестан! Возлюбленная ее шевалье! Марион разбирало любопытство: она была готова пожертвовать чем угодно, лишь бы увидеть ту, кого любит мужчина, которому Марион впервые отдала свое сердце!

Вдруг она услышала шелест юбок. Это означало, что Леонора и королева через несколько секунд войдут сюда. Сейчас ее обнаружат! Марион стала лихорадочно озираться по сторонам. Ага! Вот она, это дверь! Женщина метнулась к спасительному проему в стене, в одно мгновение распахнула дверку и поспешно закрыла ее за собой. И в этот же миг в круглую комнату вошли Мария Медичи и Леонора Галигаи.

Марион напряженно прислушивалась. Шорох платьев… Удаляющиеся шаги… Наконец она облегченно вздохнула. Хозяйка и ее гостья удалились… Тогда Марион оглянулась и увидела прелестную девушку. Все в ее облике свидетельствовало о благородстве и утонченности. Пожалуй, ее взгляд можно было назвать гордым. Она была очень бледна. И хотя Марион никогда раньше не встречалась с этой красавицей, она сразу же узнала ее. Марион молча любовалась Жизелью. Более того, она восхищалась ею. Но вдруг в голове Марион пронеслась предательская мысль: почему она должна спасать это дивное существо, чтобы потом отдавать шевалье де Капестану? Какое ей дело до Жизели Ангулемской? Ах, Марион, Марион! Если бы ты могла в эту минуту заглянуть в свое сердце, ты увидела бы, что одно чувство вытеснило из него сейчас все остальные, и имя этому чувству — ревность… А Жизель подошла тем временем к Марион и взяла ее за руку.

— Вы тоже пленница, как и я? — прошептала девушка. — Не бойтесь: вдвоем мы будем сильнее, чем поодиночке.

Марион вздрогнула. Она опустила голову и глухо произнесла:

— Вы — Жизель Ангулемская?

— Я дочь герцога Ангулемского, — тихо ответила Жизель. — Теперь отца и дочь разлучили… Я нахожусь здесь, а мой отец, наверное, в каком-нибудь каземате. Что же касается моей матери…

— У вас есть мать? — поежилась Марион.

— Несчастная женщина! — воскликнула Жизель, не скрывая боли. — На ее долю выпало столько бед! Страдания довели ее до безумия. Теперь она нуждается в постоянной опеке. Что с нею станется без меня? А вдруг с ней уже произошло что-нибудь ужасное?

Марион с состраданием взглянула на бедную девушку. Она действительно почувствовала к ней жалость.

— Кажется, я вас расстроила, — встревожилась Жизель Ангулемская. — Не печальтесь. И не бойтесь. Я сильная. Я буду защищать вас так же, как и себя.

Марион подняла голову. Она подумала: «Я сумею спасти ее, но сделаю так, чтобы она не встретилась с шевалье».

— Я не пленница, — отчетливо произнесла Марион. — Я пришла сюда, чтобы вызволить вас из заключения. Не буду говорить, кто я: все равно мое имя ничего вам не скажет. Перед вами дверь. Выходите и поворачивайте направо. Вы увидите лестницу. Поднимитесь по ней. Вы окажетесь в подвале. Там будет еще одна лестница, которая выведет вас в маленький дворик. Вы пойдете налево, к большой стене. Там будет маленькая дверца. Через нее вы попадете на главный двор особняка. Благодаря этому плащу и этой маске на вас никто не обратит внимания: там большой праздник и множество дам с закрытыми лицами. Итак, идите, сударыня. Ступайте же! Если вы будете колебаться, то погубите нас обеих.

С этими словами Марион закутала Жизель в свой плащ из синего шелка, надела на нее свою маску, надвинула ей на глаза капюшон и вытолкнула девушку за дверь, указав ей путь. Жизель хотела было поблагодарить свою спасительницу, но не успела: та быстро побежала по коридору. Некоторое время девушка смотрела ей вслед. И вдруг она заметила, что вдалеке появилась Леонора и королева. Больше медлить было нельзя. Жизель устремилась в том направлении, которое указала ей незнакомка. Внезапно Жизель почувствовала, что в правой руке у нее что-то есть. Она разжала пальцы и обнаружила, что это маленький кинжал…

В это время бедняга Коголен ужасно страдал. Ему страшно не везло. Оголодавший, поколоченный грабителем, отнявшим у него плащ, он отправился к Лантерну, давая себе клятвы, что обязательно назовет его де Лантерном и даже монсеньором. Лишь бы только это помогло получить приглашение к хорошему столу!

Увы! Господин де Лантерн оказался весьма злопамятной личностью: очевидно, он не забыл урока, преподанного ему Коголеном. Так что несчастному не удалось утолить терзавший его голод. Результат встречи с Лантерном был просто плачевным: к мукам голода прибавились еще и муки унижения.

— Я должен отправиться в Орлеан к моему хозяину, — заявил Коголену Лантерн. — Извините, что так быстро вас покидаю. До скорого, монсеньор!

И он оставил вконец расстроенного Коголена посреди улицы. Никогда еще бедолаге не подходило так его прозвище — «Незадача». Однако фортуна все же улыбнулась ему, причем в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал.

Какого-то незнакомца привлекла живописная наружность Коголена. Он быстро набросал его портрет, а потом, желая вознаградить натурщика, вручил Коголену экю. Коголен принял деньги со слезами благодарности, что, однако, не помешало ему тут же отправиться в ближайший кабачок.

Наконец-то он наелся! Коголен был на верху блаженства. Привалившись к стене, он сонно озирался по сторонам. Внезапно взгляд Коголена остановился на трех подмастерьях булочника, заканчивавших свою трапезу.

Он не очень хорошо слышал их разговор, но, насколько можно было понять по обрывкам фраз, долетавшим до Коголена, эти люди собирались бросить свое почтенное ремесло и стать бродячими комедиантами. Их звали Тюрлюпен, Готье-Гаргий и Толстый Гийом.

Хозяин, почувствовавший добычу, предложил начинающим актерам устраивать представления в его амбаре — разумеется, за солидный процент с их выручки. Все были довольны, кроме Тюрлюпена.

— Это еще не все! — горланил он, стуча стаканом по столу. — Нам не хватает одного человека. Ему ничего не надо будет говорить. От него потребуется только одно: умение сносить побои. Никто из нас на эту роль не годится…

Услышав эти слова, Коголен встал и подошел к соседнему столу. Растянув в улыбке рот до ушей, он произнес:

— Сударь, я отлично умею это делать!

— Правда, приятель? — обрадовался Тюрлюпен.

— Несколько дней назад я получил хороший урок, — мрачно заявил Коголен. — В своей жизни я перепробовал много занятий: ни одно из них мне не подходит. Думаю, я как раз тот, кто вам нужен. Прошу обеспечить меня в качестве аванса жильем и пропитанием.

И тут же бывшему слуге шевалье де Капестана представился случай продемонстрировать свои таланты…

Гиз и его спутник направились к двери. Однако шевалье не позволил им выйти: опередив их, он решительно встал на пороге. Капестан был вне себя от ярости.

— В чем дело, монсеньор? — закричал он. — По-вашему, сначала можно заявить человеку, что вы собираетесь преподать ему урок хороших манер, а потом попрощаться, вскочить в седло и отправиться восвояси? Нет уж! Вынимайте вашу шпагу, сударь!

Гиз презрительно взглянул на Капестана:

— Все ясно, — холодно сказал он. — Теперь я вас узнал. Посмотри-ка, Монморен, ведь это Капитан!

— Черт возьми! — выругался шевалье. — Если вы узнаете Капитана, значит, видели его в деле!

— Да, — невозмутимо ответил герцог де Гиз. — Я видел, как он шпионил, и после этого его спасли только мольбы одной женщины.

Капестан побледнел, как смерть.

— Капитан — всего лишь хвастун, — продолжал герцог. — Идемте, Монморен.

— Нет! — прогремел шевалье, шагнув вперед. Воспользовавшись этим, Монморен бросился к двери, распахнул ее и крикнул:

— Поезжайте, монсеньор! А я пока проучу этого негодяя!

Гиз последовал совету своего спутника. Капестан хотел было броситься за герцогом, но увидел прямо перед своим носом острие шпаги Монморена. Шевалье тут же успокоился. Барон де Монморен совсем не знал Капестана и был уверен, что быстро разделается с ним. Барон был блестящим фехтовальщиком; он придумал один коварный удар и стал благодаря этому непобедимым. Монморен всегда поражал своих противников в пупок. Итак, барон усмехнулся и сказал:

— Вы не знаете меня, молодой человек?

— Нет, сударь, — ответил шевалье, хотя ему было отлично известно, что Монморен со шпагой в руке — это сущий дьявол. — Однако я знаю вашего спутника и могу вас заверить, что он еще пожалеет о нашей встрече.

— Да что вы говорите! И что же ему грозит, уважаемый Капитан? — спросил Монморен, делая обманный выпад. — Вы убьете его?

— Да. Но перед этим я поставлю его на место! — заявил шевалье, отражая удар Монморена и нанося ответный удар.

— А почему бы вам не посадить его в Бастилию? — продолжал насмехаться Монморен.

— Неплохая мысль! Пожалуй, мне это нравится! — ухмыльнулся Капестан.

— Хвастовство! Все это лишь слова, которые ничего не стоят! — вскричал Монморен и сделал неожиданный выпад; Капестан ловко увернулся.

— Однако вы до сих пор не назвали мне своего имени! — напомнил шевалье.

Противники опустили шпаги. Теперь они уже знали силу друг друга и поэтому смотрели друг на друга с явным уважением. Спутник Гиза ответил:

— Сударь, меня зовут барон де Монморен.

— А меня — шевалье де Капестан, — поклонился молодой человек. — Монморен? А, теперь я вас вспомнил. Я видел, как вы сражались возле Королевской площади. Это вы изобрели знаменитый укол в пупок?

— Да, — гордо ответил Монморен.

— Поздравляю! — произнес шевалье. — Я видел, как вы это проделываете. Прекрасный удар!

— Вы находите? — спросил окончательно оттаявший Монморен.

Неожиданно шевалье рассмеялся и воскликнул:

— А знаете, было бы забавно, если бы я убил вас вашим же собственным ударом в пупок!

— Вам это не удастся. Тайной этого приема владею лишь я один, — заявил Монморен.

— Да что вы! — искренне изумился Капестан. — Это по силам любому мальчишке!

— Черт подери! — взревел Монморен. — Держитесь, сударь: теперь вы покинете этот дом только вперед ногами!

Противники схватились снова. Тем временем по этампской дороге к постоялому двору подъехал какой-то человек. Он спешился и с интересом стал наблюдать за поединком.

— Барон де Монморен, — произнес Капестан, — я видел ваш прием, и сейчас я его повторю. Наношу два прямых удара. Занимаю третью позицию, — перешел на скороговорку шевалье, — затем — четвертую, еще один удар, ухожу вниз и колю в пупок. Противник падает навзничь.

Капестан выпрямился, а барон действительно повалился на спину: он был поражен точно в пупок.

— Браво! — воскликнул только что прибывший незнакомец.

— О, какой позор! — простонал побледневший Монморен.

— Все в порядке. Вы храбро сражались! — улыбнулся ему шевалье.

— Я сейчас умру. Этот удар смертелен, — прошептал барон.

Капестан внимательно осмотрел рану, не обращая внимания на вопли хозяина и хозяйки постоялого двора; прибежав на шум, перепуганные трактирщики теперь громко взывали к небу.

— Вы будете жить! — сообщил шевалье, обращаясь к барону. — Вы бы убили меня этим ударом, даже если бы того и не желали. Но я сумел достаточно быстро отдернуть руку, поэтому вы не умрете. Хотя, конечно, вам придется с месяц пролежать в постели. Эй, вы, отнесите этого господина в комнату и уложите его на самую лучшую кровать. Прощайте, барон де Монморен. Я попробую настичь герцога.

— О Боже! Вы убьете его ударом, который изобрел я! — простонал раненый.

— Нет! Я последую вашему совету и посажу его в Бастилию, — светло улыбнулся молодой человек.

Монморен застонал громче и потерял сознание.

Бросив на него последний взгляд, Капестан отправился на конюшню, оседлал Фан-Лэра и выехал во двор. Незнакомец, присутствовавший при дуэли, нагнал шевалье, вежливо поприветствовал его и сказал:

— Сударь, меня зовут граф де Монморанси-Бутвиль. Я обожаю фехтование. Я часто слышал о приеме «укол в пупок» и мечтаю его освоить. Научите меня — и я заплачу вам за это двести пистолей.

— Хорошо, сударь, сейчас я вам покажу, как это делается, — ответил Капестан.

— Правда? — просиял Монморанси.

— Не сходя с этого места! — заверил его молодой человек. — Но обещайте мне, что вы не будете использовать этот прием в дурных целях.

Оба молодых человека спешились и надели на кончики своих шпаг стальные шарики. За пять минут граф вполне усвоил урок. Он горячо поблагодарил шевалье и стал отсчитывать двести пистолей. Капестан дотронулся до его плеча:

— Сударь, — произнес молодой человек, — я не учитель фехтования. Я — Тремазан, шевалье де Капестан. Или вы немедленно спрячете свои деньги, или вам придется обнажить вашу шпагу, только на этот раз уже без шарика на острие.

— Он просто дьявол! — пробормотал граф. — Если бы я только что не видел Капестана в деле, то счел бы его слова пустой похвальбой. Шевалье, — сказал он громко, — я убираю деньги. Вот моя шпага. Она изготовлена в Милане. Не окажете ли вы мне честь поменяться со мной, отдав мне ваше оружие, чтобы я всегда мог помнить о храбром дворянине, который его носил?

— Мне очень нравится ваше предложение, граф, — воскликнул Капестан. — Почту за честь носить вашу шпагу! Вот вам моя!

Согласно обычаю, молодые люди обнялись. Затем Капестан вскочил на Фан-Лэра и помчался в Париж. Вскоре шевалье уже был у ворот Сен-Оноре.

Очутившись в Париже Капестан принялся искать гостиницу. Однако, проезжая мимо Лувра, шевалье подумал:

«А чем я буду платить?..»

Капестан порылся в своем кошельке и обнаружил, что у него остались один ливр, три су и восемь денье.

«Нам — Фан-Лэру и мне — даже не на что пообедать! Кто бы поверил, что в этом дворце сидит король, который трижды или четырежды обязан мне жизнью и дважды или трижды — троном! Может быть, попросить, чтобы Его Величество Людовик Тринадцатый угостил меня обедом? Нет уж! Его Величество назовет меня Капитаном! Принц Конде… О, я обязательно должен вытащить из Бастилии этого бедного принца Конде! Черт возьми! Я возьму Бастилию штурмом, я разрушу ее!»

В эту минуту желудок Капестана свело от голода. Шевалье грустно засунул все свое состояние — один ливр, три су и восемь денье — обратно в карман. Для этого молодому человеку пришлось слегка наклониться влево. Шевалье уныло подумал: «О, почему у меня сейчас нет под рукой бриллиантов моей матери…» — и вдруг остолбенел от изумления. Не веря собственным глазам, Капестан как завороженный смотрел на эфес своей шпаги. Той самой шпаги, которую вручил ему граф де Монморанси-Бутвиль. Ее эфес был украшен великолепными бриллиантами!

Поколебавшись немного, Капестан решился. Он вытащил свой кинжал, и вскоре драгоценные камни лежали на его ладони. Затем после недолгих поисков шевалье нашел в Ситэ одного еврея и показал ему свои бриллианты.

Еврей выложил за них триста пистолей. Обрадованный Капестан набил золотом все свои карманы, но тут вдруг представил лицо Бутвиля. Шевалье словно услышал укоризненный голос графа:

— Не стоило привередничать и отказываться от двухсот пистолей, которые я вам предлагал!

Это повергло Капестана в глубокое уныние, но вид белоснежной скатерти и прекрасной сервировки накрытого к обеду стола резко поднял настроение шевалье.

«Черт подери! — подумал он. — Теперь у Монморанси-Бутвиля есть шпага, которую я прославил, — а это стоит по меньшей мере три тысячи пистолей! Так что он еще мой должник!»

Успокоив таким образом свою совесть, наш храбрый искатель приключений отлично отобедал, после чего отправился пешком на Ломбардскую улицу, где рассчитывал найти своего достойного оруженосца Коголена.

«Чтобы взять Бастилию, — решил шевалье, — мне нужен по крайней мере еще один человек».

Было уже шесть часов. Наступал ранний зимний вечер. Смеркалось… Обычно в это время улицы Парижа пустели, поэтому Капестан был удивлен, замечая то тут, то там большие группы людей. Все они двигались в одном направлении: казалось, бурные реки стремятся к морю. Подхваченный одним из этих потоков, шевалье вскоре очутился на Гревской площади. Там уже собралась огромная толпа: дворяне, мещане, горожанки… У каждого в руке был маленький фонарь. Капестан осведомился у какого-то толстяка:

— Чего ждут все эти люди?

— Чего они ждут? — удивленно переспросил толстяк. — Вы, сударь наверное, из провинции?

— Да, вы правы, — кивнул шевалье.

— Оно и видно! Мы ждем Большого Анри, который только что вернулся в Париж и отправился в свой особняк, — заявил он.

— Большого Анри? — повторил озадаченный шевалье.

— Ну да! Кого же еще! Большого Анри де Гиза! — вскричал толстяк.

— Анри де Гиза? А я считал, что его зовут Шарлем, — изумился Капестан.

— Его называют Большим Анри в честь его знаменитого отца, святого и мученика, — объяснил горожанин. — Он был главой Лиги. А теперь Лига снова возрождается из пепла. И нас не устраивает, что Францией правит сын еретика. Мы собираемся… Гиз!.. Гиз! — внезапно заорал толстяк. — Да здравствует Гиз! Да здравствует Лотарингия! Смерть гугенотам! Смерть флорентийцам! Да здравствует Большой Анри!

— Гиз! Гиз! Да здравствует месса! Смерть Кончини! Смерть еретику! Гиз! Гиз! — неслось со всех сторон.

Поднялся невообразимый гвалт. Люди бросали в воздух шарфы, шляпы, чепчики. Эту бурю восторга вызвало появление герцога Гиза, сопровождаемого кавалькадой знатных сеньоров. Процессию освещали факелы.

На ветру затрепетали флаги. Среди них Капестан заметил старое знамя Лиги. Зазвучали трубы. Из всех окон высовывались люди, радостно приветствуя своего кумира. Да, это бы он, Гиз, Шарль де Гиз, сын Анри, святой, сын Меченого!

— К Лувру! К Лувру! — вопила толпа.

Гиз побледнел. В эту минуту решалась судьба Франции и его собственная судьба. Он круто повернул коня. На Лувр! Пора! Династия Бурбонов отжила свой век. И вдруг раздался чей-то крик:

— Из Лувра идет гвардия! Гвардия! Берегитесь, гвардейцы!

Гиз понял: еще минута — и начнется кровавая междоусобица. И ему не выйти победителем из этой схватки, потому что король послал против него свою гвардию.

Гиз взмахнул рукой, и кавалькада понеслась по улице Тиссерандри — к особняку герцога. Лувр спасен! Но прежде чем покинуть площадь, де Гиз успел бросить взгляд на человека, который первым крикнул, что сюда идут гвардейцы. И вдруг герцог узнал того, с кем повздорил сегодня утром на постоялом дворе! Он узнал Капитана! Взгляды шевалье и герцога встретились. Капестан громко расхохотался.

Кавалькада спешила к особняку Гизов: сторонники Лиги не были готовы к уличному бою. Наконец всадники остановились перед громадным зданием.

— Опустите подъемный мост! — громко распорядился герцог. — Поднимите решетку!

В этот момент к Гизу подбежал дворянин из его свиты.

— Нужно было идти к Лувру: против нас никого не посылали! Из Лувра не вышло ни одного человека! — задыхаясь, вскричал он.

— На Лувр! На Лувр! — тут же завопили сторонники герцога.

— Слишком поздно! — прошептал Гиз. Теперь он понял, почему смеялся Капестан. С уст герцога сорвалось яростное проклятье.

Шевалье де Капестан поселился на постоялом дворе «Славная встреча», у господина Гаро. Первым делом молодой человек отправился на угол Ломбардской улицы, где нашел Коголена, который, балансируя на верхушке шаткой лестницы, малевал какую-то вывеску. За его работой, задрав головы, наблюдали Тюрлюпен, Готье-Гаргий, Толстый Гийом, хозяин постоялого двора и десятков пять зевак. Капестан присоединился к толпе. Наконец Коголен закончил свой шедевр и вдруг увидел шевалье. Громко вскрикнув от радости, он потерял равновесие и шлепнулся на мостовую — впрочем, без всякого ущерба для своего здоровья.

— О! Господин шевалье! — завопил верный оруженосец. — Какая радость! Какое счастье! Теперь меня по праву можно называть Коголеном-Удачей!

Затем Капестан поспешил на улицу Вожирар, приказав Коголену следовать за ним, держась в трех шагах за его спиной.

«Прощайте навсегда, удары палкой! — ликовал Коголен. — Прощайте, все незадачи! Да здравствует удача! Нет никаких сомнений в том, что мой хозяин разбогател, и теперь-то я наконец узнаю, что такое — есть четыре раза в день».

Правда, когда Коголен увидел, что они идут к «Славной встрече», а не к какой-нибудь роскошной гостинице, он слегка засомневался в том, что шевалье и впрямь стал богачом…

…Итак, Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан временно проживал на постоялом дворе «Славная встреча». Однако молодой человек заверил своего верного оруженосца, что настанет день, когда они переберутся в великолепный особняк, на воротах которого будет красоваться герб Тремазанов.

— Ибо, — добавил шевалье, — я приехал в Париж, чтобы разбогатеть, а значит, совершенно невозможно, чтобы мне это не удалось. Тогда ты будешь моим главным экономом.

Весь день Капестан пытался разыскать Жизель Ангулемскую. Весь день он думал о своей любимой. Сначала его посещали в основном приятные мысли. «Жизель — не маркиза, — рассуждал шевалье, — и я почти уверен, что она никогда ею не станет». Но затем в душу Капестана закралась тревога. К несчастью, опасения шевалье были отнюдь небезосновательными.

«Она меня любит, — говорил себе молодой человек. — Но ведь она знатная дама. Возможно ли, чтобы она вышла замуж за такого ветрогона, как я?»

Капестан тяжело вздыхал… Но как бы то ни было, он решил повидать Жизель и герцога Ангулемского. Шевалье не знал, что герцог находится в Бастилии. Капестан искал их, но так и не нашел. Однако, как ни странно, молодой человек был почти счастлив, что не смог встретиться со своей возлюбленной! Он был убежден, что, когда ему удастся снова поговорить с Жизелью, он услышит, что впредь никогда не должен ее видеть. Потому шевалье был рад, что удалось оттянуть этот ужасный миг.

Как только стемнело, Капестан направился к Бастилии. Он упрекал себя в том, что принц де Конде оказался в тюрьме. И теперь шевалье твердо решил освободить его. Ко всему прочему это послужит еще и хорошим уроком юному королю.

Капестан долго бродил вокруг старой крепости, пытаясь найти в ее укреплениях слабые места. Но пока ему ничего не приходило в голову… Однако шевалье не отчаивался: он знал, что в решающий момент обязательно что-нибудь придумает. Велев Коголену глядеть в оба и предупредить его в случае опасности, Капестан двинулся направо…

Он остановился там, где ров ближе всего подходил к башне. Шевалье тщетно всматривался в окна: ему не удавалось ничего разглядеть. Он приподнялся на цыпочки и замахал руками. И вдруг Капестан вздрогнул. Одно из узких окошек башни отворилось, и оттуда вылетел какой-то белый предмет, упавший прямо рядом с ним.

Какой-то узник попытался с ним связаться! Шевалье поднял предмет, лежавший у его ног. Это была монета, обернутая бумагой. В тот же миг грянули выстрелы. Шевалье увидел, что пули взрыхляют землю в двух шагах от него.

Капестану оставалось лишь одно: пуститься наутек. Разумеется, он не забыл прихватить с собой клочок бумаги. Вскоре шевалье был уже там, где оставил Коголена.

— О Боже! — в ужасе вскричал верный оруженосец. — Господин шевалье! В вас стреляли! Пулями!

— Нет, — спокойно ответил Капестан, разворачивая бумагу. — Это было экю. Видишь, я подобрал кое-что.

И шевалье с усмешкой показал оруженосцу тяжелую серебряную монету. Затем он разгладил смятый листок — и прочел вот что:

Шевалье побледнел. Его сердце болезненно сжалось.

— Он умирает! Он в нищете! — прошептал Капестан. — И все это из-за меня! А ведь этот несчастный принц не сделал мне ничего дурного! О, если бы это был Гиз! Герцог де Гиз, который меня оскорбил! Если бы я мог засадить Гиза в камеру номер четырнадцать Казначейской башни!

Однако шевалье понимал: проникнуть в Бастилию ему не удастся.

— Уходим! — внезапно сказал он.

И Капестан с Коголеном отправились на улицу Сен-Антуан. Они уже дошли до ее угла, где возвышался особняк Сен-Мара, как вдруг Коголен прошептал:

— О! Лантерн!

— Лантерн! — в тот же миг завопил чей-то голос. — Лантерн, ко мне! Сюда, мои люди!

Шевалье резко остановился. Крик доносился из кареты, во весь опор мчавшейся по улице. Очевидно, кричавший попал в скверную историю… Тем временем карета поравнялась с Капестаном.

— Ко мне! — продолжал вопить человек. — На помощь Сен-Мару!

— Сен-Мар! — Шевалье не поверил собственным ушам. — О Марион! Наконец-то я смогу отблагодарить тебя! И я сделаю это, пусть даже мне придется поплатиться жизнью!

Капестан бросился к карете и изо всех сил вцепился в упряжь.

— Погоняй, мерзавец! — рявкнул грубый голос.

— Ко мне! — хрипел Сен-Мар.

— Господин де Шеман! — обернувшись назад, крикнул кучер. — На нас напал грабитель!

— Сюда, Коголен! — прогремел шевалье.

Кучер тщетно хлестал лошадей: они замерли и стояли теперь, как вкопанные. Дверца кареты отворилась, и Шеман, выпрыгнув на мостовую, подошел к Капестану. С другой стороны к шевалье спешил Коголен. Голоса маркиза больше не было слышно.

— Прочь, негодяй! — крикнул человек Ришелье. — Пошел вон!

— Сам пошел вон! — ответствовал шевалье.

— Берегитесь! — процедил офицер, поняв, что имеет дело с серьезным противником. — Я выполняю приказ моего господина. Я состою на службе у монсеньора де Ришелье. Мое имя де Шеман.

— Мое имя — Тремазан де Капестан. И я ни у кого не состою на службе, — заявил шевалье.

— Что вам угодно? — злобно спросил де Шеман.

— Мне угодно освободить вашего заключенного! — решительно произнес молодой человек.

Взревев от ярости, Шеман бросился на Капестана. Было очень темно, и противники бились вслепую. Вдруг Шеман выронил шпагу, рухнул на колени, застонал и свалился на бок.

— Может, я его убил? — пробормотал шевалье. — Если бы он не назвал меня негодяем, с ним было бы все в порядке… Впрочем, я сделал это не нарочно.

Капестан присел на корточки и приложил ухо к груди Шемана. Сердце билось… Тогда шевалье перенес поверженного противника на левую сторону улицы, которая была освещена луной. Теперь Капестан увидел рану. Шеман был поражен в бедро. «Травма, конечно, очень неприятная, но не смертельная», — подумал шевалье и облегченно вздохнул. Вдруг он заметил, что за поясом у Шемана находится какая-то бумага. Капестан схватил ее, развернул, бегло прочитал и спокойно спрятал в карман своего камзола. Затем шевалье вернулся к карете. В ней — без сознания, с кляпом во рту — лежал Сен-Мар. Несмотря на то, что была ночь, шевалье сумел разглядеть лицо маркиза. Дело в том, что стало немного светлее…

В то время, как Шеман и Капестан сражались, на Коголена, державшего лошадей, набросился кучер. Это был здоровенный малый, да еще и вооруженный огромным кинжалом. Итак, этот человек кинулся на Коголена и нанес ему страшный удар. Бедняга рухнул как подкошенный.

— Я разрубил его пополам! — расхохотался великан.

Он нагнулся над поверженным: увы, Коголен не подавал никаких признаков жизни!

В этот момент что-то свалилось кучеру на плечи. Это было какое-то волосатое существо. Длинные патлы попали великану в рот, в глаза… Он ничего не видел, ему было нечем дышать! Кучер попытался стряхнуть с себя эту тварь, но она уселась на нем верхом, и он почувствовал, что в глотку ему вцепилось два десятка скрюченных пальцев… Великан попытался их разжать, но безуспешно. Вскоре силы ему изменили, и он рухнул на землю, как мешок.

А случилось вот что: Коголен, спасаясь от удара кинжалом, бросился на мостовую, а потом, улучив момент, вскочил на лошадь, а оттуда — на плечи гиганта. Сдернув с головы свой парик, он залепил им лицо кучера и вцепился великану в горло. Таким образом, оруженосец шевалье одержал блестящую победу над грозным и опасным противником.

В мгновение ока Коголен очутился у дверей особняка Сен-Мара и принялся отчаянно колотить в ворота.

Ворота почти сразу же распахнулись, и на улице появились Лантерн и швейцар, оба вооруженные до зубов. Коголен отвел слуг маркиза к карете. При виде хозяина, лежавшего без памяти, Лантерн словно окаменел.

Маркиза осторожно перенесли в особняк. Туда же оттащили и кучера, которого заперли в одной из комнат. Наконец, в дом доставили Шемана, который уже пришел в себя.

Капестан обратился к нему:

— Сударь, вы сдаетесь? Если нет, то я вас убью. Если да, ответьте мне, почему Ришелье приказал вам отвезти маркиза де Сен-Мара в Бастилию.

Шеман понял, что шевалье не шутит. Туренец прочел во взгляде Капестана свой смертный приговор. Однако Шеман вовсе не собирался прощаться с жизнью! Поэтому он прошептал:

— Я сдаюсь, сударь!

Шевалье перевязал ему рану и приказал:

— А теперь — говорите!

«Что же это за человек? — изумленно подумал туренец. — Он хочет меня убить — и заботится обо мне, словно брат. Право, это настоящий дворянин!»

— Сударь, — начал Шеман, вздохнув, — правда проста… Господа де Ришелье и де Сен-Мар страстно влюблены в одну и ту же особу. Она же предпочитает господина де Сен-Мара. Господин де Ришелье приказывает схватить господина Сен-Мара и отправить его в Бастилию. А женщину он держит у себя дома. Видите, как все просто!

— Ага! — прошептал Капестан. — Значит, женщина у него.

— Да, сударь, в особняке на набережной Огюстен, — подтвердил де Шеман.

Дальше шевалье слушать не стал. Он бросился в комнату, где находился кучер, забрал его плащ и шляпу, приказал Коголену дожидаться здесь, выбежал на улицу, вскочил на козлы экипажа и хлестнул лошадей…

Читатель, наверное, не забыл, что, когда Коголен прозябал в нищете, он жил на покинутом и наполовину сожженном постоялом дворе «Генрих Великий».

— Как же так получилось, — расспрашивал шевалье своего оруженосца, — что хозяин Люро бросил свой постоялый двор на произвол судьбы?

— Срок аренды еще не истек, — объяснил Коголен, — и герцог де Роган это прекрасно знал. Однако сей благородный дворянин пригрозил Люро, что сдерет с него кожу заживо, если трактирщик осмелится еще раз появиться в «Генрихе Великом». Вот так и получилось, что я стал единоличным хозяином этих хором.

Капестан тогда сказал себе, что если дела его будут совсем плохи, то он тоже сможет найти себе убежище в полуразрушенных стенах «Генриха Великого». И вот теперь, разговаривая с Гизом, шевалье вспомнил про этот постоялый двор… Скоро они уже были у цели, Капестан открыл ворота, и через минуту шевалье и герцог вошли в большую комнату, погруженную во тьму.

— Подождите немного, монсеньор, — сказал Капестан, пропуская герцога вперед, — я пойду поищу огня: нам надо будет спуститься в подвал, где ваши друзья…

— Поторопитесь, — пробурчал герцог, которого начинало охватывать беспокойство.

Шевалье отправился на кухню, высек огонь и зажег огарок свечи. Затем Капестан вернулся в зал и поставил свечку на стол.

— Добрый вечер, монсеньор, — проговорил молодой человек. — Вы узнаете меня?

— Капитан! — пробормотал изумленный Гиз. Однако он все еще надеялся, что большой беды не случилось: ведь этот человек только что спас ему жизнь!

— Вы правы, монсеньор, перед вами Капитан, — усмехнулся шевалье.

И по голосу Капестана герцог понял, что дела его плохи.

— Ну что ж, — презрительно сказал Гиз, — выполняйте возложенное на вас поручение.

— Монсеньор, здесь нет никакого собрания, — произнес Капестан, — я сам отдал себе приказ привести вас сюда.

— Это западня! — возмущенно вскричал герцог.

— Западня? Нет, монсеньор, — покачал головой шевалье. — Если бы я хотел заманить вас в ловушку и убить, я бы просто не стал вмешиваться в схватку, и вас бы уже не было в живых…

— Ясно. Значит, вы захотели поговорить со мной наедине, — довольно грубо сказал Гиз. — Но поскольку вы так храбро вмешались в этот бой, я прощаю вам способ, который вы использовали, чтобы добиться аудиенции.

В эту минуту шевалье не мог не восхищаться герцогом. Действительно, этот человек умел держать себя в руках! Однако Капестан знал, как следует вести себя в таких ситуациях. Он решил быть еще более грубым, чем Гиз.

— Монсеньор, вы помните нашу встречу на одном захудалом постоялом дворе на Орлеанской дороге? — резко спросил молодой человек. — В тот день мы сразились с бароном Монмореном, вашим спутником, вы же поспешили уехать.

— Нет! — презрительно бросил Гиз. — Не помню.

Лицо шевалье вспыхнуло.

— Монсеньор, — сказал он, — вы тогда меня оскорбили. Меня, Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана!

— Я вас оскорбил? — вскинул брови герцог. — Неужели? Я этого не помню.

— Зато я помню, монсеньор! — вскипел Капестан.

— Хорошо! Что вы хотите? — надменно осведомился Гиз.

— Забавный вопрос! — насмешливо откликнулся шевалье. — Знаете, монсеньор, почему я убил двоих людей лишь ради того, чтобы они не прикончили вас? Я не могу жить, помня о нанесенном мне оскорблении! Помогите мне забыть о нем — вы будете свободны!

— Помочь вам забыть?.. — усмехнулся герцог. — Прекрасно! Но как?

— Очень просто, — спокойно проговорил Капестан. — Попросите у меня прощения.

— В самом деле! — продолжал усмехаться Гиз. Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. — И это все, что вы от меня хотите?

— Да, монсеньор, только этого, — подтвердил шевалье. — Извинитесь — и вы свободны.

Тогда герцог разразился громким смехом.

— Действительно, я не ошибся, — воскликнул он. — Передо мной и правда Капитан — собственной персоной!

— Так будьте же с ним поосторожнее! — взревел шевалье.

— Хватит! — отрезал Гиз. — Быстро открывайте дверь!

Капестан выхватил из ножен шпагу. Он был в бешенстве.

— Герцог де Гиз, — произнес молодой человек звенящим от гнева голосом, — на этом месте я дрался даже с принцем Конде, который стоит вас, и с герцогом де Роганом, который стоит нескольких таких, как вы! Вынимайте свою шпагу и защищайтесь!

Гиз пожал плечами и скрестил руки на груди.

— Монсеньор, защищайтесь! — дрожа от ярости, повторил шевалье. — Иначе будет поздно! Герцог де Гиз, вы приносите свои извинения?

Казалось, герцог заколебался. Однако он решил не менять свой тактики.

— Браво! — насмешливо воскликнул он. — Ты вызвал на дуэль герцога де Гиза! Но драться с ним ты не сможешь!

— Это ваше последнее слово? — внезапно успокаиваясь, осведомился шевалье.

Гиз снова пожал плечами. Капестан опустил шпагу.

«Я победил его!» — подумал герцог.

Шевалье подошел к де Гизу и положил ему руку на плечо.

— Монсеньор, — сказал молодой человек, — я не хотел, чтобы вы попали в Бастилию…

— Что? В Бастилию? — прохрипел герцог. Это слово парализовало его. Он решил, что рядом находится целая армия, которой приказано его арестовать, Гиз пробормотал:

— Хорошо! Раз уж вам непременно хочется сразиться…

— Слишком поздно, монсеньор! — прервал его шевалье ледяным тоном. — Именем короля я беру вас под стражу.

— Вы берете меня под стражу? — пролепетал герцог. — А кто вы такой, чтобы арестовать меня именем короля!? Вы — всего лишь Капитан!

— Нет, монсеньор! Я королевский рыцарь! — с гордостью ответил молодой человек.

— Ах, ты королевский рыцарь?! И ты имеешь наглость меня арестовать?! — взревел Гиз. — Хорошо! Умри же!

Герцог выхватил кинжал и нанес сокрушительный удар. Однако удар этот пришелся в пустоту: шевалье успел броситься на землю. В следующий миг Капестан уже снова был на ногах. Герцог, находившийся в трех шагах от него, начал наступать. Капестан же спокойно скрестил на груди руки — точно так же, как Гиз пару минут назад.

— Теперь вы больше не принадлежите мне, монсеньор, — заявил шевалье. — Я уже не имею права всадить вам в глотку кинжал, которым вы пытались меня прикончить. Разумеется, вы можете меня убить. Однако имейте в виду: вы убьете посланца короля Франции!

Рука герцога, уже занесенная для нового удара, безвольно упала.

— И даже если вы расправитесь со мной, — продолжал Капестан, — вас все равно арестуют мои люди.

Гиз застыл на месте.

— Но это уже будет вооруженное сопротивление представителю власти, то есть открытый мятеж, — торжественно провозгласил молодой человек.

Герцог попятился назад.

— И тогда вам отрубят голову, монсеньор! — мрачно заявил шевалье.

Гиз пробормотал проклятие и бросил кинжал на грязный пол.

— Если же вы сдадитесь без борьбы, то, скорее всего, дешево отделаетесь. Через неделю вы уже будете на свободе! — усмехнулся Капестан.

«А ведь верно, — подумал герцог, — я же ничего не теряю. Возможно, несколько дней, проведенных в тюрьме, лишь укрепят мои позиции и поднимут мою популярность. Пожалуй, я выйду из Бастилии даже более сильным, чем раньше».

— Вот моя шпага! — сказал он, протягивая свое оружие шевалье.

— Оставьте ее себе, монсеньор, — проговорил тот. — Вы просто будете следовать за мной: этого вполне достаточно.

Капестан распахнул дверь и знаком пригласил герцога пройти в маленькую комнатку. Гиз повиновался. Тогда шевалье захлопнул дверь и запер ее на два оборота ключа: герцог оказался под замком! Он был заточен в клетушке, где не было даже окон!

Капестан вышел на улицу и направился на постоялый двор «Славная встреча». Сначала шевалье оседлал своего коня, а потом разбудил Коголена. Через четверть часа Коголен, еще не совсем проснувшийся, стоял на часах у дверей комнаты, в которой шевалье запер герцога де Гиза.

— Коголен, — сказал своему оруженосцу Капестан, вкладывая ему в руку пистолет, — я последовал твоему совету: поставил на карту все — и выиграл. Богатство здесь, за этой дверью. Сто тысяч золотых экю, слышишь?

Глаза Коголена округлились. Он издал нечленораздельный звук.

— Я распорядился, чтобы хозяин игорного дома принес деньги сюда, — продолжал шевалье. — Сейчас я буду искать тайник, чтобы их спрятать, но боюсь, как бы этот мерзавец не вздумал сбежать вместе с золотом.

Рука Коголена судорожно сжала пистолет.

— Пусть только попробует! — проговорил верный оруженосец. — Он у меня получит!

— Хорошо! — кивнул шевалье и вскочил на Фан-Лэра.

Было уже одиннадцать часов вечера. Капестан поскакал на Ломбардскую улицу. Парижанам надоело кричать и бесноваться, и они разбрелись по домам. Париж спал — но нервным, беспокойным сном, который предшествует дням страшных потрясений.

Шевалье постучал в дверь постоялого двора, где выступали комедианты. Войдя в зал, он сунул хозяину в руку пять пистолей и что-то шепнул ему на ухо.

Хозяин поставил на стол три бутылки своего лучшего вина и четыре кружки и, пока Капестан откупоривал бутылки, поднялся наверх. Через десять минут появился Тюрлюпен, а за ним — Толстый Гийом и Готье-Гаргиль. Из-за того, что их разбудили. У них поначалу было плохое настроение, но оно мгновенно улучшилось, как только комедианты увидели бутылки.

Скоро вино было выпито. Тогда Капестан спросил:

— Господа, не желаете ли вы сыграть фарс, который я сочинил? Но я тоже хотел бы участвовать в представлении…

Тюрлюпен вздрогнул и удивленно уставился на шевалье.

— Черт возьми! — воскликнул Толстый Гийом. — Я просто восхищаюсь вами, сударь!

— Эй! Эй, хозяин! — крикнул Капестан. — Эти бутылки уже пусты!

Он бросил на стол золотую монету. Хозяин полетел в погреб так, словно за спиной у почтенного трактирщика выросли крылья.

— Я согласен с Гийомом! — заявил Готье-Гаргий. — Мы будем счастливы играть с таким благородным человеком.

— А вы что скажете, мэтр Тюрлюпен? — обратился шевалье к третьему актеру.

— Я согласен с моими друзьями, — важно откликнулся тот. — Хотя мне все-таки хотелось бы, чтобы вы рассказали нам сюжет пьесы.

— Хорошо! — кивнул Капестан. — Скажите, являетесь ли вы сторонниками Его Величества Людовика Тринадцатого, храни его Господь?

— Разумеется! — воскликнул Тюрлюпен. — Я ненавижу тех негодяев, которые хотят его убить. В наших пьесах мы всегда за слабых и против сильных!

— Прекрасно! — обрадовался шевалье. — Тогда слушайте. В моем фарсе речь идет об одном нахале, который возомнил себя властелином.

Тюрлюпен придвинулся к Капестану и шепнул:

— Гиз?

— Да! — выдохнул тот.

— Это опасно? — деловито осведомился актер.

— Вовсе нет! — заверил его шевалье. — Никакого риска и много славы.

— Только добейтесь для нас привилегии, которые имеют господа из Бургундского отеля[18], а об остальном я позабочусь, — сказал Тюрлюпен, возвращаясь на свое место. Готье-Гаргий и Толстый Гийом пили.

— Пьеса этого господина достойна того, чтобы ее сыграть, — объявил Тюрлюпен.

— Значит, сыграем! — дружно воскликнули актеры. — Когда будет представление?

— Сейчас! — ответил Капестан.

— Ого! Даже не будем разучивать роли? — удивились комедианты.

— Сыграем экспромтом, — решил Тюрлюпен.

— Но где мы возьмем публику? — недоумевали актеры.

Шевалье поднял свою кружку. После того, как все чокнулись, он произнес тост:

— За ваше здоровье, за вашу славу, господа! Вы говорили о публике? У вас будет такая прекрасная публика, о какой вы никогда и не мечтали! На ваш триумф будут взирать миллионы глаз!

— Но где мы найдем такой большой зал? — робко спросил Толстый Гийом.

— Он уже найден, — ответил Капестан. — Нашим залом будет весь Париж! И помните, господа: среди зрителей будет присутствовать одна достойная дама!

— Дама! — оживился Готье-Гаргий. — И что же это за дама?

— Ее имя — История! — воскликнул шевалье. Через несколько минут Капестан, поручив Фан-Лэра заботам трактирщика, вел трех комедиантов к развалинам «Великого Генриха». Там их встретил Коголен. При виде актеров он скорчил недовольную гримасу. «Может, они хотят, чтобы им перепало несколько монет из выигрыша господина шевалье?!» — сердито подумал верный оруженосец.

— Идите за мной! — скомандовал Капестан. — Коголен, ступай вперед и освещай нам дорогу.

С этими словами шевалье достал из кармана ключ и спустился в подвал.

«Отлично. — промелькнуло в голове у Коголена, — вот где мы спрячем наши сокровища».

Капестан открыл дверь одного из погребов. Подвал был забит старыми плащами, аркебузами, алебардами — словом, вещами, по которым можно сразу узнать королевских гвардейцев. Это было именно то необходимое, что герцог де Роган приготовил для пятидесяти дворян, которые должны были сопровождать Конде до Лувра той ночью, когда наш искатель приключений привел принца к королевскому кабинету.

— Одеваемся, господа, — произнес Капестан, — а то публика уже нервничает!

Через несколько минут Тюрлюпен, Готье-Гаргий, Толстый Гийом и оторопевший Коголен превратились в гвардейцев, Капестан облачился в костюм офицера. На левом плече каждого из новоявленных швейцарцев лежала аркебуза, а в правой руке каждый сжимал алебарду. Шевалье запер дверь погреба, и все пятеро поднялись наверх. Здесь по знаку своего хозяина Коголен открыл дверь комнаты, в которой находился герцог де Гиз…

Заглянув в коморку, Капестан увидел герцога. Гиз был бледен как смерть, Этот человек мечтал о том, что будет править королевством, и вдруг… Шевалье все прочел во взгляде Гиза.

Казалось, герцог вовсе не удивился, увидев Капестана в костюме офицера швейцарской гвардии. Гиз покорно встал между мнимыми швейцарцами, и все шестеро вышли на улицу.

В Париже стояла глухая ночь. Город тонул во мраке. Вдруг перед Капестаном выросла чья-то темная фигура.

— Кто идет? — прокричал зычный голос. Шевалье поднял глаза и вздрогнул. Перед ним чернела громада Бастилии.

— Слуга короля! — ответил молодой человек. Послышался шум шагов. Это приближался офицер.

— Кого вы ведете? — спросил он.

— Пленника Его Величества! — отозвался искатель приключений.

Заскрежетали цепи, и подъемный мост опустился.

— Идемте, монсеньор, — прошептал Капестан Гизу на ухо. — Заключите с королем мир и позвольте ему спокойно царствовать.

Процессию ввели в тесное помещение, где обычно совершались всякие формальности. Офицера, несшего вахту у главных ворот, разобрало любопытство. Ему захотелось узнать, что же это за арестант, которого доставили в крепость с такими предосторожностями. Он осветил фонарем лицо пленника… Затем побледневший офицер повернулся к Капестану и прошептал:

— О, я понимаю! Как прекрасно, что король решился!..

С этими словами офицер бросился искать коменданта. Комедианты и Коголен остались мерзнуть во дворе. В тесной каморке сидели лишь клевавший носом шевалье, мрачный Гиз и трое надзирателей. Вскоре появился запыхавшийся господин де Невиль.

Он поклонился герцогу, затем подбежал к Капестану и простонал:

— Просто ужасно, что король решился на такое!

Шевалье равнодушно пожал плечами, давая понять, что его это совершенно не касается.

— Где вы его арестовали, сударь? — взволнованно спросил де Невиль.

— На улице, — коротко ответил Капестан.

— Как? Вам и трем швейцарцам удалось схватить герцога?! — прошептал потрясенный комендант.

— А вы считаете, что для того, чтобы выполнить одно простое распоряжение, нужна целая рота? — вскинул брови шевалье.

— Приказ у вас с собой, не так ли? — мрачно осведомился де Невиль.

— Вот он! — сказал шевалье и вытащил из кармана сложенный вчетверо лист пергамента.

В жизни Капестана было много ужасных минут. Но это мгновение стало одним из самых мучительных.

Шевалье протянул коменданту Бастилии тот самый приказ, который король написал под диктовку Ришелье. Это был приказ, по которому де Невиль должен был освободить Лаффема и заточить в крепость Сен-Мара, приказ, отобранный Капестаном у раненого Шемана.

Если король успел изменить свое решение и де Невиль знает об этом, то сейчас в камере окажется не Гиз, а сам Капестан. Сердце нашего искателя приключений готово было выскочить из груди.

— Почерк короля! — прошептал де Невиль. Он медленно прочел приказ еще раз.

— Так, передать подателю письма указанного заключенного… Хорошо! — проговорил наконец комендант.

Он подозвал офицера и что-то прошептал ему на ухо.

Затем де Невиль приблизился к Гизу и с поклоном произнес:

— Прошу вас, монсеньор, следуйте за этими людьми.

Капестан облегченно вздохнул. В комнату вошли восемь вооруженных стражников и увели герцога де Гиза.

Как только дверь за ними захлопнулась, шевалье бросился во двор, чтобы отдышаться.

— А запись в книге?.. — спросил комендант, догоняя Капестана.

— Молчите, сударь! — вскричал шевалье. — Никаких записей! И если вы узнали заключенного, советую вам поскорее забыть его имя.

— Этот человек мне неизвестен, — пролепетал испуганный тюремщик.

— Вот и отлично. Это государственная тайна, понимаете? — понизил голос шевалье.

Де Невиль подошел к Капестану совсем близко.

— Да, в приказе сказано о тайне, — согласился он. — Но там ничего не говорится о том, как я должен обращаться с заключенным. Завтра я выясню это в Лувре.

— Обращайтесь с ним, как с принцем крови, — усмехнувшись, посоветовал шевалье.

— Думаю, что это правильно, — кивнул комендант. — Но этот документ еще и предписывает мне передать вам заключенного, имени которого я не знаю.

— И я не знаю — и не должен знать! — воскликнул Капестан. — Король сказал мне только одно: вы приведете ко мне заключенного, которого содержат в камере номер четырнадцать Казначейской башни.

— О! — хлопнул себя по лбу де Невиль. — Понимаю! Оставайтесь здесь. Сейчас его сюда доставят, однако советую вам не спускать с него глаз.

— Будьте спокойны! — свирепо ухмыльнулся молодой человек.

— Хотите, я дам вам дюжину своих людей? — предложил тюремщик.

— Да нет же, черт побери! Мне вполне достаточно моих четырех швейцарцев, — надменно заявил шевалье.

Комендант уже сделал несколько шагов, но вдруг остановился.

— Вы, наверное, поступили в гвардию совсем недавно? — спросил он. — Я не имел чести видеть вас раньше среди офицеров Лувра.

— Действительно, я новичок. Но это не мешает мне быть преданным слугой Его Величества! — гордо проговорил Капестан.

— Мои поздравления, господин… господин?.. — вопросительно взглянул на собеседника де Невиль.

— Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан! — представился молодой человек.

Десятью минутами позже де Невиль и офицер привели заключенного из камеры номер четырнадцать Казначейской башни, предварительно удалив со двора стражу и надзирателей. Таинственный узник был передан четырем швейцарцам — то есть Коголену, Тюрлюпену, Толстому Гийому и Готье-Гаргию, и маленький отряд промаршировал по подъемному мосту, который тут же со скрежетом вернулся в вертикальное положение.

— Стой! — скомандовал Капестан, как только мрачная крепость скрылась из вида.

Он подошел к узнику. Было очень темно, и шевалье даже не мог разглядеть его лица. Вдруг таинственный заключенный рассмеялся и хлопнул Капестана по плечу.

— Сударь, — произнес обитатель камеры номер четырнадцать, — знаете, чем я занимался, когда за мной пришли, чтобы передать меня в ваши руки?

— Нет, монсеньор, — ответил Капестан.

— Так вот, я точил этот кусок железа! — заявил узник.

И действительно, в его руках что-то блеснуло.

— Я сделал из него кинжал, — продолжал заключенный. — И как вы думаете, зачем?

— Не знаю, монсеньор! — удивленно проговорил шевалье.

— Я собирался убить себя, — спокойно сообщил узник.

— Убить себя! — воскликнул потрясенный Капестан.

— Да! — решительно кивнул заключенный. — Господин офицер, вы дворянин? Я прошу вас, умоляю! — вскричал он. — Вы должны знать, что хочет от меня король. Отправят ли меня обратно в Бастилию?! Вы не хотите отвечать? — простонал таинственный арестант. — Что ж! Вам придется доложить вашему королю, что вы доставили в Лувр не человека, а труп!

И узник попытался вонзить кинжал себе в грудь, но Капестан успел схватить заключенного за руку.

— Монсеньор, вы свободны, — глухо произнес молодой человек.

Узник вскрикнул, словно от резкой боли, и прохрипел:

— Вы сошли с ума, сударь. Что вы говорите?

— Эй, вы, отойдите! — распорядился шевалье. Мнимые гвардейцы удалились.

— Свободен! — повторил узник. — Может, все это сон?

— Прощайте, монсеньор! — с поклоном сказал Капестан. — Вы вольны, как ветер! Но прошу вас: не злоупотребляйте вашей свободой! Не забывайте о том, что наш король Людовик еще молод и неопытен. Шевалье де Капестану позволено дать вам такой совет. Прощайте!

И шевалье ушел, оставив потрясенного узника посреди улицы.

— Бедный Конде! — пробормотал молодой человек. — Как он сдал в своей камере номер четырнадцать! Ну, ребята, а теперь пойдем обратно. Вас ждет королевский ужин: мы должны отпраздновать триумф пьесы, которую мы только что имели честь сыграть!

Четверо швейцарцев окончательно пришли в себя только при виде роскошного стола.

— За автора пьесы! — воскликнул Тюрлюпен, наполняя первый стакан.

Читатель, конечно, давно понял, что таинственным узником был вовсе не принц Конде. Итак, спасенный из тюрьмы человек еще минут пять стоял на улице. Голова его кружилась. Он все время повторял одно и то же слово.

— Свободен! Свободен!

Понемногу к нему вернулись силы. И только тогда он заметил, что его спаситель исчез. Оглядевшись, бывший узник пошел, вернее побежал по улице Барре.

«Сначала — моя дочь! — думал он. — Я должен увидеть мою Жизель!»

В эту минуту Карл Ангулемский не помнил ни о ком и ни о чем, кроме своей дочери. Он забыл даже имя того, кто вырвал его из рук тюремщиков. Наконец герцог увидел перед собой дверь того самого дома, где он надеялся встретить Жизель. Карл Ангулемский остановился и заплакал.

Рассказывая о событиях, случившихся на следующий день, мы должны начать с того, что произошло вечером на постоялом дворе «Славная встреча». Весь этот день Капестан бродил по Парижу: он хотел узнать, что творится в городе.

Вечером шевалье вернулся в гостиницу усталый и мрачный. Он был недоволен собой, Конде, королем, Жизелью, всем на свете. Это свидетельствовало о том, что Капестан не знал, кого винить в постигшем его разочаровании: где заслуженное вознаграждение, где благодарность великих мира сего, где почести и слава?!

Не раздеваясь, шевалье бросился на кровать и погрузился в более или менее печальные размышления. Так он пролежал около часа. Через час молодой человек вскочил на ноги.

— Ба! — вскричал он. — Я понял, чего мне не хватает: бутылки хорошего сомюрского. Коголен! — заорал шевалье. — Уже девять часов, а я не ужинал!

Появился Коголен и, ни слова не говоря, принялся накрывать на стол. Удивленный Капестан немедленно начал браниться.

— Так, в чем дело? — накинулся он на своего оруженосца. — Почему у тебя такая мрачная физиономия? Ну-ка смейся, болван!

— Вы, господин шевалье, приказываете мне смеяться, а мне вот больше хочется плакать, — уныло проговорил Коголен.

— Глядя на твою рожу, я и сам сейчас разрыдаюсь! — поморщился Капестан. — Что это ты вздумал плакать, Коголен? Твоя любовница тебе изменила?

— Ах, господин шевалье, прошу вас, называйте меня Незадачей! — вздохнул верный оруженосец. — Коголена больше не существует! Сказать по правде, я надеялся, что сегодня вечером вы откажетесь от ужина.

— И почему же я должен поститься? — поинтересовался Капестан.

— Потому что это спасло бы наше последнее экю! — горько произнес Коголен.

— Черт! — выругался шевалье. — Неужели это правда?

— Это представление, в котором я ничего не понял, лишило нас последних денег… Вчерашний пир обошелся в одиннадцать пистолей! — сообщил Коголен, укоризненно глядя на Капестана. — Ах, господин шевалье, пора бы нам разбогатеть!

— Я подумаю об этом, — спокойно заверил своего оруженосца молодой человек. — Буду размышлять всю ночь…

И через двадцать минут шевалье уже спал сном праведника, чего нельзя было сказать о Коголене, который, вернувшись в свою комнатенку, высыпал на стол содержимое кошелька и удовлетворенно захихикал.

— Пять пистолей! — прошептал верный оруженосец. — Последние пять пистолей! Бедные вы мои, я, конечно, плохо сделал, что спас вас, но зато теперь вы лежите здесь в целости и сохранности. Пистоли, друзья мои, вы достанетесь колдуну с моста Менял, а чертов карлик взамен научит нас, как постоянно выигрывать деньги в карты и в кости!

Таков был план Коголена. Он засунул пистоли в карман, выскользнул на улицу так, что никто из обитателей постоялого двора этого не заметил, и быстро направился к Ситэ. Скоро Коголен был уже у двери дома, в котором жил Лоренцо.

После той тревожной ночи, когда Лоренцо устроил встречу Жизели Ангулемской и Виолетты, карлик отправился на поиски Капестана. Маленькому человечку казалось, что шевалье сможет защитить этих несчастных женщин. Однако Лоренцо напрасно обшарил весь Париж… При этом карлик не переставал следить за Леонорой Галигаи и Кончини. Лоренцо часто приходил в особняк маршала д'Анкра. Наконец карлик убедился: Леонора не знает, что Жизель находится в Медоне. Каждый раз, появляясь в доме Кончини и его жены, маленький торговец травами использовал всю силу своего убеждения, чтобы внушить Леоноре одну-единственную мысль: никто не сможет причинить Жизели никакого вреда до тех пор, пока в руках Кончини не окажется все королевство. Если же Галигаи не прислушается к совету Лоренцо, ее мужу грозит смерть… «Королевство в руках Кончини — это невозможно!» — думал карлик.

Хотя чего только не бывает на свете! Разве Лоренцо не видит, как вдохновенно действует Леонора Галигаи? Как она хочет, чтобы ее мечта стала явью?

Когда карлик заметил, что Париж начинает бурлить, у маленького человечка появилось предчувствие: эта интриганка обязательно попытается использовать народное возмущение в своих целях.

И вот наступил тот день, когда Гиза ждали в Лувре… Через несколько часов все должно было решиться. Лоренцо понял: он не может допустить, чтобы у Леоноры были развязаны руки. Он не будет отставать от нее ни на шаг, будет прислушиваться к каждому ее слову, и, если понадобится, он ее убьет!

Карлик прикрепил к поясу надежный кинжал и явился в особняк маршала д'Анкра: пароль Лоренцо сообщила сама Леонора. Пройдя в покои хозяйки, Лоренцо добился от ее служанки Марселлы разрешения подождать в прихожей.

Оставшись один, маленький человечек задумался над тем, какой бы ему измыслить повод поправдоподобнее, чтобы провести весь день рядом с Леонорой. Вдруг из комнаты госпожи Кончини до карлика донеслись чьи-то голоса. Лоренцо прислушался, и кровь застыла в его жилах: Бельфегор сообщал своей хозяйке, что Жизель находится в Медоне, на постоялом дворе «Сорока-воровка».

Затем нубиец начал рассказывать о Капестане! А ведь Капестан должен спасти Виолетту и ее дочь! Но теперь Бельфегор говорил так тихо, что Лоренцо ничего не мог разобрать. Тогда карлик подумал: надо спешить в Медон, чтобы предупредить Жизель. Увы, было уже слишком поздно!

Когда Лоренцо был у самого выхода, дверь в комнату Леоноры отворилась, и карлик почувствовал на себе взгляд хозяйки. Нужно было как-то выкручиваться… Лоренцо остановился, и, не поворачиваясь к Леоноре, сделал вид, что поглощен созерцанием картины. Наконец, карлик «заметил» Галигаи. Последовал разговор, содержание которого уже известно читателям.

Час спустя Кончини и Леонора были уже в Лувре. Их сопровождали Бельфегор и Лоренцо. По дороге карлик хотел было потихоньку улизнуть, но нубиец сказал ему спокойно:

— Моя госпожа желает, чтобы вы последовали за ней в Лувр. Если вы туда не пойдете, я всажу вам в спину кинжал.

«Я попался! — подумал Лоренцо. — А что станет с ними, с Виолеттой и Жизелью?»

Когда вся четверка достигла Лувра, Леонора провела карлика и Бельфегора в комнату, расположенную по соседству с тронным залом. Затем Галигаи велела, чтобы они ждали ее здесь, и ушла, предварительно бросив выразительный взгляд на нубийца, чтобы напомнить слуге о полученном приказе. Лоренцо перехватил этот взгляд, но лицо карлика осталось бесстрастным. Маленький человечек внимательно наблюдал за Бельфегором. А тот вскоре погрузился в мрачные размышления. Нубиец тщетно пытался вызвать в памяти образ той, которую ему довелось однажды сжимать в своих объятиях. С тех пор Бельфегор ее не видел… Карлик подошел к нему и спросил:

— Ну что, теперь нам нельзя отсюда выходить?

— Моя госпожа не запрещала покидать эту комнату, — ответил Бельфегор. — Но она не разрешила выходить из Лувра.

— Значит, я могу побродить, посмотреть, что здесь происходит? — осведомился Лоренцо.

— Да, — кивнул нубиец. — Но учтите, я буду повсюду следовать за вами, — добавил он.

— Я буду только рад, — улыбнулся карлик. — Я слабый, а ты сильный. Если что-нибудь случится, ты сможешь меня защитить.

Лоренцо присел на корточки возле портьеры, загораживавшей вход в соседний зал. Приподняв ее, карлик увидел, что в зале никого нет. Может быть, попробовать убежать? Однако Бельфегор не спускал с Лоренцо глаз. Маленький человечек по-прежнему был узником Леоноры. Но почему Галигаи вдруг стала подозревать его? Лоренцо то и дело спрашивал себя об этом — и не находил ответа. А время летело. Нужно было рискнуть и найти какой-нибудь способ предупредить Жизель об опасности. Внезапно карлик услышал, как нубиец бормочет:

— Если я разыщу ее… Много золота…

Лоренцо вздрогнул. Он принял решение.

— Бельфегор, подойди сюда, — велел он нубийцу. Тот повиновался.

А в Лувре тем временем царила страшная суматоха.

Офицеры отдавали приказы, что-то издалека кричали друг другу, повсюду бегали гвардейцы. В соседней галерее появились два человека. Они тихо переговаривались, прислушиваясь к каждому шороху, и тревожно озирались. Это были Леонора Галигаи и Кончино Кончини. Леонора увлекла сюда мужа в тот момент, когда король направился в тронный зал. Теперь она держала Кончини за руку, словно пытаясь передать ему часть своей отваги и своих сил.

— Кончино, тебе осталось сделать только один шаг — и ты окажешься на престоле! — страстно шептала Леонора.

— Нет! — прохрипел маршал. — Все это пустые бредни. Посмотри на этих людей!

— Вся эта знать, славящая сейчас короля, предана тебе! — доказывала женщина.

— А гвардия?! — продолжал упорствовать Кончини.

— Как только Витри и Орнано прикажут открыть огонь, они подпишут себе смертный приговор: первые же пули сразят их самих! — убеждала мужа Леонора.

— Да, но король! — простонал маршал д'Анкр.

Волосы у него на голове встали дыбом.

— Короля я беру на себя! — твердо ответила Галигаи.

Она поднялась со стула, посмотрела по сторонам и повторила:

— Маленького короля я беру на себя. А ты займись Гизом. Он скоро явится сюда. Слушай и запоминай. Входит Гиз. Толпа хочет следовать за ним. Начинается бой. Убивают Орнано и Витри. Гвардия сдерживает народ. Ты вместе с Ринальдо и его людьми занимаешь лестницу и…

— Тихо! — шепнул Кончини. — Я слышу голоса!

— Да перестань же ты всего бояться! — прикрикнула на мужа Леонора. — Решайся! Сегодня или никогда! Тебе нужно только убить Гиза… О, хоть бы он пришел!

— Ради Бога! — побледнел маршал. — Говорю тебе, что за этой драпировкой кто-то есть!

— Да, ты прав! — кивнула Галигаи. — Что ж, тем хуже для них!

— Лоренцо! — прошипел Кончини. — Это голос Лоренцо!

Супруги прислушались. Действительно, говорил Лоренцо. Судя по его интонации, он кого-то о чем-то просил. И вот что донеслось до маршала д'Анкра и его жены:

— В моем доме на мосту Менял, Бельфегор, нужно подняться на чердак. Там ты увидишь сундук и откроешь его. В нем лежат драгоценности, которые стоят десять тысяч ливров. Все это твое. Все! На эти деньги ты без труда купишь женщину, о которой мечтаешь. А прошу я сущую безделицу. Сейчас я напишу на листке бумаги две строчки. Ты отнесешь эту записку в дом, про который рассказывал, своей хозяйке сегодня утром; я имею в виду гостиницу «Сорока-воровка» в Медоне. Там ты передашь этот листок Жизели Ангулемской. Понятно? Тебе ведь жаль эту бедную девушку, Бельфегор? И за один день ты станешь богатым, как принц!

Больше Леоноре ничего не удалось разобрать. В эту ужасную минуту, когда Галигаи так нуждалась в Кончини, в его энергии, его решительности и воле он подвел жену! Наконец-то маршал д'Анкр узнал, где находится та, которую он любил всем сердцем! И от радости Кончини потерял сознание. Леонора принялась трясти мужа, бить его по щекам, но все напрасно. Может быть, впервые в жизни она посмотрела на него трезвым взглядом. Сейчас эта женщина ненавидела и презирала своего жалкого супруга.

«Трус! Какой же он трус!» — едва не плача от отчаяния, думала Галигаи.

В бешенстве она выхватила кинжал, приставила его к горлу Кончини и проткнула кожу! Брызнула кровь. Резкая боль привела маршала д'Анкра в чувство. Он увидел свою разъяренную жену с кинжалом в руке. И Кончини, который всю жизнь боялся, что его убьют, на этот раз не испытал ни малейшего страха! Маршал забыл в эту минуту обо всех своих честолюбивых мечтах. Сейчас его занимало совсем другое… Кончини пробормотал:

— Медон… Постоялый двор «Сорока-воровка»… Жизель!

— Да! — воскликнула Леонора. — Да, она там! Бери ее, когда хочешь, я отдаю ее тебе!

— Леонора! — восторженно прошептал Кончини.

— Да, когда хочешь, — повторила Галигаи. — Завтра. Ты отправишься туда завтра. А сегодня ты принадлежишь мне. Но если ты сейчас дезертируешь, я пойду к королю и выдам и тебя, и себя, — пригрозила женщина.

— О! — взревел маршал д'Анкр. — Почему я тебя не убил!

— Ты убьешь меня завтра! — твердила Леонора. — Завтра ты получишь свою Жизель! Потому что завтра, Кончино, ты станешь королем! А сейчас поспеши к тому, кто еще несколько часов будет занимать твое место!

И она толкнула Кончини в направлении тронного зала. Сама Леонора хотела проскользнуть в комнату, где находились Бельфегор и Лоренцо, но женщине не пришлось никуда идти. Возле нее стоял нубиец.

— Где Лоренцо? — выдохнула Леонора, бросив на Бельфегора угрожающий взгляд.

— Не бойтесь, госпожа, я слежу за ним, — успокоил Леонору слуга.

— Он пытался подкупить тебя, не правда ли? Отвечай! — прошипела Галигаи.

— Да, но я не продаюсь, госпожа, — проговорил Бельфегор. — Я ответил ему отказом. Тогда он вдруг приподнял драпировку. У него был такой вид, будто он внезапно рехнулся.

— А потом? Где он сейчас? Говори же, презренный раб! — затряслась от ярости Леонора.

— Там! — спокойно произнес нубиец, вытянув руку.

Он указывал на толпу, окружавшую короля. И тут Леонора увидела, что карлик находится совсем рядом с Людовиком!

«Он все знает и теперь собирается меня выдать!» — в ужасе подумала Галигаи.

Но вскоре Леонора облегченно вздохнула. Лоренцо возвращался. Говорил ли он с королем? Нет, конечно! Тогда она схватила Бельфегора за руку и прошептала:

— Дождешься ночи, а потом проводишь Лоренцо домой. По дороге ты убьешь его и бросишь труп в Сену.

«Это опасный человек, — рассудила Галигаи. — Нужно сделать так, чтобы не смогли найти даже его тела».

Отдав этот приказ, женщина исчезла. Была уже половина десятого, когда Лоренцо в сопровождении Бельфегора покинул Лувр. Что касается Леоноры и Кончини, то король велел им остаться. Карлик чувствовал, что нубиец провожает его вовсе не из вежливости. На самом деле Лоренцо все еще находится под стражей. Леонора твердо решила не дать ему возможности предупредить Жизель. И вообще, как знать, не получил ли Бельфегор приказа убить его? Лоренцо думал:

«Весь вопрос в том, произвели ли мои слова должное впечатление на короля? Если он поймет, что Леонора представляет для него смертельную опасность, то еще не все потеряно…»

Торговец травами не пытался бежать: нубиец без труда догнал бы его. Улицы были пусты. Казалось, весь Париж погрузился в сон. Бельфегор и Лоренцо уже приближались к дому на мосту Менял, как вдруг услышали, что кто-то со страшной силой колотит в дверь. Поспешив к домику, великан и карлик разглядели в темноте длинную и тощую мужскую фигуру. Казалось, еще немного, и настойчивый гость разнесет дверь на куски. При этом он громко вопил:

— Эй! Хозяин! Лоренцо! Эй, господин колдун! Померли вы, что ли? Да говорю же вам, мне есть чем платить! Пять великолепных, почти новеньких пистолей! Неужели вы не откроете такому хорошему клиенту, который пришел к вам с сотней ливров в кармане?

Лоренцо вздрогнул от радости. Теперь, при свидетеле, Бельфегор не осмелится расправиться с маленьким торговцем.

— Я здесь! Здесь! — громко крикнул карлик.

Он впустил посетителя в дом и вошел следом. Нубиец встал в дверях. Лоренцо зажег лампу и увидел перепуганную физиономию Коголена.

Бедняга Коголен похолодел. Выход из этого жуткого дома перекрыл огромный, страшный негр, а карлик смотрел на него, Коголена, с леденящей кровь улыбкой! Перепуганный слуга Капестана робко положил на край стола свои монеты.

— Бельфегор, — обратился к нубийцу Лоренцо, — ты позволишь мне заняться моим делом, не правда ли? Ведь речь идет о пяти пистолях.

Голос карлика в эту минуту был страшен.

Нубиец не проронил ни слова. Он ждал подходящего момента, чтобы броситься на Лоренцо и перерезать ему горло. Присутствие Коголена немного мешало Бельфегору. Верный слуга Капестана посмотрел сначала на чернокожего гиганта, потом на сморщенного карлика.

«Господи Иисусе! Можно подумать, что здесь находятся демоны ада!» — пронеслось в голове у Коголена.

Он попятился к двери, но продавец трав схватил его за руку, притянул к себе и прошептал:

— Не уходите, этот человек хочет меня убить!

Ошеломленный Коголен что-то пробормотал. Бельфегор ничего не разобрал, зато Лоренцо все услышал. Лицо его вспыхнуло от радости. Карлик воскликнул про себя:

«Теперь я могу спокойно умереть… Богу угодно, чтобы я испустил дух здесь, ибо Он не нуждается во мне, чтобы спасти ту, которую я предал… Он послал мне этого человека!»

А Коголен бормотал вот что:

— Это я не для себя, господин колдун; это — для моего хозяина, для господина де Тремазана, шевалье де Капестана.

Лоренцо выпустил руку Коголена. Тот все порывался подобраться к двери.

Оруженосец мечтал поскорее унести ноги из этого дьявольского дома. А карлик хотел объяснить посетителю, что нужно отправить шевалье де Капестана в Медон на помощь Жизели Ангулемской. И втолковать все это Коголену надо было, не произнося ни единого слова!

Бельфегор молча наблюдал за разыгрывавшейся перед ним сценой.

— Посмотрим, что вы хотите получить за пять пистолей! — воскликнул Лоренцо.

— Это не для меня, — пролепетал Коголен, — это для…

— Молчите! — прошипел карлик. Попятившись назад, испуганный Коголен про бормотал:

— Мне ничего не надо. Позвольте мне уйти отсюда!

— Нет! — строго взглянул на него Лоренцо. — Вы заплатили мне, и теперь я должен дать вам товар. Так что никуда вы не уйдете.

Подумав немного, оруженосец счел такой ответ вполне разумным. И поколебавшись, Коголен пустился в объяснения:

— Ну вот, мой хозяин, значит, промотал все свои деньги. Однако мой господин, а зовут его…

— Молчите! — простонал Лоренцо. Коголен прижался к стене и пригнулся.

— И давно вы его видели в последний раз? — почти нежно спросил продавец зелий.

— Два часа назад, — ответил Коголен.

— А когда вы встретитесь с ним снова? — поинтересовался Лоренцо. — Это очень важно, — пояснил он.

— Очень скоро, — заверил карлика оруженосец. — Как только дойду до нашего постоялого двора, который называется…

— Молчите! — заорал на него Лоренцо. Коголен рухнул на колени и в отчаянии взвыл:

— Какая же дурацкая мысль пришла мне в голову — притащиться в это прибежище дьявола! О бедный Коголен!

Бельфегор взирал на эту сцену с полным равнодушием. Он находился здесь для того, чтобы убить Лоренцо и бросить его труп в Сену. Остальное нубийца не касалось. Он невозмутимо ждал, когда клиент Лоренцо уйдет и он, Бельфегор, сможет наконец заняться делом.

— Значит, вы должны встретиться с вашим господином этой же ночью? — продолжал карлик.

— Да, должен, с вашего позволения, — всхлипнул бедняга.

— Запомните, друг мой, — медленно проговорил Лоренцо, — если вы хотите, чтобы лекарство подействовало, нужно, чтобы этой ночью…

— Но мой хозяин вовсе не болен, клянусь Пресвятой Девой! — заверил оруженосец. — Никогда он не чувствовал себя таким здоровым…

— Да молчите же! — взорвался карлик. Упав ничком, Коголен прорыдал:

— Убейте меня сразу, и пусть это кончится!

— Ну, что вы, поднимитесь! — попытался успокоить его продавец трав. — Раз ваш хозяин не болен, чем же вы хотите тему помочь? Может быть, он влюблен? — осторожно спросил карлик.

— Нет… то есть, да… — окончательно запутался Коголен. — Но пришел я сюда не поэтому. Дело в том, что мой господин, как я вам уже сказал, совершенно разорен. Я подумал, что он захочет поискать удачи в игорном доме. И решил, что ему нужен хороший талисман… Ну, чтобы выигрывать!

Лоренцо расхохотался. Так смеется любовник, которому лекарь объявил, что смерть отступила от дамы его сердца.

Коголен, боясь вызвать у колдуна очередной приступ гнева, от смеха воздержался.

Бельфегор начал проявлять беспокойство.

— Всего-то навсего? — воскликнул Лоренцо. — Хорошо, я дам вам талисман, с помощью которого ваш хозяин разбогатеет.

— О! — выдохнул Коголен.

— Да, — продолжал карлик, — вы получите от меня самое лучшее средство. И средство это — молитва.

— Молитва? — Верный оруженосец был просто счастлив.

— Сейчас я вам напишу, — заявил торговец. — Ваш хозяин должен выучить ее наизусть.

— Да, да, непременно, господин колдун! — радостно закивал Коголен.

— Причем он обязательно должен сделать это нынешней ночью, — продолжал наставлять оруженосца карлик. — Потому что сегодня заканчивается влияние Меркурия. Завтра будет уже поздно.

— Черт возьми! — не на шутку разволновался Коголен. — Шевалье обязательно начнет ее зубрить, как только я вернусь.

— Вы уверены в этом? — спокойно поинтересовался Лоренцо.

— Я разбужу его и вручу ему вашу молитву, — решительно пообещал верный слуга. — Я не дам ему спать, пока он не будет знать ее наизусть!

— Хорошо! — проговорил карлик дрожащим голосом.

Торговец травами схватил перо и листок бумаги и покосился на нубийца…

Бельфегор зевал! Лоренцо начал быстро писать… Чиркнув несколько строчек, Лоренцо подождал, пока просохнут красные чернила, сложил листок, запечатал сие послание и протянул его Коголену.

— Иди, — прошептал карлик. — Только поторопись! Пусть твой хозяин выучит эту молитву сегодня же ночью, понял? И дело будет сделано! Твой господин станет богачом. Скажи ему, что колдун с моста Менял желает ему удачи. Да хранит его Господь!

Взволнованный Коголен поблагодарил продавца зелий и с опаской приблизился к двери, которую с готовностью распахнул страшный негр. В следующую секунду слуга шевалье уже растворился в ночи. Бельфегор запер дверь на тяжелый засов. Взгляды нубийца и карлика встретились.

— А теперь, Бельфегор, выполняй приказ своей хозяйки! — громко сказал Лоренцо.

Тем временем Коголен летел, как на крыльях. В руках у него было несметное богатство, и мысль эта подгоняла верного оруженосца. Коголену хватило десяти минут, чтобы добежать до постоялого двора «Славная встреча». Взяв свечу, слуга отправился в комнату Капестана. Шевалье, разумеется, крепко спал.

Свет разбудил юношу, и он открыл один глаз.

Увидев это, Коголен заорал во всю глотку:

— Господин шевалье, я принес вам богатство!

— Где оно? — произнес Капестан, открывая второй глаз.

— Сейчас я все вам объясню, — затараторил оруженосец. — Достаточно только…

— Не надо мне ничего объяснять! — прервал его шевалье. — Раз ты говоришь, что принес богатство, я хочу его видеть. Покажи мне твои золотые горы.

— Господин шевалье, — засопел Коголен, — нужно, чтобы я все-таки объяснил…

— Покажи, говорю тебе! — крикнул Капестан, высунув одну ногу из-под одеяла. — А если не покажешь, отведаешь палки! Я тебе не Тюрлюпен! Я не буду стараться, чтобы удары приходились мимо…

Коголен приосанился и твердым голосом произнес:

— Господин шевалье, если я не ошибаюсь, вы хотели разбогатеть. В таком случае выслушайте меня, а уж колотить палкой будете потом.

Шевалье вскочил с кровати, схватил Коголена за ухо и завопил:

— Я не хочу слушать, я хочу видеть! Видеть богатство, ты меня понял?

— Вот оно!

С этими словами Коголен протянул Капестану листок бумаги.

— Что это такое? — вскинул брови молодой человек.

— Это восхитительный талисман, за который я заплатил пять пистолей, — гордо объявил оруженосец.

— Мои последние деньги! — взвыл Капестан. — Ах ты негодяй! Ты заслуживаешь…

— Да зачем вам эти пять пистолей? — перебил своего хозяина Коголен. — С помощью этого талисмана вы можете в первом попавшемся игорном доме загрести тысячу экю!

— А может, тысячу пистолей или тысячу дублонов? — расхохотался шевалье.

Его гнев прошел. Он снова улегся в кровать и промолвил:

— Дурак!

— Вот награда за все мои старания, — запричитал оруженосец. — Я, рискуя погубить свою душу, добыл для вас богатство, а вы так со мной обращаетесь!

— Бедняга Коголен, да пойми же ты: если бы благодаря этой бумажке можно было выигрывать деньги, то человек, который продал ее тебе, давно уже был бы богатым, как Крез, и ему не надо было бы торговать талисманами. Иди спать, — вздохнул Капестан.

— Господин шевалье, вы меня убиваете! — простонал верный слуга. — Прошу вас, пожалуйста, выучите то, что написано на этом листке!

— Иди спать, говорю тебе! — взревел Капестан.

Коголен поспешно юркнул в свою комнату. Однако через секунду он высунул голову и трагическим тоном изрек:

— Завтра будет слишком поздно!

Шевалье пулей вылетел из кровати. Коголен быстро захлопнул дверь. Капестан снова лег в постель; в бешенстве он схватил записку Лоренцо, скатал из нее шарик и яростно швырнул в угол. Затем шевалье закрыл глаза и безмятежно заснул.

Юноша так и не прочел того, что написал ему карлик. Вот что это была за молитва:

Пока шевалье сладко спит в своей постели, мы вернемся в дом на мосту Менял. Здесь стоят лицом к лицу карлик Лоренцо и великан Бельфегор… Нубиец не испытывал к колдуну ни ненависти, ни даже неприязни. Леонора Галигаи отдала своему слуге приказ, и Бельфегор должен был его исполнить, вот и все.

Нубиец спокойно отнесся к словам Лоренцо. Закрыв дверь и задвинув засов, чернокожий гигант проговорил:

— Моя хозяйка велела мне проводить вас до дома, а потом заколоть кинжалом. После этого я должен сбросить ваш труп в Сену, привязав вам на шею большой камень, чтобы никто не знал, что стало с продавцом трав, который жил на мосту Менял.

Карлик с любопытством смотрел на нубийца. Казалось, Лоренцо изучал какое-то диковинное животное.

— Что ж, — произнес наконец маленький человечек, — давай — бей!

С этими словами он попятился к деревянной лестнице, которая вела в лабораторию. Лоренцо успел продумать план защиты, оставлявший ему хоть какую-то надежду на спасение — правда, надежду весьма слабую… Этот план заключался в том, чтобы как-нибудь отвлечь на минуту внимание нубийца, быстро взбежать по лестнице, открыть окно, которое выходило на Сену, и прыгнуть в воду.

Нубиец стоял неподвижно, словно черное изваяние.

— Бей! — с усмешкой повторил он последнее слово карлика. — Я должен был это сделать уже давно… Но вместо этого я позволил вам написать письмо. Может быть, я оставлю вас в живых. Я уже однажды предал свою хозяйку. И не исключено, что предал ее во второй раз, когда отпустил этого человека. Следовательно, я могу предать ее и в третий раз.

Лоренцо поднялся на три ступеньки и уселся на четвертую. Его не держали ноги… Он был уже почти уверен, что умрет, и вдруг появился луч надежды!

— Сегодня, — продолжал Бельфегор, — вы предложили мне забрать ваш сундук с драгоценностями. Я отказался. Знаете ли вы, что у меня самого уйма золота? Знаете ли вы, что я могу не только оставить вас в живых, но и преумножить ваши сокровища, и сделаться вашим преданным рабом?

Все это нубиец произносил тусклым, бесцветным голосом. Чернокожий великан опустил глаза… Карлик понял: душу Бельфегора терзает какая-то боль.

— Говорят, что вы умеете предсказывать будущее. Это правда? — с надеждой спросил Бельфегор.

— Да, — ответил Лоренцо, спускаясь на две ступеньки. — Когда ты заявил мне, что собираешься меня убить, я даже не вздрогнул. Я знал, что ты не ударишь меня кинжалом, который сжимаешь в руке.

Нубиец несколько секунд молчал, обдумывая слова Лоренцо. Если бы карлик в этот миг взбежал по лестнице, он наверняка сумел бы выпрыгнуть из окна. Однако продавец трав считал, что ему уже удалось одержать победу.

— Хозяин, люди утверждают, что вы колдун, — вновь заговорил Бельфегор. — Правда ли, что вы можете увидеть любое место на земле, как бы далеко отсюда оно ни находилось? А способны ли вы узнать, где сейчас тот или иной человек?

— Кто тебя интересует? — спросил карлик, внимательно слушавший своего собеседника.

— Одна женщина… — ответил нубиец.

— Ее имя? — осведомился Лоренцо.

— Марион Делорм, — прошептал Бельфегор. Продавец трав, улыбнулся. «Это — победа», — подумал он.

— Ты хочешь выяснить, где сейчас находится Марион Делорм? — уточнил маленький человечек.

— Да, хозяин, — хрипло произнес Бельфегор. — Скажите мне это, и я буду вашим вечным должником! А моя госпожа никогда не узнает, что вы этой ночью отправили какое-то письмо! Понимаете? — пристально взглянул нубиец на карлика.

Если бы Лоренцо сейчас изрек: «Марион Делорм находится в эту минуту на такой-то улице в таком-то доме», нубиец прямиком отправился бы туда. Однако Бельфегор упомянул о записке, которую торговец травами вручил Коголену. Карлик стал мертвенно бледным. Он сказал себе: «Нубиец обо всем догадался и теперь предупредит Леонору».

Поэтому маленький человечек сказал:

— Мне нужно произвести вычисления. Приходи завтра, и ты узнаешь, где Марион.

Произнося эти слова, Лоренцо хорошо понимал, чем рискует. И сразу же увидел, что добился своего… Ведь ему нужно было убедить Бельфегора в том, что он, колдун, не может отыскать Марион Делорм! И ему это, увы, удалось! Карлик прочел в глазах нубийца, что вера Бельфегора в магические способности маленького уродца угасла.

«Завтра! Вычисления! Значит, люди болтают ерунду! Этот человек не может проникать взглядом сквозь стены! Он обыкновенный калека, а никакой не колдун!»

Все это стало ясно Бельфегору в мгновение ока. Великан расправил плечи. Ему казалось, будто он только что очнулся от сна. Нубиец посмотрел по сторонам, затем взгляд его остановился на Лоренцо, который бесшумно карабкался по лестнице.

Сжав зубы, Бельфегор ринулся вперед. Теперь это уже был не бесстрастный палач, который выполняет свою работу без ненависти и гнева. Теперь нубиец хотел отомстить мнимому колдуну за свои растоптанные надежды. Ведь этот человек только что доказал Бельфегору, что его мечта — химера. Дрожа от ярости, нубиец поднимался по лестнице. В руке он сжимал кинжал.

«Иди, иди сюда, — думал Лоренцо, улыбаясь. — Нужно, чтобы мое письмо дошло… и чтобы Леонора об этом не узнала!»

В тот момент, когда карлик был уже у двери своей лаборатории, Бельфегор нанес ему в спину удар кинжалом. Маленький уродец растянулся на полу.

— Подыхай! — злобно прохрипел нубиец.

Он нагнулся, чтобы ударить Лоренцо еще раз, и вдруг увидел, что стальной клинок сломался! А рана, которая должна была появиться на спине карлика, не кровоточила! Пока Бельфегор изумленно разглядывал свой кинжал, Лоренцо вскочил на ноги и бросился в лабораторию. Дело в том, что торговец носил под колетом прочную кольчугу: удар нубийца был силен, поэтому карлик упал, но острое лезвие не причинило ему никакого вреда. В мгновение ока Лоренцо подлетел к окну. К счастью утром карлик оставил его открытым.

Помешать Бельфегору предупредить Леонору можно было лишь одним единственным способом: убить нубийца. Только его гибель могла спасти герцогиню Ангулемскую и ее дочь.

Лоренцо встал на подоконник. К нему огромными прыжками мчался Бельфегор. Еще миг, и великан схватил карлика! Лоренцо поднял глаза к небу и прошептал:

— Это предначертано в книге судеб. Таково продолжение драмы в Орлеане.

Маленький человечек обхватил шею Бельфегора обеими руками и повис на ней. Нубиец отчаянно колотил Лоренцо по голове. Однако тот все крепче сжимал пальцы, стараясь подтолкнуть противника поближе к окну. И карлику это удалось! Великан потерял равновесие, и оба, сплетясь, как пара змей, стремительно полетели вниз.

Раздался громкий всплеск. Несколько секунд Бельфегор и Лоренцо барахтались на поверхности реки. Затем наступила тишина. Слышался только шум воды у опор моста. Бельфегор и Лоренцо пошли ко дну.

Несколько минут назад Капестан остановил своего коня у гостиницы «Сорока-воровка». Фан-Лэр был весь в пене. Шевалье спрыгнул на землю и оглянулся вокруг.

У ворот ждала карета. На крыльце застыла бледная как смерть хозяйка гостиницы. По двору носились взад-вперед перепуганные мужчины и женщины. Никто из них не решался перейти дорогу и приблизиться к таинственному замку. А там творилось что-то невообразимое. Дверь особняка была сорвана с петель. Рядом с ней валялись на земле бревна и железные балки.

Капестан все понял. Он бросился к выбитой двери. Примчавшись в Медон, шевалье так и не проронил ни единого слова. Его верхняя губа приподнялась, обнажив крепкие белые зубы. В эту минуту юноша походил на великолепного льва. И двигался он, как лев: стремительными, уверенными, яростными прыжками.

Капестан не стал вытаскивать из ножен свою шпагу. Он быстро нагнулся и поднял что-то с земли. Затем шевалье ринулся в дом.

Капестан вооружился огромным железным брусом. Юноша держал его одной рукой, не чувствуя тяжести металла. Наверное, шевалье не ощутил бы ее, даже если бы этот брус весил в два раза больше. Изо рта молодого человека вырывалось короткое хриплое дыхание. Капестан бежал по дому и время от времени испускал отчаянный крик: «Жизель! Я здесь! Жизель!»

Бандиты под предводительством Ринальдо переходили из комнаты в комнату. Каждый головорез сжимал в руке шпагу. Только Ринальдо до сих пор не вытащил из ножен свой клинок. Итальянец чувствовал себя превосходно. Без особой спешки продвигаясь вперед, он беспечным тоном отдавал приказы. Обыскав одну комнату, негодяи устремлялись в другую. Во всех коридорах Ринальдо оставлял часовых. Бандиты уже добрались до четвертого зала, когда Ринальдо услышал, как отряд Кончини взламывает дверь, выходящую в парк. Итальянец усмехнулся:

— Потерпите, мио синьор, какого черта вы так надрываетесь! Сейчас мы поймаем вашу пташку и посадим в прочную клетку!

В этот момент один из бандитов упал с проломленной головой. Через секунду треснул второй череп, и еще один человек рухнул, как подкошенный. Ринальдо на миг оцепенел, не в силах понять, что происходит. Затем он увидел своего врага и заорал во всю глотку:

— Капестан!

Шевалье стремительно продвигался вперед. Его палица со свистом рассекала воздух. Но ужас, который на минуту сковал бандитов, уже прошел. Банда ринулась на шевалье, окружила юношу и обрушила на него град ударов. Но остановить Капестана негодяям не удалось. То здесь, то там раздавались вопли, стоны и проклятия.

Капестан дрался молча. Лишь время от времени он кричал: «Жизель! Я здесь! Жизель!» Но вот она выбежала на его зов, и теперь взгляд шевалье был прикован к девушке. Очередной взмах железной дубиной — и еще один бандит падает с разбитой грудью или проломленной головой. Расстояние между Капестаном и Жизелью быстро сокращалось!

Ринальдо, весь в пене, бросился ничком, чтобы ударить шевалье снизу. Капестан не обратил на действия итальянца ни малейшего внимания. Шевалье не отступил в сторону ни на шаг. И в тот момент, когда головорез очутился на полу, шевалье лишь высоко поднял ногу, а затем с силой опустил ее на своего врага.

Ринальдо захрипел, дернулся в последний раз и затих…

Капестан проломил ему череп.

Последняя преграда, разделявшая шевалье и Жизель, была сметена. Капестан перешагнул через труп итальянца, швырнул назад свой железный брус и подхватил на руки девушку, лишившуюся чувств.

Он внес Жизель в комнату, из которой она выбежала на его зов, и запер дверь.

Семь человек, включая Ринальдо, лежали на полу. Они были либо мертвы, либо испускали дух. Однако девять бандитов были еще живы и здоровы. Они переглянулись и поняли друг друга без слов. У всех на лицах было написано одно и то же: ненависть к Капестану! Отомстить ему! Любой ценой! Схватить его и содрать с него, живого, его поганую шкуру!

Два негодяя подняли громадную железную балку. Остальные засуетились вокруг. Раздались мерные удары. Все это происходило в гробовом молчании. Слышалось только хрипение умирающих и тяжелое дыхание живых, ожесточено вышибавших дверь.

Через две минуты доски разлетелись в щепки. Бандиты дружно ринулись в зияющее отверстие. Теперь у этого Капестана не было его устрашающей дубины! Теперь он — обыкновенный человек, а не дьявол во плоти! Вдруг бандитов что-то остановило. Они словно окаменели. Наступила тишина. Слышалось только потрескивание пороха. К бочонкам бежал огненный ручеек!

И в следующий миг все было кончено! Прогремел страшный взрыв, и часть здания взлетела на воздух.

Стены и потолок зала рухнули. Вокруг бушевало пламя. Когда рассеялся черный дым, окутавший весь дом, стали видны обгоревшие куски стен и обломки вещей. То там, то здесь что-то падало, разваливалось, рушилось. И нигде — ни единой живой души…

Fend-l'Air (франц.) — Рассеки воздух.

Иов — ветхозаветный праведник, лишившийся всех своих богатств, но даже в нищете и болезнях не возроптавший на Бога.

Вакх — древнеримский бог виноделия.

Кентавр — в древнегреческой мифологии: получеловек-полуконь.

Арлекин, Пульчинелла, Панталоне — персонажи итальянской комедии масок.

Самсон — библейский силач.

Je charme tout (франц.) — Чарую все — анаграмма имени Marie Touchet (Мари Туше).

Портшез — легкое переносное крытое кресло, в котором можно сидеть полулежа.

Курбет — прыжок с ног на руки или из стойки на руках — на ноги.

Клеман, Жак (1567–1589) — доминиканский монах, убийца короля Генриха III.

Равальяк, Франсуа (1578–1610) — убийца короля Генриха IV.

Per la santissima Trinita (итал.) — Клянусь св. Троицей.

Lanterne (франц.) — фонарь.

«Сорок Пять» — отряд из сорока пяти наиболее преданных королю Генриху III дворян.

Дортуар — общая спальня, комната отдыха.

Беарнец — французский король Генрих IV (1553–1610), родившийся в Беарне.

Без перекладины герб Конде превращается в герб королей Франции — Бурбонов.

Бургундский отель — старейший драматический театр в Париже; основан в 1548 г. В 1680 г. в результате слияния его труппы с труппами Мольера и театра «Маре» был создан театр «Комеди Франсез». Здание Бургундского отеля снесено в 1866 г.

Генрих I, герцог де Гиз, прозванный Меченым (1550–1588) — убит в Блуа по приказу короля Генриха III Валуа.

Меркурий — древнеримский бог прибыли, покровитель торговцев и плутов.